Томас Пинчон

Радуга тяготения

Ричарду Фараинье

1. ЗА НУЛЕМ

Природа не знает угасания; она знает лишь преобразование. Все, чему научила и по сей день учит меня наука, укрепляет мою веру в продолжение нашего духовного бытия после смерти.

Вернер фон Браун

□□□□□□□

По небу раскатился вой. Такое бывало и раньше, но теперь его не с чем сравнить.

Слишком поздно. Эвакуация продолжается, но это все театр. В вагонах нет света. Нигде света нет. Над ним — фермы подъемников, старые, как «железная королева», и где-то совсем высоко стекло, что пропускало бы свет дня. Но сейчас ночь. Он боится обвала стекла — уже скоро — вот это будет зрелище: падение хрустального дворца. Но — в полном мраке светомаскировки, ни единого проблеска, лишь огромный невидимый хряст.

В многослойном вагоне он сидит в вельветовой тьме, курить нечего, чувствует, как металл то дальше, то ближе трется и сталкивается, клубами рвется пар, рама вагона дрожит — наготове, не по себе, остальные притиснуты со всех сторон, немощные, стадо паршивых овец, уже ни везенья, ни времени: пьянь, ветераны, контуженные артиллерией, 20 лет как устаревшей, ловчилы в городских нарядах, отверженные, изможденные тетки с детьми — не бывает у человека столько детей, — сложены штабелями между всем прочим, уготовленным к спасительной транспортировке. Только ближайшие лица разборчивы, да и те — лишь полупосеребренные образы в видоискателе, испятнанные зеленью сиятельные лица, что припоминаются за пуленепробиваемыми окнами, несущимися через весь город…

Начали двигаться. Вытянувшись в линию, с главного вокзала, из центра города, начинают вжиматься в городские районы, которые старше и разореннее. Есть тут выход? Лица оборачиваются к окнам, но никто не осмеливается спросить, во всяком разе — вслух. Сверху льет. Нет, так не выпутаться, так только больше завязаться в узел — они въезжают под арки, сквозь тайные входы в сгнившем бетоне, что лишь походили на петли тоннеля… некие эстакады почернелого дерева медленно проплыли над головой, и запахи, рожденные углем во дни, отъехавшие в далекое прошлое, запахи лигроиновых зим, воскресений, когда ничего не ходит, кораллообразного и таинственно жизнеспособного нароста, из-за слепых поворотов, из одиноких прогонов, кислая вонь отсутствия подвижного состава, вызревающей ржави — проступают в этих опустошающих днях блистательно и глубоко, особо — на заре, когда проезд ей запечатывают синие тени, — стараются привести события к Абсолютному Нулю… и тем беднее, чем глубже въезжают… развалины тайных городов нищеты, места, чьих названий он никогда не слышал… стены разламываются, крыш все меньше, а с ними — и шансов на свет. Дороге следует выходить на простор трассы, но она ужает, ухабится, все больше загоняет себя в угол, и тут они вдруг — намного раньше, чем следовало, — уже под окончательной аркой: тормоза кошмарно схватываются и пружинят. Приговор, которому нет апелляции.

Караван замер. Конец линии. Всем эвакуируемым приказано выйти. Движутся медленно, хоть и не сопротивляясь. У их распорядителей кокарды цвета свинца, и эти люди неболтливы. Вот огромная, очень старая и темная гостиница, железный придаток рельсов и стрелок, которыми они сюда приехали… Шары огней, закрашенные темно-зеленым, свисают из-под причудливых железных карнизов, не зажигались веками… толпа движется безропотно, не кашляя, по коридорам, прямым и целесообразным, как складские проходы… бархатные черные плоскости сдерживают движение: запах — старого дерева, отдаленных флигелей, все это время пустых, но только что открытых, дабы приютить наплыв душ, вонь холодной штукатурки, под которой сдохли все крысы, лишь их призраки, недвижные, будто наскальные росписи, запечатлены упрямо и светло в стенах… эвакуируемых принимают партиями, лифтом — передвижным деревянным эшафотом, со всех сторон открытым, подымаемым старыми просмоленными канатами и чугунными шкивами, чьи спицы отлиты в форме двояких S. На бурых этажах пассажиры сходят и уходят… тысячи этих нишкнутых номеров без света…

Кто-то ждет в одиночестве, кто-то свои комнаты-невидимки делит с прочими. Невидимки, да — что толку в обстановке, когда вокруг такое? Под ногами хрустит древнейшая городская грязь, последние кристаллы всего, что город отверг, чему угрожал, что лгал своим детям. Каждый слышал голос — тот, что говорил, казалось, только с ним:

— Ты же не верил в самом деле, что тебя спасут. Ладно тебе, мы все уже знаем, кто мы есть. Никто и не собирался хлопотать, чтобы тебя спасти, дружище…

Выхода нет. Лежи и терпи, лежи спокойно и не шуми. Не утихает в небе вой. Когда прикатится, прибудет он во тьме — иль принесет с собою свет? Свет придет до или после?

Но свет — уже. Давно ли светло? Все это время свет сочился вместе с холодным утренним воздухом, что овевает теперь соски: уже являет сборище пьяных транжир, кто-то в мундире, а кто-то нет, в кулаках зажаты пустые или полупустые бутылки, тут один повис на стуле, там другой забился в погасший камин, или же растянулись на всевозможных диванах, не знавших «гувера» коврах и в шезлонгах по разным слоям невообразимо громадного зала, храпят и сопят во множестве ритмов, самообновляющимся хором, а лондонский свет, зимний и эластичный свет растет меж ликами разделенных средниками окон, растет среди пластов вчерашнего дыма, что еще цепляются, истаивая, к навощенным потолочным балкам. Все эти горизонтальные, эти товарищи по оружию — розовенькие, будто кучка голландских крестьян, коим снится бесспорное их воскрешенье в ближайшие несколько минут.

Его зовут капитан Джеффри Апереткин, прозвище — «Пират». Он обернут в толстое одеяло, шотландку — оранжевый, алый и ржавый. Череп у него — будто металлический.

Прямо над ним, в двадцати фугах над головой, с хоров готовится сверзиться Тедди Бомбаж — он предпочел рухнуть как раз в том месте, где кто-то в грандиозном припадке много недель назад пинком вышиб две балясины черного дерева. Теперь же, в ступоре, Бомбаж неуклонно подвигается в проем — голова, руки, туловище, — и вот уже его держит лишь пустой бутылек из-под шампанского в заднем кармане брюк, умудрившийся за что-то зацепиться…

Тут Пирату удается сесть на узкой холостяцкой койке и проморгаться. Какой ужас. Какой блядский ужас… над собой он слышит треск материи. В Директорате Особых Операций Пирата натаскали реагировать быстро. Он спрыгивает с койки и пинком отправляет ее на роликах курсом к Бомбажу. Тот в отвесном падении рушится точно у миделя под мощный аккорд пружин. У койки подламывается ножка.

— Доброе утро, — отмечает Пират. Бомбаж кратко улыбается и снова засыпает, поглубже зарывшись в Пиратово одеяло.

Бомбаж — один из соарендаторов этой фатеры, домика недалеко от набережной Челси, возведенного в прошлом веке Коридоном Тропелом, знакомцем всех Россетти, который носил власяницы и любил возделывать на крыше лекарственные растения (эту традицию в последнее время оживил юный Осби Щипчон): из них немногие оказались стойкими и пережили туманы и морозы, а большинство вернулось обрывками странных алкалоидов в почву крыши вместе с навозом троицы призовых хрюшек уэссекс-сэдлбек, расквартированных там же преемником Тропела, вместе со сгнившей листвой множества декоративных деревьев, пересаженных на крышу последующими жильцами, а также случайным несъедобным блюдом, выброшенным или выблеванным туда же тем или иным чувствительным эпикурейцем, — все это в конечном итоге лессировалось ножами сезонов до импасто в фут толщиной, невероятный слои чернозема, где вырастет что угодно, и не в последнюю очередь — бананы. Пират, доведенный до отчаяния нехваткой бананов в военное время, решил выстроить на крыше стеклянную теплицу и убедил приятеля, который челночно летал из Рио — в Асунсьон — в Форт-Лами, умыкнуть ему отводок-другой банана в обмен на немецкий фотоаппарат, ежели Пират в свою следующую парашютную вылазку на таковой наткнется.

Пират обрел известность своими Банановыми Завтраками. Сотрапезники слетаются сюда со всей Англии, даже те, кто аллергичен или прямо враждебен к бананам, всего лишь посмотреть — ибо политика бактерий, низовка почвы кольцами и цепями сетей одному богу известно с какой ячеей зачастую приводили к расцвету плодов до длины в полтора фута, да — поразительно, но правда.

Пират в уборной стоит и писает без единой мысли в голове. Затем проникает в шерстяной халат, который носит шиворот-навыворот, чтоб сигаретный карман не торчал на всеобщую потребу — не то чтобы это помогало, — и, огибая теплые тела друзей, пробирается к французскому окну, выскальзывает наружу, где холод лупит его по зубным пломбам; он стонет и с гулом взбирается по спиральной лестнице в садик на крыше, где ненадолго останавливается, озирая реку. Солнце по-прежнему за горизонтом. Похоже, днем будет дождь, но сейчас воздух примечательно чист. Огромная электростанция, газгольдеры за нею стоят четко: кристаллы, выросшие в мензурке утра, — дымовые трубы, вентиляционные шахты, башни, трубопроводы, заскорузлые выбросы пара и дыма…

— Ххахх, — Пират безгласым ревом, глядя, как дыханье утекает через парапет, — ххаххх! — Крыши поутру танцуют. Пиратова гигантская связка бананов, лучисто-желтая, влажно-зеленая. У его компаньонов внизу слюнки во сне текут по Банановому Завтраку. Сей отдраенный начисто день должен оказаться не хуже других…

Ой ли? Далеко к востоку, внизу розового неба что-то блеснуло очень ярко. Новая звезда, не меньше, иначе б не заметил. Он опирается на парапет и смотрит. Сверкающая точка уже превратилась в короткую вертикальную белую линию. Должна быть уже где-то над Северным морем… по крайней мере, не ближе… под нею паковый лед, холодный мазок солнца…

Что это? Не бывало такого. Но Пират не лыком шит. Он видел это в фильме, всего лишь пару недель тому… это инверсионный след. Уже выше на толщину пальца. Но не от самолета. Самолеты не запускают вертикально. Это новая — и по-прежнему Самая Секретная — германская ракетная бомба.

«Свежая почта». Он это шепнул или только подумал? Пират потуже затягивает обтрепанный пояс халата. Ну что — дальнобойность этих штук предположительно больше 200 миль. А инверсионный след за 200 миль не разглядишь, ведь так?

О. О да: из-за кривой поверхности Земли, дальше к востоку, солнце вон там, только что взошло в Голландии, бьет в выхлоп ракеты, в капли и кристаллы, и они сияют по-над всем морем…

Белая линия резко прекратила подъем. Должно быть, отсечка топлива, конец горения, как там у них слово… Brennschluß. У нас такого слова нет. Или засекречено. Низ линии, первоначальная звезда, уже тускнеет в красной заре. Но ракета окажется тут, не успеет Пират увидеть восход.

След — размазанный, слегка раздерганный в две-три стороны — висит в небе. Ракета, перейдя в чистую баллистику, уже поднялась выше. Но стала невидима.

Он разве ничего не должен делать?.. выйти на связь с оперативным штабом в Стэнморе, у них она должна быть на радарах Канала — нет: вообще-то нет времени. От Гааги досюда меньше пяти минут (за столько успеть разве что до чайной на углу… свету солнца достичь планеты любви… вообще никакого времени). Бежать на улицу? Предупредить остальных?

Сорвать бананы. Он тащится по черному компосту к теплице. Такое чувство, что сейчас обосрется. Реактивный снаряд на высоте шестьдесят миль должен уже дойти до пика своей траектории… начать падение… вот…

Фермы пронизаны солнечным светом, молочные панели благотворно сияют сверху. Как может быть зима — даже такая — серой настолько, чтобы состарить это железо, способное петь на ветру, или затуманить окна, что открываются в иное время года, как бы фиктивно ни сохранялось оно?

Пират смотрит на часы. Ничего не доходит. Чешутся поры на лице. Опустошив разум — трюк десантника, — он делает шаг во влажную жару своего бананника и приступает к отбору спелейших и лучших, подхватив полы халата, чтоб было куда сбрасывать. Можно считать только бананы, передвигаясь с голыми ногами среди висячих связок, среди этих желтых канделябров, в этих тропических сумерках…

Снова наружу, в зиму. След совершенно пропал с неба. Пот лежит у Пирата на коже холодом почти ледяным.

Не спеша Пират зажигает сигарету. Он не услышит, как эта дрянь прилетит. Она летает быстрее звука. Первое известие о ней — взрыв. А потом, если ты еще тут, слышишь, как она прилетает.

А если ударит точно — ахх, нет — на долю секунды хочешь не хочешь, а ощутишь, как самый кончик со всей ужасной массой сверху лупит тебя в макушку…

Пират горбится, таща свои бананы вниз по штопорной лестнице.

□□□□□□□

По голубой плитке внутреннего двора в кухню. Распорядок: включить американский блендер, прошлым летом выигранный у янки — слегонца в покер, ставки стола, офицерские квартиры где-то на севере, теперь уж и не вспомнить… Несколько бананов порубить на куски. Сварить кофе в электрическом кофейнике. Из ледника достать бидон с молоком. В молоке размять бананы. Чудненько. Обволоку любой желудок в Англии, разъеденный бухлом… Кусочек маргарина, понюхать — вроде не протух, растопить в сковороде. Почистить еще бананов, порезать вдоль. Маргарин шипит — в него длинные ломтики. Разжечь духовку — хуумп, однажды мы все с тобой на воздух взлетим, э, ха-ха, вот именно. Почищенные целые бананы отправляются на решетку, едва та раскаляется. Найти маршмаллоу…

Шатаясь, вступает Тедди Бомбаж — на голову накинуто Пиратово одеяло, — поскальзывается на банановой кожуре и хлопается на жопу.

— Убиться, — бормочет он.

— Немцы тебе помогут. Угадай, что я видел с крыши.

— V-2 летела?

— Ага, A4.

— Я смотрел из окна. Минут десять назад. Чудная, скажи? А потом ни звука, а? Видать, недолет. В море, что ли, вошла.

— Десять минут? — Пытаясь распознать время по часам.

— Минимум. — Бомбаж сидит на полу, вправляет банановую кожуру в лацкан пижамы вместо бутоньерки.

Пират идет к телефону и все-таки звонит в Стэнмор. Непременная процедура, как водится, очень, очень длинна, но Пират понимает, что уже не верит в ракету, которую видел. Ради него сощипнул ее Господь с безвоздушных небес, точно стальной банан.

— Апереткин на проводе, у вас вот только что ничего из Голландии не пищало. Ага. Ага. Да, мы ее видели. — Вот так и отбивают у людей вкус к восходам. Он вешает трубку. — Они ее потеряли над береговой линией. Обозвали «недоношенный Brennschluß».

— Выше нос. — Тедди отползает обратно к разбитой койке. — Не последняя.

Старина Бомбаж, какой ты добрый — всегда найдешь, чем утешить. Несколько секунд, ожидая беседы со Стэнмором, Пират стоял и думал: обошлось, Банановый Завтрак спасен. Но это лишь отсрочка. Правда же. И впрямь ракета не последняя, и с той же вероятностью любая приземлится ему на голову.

Сколько их, точно не знает никто по обе стороны фронта. Доведется ли за небом не следить?

Осби Щипчон стоит на хорах, в руке едва ли не самый большой Пиратов банан — торчит из ширинки полосатых пижамных штанов; другой рукой гладя гигантский желтушный изгиб, обращенными в потолок триолями на четыре четверти Осби приветствует зарю нижеследующим:

Волоки свой костлявый зад к окну (на, сожри ба-нан)

Зубы почисть и вали на войну.

Всюду покой — взмахни рукой,

Грезам скажи «прощай».

Мисс Грейбл загни, мол, не до возни,

До самой победы — бывай, о,

А на гражданке жизнь без проблем, (на, сожри ба-нан)

Шипучки — залейся, девчонок — гарем, —

Но надо бы парочке фрицев дать в морду,

Так что сверкни нам улыбкою бодрой,

И напомним, что велено час назад:

Подымай-ка с пола костлявый зад!

Имеется и второй куплет, но не успевает распетушившийся Осби в него углубиться, как на него напрыгивают и основательно колошматят — отчасти его же тучным бананом — среди прочих, Бартли Кустерв, Дековерли Сиф и Майер («Саксофонка») Мыш. В кухне маршмаллоу с черного рынка томно расползается сиропом на Пиратовой водяной бане и вскоре уже густо булькает. Варится кофе. На деревянной вывеске паба, дерзко при свете дня стыренной пьяным Бартли Кустервом и по сей день сохранившей резьбу «Машина и багор», Тедди Бомбаж крошит бананы громадным равнобедренным ножом, из-под нервного лезвия коего Пират одной рукой сгребает бледненькое пюре в вафельное тесто, напружиненное свежими куриными яйцами, на которые Осби Щипчон обменял равное число мячиков для гольфа, каковые текущей зимой дефицитнее настоящих яиц, а проволочной мутовкой в другой руке замешивает — не слишком рьяно, — и сам разобиженный Осби тем временем, то и дело прикладываясь к полупинтовой молочной бутыли, где пополам «ВАТ-69» и воды, надзирает за бананами на сковороде и решетке. У выхода на голубой двор Дековерли Сиф и Пат Териц стоят подле бетонной масштабной модели Юнгфрау, которую некий энтузиаст когда-то в двадцатых целый год мучительно моделировал и отливал, обнаружив затем, что макет слишком велик и не проходит в двери, и лупят склоны знаменитой горы красными резиновыми грелками с ледяными кубиками, дабы измельчить лед для Пиратовых банановых фраппе. Дековерли и Пат с их суточной щетиной, колтунами, покрасневшими глазами и миазмами гнилостного дыхания — измочаленные боги, кои подхлестывают копотливый ледник.

В домике прочие собутыльники выпутываются из одеял (один обезветривает свое, грезя о парашюте), мочатся в раковины ванной, потрясенно разглядывают себя в гнутых бритвенных зеркальцах, без особых планов на жизнь плещут воду на редеющие волосы, сражаются с «сэмами браунами», ввиду грядущего дождя мажут жиром ботинки, от чего руки уже устали, напевают обрывки шлягеров, коих мелодии необязательно помнят, лежат, полагая себя согретыми, в кляксах нового солнца, что пробралось между средников, опасливо заговаривают о делах, потихоньку примеряясь ко всему, что, не пройдет и часа, придется делать, пенят шеи и лица, зевают, ковыряют в носу, перерывают книжные шкафы и горки в похмельных поисках клина, что вышибет клин, который, с-собака безусловная, истыкал их ночью не то чтобы совсем без повода.

И теперь по комнатам, вытесняя застарелый ночной дым, алкоголь и пот, разрастается хрупкий адамово-смоковный аромат Завтрака: цветочный, вездесущий, удивительный, больше зимнего солнца, он берет верх не грубой едкостью либо количеством, но скорее витиеватой сложностью сплетенья молекул, у них с кудесником общая тайна, коей — хоть и нечасто Смерти столь недвусмысленно рекомендуют отъебаться, — повязан лабиринт живых генетических цепей, что сохраняет человеческое лицо десять или двадцать поколений… и то же самое структурное притязание запускает банановый дух военного утра виться, отвоевывать, побеждать. Есть ли причины не распахнуть всякое окно, не позволить этому благотворному запаху окутать Челси? Заклятием от падающих объектов…

Грохоча стульями, перевернутыми снарядными ящиками, скамьями и оттоманками, Пиратова банда собирается на брегах обширного трапезного стола, южного острова через пару-другую тропиков от зябких средневековых фантазий Коридона Тропела; темную полированную круговерть орехового столового плоскогорья заполонили теперь банановые омлеты, сэндвичи с бананом, банановая запеканка, банановое пюре, вылепленное в форме восставшего британского льва, замешанное с яйцами в тесто для французских тостов, выдавленное через насадку на дрожащие кремовые просторы бананового бланманже и завитое в слова «C’est magnifique, mais ce n’est pas la guerre»[1] (приписываемые французскому наблюдателю, обозревавшему Атаку Легкой Кавалерии), каковые Пират присвоил в качестве девиза… высокие графинчики блеклого бананового сиропа — источать на банановые вафли, гигантский глазурованный кувшин, где бананы с лета бродят в обществе дикого меда и мускатного изюма и откуда в это зимнее утро изливаются пенные кружки банановой медовухи… банановые круассаны, и банановый креплах, и банановая овсянка, и банановый джем, и банановый хлеб, и бананы, залитые обжигающим древним бренди, которое Пират в прошлом году привез из одного подвала в Пиренеях, где также наличествовал подпольный радиопередатчик…

Телефонный звонок, раздавшись, с легкостью продирается сквозь комнату, похмелья, обжиманцы, звон тарелок, деловую болтовню, горькие смешки, точно вульгарный металлический пердежный дуплет; наверняка по мою душу, понимает Пират. Бомбаж, который ближе всех, снимает трубку, и вилка с bananes glacées[2] изящно застывает в воздухе. Пират напоследок черпает медовухи, горлом чувствует, как она всасывается, будто время пришло, время летней безмятежности, глотает.

— Твое начальство.

— Так нечестно, — стонет Пират, — я с утра еще даже не отжимался.

Голос, который Пират слышал лишь однажды — в прошлом году на брифинге, руки и лицо зачернены, аноним меж десятка других слушателей, — сообщает, что в Гринвиче ждет послание, Пирату адресованное.

— Доставлено весьма пленительным манером, — голос пронзителен и разобижен, — у меня таких умных друзей нет. Вся моя корреспонденция прибывает почтой. Заберите, Апереткин, будьте любезны. — Трубка обрушивается на рычаг с оглушительным кэк, связь обрывается, и теперь до Пирата доходит, куда приземлилась утренняя ракета и отчего не было взрыва. И впрямь свежая почта. Он глядит сквозь солнечные контрфорсы, на сотрапезников за столом, что барахтаются в банановом изобилии, густой нёбный скулеж их голода заблудился где-то в протяженности утра между ними и Пиратом. Сотня миль, и так внезапно. Когда на одиночество находит стих, оно даже в ячеях этой войны хватает его за слепую кишку и трогает, как сейчас, собственнически. Снова Пират где-то за окном, смотрит, как посторонние завтракают.

Прочь, на восток через мост Воксхолл, в побитой зеленой «лагонде» везет его крылатый вестовой супергерой, некто капрал Уэйн. Кажется, чем выше солнце, тем больше холодеет утро. Тучи все-таки собираются. Бригада американских саперов высыпает на дорогу, направляется на расчистку окрестных руин, распевая:

Здесь…

Холоднее ведьминских сосков, эхма!

Холодней бадьи пингвиньего дерьма!

Холодней волос в заду у алеута!

Холодней, чем иней на фужере брюта!

Нет, они придуриваются, будто народники, но я-то знаю, они из Ясс, от Кодряну, его люди, члены Лиги, они… да они убьют за него — они же принесли присягу! Меня пытаются кокнуть… трансильванские мадьяры, они же заклятья знают… шепчут по ночам… Так-так — хррумп — а вот, хе-хе, и подкралось Пиратово Состояние, когда он, по обыкновению, не ждал — ну и вполне можно сейчас ввернуть: то, что в досье именуется Пиратом Апереткином, есть странный талант — в общем, влезать в чужие фантазии: то есть даже способность взять на себя бремя правления ими — в данном случае фантазиями румынского беженца-роялиста, который в ближайшем же будущем может оказаться полезен. Сей дар Фирма полагала замечательно благопотребным: в такое время незаменимы лидеры и прочие исторические персонажи в здравом рассудке. И как еще — кровопусканием ли, банками — отсосать у них избыток тревоги, нежели найти того, кто возьмет в свои руки их мелкие изнурительные грезы… заживет в одомашненном зеленом свете их тропических убежищ, под бризами их пляжных домиков, выпьет их коктейли из высоких бокалов, пересядет, дабы расположиться лицом ко входу в их публичных местах, не позволяя их невинности пострадать более, чем она уже успела… поимеет их эрекцию при наплыве мыслей, какие среди врачей слывут недопустимыми… забоится всего, всего, чего они не могут себе позволить бояться… вспоминая слова П. М. С. Блэккетта: «Взрывами эмоций войну не раскочегаришь». Замурлычь придурочную мелодийку, которой тебя научили, и постарайся не слажать:

О да, я —

Тот, кто фан-тазирует чужи-е гре-зы

У меня их болячка болит,

Пусть девка меня обнимает,

Пусть Круппингэм-Джонз припоздает,

Не вопрос, однако, по ком звонит…

[А теперь под аккомпанемент множества туб и четырехголосья тромбонов]

Неважно, по-мо-ему, есть ли опааааасность,

Опасность — крыша, с которой я рухнул давно, —

Раз — и-нету-меня, прощай навек,

Забудь, что не выкатил выпивку, Джек,

Поссы на могилу и даль-ше крути кино!

А затем он прямо-таки скачет туда-обратно, подбрасывая колени и вертя тростью, у которой набалдашник — голова У. К. Филдза, нос, цилиндр и прочее всякое, и без балды способен к магии, пока бэнд играет второй рефрен. А между тем фантасмагория, настоящая фантасмагория накатывает на экран над головами аудитории по крошечной колее элегантной викторианской страты, напоминающей профиль шахматного коня, задуманного прихотливо, однако не вульгарно, — затем промчавшись назад, туда-сюда, нередко образы масштабируются так проворно, так непредсказуемо, что, как ни крути, временами в розовый, как говорится, вклинивается лаймовый. Сцены — ярчайшие моменты Пиратовой карьеры суррогатного фантазера, они при нем с тех пор, когда он повсюду таскал знак грешков молодости «Незрелость», что безусловным клеймом вырождения рос прямо из нутра головы. Пират уже некоторое время знал, что отдельные эпизоды его снов не могут принадлежать ему. Не путем скрупулезного дневного анализа содержания — просто потому, что зная. Но затем настал день, когда он впервые встретил настоящего владельца сна, который снился ему, Пирату: у питьевого фонтанчика в парке, очень длинная опрятная вереница лавок, такое чувство, будто в аккурат за причесанной кромкой недорослых кипарисов — море, серый бутовый камень на дорожках мнится мягким, точно поля федоры, можно и поспать, и тут заявляется этот слюнявый умственный отрепыш, которого ты страшился однажды встретить, и останавливается, и наблюдает, как две гёрл-гайды подстраивают напор воды в фонтанчике. Они наклонились, не соображая, очаровательные нахалки, что тем самым обнажают роковые края белых хлопковых трусиков, скругления юного жирка крошечных ягодиц — удар по Генитальному Мозгу, пусть и на рогах. Бродяга засмеялся, ткнул пальцем, а потом оглянулся на Пирата и сказал нечто из ряда вон: «А? Гёрл-гайды воду качают… и вой твой будет жар ночной… а?» — теперь глядя на одного лишь Пирата, без никакого притворства… Короче, Пирату эти слова снились позапрошлым утром, как раз перед пробуждением, они были в обычном списке призов на Состязании, где стало людно и опасно, из какой-то интервенции угольных улиц вовнутрь… он не очень точно помнил… перепуганный до помешательства, он ответил: «Уходите, а то полицейского позову».

Это решило текущую проблему. Но рано или поздно придет час, когда кто-нибудь еще узнает о его даре, тот, для кого это важно; у Пирата и самого имелась многосерийная фантазия — скорее даже мелодрама Эжена Сю, — в которой организация дакойтов или сицилийцев похищает его и использует в невыразимых целях.

В 1935-м у него случился первый эпизод вне какого-либо состояния познанного сна — то было в его Киплинговский Период, куда ни глянешь — зверские фуззи-вуззи, в войсках пышным цветом цветут гвинейский червь и лейшманиоз, месяц никакого пива, радио глушится другими Державами, которые пожелали владеть этими жуткими черными, бог знает зачем, и весь фольклор побоку, никакого тут тебе Кэри Гранта не порезвится, не подольет слоновьего снадобья в пунш… даже никакого Араба с Большим Сальным Носом, чтоб на нем поупражняться, как в той грустной песенке, которую слыхал всякий рядовой… чему уж тут особо дивиться, если однажды в четыре засиженных мухами часа пополудни, не смыкая глаз, посреди вони гниющих дынных корок, под семидесяти-семи-миллионный повтор единственной граммофонной пластинки, что имелась в караулке, — Сэнди Макферсон на органе лабает «Смену караула», — Пират пережил роскошный восточный эпизод: лениво сиганул подальше за ограду и прошмыгнул в город, в Запретный Квартал. Чтоб там наткнуться на оргию, учиненную Мессией, которого почти никто еще не признал, и понять, едва глаза ваши встретились, что ты его Иоанн Крестигель, его Нафан из Газы, что тебе-то и уготовано убедить его в его Божественности, возвестить о нем остальным, любить его разом нечестиво и во Имя того, что он есть… Б. 3. Баш нафантазировал, больше некому. В каждом подразделении имеется по меньшей мере один Бе-Зе, тот Бе-Зе, который все не может запомнить, что правоверные мусульмане фотографироваться на улицах не рвутся… тот Бе-Зе, который одалживает гимнастерку остается на мели без курева находит неуставную нычку у тебя в кармане и в самый полдень закуривает в столовке, где затем с блуждающей улыбкой и ошивается, называя сержанта, командира красных шапочек, при крещении данным именем. И само собой, едва Пират совершает ошибку, уточняя фантазию у Бе-Зе, времени проходит всего ничего, а высшие эшелоны теперь тоже в курсе. Так и записывают в досье, и в конце концов Фирма в Своих неустанных розысках талантов, подлежащих купле, призовет Пирата под Уайтхолл — поверх синих суконных полей и нещадных настольных маневров пронаблюдать его трансы — закаченные глаза читают старое, глиптическое старое граффити на его собственных глазницах…

Первые несколько раз не щелкнуло. Фантазии ничего, только принадлежали мелким сошкам. Однако Фирма терпелива, ибо Они устремлены в Долгосрочную Перспективу. Наконец в один типический шерлок-холмсовский лондонский вечер до Пирата донесся несомненный запах газа от угасшего уличного фонаря, и из тумана впереди выступил гигантский членоподобный силуэт. Осторожно, чернотуфельно, шаг за шагом Пират подкрался ближе. Оно заскользило ему навстречу по брусчатке, улиточьи лениво, оставляя в кильватере на мостовой какую-то склизкую яркость, какой не случается от тумана. Их разделяла точка перехода, которой Пират, будучи несколько проворнее, достиг первым. Попятился в ужасе, назад, за грань, — но осознания такие необратимы. То был гигантский Аденоид. Размером со Святого Павла как минимум, растет не по дням, а по часам. Лондон, а может, и вся Англия, в смертельной опасности!

Лимфатический монстр некогда заблокировал выдающуюся носоглотку лорда Болторарда Осмо, каковой в те времена возглавлял Новопазарский отдел в Министерстве иностранных дел — невнятное возмездие за прошедший век британской политики по Восточному вопросу, ибо на невнятном этом санджаке когда-то зиждилась вся судьба Европы:

На карте-его никто не-най-дет,

Кто-мог предвидеть такой по-во-рот?

Все в Черногории, в Сербии все

Ждут ката-строфы во всей красе, — ах, детка,

Упакуй-ка мне «глад-стон», почисть мой костюм,

Припаси-ка мне толстых сигар —

У меня адрес есть:

«Вос-точ-ный экспресс»

До санд-жака Но-во-па-зар!

Весьма обольстительные молодые танцовщицы кордебалета, игриво облаченные в кивера и ботфорты, некоторое время пляшут, а между тем в иных пенатах лорд Болторард Осмо поглощается своим растущим Аденоидом: эдвардианская медицина объяснить сию чудовищную трансформацию клеточной плазмы решительно не в силах… вскоре уже цилиндры валяются на площадях Мейфэра, дешевый парфюм бесхозно висит в огнях пабов Ист-Энда, Аденоид же неистовствует, не глотая жертв без разбору, о нет, у адского Аденоида имеется генеральный план, он выбирает лишь отдельных личностей, ему пользительных, — и вот новые выборы, Англию наново сплошь охватывает недоходяжеская претериция, отчего Министерство внутренних дел впадает в истерическую и болезненную нерешительность… никто не знает, что же делать… следует неохотное поползновение эвакуировать Лондон, черные фаэтоны грохочут мощными муравьиными кортежами по ажурным мостам, в небе зависли аэростаты наблюдателей: «Засек его в Хэмпстед-Хите, сидит и дышит, вроде как… вдох, выдох…» — «Что-нибудь оттуда слышно?» — «Да, это ужасно… будто великанский нос сопли втягивает… погодите, оно сейчас… начинает… о нет… о господи, я не могу это описать, это звер…» — канат лопается, связь обрывается, шарик улетел в зеленовато-голубую зарю. Из Кавендишской лаборатории прибывают бригады — опоясать Хит громадными магнитами, электродуговыми терминалами, панелями черной жести, кои утыканы шкалами и рукоятками, заявляется военщина в полной боевой экипировке, с бомбами, налитыми новейшим смертоносным газом: Аденоида взрывают, трясут электрошоком, травят, он тут и там меняет цвет и форму, высоко над деревьями надуваются желтые жировики… прямо под вспышками фотокамер Прессы гнусная зеленая псевдоподия подползает к войсковому кордону и вдруг — шлллюп! — целый наблюдательный пост сметен валом какой-то отвратительной оранжевой слизи, в которой несчастные люди перевариваются — не кричат, а вообще-то смеются, явно наслаждаясь…

Задача Пирата/Осмо — установить контакт с Аденоидом. Положение стабилизировалось, Аденоид заграбастал весь Сент-Джеймс, никаких вам больше памятников архитектуры, правительственные конторы перебазированы, однако столь рассредоточены, что связь между ними весьма прерывиста — почтальонов на пути перехватывают туго-прыщавые сияюще-бежевые щупальца Аденоида, телеграфные провода готовы оборваться по малейшему его капризу. По утрам лорд Болторард Осмо, нацепив котелок и прихватив портфель, обязан свершать каждодневный демарш к Аденоиду. Это отнимает столько времени, что лорд почти забрасывает Новопазарский санджак, и Мининдел встревожен. В тридцатых о политическом равновесии еще пеклись всерьез, все дипломаты полегли с балканозом, шпионы с иностранными гибридными именами сновали по всем базам Оттоманского охвостья, кодированные сообщения на десятке славянских языков татуировались на голых верхних губах, где оперативники отращивали усы, кои сбривали затем лишь авторизованные офицеры-криптографы, а пластические хирурги Фирмы пересаживали кожу поверх… губы эти — палимпсест тайной плоти, исшрамленной и ненатурально белой, по которой все они друг друга узнавали.

Так или иначе, Новопазар оставался croix mystique[3] на ладони Европы, и Мининдел решился в итоге обратиться в Фирму за помощью. Фирма знала, кому поручить.

2 ½ года Пират каждый день отправлялся с визитом к Сент-Джеймсскому Аденоиду. Чуть не сбрендил. Правда, исхитрился разработать пиджин, на котором им с Аденоидом удавалось общаться, но, увы, Пиратово назальное оснащение не позволяло четко артикулировать, и задача была убийственная. Они с Аденоидом шмыгали кто во что горазд, а алиенисты в черных пиджаках о семи пуговицах, почитатели доктора Фрейда, на которых Аденоиду явно было начихать, стояли на стремянках, прислоненных к тошнотворному сероватому боку, гребли новое чудо-снадобье кокаин, корытами посменно таскали белый порошок вверх по лестницам и размазывали его по пульсирующей гигантской железе, по микробным токсинам, что ужасно булькали в его криптах, — и притом совершенно безрезультатно (хотя кто знает, каково было Аденоиду, а?).

Однако лорд Болторард Осмо наконец смог целиком посвятить себя Новопазару. В начале 1939-го Осмо нашли в ванне пудинга из тапиоки в доме Некоей Виконтессы — лорд таинственно задохнулся. Кое-кто разглядел в этом руку Фирмы. Прошли месяцы, началась Вторая мировая война, прошли годы, из Новопазара — ни словечка. Пират Апереткин спас Европу от Балканского Армагеддона, о котором грезили старики, слабея в постелях пред величием оного, — хотя от Второй мировой, конечно, не спас. Но к тому времени Фирма дозволяла Пирату лишь крошечные гомеопатические дозы мира — в самый раз, чтоб не рухнули его бастионы, но не хватит, чтобы его отравить.

□□□□□□□

У Тедди Бомбажа — обеденный перерыв, только обед сегодня — бе-э, раскисший банановый сэндвич в вощанке, который Тедди уложил в стильный вещмешок из кенгуриной шкуры и уместил меж всяко-разных причиндалов — карликовой шпионской фотокамеры, баночки воска для усов, жестянки лакричных, ментоловых и перечных «Пастилок для пасторалей», солнечных очков в золотой оправе а-ля генерал Макартур, отпущенных по рецепту, парных щеток для волос, каждая — в форме пылающего меча ВЕГСЭВ[4], кои маменька заказала ему у «Гаррарда», а Бомбаж полагает изысканными.

Цель его этим моросливым зимним полуднем — серый каменный особняк, ни крупный, ни историчный до того, чтоб фигурировать в путеводителях, чуть в глубине, чтоб не видели с Гроувнор-сквер, несколько в стороне от официально натоптанных столичных троп войны и коридоров власти. Едва смолкнут пишмашинки (в 8:20 и прочие мифические часы), если в небе не летают американские бомбардировщики, а на Оксфорд-стрит прореживается уличное движение, снаружи доносится писк зимних птиц, толпящихся деловито у кормушек, сооруженных девочками.

Плитняк от хмари весь осклизл. Стоит темная, трудная, оголодавшая по табаку, болеголовая, изжоговая середина дня, миллион бюрократов усердно проектируют смерть и некоторые даже это сознают, многие уже впились во вторую или третью пинту или хайбол, отчего здесь разливается некое отчаянье. Но Бомбаж, входя в обложенные мешками с песком двери (о да, провизорные пирамиды, что возведены ради потворства приплоду любопытных богов), ничего этого ощутить не в силах: слишком занят перебором правдоподобных откоряк на случай, если его вдруг поймают, — не то чтобы он ловился, сами понимаете…

Девушка за стойкой — добродушная очкастая служащая ВТС[5] — чпокает жвачкой и взмахом руки отправляет его вверх по лестнице. Шерстяные взмокшие адъютанты на перегонах — к штабным собраниям, ватерклозетам, часу-двум пития по серьезу — кивают на ходу, Бомбажа вообще-то не видя: примелькавшееся лицо, приятель этого-как-его-там, они кореша по Оксфорду или где, того летёхи, что работает в АХТУНГе…

Старое здание покромсали военные трущоботворцы. АХТУНГ — это Администрация хозяйственно-технических управлений Норд-Германии.

Прокуренный бумажный гадюшник в данный момент практически пуст, черные пишмашинки высятся надгробьями. Пол — изгвазданный линолеум, окон нет; электросвет желтушен, дешев, безжалостен. Бомбаж заглядывает в кабинет, отведенный его старому приятелю по колледжу Иисуса, лейтенанту Оливеру Муссор-Маффику, прозвище — «Галоп». Никого. Галоп и янки обедают. Хорошо. Стало быть, камеру выни-май, гибкую лампу зажигай, подправим-ка абажурчик…

Должно быть, такие клетушки раскиданы по всему Е-ТВД[6]: лишь три замурзанные обшарпанно-кремовые стенки из фибролита и никакого собственно потолка. Галоп делит ее со своим американским коллегой — лейтенантом Энией Ленитропом. Их столы — под прямым углом друг к другу, поэтому взглядами коллеги встречаются, лишь неуклюже скрипнув градусов на 90. Стол Галопа чист, а у Ленитропа кошмарный завал. Не расчищали до первоначальной древесной поверхности с 1942 года. Все разлеглось приблизительно слоями на основе бюрократической смегмы, что неизменно оседает на дно и состоит из миллионов крохотных красных и бурых кудряшек старательной резинки, карандашных стружек, высохших пятен чая или кофе, потеков сахара и «Хозяйственного молока», изобилия табачного пепла, тончайших черных хлопьев, снятых и сброшенных с ленты пишущей машинки, разлагающегося библиотечного клейстера, ломаных таблеток аспирина, искрошенных в пудру. Выше следует разброс канцелярских скрепок, кремней от «зиппо», резинок, проволочных скобок, окурков и мятых сигаретных пачек, заблудших спичек, булавок и кнопок, перьев от ручек, карандашных огрызков всех цветов, включая дефицитные гелиотроп и умбру, деревянных кофейных ложечек, пастилок для горла «Скользкий вяз» от компании «Тэйерз», что шлет Ленитропу мама Наллина из самого Массачусетса, кусков клейкой ленты, бечевки, мела… над этим — слой забытых меморандумов, пустых продовольственных книжек цвета буйволовой кожи, телефонных номеров, неотвеченных писем, изодранных листов копирки, накорябанных аккордов для гавайской гитары к дюжине песенок, включая «Джонни-Пончик нашел себе розу в Ирландии» («У него и впрямь есть броские аранжировки, — сообщает Галоп. — Он что-то вроде американского Джорджа Формби, если можно себе такое представить», — но Бомбаж решил, что лучше не представлять), пустой бутылки из-под тоника для волос «Кремль», потерявшихся кусочков от разных паззлов, на которых изображены часта янтарного левого глаза веймаранера, зеленых бархатных складок вечернего платья, сланцево-голубых прожилок далекого облака, оранжевого нимба взрыва (а может, и заката), заклепок в обшивке «Летающей крепости», розовой мякоти внутренней поверхности бедра, принадлежащего надувшей губки красотке с плаката… несколько старых Еженедельных Разведотчетов «G-2»[7], лопнувшая струна от гавайской гитары, свернувшаяся штопором, коробки клейких бумажных звездочек множества оттенков, детали фонарика, крышка от обувного крема «Самородок», в которой Ленитроп время от времени разглядывает свое нечеткое забронзовевшее отражение, сколько угодно справочников из библиотеки АХТУНГа, что дальше по коридору, — немецкий технический словарь, «Особое руководство» Мининдела или «Городской план» — и, если только не сопрут или не выкинут, «Новости мира» тоже где-то непременно завалялись: Ленитроп — преданный читатель.

К стене у стола Ленитропа пришпилена карта Лондона, коей сейчас и занят Бомбаж — фотографирует крохотной камерой. Вещмешок открыт, и клетушка постепенно заполняется запахом переспелых бананов. Зажечь ли чинарик, чтоб так не воняло? воздух не очень колышется, поймут, что здесь кто-то был. У него уходит четыре кадра, щелк-чиррики-щелк, бат-тюшки, какие мы с тали умелые, — только кто сунется, камеру в мешок плюх, а там банановый сэндвич смягчит падение — что предательский звук, что вредную перегрузку, все едино.

Жаль только, тот, кто финансирует эту маленькую проказу, не раскошелился на цветную пленку. Может, смотрелось бы иначе, думает Бомбаж, хотя спрашивать вроде и некого. Звездочки, наклеенные на карту Ленитропа, охватывают весь возможный спектр, начиная с серебристой (помеченной «Дарлина»), которая делит созвездие с Глэдис, зелененькой, и Кэтрин, золотой, после чего глаз переметывается на Элис, Делорес, Ширли, парочку Салль — они тут в основном красные и синие — в кластер у Тауэр-Хилла, фиолетовую плотность вокруг Ковент-Гардена, небулярный поток в Мейфэре, Сохо, дальше к Уэмбли и до самого Хэмпстед-Хита — во все стороны расползается эта глянцевая, разноцветная, тут и там шелушащаяся небесная твердь, Каролины, Марии, Анны, Сьюзены, Элизабеты.

Но цвета, быть может, случайны, некодированны. Возможно, таких и девушек-то нет. Со слов Галопа, после недель ненавязчивых вопросов (мы знаем, что вы с ним вместе учились, но вовлекать его слишком рискованно) Бомбаж способен лишь отрапортовать, что Ленитроп начал трудиться над этой картой прошлой осенью, примерно тогда же, когда стал выезжать по заданию АХТУНГа на осмотр мест ракетно-бомбовых налетов — видать, в своих странствиях смерти располагая возможностью выкраивать время на волоченье за юбками. Если имеется причина для нанесения звезд каждые несколько дней, мужик ее не растолковал — и не похоже, что это самореклама, ибо Галоп — единственный, кто вообще на эту карту глядит, да и то больше с добродушием антрополога: «Такой безобидный конек у янки, — докладывает он своему другу Бомбажу. — Может, чтоб никого не забыть. У него и впрямь довольно причудливая светская жизнь», — после чего заводит историю о Лоррейн и Джуди, констебле-гомосексуалисте Чарлзе и пианино в мебельном фургоне, или об эксцентричном маскараде с участием Глории и ее сексапильной мамаши, ставках в одну «лошадку» на игру между Блэкпулом и Престоном — Норт-Эндом, неприличной версии «Тихой ночи» и благоприятном тумане. Но ни одна из этих баек никак не способна просветить тех, к кому Бомбаж ходит с докладом…

Ну вот. Закончил. Мешок застегнут, лампа выключена и передвинута на место. Может, еще застанет Галопа в «Машине и багре», пропустят по пинте, как добрые товарищи. Он движется назад по лабиринту древесноволокнистых плит, под этим худосочным желтым светом, раздвигая приливные волны входящих девушек в галошах, индифферентный Бомбаж, неулыбчивый, сейчас тут не время, видите ли, шлепки нашлепывать да щекоткой баловаться, ему еще дневную доставку надо осуществить…

□□□□□□□

Ветер сдвинулся к юго-западу, и барометр падает. Чуть за полдень, под накатом дождевых туч уже темно, будто вечер. Энию Ленитропа тоже застанет. Сегодня была долгая идиотская погоня до нулевой долготы, и предъявить, как водится, нечего. Предполагалось, что очередной преждевременный разрыв в воздухе, комья горящей ракеты обдали окрестности на мили вокруг, главным образом — реку, всего один сохранил хоть какую форму, да и тот к Ленитропову приезду окружен был плотнейшим кордоном, каких Ленитроп и не видывал, — и несговорчивейшим к тому ж. Мягкие выцветшие береты на фоне сланцевых облаков, «стены» третьей модели поставлены на стрельбу очередями, громадные верхние губы покрыты усами во весь рот, чувства юмора ноль — никакому американскому лейтенанту не светит глянуть, сегодня уж точно.

Как ни верти, АХТУНГ — бедный родственник союзнической разведки. На сей раз Ленитроп хотя бы не одинок, он слегка утешается, видя, как коллега из Техразведки, а вскоре и глава отдела оного коллеги в суете прибывают на место в «вулзли-осе» 37 года, и обоим тоже от ворот поворот. Ха! Ни тот ни другой не отвечают на сочувственный Ленитропов кивок. Фиговы дела, братцы. Но ушлый Эния околачивается неподалеку, раздает сигареты «Нежданная удача» и успевает хотя бы разузнать, что тут за Нежданная Неудача свалилась.

А тут вот что: графитный цилиндр дюймов шесть в длину и в диаметре два, редкие чешуйки армейской зеленой краски уцелели, прочее обуглилось. Только этот обломок и пережил взрыв. По-видимому, так и было задумано. Внутрь, похоже, напиханы бумаги. Старшина руку обжег, когда его подбирал, и все слыхали, как он заверещал Ай, блядь, рассмешив солдатню, у которой жалованье поменьше. Все поджидали капитана Апереткина из Д.О.О. (уж это вздорное мудачье никогда не спешит), и вот он как раз и появляется. Ленитроп видит мельком — обветренное лицо, здоровый засранец. Апереткин забирает цилиндр, уезжает, и на этом все.

В каковом случае, мыслит Ленитроп, АХТУНГ может эдак утомленно послать пятидесятимиллионный межведомственный запрос в это самое Д.О.О., поинтересоваться каким-нибудь отчетом о содержимом цилиндра, и, как обычно, на запрос будет положено с прибором. Это ничего, Ленитроп не в обиде. Д.О.О. кладет на всех, и все кладут на АХТУНГ. Вдоба-авок, какая вообще разница? На ближайшее время это его последняя ракета. Будем надеяться, навсегда.

С утра в корзине «Входящие» обнаружились приказы: командировка в какой-то госпиталь в Ист-Энде. Ни слова пояснений, кроме машинописной копии меморандума в АХТУНГ, требующей его назначения «в рамках программы тестирования Д.П.П.». Тестирования? Д.П.П. — Директорат Политической Пропаганды, Ленитроп проверил. Сомнений нет — очередная Миннесотская Многопрофильная галиматья. Но хоть отвлечется от охоты за ракетами, она уже слегка приедается.

Когда-то Ленитроп за такое болел. Без шуток. Ну то есть ему так казалось. Много всего, что было до 1944-го, теперь расплывается. Из первого Блица он помнит лишь долгое везенье. Чем бы люфтваффе ни швырялось, рядом с Ленитропом ничего не падало. Но летом они перешли на эти свои «жужелицы». Идешь себе по улице или в постели уже почти закемаришь, и вдруг пердеж над крышами — если продолжается, нарастает до предела, а потом минует — ну и ладно, не моя, стало быть, забота… но если затыкается двигатель — берегись, Джексон: снаряд в нырок, топливо плещется в корме, подальше от форсунок, и у тебя 10 секунд, чтоб куда-нибудь заползти. Ну, вообще-то не ужасно. Со временем приспосабливаешься — уже ставишь по чуть-чуть, шиллинг-два, держишь пари с Галопом Муссор-Маффиком за соседним столом, где следующая перделка грохнет…

Но потом в сентябре прилетели ракеты. Ракеты пиздоклятые. Вот к этим ебучкам не приспособишься. Без шансов. Впервые он с изумлением понял, что боится. Начал больше пить, меньше спать, курить беспрерывно, как-то чуя, что его держат за сосунка. Господи, не должно было и дальше вот так продолжаться…

— Я гляжу, Ленитроп, у тебя уже одна во рту…

— Нервное. — Ленитроп все равно прикуривает.

— Ну не мою же, — умоляет Галоп.

— Две разом, видал? — наставляя их вниз, точно клыки из комиксов. Лейтенанты таращатся друг на друга сквозь подпитые тени, а день углубляется за высокими холодными окнами «Машины и багра», и Галоп вот-вот рассмеется, фыркнет о господи через всю древесную Атлантику стола.

Атлантик случалось во множестве за эти три года, нередко суровее той, кою некий Уильям, первый трансатлантический Ленитроп, пересек много предков назад. Варварство костюма и речи, ляпсусы в поведении — в один кошмарный вечер их обоих вытурили из Атенея для Младшего Комсостава, поскольку пьяный Ленитроп, Галопов гость, целил клювом совиного чучела в яремную вену Дековерли Сифу, а тот, пригвожденный к бильярдному столу, пытался загнать шар Ленитропу в глотку. Подобное творится пугающе часто; и все же доброта — ничего себе крепкое судно для таких океанов, Галоп всегда рядом, краснеет, лыбится, и Ленитроп поражен: когда речь о деле, Галоп ни разу его не подводил.

Ленитроп знает, что можно выговориться. Тут особо ни при чем сегодняшний амурный отчет о Норме (пухлые ножки, как у малявки из какого-нибудь Сидар-Рэпидз, что и в свет еще не вышла), Марджори (высокая, изящная, фигура — как из кордебалета «Мельницы») и странных происшествиях субботнего вечера в клубе «Фрик-Фрак» в Сохо, дурной славы притоне с подвижными прожекторами всевозможных пастельных оттенков, табличками ВХОД ВОСПРЕЩЕН и ДЖИТТЕРБАГ НЕ ТАНЦЕВАТЬ, чтоб не докапывались разнообразнейшие полицейские, военные и гражданские — что бы ни означало в наши времена «гражданский», — кои заглядывают время от времени; в притоне, где, вопреки всем вероятностям, в итоге некоего чудовищного тайного сговора Ленитроп, встречавшийся с одной, входит и видит кого? — обеих: выстроились, ракурс выбран лично для него, над синим шерстяным плечом машиниста 3-го класса, под пленительной голой подмышкой девчонки, что нарочито застывает в вихрях линди-хопа, и тут подвижный свет пятнает кожу бледно-лиловым, и сразу накатывает паранойя, а два лица начинают оборачиваться к нему…

Обе юные леди между тем — серебряные звезды на Ленитроповой карте. Видимо, оба раза он себя ощущал серебристым — сверкал, звенел. Звездочки, что он клеит, расцвечены согласно лишь его ощущеньям в тот день, от посинения до позолоты. Ни за что никому званий не давать — да и как можно? Карту видит один Галоп, и, господи, все они прекрасны… Ленитроп находит их в листе иль цветке вкруг его зимующего города, в чайных, в очередях, они подвязаны платочками и закутаны в пальто, вздыхают, чихают, эти фильдекосовые ноги на бордюрах, ловят машину, печатают, раскладывают по папкам, из помпадуров торчат побеги желтых карандашей, — дамы, персики, девицы в обтяжку — да, пожалуй, чуточку одержимость, однако… «Я знаю, в мире — в достатке дикой любви и радости, — проповедовал Томас Хукер, — как бывают дикий тимьян и прочие травы; но мы станем возделывать сад любви и возделывать сад радости, что посадил Господь». Как растет Ленитропов сад. Полнится голубушками, и незабудками, и плакун-травой — и повсюду, желто-фиолетовые, словно прыщи, эфемеры.

Он любит рассказывать им про светлячков. Английские девушки про светлячков не знают — вот, собственно, почти все, что Ленитроп наверняка знает про английских девушек.

Карта озадачивает Галопа будь здоров. Ее не спишешь на обычное громогласное американское мудоебство, разве что рефлекс студиозуса в вакууме, рефлекс, которого Ленитропу не сдержать, рявкает в пустые лаборатории, в червоточины гулких коридоров, когда нужда прошла давным-давно, а братья отправились на Вторую мировую к своим шансам подохнуть. Вообще-то Ленитроп не любит распространяться о девушках: даже теперь Галопу приходится дипломатично его подзуживать. Поначалу Ленитроп из старомодного джентльменства не говорил вообще ничего, пока не выяснил, насколько застенчив Галоп. До него дошло тогда: Галоп жаждет, чтоб ему нашли тетку. И примерно тогда же Галоп стал различать масштабы Ленитропова отчуждения. Похоже, у Ленитропа никого не было в Лондоне, помимо оравы девиц, с которыми он редко встречался дважды, никого, с кем можно поговорить хоть о чем.

И все же Ленитроп, добросовестный охламон, всякий день обновляет карту. В лучшем случае она воспевает поток, мимолетность, из которой — среди внезапных небесных низвержений, таинственных приказов, что поступают из темной суеты ночей, кои для него самого лишь праздны, — он может выкроить миг-другой там и сям, дни снова холодеют, по утрам иней, пощупать груди Дженнифер под холодной шерстью свитера, надетого, чтобы чуточку согреться в угольно-дымном коридоре, дневное уныние коего он никогда не узнает… чашка «Боврила», на йоту не дотянувшая до кипения, обжигает его голую коленку, и Айрин, нагая, как и он, в глыбе застекленного солнца, перебирает драгоценные нейлоновые чулки, ища пару без дорожек, и каждый пробит вспышкой света из зимней наружной шпалеры… у Эллисон стильные гнусавые американо-девичьи голоса верещат из бороздок какой-то пластинки сквозь терновую иглу маминой радиолы… тискаешься ради тепла, по окнам сплошь затемнение, ни проблеска, лишь уголек их последней сигареты, английский светлячок, по прихоти ее скачет скорописно, за собой оставляя след — слова, которых ему никак не прочесть…

— И что дальше? — Ленитроп безмолвствует. — Эти твои «ЖаВОронки»[8]… когда тебя засекли… — Потом замечает, что Ленитропа, который не продолжает байку, всего колотит. Вообще-то его колотит уже некоторое время. Тут холодно, но не до такой степени. — Ленитроп…

— Не знаю. Господи боже. — Впрочем, занимательно. Дичайшее ощущение. Не выходит остановиться.

Он поднимает воротник «Айковой тужурки», руки прячет в рукава, так и сидит.

Наконец, после паузы, движется сигарета.

— Не слышно, когда они прилетают.

Галоп понимает, что за «они». Отводит глаза. Краткое молчание.

— Конечно, не слышно — они же сверхзвуковые.

— Да, но… не в том дело, — слова прорываются наружу через пульсацию дрожи, — другие, эти V-1, их слышно. Верно? Может, есть шанс убраться с дороги. А эти хреновины сначала взрываются, вдоба-авок потом слышишь, как они прилетели. Только если мертвый, ты их не услышишь.

— В пехоте та же петрушка. Сам знаешь. Ту, которая твоя, никогда не слышно.

— Э, но…

— Считай, Ленитроп, что это очень большая пуля. Со стабилизатором.

— Господи, — стуча зубами, — ну ты утешил.

Галоп, тревожно склонившись в хмельной вони и бурой мгле, терзаемый Ленитроповым мандражем более, чем любым собственным фантомом, располагает лишь установленными каналами, дабы отогнать наваждение.

— Давай попробуем — может, удастся тебя отправить куда-нибудь, где грохнуло…

— Зачем? Да ладно тебе, Галоп, от них же ничего не осталось. Нет?

— Не знаю. Сомневаюсь, что даже немцы знают. Но лучшего шанса утереть носы этим, из Техразведки, у нас не будет. Ведь правда.

И вот таким образом Ленитроп влез в расследование «инцидентов» с V-бомбой. Последствий. Каждое утро — поначалу — кто-нибудь из Гражданской Обороны переправлял АХТУНГу список вчерашних взрывов. В последнюю очередь список поступал к Ленитропу, тот отцеплял искаляканную карандашом сопроводиловку, на одном и том же стареющем «хамбере» выруливал из гаража и отправлялся по маршруту — припозднившийся Святой Георгий уезжал выискивать помет Зверя, фрагменты немецкого железа, которое не желало существовать, в блокнот черкал пустые заключения; трудотерапия. Поступления в АХТУНГ ускорялись, и нередко он являлся на место вовремя и успевал помочь поисковым отрядам: за неугомонно-мускулистыми собаками королевских ВВС погружался в штукатурную вонь, газовые утечки, косые длинные щепки и провисшие сетки, распростертые и безносые кариатиды, — ржавчина уже накинулась на гвозди, и оголилась нарезка, пыльный мазок длани Ничто по обоям, шелестящим павлинами, что распустили хвосты по густым лужайкам пред стародавними георгианскими особняками, пред безопасными рощами каменных дубов… среди криков «тихо!» шел туда, где ждала высунутая рука или ярко мелькала кожа, выживший или жертва. Когда нечем было помогать, он держался в сторонке, первое время молился Богу, как полагается, впервые с того Блица, чтобы победила жизнь. Но слишком многие умирали, и вскоре, не видя смысла, он бросил.

Вчера выдался хороший день. Нашли ребенка, живого, маленькую девочку, полузадохшуюся под Моррисоновым бомбоубежищем. Дожидаясь носилок, Ленитроп держал ее ладошку, от холода пунцовую. На улице лаяли собаки. Открыв глаза и увидев его, она первым делом сказала: «Эй, бугай, жвачки дай». Застряла на двое суток без жвачки, — а у него нашелся только «Скользкий вяз». Идиот, право слово. Перед тем как ее забрали, она все равно потянула его за руку, поцеловала ее, щека и губы в свете фальшфейеров холодны, как иней, раз — и город вокруг, точно громадный опустошенный ледник, затхлый и на веки вечные без сюрпризов внутри. И тут она улыбнулась, совсем слабенько, и он понял, что вот этого и ждал, ух ты, улыбка Ширли Темпл, будто вот именно это всецело отменяло все, посреди чего ее нашли. Дурость несусветная. Он болтается у подножья лавины своей крови, 300 лет западных болотных янки, и в силах разве что нервное перемирие заключить с их провидением. Détente[9]. Всякая руина, куда он заглядывает каждодневно, — проповедь о суетности. Недели истлевают, а он не находит ни малейшего фрагмента никакой ракеты, и сие учит тому, как бесконечно мал акт смерти… Путь паломника Ленитропа; мирской град Лондон наставляет его: заверни за любой угол — и можешь оказаться в притче.

Он помешался на мысли о ракете, надписанной его именем, — если они и впрямь взялись его прикончить («Они» охватывает вероятности гораздо, гораздо шире, нежели Нацистская Германия), это вернейший способ, им ни шиша не стоит намалевать его имя на каждой, правда же?

— Ну да, может сгодиться, а? — Галоп, на него странно поглядывая. — Особенно на поле боя, знаешь, что-нибудь эдакое изобразить. Шибко полезно. «Оперативная паранойя», считай, — в таком духе. Но…

— А кто изображает? — закуривая, тряся челкой в дыму. — Черти червивые, Галоп, послушай, не хочу тебя расстраивать, но… Ну то есть я на четыре года затормозил, это да, оно могло случиться в любой момент, в следующую секунду, ага, просто вдруг… блядь… просто ноль, просто ничто… и…

Он этого не видит, не может ткнуть пальцем — внезапно газы, в воздухе разбой, а потом ни следа… Слово, негаданно произнесенное тебе в самое ухо, а затем навек бессловесность. Помимо невидимости, помимо падения молота и трубного гласа, вот он, подлинный ужас, дразнится, с германской педантичной уверенностью сулит ему смерть, с хохотом отметает все Галоповы приглушенные деликатности… нет, никакой пули со стабилизатором, ас… не Слово, не единственное Слово, что на клочки раздирает день…

Прошлый сентябрь, был вечер, пятница, только после работы, шел к станции подземки «Бонд-стрит», мысли заняты предстоящими выходными и двумя его «ЖаВОронками», этой Нормой и этой Марджори, которым знать друг о друге — ни-ни, и только он поднял руку, чтоб ковырнуть в носу, вдруг в милях за спиной и вверх по реке — memento-mori[10] в небе, резкий треск и мощный взрыв, раскатился сразу, почти как удар грома. Но не вполне. Еще несколько секунд, и вот впереди повторилось: ясно и громко, на весь город. Вилка. Не «жужелица», не люфтваффе.

— И не гром, — озадачился он вслух.

— Да газопровод какой-то грохнуло. — Дамочка с коробкой для обеда, припухлоглазая к концу дня, ткнула его локтем в спину, проходя мимо.

— Не, это немцы, — ее подруга с закрученной белокурой бахромой под клетчатым платочком изображает какой-то монструозный ритуал, воздевает руки к Ленитропу, — пришли вот за ним, прям обожают толстеньких пухленьких америкашечек, — еще минута, и она дотянется и ущипнет его за щеку, помотает туда-сюда.

— Приветик, красотуля, — сказал Ленитроп. Ее звали Синтия. Он умудрился добыть номер телефона, до того как она махнула «пока», вновь погружаясь в прибой час-пиковой толпы.

В Лондоне был очередной великолепный железный день: желтое солнце раздразнивают тысячи дымоходов, сопят, тычутся вверх без стыда. Дым сей — не просто дыхание дня, не просто темная сила — это верховное присутствие, оно живет и движется. Люди переходили улицы и площади, шли повсеместно. Автобусы уползали сотнями по длинным бетонным виадукам, изгвазданным годами безжалостного употребления и нулевым удовольствием, в дымчатую серость, сальную черноту, красный свинец и бледный алюминий, между грудами отходов, что вздымались, как многовартирники, по кривым, что расталкивают обочины и вливаются в дороги, забитые армейскими конвоями, другими высокими автобусами и брезентовыми грузовиками, велосипедами и легковушками, и у каждого свое назначение и начало, каждый плывет, притормаживает то и дело, а над всем этим гигантская газовая развалина солнца средь заводских труб, аэростаты заграждения, линии электропередачи и дымоходы, бурые, как дерево, что состарилось в доме, бурость темнеет, чрез мгновенье подбирается к черноте — возможно, истинному лицу заката, — коя для тебя вино, вино и отрада.

Момент настал в 6:43:16 по британскому двойному летнему времени: излупцованное, как барабан Смерти, небо еще гудит, а Ленитропов хуй — простите, что? ага, вы гляньте-ка в его армейские трусы, да там коварный стояк копошится, того и гляди вспрыгнет — о всемогущий господь, а это еще откуда взялось?

В его истории и, вероятно, помоги ему Боже, в его досье зафиксирована необычная чувствительность к тому, что являет небо. (Но стояк?)

Дома, в Мандаборо, штат Массачусетс, на старом аспидном сланце надгробья на приходском кладбище конгрегационалистской церкви Божья длань возникает из облака, контуры тут и там разъедены 200 годами трудов сезонных зубил огня и льда, а надпись гласит:

В Память Константа

Ленитропа, почил марта

4-аго лета 1766-го будучи

29 годов отроду.

Мы смертью платим долг природе что ни год.

Я уплатил, а дальше твой черед.

Констант прозревал — и не одним лишь сердцем — эту каменную длань, указующую из мирских облаков, указующую прямо на него, и контуры ее очерчены невыносимым светом, — прозревал ее над шепотом своей реки и склонами своих покатых грустных Беркширских холмов, как и сын его, Перемен Ленитроп, да и все в роду Ленитропов — так или иначе девять или десять поколений, что кувыркаются назад, ветвятся внутрь: все, кроме Уильяма, самого первого, что лежит под палой листвою — мята и пурпурный дербенник, зябкий вяз и тени ивы над погостом у болота в затяжном пути гниения, размывания, слияния с землею, камни являют круглолицых ангелов с длинными песьими мордами, зубастые черепа с зияющими глазницами, масонские эмблемы, цветистые урны, перистый ивняк, прямой и изломанный, истощенные песочные часы, солнечные лики, что вот-вот встанут или сядут — глаза выглядывают из-за их горизонта на манер вездесущего Килроя, а эпитафии — от прямолинейных и честных, как у Константа Ленитропа, до тряского размера «Усеянного звездами стяга» у миссис Элизабет, жены лейтенанта Исайи Ленитропа (ум. 1812):

Прощайте, друзья, я в могиле теперь,

Смерть явилась ко мне за своей вечной данью.

Восстанет Христос, Он спасет Свою дщерь,

Я Его жду отныне, как учит Писанье.

Услышь! Не помыслить о небе грешно.

Будь богат ты и весел — умрешь все равно.

В горней тьме, Вседержитель, нас благослови,

Испытания наши — знак Божьей Любви.

И до дедушки текущего Ленитропа, Фредерика (ум. 1933), кто с типическим сарказмом и вероломством спер себе эпитафию у Эмили Дикинсон, не указав авторства:

Коль я за смертью не зашел,

Она пришла за мной[11].

Всякий в свой черед платил долг природе, а излишки завещал следующему звену в фамильной цепи. Они начинали скупщиками пушнины, башмачниками, солильщиками и коптильщиками свинины, перешли на стеклоделие, стали членами городского правления, строителями сыромятен, мраморных каменоломен. Округ на мили окрест изошел на некрополь, серый от мраморной пыли — пыли, что была вздохами, призраками всех этих псевдоафинских монументов, которые где только ни прорастали по всей Республике. Вечно где-нибудь не здесь. Деньги утекали наружу через портфели акций мудренее любой генеалогии: что оставалось в Беркшире, уходило в лесные угодья, коих убывающие зеленые просторы акрами во мгновение ока преобразовывались в бумагу — туалетную, банкноты, газеты, среду либо основу для говна, денег и Слова. Они не были аристократами, ни один Ленитроп не закрался в «Светский альманах» или «Сомерсет-клуб» — они вели свое предприятие в безмолвии, по жизни сливались с динамикой, что окружала их совершенно, как посмертно сольются и с кладбищенской землей. Говно, деньги и Слово, три американские истины, движущие силы американской мобильности, присвоили Ленитропов, навеки прицепили к судьбе страны.

Но они не процветали… они разве только упорствовали — и хотя все у них начало распадаться, примерно когда Эмили Дикинсон, что всегда была неподалеку, писала:

В распаде — порядок: труд

Дьявола нетороплив;

Ничто не рушится вмиг —

Крах всегда терпелив, —

они все-таки продолжали. Другим традиция была ясна, все знали: добудь, разработай, возьми все, что можешь, пока есть, потом двигай на запад, там еще полным-полно. Однако из некоей благоразумной инерции Ленитропы засели на востоке в Беркшире, упрямились — подле затопленных каменоломен и раскорчеванных склонов, что наоставляли, точно подписанные признания, по всей этой соломенно-бурой гнилостной колдовской земле.

Доходы иссякали, семья неустанно множилась. Проценты из разнообразных номерных доверительных фондов в бостонских семейных банках по-прежнему каждое второе или третье поколение обращались в еще какой-нибудь фонд, долгим раллентандо, бесконечными повторами, еле уловимо, срок за сроком, умирая… но ровно до нуля — никогда.

Депрессия — когда пришла — ратифицировала происходящее. Ленитроп вырос в горном опустошении компаний, идущих на дно, живые изгороди вокруг владений безмерно богатых полумифических дачников из Нью-Йорка опять впали в зеленую дикость или соломенную гибель, хрустальные окошки побиты все до единого, Гарриманы и Уитни смылись, газоны родят сено, а осени — больше не время для далеких фокстротов, лимузинов и ламп, но снова лишь для привычных сверчков, снова для яблок, ранние заморозки гонят колибри прочь, восточный ветер, октябрьский дождь: только зимние несомненности.

В 1931-м, в год Большого пожара в отеле «Эспинуолл», молодой Эния гостил у тети с дядей в Леноксе. Стоял апрель, но пару секунд, пробуждаясь в чужой комнате под грохот ног старших и младших кузенов на лестнице, он думал о зиме, до того часто его будили вот так, после такого же сна, папа или Хоган, и он промаргивался сквозь напластования грезы, а они волокли его наружу, на холод, глядеть Северное Сияние.

Пугало его до усрачки. А лучистый занавес вот сейчас распахнется? Что хотят показать ему духи Севера в своих убранствах?

Но теперь была весенняя ночь, и небо полыхало красным, тепло-оранжевым, сирены завывали в долинах возле Питтсфилда, Ленокса и Ли — соседи стояли на верандах, глазели вверх на искристый ливень, что рушился на горный склон… «Как звездный дождь, — говорили они. — Как пепел от Четвертого июля…» — 1931-й, таковы были сравнения. Угли падали и падали пять часов, дети задремали, а взрослые отправились пить кофе и травить байки о пожарах прошлых лет.

Но что это было за Сияние? Какие духи командовали? И, предположим, через мгновенье все это, целая ночь, и впрямь выйдет из-под контроля, и занавес распахнется, обнажит пред нами зиму, о какой ни один из нас не догадывался…

6:43:16 БДЛВ — в небе прямо сейчас и здесь — так же развертывается, еще чуть-чуть, и прорвется, его лицо резче в этом свете, сейчас все ринется прочь, а он потеряет себя, как его края и предрекали с самого начала… стройные церковные шпили примостились тут и там на осенних склонах, вот-вот пальнут белые ракеты, еще лишь несколько секунд обратного отсчета, окна-розетки вбирают воскресный свет, освещая, омывая над кафедрами лица, кои толкуют красоту, клянутся: вот так оно и случается — да, ослепительная исполинская длань тянется из облаков…

□□□□□□□

На стене в изукрашенном бра потемнелой бронзы горит газовый рожок, слоистый, нежно напевая, — его отрегулировали до уровня, который ученые минувшего века называли «чувствительным пламенем»: у основания, где пламя выходит из отверстия, оно невидимо, а затем перетекает в гладкий голубой свет, трепещущий несколькими дюймами выше, мерцающий маленький конус отзывается на тончайшие перемены в воздушном давлении комнаты. Пламя отмечает входящих и выходящих гостей: каждый любознателен и обходителен, будто на круглом столе разместилась некая рулетка. Круг сидящих отнюдь не отвлекается, им ничто не мешает. Никаких вам тут белых рук, никаких светящихся труб.

Камероновские офицеры в парадных тартановых штанах, синих крагах, форменных килтах вплывают, беседуя с американскими срочниками… священники, ополченцы или пожарники после дежурства, складки тяжелой шерсти, отягощенные запахом дыма, все мечтают урвать хоть часик сна, и недосып сказывается… дряхлые эдвардианские дамы в крепдешине, вест-индцы мягко оплетают гласными не столь гибкие цепочки русско-еврейских согласных… Большинство скользит по касательным к святому кругу — кто-то остается, кто-то снова отбывает в другие комнаты, но никто не прерывает стройного медиума: он сидит ближе всех к чувствительному пламени, спиной к стене, рыжевато-каштановые кудряшки сдавливают череп, как ермолка, высокое гладкое чело, темные губы то шевелятся легко, то кривятся от боли:

— Едва перейдя в царство Доминуса Бликеро, Роланд обнаружил, что все знаки обратились против него… Огни, что изучил он так досконально, быв одним из вас, положение и движение — все собралось ныне на противном конце, все танцевало… танец неуместный. Не открылось пути, что свойствен Бликеро, нет — нечто новое… чуждое… Роланд, к тому же, осознал ветер, чего ни разу не дозволяла ему смертность. Ветер оказался таким… таким радостным, что стрела просто обязана его слушаться. Ветер дул весь год, и так — год за годом, но Роланд ощущал лишь ветер мирской… он хочет сказать, только свой личный ветер. Однако… Селена, ветер, ветер повсюду…

Тут медиум прерывается, на миг умолкает… один стон… тихий, отчаянный миг.

— Селена. Селена. Значит, ты ушла?

— Нет, дорогой мой, — ланиты ее исчерчены пролитыми слезами, — я слушаю.

— Это хозяин. Все это проистекает из одного затруднения — хозяйского контроля. Впервые он был внутри, понимаешь. Хозяин помещен внутрь.

Нет больше нужды страдать пассивно от «внешних сил» — слушаться любого ветра. Как будто… Рынку долее не нужно управляться Незримой Дланью, ибо он может создавать себя — собственную логику, импульс, стиль — изнутри. Поместить хозяина внутрь — значит подтвердить то, что уже произошло де-факто: вы отказались от Бога. Но обрели иллюзию грандиознее и вредоноснее. Иллюзию хозяйского контроля. «А» может делать «Б». Однако это ложно. Совершенно. Никто не способен делать. Все только случается, «А» и «Б» нереальны, это имена частей, которым должно быть неразделимыми…

— Очередная успенская чепуха, — шепчет дама, скользя мимо с докером под ручку. На ходу мешаются ароматы дизтоплива и «Sous le Vent»[12]. Учуяв довоенный парфюм, поднимает голову Джессика Одетт, юная румяная девица в форме рядового ВТС, хмм, платьице, прикидывает она, — 15 гиней и кто знает, сколько купонов, вероятно — из «Хэрродза», и на мне сидело бы получше, в этом она тоже уверена. Дама, вдруг оглянувшись через плечо, улыбается: вот как? Черт, неужели услышала? В таком месте — почти наверняка.

Джессика уже долго стоит у спиритического стола, сжимая в кулаке пучок дротиков, которые от нечего делать надергала из мишени на стене, склонила голову, бледный загривок и верхний позвонок проглядывают между коричневым шерстяным воротником и русыми волосами чуть посветлее, что ниспадают по щекам. Латунные горлышки и грудки согреваются от ее крови, дрожат в кулачке. Приручая их оперенные кресты, гладя их кончиками пальцев, и сама она будто соскользнула в какой-то неглубокий транс…

А снаружи, накатывая с востока, несется приглушенный взрёв еще одной ракетной бомбы. Стекла дребезжат, полы содрогаются. Чувствительное пламя ныряет в укрытие, тени по столу пускаются в пляс, сгущаясь к соседней комнате, — затем пламя подскакивает — тени снова втягиваются в себя на целых два фута — и исчезает совершенно. Газ шипит в сумеречной комнате. Милтон Мракинг, идеально сдавший «треножники» в Кембридже десять лет назад, бросает свою стенографию и встает вырубить газ.

Похоже, Джессике выпал подходящий момент кинуть дротик — всего один. Волосы вразлет, груди великолепно подскакивают под лацканами плотной шерсти. Свист воздуха, дыц — в липкие волокна, в яблочко намертво. Милтон Мракинг воздевает бровь. Разум его, вечно собирающий соответствия, полагает, что нашел еще одно.

Медиум теперь раздражен — он медленно выплывает из транса. Кто знает, что творится сейчас на другой стороне? Любому сеансу потребен не только здешний круг близких по духу мирян, но и основной четырехсторонний союз, который не следует ни в каком его звене разрывать: Роланд Фельдштроп (дух), Петер Сакса (хозяин), Кэрролл Эвентир (медиум), Селена (жена и вдова). И где-то — от измождения ли, отвлечения, перенаправления или порывов белого шума в эфире — комбинация эта начала распадаться. Все расслабляются, скрип стульев, вздохи, покашливания… Милтон Мракинг возится со своим блокнотом, резко его захлопывает.

Немного погодя подбредает Джессика. Роджера не видать, да и захочется ли ему, чтоб она его искала, а Мракинг, пускай тихоня, не так кошмарен, как иные Роджеровы приятели…

— Роджер говорит, вы теперь пересчитаете все слова, которые записали, и вычертите кривую или как-то, — жизнерадостно, чтобы отразить любые замечания про инцидент с дротиком, который она предпочла бы не упоминать. — Вы это делаете только на сеансах?

— Автоматические тексты, — хмурится робеющий девушек Мракинг, кивает, — один-два случая с «уиджей», да да… мы — мы стараемся составить семейство кривых — определенные патологии, определенные характерные формы, видите ли…

— Я, боюсь, не вполне…

— Что ж. Вспомните Принцип Наименьшего Усилия Ципфа: если мы графически представим отношение частоты слова Р n-ного к его рангу в логарифмических координатах, — болбоча в ее молчание, и даже изумление ее красиво, — мы, разумеется, должны получить нечто вроде прямой… тем не менее у нас имеются данные, которые определенно предполагают кривые, — условия, в общем, весьма разнообразные — шизофреники, к примеру, в верхней части имеют склонность идти плосковато, а затем чем дальше, тем круче — эдакой дугой… Мне кажется, этот парень, Роланд, — классический параноик…

— Ха. — Вот это слово она знает. — Мне так и показалось, что вы взбодрились, когда он сказал «обратились против».

— «Против», «напротив», да, вы удивитесь, как часто оно встречается.

— А какое самое частое слово? — спрашивает Джессика. — Ваш номер один.

— То же, что всегда в подобных делах, — отвечает статистик так, словно это всем известно, — смерть.

Пожилой уполномоченный по гражданской обороне, накрахмаленный и хрупкий, как органди, привстает на цыпочки, чтобы опять возжечь чувствительное пламя.

— Между прочим, э, куда это отправился ваш безумный юный джентльмен?

— Роджер с капитаном Апереткином. — Неопределенно помахав. — Таинственные Учения с Микрофильмами, как обычно. — Сделки заключаются в каком-то отдаленном помещении за игрой в «корону и якорь», к коей воля случая имеет крайне мало отношения; валы дыма и болтовни, «Фалькман и Его Банда Апачей» по Би-би-си приглушены, коренастые пинты и стройные лафитники, зимний дождь по окнам. Время конопатить щели, время газовых поленьев, шалей от холодной ночи, искать уюта с молоденькой приятельницей или старушкой-женой — или же, как здесь у «Сноксолла», в хорошей компании. Здесь убежище — вероятно, подлинный пункт безмятежности, один из нескольких, что раскиданы по этому долгому военному времени, — где собираются с целями, не вполне отвечающими военным интересам.

Пират Апереткин кое-что ощущает — облически, скорее своей классовой нервозностью: среди этих людей улыбку свою он носит, как сквозь фалангу. Выучился по фильмам — та же лукавая ирландская ухмылка, коей этот малый, Деннис Морган, все время целит в черный дым, изрыгаемый каждой желтой крысой с торчащими зубами, которую он сбивает.

Это полезно Пирату так же, как он полезен Фирме — коя, что хорошо известно, готова использовать кого угодно: предателей, убийц, извращенцев, негров, да хоть бы и женщин, лишь бы добиться того, чего Они хотят. Может, Они и не были уверены в полезности Пирата с самого начала, но потом, по ходу дела, Им пришлось увериться, ну еще бы.

— Генерал-майор, не может быть, чтобы вы это одобряли.

— Мы наблюдаем за ним круглые сутки. Он явно не покидает помещения физически.

— Значит, у него есть пособник. Как-то — гипнозом, наркотиками, не знаю, — до его человека добираются и транквилизуют. Бога ради, вы бы еще с гороскопами сверялись.

— Гитлер сверяется.

— Гитлер — богодухновенный человек. А мы с вами — наемные служащие, не забывайте…

После этого первого всплеска интереса число клиентов, приданных Пирату, несколько поубавилось. В данный момент он, по его собственным ощущениям, тянет вполне удобный воз. Но не этого хочется ему на самом деле. Они не поймут, эти нежновзращенные маньяки из Д.О.О. — а, очень хорошо, капитан, — отбарабаниваются рапорты, шоркают сапоги, казенные очки отзываются эхом, чертовски хорошо, а не повторите ли как-нибудь для нас в Клубе?..

Пирату хочется Их доверия, аромата Их суровой любви — аромата хорошего виски и зрелой латакии. Ему хочется понимания своих, а не этих мозгомудней и рассудочных придурков у «Сноксолла», столь преданных Науке, столь невообразимо терпимых, что здесь (он сожалеет об этом всей душой), быть может, — единственное место под пятой военной империи, где он действительно чувствует себя не таким посторонним…

— Вообще непонятно, — говорит между тем Роджер Мехико, — о чем они думают, совершенно, Акту о Колдовстве больше 200 лет, это реликт абсолютно другой эпохи, иного образа мыслей. И тут ни с того ни с сего в 1944 году нас лупят приговорами слева и справа. На нашего мистера Эвентира, — ткнув в медиума, который в дальнем углу болтает с юным Гэвином Трелистом, — могут навалиться в любой момент — вломиться в окна, уволочь опасного и крутого нравом Эвентира в «Кусты» по обвинению в том, что делал-вид-будто-исполняет-или-использует-некие-чары-дабы-заставить-духов-покойных-людей-фактически-присутствовать-в-том-месте-где-он-в-данный-момент-находится-и-эти-духи-общаются-с-живыми-людьми-там-и-тогда-же-присутствующими господи, что за имбецильная фашистская гниль…

— Полегче, Мехико, ты снова теряешь эту… объективность — человеку науки не пристало, а. Едва ли это научно, нет.

— Осел. Ты за них. Неужели сегодня не почувствовал — в дверях стояло? Тут огромное болото паранойи.

— Ну да, такой вот у меня талант. — Не успев закрыть рот, Пират понимает, что прозвучало резко, пытается заполировать вспышку: — Вообще-то не знаю, потяну ли я множественные…

— А. Апереткин. — Ни бровь, ни губа не двинулись ни на йоту. Терпимость. А. — Ты уж приходи на сей раз, пусть наш доктор Грошнот тебя проверит на своем ЭЭГ.

— О, если буду в городе, — неопределенно. Тут у нас проблема с безопасностью. От болтливых языков тонет много моряков, и уверенности у Пирата нет — даже в Мехико. У нынешней операции слишком много кругов, внутренних и внешних. Списки рассылки сужаются по мере того, как мы кольцо за кольцом движемся к яблочку, Инструкции Уничтожить постепенно охватывают любой клочок, праздный меморандум, ленту от пишмашинки.

Видимо, догадывается Пират, Мехико лишь время от времени поддерживает новейшую манию Фирмы, известную под названием «Операция „Черное крыло“», в статистическом смысле — например, анализируя, данные об иностранном боевом духе, какие поступят, — но где-то на обочинах всего предприятия, где вообще-то нынче вечером обретается и сам Пират, выступая посредником между Мехико и своим соседом Тедди Бомбажем.

Он знает, что Бомбаж куда-то ходит и что-то снимает на микропленку, после чего передает через Пирата юному Мехико. А затем, соображает Пират, это уходит в «Белое явление», где располагается всеохватное агентство, называемое ПИСКУС — Психологические Информационные Структуры к Ускорению Сдачи. Чьей сдачи — не разъясняется.

Не втравился ли Мехико в очередную из тысячи сомнительных межсоюзнических шпионских афер, которые навозникали по всему Лондону, едва здесь обосновались американцы и дюжина ссыльных правительств. Там немецкое странным образом растворилось до малозначительности. Всякий озирается через плечо, «Свободные Французы» мстительно строят козни вишистским предателям, люблинские коммунисты целят в варшавских теневых министров, греки из ЭЛЛСа ходят по пятам за монархистами, не подлежащие репатриации мечтатели на всех языках надеются одной лишь силой воли, кулаков, молитвы вернуть королей, республики, претендентов, летние анархизмы, канувшие, не успели сжать первый урожай… кто-то жалко мрет, безымянный, подо льдом и снегом воронок в Ист-Энде, и найдут его только весною, кто-то спивается или удалбывается опием, чтобы только выдержать превратности дня, большинство как-то теряет — теряет остатки своих душ, доверяют все меньше и меньше, их захватывает нескончаемая трескотня игры, ее каждодневная самокритика, ее требования абсолютного внимания… и какого это иностранца Пират имеет в виду, если не ласкара без родины, этого несчастнейшего изгнанника, что глядит на него из зеркала…

Что ж: он догадывается, Они обремизили Мехико, и теперь тот влип в какие-то подобные византийские игрища, вероятно, связанные с американцами. А может, и с русскими. Поскольку «Белое явление» призвано заниматься психологической войной, в нем нашло приют всякой твари по паре: тут бихевиорист, там павловец. Пирата не касается. Но он отмечает: с каждой доставкой пленки энтузиазм Роджера растет. Нездорово, нездорово: такое чувство, будто Пират наблюдает пагубное пристрастие. Словно его друга, его условного военного друга используют для чего-то не вполне пристойного.

Что тут сделаешь? Если б Мехико хотел об этом поговорить, он бы нашел способ, и к черту безопасность. Его нежелание — иного сорта, нежели Пиратово, насчет Операции «Черное крыло». Больше похоже на стыд. Беря конверт, не прятал ли он нынче вечером глаза? те лупцевали углы с невероятной скоростью, рефлекс покупателя порнографии… гм-м. Знаем мы Бомбажа — вероятно, так и есть, молодая дамочка охмуряет обеспеченного юношу, несколько поз — полезнее всего, что нафотографировала эта война… жизнь, по крайней мере…

Вот и девушка Мехико, только что вошла. Он отмечает ее незамедлительно, вокруг нее витает ясность, отсутствие дыма и шума… он уже и ауры видит? Она замечает Роджера и улыбается, глаза огромны… темные ресницы, никакой косметики, во всяком случае заметной Пирату, волосы до плеч уложены валиком — что, к чертовой матери, она делает на смешанной батарее ПВО? Ей следует быть в столовой Военторга, разливать по чашкам кофе. Его, старого мямлю и осла, внезапно пробивает болью в коже, простой любовью к ним обоим, которая ничего для них не просит, кроме сохранности, и тем, что ему всегда удавалось определять как-то иначе — «заботой», знаете ли, «нежностью»…

В 1936-м Пират («Т. C.-Элиотов апрель», как она его назвала, хотя месяц шел другой, и прежестокий) был влюблен в директорскую жену. Не девушка, а худенький проворный стебелек по имени Скорпия Мохлун. Ее муж Клайв был экспертом по пластикам, работал в Кембридже на «Имперский химический». Пират, профессиональный военный, наслаждался годом-двумя рецидива — иначе загула — на гражданке.

У него возникло ощущение — на базе к востоку от Суэца, в таких местах, как Бахрейн, пока Пират хлестал пиво, разбодяженное каплями его же пота, среди вони сырой нефти напротив Муаррака, покидать расположение части после заката запрещено — да и все равно вензаболеваний 98 % — одно обгоревшее на солнце замурзанное подразделение бережет шейха и нефтяные деньги от какой бы то ни было угрозы, коей источник восточнее Английского канала, хочется трахаться, все зудит от вшей и потницы (мастурбировать в таких условиях — изысканная пытка), постоянно вусмерть пьяны, — но даже так у Пирата закралось смутное подозрение, что жизнь проходит мимо.

Невероятная черно-белая Скорпия подкрепила не одну Пиратову фантазию о блистательном английском шелкоикренном реальном мире, которого, по его ощущениям, он был настолько лишен. Сошлись они, когда Клайв отправился по заданию «ИХТ» устранять неполадки — и не куда-нибудь, а в Бахрейн. Такая симметрия несколько расслабила Пирата. Они ходили на вечеринки порознь, хотя ей так и не удалось вооружиться против его неожиданных появлений в той же комнате (он старался влиться, вроде как ничей не служащий). Пирата она считала трогательным в его невежестве касательно всего — развлечений, любви, денег, — чувствовала себя умудренной и отчаянно привязанной к этому мгновенью мальчишества среди его обычаев, великодержавных и укоренившихся (ему было 33), его пре-Аскезе, ибо Скорпия полагала их роман его Последним Загулом — хотя сама и была слишком молода, еще не понимала это, не знала, как Пират, о чем на самом деле поется в песне «Танцуем в темноте»…

Он всеми силами постарается ей об этом не проговориться. Но бывают времена, когда такая мука — не припасть к ее ногам, зная, что Клайва она никогда не оставит, не вопиять ты мой последний шанс… если не ты, времени больше не осталось… Разве не желает он вопреки всем надеждам возможности отринуть несчастное расписание западного мужчины… но как человеку… с чего вообще начинать в 33-то года… «Но в этом-то все и дело», — рассмеялась бы Скорпия, не столько в раздражении (она бы точно рассмеялась), сколько веселясь от нереальности проблемы — ибо сама чересчур увлеклась его маниакальной стороной, что всегда вступает в бой, берег штурмом, рассекает ее (ибо гораздо сильнее, нежели при дрочке в армейскую фланель в Персидском заливе, крапивный ошейник любви стянул теперь его — его хуй), для Скорпии чересчур неукротимой, чтобы не сдаться безумию, но и, вообще говоря, чересчур безумной, чтобы считать, будто предает Клайва…

Все равно для нее дьявольски удобно. Роджер Мехико теперь переживает почти то же самое с Джессикой, и Другой Парень в данном случае известен под кличкой Бобер. Пират на все это смотрел, но ни разу с Мехико не обсуждал. Да, он ждет, не закончится ли все это для Роджера так же, — часть Пирата ждет, никогда так не радовалась, как от вида чужого несчастья, болеет за Бобра и за все, что, подобно Клайву, тот обозначает: лишь бы они выиграли. Но другая часть — сменное «я»? — та, которую ему не стоит в спешке называть «порядочной», — видимо, желает Роджеру того, что сам Пират утратил…

— Ты действительно пират, — прошептала она в последний день — ни он, ни она не знали, что он последний, — ты приехал и увез меня на своем пиратском корабле. Девушку из хорошей семьи, как водится — стеснительную. Ты меня изнасиловал. И теперь я Рыжая Стерва Открытых Морей… — Прелестная игра. Чего, спрашивается, ей такого раньше не придумать? Еблись в последний (уже последний) день дотемна, с полудня до сумерек, целые часы ебли, нравилось так, что не рассовокупиться, — и заметили, как заемная комната мягко покачивается, потолок любезно спустился на фут, лампы дрогнули в своих люстрах, какая-то йота движения по Темзе уделила солоноватых криков по-над водой, корабельных рынд…

Но позади, за их нависшим небо-морем, правительственные гончие уже вышли на след — подбираются ближе, плывут катера и лоснящиеся гермафродиты закона, агенты, которые, поскольку бывалы, согласятся на ее безопасное возвращение, не будут настаивать на его казни или поимке. Их логика прочна: нанести ему достаточно серьезную рану, и он придет в себя, вернется к обычаям этого мира, сваренного, как яйцо вкрутую, к своим расписаниям, замкнув круг ночи, чтобы ночь скомпрометировать…

Он оставил ее на вокзале Ватерлоо. Праздничная там собралась толпа — провожали «Роту Чудо-Карликов» Фреда Ропера на имперскую ярмарку в Йоханнесбург, Южная Африка. Карлики в темных тулупчиках, изящных платьишках и приталенных пальтишках бегали по всему вокзалу, поглощая напрощальные шоколадки и выстраиваясь под объективы репортеров. Тальково-белое лицо Скорпии — в последнем окне, за последним выходом — ударило его в сердце. От Чудо-Карликов и их поклонников долетела метель хохотков и наилучших пожеланий. Ну что, подумал Пират, вернусь-ка я, пожалуй, в Армию…

□□□□□□□

Они едут на восток, Роджер всматривается поверх руля, нахохлился в своем «бёрберри» по-дракульи, блестящие миллионы капелек шелковистым неводом цепляются к тусклой шерсти на рукавах и плечах Джессики. Им хочется быть вместе, в постели, отдыхал, любить, а вместо этого сегодня — на восток и к югу от Темзы, на рандеву с неким первостатейным вивисектором, пока Сент-Феликс не пробил час. И когда сбегут вниз мыши, не выяснится ли сегодня лишь то, что сбежали они навсегда?

Лицо ее подле замутненного дыханием окна — еще одна туманность, очередной зимний трюк света. За нею пролетают белые изломы дождя.

— А зачем он сам себе собак тырит? Он же вроде администратор? Нанял бы мальчика, что ли.

— Мы их называем «персонал», — отвечает Роджер, — и я понятия не имею, почему Стрелман делает то, что делает, — он же павловец, милая. Член Королевского колледжа. Откуда мне знать про этих людей? Трудные, как это сборище у «Сноксолла».

Оба сегодня сварливы, напряжены, как листы неправильно прокаленного стекла, чуть что — и вдребезги, от любого невнятного касания в ноющей матрице стрессов…

— Бедный Роджер, бедный ягненочек, ужасная ему выдалась война.

— Ладно, — тряся головой, яростные «б» или «п» не желают взрываться, — ахх, ты очень умная, да? — Роджер в бешенстве, руки отпустили руль, помогают вытолкнуть слова, «дворники» тикают в такт. — Изредка отстреливалась от редких «жужелиц», ты да твой дружок, дорогуша Нутрия…

— Бобер.

— Ну да, точно, и этот ваш великолепный дух, которым вы по справедливости знамениты, но ракет ты что-то маловато сбила, а, ха-ха! — выпятив ядовитейшую из кривых ухмылок, подперев ею наморщенный нос и щурясь. — Не больше, чем я, не больше, чем Стрелман, ну и кто тут кого чище в такое время, а, милмоя? — подскакивая вверх-вниз на кожаном сиденье.

Ее ладонь уже тянется, вот-вот коснется его руки. Она прижимается щекой к своему плечу, волосы разметались, ей сонно, смотрит на Роджера. С ней даже не поспоришь пристойно. А он старается. Своими паузами она гладит, как ладонями, отвлекает его, успокаивает их углы в комнатах, покрывала, скатерти — случайные пространства… Даже в кино, когда смотрели этот ужасный «Иду своим путем» в день знакомства, он видел малейшее белое блуждание голых ее ладоней, кожей чувствовал любое движение ее оливковых, ее янтарных, ее кофейных глаз. Он потратил галлоны растворителя, щелкая своей верной «зиппо», фитилек обуглился — энергичность уступила бережливости, — съежился до коротенького ошметка, синее пламя вспыхивает по краям во тьме, в разнообразной тьме, лишь бы увидеть, что творится с ее лицом. В каждой новой вспышке лицо — новое.

И бывали моменты, а в последнее время — чаще, мгновения, когда лицом к лицу не поймешь, кто из них кто. Оба одновременно зловеще теряются… вроде как в зеркало врасплох поглядеть, но… более того, ощущение, будто и впрямь соединены… и затем проходит — кто знает? две минуты, неделя? и они, снова разъединившись, понимают, что творится, Роджер и Джессика сливаются в единое существо, себя не сознающее… В жизни, которую он снова и снова клял за ее потребность так верить в транс-наблюдаемое, вот оно, первое, самое первое настоящее волшебство — этих данных не оспоришь.

То было, как любит выражаться Голливуд, «пикантное знакомство», в центре Танбридж-Уэллса, в самом опрятном его сердце XVIII века: Роджер ехал на винтажном «ягуаре» в Лондон, Джессика на обочине симпатично сражалась с гакнувшимся велосипедом, невзрачная шерстяная юбка ВТС зацепилась за руль, весьма неуставная черная комбинашка и чистые жемчужные бедра над чулками хаки, э…

— Эй, милая, — пронзительно скрежещут тормоза, — мы тут, знаешь ли, не за кулисами «Мельницы».

Это она знала.

— Хмм, — кудряшка падает, щекочет ей нос и добавляет ее ответу яда сверх нормы, — а вот что туда пускают маленьких мальчиков, я не знала.

— Ну, вообще-то, — уже наученный справляться с замечаниями насчет внешности, — гёрл-гайдов тоже никто не вызывал, а?

— Мне двадцать.

— Ура, значит, можешь прокатиться в этом вот «ягуаре» до самого Лондона.

— Только мне в другую сторону. Почти до Бэттла.

— Ну, туда и обратно, само собой.

Отбрасывая волосы с лица:

— А твоя мама знает, что ты вот здесь?

— Моя мама — война, — провозглашает Роджер Мехико и наклоняется открыть дверцу.

— Весьма чудное заявление, — один заляпанный башмачок ощупывает подножку.

— Залезай, душенька, ты задерживаешь миссию, оставь транспорт здесь, следи за юбкой, когда садишься, я б не хотел свершить неописуемое прямо здесь, на улице Танбридж-Уэллса…

И в этот миг падает ракета. Пикантно, пикантно. Грохот, глухой раскат барабанной дроби. Довольно далеко от города, угрозы нет, но достаточно близко и громко — подталкивает Джессику, и та пролетает сотню миль до незнакомца: долгое парение, балетное, великолепная круглая попка поворачивается, устраивается на втором сиденье, волосы — мгновенным веером, рука оглаживает снизу юбку армейской расцветки, красивая, как крыло, а взрыв еще реверберирует.

Кажется, он видит сумрачное шишковатое нечто, оно темнее или меняется быстрее облаков, вздымается к северу. И теперь она пикантно прижмется к нему, попросит защиты? Он не верил даже, что она сядет в машину, упала ракета или не упала, и потому теперь подает Стрелманов «ягуар» задним ходом вместо низкой передачи, ага, давит велосипед с оглушительным хрустом, оставляя один металлолом.

— Я в твоей власти, — кричит она. — Совершенно.

— Хмм, — через некоторое время Роджер находит рычаг, танцует по педалям, рррн, врррр, вперед в Лондон. Но Джессика не в его власти.

А война — ну, она и вправду Роджерова мать, вконец выщелочила мягкие и уязвимые вкрапления надежды и хвалы, разбросанные под слюдяным блеском, сквозь Роджерово минеральное, надгробное «я», все это смыла стонущим серым приливом. Шесть лет уже, всегда в поле зрения, всегда хоть как-то на виду. Он забыл свой первый труп или когда впервые видел, как умирает кто-то живой. Вот как давно это тянется. Кажется — почти всю жизнь. Город, куда он приезжает ныне, — прихожая Смерти, где все бумаги составлены, контракты подписаны, дни сочтены. Ничего от величественной, тепличной, рисковой столицы, какую знало его детство. Он стал Строгим Юношей из «Белого явления», пауком, что вяжет свою паутину чисел. Невеликая тайна — он не ладит с коллегами в отделе. А как ему ладить? Все они — дикие таланты, ясновидцы и чокнутые чародеи, телекинетики, астральные скитальцы, собиратели света. А Роджер — всего лишь статистик. Ни единого пророческого сна, ни разу не отправил и не получил телепатического послания, никогда не касался напрямую Мира Иного. Если что и есть, обнаружится в экспериментальных данных, правда? в цифрах… но ни приблизиться, ни прояснить ему не светит. Чего удивляться, что он резковат с Отделом Пси в обе стороны по подвальному коридору, со всей этой компанией явных трех сигм? Господи боже, а вы, можно подумать, не были бы резковаты.

Это их единственное отчетливое стремление, такое очевидное, его раздражает… И его стремление тоже, ладно. Но как прикажете под какое угодно «психическое» подогнать научную базу, когда смертность вечно понукает, прямо за гранью распределения хи-квадрат, между метанием карт Зенера и передышками посреди невнятных и натужных изречений медиума? Я не оставляю попыток, выходит, я храбрый — так думает Роджер, когда накатывает умиротворение. Но по большей части клянет себя за то, что не работает в пожарной безопасности или не вычерчивает графики Стандартных Уровней Поражения на Тонну для групп бомбардировщиков… что угодно, только без неблагодарного вмешательства в дела неуязвимой Смерти…

Они приблизились к зареву над крышами. Пожарные машины с ревом промчались мимо, направляясь туда же. Давящий район кирпичных улиц и немых стен.

Роджер дает по тормозам перед толпой саперов, пожарников, окрестных жителей в темных пальто поверх белых пижам, старушек, в чьих ночных раздумьях пожарным припасено особое местечко нет прошу вас не направляйте на меня этот громадный Шланг… о нет… вы не снимете разве эти ваши отвратительные резиновые сапоги… дада вот…

Через каждые несколько ярдов стоят солдаты — разреженный кордон, недвижный, чуточку сверхъестественный. Едва ли Битва за Британию была так формальна. Но эти новые управляемые бомбы принесли с собой никем не измеренный потенциал общественного ужаса. В переулке Джессика замечает угольно-черный «паккард», набитый гражданскими в темном. Их белые воротнички жестки во тьме.

— А они кто?

Он пожимает плечами: «они» — вполне достаточно.

— Неприятная публика.

— Кто бы говорил. — Но улыбаются они по-старому, привычно. Одно время она слегка психовала из-за его работы: очаровательные подшивочки по «жужелицам», как мило… И его раздраженный вздох: Джесс, не делай из меня какого-то холодного фанатика науки…

В лица им ударяет жаром, желтизна обжигает глаза, когда струи выстреливают в пламя. Лестница, прицепленная к кромке крыши, раскачивается на рьяных сквозняках. Наверху, на фоне неба, фигуры в макинтошах ежатся, машут руками, вместе шагают раздавать приказы. В полуквартале фальшфейеры освещают спасательную операцию посреди обугленных промокших руин. От прицепов с насосами и тяжелых агрегатов тянутся брезентовые шланги, разжиревшие под давлением, второпях нарезанные ниппели исторгают звезды холодных брызг, жгуче холодных, что вспыхивают желтым, когда вскидывается огонь. Где-то женский голос по радио — тихая йоркширская девочка рассылает другие наряды в другие районы города.

Некогда Роджер и Джессика остановились бы. Но оба они выпускники Битвы за Британию, обоих завербовали, погрузили в ранние черные утра и мольбы о милосердии, тупую инерцию булыжника и балок, непомерный дефицит милосердия в те дни… К тому времени, когда выволакиваешь n-ную жертву или фрагмент жертвы из n-ной груды бута, однажды сказал он ей, сердитый, измотанный, это уже не так лично воспринимается… величина n, возможно, для каждого из нас своя, но прости — рано или поздно…

А помимо измождения вот еще что. Пусть не вполне отколовшись от военного положения, они все-таки начали мягко отступать… нет ни места, ни времени об этом поговорить, а может, и нужды нет — но оба отчетливо понимают, что лучше уютно забиться куда-нибудь вместе, чем назад в бумаги, пожары, хаки, сталь Тыла. Что, правду сказать, Тыл — какая-то фикция и ложь, не слишком изящно сработанная, дабы их разлучить, во имя работы, абстракции, назначенной боли, горькой смерти подорвать любовь.

Они нашли дом в запретной зоне под аэростатами заграждения к югу от Лондона. Городок, эвакуированный в 40-м, по сей день «регулируется» — по сей день в списках Министерства. Роджер и Джессика заняли дом незаконно — акт неповиновения, который не оценить, пока их не застукают. Джессика привезла старую куклу, морские ракушки, теткин саквояж, набитый кружевными трусиками и шелковыми чулками. Роджер ухитрился раздобыть несколько кур, чтобы неслись в пустом гараже. Встречаясь в доме, непременно привозят свежий цветок-другой. Ночи полны взрывов, и грузовиков, и ветров, что тащат к ним через холмы последний шлепок моря. День начинается с чашки горячего и сигареты за охромевшим столиком, который Роджер провизорно подлатал бурой бечевкой. Разговоров всегда немного — лишь касания, и взгляды, и общие улыбки, и сетованья, что надо расстаться. Ничтожно, голодно, холодно — чаще всего паранойя не дает им рискнуть и развести огонь, — но они хотят это сохранить, так хотят, что ради этого возьмут на себя больше, чем когда-либо умоляла их пропаганда. Они влюблены. На хуй войну.

□□□□□□□

Жертва сегодняшнего вечера, чье имя будет Владимир (или же Илья, Сергей, Николай, смотря какой стих найдет на доктора), сторожко крадется ко входу в погреб. Эта зазубренная по краям дыра наверняка ведет туда, где глубоко и надежно. В жертве таится воспоминание — или рефлекс: она ускользала уже в подобную тьму от ирландского сеттера, который пахнет печным дымом и бросается, едва завидит… однажды от стайки детей, недавно — от внезапного взрыва громосвета, падения кладки, которая все же угодила по левой ляжке (та еще болит, еще потребно зализывать). Но сегодняшняя опасность — нечто новое: не такая свирепая, систематически хитрая, жертва к такой не привыкла. Жизнь тут прямее бьет в лоб.

Идет дождь. Ветер едва тлеет. Он несет с собой запах, для жертвы странный, — она ни разу и близко не подходила к лаборатории.

Запах этот — эфир, он исходит от мистера Эдварда У. А. Стрелмана, члена Королевского хирургического колледжа. Собака скрывается за развалиной стены, и едва улепетывает кончик хвоста, доктор попадает ногой в гостеприимную белую глотку унитаза — его-то доктор, так сосредоточившись на добыче, и не заметил. Доктор нагибается — неловко, — выволакивая унитаз из окружающего мусора, бормоча проклятья всем небрежным, не себя, в частности, имея в виду, а хозяев разгромленной квартиры (если их не убило взрывом), или кому там не удалось скоммуниздить унитаз, в котором, вообще говоря, доктор застрял, похоже, довольно прочно…

Мистер Стрелман подтаскивает ногу к разбитому лестничному пролету, тихонько размахивается, чтобы не испугать собаку, и бьет по низу балясины из мореного дуба. Унитаз лишь тенькает в ответ, дерево сотрясается. Издевательство — ладно же. Он садится на ступеньки, восходящие к открытому небу, и пытается стащить с ноги эту чертяку. Не сходит. Доктор слышит, как невидимая собака — тихо пощелкивают когти — спаслась в безопасном погребе. В унитаз даже рука, блядь, не пролазит шнурок развязать…

Поудобнее сдвинув окно вязаного подшлемника себе под нос так, что щекотно, и решив не поддаваться панике, мистер Стрелман встает, ждет, чтобы кровь схлынула, вновь поднялась, заскакала по миллиону своих веточек в этой моросливой ночи, просочилась везде и сбалансировалась, — после чего, хромая, позвякивая, направляется обратно к машине, чтобы там ему помог юный Мехико, который не забыл, надеется доктор, прихватить с собой переносной электросветильник…

Роджер и Джессика нашли Стрелмана немногим ранее — он шнырял в конце улочки террасных домов. V-бомба, причинившая увечья, по которым он рыскал, снесла на днях четыре жилища, ровно четыре, аккуратно, как в операционной. Висит мягкий запах строевого леса, павшего до срока, пепла, прибитого дождем. Натянуты веревки, в дверном проеме нетронутого дома, за которым начинаются развалины, безмолвно валандается часовой. Если они с доктором и успели поболтать, ни один теперь не подает виду. Джессика замечает, как из вывязанного окошка зыркают два глаза неопределенной расцветки, — похоже на средневекового рыцаря в шлеме. С какой же тварью он сюда вышел сражаться за своего короля? Руины задерживают его, уходя откосами вверх к остаткам задних стен в завале, ажур дранки, бесцельно стропильный, — половицы, мебель, стекло, ошмотья штукатурки, длинные клочья обоев, расколотые и разбитые брусья: гнездовой долгострой какой-то женщины вновь разобран на отдельные соломинки, вышвырнут на этот ветер и в эту тьму. А в развалинах подмигивает латунная кроватная ножка; и вокруг нее заплетен чей-то бюстгальтер, белый, еще довоенное изделие из кружев и атласа, просто запутан и брошен… На миг в головокружении, которого Джессике не остановить, вся жалость, отложенная в сердце, устремляется к этой тряпке, будто к выброшенному и позабытому зверьку. Роджер открыл багажник. Мужчины роются в нем, извлекают большой брезентовый мешок, фляжку эфира, ловчую сеть, собачий свисток. Джессика знает, что не должна плакать: от ее слез смутные глаза в вязаном окошке не станут искать своего Зверя тщательнее. Но потерянная хлипкая бедняжка… ждет хозяйку в ночи, под дождем, ждет, что комната вокруг нее соберется вновь…

Ночь полнится моросью и пахнет мокрой псиной. Стрелман, похоже, где-то заплутал.

— Я совсем рассудок потеряла. Вот в эту самую минуту я должна где-нибудь обниматься с Бобром, смотреть, как он раскуривает свою Трубку, а взамен я тут с этим егерем, или кто он там, с этим спиритом, статистиком, та вообще кто…

— Обниматься? — Роджер выказывает склонность к крику. — Обниматься?

— Мехико. — Это доктор, вздыхает, на ноге унитаз, вязаный шлем набекрень.

— Здрасьте, а вам так ходить не трудно? я бы сказал, нелегко… давайте сюда, сначала в дверцу, вот так, и, ага, хорошо, — затем снова закрывая дверцу на Стрелмановой лодыжке; унитаз теперь занимает сиденье Роджера, сам Роджер полупокоится на коленях у Джессики, — и тяните как можно сильнее.

Думая юный педант и издевается, скотина, доктор отшатывается на свободной ноге, хрюкает, унитаз мотыляется туда-сюда. Роджер держит дверцу и внимательно всматривается туда, где исчезает нога.

— Вазелинчику бы, и не помешало бы что-нибудь скользкое. Погодите! Стойте, Стрелман, не двигайтесь, мы сейчас все решим… — Под машину, импульсивный парнишка, к пробке картера, не успевает Стрелман произнести:

— Нет времени, Мехико, она сбежит, сбежит.

— И то верно. — Снова выпрямляется, нащупывает в кармане фонарик. — Я ее выгоню, а вы ждите с сетью. Вы же сможете нормально перемещаться? Скверно, если упадете, как раз когда она выскочит.

— Ради всего святого. — Стрелман топочет за ним в развалины. — Не спугните ее, Мехико, это вам не Кения, нам она нужна как можно, знаете, ближе к нормативу.

Норматив? Норматив?

— Роджер, — отзывается Роджер, мигая ему фонариком «короткий-длинный-короткий».

— Джессика, — бормочет Джессика, на цыпочках идя следом.

— Давай, дружище, — манит Роджер. — Тут у меня славная бутылочка эфира, — открывая фляжку, помахивая ею в проеме погреба, затем включив луч. Собака выглядывает из ржавой детской коляски, подпрыгивают черные тени, язык вывален, на морде — крайний скептицизм. — Да это ж миссис Нуссбомб! — восклицает Роджер: так же, он слышал, восклицал Фред Аллен по средам вечером на Би-би-си.

— А вы таки ожидали, навэрное, Лэсси? — отвечает собака.

Осторожно спускаясь, Роджер чувствует, что пары эфира сгущаются.

— Давай, старина, не успеешь оглянуться — все закончится. Стрелман просто хочет посчитать, сколько ты пускаешь слюней, вот и все. Сделает махонький разрезик у тебя на щечке, стеклянную трубочку вставит, чего тут волноваться, правильно? Поблямкает в колокольчик. Волнительный лабораторный мир, тебе понравится. — Похоже, на него действует эфир. Роджер пытается закупорить фляжку: делает шаг, нога проваливается в дыру. Дернувшись вбок, ловит, за что бы удержаться. Затычка выпадает из фляжки и навсегда исчезает в мусоре на самом дне разметанного дома. Над головой Стрелман кричит:

— Губку, Мехико, вы забыли губку! — Вниз падает круглое бледное скопище дырок, впрыгивает в луч фонарика и выпрыгивает.

— Порывистый какой. — Роджер цапает губку обеими руками и промахивается, привольно расплескивая повсюду эфир. Засекает ее лучом, собака наблюдает из коляски в некотором смятении. — Ха! — льет эфир на губку, и холодные струйки стекают по рукам, пока фляжка не пустеет. Зажав мокрую губку двумя пальцами, он шатко направляется к собаке, высвечивая себе подбородок фонариком, чтобы лучше подчеркнуть вампирскую гримасу, которую, по его мнению, корчит. — Момент… истины! — Он делает бросок. Собака отскакивает куда-то наискось, мчится мимо Роджера к выходу, а Роджер с губкой летит головой вперед прямо в коляску, которая под его тяжестью рушится. Смутно он слышит, как доктор хнычет наверху:

— Она убегает, Мехико, скорее же.

— Скоро. — Сжимая губку, Роджер выпутывается из детской коляски, снимая ее с себя, словно рубашку, и являя при этом, на его взгляд, вполне атлетические навыки.

— Мехико-о-о, — жалобно.

— Ага. — Роджер ощупью пробирается по куче подвального мусора вверх, наружу, где зрит, как доктор отрезает собаке путь, сеть наготове и развернута. Эту живую картину упорно поливает дождь. Роджер делает круг, чтобы со Стрелманом взять в клещи животное, кое уже замерло, расставив лапы и ощерившись, у пока не падшего куска задней стены. Джессика ждет поодаль, руки в карманах, курит, смотрит.

— Эй, — вопит часовой, — вы. Идиоты! Не подходите к этой стене, на соплях держится.

— У вас есть сигареты? — спрашивает Джессика.

— Она сейчас кинется, — голосит Роджер.

— Бога ради, Мехико, теперь помедленней, — Каждый шаг на ощупь, они движутся вверх по хрупкому равновесию руин. Это система рычагов, которая в любой миг может низвергнуть их в смертельный обвал. Они подбираются ближе к добыче, которая, вертя головой, внимательно всматривается то в доктора, то в Роджера. На пробу рычит, хвост неустанно шлепает по двум сторонам угла, куда ее загнали.

Когда Роджер с фонариком чуть отступает, собака — какие-то ее контуры — припоминает другой свет, бивший сзади в последние дни, — свет, что последовал за грандиозным взрывом, после так кипевшим болью и холодом. Свет сзади сигнализирует смерть / мужчин с сетями, готовых прыгнуть, можно избежать…

— Губку, — вопит доктор. Роджер кидается на собаку, которая уже сорвалась к Стрелману и прочь на улицу, пока доктор, стеная, отчаянно размахивается своей обунитаженной ногой — мимо, инерция влечет его за собой в полном развороте, сеть вздета радарной антенной. Роджер с сопелкой, забитой эфиром, не может остановиться в боковом броске — и пока Стрелман совершает новый разворот, Роджер влетает в доктора, и унитаз больно лупит по ноге. Оба падают, путаясь в сети, накрывшей их совершенно. Сломанные балки скрипят, сыплются куски промокшей штукатурки. Наверху уже покачивается ничем не поддерживаемая стена.

— Убирайтесь оттуда, — орет часовой. Но все усилия парочки под сетью хоть как-то сдвинуться лишь яростнее шатают стену.

— Нам кранты, — вздрагивает доктор. Роджер заглядывает ему в глаза — не шутит ли? — но в окошке вязаного шлема теперь содержатся лишь белое ухо и бахрома волос.

— Катимся, — предлагает Роджер. Они умудряются прокатиться несколько ярдов по склону к улице; к этому времени часть стены рушится — в другую сторону. Им удается вернуться к Джессике, не причинив более никаких разрушений.

— Она побежала по улице, — сообщает Джессика, помогая им выпутаться из сети.

— Да ничего, — вздыхает доктор. — Какая разница.

— Ах, но вечер еще юн, — это от Роджера.

— Нет-нет. И не думайте.

— Чего, значит, не сделаешь ради собаки.

Они снова в пути, Роджер за рулем, Джессика между ними, унитаз торчит в полуоткрытую дверцу, и тут наконец ответ:

— Возможно, это знак. Возможно, мне следует расширить специализацию.

Роджер быстро взглядывает на него. Молчать, Мехико. Старайся не думать, что это значит. Доктор ему, в конце концов, не начальство, оба подчиняются старому Бригадиру в «Белом явлении» на равных, насколько Роджер знает, основаниях. Но иногда — Роджер снова бросает взгляд поверх темного шерстяного бюста Джессики на вязаную голову, голый нос и глаза — ему кажется, что доктор хочет не только его доброй воли, его сотрудничества. А хочет его. Как хочет прекрасную собачью особь…

Так зачем он здесь, зачем помогает еще одной песьей краже? Какого чужака пригрел он в себе, столь безумного…

— Вы сегодня поедете обратно, доктор? Юную даму нужно подвезти.

— Нет, останусь там. А вы можете вернуться на машине. Мне надо поговорить с доктором Спектро.

Вот они приближаются к долгой кирпичной импровизации, викторианскому парафразу того, что некогда, давным-давно, завершилось готическими соборами, — но в свое время поднялось не из нужды вскарабкаться сквозь формование уместных путаниц к какому бы то ни было апикальному Богу, но скорее в целях расстройства цели, из сомнения в истинном местоположении Бога (либо, у некоторых, в самом его существовании), из жестокой сети чувственных мгновений, откуда нельзя высвободиться, и она поэтому склонила намерения строителей ни к какому не зениту, а вновь к страху, к простому бегству в любую сторону от всего, что говорили о вероятии милости в тот год промышленные дымы, уличные отходы, безоконные трущобы, пожимающие плечами кожаные дебри приводных ремней, текучие и терпеливые теневые государства крыс и мух. Закопченная кирпичная клякса известна под именем Госпиталя Святой Вероники Истинного Образа Для Лечения Толстокишечных и Респираторных Заболеваний, и один из прикомандированных к ней врачей — некий доктор Кевин Спектро, невролог и бессистемный павловец.

Спектро — один из первоначальных семи владельцев Книги, и если вы спросите мистера Стрелмана, какой Книги, над вами лишь ухмыльнутся. Она переходит, таинственная эта Книга, из рук в руки совладельцев на еженедельной основе, и сейчас, догадывается Роджер, настала неделя Спектро, когда можно заявляться к нему в любой час. В недели Стрелмана прочие таким же путем приезжали среди ночи в «Белое явление», Роджер слышал их ревностные заговорщицкие шепотки в коридорах, самодовольный грохот их каблуков, изничтожавших человеческий покой, словно бальные туфли, танцующие по мрамору, — они отказываются умирять даже на расстоянии, голос Стрелмана и шаг его всегда отчетливее прочих. Как он зазвучит сейчас с унитазом?

Роджер и Джессика оставляют доктора у бокового входа, в коем он истаивает, не оставляя по себе ничего, кроме дождя, каплющего с укосин и засечек нечитабельной надписи над проемом.

Они поворачивают на юг. Тепло светят огоньки на приборной доске. Прожекторы обшаривают дождливое небо. Узкая машина дрожит по дорогам. Джессика сползает в сон, кожаное сиденье поскрипывает, когда она сворачивается клубком. «Дворники» чешут дождь ритмичной яркой дугой. Третий час ночи, домой пора.

□□□□□□□

А в госпитале Святой Вероники они вдвоем сидят прямо у отделения военных неврозов — привычные вечера. Автоклав бурлит мелкой суматохой стальных костей. Пар плывет к сиянию гибкой лампы, то и дело вспыхивает ярче яркого, и тени жестов рассекают его острыми ножами, стремительными взмахами. Но два лица обыкновенно замкнуты, тщательно скрытны в кольцеобразном теле ночи.

Из черноты отделения, приоткрытой картотеки боли, где каждая койка — папка, несутся крики, потрясенные крики, словно от холодного металла. Сегодня Кевин Спектро вооружится шприцем и станет колоть, себя не помня, дюжину раз, не меньше, во тьме, чтоб угомонить Лиса (так он обозначает любого пациента — трижды обеги весь корпус, не думая о лисе, и сможешь вылечить что угодно). Всякий раз Стрелман будет сидеть, ждать, когда возобновится беседа, радоваться отдыху в эти мгновения полутьмы: истертые золоченые буквы сияют с книжных корешков, ароматную кофейную гущу осадили тараканы, зимний дождь в водосточной трубе прямо за окном…

— А вот ты все равно выглядишь неважно.

— Да опять эта старая сволочь, доконал меня. Боевые действия, Спектро, что ни день, я не… — выпятив губы к очкам, которые протирает рубашкой, — я этого клятого Мудинга не понимаю толком, вечно он преподносит… сенильные сюрпризики.

— Возраст у него такой. Вообще-то.

— Ох, вот с этим я бы справился. Но он так чертовски — такой ублюдок, не спит никогда, козни строит…

— Да не сенильность, я не о том — позиция у него такая. Стрелман? У тебя же пока нет его прерогатив? Ты не можешь рисковать, как он рискует. Ты ведь работал с ними, в таком возрасте, сам знаешь, у них есть это странное… самодовольство…

Стрелманов собственный Лис ждет в городе — военный трофей. А сей кабинетик — пещера оракула: плывет пар, из темноты прибывают вопли сивиллы… Абреакции Повелителя Ночи…

— Мне это не нравится, Стрелман. Раз уж ты спросил.

— Почему. — Пауза. — Неэтично?

— Да господи боже, это, что ли, этично? — и воздевает руку ко входу в отделение почти в фашистском приветствии. — Нет, я просто ищу способ это оправдать — экспериментально. И не нахожу. Такой человек есть только один.

— И это Ленитроп. Сам знаешь, кто он. Даже Мехико считает… ну, как обычно. Предвидение. Психокинез. У них свои проблемы, у той братии… Но, скажем, тебе выпадает шанс исследовать подлинно классический образчик… некоей патологии, идеальный механизм…

Как-то ночью Спектро спросил:

— Он бы тебя так же вдохновлял, если б не был подопытным Ласло Ябопа?

— Само собой.

— Хм-м.

Вообразите ракету, чье приближение слышишь только после взрыва. Реверсирование! Аккуратно вырезанный кусочек времени… несколько фугов кинопленки, прокрученные наоборот… взрыв ракеты, павшей быстрее звука, — и оттуда прорастает рев ее падения, догоняет то, что уже смерть и горение… призрак в небесах…

Павлова зачаровывали «понятия противоположения». Допустим, у нас имеется кластер клеток где-нибудь в коре головного мозга. Помогают отличать наслаждение от боли, свет от тьмы, господство от подчинения… Но если неким образом — моря их голодом, травмируя, шокируя, кастрируя, столкнув в одну из переходных фаз, за пределы их бодрствующих «я», вне фазы уравнительной и парадоксальной, — вы подорвете это представление о противоположении, — вот вам уже пациент-параноик, которому быть бы господином, а он себя полагает рабом… которому быть бы любимым, а его мучает равнодушие мира, и «я беру смелость предположить, — пишет Павлов Жанэ, — что вот эта-то ультрапарадоксалъная фаза и есть основание ослабления у наших больных понятия противоположения». У наших чокнутых, наших параноиков, маньяков, шизоидов, нравственных имбецилов…

Спектро трясет головой:

— У тебя реакция идет наперед раздражителя.

— Вовсе нет. Ты сам подумай. Он там за несколько дней чувствует, что они летят. Но это рефлекс. Рефлекс на то, что витает в воздухе прямо сейчас. Мы сопоставляем чересчур грубо и не улавливаем — а Ленитроп улавливает.

— Но тогда выходит экстрасенсорика.

— А можно сказать: «сенсорный сигнал, на который мы просто не обращаем внимания». Оно давным-давно существует, мы могли бы это увидеть, только вот никто не смотрит. В наших экспериментах часто… Кажется, М. К. Петрова заметила первой… женщина, в игру вступила очень рано, по сути… сам факт привода собаки в лабораторию — особенно в нашей экспериментальной работе с неврозами… первый же взгляд на испытательный стенд, на лаборанта, случайная тень, касание сквозняка, некие сигналы, которых мы, может, и не распознаем никогда, — и все, собака слетает в переходное состояние… Итак, Ленитроп. Предположим. В городе сама обстановка — допустим, будем считать, что сама война — лаборатория? понимаешь, когда падает V-2, сначала взрыв, затем рев падения… реверсированный, то есть порядок раздражителей… значит, он может завернуть за какой-то угол, выйти на некую улицу и неясно, по какой причине, вдруг почувствовать…

Воцаряется молчание, вылепленное проговоренными грезами, за дверью голосит боль жертв ракетных бомбардировок, детей Повелителя Ночи, голоса повисают в застойном медицинском воздухе отделения. Молятся своему Господину: абреакция рано или поздно — каждому, по всему этому замороженному и искалеченному городу…

…и снова пол — гигантский подъемник, врасплох возносит тебя к потолку — проигрывается заново, и стены пухнут наружу кирпичи и известка — ливнем, твой внезапный паралич и смерть приходит объять ошеломить знать не знаю папаша я небось вырубился а когда оклемался ее уже и нету все вокруг горит в башке дым сплошняком… и видишь свою кровь она фонтанирует из дряблого ошметка артерии, поперек половины кровати заснеженный шифер, киношный поцелуй не доцелован, тебя пришпилило, два часа боли пялился на смятую сигаретную пачку, слышал, как они кричат в рядах справа слева, но не мог шевельнуться… внезапный свет заполняет комнату, кошмарная тишина, ярче всякого утра сквозь одеяла, обращенные в марлю, вообще никаких теней, лишь невыразимая двухчасовая заря… и…

…этот переходный скачок, эта капитуляция. Где противоположные идеи слились и лишились своей противоположности. (И вправду ли на ракетный взрыв настраивается Ленитроп или как раз на эту деполяризацию, это невротическое «замешательство», что сегодня затопляет палаты?) Сколько еще раз, пока не смоется, излитие итераций, переживание взрыва, боятся выпустить из рук, ибо выпустить — это так окончательно откуда мне знать доктор что я когда-нибудь вернусь? И ответ верьте нам так пуст после ракеты, всего только лицедейство — верить вам? — и оба это понимают….Спектро так остро ощущает себя мошенником, но продолжает… лишь потому, что боль остается реальной…

А те, кто в итоге выпускает из рук: из каждого катарсиса рождаются новые дети, ни боли, ни эго на одно биение Между… табличка вытерта, вот-вот начнутся новые письмена, рука и мелок изготовились в зимнем сумраке над бедными этими человеческими палимпсестами, что дрожат под казенными одеялами, одурманены, тонут в слезах и соплях горя до того настоящего, выдранного из таких глубин, что оно изумляет, чудится не только их личным…

Как вожделеет их Стрелман, хорошеньких детишек. Его замызганный гульфик того и гляди несмешно, суетно лопнет от нужды употребить их невинность, начертать на них собственные новые слова, свои бурые реальнополитические сны, некая психическая простата ноет вечно от обещанной любви, ах, одни намеки до сего дня… как соблазнительно лежат они рядами на железных койках, в этих девственных простынях, очаровашки, столь безыскусно эротичные…

Центральный автовокзал Святой Вероники, их перекрестки (только прибыли на сей эрзац-паркет, жвачка измочалилась в угольную черноту, потеки ночной блевоты, бледно-желтые, чистые, как жидкости богов, мусорные газеты или агитки, которых никто не читает, разодраны на клинья, засохшие козюли, черная грязь, что вяло подтягивается внутрь, едва отворяется дверь…)

Ждал в таких местах до раннего утра, подстроившись к беленью интерьера, затвердил расписание Прибытия в сердце, в пустоте сердца. И откуда бежали дети сии, и что в городе сем их некому встретить. Поражаешь их нежностью. Так толком и не решил, прозревают ли они твой вакуум. Они еще не желают смотреть в глаза, их худенькие ножки никак не успокоятся, трикотажные чулки сползают (все эластичное ушло на войну), но пленительно: каблучок неустанно пинает матерчатые сумки, обтрепанные саквояжи под деревянной скамьей. Репродуктор в потолке отчитывается об отбытиях и прибытиях по-английски, затем на других языках, языках изгнания. Сегодняшняя детка долго ехала, не спала. Глаза красные, платьишко измялось. Пальто было вместо подушки. Чуешь ее измождение, чуешь невозможную ширь спящих пригородов у нее за спиной, и на миг поистине бескорыстен, беспол… только думаешь, как бы ее уберечь, ты - Помощь Страннику.

За спиною длинные, в ночь длиною очереди мужчин в мундирах медленно отодвигаются, пиная по пути вещмешки для самоволки, главным образом немо, к выходу, покрашенному в бежевый, но края размазаны до бурого параболами прощальных взмахов поколения рук. Двери, что открываются лишь по временам, запускают внутрь холодный воздух, высасывают людской сквозняк и затворяются вновь. Шофер или писарь стоит у двери, проверяет билеты, пропуска, увольнительные. Один за другим люди ступают в сей абсолютно черный прямоугольник ночи и исчезают. Испарились, отняты войною, человек за спиной уже предъявляет билет. Снаружи ревут моторы: не столько транспорт, сколько некий стационарный агрегат, очень низкие частоты землетрясения мешаются с холодом — как-то намекают, что снаружи, после яркости внутри, слепота твоя будет — что внезапный ветер в лицо… Солдаты, матросы, морпехи, пилоты. Один за другим — исчезают. Те, кто по случаю курит, может, продержатся мгновением дольше, слабенький уголек нарисует оранжевую дугу раз, два — и все. Сидишь, вполоборота наблюдаешь, твоя испачканная сонная дорогуша принимается канючить, и без толку — ну как похотям твоим вписаться в ту же белую раму, где столько отбытий — и столь бесконечных? Тысячи детей шаркают сегодня за эти двери, но лишь в редкие ночи войдет хоть один — домой, к твоей пружинистой осемененной койке, ветер над газгольдером, спертая вонь плесени на влажной кофейной гуще, кошачье говно, бледные свитера с кармашками свалены грудой в углу неким случайным жестом, звериными недоносками или в объятии. Эта бессловесная трескучая очередь… уходят тысячи… лишь заблудшая полоумная частица ненароком течет против основного потока…

И все же, несмотря на все мучения, Стрелман пока добудет только осьминога — да, гигантского морского дьявола, как из фильма ужасов, именем Григорий: серого, склизкого, неугомонного, замедленно содрогающегося в самодельном загончике у пристани Фуй-Регис… жутко дуло в тот день с Канала, Стрелман в вязаном шлеме, подмораживает глаза, доктор Свиневич в шинели, воротник поднят, меховая шапка натянута на уши, их дыханье смердит застарелой рыбой, и на черта Стрелману сдалось это животное?

И ответ уже растет сам по себе, вот — безликой каплебластулой, а вот сворачивается, видоизменяется…

Помимо прочего, Спектро сказал в ту ночь — наверняка в ту самую:

— Мне вот только любопытно, ты бы так же думал, если б собаки вокруг не ошивались? Если б ты с самого начала на людях экспериментировал?

— Так выделил бы мне парочку вместо — ты вообще серьезно? — гигантских осьминогов. — Врачи внимательно разглядывают друг друга.

— Интересно, что будешь делать.

— Самому интересно.

— Забирай осьминога. — Он что, хочет сказать — «забудь о Ленитропе»? Напряженный миг.

Но тут Стрелман исторгает этот свой знаменитый хохоток, что славно послужил ему в профессии, где слишком часто пан либо пропал.

— Вечно мне говорят — возьми животных. — Он о том, как много лет назад один коллега — теперь его нет — сказал, что Стрелман будет человечнее, теплее, если заведет собаку — вне лаборатории. Стрелман попытался — видит бог, — завел спрингер-спаниеля по имени Глостер, довольно славная, пожалуй, животина, однако попытка продлилась меньше месяца. До окончательной потери терпения Стрелмана довело то, что собака не умела реверсировать собственное поведение. Могла открывать двери дождю и весенней мошкаре, а закрывать не умела… переворачивала мусорное ведро, блевала на пол, а убирать не научилась… как вообще жить с такой особью?

— Осьминоги, — улещивает Спектро, — очень податливы при хирургии. Способны пережить массивное удаление мозговых тканей. Их безусловный рефлекс на жертву очень надежен: покажи им краба — ХВАТЬ! щупальце выпустит, и готово, отравить — и на ужин. И, Стрелман, они не лают.

— Э, но. Нет… резервуары, насосы, фильтры, особый рацион… может, в Кембридже это нормально, у тамошних ребят, но у нас все такие скупердяи, тут нужно клятое наступление фон Рундштедта, не меньше… Д.П.П. не станет ничего финансировать, если не окупается тактически, сей же час — на прошлой неделе, понимаешь ли, а то и быстрее. Нет, осьминог — чересчур сложно, даже Мудинг на такое не пойдет, даже престарелая мания величия собственной персоной.

— Нет предела тому, чему их можно научить.

— Спектро, ты не дьявол. — Всматриваясь пристальнее. — Да? Ты сам знаешь, нам всё наладили под звуковые раздражители, сама суть этого Ленитропова казуса должна быть слуховой, и реверсирование слуховое… Я в свое время видал парочку осьминожьих мозгов, друг, и зря думаешь, будто я не заметил их громадные цветущие зрительные доли. А? Ты пытаешься всучить мне визуальный организм. Что там видеть, когда эти гадины падают?

— Свечение.

— А?

— Огненный красный шар. Падает, как метеор.

— Да ерунда.

— Гвенхидви недавно видал, ночью над Детфордом.

— А я хочу, — Стрелман склоняется в центр лампового свечения, белое лицо уязвимее голоса, шепчет над горящим острием подкожной иглы, что стоймя замерла на столе, — мне нужно позарез — не собаку, не осьминога, а какого-нибудь твоего Лиса. Ч-черт. Одного — маленького — Лиса!

□□□□□□□

Что-то крадется по городу Дыма — собирает горстями стройных девочек, прекрасных и гладких, словно куколки. Их жалобные крики… их жалобные и грустные крики… лицо одной вдруг очень близко и — ниц! на немигающие глаза опускаются сливочные веки с жесткими ресницами, громко хлопают, Долгие отзвуки свинцовых противовесов перекатываются в голове, а веки самой Джессики разлетаются настежь. Она всплывает, в аккурат чтоб услышать, как по пятам взрыва сдувает последние отголоски, суровые и пронзительные, зимний звук… Роджер тоже на миг просыпается, бормочет нечто вроде «Ебаное безумие» и вновь закемаривает.

Она тянется, маленькая слепая рука обмахивает тикающие часы, вытертоплюшевый живот панды Майкла, пустую молочную бутылку, в которой стоят алые цветы молочая из сада, что в миле дальше по дороге, — тянется туда, где должны быть сигареты, но их нет. Полувыбравшись теперь из-под одеяла, Джессика зависает меж двух миров — белым атлетическим натяжением в этой холодной комнате. Ох, ну что ж… оставляет Роджера в их теплой норе, движется, вздрагивая вухвухвух, в зернистой тьме по зимне тугим половицам, скользким как лед под босыми ступнями.

Сигареты — на полу гостиной, остались меж подушек перед камином. Везде разбросана одежда Роджера. Раскуривая, щурясь против дыма одним глазом, Джессика прибирается, складывает его брюки, вешает рубашку. Затем подбредает к окну, приподнимает штору светомаскировки, пытается разглядеть, что снаружи, сквозь собравшуюся на стеклах изморозь — что на снегу, испещренном следами лис, кроликов, давно потерянных собак и зимних птиц, но никаких людей. Пустые каналы снега увиливают в рощицу и городок, чьего названия они до сих пор не знают. Джессика прикрывает сигарету чашечкой ладони, осмотрительно стараясь не светить огоньком, хотя затемнение отменили уже много недель назад и оно осталось в другом времени и мире. В ночи на север и юг проносятся поздние грузовики, аэропланы заливают небо, после чего стекают на восток в некую тишь.

А нельзя было довольствоваться гостиницами, бланками ЭВН[13], шмонами на предмет фотокамер и биноклей? Этот дом, городок, пересекшиеся дуги Роджера и Джессики так уязвимы — пред немецким оружием, пред британскими распоряжениями… здесь совершенно не чувствуется опасности, но Джессике взаправду хочется, чтобы рядом оказались и другие, чтобы тут в самом деле была деревенька — ее деревенька. Прожекторы могут остаться — освещать ночь, — и аэростаты заграждения — населять, жирные и дружелюбные, рассвет; всё, даже далекие взрывы, может остаться, если только низачем… если только никому не придется умирать… разве нельзя, чтоб так было? лишь возбуждение, звук и свет, летом близится гроза (жить в мире, где за весь день возбуждает только это…), лишь добрый гром?

Джессика выплыла из себя, вверх, посмотреть на себя, что смотрит в ночь, пореять в широконогой белизне с подложенными плечиками, атласно-изысканной там, где она обращена к ночи. Пока что-то в этой ночи не упадет так близко, что не все равно, им вполне безопасно — их чащи серебристо-голубых стеблей после темна тянутся аж до облаков, касаясь их или обмахивая, буро-зеленые массы в мундирах, под вечер, каменные, глаза устремлены вдаль, конвои направлением на фронты, к высокой судьбе, которая, как ни странно, имеет мало общего с ними двумя вот здесь… ты разве не знаешь, что война идет, идиот? да, но — вот Джессика в ношеной сестриной пижаме, и Роджер спит вообще без всего, а война-то где?

Пока она их не коснется. Пока что-нибудь не упадет. «Жужелица» даст время добежать до укрытия, ракета вдарит до того, как они ее услышат. Может, библейская, да, жуткая, как старая северная сказка, но — не Война, не великая битва добра и зла, о которой каждый день сообщает радио. И никакой причины просто не, ну в общем, не продолжать…

Роджер пытался объяснить ей статистику V-бомб: разницу между распределением — с высоты ангельского полета — по карте Англии и собственными их шансами, как они видятся отсюда, снизу. Джессика почти поняла: до нее почти дошло его уравнение Пуассона, однако связать их она не может — сопоставить свою натужную спокойную повседневность с чистыми цифрами и ни то ни другое не терять из виду. Кусочки постоянно вскальзывают и выскальзывают.

— Почему твое уравнение только для ангелов, Роджер? Почему мы тут, внизу, ничего не можем? Разве не бывает уравнения и для нас, чтобы мы нашли место понадежнее?

— Почему меня окружают, — сегодня говорит его обычное всепонимающее «я», — статистические неучи? Нет никакого способа, милая, — во всяком случае, пока средняя плотность ударов постоянна. Стрелман этого даже не понимает.

Ракеты и впрямь распределяются по Лондону так, как предсказывает уравнение Пуассона. По мере того как поступают данные, Роджер все больше смахивает на пророка. Публика из Отдела Пси смотрит ему вслед в коридорах. Это не предвидение, хочется ему объявить в кафетерии или еще где… разве когда-нибудь притворялся я тем, кем не был? я всего-навсего сую цифры в хорошо известное уравнение, можете глянуть в учебнике и сами сделать…

Его маленьким бюро теперь правит мерцающая карта, окно в пейзаж иной, нежели зимний Сассекс, надписанные имена и паучьи улицы, чернильный призрак Лондона, разграфленный на 576 квадратов, каждый — четверть квадратного километра. Ракетные удары обозначены красными кругами. Уравнение Пуассона скажет — для произвольно выбранного общего количества попаданий, — сколько квадратов не получат ни одного, сколько — по одному, два, три и так далее.

На конфорке булькает колба Эрленмейера. Дребезжит голубой свет, перезавязывается узлами в семятоке за стеклом. На столе и по полу разбросаны древние замусоленные учебники и математические статьи. Где-то из-под Роджерова старого «Уиттакера и Уотсона» выглядывает снимок Джессики. У раскрытой двери сбавляет ход седеющий павловец — своей тугой походкой, тонкий, как игла, он движется по утрам к себе в лабораторию, где ждут его собаки со вскрытыми щеками, и зимне-серебряные капли, взбухающие в аккуратных обнаженных фистулах, наполняют вощеные стаканчики или градуированные пробирки. Воздух дальше синь от сигарет, выкуренных и забычкованных, а позже, на морозных черных утренних сменах перевыкуренных, — стоялая тошнотворная атмосфера. Но он должен войти, должен испить привычную утреннюю чашу.

Оба знают, сколь странной выглядит, очевидно, их связь. Если когда-либо и существовал Антистрелман, он — Роджер Мехико. Не в смысле, признает доктор, психических исследований. Молодой статистик предан цифрам и методу, а не столоверчению или бодрому самообману. Но в царстве от нуля до единицы, от не-чего-то до чего-то Стрелман способен владеть лишь нулем и единицей. Он не может, в отличие от Мехико, выжить между. Как прежде его учитель И. П. Павлов, Стрелман воображает корковую массу больших полушарий мозаикой пунктов вкл./выкл. Одни постоянно в оживленном возбуждении, другие мрачно подавлены. Контуры, яркие и темные, постоянно меняются. Но каждому пункту дозволено лишь два состояния: бодрствование или сон. Единица или нуль. «Суммация», «переход», «иррадиирование», «концентрация», «взаимная индукция» — вся павловская механика мозга — допускает присутствие этих бистабильных пунктов. А Роджеру принадлежит царство между нулем и единицей, та середина, которую Стрелман исключил из своих убеждений, — вероятности. Шанс в 0,37, что к тому времени, как он закончит подсчет, данный квадрат карты пострадает лишь от одного удара, 0,17 — что от двух…

— Неужели нельзя… сказать, — Стрелман предлагает Мехико свои «Кипринос Ориент», которые бережет в тайном кармашке для курева, вшитом в изнанку всех его лабораторных халатов, — по этой вашей карте, в какие места безопаснее всего ехать, где безопаснее от налетов?

— Нет.

— Но ведь…

— В каждый квадрат может попасть с равной вероятностью. Попадания не группируются. Средняя плотность — константа.

На карте ничто не противоречит. Лишь классическое Пуассоново распределение, тихо и аккуратно просеивает все квадраты в точности, как и должно… обретает предсказанную форму…

— Но квадраты, уже получившие по нескольку попаданий, то есть…

— Извините. Это Ложный Вывод Монте-Карло. Сколько бы ни нападало в конкретный квадрат, шанс остается тем же, что и всегда. Каждое попадание независимо от остальных. Бомбы — не собаки. Никакой связи. Никакой памяти. Никаких условных рефлексов.

Мило излагать такое павловцу. Это у Мехико всегдашняя педантичная бесчувственность или он знает, что говорит? Если в самом деле ничто не связывает ракетные удары — никакая рефлекторная дуга, никакой Закон Отрицательной Индукции… значит… Каждое утро доктор входит к Мехико, будто ложится на болезненную операцию. Все больше и больше Стрелмана нервирует эта внешность хориста, студенческие любезности. Но он должен наносить этот визит. Как может Мехико играть — так привольно — с этими символами произвольности и страха? Невинный как дитя, вероятно, и не осознает — вероя тно, — что в игре своей рушит изысканные чертоги истории, угрожает самой идее причины и следствия. А что, если все поколение Мехико выросло таким? Неужели Послевоенье станет всего лишь «событиями», заново создаваемыми из мига в миг? Без звеньев? Это что — конец истории?

— Римляне, — Роджер и преподобный д-р Флёр де ла Нюи как-то вечером напились вместе — или это викарий напился, — древнеримские жрецы клали сито на дорогу, затем ждали и смотрели, какие стебельки травы прорастут сквозь дырочки.

Роджер сразу увидел связь.

— Интересно, — роясь по карманам, почему никогда нет этих чертовых — а, вот, — следовала ли она Пуассонову… поглядим-ка…

— Мехико. — Подавшись вперед, недвусмысленно враждебен. — Теми стебельками, что прорастали, они лечили больных. Сито было для них весьма священным предметом. Что вы сделаете с ситом, которым накрыли Лондон? Как используете то, что растет в вашей сети смерти?

— Я вас не очень понимаю. — Это же просто уравнение…

Роджеру в самом деле хочется, чтобы другие понимали, о чем он. Джессика это сознает. Если не понимают, лицо его часто бледнеет как мел и туманится, словно за измаранным стеклом железнодорожного вагона, когда опускаются смутно посеребренные шлагбаумы, вползают пространства, которые еще больше отделят его, только сильнее разбавляя одиночество. С самого первого их дня она знала — едва он потянулся открыть дверцу «ягуара», такой уверенный, что она ни за что не сядет. Увидела его одиночество: в лице, между покрасневших рук с обкусанными ногтями…

— В общем, это не честно.

— Это в высшей степени честно. — Роджер теперь циничен, ей кажется — выглядит очень молодо. — Все равны. Одинаковые шансы, что в тебя попадут. Равны в глазах ракеты.

На что она корчит ему гримаску Фэй Рэй — глаза округлены до предела, красный рот готов распахнуться криком, — пока он не вынужден расхохотаться:

— Ой, хватит.

— Иногда… — Но что она хочет сказать? Что он всегда должен быть привлекателен, нуждаться в ней и никогда не становиться, вот как сейчас, реющим статистическим херувимом, который, в общем, в преисподнюю не спускался, но говорит так, будто один из самых падших…

«Дешевый нигилизм» — вот как называет это капитан Апереткин. Однажды днем у замерзшего пруда возле «Белого явления» Роджер отправился сосать сосульки, валялся и махал руками, чтоб в снегу отпечатались ангелы, проказничал.

— Хочешь сказать, он не заплатил… — Взгляд выше, выше, обветренное лицо Пирата заканчивается словно в небесах, ее волосы наконец преграждают путь взгляду его серых строгих глаз. Он был другом Роджера, он не играл и не рыл подкопы, не знал ни шиша, догадалась она, про эти войны бальных туфелек — да и в любом случае ему не надо, поскольку она и так ужасная кокетка… ладно, ничего серьезного, но эти глаза, в которые ей так и не удалось толком заглянуть, до того кружили голову, до того были потрясны, честное слово…

— Чем больше V-2 вон там ожидает запуска вот сюда, — сказал капитан Апереткин, — тем, очевидно, больше его шансы одну из них поймать. Конечно, нельзя сказать, что он не платит по минимуму. Как, впрочем, и все мы.

— Что ж, — кивнул Роджер, когда она ему потом рассказала, взгляд витает где-то, Роджер размышляет, — опять это чертово кальвинистское безумие. Плата. Почему им всегда надо толковать в понятиях обмена? Чего Апереткин хочет — еще одно Предложение Бевериджа или чего? Назначить каждому Коэффициент Ожесточенности! великолепно — встать перед Оценочной Комиссией, столько-то очков за то, что еврей, за концлагерь, за утраченные руки-ноги или жизненно важные органы, за потерю жены, любимой, близкого друга…

— Я так и знала, что ты рассердишься…

— Я не сержусь. Нет. Он прав. Все это дешевка. Ладно, но тогда что ему надо… — вот расхаживает по этой душной, сумеречной маленькой гостиной, увешанной суровыми портретами любимых охотничьих собак, делающих стойку в полях, которых и не было никогда, разве что в неких фантазиях о смерти, луга золотеют тем сильнее, чем больше стареет их льняное масло, они еще осеннее, еще некрополитичнее, чем довоенные надежды, — ибо конец всем переменам, ибо долог статичный день и куропатка навсегда на смазанном взлете, прицел ведет наискось по фиолетовым холмам к скучному небу, хорошую собаку настораживает вечный запах, выстрел у нее над головой всегда раздастся вот-вот — эти надежды явлены так откровенно, так беззащитно, что Роджер даже в наидешевейшем нигилизме никак не может понудить себя снять картины, повернуть их лицом к обоям, — чего вы все от меня ждете, я изо дня в день работаю среди буйнопомешанных, — Джессика вздыхает ох батюшки, подогнув в кресле красивые свои ножки, — они верят в жизнь после смерти, коммуникацию разума с разумом, в пророчества, ясновидение, телепортацию, — они верят, Джесс! и — и… — что-то не дает ему говорить. Она забывает досаду, выбирается из пухлого пейслийского кресла обнять Роджера, и откуда она знает, бедра под теплой юбкой и холмик толкаются поближе, чтобы распалить и поднять его хуй, остатки помады теряются на его рубашке, перемешиваются мышцы, касания, кожа, ввысь, кроваво — так точно знает, что Роджер хотел сказать?

Разум-с-разумом, сегодня допоздна у окна, пока он спит, — зажигая одну драгоценную сигарету от уголька другой, переполняясь нуждой заплакать, ибо она так отчетливо видит свои пределы, знает, что никогда не сможет защитить его, как должна, — от того, что может выпасть из неба, от того, в чем он не мог признаться в тот день (похрустывают снежные тропинки, аркады согбенных деревьев с ледяными бородами… ветер стряхнул кристаллы снега: на ее длинных ресницах расцветают фиолетовые и оранжевые существа), и от мистера Стрелмана, и от Стрелманова… его… как ни встретишь его — уныло. От его равнодушной нейтральности ученого. Рук, которые… она содрогается. Налетайте, вражьи тени из снега и покоя. Она роняет штору светомаскировки. Рук, которые могут мучить людей, как собак, и никогда не почувствовать их боли…

Украдка лис, трусость дворняг — вот сегодняшнее уличное движение, что шепчется во дворах и проездах. Мотоцикл на шоссе — рычит дерзко, что твой истребитель, огибает деревню, направляясь в Лондон. В небе дрейфуют огромные аэростаты, выросшие жемчугом, а воздух так недвижен, что краткий утренний снег по-прежнему льнет к стальным тросам, белое крутит мятной палочкой в тысячах футов ночи. И люди, что могли бы спать здесь в пустых домах, люди сметены, некоторые — уже навсегда… снятся ли им города, что сияют фонарями в ночи, Рождества, вновь увиденные глазами детей, а не овец, сбившихся вместе, таких уязвимых на голых склонах, таких выбеленных кошмарным сиянием Звезды? или песни — такие смешные, такие милые или правдивые, что их не вспомнишь, проснувшись… сны мирного времени…

— Как это было? До войны? — Она знает, что была тогда живой, ребенком, но она не об этом. Беспроводные, атмосферно-помешанные статики «Вариации Фрэнка Бриджа» — расческа для спутанных мозгов по «Внутреннему вещанию Би-би-си», бутылка «Монраше», подарок Пирата, остывает на кухонном окне.

— Ну, в общем, — надтреснутым голосом старого брюзги, паралитичная рука тянется стиснуть ей грудь так мерзко, как только умеет, — девчоночка, это смотря какой войны, — и вот оно, фу, фу, слюна собирается в уголке нижней губы, перетекает и падает серебристой нитью, он такой умный, он репетировал все эти отвратительные…

— Не смеш меня, Роджер, я серьезно, Роджер. Я не помню. — Смотрит, ямочки проступают по щекам, пока он взвешивает, странновато ей улыбаясь. Так будет, когда мне стукнет тридцать… вспышкой несколько детей, сад, окно, голоса Мамочка, что… огурцы и коричневый лук на разделочной доске, цветы дикой моркови окропили блистательно-желтым простор темной, очень зеленой лужайки, и голос его…

— Я помню только, что было глупо. Просто ошеломительно глупо. Ничего не происходило. А, Эдуард VIII отрекся от престола. Влюбился в…

— Это я знаю, я умею читать журналы. Но как оно было?

— Просто… просто чертовски глупо, и все. Волновались из-за того, что не… Джесс, ты по правде не помнишь?

Игры, переднички, подружки, черный бездомный котенок с белыми лапками, отпуск у моря всей семьей, соленая вода, жарится рыба, катания на осликах, персиковая тафта, мальчик по имени Робин…

— То, что ушло по-настоящему, чего я не найду никогда больше, — нет, не помню.

— А. В то время как мои воспоминания…

— Ну? — Оба улыбаются.

— Глотал много аспирина. Почти все время пил или ходил пьяным. Беспокоился, чтобы пиджачная пара сидела как влитая. Презирал высшие слои, но отчаянно пытался вести себя, как они…

— Громко визжал — он по дороге домой потерялся[14]… — Джессика не выдерживает и начинает хихикать, когда Роджер тянется по ее боку в свитере до того места, где, как ему известно, она не переносит щекотки. Джессика ежится, елозя подальше, а он прокатывается мимо, отскакивает от спинки дивана, но удачно подымается, и теперь ей щекотно уже повсюду, хоть за щиколотку хватай, хоть за локоть…

Но ракета внезапно — бабах. Потрясающий взрыв, неподалеку за деревней: вся ткань воздуха, время — изменились… створное окно вдуто внутрь, отскочило с древесным скрипом и вновь шарахнуло, а весь дом еще содрогается.

Их сердца колотятся. Барабанные перепонки, скользом натянутые ударной волной, звенят от боли. Над самой крышей вдаль уносится незримый поезд…

Они сидят тихо, как нарисованные собаки, молча, странно неспособные коснуться Друг друга. Смерть вошла через кладовку: стоит, смотрит на них, железная и терпеливая, — дескать, попробуй пощекочи меня.

□□□□□□□

Временно командированный

в Отделение Абреакции

Госпиталь Святой Вероники

Мослчэпел-Гейт, E1

Лондон, Англия

Зима, 1944.

Малышу Кеноше

До востребования

Кеноша, Висконсин, С.Ш.А.

Многоуважаемый сэр,

Разве я когда-нибудь, хоть когда-нибудь в жизни от Вас чего-нибудь хотел?

Искренне Ваш,

Л-т Эния Ленитроп

До востребования

Кеноша, Виск., С.ША.

несколько дней спустя

Энии Ленитропу, эск.

временно командированному

Отделение Абреакции

Госпиталь Святой Вероники

Мослчэпел-Гейт, E1

Лондон, Англия

Многоуважаемый мистер Ленитроп,

Никогда — что вы, да как можно?

Малыш Кеноша

(2) Наглый щегол: Ай, да я все это старье могу сбацать — и «чарльстон», и «ба-альшое яблоко» тоже!

Матерый танцор: Спорим, не знали никогда — вы, да, — как можно, малыш, «Кеношу»?

(2.1) Н.Щ.: Блин, да я все могу — и «касл-уок», и «линди» тоже!

М.Т.: Спорим, не знали никогда вы, да! — как можно «малыша Кеношу»?

(3) Мелкий служащий: Ну вот, он меня избегал, и я решил, что из-за Казуса Ленитропа. Если он зачем-то взвалил ответственность на меня…

Начальник (кичливо): Никогда! Что? Вы? Да как можно, Малыш Кеноша ни на секунду не подумал, что вы…

(3.1) Начальник (скептически): Никогда, что вы! Да как можно Малышу Кеноше на секунду подумать, что вы?..

(4) И в конце могучего дня, когда он даровал нам огненными письменами по небу все слова, что пригодятся нам, слова, коими ныне мы наслаждаемся и заполняем наши словари, кроткий голос крошки Энии Ленитропа, с тех пор воспетый в сказаньях и песнях, робко просочился и достиг слуха Малыша:

— Никогда — что? Вы — «да как»? Можно, Малыш Кеноша?

Сии вариации на тему «Никогда что вы да как можно Малыш Кеноша» занимают сознание Ленитропа, а врач подается к нему из белой надглавной вышины, дабы пробудить и начать сеанс. Игла без боли скользит в вену чуть в стороне от ямки в самом изгибе локтя: 10 %-ный Амитал Натрия, один кубик за раз, как полагается.

(5) Может, вы фальшивили с Филадельфией, растравляли Рочестер, джентльменствовали с Джолиет. Но никогда… что вы — да как можно с Малышом Кеношей?

(6) (День Вознесенья и жертвоприношенья. Соблюдается всей страной. Вытапливаются жиры, кровь каплет и пережигается в бурую соль…) Вы пожертвовали чикагскую чушку — есть, форест-хиллскую форель — есть. (Уже слабее…) Ларедский лярд. Есть. Ой. Постой-ка. Что это, Ленитроп? Никогда? Что вы, да как можно — а малышки ношу? Рав-няйсь, Ленитроп.

В кулаке зажат стояк

Стройся, хряк, —

И под стяг!

Рав-няйсь, Ленитроп!

Джексон, поебать дела —

Мне бы «драного орла».

Рав-няйсь, Ленитроп!

Ни любви мне здесь, ни пониманья:

Лишь бы вновь отправить на зада… нье…

Датчик в мозг, прослушку в лоб,

И иголкой в вену — хлоп!

Ленитроп, рав-няйсь!

ПИСКУС: Сегодня, Ленитроп, мы хотим снова побеседовать о Бостоне. В прошлый раз, как вы припоминаете, мы беседовали о неграх в Роксбери. Мы, конечно, знаем, что вам это не особо приятно, но попробуйте, будьте любезны. Итак… вы где, Ленитроп? Вы что-нибудь видите?

Ленитроп: Ну, не то чтобы вижу…

С ревом влетая над-подземкой, только в Бостоне, сталь и углеродный саван поверх древнего кирпича…

Ри-там взял мя,

О этот свинг, свинг, свинг!

Да, ритм взял мя

И несется со всех гор-морей-равнин,

Никогда не думал, что-он так-зву-чит,

Даже за углом-на старой Бэй-син-стрит,

Раз нынче ритм взял мя, детки, врежем

Свинг, свинг, свинг,

Давай… детки, это… свинг!

Черные лица, белая скатерть, сверкают очень острые ножи, выложенные у тарелок… дым табака и ганджи мешается густо, от него краснеют глаза, ядреный, как вино, а то как же ж забём косую шоб от дури в мозге процесс! шоб все складки совсем разгладьсь, ну дак!

ПИСКУС: Вы сказали «мудак», Ленитроп?

Ленитроп: Да лана вам, ребзя… чё вы такие…

Белые студентики, вопят — заказывают «комбо» на эстраде, чего играть. Голоса, как у подготовишек с Востока, жопа произносят с эдаким сфинктерным жомом губ — выходит жжееёоппья… на ногах не стоят, фулюганят. Аспидистры, гигантские филодендроны, зеленые опахала листьев и ветви тропических пальм свисают в сумрак… два бармена, очень светлый вест-индец, хрупкий, с усиками, и его партнер на побегушках — черный, что рука в вечерней перчатке, — неутомимо перемещаются перед глубоким, прямо-таки океаническим зеркалом, которое заглатывает большую часть зала в металлические тени… сотня бутылок едва успевает ухватить свет, а потом он стекает в зеркало… если кто-то нагибается прикурить, пламя отражается лишь темным закатным оранжем. Ленитропу не разглядеть даже своего белого лица. К нему оборачивается женщина за столиком. Глаза ее — единым мигом — сообщают ему, что он такое. Губная гармоника в кармане вновь погружается в латунную инертность. Тягость. Принадлежность джайва. Но он берет ее с собою, куда бы ни пошел.

Наверху, в мужской уборной танцзала «Страна роз» он отъезжает, стоя на коленях возле унитаза, блюет пивом, гамбургерами, картошкой во фритюре, шефским салатом с французской заправкой, полубутылкой «Мокси», послеобеденными мятными пастилками, плиткой «Кларка», фунтом соленого арахиса и вишенкой из «старомодного» какой-то рэдклиффской девчонки. Ни разу не предупредив, пока из глаз льются слезы, ПЛЮХ — гармоника выскальзывает в это, влеэээээ, омерзительное очко! И тут же по ярким ее бочкам ползут пузырьки, и по коричневому дереву, где-то залакированному, где-то истертому губами, эти тонкие серебряные зернышки — чередой на волю от спуска гармоники к каменно-белой шейке и в ночь еще глубже… Настанет день, и Армия США снабдит его рубашками, у которых карманы застегиваются на пуговки. Но в те довоенные дни он может полагаться лишь на крахмал белоснежной «Эрроу», который слепляет карман так, чтобы ничего оттуда не… Но нет, нет же, дурень, гармоника уже выпала, забыл? низкие язычки на миг запевают, ударяясь о фаянс (а где-то в окно бьет дождь — и снаружи, по листовому железу вентиляционного люка: холодный бостонский дождь), затем гасятся водой, исполосованной последними желчно-бурыми витками его блевотины. Не призовешь обратно. Либо отпустить гармонику, свою серебряную мечту о песне, либо придется следом.

Следом? У своего пыльного кожаного сиденья ждет Рыжий — негр-чистильщик. По всему разоренному Роксбери негры ждут. Следом? С танцпола внизу воет «Чероки», поверх хай-хэта, контрабаса — тысячи пар ног, где шальные розовые огни предполагают не бледнолицых гарвардских мальчиков с подружками, а толпу разодетых краснокожих. Та песня, что нынче играет, — очередная ложь о преступлениях белых. Однако под «Чероки» в канале потопло больше музыкантов, чем проплыло с одного конца до другого. Все эти долгие, долгие ноты… к чему они, что делать столько времени у них внутри? сговор индейских духов? А в Нью-Йорке — гони, может, успеешь к последнему отделению: на 7-й авеню между 139-й и 140-й сегодня «Птаха» Паркер откроет, как использовать ноты на верхних охвостьях этих самых аккордов, чтобы разломать мелодию на помилосердуйте да что это такое блядь просто пулемет какой-то чувак да он спятил 32-е тридцатьвторыеноты — произнеси очень (тридцатьвтораянота) быстро голосом жевуна если врубаешься, что несется из «Дома Чили Дэна Уолла» и вдоль по улице — блин, да по всяким улицам (к 39-му его странствие началось уже изрядно: вдоль по нутру самых утвердительных соло гудков — уже ленивое распотешенное дум-ды-дум самого старика Мистера блядь Смерть) по радиоволнам, на светские вечеринки, иногда аж и до того, что сочится из динамиков, запрятанных в городские лифты и все рынки, поет его птаха, противореча колыбельным Чувака, подрывая хмельной прилив бесконечно, бесхребетно переналоженных струнных… Стало быть, пророчество даже тут, на дождливой Массачусетс-авеню нынче уже осуществляется в «Чероки», саксофоны внизу пускаются в какую-то ох в натуре жуть…

Если за гармоникой следом в унитаз, придется Ленитропу головой вперед, а это не есть хорошо, птушто жопа тогда беззащитно вознесется в воздух, а коли вокруг негритосы, нам такого не надо: сам мордой в зловонную неведомую тьму, а бурые пальчики, крепкие и уверенные, тут же примутся расстегивать на нем ремень, разлатывать ширинку, сильные руки разведут ноги — и он уже чует на бедрах холодное лизольное дуновение, ибо длинные трусы тоже сползают вместе со своими разноцветными приманками на окуня и наживками на форель. Он старается поглубже залезть в очко унитаза, а тем временем сквозь вонючую воду смутно доносится гомон целой смуглой банды кошмарных негров, что, довольно голося, заваливают в уборную для белых, смыкаются над бедным ерзающим Ленитропом, корячатся джайвом, как это у них обычно, распевая: «Дай-ка тальку ты мне, Малькольм!» И голос, что им отвечает, — чей, как не этого Рыжего, мальчишки-чистильщика, который раз десять драил черные лакированные Ленитропа, опустившись на колени и пошчелкивая шчеткой в такт… а Рыжий — это сильно долговязый, костлявый рыжий парнишка, негр-чистильщик с причудливо выпрямленными волосьями, который для всех гарвардцев всегда был просто «Рыжим»: «Слышь, Рыжий, „Шейхов“ не завалялось?» — «А еще посговорчивей телефончика не найдется, Рыжий?» — этот негритос, чье настоящее имя наконец посреди унитаза достигает слуха Ленитропа — а толстый палец с плюхой очень склизкого желе или крема уже подползает по расщелине к его дыре, сплетая по пути волоски ломаной саржей, как изогипсы на топографической карте речной долины, — настоящее имя Малькольм, и все черные хуи знают его, этого Малькольма, всю дорогу знали — Рыжий Малькольм, Немыслимый Нигилист, грит: «Батюшки-светы да он весь сплошная жопа, а?» Черти червивые, Ленитроп, ну тебя и загнули раком! Хоть ему и удалось так забуриться, что одни ноги торчат, а ягодицы вздымаются и перекатываются под самой водой, словно мертвенно-бледные купола льда. Вода плещет, холодная, как дождь снаружи, по стенкам белого унитаза. «Хватай, покуда не сбежал!» — «А то!» Далекие руки цапают его за икры и лодыжки, щелкают его подтяжками и дергают за носки в ромбик, что мамуля связала ему специально для Гарварда, но изоляция так хороша либо он так глубоко продвинулся в унитаз, что рук почти что и не чувствует…

И тут он их стряхнул, касанье последнего негра осталось где-то наверху, а он свободен, скользок, как рыба, и девственная жопа его нетронута. Тут кое-кто сказал бы уф-ф, ну слава богу, а кто-то немного бы покряхтел, эх бля, но Ленитроп не говорит почти ничего, ибо почти ничего не чувствует. Вдоба-авок — по-прежнему ни следа его потерявшейся гармоники. Свет тут внизу темно-сер и довольно тускл. Уже некоторое время он замечает говно, причудливо облепившее стенки этого керамического (или к сему моменту — железного) тоннеля, в коем он сейчас: говно, что ничем не смыть, смешанное с минералами жесткой воды в предумышленные наросты на его пути, в узоры схем, тяжкие от смысла, как знаки «Бирма-Брижки» туалетного мира, вонючие и липучие, критические и глиптические, формы эти проступают и плавно минуют, а он продолжает спуск по долгому мутному урезу отходов, «Чероки» по-прежнему очень смутно пульсирует сверху, аккомпанируя ему до самого моря. Он сознает, что способен различить некие следы говна по явной принадлежности тому или иному знакомому гарвардцу. Что-то здесь, конечно, наверняка негритянское, но это последнее все на вид одинаково. Эй, вон то — «Индюк» Биддл, должно быть, в тот вечер, когда мы все ели чоп-суи в «Грешке Фу» в Кембридже, потому что где-то тут ростки фасоли и даже намек на соус из дикой сливы… надо же, некоторые чувства и впрямь обостряются… ух ты… «Грешок Фу», блин, это ж сколько месяцев назад. Вдоба-авок Свалка Виллард, в тот вечер у него был запор, нет? — черная срань, тугая, как смола, которая день придет — и навеки осветлится до темного янтаря. В ее тупых неохотных касаньях вдоль стенки (кои гласят о реверсе ее собственного сцепленья) он, сверхъестественно говнообостренный, способен различить древние муки в бедняге Свалке, который в прошлом семестре пытался покончить с собой: дифференциальные уравнения не желали для него сплетаться никаким элегантным узором, мать в надвинутой на глаза шляпке и коленями в шелке подавалась над столиком Ленитропа в «Большом Желтом Гриле Сидни», чтобы допить за него бутылку канадского эля, рэдклиффские девчонки его избегали, черные профи, с которыми его сводил Малькольм, впаривали ему эротические жестокости по доллару, сколько он мог вытерпеть. Или — если мамин чек запаздывал — сколько мог себе позволить. Смывшись вверх по течению, барельефный Свалка теряется в сером свете — нынче Ленитроп проплывает мимо знаков Уилла Каментуппа, Дж. Питера Питта, Джека Кеннеди — посольского сынка: слышь, где же Джек, блядский хек, а? Если бы кто и спас гармонику, то один только Джек. Ленитроп восхищается им издали — Джек атлет, добрый, в классе Ленитропа его все любят. На истории, конечно, чутка сбрендил. Джек… может, сумел бы не дать ей упасть, как-то завалил бы тяготение?

Здесь, на переходе в Атлантику, ароматы соли, водорослей, тленья слабо прибивает к нему, как шум волноломов, — да, похоже, Джек бы мог. Ради еще не сыгранных мелодий, миллионов возможных блюзовых строк, нот, гнутых на официальных частотах, подтяжек, на которые Ленитропу вообще-то не хватит дыхалки… пока не хватит, но настанет день… ну, по крайней мере, если (когда…) он найдет инструмент, тот хорошенько промокнет, гораздо легче играть. В унитазе такая мысль обнадеживает.

Нырк в тубзо — о как я дал!

Надо же, какая дурь!

Только бы никто не ссал —

Йиппи диппи диппи дуй…

И вот именно тут накатывает этот кошмарнейший всплеск от уреза, грохот нарастает приливной волной, упакованный по самое не хочу волновой фронт говна, блевотины, туалетной бумаги и волосни в умопомрачительной мозаике налетает на перепуганного Ленитропа, как поезд бостонской подземки на свою бессчастную жертву. Некуда бежать. Парализованный, он оглядывается через плечо. Стена высится и волочет за собой длинные щупальца говнобумаги, удар по нему — ГААXXХ! он пробует по-лягушачьи лягнуться в последний миг, но его уже смел цилиндр отходов, темный, словно говяжий студень, по хребту его между лопатками, бумага рвется, облепляет губы, ноздри, все пропало и воняет говном, а он вынужден отмахиваться ресницами от налипающих на них микрокакашек, это хуже торпедной атаки япошек! бурая жижа несется дальше, влача его, беспомощного, за собой… похоже, он бултыхается вверх тормашками — хоть в этом сумрачном говношторме толком и не скажешь, никаких визуальных реперов… время от времени его трет о кустарник, а может, о перистые деревца. Ему приходит в голову, что давненько он уже не касался твердой стенки — с тех пор как начал кувыркаться, если он и впрямь кувыркается.

В какой-то миг бурый сумрак вокруг начинает светлеть. Типа заря. Потихоньку-полегоньку круженье оставляет его. Последние жгуты говнобумаги, почти пульпа, отступают… убогие, растворяются, прочь. Его заливает зловещим светом — водянистым и крапчатым, хоть бы это ненадолго, ибо что несет он с собою? Но в сих пустошах живут «контакты». Знакомые. В панцирях старых и, похоже, недурной кладки руин — одна выветренная клетка за другой, многие без крыш. В черных очагах горят костры, в ржавых общепитовских банках из-под лимской фасоли закипает вода, и пар уносится по худым дымоходам. А они сидят вокруг на стертых плитах пола, делишки у них… как бы получше определить… какие-то смутно церковные… Спальни обставлены полностью, свет там включается и тлеет, со стен и потолков свисает бархат. До распоследнейшей забытой синей бусины, обросшей пылью под «Кейпхартом», до последнего высохшего паучка и сложносоставной ряби по ворсу ковров замысловатость сих жилищ изумляет его. Здесь укрываются от бедствия. Не обязательно от смыва в Туалете — такое беспокойство случается тут как бы по умолчанию, за этим древним небосводом, в его разъеденной однотонности, — но от чего-то иного, что кошмарно навалилось на эту страну, чего бедный промокший Ленитроп не умеет ни разглядеть, ни расслышать… словно тут каждое утро Пёрл-Харбор невидимо лупит с небес… В волосах туалетная бумага, а в правой ноздре застрял мохнатый и тугой комочек кала. Фу, фу. В ландшафте сем безмолвно трудятся крах и упадок. Ни солнца, ни луны — лишь долгое гладкое гармоническое колебание синусоиды света. Это негритянская какашка, он точно знает — упорная, как зимняя козюля, когда он ее нащупывает. Ногтями расцарапывает до крови. Он стоит снаружи этих коммунальных комнат и залов, снаружи, в собственном пустынно-высокогорном утре, рыжевато-бурый ястреб — нет, два… зависли на воздушном потоке, дабы надзирать за горизонтом. Холодно. Дует ветер. Ленитроп чует лишь свою отдельность. Они хотят его к себе вовнутрь, но он не может к ним. Что-то ему не дает: оказался внутри — все равно что дал кровавый обет. Его никогда не отпустят. Нет гарантии, что не попросят о чем-нибудь… о чем-то таком…

Вот всякий отдельный камень, всякий клочок фольги, плашка дерева, ошметок растопки или ткани скачет вверх-вниз: подымается на десять футов, затем вновь падает и бьется о мостовую с резким хлопком. Свет густ и водянисто-зелен. По улицам сплошь в унисон взлетает и падает мусор, словно отданный на милость некоей глубокой размеренной волне. Сквозь вертикальный танец трудно прозреть хоть что. Дроби по мостовой длятся одиннадцать тактов, двенадцатый пропускают, цикл начинается заново… это ритм какой-то народной американской мелодии… Все улицы безлюдны. Либо рассвет, либо сумерки. Те куски мусора, что металлические, сияют с жесткой, едва ль не синей настойчивостью.

Ты Рыжего Малькольма помнишь, дебил?

В его волосах щелок «Красный черт» был…

И вот вам Клюкфилд или Злюкфилд, пионер с фронтира. Не «архетипичный» переселенец, но единственный. Поймите, он был такой только один. Лишь один индеец вступил с ним в бой. Лишь один бой, одна победа, одно поражение. И только один президент, и один убийца, и одни выборы. Поистине. Всего по одному. Вы подумали о солипсизме, вообразили, что вся структура населена — на вашем уровне — всего одним, вот ужас-то, одним. Любые другие уровни не в счет. Но оказывается, что не так уж одиноко. Разреженно, да — но гораздо лучше, чем уединенно. Всего по одному — не так уж плохо. Пол-Ковчега — лучше, чем никакого. И вот этот Клюкфилд подрумянивается тут солнцем, ветром и грязью; против темно-бурых досок амбара или конюшни он — древесина с иным волокном и отделкой. Добродушен, солиден на фиолетовом горном склоне, щурится на солнце. Тень его грубо сцеживается назад сквозь деревянное сито конюшни — балок, столбов, стоек стойл, опор для корыт, стропил, потолочного настила, сквозь который сияет солнце: ослепительный эмпирей даже на закате дня. За уборной кто-то играет на губной гармонике — какой-то музыкальный обжора, гигантскими пятинотными аккордами, что всасывают в себя весь рот, выводит мелодив

Долины Красной реки

Говорят, ты смываешь заначки, —

Посиди отдохни, крепче вдуй…

Потому что сортир не взломают,

А говна тут — хоть задницей жуй.

Да уж, нормальная такая Красная река, коли не верите — спросите этого «Рыжего», где бы он ни был (я вам расскажу, что такое Рыжий — это оттенок Красных, жопных дружочков ФДР, они хотят все это отобрать, у всех баб ноги волосами порастут, ну и отдайте им все, а не то взорвут черную круглую железяку с фитилем посреди ночи, окровавив шпеков в серых кепках, сезонников, негритосов ага черномазых особенно…)

Ну а снова тут мелкий кореш Клюкфилда только что вышел из амбара. Мелкий кореш на сейчас, то есть. За Клюкфилдом по всей этой широкой щелочной равнине тянется цепочка безутешных мелких корешей. Один мелкий дурик в Южной Дакоте,

Один мелкий жулик из Сан-Берду,

Один китаёза, сбежавший со стройки,

С жопой желтушной, как сам Фу-Манчу!

Один с трипаком и один с жутким зобом,

Один был с проказой, чуть-чуть — и того,

Калека на правой, калека на левой,

Калека на обе ноги — три всего!

Один пидарас и одна лесбиянка,

Один негритос и один мелкий жид,

Один краснокожий с бизоном под ручку,

И еще из Нью-Мексик охотник бежит…

И так далее и тому подобное, всех по одному, он Белый Ебарь terre таиvais[15], этот Злюкфилд, приходует оба пола и всех животных, кроме гремучих змей (должным образом говоря — «гремучей змеи», поскольку наличествует только одна), но в последнее время, судя по всему, ему в голову взбредают фантазии и об этой гремучей змее тоже! Зубы едва щекочут крайнюю плоть… бледная пасть распахивается, и ужасная радость в глазах-полумесяцах… Его нынешний мелкий кореш — Шмякко, юный норвежец-мулат, у которого фетиш — конская параферналия: ему нравится, когда его стегают арапником в пропотевше-кожаных сбруйницах их скитаний, коим сегодня три недели — долгонько этот продержался, для мелкого-то кореша. Шмякко носит наштанники из импортной шкуры газели, которые Клюкфилд ему купил в Орлином Перевале у фараонного банкомета с тягой к тинктуре опия — банкомет навсегда пересекал великую Рио, направляясь в пустынную духовку дикой Мексики. Кроме того, Шмякко щеголяет в бандане уставных цветов — пурпурного и зеленого (предполагается, что у Клюкфилда целый шкаф этих шелковых шарфиков дома на «Ранчо Пелигросо»[16], и он никогда не выезжает в скалы и по руслам без дюжины-двух, распиханных по седельным сумкам, то означает, что правило всего-по-одному применимо лишь к формам жизни, вроде мелких корешей, а не к предметам, вроде бандан). А венчает Шмякко высокий блестящий шапокляк японского шелка. Сегодня Шмякко, выходя из амбара, — вполне себе франт.

— А, Клюкфилд, — сделав ручкой, — как мило, что ты появился.

— Ты знал, что я появлюсь, маленький негодяй, — блядь, этот Шмякко с таким прибабахом. Вечно подначивает хозяина, надеясь получить кожаным хлыстом пару раз по этим смуглым афро-скандинавским ягодицам, кои сочетают в себе каллипигийскую округлость, наблюдаемую у наций Темного Континента, с поджарой и благородной мускулатурой крепкого Олафа, нашего светловласого северного сородича. Но Клюкфилд на сей раз лишь отворачивается, разглядывая горы в отдалении. Шмякко дуется. В цилиндре его отражается грядущий холокост. Белому человеку не надо произносить только одного, даже мимоходом — примерно следующего: «Сегодня вечером прискачет Торо Рохо[17]». Оба кореша и так это знают. Ветра, что несет им эту индейскую вонь, хватит кому угодно. О господи, вот пальба пойдет, кровавая, как черт-те что. Ветер задует так крепко, что на деревьях с северной стороны кровь застынет коркой льда. С краснокожим придет собака — единственная индейская псина на этих пепельных равнинах: кабыздох полезет к мелкому Шмякко и дни свои закончит на мясном крюке за открытым прилавком на немощеной площади в Лос-Мадрес, глаза распахнуты, шелудивая шкура нетронута, по залитым солнцем известке и камню церковной стены, что через площадь, скачут блохи, кровь темнеет и запекается на драной шее, где зубы Шмякко перегрызли яремную вену (а может, и пару-тройку сухожилий, ибо голова свесилась набок). Крюк вонзен в спину, меж позвонками. Мексиканские дамы тычут в дохлого пса, а он неохотно покачивается в утренних запахах кормовых бананов для жарки, сладкой молодой морковки из долины Красной реки, давленого множества овощей, кинзы, что пахнет животным мускусом, крепкого белого лука, ананасов, что бродят под солнцем и уже готовы взорваться, огромных крапчатых полок горных грибов. Ленитроп движется меж ларей и развешанных тканей, невидимый, средь лошадей и собак, свиней, ополченцев в коричневых мундирах, индеанок с младенцами, подвешенными в платках, слуг из пастельных домов, что дальше по склону, — площадь бурлит жизнью, и Ленитроп озадачен. Разве всем не полагается быть по одному?

О. Да.

В. Тогда одна индеанка…

О. Одна чистокровная индеанка. Одна mestiza. Одна criolla[18]. Затем: одна яки. Одна навахо. Одна апача…

В. Секундочку, в самом начале был всего один индеец. Которого Клюкфилд убил.

О. Да.

Считайте это проблемой оптимизации. Наилучшим манером страна обеспечивает всех только по одному.

В. Тогда как же остальные? Бостон. Лондон. Те, кто живет в городах. Эти люди настоящие или как?

О. Некоторые да, некоторые нет.

В. А настоящие необходимы? или избыточны?

О. Зависит от того, что у вас на уме.

В. Блядь, нет у меня ничего на уме.

О. А у нас есть.

На миг десять тысяч жмуриков, что скрючились под снегом в Арденнах, принимают солнечный диснеизированный вид пронумерованных младенцев под теплыми белыми одеялками — ждут, когда их отправят благословенным родителям в такие места, как Верхние Водопады Ньютона. Это длится лишь мгновенье. Затем еще на миг такое впечатление, будто все рождественские колокольцы мирозданья вот-вот сольются в хор — что весь их случайный перезвон нынче станет, лишь на этот миг, согласен, гармоничен и принесет с собою вести о недвусмысленном утешенье, об ощутимой радости.

Но сигаем на склон Роксбери. Снег слежался в арки, в сетчатые поля его черных резиновых подошв. Его «ар’тики» позвякивают, когда он шевелит ногами. Снег в этой трущобной тьме выглядит сажей в негативе… влетает в ночь и вылетает… Кирпичные поверхности при свете дня (он их видит лишь на ранней утренней заре, в ботах ему больно, ищет такси вверх и вниз по всему Холму) пылают коррозией, плотные, глубокие, снова и снова заваленные морозами: до того историчные, что куда там Бикон-стрит…

В тенях, где черное и белое держатся на лице схематичной пандой и всякая область — опухоль или масса рубцовой ткани, ждет связник, к которому он добирался в такую даль. Лицо вялое, как у сторожевого пса, и хозяин оного лица много жмет плечьми.

Ленитроп: Где он? Почему не явился? Вы кто?

Голос: Малыша замели. И меня вы знаете, Ленитроп. Припоминаете? Я — Никогда.

Ленитроп (вглядываясь): Никогда? Что — вы, да? (Пауза.) Как можно? Малыша Кеношу?

□□□□□□□

«Криптосперм» — патентованная разновидность стабилизированного тирозина, разработанная концерном «ИГ Фарбен» по контракту на исследования с OKW[19]. Прилагается активирующий агент, который при наличии некоего, до сего дня [1934] не обнаруженного, компонента семенной жидкости способствует преобразованию тирозина в кожный пигмент меланин. В отсутствие семенной жидкости «Криптосперм» остается невидимым. Ни один известный реагент из тех, что доступны оперативникам в полевых условиях, не преобразует «Криптосперм» в видимый меланин. В криптографическом применении предлагается вместе с сообщением передавать раздражитель, который с высокой вероятностью вызовет эрекцию и эякуляцию. Бесценным подспорьем представляется детальное изучение психосексуального профиля получателя.

Проф. Ласло Ябоп, «Криптосперм» (рекламный проспект), «Агфа», Берлин, 1934

Картинка на плотной кремовой бумаге, сверху черные письмена «GE HEIME KOMMANDOSACHE»[20], выполнена пером и тушью, прорисовано весьма тонко, отчасти под Бердслея или фон Байроса. Женщина — один в один Скорпия Мохлун. Комната — они говорили о ней, но никогда не видели, комната, где они хотели бы однажды поселиться, утопленный бассейн, шелковый полог ниспадает с потолка, — сказать по правде, съемочная площадка Де Милля, грациозные промасленные девицы в прислужницах, вверху — намек на полуденный свет, Скорпия растянулась средь пухлых подушек, на ней в точности грация фламандских кружев, темные чулки и туфли, о каких он нередко грезил, но никогда…

Нет, разумеется, ей он — ни слова. Никому ни слова. Как у всякого юнца, выросшего в Англии, у него условный рефлекс — стояк при виде неких фетишей, а затем условный рефлекс — стыд из-за новых рефлексов. Возможно ли — где-то — досье, возможно ли, чтоб Они (Они?) как-то умудрялись отслеживать все, что он видел и читал с самой половозрелости… а откуда еще Им знать?

— Тш-ш, — шепчет она. Пальцами легонько гладит свои длинные оливковые бедра, нагие груди набухают над кружевами. Лицо обращено к потолку, но глаза проницают Пиратовы, длинные, от похоти суженные, меж густых ресниц мерцают две точки света… — Я его брошу. Мы приедем сюда и станем жить. Станем вечно заниматься любовью. Я — твоя, я давным-давно это знаю… — Язык выскальзывает, обмахивая заостренные зубки. Мохнатый ежик — в средоточии света, и во рту вкус, который он вновь ощутит…

Короче, Пират едва успевает, еле вываливает хуй из штанов, прежде чем все вокруг обкончать. Впрочем, приберег каплю спермы — хватит втереть в пустой клочок, что прилагался к картинке. И медленно, откровением под перламутровой пленкой его семени проступает буро-негритянское сообщение — фразированное простой «перестановкой нигилистов», и ключи он почти угадывает. Расшифровывает по большей части в уме. Дано место, время, запрос о содействии. Он сжигает послание, свалившееся на него из страт, что выше земной атмосферы, добытое с нулевого меридиана Земли, картинку оставляет — хм-м — и моет руки. Простата ноет. Тут многое сокрыто. Ни попросить о помощи, ни умолить о пощаде: опять туда, эвакуировать оперативника. Послание равносильно приказу с высочайших уровней.

Издалека сквозь ливень доносится хрусткий взрыв очередной германской ракеты. Третья за сегодня. Охотятся в небесах, как Водан и его чокнутое воинство.

А Пиратовы роботоруки уже обследуют папки и ящики на предмет потребных расписок и бланков. Поспать нынче не светит. Пожалуй, сигарету или глотнуть чего по пути — и то без шансов. На хера?

□□□□□□□

В Германии с приближеньем финала вот чем исписаны бесконечные стены: «WAS TUST DU FÜR DIE FRONT, FÜR DEN SIEG? WAS HAST DU HEUTE FÜR DEUTSCHLAND GETAN?»[21]. В «Белом явлении» стены исписаны льдом. Ледяные граффити в бессолнечный день заволакивают темнеющий кровавый кирпич и терракоту, будто здание — архитектурный документ, старомодный прибор, чье назначение позабыто, — надлежит оберегать от непогоды в некоей шкуре прозрачного музейного полиэтилена. Лед разновеликой толщины, волнистый, помутнелый — легенда, которую расшифруют повелители зимы, краевые ледоведы, а затем станут спорить о ней в своих журналах. Выше по склону, к морю ближе, подобно свету, снег копится на всякой наветренной грани древнего Аббатства — крыша давным-давно снесена по маниакальному капризу Генриха VIII, а стены остались, безбожными оконными дырами умеряют соленый ветер, пока сезоны крупными мазками перекрашивают травянистый ковер в зеленый, в выцветший, потом в снежный. Из палладианского здания в насупленной сумеречной низине это единственный вид — на Аббатство или же на мягкие, обширные и крапчатые перекаты нагорья. Вид на море отсюда заказан, хотя в определенные дни и приливы чуешь это море, чуешь всех своих подлых прародителей. В 1925-м бежал Редж Ле Фройд, пациент «Белого явления» — промчался по центру города и воздвигся, покачиваясь, на утесе, волосы и больничная одежа трепещут на ветру, слева и справа в рассольной дымке тускнеют, колеблясь, мили южного побережья, белесого мела, пристаней и променадов. За ним во главе толпы зевак прибежал констебль Дуббз.

— Не прыгай! — кричит констебль.

— Я и не думал. — Ле Фройд по-прежнему смотрит в море.

— Ну а что ты там делаешь. А?

— Хотел на море поглядеть, — объясняет Ле Фройд. — Никогда не видал. Я ему кровная родня, понимаете?

— А, ну да. — Коварный Дуббз тем временем подбирается к нему бочком. — К родственничкам в гости заглянул, а? как мило.

— Я слышу Повелителя Моря, — дивясь, кричит Ле Фройд.

— Боженька всемогущий, а зовут-то его как? — У обоих лица мокрые, оба перекрикивают ветер.

— Ой, я не знаю, — орет Ле Фройд. — А вы как посоветуете?

— Берт, — предлагает констебль, припоминая, как надо — правой рукой хватать выше левого локтя или же левой рукой хватать…

Ле Фройд оборачивается и только теперь видит констебля, видит толпу. Глаза его округляются и мягчеют.

— Берт — это хорошо, — говорит он и задом шагает в пустоту.

Вот и все разнообразие, что горожане Фуй-Региса поимели с «Белого явления»: много лет подряд наблюдали розовый или веснушчатый отпускной наплыв из Брайтона, Выброс и Отброс всякий день радио-истории отливали в песне, закаты на променаде, световые отверстия объективов вечно подстраивались под морской свет, веющий в небе то резко, то мягко, на ночь аспирин, — и только прыжок Ле Фройда, единственное развлечение, пока не вспыхнула эта война.

Разгром Польши — и вдруг в любой час ночи видишь правительственные кортежи, что подкатывают к «Белому явлению», беззвучные, как сторожевые суда, выхлопы заглушены до беззвучия, — лишенные хрома черные механизмы, что сияли, если ночь звездная, а в остальном облачались в камуфляж лица, которое вот-вот припомнишь, но отодвигаешь в небытие самим вспоминанием… Затем, с падением Парижа, на утес водрузили радиопередающую станцию, нацелили на Континент антеннами, что охраняются плотно, а наземные линии таинственно протянуты вниз, к дому, что день и ночь патрулируется собаками, которых особо избивали, морили голодом и обманывали, дабы выработать рефлекс вцепляться в горло любому, кто бы ни приблизился. Это что, один из Высочайших взлетел еще выше — ну то есть рехнулся? Что, Наши хотят деморализовать Германского Зверя, транслируя ему случайные мысли безумцев, нарекая — по традиции, заложенной констеблем Дуббзом в тот знаменательный день, — глубинное, еле зримое? Ответ — да, все вышеописанное, и не только.

Спросите в «Белом явлении» о генеральном плане бибисишного краснобая Мирона Ворчена, чей плавленый ирисочный голос годами заползал из потертой ржавой букли громкоговорителя в английские сны, затуманенные старческие головы, в детей на грани внимания… Вынужден был откладывать свой план вновь и вновь — поначалу один только голос, — лишенный данных, которые так нужны, никакой поддержки, он пытался достучаться до германской души тем, что под руку подворачивалось: допросы пленных, руководства Мининдела, братья Гримм, собственные туристические воспоминания (юные бессонные вспышки эпохи Дауэса, южные склоны Рейнской долины обросли виноградниками, точно бородами, под солнцем очень зелеными, ночью длинные оборчатые подвязки в дыму и гарусе столичных кабаре — точно ряды гвоздик, шелковые чулки, и каждый высвечен единой, длинной и тонкой штриховкой света…). Но в конце концов появились американцы, и институция, известная под названием ВЕГСЭВ, и поразительные горы денег.

Комбинация называется «Операция „Черное крыло“». Бож-ты-мой, какая тщательная работа — пять лет угрохали. Никто не может целиком приписать ее себе — даже Ворчен. Контрольные директивы — идею «стратегии правды» — составил генерал Эйзенхауэр. Айк настаивал на чем-нибудь «реальном»: крюк в изрешеченной расстрельной стене войны, на который можно прицепить сюжет. Пират Апереткин из Д.О.О. прибыл с первыми достоверными сведениями: в германской программе создания секретного оружия взаправду неким образом участвуют настоящие африканцы — гереро, выходцы из колоний в Юго-Западной Африке. Вдохновленный Мирон Ворчен как-то ночью совершенно экспромтом выдал в эфир пассаж, который затем очутился в первой директиве «Черного крыла»:

— Когда-то Германия обращалась со своими африканцами подобно суровому, но любящему отчиму и карала их по необходимости — нередко смертью. Помните? Но то было далеко-далеко на Зюдвесте, и с тех пор сменилось поколение. Ныне гереро живет в доме отчима. Вы, слушатели, быть может, видели этого гереро. Ныне он не дремлет в комендантский час, наблюдает за отчимом, пока тот спит, — незримый, под защитой ночи цвета его кожи. О чем они все думают? Где сейчас гереро? Что делают они в эту минуту — ваши темные тайные дети?

«Черное крыло» даже отыскало американца, лейтенанта Ленитропа, который согласился подвергнуться легкому наркозу, дабы поведать о расовых проблемах в своей стране. Бесценное дополнительное измерение. К концу ближе, когда потекло больше данных о боевом духе за границей — интервьюеры-янки с планшетами, в высоких ботинках или галошах, новеньких до скрипа, навещают снегом смягченные освобожденные руины, дабы выкопать трюфели трюизмов, возникшие, как полагали древние, в грозу, в миг удара молнии, — контакт в О.П.П.[22] умудрился контрабандой раздобыть копии и передать в «Белое явление». Ни одна душа толком не знает, кто сочинил название «Schwarzkommando»[23]. Мирон Ворчен склонялся к «Wütende Heer»[24] — ватаге духов, что дикой охотой мчится по небесным пустошам с Воданом во главе, — но согласился, что это скорее северный миф. В Баварии эффективность может не дотянуть до оптимальной.

Они все только и болтают об эффективности — американская ересь, а в «Белом явлении», пожалуй, чрезмерно. Громче всех обычно мистер Стрелман, и зачастую боеприпасами ему — статистика от Роджера Мехико. К высадке в Нормандии Стрелманов сезон отчаяния был в разгаре. Доктор понял наконец, что великие континентальные клещи все-таки принесут удачу. Что эта война, это Государство, коего гражданином он стал себя ощущать, будет распущено и воссоздано миром — и что в профессиональном смысле он, по видимости, не получит с этого ни хера. Финансируются всякие радары, магические торпеды, самолеты и ракеты — а где же в мироустройстве место Стрелману? Всего только на минутку заграбастал руководство: свою Группу Абреакционных Вопросов (ГАВ), быстренько заловил себе десяток мелких Сошек, собачьего дрессировщика из варьете, студента-другого с ветеринарии И даже крупный куш — беженца д-ра Свиневича, который работал с самим Павловым в Колтушском институте еще до чисток. Всем скопом команда ГАВ принимает, исчисляет, взвешивает, классифицирует по Гиппократовым типам темперамента, сажает в клетки и тотчас подвергает экспериментам аж дюжину свежих собак еженедельно. А еще ведь есть коллеги, совладельцы Книги; все теперь — все, кто остался из первоначальных семи, — вкалывают в госпиталях, обрабатывают тех, кто измотан и контужен на поле боя по ту сторону Канала и пристукнут ракетой или бомбой по эту. В наше время тяжелых V-бомбардировок врачи видят столько абреакций, сколько врачам прежних времен не светило увидеть за несколько жизней; новые темы для исследований можно предлагать до бесконечности. Из Д.П.П. скаредно сочится денежный ручеек, вниз по корпоративной пространственной решетке отчаянно шелестит бумага — хватает, чтобы продержаться, хватает, чтобы ГАВ пребывала колонией в войне метрополии, но до независимости не дотягивает… Статистики Мехико записывают для ГАВ капли слюны, вес тел, вольтажи, уровни громкости, частоты метронома, дозы бромида, даты и часы онемения, глухоты, слепоты, кастрации. Помощь поступает даже из Отдела Пси, колонии dégage[25] и послушливой, начисто лишенной мирских устремлений.

Старый бригадир Мудинг пристойно уживается с этой бандой медиумов — он и сам склоняется в ту сторону. Но вот Нед Стрелман — прохиндей, ему бы только денег раздобыть побольше, — Мудинг способен лишь взирать на него и стараться не грубить. Не так высок, как его отец, и, по физиономии судя, явно не так честен. Отец был офицером медслужбы в полку Гроума Тыкка, ляжкой словил шрапнели в Зоннебеке, семь часов лежишь молча, пока они, ни слова заранее не сказав, в этой грязи, в этой вони в… да, в Зоннебеке… или — а кто был тот рыжий мужик, он еще в каске спал? аххх, вернись. Ну вот, Зоннебеке… нет, ускользнуло. Рухнувшие деревья, мертвые, гладко-серые, древеснойтекстурыводоворотомкакмерзлыйдым… рыжий… гром… без толку, без толку, блядь, нету его, и этого нету, и этого, ах ты ж господи…

Возраст старого бригадира неясен, хотя наверняка под 80 — возвращен в строй в 1940-м, послан в новое пространство, не просто поля боя — где линия фронта ежедневно или ежечасно меняется, как петля, как золотом осиянные границы сознания (пожалуй, хотя так зловеще здесь негоже, в точности как они… в общем, лучше уж «как петля») — но и самого Военного государства, структуры его. Мудинг недоумевает — порою вслух и в присутствии подчиненных, — каким врагам хватило неприязни назначить его в Политическую Пропаганду. Тут положено действовать в согласии — однако же то и дело в изумительном диссонансе — с прочими поименованными сферами Войны, колониями этого Мать-Города, нанесенными на карту повсюду, где занимаются систематической смертью: Д.П.П. перехлестывается с Министерством информации, «Европейской службой Би-би-си», Директоратом Особых Операций, Министерством Экономической Войны и Отделом Политической Разведки МИДа в Фицморис-хаусе. Среди прочего. Когда появились американцы, занадобилось соотноситься с их ОСС[26], УВИ[27] и Отделом Психологической Войны сухопутных войск. Теперь еще возникли объединенный Отдел Психологической Пропаганды (О.П.П.) ВЕГСЭВ, подчиняется напрямую Эйзенхауэру, а чтобы все это не развалилось — Лондонский координационный совет по пропаганде, у которого реальной власти — шиш.

Кто в силах нащупать дорогу в этом ветвистом лабиринте аббревиатур, стрелочек сплошных и пунктирных, квадратиков больших и малых, имен отпечатанных и заученных? Только не Честер Мудинг — это для Новых Ребят, что выставляют зелененькие усики, улавливая съедобные эманации власти, сведущи в американской политике (знают разницу между «новокурсантами» из УВИ и денежными республиканцами с Востока, стоящими за ОСС), в мозгу хранят досье о латентностях, слабостях, чайных привычках, эрогенных зонах всех, всех, кто однажды может пригодиться.

Воспитанием Честер Мудинг научен верить в буквальную Лестницу Инстанций, как священники прошлых веков верили в Лестницу Существ. Новейшие геометрии его смущают. Величайшее его торжество на поле боя имело место в 1917-м, в загазованном, армагеддоновом месиве Ипрского клина, где бригадир на ничейной земле отвоевал излучину глубиною ярдов 40 максимум, потеряв всего 70 % личного состава подразделения. Где-то в начале Великой депрессии его услали на пенсию — он отбыл сидеть в кабинете пустого девонского дома в окружении фотоснимков старых товарищей — ни один не глядит прямо в глаза, — дабы с замечательно оживленным рвением подзаняться комбинаторным анализом, этим излюбленным времяпрепровождением отставных армейских офицеров.

Он решил сосредоточиться на европейском балансе сил, из-за давней патологии каковых он когда-то страдал, без малейшей надежды очнуться, посреди фламандского кошмара. Он приступил к гигантскому труду, озаглавленному «То, что может произойти в европейской политике». Начинаем, разумеется, с Англии. «Во-первых, — писал бригадир, — собственно, Берешит: Рэмси Макдоналд может умереть». К тому времени, когда он одолел партийные урегулирования и возможные перетасовки кабинетных постов, Рэмси Макдоналд умер.

— Никак не успеть, — бормотал бригадир каждый день, приступая к работе, — все меняется, на ходу подметки рвут. Заковыристо — ох, заковыристо.

Когда перемены дошли до падения германских бомб на Англию, бригадир Мудинг забросил свою манию и вновь предложил услуги стране. Знай он тогда, что это означает «Белое явление»… понимаете, не то чтобы он ожидал боевого назначения, но вроде заходила же речь о разведработе? А взамен — заброшенный госпиталь для чокнутых, пара-тройка символических психов, громадная стая краденых собак, шайки медиумов, водевильных паяцев, радистов, куэистов, успенсковцев, скиннеровцев, поклонников лоботомии, фанатиков Дейла Карнеги, — война разразилась и вытряхнула всех из идефиксов и маний, обреченных — продлись еще мир — на провалы различной глубины; однако ныне их надежды устремляются к бригадиру Мудингу и возможностям финансирования — Предвоенье, эта недоразвитая провинция, таких надежд не предоставляло. В ответ Мудингу остается лишь напускать на себя эдакую ветхозаветность со всеми, включая собак, и тайком недоумевать и болеть из-за, как он полагает, измены в высших эшелонах Командования.

Снежный свет просачивается в высокие окна с частым переплетом, день сумеречен, лишь тут и там в бурых кабинетах горит свет. Младший офицерский состав шифрует, подопытные с завязанными глазами выкликают догадки относительно карт Зенера в спрятанные микрофоны:

— Волнистые линии… Волнистые линии… Крест… Звезда…

А кто-нибудь из Отдела Пси записывает за ними под громкоговорителем в зябком цоколе. Секретарши в шерстяных шалях и резиновых галошах трясутся от зимнего холода, вдыхаемого сквозь мириады трещин в психушке, и клавиши пишмашинок стучат, как жемчужные зубки. Мод Чилкс, которая с тыла смахивает на Марго Эскуит на фото Сесила Битона, сидит, грезя о булочке с чашкой чаю.

В крыле ГАВ краденые псины спят, чешутся, вспоминают призрачные запахи людей, которые, возможно, их любили, слушают, не пуская слюны, Нед-Стрелмановы осцилляторы и метрономы. Закрытые жалюзи проницаемы лишь для мягких течений света с улицы. Лаборанты копошатся за толстым смотровым окном, но халаты их, за стеклом зеленоватые и подводные, трепещут медленнее, смутнее… Все погружается в оцепенелость или же войлочную тьму. Метроном на 80 в секунду разражается деревянным эхом, и Собака Ваня, привязанный к смотровому столу, пускает слюни. Все прочие звуки сурово глушатся: балки, подпирающие лабораторию, удушены в комнатах, заваленных песком, мешками с песком, соломой, мундирами мертвецов заполнены пустоты меж безглазых стен… где сидели обитатели местного бедлама, хмурились, вдыхали закись азота, хихикали, рыдали при переходе с ми-мажорного аккорда на соль-диез-минорный, — ныне кубические пустыни, песочные комнаты, и здесь, в лаборатории, за железными дверями, герметично закрытый, царит метроном.

Проток подчелюстной железы Собаки Вани давным-давно выведен наружу сквозь надрез под подбородком и пришит, слюна течет в воронку, прилаженную, как подобает, оранжевой Павловской Замазкой из канифоли, оксида железа и воска. Вакуум вытягивает секрецию по блестящему трубопроводу, и она вытесняет столбик светло-красного масла, что движется справа вдоль шкалы, размеченной «каплями» — условная единица, вероятно, не равная тем каплям, что взаправду падали в 1905-м в Санкт-Петербурге. Но число капель — для этой лаборатории, для Собаки Вани и для метронома на 80 — всякий раз предсказуемо.

Теперь, когда Собака Ваня перешел в «уравнительную», первую из переходных фаз, между ним и внешним миром натягивается еле заметная пленка. «Внутри» и «снаружи» пребывают неизменными, однако то, что находится на рубеже, — кора Собаки-Ваниного мозга — многообразно меняется, и вот это в переходных фазах поистине замечательно. Уже не важно, сколь громко тикает метроном. Усиление раздражителя более не вызывает усиления реакции. Течет или же падает то же число капель. Приходит человек, убирает метроном в дальний угол этой приглушенной комнаты. Метроном кладут в ящик, под подушку с машинно-вышитой надписью «Воспоминания о Брайтоне», однако слюнотечение не ослабевает… затем метроном тикает в микрофон с усилителем так, что каждый тик криком заполняет комнату, но слюнотечение не усиливается. Всякий раз прозрачная слюна проталкивает красный столбик лишь до той же отметки того же числа капель…

Уэбли Зилбернагел и Ролло Грошнот бильярдными шарами мотыляются по коридору, закатываются в чужие кабинеты, ищут, где бы разжиться курибельными бычками. Кабинеты сейчас в основном пусты: весь персонал, кому хватает терпения или же мазохизма, вместе с мямлей бригадиром проходят некий ритуальчик.

— У стари-ка ни стыда ни-совести. — Геза Рожавёльдьи, еще один беженец (и яростный антисоветчик, отчего ГАВ несколько напрягается), в веселом отчаянии поводит руками туда, где воздвигся бригадир Мудинг, мелодичный венгерский шепот цыгана бубнами звякает по комнате, так или иначе взбадривая всех, кроме собственно престарелого бригадира, который все болбочет с кафедры — когда-то, в маниакальные годы XVIII столетия, здесь была личная часовня, а сейчас пусковая платформа «Еженедельных Брифингов», изумительнейшего потока сенильных наблюдений, конторской паранойи, слухов о Войне, подразумевающих или же не подразумевающих нарушение секретности, воспоминаний о Фландрии… небесные ящики угля рушатся на тебя с ревом… так молочен и сияющ ураганный огонь в ночь его рождения… влажные плоскости в воронках на мили вокруг отражают одно тусклое осеннее небо… что в роскошестве своего остроумия изрек однажды в столовой Хейг про отказ лейтенанта Сассуна воевать… артиллеристы по весне в развевающихся зеленых одеждах… дорожные обочины, заваленные бедными гниющими лошадьми, как раз перед абрикосовым восходом… двенадцать спиц застрявшего артиллерийского орудия — грязевые часы, грязевой зодиак, обляпанный и запаршивевший, на солнце являет множество оттенков бурого. Грязь Фландрии собиралась творожными комьями, разжиженными желейными консистенциями человеческого говна, наваленные, покрытые настилами, взрезанные траншеями и пронзенные снарядами лиги говна, куда ни глянь, ни единого жалкого древесного обрубка — и тут старый трепач, маэстро болтовни пытается сотрясти кафедру вишневого дерева, словно то было худшее во всем кошмаре Пасхендале, это отсутствие вертикальных преимуществ… И он все болтает, болтает — сотня рецептов вкусного приготовления свеклы, или бахчевые невероятности, вроде Тыквенного Сюрприза Честера Мудинга — да уж, есть некий садизм в рецептах с «Сюрпризом» в названии, голодный мужик хочет, знаете ли, просто пожрать, а не Сюрприз получить, хочет просто впиться зубами в (эх-х…) старую картофелину, в резонной уверенности, что внутри нет ничего, знаете ли, кроме картофелины, и уж точно не остроумный мускатный ореховый «Сюрприз!» какой-нибудь, жидкое месиво, пурпурное от гранатов или еще чего… и однако же вот такие сомнительные шуточки бригадир Мудинг и любит: как он захихикал, когда ничего не подозревающие гости за ужином взрезают знаменитую бригадирову «Жабу-в-Норе», вскрывают честное йоркширское тесто и — фу-у! это еще что? свекольная тефтеля? фаршированная свекольная тефтеля? а может, сегодня воняющее морем пюре из критмума (который он покупает раз в неделю у одного жирного сынка рыбного торговца, что, отдуваясь, взбирается по меловому утесу со своим безобразным велосипедом) — ни одна из этих рехнутых, трехнутых овощных тефтелей не напоминает обычную «Жабу», скорее — испорченных полуобморочных созданий, с которыми у Юнцов с Кингз-роуд случаются Делишки в лимериках, — у Мудинга тысяча таких рецептов, и он бесстыже делится ими с ребятами в ПИСКУС, а равно — по мере развития еженедельного монолога — парой строк, восемью тактами из «Не лучше ль быть тебе полковником с орлицей на плече, чем трубить в пехоте с цыпой на колене?», а потом, наверное, пространная опись всех его трудностей с финансированием — всех, начиная задолго до появления даже конторы в «Электра-хаусе»… эпистолярные баталии, которые он вел на страницах «Таймс» с критиками Хейга…

И все они сидят пред высоченными зачерненными окнами, что перечеркнуты свинцовыми переплетами, потакают бригадирскому капризу, собачий народ кучкуется в углу, перебрасывается записками и склоняется друг к другу пошептаться (у них заговор, заговор, нет конца этому ни во сне, ни наяву), ребята из Отдела Пси слиняли к стене напротив — как будто у нас тут парламент какой… годами всякий занимает свою особую церковную скамью, под углом к бредятине розовеющего и идущего печеночными пятнами бригадира Мудинга — а прочие фракции-в-изгнании распределяются меж этими двумя крылами: баланс сил, если некие силы в «Белом явлении» имеются.

Д-р Рожавёльдьи полагает, что это было бы вполне возможно, если б ребята «правильно разыгрывали свои карты». Сейчас одна задача — выживание, сквозь чудовищный рубеж Дня победы в Европе, сквозь новехонькое Послевоенье, с нетронутыми чувствами и воспоминаньями. Нельзя допустить, чтобы ПИСКУС рухнул под ударом молота вместе с остальным блеющим стадом. Должен явиться — и чертовски быстро — способный сбить их в фалангу, в концентрированный источник света, некий лидер или программа, чьей мощи хватит, чтобы все они перетерпели неизвестно сколько лет Послевоенья. Д-р Рожавёльдьи более склоняется к мощной программе, нежели мощному лидеру. Видимо, потому, что на дворе 1945-й. В те дни верили повсеместно, будто Война — смерть, варварство, истребление — основана на принципе Фюрера. Но если заменить персоналии абстракциями власти, если возможно повлиять на методики, разработанные корпорациями, быть может, народы станут жить рационально? Такова одна из заветнейших надежд Послевоенья: не должно быть места кошмарным недугам вроде харизмы… ее следует рационализировать, пока есть время и ресурсы…

Не такова ли на самом деле ставка д-ра Рожавёльдьи в последней его афере, что образовалась вокруг Казуса лейтенанта Ленитропа? Все психологические тесты в досье подопытного, вплоть до его учебы в колледже, обнаруживают недужную личность. «Рожан» эффекта ради припечатывает папку ладонью. Рабочий стол содрогается.

— Например: его Миннесот-ское, многопро-фильное исслед-ование личности порази-тельно однобо-ко, всегда в поль-зу, психопати-ческого, и, нездоро-вого.

Однако преподобный д-р Флёр де ла Нюи — не любитель ММИЛ.

— Рожочка, разве бывают шкалы для измерения межличностных особенностей? — Ястребиный нос зондирует, зондирует, глаза опущены в расчетливой кротости. — Человеческих ценностей? Доверия, честности, любви? Не существует ли часом — простите, что упоминаю новые факты, — религиозной шкалы?

Да ни в жизнь, падре: ММИЛ разработали году в 1943-м. В самом сердце Войны. «Изучение ценностей» Оллпорта и Вернона, Опросник Бернрейтера, в 35-м пересмотренный Флэнаганом, — предвоенные тесты — Флёру де ла Нюи кажутся человечнее. ММИЛ, по всей видимости, проверяет лишь, выйдет из человека хороший солдат или же плохой.

— Солдаты нынче в цене, преподобный доктор, — бормочет мистер Стрелман.

— Я просто надеюсь, что мы не станем чересчур напирать на его баллы по ММИЛ. Мне этот тест представляется слишком узким. Он не учитывает обширные сферы человеческой личности.

— Вот и-менно поэтому, — вмешивается Рожавёльдьи, — мы предлагаем, теперь, подвергнуть Ле-нитропа сов-сем ино-му, тестированию. Мы сейчас разраба-тываем для него, так называ-емый, «проективный» тест. Самый извест-ный — чернильные пят-на Роршаха. Суть тео-рии, в, том, что в присутствии неструктури-рованного раздражителя, некоего бесформенного сгуст-ка пережива-ний, подопытный, постарается наложить, на него структу-ру. То, как, он ста-нет структури-ровать этот сгусток, отразит его нуж-ды, его надежды — предоста-вит, нам наме-ки, на его грезы, фантазии, глубочайшие области его сознания. — Брови летают, как заведенные, жестикуляция замечательно текуча и красива, напоминает — вероятнее всего, нарочно, и кто упрекнет Рожанчика за то, что тщится воспользоваться, — жестикуляцию его прославленного соотечественника, хотя неизбежно возникают пагубные побочные эффекты: сотрудники, которые клянутся, будто видели, как он головой вперед полз вниз по северному фасаду «Белого явления», например. — Таким образом, мы, вполне единодуш-ны, преподобный доктор. Тест, подобный ММИЛ, в этом отношении, неадекватен. Это, структури-рованный раздражитель. Подопытный может созна-тельно, лгать, или бес-сознательно, подавлять. Но с проектив-ной мето-дикой, что бы он ни делал, созна-тельно или наоборот, нам ничто не помеша-ет, вы-яснить то, что мы хотим, знать. Контролируем, мы. Он, ничего не может, поделать.

— Должен сказать, это не ваша область, Стрелман, — улыбается д-р Аарон Шелкстер. — Ваши-то раздражители обычно структурированы, нет?

— Будем считать, я питаю некое постыдное любопытство.

— Нет уж, не будем. Только не говорите, будто не замараете в этом ваши чистые павловские руки.

— Ну нет, Шелкстер, не совсем так. Раз уж вы об этом помянули. Еще мы задумали очень структурированный раздражитель. Тот же, собственно, который нас и заинтересовал. Мы хотим подвергнуть Ленитропа действию германской ракеты…

На лепном гипсовом потолке над головами кишит методистское видение Царства Христова: львы обжимаются с ягнятами, фрукты буйно и безостановочно сыплются в руки и под ноги джентльменов и леди, селян и молочниц. Лица у всех какие-то не такие. Крошечные создания злобно скалятся, лютые звери словно обдолбаны или убаюканы, люди же вообще не смотрят в глаза. А в «Белом явлении» много чудного и помимо потолков. Классический «каприз» в лучшем виде. Кладовая спроектирована под арабский гарем в миниатюре — ныне о причинах можно лишь гадать, — там полно шелков, глазков и лепнины. Какая-то библиотека одно время служила хлевом, пол опущен на три фута и до порога завален грязью, в которой гигантские глостерширские пятнистые резвились, хрюкали и прохлаждались лета напролет, разглядывали полки с клеенчатыми томами и раздумывали, вкусно ли будет их сожрать. В этом здании виговская эксцентричность достигает весьма нездоровых пределов. Комнаты треугольны, сферичны, замурованы в лабиринты. Откуда ни взгляни, таращатся или ухмыляются портреты — этюды генетических диковин. На фресках в ватерклозетах Клайв и его слоны сминают французов при Пласси, фонтанчики изображают Саломею с главой Иоанна (вода хлещет из ушей, носа и рта), на полу мозаичные образы различных версий Ното Monstrosus[28], любопытное увлечение тех времен — со всех сторон друг за другом циклопы, гуманоидный жираф, кентавр. Повсюду своды, гроты, гипсовые цветочные композиции, стены завешены потертым бархатом или парчой. Балконы выпирают в невероятных местах и над ними нависают горгульи, чьи клыки изрядно расцарапали головы множеству новоприбывших. Даже в сильнейшие ливни эти монстры способны лишь пускать слюну — водостоки, что их кормят, много столетий назад вышли из строя, ошалело ползут по черепице, мимо свесов, мимо треснувших пилястров, зависших купидонов, терракотовой облицовки на каждом этаже и бельведеров, рустованных стыков, псевдоитальянских колонн, маячащих минаретов, кривых скособоченных дымоходов — любая пара наблюдателей, как бы близко друг к другу ни стояли, издалека не узрят одного и того же здания в сем разгуле самовыражения, к коему до самой реквизиции в эту Войну всякий следующий владелец прибавлял свое. Поначалу подъездную дорогу обрамляют фигурные древесные куафюры, затем они уступают место лиственницам и вязам: утки, бутылки, улитки, ангелы и жокеи стипль-чеза редеют, чем дальше катишь щебенкой, растворяются в увядшем безмолвии, в тенях тоннеля вздыхающих дерев. Часовой, темная фигура в белом тканье, торчит в лучах твоих замаскированных фар в строевой стойке, и перед ним надлежит затормозить. Собаки, управляемые и смертоносные, взирают на тебя из леса. А ныне подступает вечер, уже падают редкие горькие хлопья снега.

□□□□□□□

Веди себя прилично, а то вернем д-ру Ябопу!

А этот, когда Ябоп вырабатывал у него условный рефлекс, вышвырнул раздражитель.

Я вижу, д-р Ябоп заходил сегодня глянуть на твою штучку, а?

— «50 ООО дразнилок Нила Нособура»

§ 6.72, «Отвратительный Отпрыск»

«Нэйленд Смит Пресс»

Кембридж, Массачусетс, 1933

МУДИНГ: Но это же…

СТРЕЛМАН: Сэр?

МУДИНГ: Это же довольно подло, Стрелман? Вот так лезть в чужие мозги?

СТРЕЛМАН: Бригадир, мы всего лишь продолжаем долгую традицию экспериментов и опросов. Гарвардский университет, армия США? Едва ли подлые институции.

МУДИНГ: Мы не можем, Стрелман, это зверство.

СТРЕЛМАН: Но американцы его уже обработали! вы что, не понимаете? Мы же не девственника развращаем…

МУДИНГ: Мы что, обязаны, если так делают американцы? Нам надо, чтоб они развратили нас?

Еще году в 1920-м д-р Ласло Ябоп заключил, что если Уотсон и Рейнер благополучно выработали у своего «Младенца Альберта» условный рефлекс ужаса перед чем угодно пушистым, даже перед собственной матерью в меховом боа, то он, Ябоп, уж наверняка в силах сделать то же со своим Младенцем Энией и младенческим сексуальным рефлексом. Ябоп был тогда в Гарварде — пригласили из Дармштадта. Это случилось на заре его карьеры, до плавного уклона в органическую химию (судьбоносная перемена сферы деятельности, как и — столетием раньше — прославленный переход самого Кекуле к химии от архитектуры). Для эксперимента у Ябопа водился крошечный грант Национального научно-исследовательского совета (в рамках текущей программы психологических исследований ННИС, открывшейся в Мировую войну, когда потребны были методы отбора офицеров и классификации призывников). Может, из-за скудости финансирования доктор и положил себе целевым рефлексом младенческий стояк. Измерять секрецию, чем занимался Павлов, — значит резать. Измерять «страх», рефлекс, который избрал Уотсон, — значит перебор субъективности (что есть страх? Что такое «сильный»? Кто решает, когда ты на-месте-в-поле и вальяжно сверяться с Таблицей Страха просто нет времени?). В те дни ведь не было аппаратуры. Ябопу оставался разве что трехпараметровый «детектор лжи» Ларсона-Килера, но детектор тогда был еще экспериментальной моделью.

А вот стояк… стояк либо есть, либо нет. Бинарно, элегантно. Наблюдение может вести даже студент.

Безусловный раздражитель = поглаживание пениса стерильным ватным тампоном.

Безусловный рефлекс = стояк.

Условный раздражитель = х.

Условный рефлекс = стояк при наличии х, поглаживание более не требуется, нужен только этот х.

Э… х? это какой х? Ну как же — знаменитый «Таинственный Раздражитель», что завораживал поколения студентов с курса поведенческой психологии, — вот какой х Среднестатистический университетский сатирический журнал ежегодно публикует 1,05 дюйма текста по этому вопросу — что, по иронии судьбы, равно как раз средней длине эрекции Младенца Э., зафиксированной Ябопом.

Короче, по традиции в таких делах, у мелкого сосунка рефлекс бы уничтожили. Ябоп, в терминологии Павлова, «угасил» бы выработанный эректильный рефлекс, а уж потом отпустил бы младенца на все четыре стороны. Вероятнее всего, Ябоп так и поступил. Но, как выражался сам Иван Петрович, «интенсивность угашения определяется не только степенью уменьшения условного рефлекса, на которой мы остановились, не только окончательным нулем эффекта, она может нарастать и дальше; мы имеем, так сказать, дальнейшее невидимое угашение. Повторяя сделавшийся недействительным при угашении условный раздражитель, мы углубляем, усиливаем угасание… Недействительный условный раздражитель, повторенный изолированно несколько раз, оказал влияние на следующие за ним раздражители. Таким образом, при опытах с угашением необходимо обращать внимание на глубину угасания. Как она определяется за нулем, будет показано в связи со следующим пунктом, к которому мы теперь переходим». Курсив мистера Стрелмана.

Может ли у человека условный рефлекс выживать в спячке 20 или 30 лет? Угасил ли его д-р Ябоп лишь до нуля — дождался ли, когда стояк у младенца при наличии раздражителя х стал равняться нулю, — а затем бросил? Забыл ли «невидимое угашение за нулем» — или им пренебрег? Если пренебрег — почему? Национальный научно-исследовательский совет имел что сказать?

Под занавес 1944-го, когда «Белое явление» открыло Ленитропа — правда, многие давно знали его как прославленного Младенца Энию, — будто Новый Свет, разные люди сочли, что открыли разное.

Роджер Мехико считает, что это статистическое уродство. Однако теперь чувствует, как сотрясаются основы этой дисциплины — глубже, чем уродству надлежит сотрясать. Урод, урод, урод — вдумайтесь, что за слово: какая белая окончательность в финальном щелчке языка. Намекает на уход мимо полной смычки языка с зубами — за нуль — в иное царство. Само собой, насквозь не пройдешь. Но умом понимаешь, что вот так тебе идти надлежит.

Ролло Грошнот полагает, что дело в предзнании.

— Ленитроп умеет предсказать, когда ракета соизволит упасть в заданной точке. До сего дня он выживал, а это доказывает, что он действует, руководствуясь заблаговременной информацией, и обходит стороной район, когда там предполагается падение. — Д-р Грошнот толком не знает, при чем тут секс — может, и ни при чем.

Но Эдвин Паток, самый наифрейдист из психических исследователей, убежден, что дар Ленитропа — в психокинезе. Ленитроп силой своего сознания вызывает падение ракет там, где они падают. Может, он их и не гоняет по небу физически; может, он шурует в ракетной системе наведения, электрические сигналы путает. Что бы Ленитроп ни творил, в теории д-ра Патока секс при чем.

— Он подсознательно хочет стереть все следы сексуального Другого, которого на своей карте символически обозначает — и это очень существенно — звездой, этим анально-садистическим образом школьного успеха, что пропитывает начальное образование в Америке…

Карта — вот что их пугает, карта, на которой Ленитроп ведет счет своим девчонкам. Звездочки складываются в Пуассоново распределение, как ракетные удары на Роджеровой карте Беспилотного Блица.

Но тут — ну… тут не просто распределение. Так вышло, что схемы идентичны. Совпадают до квадрата. Слайды, которые Тедди Бомбаж нащелкал с карты Ленитропа, были спроецированы на карту Роджера, и оказалось, что два изображения, девичьи звездочки и круги ракетных ударов, друг на друга наложились.

Большинство звездочек Ленитроп датировал — уже легче. Звезда всегда возникает до соответствующей ракеты. Та появляется спустя каких-то два дня или аж через десять. В среднем задержка — около 4 ½ дней.

Допустим, рассуждает Стрелман, что Ябопов раздражитель х — какой-то громкий шум, как у Уотсона-Рейнер. Допустим, в случае Ленитропа эректильный рефлекс не вполне угашен. Значит, у него должен вставать при каждом громком шуме, которому предшествует та же зловещая подготовка, с какой Ленитроп столкнулся в лаборатории Ябопа — с какой по сей день сталкиваются псы в лаборатории самого Стрелмана. Это указывает на V-1: любая дурь, оказавшаяся так близко, что Ленитроп вздрагивает, должна вызывать у него стояк — мотор грегочет все громче, затем отсечка и тишина, растет напряжение — и затем взрыв. Тресь — стояк. Так ведь нет же. У Ленитропа эрекция, лишь когда эта последовательность проигрывается наоборот. Сначала взрыв, затем приближается звук: V-2.

И все-таки раздражителем должна быть ракета, некое бесплотное предвестье, для Ленитропа присутствует некий двойник ракеты — процентная доля улыбок в автобусе, какое-нибудь таинственное влияние на менструальные циклы — ну с чего эти девки дают ему за так? Флуктуации на сексуальном рынке, в порнографии или среди проституток — может, с привязкой к ценам прямо на Фондовой бирже, — о которых мы, чистюли, и ведать не ведаем? Может, новости с фронта разжигают зуд меж их прелестных ляжек, может, желание растет прямо или обратно пропорционально реальному шансу внезапной гибели — ч-черт, где же подсказка — ведь прямо перед носом, — чего по загрубелости сердец не видим мы?

Но если оно витает в воздухе, вот прямо здесь, прямо сейчас, значит, ракеты следуют из него 100 % времени. Без исключений. Найдя, вновь докажем твердокаменную детерминированность всего, всякой души. Любой надежде пространства останется — кот наплакал. Сами понимаете, как важно такое открытие.

Они шагают мимо заснеженных собачьих загонов, Стрелман — в «Гластонбери» и двубортной шинели оленьего цвета, шарф Мехико, недавно связанный Джессикой, трепеща, тянется к суше алым драконьим языком — таких холодов еще не бывало, 39 ниже нуля. К обрывам, лица стынут, на пустынный пляж. Набегают волны, ускользают, оставляя большие полумесяцы льда, тонкого, будто кожа, и ослепительного под вялым солнцем. Две пары мужских ботинок хрустят им, проламываясь к песку или гальке. Самый надир года. Сегодня слышны орудия из Фландрии — приносит ветер с того берега Канала. Руина Аббатства замерла над обрывом, серая и хрустальная.

Ночью в доме на окраине городка, куда ни-ни, Джессика, ластясь, уплывая, когда они уже совсем засыпали, шепнула:

— Роджер… а как же девушки? — Больше ничего не сказала. Но Роджер пробудился. И, хоть устал как собака, еще час валялся, не смыкая глаз, раздумывая о девушках.

Теперь же, понимая, что надо выбросить из головы:

— Стрелман, а если Эдвин Паток прав? Что это психокинез. А вдруг Ленитроп — даже не сознавая — заставляет их падать, куда они падают.

— Ну. Значит, вашим кой-чего обломится, да.

— Но… зачем ему. Если они падают везде, где он…

— Может, он женоненавистник.

— Я серьезно.

— Мехико. Вы что, и впрямь дергаетесь?

— Не знаю. Я, пожалуй, все думал, не увяжется ли как-нибудь с этой вашей ультрапарадоксальной фазой. Пожалуй… мне охота знать, что вы на самом деле ищете.

Над ними пульсирует стая «В-17», чей пункт назначения неочевиден сегодня, далеко за пределами обычных воздушных коридоров. Позади этих «Крепостей» синеет испод хладных облаков, и гладкие их валы прочерчены синими прожилками — а кое-где тронуты посеревшим розовым или же фиолетовым… Крылья и стабилизаторы понизу отчеркнуты темно-серыми тенями. Тени мягко оперены, светлее вдоль изгибов фюзеляжа или гондолы. Коки винтов возникают из-под капюшона темноты в обтекателях, раскручивают пропеллеры до невидимости, свет небесный все уязвимые плоскости схватывает одинаковым тускло-серым. Самолеты гудят, себе дальше, неспешно, в вышине нулевого неба, на лету сбрасывают наледь, покрывают небо позади белой ледяной бороздой, цвет их гармонирует с некими оттенками облака, крошечные иллюминаторы и отверстия в мягкой черноте, перспексовый нос отсвечивает облаку и солнцу, навеки покоробленным и текучим. Внутри же — черный обсидиан.

Стрелман все говорил о паранойе и о «понятии противоположения». Царапал в Книге восклицательные знаки и как-верны сплошь по полям открытого письма Павлова Жанэ касательно sentiments d’emprise[29] и Главы LV, «Пробы физиологического понимания навязчивого невроза и паранойи»: не сдержал этого мелкого хамства, хоть семь владельцев и условились пометок в Книге не делать — она чересчур драгоценна, каждому пришлось выложить за нее по гинее. Ее продали ему украдкой, во тьме, во время рейда люфтваффе (существующие копии были по большей части уничтожены на складе в начале Битвы за Британию). Стрелман так и не увидел даже физиономии продавца — тот испарился в сиплой слышимой заре отбоя тревоги, оставив врача с Книгой, бессловесная пачка бумаги уже разогревалась, увлажнялась в стиснутой ладони… да уж, редкая бы вышла эротика, этот грубый набор точно подошел бы… корявость фразировки, словно чудной перевод д-ра Хорсли Гантта записан шифром, а в расшифровке перечислены стыдные восторги, преступные порывы… И до какой степени в каждой псине, что навещает его смотровые столы, Нед Стрелман видит прелестную жертву, что тщится сбросить оковы… и ведь скальпель и зонд равно декоративны, дополнения равно изысканные, как трость и хлыст, правда?

Конечно, том, что предшествовал Книге, — первая Сорок одна Лекция — настиг его в 28, словно повеленья Венеры из грота, против которых не попрешь: бросить Харли-стрит, отправиться в путешествие, что уводит все дальше, блаженно вперед, в лабиринт работы над условными рефлексами, где лишь теперь, после тринадцати лет с мотком нити, он начинает возвращаться, натыкается на старые улики — он этой тропой уже ходил, — тут и там встречает последствия своего молодого, совершенного приятия… Но ведь она предупреждала — ведь так? а он хоть раз прислушался? — что со временем заплатить придется сполна. Венера и Ариадна! Казалось, она стоит любой платы, лабиринт в те дни казался слишком замысловатым для них — сумеречных сутенеров, что всё устроили между версией его самого, крипто-Стрелманом, и его судьбою… слишком разнообразен лабиринт, думал он тогда, его, Стрелмана, здесь ни за что не найти. Теперь-то он понял. Зайдя чересчур далеко, предпочитая пока не смотреть в лицо правде, он понял: они просто ждут, каменные и уверенные, эти агенты Синдиката, которым она, должно быть, тоже заплатила, в центральной камере ждут его приближения… Они владеют всем: Ариадной, Минотавром, даже, страшится Стрелман, им самим. Ныне перед ним промелькивают они — нагие, атлеты, замерли, дышат в камере, ужасные пенисы восстали, минеральные, как их глаза, что блистают изморозью или чешуйками слюды, но не страстью — или же не к нему. Просто у них такая работа…

— Пьер Жанэ — этот человек иногда изъяснялся, как восточный мистик. На самом деле противоположения он не постигал. «Акты оскорблять и быть оскорбляемым объединены в общей процедуре оскорбления». Обсуждающий и обсуждаемый, хозяин и раб, девственница и соблазнитель — всякая пара весьма удобно соединена и неразделима… Эта инь-янская ерунда — последнее прибежище неисправимых лентяев, Мехико. Избегаешь всяческой малоприятной работы в лаборатории, но что ты при этом сказал?

— Мне бы не хотелось углубляться с вами в религиозные споры, — от недосыпа Мехико сегодня раздраженнее обычного, — но я вот думаю — может, вы все чуток… ну, слишком напираете на достоинства анализа. Ну то есть — когда все разберете на детальки — отлично, я первый зааплодирую вашему ремеслу. Но помимо кучи обломков и обрывков, что сказали вы?

Стрелману такой спор тоже душу не греет. Однако он пронзительно взирает на этого молодого анархиста в красном шарфе.

— Павлов считал, что идеал, финал, ради которого мы бьемся в науке, — истинное механическое объяснение. Он был реалист и не ожидал увидеть такое при жизни. Или еще при нескольких жизнях. Но надеялся на долгую цепь приближений, все лучше и лучше. В конечном счете он верил в чисто физиологическую основу жизни духа. Без причины не бывает следствия, ясная последовательность связей.

— Это, конечно, не мой конек, — Мехико честно хочет не обидеть, но в самом-то деле, — однако есть такая мысль, что эти причина-следствие не бесконечно растяжимы. Что если наука вообще хочет двигаться дальше, ей следует искать не такой узкий, не такой… стерильный набор допущений.

Может, следующий великий прорыв случится, когда нам хватит смелости вообще выкинуть причину-следствие и пальнуть под каким-нибудь другим углом.

— Нет — не «пальнуть». Регресс. Тебе 30 лет, мужик. Нет никаких «других углов». Можно только вперед, раз ввязался, — внутрь — или назад.

Мехико наблюдает, как ветер дергает Стрелмана за полы шинели. Чайка с воплем рушится боком вдоль замерзшей бермы. Меловой обрыв над головою встал на дыбы, холодный и невозмутимый, будто смерть. Давние европейские варвары, что рискнули приблизиться к этому берегу, сквозь туман узрели сии белые заставы и постигли, куда забрали их мертвецов.

Вот Стрелман повернулся и… о господи. Он улыбается. В притворном этом братстве сквозит нечто столь древнее, что — не теперь, но несколько месяцев спустя, когда расцветет весна и Война в Европе завершится, — Роджер вспомнит эту улыбку — она станет преследовать его — как злобнейшую гримасу, какую только видел на человеческом лице.

Прогулка застопорилась. Роджер смотрит на Стрелмана. Антимехико. Воплощенные «понятия противоположения», но на какой коре, на каком зимнем полушарии? Что за разрушительная мозаика, оборотившаяся наружу, к Бесплодной Пустоши… прочь от городского покрова… внятная лишь тем, кто путешествует вовне… глаза вдаль… варвары… всадники…

— У нас обоих есть Ленитроп, — вот что произнес сейчас Стрелман.

— Стрелман — чего вы хотите? Ну — помимо славы.

— Не больше, чем Павлов. Физиологической основы для очень странного, казалось бы, поведения. Мне все равно, в какую из ваших ПОИшных[30] категорий оно попадет, — странно, что ни один из вас не вспомнил о телепатии: может, Ленитроп на кого-нибудь там настроен — на того, кто заранее знает расписание германских пусков. А? И мне плевать, что это — может, какая-то зверская фрейдистская месть матери за то, что пыталась его кастрировать, я не знаю. У меня нет претензий, Мехико. Я непритязателен, методичен…

— Скромен.

— Я себе назначил границы. У меня есть только реверсирование шума ракеты… клиническая история выработки сексуальных рефлексов — возможно, на слуховой раздражитель, и, судя по всему, реверсирование причинно-следственной связи. Я менее вашего готов выкинуть причину и следствие вообще, но если их надо видоизменять — что ж, пусть.

— Но чего вы добиваетесь?

— Вы же видели его ММИЛ. Его шкалу F? Фальсификации, искаженные мыслительные процессы… Из оценок ясно как божий день: у него психопатические отклонения, мании, латентная паранойя… так вот Павлов считал, что мании и параноидальный бред — продукт неких… считайте, клеток, нейронов в мозаике мозга, которые до того возбуждены, что через взаимную индукцию подавляют весь участок коры вокруг. Один ярко горящий пункт, окруженный темнотой. Темнотой, которую пункт этот некоторым образом вызвал к жизни. И он отрезан, этот яркий пункт, — может, до конца жизни пациента, — от всех прочих идей, ощущений, самокритики, которые умеряют, нормализуют пламя. Павлов это называл «пункт патологической инертности». Мы вот сейчас работаем с псом… он прошел «уравнительную» фазу, когда любой раздражитель, сильный или слабый, вызывает в точности одно и то же количество капель слюны… затем перешли на «парадоксальную» — сильные раздражители вызывают слабые отклики и наоборот. Вчера вывели его на ультрапарадоксальную. За пределы. Теперь, когда включаем метроном, который прежде обозначал еду — и прежде у Собаки Вани вызывал фонтаны слюны, — собака отворачивается. А когда выключаем метроном — ну, вот тогда Собака Ваня к нему поворачивается, нюхает, пытается лизать, кусать — в тишине ищет раздражитель, которого нет. Павлов считал, что все душевные заболевания в конце концов объясняются ультрапарадоксальной фазой, патологически инертными пунктами коры, путаницей понятий противоположения. Уже совсем было собравшись перейти к экспериментам, он умер. Но я-то живу. У меня есть финансирование, и время, и воля. Ленитроп — уравновешенный и сильный. Его непросто будет перевести в любую из трех фаз. Может, в итоге нам придется его морить голодом, запугивать, не знаю… необязательно до этого доводить. Но я найду его пункты инертности, я выясню, каковы они, даже если мне, черт возьми, придется вскрыть ему череп, и пойму, как они изолированы, и, может быть, решу эту загадку — почему так падают ракеты, — хотя, признаюсь, это лишь взятка, чтобы уговорить вас мне помочь.

— Зачем? — Чутка не по себе, а, Мехико? — Зачем вам нужен я?

— Не знаю. Однако нужны.

— Это вы маньяк.

— Мехико. — Стоит очень неподвижно, пол-лица, повернутые к морю, словно вмиг постарели на полвека, смотрит, как прибой целых три раза оставляет за собою стерильную пленку льда. — Помогите мне.

Да никому я не могу помочь, думает Роджер. И откуда такой соблазн? Это опасно, это извращение. Он и впрямь хочет помочь, он, как и Джессика, сверхъестественно боится Ленитропа. А как же девушки? Может, это все одиночество его в Отделе Пси, в убеждении, которое сердцем своим он не может ни разделить, ни забросить… их вера, даже неулыбчивого Мракинга, в то, что возможно большее, за чувствами, за Вероятностями, в которые Роджер только и вынужден верить… О, Джесси, — его лицо тычется в ее голую, замысловато костяную и сухожильную спину, — я тут совсем заплутал…

На полпути меж водой и жестким солеросом звенит на ветру долгая полоса трубопровода и колючей проволоки. Черная сетка держится на длинных косых скобах, в море торчат копья. Картина заброшенная и математическая: ободрано до силовых векторов, что удерживают конструкцию на месте, кое-где удвоено, один ряд за другим, движется вспять — это Стрелман и Мехико опять идут — толстым муаром, на фоне повторяющихся диагоналей повторяется вертикально параллаксом, а ниже путаница проволоки скрещивается случайнее. Вдалеке, где конструкция сворачивает в дымку, ажурная стена сереет. После ночного снегопада всякий штрих черных каракулей был вытравлен белым. Но сегодня ветер и песок вновь оголили темное железо — просолили, тут и там обнажив краткие мазки ржавчины… а местами лед и солнце обращают конструкцию в добела напряженные потоки энергии.

Еще дальше, наверху, на полпути к обрыву, за похороненными фугасами и противотанковыми надолбами из разъедаемого бетона, в ДОСе[31], крытом стальной сеткой и дерном, после сложной лоботомии расслабляются д-р Блэх и его медсестра Айви. Его оттертые упорядоченные пальцы ныряют под ее подвязки, оттягивают вбок, отпускают с внезапным громким чпоком и хо-хо-хо Блэха, Айви же подпрыгивает и тоже смеется, выворачиваясь не слишком настойчиво. Они лежат на постели из старых выцветших навигационных карт, руководств по эксплуатации, лопнувших мешков с песком и рассыпанного песка, жженых спичек и растрепанных пробковых фильтров давно разложившихся сигарет, что утешали ночами 41-го, когда при малейшем отсвете в море вдруг екало сердце.

— Ты псих, — шепчет она.

— Я распутник, — улыбается он и снова щелкает ее подвязкой — мальчик с рогаткой.

В нагорьях линия цилиндрических блоков, которым надлежало переломать траки безмолвным «королевским тиграм», что никогда не взроют эту землю, цепью пшеничных кексов тянется вдаль по мышастым пастбищам, среди плоских снежных заплат и бледных обнажений извести. На прудике негр — прибыл из Лондона, катается на коньках, невероятный, как зуав, скользит на лезвиях, высокий и горделивый, словно рожден для них и льда, не для пустыни. Городские детишки бросаются перед негром врассыпную, и все равно слишком близко — всякий раз, когда он разворачивается, щеки их обжигает изогнутый кильватер ледяной крошки. Пока не улыбнется, они не посмеют заговорить, станут лишь ходить хвостом, следить, кокетничать, желая улыбки, страшась ее, желая ее… Лицо у него волшебное — они знают такое лицо. На берегу Мирон Ворчен и Эдвин Паток курят одну за другой, размышляют об Операции «Черное крыло» и репутации «Шварцкоммандо», наблюдают за волшебным своим негром, своим прототипом, оба не хотят рисковать и на лед не ступают — скакать или еще как выделываться на коньках перед этими детьми.

Зима застыла; небо — сплошь тусклый светящийся гель. Внизу на пляже Стрелман выуживает из кармана рулон туалетной бумаги — каждый листик шаблонно размечен «Собственность Правительства Е.В.», — дабы высморкаться. Роджер то и дело запихивает волосы под шапку. Оба молчат. Итак, вот они двое: бредут, руки в карманах, руки из карманов, силуэты тончают, желто-коричневый и серый, и еще мазок алого, очень резкие контуры, их следы позади — долгий морозный путь обессиленных звезд, тучи отражаются от глазурованного пляжа почти белым… Мы потеряли их из виду. Никто не слышал этих первых бесед — даже праздного снимка не сохранилось. Они шли, пока их не сокрыла эта зима, и казалось, сам жестокий Канал вот-вот перемерзнет, и никто, ни один из нас, больше не найдет их вполне. Следы наполнились льдом, а чуть позже их слизало море.

□□□□□□□

В тишине, втайне от нее камера следит, как она движется подчеркнуто никуда по комнатам, длинноногая, плечи юношески широки и ссутулены, волосы вовсе не резко голландские, а модно забраны вверх под старую корону тусклого серебра, вчерашняя свежая завивка заморозила эти ее очень светлые волосы на макушке сотнями вихрей, сияющих сквозь темную скань. Диафрагму сегодня пошире, подбавить вольфрамового света — такого дождя на памяти не было, ракетные взрывы далеко к югу и востоку время от времени долетают к домику, грохоча отнюдь не запотевшими окнами, но лишь дверьми — медленно трех-четырехкратно сотрясая их, словно бедные духи, стосковавшиеся по обществу, просятся внутрь, на минутку, чуть коснуться…

Она в доме одна, если не считать тайного кинооператора и Осби Щипчона — этот на кухне, творит нечто таинственное с грибами, каковых урожай собран на крыше. У них блестящие красно-оранжевые чашечки шляпок с выпуклыми лоскутьями беловато-серой вуали. Время от времени геометрия неугомонности подвигает ее бросить взгляд в дверной проем: там Осби мальчишески увлеченно возится с Amanita muscaria[32] (ибо именно сия своеобычная разновидность ядовитого «ангела-разрушителя» не отпускает от себя внимания Осби — либо того, что у него считается вниманием), — сверкнуть ему улыбкой, коя ей представляется дружелюбной, а Осби мнится до ужаса многоопытной, искушенной, порочной. Первая голландская девушка, с которой он общался, и ему удивительно видеть не деревянные башмаки, а каблучки, его, считай, до мозгового расстройства поражает ее лощеный и (как он полагает) континентальный стиль, ум, светящийся под светлыми ресницами либо темными очками, в которых она щеголяет на улице, в следах детского жирка, в ямочках, противозалегающих по углам ее рта. (Крупным планом видно, что кожа ее, хоть почти идеальная, слегка припудрена и подрумянена, ресницы чуть подтемнены, брови изогнуты на две-три пустые фолликулы…)

А что ж у юного Осби может быть на уме? Он тщательно выскребает каждую грибную чашечку цвета хурмы и шинкует остальное. Выселенные эльфы бегают по крыше, тараторят. У него все растет груда оранжево-серых грибов, затем он горстями сыплет их в кастрюлю с кипящей водой. Предыдущая партия тоже кипит на медленном огне — уже густая каша, вся в желтой пене; Осби снимает пену и мелет кашу в Пиратовой мешалке. Затем размазывает грибковое месиво по жестяному противню для печенья. Открывает печь, асбестовыми чапельниками извлекает еще один лист, покрытый темной пропеченной пылью, заменяет его только что приготовленным. Пестиком в ступе толчет вещество и ссыпает в старую жестяную коробку от печенья «Хантли-и-Палмерз», оставляя лишь чуть-чуть — умело свертывает эти остатки в лакричную папиросную бумагу «Ризла», затем подкуривает и дым их вдыхает.

Однако ей случается заглянуть как раз в тот миг, когда Осби открыл гулкую печь. Камера не фиксирует в ее лице никакой перемены, но отчего же она застыла в дверях столь бездвижно? словно кадру этому надлежит быть остановлену и растянуту именно в такой продольный миг злата, свежего и потускневшего, микроскопически закамуфлированной невинности, локоть присогнут, рука упирается в стену, пальцы веером на бледно-оранжевых обоях, словно касается она собственной кожи, задумчивое касанье… Снаружи долгий дождь кремниевым ледяным потоком шлепает безутешно в средневековые окна, медленно разъедая их, словно дымом занавешивая дальний берег реки. Этот город — всеми его милями, что прошиты бомбами: эта нескончаемо в узел завязанная жертва… кожа поблескивающей черепицы, закопченный кирпич, затопленный выше каждого окна, темного иль освещенного, и всякое из миллиона отверстий беззащитно пред сумраком зимнего дня. Дождь омывает, промачивает, журча песенкой, наполняет канавы, город принимает его, приподымаясь с неизменным пожатием плеч… Со скрежетом и металлическим лязгом печь закрыта опять, но для Катье она никогда не закроется. Катье слишком много сегодня красовалась перед зеркалами, знает, что прическа и макияж у нее безупречны, ее восхищает платье, привезенное ей из «Харви Николлза»: прозрачный шелк, стекающий от подкладных плечиков к глубокой ложбинке меж грудей, густого оттенка какао, что в этой стране известен как «негритосский», многие ярды этого аппетитного шелка скручены и наброшены, свободно намотаны на талии, а к коленям опускаются мягкими складками. Кинооператор доволен неожиданным эффектом такого количества текучего шелка, в особенности — когда Катье проходит перед окном, и проникающий внутрь дождесвет на несколько кратких ахов диафрагмы меняет ткань на темное стекло, пропитанное темносерым древесным углем, антикварное и обветренное, платье, лицо, волосы, руки, стройные икры, все обратилось в стекло и глазурь, на замершее целлулоидное мгновенье — полупрозрачный хранитель дождя, сотрясаемого весь день ракетными взрывами вдали и вблизи, устремленного вниз, темна и гибельна за нею земля, что в протяженьи кадра ее очерчивает.

Глядя в зеркало, Катье тоже чувствует, как доволен оператор, однако ей ведомо то, чего не может знать он: в себе самой, заключенная в soignéе[33] поверхность милой ткани и мерлых клеток, она — разложенье и прах, ей место в Печи — жестоко, им тут и не снилось… место ей в Der Kinderofen[34]… стоит вспомнить его зубы, длинные, жуткие, прошитые ярко-бурой гнилью, когда он произносит эти слова, желтые зубы капитана Бликеро, сеть испятнанных трещин, а в глубине ночного его дыханья, в темной печи его самого — вечно скрученные шепотки распада… Зубы она припоминает прежде прочих его черт, от Печи зубам должно стать лучше прежде всего прочего — от того, что предназначено ей и Готтфриду. Он никогда не высказывал этого явной угрозой, непосредственно ни к кому из них даже не обращался, скорее говорил с гостями вечера поперек ее вышколенных атласных бедер либо вдоль Готтфридова покорного позвоночника («оси Рим—Берлин», как он назвал его в ту ночь, когда пришел итальянец, а они все расположились на круглой кровати, и капитан Бликеро вонзился во вздыбленный анус Готтфрида, а итальянец одновременно — в его хорошенький ротик), сама же Катье пассивна, связана, с кляпом и в накладных ресницах, сегодня служит живой подушкой белеющим надушенным кудрям итальянца (розы и жир, еще чуть-чуть — и прогоркнет)… всякое высказывание — закрытый бутон, способный расслаиваться и бесконечно являть (она припоминает математическую функцию, что расцветет ради нее в степенной ряд без общего члена, бесконечно, мрачно, хоть и ни в единый миг не врасплох)… его фраза Падре Игнасио развертывается в испанского инквизитора, черную сутану, смуглый нос с горбинкой, удушающую вонь фимиама + духовник/палач + Катье и Готтфрид оба на коленях, бок о бок в темной исповедальне + дети из старой Märchen[35] на коленях, а коленкам холодно и больно, пред Печью, шепчут ей секреты, кои никому больше не могут поведать + охота на ведьм, параноидальная мания капитана Бликеро, и он подозревает их обоих, несмотря на мандат NSB[36] у Катье + Печь как слушатель/мститель + Катье на коленях перед Бликеро, разряженным в черный бархат и кубинские каблуки, пенис его сплющен под телесного цвета кожаным бандажом, к которому сверху он прицепил искусственную пизду и лохматку из соболя, и то и другое изготовлено вручную в Берлине прискорбно известной мадам Офир, фальшивые губы и ярко-лиловый клитор отлиты из — мадам покорно просила прощенья, ссылаясь на дефицит, — синтетической резины и миполама, нового поливинилхлорида… жизнеподобная розовая влажность топорщится крохотными лезвиями из нержавейки, их сотни, и Катье на коленях вынуждена резать себе губы и язык о них, а затем поцелуями рисовать кровавые абстракции на золотой незагрунтованной спине своего «брата» Готтфрида. Брата по игре, по рабству… она никогда его не видела, пока не пришла в реквизированный домик возле пусковых площадок, запрятанных в рощах и парковых насаждениях этого заселенного клина мелких ферм и поместий, что тянется к востоку от королевского города меж двумя просторами польдера к Вассенару, — однако лицо его в тот первый раз, в осеннем свете сквозь огромное западное окно гостиной, когда он стоял на коленях голый, если не считать шипастого ошейника, метрономно мастурбируя под выкрики приказов капитана Бликеро, вся его светлая кожа, испятнанная предвечерним солнцем до светящегося синтетически-оранжевого оттенка, который она прежде никогда не связывала с кожей, его пенис — монолит крови, чей густо задышливый голос отчетливо слышен в тиши ковров, его лицо, подъятое отнюдь не к ним самим, но будто бы к чему-то на потолке или в небесах, которые потолок может его взгляду заменять, а глаза опущены долу, в каковом состоянии он, похоже, проводит большую часть времени, — его лицо, воздетое, напряженное все больше, кончающее, так близко тому, что она всю свою жизнь видела в зеркалах, к ее собственному продуманному взору манекена, что она затаивает дух, на миг ощущает ускорившуюся дробь сердца и лишь затем обращает помянутый взор на Бликеро. Тот в восторге.

— Быть может, — говорит он, — я обрежу тебе волосы. — Улыбается Готтфриду. — Быть может, его заставлю отрастить.

Унижение мальчику будет полезно каждое утро в казармах, выстроившихся в ряд за его батареей у Schußstelle[37] 3, где некогда с громом неслись лошади перед неистовыми, проигрывающими завсегдатаями скачек прежнего мира, — смотров он раз за разом не проходит, однако его капитан прикрывает от армейской дисциплины. Вместо этого между стрельбами, днем ли, ночью, недосыпая, в самое неурочное время он претерпевает собственную Hexeszüchtigung[38] капитана. Но ей-то Бликеро обрезал волосы? Этого она уже не помнит. Знает, что раз или два надевала мундиры Готтфрида (волосы, да, подбирала под его пилотку), при этом легко могла бы сойти за его двойника, такие ночи проводила «в клетке», поскольку правила устанавливал Бликеро, а Готтфриду следовало носить ее шелковые чулки, кружевной передник и колпак, весь ее атлас и органди с лентами. Но после он всегда должен возвращаться в клетку. Так положено. Их капитан не дозволяет никаких сомнений, кто из них, брат или сестра, на самом деле горничная, а кто — гусь на откорме.

Всерьез ли она играет? В завоеванной стране, в собственной оккупированной стране лучше, полагает она, вступить в некую формальную, осмысленную разновидность того, что снаружи происходит без всякой формы или пристойных ограничений днем и ночью, казни без суда и следствия, облавы, избиения, уловки, паранойя, стыд… они между собой никогда открыто этого не обсуждают, но, похоже, Катье, Готтфрид и капитан Бликеро уговорились, что такая северная и древняя форма, та, с которой они знакомы и с которой им удобно, — заблудившиеся детишки, лесная ведьма в пряничном домике, пленение, откорм, Печь — будет их охранительной практикой, их убежищем от того снаружи, чего никто из них вынести не в силах: Войны, абсолютной власти случая, их собственных жалких обстоятельств здесь, посреди всего…

Даже внутри, в домике — небезопасно… почти каждый день ракета дает осечку. В конце октября недалеко от этого поместья одна рухнула обратно и взорвалась, унеся жизни 12 человек из бригады наземного обслуживания, выбив стекла в домах на сотни метров вокруг, включая западное окно гостиной, где Катье впервые увидела своего золотого брата по игре. Официальные слухи утверждали, что взорвались одно лишь топливо и окислитель. Но капитан Бликеро с трепетом — надо сказать, нигилистического — удовольствия сообщил, что аматоловый заряд боеголовки тоже взорвался, поэтому для них что пусковая площадка, что мишень — все едино… И все они обречены. Домик стоит к западу от ипподрома Дёйндигт, совсем в другую от Лондона сторону, только никакой пеленг не спасает — ракеты, сбрендив, часто поворачивают произвольно, кошмарно ржут в небесах, разворачиваются в другую сторону и падают по прихоти собственного безумия, столь недостижимого и, есть опасения, неизлечимого. Если время есть, хозяева их уничтожают — по радио, посреди судороги. Между ракетными запусками — английские налеты. Когда приходит пора ужинать, низко над темным морем с ревом проносятся «спитфайры», запинаясь, включаются городские прожекторы, высоко в небе над мокрыми железными скамейками в парках повисает послеплач сирен, орудия ПВО пыхтят, шарят, а бомбы падают в рощи, на польдер, среди низин, где, как считают, расквартированы ракетные войска.

Этим к игре прибавляется оттенок, слегка меняющий тембр. Это она, Катье, в некий неопределенный миг будущего должна впихнуть Ведьму в Печь, уготованную Готтфриду. Поэтому капитану не следует исключать возможности того, что Катье — взаправду английская шпионка или голландская подпольщица. Несмотря на все старания немцев, из Голландии прямо в Командование бомбардировочной авиации Королевских ВВС по-прежнему неубывающим потоком текут разведданные, что повествуют о развертывании частей, путях снабжения, о том, в какой темно-зеленой древесной куще может располагаться установка A4: данные меняются с каждым часом, настолько мобильны ракеты и их вспомогательное оборудование. Но «спитфайрам» хватит и электростанции, и склада жидкого кислорода, и квартиры командира батареи… вот занимательный вопрос. Сочтет ли Катье свои обязательства недействительными, однажды вызвав английские истребители-бомбардировщики на этот самый домик, свою тюрьму понарошку, хоть это и значит смерть? Капитан Бликеро в сем вовсе не уверен. До некоторого предела эта мука восхищает его. Само собой, послужной список Катье у людей Муссерта безупречен, у нее на счету минимум три вынюханных криптоеврейских семейства, она преданно ходит на собрания, работает на курорте люфтваффе под Схевенингеном, где начальство хвалит ее за исполнительность и бодрость духа, от работы не увиливает. Да и не пользуется, как многие сейчас, партийным рвением, дабы прикрыть нехватку способностей. Быть может, лишь одна тень сомненья: преданность ее холодна. Похоже, у нее какая-то своя причина состоять в Партии. Женщина с математическим образованием — и с причинами… «Жди Превращенья, — говорил Рильке, — О, пусть увлечет тебя Пламя!»[39] Лавру, соловью, ветру — желая его, отдаться, объять, пасть в пламя, что растет, заполняя собою все чувства и… не любить, ибо уже невозможно действовать… но беспомощно пребывать в состоянье любви…

Но не Катье — тут никакого рывка мотылька. Бликеро вынужден заключить, что втайне она страшится Превращенья, вместо него предпочитая лишь банально подправлять наималейшие пустяки, узоры и покровы, не заходя далее расчетливого трансвестизма — не только в одежде Готтфрида, но и в обычной мазохистской униформе, наряде французской горничной, столь неподобающем ее высокой, длинноногой походке, ее светлым волосам, ее ищущим плечам, что как крылья, — она в это играет только… играет в игру.

Он ничего не может сделать. Посреди умирающего Рейха, с приказами, недействительными до бумажного бессилья, — она так ему нужна, нужен Готтфрид, ремни и хлысты из кожи, ощутимые в руках, что еще способны ощущать, ее вскрики, красные рубцы на ягодицах мальчика, их рты, его пенис, пальцы на руках и ногах — за всю зиму лишь в них уверенность, лишь на них можно рассчитывать: причин он вам не приведет, но в душе верит — хоть теперь, наверное, лишь формально — в эту, из всех разновидностей Märchen und Sagen[40], верит, что сохранится заколдованный домик в лесу, ни одна бомба не упадет на него случайно, а лишь по предательству, только если Катье и впрямь наводчица англичан и подманит их, — а он знает, что она так не может; что неким волшебством, под костным резонансом любых слов британский налет — единственная запретная разновидность всех возможных толчков сзади, в железное и окончательное лето Печи. Она придет, придет, эта Судьба… не так — но придет… Und nicht einmal sein Schritt klingt aus dem tonlosen Los[41]… Из всей поэзии Рильке «Десятую элегию» он любит особенно, чувствует, как горькое пиво Томленья начинает пощипывать в глазах и носу при воспоминанье о любом отрывке из… юный мертвец, обнявшись со своею Жалобой, своим последним связующим звеном, отринув ныне даже ее условно человеческое касанье навеки, взбирается совершенно один, смертельно один все выше и выше в горы первобытного Страданья, а над головой — неистово чуждые созвездья… «Шаг беззвучен его. И не слышно Судьбы…» Это он, Бликеро, взбирается в гору, взбирается уже почти 20 лет, с тех пор когда еще не возжег в себе пламя Рейха, еще с Зюдвеста… один. Какая бы плоть ни утоляла Ведьму, каннибала и колдуна, какие бы цветущие орудия Страданья — один, один. Ведьму он даже не знает, не способен постичь тот голод, который определяет его/ее, только в минуты слабости его ошеломляет, как голод сей может существовать в том же теле, что и он сам. Атлет и его уменье, отдельные осознанья… Молодой Рауандель, по крайней мере, так сказал… за столько лет до войны… Бликеро наблюдал за своим молодым другом (даже тогда уже столь вопиюще, столь жалко обреченным на некую разновидность Восточного фронта) в баре, на улице, как бы плохо ни сидел на том узкий костюм, как бы ни разваливались башмаки: он красиво реагировал на футбольный мяч, который шутники, признав его, вбрасывали откуда ни попадя, — бессмертные фортели! импровизированный пинок, так невозможно высоко, такой совершенной параболой, мяч взмывает на мили, чтобы пролететь в аккурат меж двух высоких фаллических электрических пилонов кинотеатра «Уфа» на Фридрихштрассе… головой он мог держать его кварталами, часами, а ноги красноречивы, словно поэзия… Однако он лишь качал головой, раз спрашивают — надо уважить, но не в состоянии из себя выдавить… «Это… так бывает… мускулы сами… — затем припомнив слова старого тренера: — Это мускульное, — очаровательно улыбнувшись и уже самим этим действием мобилизован, уже пушечное мясо, бледный барный свет в дифракционной решетке его бритой головы: — Рефлексы, видите ли… Это не я… Это всего лишь рефлексы». Когда же среди тех дней для Бликеро все стало превращаться из похоти в простое сожаленье, тупое, как изумление Рауанделя собственному таланту? Он повидал уже столько этих Рауанделей, особенно после 39-го, они укрывали таких же таинственных гостей, посторонних, часто не диковиннее дара всегда оказываться там, куда снаряды не… кто-нибудь из них, из этого сырья, «ждет Превращенья»? Они вообще в курсе? Ему сомнительно… Пользуются лишь их рефлексами, по сотне тысяч за раз, другие пользуются — королевские мотыльки, увлеченные Пламенем. Уже много лет назад Бликеро утратил всякую невинность по этому вопросу. Итак, Судьба его — Печь; а заблудившиеся детишки, которые так ничего и не поняли и ничего не сменят, кроме униформы и удостоверений личности, будут жить и процветать еще долго после газов его и угольков, после вылета его в трубу. Так, так. Вандерфогель[42] в горах Страданья. Длится уж очень долго, он выбрал игру, считай, лишь ради того конца, что она ему принесет, nicht wahr?[43] нынче слишком стар, гриппы все больше затягиваются, желудок слишком часто мучается днями напролет, глаза слепнут соразмерно каждому медосмотру, он слишком «реалист» и вряд ли предпочтет геройскую смерть или даже солдатскую. Ему сейчас хочется одного — выйти из зимы, оказаться в тепле Печи, в ее тьме, в ее стальном укрытии, чтоб дверь за ним — сужающимся прямоугольником кухонного света, что лязгает гонгом, закрываясь навеки. Дальнейшее — прелюдия к акту.

Однако ему не все равно — небезразличнее, чем следует, и ему это удивительно, — как там с детьми, как с их мотивами. Они ищут свободы, соображает он, томясь, как он по Печи, — и такая извращенность преследует его и угнетает… он вновь и вновь возвращается к опустению и бессмысленному образу того, что было домиком в лесу, а ныне обратилось в крошки и потеки сахара, осталась лишь черная неукротимая Печь да двое детей, рывок приятной энергии уже позади, вновь голодно, убредают в зеленую черноту дерев… Куда пойдут они, где укроют ночи? Детская недальновидность… и гражданский парадокс этого их Маленького Государства, коего основания — в той же Печи, что неизбежно его уничтожит…

Но всякий истинный бог должен быть как устроителем, так и разрушителем. Он, взращенный в христианской среде, затруднялся это понять, пока не совершил путешествия на Зюдвест, — до своего африканского завоеванья. Среди наждачных костров Калахари, под широкими листами прибрежного неба, огня и воды — он учился. Мальчик гереро, давно истерзанный миссионерами до ужаса пред христианскими грехами, шакальими призраками, могучими европейскими полосатыми гиенами, что преследуют его, стремясь отпировать его душою, тем драгоценным червяком, что жил в его позвоночнике, нынче пытался заловить своих старых богов в клетку, в силки слов, выдать их — диких, парализованных — этому ученому белому, который, похоже, так влюблен в язык. Таскает с собой в вещмешке «Дуинские элегии», только что отпечатанные, когда отправился на Зюдвест, материн подарок у трапа, запах свежей типографской краски пьянил его ночи, пока старый сухогруз вспарывал тропик за тропиком… пока созвездия — новые звезды страны Страданья — не стали уж совсем незнакомыми, а земные времена года не перевернулись вверх тормашками… и он не высадился на берег из высоконосой деревянной лодки, что 20 годами ранее доставляла синештанные войска с железного рейда на подавленье великого Восстания Гереро. Дабы найти в глубине суши, среди расколотых гор между Намибом и Калахари своего верного аборигена, свой ночной цветок.

Непроходимые пустоши скал, опаляемые солнцем… многие мили каньонов, что вьются в никуда, на дне занесены белым песком, что с удлиненьем дня обращается в холодную королевскую голубизну… Мы теперь сделаем Нджамби Карунга, omuhona[44]… — шепот из-за горящих веток терновника, где немец тонкой своей книжицей разгоняет энергии, скопившиеся за кругом огня от костра. Он тревожно поднимает голову. Мальчику хочется ебаться, но он называет герерское имя бога. Необычайная дрожь охватывает белого человека. Он, подобно Рейнскому миссионерскому обществу, что развратило этого мальчика, верит в святотатство. Особенно здесь, в пустыне, где опасности, кои он не может заставить себя поименовать даже в городах, даже при свете дня, сбираются вокруг, сложив крылья, ягодицами касаясь холодного песка, ждут… Сегодня вечером он чувствует мощь каждого слова: слова — лишь в одном взмахе ресниц от ими обозначаемого. Опасность отпидарасить мальчика в отзвуках святого Имени наполняет его похотью безумно, похотью пред ликом — маской — мгновенного талиона из-за круга костра… но для мальчика Нджамби Карунга — то, что бывает, когда они совокупляются, только и всего: бог — создатель и разрушитель, солнце и тьма, все пары противоположностей, сведенных воедино, включая черное и белое, мужское и женское… и он в невинности своей становится чадом Нджамби Карунги (как и все в его недошедшем клане, неумолимо, за пределами их истории) здесь, под европейским потом, ребрами, нутряными мускулами, хуем (а у мальчика, по видимости, мускулы остаются яростно тугими, по многу часов, будто он нацелен убивать, но — ни слова, лишь долгие, клонические, толстые ломти ночи, что проходят над их телами).

Что я вывел из него? Капитан Бликеро знает, что африканец в данный момент где-то посреди Германии, в глубине Гарца, и что, случись Печи этой зимой за ним захлопнуться, они уже сказали auf Wiedersehen[45] в последний раз. Он сидит, в желудке — мурашки, железы нафаршированы недомоганьем, склонился над пультом в забрызганном маскировочной краской автомобиле управления пуском. Сержанты с панелей двигателя и рулевого управления вышли перекурить — он в ПУПе[46] один. В грязном перископе заскорузлый туман снаружи отрывается клочьями от яркой зоны изморози, что бандажом опоясывает вздыбленную и призрачную ракету там, где перезаряжается бак с жидким кислородом. Теснятся деревья — пятачка неба над головой едва хватит для взлета ракеты. Bodenplatte[47] — бетонная плита, уложенная на стальные полосы, — располагается на участке, обозначенном тремя деревьями, и триангулирована так, чтобы давать точный пеленг, 260°, на Лондон. При разметке используется символ — грубая мандала, красный круг с жирным черным крестом внутри — в нем узнается древний коловорот, из которого, как утверждает традиция, первохристиане выломали свастику, дабы замаскировать свой незаконный символ. В дерево, в центр креста вогнаны два гвоздя. Рядом с одним знаком разметки, нарисованным краской, тем, что западнее прочих, кто-то на коре выцарапал острием штыка слова IN НОС SIGNO VINCES[48]. Никто на батарее в содеянном не признаётся. Возможно, дело рук Подполья. Но убрать надпись никто не приказывал. Вокруг Bodenplatte подмигивают бледно-желтые верхушки пней, свежая щепа и опилки мешаются с палыми листьями постарше. Запах — детский, глубокий — перебивается вонью топлива и спирта. Собирается дождь, а то и снег сегодня грозит. Расчеты нервно мельтешат серо-зеленым. Блестящие черные кабели из каучука уползают в лес, подсоединяя наземное оборудование к голландской энергосети на 380 вольт. Erwartung[49]…

Почему-то в эти дни ему труднее вспоминать. Нечто мутное от грязи, в оправе призм, ритуал, каждодневный повтор на этих только что расчищенных треугольниках в лесах, преодолело то, что раньше было бесцельной прогулкой памяти, ее невинным сбором образов. Времени, проводимого им не здесь, с Катье и Готтфридом, становится тем меньше, и оно тем драгоценнее, чем энергичнее темп пусков. Хотя мальчик служит в подразделении Бликеро, капитан почти не видит его на службе — вспышку золота, что помогает маркшейдерам отмерить километры до передающей станции, угасающая яркость его волос на ветру исчезает в чаще… Какая странная противоположность африканцу — цветной негатив, желтый и голубой. Капитан в некоем сентиментальном избытке чувств, в каком-то предзнании дал своему африканскому мальчику имя «Энциан» — в честь горной горечавки нордической расцветки у Рильке, принесенной в долину чистым словом:

Bringt doch der Wanderer auch vom Hange des Bergrands

nicht eine Hand voll Erde ins Tal, die Allen unsägliche, sondern

ein erworbenes Wort, reines, den gelben und blaun

Enzian[50].

— Омухона… Посмотри на меня. Я красный и бурый… черный, омухона…

— Liebchen[51], это другая половина земли. В Германии ты был бы желтым и голубым.

Зеркальная метафизика. Зачаровал себя тем, что воображал элегантностью, своими книжными симметричностями… И все же к чему так бесцельно говорить с иссохшими горами, с жаром дня, с дикарским цветком, из коего он пил — столь нескончаемо… к чему терять эти слова в мираже, в желтом солнце и леденящих голубых тенях ложбин, если это не пророчество — за всем предбедственным синдромом, за ужасом созерцания его подступающей старости, хоть и сколь угодно мимолетного, сколь ни иллюзорен шанс какого бы то ни было «обеспечения», — за этим нечто вздымается, шевелится, навечно ниже, навечно прежде его слов, нечто, стало быть, способное разглядеть подступающее ужасное время, по меньшей мере столь же ужасное, как эта зима и тот облик, что ныне приняла Война, форму, которая неизбежно задает очертания последнего куска головоломки: этой игры в Печь с желтоволосым и голубоглазым юношей и безмолвным дубль-гангером Катье (кто был ее противной стороной на Зюдвесте? какая черная девушка, им так и не увиденная, вечно таилась под ослепляющим солнцем, в сиплом грохоте извергающих золу поездов по ночам, в темных созвездиях, коим никто, никакой анти-Рильке не дал имен…) — но в 1944-м уже было слишком поздно, уже не важно. Все эти симметричности — предвоенная роскошь. Нечего ему уже пророчить.

И менее всего — ее внезапный выход из игры. Единственную вариацию, которой он не учел, быть может, и впрямь из-за того, что так и не увидел черную девушку. Быть может, черная девушка — гений мегарешений: опрокинуть шахматную доску, пристрелить судью. Но после ранения, поломки — что станется с маленьким государством Печи? Нельзя ли его починить? Быть может, новая форма, более подобающая… лучник и его сын, и выстрел в яблочко… да, и сама Война — как король-тиран… игру еще можно спасти, правда? подлатать, переназначить роли, не нужно спешить наружу, где…

Готтфрид из своей клетки смотрит, как она выскальзывает из пут и уходит. Белокурый и стройный, волоски у него на ногах видны только при солнечном свете, да и то лишь тонкой невесомой сетью золота, веки уже собираются причудливыми юно/старыми отметами морщинок, росчерками, глаза редкой голубизны, что в определенные дни, в пандан погоде — чересчур для этого миндального окоема и переполняется, сочится, вытекает, освещая все лицо мальчика девственной синевой, синевой утопленника, той синевой, что так ненасытимо впитывается в известковые стены средиземноморских улочек, по которым мы спокойно крутили педали полуднями старого мира… Он не может ее остановить. Если капитан спросит, он расскажет, что видел. Готтфрид уже замечал, как она ускользала наружу, и ходят слухи, что она с Подпольем, что у них любовь с пилотом «штуки», которого она встретила в Схевенингене… Но наверняка она и капитана Бликеро любит. Готтфрид именует себя пассивным наблюдателем. Он дожидался, пока его нагонят нынешний возраст и призывная повестка, с бесстыдным ужасом, будто наблюдал за стремительным налетом поворота, в который намерен впервые вписаться контролируемым юзом, бери меня, наращивая скорость до наипоследнейшего возможного мгновенья, бери меня — вот его единственная молитва на добрую ночь. Та опасность, что ему, полагает он, потребна, для него все еще вымышлена: из того, с чем он флиртует и дразнится, смерть — не реальный выход, герой всегда шагнет из эпицентра взрыва, с копотью на лице, но и с ухмылкой: бабах — это просто шум и перемена, пригнись, чтоб не задело. Готтфрид еще не видел жмурика — близко, во всяком случае. Из дому время от времени пишут, что погибли его друзья, он наблюдал, как вдали в ядовитую серость грузовиков забрасывают длинные вялые брезентовые мешки и фары прорезают дымку… но когда ракеты подводят и пытаются завалиться на тебя, который их пускал, и дюжина вас вжимается, тела сбиты вместе в щели, ждут, сплошь провонявшая потом шерсть, и ты напряжен от сдерживаемого смеха, думаешь только: вот расскажу в столовой, вот напишу Muttr[52]… Эти ракеты — его домашние зверюшки, едва прирученные, часто с ними хлопотно, всё в лес смотрят. Он любит их, как любил бы лошадей или «тигры», выпади ему служить где-нибудь еще.

Здесь он чувствует себя взятым, поистине в своей тарелке. На что бы он надеялся без Войны? Но участвовать в такой авантюре… «Если не можешь петь Зигфрида, уж копье таскать ты способен». На каком горном склоне, от чьего продубленного и обожаемого лица он это слышал? Он помнит лишь белый подъем, стеганые луга, где толпятся облака… Нынче он постигает ремесло, ухаживает за ракетами, а когда Война окончится, пойдет учиться на инженера. Он понимает, что Бликеро погибнет или уедет, а он сам выйдет из клетки. Но Готтфрид связывает это с концом Войны, не с Печью. Он, как и все, знает, что пойманных детей всегда освобождают в миг наивысшей опасности. Ебля, соленая длина капитанского усталого и часто бессильного пениса, что вталкивается ему в покорный рот, жгучие порки, отраженье его лица при целовании капитанских сапог, чей блеск крапчат, разъеден тавотом от подшипников, смазкой, спиртом, пролитым при заправке, темнит его лицо до неузнаваемости, — все это необходимо, из-за этого его плен особ, а иначе едва ли отличался бы от армейского удушенья, армейского подавленья. Ему стыдно, что все это ему так нравится: от слова бикса, произнесенного особым тоном, у него эрекция, которую не подавить силой воли, — он боится, что, даже если на самом деле его не осудят и не проклянут, он уже спятил. Вся батарея знает об их уговоре: хоть капитану они и повинуются, это видно по лицам, чувствуется в дрожи натянутых стальных рулеток, выплескивается ему на поднос в столовой, локтем толкается ему в правый рукав на каждом построении взвода. В эти дни ему часто снится очень бледная женщина, которая хочет его, которая никогда ничего не говорит, — но абсолютная уверенность в ее глазах… его жуткая убежденность, что она, знаменитость, которую все узнают с первого взгляда, его знает и ей вовсе не нужно с ним заговаривать, хватит и лицом подманить, по ночам подбрасывает его, дрожащего, на койке, а изможденное лицо капитана лишь в нескольких дюймах мятого серебряного шелка, слабый взор уставлен в его глаза, щетина, о которую ему вдруг нужно потереться щекой, всхлипывая, пытаясь рассказать, какая она была, как она смотрела на него…

Капитан, конечно, видел ее. Да и кто ее не видел? Его представление об утешении — сказать ребенку:

— Она реальная. С этим ничего не поделаешь. Пойми, она хочет тебя заиметь. Без толку просыпаться с воплями и будить тем самым меня.

— Но если она вернется…

— Сдайся, Готтфрид. Уступи во всем. Посмотри, куда она тебя заведет. Вспомни первый раз, когда я тебя ебал. Какой ты был тугой. Пока не понял, что я намерен кончить внутрь. Твой маленький розовый бутон расцвел. Тебе нечего было терять, к тому времени — даже невинности губ…

Но мальчик все плачет. Ему не поможет Катье. Наверное, она спит. С ней никогда не поймешь. Он хочет быть ей другом, но они почти не разговаривают. Она холодна, таинственна, он ее иногда ревнует, а иногда — обычно если ему хочется ее выебать, а из-за какой-нибудь хитроумной уловки капитана нельзя, — тогда ему чудится, будто он любит ее до отчаяния. В отличие от капитана, он не видит в ней верную сестру, которая освободит его из клетки. Он грезит о таком освобожденье — но как о темном внешнем Процессе, что случится, чего бы кто бы из них ни хотел. Уйдет она или останется. Поэтому, когда Катье навсегда бросает игру, он молчит.

Бликеро ее проклинает. Швыряет сапожную колодку в драгоценного Терборха. Бомбы падают к западу, в Haagsche Bosch[53]. Дует ветер, пуская рябь по декоративным прудам. Рычат штабные машины, отъезжая по длинной дорожке, обсаженной буками. Лунный серп сияет в дымчатых облаках, его темная половина — цвета заветренного мяса. Бликеро приказывает всем спуститься в укрытие — подвал с джином в бурых глиняных бутылях, с решетчатыми ящиками, где луковицы анемонов. Шлюха подвела батарею под перекрестье британского прицела, налет может начаться в любую минуту! Все сидят и пьют oude genever[54], счищают шкурки с сыров. Травят байки, по большей части — смешные, довоенные. К рассвету все уже напились и спят. Потеки воска набросаны на пол, как палая листва. «Спитфайры» не прилетели. Но ближе к полудню Schußstelle 3 передислоцируют и реквизированный домик бросают. А ее нет. Перешла на английские позиции, на том выступе, где великая воздушно-десантная авантюра завязла на всю зиму, в сапогах Готтфрида и старом платье, черный муар, ниже колена, на размер больше, убогонькое. Ее последний маскарад. Отныне она будет Катье. Остался лишь долг капитану Апереткину. Все прочие — Пит, Вим, Барабанщик, Индеец — ее покинули. Бросили подыхать. Или же это ее предостереженье о…

— Прости, но нет — пуля нам нужна, — лицо Вима в тени, которую не пробить ее взгляду, с горечью шепчет под пирсом Схевенингена, драная поступь толпы по доскам над головой, — каждая, блядь, пуля, до единой. Нам нужна тишина. И мы не можем никого отрядить, чтоб избавился от тела. Я и так потратил на тебя пять минут… — поэтому он заполнит их последнюю встречу техническими делами, в которых она уже не сможет участвовать. Когда она озирается, его нет, исчез партизански бесшумно, и ей никак не удается примирить это с тем, каково ему некоторое время было в прошлом году под прохладной синелью, в те дни, когда у него еще не было столько мускулов, шрамов на плече и бедре, — поздний цветик, неприсоединившийся, которого в конце концов выманили за порог, но она его любила и раньше… наверняка…

Теперь она для них ничего не стоит. Им нужна была Schußstelle 3. Все остальное она им дала, вот только все время находила причины не указывать точно капитанскую ракетную установку, и теперь уже слишком велики сомненья, хороши ли эти причины были. Это правда — установка часто перемещалась. Но еще ближе к принятию решений ее разместить все равно бы не удалось: это ее бесстрастное лицо служанки нависало над их шнапсами и сигарами, картами в кофейных кругах на низких столиках, кремовыми бумагами, проштампованными фиолетом, точно синяки на теле. Вим и прочие вложили время и жизни — три еврейские семьи угнаны на Восток, — но погоди, она ведь это больше чем уравновесила, правда же, за те месяцы в Схевенингене? Они были детками, невротиками, одинокими, и летчики, и наземные бригады, все любили поговорить, и она переправила через Северное море кто знает сколько пачек Совершенно Секретных копирок, правда же, номера эскадрилий, пункты дозаправок, противоштопорные методики и радиусы поворота, радиоканалы, секторы, схемы движения — правда? Чего еще им надо? Она серьезно спрашивает, будто между информацией и жизнями существует реальный коэффициент пересчета. Так вот, как ни странно, он есть. Записан в Руководстве, хранится в Военном министерстве. Не забывай, подлинный смысл Войны — купля-продажа. Убийство и насилие — саморегуляция, их можно доверить и непрофессионалам. Массовая природа смерти в военное время полезна по-всякому. Служит зрелищем, отвлекает от подлинных движений Войны. Предоставляет сырье для записи в Анналы, дабы можно было учить детей Истории как секвенциям насилия, одна битва за другой, — так они успешнее подготовятся к взрослой жизни. Лучше всего: массовая смерть — стимул для обычного народа, для людишек, брать-хватать кусок этого Пирога, пока они еще живы и могут его слопать. Истинная война — триумф рынков. Повсюду всплывают натуральные рынки, тщательно выделанные профессионалами под «черные». Оккупационные деньги, стерлинги, рейхсмарки продолжают обращаться — строгие, как классический балет, — внутри своих стерильных мраморных хором. А тут, снаружи, внизу, в народе к жизни вызываются валюты поистиннее. Ну вот — евреи оборотны. Оборотны, как сигарета, пизда или батончики «Херши». Кроме того, евреи несут в себе элемент вины, будущего шантажа, который работает, ессессно, в пользу профессионалов. И вот Катье вопит во всю глотку в безмолвие, в Северное море надежд, а Пират Апереткин, знакомый с нею по торопливым встречам — на городских площадях, что умудряются глядеть казармами и душить клаустрофобией, под сенью темных хвойных запахов лестничных пролетов, крутых, как стремянки, на кэте у замасленной набережной, и сверху таращатся кошачьи янтарные глаза, в старом Жилом квартале, где дождь на дворе и по пыльной комнате разбросан громоздкий древний «шварцлозе», разобранный до коленно-рычажного механизма и масляного насоса, — он видел ее всякий раз как лицо, место которому среди тех, кого он знает лучше, на кромке всякого предприятия, теперь же, лицом к этому лицу вне контекста, неохватное небо, все в морских облаках, Что движутся походным маршем, высокие и пышные, за ее спиной, подмечает опасность в ее одиночестве, осознает, что никогда не слышал ее имени — до самой встречи у мельницы, известной под названием «Ангел»…

Она ему рассказывает, почему одна — более-менее, — почему не может теперь вернуться, и лицо ее где-то не здесь, выписано по холсту, вывешено вместе с другими выжившими там, в домике возле Дёйндитта, лишь свидетельствует игре в Печь — века минуют обагренными облаками, затемняя неощутимо тонкий слой лака меж нею и Пиратом, даруя ей щит безмятежности, что ей нужна, классической неуместности…

— Но куда же вы пойдете? — У обоих руки в карманах, оба туго обмотаны шарфами, камни, что оставила за собой вода, черно блестят, будто надпись во сне, которая вот-вот — и станет разборчива, отпечатанная вдоль этого берега, всякий ее фрагмент пока столь поразительно ясен…

— Не знаю. А куда лучше?

— В «Белое явление»? — предложил Пират.

— «Белое явление» — это хорошо, — сказала она и шагнула в пустоту…

— Осби, я ненормальный? — Снежной ночью, пять ракетных бомб с полудня, дрожа на кухне, поздней и под свечой, Осби Щипчон, недоумочный гений этого дома, настолько углубился в свое вечернее свидание с мускатным орехом, что вопрос звучит вполне уместно, в тусклом углу бледная цементная Юнгфрау присела враскоряку, флегматичная и, судя по всему, раздраженная.

— Конечно, конечно, — грит Осби, текуче дрыгнув пальцами и запястьем по мотивам того, как Бела Лугоши вручал некий бокал вина с «малинкой» какому-то дурню, молоденькому герою в «Белом зомби» — первом фильме, увиденном Осби в жизни и, в некотором смысле, последнем, что представлен в его Списке Всех Времен наряду с «Сыном Франкенштейна», «Уродцами», «Летим в Рио» и, быть может, «Дамбо», который он ходил смотреть на Оксфорд-стрит вчера вечером, но на середине заметил: толстеньким хоботом глазастого слоненка обернуто вовсе не волшебное перышко, а кислая пурпурно-зеленая физиономия мистера Эрнеста Бевина, — и решил, что благоразумнее отбыть из зала. — Нет, — поскольку Пират тем временем неверно истолковал слова Осби, каковы бы те ни были, — не «конечно, ты ненормальный, Апереткин», отнюдь не это…

— Тогда что, — спрашивает Пират, когда молчание Осби переваливает за минутную отметку.

— А? — грит Осби.

Пират в раздумьях и сомненьях, вот что. Все припоминает, что Катье теперь избегает любых упоминаний о домике в лесу. Она в него заглянула — и выглянула, но хрустальные стекла истины преломляли все ее слышный слова — часто до слез, — и он не вполне разбирает, что говорится, и уж совсем не допетривает до самого лучистого хрусталя. И впрямь, зачем она покинула Schußstelle 3? Этого нам так и не сообщают. Но время от времени игрокам — в затишье игры либо в кризисе — напомнят, каково оно все-таки, играть по-настоящему — и они после этого уже не смогут продолжать в том же духе… Тут ведь не надо ничего внезапного, эффектного — можно и мягко, — и вне зависимости от счета, числа зрителей, их совокупного желанья, штрафных, назначенных ими либо их Лигами, игрок, осознанно проснувшись, быть может, с жестким, как у юного изолята, пожатьем плеч самой Катье и ее резким шагом, скажет «на хуй» и выйдет из игры, в глухую завязку…

— Ладно, — продолжает он в одиночку, Осби, провалившись в улыбку мечтательного грибника, прокладывает трассу по зрело-женской снежной коже Горной Вершины в углу, только он да ледяной пик в вышине, да синяя ночь… — стало быть, это недостаток характера, причудь. Как таскать с собой эту чертову «мендосу». — В Фирме все, знаете ли, носят «стены». «Мендоса» в три раза тяжелее, никто в последнее время даже близко не видал 7-миллиметровых пуль к мексиканскому «маузеру», даже на Портобеллороуд: ей недостает роскошной Гаражной Простоты или скорострельности, но Пират все равно ее любит (да, в наши дни это преимущественно по любви), — видишь ли, тут все дело в обмене, рази нет, — ностальгия по прямой тяге в духе «льюиса», возможность откинуть ствол за секунду (когда-нибудь пробовали снять ствол со «стена»?) и наличие обоюдоострого бойка на случай, если поломается… — Неужели меня остановит лишний вес? Это моя причудь, я к тяжести безразличен, или я б не вытащил сюда девчонку, правда?

— Я вам не подответственна. — Статуя в винного цвета бархате façonne[55] от шеи до запястий и лодыжек, и как давно, господа, наблюдает она из теней?

— Ой, — Пират робеет, — вообще-то подответственны, знаете.

— Счастливая парочка! — вдруг ревет Осби, беря новую щепоть того, что похоже на мускатный орех, глаза его закатываются до белков, до цвета миниатюрной горы. Чихает громко на всю кухню, и ему поразительно, что эти двое у него в одном поле зрения. Лицо Пирата темнеет от смущения, у Катье не меняется, наполовину выбито светом из соседней комнаты, наполовину в сланцевых тенях.

— Так, значит, надо было вас оставить? — И когда она лишь сжимает рот нетерпеливо: — Или вы думаете, тут кто-то был обязан вас вытаскивать?

— Нет. — Вот теперь дошло. Пират спросил только потому, что начал Подозревать — мрачно — сколько угодно Кого-То Тут. Но для Катье долг — лишь то, что надо стереть. Ее застарелый неподатливый порок — она хочет переплывать моря, связывать страны, между которыми невозможен никакой обменный курс. Предки ее на средне-нидерландском пели:

ic heb и liever dan êп everswîn,

al waert van finen goude ghewrach[56], —

о любви, несоизмеримой с золотом, золотым тельцом и даже, как в этом случае, с золотой свиньей. Но к середине XVII века золотых хряков уже не осталось, только из смертной плоти, как у Франса ван дер Нареза, еще одного предка, который отправился на Маврикий с целым трюмом таких живых хряков и потерял тринадцать лет, таская по эбеновым лесам свою haakbus[57], бродя по болотам и языкам лавы, методично истребляя местных додо, а зачем — он бы и сам не сумел объяснить. Голландские свиньи разбирались с яйцами и птенцами. Франс тщательно целился в родителей с 10 или 20 метров, ствол уперт крюком в сошку, медленно тянет спуск, глаз сосредоточен на линяющем уродстве, а ближе, в фитильном замке, пропитанное вином, зажатое челюстями серпентина нисходит красное цветенье, и жар его у него на щеке — «как мое собственное маленькое светило, — писал он домой старшему брату Хендрику, — повелитель моего Знака…», являя затравочный порох, который он прикрывал другой рукой, — вдруг вспышка на полке, сквозь запальное отверстие, и гром выстрела отзывает от крутых скал, отдача бьет прикладом вдоль плеча (кожа сначала содрана, волдырь, а затем роговеет — после первого лета). И глупая неловкая птица, ничем не приспособленная ни летать, ни хоть сколько-то быстро бегать — да к чему они вообще нужны такие? — неспособная даже засечь своего убийцу, разорвана, плещет кровью, сипло издыхает…

Дома брат просмотрел письма — какие ломкие, какие в пятнах морской соли или выцветшие — за много лет, доставленные все сразу, мало что понял, хотелось только провести день, как обычно, в саду и теплице с тюльпанами (верховное безумье того времени), особенно с одною новой разновидностью, названной в честь нынешней его возлюбленной: кроваво-красными, тонко татуированными фиолетом… «У всех новоприбывших тут новый snaphaan[58]… но я держусь за свой неуклюжий старый фитильный… ведь я заслуживаю неуклюжего оружия для такой неуклюжей дичи, правда?» Однако Франс ни словом не обмолвился, что держало его средь зимних циклонов, заставляя совать пыжи из ветхих мундиров вслед свинцовым пулям, его, обожженного солнцем, бородатого и грязного, — если не шел дождь или он не оказывался в нагорьях, где кратеры старых вулканов собирали в чаши осадки, голубые, как небеса, и вздымали их приношеньем.

Он оставлял додо гнить — не мог помыслить питаться их мясом. Обычно охотился один. Но частенько после многих месяцев уединение начинало менять его, менять само его восприятье — зубчатые горы при полном свете дня вспыхивали у него прямо на глазах чудным шафраном, текучим индиго, небо становилось ему стеклянной оранжереей, весь остров — тюльпаноманией. Голоса — он бессонен, южные звезды, слишком густые для созвездий, изобилуют лицами и баснословными созданьями, еще менее вероятными, нежели додо, — рекли слова спящих, поодиночке, дуэтами, хором. Темпы и тембры — голландские, однако наяву в них никакого смысла. Только вот он полагал, что они его предостерегают… бранят, сердятся, что не способен понять. Однажды весь день просидел, уставясь на одинокое белое яйцо додо в травяной кочке. Слишком далеко, ни одна свинья на фуражировке не нашла бы. Он ждал царапанья, первой трещинки, что потянет за собой сетку по известковой поверхности, — ждал явленья. Пенька зажата в зубах стальной змейки, готова зажечься, готова снизойти солнцем в море черного пороха и уничтожить младенца, яйцо света превратить в яйцо тьмы в первый же миг птенцова изумленного видения, влажного пуха, взъерошенного прохладой этих юго-восточных пассатов… Каждый час поправлял прицел, глядя вдоль ствола. Вот тогда-то он, наверное, и увидел — если увидел вообще, — что оружие творит ось, мощную, как земная, между ним и этой жертвой, еще целой, в этом яйце, с родовой цепью, которую нельзя порвать долее, чем на эту ее вспышку мирового света. Так они и сидели — безмолвное яйцо и спятивший голландец, да еще гаковница, что навеки соединила их звеном, в раме, блистательно недвижные, ни дать ни взять Вермеер. Двигалось только солнце: от зенита вниз и наконец за кривозубые горы к Индийскому океану, к дегтю ночи. Яйцо не дрогнуло, по-прежнему не взламывалось. Надо было разнести его на месте — он понимал, что птенец вылупится до рассвета. Но колесо сделало оборот. Он поднялся на ноги, суставы коленей и бедер взвыли от боли, голова звенела гонгом от распоряжений сновещателей — бубнили, накладывались друг на друга, все неотложные, — и лишь захромал прочь, четко вскинув оружие на правое плечо.

Когда одиночество загоняло его в такие вот ситуации, он частенько возвращался в поселение и вливался в охоту. Их всех охватывала пьяная истерика студиозусов, в ночных буйствах они принимались палить во что ни попадя — в верхушки деревьев, облака, кожистых летучих демонов, вопивших недоступно человеческому слуху. Пассаты задували в гору, остужая их ночной пот, небо наполовину залито кармазином от вулкана, под ногами ворчит столь же неслышимо низко, сколь неслышимо высоки голоса летучих мышей, и все эти люди бьются в спектре посередке, в ловушке частот своих голосов и слов.

Сие неистовое воинство — сплошь неудачники, изображали Богоизбранное племя. Колония, затея — умирала, как те эбеновые деревья, от коих они очищали остров, как те бедные биологические виды, кои они стирали с лица земли. К 1681 году Didus ineptus[59] исчезнет совсем, к 1710-му то же произойдет и с последним переселенцем на Маврикий. Здешнему предприятию суждено было протянуть примерно одну человеческую жизнь.

Кто-то полагал, что в этом есть смысл. Они видели спотыкающихся птиц, созданных до того дурно, что в сем виделось вмешательство Сатаны, настолько уродливых, что они могли воплощать собою довод против Божьего творенья. Был ли Маврикий неким первым ручейком яда, что просочился сквозь защиту дамб земных? Христианам должно тут его и заткнуть — либо сгинуть во втором Потопе, спущенном на сей раз не Богом, но Врагом рода человеческого. Само забиенье зарядов в мушкеты было для сих людей актом благочестия, символизм коего они понимали.

Но если они были избраны прийти на Маврикий, почему же тогда избраны были и потерпеть неудачу, и уйти? Выбор ли это — или недогляд? Избранники они — или же Недоходяги, обреченные, как додо?

Франс не мог знать, что, за исключеньем нескольких особей на острове Реюньон, то были единственные додо в Мирозданье и он помогал истреблять целое племя. Но по временам размах и неистовство охоты добивали до него и тревожили ему сердце. «Если б вид сей не был таким извращеньем, — писал он, — его можно было бы с выгодою разводить ради кормления нашего потомства. Я далек от яростной ненависти, питаемой к ним некоторыми здесь. Но что нынче умерит сию бойню? Слишком поздно… Быть может, приятный глазу клюв, полное оперенье, способность к полету, хоть и недолгому… частности Замысла Творца. Или же, найди мы на сем острове дикарей, птица сия казалась бы нам не диковиннее североамериканской дикой индейки. Увы, трагедия их в том, что они — господствующая форма Жизни на Маврикии, но не способная к речи».

Вот оно, перед носом. Без языка — значит ни шанса на кооптацию в то, что их круглые и льняновласые захватчики называли Спасением. Однако же Франс, в протяженье утренних рассветов одинокий, как мало кто, поневоле засвидетельствовал наконец чудо: Дар Речи… Обращение Додо. Выстроившись тьмами на берегу, сияющий профиль рифа на воде за ними, и рев его — единственный голос утра, вулканы отдыхают, ветер притих, осенний восход рассеивает на них свет стеклянисто и глубоко… они сошли с гнезд и насестов, пришли от ручьев, что рвутся из пастей лавовых тоннелей, от мелких островков, что прибиты к северному побережью, как плавник, от внезапных водопадов и истощенных джунглей, где ржавеют лезвия топоров и гниют, скрипя на ветру, грубо сработанные водоточные желоба, от своих влажных утр под сенью горных пней, вперевалку приковыляли они неуклюжим паломничеством на сию ассамблею — под благословенье, чтобы их не обошли… «Ибо поскольку они суть созданья Божии и владеют даром разумного рассужденья, признавая, что лишь Его Словом вечная жизнь обрящется…» И в глазах додо стоят слезы счастия. Все они теперь братья — они и люди, кои раньше охотились на них, братие во Христе, во младенце, и додо грезят о том, чтобы сидеть подле него, гнездиться в его яслях, упокоив перышки, присматривать за ним и милым его личиком всю ночь напролет…

Такова чистейшая разновидность европейской авантюры. Зачем все это было — убийственные моря, гангренозные зимы и голодные вёсны, наш косный гон неверных, полуночи борений со Зверем, наш пот, что становится льдом, и наши слезы, что обращаются в бледные снежинки, — если не ради таких вот мгновений: маленькие прозелиты вытекают из глазного поля, столь кроткие, столь доверчивые — как может зоб схватиться в страхе, как изменнический вопль способен прозвучать пред клинком нашим, нашим необходимым клинком? Благословенные, теперь они станут нас питать, благословенные останки их и отходы станут удобрять наши нивы. Мы сказали им о «Спасении»? Мы имели в виду поселенье навсегда во Граде? Жизнь вечную? Восстановленный рай земной — что их остров, каким был он, будет им возвращен? Ну, возможно. Все время в думах о братьях наших меньших, перечисленных в собственных наших благословеньях. И впрямь, ежели они спасают нас на сем свете от голода, на том, в царстве Христовом, спасенье наше должно быть в равной мере от нас неотрывно. Иначе додо будут лишь тем, чем видятся в иллюзорном свете сего мира, — просто-на-просто нашей добычей. Господь не может быть так жесток.

Франс способен обе версии — чудо и охоту, коя длилась столько, что уже и не упомнить, — считать реальными равными возможностями. При обеих род додо в конечном итоге угасает. Но вот вера… он способен верить лишь в одну стальную реальность оружия, которое носит с собой.

— Он знал, что snaphaan весил бы меньше, его курок, кремень и сталь давали бы меньше осечек, — но haakbus будила в нем ностальгию… ладно там лишний вес, то была его причудь…

Пират и Осби Щипчон опираются на парапет своей крыши, роскошный закат за извилистой рекой и по ней, величественной змее, — толпы фабрик, квартир, парков, дымные шпили и щипцы, накаленное небо раскатывает решительно по милям впалых улиц и крыш вниз, по суматошной и волнистой Темзе мазок жженого оранжа, дабы напомнить гостю о его смертной здесь преходящести, запечатать либо опустошить все двери и окна в виду для взора его, взыскующего лишь маненько общества, словца-другого на улице перед тем, как подняться в мыльно-тяжкую вонь съемной комнатки, к квадратам кораллового заката на половицах, — антикварный свет, самопоглощенный, топливо, потребленное в отмеренном зимнем всессожжении, более отдаленные формы среди нитей дымных полотен — нынче совершенные пепельные руины самих себя, ближние окна, на миг выбитые солнцем, вовсе не отражают, но содержат в себе тот же опустошительный свет, это напряженное угасанье, что вовсе не обещает возврата, свет, от которого ржавеют государственные машины на обочинах, покрываются лаком последние лица, спешащие мимо магазинов по холоду, будто наконец провыла безбрежная сирена, свет, который выстуживает нехоженые каналы многих улиц, наполнен скворцами Лондона, что сбиваются миллионами к дымчатым каменным пьедесталам, к пустеющим площадям, к громадному общему сну. Они летают кругами, концентрическими кругами по экранам радаров. Радиометристы зовут их «ангелами».

— Он тебя преследует, — Осби, затягиваясь мухоморовой сигаретой.

— Да, — Пират, скитаясь по краям садика на крыше, на закате раздражен, — но верить в это мне хочется в последнюю очередь. Другое тоже не фонтан…

— Ну и что ты о ней тогда думаешь.

— Думаю, она кому-нибудь пригодится, — решив это вчера на вокзале Черинг-Кросс, когда она уезжала в «Белое явление». — Кому-то обломился непредвиденный дивиденд.

— Ты знаешь, что они там задумали?

Известно только, что они варганят нечто с участием гигантского осьминога. Но здесь, в Лондоне, никто ничего не знает точно. Даже в «Белом явлении» вдруг поднялась дикая суматоха, туда-сюда, и топкая неизвестность касаемо что и как. Отмечается, что Мирон Ворчен бросает отнюдь не товарищеские взгляды на Роджера Мехико. Зуав вернулся к себе в часть, в Северную Африку, вновь под лотарингский крест, все, что немцы могут счесть зловещим в его черной черноте, записано на пленку, выманено либо выжато из него не кем иным, как Герхардтом фон Гёллем, некогда близким другом Ланга, Пабста, Любича, да и ныне им ровней, а совсем недавно фон Гёлль впутался в дела скольких угодно правительств в изгнании, колебания валют, формирование и расформирование поразительной сети рыночных операций, что подмигивает, появляясь и исчезая по всему континенту под ружьем, даже когда от пожарных свистков вдоль и поперек ожесточаются целые улицы, а огненные бури сжирают в небесной вышине весь кислород, и клиенты падают штабелями, удушенные, как тараканы от «Флита»… но коммерция не отняла у фон Гёлля Касанье: ныне оно чутче обычного. В этих его первых отснятых эпизодах черный расхаживает в мундире СС меж макетов ракеты и Meillerwagen[60] из дранки и холста (их всегда снимают сквозь сосны, снег, с дальних ракурсов, чтоб не выдать английской натуры), остальные с правдоподобно наваксенными лицами, завербованы на день, вся команда собралась шутки ради, г-да Стрелман, Мехико, Эдвин Паток и Ролло Грошнот, нейрохирург-резидент ГАВ Аарон Шелкстер — все играют черных ракетчиков вымышленного «Шварцкоммандо», даже Мирон Ворчен в роли без слов, мазок массовки, как и все прочие. Хронометраж фильма три минуты 25 секунд, в нем двенадцать планов. Пленку состарят, пересадят на нее чуток грибка и отглянцуют, перевезут в Голландию, чтобы она влилась в «остатки» подложной стартовой ракетной площадки в Rijkswijksche Bosch. Голландское сопротивление затем совершиг «налет» на площадку, подымет много шума, наделает фальшивых следов подъезда и мусором обозначит поспешную ретираду. Внутренности армейского грузовика окажутся выпотрошены «коктейлями Молотова»: в пепле, среди обугленного обмундирования, закопченных и слегка поплавленных бутылок джина отыщутся фрагменты тщательно подделанных документов «Шварцкоммандо» и яуф с пленкой, на которой смотрибельными будут всего три минуты и 25 секунд. Фон Гёлль, глазом не моргнув, объявляет это своим величайшим шедевром.

«И действительно, судя по развитию дальнейших событий, — пишет видный кинокритик Митчелл Прелебаналь, — невозможно слишком уж оспорить эту оценку, хоть и по кардинально иным причинам, нежели мог предложить — или даже со своих причудливых позиций предвидеть — сам фон Гёлль».

Из-за перебоев с финансированием в «Белом явлении» всего один кинопроектор. Каждый день около полудня, после того как персонал операции «Черное крыло» полюбовался на свои липовые африканские ракетные войска, приходит Уэбли Зилбернагел и опять уносит проектор по обшарпанным промозглым коридорам в крыло ГАВ, в заднюю комнату, где в своем резервуаре хмуро сочится осьминог Григорий. В других помещениях подвывают собаки, визгливо лают от боли, скулят, выпрашивая раздражитель, что так и не поступает и не поступит им никогда, а снег все вихрится, невидимые татуировочные иглы об оконное стекло, не прошитое нервами, за зелеными жалюзи. Вставляется пленка, гасится свет, внимание Григория направляется на экран, по которому уже ходит образ. Камера следит, как она движется подчеркнуто никуда по комнатам, длинноногая, плечи юношески широки и ссутулены, волосы вовсе не резко голландские, а модно забраны вверх под старую корону тусклого серебра…

□□□□□□□

Утром, спозаранку. В одиночестве он вывалился на улицу мокрого кирпича. Аэростаты заграждения к югу, серферы на утренних гребнях, розовым жемчугом блистали на заре.

Ленитропа снова отпустили, он вновь на улице, ч-черт, последний был шанс приплести 8-й Параграф — и профукал…

Что ж они его не продержали в психушке, сколько обещали, — несколько недель вроде, нет? Без объяснений — просто «Ну пока-пока!» — и бумажная чешуйка отсылает его назад в этот АХТУНГ. Малыш Кеноша, и Злюкфилд этот, Пионер с Фронтира, и его корефан Шмякко — вот и весь Ленитропов мир в последние дни… еще кой-какие проблемы не решены, и приключения на закончились, и еще потребно кое-где надавить и весь язык себе отговорить, чтоб старухина комбинация удалась и свинья перепрыгнула забор и пошла домой. А тут как будто р-раз по башке — и опять Лондон.

Но что-то теперь иначе… что-то… переменилось… не хочу бухтеть, ребятки, но — вот, скажем, он почти готов был поклясться, что за ним следят — ну, или наблюдают. Одни «хвосты» довольно ловки, но других-то он вполне способен засечь. Вчера затоваривался к Рождеству в «Вулвортсе» и поймал некую пару глаз-бусин в отделе игрушек, за грудой истребителей из бальзы и детских «энфилдов». Эдакий как бы намек на постоянство того, что фигурирует в зеркальце заднего вида его «хамбера», — ни цвета, ни модели он точно не сообщит, но что-то в крошечной рамке все время есть, и Ленитроп, отправляясь на работу по утрам, стал осматривать прочие машины. Хлам на его столе в АХТУНГе, кажется, лежит не там, где лежал. Девчонки изобретают предлоги, чтоб не являться на свиданья. Он чувствует, как его мягко отстраняют от жизни, что была до Святой Вероники. Даже в кино вечно кто-нибудь позади — старается не болтать, не шуршать газетой, чересчур громко не смеяться: Ленитроп в стольких киношках перебывал, что подобные аномалии вычисляет на раз.

Клетушка подле Гроувнор-сквер все больше напоминает капкан. Ленитроп убивает время — порой целые дни, — мотаясь по Ист-Энду, вдыхая темзовую вонь, ища места, куда соглядатаи не поглядят.

Как-то раз он сворачивает на узкую улочку, где только старые кирпичные стены да уличные торговцы выстроились, слышит свое имя и — ух-ты-ух-ты, это еще что, а вот и она, светлые волосы развеваются флюгерами, белые танкетки стучат по брусчатке, очаровательный помидорчик в медсестринской форме, а зовут-то ее, э, ну — о, точно: Дарлина. Бат-тюшки, это ж Дарлина. Трудится в госпитале Святой Вероники, живет поблизости у некоей миссис Квандал: дама эта давным-давно овдовела и с тех пор мучима уймой старомодных недугов — бледной немочью, паршой, натоптышами, пурпурой, абсцессом и ушным тонзиллитом, а с недавних пор еще и слегка цингой. Короче, вышла поискать лаймов своей домовладелице, фрукты выпрыгивают и сыплются из соломенной корзинки, желто-зелено катятся прочь по улице, юная Дарлина мчится в своей медсестринской шапочке, груди — мягкие буфера сей встречи в сером городском море.

— Ты вернулся! Ах, Эния, ты вернулся, — слеза-другая, оба подбирают цитрусы, накрахмаленное платье-хаки грохочет, и не чуждый сентиментальности Ленитропов нос даже шмыгает пару раз.

— Я и есть, милая…

Колеи в грязи подернулись жемчугом, нежным жемчугом. Чайки неспешно курсируют вдоль высоких и слепых кирпичных стен квартала.

Миссис Квандал — тремя темными пролетами выше, купол далекого Св. Павла виден из кухонного окна в дыме неких предвечерий, а сама дама — крошечная в розовом плюшевом кресле гостиной, подле радиоприемника, слушает «Аккордеонный оркестр Примо Скалы». На вид вполне здорова. Однако на столе валяется мятый шифоновый платок: перистые кровавые кляксы выглядывают из-под сгибов и прячутся, будто схема цветочного узора.

— Вы тут были, когда на меня малярийная лихорадка напала, — припоминает она Ленитропа, — мы еще тогда заваривали полынный чай, — и точно, самый вкус забирает его, проникая сквозь подошвы. Вновь складываются… видимо, вне его памяти… прохладная чистая обстановка, девушка и женщина, независимо от его звездной скорописи… столько девушек, меркнущих лицами, столько ветреных набережных канала, жилых комнат, прощаний на остановках — ну как ему все упомнить? Но эта комната уже проясняется: тот, кем он был внутри, любезно задержался отчасти, все эти месяцы безмолвно хранился вне его головы, разбросанный по зернистым теням, мутно-засаленным банкам с травами, конфетами, приправами, по всем романам Комптона Маккензи на полке, по стеклянистым амбротипам ее покойного супруга Остина — напыленной ночи в позолоченных рамках на каминной полке, где в прошлый раз на Михайлов день махали головами и суетились итальянские астры в севрской вазочке, которую она и Остин вместе нашли однажды в субботу, давным-давно, в лавке на Уордор-стрит…

— Он был моим здравием, — часто говорит она. — С тех пор как он ушел от нас, я разве что записной ведьмой не сделалась — из чистой самозащиты.

Из кухни пахнет свеженарезанными и свежевыжатыми лаймами. Дарлина входит, выходит, ищет все новую ботанику, спрашивает, куда подевалась марля.

— Эния, помоги мне достать — нет-нет, рядом, высокая банка, спасибо, милый, — и снова в кухню, крахмально поскрипывая, мелькнув розовым.

— Я тут одна-единственная памяти не лишилась, — вздыхает миссис Квандал. — Мы друг Другу пособляем, ну да. — Из-за кретоновой маскировки она извлекает большую вазу с конфетами. — Вот, — просияв Ленитропу. — Глядите: винные желейные. Еще довоенные.

— Вот теперь я вас помню — у вас еще блат в Министерстве снабжения! — Но с прошлого раза он знает, что никакая галантность его теперь не спасет. После того визита он написал домой Наллине: «Англичане, мамуля, — они довольно странные насчет вкусов. Другие, не как мы. Наверно, климат. Они любят такое, что нам и во сне не привидится. Иногда аж наизнанку выворачивает, ну правда. Я тут на днях попробовал одну штуковину — называется „винные желейные“. Они думают, это конфеты, мамуль! Если сообразить, как скормить эту дрянь Гитлеру, — сто к одному, что войне кранты завтра же!» И вот опять он пробует эти клятые желатиновые фиговины, кивая — он надеется, любезно — миссис Квандал. На конфетах выпукло значатся названия разных вин.

— И еще совсем капелька ментола, — миссис Квандал, забрасывая конфету в рот. — Объедение.

Ленитроп наконец выбирает ту, что обозначена «Лафитт-Ротшильд», и пихает в пасть.

— О-о. Ага. М-м. Отлично.

— Если правда хотите своеобразного, попробуйте «Доктор из Бернкастеля». Кстати! А это не вы мне приносили чудесные такие американские конфетки, склизкий вяз, кленовые, с привкусом сассафраса…

— «Скользкий вяз». Черти червивые, простите, у меня вчера закончились.

Входит Дарлина с дымящимся чайником и тремя чашками на подносе.

— Это что? — Ленитроп, весьма поспешно.

— Вообще-то, Эния, тебе лучше не знать.

— Это точно, — после первого глотка, жалея, что Дарлина не добавила побольше лаймового сока или хоть чего, чтоб забить основной вкус, каковой отвратительно горек. Эти люди поистине рехнутые. Никакого, ессессно, сахару. Он лезет в вазу с конфетами, извлекает черную, ребристую лакричную карамельку. На вид безвредна. Но едва он надкусывает, Дарлина смотрит на него и на карамельку странновато — молодчина, девчонка, отлично выбрала момент, — и грит:

— Ой, а я думала, от этих, — веселое «эт-тих», вылитая Гилберт-и-Салливанова инженю, — мы избавились сто лет назад, — и тут Ленитроп натыкается на ползучую жидкую начинку, по вкусу — как апельсиновые корки под майонезом.

— Вы съели мой последний «Мармеладный Сюрприз»! — кричит миссис Квандал, с быстротою фокусника явив взорам яйцевидную пастельно-зеленую сласть, сплошь утыканную сиреневой нонпарелью. — За это я не дам вам ни крошки «ревеня со сливками» — а он восхитителен. — И сласть отправляется ей в рот целиком.

— Так мне и надо. — Ленитроп, размышляя, что вообще хотел этим сказать, прихлебывает травяной чай, дабы избавиться от вкуса майонезной конфеты, — ой, только это ошибка, ага, рот его снова наполняется кошмарным алкалоидным опустошеньем, до самого мягкого нёба, где этот вкус и пускает корни. Дарлина, милосердная, как сама Найтингейл, сует ему твердую красную конфету, вылепленную в виде малины… мм, как ни странно, даже на вкус малина, хотя горечь и близко не растворяется. Он вгрызается с нетерпением и, еще не сомкнув зубов, знает — идиот, блядь, — что его опять поимели: на язык извергается наиужаснейшая кристаллическая концентрация, бл-лин, да это ж чистая азотная кислота. — Спаси и помилуй, вот это кислятина, — едва способен выдавить слова, так его сморщило, вот в точности такие фокусы выкидывал Скок Хэрриган, чтоб заставить Сапожника Танка бросить эту его окарину, и так-то гнусный трюк, но предосудителен вдвойне, если его подстраивает пожилая дама, которая вроде из наших Союзников, твою ять, он даже не видит ничего, эта дрянь забралась в нос и, да что ж это такое, что-то там растворяться не хочет, разъедает его съежившийся язык и толченым стеклом хрустит на зубах. Миссис Квандал тем временем занята: утонченно покусывая, смакует вишнево-хининный птифур. Улыбается молодежи из-за вазы с конфетами. Ленитроп, забывшись, снова тянется к чашке. Красиво уже не выпутаться. Дарлина стащила с полки пару-тройку новых банок с конфетами, и Ленитроп ныряет — словно путешествие к центру враждебной планетки, — в гигантский леденечный кус сквозь шоколадную мантию к мощно-эвкалиптовой помадке и наконец к ядру из очень жесткого виноградного гуммиарабика. Он выцарапывает осколок этой дряни из зубов и некоторое время разглядывает. Осколок фиолетовый.

— Вот теперь вы понимаете! — Миссис Квандал машет ему крапчатой массой из имбирного корня, баттерскотча и анисового семени, — видите, этим надо еще и любоваться. Отчего американцы такие порывистые?

— Ну, — бормочет, — обычно мы ничего сложнее «Херши» не едим…

— Ой, попробуй вот это, — вопит Дарлина, хватаясь за горло и подталкивая Ленитропа всем телом.

— Ну надо же, это, небось, ничё так себе, — опасливо взяв жуткую с виду буроватую диковину, точную копию миллзовской лимонки в четверть величины, предохранительный рычаг, чека, всё на месте — одна из патриотических конфет, что выпускались до того, как сахар стал в дефиците, а еще, замечает Ленитроп, заглянув в банку, есть патрон от «уэбли».455 из розово-зеленого полосатого ириса, шеститонная сейсмическая бомба из какого-то сбрызнутого серебром голубого желатина и лакричная базука.

— Ну же, — Дарлина прямо хватает его руку, в которой зажата конфета, и пытается втиснуть ему в рот.

— Я просто, ну, любовался, как миссис Квандал велела.

— А лапать конфеты нечестно, Эния.

Под тамариндовой глазурью гранаты обнаруживается приторная пепсиновая нуга, под завязку набитая пронзительно засахаренными ягодами кубебы и с вязкой камфарной сердцевиной. Мерзость несказанная. От камфарных паров у Ленитропа кружится голова, из глаз течет, на языке — всесильное всесожжение. Кубеба? Он эту дрянь курил.

— Отравили, — находит в себе силы прохрипеть он.

— Докажите свою твердость хоть немного, — советует миссис Квандал.

— Да уж, — Дарлина, сквозь размятый языком слой карамели, — война идет — ты что, не в курсе? Ну же, милый, открой ротик.

Сквозь слезы видно ему неважно, однако слышно, как миссис Квандал напротив говорит:

— Ням, ням, ням, — а Дарлина хихикает. Оно огромное и мягкое, как маршмаллоу, но почему-то — если, конечно, он всерьез не повредился мозгами, — на вкус как джин.

— Эт’ шт? — выдавливает он из себя.

— Маршмаллоу с джином, — грит миссис Квандал.

— Ой-й…

— Да ерунда, ты вот это попробуй… — в некоем извращенном рефлексе зубы его грызут твердую и кислую крыжовенную оболочку и находят влажный фонтанчик гадости — он надеется, это тапиока, — какие-то клейкие кусочки, насыщенные гвоздичной пудрой.

— Еще чаю? — предлагает Дарлина. Ленитроп неудержимо кашляет, вдохнув гвоздичную начинку.

— Ужасно вы кашляете, — миссис Квандал протягивает жестянку «Меггезона», этих самых невероятных из всех английских пастилок от кашля. — Дарлина, чай восхитительный, я прямо чувствую, как у меня проходит цинга, честное слово.

«Меггезон» — это как будто тебя отлупили по башке швейцарскими Альпами. Из верхнего нёба мигом прорастают ментоловые сосульки. Белые медведи ищут, куда бы поставить лапу, взбираясь по мороженным виноградным кистям альвеол в легких. Зубам так больно, что не вздохнуть, даже носом, даже ослабив галстук и укутав ноздри воротом тускло-оливковой футболки. Бензойные пары пропитывают мозг. Голова плывет в ледяном нимбе.

Даже час спустя «Меггезон» мятным призраком парит в воздухе. Ленитроп лежит с Дарлиной, Отвратительные Английские Конфетные Учения позади, он тычется лобком в Дарлинин теплый зад. Единственная конфета, которой ему не довелось попробовать, — ее миссис Квандал припрятала, — «Райский огонь», знаменитая сласть, дорогая и многообразная: кому «соленую сливу», кому «искусственную вишню»… «засахаренные фиалки»… «вустерширский соус»… «пряная патока»… бесконечное множество сходных описаний, точных, кратких — всегда не больше двух слов, — напоминают описания ядов и смертоносных ОБ в учебных пособиях, «кисло-сладкий баклажан» — на сегодняшний день, пожалуй, самое длинное. Ныне «Райский огонь» в оперативном смысле вымер, а в 1945-м его еле отыщешь: уж точно не среди солнечных лавок и отдраенных витрин Бонд-стрит и не в опустошенной Белгрейвии. Но временами они всплывают там, где вообще-то сладостями не торгуют: прохлаждаются в больших стеклянных банках, затуманенных временем, вместе с себе подобными, порой одна конфетка на банку, почти сокрытая среди турмалина в немецком золоте, резных напальчников черного дерева из прошлого столетия, крючков, деталей клапанов, нарезных составляющих загадочных музыкальных инструментов, электронных запчастей из меди и камеди, кои Война, прожорливая и грызучая в своем всепоглощении, еще не нашла и не слизала прочь в темень… Там, куда авто никогда не подъезжают близко и посему громко не рычат, а снаружи вдоль улицы растут деревья. Комнаты глубже и лица старше, меняются в свете, что падает сквозь застекленную крышу, желтее, ближе к концу года…

В гоне за нуль меж бодрствованием и сном его полуобвисший член по-прежнему внутри нее, их бессильные ноги согнуты одинаково… Спальня погружается в воду и прохладу. Где-то садится солнце. Света как раз хватает, чтоб разглядеть у нее на спине те веснушки, что потемнее. В гостиной миссис Квандал грезится, будто она вновь в садах Борнмута, среди рододендронов, и вдруг дождь, Остин кричит: Коснитесь ее горла, Величество. Коснитесь! — и Ёрью — претендент, однако истинный король, ибо крайне сомнительная ветвь семьи узурпировала трон в 1878-м, в интригах вокруг Бессарабии, — Ёрью в старомодном фраке с золотыми галунами, что блестят на рукавах, склоняется к ней под дождем, дабы навеки исцелить от царственной золотухи, и выглядит он в точности как на ротогравюре, его прелестная Хрисула на пару шагов позади, любезно, серьезно ждет, вокруг них грохочет ливень, королевская белая рука без перчатки изгибается бабочкой, дабы коснуться впадинки на горле миссис Квандал, чудесное касание, нежно… касается…

Молния…

И Ленитроп зевает:

— Который час? — и Дарлина всплывает из сна. И тут, без предупрежденья, комната полнится полуднем, ослепительно белым, всякий волосок вздыбливается у Дарлины на загривке ясно как божий день, удар налетает на них, сотрясает дом до последней бедной косточки, колотит в жалюзи, обращенные в черно-белую решетку похоронок. Над головой, догоняя, нарастает рывок ракеты, воздушный экспресс вниз, прочь в звенящую тишину. Снаружи бьется стекло — долгие немелодичные кимвалы дальше по улице. Пол содрогается, будто ковер встряхнули, а вместе с полом и кровать. Ленитропов пенис вспрыгнул, ноет. Дарлине — внезапно очнулась, сердце отчаянно колотится, ладони и пальцы свело страхом, — ей представляется, что стояк этот в известной степени вписан в белый свет, оглушительный грохот. К тому времени, когда взрыв умирает до ярко-красного мерцания на жалюзи, Дарлина уже недоумевает… о них двоих, вместе… но теперь они ебутся, да и какая разница, но господи-боже отчего бы этому придурочному Блицу хоть какую пользу не принести?

А это еще кто — сквозь щелочку в оранжевых жалюзи дышит опасливо? Наблюдает? И как думаете, хранители карт, мастера слежки, — где упадет следующая?

□□□□□□□

Самое первое касание: он говорил какую-то гадость с налетом обычного Мехикова самобичевания: ах ты меня совсем не знаешь я на самом деле такая сволочь, вроде того, но:

— Нет, — она приложила пальцы к его губам, — не говори так… — И когда она к нему потянулась, он перехватил ее запястье, оттолкнул ее руку, чистая самозащита, однако все держал — за это запястье. Глаза в глаза, и никто не желал отводить взгляд. Роджер поднес ее руку к губам, после чего поцеловал, не отпуская ее взгляда. Пауза, его сердце резко тычется в грудную клетку… — Ох-х… — выдохом из нее, и она приникла, обняв его, совсем расслабилась, открылась, дрожа, пока они друг друга не отпустили. Потом она призналась ему, что, когда он тем вечером взял ее за руку, она кончила. И когда он впервые коснулся ее пизды, сжал мягкую пизду Джессики сквозь штанишки, высоко в бедрах ее снова зародилась дрожь — росла, захватывала ее. Она кончила дважды, не успел еще хуй официально разместиться внутри, и это важно им обоим, хоть оба так и не догнали, почему же.

Но когда такое бывает, свет в глазах у них неизменно краснеет. Однажды они встретились в чайной: на Джессике был красный свитер с короткими рукавами, и руки ее рдели у боков. Никакой косметики, Роджер ее впервые такой видел. По пути к машине Джессика берет его за руку и на миг легонько сует ее меж своих движущихся ног. Сердце Роджера делает стояк — и кончает. Вот так оно обычно ощущается. Резко вверх до уровня кожи, буквой V вокруг его осевой линии, омывает соски… это любовь, это поразительно. Даже если Джессики рядом нет, после сновиденья, при виде лица на улице, которое может вопреки вероятности оказаться ее лицом, Роджер никогда не может удержать это под контролем, хватка не разжимается.

О Бобре — сирень Джереми, как тот известен своей матушке, — Роджер старается думать лишь по необходимости. Вопросы технические ему, само собой, мучительны. Быть не может, чтобы она — или может? — Делала То Же Самое с Джереми. Целует ли ей Джереми пизду, к примеру? Неужто этот обсос по правде… дотягивается ли она, когда они ебутся, и вдоба-авок вставляет ли шаловливый пальчик, это его-то английская розочка, в задницу Джереми? Хватит, хватит об этом (но сосет ли она ему хуй? Совался ли он когда-нибудь своей привычно наглой рожей меж ее прелестных ягодиц?) без толку, у нас пора незрелости, и сиди уж лучше в «Тиволи», смотри Марию Монтес и Джона Холла или ходи ищи леопардов и пекари в зоосаде Риджентс-парка, думай, не пойдет ли дождь до 4:30.

Все время, что Роджер и Джессика провели вместе, если суммировать, все равно исчисляться будет часами. А все, что они сказали вслух, — не больше, чем написано в среднем меморандуме ВЕГСЭВ. И никак, впервые за всю его карьеру, никак статистику не придать этим цифрам хоть какой-нибудь смысл.

Вместе они — один долгий рубеж кожи, текучий пот, стиснуты, как только можно прижаться друг к другу мышцам и костям, едва ли словом больше ее имени — или его.

Порознь же — это для легкомысленных разговоров из кино, для сценариев, которые они сочиняют, чтобы наедине ставить для себя ночами, когда «бофоры» ломятся в двери ее небес, а его ветер воет в кольцах колючей проволоки вдоль берега. Отель «Мейфэр».

— Мы и впрямь такие реактивные, да? Всего на полчаса опоздали.

— Ну, — искоса поглядывают на них «ЖаВОронки» и девушки из Военторга, молодые вдовицы в побрякушках, — ты-то уж наверняка времени даром не тратил.

— А время есть для тысяч тайных встреч, — отвечает он, усердно глядя на часы, которые по моде Второй мировой носит на внутренней стороне запястья, — а теперь, я бы сказал, и для одной-двух подтвержденных беременностей, если уже не…

— Ах, — живо прыгает она (но вверх, не на него), — кстати о…

— Йяаххх! — Роджер отшатывается к кадке с какой-то зеленью под пружинистые саксофоны «Роланда Пичи и его Оркестра», которые играют «Вот, я сказал это вновь», и съеживается. — Так вот что у тебя на уме. Если здесь уместно слово «ум».

Они всех сбивают с панталыку. На вид такие невинные. Людям мигом хочется взять их под крылышко: воздерживаются от разговоров о смерти, делах, двуличии, когда Роджер и Джессика рядом. Сплошь дефицит, кино, песенки, мальчики и блузки…

Когда Джессика подбирает волосы над ушами, а плавный подбородок — в профиль, она выглядит лет на 9-10, одна у окон, щурится на солнце, поворачивает голову на легком покрывале, слезы подступают, детское личико краснеет и морщится — вот-вот расплачется: уу, уу…

Однажды ночью в темном одеяльно-холодном убежище постели, сам то и дело задремывая, он языком убаюкал Джессику. Почуяв, как его первые теплые вздохи касаются ее больших губ, она задрожала и вскричала кошкой. Две-три ноты, будто слившиеся, хриплые, призрачные, сдуло вместе со снежинками, что помнились еще с сумерек. Деревья снаружи просеивали ветер, не видимые ей грузовики вечно неслись по улицам и дорогам, за домами, через каналы или реку, за простенький парк. Ох, и собаки с кошками, что давай гоняться друг за другом по меленькому снегу…

— …картинки — ну, сцены все время мигают перед глазами, Роджер. Сами по себе, то есть я их не сочиняю… — Проносится их яркий рой — под тусклым изотонным мерцанием потолка. Он и она лежат и дышат ртами вверх. Его обмякший хуй слюнявит ему бедро — то, что под горку, ближе к Джессике. Ночная комната тяжко вздыхает, да, Тяжко и Вздыхает — старомодная потешная комната, ох да что с меня взять, дурака могила исправит, кокетничает себе сквозь раму зеркала в чем-то зеленом в полосочку, в панталонах с оборками — однако ж вот в чем странность-то: сегодня комнаты по большей части, знаете ли, гудят, а кроме того известно, что «дышат», да, и даже расчетливо поджидают, вот какая тут, пожалуй, довольно зловещая традиция, высокие стройные создания, густой аромат духов и накидки в покоях, осажденных полуночью, пронзенных винтовыми лестницами, перголы синих лепестков, среда, где никто, как его ни провоцируй, сколь бы невменяем ни был, дорогая моя барышня, никогда Тяжко не Вздыхает. Так не делается.

Но тут. Ох, эта барышня. Клетчатый гинем. Косматые брови, совсем разрослись. Красный бархат. Однажды на слабо она сняла блузку — они как раз гнали по магистрали у Нижнего Бидинга.

— Боже мой, она обезумела, что же это такое, чего они все на меня?

— Ну так ха-ха, — Джессика покручивает галстук от форменной блузки, как стриптизерша, — ты же, э, сказал, что я забоюсь. Сказал, а? И обзывался «боякой, бякой-боякой» или еще как-то, насколько мне помнится… — Само собой, никакого бюстгальтера, она их вообще не носит.

— Слушай сюда, — бешено косится, — а ты знаешь, что тебя могут арестовать? Ладно, чего там тебя, — вдруг приходит ему в голову, — меня арестуют!

— И на тебя все свалят, ля-ля. — Нижние зубки обнажаются в улыбочке гадкой девчонки. — Я просто невинная овечка, а этот… — выбросив вперед изящную руку, высекши свет из светлых волосков на предплечье, маленькие груди свободно подпрыгивают, — этот распутник Роджер! вот этот, этот ужасный скот! принуждает меня, эти унизительные…

Тем временем грузовик, громаднее которого Роджер в жизни не видал, сотрясаясь сталью, подрулил ближе, и теперь не только водитель, но и несколько — ох, кажется, жутких… карликов в странных опереточных костюмчиках, вроде какое-то эмигрантское правительство из Центральной Европы, целиком утрамбованное в высокопоставленную кабину, и все пялятся сверху, толкаются, как поросята у матки, чтоб лучше видеть, глаза на лоб лезут, смуглые, слюни текут — впитывают зрелище: его Джессика Одетт скандально гологруда, а сам он отчаянно пытается притормозить и отстать от грузовика — вот только сейчас за Роджером, прямо у него на жопе, с той же скоростью, что грузовик, сидит, ох бля и впрямь патруль военной полиции. Он уже не может сбросить ход, а если станет разгоняться, тут-то они и заподозрят…

— Э-э, Джесси, оденься, пожалуйста, эм-м, будь добра? — Он напоказ ищет расческу, которая, как обычно, куда-то делась, подозреваемый — печально известный ктенофил…

Водитель громадного громкого грузовика теперь пытается обратить внимание Роджера на себя, прочие карлики припали к окнам, орут:

— Эй! Эй! — и масляно, утробно хохочут. Вожак их по-английски говорит с каким-то текучим, невыразимо мерзопакостным европейским акцентом. Теперь там, наверху, разгулялись — подмигивают, пихают друг друга локтями: — Миистр! Ай, ви! Мину-тачку, а? — И снова ржут. В заднее зеркальце Роджер видит английские по-лица, аж розовые от добродетельности, красные погоны друг к дружке, подскакивают, совещаются, то и дело резко взглядывают вперед, на пару в «ягуаре», которая ведет себя так…

— Что они делают, Нудзбери, тебе видно?

— Кажись, там мужчина и женщина, сэр.

— Осел. — И хвать черный бинокль.

Сквозь дождь… затем сквозь сонное стекло, от вечера зеленое. И сама в кресле, в старомодной шляпке, смотрит на запад, озирает палубу Земли, преисподне красную по краям, а дальше в бурых и золотых облаках…

Как вдруг следом — ночь: пустое кресло-качалка яро освещено меловоголубым — луною или это какой-то иной свет небесный? просто жесткое кресло, ныне пустое, посреди очень ясной ночи, да этот холодный свет сверху…

Картинки сменяются, распускаясь, к нему и от него, одни красивенькие, другие просто жуткие… но она тут свернулась калачиком со своим ягненочком, своим Роджером, и как же любит она весь этот очерк его шеи, вот так — вот же он, бугристей его затылок, как у десятилетнего мальчугана. Она его целует по всему кисло-соленому раздолью кожи, что так захватило ее, застало в ночном свете вдоль по напряженным сухожильям, целует его, как истекает дыханьем, — и не перестает.

Однажды утром — он ее не видел недели две — он проснулся в своей келье отшельника в «Белом явлении» со стояком, веки чешутся, а во рту запутался длинный русый волос. Не его. Никого с такими волосами он вспомнить не смог, кроме Джессики. Но этого не может быть — он же ее не видел. Он пару раз шмыгнул носом, потом чихнул. Утро проявило оконный проем. Правый клык ныл. Роджер распутал длинный волос, весь в бусинках слюны, зубном налете, утренних отложениях, какие бывают у всех, кто дышит ртом, и вытаращился. Как он сюда попал? Кукан, братан. Нормальный такой шмат je ne sais quoi de sinistre[61]. Надо отлить. Зашаркал к уборной, посерелая казенная фланель вяло заткнута за поясок пижамы — и тут дошло: а если это какая-то розовато-лиловая сказка рубежа веков о возмездии призрака, и вот этот волос — некий Первый Шаг… Ой, паранойя? Видели бы вы, как он перебирал все комбинации, шевелясь по своим уборным надобностям среди спотыкающихся, пердящих, шоркающих бритвами, надсадно кашляющих, чихающих заключенных Отдела Пси, всех в козявках. Только после он вообще помыслил о Джессике — о ее безопасности. Заботливый Роджер. Что, если — если она умерла посреди ночи, случайно грохнули артиллерийские погреба… а этот волос — единственное прощанье, что ее призрачная любовь сумела пропихнуть на эту сторону ему, единственному, кто для нее хоть что-то значил… Вот тебе и паук-статистик: глаза его поистине переполнились слезами, и тут же Следующая Мысль — ой. Ойёй. Закрути кран, баклан, и не щелкай клювом. Он стоял, ссутулясь над раковиной умывальника, парализованный, поставив свою тревогу за Джессику чутка на Паузу, и ему не терпелось обернуться через плечо и даже посмотреть в — в это старое зеркало, понимаете, глянуть, что они там задумали, но примерз к месту, даже на такой риск пойти не мог… ну же… ох да, в мозг ему упали семена великолепнейшей возможности, и вот пожалста. Что, если все они, все эти уроды из Отдела Пси, втайне против него сговорились? Нормально? Да; предположим, они и впрямь могут читать мысли! вдоба-авок как насчет — если это гипноз? А? Господи; тогда сколько угодно других оккультных штук: астральные проекции, контроль мозга (тут-то ничего оккультного), тайные заклятья на импотенцию, чирьи, безумие, йяаххх — зелья! (он наконец выпрямляется и внутренним взором своим проникает обратно к себе в кабинет — взглядывает, очень робко, на кофейную пакость, ох господи...), экстрасенсорное-единство-с-Агентством-по-Контролю — такое, чтобы Роджер был им, а он Роджером, да да сколько-то подобных представлений блуждают у него в голове, и ни одного приятного — особенно в этом сортире для персонала, где рожа Гэвина Трелиста нынче утром ярко-пурпурная, цветочек клевера мигает на ветру, Роналд Вишнекокс отхаркивает в раковину мраморно-мелкозернистую янтарную мокроту — что все это такое, кто все эти люди… Уроды! Уррроооодыыыы! Его окружили! они круглые сутки, всю войну прослушивают его мозги, телепаты, чернокнижники, сатанинские агенты всех разновидностей подключаются ко всему — даже когда они с Джессикой в постели ебутся…

Попробуй это поприжать, старик, паникуй, конечно, если без этого никак, но не сейчас — и не здесь… Слабые лампочки умывальной углубляют тысячи пятен от воды и мыла, сбившиеся в кучи на зеркалах, до сплетенья облачных перьев, кожи и дыма, когда он мотает у зеркала головой, лимонные и бежевые, здесь туча нефтяного чада, а тут бурые сумерки, и крошится очень крупно, такая вот текстура…

Утро — прелесть, мир — война. На передке сознания удержать удается одно: слова Я хочу перевестись, они как бы немузыкально мурлычутся зеркалу, так точно сэр рапорт подам тут же. Попрошусь добровольцем в Германию, вот что. Дам-де-дам, де-дам. Вот именно, только в среду была объява на рекламной странице «Нацистов в новостях» — засунули между Мерсисайдским отделением лейбористской партии, которое ищет себе пресс-агента, и лондонским рекламным агентством, где есть, как они заявляют, вакансии сразу после дембеля. А эту объяву посередке разместила какая-то служба будущей «G-5», что пытается собрать несколько спецов по «перевоспитанию». Жизненно, жизненно необходимо. Растолковать Германскому Зверю про Великую хартию вольностей, спортивный дух — такое вот, а? Выпотрошить механизм баварских часов с невротичной кукушкой — деревеньки, куда по ночам из лесов прибегают эльфы-оборотни и суют под окна и двери подрывные листовки…

— Что угодно! — Роджер на ощупь пробирается в свое узкое жилье. — Что угодно лучше этого…

Вот как фигово пришлось. Он знал, что в безумной Германии, с Врагом будет больше в своей тарелке, чем здесь, в Отделе Пси. А от времени года еще хуже. Рождество. Вляаааггггххх, хватается за живот. По-человечески или хоть как-то выносимо становилось только от Джессики. Джессика…

Тут-то его и накрыло — на полминуты, пока зевал и дрожал в длинном исподнем, мягонького, еле видимого в тепляке декабрьской зари, среди стольких острых краев книг, пачек и бумаженций, графиков и карт (и главная из них, с красными оспинами на чистой белой коже леди Лондон, надзирает за всеми… стоп… кожная болезнь… неужто смертельную заразу носит она в себе? и точки ударов предопределены, а полет ракеты происходит из рокового нарыва, дремлющего в самом городе… но этого ему не осмыслить, как не понять одержимости Стрелмана инверсией звукового раздражителя, и пожалуйста, прошу вас, нельзя ли на секундочку эту тему бросить…), явилось, и он не знал, пока не прошло, сколь ясно видел он ту честную половину своей жизни, коей теперь была Джессика, сколь фанатично Война, мать его, должна порицать ее красоту, ее нахальное безразличие к тем учреждениям смерти, в которые он еще недавно сам верил, — ее невозмутимую надежду (хоть она и ненавидела строить планы), ее изгнание из детства (хоть она и неизменно отказывалась держаться за воспоминанья)…

Его жизнь была привязана к прошлому. Себя он видел некоей точкой наступающего волнового фронта, что распространяется по стерильной истории: известное прошлое, проецируемое будущее. А Джессика — разлом волны. Вдруг возникает пляж, непредсказуемое… новая жизнь. Прошлое и будущее на берегу остановились: вот как он бы это изложил. Но и верить ему хотелось — так же, как любил ее, мимо всех слов, — верить, что сколь ни плохи времена, ничто не закреплено, все можно поменять и она всегда сумеет отвергнуть темное море у него за спиной, отлюбить его прочь. И (эгоистично) что от мрачного юноши, плотно укоренившегося в Смерти — решившего со Смертью прокатиться, — с Джессикой он сможет отыскать путь к жизни и к радости. Он ей никогда не говорил, старался не говорить и себе, но такова была мера его веры, когда седьмое Рождество Войны — раз-цвай-драй — накатило еще одной атакой на его костлявый дрожащий фланг…

Она суетливо спотыкается по всей общаге, сшибает у других девчонок покурки затхлой «Жимолости», наборы для пайки нейлоновых чулок, военные шуточки, что сойдут за сочувствие, — веселенькие, как у лондонских живчиков. Сегодня вечером она будет с Джереми, со своим лейтенантом, но хочет быть с Роджером. Вот только на самом деле — не хочет. Правда? Она уж и не помнит, когда в последний раз — цвай-драй — была в таком смятении. Когда она с Роджером, у них сплошь любовь, но если вдалеке — на любом расстоянии, парень, — она ловит себя на том, что он ее угнетает и даже пугает. Почему? На нем в дикие ночи, скача вверх-вниз его хуй ее ось, сама пытаясь не размякнуть, чтобы не стечь сливочным свечным воском и не отпасть, тая, на покрывало, кончая, место есть только для Роджер, Роджер, ох любимый ко скончанья выдоха. А вне постели, блуждая-болтая, его горечь, его смурь уходят вглубь дальше Войны, зимы; он так ненавидит Англию, ненавидит «Систему», бесконечно ворчит, говорит, что эмигрирует, когда Война закончится, не показывает носа из своей пещеры бумажного циника, ненавидит себя… и хочется ли ей вообще-то вытаскивать его? Не надежней ли с Джереми? Она пытается не допускать этого вопроса слишком часто, но он есть. Три года с Джереми. Как будто женаты. Должны же три года что-то значить. Каждодневно мелкие стежки и припуски. Она носила старые халаты Бобра, заваривала ему чай и кофе, искала его глазами на стоянках грузовиков, в комнатах отдыха и на раскисших полях под дождем, когда все мерзкие, тягостные потери дня можно спасти одним взглядом — знакомым, доверчивым, в то время года, когда слово заговаривается изящества ради либо чтоб маленько посмеяться. И все это выдрать? три года? ради этого ветреного, самовлюбленного — да просто мальчишки. Ёлки, ему уже за тридцать должно быть, он намного ее старше. Наверняка же он должен был чему-то научиться? Матерый мужчина?

Хуже всего, что ей не с кем поговорить. Вся политика этой смешанной батареи, профессиональный инцест, нездоровая одержимость тем, кто что кому сказал весной 1942, господи боже, года под Графти-Грин, Кент, или еще где, и кто что кому должен был ответить, но не ответил и сказал что-то кому-то еще, тем самым разжегши ненависть, которая чудесно доцвела до сегодняшнего дня, — после шести лет клеветы, честолюбия и истерии поверяться здесь кому угодно в чем угодно — акт чистейшего мазохизма.

— У девушки стресс, Джесс? — Мэгги Данкёрк уже в дверях, поправляет перчатки с крагами. По «Танною» свинг-оркестр Би-би-си ревет жарко синкопированную рождественскую музычку.

— Есть сигаретка, детка? — это уже почти на автомате выходит, как на развес, Джесс?

Ну…

— Думала, тут у нас Гарбо в дурацком кино, а не обычное никотиновое голодание, прости опять ошиблась, па-ка…

Ох да иди уже.

— Думаю вот себе про закупки к Рождеству.

— И что Бобру тогда подаришь.

Сосредоточившись на пристегивании нейлонок к подвязкам, пары постарше, кверху-внутрь-кпереди-книзу-внутрь-назад мнемонически шевелится складками в пальцах, прачечно-белая присобранная эластика растягивается уже прекрасно и касательно к мягкому переднему изгибу ее бедра, зажимы пажей поблескивают серебром под или за ее лакированными красными ногтями, проскальзывают далекими фонтанами за красными фигурными деревьями, Джессика отвечает:

— А. М-м. Трубку, пожалуй…

Однажды ночью около ее батареи, проезжая Где-То в Кенте, Роджер и Джессика наткнулись на церковь, кочку на темной возвышенности, лампадно-светлую, растущую из земли. Воскресенье к концу, скоро вечерня. Мужчины в шинелях, клеенчатых дождевиках, в темных беретах поскальзывались на входе, американские летчики в коже, отороченной овчиной, несколько женщин в позвякивающих сапогах и широкоплечих свободных пальто, но без детей, ни единого ребенка не видать, только взрослые, трюхают со своих бомбардировочных полей, стоянок аэростатов, дотов на берегу — и сквозь норманнскую арку, косматую от морозостойких лиан. Джессика сказала:

— Ой, я помню… — но не закончила. Она вспоминала другие Рождественские посты, изгороди за окном, заснеженные, как овцы, и Звезду, что скоро можно снова приклеить к небесам.

Роджер съехал на обочину, и они стали смотреть, как потертые мышастые военные шаркают к вечерне. Ветер пах свежим снегом.

— Домой пора, — сказала она немного погодя, — уже поздно.

— Может, заскочим сюда ненадолго?

Ого, вот это ей уже удивительно, ну ей-бо — столько недель ехидничал, и тут на тебе? Его досада неверующего на остальных в Отделе Пси, которые, по его мнению, и без того намеревались сдвинугь его по фазе, и его скруджевость, возраставшая по мере того, как дней на рождественские покупки оставалось все меньше…

— Ты же вроде не из этих, — сказала ему она. Но ей хотелось войти, в сегодняшнем снежном небе густа ностальгия, голос Джессики готов уже предать ее и сбежать к рождественским певцам, чьи гимны мы так склонны слышать нынче вдали, эти дни Рождественского поста один за другим отпадают, голоса пищат по-над замерзшими холмами, где высеянные мины обильны, как изюм в пудинге… частенько поверх таянья снегов ветра, кои должны дуть не сквозь рождественский воздух, но через густоту самого времени, доносили к ней те детские голоса, что поют за шесть пенсов, и если сердце ее не готово было вместить все напряги ее смертности, а также их смертности, по крайней мере, оставался страх, что она вот-вот — и потеряет их: однажды зимой выскочит посмотреть, поискать, добежит до калитки, до самых деревьев, но тщетно, голоса их уже угаснут…

Они прошли по следам всех остальных в снегу, она — степенно повиснув на его локте, ветер порывами путал ей волосы, каблуки один раз на льду поскользнулись.

— Послушать музыку, — объяснил он.

Сегодняшний сборный хор весь мужской, в широких горловинах белых одежд видны погоны на плечах, и многие лица почти так же белы, измождены мокрыми и раскисшими полями, ночными караулами, тросами, гудящими от нервных аэростатов, что ловят рыбу-солнце в облаках, палатками, где внутренние лампы ядерно сияют в сумерках, словно души, сквозь сетчатые стены, превращая брезент в тонкую марлю, а ветер туда барабанит. Однако было и одно черное лицо — контратенор, капрал с Ямайки, перемещенный со своего теплого острова сюда — от пения все детство по ромово-дымным салунам Хай-Холборн-стрит, где моряки швыряли гигантские красные фейерверки — четверть палки динамита, кореш, — в распашные двери и перебегали, давясь от хохота, через дорогу, либо выгуливали девчонок в коротеньких юбках, с острова девчонок, китаянок и француженок… лимонные корки, раздавленные в уличных канавах, ароматизировали ранние утра там, где он пел раньше: О вы не видали моей Лолы с фигуркой, как бутылка кока-колы, — а моряки бегали взад-вперед в бурых тенях переулков, трепеща шейными платками и штанинами, и девчонки перешептывались и смеялись… всякое утро он выгребал полкармана мелочи всех стран. От пальмового Кингстона прихотливые нужды Англо-американской империи (1939–1945) привели его в эту холодную церковь полевых мышей, откуда почти слышно то северное море, что на переходе он едва заметил, к последней службе, сегодняшняя вечерняя программа — простой распев по-английски, то и дело уходит в полифонию — Томас Таллис, Генри Пёрселл, даже немецкая макароника пятнадцатого века, что приписывается Генриху Сузо:

In dulci jubilo

Nun singet und seid froh!

Unsers Herzens Wonne

Leit in praesipio,

Leuchtet vor die Sonne

Matris in gremio.

Alpha et es O[62].

С высоким голосом черного, несшимся над остальными, — тут он не головной фальцет, но полный голос, из честной груди, — баритон, доведенный до этого диапазона годами тайных репетиций… от него смуглые девчонки завиляют задом среди этих нервных протестантов по древним тропам, проложенным музыкой, Аниты Большая и Маленькая, Шпилька Мэй, Плонжетка, которой нравится, когда между сиськами, и если так, то пойдет с тобой забесплатно, — не говоря уж про латынь, про немецкий? в английской-то церкви? Это не столько ереси, сколько имперские, неизбежные, как присутствие черного, последствия актов мелкого сюрреализма — кои, взятые в массе своей, есть акт самоубийства, но в патологии своей, в негрезящей версии реальности Империя совершает их каждый день тысячами, совершенно не соображая, что делает… Поэтому чистый контратенор взлетал и парил, отыскивая способ поплавком вытолкнуть на поверхность сердце Джессики и даже Роджера, догадывалась она, рискуя глянуть ему в лицо искоса и снизу сквозь русые призраки своих волос на речитативах и затуханиях. Похоже, никакого нигилизма, даже дешевого. Он…

Нет, Джессика никогда не видела у него такого лица — при свете висящих масляных лампад, чьи огоньки неугасимы и очень желты, у ближайшей два долгих отпечатка пальцев служителя тонкой пыльцой «V-это-победа» на пузатом стекле, кожа Роджера больше детски-розовая, глаза ярче пылают — это не спишешь на один только лампадный свет, не так ли? или ей хочется, чтобы так было? В церкви холодно, как в ночи снаружи. Пахнет влажной шерстью, горьким пивом дышат эти профессионалы, свечным дымом и тающим воском пахнет, подавляемым пердежом, средством для укрепления волос, собственно горящим маслом, что охватывает по-матерински все прочие ароматы, теснее льнет к Земле, к глубоким слоям, иным временам, и послушай… послушай: это вечерня Войны, канонические часы войны, а ночь подлинна. Черные шинели сбиваются вместе, в пустых башлыках полно плотных, внутрицерковных теней. Где-то на побережье допоздна работают «ЖаВОронки» — в холодных и выпотрошенных раковинах, их голубые факела — новорожденные звезды в приливном вечере. В небе огромными железными листьями раскачивается корпусная сталь — на тросах, что поскрипывают щепками звука. По стойке вольно, в боевой готовности язычки факельного пламени, смягчившись, абрикосовым светом заливают круглые стеклянные лики циферблатов. В сараях водопроводчиков обросли сосульками, дребезжат, когда в Проливе шквалы, — вот вам тысячи старых использованных тюбиков от зубной пасты, часто навалены аж до потолков, тысячи хмурых человеко-утр — уже сносные, преобразовавшиеся в мятные пары и гнетущую песенку, что оставила белые крапинки по ртутным зеркалам от Харроу до Грейвсенда, тысячи детишек, что толкли пену в мягких ступках ртов, с легкостью теряли в меловых пузырьках в тысячу раз больше слов — жалоб на то, что пора спать, робких признаний в любви, известий о жирных или полупрозрачных, пушистых или ласковых существах из деревни под покрывалом, — бессчетные мыльно-лакричные мгновенья выплюнуты и смыты в канализацию, в медленно покрывающееся пеной серое устье, утренние рты зарастают дневным табаком и рыбным мехом, сушатся страхом, пачкаются бездельем, затопляются при мысли о невозможных трапезах, вместо коих удовлетворяются недельной требухой в пирогах, «Молоком хозяйственным», ломаными галетами за половину ненормированных талонов, и какое же изумительное изобретение ментол, по утрам как раз снимает всю эту мерзость сколько надо, смыты и становятся пыльными ненормально огромными пузырями, что мозаикой прочно и застойно расходятся между засмоленными береговыми линиями, причудливые чертежи сливов их подкармливают, размножая до самого моря, а эти старые тюбики один за другим опустошаются и возвращаются Войне, кучи смутно ароматного металла, фантомы перечной мяты в зимних сараях, и каждый тюбик сморщен или вылеплен бессознательными руками Лондона, записан поверх интерферограммами, рука против руки, они уже ждут — вот подлинное возвращение, — когда их распустят на припой, на пластины, сплавят в литье, в подшипники, в сальники, в сокрытые дымовизжащие тормозные накладки, коих дети того, другого, домашнего воплощения никогда не увидят. Однако преемственность — плоть от родственных металлов, домой к безотрадному морю — выстояла. Не смерть разъединяет эти воплощения, но бумага: особенности бумаги, поведение бумаги. Война, Империя возведут такие барьеры меж нашими жизнями. Войне нужно этак делить, а затем подразделять еще, хотя ее пропаганда всегда будет упирать на единство, альянс, дружную работу. Война, похоже, не хочет народного сознания — даже такого, что сконструировали немцы, ein Volk ein Führer[63], — ей подавай машину из множества отдельных частей, не единость, но сложносоставность… Но кто тут осмелится предположить, чего хочет Война, так она огромна и равнодушна… так отсутствующа. Быть может, Война — это даже не осознание, да и вообще не жизнь. Возможно лишь грубое, случайное подобие жизни. В «Белом явлении» есть, знаете ли, один давний шиз, который считает, будто он-то и есть Вторая мировая война. Не выписывает газет, отказывается слушать радио, но все равно — в тот день, когда началась высадка в Нормандии, температура у него отчего-то подскочила до 104°[64]. Теперь же, когда клещи с востока и запада продолжают медленно рефлекторно сжиматься, он говорит, что в разум его вторгается тьма, об истощении «я» говорит… Правда, наступление Рундштедта его несколько взбодрило, эдак вдохновило…

— Прекрасный рождественский подарок, — признался он ординатору своей палаты, — время рожденья, время новых начал. — Когда бы ни падали ракеты — те, что слышны, — он улыбается, отправляется мерить шагами палату, слезы вот-вот брызнут из уголков веселых глаз, он захвачен чертовски высоким тонусом, который не может не подбадривать собратьев-пациентов. Дни его сочтены. Ему суждено умереть в День победы в Европе. Если на самом деле он и не Война, то ее суррогатное дитя, некоторое время живет на широкую ногу, но ритуальный день настанет — и тогда берегись. Истинный царь умирает лишь мнимой смертью. Помните. Сколько бы юношей ни было избрано, дабы умереть вместо него, настоящий царь, старый гадский лис, пыхтит себе дальше. Явится ли он под Звездой, лукаво преклонив колена с другими царями, когда на носу у нас это зимнее солнцестояние? Принесет ли в караван-сарай дары вольфрама, кордита, высокооктанового бензина? И тогда уставит ли дитя взор со своей подстилки из золотой соломы, воззрится ли в глаза старому царю, что гнется долго, развертываясь, над головою, клонится вручить свой дар, встретятся ли их глаза, и что за сообщенье, что за возможное приветствие либо соглашенье проистечет меж царем и царственным младенцем? Улыбается ли дитя, или это просто газы? А вы как желаете?

Рождественский пост надувает от моря, что сегодня на закате сияло зелено и гладко, как железистое стекло; надувает его нам ежедневно, все небо сверху чревато стройными трубами вестников и святыми. Еще год свадебных нарядов, позаброшенных в сердцевине зимы, так и не пригодившихся, висят ныне тихими атласными рядами, бело-мятые вуали начали желтеть, колышутся слегка, лишь когда ты проходишь мимо, зритель… гость города, что во всех тупиках… Разок-другой углядел в платьях свое отраженье, на полпути от тени, лишь смазанные телесные оттенки по peau de soie[65], толкает тебя туда, где унюхаешь первое кошмарное касанье плесени, что и было задумано — благовоспитанными пудрой и мылом замести все следы ее собственного запаха, потеющей будущей невесты из среднего сословия. Но она девственница в душе, в надеждах своих. Никакого тебе тут ярко-швейцарского, никакого хрустально-прозрачного времени года — угрюмо вздымается тучами днем, а снег падает мантиями на окрестности, платьями зимы падает, по ночам нежный, едва ль не безветренное дыханье вокруг тебя. По городским вокзалам пленные вернулись из Индокитая, скитают свои бедные зримые косточки, легкие, как сновидцы или люди на луне, среди хромо-пружинных колясок из черной шкуры, звучной, как кожа на барабане, среди высоких детских стульчиков светлого дерева, розовых и голубых, с заляпанными кашей и соскобленными цветочными переводилками, складных кроваток и медвежат с красными фетровыми язычками, детских одеялок, от которых в паровой и угольной вони, в металлических зазорах — ярко-пастельные облака, среди тех, кто в очередях, кого несет теченьем, кто сторожко дремлет, приехав сотнями на праздники, несмотря на предупреждения, на суровость мистера Моррисона, подземку в трубе под рекой вот сейчас может пробить германская ракета, даже сейчас, когда запечатлеваются эти слова, — те пустоты, что, быть может, их ждут, те городские адреса, которых наверняка больше нет. Глаза из Бирмы, из Тонкина наблюдают за этими женщинами в их сотне страстотерпий — пялятся из посинелых орбит, сквозь головные боли, которых не утишить никаким аласилом. Итальянские В/П матерятся под мешками с почтой, что пыхтят, отзвякивают теперь уже каждый час в сезонном наплыве, забивают заснеженные составы, подобно грибам, словно поезда всю ночь провели под землей, где шли страной мертвых. Если итальяшки эти нынче и поют, то можно спорить: не «Giovinezza»[66], а что-нибудь, вероятно, из «Риголетто» или «Богемы», — вообще-то Министерство почт рассматривает выпуск списка Неприемлемых Песен с аккордами для укулеле, чтобы легче было распознавать. Бодрость их и мелодичность, этой шайки-лейки, до некоторой степени непритворны — но копятся дни, эта оргия рождественских поздравлений каждоденно превышает все полезные для здоровья пределы, и ничто, судя по всему, не сдержит ее до самого Дня подарков, а потому они сами начинают довольствоваться более профессиональной итальянскостью, временами давят косяка на эвакуированных дамочек, изобретают способы удерживать мешок одной рукой, пока другая прикидывается «мертвой» — cioe[67], условно живой, — там, где толпы сгущаются женщинами, бесцельно… ну, в общем, где больше светит. Жизнь должна продолжаться. Это признают оба вида военнопленных, только для англичан, вернувшихся с КБИ[68], нет никакой тапо morto[69], нет скачка от мертвого к живому просто от дозволенности подвернувшейся ляжки или ягодицы — никаких, ради всего святого, игрушек с жизнью-и-смертью! Никаких больше приключений им не надо — лишь бы старуха шурудила у старой печки да грела старую постель, да крикетисты зимой собирались, им подавай дремоту палой листвы в иссохшем садике по воскресеньям с соседями за стенкой. Коли случится и дивный новый мир — как-то с неба свалится, — ну так и к нему наверняка достанет времени приспособиться… А на этой неделе им хочется почти что послевоенной роскоши — купить электрическую железную дорогу для пацана и тем попробовать каждому зажечь свою гирлянду блестящих личиков, откалибровать свою странность, всё известно по фотографиям, теперь ожившим, охи и ахи, но еще не теперь, не на вокзале, никаких насущных телодвижений: Война их перевела на запасные пути, заземлила эти безмысленные смертоносные сигнализации любви. Дети развернули прошлогодние игрушки и обнаружили перерожденные банки из-под «Спама», они врубаются, что это может оказаться обратной и, кто знает, неизбежной стороной рождественской игры. В прошедшие месяцы — сельские вёсны и лета — они играли с настоящими банками «Спама»: танками, самоходками, дотами, дредноутами, — развертывали мясно-розовое, желтое и голубое на пыльных полах чуланов и кладовок, под койками или кушетками своего изгнания. Нынче время снова пришло. Гипсовый пупсик, рогатый скот, припорошенный сусальным золотом, и овцы с человеческими глазами вновь обернутся настоящими, краска обретает плоть. Верой они не платят — она происходит сама собой. Он — Новый Младенец. В волшебный вечер накануне звери заговорят, а небо станет молоком. Бабушки-дедушки, что раньше каждую неделю ждали, когда Радио-Доктор спросит: Что Такое Геморрой? Что Такое Эмфизема? Что Такое Сердечный Приступ? — теперь засидятся и за бессонницу, вновь наблюдая, как не случится ежегодно-невозможное, однако гадкий осадочек останется: это же склон холма, небо же способно явить нам свет, — как нервный трепет, как оттяг, которого слишком хотелось, не вполне проигрыш, но все равно до чуда сильно не дотягивает… стоят свои ночные службы в свитерах и теплых платках, нарочито огорченные, но осадочек внутри каждый год претерпевает новую зимнюю ферментацию, всякий раз — чуть меньше, однако хватает на возрождение в это время года… Теперь все чуть ли не голышом, блестящие костюмы и вечерние платья из лучших времен шатанья по пабам давно подраны на лоскуты для теплоизоляции труб с горячей водой и хозяйских нагревателей, для чужих людей, для того, чтобы личности домов выстояли против зимы. Войне подавай уголь. Они уже приняли едва ли не последние меры, Радио-Доктор раздал свидетельства того, что им известно про собственные тела, и к Рождеству они уже голые, как ощипанные гуси, под этими толстыми, мрачными, дешевыми свивальниками старичья. Их электрические часы спешат, даже Большой Бен теперь будет спешить, пока не вбежит новая весна, все торопится, и, видимо, никому больше этого не понять, да и заботы нет. Войне подавай электричество. Это энергичная игра, «Электрическая монополия» — в нее играют производители электричества, Центральное электроэнергетическое управление и прочие военные ведомства, чтобы Время Энергетической Системы не рассинхронизировалось с Гринвичским Средним. По ночам, в глубочайших бетонных колодцах ночи динамо-машины, чье местоположение засекречено, вращаются быстрее — как и, стало быть, на них откликаясь, часовые стрелки подле старых бессонных глаз, набирая минуты, воют, забирая все выше, к головокружению сирены. Это Ночь Безумного Карнавала. Под сенью минутных стрелок — веселье. В бледных лицах меж цифр — истерия. Производители энергии говорят о нагрузках, военных оттоках столь огромных, что часы снова замедлятся, если не красть этот ночной марш-бросок, однако ежедневно ожидаемых нагрузок не происходит, и Энергосистема потихоньку разгоняется, а стариковские лица обращаются к ликам циферблатов, думая: заговор, — и числа вихрем несутся к Рождеству, к насилию, к новой звезде сердца, что обратит всех нас, навеки нас преобразует в сами забытые корни того, кто мы есть. Однако сегодня над морем туман — по-прежнему тихая жемчужина меж створками гребешка. А в городе потрескивают дуговые лампы, в ярости, придушенным сияньем вдоль уличных осевых линий, такие ледяные, что и не свечи, такие остужено-запотевшие, что и не холокост… высокие красные автобусы покачивает, все фары их, по новым правилам не затемненные, скрещиваются, парируют, тычут и слепят, мимо сдувает огромные, пятерней выдранные клочья влаги, заброшенные, как под перламутровым туманом пляжи, чья колючая проволока, что никогда не ведала внутреннего жала тока и лишь пассивно лежала, окисляясь в ночи, теперь вьется подводной травой, кольцами, ожесточенно холодная, острая, как скорпион, все бесследные мили песков мимо былых яхт, оставленных в последних мирных летах, что некогда прожигали в отпусках весь старый свет, винные, и оливково-рощевые, дымотрубочные вечера прожигали, по другую сторону Войны, а ныне ободраны до ржавых осей и скоб и внутри смердят тем же рассолом, что и этот пляж, по которому теперь не пройдешь, потому что Война. А перевалишь холмы, за прожектора — по осени из ночи в ночь всякий луч забивали перелетные птицы, налипали смертельно, пока не падали, изможденные, с небес градом мертвых птиц, — сидят в нетопленой церкви на последней службе прихожане, дрожат, безголосые, когда хор спрашивает их: где радости? Где ж еще, как не там, где Ангелы поют новые песни и колокола звонят при дворе Царя. Eia — странный тысячелетний вздох — eia, wärn wir da! кабы нам не там… Усталые люди и черный их вожак с бубенчиком тянутся, как только можно, но как можно дальше от овечьих шкур, на сколько год позволит им отбиться от стада. Ну пойдем, что ли. Оставь пока эту свою войну, бумажную или железную, войну топливную или плотскую, входи со своей любовью, со страхом проиграть, с изможденностью своею. Весь день на тебя наскакивало, вынуждало, приставало, требовало твоей веры во столько всяких неправд. И впрямь ты ли это, смутно преступное одномерное лицо на удостоверении личности, чью душу умыкнула казенная фотокамера, когда сомкнулась гильотина диафрагмы, — или же душа осталась вместе с сердцем твоим в Столовке «Служебный вход», где считают ночной улов девушки из Военторга, девушки по имени Эйлин, тщательно сортируя по охлаждаемым ячейкам на ощупь вроде как резиновые буро-малиновые органы с их желтыми рюшами жира — ой, Линда, поди-к суда, пощупай, сунь пальчик в желудочек, аж голова кругом, еще бьется… Тут замешаны все, кого бы ни за что не заподозрил, все, кроме тебя: капеллан, врач, твоя мамочка, коя надеется повесить эту «Золотую звезду», пресное сопрано вчера вечером в программе «Внутреннего вещания», и не забудем мистера Ноэля Кауарда, такого стильненького, хорошенького, когда речь идет о смерти и жизни после нее, на него в «Герцогиню» народ валом валит четвертый год подряд, парни из Голливуда нам поют, как у нас тут все роскошно, как весело, Уолт Дисней заставляет слоненка Дамбо цепляться за перышко — подобно скольким трупам сегодня вечером под снегом среди выкрашенных белым танков, по сколько рук каждый отморозил, хватаясь за Чудотворную Медаль — талисман из стертой кости на счастье, полдоллара с ухмыльчивым солнышком, проглядывающим из-под дымчатой мантии Свободы, — бездумно цепляясь, когда прилетел 88-й: ты что думаешь, это детская сказочка? Нет таких. Все детки где-то видят сны, только в Империи нет места грезам, сегодня вечером тут Только Для Взрослых, в этом убежище, где догорают лампы, в докембрийском испарении, аппетитном, как еда на плите, густом, как копоть. А в 60 милях выше ракеты зависают на отмеренный миг над черным Северным морем перед паденьем, все быстрее, к оранжевому жару, Рождественская звезда в беспомощном нырке к Земле. Ниже на небеси летучие бомбы тоже взошли, ревут, что Враг Рода Человеческого, ища, кого бы пожрать. Домой идти сегодня вечером долгонько будет. Послушай, как поет этот липовый ангел, причастишься хоть, послушав, пусть даже они и не выражают в точности твои надежды, в точности твой мрачнейший ужас, все равно послушай. Вечерня тут наверняка была и задолго до вестей о Христе. Уж точно столько, сколько было таких же паршивых ночей, — то, от чего возникает вероятие другой ночи, что поистине сможет любовью и криком петуха осветить тропу к дому, изгнать Врага, уничтожить границы меж нашими землями, нашими телами, нашими историями, где всё — ложь про то, кто мы есть; сколько длилась единственная ночь, от коей остаются лишь чистый путь домой да память о том младенце, которого видел, таком хрупоньком, что дальше некуда, на этих улицах говна чересчур много, снаружи тяжко ворочаются верблюды и прочая скотина, любое копыто — возможность младенца прикончить, превратить в еще одного Мессию, не более того, и наверняка уже кто-нибудь тут принимает на это ставки, а в самом городке тем временем еврейские коллаборационисты вовсю продают полезные слухи Имперской Разведке, и местные шлюхи счастливят необрезанных пришлецов, беря с них сколько можно, только чтоб не перебить торговлю, как и трактирщики, которые, само собой, в восторге от всей этой придумки с регистрацией, а в столице ума не приложат, может, ну как-то, номера всем присвоить, ага, чего-нибудь такое, чтоб Канцелярии SPQR[70] было полегче… и Ирод или Гитлер, мужики (а капелланы на Клине — мужественные, изнуренные, матерые пьянчуги), но что это за мир такой («Забыли Рузвельта, падре», — доносятся голоса из задних рядов, добрый пастырь никогда не может их разглядеть, они его травят, эти искусители, даже во сне: «Уэнделл Уиллки!» «Может, Черчилль?» «Арри Поллитт!») для младенца, который налегает на эти «Толедо» своими 7 фунтами 8 унциями, полагая, что сумеет мир этот искупить, да ему голову лечить надо…

Однако сегодня по дороге домой жалеешь, что не приголубил его, не потетешкал чуточку. Подержал бы просто близко к сердцу, чтобы щекой тебе в выемку ключицы, весь сонный. Словно бы ты сам мог его как-то спасти. Всего миг не заботясь, в каком качестве тебе полагается зарегистрироваться. Хотя бы на миг — не тот, кем тебя объявили Цезари.

О Jesu parvule,

Nach dir ist mir so weh…[71]

И вот вся эта съемная компания, изгнанники эти и ебливые пацаны, угрюмые гражданские, призванные под старость, мужики, жиреющие, несмотря на голодуху, из-за нее же страдающие газами, предъязвенники, осипшие, сопливые, красноглазые, с больным горлом и раздутым мочевым пузырем люди, у которых очень ломит поясницу и бодуны на весь день, люди, что желают смерти воистину ненавистным офицерам, люди, которых видел в городах в пешем строю и без улыбок, но забыл, которые и тебя не помнят, которые знают, что лучше бы поспать капельку, а не выделываться тут перед чужими, — дарят тебе эту вечерню, вот они доходят до высшей точки с ее парящим фрагментом некоей древней гаммы, голоса перекрываются по три, по четыре, выше, эхом, наполняя всю полость церкви, — никаких липовых младенцев, никаких провозглашений Царства, даже попыток согреть или разжечь эту кошмарную ночь нет, только, черт бы нас побрал, этот наш тихонький и неряшливый обязательный вопль, наш предельный порыв наружу — благословен Господь! — чтоб забрал с собой по адресу полевой почты, твоя военная личина, поперек следов ног и шин в снегу наконец-то к той тропе, что должен проторить сам, один и в темноте. Хочешь ты этого или нет, какие бы моря ни переплыл — по пути домой…

□□□□□□□

Парадоксальная фаза: раздражитель слабый, а реакции сильные… Когда случилось? Некая ранняя стадия сна: не слыхал сегодня ни «москитов», ни «ланкастеров», что направлялись в Германию, раздирая небо на куски, добрый час сотрясали его и колошматили, редкие клубы зимнего облака дрейфовали под заклепанным сталью исподом ночи — вибрация непреклонности, ужас многих, многих бомбардировщиков, что устремляются вовне. Твоя же тушка недвижна, дышит ртом, одинока, навзничь на узкой койке у стены — ни картин, ни графиков, ни карт: так привычно пусто… Ступни указывали на высокую щель окна в дальней стене. Звездный свет, ровный рев отбытия бомбардировщиков, внутрь сочился ледяной воздух. Стол завален книгами, сломанными в корешках, нацарапанными таблицами, озаглавленными «Время / Раздражитель / Секреция (30 сек) / Примечания», чайными чашками, блюдцами, карандашами, ручками. Спал — грезил: в тысячах футов над твоей физией волна за волной летели стальные бомбардировщики. В помещении, в каком-то громадном зале собраний. Куча людей. В последние дни, в определенные часы круглый белый свет, довольно яркий, по прямой скользил в воздухе. И тут вдруг он появляется вновь, как обычно — линейным курсом, справа налево. Но на сей раз он не постоянен — нет, он ослепительно вспыхивает краткими взрывами или же всплесками. На сей раз это явление собравшиеся полагают предостережением — что-то не то в сегодняшнем дне, радикально не то… Никто не знал, что означает круглый свет. Назначили комиссию, ведется расследование, ответ дразняще близок — но теперь поведение света переменилось… Объявлен перерыв. Видя, что свет вот так сбоит, начинаешь ждать какой-то жути — не совсем воздушного налета, но близко к тому. Бросаешь взгляд на часы. Ровно шесть, стрелки вытянулись идеально вверх и вниз, и ты понимаешь, что шесть — час, когда появляется свет. Выходишь наружу в вечер. Видишь улицу перед домом, где жил в детстве: каменистую, колеистую, растрескавшуюся, в лужах сияет вода. Идешь налево. (Обычно в этих снах о доме предпочитаешь окрестности справа — широкие ночные лужайки у подножья древних орехов, холм, деревянный забор, в поле кони с ввалившимися глазами, кладбище… Часто задача твоя в этих грезах — пройти — под деревьями, в тенях, — пока что-нибудь не случилось. Часто идешь на пар прямо за кладбищем, там полно осенней ежевики и кроликов, там цыгане живут. Иногда летаешь. Но выше определенной высоты никак не подняться. Бывает, чувствуешь, как тебя замедляет, неумолимо тормозит: не острый ужас падения, лишь препона, которой не отменить… окрестности уже тускнеют… а ты знаешь… что…) Но сегодня вечером, в эти шесть часов круглого света, ты сворачиваешь влево. С тобой девчонка, обозначена как твоя жена, хотя ты никогда не был женат, никогда в жизни ее не видал, однако знаком много лет. Она не раскрывает рта. Только что прошел дождь. Все мерцает, контуры предельно ясные, освещение приглушено и очень чисто. Отовсюду, куда ни посмотришь, выглядывают маленькие грозди белых цветов. Вообще все в цвету. Опять замечаешь круглый свет, что катится себе под уклон, кратко мигает — вкл-выкл. Вроде бы свежесть, недавно был дождь, цветочная жизнь, но от окружающего тебе тревожно. Пытаешься различить свежий аромат, что согласуется с картиной, — не выходит. Ни звуков, ни запахов. Раз свет так себя ведет, значит, что-то случится, и остается только ждать. Окрестности сияют. На тротуаре влага. Расправляя теплый такой башлык на загривке и плечах, уже хочешь заметить жене: «Это самый зловещий, самый синистральный вечерний час». Но нет, другое слово, не «синистральный». Подбираешь слово. Это чье-то имя. Оно ждет за сумерками, за ясностью, за белыми цветами. Вот свет стучится в дверь.

Ты рывком сел на постели, сердце колотилось от страха. Ждал повторенья — и тут заметил, что в небе стая бомбардировщиков. Опять стучат. Пришел Томас Гвенхидви, прибыл аж из Лондона с вестью о бедняге Спектро. Ты проспал оглушительные эскадрильи, что ревели без остановки, но тихонький, нерешительный стук Гвенхидви тебя разбудил. У Собаки в коре головного мозга что-то подобное творится в «парадоксальной» фазе.

А под свесами карнизов толпятся призраки. Растянулись среди снежных закопченных дымоходов, громыхают в вентиляционных шахтах, такие слабые, что самим не пошуметь, ныне сухие навеки в этих мокрых порывах, растягиваются и не лопаются, исхлестаны в стеклянистых лекалах стыков на крышах, вдоль серебристых холмов, скользят там, где в берег вмерзают морские гребни. Они собираются, день ото дня плотнее, английские призраки, сколько же их толчется ночами, воспоминанья выпущены в зиму, семена, что никогда не примутся, такие потерянные, нынче разве что словечко время от времени, подсказка живым:

— Лисы, — окликает СпектроЭ через астральные пространства, слово предназначено мистеру Стрелману, каковой отсутствует, каковому не сообщат, ибо те немногие из Отдела Пси, что сидят здесь и слышат, на всяком сеансе оделяемы таинственным мусором — если его и запишут, он осядет у Милтона Мракинга в проекте подсчета слов… — Лисы, — после полудня гудящее эхо, Кэрролл Эвентир, медиум, состоящий при «Белом явлении», кудряшки на голове густы и туги, произносит слово «Лисы» очень красными тонкими губами… спозаранку полгоспиталя Святой Вероники размазано и обескрышено, как Аббатство Фуй-Регис, размолото в снежную кашицу, и бедный Спектро словил, его освещенная норка и темное отделение уравнялись во взрыве, а он и не услышал, как она приближается, звук припоздал после взрыва, призрак ракеты зовет призраков, коих она только что сотворила. Потом тишина. Еще один «факт» Роджеру Мехико, круглоголовая булавка воткнется в его карту, квадрат ранжируется от двух до трех ударов, как раз подкрепит прогноз о трех, в последнее время он что-то запаздывает…

Булавка? и не булавка даже, а булавочный укол в бумаге, которую однажды сдерут — когда ракеты перестанут падать или молодой статистик решит бросить счет, — бумага, которую уборщицы уволокут, порвут, сожгут… Стрелман один, беспомощно чихает в своем гаснущем отделе, лай на псарне уже безжизнен и прибит холодом, трясет головою — нет… во мне, в моих воспоминаниях… не просто «факт»… общая наша смертность… эти трагические дни… Но теперь его трясет, он дозволяет себе через весь кабинет взглянуть на Книгу, припомнить, что из первоначальных семи осталось лишь двое владельцев, он да Томас Гвенхидви, что выхаживает своих бедняков аж за Степни. Пять призраков выстраиваются в явную эскалацию: Пумм — на джипе, авария, Остерлинга рано забрал налет люфтваффе, Дромона — германская артиллерия на Обстрельном углу, Фонарера — «жужелица», а теперь Кевин Спектро… авто, бомба, пушка, V-1, а теперь V-2, и Стрелман ничего не чувствует, кроме ужаса, кожа ноет везде, ибо изощренность нарастает, ибо тут, видимо, подразумевается диалектика…

— Ага, ну да. Проклятие мумии, идиот. Господи, господи, да мне уже в Крыло Д пора.

Ну вот, а Крыло Д — это крыша «Белого явления», там до сих пор содержится пара-тройка настоящих пациентов. Мало кто из ПИСКУС к нему приближается. Костяку нормального больничного персонала полагается своя столовка, сортиры, квартиры, кабинеты — работают, как при старом мире, терпят промеж себя Этих Других. А ПИСКУС, со своей стороны, терпит садик или мирное безумие Крыла Д, лишь изредка находя возможность обменяться данными о лечении или симптомах. Ну да, вроде как ожидаешь связей потеснее. Истерия — это же, в конце концов, — не так, что ли? — истерия. Так вот, нет, выясняется, что не так. Как убеждать себя подолгу, что превращение это легитимно и естественно? От таких мелких, таких домашних заговоров, от змеи, что свернулась в чайной чашке, от обездвиженной руки или взгляда, отведенного при словах, словах, которые настолько пугают, — к тому, что Спектро каждодневно видел в своем отделении, ныне уничтоженном… к тому, что Стрелман видит в Собаках Петре, Наташе, Николае, Сергее, Катеньке — или в Павле Сергеевиче, Варваре Николаевне и их детях, и… Когда оно так ясно читается в лицах врачей… Гвенхидви в своей пушистой бороде не бывает равнодушен, как ему бы хотелось, Спектро сбивается с ног, несет шприц для Лиса, но на самом деле ничто не прекратит Абреакцию Повелителя Ночи, пока не прекратят Блиц, не демонтируют ракеты, все кино не прокрутят назад: выбеленная кожа — обратно в листовую сталь, в чугунные чушки, в белое каление, в руду, в Землю. Однако реальность необратима. Всякое соцветье огня, за коим следует взрыв, а затем рев прибытия, — насмешка (и разве может быть, что нечаянная?) над обратимым процессом: всякий раз Повелитель узаконивает свое Государство, и мы, кто не в силах его найти, даже увидеть, уже думаем о смерти не чаще, если честно, нежели раньше… и, без предупреждения об их прибытии, не в состоянии их сбить, притворяемся, будто живем, как в безблицые времена. Когда оно происходит, нам довольно обозвать это «случайностью». Или же нам внушили. Да, есть уровни, где случайность вообще едва признаётся. Но для всяких сотрудников вроде Роджера Мехико это — музыка, не лишенная величия, этот степенной ряд, элементы нумерованы в соответствии с падениями ракет на квадрат, Пуассоново распределение правит не только этими уничтожениями, которых никому не избегнуть, но равно несчастными случаями в кавалерии, анализами крови, радиоактивным распадом, числом войн в год…

Стрелман замер у окна, его смутно отраженное лицо продуваемо снегом, гонимым снаружи в темнеющем дне. Далеко за холмами плачет паровозный свисток, шершавый, как поздний туман: петушиная зорька —.—.——, долгий свисток, опять крик, огонь у путей, ракета, еще ракета, в лесах иль долинах…

Ну, в общем… Отчего бы тогда не отречься от Книги, Нед, плюнуть и все, устаревшие данные, редкие поэтические мгновенья Учителя, это же бумага, делов-то, на кой тебе — и Книга, и ее страшное проклятие… пока не поздно… Да, откажись, попресмыкайся — ой, великолепно — только вот перед кем? Кто слушает? Однако он снова подходит к столу и прямо-таки возлагает на нее руки…

— Болван. Суеверный болван. — Бродит, пустоголовый… такие эпизоды теперь наваливаются чаще. Его закат подкрадывается, как простуда. Пумм, Остерлинг, Дромон, Фонарер, Спектро… вот что надо было сделать, сходить в Отдел Пси, попросить Эвентира учинить сеанс, хоть до кого-то попробовать достучаться… может быть… да… Что его удерживает? — Неужто я, — снова шепчет он в стекло, с придыханием, последние взрывные согласные затуманивают холодное окно веерами дыхания, теплого, безутешного дыхания, — так горд? — Никак невозможно, ему невозможно пройти по этому вот коридору, и намекнуть невозможно, даже Мехико, как ему их не хватает… хотя он был едва знаком с Дромоном или Остерлингом… но… не хватает Аллена Фонарера, который, знаете, готов был биться об заклад о чем угодно, о собаках, грозах, трамвайных номерах, о ветре на углу и какая, скорее всего, будет юбка, и как далеко пролетит эта, скажем, «жужелица», пожалуй… о господи… даже эта, которая на него упала… Пуммов кабинетный рояль и пьяный баритон, интрижки с медсестрами… Спектро… Отчего ж невозможно попросить? Когда есть сотня способов сказать…

Надо бы… надо было… В его истории так много несделанных ходов, так много «надо было» — надо было на ней жениться, чтоб ее отец им руководил, надо было остаться на Харли-стрит, быть добрее, чаще улыбаться чужим людям, даже днем сегодня улыбнуться Моди Чилкс… чего ж он не смог? Дурацкая, черт возьми, улыбочка, почему нет, что подавляет, что за путаница в мозаике? За этими казенными очками — красивые янтарные глаза… Женщины его избегают. В общем и целом он знает, в чем дело: он жуткий. Обычно он даже сознает те минуты, когда жуток, — некое напряжение лицевых мускулов, склонность потеть… но он, пожалуй, не в силах ничего с этим сделать, не в силах даже сосредоточиться надолго, чтоб хватило, они его так отвлекают — и опа, он опять излучает эту свою жуть… а их реакция предсказуема, они бегут, исторгая вопли, что слышны только им — и ему. Ох, но как хочется ему однажды дать им повод завопить по правде…

А вот и стояк копошится, нынче Стрелман опять убаюкает себя дрочкой. Безрадостная константа, атрибут его бытия. Но раззадоривая его, перед самым ослепительным пиком — какие примчатся картины? Ну как же — башенки и голубая вода, паруса и церковные маковки Стокгольма — желтая телеграмма, лицо высокой, компетентной и прекрасной женщины, обернувшись, следит, как он проезжает мимо в церемониальном лимузине, — женщины, что позже и вряд ли нечаянно посетит его в номере «Гранд-отеля»… не всё же, понимаете ли, рубиновые соски и черные кружавчики граций. Приглушенные вступления в комнаты, что пахнут бумагой, сопутствующее голосование в таком или сяком Комитете, Кафедры, Премии… что может сравниться! Вот подрастешь — тогда узнаешь, говорили ему. Да, и оно давит, каждый военный год равен дюжине мирных, ох батюшки, как они были правы.

А его везенье давно известно, его подкорковое, скотское везенье, дар выживания, а прочих, лучших, тем временем крадут в Смерть, и вот она, дверца — дверца, которую он так часто воображал в одиноких Тесеевых шатаниях лощеными коридорами лет: выход из ортодоксально-павловского, что являет ему виды Норрмальма, Сёдермальма, Оленьего парка и Старого города…

Вокруг Стрелмана их выдергивают одного за другим: в его узком кружке коллег соотношение постепенно скособочивается, больше призраков, с каждой зимою больше, и меньше живых… и всякий раз ему чудится, будто схема пунктов на его мозговой коре темнеет, впадая в вечный сон, части того, кто уж он теперь есть, начисто лишаются определения, погружаясь в тупую химию…

Кевин Спектро, в отличие от Стрелмана, не так резко дифференцировал Снаружи и Внутри. Кора виделась ему органом на рубеже, посредником меж этими двумя, однако частью того и другого. «Если приглядеться к тому, каково оно на самом деле, — сказал он однажды, — как можем мы, любой из нас, быть отдельны?» Он мой Пьер Жанэ, думал Стрелман…

Вскоре, подсказывает диалектика Книги, Стрелман останется один в черном поле, увязнет в изотропии, в нуле; будет ждать, когда уйдет последним… Хватит ли времени? Ему придется выжить… чтобы добиться Премии, не прославиться, нет — но сдержать слово, ради человеческого поля семи, коим он когда-то был, ради тех, кто не дожил… Вот средний план: подсветка сзади, он стоит один у высокого окна в «Гранд-отеле», стаканом виски салютует ярким субарктическим небесам, и ну, за вас, ребята, завтра на сцене мы будем вместе, просто так вышло, что Нед Стрелман выжил, вот и все… «На Стокгольм» — вот знамя его и клич, а после Стокгольма — размыто, долгие золотые сумерки…

Ах да, прежде, знаете ли, он и впрямь верил, что его ждет Минотавр: грезил, как врывается в последнюю камеру, блистающий меч наготове, орет, как десантник, все выпускает наконец — некий подлинный, изумительный взлет жизни внутри, в первый и последний раз, и морда оборачивалась к нему, древняя, изнуренная, вовсе не видя Стрелмановой человечности, готовая лишь заявить на него права очередным давно вызубренным тычком рога, пинком копыта (однако на сей раз предстоит борьба, кровь Минотавра сучьей твари, крики из самой глуби Стрелмана, коих мужественность и ярость его самого застают врасплох)… Вот такой был сон. Обстановка, морда менялись, мало что, помимо структуры, выживало после первой чашки кофе и плоской бежевой таблетки бензедрина. Бывала, к примеру, громадная стоянка грузовиков на самой заре, тротуар только что окатили из шланга, крапины солидольно-бурого, стоят крытые оливковые грузовики, у всякого свой секрет, всякий ждет… но Стрелман-то знает, что в одном из них… и наконец, прочесав их все, находит его, идентификационный код, что и не выговорить, забирается в кузов, под брезент, ждет в пыли и буром свете, пока в дымчатом прямоугольном окошке кабины морда, знакомая морда не начинает поворачиваться… но основная структура — поворот морды, встреча взглядов… охотится за Reichssieger von Thanatz Alpdrücken[72], самой неуловимой нацистской гончей, веймаранером-чемпионом 1941-го, в ухе татуирован племенной номер 416832, по Германии, которая олондонилась, печеночно-серый силуэт удаляется, скачет по мерклым набережным каналов, что усеяны мусором войны, ракетные удары промахиваются по ним раз за разом, оберегают их погоню, награвированные вспышки пламени, карта жертвенного города, коры головного мозга, человечьей и псовой, кожа собачьего уха слегка покачивается, темя ярко отражает зимние тучи, — и в убежище, что лежит бронированно в милях под городом, опера с балканской интригой, и в герметической его защищенности, средь груд печальных неравномерно отчеркнутых диссонансов он не может спастись до конца, потому что Reichssieger всегда так упорствует, ведет, невозмутимый, неотменимый, и посему Стрелман возвращается к буквальному его преследованию, должен возвращаться снова и снова в горячечном рондо, пока они в итоге не оказываются на каком-то склоне холма на исходе целого дня депеш Армагеддона, средь алых гряд бугенвиллий, золотых тропинок, где вздымается пыль, вдалеке столбы дыма над паучьим городом, который они миновали, голоса в воздухе сообщают, что Южная Америка сожжена дотла, небо над Нью-Йорком светится пурпуром от властительного луча смерти, и тут наконец серая псина может обернуться, и янтарные глаза вперяются в гляделки Неда Стрелмана…

Всякий раз, на всяком повороте кровь его и сердце поглаживаемы, лупцуемы, торжествующе воздеваемы и подталкиваемы к ледяному ночесвету, к высверкам и плавке термитной смеси, и Стрелман начинает расширяться неудержным светом, а стены камеры исходят кровавым свечением, оранжевым, затем белым, потом соскальзывают, текут воском, и все, что осталось от лабиринта, кольцами рушится наружу, воин и вой ужаса, строитель и Ариадна пожраны, расплавились в его свете, в лютом его взрыве…

Много лет назад. Полузабытые грезы. Посредники давным-давно встали меж ним и его окончательным зверем. Они откажут ему даже в крошечном извращении — в любви к своей смерти…

Но теперь, когда появился Ленитроп — внезапный ангел, термодинамический сюрприз, кто он ни есть… теперь все изменится? Можно Стрелману все же попробовать укокошить Минотавра?

Ленитроп сейчас, небось, уже на Ривьере, согретый, сытый, хорошо выебанный. Но снаружи в поздней английской зиме брошенные собаки по-прежнему скитаются по проулкам и бывшим конюшням, обнюхивают мусорные баки, скользят по снежным коврам, дерутся, спасаются, дрожат во влажных лужах берлинской лазури… стараются избегать всего, что не понюхаешь и не увидишь, что заявляет о себе ревом хищника столь абсолютного, что они тонут в снегу, скуля, и перекатываются на спину, подставляя Ему голые мягкие животы…

И что, Стрелман отрекся от них ради одного нетронутого подопытного человека? Не подумайте, будто он не сомневался в убедительности этой Аферы — мягко говоря. Пускай викарий де ла Нюи дергается из-за ее «правильности» — он же у нас штатный капеллан. Но… как же собачки? Стрелман их знает. Искусно отмыкает замки их сознания. У них нет тайн. Он умеет свести их с ума и подходящими дозами бромидов привести назад. Однако Ленитроп…

И павловец мотается по своему кабинету, беспокойный, постаревший. Надо бы поспать, да не выходит. Наверняка тогда, в стародавние времена, у младенца не просто вырабатывали условный рефлекс. Как мог он столько пробыть доктором и не развить рефлексы на определенные условия? Ему-то понятно: не только в этом дело, ясно же. Спектро мертв, а Ленитроп (sentiments d’emprise, старина, полегче тут) был со своей Дарлиной, всего в нескольких кварталах от Св. Вероники, за два дня до.

Когда одно происходит вслед за другим с такой кошмарной регулярностью, само собой, не заключаешь автоматически, что тут у нас причина-и-следствие. Но ведь ищешь какой-то механизм, пытаешься раскумекать.

Нащупываешь, набрасываешь скромненький эксперимент… Уж этим-то он Спектро обязан. Даже если американец юридически не убийца, он болен. Нужно проследить этиологию, выработать лечение.

Предприятие это, знает Стрелман, чревато соблазном. Из-за симметрии… Его, изволите ли видеть, и раньше симметрия уводила обманной тропою: в кое-каких результатах анализов… допускал, что механизм непременно подразумевает зеркальный свой образ — «иррадиирование», к примеру, и «взаимную индукцию»… а кто вообще сказал, что и то и другое обязательно существует? Может, и в этот раз так сложится. Но сейчас это мучает его — симметрия двух секретных оружий, Снаружи, в Блице, рев V-1 и V-2, один — реверс другого… Павлов демонстрировал, как можно перепутать зеркальные образы Внутри. Понятия противоположения. Но что за новая патология кроется ныне Снаружи? Что за недуг у событий — у самой Истории — может создать симметрические противоположения, подобные этому автоматическому оружию?

Знаки и симптомы. Может, Спектро был прав? Снаружи и Внутри — части одного поля; возможно ли? Если б только по-честному… по-честному… Стрелману надлежит искать ответ на рубеже… правда ведь… в коре головного мозга лейтенанта Ленитропа. Мужик будет страдать — возможно, в некоем клиническом смысле, будет уничтожен, — но сколько народу сегодня страдают за него? Да я вас умоляю, каждый день в Уайтхолле взвешивают и берут на себя риски, по сравнению с которым этот кажется почти обыденным. Почти. Что-то в этом есть, слишком прозрачное и юркое, не ухватить — Отдел Пси упомянул бы эктоплазму, — но Стрелман знает, что никогда не бывало момента лучше и конкретный предмет опыта взаправду в его руках. Надо сцапать сейчас или обречь себя на те же каменные коридоры, коих исход ему известен. Однако нужно сохранять открытость — даже иметь в виду, что ребята из Пси могут оказаться правы. «Возможно, мы все правы, — записывает он сегодня в дневнике, — и, возможно, истинно все, что мы предполагаем, — или более того. Что бы мы ни обнаружили, не приходится сомневаться, что он — физиологически, исторически — чудовище. Нам ни за что нельзя утратить контроль. Мысль о том, что он затеряется в мире людей после войны, наполняет меня глубочайшим ужасом, который мне не под силу задушить…»

□□□□□□□

Все больше и больше в эти дни ангельского явления и коммюнике Кэрролл Эвентир ощущает себя жертвой своего нелепого таланта. Своей «великолепной слабости», как некогда выразилась Нора Додсон-Груз. Проявилась эта слабость поздно: ему было 35, когда из другого мира однажды утром на Набережной, между штрихами двух пастелей уличного художника — лососины, темнеющей до оленины, — и десятком дряблых человеческих фигур, тряпично-жалких вдалеке, сплетающихся с железными конструкциями и речным дымком, ни с того ни с сего через Эвентира кто-то заговорил — так тихо, что Нора едва ли хоть слово уловила, не поняла даже, что за душа обуяла его и им воспользовалась. Тогда не вышло. Часть была по-немецки, некоторые слова она припомнила. Хотела спросить у мужа, с которым должна встретиться днем в Саррее, — но приехала поздно, все тени — мужчин и женщин, собак, дымовых труб — очень длинные и черные по огромной лужайке, а она, вся в охряной пудре, едва заметной в позднем солнце, что у края ее вуали творит очертания веера: эту пастель она и выхватила из деревянного ящика набережного живописца и быстро, гладко крутнувшись, земли касаясь лишь носком туфли, и сливочным бруском желтого, что крошился на плоскости, не отрывая руки, нарисовала на мостовой большую пятиконечную звезду — чуть выше по течению от недружелюбного подобия Ллойд Джорджа в гелиотропе и морской волне; и втащила Эвентира за руку в центральный пятиугольник, над головами — чайки вопящей диадемой, после чего встала в пятиугольник сама — инстинктивно, по-матерински, как обычно у нее бывало со всеми, кого любила. Пентаграмму она рисовала, ничуть не шутя. Перебдеть тут невозможно, зло всегда неподалеку…

Чувствовал ли он уже тогда, как она начинает отступать… призвал ли из-за Стены хозяина, чтобы как-то удержать? Она уходит вглубь от его пробужденья, его светский глаз — как свет на кромке вечера, когда в опасные, ну, может, десять минут не помогает ничего: надень очки и зажги лампы, сядь у западного окна — и все равно ускользает, свет утекает от тебя и вдруг на сей раз навсегда… в такое время дня хорошо учиться капитуляции, учиться убывать, как свет — или иная музыка. Сия капитуляция — его единственный дар. После он ничего не помнит. Иногда — редко — случаются дразнящие… нет, не слова, но ореолы смысла вокруг слов, что, очевидно, произносили его уста, и они задерживаются — если задерживаются — лишь на миг, как сны, их нельзя ни удержать, ни проявить, и вот уже они пропадают. С приезда в «Белое явление» он побывал под ЭЭГ Ролло Грошнота бессчетные разы, и там все как у нормального взрослого, только, может, раз-другой заблудший всплеск в 50 милливольт от височной доли, то от левой, то от правой, схемы не нарисуешь — все эти годы среди различных наблюдателей прямо дебаты шли, как о каналах на Марсе: Аарон Шелкстер клянется, что видел очертания медленных дельта-волн из левой лобной доли и подозревает опухоль, прошлым летом Эдвин Паток отметил «чередование всплесков-волн, свойственных подавленной малой эпилепсии, — что любопытно, они гораздо медленнее обычных трех в секунду», — хотя, надо сказать, Паток всю ночь перед этим провел в Лондоне, кутил с Алленом Фонарером и его компанией игроков. А не прошло и недели, как «жужелицы» дали Фонареру шанс: отыскать Эвентира с другой стороны и убедиться, что все разговоры о нем — правда, что Эвентир — рубеж между мирами, экстрасенс. Фонарер предлагал делать ставки 5 к 2. Только пока молчит: на гибких ацетатных/металлических дисках с перепечатанными стенограммами нет такого, что не могла сообщить любая из десятка других душ…

В свое время понаехали аж из института в Бристоле — пялиться на уродцев из Отдела Пси, замерять их и систематически в них сомневаться. Вот Роналд Вишнекокс, видный психометрист, зрачки слегка трепещут, руки в неизменном дюйме обрамляют обернутую грубой бумагой коробку, в которой надежно запрятаны некие сувениры начала Войны, темно-свекольный галстук, сломанная авторучка «Шеффер», потускневшее пенсне из белого золота, все — полковника авиации «Убивца» Сен-Власа, расквартированного далеко к северу от Лондона… и вот Вишнекокс, нормальный с виду парнишка, разве что, может, чуть полноват, принимается с этим своим жужжащим, как токарный станок, центральным выговором излагать подробное личное резюме полковника авиации, про полковничьи тревоги насчет выпадения волос, про его любовь к мультикам с Утенком Доналдом, про инцидент при налете на Любек, свидетелями коему были только он и его ведомый, ныне покойный, и они договорились в рапорте об этом не упоминать — нарушения безопасности-то не было; впоследствии сам Сен-Влас фактически все подтвердил, улыбаясь несколько огорошенно — дескать, вот ведь подшутили-то надо мной, а теперь скажите, как вам это удалось? И впрямь, как Вишнекоксу это удается? Как удается им всем? Как Маргарет Четвертой за много миль вызывает на дисках и проволочных магнитофонах голоса, ничего не говоря и физически не касаясь техники? И что за говоруны теперь собираются? Откуда возникают эти пятизначные числа, которые преподобный д-р Флёр де ла Нюи, капеллан и штатный автоматист, записывает уже далеко не первую неделю, — их, как ни тягостно это сознавать, никто в Лондоне расшифровать не способен? Что означают недавние сны Эдвина Патока о полетах — особенно если сопоставить по времени со снами Норы Додсон-Груз о паденьях? Что вокруг них всех сгущается такое, о чем каждый по-своему, по-уродски способен свидетельствовать — только не на языке, даже не на конторском лингва-франка? Турбулентности эфира, сомнения навеяло ветрами кармы. Души по ту сторону рубежа, которых мы зовем мертвецами, все больше психуют и ускользают. Даже хозяин Кэрролла Эвентира, привычно невозмутимый и саркастичный Петер Сакса — который нашел его в тот давний день на Набережной и находил впоследствии всякий раз, когда нужно было передать послания, — даже Сакса уже нервничает…

В последнее же время, словно все настроились на одну эфирную Х-ю Программу, в «Белом явлении» возникают новые разновидности уродства — в любое время дня и ночи, безмолвные, лупают глазами, рассчитывают, что сейчас ими займутся, с собой носят машинки из черного металла и стеклянных коврижек, впадают в раздраженные трансы, гиперкинетически ждут лишь нужного вопроса-триггера, чтобы затараторить по 200 слов в минуту насчет своих особых ужасных способностей. Осадили. Как нам понимать Гэвина Трелиста, чьему дару еще и названья-то нет? (Ролло Грошнот желает звать это автохроматизмом.) Гэвин тут самый юный, всего 17, он как-то умеет произвольно усваивать одну из своих аминокислот — тирозин. От этого вырабатывается меланин — буро-черный кожный пигмент. Кроме того, Гэвин способен подавлять это усвоение варьированием — судя по всему — уровня фенилаланина в крови. Так ему удается перекрашиваться из самого мертвенно-альбиносного плавным спектром в очень глубокий багрово-черный. Если он сосредоточится, любой оттенок не сходит неделями. Впрочем, обычно он отвлекается или забывает и постепенно сползает к своему состоянию покоя — веснушчатой бледности рыжего. Но можете себе представить, как он пригодился Герхардту фон Гёллю при съемках материала о «Шварцкоммандо»: благодаря Гэвину сэкономили буквально часы гримирования и освещения — он играл роль переменного отражателя. Лучшая теория пока принадлежит Ролло, но в ней слишком много белых пятен: нам доподлинно известно только, что кожные клетки, вырабатывающие меланин, — меланоциты, — некогда в каждом из нас на ранней стадии эмбрионального роста относились к центральной нервной системе. Но зародыш растет, ткань дифференцируется все больше, и некоторые такие клетки отходят от будущей ЦНС, мигрируют к коже и становятся меланоцитами. Сохраняют первоначальные свои древесные очертания — аксон и дендриты типичной нервной клетки. Но теперь дендриты передают не электрические импульсы, а кожный пигмент. Ролло Грошнот верит в существование некоего звена, пока еще не открытого, — некоей сохранившейся клеточной памяти, которая будет по-прежнему, ретроколониально, откликаться на послания из мозговой метрополии. Послания, которых юный Трелист может и не осознавать. «Это часть, — пишет Ролло домой в Ланкашир доктору Грошноту-старшему: такова изощренная месть Ролло за детские байки о Зеленозубой Дженни, что поджидает его на болотах, дабы утопить, — часть древней и потаенной драмы, для коей тело человеческое служит лишь весьма иносказательной, часто загадочной театральной программкой, словно тело, поддающееся нашим замерам, — лишь клочок такой программки, что валяется на улице у великолепного каменного театра, куда нам нет хода. Нам отказано в языковых хитросплетениях! в великой Сцене, которая еще темнее привычного мрака мистера Тайрона Гатри… Позолота и зеркала, красный бархат, ложи ярус за ярусом — все тоже в тени, а где-то в глубоком просцениуме, глубже изведанных нами геометрий, голоса излагают тайны, коих нам никогда не расскажут…»

— Видите ли, нам тут приходится архивировать все, что поступает от ЦНС. Через некоторое время осточертевает. По большей части — совершеннейшая белиберда. Но толком не знаешь, когда им что понадобится. Посреди ночи или в самый разгар ультрафиолетовой бомбардировки, знаете, им же там без разницы.

— А вообще вам часто удается выбраться… ну, на Внешний Уровень? (Долгая пауза, оперативница постарше воззрилась вполне открыто, несколько раз меняясь в лице — веселье, жалость, участие, — пока юноша снова не открывает рот.) П-простите, я не хотел…

— (Отрывисто.) Я должна сообщить вам рано или поздно — в рамках брифинга.

— Что сообщить?

— Ровно так же, как некогда сообщили мне. Мы передаем это — от одного поколения к другому. (Никакой частью всего предприятия ей не утешиться — все они недостаточно достоверны. Мы ощущаем, что у нее это еще не вошло в привычку. Из соображений порядочности она пытается говорить спокойно, если и не мягко.) Мы все выходим на Внешний Уровень, молодой человек. Кто-то сразу же, кто-то со временем. Но рано или поздно все вынуждены выходить в Эпидерму. Без исключений.

— Вынуждены…

— Простите.

— Но ведь… Я думал, это просто… ну, уровень. Который посещаешь. Это не?..

— Диковинный пейзаж — о да, я тоже… необычные образования, одним глазком глянуть на Внешнее Сияние. Но это всё мы, понимаете. Миллионы нас, преобразованные в рубеж, ороговевшие, переставшие чувствовать, а дальше — безмолвие.

— О господи. (Пауза, он пытается все это осознать — затем в панике отвергает.) Нет — как вы можете так говорить — не чувствуешь память? тягу… мы в изгнании, у нас есть родина! (Навстречу ему тишина.) Там, глубже! Не сверху на рубеже. Раньше, в ЦНС!

— (Тихо.) Таково господствующее представление. Падшие искры. Осколки сосудов, разбившихся при Творении. И настанет день пред самым концом, когда все как-то вернутся на родину. В последнее мгновенье прибудет посланец Царства. Но я вам говорю: нет такого послания, нет такой родины — лишь миллионы последних мгновений… и только. Наша история — совокупность последний мгновений.

Она идет по запутанной комнате, густой от мягких кож, тика, натертого лимоном, восходящих завитков благовоний, яркой оптической машинерии, выцветших ало-золотых ковров из Центральной Азии, висячих кованых конструкций ребрами наружу, долго, долго пересекает авансцену, ест апельсин, одну кислотную дольку за другой, на ходу, одежды из фая красиво развеваются, причудливые рукава платья ниспадают от сильно подложенных плеч, пока не собираются туго в длинные манжеты, наглухо застегнутые пуговками, и все это какого-то безымянного земляного оттенка — изгородно-зеленого, глинисто-бурого, с мазком окисления, с дуновением осени, — свет уличных фонарей просачивается меж стеблей филодендронов и пальчатые листья, остановленные в хватке последних потуг заката, падает безмятежно желтым на резные стальные пряжки у нее на подъемах ступней и дальше растекается полосками по бокам и вниз по каблукам ее лаковых туфель, таких отполированных, что у них словно и вовсе нет цвета — лишь этот мягкий цитрусовый свет там, где он их касается, а они его отвергают, словно поцелуй мазохиста. За шагами ее ковер потягивается к потолку, очертанья подошв и каблуков исчезают с шерстяного ворса с приметной медлительностью. Через весь город бухает одинокий ракетный взрыв, с далекого востока, с востока через юго-восток. Свет по ее туфлям течет и притормаживает, как дневной поток машин. Она медлит, что-то припомнив: военное платье трепещет, шелковые нити в пряже дрожат тысячными толпами, когда с них то и дело соскальзывает зябкий свет и снова трогает их беззащитные спинки. В комнате сгущаются запахи горящего мускуса и сандала, кожи и пролитого виски.

А он — пассивный, как сам транс, дозволяет ее красоте: проникать в него или избегать его, чего бы она ни пожелала. Как быть ему чем-то иным помимо кроткого приемника, наполнителя молчаний? Все радиусы комнаты — ее: водянисто-целлофановые, потрескивающе-тангенциальные, когда она разворачивается на оси каблука, копьем бросаясь по собственным следам. Ужель и впрямь он любит ее почти десятилетие? Невероятно. Эту ценительницу «великолепных слабостей», коей движет никакая не похоть, даже не вожделенье, но — вакуум: отсутствие людской надежды. От нее мурашки по спине. Кто-то назвал ее эротической нигилисткой… каждый из них, Вишнекокс, Флёр де ла Нюи, даже, подозревает он, юный Трелист, даже — как он слыхал — Маргарет Четвертой, каждый используется во имя идеологии Нуля… дабы великий отказ Норы внушал еще больше священного трепета. Ибо… если она и впрямь его любит: если все ее слова, это десятилетие комнат и разговоров что-то значили… если она его любит и все равно откажет ему, презрит расклад пари 5 к 2 и откажет ему в даре, откажет в том, что разбросано в каждой его клетке… то…

Если она его любит. Он чересчур пассивен, ему не хватает отвага сунуться внутрь, как попытался Вишнекокс… Вишнекокс, разумеется, урод. Слишком часто смеется. Но и не бесцельно — над тем, что, как он полагает, все остальные тоже видят. Все смотрим какую-то кривую кинохронику, луч проектора падает молочно-бело, густеет от дыма вересковых трубок и дешевых сигар, «Абдулл» и «Жимолостей»… края облаков — освещенные профили военнослужащих и молоденьких дамочек: мужественный креп пилотки ножом вспарывает затемненный кинотеатр, сияющая округлость шелковой ноги пальчиками внутрь лениво брошена между сиденьями в переднем ряду, а ниже — резкие тени бархатных тюрбанов и под ними — перистых ресниц. Среди тусклых и похотливых парочек этих ночей смеется Роналд Вишнекокс и влачит свое одиночество — хрупкий, очень неуравновешенный, сочится жвачкой из щелей, в странном макинтоше из весьма нестойкого пластика… Из всех ее великолепных слабаков именно он предпринимает самые опасные вояжи в ее пустоту — в поисках сердца, чье биенье задавать будет он. Должно быть, ей это поразительно — такой-бессердечной-Норе: Вишнекокс на коленях, колышет ее шелка, древняя история меж его руками вихрится водоворотами — протекают шарфы цвета лайма, морской волны, лаванды, шпильки, броши, переливчато-опаловые скорпионы (знак ее рождения) в золотых оправах трискелионом, пряжки на туфлях, сломанные перламутровые веера и театральные программки, петли подвязок, темные, вялые чулки из доаскезных времен… на своих непривычных коленях, руки плывут, поворачиваются, выискивают ее прошлое в молекулярных следах, столь ненадежных в потоке предметов, руками на ощупь, она счастлива отказать, прикрывает его попадания (почти, а то и в самое яблочко) умело, словно это салонная комедь…

Опасную игру затеял Вишнекокс. Частенько полагает он, что сам объем информации, втекающий меж его пальцев, насытит его, выжжет дотла… она, похоже, исполнена решимости ошеломить его своей историей и болью оной, и кромка истории этой, неизменно резкая после оселка, вспарывает его надежды — все их надежды. Нет, он ее уважает: он знает, что на самом деле здесь очень мало женской наигранности. Она и впрямь не раз обращала лицо к Внешнему Сиянию — и просто-напросто ничего не видела. И тем всякий раз впитывала в себя еще чуточку Нуля. Все сводится к отваге, в худшем случае — к самообману, какового исчезающе мало: Вишнекокс вынужден им восхищаться, хоть и не может принять ее остекленевшие пустоши, ее стремленье ко дню отнюдь не гнева, но — предельного безразличия… Про себя он знает ровно столько, сколько правды она способна принять. Он же принимает излучения, впечатления… крик в камне… экскрементные поцелуи, что тянутся незримыми стежками поперек ярма старой сорочки… изменщик, стукач, чья вина однажды заболит раком горла, звоня колоколами дневного света сквозь стрелки и клинышки драной итальянской перчатки… Ангел Убивца Сен-Власа, на мили превыше своего имени, воспарил над Любеком в то Вербное воскресенье, а под стопами его — ядовито-зеленые купола, навязчивый поперечный поток красной черепицы устремлялся вверх-вниз по тысячам островерхих крыш, бомбардировщики же заходили на виражи и ныряли, Балтика уже затерялась позади в саване зажигательного дыма — и вот он, Ангел: кристаллики льда со свистом сносит с черных кромок опасно глубоких крыльев, что распахиваются, переносясь в новую белую бездну… На полминуты раскололось радиомолчание. Переговоры таковы:

Сен-Влас: Парад Уродов Два, ты то видел, прием.

Ведомый: Парад Уродов Два — подтверждаю.

Сен-Влас: Хорошо.

Видимо, никто больше не переговаривался по радио на задании. После налета Сен-Влас проверил всю технику вернувшихся на базу и никаких неполадок не обнаружил: все детекторные кристаллы на частоте, в источниках питания никаких колебаний напряжения, как и полагается, — но кое-кто припоминал, как на те несколько мгновений, что длилось явление, из наушников пропала даже статика. Некоторые слышали высокое пение — словно ветер в мачтах, в вантах, в кроватных пружинах или тарелках параболических антенн флотов, зимующих в доках… но лишь Убивец и его ведомый видели его, пока гудели себе мимо яростных лиг этого лица, мимо глаз, высившихся на много миль и следивших за их пролетом, и радужки, красные, как угли, через желтый яснели к белому, пока Убивец с ведомым скидывали бомбы безо всякой конкретной схемы, капризный прицел Нордена, в воздухе вокруг его вращающегося окуляра сплошь капли пота, ошарашен их необъявленной потребностью набрать высоту, отказаться от удара по земле ради удара по небесам…

Полковник авиации Сен-Влас при разборе полетов не стал упоминать этого ангела: дама из ЖВС[73], которая его опрашивала, всей базе была известна как дракониха-буквалистка наихудшего пошиба (она подала рапорт психиатрам на Продуитта за его радужную валькирию над Пенемюнде и на Жутэма за ярко-синих гремлинов, что пауками разбегались с крыльев его «тайфуна» и мягко планировали в леса Гааги на парашютиках того же цвета). Но черт возьми — это было не облако. Неофициально за две недели с любекского «огненного шторма» до приказа Гитлера начать «вселяющие ужас акты возмездия» — имелось в виду оружие V — слухи об Ангеле расползлись. Хотя полковнику авиации этого вроде бы и не хотелось, Роналду Вишнекоксу разрешили повыспрашивать у него кое-что про тот полет. Так и открылось про Ангела.

Затем Кэрролл Эвентир попробовал достучаться до ведомого Сен-Власа — Теренса Ханадетки. На хвосте целый небосвод «мессеров», деваться некуда. Входные данные морочат голову. Петер Сакса намекнул, что вообще-то здесь может иметь место множество проявлений Ангела. У Хана-детки оно не такое доступное, как у некоторых других. Незадачи с уровнями, с Правосудием — в смысле таро… Это от той бури, что нынче разметывает всех по обе стороны Смерти. Приятного мало. На своей стороне Эвентир считает, что он скорее жертва, даже несколько обижается. Петер Сакса на своей поразительным образом выпадает из роли и впадает в ностальгию по жизни, по старому миру, по Веймарскому декадансу, который его кормил и двигал. В 1930-м насильно перекинутый на другую сторону ударом шуцманской дубинки в уличных беспорядках в Нойкёльне, теперь он сентиментально припоминает вечера натертого темного дерева, сигарного дыма, дам в граненом нефрите, панбархате, масле дамасских роз, на стенах — новейшие угловатые пастели, во многочисленных ящичках столов — новейшие наркотики. Больше, нежели просто «Kreis»[74] — обыкновенно вечерами расцветали целые мандалы: все круги общества, все кварталы столицы, ладонями вниз на эту знаменитую кровавую полировку, касаясь лишь мизинцами. Стол Саксы был что глубокий пруд в лесу. Под гладью что-то ворочалось, ускользало, начинало всплывать… Вальтеру Ашу («Тельцу») однажды вечером явилось нечто столь необычное, что вернули его лишь три иеропона (250 мг), но даже после них он ложиться спать как бы не очень стремился. Все они стояли и на него смотрели — драными рядами, похожими на построение атлетов: Вимпе, человек «ИГ», которому выпало держать иеропон, зацикливал Заргнера — гражданского, приданного Генеральному штабу, сбоку лейтенант Вайссман, недавно вернувшийся из Юго-Западной Африки, и адъютант-гереро, которого лейтенант привез с собой, пялился, пялился на всех, на всё… а за спинами дамы шевелились шипящим плетеньем, вспыхивали блестки и высокоальбедные чулки, черно-белый грим в изысканно гнусавой тревоге, глаза распахнуты ах… Всякое лицо, что наблюдало за Вальтером Ашем, — сцена райка; всякое — само себе номер.

…видно хорошие руки да никнут и запястья до самого мышечный релаксант угнетение дыхания…

…то же… то же… мое лицо белое в зеркале три тритридцать четыре марш Часов тикают часы нет не могу войти нет не хватает света не хватает нет аааахххх…

...театр ничто но Вальтер в самом деле поглядеть только на голову нарочитый угол хочет поймать свет хороший заполняющий свет надо желтый фильтр…

(Пневматическая игрушечная лягушка вспрыгивает на лист кувшинки, тот трепещет: под гладью таится ужас… поздний плен… но вот он проплывает над головой того, что возвратит его… по глазам у него нельзя прочесть…)

… mba rara m'eroto ondyoze… mbe mu munine m’oruroto ayо и n'omuinyo[75]… (дальше, позади — витье пряжи или снастей, гигантская паутина, вывертыванье шкуры, мышц в жесткой хватке того, что приходит обороть, когда ночь глубока… и ощущение, к тому же, явления мертвых, а потом — тошнотворное чувство, что они не так дружелюбны, как казались… он пробудился, поплакал, потребовал объяснения, но никто никогда не говорил ему такого, чему возможно поверить. Мертвые беседовали с ним, приходили и садились, пили его молоко, травили байки о предках или духах из других краев вельда — ибо время и пространство на их стороне не имеют смысла, там всё вместе.)

— Есть социологии, — Эдвин Паток, волосы дыбом, пытается раскурить трубку с жалкими остатками — палой листвой, огрызками бечевки, бычками, — в которые мы даже близко не заглядывали. К примеру, социология нашей компашки. Отдел Пси, ОПИ, старухи из Олтринэма, что пытаются вызвать Дьявола, — понимаете, все мы, кто на этой стороне, — все равно лишь половина истории.

— Поосторожней с этим «мы», — сегодня Роджера Мехико бесит много чего, хи-квадраты не желают подгоняться, учебники теряются, Джессики нет…

— Если не брать в расчет и тех, кто перешел на другую сторону, толку не будет. Мы же с ними общаемся? Через таких специалистов, как Эвентир, и их тамошних хозяев. Но все вместе мы образуем единую субкультуру, психическую общность, если угодно.

— Не угодно, — сухо отвечает Мехико, — но да, наверное, кто-то должен с этим разбираться.

— Есть люди — вот эти гереро, к примеру, — которые каждый день ведут дела с предками. Мертвые реальны, как живые. Как их понять, не подходя к обеим сторонам стены смерти одинаково по-научному?

Однако для Эвентира все это не светское общение, на которое надеется Паток. Памяти нет на его стороне — никаких личных записей. Приходится читать в чужих заметках, слушать диски. А значит — доверять другим. Вот это — сложный общественный расклад. В жизни он по большей части вынужден опираться на честность людей, которым в обязанности вменена роль рубежа между ним самим и тем, кем ему полагается быть. Эвентир знает, как близок он к Саксе на другой стороне, но не помнит, и воспитали его христианином, западноевропейцем, который верит в примат «сознательного» «я» и его воспоминаний, а остальное почитает аномалией или мелочами, и вот поэтому он озабочен, глубоко озабочен…

Стенограммы — документ равно о душах, которые Петер Сакса вводит в контакт, и о самом Петере Саксе. В них довольно подробно говорится о его навязчивой любви к Лени Пёклер, жене молодого инженера-химика, к тому же — активистке K.P.D.[76], которая моталась между 12-м районом и сеансами Саксы. Каждый вечер, когда она приходила, ему хотелось плакать от того, в каком она плену. В смазанных глазах ее стояла чистая ненависть к той жизни, которую она не желала оставлять: к мужу — его она не любила, к ребенку — ее она любила недостаточно и мучиться из-за этого так и не перестала.

Муж Франц водил знакомство — слишком смутное, и потому Сакса не мог его донести, — с Армейским управлением вооружений, отсюда еще и идеологические барьеры, через которые никому не доставало энергии лазить. Она ходила на уличные митинги, Франц являлся на ракетное предприятие в Райникендорфе, глотнув чаю в раннеутренней комнате, набитой бабами, — он считал, все они хмурые и ждут не дождутся его ухода: притаскивали свои узлы с листовками, котомки книг и политических газет, с восходом просачивались сквозь трущобные дворы Берлина…

□□□□□□□

Они дрожат и голодны. В Studentenheim[77] не топят, мало света, полчища тараканов. Смердит капустой, старым вторым Рейхом, бабушкиной капустой, горелым лярдом, чей дым с годами достиг некоей détente с воздухом, что стремится его сломить, вонь застарелой болезни и смертного одра отслаивается с крошащихся стен. Одна стена в желтых пятнах отходов из протекшей канализации наверху. Лени сидит на полу, с нею четверо или пятеро других, передают по кругу темный кус хлеба. В сыром гнезде из старых номеров «Die Faust Hoch»[78], которые никто не станет читать, спит ее дочь Ильзе — дышит так мелко, что еле заметно. От ресниц ее на скулы ложатся огромные тени.

На сей раз ушли навсегда. Эта комната сгодится еще на день, может, на два… а потом Лени уже не знает. На двоих она взяла один чемодан. Понимает ли он, каково женщине, родившейся под Раком, матери, весь дом свой уместить в один чемодан? У нее с собой несколько марок, у Франца — его игрушечные ракеты на луну. Все поистине кончено.

Как, бывало, грезила: она отправится прямо к Петеру Саксе. Если он ее не примет, хотя бы поможет найти работу. Но теперь, когда с Францем она и впрямь порвала… что-то, какое-то мерзкое неистовство земного знака будет вспыхивать в Петере то и дело… В последнее время она не уверена в его настроениях. На него давят с уровней гораздо выше обычного, догадывается она, и он с этим неважно справляется…

Но худшие инфантильные припадки ярости Петера все же лучше самых безмятежных вечеров с ее Рыбным мужем, когда он плавает в морях своих фантазий, тяги к смерти, ракетного мистицизма, — вот такой, как Франц, им и нужен. Они знают, как такое использовать. Они знают, как использовать хоть кого. Что будет с теми, кого использовать не смогут?

Руди, Ваня, Ревекка — вот они мы, ломоть берлинской жизни, еще один шедевр «Уфы», символический Студент из «Богемы», символический Славянин, символическая Еврейка, поглядите на нас: Революция. Разумеется, никакой Революции нет, даже в Kino, никакого немецкого «Октября», по крайней мере — при этой «Республике». Революция умерла — правда, Лени была маленькой, вне политики — вместе с Розой Люксембург. Теперь лучше всего верить в Революцию-в-изгнании-на-поселении, в непрерывность сценария, что выживает на унылом краю все эти Веймарские годы, выжидает своего часа и возрожденной Люксембург…

ВОЙСКО ВЛЮБЛЕННЫХ МОЖНО РАЗБИТЬ. По ночам такие надписи возникают на стенах «красных» районов. Художника или автора выследить никому не удается, отчего начинаешь подозревать, что он один и тот же. Хочешь не хочешь, а поверишь в народное сознание. Не столько лозунги, сколько тексты, явленные, дабы над ними задумывались, толковали их, чтобы люди переводили их в действие…

— Это правда, — уже Ваня, — посмотрите на формы капиталистического выражения. Порнографии — порнографии любви, эротической, христианской, мальчика к его собачке, порнографии закатов, порнографии убийства и порнографии дедукции — ахх, этот вздох, когда мы угадываем убийцу, — все эти романы, эти фильмы и песни, которыми нас убаюкивают, — это же всё подходы, какие поудобнее, какие нет, к Абсолютному Удобству. — Пауза, чтобы Руди успел кисло усмехнуться. — Самонаведенный оргазм.

— «Абсолютному»? — Ревекка выползает вперед на голых коленках — передать ему хлеб, влажный, тающий от касания ее мокрого рта. — Двое…

— Двое — это тебе так сказали, — Руди не вполне ухмыляется. В ее поле внимания — как ни жаль, и уже не впервой, проскальзывает фраза мужское превосходство… чего ж они так дорожат своей мастурбацией? — …Но в природе такое почти неизвестно. По большинству все в одиночку. Сама знаешь.

— Я знаю, что сольемся вместе, — только и говорит она. Хотя они не занимались любовью ни разу, она говорит это в упрек. Но он отворачивается, как и все мы от тех, кто неловко воззвал только что к вере, а тему никак не развить.

Лени изнутри своего впустую растраченного времени с Францем достаточно знает про то, как кончать порознь. Сперва его пассивность не давала ей кончать вообще. Затем она поняла: чтобы заполнить ту свободу, которую он ей предоставлял, сочинять можно что угодно. Стало поудобнее: она могла грезить о таких нежностях меж ними (спустя время она грезила и о других мужчинах) — но одиночества прибавилось. Однако морщины ее так быстро не углубятся, рот не научится твердеть вне лица, которым она постоянно себя удивляет, — лица грезящего наяву ребенка, лица, что выдаст ее любому, кто бы ни посмотрел, именно такая смягченная жирком расфокусированная слабость, от которой мужчины читают в ней Зависимую Маленькую Девочку, — даже у Петера Саксы подмечала она такой взгляд, — а греза — та же, которую она отправлялась искать, пока Франц стонал в своих темных желаньях боли, греза о нежности, свете, где преступное сердце ее искуплено, больше не надо бежать, сражаться, является мужчина, безмятежный, как она, и сильный, улица обращается в далекое воспоминанье: в точности та греза, которую Лени здесь меньше всего может себе позволить. Она знает, что ей следует изображать. Тем более, Ильзе наблюдает все больше. Ильзе они не используют.

Ревекка продолжает тем временем спорить с Ваней, полуфлиртует, Ваня пытается удержать все в интеллектуальном шифровальном ключе, но еврейка возвращается — снова и снова — к телесному… так чувственна: бедра ее изнутри, над самым коленом, гладкие, как масло, напряжение всех мускулов, настороженное лицо, финты judenschnautze[79], навязчиво, вспышки язычка меж полных губ… каково будет, если она уложит тебя в постель? Сделать это не просто с женщиной — с еврейкой… Их животная тьма… потные филеи агрессивно лезут в лицо, черные волоски темнеют тонким полумесяцем вокруг каждой ягодицы от расщелины… обернулась через плечо, лицо щерится в грубом восторге… вообще-то все врасплох, в миг отдохновенья в бледно-желтой комнате, пока мужчины бродили по коридорам снаружи с обдолбанными улыбочками… «Нет, не так жестко. Нежнее. Я скажу тебе, когда жестче…» Светлая кожа Лени, невинная ее внешность — а у еврейки оттенок потемнее, невозделанность ее контрастирует тонкости сложения и кожи Лени, кости таза гладко натягивают паутины по чреслам и вокруг живота, две женщины скользят, рычат, хватают ртом воздух… Я знаю, что сольемся вместе… и Лени просыпается одна — еврейка уже где-то в другой комнате, — так и не познав того мгновенья, когда провалилась в свой истинный младенческий сон, мягкой перемены состояния, которой просто не случалось с Францем… Поэтому она расчесала и взбила кончиками пальцев волосы, чтобы хоть как-то показать, какова ей ночная клиентура, и прогулялась до ванных, разделась, наплевав, чьи глаза могут на нее устремляться, и скользнула в теплоту тела, в привычный его аромат… И тут же, сквозь крики и душную влажность, от которых, наверное, трудно сосредоточиться, увидела — там, на одной полке, смотрит сверху на нее… Да, это Рихард Хирш, с Маузихштрассе, столько лет назад… она сразу поняла, что лицо ее никогда не выглядело уязвимее, — это читалось в его глазах…

А вокруг другие плескались, любили друг друга, произносили комические монологи, быть может, это его друзья — да, это же Сиги проплывает по-лягушачьи, мы его дразнили «Троллем», ни на сантиметр с тех пор не подрос… когда мы бежали домой вдоль канала, спотыкались и падали на самый твердый булыжник на свете, и просыпались по утрам, и видели снег на спицах фургонных колес, пар из ноздрей старой кобылы…

— Лени. Лени. — Волосы Рихарда откинуты назад, тело у него золотое, склоняется, чтобы извлечь ее из затуманенной ванны, усадить с собою рядом.

— Ты же вроде… — она растеряна, не знает, как сказать. — Кто-то мне говорил, что ты не вернулся из Франции… — Она не отрывает взгляда от своих коленок.

— Даже французским девушкам меня во Франции не удержать. — Он по-прежнему здесь — она чувствует, как он пытается заглянуть ей в глаза, — и говорит так просто, такой живой, уверен, что французские девушки наверняка убедительнее английских пулеметов… она знает, полнясь плачем по его невинности, что не мог он ни с кем там быть, что французские девушки для него по-прежнему — прекрасные и недостижимые агенты Любви…

В Лени теперь не видно никакой долгой службы, ничего. Она — то дитя, на которое он смотрел через парковые дорожки, которое встречал, когда она трюхала домой по gassed[80] в буром, как горбушка, свете, лицо ее, тогда еще довольно широкое, опущено, светлые брови обеспокоены, за спиной ранец с книгами, руки в карманах фартука… какие-то камни в стенах были белы, словно клейстер… может, она и видела, как он шел навстречу, но он был старше, вечно с приятелями…

Теперь все при них уже не так буйствуют, больше почтения, даже робость, они счастливы за Рихарда и Лени.

— Лучше поздно, чем никогда! — пищит Сиги своим голоском пришпоренного карлика, вставая на цыпочки разлить майское вино по всем бокалам. Лени идет уложить волосы заново и чуточку осветлить, и Ревекка идет с ней. Они беседуют — впервые — о планах и будущем. Не касаясь друг друга, они с Рихардом влюбились, как должно было случиться еще тогда. Само собой разумеется, что он увезет ее с собой…

В последние дни появляются старые гимназические друзья, приносят экзотические вино и еду, новые наркотики, сплошную легкость и честность в половых вопросах. Никто не морочится одеванием. Они показывают друг Другу свои нагие тела. Никто не тревожится, никто не завидует ее грудям или его пенису… Для всех это прекрасный расслабон. Лени репетирует свое новое имя: «Лени Хирш», — временами даже, когда они с Рихардом по утрам сидят за столиком кафе: «Лени Хирш», — и невероятно, только он улыбается, смущен, пытается отвести взгляд, но избежать ее глаз не может и наконец полностью разворачивается навстречу ее взору, громко смеется — смех чистой радости — и протягивает руку, в ладонь свою милую берет ее лицо…

Многоуровневым ранним вечером — балконы, террасы, публика, сгруппированная по разным слоям, все взоры устремлены вниз, к общему центру, галереи молодых женщин с зелеными листиками на талиях, высокие вечнозеленые деревья, лужайки, текучая вода и национальная серьезность, Президент посреди своего запроса Бундестагу — этим знакомым спертым гнусавым голосом — насчет огромных военных ассигнований вдруг срывается:

— Ох, в пизду… — Fickt es, фраза, которой вскоре суждено бессмертие, звенит в небесах, раскатывается по земле: Ja, fickt es! — Я возвращаю всех солдат домой. Мы закрываем военные заводы, всё оружие топим в море. Мне осточертела война. Мне осточертело просыпаться каждое утро и бояться, что умру. — И вдруг уже больше не получается его ненавидеть: он человек, теперь он такой же смертный, как любой. Будут новые выборы. Левые выдвинут женщину, чье имя не сообщается, но все понимают, что это Роза Люксембург. Прочие кандидаты подбираются такие неумелые или бесцветные, что за них никто не станет голосовать. Революция получит шанс. Президент обещал.

В банях, среди друзей — невероятная радость. Поистине радость: явления в диалектическом процессе не способны вызвать такой сердечный взрыв. Все влюблены…

ВОЙСКО ВЛЮБЛЕННЫХ МОЖНО РАЗБИТЬ.

Руди и Ваня съехали на споры об уличной тактике. Где-то капает вода. Улица всовывается, от нее никуда не деться. Лени это знает, ненавидит ее. Никак не отдохнуть… приходится верить чужакам, которые могут работать на полицию, если не прямо сейчас, то чуть погодя, когда улица так запустеет, что уже и не стерпеть… Хотела бы она знать, как уберечь от этой улицы ребенка, но уже, наверное, слишком поздно. Франц — Франц никогда помногу на улице не бывал. Вечно какие-то отговорки. Переживает за безопасность, может попасться в случайный кадр какого-нибудь фотографа в кожаном пальто, они всегда на закраинах акций. Или:

— А что делать с Ильзе? А если там драка? — А если там драка, что делать с Францем?

Она пыталась объяснить ему про уровень, которого достигаешь, встаешь туда обеими ногами, когда теряешь страх, все к черту, ты проник в мгновенье, идеально соскальзываешь в его канавки, серо-металлические, но мягкие, как латекс, и вот фигуры уже танцуют, хореограф каждой определил то место, где она есть, коленки под жемчужного цвета платьем сверкают, когда девушка в платке нагибается за булыжником, мужчину в черном пиджаке и коричневой вязаной безрукавке хватают шуцманы, по одному за каждую руку, тот пытается не опускать голову, скалит зубы, пожилой либерал в грязном бежевом пальто пятится на шаг, чтоб на него не навалился падающий демонстрант, оглядываясь поверх лацкана как-вы-смеете или осторожней-только-не-меня, и очки его полнятся зиянием зимнего неба. Вот мгновенье — и его возможности.

Она даже пыталась — из тех основ счисления, которых нахваталась, — объяснить Францу: когда At стремится к нулю, стремится бесконечно, слои времени тоньше и тоньше — череда комнат, и у каждой следующей стены серебрянее, прозрачнее, ибо чистый свет нуля все ближе…

Но он качал головой:

— Это другое, Лени. Важно довести функцию до ее предела. At — просто условность, чтобы это могло произойти.

Он умеет, умел несколькими словами все лишить восторга. И не особо подбирал эти слова притом: у него такое инстинктивно. Когда они ходили в кино, он засыпал. Заснул на «Nibelungen»[81]. Пропустил, как гунн Аттила с ревом налетел с Востока, чтобы истребить бургундов. Франц любил кино, однако смотрел его так — задремывая и просыпаясь.

— Ты причинно-следственный человек, — кричала она. Как он соединял те фрагменты, что видел, открывая глаза?

Он и впрямь был человеком причинно-следственным: беспощадно цеплялся к ее астрологии, рассказывал, во что ей вроде бы надо верить, затем отрицал.

— Приливы, радиопомехи — черт, да больше толком ничего. Перемены там никак не могут производить перемены тут.

— Не производить, — пыталась она, — не вызывать. Все это идет вместе. Параллельно, не серийно. Метафора. Знаки и симптомы. Наносятся на карту в других системах координат, я не знаю… — Она и впрямь не знала, она лишь пыталась дотянуться.

Но он говорил:

— Попробуй что-нибудь вот так спроектировать, да еще чтоб оно работало.

Они посмотрели «Die Frau im Mond»[82]. Франц развлекался — эдак снисходительно. Придирался к техническим частностям. Спецэффекты делали какие-то его знакомые. Лени же увидела мечту о полете. Одну из множества возможных. Реальный полет и мечты о полете идут вместе. И то и другое — элементы одного движения. Не А, потом Б, но все вместе…

Хоть что-нибудь у него могло быть долговечным? Если бы еврейский волк Пфляумбаум не подпалил свою фабрику красок у канала, Франц, может, и посейчас трудился бы днями напролет на невозможную аферу этого еврея — разработать узорчатую краску, растворял бы один терпеливый кристалл за другим, с маниакальной тщательностью контролировал температуры, дабы при остывании аморфный завиток сумел бы — ну хоть на сей раз, а? — вдруг измениться, замкнуться в полоски, горошек, клеточку, звезды Давида, — а не нашел бы однажды ранним утром почернелую пустошь, банки краски, взорвавшиеся огромными выплесками кармазина и бутылочной зелени, вонь обгорелого дерева и лигроина, и Пфляумбаум не заламывал бы руки ой, ой, ой, подлый лицемер. И все ради страховки.

Поэтому Франц и Лени некоторое время очень голодали, а Ильзе что ни день росла у нее в животе. Работы подворачивались тяжкие, и платили за них так, что и смысла нет. Это его доканывало. Потом он как-то вечером на топких окраинах встретил старого приятеля из Мюнхенского политеха.

Он бродил весь день, муж-пролетарий, расклеивал афиши какой-то счастливой кинофантазии Макса Шлепциха, а Лени тем временем лежала беременная, приходилось ворочаться, когда слишком вступало в спину, в меблированном мусорном ящике, выходившем в последний из Hinterhöfe[83] их многоквартирного дома. Давно стемнело и жутко похолодало, когда его ведерко с клейстером опустело, а все афиши расклеились — чтоб на них потом ссали, сдирали их, замалевывали свастиками. (Может, тот фильм входил в квоту. Может, там была опечатка. Но когда Франц пришел в кинотеатр в означенный на афише день, там стояла темень, пол в фойе завален обломками штукатурки, а изнутри театра — ужасный грохот, так шумят, когда здание сносят, только вот никаких голосов, ни лучика света… он покричал, но разрушение продолжалось, лишь громкий скрип раздавался в недрах под электрическим козырьком, который, как он теперь заметил, не горел ни единой буквой…) Он забрел, усталый, как собака, на много миль к северу, в Райникендорф — квартал небольших фабрик, ржавые листы на крышах, бордели, ангары, кирпич вторгается в ночь и упадок, ремонтные мастерские, где вода для охлаждения изделий застояло лежала в чанах под пленкой пены. Лишь редкая россыпь огоньков. Пустота, сорняки на пустырях, на улицах никого: район, где каждую ночь бьется стекло. Должно быть, ветром несло Франца по грунтовке, мимо старого армейского гарнизона, нынче занятого местной полицией, среди сараев и инструментальных складов к проводочной ограде с воротами. Те были открыты, и он ввалился. Ощутил звук — где-то впереди. За лето до Мировой войны он на каникулах ездил в Шаффхаузен с родителями, и они на электрическом трамвайчике отправились к Рейнским водопадам. Спустились по лестнице, вышли к деревянному павильончику с заостренной крышей — а вокруг сплошь облака, радуги, капли пламени. И рев водопада. Он держался за руки обоих, подвешенный с Мутти и Папи в холодной туче брызг, едва различая наверху деревья, которые прилепились к кромке водопада влажным зеленым мазком, а внизу лодочки туристов, что подходят почти туда, где в Рейн низвергается потоп. Однако сейчас, в зимней сердцевине Райникендорфа он был один, руки пусты, спотыкается по мерзлой грязи через старую свалку боеприпасов, заросшую ивой и березой, свалка разбухает во тьме к холмам, тонет в трясине. Где-то посреди перед ним громоздились бетонные казармы и земляные укрепления 40 футов высотой, а шум за ними, шум водопада, нарастал, взывая из памяти. Вот такие выходцы с того света нашли Франца — не люди, но формы энергии, абстракции…

Сквозь дыру в бруствере он затем увидел крохотное серебряное яйцо — пламя, чистое и неколебимое, вырывалось из-под него, освещая силуэты людей в костюмах, свитерах, пальто: люди наблюдали из бункеров или траншей. То была ракета на стенде: статические испытания.

Звук начал меняться — прерывался то и дело. Францу, изумленному донельзя, он не казался зловещим — просто другим. Но свет вспыхнул ярче, и фигуры наблюдателей вдруг стали падать по укрытиям, а ракета испустила запинающийся рев, долгую вспышку, голоса завопили ложись, и Франц дерябнулся оземь как раз в тот миг, когда серебряная штуковина разорвалась, зашибенский бабах, металл завыл в воздухе там, где Франц только что стоял, Франц вжался в землю, в ушах звенит, даже холод не ощущается, в этот миг вообще никак не проверить, по-прежнему ли он в своем теле…

Подбежали ноги. Он поднял взгляд и увидел Курта Монтаугена. Всю ночь, а то и весь год ветер гнал их друг к другу. К такому вот убеждению Франц пришел: это все ветер. Теперь школярский жирок по большей части сменился мускулатурой, волосы редели, лицо темнее любого, что Франц наблюдал всю зиму на улицах, — темное даже в бетонных складках тени и пламени от разметанного ракетного топлива, — но это, без сомнения, Монтауген, семь или восемь лет прошло, а они тут же друг друга узнали. Они когда-то жили в одной сквознячной мансарде на Либихштрассе в Мюнхене. (Франц тогда в адресе видел знамение, ибо Юстус фон Либих был одним из его героев — героем химии. Позднее в подтверждение курс теории полимеров ему читал профессор-доктор Ласло Ябоп — последний в истинной цепочке преемников: от Либиха к Августу Вильгельму фон Хофману, затем к Херберту Ганистеру и к Ласло Ябопу, прямая сукцессия, причина-и-следствие.) Они ездили в Политех одним грохочущим Schnellbahnwagen[84] с его тремя контактами, хрупкими насекомыми ногами, что елозили, визжа, по проводам над головой: Монтауген изучал электромеханику. После выпуска уехал в Юго-Западную Африку — какой-то радиоисследовательский проект. Некоторое время они переписывались, потом бросили.

Встреча старых друзей продолжалась сильно допоздна в пивной Райникендорфа — со студенческими воплями посреди пьющего рабочего класса, ликующие и грандиозные поминки по ракетному испытанию — рисовали каракули на мокрых бумажных салфетках, все за столиком, уставленным стаканами, говорили одновременно, спорили в дыму и шуме о тепловом потоке, удельной тяге, расходе топлива…

— Это был провал, — Франц, покачиваясь под электрической лампочкой в три или четыре утра, на лице вялая ухмылка, — ничего не вышло, Лени, а они твердят лишь об успехе! Двадцать кило тяги и лишь на несколько секунд, но раньше такого никто не делал. Даже не верится, Лени, что я увидел такое, чего никто раньше не делал…

Он собирался, считала она, обвинить ее в том, что она вырабатывала в нем рефлекс отчаяния. Но ей лишь хотелось, чтобы он повзрослел. Что это за вандерфогельский идиотизм — бегать всю ночь по болоту и провозглашать себя Обществом космических полетов?

Лени выросла в Любеке, в строю кляйнбюргерских[85] домиков у самой Траве. Гладкие деревья, равномерно высаженные вдоль берега по булыжной улице, изгибали над водою долгие ветви. Из окна спальни Лени видела двойные шпили Кафедрального собора, что высились над крышами домов. Ее зловонное существование на берлинских задних дворах — лишь декомпрессионный шлюз; да и как иначе? Путь ее — прочь из этого суетливого удушливого «бидермайера», ей должны заплатить в счет лучших времен, после Революции.

Франц шутя часто дразнил ее «Ленин». Никогда не возникало сомнений, кто из них активен, а кто пассивен, — и все равно она раньше надеялась, что он это перерастет. Она разговаривала с психиатрами, она знает про германского самца в пубертате. Валяются навзничь среди лугов и гор, смотрят в небо, дрочат и томятся. Судьба ждет — тьма, сокрытая в текстуре летнего ветерка. Судьба предаст тебя, раздавит твои идеалы, доставит тебя к тому же тошнотворному Bürgerlichkeit[86], что и твоего отца, который сосет трубку на воскресных прогулках после церкви мимо строя домов у реки, — оденет в серый мундир еще одного человека семейного, и, даже не пикнув, будешь трубить свой срок, летать от боли к долгу, от радости к работе, от обязательств к нейтралитету. Все это делает с тобой Судьба.

Франц любил Лени невротично, мазохистски, принадлежал ей и верил, что она вынесет его на спине — куда Судьба не дотянется. Будто Судьба эта — тяготение. Как-то ночью он полупроснулся, зарывшись лицом ей в подмышку, бормоча:

— Твои крылья… ох, Лени, твои крылья…

Но ее крылья способны нести лишь ее вес, и, надеется она, — Ильзе, и то недолго. Франц — балласт. Пусть полета своего ищет на Ракетенфлюгплац, куда ходит, чтоб им пользовались военные и картели. Пусть летит на мертвую луну, если хочет…

Ильзе проснулась и плачет. Весь день без еды. Надо все-таки попробовать к Петеру. У него найдется молоко. Ревекка протягивает то, что осталось от пожеванной хлебной корки.

— Может, ей понравится?

Маловато в ней еврейского. Почему половина ее знакомых левых — евреи? Она тут же напоминает себе, что и Маркс еврей. Расовая тяга к книгам, к теории, раввинская любовь к громким спорам… Она дает корку ребенку, берет ее на руки.

— Если он сюда придет, скажи, что не видела меня.

К Петеру Саксе они добираются уже сильно затемно. Вот-вот начнется сеанс. Она тут же конфузится от своего неопрятного пальто, хлопкового платья (подол слишком высок), сбитых туфель — все в городской пыли, — нет украшений. Очередные мещанские рефлексы… рудименты, надеется она. Но тут по большей части старухи. А прочие — слишком блистательны. Гм-м. Мужчины выглядят зажиточнее обычного. Там и сям Лени подмечает серебряные свастики на лацканах. На столе вина великолепных 20-го и 21-го. «Schloss Vollrads», «Zeltinger», «Piesporter»[87] — явно Торжество.

Сегодняшняя задача — войти в контакт с покойным министром иностранных дел Вальтером Ратенау. В Гимназии Лени с другими детьми распевала очаровательную антисемитскую уличную дразнилку того времени:

Knallt ab den Juden Rathenau,

Die gottverdammte Judensau…[88]

После того как на него совершили покушение, она ничего не пела много недель — верила, что если все это получилось и не из-за дразнилки, то уж точно песенка была пророчеством, заклинанием…

Сегодня послания особые. Вопросы к бывшему министру. Идет процесс деликатной сортировки. По причинам безопасности. В салон Петера допускаются лишь определенные гости. Недоходяги не доходят, остаются снаружи, сплетничают, от напряжения скалят десны, елозят руками… На этой неделе — большой скандал вокруг «ИГ Фарбен»: невезучая дочерняя компания «Spottbilligfilm[89] AG», там всей верхушке грозит чистка за то, что отправили отделу закупок вооружения OKW предложение по разработке нового воздушного луча, который намертво ослепляет все живое в радиусе десяти километров. Наблюдательная комиссия «ИГ» вовремя перехватила аферу. Бедняжка «Шпоттбиллихфильм». Их коллективному разуму не пришло в голову, что подобное оружие сделает с рынком красителей после будущей войны. Ментальность Götterdämmerung[90] во всей красе. Оружие было известно под названием «L-5227»: «L» означало «Licht», свет, еще один комичный германский эвфемизм, как «А» в маркировке ракет, что означает «агрегат», либо само обозначение «ИГ» — Interessengemeinschaft, родство интересов… а как насчет дела о катализаторном отравлении в Праге — правда ли, что Персонал Группы VIб Центра Радиохимического Ущерба вылетел по тревоге на восток, а отравление комплексное, как селен, так и теллур… от одних названий ядов беседа трезвеет, как при упоминании рака…

Элита, что будет сегодня вечером сидеть на сеансе, — корпоративные нацисты, среди которых Лени узнает не кого-нибудь, а генералдиректора Смарагда из того филиала «ИГ», что некоторое время интересовался ее мужем. Но затем вдруг все контакты прервались. Было бы таинственно, даже зловеще, вот только в те дни все разумно было валить на экономику…

В толпе она взглядом встречается с Петером.

— Я от него ушла, — шепчет она, кивая, пока он пожимает руки.

— Ильзе можешь положить в какой-нибудь спальне. Поговорим позже? — Сегодня в глазах его определенно фавнов прищур. Примет ли он то, что она — не его, не больше, нежели Францева?

— Да, конечно. Что происходит?

Он фыркает, в смысле — мне не доложили. Они его используют, и уже — разные они — десять лет. Только он никогда не знает, как именно, разве что по редкой случайности, намеком, перехваченной улыбкой. Искаженное и вечно затуманенное зеркало, улыбки клиентов…

Зачем им сегодня Ратенау? Что на самом деле, падая, шепнул Цезарь своему протеже? Et tu, Brute[91], официальная ложь — вот примерно и все, чего можно от них добиться, не говорит ровным счетом ничего. Миг покушения — тот, когда сходятся вместе власть и невежество власти, и Смерть здесь — итог. Один заговаривает с другим не ради того, чтобы провести время с э-ту-Брутами. От одного к другому проводится истина, ужасная настолько, что история — в лучшем случае сговор, и не всегда джентльменский, с целью надуть — никогда ее не признает. Истина будет подавляться либо, если эпохи особо элегантны, маскироваться под нечто другое. Что может сказать Ратенау — его миг прошел, он уже много лет в своем новом потустороннем существовании — о старом добром Божьем промысле? Вероятно, не будет тех откровений, что могли бы случиться, едва смертные нервы его вспыхнули в шоке, едва налетел Ангел…

Но поживут-увидят. Ратенау — согласно историям — был пророком и архитектором картелизованного государства. Из крохотного поначалу бюро Военного министерства в Берлине во время Первой мировой он координировал всю германскую экономику, контролировал поставки, квоты и цены, вторгался и сносил барьеры секретности и собственности, отделявшие одну фирму от другой: корпоративный Бисмарк, пред чьей властью ни один гроссбух не свят, ни одна сделка не тайна. Его отец Эмиль Ратенау основал «АЭГ», немецкую «Всеобщую компанию электричества», но молодой Вальтер — отнюдь не только промышленный наследничек: он философ, прозревающий послевоенную Державу. Протекавшую войну он рассматривал как мировую революцию, из которой восстанет не Красный коммунизм, не безудержные Правые, но рациональная структура, где истинной, законной властью будет предпринимательство, — структура, основанная, что неудивительно, на той, которую он спроектировал в Германии для ведения Мировой войны.

Отсюда и официальная версия. Вполне грандиозная. Но генералдиректор Смарагд и коллеги здесь не ради баек, в которые верят даже массы. Тут чудится — если достанет паранойи — едва ли не сотрудничество: между обеими сторонами Стены, материей и духом. Что такое они тают, неведомое безвластным? Что за ужасная структура таится за фасадами многообразия и предприимчивости?

Юмор висельника. Проклятая салонная игра. Вообще-то Смарагд в такое верить не может — Смарагд-специалист и Смарагд-управляющий. Ему, наверно, подавай лишь знаки, приметы, подтверждения того, что уже бытует, над чем можно похихикать среди членов Herrenklub[92]: «Даже еврей нас благословил!» Что бы ни поступило сегодня вечером через медиума, они все исказят, отредактируют, превратив в благословение. Это презрение редчайшего порядка.

В спокойном уголке комнаты, полной китайской слоновой кости и шелковых драпировок, Лени отыскивает диван, ложится, свесив ногу, пытается расслабиться. Франц уже наверняка дома, вернулся со своего ракетного поля, моргает под лампочкой, пока соседка фрау Зильбершлаг вручает ему последнюю записку Лени. Сегодня вечером посланья несомы огнями Берлина… неоновыми, накаливания, звездными… послания сплетаются в сеть информации, коей никому не избежать…

— Путь свободен, — голос движет губами Саксы и напряженным белым горлом. — Вы там у себя обречены идти по нему постепенно, шаг за шагом. Но отсюда видна вся форма сразу — не мне, я не так далеко ушел, — но многие узнают в ней ясное присутствие… слово «форма» не очень годится… Позвольте говорить откровенно. Мне все труднее ставить себя на ваше место. Возможные ваши проблемы, даже всемирного значения, многим из нас здесь кажутся лишь банальными отклонениями. Вы встали на извилистый и трудный путь, вы считаете его широким и прямым, автобаном, по которому можно ехать с удобством. Стоит ли говорить: все, что вы считаете подлинным, — иллюзия. Я не знаю, выслушаете вы меня или отмахнетесь. Вам хочется знать лишь про свой путь, свой автобан… Ладно. Мовеин: вот что в схеме. Изобретение мовеина, розовато-лилового, его приход на ваш уровень. Вы слушаете, генералдиректор?

— Слушаю, герр Ратенау, — отвечает Смарагд из «ИГ Фарбен».

— Тирский пурпур, ализарин и индиго, прочие красители на основе каменноугольного дегтя уже существуют, однако важен лиловый. Уильям Перкин открыл его в Англии, но Пёркина выучил Хофман, которого выучил Либих. Сукцессия. Карма присутствует в ней разве что в весьма ограниченном смысле… еще один англичанин Херберт Ганистер, и поколение химиков, которых выучил он… Затем открытие онейрина. Спросите своего Вимпе. Он специалист по бензилизохинолинам. Присмотритесь к клиническому воздействию медикамента. Я не знаю. Пожалуй, вам стоило бы копать в этом направлении. Оно сливается с линией мовеина-Пёркина-Ганистера. У меня же есть лишь молекула, набросок… Метонейрин в виде сульфата. Не в Германии — в Соединенных Штатах. С Соединенными Штатами есть связка. Связка с Россией. Как по-вашему, почему мы с фон Мальцаном довели до конца Рапалльский договор? Необходимо было двигаться на Восток. Вимпе вам расскажет. Вимпе, V-Mann[93], присутствовал всегда. Как по-вашему, почему нам так хотелось, чтобы Крупп продавал им сельхозтехнику? И это было частью процесса. В то время я не понимал так ясно. Но я знал, что должен делать… Возьмите уголь и сталь. Есть место, где они встречаются. Рубеж между углем и сталью — каменноугольный деготь. Вообразите уголь — лежит в земле, мертво черный, никакого света, сама сущность смерти. Смерти древней, доисторической, биологических видов, которых мы больше никогда не увидим. Стареет, чернеет, залегает все глубже слоями нескончаемой ночи. А над землей выкатывается сталь, ярая, яркая. Но чтобы создать сталь, из первоначального угля надо удалить дегти — они темнее и тяжелее. Экскременты земли, вычищенные, дабы воссияла благородная сталь. Обойденные… Мы считали, что это промышленный процесс. Нет — не только. Мы обошли каменноугольные дегти. В недошедшем навозе ждала тысяча разных молекул. Таков знак откровения. Развертывания. Таково одно из значений мовеина — первого нового цвета на Земле, который выпрыгнул на свет Земли из могилы, залегающей на милях, в зонах глубины. Есть и другое значение… сукцессия… Я пока так далеко заглянуть не могу… Но все это — подражание жизни. Подлинное движение — не от смерти и не к возрождению. Оно — от смерти к смерти-преображенной. В лучшем случае вам удастся полимеризовать несколько мертвых молекул. Но полимеризация не есть воскрешение. Я о вашем «ИГ», генералдиректор.

— Я бы решил — о нашем «ИГ», — отвечает Смарагд — льда и чопорности больше обычного.

— Это вам разбираться. Если предпочитаете звать это контактом — на здоровье. Я здесь столько, сколько нужен вам. Меня можно не слушать. Вам бы, наверное, лучше послушать про то, что вы зовете «жизнью» — про растущий, органический Kartell? Но это всего лишь очередная иллюзия. Очень умный робот. Чем динамичнее он вам кажется, тем он глубже и мертвее. Посмотрите на дымовые трубы — как они множатся, рассеивая пустопорожние отходы первоначальных отходов над массивами городов, все больше и больше. По структуре они крепче всего в сжатии. Дымовая труба способна пережить любой взрыв — даже ударную волну какой-нибудь новой космической бомбы… — при этих словах вокруг стола разносится легкий шепоток, — …как всем вам наверняка известно. Упорство, стало быть, структур, расположенных к смерти. Смерть обращается в новую смерть. Совершенствует свое господство — так погребенный уголь плотнеет, покрывается новыми стратами: эпоха поверх эпохи, город поверх развалин города. Таков знак Смерти-подражателя… Знаки эти реальны. Кроме того, они — симптомы процесса. Процесс следует той же форме, той же структуре. Чтобы его постичь, вы будете следовать знакам. Все разговоры о причине и следствии — мирская история, а мирская история — отвлекающая тактика. Вам, господа, это полезно, а нам здесь — уже нет. Если хотите истины — я понимаю, что это смелое допущение, — загляните в механику этих вопросов. Даже в самые сердцевины определенных молекул — это они, в конце концов, задают температуры, давления, мощности потока, стоимости, прибыли, силуэты башен… Следует задать два вопроса. Первый: какова подлинная природа синтеза? И затем: какова подлинная природа контроля?.. Вы полагаете, будто вам это известно, цепляетесь за свои убеждения. Но рано или поздно вам придется разжать пальцы…

Молчание длит себя само. Вокруг стола кто-то ерзает на стульях, но комплекты мизинцев остаются в контакте.

— Герр Ратенау? Можно еще вопросик? — Это Хайнц Риппенштосс, неугомонный нацистский остряк и непоседа. Присутствующие хихикают, а Петер Сакса уже возвращается к себе. — Бог правда еврей?

□□□□□□□

Пумм, Остерлинг, Дромон, Фонарер, Спектро — звезды на Докторовой рождественской елке. Низвергают сияние в эту священнейшую из ночей. Всякий — хладный знак тупика; солнца, что ушли на века, мчатся к югу, вечно к югу, нам же — только север и тоска. Но Кевин Спектро — ярчайшая, самая далекая. А толпы бурлят в Найтсбридже, и по радио за гимном гимн, и в подземке — разбойные толпы, а Стрелман — совсем один. Но он-то подарочек на Рождество получил, тра-ля-ля, ему не надо обходиться, допустим, собачкой из жестянки от «Спама», ребятки, у него свое чудесное дитя человеческое, возмужавшее, и все же где-то в Ленитропной коре головного мозга несет оно толику детства самой Психологии — вот именно, чистая история, жухлая, инкапсулированная, нетронутая джазом, депрессией, войной: выживание, если угодно, ошметка самого д-ра Ябопа, ныне покойного, за смертью, за расчислением этой… этой самой центральной, понимаете ли, камеры…

Ему некого спросить, некому рассказать. Сердце мое, чувствует он, мое сердце переполнено таким мужеством, такой надеждой… Новости с Ривьеры замечательные. Здесь опыты пошли для разнообразия гладко. Из некоего невнятного перехлеста, общих ассигнований или какого-то фонда погашения бригадир Мудинг даже увеличил финансирование ГАВ. Тоже чует Стрелманову власть? Страховкой запасается?

То и дело по ходу дня завороженный Стрелман обнаруживает у себя эрегированный пенис. Принимается шутить — английские павловские шуточки, и почти все происходят из одной несчастливой случайности: латинское «caput» в переводе с немецкого — гибель, а уж кому не известно юмористическое обозначение собаки «кабыздох» (шуточки эти весьма дурны, и большинству народу в ПИСКУС хватает ума уклоняться, но оные шуточки — блистательные остроты по сравнению с теми, что вне принятого, вроде прекрасного а-ля кокни «Как зовут голого фюрера?»). Где-то посреди ежегодной рождественской вечеринки ПИСКУС Моди Чилкс ведет Стрелмана в кладовку, где полно белладонны, марли, длинноносых воронок и вонь медицинской резины, красными коленками грохается на пол, расстегивает Сгрелману штаны, а он, растерянный, господи боже, гладит ей волосы, неуклюже вытряхивает почти всю ее шевелюру из винного цвета ленты; ну-ка, что это у нас тут, настоящая, гладкая и малиновая, жаркая, скрипуче-обтянутая рабыня, «мясо», да-с, прямо в этих зимне-бледных больничных коридорах, и далекий граммофон играет румбу, басы, вудблоки, различимы изнуренные дутые витражи тропических струнных каденций — там все танцуют на оголенных полах, и старая палладианская скорлупка, моллюск о тысяче покоев, поддается, резонирует, сдвигает нажимы по стенам и балкам… храбрая Мод, это невероятно, вбирает розовый хуй павловца, докуда войдет, подбородок над ключицей вертикально, точно шпагу глотает, и всякий раз, отпуская его, эдак легонько, по-дамски, задышливо давится, и цветочно распускаются пары дорогого скотча, а ее руки хватают обвисшую шерсть его штанов на заду, мнут-расправляюг — все происходит так быстро, что Стрелман лишь покачивается, помаргивает чуток, знаете, пьяновато, размышляет, снится ли ему или он открыл идеальный коктейль, вспомнить бы — амфетамина сульфат 5 мг 1 р. / 6 ч., вчера перед сном 0,2 г амобарбитала натрия, утречком россыпь витаминных капсул на завтрак, алкоголя — унция, скажем, в час, в течение последних… это сколько же выходит кубиков и ох ты господи, вот и конец. Кончаю же, да? точно… что ж… а Мод, дорогуша Моди, глотает, ни капли не упустив… тихонько улыбается, наконец избавленная от затычки, возвращает опадающего ястреба в стылое холостяцкое гнездышко, но еще недолго стоит на коленях в кладовке мгновения, сквознячного, белым светом залитого мгновенья, что-то из Эрнесто Лекуоны — наверное, «Сибоней» — теперь несется к ним по коридорам, длинным, как морские пути к зеленым мелководьям, склизким каменным фортам и пальмовым вечерам Кубы… викторианская поза, ее щека прижимается к его ноге, его рука со вздутыми венами — к ее лицу. Но никто их не видел, ни тогда, никогда, и в предстоящую зиму то там, то сям она пересечется с ним взглядом и покраснеет, как ее коленки, может, раз-другой забежит к нему в комнату при лаборатории, но отчего-то больше это не повторится, эти внезапные тропики в затаенном дыхании войны и английского декабря, этот миг совершенного мира…

Некому рассказать. Что-то затевается будь здоров — это Мод знает, через ее руки проходят все финансы ПИСКУС, от нее ничего не ускользнет. Но он не может ей сказать… ну то есть не все, не свою надежду в точных терминах, он никогда, самому себе даже… она таится впереди, во мраке, определяема наоборот — ужасом, тем, как все надежды еще могут быть разгромлены и лишь пустенькую тупую шуточку, собственную смерть найдет он в конце своего Пути Павловца.

Ныне и Томас Гвенхидви чует перемену, что фибриллирует в походке и лице коллеги. Жирный, преждевременно поседевшая Санта-Клаусова борода, кренящийся помятый затейник, всякую секунду выступает, говорить пытается двояко — валлийская комическая провинциальность и твердо-алмазная, до нищеты опустившаяся правда, слышать можете, что заблагорассудится. Поет невероятно, в свободное время бродит вдоль стальных сеток взлетно-посадочной полосы для истребителей, ищет самолеты побольше — ибо любит репетировать басовую партию «Венца», пока со всей мощью своей стартует «Летающая крепость», но и тогда, понимаете ли, за бомбардировщиками его слышно — вибрацией в костях, чистотою, до самого Стоук-Поуджиса. Как-то раз одна дамочка даже написала в «Таймс» из Лутон-Ху, Бедфордшир, — спрашивала, кто там с таким прекрасным низким голосом поет «Венец». Какая-то миссис Мандул. Гвенхидви любит хорошенько поддать, хлебный спирт в основном, в обильных странных варевах чокнутого ученого смешанный с говяжьим бульоном, гренадином, сиропом от кашля, горькими и отрьгжливыми настоями шлемника, валерианового корня, пустырника и венерина башмачка — да со всем, что под руку подвернется. Вот он, крепкий алкоголический дух, воспетый в народных преданьях и балладах. Гвенхидви — прямой потомок уэльца из «Генриха V», что всех заставлял съесть свой Порей. Впрочем, не из малоподвижных пьяниц. Стрелман в жизни не видел, чтоб Гвенхидви не стоял на ногах или стоял спокойно — тот бесконечно мечется, крен на правый борт, стоп машина, каналья, — мимо долгих рядов больных или умирающих лиц, и даже Стрелман замечал суровую любовь в мелких жестах, сбивках дыхания и голоса. Они — черные, индийцы, ашкеназы, говорят на диалектах, каких не услышишь на Харли-стрит; их разбомбили, выморозили, заморили голодом, дурно укрыли, и в их лицах, даже в детских, читается некое древнее знакомство с болью и превратностями судьбы, кое поражает Стрелмана, больше поляризованного на Вест-Эндские реестры благовоспитанных знаков и симптомов, психических анорексий и запоров, что уэльца выводили бы из себя. В палатах Гвенхидви у некоторых Базовый Метаболизм вообще почти не летает: —35, —40. Белые линии поверх рентгеновских призраков костей утолщаются, серые мазки из-под языков под его черно-морщинистым микроскопом расцветают облаками траншейных гингивитных оккупантов, что заточили мерзкие клычки, примериваются изъязвить авитаминозную ткань, из которой вышли. Совсем другой, видите ли, коленкор.

— Я не знаю, мужик, — ну я не знаю, — махнув в сторону госпиталя толстой замедленной рукой из-под плаща ежиного цвета, по дороге среди снегопада — для Стрелмана водораздел очевиден, тут монахи, там храм, солдаты и гарнизон, а для Гвенхидви нет, часть его остается там в заложниках. Улицы пустынны, Рождество на дворе, они бредут в горку домой к Гвенхидви, а тихий снежный занавес все падает, падает меж ними и продырявленными больничными стенами, что каменным параллаксом маршируют прочь в белый сумрак. — Какие упрямые. Бедные, черные. А евреи! Уэльсцы — уэльсцы когда-то тоже были евреями, да? одно из потерянных колен Израилевых, черное колено, что веками бродило по земле, да? о-о, невероятное странствие. А затем, видишь ли, они таки добрались до Уэльса.

— До Уэльса…

— Осели и превратились в валлийцев. А вдруг мы, видишь ли, все евреи? все разбросаны, как семена, да? со стародавних времен все вылетаем из первобытного кулака. Я, мужик, в это верю.

— Ну еще бы.

— Ну а разве нет? А ты?

— Не знаю. Мне сегодня как-то не еврейски.

— Ты-то вылетаешь? — Один, отделен навсегда — вот он о чем: Стрелман понимает, о чем он. И что-то в нем тронуто врасплох. В трещинах сапог рождественский снег, кусачий холод протискивается внутрь. На краю поля зрения движется бурый шерстяной фланг Гвенхидви, цветовая зона, форпост пред этим белеющим днем. Вылетает. Летит… Гвенхидви — миллион ледяных крапинок косо падают на закутанную его громаду, посмотришь — угасание его так невозможно, что оттуда, где прятался, возвращается этот пьяно-рыскающий болтливый страх, Проклятие Книги, а перед Стрелманом тот, кого он поистине, всей своей подлой душою желает сохранить… впрочем, он слишком застенчив, слишком горд, даже не улыбнется Гвенхидви, не произнеся некоей речи, что объяснит или зачеркнет улыбку…

Собаки скачут, гавкают, едва появляются эти двое. Стрелман оделяет их Профессиональным Взглядом. Гвенхидви мурлычет «Аберистуит». Навстречу выходит дочка привратника Эстелл, под ногами дрожащий ребенок-другой, в руках рождественская бутыль, в бутыли что-то едкое, но весьма согревающее грудь спустя примерно минуту после проникновения внутрь. Коридоры провоняли чадом, мочой, отбросами, вчерашним жарким. Гвенхидви прихлебывает из бутыли, затевает с Эстелл обычную кокетливую возню и по-быстрому играет в «где-же-мальчик-вот-же-мальчик» с ее младшим Арчем, который прячется за широкий мутоновый абрис материного бедра, и Эстелл все пытается шлепнуть сынка, только он слишком прыток.

Гвенхидви дышит на газовый счетчик — тот насквозь промерз, так застыл, что монеток не глотает. Мерзопакостная погодка. Гвенхидви весь окружает счетчик собой, клянет его, елозит, точно киношный любовник, полы плаща вот-вот окутают… Гвенхидви светится солнышком…

За окнами гостиной — шеренга лысых тополей армейского окраса, канал, заснеженное депо, а дальше длинная зубчатая груда угольных ошметков, еще дымится после вчерашней V-бомбы. Драный дым криво сносит снегопадом, завивает, разрывает и вновь прибивает к земле.

— Ближе еще не падала. — Гвенхидви над чайником, разносится кислая вонь серной спички. И затем, по-прежнему сторожа газовое кольцо: — Стрелман, хочешь взаправду параноидальное скажу?

— И ты туда же?

— Ты в последнее время на карту Лондона смотрел? Эта титаническая метеор-ная казнь египетская, V-бомбы эти, сбрасываются, видишь ли, здесь. Не на Уайтхолл, куда полагается, а на меня, и это, по-моему, паскуд-ство, да?

— Чертовски непатриотичные вещи говоришь.

— Ой, — откашливаясь и харкая в раковину, — ты просто верить не хочешь. Ну да, тебе-то зачем? Красавцы с Харли-стрит, боженька всемогущий.

Старая игра у Гвенхидви, дразнить члена Королевского колледжа. Какой-то необычный ветер или же термоклин в небесах плещет на них низким гудящим хоралом американских бомбардировщиков: белый «Куманва Гани» Смерти. Маневровый локомотив беззвучно ползет внизу путевой паутиною.

— Они падают по Пуассонову распределению, — робко отвечает Стрелман, словно это еще можно оспорить.

— Несомненно, мужик, несомненно — блестящее наблюдение. Но видишь ли, блядь, — сплошь на Ист-Энд. — Арч или еще кто нарисовал буро-сине-рыжего Гвенхидви, который несет докторский саквояж вдоль плоской линии горизонта мимо зеленого газгольдера. Саквояж набит бутылками джина, Гвенхидви улыбается, из гнезда в бороде выглядывает дрозд, и небо синее, а солнце желтое. — Ты вообще задумывался, почему? Вот тебе Параноик из Сити. Долгими веками рос по деревням, да? как разумное существо. Актер, фантастический мим, Стрелман! Фальсифици-рует правильные силы, да? экономи-ческие, демографические? Ах да, и даже, видишь ли, случай-ные.

— Что значит «видишь ли»? Я не вижу. — Против окна, сзади подсвеченное белым предвечерьем, лицо Стрелмана незримо, помимо крошечных ярких полумесяцев, что блестят по кромке глазных яблок. Может, пора нащупывать за спиною шпингалет? Может, шерстяной валлиец все ж таки бесповоротно помешался?

— Ты не видишь их, — вот уже пар тугой парчой извергается из стального лебединого носика, — черных и евреев, в их тьме. Ты не умеешь. Не слышишь их тишины. Ты уже так привык к трепу и к свету.

— Ну, к лаю привык, да.

— Видишь ли, сквозь мой гос-питаль проходят сплошные неудачники. — Таращится с застылой, идиотски-пьяной улыбкой. — Что я могу вылечить? Только отослать их обратно, опять наружу, да? Обратно к вот этому? Ну и какая разница, что у нас тут не Европа, — та же бой-ня, наложить ши-ны, накачать лекар-ствами, загнать в мини-сту-пор такой, чтоб затем убить, да?

— Ну слушай, война идет — та что, не в курсе? — В ответ на сие Стрелман вместе с чашкой получает ужасную гримасу. Правду сказать, он надеется кретинскими своими бестолковостями сбить Гвенхидви с этой темы про Параноика из Сити. Стрелман лучше бы поболтал о ракетных жертвах, что поступили сегодня в госпиталь. Но это экзорцизм, мужик, песнь посылает в тишину поэт, заклиная белых всадников, и Гвенхидви знает, как не может знать Стрелман, что это и есть отчасти план на сегодня — сидеть в убогой комнате и кричать в такую вот глухоту: что мистеру Стрелману уготовано сыграть именно себя — условного, раздражительного, непонятливого…

— В одних городах богатые живут на взгорьях, а бедные ютятся внизу. В других богатые заполонили прибрежье, а бедным остается жить далеко от моря. А в Лондоне градиент го-рестей, да? повышается, где река ширится к морю. Я просто спра-шиваю — почему? Потому что пароход-ство? Потому что систе-ма землепользования, еще со времен Индустриальной Эры? Потому что такое вот древ-нее племенное табу передавалось англича-нам из одного поколения в другое? Нет. Видишь ли, подлинная причина — Угроза С Востока. И с Юга: со всей европей-ской махины, ага. Здесь людям было назначено пасть первыми. Мы расходны, а те, что в Вест-Энде и к северу от реки, — нет. Я не говорю, что у этой Угрозы та или иная конкретная форма. Не политическая, нет. Если Параноик из Сити грезит, нам туда хода нет. Может, Си-ти грезил о другом, вра-жеском городе, что плывет по морям, дабы вторг-нуться в дель-ту… или о волнах тьмы… волнах огня… Может, о том, что его снова проглотит гигантский, безмолв-ный Материн-ский Континент, да? Городские грезы — они не про меня… Но что, если Сити — растущая о-пухоль, веками неустанно меня-лась, чтоб точно совпасть с меняющейся формой своих наихудших, тай-ных страхов? Потасканные пешки, опозо-ренный офицер и трусливый конь — все, что мы обрекли, безвозвратно потеряли, голое, брошено здесь ждать. Это было известно, не отрицай — было известно, Стрелман! — что однажды Европей-ский фронт должен повернуться вот так? сдвинуться к востоку, потребовать ракет, и было известно, как и где раке-ты не долетят. Спроси дружка своего Мехико, да? посмотри на плотности у него на карте? К востоку, к востоку и к югу от реки, где и живут все таракашки, вот кому пол-ной мерой отмерили, друг мой.

— И впрямь, Гвенхидви, — рассудительно, прихлебывая чай, — это очень параноидально.

— Это правда. — Уже извлек праздничную бутылку «ВАТ-69» и вознамерился налить. — За деток. — Ухмыляется, совсем сбрендил.

— За деток?

— А. У меня ж тут своя карта, да? Набра-сываю дан-ные из родиль-ных палат. Дет-ки, рожденные при Блице, то-же, видишь ли, сле-дуют Пуассонову распределению.

— Ну — тогда за эдакое уродство. Бедолаги.

Позже, ближе к закату эльфами из-под стенных панелей являются несколько громадных прусаков, очень темных, красновато-бурых, и с топотом шагают в кладовую — беременные матки тоже, а в эскорте младенчески прозрачные таракашки текут конвоем. Ночью, в очень поздних затишьях меж бомбардировщиками, огнем зениток и ракетными ударами, их слышно — шумные, как мыши, жуют бумажные пакеты Гвенхидви, оставляя за собою струйки и отпечатки говна цветом как они сами. Мягкую пищу они, видимо, любят не слишком — фрукты, овощи и все прочее; им бы чего потверже — чечевицу и бобы, им бы пожевать, побуравить бумажные и штукатурные преграды, твердые рубежи, ибо они, видите ли, — агенты унификации. Рождественские тараканы. Обитали в соломенных глубинах яслей в Вифлееме, спотыкались, всползали, падали, посверкивая красным в золотой решетке соломы — вероятно, им казалось, что она простирается на мили вверх и вниз съедобным жилым миром, — то и дело прогладывали насквозь, сбивая некий таинственный сноп векторов, отчего соседи-тараканы плюхались мимо кубарем, кверху жопами, усиками вниз, а ты цеплялся всеми ногами в нескончаемой трясучке золотых соломин. Безмятежный мир: температура и влажность почти стабильны, дневной цикл притуплен до мягкого, легкого колыханья света, не больше, — золото, потускневшее золото, тени, а потом обратно. Возможно, из незримых далей взрывами энергии долетал до тебя плач младенца, почти неощутимый, нередко презираемый. Твой, видишь ли, спаситель…

□□□□□□□

Две золотые рыбки в аквариуме изображают знак Рыб, валетом, совсем замерли. Пенелопа сидит и вглядывается в их мир. Там есть утопший галеончик, фарфоровый ныряльщик в водолазном костюме, красивые камешки и ракушки, которые Пенелопа с сестрами привезли с моря.

Тетя Джессика и дядя Роджер целуются и обнимаются в кухне. Элизабет дразнит Клэр в прихожей. Их мать в тубзике. Кошка Сажа спит в кресле — черная грозовая тучка на пути в неведомое далёко, но так вышло, что сейчас она с виду кошка. День подарков. Вечер совсем замер. Последняя «жужелица» упала час назад, где-то на юге. Клэр подарили черномазую куклу, Пенелопе свитер, Элизабет — платье, в которое врастет Пенелопа.

Представление, куда Роджер повел их всех днем, называлось «Гензель и Гретель». Клэр тотчас нырнула под сиденья, где и другие ползали тайными тропами, вспышка белого воротничка или косички между высоких внимательных дядь в форме, между спинок сидений, занавешенных шинелями. На сцене в клетке съежился Гензель, которому положено бы ть мальчиком, но вообще-то он высокая девочка в блузке и трико. Смешная старая Ведьма пускала пену ртом и лазила по декорациям. А красивая Гретель ждала своего шанса у Печи…

И тут на улице возле театра немцы уронили ракету. Несколько младенцев заревели. Напугались. Гретель — она как раз замахивалась метлой, чтоб заехать Ведьме прям по попе, — застыла; отложила метлу, в сгустившейся тишине шагнула к рампе и запела:

Спасайся кто может,

Сдаваться негоже, но

Жуткая рожа вас — цап:

Большущая бяка вам в кудри вот-вот

Когти запустит и вас украдет!

Зеленщик три желанья задумал уже,

Дворник галстук себе повязал…

Хоровод наш бурлив под веселый мотив

С мятной дыней в шальных небесах!

— А теперь подпевайте, — улыбнулась она и по правде заставила зрителей, даже Роджера, петь:

С мятной дыней в шальных небеса-ах

Свет мечты у вас в сердце погас,

Тортом в морду у всех на глаза-ах —

Представленье начнется сейчас!

Томми в сугробе сегодня заснул,

А в небе раздолье мышам:

Мы луну не сдадим, выше полдня взлетим,

В целлофановом доме шурша…

Целлофановый дом в облаках,

В кулаке же — красивый лимон,

Ваша мама — толстуха мортира,

А ваш папа — унылый пижон…

(Шепотом, стаккато):

Ди-рек-тор со-сет кукуруз-ную трубку,

Бан-кир ест же-ну на обед,

Весь мир обалдел, оркестр взопрел,

Карман подставляйте — вот вам камуфлет —

Карман подставляйте — вот вам каму-флет:

Никого нет у вас за спиной!

А на лестнице свет тихо гаснет,

Бал окончен, и время домой…

Пальмы шепчутся где-то на пляже

И спасатель пустился вздыхать,

Лучшей Пары Детей голоса все слышней —

Дети учатся умирать…

Кресло Пенелопиного отца в углу, у стола с лампой, пустует. Смотрит на Пенелопу. С удивительной ясностью она различает вязаную салфетку на спинке, много узелков — серых, бежевых, черных и коричневых. В узоре — или же перед ним — что-то колышется: поначалу всего-навсего рефракция, будто нечто прямо перед креслом источает тепло.

— Нет, — вслух шепчет она. — Не хочу. Ты не он. Я не знаю, кто ты, но ты не папа. Уходи.

Подлокотники и ножки безмолвны и недвижны. Пенелопа смотрит в кресло.

Я просто хочу к тебе в гости.

— Ты хочешь меня одержать.

Демонические одержимости в этом доме не новость. Это что, правда Кит, ее папа? которого забрали, когда ей было вполовину меньше лет, и вернули теперь не человеком, которого она знала, а лишь оболочкой, и мягкая мясистая личинка души, что улыбается, и любит, и чует свою смертность, сгнила или вся погрызена игольчатыми пастями смерти-от-правительства — процесс, посредством коего живые души поневоле оборачиваются демонами, главной последовательности западной магии известными как Клиппот, Оболочки Мертвых… И нередко то же самое текущий промысел делает с приличными мужчинами и женщинами вовсе даже по эту сторону могилы. Ни в том процессе, ни в другом нет никакого достоинства — и милосердия никакого нет. Мам и пап настраивают умирать нарочно, определенными способами: заводить себе рак или инфаркт, попадать в аварии, уходить сражаться на Войну — и оставлять детей в лесу одних. Вам непременно скажут, что пап ваших «забрали», но папы просто уходят — в том и дело. И друг друга покрывают, вот и все. Может, и лучше такое присутствие — вытирает комнату насухо, как стекло, ныряет в старое кресло, выныривает, — чем папа, который еще не умер, человек, которого любишь, и надо смотреть, как это с ним происходит…

В кухне вода в чайнике трясется, скрипит до кипения, а снаружи дует ветер. Где-то, на другой улице, скользит и падает шифер с крыши. Роджер взял холодные руки Джессики, греет на груди, чувствует их, ледяные, сквозь свитер и рубашку — они сложились, прижались. А Джессика не приближается, дрожит. Он хочет согреть ее всю, не только нелепые конечности, хочет вопреки здравой надежде. Сердце его сотрясается, точно кипящий чайник.

Теперь уже проступает: с какой легкостью Джессика может исчезнуть. Впервые он понимает, почему это равно смертности и почему будет плакать, когда она уйдет. Он учится распознавать минуты, когда вообще-то ее ничто не удерживает, кроме его тощих рук, накачанных 20 отжиманиями… Если она уйдет, станет безразлично, как падают раке ты. Но совпадение топографических карт, девушек и ракетных ударов проникло в него беззвучно, беззвучное, как лед, и Квислинговы молекулы сдвинулись решеткой, дабы его заморозить. Бывать бы с нею чаще… случись такое, когда они вместе, — в иные времена прозвучало бы романтично, однако в культуре смерти определенные ситуации оттяжнее прочих, — но они вместе так мало…

Если ее не достанут ракеты, остается ее лейтенант. Чертов Бобер/Джереми и есть Война, всякое притязание блядской Войны — что мы предназначены для работы и правительства, для простоты — и это затмит любовь, грезы, дух, чувства и прочую второсортную чепуху, что вылазит наружу средь праздных и бездумных часов… Тут они дали маху, черт бы их побрал. Совсем охуели. Джереми заберет ее, как сам Ангел, в свою безрадостную двусмысленную путь-дорожку, и Роджер будет позабыт — забавный маньяк, но ему нет места в рационализованном ритуале власти, коим обернется грядущий мир. Она станет слушать мужнины повеления, превратится в домашнюю бюрократку, младшего партнера, и Роджера будет вспоминать — если будет — вот, мол, ошибка, Джессика ее, слава богу, не совершила… О-о, вот и припадок бесноватости подкатывает — черт, да как же ему выжить без нее? Она — зимняя шинель, что согревает его ссутуленные плечи, и замерзающий воробышек у него в ладонях. Она — нутряная его невинность в просветах сучьев и сена, прежде чем желаньям дали отдельное имя, дабы предостеречь, что они могут и не сбыться, и его гибкая парижская дщерь радости, под вечным зеркалом, коя отрекается от ароматов, лайка до подмышек, все это слишком просто, в его обнищании и более достойной любви.

Внутри меня ты бродишь из грезы в грезу. Ты узнала ход в распоследний мой обшарпанный уголок и там, средь обломков, отыскала жизнь. Я теперь не скажу точно, какие слова, образы, грезы иль призраки «твои», какие «мои». Уже не разобрать. Мы оба теперь новые, невероятные…

Его испытание веры. Детишки на улице распевают:

Славословят ангелы: ля-ля,

Миссис Симпсон умыкнула Короля…

На каминной полке затаился Сажин сынок Ким, пугающе жирный косоглазый сиамец, — надеется учинить то единственное, что его нынче развлекает. Помимо еды, сна или ебли, его главный бзик — прыгнуть или рухнуть на мать и валяться, хохоча, пока та с воплями носится по комнате. Сестра Джессики Нэнси выходит из сортира — унята ссору Элизабет и Клэр, уже вышедшую из берегов. Джессика пятится от Роджера, чтобы высморкаться. Звук ему знаком, как птичья песня: ип-ип-ип-ип НГУННГГ — и платок раздувается…

— Ой, изюмительно, — говорит она, — я, кажется, простуду подхватила.

Войну ты подхватила. Она заразная, и я не знаю, как ее шугануть. О, Джесс. Джессика. Не оставь меня…

2. UN PERM’ AU CASINO HERMANN GOERING[94]

Вам достанется самый высокий, самый смуглый ведущий актер Голливуда.

Мериан К. Купер — актрисе Фэй Рэй

□□□□□□□

Улицы этого утра уже стучат вблизи и вдали под деревянными подметками гражданских. Вверху на ветру копошатся чайки, скользят, легкие, бок о бок, крылья развешаны недвижно, то и дело слегка пожимают плечами, только чтоб набрать высоту — сплестись, расплестись, бело и медленно стасовывается с незримых больших пальцев фараон… Первый взгляд вчера, вдоль по эспланаде ближе к вечеру, был хмур: море оттенков серого под серыми тучами, казино «Герман Геринг» расплющено белесо, а пальмы зазубренные, еле шевелятся… А вот сегодня утром деревья на солнце вернулись к зелени. Налево вдалеке петляет, крошась, древний акведук — сухо-желтый, вдоль Капа[95], дома и виллы там пропечены до теплой ржави, кроткие коррозии изъедают все краски Земли, от бледно-недожаренного до глубоко надраенного.

Солнце пока не очень высоко, готово поймать птичку за концы крыльев, ярко обратив перышки в завитки ледяной стружки. Ленитроп стучит зубами на толпу птиц в вышине, сам внизу на своем миниатюрном балкончике, из глубины комнаты электронагреватель едва достает ему до икр. Его подшили куда повыше, на белый фасад к морю, предоставили целый номер одному. У Галопа Муссора-Маффика и его друга Тедди Бомбажа — один на двоих дальше по коридору. Ленитроп втягивает кисти в ребристые манжеты толстовки, скрещивает руки на груди, наблюдает изумительное иностранное утро — в него вырываются призраки утрешнего дыхания, он ощущает первое солнцетепло, хочет первую сигарету — и извращенно дожидается внезапного шума, с которого начнется день, первой ракеты. Все время осознавая, что он в кильватере великой воины, сместившейся на север, и тут могут раздаваться только одни взрывы: хлопки пробок от шампанского, выхлопы лоснящихся «испано-сюиз», иногда амурный шлепок, будем надеяться… Ни Лондона? Ни Блица? Можно ли привыкнуть? Еще бы, и к тому времени пора будет возвращаться.

— Итак, он проснулся. — Бомбаж при мундире, бочком протискивается в номер, гложа тлеющую трубку, за ним Галоп в пиджачной паре в тонкую полоску. — Поднялся с первыми лучами, разведывает, несомненно, пляж на предмет неприкаянной мамзели-другой…

— Не спится, — Ленитроп зевает в комнату, а за спиной у него птицы на свету реют воздушными змеями.

— Нам тоже, — это Аллюр. — Это ж сколько лет адаптироваться.

— Боже, — Бомбаж нынче утром поистине исходит напускным воодушевлением, театрально простирает длань к громадной кровати, рушится на нее, энергично подскакивает. — Не иначе, Ленитроп, их про тебя предупредили! Роскошь! А нас, понимаешь, вселили в ненужный чулан.

— Эй, да чего ты ему напел тут? — Ленитроп шарит везде, ищет сигареты. — Я вам кто, Вэн Джонсон, что ли?

— Лишь… касаемо, — Галоп с балкона швыряет ему зеленую пачку «Крэйвенов», — девушек, понимаешь…

— Сами англичане довольно сдержанны, — поясняет Бомбаж, подпрыгивая на кровати для убедительности.

— Во маньяки полоумные, — бормочет Ленитроп, направляясь к личной ванной, — нормально так меня оккупировали, банда жертв 8-го Параграфа… — Стоит довольный, писает без рук, подкуривает, вот только про этого Бомбажа ему чуток непонятно. Бомбаж с Галопом вроде как старинные кореша. Спичку щелчком отправляет в унитаз, краткое шипенье; но к Ленитропу он обращается как-то — снисходительно, что ли? может, нервничает…

— Так вы что думаете, я вам свиданки устраивать буду? — орет он поверх рева туалетного селя. — Я-то думал, вы как за Каналом окажетесь, ступите во Францию — тут же превратитесь в Валентино.

— Я слыхал, до войны была такая традиция, — Галоп жалобно зависает в дверях, — но мы с Бомбажем — Новое Поколение, вынуждены полагаться на опыт янки…

При этих словах Бомбаж вскакивает с кровати и тщится просветить Ленитропа песенкой:

ЗАСТЕНЧИВ БРИТАНЕЦ НАШ (Фокс-трот)

(Бомбаж): Застенчив британец наш —

Какие там Ка-за-но-вы,

Ведь в деле любви нено-вом Янки у нас на коне:

(Галоп): Британец владеет не

Тем ухарством атлантичным —

Аля дам оно романтично,

Хоть я бы назвал его «блажь»…

(Бомбаж): От многоженца-янки и его утех

У бриттов-повес краска сходит с лиц,

(Галоп): Но он почитается втай-не от всех,

Как некий эротический Клау-зе-виц…

(Вместе): Да только, увы, не придашь

Все навыки янки в спальне Морденции идеальной,

Иначе вошли бы в раж

Красотки — правда, застенчив британец наш.

— Ну да, вы обратились по назначению, — кивает Ленитроп, сим убежденный. — Только не ждите, что я за вас и совать буду.

— Лишь разведку боем, — говорит Бомбаж.

— Муа[96], — тем временем вопит Галоп вниз с балкона, — муа Галоп, понимаете ли. Маффик.

— Ми-фиг[97], — отвечает снаружи и снизу невнятный девичий хор.

— Жа дезами осси[98], по странному совпадению. Парюн биза совпадению или как, уи[99]?

Ленитроп, который в данный момент бреется, выбредает с пенистой барсучьей кисточкой в кулаке поглядеть, что происходит, и сталкивается с Бомбажем, который кинулся выглянуть из-за левого эполета своего соратника: внизу три запрокинутых симпатичных девичьих личика в соломенных ореолах гигантских шляпок, улыбки у всех ослепительные, очи загадочные, как море у них за спинами.

— Слышьте, у, — вопрошает Бомбаж, — у, понимаете, деженёр[100]?

— Рад, что сумел вас выручить, — бормочет Ленитроп, намыливая Галопу спину между лопаток.

— Но пойдем же с нами, — девушки перекрикивают шум прибоя: две воздевают огромную плетеную корзину, откуда глянцево-зеленые винные бутылки и хлеба с заскорузлыми корками выглядывают из-под белой ткани, трепещущей перышками по ореховой глазури и бледным разломам, — пойдем — sur la plage[101]…

— Я только, — пол-Бомбажа уже в дверях, — составлю им компанию, пока вы…

— Сюр ля пляж, — Галоп несколько замечтался, моргает на солнце, улыбается сверху сбывшимся утренним желаньям. — О, на слух — как картина. Что-то импрессионистское. Фовизм. Полно света…

Ленитроп смахивает с рук ведьмин орешник. Запах в номере будит в памяти беркширскую субботу: пузырьки сливового и янтарного тоников для волос, усеянная мухами липучка плещется под вентилятором на потолке, тупые ножницы дергают кожу… Выпутывается из толстовки, во рту — зажженная сигарета, дым идет из горловины, как из вулкана.

— Эй, а можно у тебя сшибить…

— У тебя и так уже пачка, — вопиет Галоп. — Боже всемогущий, а это что еще такое?

— Где что? — Ленитропова физиономия сугубо невинна, пока он влезает в обсуждаемый предмет и начинает застегиваться.

— Ты, разумеется, шутишь. Юные дамы ждут. Ленитроп, будь умницей, надень что-нибудь цивилизованное…

— Я готов. — Ленитроп по пути мимо зеркала зачесывает волосы в обычный щегольской помпадур Бинга Кросби.

— Мы не можем выйти на люди с…

— Мне ее прислал брат Хоган, — сообщает Ленитроп, — на день рожденья, аж с самого Тихого океана. Видишь, на спине? под ребятами в каноэ с этим балансиром, слева от гибискуса — написано «Память о Гонолулу»? Это подлинный продукт, Муссор-Маффик, не какая-нибудь там дешевая подделка.

— Милый боженька, — стонет Галоп, уныло плетясь за ним из номера, прикрывая глаза от рубашки, что слабо светится в коридорном сумраке. — По крайней мере, заправь ее и прикрой чем-нибудь. Вот, я готов тебе даже норфолкскую куртку пожертвовать… — Жертва и впрямь: куртка — из заведения на Сэвил-роу, где примерочные взаправду украшены портретами почтенных овец, с которых и состригли посеребренную туманом шерсть, — некоторые благородно позируют на утесах, иные представлены в задумчивых мягких крупных планах.

— Должно быть, соткали из колючей проволоки, — таково мнение Ленитропа, — и какая девушка согласится близко подойти вот к такому?

— Ах, но какая женщина в здравом уме пожелает оказаться ближе чем в десяти милях от вот этого — этой вот жуткой рубашки, а?

— Постой! — Ленитроп откуда-то извлекает броский желто-зелено-оранжевый сопливчик и, вопреки Галоповым стенаньям ужаса, размещает его в кармашке пиджака, чтобы торчал тремя уголками. — Вот! — сияет, — вот что называется глаз не оторвать!

Они выныривают на солнце. Взвывают чайки, одеянье Ленитропа вспыхивает собственной блистающей жизнью. Галоп накрепко зажмуривается. Когда же открывает глаза, все девушки прилепились к Ленитропу — оглаживают ему рубашку, покусывают уголки воротника, воркуют по-французски.

— Конечно. — Галоп подбирает корзину. — Ну еще бы.

Вообще девушки танцуют. Управляющий казино «Герман Геринг», некто Сезар Флеботомо, едва прибыли освободители, привез целый кордебалет, хотя времени сменить заведению оккупационную вывеску у него пока не нашлось. Тут это всем, похоже, без разницы — приятная мозаика крохотных идеальных оболочек от моллюсков, тысячи ракушечьих скорлупок вмурованы в штукатурку, фиолетовые, розовые и бурые, заменяют собой целую секцию крыши (старая черепица по-прежнему свалена в кучу у Казино), два года назад ее в качестве трудотерапии сотворила эскадрилья «мессершмиттов» в увольнительной — готическим шрифтом, достаточно громадными буквами, чтобы различить с воздуха, как и задумывалось, Солнце еще не высоко, едва касается слов, и они почти сливаются с основой, а потому висят подавленно, создателей своих уже и знать не знают — с их болью в руках, с мозолями, что под солнцем чернели заражением и кровью, — слова лишь отступают, а компания меж тем проходит мимо простыней и наволочек отеля, разложенных сушиться на покатом пляже, тонкие морщинки, очерченные легкой синевой, что упорхнет, едва подымется солнце, шесть пар ног вздымают сор, который тут никогда не прибирали, старую игральную фишку, выбеленную солнцем, полупрозрачные кости чаек, тускло-оливковую майку вермахтского образца, драную и заляпанную тавотом…

Они идут по пляжу — поразительная рубашка Ленитропа, платок Галопа, платья девушек, зеленые бутылки, все танцует, все говорят разом, мальчиково-девочковая лингва-франка, девушки довольно много поверяют друг дружке, искоса поглядывая на спутников. Вроде самое время для чутка, хе-хе, упреждающей паранойи, легкий флирт, чтоб полегче справиться с тем, что день наверняка готовит. Но нет. Утро слишком уж хорошее. Накатывают волнышки, разбиваются о корочку изгиба темной гальки, чуть дальше пенятся средь черных валунов, торчащих вдоль Капа. А в море подмигивают прядки-близнецы лодочных парусов, которые на солнце и расстоянии засасывает к Антибу, и суденышко движется постепенными галсами, хрупкая скорлупка в морской зыби, чье касанье и буйное шипенье вдоль килей сегодня утром чует Ленитроп — и вспоминает довоенные «кометы» и «хэмп-тоны», на которые смотрел с берега на Кейп-Коде среди земных ароматов, подсыхающих водорослей, прошлолетнего кулинарного жира, песок натирал обгорелую кожу, под босыми ступнями щетинистый колосняк… Ближе к берегу плюхает pédalo[102] с солдатами и девушками — они свисают, плещутся, возлежат в бело-зеленых полосатых шезлонгах на корме. У самой воды друг за другом гоняются детишки, визжат, хохочут этак хрипло, как от щекотки беспомощно смеются малыши. Сверху на эспланаде сидит пожилая пара — бело-голубая, кремовый парасоль, утренняя привычка, якорь на весь день…

Они доходят до первых валунов, а там бухточка, отчасти закрытая от остального пляжа и Казино над ним. Завтрак — вино, хлеб, улыбки, солнце, что преломляется в тончайших дифракционных решетках волос у танцовщиц, оно раскачивается, кувыркается, ни на миг не замирает, слепит фиалковым, гнедым, шафрановым, изумрудным… На миг можно отцепиться от мира, плотные тела раздробились, под кончиками пальцев ждет тепло, что у хлеба внутри, цветочное вино долгим, легким теченьем омывает корень языка…

Встревает Бомбаж:

— Слышь, Ленитроп, она тоже твоя подруга?

Хм-м? что такое… она — чего? Перед ним сидит Бомбаж, самодовольный, показывает на валуны и приливную заводь…

— На тебя глаз положили, старик.

Ну-у… должно быть, из моря явилась. На таком расстоянии — метров 20 — лишь смутная фигурка в черном бомбазиновом платье до колен, а голые ноги длинны и прямы, короткий капюшон ярко-светлых волос бросает тень на лицо, закручивается «поцелуйчиками» и касается щек. Ну да, смотрит на Ленитропа. Он улыбается, несколько даже машет. А та стоит себе и стоит, ветерок треплет рукава. Он отворачивается вытянуть пробку из винной бутылки, и красивым обертоном хлопка завершается вскрик одной танцорки. Галоп уже почти на ногах, Бомбаж пялится, разинув рот, на девушку, дансёзки — моментальный снимок оборонительных рефлексов: волосы взметаны, платья перекручены, сверкают бедра…

Срань господня, оно движется — осьминог? Да, блядь, осьминог — здоровый, Ленитроп таких только в кино видал, Джексон, — только что восстал из воды и наполовину всполз на черный валун. И вот уже, нацелив злобный глаз на девушку, тянется, у компании на виду обвертывает щупальце, все в присосках, вокруг девушкиной шеи, еще одно — вокруг талии, и давай волочить ее, бьющуюся, обратно под воду.

Ленитроп вскакивает, в руке бутылка, мчится мимо Галопа, который изображает неуверенное танцевальное па, а руки обхлопывают карманы пиджака, нет ли где оружия, которого нет, — осьминога же видно все больше и больше, чем ближе Ленитроп подбегает, и вот же здоровый какой, бати-с-матей, — тормозит у самого осьминожьего бока, одной ногой в озерце, и ну колотить животину по башке винной бутылкой. Вокруг ноги скользят в смертных спазмах раки-отшельники. Девушка, уже полу-в-воде, пытается кричать, но щупальце, струящееся и зябкое, пережало ей трахею так, что и не вздохнуть. Она тянет руку — детскую, с пухлыми пальчиками, а на запястье — мужской стальной браслет с опознавательной биркой, и вцепляется Ленитропу в гавайскую рубашку, хватка сильнее и сильнее, и кто бы мог знать, что в числе последнего увидит она танцорок хулы с вульгарными харями, укулеле и сёрферов в комиксовых красках… о боже боже прошу вас, бутылка снова и снова влажно тяпает по осьминожьей плоти, бес-блядь-полезно, осьминог вперяется в Ленитропа с торжеством, а тот пред лицом неминуемой смерти не может оторвать взгляд от девушкиной руки, ткань морщит тангенциально ее ужасу, пуговица на рубашке удерживается единственной последней ниткой — он видит на браслете имя, выцарапанные серебряные буквы, все до единой ясны, однако невнятны ему совершенно из-за склизкой серой мертвой хватки, что все сжимается, жидкая, сильнее их с девушкой вместе взятых, обрамляя несчастную руку, кою жестокое тетаническое сокращение разлучает с землей…

— Ленитроп! — Опа, Бомбаж в десяти шагах от него протягивает крупного краба.

— Чё з’хуйня… — Может, разбей он бутылку о камень, пырни ублюдка между глаз…

— Он жрать хочет, на краба клюнет. Ленитроп, не убивай его. На, да бога ж ради… — и вот краб летит, вертясь, по воздуху, ножки центрифужно раздернуты врозь: Ленитроп в замешательстве роняет бутылку, и краб тут же плюхается ему в другую ладонь. Точняк. Сразу же сквозь ее пальцы и собственную рубашку он чует пищевой рефлекс.

— Лана. — Трясущийся Ленитроп машет крабом перед осьминогом: — Хавчик подвезли, дружок. — Выдвигается другое щупальце. Его рифленая слизь на Ленитроповом запястье. Ленитроп швыряет краба на несколько футов дальше по берегу, и подумать только — осьминог и впрямь кидается за добычей: чутка волочит девушку и спотыкающегося следом Ленитропа, а потом отпускает. Ленитроп снова хватает краба, телепает им так, чтоб осьминог видел, и, приплясывая, уводит тварь дальше по берегу, а слюни текут из осьминожьего клюва, а глаза прикованы к крабу.

За это их краткое знакомство у Ленитропа сложилось впечатление, что данный осьминог душевно нездоров, хотя с чем тут сравнивать? Но в этой скотине безумная бурливость — как у неодушевленных предметов, падающих со стола, когда мы особо чувствительны к шуму и собственной неуклюжести и не хотим, чтобы они падали, некий бам! ха-ха, слышите? и вот опять, БАМ! в каждом движении головоногого, от которого Ленитроп рад убраться подальше, наконец мечет краба, как дискобол, со всей силы в море, и осьминог, рьяно плюхнувшись и булькнув, пускается в погоню, и вот уж нет его.

Хрупкая девушка лежит на пляже, глубоко вдыхает, остальные толпятся вокруг. Кто-то из танцовщиц поддерживает ее и говорит — «р» и носовые всё так же французски — на языке, который Ленитроп, забредая обратно в поле слышимости, не вполне распознает.

Галоп улыбается и слегка отдает честь.

— Отлично выступил! — восклицает Тедди Бомбаж. — Мне так было бы не в жилу!

— Это почему? Краб-то был у тебя. Слууушь — а где ты его взял?

— Нашел, — отвечает Бомбаж с непроницаемой рожей. Ленитроп пялится на этого индюка, но взгляда не перехватить. Чё з’хуйня творится?

— Выпью-ка я лучше вина, — решает Ленитроп. Пьет прямо из горла. В зеленом стекле кособокими сферами всплывает воздух. Девушка наблюдает. Он останавливается передохнуть и улыбается.

— Благодарю вас, лейтенант. — Ни дрожи в голосе, а выговор тевтонский. Теперь ему видно ее лицо: мягкий нос лани, светлые ресницы, а глаза — кислотно-зеленые. Такой тонкогубый европейский рот. — Я едва не перестала дышать.

— Э-э — вы не немка.

Категорически качает головой:

— Голландка.

— И вы здесь уже…

Куда-то отводит глаза, протягивает руку, берет у него бутылку. Смотрит в море, вслед осьминогу.

— Они очень оптичные, не так ли. Я не знала. Оно меня увидело. Меня. Я не похожа на краб.

— Пожалуй, нет. Вы, барышня, роскошно смотритесь. — На заднем плане восхищенный Бомбаж тычет локтем Галопа. Ухарство атлантичное. Ленитроп берется за ее запястье и читает бирку уже без труда. Там грится: КАТЬЕ БОРГЕСИУС. Под пальцами громыхает ее пульс. Она Ленитропа откуда-то знает? странно. На лице у нее смесь узнавания и внезапной прозорливости…

Стало быть, здесь, на пляже, в компании с чужими, голоса обретают металл, каждое слово — режущий лязг, а свет, хоть и яркий, как прежде, уже не так просвещает… это внутрь сочится пуританский рефлекс — видеть иные порядки за видимым, также известен как паранойя. В морском воздухе жужжат бледные силовые линии… выдвигают себя пакты, которым присягнули в покоях, давно уже разбомбленных до горизонтальных проекций, причем не вполне по прихоти войны. О, то был отнюдь не «нечаянный» краб, ас, — не случайные осьминог или дева, фигушки. Структура и детали появятся потом, а вот окружающее коварство он чувствует моментально, сердцем.

Еще некоторое время они сидят на пляже, доедают завтрак. Только вот простой день — птички и солнышко, девушки и вино — уже слинял украдкой от Ленитропа. Галоп постепенно косеет, расслабляется, становится все забавнее по мере того, как пустеют бутылки. Он застолбил себе не только ту, на кого в самом начале упал глаз, но и ту, которую, без сомнения, убалтывал бы сейчас Ленитроп, не возникни этот осьминог. Галоп — посланец из невинного, доосьминожьего прошлого Ленитропа. Бомбаж, напротив, сидит совершенно тверезый, усы невстрепаны, мундир по уставу — наблюдает за Ленитропом пристально. Его спутница Гислен, миниатюрная и стройная, ножки красотки с плаката, длинные волосы зачесаны за уши и ниспадают на спину, елозит круглой попкой в песке, пишет маргиналии к Бомбажеву тексту. Ленитроп, свято убежденный, что у женщин, как у марсиан, есть такие антенны, которых нет у мужчин, за ней приглядывает. Глазами с ней встречается всего разок — у нее они при этом распахиваются загадочно. Ей что-то известно, ей-богу. По пути обратно в Казино с порожней тарой и корзиной, в которой лишь утренний сор, удается перемолвиться с ней словом.

— Ну и пикничок, нессы-па?[103]

У ее рта появляются ямочки.

— Вы все время знали про осьминога? Я подумала, потому что так похоже на танец — все вы.

— Нет. Честно, я не знал. В смысле, вы думали, это, что ли, розыгрыш такой?

— Малыш Эния, — вдруг шепчет она, беря его за руку, а к прочим обращая широченную липовую улыбку. Малыш? Да он в два раза больше нее. — Пожалуйста — очень осторожней… — Вот и все. С другой стороны он держит за руку Катье, два бесенка, полные противоположности, по бокам. Пляж теперь пуст, только полсотни серых чаек сидят, за водой наблюдают. Над морем громоздятся белые кучи облаков, отверделые, надутые херувимами, — листья пальм колышутся по всей эспланаде. Гислен отваливает — обратно по пляжу, забрать чопорного Бомбажа. Катье пожимает Ленитропу локоть и говорит то, что ему как раз теперь и охота слушать:

— Все-таки, быть может, нам суждено было встретиться…

□□□□□□□

C моря Казино в сей час — пылающая безделушка на горизонте: его пальмовый фон уже обернулся тенями в угасающем свете. Сгущаются бурая желтизна этих зазубренных мелких гор, море цветом что мягкая сердцевина черной оливки, белые виллы, шато на насестах, как целые, так и развалины их, осенние зеленя рощиц и отдельных сосен — все густеет до ночного пейзажа, дремавшего на них весь день. На пляже зажигают костры. Слабый лепет английских голосов, даже песни время от времени долетают по-над водой до д-ра Свиневича, стоящего на палубе. Под ним Осьминог Григорий, набивший себе утробу крабовым мясом, довольно резвится в особом отсеке. Луч маяка на мысу описывает дугу, а рыболовное суденышко идет курсом в открытое море. Гриша, дружок, этот трюк у тебя — пока последний… Есть ли надежда на дальнейшую поддержку Стрелмана, раз Свиневич и Его Изумительный Осьминог сыграли свою роль?

Он давно перестал обсуждать приказы — даже его изгнанье обсуждению не подлежало. Улики, что связывали его с бухаринским заговором, о деталях коего он и слыхом не слыхивал, могли как-то оказаться правдой — допустим, Троцкистскому Блоку он мог быть известен, понаслышке, допустим, они использовали его методами, что навсегда остались в секрете… секрет навеки-. есть, известно ему, такие виды невинности, которые не способны даже вообразить, что это значит, не говоря уж о том, чтобы принять, как принял он. Ибо возможно, в конечном итоге, что это просто лишний эпизод громадного патологического сна Сталина. У Свиневича, по крайней мере, остается физиология, партии она не подвластна… а те, у кого ничего, кроме партии, кто всю жизнь на ней построил, чтобы затем попасть в чистку, — этим предстоит пройти сквозь нечто весьма похожее на смерть… и так ничего и не узнать наверняка, никакой лабораторной точности… это ж его рассудок, видит бог, целых двадцать лет. Они, по крайней мере, ни за что не смогут…

Нет, не осмелятся, не было таких случаев… если только не замалчивали, конечно, в журналах о таком не прочтешь…

Осмелится ли Стрелман…

Этот может. Да.

Гриша, Гриша! Сбылось. Налетело на нас, да так быстро: чужие города, комедианты в заломленных шляпах, девочки из канкана, фонтаны огня, шумный оркестр в яме… Гриша, и флаги всех стран свернулись у тебя в объятьях… свежие моллюски, теплый пирожок, горячие стаканы чаю по вечерам между представлениями… учишься забывать Россию, утешаться мерзкими, подложными ее огрызками, что попадаются под ноги…

А вот небо потягивается — принять в себя одну-одинешеньку первую звезду. Только Свиневич желаний не загадывает. Политика такая. Знаки прибытия его не интересуют — да и знаки отбытия тоже… Машина дает полный вперед, их собственный кильватер взбухает, розовый от заката, и скрывает собою белое Казино на берегу.

Сегодня дали ток, Казино вернулось в энергосеть Франции. Над головой вспыхивают люстры, косматые от хрустальных игл, а в садах снаружи горят лампы помягче. По пути на ужин с Галопом и танцовщицами Ленитроп, выкатив глаза, останавливается при виде Катье Боргесиус: волосы убраны в такую тиару с изумрудами, а остальная Катье оснащена длинным платьем Медичи из бархата цвета морской волны. Сопровождают ее двухзвездный генерал и бригадир.

— У чина свои привилегии, — поет Галоп, шаркая саркастическими буффалами по ковру, — о, еще какие привилегии.

— Ты пытаешься увести мою козочку, — улыбается Ленитроп, — а не выходит.

— Я уж вижу. — Его же улыбка застывает. — Ох нет, Ленитроп, прошу тебя, не надо, мы идем на ужин…

— Да знаю я, что мы идем на ужин…

— Нет, стыдоба-то какая, надо это снять.

— Нравится? Настоящая ручная раскраска! Смотри! Ничего сиськи, а?

— Это школьный галстук «Полынных Кустов».

В главной столовой зале они вливаются в великую суету официантов, офицеров и дам — туда-сюда. Ленитроп с молоденькой танцовщицей за руку попадается в эти завихрения, наконец ему удается скользнуть с нею на два только что освободившиеся сиденья: и ба — Катье оказывается его соседкой слева. Он раздувает щеки, косит глазом, старательно причесывается пятернями, а к этому времени уж объявился суп, к которому он приступает так, словно обезвреживает бомбу. Катье не обращает на Ленитропа внимания, увлеченно беседует через своего генерала с каким-то «куриным полковником» о его довоенной профессии: он управлял полем для гольфа в Корнуолле. Лунки и преграды. Приближает к топографии. Но больше всего ему нравилось там бывать по ночам, когда из нор вылезали поиграть барсуки…

К тому времени, когда подали и унесли рыбу, уже творится нечто забавное. По ощущению судя, колено Катье под столом трется о Ленитропово мягким бархатом.

Тааак, высказывается Ленитроп, ну вот что: предприму-ка я уловку, в смысле — я же в Европе, нет? Он поднимает бокал и провозглашает:

— «Баллада о Галопе Муссоре-Маффике». — Общий гам, смущенный Галоп старается не улыбаться. Эту песню знают все: кто-то из шотландцев мчится через всю залу к роялю, Сезар Флеботомо, покручивая саблезаточенный лоснящийся ус, ныкается за пальмой в кадке, чтоб чуть подбавить свету, затем опять высовывает голову и подмигивает, шипит, подзывая своего метрдотеля. Булькается вино, прочищаются глотки, и добрая половина общества затягивает

БАЛЛАДУ О ГАЛОПЕ МУССОРЕ-МАФФИКЕ

Джин в Италии — маме ты больше не сын,

А французское пиво — септика.

Бурбон или брют — их в Испании пьют Лишь святые и эпилептики.

«Белой молнией» пьян не один катафалк,

Ее кушать — вахлацкий удел:

Это адский отвар, ядовит его пар,

И Мьёльнир его разогрел!

(Припев): О, Галоп напивался во многих местах

Отсюда до Ультима Туле.

Коль откажется он влить в себя самогон,

Чтоб мне сгинуть с концами в загуле!

Звучит все это, как сотня — хотя, вероятнее, всего пара — поющих валлийцев: тенор с юга страны и бас с севера, изволите ли видеть, поэтому все разговоры, sub rosa[104] или же нет, успешно сим пением топятся. Ленитропу того и надо. Он склоняется к Катье.

— У меня в номере, — шепчет она, — 306, после полуночи.

— Понял. — И Ленитроп выпрямляется, успев вступить снова с первого такта:

Он грогом пропитан до самых костей,

Он рычал на китов у причала,

Созерцал он вприщур и Дурбан, и Дувр,

И штормило его, и качало.

В английских туманах, сахарских песках,

На заснеженных склонах Альп

Такой груз не учел и сам Сэм Плимсолл:

Он пропьет даже собственный скальп!

Да, Галоп напивался во многих местах… и т. д.

После ужина Ленитроп сигналит Галопу — мол, пора сваливать. Рука об руку танцовщицы удаляются во мраморные салоны, где туалетные кабинки оборудованы сетью латунных переговорных трубок, сплошная акустика, чтобы сподручнее друг с другом беседовать. Ленитроп с Галопом направляется к ближайшему бару.

— Слушай, — Ленитроп говорит в свой хайбол, слова отскакивают от кубиков льда, поэтому охлаждаются как надо, — либо меня подкашивает небольшой психоз, либо творится что-то странное, нет?

Галоп, напустивший на себя расслабленность, прекращает мурлыкать «На море можно сделать то, чего не сделать в городе» и осведомляется:

— Вот как — ты и впрямь так считаешь?

— Ладно тебе — осьминог.

— Морские дьяволы довольно распространены по средиземноморским берегам. Хотя обычно не такие здоровые — тебя же размер беспокоит? Разве американцам не нравится…

— Галоп, это не случайно. Ты слышал этого Бомбажа? «Не убивай его!» У него краб был с собой, м-может, в вещмешке, наготове, чтоб отманить эту тварюку. И вообще, куда он вечером свалил?

— По-моему, он на пляже. Там сильно пьют.

— Он сильно пьет?

— Нет.

— Слушай, ты его Друг…

Галоп стонет:

— Господи, Ленитроп, ну откуда я знаю? Я и твой друг, но всегда, знаешь ли, приходится считаться с толикой Ленитроповой паранойи…

— Хуй там паранойя. Что-то не так, вдоба-авок ты в курсе!

Галоп пожевывает лед, прицеливается палочкой для коктейля, рвет в пургу маленькую салфетку — обычные развлечения в баре, он тут матерый игрок. Но в конце концов, тихонько:

— Ну, он получает шифровки.

— Ха!

— Я сегодня одну видел у него в мешке. Краем глаза. Рассматривать не пытался. Он работает в Верховном главнокомандовании союзных войск, в конце концов, — наверное, в том-то все и дело.

— Нет, не в том-то. Как насчет этого-то… — и Ленитроп рассказывает о своем полуночном свидании с Катье. На миг они как будто бы едва ль не снова в бюро АХТУНГа, и падают ракеты, и чай в картонных стаканчиках, и все опять хорошо…

— Пойдешь?

— А не стоит? Думаешь, она опасна?

— Я думаю, она восхитительна. Если б не Франсуаз, не говоря уж про Ивонн, я бы несся к ее двери с тобой наперегонки.

— Но?

Но часы над баром щелкают лишь раз, затем еще, храповиком отмеряя минуты в их прошлое.

— Либо то, что у тебя, — заразно, — начинает Галоп, — либо за мной они тоже приглядывают.

Они смотрят Друг на друга. Ленитроп вспоминает, что, если не считать Галопа, он тут совсем один.

— Рассказывай.

— Если смогу. Он изменился — но у меня ни клочка улик. С тех пор как… не знаю. С осени. Больше не толкует о политике. Господи, в какие мы только дебри ни… О своих планах после дембеля тоже больше не распространяется, а раньше только о них и говорил. Я думал, это Блиц его доконал… но после вчерашнего мне кажется, тут что-то еще. Черт, грустно-то как.

— Что произошло?

— Ай. Ну как бы — не угроза. Не серьезная, во всяком случае. Я мимоходом, в шутку, ляпнул, что запал на твою Катье. А Бомбаж вдруг как-то похолодел весь и говорит: «Я бы на твоем месте держался от нее подальше». Потом прикрыл это смешочком, будто и сам глаз на нее положил. Но тут другое. Мне — мне он больше не доверяет. Я… у меня такое чувство, будто я ему просто чем-то полезен, только я не вижу чем. И он меня терпит, пока я ему полезен. Старые университетские связи. Не знаю, бывало ли с тобой такое в Гарварде… а я в Оксфорде время от времени ощущал некую причудливую структуру, в которой никто не признавался, — она расползлась далеко за Тёрл-стриг, дальше Корнмаркет, в некие договоренности, снабжение, счета, выставляемые… толком не знаешь, кем же, когда и как они попытаются взыскать… но я-то думал, это все праздное, лишь на кромке того, ради чего на самом деле я там был, понимаешь…

— Еще бы. В этой Америке тебе сообщают первым делом. Гарвард — он для другого. «Образование» — это как бы для отвода глаз.

— Видишь, какие мы здесь невинные.

— Некоторые — может быть. Жалко, что с Бомбажем так.

— Я все равно надеюсь, что не в том дело.

— Наверное. Но как нам сейчас быть?

— А, ну я бы сказал — иди на свидание все равно, будь осторожней. Держи меня в курсе. Может, завтра я тебе расскажу о своем приключеньице-другом для разнообразия. И если нужна будет помощь, — сверкают зубы, лицо чуть рдеет, — ну, я тебе помогу.

— Спасибо, Галоп. — Господи, британский союзничек. Заглядывают Ивонн и Франсуаз, манят их наружу. В Himmler-Spielsaal[105] к chemin-de-fer[106] до полуночи. Ленитроп отыгрывается, Галоп продувается, а девушки выигрывают. Бомбажа не видно, хотя весь вечер туда-сюда бродят десятки офицеров, бурые и далекие, как на ротогравюре. И его девушки Гислен тоже не видать. Ленитроп спрашивает. Ивонн пожимает плечами:

— Гуляет с твоим другом? Кто знает? — Длинные волосы и загорелые руки Гислен, улыбка на лице шестилетки… Если выяснится, что ей и впрямь что-то известно, не грозит ли ей чего?

В 11:59 Ленитроп поворачивается к Галопу, кивает девушкам, пытается похотливо хмыкнуть и отвешивает другу быстрый и нежный тычок в плечо. Однажды, еще в подготовительной школе, перед тем как отправить Ленитропа в игру, тренер двинул его так же, придав уверенности секунд на пятьдесят, пока его не втоптала жопой в землю орда атакующих защитников из Чоута, у каждого — инстинкты и масса носорога-убийцы.

— Удачи, — говорит Галоп — не понарошку, а рука уже тянется к сладкой шифоновой попке Ивонн. Минуты сомнений, да да… Ленитроп поднимается по красному ковру лестницы (Добро Пожаловать Мистер Ленитроп Добро Пожаловать К Нам В Структуру Мы Надеемся Вам У Нас Понравится), малахитовые нимфы и сатиры парализованы в погоне друг за другом, вечнозеленые, на безмолвных площадках, вверх, к единственному немигающему оку лампочки на вершине…

У ее двери он медлит ровно столько, чтобы пригладить волосы. На Катье теперь белая ротонда, вся в блестках, с подкладными плечами, зазубренные перья страуса у выреза шеи и запястий. Без тиары: в электричестве ее волосы — свежий снег. Но внутри горит одна ароматическая свеча, и все апартаменты омыты лунным светом. Катье разливает бренди по старым коньячным бокалам из флинта, и когда протягивает Ленитропу, их пальцы встречаются.

— Не знал, что вы так сходите с ума по этому гольфу! — Учтивый романтичный Ленитроп.

— Он был приятный. И я с ним была приятна, — один глаз как бы ерзает, лоб нахмурен. Ленитроп боится, не расстегнута ли у него ширинка.

— И не обращали внимания на меня. Почему? — Умно ты тут напрыгнул, Ленитроп, — но она лишь испаряется под вопросом и воплощается заново в другом углу…

— Я разве не обращаю на вас внимания? — Она у окна, море внизу и за ней, полночное море, за отдельными волновыми потоками отсюда не уследить, все слилось в подвешенную недвижность старой картины, которую видишь на другом конце безлюдной галереи, пока сам ждешь в тени, позабыв, зачем ты здесь, испугавшись такого уровня освещенности, что поступает от того же побледневшего шрама луны, который сегодня вечером обмахивает море…

— Не знаю. Но хвостом вертите вы много.

— Может, мне так полагается.

— Как, например, «может, нам суждено было встретиться»?

— О, вы считаете, что я больше, чем я есть, — скользит к кушетке, подворачивает одну ногу под себя.

— Я знаю. Вы просто голландская молочница какая-то. В чулане гора накрахмаленных фартуков, и вдоба-авок деревянных башмаков, правильно?

— Сходите и взгляните. — Ароматы специй от свечи нервами тянутся через всю комнату.

— Лады, схожу! — Он распахивает ее гардероб и в отзеркаленном лунном свете обнаруживает мешанину атласа, тафты, батиста и эпонжа, темных меховых воротников и опушек, пуговиц, кушаков, галунов, мягких, сбивающих с толку, женских тоннельных лабиринтов, что, вероятно, тянутся многие мили, — заблудишься за полминуты… мерцает кружево, подмигивают петельки, его лица касается креповый шарф… Ага! секундочку, оперативнотактический запах тут — четыреххлористый углерод, Джексон, и весь этот гардероб — в основном реквизит. — Так. Вполне форсово.

— Если это комплимент, благодарю вас.

Пускай Они меня благодарят, лапуся.

— Американизм.

— Вы у меня первый знакомый американец.

— Хм-м. Наверное, выбрались через Арнхем, да?

— О, какой сообразительный, — ее голос предупреждает, чтобы глубже Ленитроп не копал. Он вздыхает, позванивая ногтем по бокалу. В темной комнате, с парализованным и безмолвным морем за спиной пытается спеть

НЕ ВРЕМЯ ЗНАТЬ (Фокс-трот)

Миг не настал —

Еще поцелуй не вспыхнул.

Луны овал,

Доколь танец наш не стихнул,

Не свела Земля

В тайные поля…

Не время знать,

Все эти сбивчивые речи

Лишь вздох назад —

Не оттого ль, что больше нечем

Нам увлечь обман

В утренний туман…

И как понять,

Что разглядеть?

Чары любовь творит тайно —

Тут не решить моментально…

Понять невмочь,

Наша любовь рождалась,

Иль пала ночь,

Покуда Земля вращалась?

Стоит ли гадать —

Нам НЕ ВРЕМЯ ЗНАТЬ.

Зная, чего от нее ожидают, она ждет с пресной физиономией, пока он допоет, мягкие язычковые, настроенные в одной октаве, еще миг гудят в воздухе, затем протягивает руку, вся тает ему навстречу, а он в замедленном движении валится к ее губам, соскальзывают перья, сворачиваются рукава, воспростертые голые руки, мелкозернистые в лунном свете, всползают, обхватывают его спину, ее липкий язык нервен, как ночная бабочка, его руки скрежещут по блесткам… затем груди ее плющатся об него, а ее руки и кисти отступают прочь, складываются за спиной, чтоб отыскать молнию, с ворчаньем спустить ее вдоль позвоночника…

Кожа Катье — белее белого одеянья, из коего она восстает. Заново рожденная… Ленитропу в окно почти видно то место, куда из камней выполз морской дьявол. Катье проходит на цыпочках, как балерина, бедра долгие и покатые, Ленитроп, расстегивая ремень, пуговицы, шнурки, скачет на каждой ноге поочередно, батюшки батюшки, но лунный свет лишь выбеливает ее спину, и по-прежнему есть темная сторона, вентральная, лицо, которого он уже не видит, кошмарная зверская перемена накатывает на морду и нижнюю челюсть, черные зрачки расширяются и занимают все пространство глаз, пока белки не исчезают совсем, и в глазах лишь красный животный отблеск, когда в них бьет свет не скажешь когда свет…

Она утонула в глубокой постели и тянет за собой его — в пух, атлас, серафическую и цветочную вышивку, тут же разворачивается и принимает его эрекцию в свой растянугый камертон, в единую дрожь, по которой настроена вся ночь… они ебутся, и вся она сотрясается, тело под ним стробирует на мили в сливках и ночной синеве, все звуки подавлены, глаза полумесяцами в золотых ресницах, гагатовые серьги, длинные, октаэдральные, взлетают беззвучно, бьют ее по щекам, черный дождь со снегом, его лицо над ее лицом неколебимо, исполнено тщательной методики — ради нее ли? или настроено на Ленитропическую Пристыковку, на которую Катье настропалили, — она его раскочегарит, на нее взберется не пластиковая оболочка… она все больше хрипит, переступает через порог к звуку… думая, что она сейчас кончит, он запускает руку ей в волосы, старается обездвижить ее голову, ему нужно видеть ее лицо: и вдруг это борьба, яростная и настоящая — она не сдаст своего лица, — и тут как гром среди ясного неба Катье и впрямь начинает кончать, а с нею — и Ленитроп.

Почему-то она, кто никогда не смеется, стала самой маковкой всплывающего из глубин пузырька смеха. Потом, уже готовая уснуть, она прошепчет к тому же:

— Смеюсь, — опять смеясь.

Ему захочется сказать: «А, Они вам разрешили», — хотя, с другой стороны, может, и не разрешили. Но та Катье, с которой он говорит, пропала, да и его глаза уже закрылись.

Как ракета, чьи клапаны под воздействием дистанционного управления открываются и закрываются в назначенное время, Ленитроп на некоем уровне вхождения в сон перестает дышать носом и принимается дышать ртом. Вскоре это перерастает в храп, который, бывало, сотрясал двойные оконные переплеты, раскачивал ставни и люстры с неистовым перезвоном колокольцев, да уж да-а-а уж… Катье при первом раскате просыпается и лупит Энию по голове подушкой:

— Хватит.

— Хм-м.

— Я чутко сплю. Только захрапишь — получишь, — и машет подушкой.

Да уж, не шуточки. Номер с храпом, шмяк подушкой, проснуться, сказать «хм-м», снова уснуть длится чуть ли не до утра.

— Ладно, ладно, — наконец, — кончай.

— Ты дышишь ртом! — вопит она. Он хватает свою подушку и замахивается. Катье увертывается, перекатывается, падает на пол, парируя подушкой, отступает к серванту с киром. Ленитроп не понимает, что Катье задумала, пока та не отшвыривает подушку и не берет бутылку сельтерской.

Что-что, Бутылка Сельтерской? А это что за срань? Какой еще интересненький реквизит Они сюда внедрили, за какими еще американскими рефлексами охотятся? Ну а где банановые заварные пирожные, а?

Он болтает двумя подушками и наблюдает за ней.

— Еще один шаг, — хихикает она. Ленитроп подныривает лупит ее по заднице после чего она, ессессно, отоваривает его из бутылки. Подушка лопается на мраморном бедре, лунный свет в комнате задыхается от пуха и перьев, а вскоре и орошается моросью от фонтанов сельтерской. Ленитроп пытается перехватить бутылку. Скользкая девушка выворачивается, прячется за креслом. Ленитроп берет с серванта графин бренди, откупоривает и мечет прозрачную янтарную бульку с псевдоподиями через всю комнату — дважды на лунный свет и прочь из него, чтобы расплескалась по ее шее, меж грудями с черными кончиками, стекла ей по ляжкам. — Сволочь, — опять окатывает его сельтерской. Опадающие перья липнут к их коже, оба носятся по всей спальне, ее крапчатое тело вечно отступает, в этом свете ее даже в упор не всегда разглядишь. Ленитроп то и дело натыкается на мебель.

— Ух доберусь я до тебя! — В каковой момент она распахивает дверь в гостиную, заскакивает туда, снова захлопывает так, что Ленитроп в эту дверь втыкается на бегу, пружинит от нее, грит «блядь», открывает дверь и видит, как Катье машет перед ним красной дамастовой скатертью.

— Что это? — интересуется Ленитроп.

— Магия! — кричит она и набрасывает на него скатерть, четко морщащие складки разлетаются в воздухе споро, как кристаллические разломы, и красно. — Смотри не пропусти, как у меня исчезнет один американский лейтенант.

— Хватит дурака валять, — Ленитроп бьется, стараясь выбраться наружу. — Как я могу смотреть, если я внутри. — Он нигде не находит края, и его слегка охватывает паника.

— В этом и суть, — вдруг внутри, с ним рядом, губы у него на сосках, руки трепещут в волосах у него на затылке, медленно тянет его за собой к глубокому ковру. — Моя синичка.

— А ты где это видела, эй? Помнишь, как он ложится в п-постель с этим козлом?

— О, не спрашивай… — На сей раз это добродушный скоординированный перепихон, оба как бы сонные, все в липких перьях… кончив, лежат близко друг к другу, такие разжиженные, что не шевельнуться, м-м, дамаст и ворс, тут внутри уютно и красно, как в утробе… Свернулся, захватив ее ступни своими, хуй угнездился в теплой луке между ее ягодиц — Ленитроп честно пытается дышать носом, и они задремывают.

Ленитропа будит утренний свет, что отражается от этого Средиземноморья, фильтруется сквозь пальму за окном, затем красным проходит сквозь скатерть, птицы, наверху бежит вода. С минуту он лежит, пробуждаясь, никакого бодуна, все еще безленитропово принадлежа некоему плодородному циклу отбытия и возвращенья. Катье лежит текучая и теплая, ее S против его S, начинает шевелиться.

Из соседней комнаты доносится безошибочный звяк пряжки его армейского ремня.

— Кто-то, — замечает Ленитроп, быстро сообразив, — должно быть, грабит мои штаны. — Нош топочут мимо по ковру, рядом с его головой. Лентроп слышит, как в карманах звякает его собственная мелочь. — Вор! — орет он, отчего просыпаегся Катье, поворачивается и обвивает его рукой. Удается обнаружить подрубленный край, который не находился ночью, Ленитроп шмыгает прочь из-под скатерти как раз вовремя — успевает заметить, как в дверях исчезает крупная нога в двуцветном ботинке, индиго и кофейный. Он забегает в спальню, видит, что всего остального, что на нем было, тоже больше нет, вплоть до ботинок и трусов. — Моя одежда! — пробегает обратно мимо Катъе, которая уже возникает из-под дамаста и пытается ухватить его за ноги.

Ленитроп распахивает дверь, выбегает в коридор, припоминает, что он тут голый, засекает тележку с бельем и хватает с нее пурпурную простыню, обматывается ею на манер тоги. С лестницы доносится фырчок и топ-топ резиновых подошв.

— Ага! — кричит Ленитроп, бросаясь вдоль по коридору. Скользкая простыня держаться не хочет. Она хлопает, съезжает, путается под ногами. Вверх по лестнице через две ступеньки — а наверху другой коридор, такой же пустой. Куда все подевались?

Вдали из-за угла показывается крохотная голова, высовывается крохотная ручка и показывает Ленитропу крохотный средний пальчик. Долю секунды спустя долетает неприятный смех, но Ленитроп уже рвет в ту сторону. На лестнице слышит шаги вниз. Огромный Пурпурный Воздушный Змей несется, матерясь, три пролета вниз, в двери на небольшую терраску — и успевает лишь заметить, как кто-то сигает через каменную балюстраду и пропадает в верхней половине толстого дерева, что растет откуда-то снизу.

— Ага, загнали! — кричит Ленитроп.

Сначала нужно попасть на дерево, а там уже карабкаться легко, будто по стремянке. Оказавшись в кроне, в окружении едкого листосвета, Ленитроп видит не дальше пары веток. Но дерево качается, и он прикидывает, что вор где-то там. Упорно лезет дальше, простыня цепляется и рвется, кожу колет иголками, царапает корой. Ногам больно. Скоро ему уже не хватает дыхалки. Постепенно конус зеленого света сужается, становится ярче. Поблизости от вершины Ленитроп замечает на стволе пропил или вроде того, но не останавливается поразмыслить, что бы это значило, пока не долезает до самой вершины и не принимается там, цепляясь за ствол, покачиваться, наслаждаясь прекрасным видом на гавань и мыс, нарисованно-синее море, белые барашки волн, у горизонта собирается шторм, далеко внизу движутся людские макушки. Ух. Ниже по стволу слышится прелюдия древесного треска, на своем тонком насесте Ленитроп чует дрожь.

— Ай, эгей… — Вот подлец. Он лез вниз по дереву, не вверх! И теперь там внизу стоит, смотрит! Они знали, что Ленитроп выберет вверх, а не вниз — нормально они рассчитывали на такой, черт бы его взял, американский рефлекс, гад, за которым гонятся, всегда лезет вверх — почему вверх-то? и перепилили ствол почти начисто, а вдоба-авок счас…

Они? Они?

— Ну, — высказывается Ленитроп, — я лучше, пожалуй, э… — Примерно в эту секунду верхушка дерева трескается начисто, и с массой шороха и свиста, в вихре иголок и темных ветвей, что кромсают Ленитропа на несколько тысяч острых кусочков, сверзается он, пружиня от ветки к ветке, пытаясь удержать пурпурную простыню над головой, как парашют. Ф-фух. Нн-хх. Где-то на полпути к земле, на уровне террасы или около ему случается глянуть вниз — и там он наблюдает много старших офицеров в мундирах и пухлых дам в белых батистовых платьицах и цветастых шляпках. Они играют в крокет. Судя по всему, Ленитроп приземлится где-то прямо среди них. Он зажмуривается и старается представить себе тропический остров, войлочную палату, где такого просто не может быть. И открывает глаза примерно в тот же миг, когда рушится наземь. В безмолвии, не успевает он еще отметить боль, слышится громкий тяп дерева по дереву. Ярко-желтый полосатый шар катится прочь с глаз в дюйме от Ленитропова носа, а следом — взрыв поздравлений, дамы в восторге, к нему направляются чьи-то ноги. Похоже, он, уннххх, немножко вывихнул себе спину, только ему все равно не очень в жилу шевелиться. И вот небо затмевается лицами какого-то Генерала и Тедди Бомбажа — они с любопытством пялятся сверху на него.

— Это Ленитроп, — грит Бомбаж, — и одет он в пурпурную простыню.

— Эт что такое, боец, — интересуется Генерал, — костюмированное представление, э? — К нему подходит парочка дам — сияют Ленитропу, если не сквозь него.

— Вы с кем это разговариваете, Генерал?

— Да тут какой-то паразит в тоге, — отвечает Генерал, — разлегся между мной и следующими воротцами.

— О, Ровена, как необычайно, — оборачиваясь к спутнице, — а ты видишь какого-нибудь «паразита в тоге»?

— Боже праведный, нет, Агата, — отвечает жизнерадостная Ровена. — Я полагаю, Генерал просто выпивши. — Обе принимаются хихикать.

— Если б Генерал все решения принимал в таком состоянии, — Агата никак не может отдышаться, — у нас на Стрэнде кислой капустой бы торговали! — И обе визжат от хохота, очень громко и неприятно долго.

— А тебя звали бы Брунхильда, — оба лица теперь удушливо розовеют, — а не… не Агата! — Цепляются друг за дружку изо всех сил. Ленитроп свирепо созерцает это зрелище, дополненное чуть ли не сотенной массовкой.

— Ну-у-у, понимаете, кто-то спер у меня всю одежду, и я как раз вышел пожаловаться администрации…

— Но вместо этого решили напялить пурпурную простынь и залезть на дерево, — кивает Генерал. — Что ж… Полагаю, мы сможем вас чем-нибудь снабдить. Бомбаж, вы почти одного размера с этим бойцом, не так ли?

— О, — крокетный молоток через плечо, поза — как на рекламе Килгора или Кёртиса, ухмыляется Ленитропу, — у меня где-то завалялся лишний мундирчик. Пойдем, Ленитроп, у тебя же все в порядке, не так ли. Не сломал себе ничего.

— Йаггхх. — Завернувшись в драную простыню, поднятый на ноги заботливыми крокетёрами, Ленитроп хромает за Бомбажем с дерна в Казино. Сначала заходят в номер к Ленитропу. Там всё чисто, совершенно пусто, готово к приему новых постояльцев. — Эй… — Выдергивает ящики, пустые, как барабаны: до последнего лоскутка пропала вся его одежда — и даже гавайская рубашка. Что за хуйня. Стеная, он шарит в столе. Пусто. В шкафах пусто. Документы на отпуск, удостоверение, всё — подчистую. Мышцы спины сводит от боли. — А это еще что, ас? — идет снова проверить номер на двери, теперь все уже только для проформы. Он знает. Его больше всего беспокоит рубашка Хогана.

— Сначала надень что-нибудь пристойное, — голос Бомбажа полнится завучевым отвращением. Вваливаются два летёхи, тащат за собой саквояжи. Тормозят, выпучившись на Ленитропа.

— Дружище, да ты не на том ТВД, — кричит один.

— Прояви уважение, — хохочет другой, — это же Лоренс Аравийский!

— Блядь, — грит Ленитроп. Даже руку не поднять, не то что замахнуться. Они переходят в номер Бомбажа, где наскребают Ленитропу форму. — Слышь, — приходит ему в голову, — а где с утра этот Муссор-Маффик?

— Вообще-то понятая не имею. Отвалил со своей девчонкой. Или девчонками. А ты где был?

Но Ленитроп озирается, его запоздало сжимает ректальный страх, лицо и шею окатывают потоки пота — он пытается отыскать в этом номере, который с Бомбажем делит Галоп, какие-то следы своего друга. Ершистую норфолкскую куртку, костюм в полосочку, хоть что-нибудь…

Ничего.

— Галоп этот выехал, что ли?

— Может, переехал к Франсуаз или Как-ее-там. Мог даже раньше уехать в Лондон, я за ним не слежу, я не бюро по розыску пропавших.

— Ты ж его друг… — Бомбаж, нагло пожав плечами, впервые с их знакомства смотрит Ленитропу в глаза. — Правда? Что ты такое?

Ответ у Бомбажа во взгляде, тусклая комната рационализуется, в ней ничего отпускного, только мундиры с Сэвил-роу, серебряные щетки для волос и бритвы, разложенные под прямыми углами, блестящий шип на восьмиугольной подставке, куда наколоты пастельных цветов бумаженции, все края аккуратно подровнены… филиал Уайтхолла на Ривьере.

Ленитроп опускает взор прочь.

— Пойду его поищу, — бормочет он, отступая в двери, мундир пузырится на жопе и давит в талии. Смирись, дружище, это надолго…

Начинает он с бара, где они беседовали вечером. Там пусто, лишь полковник с огромными закрученными усами и в фуражке чопорно сидит перед чем-то крупным, шипучим, мутным и украшенным белой хризантемой.

— Вас в Сэндхёрсте что, не учили приветствовать старших по званию? — орет этот офицер. Ленитроп, лишь миг помявшись, отдает честь. — В вашем чертовом УЧПО[107], должно быть, нацистов полно. — Бармена не видать. Вспомнить бы, что… — Н-ну?

— Вообще-то я, э, американец, мундир только взял поносить, и я тут, ну, ищу одного литера, точнее лейтенанта — Муссор-Маффика…

— Вы — кто? — ревет полковник, зубами обрывая листики с хризантемы. — Это что еще за нацистские глупости?

— Что ж, благодарю вас, — Ленитроп пятится из бара, снова отдавая Честь.

— Невероятно! — Эхо несется за ним по коридорам к «Гиммлер-Шпильзалу». — Нацист!

Зала пустынна в полуденном затишье — там только звучные просторы красного дерева, зеленого сукна, висят петли свекольного бархата. На столах веерами раскинулись длиннорукие лопатки для денег. Серебряные колокольчики с эбеновыми рукоятками перевернуты устьями вниз на красноватой темной полировке. Вокруг столов кресла ампир выстроены ровно и лишены игроков. Только одни выше других. Больше не чувствуется никаких внятных и видимых признаков игры случая. Тут теперь другое предприятие, пореальнее, побеспощаднее — оно систематически таится от взора таких, как Ленитроп. Кто сидит в высоких креслах? Есть ли у Них имена? Что лежит на Их гладком сукне?

Сверху сочится медно-желтый свет. Огромная зала вся отделана фресками: пневматичные боги и богини, пастельные лебеди и пастушки, туманная листва, трепетливые шарфики… Отовсюду завитушками стекают причудливые позолоченные фестоны — с обломов, канделябров, столбов, оконных рам… под световым люком поблескивает паркет в ожогах… С потолка свисают долгие цепи, лишь на несколько футов не доходят до столов, а на концах крюки. Что вешают на эти крючья?

Минуту Ленитроп в своем английском мундире остается здесь наедине с параферналией порядка, коего присутствие в обычном соре пробужденья он лишь недавно заподозрил.

Тут, среди сливочных бурых и ярких теней могла бы начать вырисовываться на миг некая золотая смутно корне- или человекоподобная фигура. Только Ленитропа так легко с крючка не ссадят. Вскоре — и так неприятно — на него снизойдет, что всё в этой зале на самом деле предназначено для чего-то иного. Для Них означая то, чего никогда не означало для нас. Никогда. Два порядка бытия, на вид одинаковые… однако, однако…

О, ТАМОШНИЙ МИР — его

Не объяснить!

Он-сон, что-пу-стился в мозгах блудить!

Пляшешь, как дурень, в Запрет-ном Крыле,

Ждешь, чтобы свет оша-лел, — и

Кто ска-зал, что туда нет пути,

Что нель-зя, кто тебе говорил?

Ec-ли от-бо-ли-те-бя-му-тит,

Сможешь до-ро-гу-на-зад-най-ти, ибо

Ты в об-щем-то-не у-хо-дил!

Почему здесь? Почему радужным краям того, что уже почти на него опустилось, непременно пульсировать сильнее всего здесь, в этой обильно закодированной зале? слышь, почему зайти сюда — чуть ли не все равно что войти в само Запретное: те же долгие покои, палаты старого паралича и пагубной возгонки, конденсатов и осадков забытых распадов, которые даже нюхнуть боишься, в этих комнатах полно отвесных сероперистых статуй с распростертыми крылами, неразличимые лица в пыли — в комнатах этих вообще полно пыли, что заволочет силуэты их насельников по углам или еще глубже, осядет на их черные строгие лацканы, смягчится до сахарной пудры, дабы присыпать белые лица, белые манишки, драгоценности и вечерние платья, белые руки, мелькающие так быстро, что не разобрать… что за игра, какие карты Они тут сдают? Что это у них пасы, такие смазанные, такие старые и совершенные?

— Ну вас на хуй, — шепчет Ленитроп. Он знает лишь это заклинание — и оно, в общем, на все случаи жизни. Его шепот сбит с толку тысячами крохотных поверхностей рококо. Может, к ночи ближе он проберется — нет, не ночью, когда-нибудь, с ведерком, кистью — и напишет НА ХУИ в пузыре изо рта какой-нибудь розовой пастушки…

Он пятится в двери, будто половину его, вентральную его половину сражает наповал царственное сияние: отступая от Присутствия, однако не отворачиваясь, боясь его и желая.

Снаружи он направляется к набережной — среди любителей отдохнуть, кружащих белых птиц, непрестанной мороси чаячьего дерьма. Гарцую, как конь, по Буа-Дебулонь и ни от кого не завишу… Отдает честь любому мундиру, рефлекс вырабатывает, к чему лишние неприятности, уж лучше невидимкой… всякий раз рука опускается по шву чуть нелепее, чем раньше. Тучи стремительно катят с моря. И здесь никакого Галопа.

Призраки рыбаков, стеклодувов, меховщиков, проповедников-отступников, горних патриархов и дольних политиков лавиной отходят от Ленитропа — в 1630-й, когда губернатор Уинтроп приплыл в Америку на «Арбелле», флагмане пуританской флотильи в тот год, у нее на борту первый американский Ленитроп служил дневальным в кают-компании или кем-то вроде: вот она, «Арбелла» вместе со всем флотом плывет вспять в ордере, ветер опять усасывает их на восток, твари, что перегибаются из-за полей неведомого, всасывают себе щеки, косея от напруги, в черные глубокие полости, где царят зубы, которые больше не молочные моляры херувимов, а старые лоханки тем временем выметывает из Бостонской гавани, обратно через Атлантику, чьи течения и зыби текут и вздымаются наоборот… искупление для любого дневального, что когда-либо скользил и падал, если палуба нежданно уходила из-под ног, а рагу для ночной вахты само собирается с настила и негодующих башмаков более избранных, фонтаном вскальзывает обратно в оловянный бачок, и сам дневальный, пошатнувшись, выпрямляется опять, и блевотина, на коей он поскользнулся, вновь хлещет обратно в рот, ее извергнувший… Алле-оп! Эния Ленитроп — снова англичанин! Только это, похоже, не совсем искупление, которое имели в виду эти Они…

Он на широкой булыжной эспланаде, усаженной пальмами, что становятся зернисто-черными, потому что на солнце наползают тучи. И на пляже Галопа нет, да и девушек не видать. Ленитроп садится на парапет, ноги болтаются, он разглядывает облачный фронт, аспидный, грязно-фиолетовый, с моря надвигается пеленами, потоками. Воздух вокруг остывает. Ленитропа бьет дрожь. Что Они делают?

В Казино он возвращается, когда здоровые шары дождевых капель, густые, как мед, уже шлепаются гигантскими звездочками на мостовую, приглашая его заглянуть в сноски к тексту дня, где примечания всё ему объяснят. Смотреть туда он не собирается. Никто никогда не говорил, что в конце день вдруг должен натянуть на себя какой-то смысл. Ленитроп просто бежит. Дождь нарастает мокрым крещендо. От шагов Ленитропа взметаются изящные водяные цветки, и всякий на секунду повисает в воздухе вслед его бегству. А это бегство. Внутрь он врывается пятнистым, крапчатым от дождя — и сразу же за неистовые поиски по всему огромному инертному Казино, опять начинает с того же дымного, прокопченного парами самогона бара, переходит в театрик, где вечером будут давать укороченную версию «L’Inutile Precauzione»[108] (этой мнимой оперы, при помощи коей Розина тщится запудрить мозги своему опекуну в «Севильском цирюльнике»), в его артистическое фойе, где девушки, девичья шелковистость, но не та троица, которую Ленитропу больше всего хочется видеть, взбивают волосы, оправляют подвязки, наклеивают ресницы, улыбаются ему. Гислен, Франсуаз, Ивонн никто не видел. В соседней комнате оркестр репетирует живенькую тарантеллу Россини. Все язычковые фальшивят где-то на полтона. Ленитроп тут же понимает, что оказался среди женщин, которые немалую часть жизни провели на войне, в оккупации, у них люди пропадали с глаз долой каждый день… да, в паре-другой этих глаз он встречает старую европейскую жалость, такой взгляд он очень хорошо узнает задолго до того, как утратит невинность и станет одним из них…

И так он дрейфует по яркому размолу игорных салонов, ресторанному залу и его меньшим частным сателлитам, раскалывает тет-а-теты, сталкивается с официантами, куда ни глянет — везде чужие. И если нужна будет помощь, ну, я тебе помогу… Голоса, музыка, шорох карт — все громче, больше давит, пока Ленитроп не останавливается, снова глядя в «Гиммлер-Шпильзал», здесь теперь толпа, сверкают драгоценности, поблескивает кожа, спицы рулетки кружатся сплошными мазками — и вот тут насыщение лупит его, все эти игры в игрушки, чересчур, слишком много игр: навязчиво гнусит крупье, которого Ленитропу не видно, — messieurs, mesdames, les jeux sont faits[109] — вдруг говорит непосредственно с ним из Запретного Крыла, причем о том, что Ленитроп весь день играет против незримого Дома, быть может, в конечном итоге, на собственную душу, — в ужасе он разворачивается, заворачивает снова под дождь, где электрические огни Казино полным холокостом бьют в глаза, отсвечивая от глазированного булыжника. Подняв воротник, надвинув на уши фуражку Бомбажа, каждые несколько минут повторяя блядь, дрожа, спина еще болит после падения с дерева, он спотыкается дальше под дождем. Не расплакаться бы. Ну как все это р-раз — и обернулось против него? Его друзья, старые и новые, все до единого клочки бумаг и одежды, что связывали его с тем, чем он был, просто, нахуй, исчезли. И как это все красиво принимать? Лишь позднее, уже изможденный, хлюпая носом, замерзнув, жалкий в узилище промокшей армейской шерсти, он вспоминает о Катье.

В Казино Ленитроп возвращается около полуночи, в ее час, топочет вверх по лестницам, оставляя за собою мокрые следы, громкий, как стиральная машина, — останавливается у ее двери, дождь шлепает по ковру, Ленитроп даже постучать боится. А вдруг ее тоже забрали? Кто ждет за дверью, какую еще механику Они с Собой прихватили? Но она его услышала и открывает с улыбкой в ямочку, с упреком за то, что он такой промокший.

— Эния, я по тебе скучала.

Он пожимает плечами — судорожно, беспомощно, окатив их обоих брызгами.

— А куда еще пойти?

Ее улыбка медленно разжимается. И тогда он робко ступает через лежень, не уверенный, дверь это или высокое окно, в ее глубокую комнату.

□□□□□□□

Добрые утра старой доброй похоти, ранние ставни распахнуты морю, ветры вторгаются в тяжком шорохе пальмовых листьев, морские свиньи в гавани задышливо взламывают морскую гладь, рвутся к солнцу.

— Ox, — постанывает Катье где-то под грудой их батистов и парчей, — Ленитроп, ну ты и свинтус.

— Хрюк, хрюк, хрюк, — бодро отзывается тот. Блеск морской пляшет на потолке, клубится дымок сигарет с черного рынка. Учитывая четкость света в такие утра, можно отыскать некую красоту в сих вздымленьях, что свиваются, свертываются, нежно истаивают до полной ясности…

В некие часы синева гавани отразится в выбеленном морском фасаде, и высокие окна вновь закроются ставнями. Там в светящейся сети замерцают образы волн. К тому времени Ленитроп уже встанет, облачится в британскую форму, заглотит круассаны с кофе, уже займется повышением квалификации в техническом немецком, либо примется распутывать теорию траекторий ракет с путевой устойчивостью, либо чуть ли не носом станет водить по германским принципиальным электросхемам, где катушки сопротивления похожи на катушки индуктивности, а трансформаторы на резисторы…

— Вот срань извилистая, — как только просек, в чем тут дело, — и чего им приспичило так все тасовать? Для маскировки, что ли?

— Припомните-ка древнегерманские руны у нас, — предлагает сэр Стивен Додсон-Груз — он из мидовского ОПР[110] и говорит на 33 языках, включая английский, с сильным акцентом оксфордского пустозвонства.

— У меня что?

— О, — губы стиснуты, мозг явно тошнит от чего-то, — вот это обозначение катушки довольно-таки совпадает с древнескандинавской руной S — sôl, что означает «солнце». Ее древне-верхненемецкое название — sigil.

— Как-то неправильно эдак солнце рисовать, — кажется Ленитропу.

— И впрямь. Готы значительно раньше пользовались кругом с точкой посередине. Вот эта прерывистая линия, очевидно, ведет начало от эпохи разрывов — быть может, дробления племен, отчуждения или что там в социальном смысле аналогично пробуждению независимого «я» у очень маленького ребенка, изволите видеть…

Да в общем, нет, Ленитроп не изволит, то есть видит не вполне. Байду эту он выслушивает от Додсон-Груза чуть ли не при каждой встрече. Этот тип однажды просто материализовался — на пляже, в черном костюме, плечи озвезжены перхотью с редеющих морковных волос; подступая, он перекрыл собою обзор белой ряхи Казино, коя трепетала над ним. Ленитроп читал комикс про Пластикмена. Катье дремала на солнышке лицом вверх. Но стоило шагам коснуться ее слуха, она повернулась на локте помахать. Пэр с размаху растянулся рядом, Позиция 8.11, Оцепенение, Студенческая.

— Так это и есть лейтенант Ленитроп.

Четырехцветный Пластикмен сочится из замочной скважины, огибает угол и втекает по трубам прямо в раковину в лаборатории безумного нацистского ученого — и вот из крана уже показывается голова Пластика, пустые панцирные глаза и непластичная челюсть.

— Ну. А ты кто будешь, ас?

Сэр Стивен представляется, веснушки распалены солнцем, с любопытством оглядывает комикс.

— Полагаю, чтение факультативное.

— У него есть доступ?

— У него есть доступ. — Катье улыбается/жмет плечами Додсон-Грузу.

— Ушел в отрыв от радиоуправления «Телефункен». От всех этих «Гаваев I». Вам что-нибудь известно?

— Ровно столько, чтобы поинтересоваться, откуда они взяли имя.

— Имя?

— В нем слышится поэзия — поэзия инженера… оно намекает на Haverie — среднее, изволите видеть, — у вас же, разумеется, две доли, не так ли, симметрично расположенные относительно намеченного курсового угла ракеты… и hauen — лупить кого-либо мотыгой или дубиной… — уже намылился в собственное странствие, улыбается никому конкретно, припомнил распространенное военное словцо ab-hauen, так орудуют палицей, крестьянский юморок, фаллическая комедь, уходящая корнями аж к древним грекам… Первый позыв у Ленитропа — поскорей вернуться к закавыкам Пластика, но что-то в этом человеке, невзирая на его очевидное членство в заговоре, заставляет прислушиваться… невинность, может, потуга дружить единственным доступным ему способом, делиться тем, что его увлекает и подкачивает, любовь к Слову.

— Ну так это, может, пропаганда Оси. Из-за Пёрл-Харбора.

Сэр Стивен над сим задумывается, по виду — доволен. Выбрали Они его почему — из-за всех этих влюбленных в слово пуритан, что болтаются на Ленитроповом генеалогическом древе? И теперь Они пытаются мозг ему совратить, да и глаз читательский тоже? Иногда бывает, что Ленитроп и впрямь способен нащупать муфту между собой и Их двигателем в железном кожухе, где-то в вышине механического привода, о чьих очертаниях и устройстве ему остается лишь догадываться, муфту, которую можно расцепить, после чего ощутить всю свою инерцию движения, свою подлинную беспомощность… да и не сказать, что очень уж неприятно. Странное дело. Он почти уверен: чего бы ни хотели Они, ему не надо будет рисковать жизнью, да и от удобств по большей части отказываться не придется. Но в стройную схему все равно не укладывается, никак не соединишь какого-нибудь Додсон-Груза с какой-нибудь Катье…

Соблазнительница-и-простофиля, ладно, игра не так уж и паршива. Притворства почти нет. Он Катье не винит: истинный враг где-то в Лондоне, а для нее это работа. Она умеет быть гибкой, веселой и доброй, а ему уж лучше тут, с ней и в тепле, чем снова замерзать под Блицем. Но время от времени… слишком неуловимо, не зацепишься, на лице у нее проступает нечто совсем ей не подконтрольное, оно его угнетает, он об этом даже видел сны, и во сне оно так усиливалось, что он по-честному боялся: кошмар, вдруг ее тоже одурачили. Жертва такая же, как и он, — взгляд бессчастный, необъяснимо безбудущный…

Однажды серым днем где ж еще, как не в «Гиммлер-Шпильзале», куда деваться, он застает ее врасплох за рулеткой. Она стоит, склонив голову, красиво изогнувшись бедром, играет в крупье. Работница Дома. На ней белая крестьянская блуза и широкая атласная юбка в сборку, полосато-радужная, переливается под световым люком. Дробь шарика о движущиеся спицы в этом офресоченном пространстве набирает долгой царапучей звучности. Поворачивается она, лишь когда Ленитроп совсем рядом. В ее дыхании сурово и медленно бьется дрожь: она тянет за ставни его сердца, приоткрывает ему краткие вспышки осенней земли, которую он лишь подозревал, лишь боялся ее, снаружи себя, внутри нее…

— Эй, Катье… — Тянется всей рукой, цепляет пальцем спицу, чтобы колесо остановилось. Шарик падает в отсек, номер они так и не увидели. Смысл вроде бы в том, чтобы увидеть номер. А в игре под игрой в этом смысла нет.

Она качает головой. Он понимает: тут что-то еще с Голландии, до Арнхема — полное сопротивление, постоянно подключенное к их с ней контурам. Скольким ушам, пахнущим «Палмоливом» и «Камэй», мурлыкал он песни — про эх-за-кегельбаном, про эх-да-под-рекламой-«Мокси», про субботне-вечернее раскупорь-ка-мне-еще-бутылку, и во всех песнях говорилось одно: милая, да пофиг, где ты была, давай-ка не будем жить прошлым, у нас, кроме как сейчас, и нету ничего…

Тогда-то и там — нормально. Но не теперь и не тут, постукивая ей по голому плечику, вглядываясь в ее европейскую тьму, сбитый ею с толку, у самого-то волосы прямые, едва расчесывабельные, и бритое лицо без морщинки — что за непорочное вторженье в «Гиммлер-Шпильзал», сплошь запруженный германско-барочными оторопями формы (таинство рук в каждом последнем обороте, что руки должны произвести, — из-за того, чем рука была, чем ей следовало стать, чтобы все вышло именно так… весь холод, травма, отходящая плоть, что когда-либо ее касалась…) В искривленной позолоченной игральной зале его тайные позывы что-то как-то ему проясняют. Шансы, на которые тут ставили Они, принадлежали прошлому — и только прошлому. Их шансы никогда не были вероятностями, но уже наблюдавшимися частотностями. Требования тут выдвигает прошлое. Шепчет, тянется следом и, мерзко склабясь, пихает своих жертв.

Когда Они выбирали числа, красное, черное, нечет, чет, — что Они хотели этим сказать? Какое Колесо Они запустили?

Тогда в комнате давным-давно, в комнате, ныне для Ленитропа запретной, — что-то очень плохое. Что-то с ним там сделали, и возможно, Катье знает что. Разве он в ее «безбудущном взгляде» не отыскал некое звено к своему прошлому — такое, что стягивает их, любовников, близко-близко? Ленитроп видит: вот Катье стоит в конце прохода своей жизни, дальше уже не шагнуть — она сделала все ставки, теперь осталась лишь скука: так и будут шпынять из комнаты в комнату, череда пронумерованных кабинетов, чьи номера не имеют значения, пока инерция не приведет ее в последнюю. Вот и все.

Наивный Ленитроп и не думал, что чья-то жизнь может закончиться вот так. Настолько уныло. Однако теперь ему уже совсем не так странно — он сворачивался калачиком, дрочливо боясь-возбуждаясь, под боком у неприятной возможности: не исключено, что в точности такой вот Контроль могли накинуть и на него.

Запретное Крыло. О, рука ужасного крупье — вот что касалось рукавов его грез: все в его жизни, вроде бы свободное или случайное, как выясняется, пребывало под неким Контролем — все время, в точности как подлеченное колесо рулетки, важны лишь пункты назначения, все внимание — долгосрочной статистике, а не личностям; и Дом никогда, разумеется, не остается в накладе…

— Ты был в Лондоне, — вот сейчас прошепчет она, вновь оборачиваясь к своему колесу и крутнув его снова, лицо отвернуто, по-женски свивает тьмою прошитую канитель своего прошлого, — когда они падали. Я была в ’s Gravenhage[111], — фрикативы вздыхают, имя произносится с запинкой изгнанника, — когда они взлетали. Между тобой и мной — не просто траектория ракеты — жизнь. Ты поймешь, что между двумя точками за пять минут она проживает целую жизнь. Ты даже еще не выяснил всех данных по профилю полета — видимых или прослеживаемых с нашей стороны. А за ними еще столько всего, так много того, чего никто из нас не знает…

Но каждый — вне сомнений — ощущает кривую. Параболу. Должно быть, они догадались раз или два, что все, всегда, коллективно, двигалось к этому очищенному силуэту, скрытому в небесах, силуэту неудивительному, без новых шансов, без возврата. И все ж они вечно перемещаются под ним, приуготовленные для его черно-белых плохих новостей наверняка, будто это Радуга, а они — ее дети…

Пока фронт Войны отступает и Казино оказывается все глубже в тылу, пока все больше загрязняется вода, а цены растут, личный состав, прибывающий в отпуск, становится все пронырливей, все больше предается чистому ослизму — в них ничего от Галопова стиля, от его привычки бить чечетку, когда выпьет, от его напускного пижонства и застенчивых, приличных позывов плести, хоть и маргинально, заговоры, едва случай выпадет, против власти и безразличия… О нем до сих пор ни слова. Ленитропу его не хватает — не просто как союзника, но как присутствия, доброты. Он не перестает верить, что здесь, в этом французском отпуске, по стойке «вольно», помехи временны и бумажны, все дело в направляемых депешах и отдаваемых приказах, докука, что закончится с концом Войны, — вот как хорошо Они перекопали все прерии его мозга, вспахали и засеяли, да еще и субсидий ему надавали, чтоб сам ничего там не выращивал…

Из Лондона никаких писем, никаких даже вестей об АХТУНГе. Все пропало. Тедди Бомбаж однажды взял и исчез; будто кордебалет, за спинами Катье и сэра Стивена замелькают другие заговорщики — затанцуют, все с одинаковыми Корпоративными Улыбками, преумножение этих блистающих жвал должно ослепить его, считают они, отвлечь от того, что они у него отбирают, — от его удостоверения, его служебного досье, его прошлого. Ну, блядь… вы поняли. Он не против. Его больше интересует — а иногда и немного тревожит — то, что они, похоже, добавляют. В некий момент, очевидно — по прихоти, хотя как тут скажешь наверняка, Ленитроп решает отпустить усы. Последние он носил в 13 лет, отправил заказ в этот «Джонсон Смит» на весь «Комплект усов» — 20 разных моделей, от Фу Манчу до Граучо Маркса. Они были сделаны из черного картона, с крючками, что цеплялись к носу. Через некоторое время крючки пропитывались соплями, слабели, и усы отваливались.

— Какие? — хочет знать Катье, едва усы пробиваются.

— Негодяйские, — грит Ленитроп. Что значит, поясняет он, аккуратные, узенькие и злодейские.

— Нет, так ты станешь злопыхателем. Отрастил бы лучше, как у славного малого.

— Но у славных малых нет…

— Да ну? А Уайатт Эрп?

На что можно бы выдвинуть возражение, что Уайатт был не так уж и славен. Но все это происходило еще в эпоху Стюарта Лейка, пока не накинулись ревизионисты, и Ленитроп нормально так верит в Уайатта. Однажды заходит некий генерал Виверн из Технического штата ВЕГСЭВ и видит их.

— Концы висят, — замечает он.

— У Уайатта тоже висели, — поясняет Ленитроп.

— И у Джона Уилкса Бута, — парирует генерал. — Каково?

Ленитроп задумывается.

— Он был негодяй.

— Вот именно. Подкрутили бы наверх?

— В смысле — по-английски? Да я пытался. Должно быть, климат, что ли, эти веники все время опять виснут, а вдоба-авок самые котики приходится откусывать. Очень раздражает.

— Отвратительно, — грит Виверн. — Зайду в следующий раз — принесу воск. К нему подмешивают что-то горькое, так, э, концежеватели, понимаете ли, отучаются жевать.

И вот раз усы вощатся, Ленитроп их вощит. Каждый день что-нибудь новенькое, вроде такого. Всегда есть Катье — Они подсунули ее к нему в постель, как никели под подушку, за его преходящий американизм, невинные резцы-и-моляры-для-мамы, клацая, остаются лежать на дорожке этих дней в Казино. Чудная штука — сразу после занятий он обнаруживает у себя стояк. Хм, непонятно. Никакой особой эротики — читать руководства, наспех переведенные с немецкого, криво отмимеографированные, некоторые даже извлечены польским подпольем из латрин на учебном полигоне в Близне, заляпанные подлинным эсэсовским говном и ссаками… или заучивать переводные коэффициенты, дюймы в сантиметры, лошадиные силы в Pferdestärke[112], рисовать по памяти схемы и изометрику спутанного колтуна линий подачи топлива, окислителя, пара, перекиси и перманганата, клапанов, отдушин, камер — что тут сексуального? и все равно после каждого занятия он выходит с грандиозным стояком, с невообразимым давленьем изнутри… отчасти это временное помешательство, прикидывает он и отправляется на поиски Катье, рук, что крабами поползут ему по спине, и шелковых чулок, что запищат о его тазовые кости…

На уроках он частенько шарит глазом вокруг и видит, как сэр Стивен Додсон-Груз поглядывает на секундомер и что-то помечает. Черти червивые. Интересно, к чему все это. Ленитропу не приходит в голову, что это все может как-то соотноситься с его таинственными эрекциями. Личность его так и подбирали — или разрабатывали, — дабы заиливала от подозрений, пока те не успели набрать скорость. Свет зимнего солнца лупит сбоку в лицо, как головная боль, отвороты брюк давно не гладились, мокрые и в песке, потому что Ленитроп каждое утро встает в шесть и гуляет по набережной, сэр Стивен выложил на прилавок всю свою маскировку, если не роль в заговоре. Он может запросто быть агрономом, нейрохирургом, гобоистом — в этом Лондоне навидаешься всякого, любые уровни командования кишмя кишат такими многомерными гениями. Но, а-ля Катье, Додсон-Груз весь окутан рвеньем осведомленности, безошибочно узнаваемой аурой подчиненного и неудачника…

Однажды Ленитропу выпадает случай удостовериться. Похоже, Додсон-Груз — фанатик шахмат. Как-to в баре после обеда он даже осведомляется у Ленитропа, не играет ли тот.

— Не-а, — враки, — даже в шашки не играю.

— Черт. Только сейчас выпало время хорошенько сражнуться.

— Я знаю одну игру. — Неужели что-то Галопово все это время копилось внутри? — С выпивкой, называется «Принц», может даже, ее англичане изобрели, у вас же принцы водятся, да? а у нас их нет, не то чтоб это плохо, что принцы, понимаете, там все выбирают номер, вдоба-авок, к примеру, вы начинаете: принц Уэльс съехал с рельс, потерял кальсоны, только не обижайтесь, номера идут вокруг стола по часовой стрелке, и номер два их нашел и пропил спросонок, по часовой стрелке от этого принца, или вообще любой номер, какой ему захочется назвать, в смысле — принцу, шесть или что угодно, понимаете, сначала выбираете принца, он начинает, потом этот номер два, или кого принц назовет, грит, но первым этот, принц который, он грит, Уэльс, кальсоны, два, сэр — после того, как скажет про то, что принц Уэльс съехал с рельс, потерял кальсоны, и номер два отвечает, отнюдь, сэр…

— Да, да, но… — глядит на Ленитропа эдак очень странно, — то есть я не вполне уверен, что понял, видите ли, смысл всей игры. А как в нее выигрывают?

Ха! Как выигрывают — во дает.

— В нее не выигрывают, — полегче, вспомнить Галопа, у нас тут маленький импровизированный контрзаговор, — в нее проигрывают. По одному. А кто остался — тот и победил.

— Довольно злопыхательская игра.

— Гарсон. — Ленитропу напитки всегда за счет заведения — это Они раскошелились, подозревает он. — Вот такой шампани! И чтоб без перебоя, как только тут пересохнет, тащите еще, компрандэ?[113] — Заслышав волшебное слово, подтягивается и занимает места великое множество летёх с отвисшими челюстями, а Ленитроп тем временем растолковывает правила.

— Я не уверен… — начинает Додсон-Груз.

— Вздор. Ну же, заодно свербеж этот свой шахматный утихомирите.

— Верно, верно, — вторят остальные.

Додсон-Груз остается сидеть, немного на взводе.

— Стаканы побольше, — орет Ленитроп официанту. — Давайте-ка вон те пивные кружки! Ага! В самый раз. — Официант чпоком раскупоривает иеровоам брюта «Вдова Клико», разливает всем. — Ну что, принц Уэльс съехал с рельс, — приступает Ленитроп, — потерял кальсоны. Номер три их нашел и пропил спросонок. Уэльс, кальсоны, три, сэр!

— Отнюдь, сэр, — отвечает Додсон-Груз, как бы даже оправдываясь.

— А кто, сэр?

— Пять, сэр.

— Это чего? — лукаво осведомляется Пять, хайлендец в парадных тартановых штанах.

— Облажались, — царственно командует Ленитроп, — стало быть, пейте. До дна, не отрываясь — и не дышите.

Так и идет. Ленитроп уступает титул Принца Четверке, и все номера меняются. Первым падает шотландец — сначала ошибался намеренно, затем неизбежно. Приносят и уносят иеровоамы — пузатые, зеленые, драная серая фольга на горлышках кидает отблески электрического сияния бара. Пробки все прямее, меньше похожи на грибы, даты degorgement[114] углубляются в военные годы, а компания все пьянее. Шотландец, хмыкая, скатился со стула, шагов десять оставался амбулаторен, после чего улегся спать под пальмой в кадке. Другой младший офицер, сияя, тут же занимает его место. Казино осмосом впитало весть, и вот уже вокруг стола толпятся прихлебатели, ждут потерь. Огромным кусом втаскивают лед с папоротниковыми трещинами внутри, грани дышат белым — его колют и дробят в огромную мокрую ванну, где остужаются бутыли, которые из погребов передают эстафетой. Вскоре затравленным официантам уже приходится воздвигать из пустых кружек пирамиды и разливать фонтаном сверху, а толпа воплями приветствует пузыристые каскады. Какой-нибудь шутник непременно выхватывает кружку снизу, вся конструкция качается, остальные подскакивают и кидаются спасать, что можно, пока не рухнуло, хресь, мундиры и ботинки мокрые, — чтобы воздвигнуть все заново. Игра уже переключилась на «Принца по кругу» — каждый выкликаемый номер сразу становится принцем, и остальные номера сдвигаются соответственно. Теперь уже невозможно установить, кто ошибается, а кто нет. Вспыхивают споры. Половина залы запевает похабную песнь:

ПОХАБНАЯ ПЕСНЬ

Вчера я пежил Королеву Трансильва-нии,

Сегодня я уже в Бургундии герой.

Заеду скоро в Умопомраче-ние,

Но Королевны ласковы со мной…

Икра на завтрак с розовой шампа-нью,

Чуток «шатобриана» — пир горой…

Сигарки в десять шиллингов запихиваю в рот

И так смеюсь, как будто весь мир — скверный анекдот,

До лампочки мне всё, ведь расступается народ

Пред тем, кто пежил Королеву Трансиль-ва-нии!

Голова Ленитропа — воздушный шарик, что поднимается не вертикально, а горизонтально, все время поперек залы, оставаясь на месте. Всякая клетка мозга теперь — пузырек: Ленитроп преобразовался в черный эпернейский виноград, прохладные тени, благородные кюве. Он смотрит на сэра Стивена Додсон-Груза — тот чудесным манером еще держится прямо, хотя глаза остекленели. Ага, точно — тут же предполагается контрзаговор, да да, э, ну-ка… Ленитроп увлекается наблюденьями за очередным пирамидальным фонтаном, на сей раз — сладкого «тэтэнже» без всякой даты на этикетке. Официанты и сменившиеся крупье расселись птицами вдоль стойки, пялятся. Гам стоит неописуемый. На стол воздвигся валлиец с аккордеоном, лабает «Испанскую даму» в до мажоре — просто шпарит вверх-вниз по своей сопелке, как маньяк. Дым висит густо и клубами. В хмари тлеют трубки. По меньшей мере три кулачных боя в самом разгаре. Игру в «Принца» уже трудно засечь. В дверях толкутся девушки, хихикают, тычуг пальцами. Свет в зале от роящегося обмундирования потускнел до буро-медвежьего. Ленитроп, вцепившись в кружку, с трудом подымается на ноги, разок крутится вокруг себя и с грохотом рушится посреди бродячей игры в «корону и якорь». Красивей, предупреждает он себя, красивей… Гуляки подхватывают Ленитропа за подмышки и задние карманы и мечут в направлении сэра Стивена Додсон-Груза. Ленитроп пробирается под стол, по пути на него валится лейтенант-другой, вброд через случайное озерцо пролитого игристого, через случайную топь блевотины, пока не обретает, как ему видится, набитые песком брючные манжеты Додсон-Груза.

— Эй, — вплетаясь в ножки стула, изгибая шею, дабы засечь физиономию Додсон-Груза в ореоле висящей лампы с бахромой на абажуре. — Идти можете?

Кропотливо переведши взор вниз, на Ленитропа:

— Не уверен вообще-то, что я могу встать…

Некоторое время они заняты выпутыванием Ленитропа из стула, затем вставанием — что происходит тоже не без своих сложностей, — определением местоположения двери, прицеливанием в нее… Шатаясь, подпирая друг друга, они проталкиваются сквозь бутыленосную, окосевшую, рассупоненную, ревущую, бледноликую толпу, что хватается за животы, пробираются сквозь гибкую и надушенную женскую публику у выхода, все мило возбужденные, декомпрессионный шлюз перед выходом наружу.

— Срань святая. — Таких закатов больше не увидишь, пожалуй, — закат в глубинке XIX века, они редко запечатлевались даже в первом приближении на холсте, в пейзажах Американского Запада художниками, о которых никто не слыхал, — когда земля была еще свободна, а взгляд невинен, и присутствие Создателя гораздо ощутимее. Вот он громыхает по-над Средиземноморьем, высокий и одинокий, этот анахронизм в древней киновари, в желтизне такой чистоты, что ныне и не найдешь нигде, и чистота эта просто взывает к немедленному загрязнению… Империя, конечно, продвинулась на запад, куда еще ей было двигаться, как не к этим девственным закатам, — проникнуть в них и испакостить?

Но по всему горизонту, вдали, на отполированной кромке мира — что это за пришлецы стоят… эти фигуры в покровах — на таком расстоянии, вероятно, вышиной в сотни миль — их лики, безмятежные, непричастные, как у Будды, клонятся над морем, бесстрастные, вообще-то совсем как Ангел, что стоял над Любеком при налете в Вербное воскресенье, пришел в тот день не карать и не оберегать, но свидетельствовать игре в соблазненье. То был предпоследний шаг, сделанный Леди Лондон пред тем, как покориться, пред тою связью, что в конце концов привела ее к воспаленью и рубцеванью пагубной сыпи, что отмечена у Роджера Мехико на карте, дремала в сей любви, коя у них на двоих одна с этим ночным распутником Лордом Смертью… потому что отправлять Королевские ВВС наводить ужас на гражданский Любек равносильно было безошибочному взгляду, что рек: скорей же выеби меня, — от которого градом и посыпались с воем ракеты, A4, которыми все равно палили бы, ну разве что чуть раньше…

Чего ж явились сегодня вечером искать эти стражи края света? вот они темнеют, монументальные существа, стоики, до шлака темнеют, до пепла, до того цвета, что ночь сегодня сгладит… чему такому грандиозному тут свидетельствовать? здесь только Ленитроп да сэр Стивен несут себе околесицу, пересекают одну за другой длинные тюремно-решетчатые тени, отбрасываемые высокими стволами пальм вдоль набережной. Промежутки в тенях ныне омываются очень теплой закатной краснотой по зернистому шоколадному пляжу. Ни в единый миг, похоже, ничего не происходит. Никакое уличное движенье не шепчет на округлых подъездных дорожках, никаких миллиардов франков не ставится на кон из-за женщины либо союзов наций ни за каким столом внутри. Лишь несколько номинальный плач сэра Стивена, припавшего на одно колено в песке, еще согретом днем: тихие придушенные вскрики отчаянья сдерживаются, выдавая весь гнет, что сэр Стивен претерпевал, даже Ленитроп это ощущает в горле, болезненные вспышки сочувствия к тому, чего это мужику явно стоит…

— Ох, да — да, знаете ли, я, я, я не могу. Нет. Я предполагал, что вам известно, — а с другой стороны, чего ради им было сообщать? Они-то знали. Я посмешище всей конторы. Даже публика знала. Нору уже много лет облизывает толпа экстрасенсов. Всегда сгодится для репортажика в «Новостях мира»…

— А! Ну да! Нора — это ж та дамочка, которую тогда еще застали с пареньком, кото-который цвет себе меняет, верно? Ух ты! Ну точняк, Нора Додсон-Груз! Я так и знал, что фамилия у вас знакомая…

Однако сэр Стивен не умолкает:

— …был сын, да, нас снабдили чувствительным сыночком, мальчик ваших лет. Фрэнк… По-моему, его отправили в Индо-Китай. Очень вежливые, когда я спрашиваю, очень вежливые, да только все равно не дают мне выяснить, где он… В Фицморис-хаусе славные парни, Ленитроп. Добра желают. Почти во всем я сам виноват… Я же действительно любил Нору. Честно. Но было и еще кое-что… Важное. Я в это верил. И до сих пор верю. Должен. Когда она пошла на поводу, знаете… они и впрямь на это идут. Знаете же, какие они — требовательные, всегда пытаются за-затащить в постель. Я не мог, — качает головой, волосы теперь светятся в сумерках оранжевым, — не мог. Слишком высоко вскарабкался. На другую ветку. Не мог к ней обратно спуститься. Она-на, может, и довольна была бы даже касаньем время от времени… Слушайте, Ленитроп, ваша девушка, ваша Катье — он-на, знаете, очень красивая.

— Знаю.

— Он-они думают, мне все равно, теперь уже. «Можете наблюдать бесстрастно». Сволочи… Нет, я не это хотел сказать… Ленитроп, мы все — люди такие механические. Выполняем свою работу. Вот и все. Послушайте — что вы думаете, мне каково? Когда вы уединяетесь с ней после каждого занятия. Я импотент, но мужчина — а мне, Ленитроп, только с книжкой уединяться. Только рапорты писать…

— Слышьте, ас…

— Не сердитесь, я безвредный. Валяйте, стукните меня, я упаду, а потом опять вскочу. Смотрите. — Показывает. — Вы не безразличны мне, вы оба. Мне не все равно, поверьте мне, Ленитроп.

— Ладно. Рассказывайте, что происходит.

— Не безразлично!

— Хорошо, хорошо…

— Моя «роль» — наблюдать за вами. Вот моя роль. Вам нравится моя роль? Нравится? Ваша «роль»… изучить ракету, дюйм за дюймом. Я должен… каждый день отправлять сводку ваших успехов. Больше я ничего не знаю.

Но это не все. Он что-то утаивает, что-то в глубине, а дурень Ленитроп надрался так, что не доберется туда с изяществом.

— За нами с Катье тоже? Подглядываете в замочную скважину?

Всхлип.

— Да какая разница? Я для этого человек идеальный. Идеальный. У меня далеко не всегда получается даже мастурбировать… на их рапорты, знаете, даже гаденькая молофья не брызжет. Такого им не надо. Просто кастрат, фиксирующий глаз… Они так жестоки. Думаю, на самом деле они даже не знают… Они даже не садисты… Просто вообще никакой страсти…

Ленитроп кладет руку ему на плечо. Набивка в костюме съезжает и горбится на теплой кости. Ленитроп не знает, что тут сказать, что сделать: ему самому пусто и хочется спать… А сэр Стивен на коленях, и вот-вот — трясется на самом краешке — поведает Ленитропу ужасающую тайну, роковую убежденность в том, что якобы

ПЕНИС — ЕГО

(ведущий тенор): Он решил, будто пе-нис — его,

Что игривый стояк — ого-го,

Что головка крепка

И не дрогнет рука,

Когда девочки шепчут в него —

(бас): Од-но-го…

(внутренние голоса): Только в дырку ночную Они

(бас): Пробрались, дабы пенис сманить —

(внутренние голоса): За-ма-нить…

(тенор): И теперь у него

Не осталось того,

От че-го ожи-дал — он — все-гооооо!

(внутренние голоса): Ни — че — го!

Фигуры над морем никуда не деваются, и пока свет остывает и меркнет, они все ветреней и отдаленней… до них так трудно дотянуться — их трудно ухватить. Насколько это трудно, Кэрролл Эвентир узнал, пытаясь подтвердить любекского ангела — и он, и его хозяин Петер Сакса, пока бултыхались в топи между мирами. Потом в Лондоне случилось явление самого вездесущего из двойных агентов, Сэмми Гильберта-Пространса, про которого все думали, что он в Стокгольме — или в Парагвае?

— Ну, стало быть, — доброе скумбриевое лицо озирает Эвентира — проворно, как параболическая антенна управления огнем, а милосердия в нем еще меньше, — я-то думал, я…

— Вы думали, просто заскочите.

— Еще и телепат, господи, изумительный какой, а? — Но рыбьи глаза не отпускают. Комнатка довольно гола, адрес где-то за Гэллахо-Мьюз — обычно его приберегают для передачи наличных. Эвентира вызвали из «Белого явления». В Лондоне знают, и как пентакли рисовать, и как заклинания вопить, как вовлекать именно тех, кто им нужен… Стол загроможден стаканами, заляпанными, беловатыми, опустошенными либо с осадками темно-коричневых и красных напитков, пепельницами, обрывками искусственных цветов, которые старина Сэмми ощипывал тут, шелушил, скручивал в таинственные изгибы и узлы. В приоткрытое окно вдувает паровозный дым. Одна стена, хоть и глухая, за годы разъелась тенями оперативников — так порою зеркала в общественных едальнях корежатся отражениями посетителей: поверхность набирает характера, будто старое лицо…

— Но вы, стало быть, с ним на самом деле не разговариваете, — ах, как хорошо это у Сэмми получается, мягко-мягко, — в смысле, вы ж не телеграфисты, не болтаете малёхо среди ночи…

— Нет. Нет. — Эвентир теперь понимает: они смотрели стенограммы всего, что идет через Петера Саксу, — то, что достается читать самому Эвентиру, уже прошло цензуру. И это, возможно, длится довольно долго… Так расслабься, стань пассивен, посмотри, во что выльется болтовня Сэмми, только Эвентир уже знает, во что выльется, как знаем мы, разбирая акростих: его вызвали в Лондон, но не просят ни с кем связать, значит, интересуются самим Саксой, и цель данной встречи — не нанять Эвентира, но предупредить. Чтоб отлучил толику собственной скрытой жизни. Словечки, интонации, выбор оборотов — все теперь слетается воедино:

— …такое потрясение, должно быть, — вдруг там очутиться… я и сам о паре-тройке Закс переживаю… тебя, по крайней мере, на улицу не выпускать… смотри, как держишься, ну и старина Закса, конечно, тоже, надо фильтровать личности, понимаешь, из данных, так нам полегче…

На улицу не выпускать? Всем известно, как погиб Сакса. Но никто не знает, почему в тот день он очутился там, что к этому привело. А Сэмми говорит Эвентиру вот что: Не надо вопросов.

Тогда они попробуют и до Норы добраться? Если тут аналогии, если Эвентир и впрямь неким манером отображает Петера Саксу, неужели Нора Додсон-Груз станет той женщиной, которую Сакса любил, Лени Пёклер? Распространится ли отлученье и на дымчатый голос, на верные руки Норы, и не останется ли Эвентир, пока суд да дело, быть может — пожизненно, под неким изощренным домашним арестом за преступления, о которых ему никогда не сообщат?

Нора по-прежнему вся в своей Авантюре, в своей «Идеологии Нуля», несгибаема средь выветренных волос последних белых стражей у последней ступени в черноту, в сияние… Но где теперь Лени? Куда она могла убрести, влача свое дитя и грезы свои, коим уже не повзрослеть? Либо мы не хотели терять ее — либо эллипсис образовался в нашей опеке, в нашей, как некоторые бы даже поклялись, любви, — либо кто-то забрал ее намеренно, по причинам, оставшимся в тайне, и смерть Саксы тоже к этому относится. Крылами своими она обмахнула новую жизнь — не мужа Франца, который о том и грезил, и молился, но его держат для чего-то совсем другого, — а Петера Саксу, пассивного совсем иначе… не ошибка ли тут? Они ошибаются вообще или… почему он несется с нею к ее концу (как, собственно, и Эвентира засосало в неистовый Норин кильватер) и тело ее загораживает от него все, что лежит впереди, стройная девушка вдруг странно одубела, раздалась, заматерела… ему остается лишь довольствоваться обломками их времени, что заметает сзади с обеих сторон, петляет прочь долгими спиралями в пыльное невидимое, где на камнях дороги лежит последний клочок солнечного света… Да: как ни смешно, он воплощает фантазию Франца Пёклера, примостился у нее на спине, маленький такой, и его везут — вперед везут, в эфирный ветер, чей запах… нет не тот запах, что встречался ему перед самым его рожденьем… в пустоту, коя гораздо раньше любых его воспоминаний… что означает, если пустота эта снова тут… значит… значит…

Их толкает назад полицейский кордон. Петера Саксу заклинило внутри, он пытается нащупать опору, никуда не сбежишь… Лицо Лени движется, беспокойное, в окне «Гамбургского летуна», бетонки, цоколи, промышленные башни «Марка» улетают прочь, больше ста миль в час, идеальный задник, бурый, смазанный, чуть оступись в стрелках, на насыпи при такой скорости, и им конец… юбку ее сзади задирает, голые мякоти бедер с красными рубцами от вагонного сиденья, оборачиваются к нему… да… в неотвратимости бедствия, да, кто бы ни смотрел — да…

— Лени, где же ты? — Всего десять секунд назад она была у его локтя. Заранее условились, что попробуют держаться вместе. Но тут два вида движенья: случайная переброска чужаков туда-сюда через стрелковую цепь Силы то и дело сводит людей, которые так и остаются на время — влюбленными, отчего и гнет покажется провалом, а любовь тут, на улице, можно снова разъять центробежно — лица видятся в последний раз, слова говорятся праздно, через плечо, само собой разумеется, что она там, уже последние слова…

— Вальтер сегодня принесет вино? Я забыл… — Это шуточка у них такая, что он забывает, бродит кругами в подростковом смятеньи, уже безнадежно влюбленный еще и в малютку Ильзе. Она — его прибежище от общества, вечеринок, клиентов… часто лишь из-за нее у него сохраняется рассудок. Он полюбляет сидеть каждую ночь понемножку у ее кроватки, сильно за полночь, смотреть, как она спит попкой вверх и мордашкой в подушку… это чисто, это праведно… Но мать ее, когда спит, часто в последнее время по ночам скрежещет зубами, хмурится, говорит на языке — он даже допустить не способен, что когда-нибудь, где-нибудь сможет выучить его или бегло на нем заговорит Вот и на прошлой неделе… что знает он о политике? но видит же, что она переступила порог, нашла такую ветвь времени, куда, может, ему и не будет хода… — Ты ее мать… если тебя арестуют, что будет с ней?

— Именно это они и… Петер, ну как ты не понимаешь, им только и нужна огромная налитая титька, а за ней, в тени чтоб блеяла какая-нибудь атрофированная откоряка человеческая. Как я могу быть для нее человеком? Не матерью же. «Мать» — это категория госслужбы, матери работают на Них! Это полиция души… — лицо ее темнеет, евреизируется тем, что она говорит, — не потому, что вслух, а потому что она не шутит, и она права. У нее такая вера, что Сакса видит все мелководья собственной жизни, застойную ванну тех суарэ[115], на которых из года в год даже лица не менялись… перебор закисших лет… — Но я люблю тебя… — она сметает наверх волосы с его потного лба, вдвоем они лежат под окном, куда постоянно задувает уличным и рекламным светом, что плещет об их кожу, об их округлости и тени спектрами гораздо холодней, чем у Луны астрологов… — Вовсе не нужно быть тем, кто ты не есть, Петер. Меня бы здесь не было, если б я не любила того, кто ты есть…

Выманила ли она его на улицу, принесла ли ему смерть? На его взгляд с другой стороны — нет. В любви слова слышатся много как, делов-то. Но он же чувствует, что его послали на другую сторону зачем-то…

Ильзе к тому же — завлекает его темными своими глазами. Имя его она выговаривает, но часто, чтобы пококетничать, не хочет либо называет его мама.

— Нет-нет, мама вот. Я Петер. Ты что, забыла? Петер.

— Мама.

Лени только смотрит, улыбка меж губ почти, он бы сказал, самодовольная, дозволяет случиться путанице в именах, запустить мужские отзвуки, о которых не может не знать. Если она не хочет, чтоб он вышел на улицу, зачем же тогда молчит лишь в такие моменты?

— Я только радовалась, что меня она мамой не зовет, — Лени думала, что это объясняет. Но слишком уж отдает идеологией, ему пока неуютно. Он не умеет слушать такие разговоры, когда вместе нанизывается больше, чем просто лозунги: не научился слушать революционным сердцем, да ему вообще-то и не дадут времени отрастить себе революционное сердце из тусклой товарищеской любви к прочим, нет, на это сейчас нет времени, да и ни на что его нет, кроме еще одного вдоха, грубого вдоха того, кому уже страшно на улице, нет времени даже сбросить этот свой страх каким-нибудь освященным веками манером, нет, потому что вот подступает шуцман Хаммут, дубинка уже в замахе, сектор коммунистической головы глупо вплывает в поле обзора, столь не сознавая присутствия шуцмана и его власти… у шуцмана это первый чистый удар за весь день… о, момент выбран идеально, он чувствует его и в руке и на дубинке, уже не болтающейся вяло на боку, но упруго отведенной назад мускулистой дугой, в вершине замаха, пик потенциальной энергии… далеко внизу эта серая вена в виске, хрупком, как пергамент, так ясно выделяется, уже подергивается предпоследним ударом пульса… и, БЛЯ! Ох — как…

Как прекрасно!

Где-то среди ночи сэр Стивен из Казино исчезает.

Но прежде сообщает, что Ленитроповы эрекции в высшей степени интересуют Фицморис-хаус.

Затем наутро врывается Катье — и клекочет яростнее промокшей квочки: сэр Стивен пропал. Ни с того ни с сего Ленитропу все что-нибудь сообщают, а он едва проснулся. В ставни и окна барабанит дождь. Утра понедельников, расстройства желудка, прощанья… он моргает, глядючи на затуманенное море, горизонт укрыт мантией серости, пальмы поблескивают под дождем, тяжелые, мокрые и очень зеленые. Может, из него шампанское еще не вышло — десять необычайных секунд в его поле зрения только любовь к тому, что он видит.

Затем, извращенно это сознавая, он отворачивается обратно в комнату. С Катье пора поиграть, итак…

Лицо у нее бледное, совсем как волосы. Ворожея дождливая. Поля шляпки обрамляют лицо шикарным сливочно-зеленым ореолом.

— Ну и пропал, значит. — Проницательность эдакого порядка может ее спровоцировать. — Не повезло. А с другой стороны — может, и повезло.

— Да ну его. Что тебе известно, Ленитроп?

— В каком это смысле — да ну его? Вы что — людей просто вышвыриваете?

— Хочешь выяснить?

Он стоит, покручивая ус.

— Рассказывай.

— Сволочь. Ты все этой школярской пьяной игрой саботировал.

— Что — все, Катье?

— Что он тебе сказал? — Придвигается на шажок. Ленитроп не сводит глаз с ее рук, а сам думает об армейских тренерах дзюдо, он таких видел. Ему приходит в голову, что он голый, а кроме того, хмм, похоже, у нас тут стоячок образуется, берегись, Ленитроп. И никто не заметит, не спросит, почему…

— Уж точно не рассказывал, откуда ты знаешь это дзюдо. Небось, тебя в Голландии научили, а? Ну конечно — мелочи, — пропевает нисходящими детскими терциями, — тебя и выдают, знаешь.

— Аахх… — в раздражении она кидается на него, целит рубящим в голову, но ему удается увернуться — ныряет ей под руку, подхватывает в охапку, как пожарный, швыряет на кровать и сам кидается сверху. Острым каблучком она лягает его в хуй, что и нужно было сделать с самого начала. Слаженность, однако, у нее всю дорогу ни к черту, иначе она б ему, скорее всего, уже давно его собственную задницу на блюдечке поднесла… может, нарочно сейчас промахивается, лишь задев Ленитропа скользом по ноге в тот миг, когда он изгибается, хватает ее за волосы, закручивает ей руку за спину, вжимает ее лицом в постель. Юбка ее на жопе задралась, ляжки под ним ерзают, у его пениса охренительная эрекция.

— Слушай, пизда, не выводи меня, я баб запросто лупцую, я Кэгни Французской Ривьеры, так что берегись.

— Я тебя убью…

— Как? И все саботируешь?

Катье поворачивает голову и впивается зубами ему в руку — повыше, у локтя, куда раньше вгонялись иголки пентотала.

— Ай, блядь… — Он отпускает ей руку, которую выкручивал, стаскивает нижнее белье, хватает за одну ляжку и берет Катье сзади, протискиваясь под низом пощипать за соски, полапать клитор, ногтями поцарапать бедра изнутри, тут у нас мистер Техничный, не то чтоб имело значение, они оба готовы кончить — сначала Катъе, вопя в подушку, а Ленитроп секунду-другую спустя. Он лежит на ней, потеет, хватает ртом воздух, наблюдает за ее лицом, отвернутым на 3/4, даже не профиль, а ужасное Лицо, Которое Не Лицо, ставшее слишком абстрактным, недостижимым; выемка глазницы, но только не сам изменчивый глаз, лишь безымянный изгиб скулы, выпуклость рта, безносая маска Иного Порядка Существ, существа Катье — безжизненное нелицо, кое и есть то единственное лицо, что он поистине знает либо запомнит.

— Эй, Катье, — тока и грит он.

— М-м. — Но снова лишь ее прежний осадок горечи, и все-таки им не суждено стать любовниками в парашютах солнечной вуали, что хрупко, рука об руку опускаются к какому-нибудь лугу или безмятежности. Удивлены?

Она отодвинулась, выпустив его хуй в холод комнаты.

— Как бывает в Лондоне, Ленитроп? Когда падают ракеты?

— Что? — После ебли ему обычно нравится валяться, курить сигаретку, думать о еде. — Э-э, обычно не знаешь, что она падает, пока она не падает. Черт, да пока не упала. Если не попадает в тебя, все нормально до следующей. Слышишь взрыв — значит, живой.

— Так и понимаешь, что живой.

— Ну да.

Она садится, подтягивает трусики и опускает юбку, идет к зеркалу, начинает переделывать прическу.

— Давай-ка повторим температуры пограничного слоя. Пока ты одеваешься.

— Температура пограничного слоя Т нижний индекс е — чё такое? — растет экспоненциально до Бренншлусса, дальность около 70 миль, вдоба-авок потом наступает резкий пик, 1200 градусов, затем немного падает, минимум 1050, пока не выходишь из атмосферы, затем на 1080 градусах еще один пик. Остается довольно стабильной до повторного входа в атмосферу, — ту-ру-ру. Тут музыкальная связка, радостная от ксилофонов, строится на чем-нибудь старом и любимом, что иронично, однако нежно пояснит происходящее, — вроде «Школьных дней, школьных дней», или «Летим, Джозефииа, в моей летучей мащине», или даже «Сегодня в городишке станет ЖАРКО!», выбирайте сами — замедляется, затемнение, застекленная веранда внизу, Ленитроп и Катье тет-а-тет, одни, лишь несколько музыкантов в углу постанывают и качают головами, замышляют, как бы вынудите Сезара Флеботомо им что-нибудь для разнообразия заплатить. Лажовый ангажемент, ох лажовый… Дождь хлопает в стекло, лимоны и мирты снаружи трясутся на ветру. За круассанами, клубничным джемом, настоящим маслом, настоящим кофе она гоняет его по всему профилю полета в понятиях температуры стенок и коэффициентов теплопередачи Нуссельта, в уме выводимых им из чисел Рейнольдса, которые она ему подкидывает… уравнения движения, демпфирования, восстанавливающих моментов… методы вычисления Бренншлусса по инерциальному наведению и радиометодам… уравнения, преобразования…

— Теперь углы расширения продуктов сгорания. Я тебе даю высоту, ты мне говоришь угол.

— Катье, ну сказала бы мне угол сама.

Некогда она с наслаждением думала о павлине — соблазняет, веером распускает хвост… видела его в красках, что шевелились в пламени, когда ракета отрывалась от платформы, алые, оранжевые, переливчато-зеленые… некоторые немцы, даже эсэсовцы, называли ракету «Der Pfau». «Pfau Zwei»[116]. Взлетает, запрограммированная ритуалом любви… а при Бренншлуссе свершилось — чисто женский противник Ракеты, нулевая точка в центре мишени, покорилась. Все остальное происходит согласно законам баллистики. Ракета беспомощна. Нечто иное взяло все в свои руки. Нечто превыше того, что сконструировали.

Катье поняла огромную безвоздушную дугу как явную аллюзию на некие тайные вожделенья, что движут планетой и ею самой, и Теми, кто ею пользуется, — перевалив пик и вниз, броском, горя, к предельному оргазму… об этом, разумеется, Ленитропу не скажешь.

Они сидят и слушают порывы дождя, который уже почти ледяной. Зима сбирается, дышит, углубляется. Где-то в другой зале трещит шарик рулетки. Она бежит. Почему? Опять он слишком близко подступил? Он пытается вспомнить, всегда ли ей нужно было так разговаривать, откатами, сначала рикошетя, чтобы потом его коснуться. Самое время задавать вопросы. У него контрзаговор впотьмах, он взламывает двери наобум, и не скажешь, что оттуда вылезет…

Из моря вздымается темный базальт. Над мысом и его шато висит маскировочная сеть пара, обращает все в зернистую древнюю открытку. Ленитроп трогает Катье за руку, проводит пальцами вверх по голой коже, тянется…

— Хм?

— Пойдем наверх, — грит Ленитроп.

Может, она и замялась, но так кратко, что он не заметил:

— О чем мы все это время говорили?

— Об этой ракете, A4.

Она долго смотрит на него. Поначалу ему кажется, что она сейчас над ним расхохочется. Затем — что заплачет. Он не понимает.

— Ох, Ленитроп. Нет. Ты меня не хочешь. То, за чем они охотятся, может, и хочет, а ты нет. A4 так же хочется Лондона. Вряд ли им известно… про другие «я»… твое или Ракеты… нет. Не больше, чем тебе. Если пока не понимаешь, хотя бы запомни. Больше я для тебя ничего сделать не могу.

Они возвращаются к ней в номер: хуй, пизда, дождь понедельника в окна… Ленитроп все оставшееся утро и середину дня изучает, что писал профессор Шиллер по регенеративному охлаждению, Вагнер по уравнениям горения, Пауэр и Бек по отработанным газам и эффективности горения. И порнографию синек. В полдень дождь прекращается. Катье уходит куда-то по своим делам. Ленитроп несколько часов сидит внизу в баре, официанты, перехватывая его взгляд, улыбаются, показывают бутылки шампанского, соблазнительно ими покачивают…

— Нет, мерси, нон… — Он пытается вызубрить органограмму этого Пенемюнде.

Когда с хмурого неба уже сливается свет, они с Катье выходят погулять, вечерний моцион по набережной. Ее рука без перчатки холодна в его руке, в узком черном пальто Катье смотрится выше, долгие молчанья истончают ее едва ли не до тумана… Они останавливаются, облокачиваются на парапет, он разглядывает средизимнее море, она — слепое и промозглое Казино, приосанившееся у него за спиной. Мимо по небу скользят бесцветные облака, бесконечно.

— Я думал о том, как к тебе подошел. В тот день. — Он не вполне способен заставить себя изложить детали вслух, но она понимает, что говорит он о «Гиммлер-Шпильзале».

Она резко оглядывается:

— Я тоже.

Дыханья их рвутся призраками к морю. Сегодня она зачесала волосы наверх, валиком, ее светлые брови, крылышками выщипанные, потемнели, глаза обведены черным, пропущено лишь по нескольку наружных ресниц — они остались светлыми. На лицо ей наискось падает облачный свет, лишает его краски, оставляя чуть ли не номинальный снимок, такой только на паспорт…

— Вдоба-авок ты тогда была так далеко… Я не мог дотянуться…

Тогда. На ее лицо наползает нечто вроде жалости и пропадает снова. Но шепот ее смертелен и ярок, словно проводом стегнуло:

— Может, и поймешь. Может, в каком-нибудь их разбомбленном городе, у какой-нибудь их реки иди же леса, даже под дождем когда-нибудь до тебя дойдет. Ты вспомнишь «Гиммлер-Шпильзал» и ту юбку, что на мне была… тебе станцует память, и ты даже расслышишь, как мой голос произносит то, что я не могла сказать тогда. Или теперь. — Ох о чем же это она ему тут улыбается, какую-то секунду? уже пропало. Опять маска бессчастья, без будущего — состояние покоя ее лица, предпочтительное, самое простое…

Они стоят среди черных курчавых скелетов железных скамеек на пустом изгибе набережной, что закладывает вираж покруче, нежели потребно для прогулок: головокружительно, пытается вывалить их в море и покончить с этим. Похолодало. Ни он, ни она не могут подолгу стоять в равновесии, каждые несколько секунд кому-нибудь нужно найти опору покрепче. Он тянется к ней, поднимает ей воротник пальто, затем берет ее щеки в ладони… это он пытается так вернуть ей телесный цвет? Опускает взгляд, пытаясь заглянуть в глаза, и в недоумении обнаруживает, что каждый налился слезами, в них мокнут ресницы, тушь вытекает тонкими черными завитками… полупрозрачные каменья, дрожат в глазницах…

Волны бьются и тянут за собой камни с пляжа. Вся гавань покрылась барашками, такими яркими, что вряд ли они собирают свет с унылого неба. Вот опять этот Иной Мир-близнец — ему теперь что, и об этом волноваться? Какого ч… тока глянь-ка на деревья — каждая долгая ветвь свисает, саднящая, головокружительная, кропотливой гравировкой на небе, каждая так идеально уместна…

Она подтянулась бедрами и тазом, чтобы касаться его через пальто, может все-таки быть — чтобы вернуть его, ее дыханье — белый шарф, дорожки слез, зимне-светлые — лед. Ей тепло. Но этого мало. Никогда не хватало — не-a, отлично он все понимает, она уже давно собирается уйти. Нахохлившись против ветра, подразумеваемого барашками, либо против ската мостовой, они друг друга не отпускают. Он целует ее глаза, чувствует, как хуй снова набухает старой доброй, старой злой — в общем, по-любому старой — похотью.

Над морем запевает одинокий кларнет, дурацкая мелодийка, и через несколько тактов в нее вливаются гитары и мандолины. Птицы яркоглазо жмутся на пляже. У Катье на душе немножко яснеет от звука. А у Ленитропа еще не выработались европейские рефлексы на кларнеты, ему на память по-прежнему приходит Бенни Гудмен, а не клоуны или цирки — но по-стой-ка… это же вроде казу вступают, нет? Ага, целая куча казу! Казуистический оркестр!

Поздно вечером у себя она надевает красное вечернее платье из тяжкого шелка. На неопределенном расстоянии у нее за спиной горят две высокие свечи. Он ощущает перемену. После любви Катье лежит, опираясь на локоть, смотрит на него, глубоко дышит, темные соски вздымаются и опадают в накате, точно буйки на волнах белого моря. Но глаза обволокла патина: он даже не замечает привычной ретирады в этот последний раз, пригашенной, красивой, в угол некоего внутреннего покоя…

— Катье.

— Ш-шш, — проводит граблями сонных ногтей по утру, по Лазурному берегу к Италии. Ленитропу хочется петь, он решается, только в голову ничего действенного не идет. Он протягивает руку и, не смачивая пальцев, гасит свечи. Она целует боль. Становится еще больнее. Он засыпает у нее в объятьях. А когда просыпается, ее нет, совсем нет, ненадеванная одежда по большей части в шкафу, на пальцах волдыри и немного воска, а сигарета забычкована до срока раздраженным рыболовным крючком… Она сигареты никогда попусту не тратила. Должно быть, сидела, курила, смотрела на него, пока он спал… пока что-то — он никогда уже не спросит, что именно, — не подвигло ее, не лишило возможности дождаться конца сигареты. Он расправляет бычок, докуривает, дым на ветер пускать смысла нет, война же…

□□□□□□□

«Обыкновенно в нашем поведении мы реагируем не одиночно, а комплексно, соответственно всегда сложному составу нас окружающей обстановки. В старости, — говорил на лекции Павлов, когда ему было 83, — дело стоит значительно иначе. Сосредоточиваясь на одном раздражении, мы отрицательной индукцией исключаем действие других, побочных, но одновременных раздражений, и потому часто поступаем не сообразно с данными условиями, т. е. не доделывая общую реакцию на всю обстановку».

Так [Стрелман никогда никому не показывает

эти свои экзерсисы], потянувшись на столе к цветку,

Я знаю: начинает тормозить

Прохладная мозаика окрест

И тает комната вокруг цветка,

Вкруг раздражителя, нужды, что запылать

Потщится ярче; яркость же сама

Мгновенно схлынет со всего вокруг,

Сольется, сфокусируется в пламень

(Но не связуя), пока в комнате вечерней,

Чаруя, прочие таятся — инструменты, книги,

Одежда старика и бита городков

В глазури собственных присутствий. А их дух

Или мои воспоминанья о местах,

Где прятались они, сей пыл отменит сразу:

Тянусь я к хрупкому и ждущему цветку…

Итак, что-то одно — пустой стакан

Иль самописка — свой насест покинет,

Откатится, быть может, за предел

Пустой, за памяти провал… То не она,

Не «стариковская рассеянность», поймите, —

Сосредоточенность, какую молодым

Со смехом избегать легко, ибо их мир

Дарует им гораздо больше шансов,

А не одну лишь жалкую утрату… Вот и я

Мне восемьдесят три, кора размякла,

Процессы раздраженья — в угольки

Превращены пронырством Торможенья,

Мозолистыми пальцами его, и всякий раз,

Как моя комната размазывает взор,

Я будто погружаюсь в светомаскировку,

В учебную тревогу (а они

Начнутся неизбежно, продолжай

Германия безумный свой поход).

Нишкнут огни — один, за ним другой…

Кроме последнего, чьей яркости упорной

Не загасить Смотрителям. Пока.

Еженедельные инструктажи в «Белом явлении» почти совсем заброшены. Старого Бригадира теперь, считай, и не видать. В засиженные херувимами коридоры и уголки объекта ПИСКУС сочатся приметы бюджетной нестабильности.

— Старик ссыт, — кричит Мирон Ворчен, сам нынче не особо стабильный. Группа Ленитропа собралась на регулярную встречу в крыле ГАВ. — Он спалит нам всю аферу, тут одной скверной ночи хватит…

У всех присутствующих до определенной степени наблюдается хорошо выпестованная паника. На их фоне бродят лаборанты, убирают собачьи какашки и калибруют инструменты. Крысы и мыши, белые, черные, а также ряда оттенков серого, в сотне клеток трескочут по своим колесам.

Один Стрелман хранит спокойствие. Хладнокровен и крепок. Его лабораторные халаты в последнее время даже приобретают безмятежность Сэ-вил-роу: опущенная талия, броские клапаны, материя получше, довольно беспутный абрис лацканов. В сие опаленное и невозделанное время он пышет достатком. Когда наконец стихает лай, он открывает рот, успокаивающе:

— Опасности нет.

— Нет опасности? — вопит Аарон Шелкстер, и все они сызнова принимаются бормотать и рычать.

— Ленитроп за один день вышиб Додсон-Груза и девчонку!

— Все разваливается, Стрелман!

— Раз сэр Стивен вернулся, Фицморис-хаус отпал, и от Данкана Сэндиса поступают неприятные запросы…

— Это зять премьер-министра, Стрелман, скверно, скверно!

— Мы уже в дефиците…

— Фонды, — О, ЕСЛИ ты покоен, не растерян, когда теряют головы вокруг[117], — имеются и вскоре начнут поступать… само собой, еще до начала серьезных неприятностей. Сэр Стивен отнюдь не «вышиблен», он вполне доволен и трудится в Фицморис-хаусе, и ему там Уютно, если кому-либо из вас приспичит удостовериться. Мисс Боргесиус по-прежнему активно участвует в программе, а мистер Данкан Сэндис получает ответы на все свои вопросы. Но вот что лучше всего: бюджет у нас есть аж до самого 46-го финансового, не успеет какой-нибудь дефицит и головы поднять.

— Опять ваши Заинтересованные Стороны? — грит Ролло Грошнот.

— А, я заметил, как вы позавчера уединились с Клайвом Мохлуном из «Имперского химического», — замечает ныне Эдвин Паток. — Мы с Клайвом вместе слушали курс-другой органической химии еще в Манчестере. «ИХТ» что — есть среди наших, э, спонсоров, Стрелман?

— Нет, — без запинки, — вообще-то Мохлун в последнее время работает на Мэлет-стрит. Боюсь, мы не замышляли ничего особо зловещего — в рабочем порядке координировали дела «Шварцкоммандо».

— Черта с два. Я-то в курсе, что Клайв — в «ИХТ», руководит какими-то исследованиями полимеров.

Они пялятся друг на друга. Один лжет — или блефует — или лгут или блефуют оба, или же все вышеперечисленное. Но как бы там ни было, у Стрелмана небольшое преимущество. Оказавшись лицом к лицу с угашением программы, он набрал порядочно Мудрости: в Природе есть некая жизненная сила, а в бюрократии — ничего подобного. Никакой мистики. Все сводится, как и положено, к желаньям конкретных людей. Женщины, конечно, среди них тоже есть, благослови боженька их пустые головенки. Но выживание зависит от того, насколько сильны желанья — или насколько лучше соседа ты изучил Систему и как ею пользоваться. Это работа, только и всего, и тут нет места ни для каких внечеловеческих тревог — они лишь расслабляют, обабливают волю: человек либо потакает им, либо сражается с ними и побеждает, und so weiter[118].

— Хотелось бы мне, чтобы «ИХТ» и впрямь профинансировал часть работ, — улыбается Стрелман.

— Неубедительно, неубедительно, — бормочет д-р Грошнот, он помоложе.

— Какая разница? — вопиет Аарон Шелкстер. — Да если старик не ко времени заартачится, весь этот балаган рванет.

— Бригадир Мудинг не возьмет своих обещаний назад, — Стрелман очень размеренно, спокойно, — мы с ним обо всем уговорились. Детали тут не важны.

На этих его инструктажах детали никогда не важны. Патока своевременно сбили с толку Проблемой Мохлуна, Грошнотовы придирки в сторону до серьезной оппозиции никогда не развиваются и полезны для поддержания видимости открытой дискуссии, равно как и Шелкстеровы истерики — для отвлечения прочих… Поэтому собрание расходится, заговорщики отправляются испить кофию, к супругам, виски, ко сну, к безразличию. Уэбли Зилбернагел задерживается убрать под замок свое аудиовизуальное оборудование и порыться в пепельницах. Собаке Ване, временно вернувшемуся к обычному состоянию рассудка, если не почек (которые через некоторое время становятся уязвимы для бромидной терапии), предоставлен краткий отпуск от испытательного стенда, и пес, принюхиваясь, подбирается к клетке Крысы Ильи. Тот прижимается мордочкой к гальванизированной сетке, и парочка замирает — нос к носу, жизнь к жизни… Зилбернагел раскуривает крюкообразный бычок, тянет 16-мм проектор, выходит из ГАВ мимо длинного ряда клеток, тренировочные колеса стробируют под флуоресцентными лампами. Ша, щенки, вертухай пиздует. Ай, ничего парнишечка, вродь нормальный он, Луи. Остальные ржут. Чё ж он тада тут валандаисся, а? Над головой жужжат длинные белые лампы. Лаборанты в серых халатах болтают, курят, возятся с какой-то фигней. Смари, Левачок, ща за тобой придут. Тока гля, хмыкает Мышь Алексей, ща он меня возьмет, а я насру, прям ему на руку! Эй, лучше не нада, ты ж помнишь, чё было со Слизнем? Он во так сделал, и его поджарили, чувак, как тока он с этим блядским лабиринтом облажался. Сто вольт впаяли. А потом грят, «нищасный случай». Ага… еще какой нищасный!

Сверху, под немецким углом камеры, отмечает Уэбли Зилбернагел, лаборатория эта — тоже лабиринт, рази ж нет… бихевиористы бегают по проходам между столами и стойками, что крыски-с-мышками. Закрепление рефлекса для них — не катышек пищи, а успешный эксперимент. Но кто наблюдает свысока, кто отмечает их реакции? Кто слышит зверюшек в клетках, когда они спариваются, или выкармливают детенышей, или общаются через серые решетки — или, вот как сейчас, запевают… вылезают из загончиков, собственно, вырастают до размеров Уэбли Зилбернагела (хотя никто из лаборантов, похоже, не замечает) и танцуют с ним по длинным проходам и вдоль металлического аппарата, а конги и знойный тропический оркестр подхватывают очень популярный ритм и мелодию

ПАВЛОВИИ (Бегуэн)

Я весною в Павлови-и-и

В лабиринте блуждал…

Я искал много дней тебя,

Я лизолом дышал.

Я тебя в тупике нашел —

Сам в таком же я был.

Мы носами потерлись, и вдруг

Сердцем я воспарил!

Так мы выход нашли с тобой,

Пожевали кормов…

Словно вечер в кафе вдвоем —

Лишь к тебе я готов…

Вот и осень в Павловии —

Я опять одинок,

Милливольты печалей мне

Нервов всех поперек.

Не спросил, как зовут тебя,

Кратка наша пора —

Ничего нет в Павловии:

Лабиринт да игра…

Они танцуют текучими клубками. Из крыс и мышей образуются круги, они загибают хвостики туда и сюда, и получаются хризантемы и лучистые солнца, а потом все складываются в одну гигантскую мышь, и в глазу у нее воздвигается Зилбернагел — с улыбкой, вскинув руки буквой V, тянет последнюю ноту песни вместе с гигантским хором и оркестром грызунов. В одной из нынешних классических листовок О.П.П. фольксгренадеры призываются: SETZT V-2 EIN![119] — с примечанием, где растолковывается, что «V-2» означает поднять обе руки вверх в знак «почетной капитуляции» — опять кладбищенский юмор, — и фонетически объясняется, как сказать «йа зда-йусс». Что у Уэбли означает V — викторию или зда-йусс?

Поимели они свой миг свободы. Уэбли — только приглашенная звезда. И вот опять по клеткам, к рационализированным формам смертоубийства — к смерти на службе у того единственного биологического вида, кой проклят знанием, что умрет…

— Я бы освободил вас, если б умел. Только там никакой свободы. Все животные, растения, минералы, даже другие сорта людей — их всех каждый день ломают на куски и собирают заново, чтоб сохранить немногих избранных, элиту, которая громче всех теоретизирует о свободе, но сама наименее свободна из всех. Я даже не могу подарить вам надежду, что настанет день — и все будет иначе, что Они когда-нибудь выйдут наружу и забудут о смерти, и растеряют изощренный ужас Своей техники без остатка, и прекратят беспощадно употреблять все прочие формы жизни, дабы на терпимом уровне удерживать то, что третирует людей, — и вместо этого с танут как вы, просто здесь, просто живыми… — Приглашенная звезда удаляется прочь по коридору.

Огни — все, кроме жидкой россыпи, — в «Белом явлении» гаснут. Небо сегодня темно-синее, синее, аки флотская шинель, и облака в нем белы до изумления. Ветер пронизывающ и холоден. Старый бригадир Мудинг, дрожа, выскальзывает из своих квартир по черной лестнице — маршрутом, лишь ему ведомым, под светом звезд через пустую оранжерею, по галерее, развешенной кружавчиками со своими щегольми, лошадьми, дамьем, у которых не глаза, а яйца вкрутую, по небольшому полуэтажу (точка максимально опасная…) и в чулан, где кипы барахла и случайные клочья тьмы даже в таком далеке от его детства пользительны для мурашек, опять наружу и по металлическому лестничному пролету, для мужества напевая — он надеется, что тихо:

Помой меня в воде,

Где моешь дочери мор день, —

И вот белей побелки стану я… —

наконец в крыло Д, где сохранились безумцы 30-х. Ночной дежурный дрыхнет под «Ежедневным вестником». Парняга на вид неотесанный, а читал передовицу. Предвестие грядущего — следующих выборов? Ох батюшки…

Но приказ есть приказ — бригадира пропускать. Старик на цыпочках проходит мимо, часто дыша. Слизь хрипит в глотке. Он уже в том возрасте, когда слизь — его каждодневный спутник, стариковская культура мокроты, слизь в тысяче проявлений, застает врасплох сгустками на скатерти у друга, окаймляет по ночам дыхательные каналы жестким вентури — хватит, чтобы омрачить силуэты снов и пробудить его, в мольбах…

Голос из камеры, что слишком далеко от нас, а потому незасекаема, выводит нараспев:

— Я благословенный Метатрон. Я хранитель Тайны. Я страж Престола… — Здесь наиболее тревожные излишества вигов сбиты или закрашены. Нет смысла беспокоить пациентов. Сплошь нейтральные оттенки, мягкие драпировки, на стенах — репродукции импрессионистов. Оставили только мраморный пол, и под голыми лампочками он мерцает, как вода. Старому Мудингу надо миновать полдюжины кабинетов или вестибюлей, и лишь после он достигнет искомого. Не прошло и двух недель, а тут уже чувствуется ритуал итерации. В каждой комнате ему уготовлено по одной неприятности — испытания, кои следует выдержать. Не Стрелман ли их подстроил? Ну конечно, еще бы — наверняка… и как эта сволочь юная прознала? Я что, во сне болтал? Прокрадывались по ночам со своими сыворотками правды, чтобы… и при первом же явном появлении мысли — вот его сегодняшнее первое испытанье. В первой комнате: на столе оставили валяться набор со шприцем. Очень четкий и сияющий, а остальная комната чуть в расфокусе. Да, по утрам я нестоек, проснуться не могу после этих снов — а сны ли это? Я говорил… Но больше ничего не припоминает: только он говорит, а кто-то слушает… Его трясет от страха, а лицо белей побелки…

Во втором вестибюле — красная жестянка, в которой держали кофе. Марка — «Саварин». Он понимает, что это значит «Северин». Ох грязный мерзавец, издевается… Но это не столько злокачественные остроты против намеченного страдальца, сколько симпатическая магия, повтор везде и всюду некоей превалирующей формы (как, например, ни один взрывник в здравом уме у себя в вечерней судомойне отнюдь не станет мыть ложку между чашками, да и между стаканом и тарелкой вообще-то не станет — из страха перед Прерывателем, который они подразумевают… потому что на самом деле в пальцах — которые ломит от столь внезапного напоминания, — он держит язычок прерывателя наизготовку перед двумя его роковыми контактами)… В третьей привыдвинут ящик картотеки, отчасти видна стопка историй болезни и открытая книга Краффт-Эбинга. В четвертом помещении — человеческий череп. Бригадирское возбужденье растет. В пятой — ротанговая трость. Я повидал войн за Англию столько, что и не припомнить… неужто я заплатил недостаточно? Раз за разом рисковал ради них всем… Почему им обязательно мучить старика? В шестом покое сверху свисает драный томми с гряды Белых одежд, полевая форма прожжена дырками от пуль «максима», подведенными черным, как глаза Клео де Мерод, а собственный глаз солдатику отстрелили напрочь, и труп начинает пованивать… нет… нет! шинель, чья-то старая шинель, только и всего, осталась висеть на крючке… но разве не смердит? Вот уже вливается горчичный газ — прямо в мозг с роковым жужжаньем, как грезы, когда нам их не хочется или когда мы задыхаемся. Пулемет с немецкой стороны поет дум дидди да да, английское оружие отвечает дум дум, и ночь сжимается, кольцами охватывая его тело, перед самым часом «Ч»…

В седьмой камере ослабшими костяшками он стучит в темный дуб. Замок, контролируемый издалека, электрически, распахивается с лязгом, и за ним тянется краешком эхо. Бригадир входит и закрывает за собой дверь. Камера в полумраке, лишь ароматная свеча горит в дальнем углу, что будто за много миль отсюда. Она ждет его на высоком стуле Адама, белое тело и черный мундир сегодняшней ночи. Он падает на колени.

— Домина Ноктурна… матерь сияющая и последняя любовь… твой слуга Честер Мудинг прибыл, как велено.

В эти военные годы все внимание в женском лице притягивает к себе рот. Помада у этих крутых и слишком часто пустеньких девушек царствует, как кровь. Глаза оставлены на милость ветрам и слезам: нынче, когда столько смерти таится в небесах, морских глубинах, среди клякс и мазков авиафоторазведки, глаза у большинства женщин чисто функциональны. Мудинг же — из другой эпохи, Стрелман учел и эту детальку. Дама бригадира час просидела за туалетным столиком перед зеркалом — тушь, подводка, тени и карандаш, лосьоны и румяна, кисточки и щипчики, — время от времени сверяясь с несшитым альбомом, заполненным фотоснимками царственных красоток тридцати-сорокалетней давности, дабы ее царствие в эти ночи было достоподлинным, если не — ради его состояния рассудка, но равно и ее — правомерным. Светлые волосы подоткнуты и заколоты под толстый черный парик. Когда она сидит, опустив голову, забыв о царской позе, волосы ниспадают из-за плеча вперед, закрывая всю грудь. Теперь она обнажена, лишь соболья накидка на ней да черные сапоги на невысоком крепком каблуке. Единственное украшение ее — серебряный перстень с искусственным рубином, не ограненным, оставленным первоначальной булей, надменным сгустком крови, — теперь протянут к его поцелую.

Его подстриженные усы щетинятся, трепеща, возя поперек ее пальцев. Ногти она заточила долгими остриями и выкрасила тем же красным, что и ее рубин. Их рубин. В таком свете ногти едва ли не черны.

— Довольно. Готовься.

У нее на глазах он раздевается, слабо позвякивают медали, трещит крахмальная сорочка. Ей отчаянно хочется покурить, но курить не велели. Она пытается сдержать дрожь в руках.

— О чем думаешь, Мудинг?

— О той ночи, когда мы встретились. — Грязь смердела. Во тьме ухали зенитки. Его солдаты, бедненькая его паства, в то утро надышались газом. Он был один. В свой перископ под звездой осветительного снаряда, зависшей в небесах, он и увидел ее… и хоть Мудинг прятался, она его заметила. Лицо бледное, вся в черном, она стояла на Ничьей Земле, пулемета вспахивали вокруг нее свои узоры, но никакой защиты ей не требовалось. — Они тебя знали, Владычица. Они были твои.

— Ты тоже.

— Ты призвала меня, ты сказала: «Я никогда тебя не покину. Ты мне принадлежишь. Мы будем вместе, снова и снова, хотя могут миновать многие годы. И ты всегда будешь мне служить».

Он опять на коленях, наг, как дитя. Под пламенем свечи по всему его стариковскому телу ползают мурашки, грубые и крупные. Там и сям на коже его — старые шрамы и новые рубцы. Его пенис стоит по стойке «на караул». Она улыбается. По ее команде он подползает целовать ей сапоги. Обоняет воск и кожу, сквозь черную кожуру чувствует, как под языком у него шевелятся ее пальцы. Краем глаза он замечает на столике остатки ее раннего ужина, обод тарелки, горлышки двух бутылок, минеральная вода, французское вино…

— Пора делать больно, бригадир. Получишь дюжину лучшего, если твое сегодняшнее подношенье меня ублажит.

Вот худшая минута. Прежде Владычица ему, бывало, отказывала. Его воспоминания о Клине ее не интересуют. Ей, похоже, безразлична массовая бойня — скорее важны миф и личный ужас… но прошу… прошу, пусть она примет…

— В Бадахосе, — смиренно шепчет, — в Испанскую… на город наступала бандера[120] франкистского Легиона, пели свой полковой гимн. Пели о невесте, которую себе взяли. То была ты, Владычица: они-они провозглашали тебя своей невестой…

Она-недолго молчит — пусть он подождет. Наконец, упершись взглядом в его глаза, улыбается, и доля зла, ему, по ее разумению, потребная, живет сама по себе, как обычно:

— Да… Многие стали мне женихами в тот день, — шепчет она, поигрывая яркой тростью. Комнату, похоже, продувает зимним ветром. Образ ее грозит растрястись на отдельные снежные хлопья. Он любит слушать ее, у нее голос, отыскавший его в разбитых комнатенках фламандских деревень, он знает, определяет по выговору, девушек, что состарились в Нижних Землях, девушек, чьи голоса разъедались от юности к старости, от веселья к безразличию, пока тянулась эта война, из одного мучительного времени года в другое… — Я взяла их смуглые испанские тела. Они были цвета пыли, и сумерек, и мяс, зажаренных до идеальной текстуры… и большинство — такие молоденькие. Летний день, день любви: редкие дни у меня были так остры. Благодарю тебя. Сегодня тебе станет больно.

Эта часть номера ей, по крайней мере, нравится. Хоть она никогда не читала классическую британскую порнографию, ей и впрямь в местном русле привольно, как рыбе в воде. Шесть по ягодицам, еще шесть по соскам. Хрясь, ну и где этот Тыквенный Сюрприз? Каково? Ей нравится, как кровь приливает, пересекая рубцы вчерашней ночи. Зачастую она сама едва не стонет при каждом его хрюке боли, два голоса в диссонансе, что окажется гораздо менее случаен, нежели слышится… Иногда по ночам она вставляет ему кляп ритуальным кушаком, связывает его аксельбантом с золотыми кистями от его же офицерской портупеи. Но сегодня он скрючился на полу у ее ног, усохший зад его тянется к трости, и ничто не связывает его, кроме потребности в боли, в чем-то подлинном, чистом. Его уже так далеко увели от просто нервов. Напихали бумажных иллюзий и военных эвфемизмов между ним и этой истиной, этой редкой порядочностью, этим мгновеньем у ее добросовестных ног… нет, тут не столько муки совести, сколько просто изумленье — так много лет он способен был слушать священников, ученых, врачей, и у каждого для него своя особая ложь, а она тут была все время, уверенная в своем владеньи его слабеющим телом, истинным его телом, что не замаскировано мундиром, не заполонено медикаментами, что глушат для него ее коммюнике головокруженья, тошноты и боли… Превыше прочего — боли. Яснейшей поэзии, ласки, что ценнее всего…

Он с трудом приподымается на колени — поцеловать орудие. Она теперь высится над ним, ноги расставлены, лобок чуть выпячен, меховая накидка расступилась на бедрах. Он осмеливается глянуть на ее пизду, эту ужасающую воронку. Лобковые волосы у нее по сему случаю выкрашены в черный. Он вздыхает, и у него вырывается тихонький постыдный стон.

— А… да, я понимаю. — Она смеется. — Бедный смертный бригадир, понимаю. Это мое последнее таинство, — ногтями поглаживает себе нижние губы, — ну нельзя же просить женщину явить свою последнюю тайну, правда?

— Умоляю…

— Нет. Не сегодня. Встань на колени и прими то, что я тебе дам.

Против воли — уже рефлекс — он мечет быстрый взгляд на бутылки на столе, на тарелки, измаранные мясными соками, голландским соусом, с кусочками хрящей и костей… Тень ее накрывает его лицо и грудь, ее кожаные сапоги мягко поскрипывают, когда перекатываются мышцы бедер и живота, — и вот она потоком начинает мочиться. Он раскрывает рот, ловя струю, захлебывается, старается сглатывать, теплая моча стекает из уголков его рта, по шее и плечам, он тонет в шипящей буре. Она заканчивает, и он слизывает с губ последние капли. Еще сколько-то льнут, ясно-золотые, к глянцевым волоскам ее манды. Ее лицо, что высится меж нагих грудей, гладко, словно сталь.

Она поворачивается.

— Поддержи мех. — Он повинуется. — Осторожнее. Кожу не трогай. — Раньше при этой игре она нервничала, ее запирало, и она спрашивала себя, не похоже ли это на мужскую импотенцию. Но предусмотрительный Стрелман, предвидя это, с едой засылал ей таблетки слабительного. Теперь кишки у нее мягко поскуливают, и она чувствует, как дерьмо начинает соскальзывать и выскальзывать. Бригадир стоит на коленях, воздев руками богатую накидку. В расщелине, из абсолютной тьмы меж ее белых ягодиц, возникает темная говешка. Он раздвигает колени — неловко, пока не касается кожи ее сапог. Подается вперед, охватить губами горячую какашку, нежно ее посасывает, облизывает снизу… он думает, прости, не могу ничего поделать, думает о негритянском пенисе, да, он знает, что это аннулирует набор условий, но его не отвергнуть, этого африканского дикаря, что будет держать его в ежовых рукавицах… Вонь дерьма затопляет ему ноздри, собирает его, окружает. Это вонь Пасхендале, Ипрского Клина. Смешанный с грязью, с разложением трупов, запах этот правил их первой встречей, был ее символом. Какашка соскальзывает ему в уста и дальше, в пищевод. Он давится, но храбро стискивает зубы накрепко. Хлеб, что поплыл бы где-нибудь лишь по фаянсовым водам, невидимый, неиспробованньш, — теперь поднялся, испекается в мучительной кишечной Печи и становится тем хлебом, что известен нам, тем, что легок, как домашний уют, потаен, как смерть в постели… Спазмы горла его не утихают. Боль ужасна. Языком он размалывает говно о нёбо и принимается жевать, уже вязко, в комнате только это и слышно…

Еще две какашки, поменьше, и когда он их съедает — вылизать остатки говна из ее ануса. Он молит, чтобы она позволила ему укрыться накидкой, о дозволеньи молит во тьме, подложенной шелком, задержаться еще немного, чтобы покорный язык его тщился проникнуть ввысь, в самый ее проход. Но она отступает. Мех испаряется из его рук. Она приказывает по-мастурбировать перед ней. Наблюдала за капитаном Бликеро с Готтфридом и выучилась, как надо.

Бригадир кончает быстро. Густой запах спермы дымом наполняет комнату.

— Теперь ступай. — Ему хочется плакать. Но он уже молил ее раньше, предлагал ей — какая нелепость — свою жизнь. Слезы наполняют его глаза и скользят вниз. Он не может встретиться с ней взглядом. — У тебя теперь весь рот в говне. Быть может, я тебя так сфотографирую. Вдруг ты от меня когда-нибудь устанешь.

— Нет. Нет, я устал лишь от этого, — дергает головой прочь от Крыла Д, охватывая все «Белое явление». — Просто дьявольски устал.

— Одевайся. Не забудь вытереть рот. Я пошлю за тобой, когда захочу тебя снова.

Разойдись. Опять в мундире, он закрывает дверь камеры и возвращается тем же путем, которым пришел. Ночной дежурный по-прежнему спит. Холодный воздух лупит Мудинга со всей дури. Он всхлипывает, согбенный, одинокий, мгновение щека покоится на грубых каменных стенах паллади-анского здания. Обычные его апартаменты стали местом ссылки, а подлинный дом его — у Владычицы Ночи, что в мягких сапогах и с жестким иностранным голосом. Ему нечего ждать, кроме поздней чашки бульона, скучных бумаг на подпись, дозы пенициллина, которую ему приказал вводить Стрелман, чтобы отражать воздействие E. coli[121]. Хотя, быть может, завтра ночью… наверное, тогда. Он не понимает, как ему держаться дальше. Но, быть может, в часы перед самым рассветом…

□□□□□□□

Великий перелом — зеленое равноденствие и поворот, от сновидящих рыб к молодому барашку, от водосна к огнебденью — наваливается на нас. По ту сторону Западного фронта, в Гарце, в Бляйхероде[122] Вернер фон Браун — недавно поврежденная рука в гипсе — готовится отмечать 33-й день рождения. Весь день громыхает артиллерия. Русские танки вздымают пыльных призраков далеко над германскими пастбищами. Аисты уже дома, и расцвели первые фиалки.

В «Белом явлении» дни, текущие вдоль мелового куска морского побережья, ныне ясны и прекрасны. Конторских барышень окутывает все меньше свитеров, и груди снова начинают зримо выпирать. Март вошел, аки агнец. Ллойд Джордж умирает. Теперь по всему доселе запретному пляжу наблюдаются заблудшие гости — рассиживают вокруг отживающих свое сетей из стальных прутьев и кабеля, брюки подвернуты до колен либо волосы распущены, озябшие серые пальцы ног шевелят гальку. У самого берега, под водой на много миль залегают секретные трубопроводы, вертани клапан — и нефть забьет и зажарит немецких захватчиков, коим самое место в снах, от старости уже выцветших… гипергольное топливо ждет химического зажигания, коего не произойдет, если только не вспыхнет какая младобюро-кратическая ветошь или не случится майского восстания духа, и тогда под живенькое баварского песенника Карла Орффа

О, О, О

To-tus floe-o!

lam amore virginali

Totus ardeo…[123]

весь берег-крепость заполыхает от Портсмута до Данджинесса, пламенея от любви к весне. Подобные козни вынашиваются каждоденно в тех головах из «Белого явления», что побойчей, — зима с ее собаками, черными снегопадами безрезультатных слов подходит к концу. Вскоре она останется позади. Но очутившись там, у нас за спиной, — будет ли она, как и прежде, сочиться из-под клобука холодом своим, как бы ни горели в море огни?

В казино «Герман Геринг» установился новый режим. Генерал Виверн теперь — единственное знакомое лицо, хотя его, кажись, понизили в звании. Представление Ленитропа о заговоре упрочилось. Ранее сговор был монолитен, всемогущ, и на пушечный выстрел не подступишься. До той игры с выпивкой и той сцены с Катье — и обоих внезапных прощаний. Но вот теперь…

Паремии для Параноиков, 1: Может, до Хозяина и не доберешься, зато тварей его пощекочешь вволю.

И потом, ну, в общем, он в последнее время начинает пробираться на ощупь в одно такое особенное состояние сознания — не сон, само собой, а, наверное, раньше такое называли «томленьем», хотя тут цвета скорее основные, не пастели… и в такие разы мнится, будто коснулся он — и касанья на некоторое время не расторг — души, нам известной, голоса, что не раз говорил через медиума исследовательского заведения Кэрролла Эвентира: опять покойного Роланда Фельдштропа, давно кооптированного тем Аэрокосмическим Заведением и этим, специалиста по системам управления, уравнениям наведения, ситуациям обратной связи. Судя по всему, из личных соображений Роланд остался парить над этим Ленитроповым пространством, растворенный в солнечном свете, чьей энергии почти не ощущает, и в бурях, что щекотали ему спинку статическим электричеством, нашептывает Роланд с дистанции в восемь километров, на жуткой высоте, поскольку разместился вдоль одной из Последних Парабол — траекторий полета, коим никогда не нужно следовать, — работает теперь одним из невидимых Изоляторов стратосферы, на той стороне безнадежно обюрократился — таким же был и всю дорогу на этой, — лапы свои астральные запускает, как и следовало ожидать, загребущие в «небесах» с таким напрягом от досады, что невозможно дотянуться, от бессилия определенных сновидцев, которые пытаются проснуться или заговорить и не могут, противятся гнетам и зондам черепной боли, кою, мнится, не вынести, бодрствуя, он ждет — не обязательно бесцельных выходов таких олухов, как этот Ленитроп…

Роланд содрогается. Вот этот — он самый? Этот? возглавит самый последний пролет? Ой-ё-ёй. Господи, помилуй: какие бури, каких чудищ Эфира этот Ленитроп способен отвадить своим шармом?

Что ж, Роланду грех этим не воспользоваться, только и всего. Если они доберутся досюда, придется им показать, что он знает про Хозяйский Контроль. Такова одна из тайных миссий его смерти. Его таинственные высказывания у «Сноксолла» об экономических системах — тут просто-напросто компанейская повседневная фоновая трепотня, заданные условия бытия. Спросите особенно у немцев. Ох, история там очень грустная, как паршиво их Schwärmerei[124] Контролем использовалась публикой у власти. «Параноидные Структуры Истории» (ПСИ), недолговечное периодическое издание 1920-х годов, чьи печатные формы целиком и полностью таинственно исчезли, ессессно, далеко не в единственной своей передовице даже предполагало, что вся Германская Инфляция была создана намеренно — просто для того, чтобы вынудить юных энтузиастов Кибернетической Традиции к работе на Хозяйский Контроль: в конце концов, экономика раздувается инфляцией направлением вверх, как воздушный шарик, ее собственное определение земной поверхности взмывает в цене, неконтролируемое, день ото дня все выше, система обратной связи, долженствовавшая поддерживать постоянное стоимостное выражение марки, все время — да как унизительно — проваливается… Единичное усиление по всему контуру, единичное усиление, нулевое изменение и тш-ш, вот так вот, навсегда, то были тайные детские стишки Дисциплины Контроля — тайные и ужасные, как гласят распутно-алые истории. Любого сорта расходящиеся колебания были едва ль не Худшей Угрозой. На этих детских площадках не раскачать было качели выше определенного угла от вертикали. Быстро прекращались драки — и с неизменной плавностью. Дождливым дням всегда недоставало молнии или грома, лишь в нижних пределах собиралась надменная стеклянистая серость, монохромный обзор долин, набитых замшелым ветровалом, что тычет в небеса корнями не вполне из пагубной игривости (как некий белый сюрприз для элиты сверху, что не обращает никакого внимания, нет…), долин, густых от осени, и под дождем — увядающая бурость старых дев под этим золотом… крайне избирательно потравленный дождь дразнится, гоняя вас по пустырям на задворки, что чем дальше, тем таинственней и хуже вымощены, и детальнее размечены на землемерных планах, один пустырь переходит в другой кривой пустырь раз по семь, а то и больше, огибая углы оград, поперек глюков оптического дневного времени, пока мы не минуем — лихорадочно, безмолвно — сам район улиц и не выходим на сельский простор, в лоскутные темные поля и леса, к началам истинной чащобы, где впереди уже отчасти виднеется ордалия, а сердца наши вздрагивают от страха… но как и никаких качелей не пихнуть выше определенной высоты, так и глубже определенного радиуса в чащобу не проникнуть. Всегда был предел, к которому подведут. Так легко было взрослеть с этой заповедью. Все было таким цельным, что дальше некуда. Краев почти не видели, уж подавно ни на них, ни с ними не заигрывали. Разрушение, ох, и демоны — да, включая Максвеллова, — присутствовали где-то в глубине чащобы, а прочее зверье скачет средь земляных укреплений вашего укрывища…

Так и свели, буквально, кошмарный пролет Ракеты к буржуазным понятиям, к понятиям такого уравнения, как вот эта элегантная помесь философии и железяк, абстрактной перемены и шарнирных петель реального металла, что описывает движение со стороны управления по рысканию:

сохраняя, владея, руля меж Сциллой и Харибдой аж до самого Бренншлусса. Если какие-нибудь молодые офицеры замечали соответствие между глубоким консерватизмом Обратной Связи и той жизнью, которую им предстояло вести в самом процессе ее приятия, оно терялось или маскировалось — никто этого соответствия не прослеживал, по крайней мере — при жизни: чтобы оно явилось Роланду Фельдштропу, потребовалась смерть — смерть с ее весьма немалыми шансами Опоздать — и когорта прочих душ, ощущающих себя — даже теперь — Ракетоподобными, правящими к меднокупоросным огням Вакуума под Хозяйским Контролем, каковой определить они способны не вполне… освещение тут удивительно мягко, мягко, аки одежды небесные, тут ощущение совокупности поголовья и незримой силы, обрывки «голосов», мельком — другой порядок бытия…

Впоследствии у Ленитропа остается не столько ясный символ его или схема, сколько некое щелочное послевкусие стенанья, несократимая странность, самодостаточность, в которую не проникнуть ничему…

Да, немецки отчасти эти эпизоды. Ну, Ленитроп нынче и сны видит на этом языке. Его тут учат диалектам, Plattdeutsch[125] для той зоны, что планируют оккупировать британцы, тюрингский на случай, если русские вдруг не дойдут до Нордхаузена, где ведутся основные ракетные работы. Вместе с преподавателями языка его навещают специалисты по артиллерийско-техническому снабжению, электронике и аэродинамике, а также парняга из международной нефтяной компании «Шелл» по имени Хилэри Отскок, который будет учить Ленитропа тяге.

Похоже, в начале 1941 года британское Министерство снабжения выделило «Шеллу» исследовательский контракт на 10 ООО фунтов стерлингов — хотели, чтобы «Шелл» создал ракетный двигатель, работающий не на кордите, а на чем-нибудь другом, поскольку в те времена кордитом взрывали различных людей, и уходил он со скоростью просто уймища тонн в час, на раке ты его тратить не полагалось. Команда под управлением некоего Айзека Лаббока устроила полигон для статических испытаний в Лэнгхёрсте возле Хоршема, принялась экспериментировать с жидким кислородом и авиационным бензином, и первые успешные испытания прошли в августе 42-го. Инженер Лаббок был дважды отличником в Кембридже, а также Отцом Британских Исследований Жидкого Кислорода, а чего он не знал про всякие штуки кислого рода, того и знать не стоило. Главным ассистентом его нынче — мистер Джеффри Голлин, и вот ему-то Хилэри Отскок и подчиняется.

— Ну, сам я предпочитаю «Эссо», — Ленитропу кажется, об этом стоит упомянуть. — Моя старая тачка лопала будь здоров, но была гурман. Как ни залью «Шелл», так целую бутыль «Бромо» в бак плескать приходилось, чтоб только у этой бедной ебучки «терраплейна» желудок не расстраивался.

— Вообще-то, — брови капитана Отскока, преданного компании на 110 %, рьяно ходят вверх-вниз, помогая ему выпутаться, — мы тогда занимались только перевозками и хранением. В те дни, до япошек и фашистов, понимаете, производством и очисткой занимались голландцы, контора в Гааге.

Ленитроп, бедный ботан, вспоминает Катье, утраченную Катье, как она произносит имя своего города, шепчет голландские слова любви, а тем временем они вдвоем минуют морские утра — другая эпоха, другой божий промысел… Секундочку.

— Это же «Bataafsche Petroleum Maatschappij, N.V.»?

— Точно.

А кроме того — негатив снимка авиафоторазведки: город, темно-бурый, весь в гирляндах водяных пятен, вечно не хватает времени толком просушить…

— Вы, остолопы, вообще осознаёте, — его также пытаются научить английскому английскому, бог знает зачем а выходит, как у Кэри Гранта, — что Фриц — ну, старина Фриц, понимаете, — как раз в этой Гааге и был, палил своими проклятыми ракетами по Лондону, и вдоба-авок использовал при этом… здание штаб-квартиры «Ройял Датч Шелл», на Иосефа Исраэлплейна, если не ошибаюсь, там передатчик радио наведения стоял? Что это за причудливая срань, старик?

Отскок пялится на него, побрякивая своими брюшными брюликами, в точности не постигая, как относиться к этому Ленитропу.

— Я в смысле, — Ленитроп уже распаляет себя до суеты: его лишь задевает несколько, смутно, тут ссориться-то не из-за чего, или как? — не поражает ли вас некоторой странностью: вы, шелловцы, сращиваете свой двигатель на жидком топливе по свою сторону Канала, если угодно, а их парни палят в вас своей чертовней с вашей же собственной… проклятущей… «шелловской» передающей вышки, изволите ли видеть.

— Нет, я не понимаю, как это… к чему вы клоните? Они же наверняка просто выбрали самое высокое здание в городе, и чтоб располагалось на прямой от их стартовых площадок до Лондона.

— Да, и к тому же — на нужном расстоянии, не забывайте — ровно в двенадцати километрах от огневой позиции. Эй? Вот именно к этому я и клоню. — Погоди, о погоди-ка. Вот к этому он клонит?

— Ну, я в таком разрезе об этом никогда не думал.

Я тоже, Джексон. Ох, и я не кумекал, народ…

Хилэри Отскок и его Озадаченная Улыбка. Еще один невинный простак, эдакий неброский энтузиаст, как и сэр Стивен Додсон-Груз. Но:

Паремии для Параноиков, 2: Невинность тварей обратно пропорциональна безнравственности Хозяина.

— Надеюсь, ничего лишнего я не ляпнул.

— Эт как?

— Вы, кажется… — Отскок выдыхает то, что пытается выдать за дружественный хмычок, — переполошились.

Нормально так переполошился. Клянусь челюстями и клыками некоей Твари, некоего Присутствия, столь огромного, что его никто не видит, — вот! вот чудовище, я же говорил. — Да это не чудовище, дурашка, это облака! — Нет, как же ты не видишь? Это его ноги… — Ну, а Ленитроп чует зверя в небесах: его зримые когти и чешую остальные принимают за облака и прочие благовидности… либо же все условились звать их другими именами, когда Ленитропу слышно…

— Это просто «нелепое совпадение», Ленитроп.

Он научится слышать кавычки в чужой речи. Книжный такой рефлекс, может, он генетически предрасположен — все эти прежние Ленитропы таскали по синим холмам Библии, такие же хозяйственные принадлежности, как и прочее, зубрили по главам и стихам конструкции Ковчегов, Храмов, Провидческих Престолов — все материалы и размеры. Коих данные всегда, ближе или дальше, были непостижимой несомненностью Господа.

Ну а есть ли у Энии более приличествующий способ одним холодным утром Сообразить, нежели вот такой:

Это синька немецкой спецификации на детали, воспроизведенной столь паскудно, что ему едва удается прочесть слова… «Vorrichtung für die Isolierung[126], 0011–5565/43», это еще что такое? Число он помнит наизусть, это номер первоначального контракта на всю ракету A4 целиком. А что «изоляционное устройство» делает рядом с номером контракта на «Агрегат»? И еще индекс «DE»? — выше приоритета у нацистов нет. Скверно. Или ярыжка в OKW проебал, такое случается, или же он просто не знал номера и подставил ракетный как самый подходящий. У заявки, номеров деталей и изделий везде один и тот же флажок, отсылающий Ленитропа к «Документу SG-1». Флажок на флажке грит: «Geheime Kommandosache! Государственная тайна согласно § 35 R5138».

— Послушайте, — приветствует он генерала Виверна, когда тот протискивается в дверь, — хотелось бы раздобыть копию этого «Документа SG-1».

— Хо, хо, — отвечает генерал. — Нашим ребяткам, я так думаю, тоже хотелось бы.

— Хватит дурака валять. — Все клочки союзнических разведданных касательно A4, сколь засекреченными бы ни были, в Лондоне запихиваются в секретную воронку, а из нее все вываливается в шикарную камеру Ленитропа в Казино. Пока от него ничего не утаивали.

— Ленитроп, документов «SG» не существует.

Первый позыв — потрясти спецификацией перед генеральским носом, но сегодня Ленитроп — прозорливый янки, что водит за нос «красные мундиры».

— Ой. Ну, может, я не так прочел, — притворно оглядывая заваленную бумагами комнату, — может, там «56» или как-то, черти червивые, только что же тут была…

Генерал опять уходит. А Ленитроп остается с головоломкой, ну вроде, но вообще-то не навязчивой… пока… Напротив списка деталей, в колонке «Материалы», вот оно — «Имиколекс G». Ай бросьте. Изоляционное устройство из «Имиколекса G», значит? Он распинывает всю комнату в поисках справочника по немецким торговым маркам. Там ничего даже близко похожего… затем он отыскивает спецификацию основных материалов для A4 и вспомогательного оборудования, но и там совершенно точно никакого «Имиколекса G». Чешуя и когти — и шаги, которых, очевидно, больше никто не слышит…

— Что-то не так? — Опять Хилэри Отскок — сунул нос в дверь.

— Да все про этот жидкий кислород, мне тут нужно чуток больше данных по удельному импульсу.

— Удельному… вы имеете в виду удельную тягу?

— Ой, тягу, тягу, — английский английский на помощь, Отскок отбит.

— Для ЖК и спирта — около 200. Что вам еще нужно знать?

— А вы, ребята, в Лэнгхёрсте разве бензин не брали?

— Среди прочего — брали.

— Так вот, тут речь как раз о прочем. У нас война идет, вы не в курсе? Такое зажимать нельзя.

— Но все отчеты нашей компании — в Лондоне. Может, когда в следующий раз туда заеду…

— Блядь, волокита. Мне сейчас надо, кэп! — Он исходит из того, что ему предоставлено неограниченное Необходимое Знание, и Отскок это подтверждает:

— Наверное, можно отправить запрос телетайпом…

— Вот это уже разговор!

Телетайпом? Да, у Хилэри Отскока есть свой, личный, Установка или Терминал Международной Телетайпной Сети «Шелл», на что Ленитроп и надеялся, прямо в гостиничном номере, в гардеробе за вешалкой с «олкитовскими» мундирами и крахмальными сорочками. Ленитроп полирует доступ при содействии подруги Мишель, на которую, как он заметил, Отскок положил глаз.

— Как делишки, кроха, — наверху, в бурой, чулками увешанной мансарде, где ночуют танцовщицы, — ты как по части захомутать вечерком толстого нефтяника? — Тут у нас легкая языковая проблема, она полагает, будто ей надо каким-то своим местом прикрепиться посредством скобы из полосового железа к жирному мужику, неким манером истекающему нефтью-сырцом, она не уверена, что под таким углом секс ей понравится, но проблему они выправляют, и вот уже Мишель горит желаньем пойти и уболтать дядьку, чтоб оторвался от своего телетайпа, а Ленитропу хватило бы времени выйти на Лондон и запросить про «Имиколекс G». Она и впрямь замечала капитана Отскока среди своих еженощных поклонников, а в особенности отмечала некую декоративную финтифлюшку, которую видел и Ленитроп: золотое бензольное кольцо с гнутым крестом по центру — Награда «ИГ Фарбен» за Заслуженный Вклад в Изучение Синтетических Материалов. Отскок ее получил еще в 32-м. Промышленная связь, которую финтифлюшка предполагает, и впрямь дремала на дне Ленитро-пова сознания, когда возник Вопрос о Передатчике Ракетного Наведения. Она даже — отчасти — вдохновила и нынешнюю телетайпную интригу. Кому знать, как не конторе вроде «Шелла» — ни подлинной родины, ни симпатий в войне, ни конкретного лица либо наследия: она лишь сосет из глобального пласта, залегающего глубже прочих, куда уходят корнями все видимости корпоративного владения?

Ладно. Сегодня у нас гудеж на Капе, chez[127] Рауля де ля Перлимпанпана, молодого сумасбродного наследника лиможского магната фейерверков Жоржа де ля Перлимпанпана по кличке «Пудр» — если словом «гудеж» уместно описывать то, что безостановочно происходит с тех пор, как этот кусок Франции освободили. Ленитропу разрешено — под обычным надзором — заглядывать к Раулю, когда угодно душе. Там ветреная, бездельная толпа — они стекаются со всех уголков Союзнической Европы, связаны в некую сеть родственных отношений, спортивной охоты за юбками и воспоминаний о прежних подобных гудежах, чья сложность никогда толком не умещалась Ленитропу в голову. Там и сям, бывает, всплывают физиономии — старые знакомые американцы из Гарварда или ВЕГСЭВ, имена он позабыл; выходцы с того света, может — случайные, а может…

Вот на этот гудеж Мишель и соблазнила Хилэри Отскока, и туда же намылившись, Ленитроп, как только ему с ворчаньем поступил ответ из Лондона, открытым текстом через машинку Отскока, прихорашивается. Информацию он изучит позже. Мурлыча:

От крема пробор залит в галантир,

Блестя, как микрофон,

Я учтивей рожка с пломбиром, я

Точь-в-точь — мис-тер Бон-тон… —

и оказавшись в зеленом французском костюме отпадного фасона и в неуловимую фиолетовую клетку, широком цветастом галстуке, выигранном в «красное и черное», белых носках и бело-коричневых ботинках с накладками и шипами для гольфа, Ленитроп довершает облаченье полночно-синей федорой с заломленными полями, и нет его больше, прощелкал каблуками по вестибюлю казино «Герман Геринг», глаз не оторвать. На выходе жилистый гражданский, замаскированный под то, как сотрудники Секретной Службы понимают апаша, отлипает от ниши парадного подъезда и следует за таксомотором Ленитропа по извилистой темной дороге на гудеж к Раулю.

□□□□□□□

Выясняется, что какой-то весельчак заранее подмешал сто граммов гашиша в голландский соус. Весть об этом пошла в народ. Брокколи все просто размели. Жаркое остывает на буфетных стойках длиной во всю комнату. Треть общества уже спит, главным образом — на полу. Необходимо обруливать тела, если хочешь попасть туда, где что-то происходит.

А что происходит — неясно. В садах — обычные тесные компашки с делишками. Сегодня все не очень зрелищно. Гомосексуальный треугольник добурлил до щипков и взаимных упреков, так что дверь в ванную на лопате. Молодые офицеры снаружи блюют в циннии. Бродят парочки. Изобилуют девушки — бархатнобантые, вуалерукавные, недокормленные, широкоплечие и завитые, болтают на полудюжине языков, одни смуглые от здешнего солнца, иные бледные, как Наместник Смерти, из более восточных пределов Войны. Пытаясь соблазнить дам, суетятся рьяные парнишки с кожано-лакированными волосами, а дыни постарше, на которых волос уже не осталось, предпочитают ждать, вкладывая лишь минимальнейшие усилия, глаза и рты по всем залам меж тем говорят о делах. Один угол салона занят танцевальным оркестром и изнуренным эстрадным воркуном с уложенной волнами прической и очень красными глазами, который поет

ДЖУЛИЮ (Фокс-трот)

Джу-лия,

Как знать, попрошу-ли-я?

Не сочти меня жуликом,

Подари скорей — толь-ко-по-це-луй.

Джуу-льяаа,

Не кричи караул, и я

Одарю тебя брюльями,

Ну а ты меня — толь-ко-по-це-луй!

Ахх Джуууу-лийяяааа —

Мое сердце ссу-ту-лено,

Даже лаской маму-ули

Не спасти его, да —

Вот беда…

Джу-лия,

Я бы взвыл аллилуу-уйя

Если бы Джуу-лияаа

Mo-ей ста-ла навсегда.

Мелодийка такая саксофофанская и парк-лейновая, идеальна для определенных состояний рассудка. Ленитроп видит Хилэри Отскока — явно жертву галлюциногенного голландского соуса, закемарил на гигантском пуфе с Мишель, которая последние два-три часа оглаживает его «ИГ-Фарбеновскую» бранзулетку. Ленитроп машет, но ни тот, ни другая его не замечают.

Торчки и выпивохи бесстыже сражаются у буфета и на кухнях, обшаривают чуланы, вылизывают донышки сотейников. Мимо проходит компания голых купальщиков — они по широкой лестнице направляются вниз, к пляжу. Наш хозяин Рауль бродит в десятигаллонной шляпе, рубашке а-ля Том Микс, с шестизарядниками на поясе и першероном в поводу. Битюг оставляет говны на бухарском ковре, а также на случайно подвернувшихся распростертых гостях. Все тут бесформенно, не в фокусе, пока оркестр не выдает саркастический туш и не появляется типус, мерзее которого Ленитроп видал только в кино про Франкенштейна, — в белом костюме-«зуте» с наглаженными складками на штанах, блескучими петлями болтается длинная золотая цепочка для ключей, пока он движется по зале, хмурясь всем и каждому, вроде спешит, но не торопится, озирает лица и тела, голова ходит из стороны в сторону — методично, отчасти зловеще. Наконец останавливается перед Ленитропом, который конструирует себе «ширли темпл».

— Ты. — Палец габаритами с кукурузный початок — в дюйме от Ле-нитропова носа.

— А то, — Ленитроп роняет мараскиновую вишенку на ковер, затем, отступая на шаг, плющит ее. — Я он самый и есть. Еще бы. А чего? Что угодно.

— Пошли. — Они шествуют наружу к эвкалиптовой роще, где печально известный марсельский белый рабовладелец Жан-Клод Драп промышляет белым рабством.

— Эй ты, — верещит он в чащу, — хочшь стать белой рабыней, а?

— Блядь, нет, — доносится ответ невидимой девчонки, — я хочу зеленой!

— Пурпурной! — орет кто-то с оливы.

— Киноварной!

— Я, наверно, лучше наркотой пойду торговать, — грит Жан-Клод.

— Смотри, — Ленитропов дружок извлекает конверт из крафт-бумаги, который, даже в сумраке способен определить Ленитроп, пухл от оккупационной валюты американской армии с желтой печатью. — Подержи-ка это у себя, пока я обратно не попрошу. Похоже, Итало доберется сюда раньше Тамары, а я не уверен, кто из них…

— С таким курсом Тамара уже сегодня будет тута, а не тама, — перебивает Ленитроп голосом Граучо Маркса.

— Не пытайся подорвать мою уверенность в тебе, — советует Боров. — Ты мне нужен.

— Ну да, — Ленитроп впихивает конверт в нутренний карман. — Слышьте, а где вы такой костюмчик оторвали?

— У тебя какой размер?

— 42, средняя.

— У тебя такой же будет, — и сказав сие, он угрюмо уваливает обратно вовнутрь.

— А вдоба-авок и цепочку шикарную! — кричит вслед Ленитроп. Что это за чертовня? Он бродит, задает вопрос-другой. Парняга оказывается Блоджеттом Свиристелем, известным беглецом из парижской «Caserne Marner»[128], худшей каталажки на всем европейском ТВД. Специализация у Свиристеля — подделка разнообразных документов: пайковых карточек в гарнизонные лавки, паспортов, Soldbücher[129], — а побочная профессия — торговля армейским железом. Он то и дело в самоволке аж с самого сражения на Клине, и хотя над ним висит за это вышка, он все равно по вечерам проникает на американские военные базы смотреть кино в столовке — при условии, что крутят вестерны, обожает эту байду навозную, когда копыта гремят в металлическом матюгальнике по-над сотней ярдов нефтебочек и борозд от 2 ½-тонок в иностранной земле, сердечко у него трепещет, словно туда ветерком подуло, многих связников своих гоняет за сводным расписанием всех киносеансов во всех оккупированных городишках на ТВД, а однажды, как известно, закоротил генеральский джип, только чтоб доехать до этого Пуатье на вечерок, поглядеть старого доброго Боба Стила или Джонни Мэка Брауна. Пускай вывеска его болтается на видном месте во всех караулках и отпечаталась в мозгах у тыщ «подснежников», но «Возвращение Джека Слейда» он посмотрел двадцать семь раз.

Сегодня сюжет — типичная романтическая интрига Второй мировой, просто очередной вечер у Рауля, с участием будущей поставки опия, которую Тамара использует под гарантию ссуды Итало, который, в свою очередь, должен Свиристелю за танк «шерман», который его друг Теофиль пытается нелегально переправить в Палестину, но должен собрать несколько тысяч фунтов на взятки по обе стороны границы, поэтому выставил танк как залог, чтобы занять у Тамары, которая пустила часть ссуды Итало, чтобы ему заплатить. А опийная сделка тем временем, похоже, срывается, потому что от посредника нет вестей уже несколько недель, равно ничего не слышно и про деньги, которые Тамара ему авансировала, получив их от Рауля де ля Перлимпанпана через Свиристеля, на которого Рауль теперь давит, потому что Итало, решив, что танк уже Тамарин, возник вчера в ночи и отогнал его в Неназванное Местоположение как погашение займа, а Рауль теперь паникует. Что-то типа того.

Хвосту Ленитропа делают непристойные предложения двое гомосексуалистов из тех, что сражались в ванной. Отскока и Мишель нигде не видно, Свиристеля этого — тоже. Рауль весомо беседует со своим конем. Ленитроп только усаживается рядом с девушкой в довоенном платьице от «Уорта» и с лицом, как у Тенниэловой Алисы — те же лоб, нос, волосы, — и тут снаружи доносится анафемский лязг, рык, хруст древес, девушки в ужасе бегут прочь из эвкалиптовой рощи в дом, а за ними что, вы думаете, выламывается на мертвенно-бледный садовый свет — да это же Танк «Шерман» собственной персоной! фары горят, что глазищи у Кинг-Конга, звенья гусениц изрыгают траву и осколки плитняка, а он маневрирует и останавливается. Его 75-мм орудие разворачивается, пока не вперяется через остекленные двери прямо в залу.

— Антуан! — молодая дамочка фокусирует взор на гигантском дуле, — бога ради, не сейчас… — Распахивается люк, и Тамара — по догадке Ленитропа: разве танк сейчас должен быть не у Итало? — э-э — выскакивает оттуда с визгом, клянет Рауля, Свиристеля, Итало, Теофиля и посредника в опийной сделке.

— Но теперь, — вопит она, — вы все мне попались! Одним coup de foudre![130] — Люк падает — ох, господи, — слышится, как в казенник подают 3-дюймовый снаряд. Девчонки визжат и кидаются к выходам. Торчки озираются, моргают, улыбаются, разнообразными способами говоря «да». Рауль пытается взобраться на коня и сбежать, но промахивается мимо седла и соскальзывает по другую сторону, падает в лохань с чернорыночным «Джелл-о» малинового вкуса, сверху навалены взбитые сливки.

— А-ай, нет… — Ленитроп уже решил было забежать танку с фланга, как ЙЙЯЯЯБЛАААНННГГГ! орудие извергает невообразимый рев, пламя лупит в залу на три фута, ударная волна вгоняет барабанные перепонки в самое нутро мозга и разносит всех по дальним стенам.

Занялась портьера. Ленитроп, спотыкаясь о гуляк, ни черта не слышно, понятно только, что голова болит, все бежит и бежит к танку — заскакивает на броню, отдраивает люк, и тут его едва не сбивает наземь Тамара, которая выскакивает, чтобы снова на всех наорать. После схватки, не лишенной своих эротических мгновений, ибо Тамара вполне зашибенская такая хори-сточка и выкручивается довольно изящно, Ленитропу удается подавить ее захватом и стащить с танка. Но хотя тут весь этот грохот и прочее, слушайте — похоже, у него не встает. Хмм. Кусок данных, который Лондон так и не получил, ибо никто не смотрел.

Выясняется, что снаряд — неснаряженный — лишь пробил несколько стен и уничтожил крупное аллегорическое полотно с Добродетелью и Пороком, занятыми непотребством. У Добродетели на устах эдакая смутная далекая улыбочка. Порок чешет нечесаную башку, слегка сбит с панталыку. Горящую портьеру погасили шампанским. Рауль в слезах, благодарен, что остался в живых, жмет Ленитропу руки и целует в щеки, повсюду оставляя потеки «Джелл-о». Тамару уводят телохранители Рауля. Ленитроп только вывернулся из его хватки и стирает «Джелл-о» с костюма, когда на плечо ему тяжко опускается чья-то рука.

— Ты был прав. Ты мне нужен.

— Пустяки. — Эррол Флинн подкручивает ус. — Я не так давно спас дамочку от осьминога, как вам такое?

— С одной лишь разницей, — грит Блоджетт Свиристель. — Сегодня это было взаправду. А тот осьминог — нет.

— Вы откуда знаете?

— Я много чего знаю. Не все, но довольно того, чего не знаешь ты. Слушай, Ленитроп, — тебе понадобится друг, причем скорее, чем думаешь. Сюда на виллу не приходи — тут уже может быть жарковато, — но если доберешься до Ниццы… — он вручает визитную карточку с тисненым шахматным скакуном и адресом на рю Россини. — Верни давай конверт. Вот твой костюм. Спасибо, брат. — И исчез. Талант у него — растворяться, когда угодно. Стильный лепень — в коробке, перевязанной пурпурной лентой. Цепочка для ключей тоже там. И то и другое принадлежало пареньку, который раньше жил в Восточном Лос-Анджелесе, его звали Рики Гутьеррес. Во время Пиджачных Бунтов 1943 года на юного Гутьерреса накинулся целый кузов белых линчевателей из Уиттиера, его избили на глазах у лос-анджелесской полиции, которая подбадривала советами, а потом его же арестовали за нарушение общественного спокойствия. Судья предложил «пиджам» выбор: в тюрьму или в армию. Гутьеррес завербовался, на Сайпане его ранили, началась гангрена, руку пришлось ампутировать, теперь он дома, женился на девчонке, которая вкалывает на кухне в забегаловке, делает тако в Сан-Гэбриэле, сам работу найти не может, днем сильно пьет… Но его старый костюм, как и тысячи прочих, ношенных теми, кого замели в то лето, и пусто висевших изнутри на всех мексиканских дверях Л. А., купили, и все они добрались сюда, на рынок, не вредно им и прибыль какую-то принести, правда же, там они просто висели бы себе в чаду и младенческой вони, в комнатушках, где опущены жалюзи, чтоб белое солнце не било, изо дня в день, на иссохших пальмах и в грязных сточных канавах, в этих пустых комнатенках, где мухи кишат…

□□□□□□□

«Имиколекс G» оказался не более — и не менее — зловещ, нежели новый пластик: ароматический гетероциклический полимер, был разработан в 1939 году — и на много лет опередил свое время — неким Л. Ябопом для «ИГ Фарбен». При высоких температурах стабилен, типа — до 900 °C, сочетает немалую прочность с низким фактором потери мощности. По структуре это усиленная цепь ароматических колец, шестиугольников, как тот золотой, что скользит и похлопывает Хилэри Отскока над пупком, там и сям перемежающаяся гетероциклическими, как их называют, кольцами.

Корни «Имиколекса G» прослеживаются до первых исследований, проводившихся в «Дюпоне». Пластичность обладает своей великой традицией и основным руслом, которое — так уж вышло — пролегает через «Дюпон» и их знаменитого работника Карозерса по прозвищу Великий Синтезист. Его классический труд о макромолекулах подвел итог всем двадцатым и привел нас непосредственно к нейлону, который не только есть восторг для фетишиста и удобство для вооруженного повстанца, но и — в то время и глубоко внутри Системы — провозглашение центрального канона Пластичности: химики больше не зависят от милостей Природы. Теперь они могут сами решить, каких свойств желают от молекулы, а затем пойти и ее построить. В «Дюпоне» следующим после нейлона шагом стало введение ароматических колец в полиамидную цепь. Вскоре возникло целое семейство «ароматических полимеров»: ароматические полиамиды, поликарбонаты, полиэфиры, полисульфоны. Целевым свойством, по видимости, чаще всего полагалась прочность — первая из добродетельной триады Пластичности: Прочность, Стабильность и Белизна (Kraft, Standfestigkeit, Weiße: как часто их принимали за нацистские граффити, да и впрямь — как неотличимы от оных обычно бывали они на прояснившихся от дождя стенах, когда на соседней улочке лязгают передачами автобусы, а трамваи скрипят металлом, а под дождем люди по преимуществу молчат, и ранний вечер потемнел до текстуры трубочного дыма, и руки молодых прохожих не в рукавах пальто, а где-то внутри, словно укрывают карликов или экстазно отчалили от расписания и пустились в шуры-муры с подкладками, что еще соблазнительней нового нейлона…). Л. Ябоп среди прочих тогда предложил — логично, диалектично — взять родительские полиамидные узлы новой цепи и тоже петлями закрутить их в кольца, гигантские «гетероциклические» кольца, чтобы перемежались с кольцами ароматическими. Этот принцип легко распространялся на другие молекулы-прекурсоры. Так можно было синтезировать по заказу желаемый мономер с высокой молекулярной массой, согнуть его в гетероциклическое кольцо, закрепить и натянуть цепью вместе с более «естественными» бензольными или ароматическими кольцами. Такие цепи стали называться «ароматическими гетероциклическими полимерами». Одна гипотетическая цепь, которую предложил Ябоп перед самой войной, и была впоследствии модифицирована в «Имиколекс G».

Ябоп в то время работал на швейцарское заведение под названием «Пси-хохими АГ», которое первоначально именовалось «Химическая корпорация „Грёссли“» — побочка «Сандоза» (где, как известно каждому школьнику, сделал свое важное открытие легендарный доктор Хофман). В начале 20-х годов «Сандоз», «Сиба» и «Гайги» собрались вместе и стали швейцарским химическим картелем. Вскоре после фирму Ябопа поглотили. Очевидно, «Грёссли» по большей части все равно контактировали только с «Сандозом». Устные соглашения между швейцарским картелем и «ИГ Фарбен» были заключены еще в 1926 году. Когда немцы два года спустя основали в Швейцарии свою компанию-ширму — «ИГ Хими», — большая часть акций «Грёссли» была продана им, и компания возродилась под названием «Психохими АГ». Патент на «Имиколекс G» таким образом был зарегистрирован одновременно на «ИГ» и на «Психохими». «Шелл Ойл» влезла туда через соглашение 1939 года с «Имперским химическим». По какой-то чудной причине, как выяснит Ленитроп, ни одно соглашение между «ИХ» и «ИГ» не датировалось позднее 1939 года. По соглашению насчет «Имиколекса» ИХние могли торговать новым пластиком на рынках Британского содружества в обмен на один фунт и прочее юридически действительное и ценное встречное удовлетворение. Это мило. «Психохими АГ» по-прежнему действует, ведет дела с того же старого адреса по Шоколадештрассе в том же Цюрихе, Швейцария.

Ленитроп в некоторой ажитации болтает длинной цепочкой своей стильной витрины. Сразу же очевидно вот что. На нем, в нулевой точке сходится даже больше, нежели он предполагал — даже в своих самых параноидных приходах. «Имиколекс G» возникает в таинственном «изоляционном устройстве» в ракете, которая запускается с помощью передатчика на крыше штаб-квартиры голландского «Шелла», совладельца лицензии на торговлю «Имиколексом», — в ракете, чья силовая установка ужас как похожа на ту, что разрабатывалась британским «Шеллом» примерно в то же время… и ох, ох ты ух ты, Ленитропу только что приходит в голову, куда стекаются все разведданные по ракете — в кабинет не кого иного, как мистера Данкана Сэндиса, собственного зятя Черчилля, а кабинет этот — в Министерстве снабжения, размещенном не где-нибудь, а в «Шелл-Мекс-Хаусе», господи ты боже мой…

И тут Ленитроп со своим верным соратником Блоджеттом Свиристелем устраивает блистательный спецназовский налет на этот «Шелл-Мекс-Хаус» — в самое сердце самого филиала Ракеты в Лондоне. Скосив не один взвод мощной охраны своим маленьким «стеном», распинав сексапильных и вопящих секретарш ЖВСС (как тут еще реагировать, даже понарошку?), свирепо награбив досье, пошвыряв коктейлей Молотова, «Фасонистые Фигляры» наконец вламываются в наипоследнейшую святая святых, штаны подтянуты аж под самые мышки, от них разит паленым волосом, пролитой кровью, и находят никакого не мистера Данкана Сэндиса, что съежился пред ликом их праведного гнева, никакое не открытое окно, цыганский драпак, разбросанные гадальные карты, даже никакое не тягание силой воли с самим великим Консорциумом — а всего-навсего довольно скучную комнатенку, по стенам спокойно мигают счетные машины, папки с дырчатыми карточками, хрупкими, как обсахаренные, хрупкими, как последние немецкие стены, что остались торчать без поддержки после того, как их навестили бомбы, и теперь зыбятся в вышине, грозя сложиться с небес силой ветра, сдувшего прочь дым… Пахнет стрелковым оружием, и ни одной конторской дамочки в поле зрения. Машины щебечут и перезваниваются друг с другом. Пора отогнуть поля, прикурить по сигаретке после боя и подумать об отходе… ты помнишь, как заходили сюда, все эти изгибы и повороты? Нет. Ты не смотрел. Любая дверь может открыться и вывести к безопасности, просто не исключено, что на это не хватит времени…

Но Данкан Сэндис — всего лишь имя, функция, тут даже нельзя спросить «А высоко она взлетает?», потому что все органограммы подстроены Ими, имена и должности заполнены Ими, потому что Паремии для Параноиков, 3: Если они заставят тебя задавать не те вопросы, им не придется париться насчет ответов.

Ленитроп ловит себя на том, что завис перед синькой спецификации, с которой все и началось. Как высоко она взлетает… ахххх. Подлый вопрос вообще не предназначен для людей — только для железа! Прищурившись, тщательно ведя пальцем по столбцам, Ленитроп находит Смежный Высший Агрегат этого Vorrichtung für die Isolierung.

«S-Gerät[131],11/00000».

Если это число — серийный номер ракеты, на что указывает его написание, это должна быть особая модель — Ленитроп не слыхал даже о четырех нулях никогда, не говоря уже про пять… да и про «S-Gerät» тоже, есть «I-» и «J-Gerät»'ы, они в системе наведения… ну что, в «Документе SG-1», которого вроде как не существует, наверняка об этом говорится…

Прочь из комнаты: никуда особенно, под медленный барабанный бой в мышцах живота посмотрим, что произойдет, будь готов… В ресторане Казино — вообще ни малейших препон к проходу внутрь, никакого спада температуры, ощутимого кожей, — Ленитроп садится за столик, где кто-то оставил лондонскую «Таймс» за прошлый вторник. Хммм. Этих давненько не видали… Листаем, дум, дум, ди-дуу, ага, Война еще не закончилась, Союзники с востока и запада смыкаются вокруг Берлина, яичный порошок по-прежнему идет дюжина за один и три, «Павшие офицеры», Белстрит, Макгрегор, Муссор-Маффик, «Личные некрологи»… «Встретимся в Сент-Луисе» показывают в кинотеатре «Ампир» (припоминает, как показывал номер с пенисом-в-коробке-попкорна некоей Мэдилин, которой отнюдь не…)…

Галоп… Ох блядь нет, нет погоди-ка…

«Подлинное обаяние… застенчивость… сила характера… коренные христианские чистота и доброта… мы все любили Оливера… его мужество, душевное тепло и неизменное добродушие служили вдохновеньем всем нам… героически пал в бою, возглавив отважную попытку спасти подчиненных, прижатых к земле огнем немецкой артиллерии…» И подпись его самого преданного товарища по оружию Теодора Бомбажа. Теперь — майора Теодора Бомбажа…

Уставившись в окно, в никуда, стиснув столовый нож с такой силой, что и кости в руке могут хрустнуть. С прокаженными случается. Обрыв обратной связи с мозгом — и не поймут, сколь яростно они сжимают кулак. Знаете же этих проказников. Ну…

Через десять минут, опять у себя в номере, лежит ничком на кровати, внутри пусто. Не может плакать. Не может ничего.

Это Они. Заманили его друга в какой-то капкан — вероятно, позволили ему сфальсифицировать «геройскую» гибель… а потом просто закрыли его дело…

Позже ему придет в голову, что, может, вся эта история — враки. Ее достаточно было просто скормить лондонской «Таймс», ведь правда же? Оставить газету, чтобы Ленитроп нашел? Но к тому времени, как он все это расчислит, обратного пути уже не будет.

В полдень, протирая глаза, приходит Хилэри Отскок — с дурацкой ухмылкой.

— Как у вас вечер прошел? У меня замечательно.

— Рад слышать. — Ленитроп улыбается. Ты тоже у меня в списке, дружок. Улыбка эта требует от него больше красоты, нежели до сих пор требовало что ни возьми в его вялой американской жизни. Красоты, неизменно полагал он, ему никогда не хватало. Но работает. Ему странно, и он так благодарен, что едва не распускает нюни. А лучше всего не то, что Отскока, судя по всему, эта улыбка обдурила, а то, что Ленитроп знает: она сработает ему на руку и еще…

И вот он и впрямь добирается до Ниццы — совершив стремительный побег по Карнизу, по горам, машину то и дело заносит, и резина мягко верещит над прогретыми солнцем пропастями, все хвосты сброшены еще на пляже, где ему хватило предусмотрительности одолжить своему корешу Клоду, помощнику повара примерно его роста и сложения, свои новехонькие псевдотаитянские плавки, и пока филеры за этим Клодом наблюдали, найти черный «ситроен» с ключами в зажигании, раз плюнуть, толпа, — и вкатывается в город в белом стильном костюме, темных очках и мягкой панаме Сидни Гринстрита. Не то чтобы он незаметен в толпах военных и мамзелей, уже перелатавшихся в летние платья, но машину он бросает на пляс Гарибальди, направляется в бистро на старо-Ниццевой стороне «La Porte Fausse»[132] и не спеша хавает булочку с кофе, а уж после отправляется на поиски того адреса, что дал ему Свиристель. Это оказывается древний четырехэтажный отель, в парадных валяются ранние алкаши, и веки у них — что крохотные хлебцы, глазированные последними лучами закатного солнца, а летняя пыль величаво маневрирует в серо-буром свете, в улицах снаружи чувствуется летняя праздность, лето в апреле, пока мимо с гиканьем проносится великий водоворот передислокации из Европы в Азию, всякую ночь оставляя по себе множество душ, что льнут хоть чуточку дольше к здешним безмятежностям, так близко от слива Марселя, на этой предпоследней остановке бумажного циклона, что выметает их обратно из Германии, вдоль по речным долинам, да и начинает тащить уже из Антверпена и северных портов, потому что воронка набирает уверенности, предпочтительные маршруты проложены… Лишь для пущей остроты здесь, на рю Россини на Ленитропа нисходит лучшее ощущение, что способны принести сумерки в чужом городе: вот там, где свет неба уравновешивает электрический свет уличных фонарей, сразу перед первой звездой — некое обещанье событий без причин, сюрпризов, направление под прямыми углами ко всем направленьям, какие его жизни удавалось отыскивать до сих пор.

Ленитропу не терпится, уже не до первой звезды, и он входит в отель. Ковры пыльны, воняет бухлом и хлоркой. Туда-сюда скачут моряки и девушки, вместе и порознь, а Ленитроп параноидирует от одной двери к другой в поисках той, которой найдется что ему сказать. В номерах, обставленных тяжелым деревом, орет радио. Лестница тут, похоже, не отвесная, а кренится под неким причудливым углом, и свет, сбегающий по стенам, всего двух цветов: земли и листвы. На верхнем этаже Ленитроп наконец засекает старую мамашу-fетте de chambre[133] — та направляется в номер со сменой белья, очень белого в сумраке.

— Зачем вы уехали, — грустный шепот бьется, точно в телефонной трубке откуда-то издалека, — они хотели вам помочь. Они бы ничего дурного не сделали… — Волосы у нее подкручены совсем наверх, как у Джорджа Вашингтона. Она взирает на Лени тропа под углом 45° — терпеливый взор шахматиста на скамье в парке, очень крупный, щедрый нос с горбинкой и яркие глаза: она чопорна, крепка в кости, носки кожаных тапочек слегка загибаются вверх, на огромных ногах красно-белые полосатые носки, и потому она кажется неким полезным существом из какого-то иного мира, что-то вроде эльфа, который не только мастерит вам башмаки, пока вы спите, но и подметает немножко, ставит котелок на огонь к тому времени, как проснетесь, а может, у окошка и свежий цветок будет…

— Прошу прощения?

— Еще не поздно.

— Вы не понимаете. Они убили моего друга. — Но увидеть это в «Таймс» вот так — на людях… откуда ж тут реальность — реальность, способная его убедить, что Галоп не выскочит однажды из двери, здарованарод и застенчивая улыбка… эй, Галоп. Ты где был?

— Где я был, Ленитроп? Ну ты сказанул. — Его улыбка снова озаряет время, и весь мир свободен…

Ленитроп светит карточку Свиристеля. Старуха расплывается в неимоверной улыбке, два зуба, оставшихся у нее на всю голову, сияют под новыми лампочками ночи. Она большим пальцем тычет вверх, а потом показывает то ли победоносное V, то ли некий дремуче-пейзанский оберег от сглаза, чтоб молоко не скисало. Так или иначе, хмыкает она саркастично.

Наверху — крыша, посредине — вроде как надстройка. У входа сидят трое молодых людей с бачками апашей и молодая женщина с плетеной кожаной «колбасой», курят тоненькую сигарету с двусмысленным запахом.

— Вы заблудились, топ ami[134].

— Э, ну, — опять засветка Свиристелевой карточки.

— Ah, bien…[135] — Они откатываются в стороны, и он проходит в свару канареечно-желтых «борсалини», комиксовых башмаков на пробковой подошве с огромными круглыми носами, кучи сшитого внакидку не сочетающихся цветов (вроде оранжевого на синем и неувядающе излюбленной зелени на пурпуре), обыденных стонов утишенного раздражения, кои нередко слышны в общественных туалетах, телефонных переговоров в тучах сигарного дыма. Свиристеля тут нет, но его коллега, едва завидев карточку, прерывает некую громкую сделку.

— Что вам угодно?

— Carte d'identité[136], проезд до Цюриха, Швейцария.

— Завтра.

— Ночлег.

Человек вручает ему ключ от номера внизу.

— У вас деньги есть?

— Не очень много. Я не знаю, когда смогу…

Подсчет, прищур, тасовка.

— Вот.

— Э…

— Все в порядке, это не ссуда. Из накладных расходов. Так, наружу не выходите, не напивайтесь, держитесь подальше от девчонок, которые тут работают.

— Ай…

— До завтра. — Снова к делам.

Ночь у Ленитропа проходит неуютно. Нет такой позы, в которой удалось бы проспать дольше десяти минут. Клопы мелкими отрядами устраивают вылазки на его тело — не сказать, что нескоординированно с его уровнем бодрствования. К двери подваливают пьянчуги — пьянчуги и гуляки.

— ‘Нья, пусти меня, это Свалка, Свалка Виллард.

— Что за…

— Херово мне сегодня. Прости. Не должен я так навязываться, от меня столько гимора, я этого не стою… слушай… мне холодно… я издалека…

Резкий стук.

— Свалка…

— Нет-нет, это Мёрри Лыб, я был с тобой в учебке, рота 84, помнишь? Наши порядковые номера всего на две цифры различались.

— Мне надо было… надо было Свалке дверь открыть… куда он ушел? Я заснул?

— Не говори им, что я тут был. Я просто зашел сказать, что тебе не обязательно возвращаться.

— Правда? Они сказали, что это ничего?

— Это ничего.

— Да, но они сказали? — Молчание. — Эй? Мёрри? — Молчание.

Ветер продувает железную вязь очень крепко, а внизу на улице с бока на бок подскакивает овощной ящик, деревянный, пустой, темный. Должно быть, часа четыре утра.

— Пора назад, блядь я опаздываю…

— Нет. — Лишь шепот… Но именно ее «нет» осталось с ним.

— Ктотам? Дженни? Дженни, это та?

— Да, я. Ох любимый, как хорошо, что я тебя нашла.

— Но мне надо… — Они разрешат ей когда-нибудь жить с ним в Казино?..

— Нет. Не могу. — Но что у нее с голосом?

— Дженни, я слышал, в твой квартал попало, кто-то мне сказал, через день после Нового года… ракетой… и я все хотел вернуться, проверить, все ли у тебя хорошо, но… так и не вернулся… а потом Они меня забрали в это Казино…

— Это ничего.

— Но если б я не…

— Только к ним не возвращайся.

И где-то, темной рыбой, что прячется за углами рефракции в сегодняшнем ночном теченье, — Катье и Галоп, два гостя, которых ему больше всего хочется увидеть. Он пытается гнуть голоса тех, кто подходит к двери, гнуть, как ноты на гармонике, но не выходит. Нужное залегает слишком глубоко…

Перед самой зарей стук доносится очень громко, твердый, как сталь. Ленитропу на сей раз хватает тяму промолчать.

— Давай, открывай.

— Военная полиция, откройте.

Американские голоса, сельские — взвинченные и безжалостные. Он лежит, мерзнет, боится, что его выдадут кроватные пружины. Вероятно, впервые он слышит Америку так, как она звучит для не-американца. Позднее он припомнит, что больше всего удивился фанатизму, уверенности не просто в твердой силе, но в правильности того, что они собирались сделать… ему давно велели ожидать подобного от нацистов, а особенно — от япошек: мы-mo всегда играем честно, — но эта парочка за дверью сейчас деморализует, как крупный план Джона Уэйна (под тем углом, что подчеркивает, насколько раскосые у него глаза, смешно, что раньше вы не замечали), орущего «БАНЗАЙ!».

— Стой, Рэй, вон он…

— Хоппер! Кретин, вернись сейчас же…

— Я в вашу смирительную рубашку больше не полеееезуууу… — Голос Хоппера затихает за углом, а полицейские срываются за ним в погоню…

Ленитропа озаряет — буквально, сквозь желто-бурую оконную штору, — что сегодня у него первый день Снаружи. Его первое утро на свободе. Ему не нужно возвращаться. Свобода? Что такое свобода? Наконец он засыпает. Незадолго перед полуднем, отперев дверь ключом-вездеходом, к нему проникает молодая женщина и оставляет бумаги. Теперь он — английский военный корреспондент по имени Ник Шлакобери.

— Это адрес одного из наших в Цюрихе. Свиристель желает вам удачи и спрашивает, почему вы так долго.

— В смысле — ему нужен ответ?

— Он сказал, что вам придется подумать.

— Ска-а-ажите-ка. — Ему только что пришло в голову. — А с чего это вы, ребятки, мне вот так помогаете? За бесплатно и все такое?

— Кто знает? В игре надо ходить по схеме. Вы, должно быть, сейчас вписаны в какую-то схему.

— Э…

Но она уже ушла. Ленитроп озирается: при свете дня комната убога и безлика. Здесь даже тараканам должно быть неуютно… И что же, он скачет быстро, подобно Катье на ее колесе, по храповику таких вот комнат, в каждой задерживаясь лишь настолько, что времени хватает вдохнуть да отчаяться, а потом перекинуться в следующую, а обратного пути уже нет и больше никогда не будет? Нет времени даже получше разглядеть рю Россини, что за рожи верещат из окон, где тут можно хорошо поесть, как называется песня, которую все насвистывают в эти преждевременные летние дни…

Неделю спустя он в Цюрихе — долго ехал поездом. Пока металлические твари в одиночестве своем, сутками уютного и неколебимого тумана убивают часы за имитацией, играют в молекулы, изображая промышленный синтез, а те распадаются, склеиваются, сцепляются и расцепляются вновь, он задремывает, в галлюцинацию, из галлюцинации: Альпы, туманы, пропасти, тоннели, до костей пробирающее влаченье вверх под невероятными углами, коровьи колокольцы во тьме, по утрам — зеленые откосы, ароматы мокрого пастбища, вечно за окном небритые работяги шагают на ремонт участка, долгие ожидания на сортировочных, где рельсы — точно луковица в разрезе, опустошение и серость, ночи полны свистков, лязга сцеплений, грохота, тупиков, армейские автоколонны стоят на переездах, а состав пыхтит мимо, толком не разберешь, кто какой национальности, даже у враждующих сторон — везде сплошная Война, единый изувеченный пейзаж, где «нейтральная Швейцария» — ханжеская условность, созерцаемая с едва ли меньшим сарказмом, нежели «освобожденная Франция» или «тоталитарная Германия», «фашистская Испания» и прочие…

Война кроит пространство и время по собственному образу и подобию. Рельсы теперь бегут в разных железнодорожных сетях. Вроде кажется — разрушение, но нет, это под иные цели формуются перегоны, под задачи, коих передние края Ленитроп, эти пространства минуя впервые, нащупывает только сейчас…

Вселяется в гостиницу «Ореол» на заброшенной улочке в Нидердорфе, он же — район цюрихских кабаре. Номер на чердаке, надо лезть по приставной лестнице. За окном такая же — нормально, прикидывает Ленитроп. В ночи отправляется искать местного Свиристелева представителя, находит дальше по набережной Лиммата под мостом, в комнатушках, битком набитых швейцарскими часами, наручными и настенными, и высотомерами. Русский, фамилия Семявин. За окном, на реке и на озере гудят суда. Наверху кто-то репетирует на фортепьяно: милые песенки, запинаются. Семявин льет эн-циан в чашки свежезаваренного чая.

— Для начала поймите: тут везде своя специализация. Надо часы — в одно заведение. Надо баб — в другое. Меха бывают Соболь, Горностай, Норка и Другое. С наркотой то же самое: Стимуляторы, Депрессанты, Пси-хотомиметики… Вам чего?

— Э… информации? — Гос-споди, на вкус — прям как «Мокси»…

— А. Еще один. — Глядя на Ленитропа кисло. — Простая была жизнь до первой войны. Вы-то не помните. Наркотики, секс, роскошь. Валюта была так, побочна, а слов «промышленный шпионаж» и не знал никто. Но я видел, как все менялось — о, как оно менялось. Инфляция в Германии — тут мне бы сразу и догадаться, нули сплошняком отсюда до Берлина. Я тогда сурово с собой беседовал. «Семявин, это лишь временный провал, уход от реальности. Легкая такая аберрация, не дергайся. Действуй как всегда — стойкость, здравость. Мужайся, Семявин! Скоро все наладится». Но знаете что?

— Дайте-ка угадаю.

Трагический вздох.

— Информация. Чем вам бабы с наркотой не угодили? Неудивительно, что мир рехнулся, — ну еще бы, если информация — одна-одинешенька твердая валюта и осталась.

— Я думал, сигареты.

— Размечтались. — Он вытаскивает список цюрихских кафе и явок. Под заголовком «Шпионаж, промышленный» Ленитроп видит три. «Ultra», «Lichtspiel»[137] и «Sträggeli». По обоим берегам Лиммата, далеко друг от друга.

— Киселять и киселять, — складывая список в чрезмерный карман костюма.

— Со временем станет легче. Когда-нибудь всем этим займутся машины. Информационные. Вы — прилив грядущего.

Начинается период курсирования между тремя кафе, в каждом по нескольку часов сидит за кофе, ест раз в день цюрихскую баланду и рёшти в Народных Столовых… наблюдает за толпами — дельцы в синих костюмах, почерневшие на солнце лыжники, что время проводили, вжикая вниз по многомильным ледникам и снегу, ничего не желая слышать о военных кампаниях или политике, никуда не глядя, только на термометры и флюгера, все зверства их — в лавинах или падающих сераках, победы — в пластах доброго снежка… потасканные иностранцы в заляпанных смазкой кожаных куртках и драных солдатских робах, южноамериканцы, что кутаются в шубы и дрожат под ясным солнцем, престарелые ипохондрики, так и торчащие тут с тех пор, как Война застала их в праздности где-нибудь на водах, женщины в длинных черных платьях — не улыбаются, мужчины в измаранных пальто — наоборот… и психи по выходным в увольнительной из фешенебельных своих лечебниц — ах, эти швейцарские чокнутые: они знают Ленитропа, ну еще б не знать, в мрачной уличной палитре цветов и лиц он один носит белое, штиблеты-костюм-шляпа, белые, как здешние кладбищенские горы… К тому же, он Новый Городской Лох. С трудом отличает первую волну корпоративных шпионов от

ПСИХОВ НА ПОБЫВКЕ!

(В Кордебалете не традиционные Мальчики и Девочки, а Санитары и Шизики, вне зависимости от пола, хотя все четыре комбинации на сцене присутствуют. Многие нацепили солнечные очки с черными линзами и белой оправой — не столько пофорсить, сколько подразумевая снежную слепоту, антисептическую белизну Клиники, возможно даже — потемки разума. Но все, похоже, счастливы, ненапряжны, непринужденны… вроде на них не давят, у них и костюмы-то не различаются, поначалу так запросто не скажешь, где Шизик, а где Санитар, когда все они выпрыгивают из-за кулис, танцуют и поют):

Вот мы, ребзя, — что смотришь с опаской?

Плети заговор, прячься под маской

Мы хохочем и слюни пус-каем на санки,

Словно карлики в отпуску на гражданке!

Мы ПСИХИ НА ПОБЫВКЕ, нам

Хоть буря, хоть пожар —

Мы мозг снесли в химчистку, а души на базар,

Кретины в уволь-нительной, подальше от тоски,

Безумные и стильные — как наши башмаки!

Эй, шляпу по кругу — сдай слезы и хмурь,

Свой страх внеси в список потерь,

Ах послушай кретина — жизнь бесценна и дивна,

Так раскрой ей объятья и верь!

Ла-да-да, я-та я-та та-та и т. д. (Мурлычут мелодию фоном к нижеследующему):

Первый Шизик (а то и Санитар): Есть потрясное предложеньице — американец? Я так и думал, лица с родины-то ни с чем не перепутаю, ага-а-а, хорошенький костюмчик, хоть на целый ледник всползай — никто не увидит. Ну-с, да-с, в общем, я знаю, что ты там себе думаешь про уличных торгашей, все снуют и снуют, три карты монте на панели [некоторое время слоняется по сцене туда-сюда, машет пальцем, поет «Три карты монте-на Пан, Ели», снова и снова, неотвязно и монотонно, сколько дадут], и ты мигом видишь, что наперекос, все тебе чего-то обещают за так, так? да, как ни странно, таково главное возражение инженеров и ученых против понятия [понизив голос] вечного движения или, как мы выражаемся, Управления Энтропией — вот, вот наша карточка, — ну что ж, им в здравости нельзя отказать. Во всяком случае, нельзя было отказать. До сегодняшнего дня…

Второй Шизик или Санитар: Ты уже слыхал про карбюратор двести-миль-на-галлон, незагупляемое бритвенное лезвие, вечную подметку, таблетку от чесотки, полезную для гланд, моторы на песке вместо бензина, орнитоптеры и робобопперов — ты меня слышал, бородка еще козлиная такая, из стальной стружки, — кругаяк, эт-то ладно, но вот тебе повод поратыслить! Готов? Щеколда-Молния — Дверь, Которая Открывает Тебя!

Ленитроп: Пойду-ка я сосну, пожалуй…

Третий Ш. или С.: Пре-евращаем обычный-воздух в алмазы Катаклизмическим Восстановлением У-у-у-углекислоты…

Окажись Ленитроп раним, она была бы весьма оскорбительна, эта первая волна. Она схлынула — маша руками, обвиняя, умоляя. Ленитроп ухитряется держать себя в руках. Пауза — и потом приходят настоящие, поначалу медленно, но сбираются, сбираются. Синтетический каучук или бензин, электронные калькуляторы, анилиновые краски, акрил, парфюмы (пузырьки с крадеными эссенциями в чемоданчиках для образцов), сексуальные привычки сотни избранных членов совета директоров, чертежи заводов, шифровальные книги, связи и взятки, попроси — раздобудут.

Наконец однажды в «Штрэггели» Ленитроп жует братвурст и краюху хлеба, которые таскал с собой в бумажном пакете все утро, и тут из ниоткуда появляется некий Марио Швайтар в зеленом жилете в лягушку, эдак берет и выскакивает из гулких часов 2-Мэ-Вэ, — ку-ку! — и за спиной бесконечные темные коридоры, а в руках — Ленитропова удача.

— Слышь, Джо, — начинает он, — эй, мистер.

— Не он, — с полным ртом ответствует Ленитроп.

— Л.С.Д. не интересует?

— Это значит: лиры, сентаво и драхмы. Вы ошиблись кафе, ас.

— Я, по-моему, страной ошибся, — Швайтар, отчасти скорбно. — Я из «Сандоза».

— Ага, «Сандоз»! — кричит Ленитроп и выдвигает мужику стул.

Выясняется, что Швайтар очень тесно связан с «Психохими АГ» — один из аварийщиков Картеля в свободном полете, трудится на них поденно и шпионит на стороне.

— Ну, — грит Ленитроп, — мне позарез надо все, что у них есть на Л. Ябопа, а вдоба-авок на этот «Имиколекс G».

— Гаааа…

— Простите?

— Лабуда. Забудь. Это даже не по нашей части. Сам-то пробовал разработать полимер, когда вокруг одни индольщики? А большая мамаша с севера что ни день ультиматумы шлет? «Имиколекс G» — это, янки, наш альбатрос. Есть специальные вице-президенты, у которых одна работенка — соблюдать ритуал, каждое воскресенье ездить и плевать на могилу старика Ябопа. Ты мало с индольщиками общался. Очень элитарные. Они же себя как видят — последнее звено долгой европейской диалектики, поколений паразитоносных злаков, спорынья, эрготизм, ведьмы на метлах, общинные оргии, в ущельях затеряны кантоны, за последние 500 лет не знавшие ни дня без галлюцинаций, — хранители традиции, аристократы…

— Погодите-ка… — Ябоп умер? — Вы что это говорите — могила Ябопа? — Прочувствовать надо бы глубже, но он ведь и жив толком не был, как же он, правду говоря, может…

— В горах, возле Утлиберга.

— Вы когда-нибудь…

— Что?

— Вы с ним встречались?

— Это еще до меня. Но я знаю, что в «Сандозе» о нем полно секретных данных. Добыть, чего ты хочешь, — это ничего себе работенка.

— Э…

— Пятьсот.

— Чего пятьсот?

Швейцарских франков. У Ленитропа в таком количестве ничего нет одни геморрои. Денег из Ниццы почти не осталось. Он отправляется к Семявину через Гемюзе-Брюке, решив, что отныне всюду будет ходить пешком, жует свою белую сардельку и раздумывает, когда узрит следующую.

— Для начала, — советует Семявин, — идите в ломбард, получите франки за это — э-э, — тыча в костюм. Ой нет, только не пидж. Семявин роется в задней комнатушке, выходит с кипой рабочей одежды. — Ваша заметность — пора бы о ней задуматься. Приходите завтра, я гляну, что еще найдется.

С белым костюмом в свертке под мышкой менее заметный Ник Шлако-бери выходит наружу, углубляется в средневековое предвечерье Нидердорфа, каменные стены хлебом в печи набухают под меркнущим солнцем, батюшки батюшки, он теперь догнал: вляпается сейчас в заварушку вроде Тамары/Итало, и так вляпается, что и не выбраться потом…

У поворота на свою улицу в колодцах сумрака он подмечает припаркованный черный «ролле», мотор не выключен, стекла затемнены, а предвечерье столь тускло, что внутрь не заглянешь. Славная тачка. Давненько таких не видал, сошла бы за диковину, не более того, если б не Паремии для Параноиков, 4: Ты — прячешься, они — ищут.

Цаннггг! диддилунг, диддила-та-та-та, я-та-та-та тут у нас Увертюра к «Вильгельму Теллю», назад в тени, надеюсь, никто не смотрит в это одностороннее стекло, вжик, вжик, ныряя за углы, драпая по переулкам, погони вроде не слышно, но это ж один из тишайших моторов, если «королевский тигр» не считать…

Ну его, этот «Ореол», соображает Ленитроп. Ноги уже побаливают. Он добирается до Луизенштрассе и ломбарда как раз перед закрытием и умудряется кое-что получить за костюм — сардельки на пару дней, пожалуй. Пока-пока, костюмчик.

Да уж, раненько тут закрываются. И где Ленитропу сегодня ночевать? У него случается кратчайший рецидив отимизма: ныряет в ресторан, звонит портье в «Ореоле».

— О, аллоу, — английский английский, — не подскажете ли вы мне, этот британский малый, который ждет в вестибюле, — он еще там или как…

Через минуту возникает приятный неловкий голос с вы-еще-тут. Ах, какие серафимчики. Ленитроп шугается, бросает трубку, стоит, смотрит на людей, те ужинают и пялятся на него — спалился, спалился, Они теперь знают, что он Их засек. Как водится, есть шанс, что у него попросту опять разыгралась паранойя, но слишком уж кучные совпадения. Кроме того, он уже узнаёт на слух Их расчетливую невинность, это в Их стиле…

Снова в город: четкие набережные, церкви, готические подворотни маршируют мимо… теперь надо подальше от гостиницы и трех кафе, ну да, ну да… Постоянные обитатели Цюриха фланируют мимо в ранневечерней синеве. В синей, как городские сумерки, темнеющей синеве… Все шпионы и дельцы попрятались по домам. Лавка Семявина вычеркивается, Свиристелев круг был любезен, незачем вызывать на них огонь. Сколь весомы Гости в этом городе? Рискнуть ли заселиться в другую гостиницу? Пожалуй, не стоит. Холод ползет. С озера дует теперь.

Ленитроп спохватывается, что додрейфовал аж до «Одеона», одного из величайших кафе мира, и специализация сего заведения нигде не значится — да и наверняка не определена. Ленин, Троцкий, Джеймс Джойс, д-р Эйнштейн — все они сидели за этими столиками. Что же у них было общего: чем надеялись они в этой выигрышной точке разжиться… возможно, тут дело в людях, в прозаичной смертности, неустанных скрещеньях нужд или отчаяний в одном роковом уличном квартале… диалектика, матрицы, архетипы — всем потребно время от времени вновь прикоснуться к капле этой пролетарской крови, к телесной вони и бессмысленным крикам, что раскатываются по столам, к жульничеству и последним надеждам, а иначе — пропыленная Дракульность, древнее проклятие Запада…

У Ленитропа, оказывается, хватит мелочи на кофе. Он садится внутри, так, чтоб лицом ко входу. Минует четверть часа — и ему шпионски сигналит смуглый кучерявый чужак в зеленом костюме. Сидит через пару столиков, тоже любитель созерцать двери. Перед ним старая газета, вроде бы на испанском. Открыта на замысловатой политической карикатуре: очередь мужчин под сорок, в платьях и париках, в полицейском участке, и фараон держит буханку белого… ой, нет, это младенец, на подгузнике ярлык грит: LA REVOLUCIÖN[138]… а, они все претендуют на новорожденную революцию, все эти политики, собачатся, как свора якобы-мамаш, и карикатура должна быть пробным камнем, что ли, этот зеленый парняга — аргентинец, как выясняется, по имени Франсиско Паскудосси, — ждет реакции… ключевой пассаж — в самом хвосте очереди, где великий аргентинский поэт Лео-польдо Лугонес молвит: «А сейчас я поведаю вам в стихах, как зачал ее, не запятнав Первородным Грехом…» Революция Урибуру, 1930-й. Пятнадцать лет газетке. Не поймешь, чего Паскудосси ожидает от Ленитропа, но получает чистейшую дремучесть. По всей видимости, это приемлемо, и аргентинец тотчас расслабляется и поверяется Ленитропу: мол, они с десятком коллег, среди которых чудачка международного класса Грасиэла Имаго Пор-талес, несколько недель назад захватили винтажную германскую подлодку в Мар дель Плата и переплыли Атлантику, чтобы просить политического убежища в Германии, едва там закончится война…

— В Германии, говорите? Вы спятили? Там бардак, Джексон!

— Не сравнится с бардаком у нас дома, — отвечает грустный аргентинец. Длинные морщины прорезываются возле рта, морщины, которым научила жизнь подле тысяч лошадей, где видишь слишком много обреченных жеребят и закатов к югу от Ривадавии, где начинается подлинный Юг… — Там бардак с тех пор, как власть захватили полковники. Теперь, раз Перон зашевелился… наша последняя надежда была «Acción Argentina»[139], — что он несет, господи, как есть хочется, — …ее задавили через месяц после путча… теперь все ждут. По привычке ходят на демонстрации. Если по правде, надежды нет. Мы решили двигать, пока Перон не захапал очередной портфель. Военный, скорей всего. Он уже обаял descamisados[140], теперь и армию получит, понимаете… вопрос времени… можно было в Уругвай, переждать — традиция как-никак. Но, может, он там засел надолго. Монтевидео кишит горемычными изгнанниками и горемычными надеждами…

— Да, но Германия — только в Германию вам не хватало.

— Pero ché, no sós argentino…[141] — Долгий взгляд в сторону, вдоль по спроектированным шрамам швейцарских авеню, в поисках оставленного Юга. Не та Аргентина, Лени троп, по которой всей, как рапортовал этот Боб Эберли, поднимали тосты за Мандарин в каж-жом баре, ага… Паскудосси хочет сказать: Из всех магических осадков стонущего, запотевшего перегонного куба Европы мы — мельчайшие, опаснейшие, лучше всех подходим для мирских целей… Мы пытались уничтожить своих индейцев, как и вы: мы жаждали белой версии реальности, кою и получили, — но даже в глубине наидымнейших лабиринтов, в самой дальней груде полуденных балконов или дворов и ворот земля так и не дала нам забыть... Но вслух спрашивает: — Слушайте, вы вроде голодны. Вы ели? Я как раз собирался поужинать. Окажите мне честь?

В «Кроненхалле» они отыскивают столик наверху. Вечерняя суета спадает. Колбасы и фондю: Ленитроп оголодал.

— Во времена гаучо моя страна была как чистый лист бумага. Докуда воображения хватало — пампасы, неистощимые, неогороженные. Куда гаучо доезжал, там ему и собственный дом. Но Буэнос-Айрес возжелал властвовать над провинциями. Собственнические неврозы набрали силу и стали заражать села. Понастроили оград, у гаучо поубавилось свободы. Трагедия нашей нации. На месте открытых равнин и небес мы одержимо строим лабиринты. Начертать на пустом листе схемы — чтоб сложнее и сложнее. Нам нестерпима эта открытость-, в ней ужас наш. Посмотрите на Борхеса. Посмотрите на пригороды Буэнос-Айреса. Тиран Росас уже сто лет как подох, но культ его процветает. Под городскими улицами, под трущобными каморками и коридорами, под заборами и сетями стальных путей сердце Аргентины в своенравии своем и угрызениях мечтает вернуться к изначальной неисписанной безмятежности… к этому анархическому единству пампасов и небес…

— Но-но колючая проволока, — Ленитроп, набив рот фондю, жрет, себя не помня, — это прогресс — не-нельзя вечно жить на просторе, невозможно взять и встать на пути прогресса… — да, он по правде намерен полчаса, цитируя субботние вестерны дневных сеансов, прославляющие Собственность, как ничто другое, жевать мозг этому иностранцу, который расщедрился Ленитропу на еду.

Паскудосси, сочтя сие легким помешательством, а не хамством, лишь мигает раз-другой.

— В нормальные времена, — желает пояснить он, — всегда побеждает центр. Его сила со временем растет, и это не обратимо — во всяком случае, нормальными средствами. Для децентрализации, возврата к анархии, нужны ненормальные времена… эта Война — эта невероятная Война — стерла уйму крошечных государствочек, что бытовали в Германии тысячелетиями. Стерла начисто. Открыла Германию.

— Ну да. И надолго?

— Это не затянется. Ну само собой. Но на несколько месяцев… может, к осени настанет мир — discúlpeme[142], к весне, никак не привыкну к вашему полушарию — на одну весеннюю минуту, возможно…

— Да, но… и что — вы захватите землю и будете удерживать? Вас мигом вытурят, братан.

— Нет. Захват земли — это снова ограды. Мы хотим, чтоб она оставалась открытой. Хотим, чтоб она росла, менялась. В открытости Германской Зоны надежда наша беспредельна. — И сразу, будто дали по лбу, внезапный быстрый взгляд, не на дверь, но на потомок. — И опасность тоже.

Сейчас подлодка курсирует где-то возле Испании, погружается почти на весь день, ночами на поверхности заряжает батареи, то и дело тайком заползает подзаправиться. Паскудосси о заправочной комбинации особо распространяться не хочет, но, похоже, у них многолетние связи с республиканским подпольем — сообщество красоты, дар неколебимости… Теперь в Цюрихе Паскудосси выходит на правительства, которые, возможно, по любым причинам захотят подсобить его анархии-в-изгнании. К завтрашнему дню ему надо отправить депешу в Женеву: оттуда передают в Испанию и на субмарину. Но в Цюрихе шастают агенты Перона. Паскудосси пасут. Нельзя рисковать — он может спалить женевского связника.

— Могу выручить, — Ленитроп, облизывая пальцы, — но мне как бы деньжат не хватает и…

Паскудосси называет сумму, которой хватит на Марио Швайтара и пропитание Ленитропа на много месяцев.

— Половину вперед, и я уже лечу.

Аргентинец отдает депешу, адреса, деньги и оплачивает счет. Они уговариваются встретиться в «Кроненхалле» через три дня.

— Удачи.

— И вам.

Последний грустный взгляд Паскудосси — тот за столиком один. Всплеск челки, угасание света.

Самолет, помятый «DC-3», выбран за склонность к подлунной халтуре, за благодушную гримасу на морде кокпита, за тьму внутри и снаружи. Ленитроп просыпается — свернулся калачиком среди груза, металлическая тьма, вибрация моторов пробирает до костей… красный огонек хиленько сочится с переборки где-то впереди. Ленитроп подползает к крошечному иллюминатору и выглядывает. Альпы под луною. Только мелковаты, не великолепные, как он думал. Ну что ж… Он устраивается на мягкой пружинной кровати, поджигает сигарету с пробковым фильтром, выцыганенную у Паскудосси, черти, думает, червивые, неплохо, ребятки запрыгивают себе в самолет, мотаются, куда душеньке угодно… Женева — это еще цветочки. Ну да, может — ну, может, в Испанию? нет, стоп, они там фашисты. В Океанию! хмм. Полно япошек и армейских. А вот Африка у нас Черный Континент, вот уж там-то никого, одни туземцы, слоны да этот Спенсер Трейси…

— Некуда бежать, Ленитроп, некуда. — Силуэт съежился подле ящика и дрожит. Ленитроп щурится в слабом красном свете. Знаменитое лицо с фронтисписов, беззаботный авантюрист Ричард Хэллибёртон — но он странно изменился. По обеим щекам — ужасная сыпь, палимпсестом поверх старых оспин, в чьей симметрии Ленитроп, располагай он глазом медика, прочел бы аллергии к наркотикам. Джодпуры Ричарда Хэллибёртона изодраны и измараны, блестящие волосы вислы и сальны. Он, кажется, беззвучно плачет, горемычным ангелом склоняется над этими второсортными Альпами, над ночными лыжниками, что далеко внизу, на склонах усердно рисуют скрещенья лыжней, дистиллируя, совершенствуя свой фашистский идеал Действия, Действия, Действия — когда-то и Ричардов сияющий смысл бытия. Не то теперь. Не то.

Ленитроп тянет руку, тушит сигарету о палубу. Как легко займется эта ангельски-белая стружка. Лежи в дребезжащем болезном самолете, замри, как только можешь, дурак клятый, ага, они тебя надули — опять надули. Ричард Хэллибёртон, Лоуэлл Томас, мальчишки Моторы и Каперы, желтушные кипы «Нэшнл Джиогрэфик» у Хогана в комнате — видать, все они Ленит-ропу врали, и некому было его разубедить, даже колониального призрака на чердаке не обитало…

Грохочет, юзит, разворачивается, плющится — такая вот посадочка, да вам, блядь, в летной школе воздушного змея не доверят, серый швейцарский рассвет заползает в иллюминаторы, а у Ленитропа ноет всякий сустав, всякая мышца и кость. Снова к станку, пора.

Он без приключений выходит из самолета, растворяется в зевающем угрюмом стаде первых пассажиров, экспедиторов, аэродромной обслуги. Куантрен ранним утром. Убийственно зеленые холмы с одной стороны, бурый город — с другой. Мостовые осклизлы и мокры. В небе медленно плывут облака. Монблан грит привет, озеро тож грит как делишки, Ленитроп покупает 20 сигарет и местную газету, спрашивает дорогу, садится в подошедший трамвай и, пробужденный холодными сквозняками в двери и окна, вкатывает в Город Мира.

С аргентинцем назначено в «Café l’Éclipse»[143], от трамвайных путей далековато, по мощеной улице на крошечную площадь в обрамлении овощных и фруктовых палаток под бежевыми навесами, лавок, других кафе, оконных цветников, из шланга окаченных чистых тротуаров. Собаки ныкаются в переулки — вбегают-выбегают. Ленитроп сидит за кофе, круассанами и газетой. Вскоре сгорает облачность. Солнце через площадь отбрасывает тени почти до Ленитропа — тот сидит, выставив все антенны. Вроде не пасет никто. Он ждет. Тени ретируются, солнце взбирается по небу, затем начинает падать, наконец появляется Ленитропов человек, в точности какого описывали: костюм буэнос-айресской дневной черноты, усы, очки в золотой оправе, и насвистывает старое танго Хуана д'Арьенсо. Ленитроп демонстративно шарит по карманам, извлекает иностранную купюру, которую велел использовать Паскудосси: супится на нее, встает, подходит.

Como no, señor[144], без проблем разменяет купюру в 50 песо — предлагает присесть, извлекает деньги, блокноты, карточки, вскоре стол завален бумажками, которые в конце концов сортируются и возвращаются по карманам, так что человек получает депешу Паскудосси, а Ленитроп — депешу, которую следует Паскудосси передать. И все дела.

Назад в Цюрих дневным поездом, почти всю дорогу проспал. Сходит в Шлирене, в небожески темный час — мало ли, вдруг Они следят за Bahnhof[145]; ловит попутку аж до Санкт-Петерхофштатт. Огромные часы нависают над Ленитропом, пустые акры улиц в тупой, он бы сейчас сказал, злобе. Приводит на ум прямоугольные дворы Лиги Плюща в далекой юности, часы на башнях, освещенных столь тускло, что ни в жизнь не разглядишь, сколько времени, и соблазн — впрочем, сильнее, чем теперь, соблазна не бывало — капитулировать пред сумеречным ходом, приять, насколько возможно, подлинный ужас безымянного часа (если только это не… нет… НЕТ…): суетность, суетность, коя ведома была его пуританским предкам, до мозга костей чувствительным к Ничто, Ничто, сокрытому под сладко тающими студенческими саксофонами, белыми блейзерами с помадой на лацканах, дымом нервных «Фатим», кастильским мылом, что испаряется с блестящих волос, и под мятными поцелуями,[и под росистыми гвоздиками. Это когда шутники помладше приходят за ним перед зарею, выволакивают из постели, завязывают глаза, эй, Райнхардт, выводят на осенний холод, тени да листва под ногами, и потом — миг сомнения, взаправдашняя возможность того, что они — нечто иное, что до сего мига все это взаправдашним не было, тебя дурачат изощренным театром. Но вот экран гаснет, и времени вовсе не осталось. Шпики наконец тебя застукали…

Где ж еще вновь обрести пустую суетность, как не в Цюрихе? Родина Реформации, родной город Цвингли, что в энциклопедии ближе к концу алфавита, и повсюду каменные вехи. Шпионы и большой бизнес в своей стихии неустанно курсируют меж надгробий. Уж не сомневайтесь, есть тут, в этом самом городе, и экс-юнцы, лица, что Ленитроп миновал в школьном дворе, экс-юнцы, в Гарварде посвященные в Пуританские Мистерии: бывшие мальчики, смертельно серьезно принесшие клятву чтить и всегда действовать во имя Vanitas, Пустоты, их властелина… теперь они, согласно такому-то и такому-то жизненному плану, прибыли в Швейцарию — работать на Аллена Даллеса и его «разведывательную» сеть, что нынче действует под названием «Отдел Стратегических Служб». Но для посвященных ОСС — к тому же, секретная аббревиатура: мантрой во времена неминучего кризиса их научили повторять про себя осс… осс, слово, на поздней, развращенной латыни Темных веков означающее «кость»…

Назавтра, встретившись с Марио Швайтаром в «Штрэггели» и уплатив ему вперед полгонорара, Ленитроп спрашивает, где могила Ябопа. Там-то они и договариваются уладить дело — высоко в горах.

Паскудосси не показывается в «Кроненхалле», в «Одеоне» и вообще нигде, куда в последующие дни Ленитропу приходит в голову заглянуть. Не то чтоб исчезновения в Цюрихе неслыханны. Однако Ленитроп приходит снова и снова — на всякий пожарный. Депеша на испанском, он разбирает всего пару слов, но из рук ее не выпустит — может, выпадет случай передать. И да, что уж тут — анархические доводы ему отчасти симпатичны. Когда Шейс дрался с федеральными войсками по всему Массачусетсу, Блюстители Ленитропы патрулировали Беркшир в поисках мятежников — вставляли веточки тсуги в шляпы, чтоб отличаться от бойцов правительства. Федералы совали в шляпы белые бумажки. В те дни Лени тропы еще не так погрязли в бумажных делах и оптовой древобойне. Живую зелень еще предпочитали мертвой белизне. Впоследствии потеряли — или продали — знание о том, на чьей стороне были. А наш Эния по большей части унаследовал их безучастное невежество касаемо сего предмета.

За спиной теперь ветер продувает склеп Ябопа. Ленитроп встал здесь лагерем несколько ночей назад, почти без денег, ждет вестей от Швайтара. Спрятавшись от ветра, закутавшись в пару чудом раздобытых швейцарских армейских одеял, он даже умудряется спать. Прямо на голове у мистера Имиколекса. В первую ночь боялся заснуть, боялся, что явится Ябоп, чью научно-германскую душу Смерть разъела до самых скотских рефлексов, без толку взывать к безъязыкой ухмыльчивой мерзости оставленной им скорлупы… чирикают голоса, его портрет под луною, и шаг за шагом он, Оно, Вытесненное, приближается… погодика дёрг из сна, лицо голое, обернуться к чужеземным надгробьям какое-какое? что это... и назад, почти вплотную, снова наружу… наружу, и назад, и так почти всю первую ночь.

Не является. Наверное, Ябоп просто умер. Наутро Ленитроп просыпается, и ему, невзирая на сопли и пустой живот, легче — месяцами уже так не бывало. Видимо, он прошел испытание — не чужое, а для разнообразия одно из своих личных.

Город под ним, омытый односторонним светом, — некрополь церковных шпилей и флюгеров, белых башен крепостных цитаделей, громоздких зданий с мансардными крышами — окна вспыхивают тысячами. Поутру горы прозрачны, как лед. Потом обратятся в синие кучи мятого атласа. Озеро зеркально-гладкое, но горы и дома, отраженные в нем, странным манером затуманены, края тонки и истрепаны, словно дождь: мечта об Атлантиде, о Зуггентале. Игрушечные деревеньки, опустошенный город крашеного алебастра… Ленитроп окапывается здесь, на холодном извиве горной тропы, лепит и подкидывает праздные снежки, заняться особо нечем, разве что выкурить последний бычок последней, насколько ему известно, «Нежданной удачи» во всей Швейцарии…

Шаги по тропе. Звонкие галоши. Посыльный Марио Швайтара с большим толстым конвертом. Ленитроп платит, выпрашивает сигарету и спички, на чем с посыльным и расстается. У склепа вновь поджигает кучку растопки и сосновых сучьев, греет руки и листает бумаги. Отсутствие Ябопа обволакивает, точно вонь — знакомая, но не подберешь названия, аура, что с минуты на минуту забьется в припадке. Вот она, информация — меньше, чем Ленитроп хотел (ой, а сколько ж он хотел?), но больше, чем он, практичный янки, рассчитывал. В предстоящие недели, в те редкие мгновения, когда ему дозволено будет побарахтаться в прошлом, он, быть может, найдет минутку пожалеть, что все это прочел…

□□□□□□□

Мистер Стрелман решил Пятидесятницу провести на море. Его нынче слегка преследует величие, да так, ничего страшного, разве что — ну, пожалуй, мнится ему, пока он носится по коридорам «Белого явления», что все прочие словно застыли в позах откровенного паркинсонизма, он же сам остался единственным проворным и непарализованным. Вновь настал мир, в ночь Победы в Европе на Трафальгарской площади голубю негде сесть, в учреждении до горячки пьяны, обнимаются и целуются все, кроме блаватского крыла Отдела Пси, которое в День Белого Лотоса свершало паломничество в дом 19 по Авеню-роуд, Сент-Джонз-Вуд.

Снова есть время на отпуск. Стрелман полагает, что в некотором роде обязан отпустить вожжи, но еще, конечно, Кризис. Посреди Кризиса лидеру надлежит выказывать самообладание, до отпускного настроя включительно.

С тех пор как недотепистые ослы из военной разведки в Цюрихе упустили Ленитропа, о нем ни словечка почти месяц. Фирма чуток прискучила Стрелману. Его мудрая стратегия, похоже, не выгорела. В первых беседах с Клайвом Мохлуном и прочими она казалась неуязвимой: дать Ленитропу слинять из казино «Герман Геринг», а там пускай его Секретная служба пасет, а не ПИСКУС. Экономия. Счет за слежку — самый болезненный шип в венце финансовых проблем, каковой Стрелман, очевидно, обречен носить до скончания проекта. Клятое финансирование уничтожит его, если Ленитроп не сведет с ума раньше.

Стрелман дал маху. Он лишен даже Теннисоновой радости сказать «кто-то» дал маху. Нет, он и он один санкционировал англо-американской команде из Харви Прыта и Флойда Потьери расследование произвольной выборки сексуальных приключений Ленитропа. Бюджет наличествовал, что плохого-то? Одержимыми Жевунами они прямо поскакали по эротическому Пуассону. Дон-Жуанова карта Европы — 640 в Италии, 231 в Германии, 100 во Франции, 91 в Турции, но, но, но — в Испании! в Испании 1003! — вот она, лондонская карта Ленитропа, и двух сыскарей до того заразила всепобеждающая любовь к бездумным наслаждениям, что они теперь целыми днями сидят в ресторанных садиках, канителятся над салатом с хризантемой и запеченной бараниной или шныряют подле зеленщиков:

— Эй, Прыт, глянь, дыня мускусная! Я таких не видал с Третьего Срока — ух, ты понюхай, какая красота! Ну так чего, может, дыньку, Прыт? А? Давай, а?

— Блестящая идея, Потьери, блестящая.

— Э… Ну, выбери, какую ты себе хочешь, ага?

— Какую я себе хочу?

— Ага. Я вот какую буду, — разворачивается и показывает — так негодяи разворачивают к себе личики девушек, которым грозит беда, — эту я беру, нормально?

— Но но я думал, мы вместе… — вяло тыча в дыню, кою не вполне способен объявить собственностью Потьери, — в сетчатой инталии ее, словно меж кратеров бледной луны, взаправду проступает лицо, лицо плененной женщины, чьи глаза опущены долу, веки гладки, как персидские стеклянные потолки…

— Ну, нет, я обычно, э… — Потьери неловко, его будто вынуждают оправдываться за то, за то, что ест яблоко или даже виноградину в рот кидает, — просто, ну, как бы, ем их… целиком, понимаешь, — хихикнув — он надеется, вышло дружелюбно, — дабы вежливо дать понять, сколь диковинна эта дискуссия со светских позиций…

…но в хихике его Прыт слышит не то: слышит улики психической неустойчивости этого отчасти конезубого и угловатого американца, который теперь танцует от одного английского крыльца к другому, дряблый, как уличная марионетка на ветру. Тряся головой, Прыг все же выбирает себе целую мускусную дыню, соображает, что ему предоставили платить — непомерные деньги, — и скачет вслед за Потьери, и оба они скок-поскок, тра-ля-ля-ля бабах мордой в очередной тупик:

— Дженни? Нет, тут нету никакой Дженни…

— А Дженнифер? Женевьевы?

— Джинни, — (может, описка), — Вирджинии?

— Коли вы, джентльмены, насчет развлечься… — Ее ухмылка, ее алая, маниакальная — доброе-утречко-а-оно-очень-доброе! — ухмылка так широка, что пригвождает их прямо — дрожат, лыбятся — к месту, и она так стара, что в матери им годится — в их общую мать, сочетает худшие черты миссис Потьери и миссис Прыт, — по правде говоря, она прямо на глазах в эту самую их мать и превращается. В сокрушенных сих морях полно искусительниц — тут еще как рассольно и развратно. Парочку вытаращенных шпиков всмятку втягивает в ее ауру — подмигивает прямо посреди улицы, латунна от сиянья хны, страстоцветы на вискозе, — за миг до финального спотыкучего падения в безумие ее фиолетовых глаз, они — ради грешной щекотки — дозволяют себе последнюю мысль о проекте, над которым полагается тут работать — Комиссия Тайного Отслеживания и Систематического Контроля за Атрибутами Зональных Инцидентов Ленитропа (КТО СКАЗИЛ) — мысль, что выскакивает в личине клоуна, вульгарного клоуна бессвязных концов, блескучего от бессловесных шуток о телесных соках, лысого, из обеих ноздрей — поразительные волосяные водопады, он заплетает их в косички и перевязывает едко-зелеными бантиками, — он стремительно кувыркается через мешки с песком, ныряя под падающий занавес, пытается перевести дух, включает свои глушилки — неприятный пронзительный скрип:

— Нету Дженни. Нету Сэлли У. Нету Кибелы. Нету Анджелы. Нету Кэтрин. Нету Люси. Нету Гретхен. Когда уже вы уясните? Когда уже вы уясните?

И «Дарлины» нету. Обнаружилось вчера. Отследили имя до самой резиденции некоей миссис Квандал. Но пошлая молодая разведенка никогда, заявила она, и не знала, что английских детей называют «Дарлинами». Ей жуть как жалко. Миссис Квандал целыми днями лодырничала по весьма на-педикюренному Мейфэрскому адресу, и оба следователя вымелись из окрестностей с облегчением…

Когда уже вы уясните? Стрелман уясняет мигом. Но он «уясняет», как будто вошел в спальню, где на тебя из кляксы полутени на потолке напрыгивает гигантская мурена, обнажив зубы в широкой смертоносной улыбке имбецила, сопит, а в кильватере ее падения на твое запрокинутое лицо — долгий человечий звук, и, как ни ужасно, ты знаешь, что это эротический вздох…

Иными словами, Стрелман увиливает — подсознательно, как от любого ночного кошмара. Обернись этот кошмар не фантазией, но реальностью — ну…

— Данные пока неполны. — Это надлежит всячески подчеркивать во всех заявлениях. — Мы признаем, что начальные данные, казалось бы, представляют, — не забывай изображать искренность, — ряд случаев, когда имена на карте Ленитропа вроде бы не имеют аналогов в фактологической базе, которую нам удалось собрать, согласуясь с его лондонской временной шкалой. То есть удалось собрать доныне. Мы располагаем главным образом именами, а не фамилиями, изволите ли видеть — э, иксами без игреков, так сказать, разрядами без граф. Трудно предвидеть, до какого такого «ныне» можно не останавливаться… А что, если много — пусть даже большинство — Ленитроповых звезд в один прекрасный день и впрямь окажутся сексуальными фантазиями, а не подлинными событиями? Маловероятно, что это лишит правомерности наш подход — как и подходы молодого Зигмунда Фрейда в старой доброй Вене: он столкнулся с подобным нарушением вероятности — с этими байками про «Папи меня изнасиловал», которые, возможно, были ложью с доказательных позиций, однако безусловной истиной — с позиций клинических. Вы должны понять: нас в ПИСКУС интересует весьма строго определенная, клиническая версия истины. На более обширную картину мы не притязаем.

До сего дня это бремя — на Стрелмане одном. Одиночество фюрера: он чувствует, как крепчает в лучах сего темного сотоварища: звезда его славы взбирается в небеса… но он не хочет делить ее, нет еще не пора…

Планерки сотрудников, его сотрудников, — бестолковее не бывает. Они вязнут в трясине бесконечных споров о мелочах — переименовать ли ПИСКУС теперь, когда Сдача Ускорена, и какую утвердить шапку на бланках, если нужна шапка. Представитель «Шелл-Мекс-Хауса» мистер Деннис Штакет желает отдать программу в ведение Группы Особых Ракетных Операций (ГОРО), придатком британского проекта по сбору ракет, «Операции „Обратная вспышка“», который базируется в Северном море возле Куксхафена. Каждый день приносит откуда-нибудь новую попытку реконструировать или даже растворить ПИСКУС. В последнее время Стрелману все проще впадать в режим «l’etat c’est moi»[146] — а кто еще тут работает? не он, что ли, склеивает это все, нередко — одной лишь голой волей?..

Пропажа Ленитропа, естественно, поставила «Шелл-Мекс-Хаус» на уши. На свободе человек, который знает все, что можно знать — не просто об A4, но о том, что Великобритания знает об A4. В Цюрихе советских агентов пруд пруди. А если Ленитроп уже у них? Весной они заняли Пенемюнде, и, похоже, они же получат центральный ракетный полигон в Нордхаузене — очередная ялтинская сделка… По меньшей мере три конторы, ВИЛМ, ЦАГИ и НИСО[147], плюс инженеры от других комиссариатов, вот прямо сейчас — в оккупированной Советами Германии со списками персонала и оборудования, назначенных к переправке на восток. В сфере влияния ВЕГСЭВ Артиллерийско-техническая служба американских сухопутных сил и стадо конкурирующих с ней исследовательских групп деловито сгребают все, что под руку попадется. Они уже задержали фон Брауна и еще 500 человек, интернировали их в Гармише. А если Ленитроп у них?

К тому же, Кризис усугубляется дезертирствами: Ролло Грошнота снова приняли в Общество психических исследований, Паток открывает практику, Майрон Ворчен вновь на радио с утра до ночи. Мехико отдаляется. Эта Боргесиус исполняет свои еженощные обязанности, но поскольку бригадир разболелся (старый дурак забывает про антибиотики? Стрелману что, всё делать самому?), она уже нервничает. Само собой, Геза Рожавёльдьи работает по-прежнему. Фанатик. Рожавёльдьи никогда не уйдет.

Ну, в общем. Отпуск на море. Группа укомплектована из политических соображений: Стрелман, Мехико, Мехикова девица, Деннис Штакет и Катье Боргесиус. Стрелман нацепил туфли на веревочной подошве, довоенный котелок и редкую улыбку. Погодка небезупречна. Облачно, ветер ближе к вечеру нагонит мурашек. От автодрома за серыми стальными балками у променада несет озоном, с тележек пахнет морскими гадами и соленым морем. На галечном пляже не протолкнуться от семей: босые отцы, чьи пиджачные пары топорщатся белыми воротниками, матери в блузках и юбках, рывком выдернутые из камфорных грез длиною в войну, повсюду носятся дети в шортиках-юбочках, подгузниках, комбинезончиках, штанишках, гольфиках, итонских панамках. Сласти, кока-кола, мороженое, моллюски, устрицы и креветки с солью и соусом. Пинболы корчатся под руками фанатичной солдатни и их девчонок — все исходят английским языком тела, ругаются, стонут, когда яркие шарики грохочут по деревянной полосе препятствий сквозь дзыни, мигание, хлопанье флипперов. Ослы молвят «иа» и срут, дети туда наступают, их родители кричат. Мужчины утопают в полосатых шезлонгах, обсуждают дела, спорт, секс, но чаще всего — политику. Шарманка выводит увертюру Россини к «La Gazza Ladra»[148] (коя, как мы увидим позднее, в Берлине, знаменует взлет музыки, которым все пренебрегли, предпочтя Бетховена, не пошедшего дальше деклараций о намерениях), и без малых барабанов и звучности духовых она сладка, полна надежды, обещает лавандовые сумерки, павильоны из нержавейки, и все наконец возвысятся до аристократии, и любовь без никакой платы…

На сегодня план Стрелмана в том, чтоб о делах не говорить, — пускай беседа течет более или менее органично. Подождем, когда остальные себя выдадут. Но всех обуревает застенчивость — или скованность. Болтают по минимуму. Деннис Штакет с похотливой улыбкой созерцает Катье, то и дело подозрительно косясь на Роджера Мехико. У Мехико меж тем трения с Джессикой — такое теперь все чаще, — и сейчас эти двое друг на друга даже не глядят. Катье Боргесиус устремила взор в морские дали — и не поймешь, что с этой-то творится. Как-то неотчетливо Стрелман по-прежнему боится ее, хоть и не знает за ней никаких рычагов. Ему еще многое неизвестно. Пожалуй, сейчас его больше всего тревожит ее связь — если таковая имеется — с Пиратом Апереткином. Тот несколько раз наезжал в «Белое явление», спрашивал о Катье весьма подчеркнуто. Недавно, когда ПИСКУС открыли новое отделение в Лондоне (которое некий остряк, вероятно, этот молодой болван Уэбли Зилбернагел, уже окрестил «Двенадцатым Домом»), Апереткин начал ошиваться там целыми днями — клеит секретарш, то в одну папку попробует заглянуть, то в другую… Что за дела-то? Какую-такую загробную жизнь после Дня победы в Европе обнаружила Фирма? Чего хочет Апереткин… какова его цена? Влюбился в эту Мамзель Боргесиус? Эта женщина вообще к любви-то способна? Любовь? От одного этого не захочешь, а заорешь. Каково ее представление о любви…

— Мехико, — хватая молодого статистика за локоть.

— А? — Роджера прервали: он созерцал обворожительное виденье, чуток смахивает на Риту Хейуорт, в цельном наряде в цветочек, бретельки иксом пересекают гибкую спину…

— Мехико, у меня, кажется, галлюцинации.

— Правда? Серьезно? И что вы видите?

— Мехико, я вижу… вижу… В смысле — что я вижу, сопляк? Я слышу.

— Ладно, и что же вы слышите? — Роджер теперь отчасти сварлив.

— Вот сейчас я слышу вас, вы спрашиваете: «Ладно, и что же вы слышите?». И мне это не нравится!

— Почему.

— Да потому что галлюцинации хоть и неприятны, но уж точно приятнее вашего голоса.

Такое поведение и вообще диковинно, однако в исполнении обычно корректного мистера Стрелмана его хватает, чтоб обездвижить всю взаимно-параноидальную компашку. Поблизости — «Колесо Фортуны», между спицами распиханы пачки «Нежданной удачи», голые пупсы и сладкие батончики.

— Ну-ка, а ты чего скажешь? — светловолосый бугай Деннис Штакет тычет Катье локтем размером с колено. Он научился мгновенно оценивать тех, с кем имеет дело, — работа у него такая. Он считает, эта самая Катье — развеселая девица, желает чуток позабавиться. Да, из таких и лепят вожаков. — Вроде как слегка умишком двинулся вдруг, а? — Старается голос не повышать, в атлетической паранойе лыбится куда-то в сторону диковатого павловца — не прямо на него, сами понимаете, посмотреть в глаза — самоубийственная глупость, если учесть, в каком тот состоянии…

Джессика тем временем исполняет номер Фэй Рэй. Эдакий защитный паралич, сродни твоей реакции, когда с потолка напрыгивает мурена. Но это для Обезьяньей Хватки, для огней электрического Нью-Йорка, что бело льются в комнату, — а ты-то думала, тут безопасно, никто не проникнет… для жестких черных волос, сухожилий нужды, трагической любви…

«Ну что ж, да, — как выразился кинокритик Митчелл Прелебаналь в полном 18-томном исследовании „Кинг-Конга“, — понимаете, люди, он же ее взаправду любил». Развивая этот тезис, Прелебаналь не упустил ничего, прошерстил всякий кадр, включая вырезанные, ища последние завалящие крохи символизма, проштудировал изматывающие биографии всех, кто участвовал в съемках, статистов, рабочих, техников… даже интервью с приверженцами Культа Кинг-Конга, каковые, дабы получить право на членство, должны посмотреть фильм по меньшей мере сотню раз и подготовиться к 8-часовым вступительным экзаменам… И все же, все же: не забудем о Законе Мёрфи, этом наг лом ирландско-пролетарском изводе Теоремы Гёделя — когда подумали обо всем, когда ничто не может пойти наперекосяк или даже нас удивить… что-нибудь пойдет и удивит. Отсюда: перемены с комбинациями Мудингова «Того, что может произойти в европейской политике» в 1931 году, году Теоремы Гёделя, не дают Гитлеру ни малейшего шанса. Отсюда: когда установлены законы наследственности, родятся чудовища. Даже такие детерминистские железяки, как ракета A4, спонтанно производят на свет объекты вроде «S-Gerät», за которым Ленитроп охотится, как он сам считает, точно за Граалем. И отсюда же: легенда о черном примате отпущения, коего мы, точно Люцифера, свергли с высочайшего в мире стояка, в полноте времени стала рождать собственных детей, что и сейчас шныряют по Германии, — «Шварцкоммандо», которого даже Митчелл Прелебаналь предвидеть не мог.

Многие в ПИСКУС убеждены, что «Шварцкоммандо» было вызвано, как вызывают демонов, явлено на свет дня и земли ныне бездействующей Операцией «Черное крыло». Отдел Пси долго хихикал — к гадалке не ходи. Кто мог предвидеть, что возникнут настоящие черные ракетчики? Что байка, сочиненная для устрашения прошлогоднего недруга, окажется буквально истинной — и теперь их назад в бутылку не запихнешь, даже не прочтешь заклинания наоборот: никто никогда и не знал заклинания целиком, каждый выучил по отрывку, это ж командная работа… Когда им придет в голову глянуть в Самые Секретные документы Операции «Черное крыло», попытаться хоть приблизительно расчислить, как это все вышло, обнаружится, как ни странно, что некоторые ключевые бумаги либо пропали, либо дополнялись после завершения Операции, и слишком поздно уже, заклинания никак не восстановить, хотя гипотезы будут, элегантные и дурно-поэтические, как обычно. Выяснится, что даже более ранние гипотезы урезаны и утишены. Скажем, ничего не останется от предварительных открытий фрейдиста Эдвина Патока и его ребят, которые к концу ближе пикировались со своим же меньшинством, психоаналитическим крылом Отдела Пси. Все началось с поиска некоей измеримой основы распространенного факта — явления призраков мертвых. Спустя время коллеги принялись носить записки с просьбами о переводе куда-нибудь подальше. В цокольных коридорах невнятно зазвучали гадости вроде «Тут уже прямо какой-то Тавистокский институт». Дворцовые перевороты — многие были задуманы в пышно блистательных вспышках паранойи, — пригоняли стада слесарей и сварщиков, приводили к загадочным нехваткам канцтоваров, даже воды и отопления… и все это не сбивало Патока и его ребят с фрейдистских умонастроений, не говоря уж о юнгианских. Слух о взаправдашнем существовании «Шварцкоммандо» достиг их за неделю до Победы в Европе. Отдельные факты — кто на самом деле что кому сказал — утеряны в дальнейшей буре упреков, рыданий, нервных срывов и клякс дурного вкуса. Кое-кто припоминает, как Гэвин Трелист, лицом синий, точно Кришна, бежал нагишом меж стриженых дерев, а Паток мчался за ним с топором и орал: «Гигантская обезьяна? Я тебе щас покажу гигантскую обезьяну!»

Он бы показал эту тварь многим из нас, только мы бы и не взглянули. В невинности своей он не постигал, отчего коллегам по проекту не заняться самокритикой с суровостью революционных ячеек. Он не желал задевать ничьих чувств, хотел только показать остальным — все ведь приличные люди, — что их отношение к черноте связано с их отношением к говну, а их отношение к говну — с отношением к гниению и смерти. Он-то думал, это так ясно… почему они не слушали? Почему не признавали, что их вытеснения воплощают — в том смысле, коего лишилась Европа на последних изнуренных витках своей извращенной магии, — воплощают подлинных живых людей, наверняка (согласно точнейшим разведданным) обладающих подлинным живым оружием: мертвый отец, что никогда не спал с тобою, Пенелопа, ночь за ночью возвращается в твою постель, норовит подлезть сзади… или нерожденное дитя пробуждает тебя плачем среди ночи, и ты грудью чувствуешь его призрачные губы… они подлинны, они живые, а ты симулируешь вопль в Обезьяньей Хватке… однако сейчас глядит на гораздо более вероятную кандидатуру: сливочнокожая Катье под Колесом Фортуны готовится рвануть по пляжу — в относительный покой американских горок. У Стрелмана галлюцинации. Он утратил контроль. Стрелману полагается абсолютный контроль над Катье. А с ней тогда что? Неподконтрольна контролю. Даже в коже и боли вселенной gemütlich[149] Бликеро ей не бывало так страшно.

Роджер Мехико принимает на свой счет, да боже мой, я ж помочь хочу…

А Стрелман, несколько в отключке, все это время слышит голос — знакомый, как ни странно, Стрелман когда-то воображал, что так говорит знаменитая фотография из сводок Войны:

— Вот как ты поступишь. Мехико тебе нужен — сейчас как никогда. Твои зимние тревоги о Конце Истории, очевидно, усмирены — страница твоей биографии, ничем не лучше любого старого кошмара. Но, как всегда грит лорд Эктон, чистыми руками Историю не плетут. Эта подружка Мехико — угроза всему предприятию. Он будет держаться за нее зубами. Пусть она хмурится, пусть даже ругается — все равно она увлечет его прочь, в туман гражданки, где ты, Стрелман, потеряешь его и никогда не найдешь — если не начнешь действовать сейчас. Операция «Обратная вспышка» посылает BTC-ных девиц в Зону. Ракетных девиц — секретарствовать и бегать по мелким техническим поручениям на полигоне в Куксхафене. Только словечко молвить ГОРО через этого Денниса Штакета — и ты уберешь Джессику Одетт с дороги. Мехико, вероятно, сначала будет ныть, но тем больше причин — если его пнуть куда нужно — С Головой Погрузиться В Работу, а? Вспомни красноречивую тираду сэра Дениса Нэйленда Смита молодому Алану Стерлингу, чья невеста в когтях коварного желтолицего Врага: «Я пережил немало пожаров, подобных тому, что сжигает ныне вас, Стерлинг, и всегда приходил к выводу, что работа — лучший бальзам от ожогов». А мы оба знаем, что воплощает Нэйленд Смит, мм? не так ли.

— Я-то знаю, — вслух грит Стрелман, — но не скажу наверняка, знаешь ли ты, да, раз я, понимаешь ли, даже не знаю, кто ты.

Этот странный всплеск не утешает спутников Стрелмана. В откровенной панике они начинают отодвигаться.

— Надо бы врача найти, — шепчет Деннис Штакет, подмигивая Катье, точно стриженный под ежик белявый Граучо Маркс. Джессика, позабыв обиду, хватает Роджера за локоть.

— Видишь, видишь, — вновь заводит голос, — она считает, что защищает его от тебя. Сколько шансов быть синтезом выпадает человеку, Стрелман? Восток и Запад чохом в одном лице? Ты не только можешь стать Нэйлендом Смитом, дать перепуганному парнишке честный совет о добродетелях работы, но ты при этом — одновременно — становишься Фу Манчу! а? В чьей власти юная дамочка! Ну, каково? Протагонист и антагонист един в двух лицах. Я бы на твоем месте такого не упустил.

Стрелман уже хочет огрызнуться: «Но ты — не я», в таком вот духе, — но видит, как вытаращились на него остальные.

— Ой, ха-ха, — вместо этого грит он. — Сам с собой заболтался. Такое — ну, как бы — чудачество у меня, хе-хе.

— Ян и Инь, — шепчет Голос, — Инь и Ян…

3. В ЗОНЕ

Сдается мне, мы уже не в Канзасе, Тотошка.

Дороти по прибытии в Страну Оз

□□□□□□□

Мы благополучно одолели дни Eis-Heiligen[150] — святой Панкратий, святой Серватий, святой Бонифаций, die kalte[151] София… они парят в облаках над виноградниками, ледяные святые, готовые дыханьем, порывом уничтожить год в морозе и хладе. Бывают годы, особенно военные годы, когда они скупы на милосердие, сварливы, во владычестве своем самодовольны: не вполне святы, даже не совсем христиане. Наверняка молитвы землепашцев, собирателей и любителей вина до них долетают, но откуда нам знать, что себе думают хладные святые — хриплый смех, докука языческая, кому постижим сей арьергард, что защищает зиму от майских революционеров?

В этом году сельские пейзажи редкий день предстают им в покое. Уж лозы оплетают вновь «драконьи зубы», падшие «штуки», сгоревшие танки. Солнце греет склоны, реки текут яркие, точно вино. Святые держат себя в руках. Ночи теплы. Заморозков не случилось. Мирная весна. Дай Бог хотя бы сотню солнечных дней — добрый будет виноград.

Нордхаузен доверяет хладным святым меньше, чем винодельные районы дальше к югу, но даже тут сезон внушает надежду. Дождь сыплется над городом, когда туда спозаранку вступает Ленитроп: босые ноги — волдыри на волдырях — успокоены прохладой влажной травы. Горные вершины залиты солнцем. Башмаки слямзил какой-то перемещенный, чьи пальчики невесомей грез, в одном из множества поездов за швейцарской границей, пока Лени троп крепко спал, мчась по Баварии. Кто он там ни был, этот перемещенный, а вставил Ленитропу между пальцев красный тюльпан. Ленитроп считает, это знак. Напоминание о Катье.

Знаки отыщут его в Зоне, предки заявят о себе. Как будто отправился в Чернейшую Африку изучать туземцев и поддался их чудным суевериям. Вообще-то забавно: Ленитроп как раз на днях столкнулся с африканцем, первым в жизни. В лунном свете на крыше товарного вагона побеседовали минуту-другую, не больше. Краткий треп: по ходу майор Дуэйн Клёви внезапно отбыл за борт, запрыгал-загремел по булыжной насыпи в долину — в общем, уж точно и речи не заходило о верованиях гереро касаемо предков. И все же Ленитроп чувствует своих, они набрались силы теперь, когда границы отодвинулись и его окутала Зона, его личные англосаксонские протестанты в черном с пряжками, слышавшие глас Господень во всяком шевеленье листа, во всякой корове, что на свободе бродит меж осенних яблонь…

Знаки Катье — и двойники. Как-то ночью сидел в детском домике заброшенного поместья, подкармливал костерок светлыми локонами куклы с глазами из ляпис-лазури. Глаза он сохранил. Спустя несколько дней заплатил ими, чтоб подвезли и дали половину вареной картофелины. Вдали лаяли собаки, летний ветер продувал березы. Ленитроп очутился на одном из центральных путей последнего распада и отступления этой весны. Где-то поблизости ракетное подразделение генерал-майора Каммлера скопом нашло свою корпоративную смерть, в изуродованной военной ярости предоставив ошметкам, модулям, отсекам корпусов, гниющим батареям, бумажным секретам дождем излиться назад, в жидкое месиво. Ленитроп идет по следу. Всякая зацепка сгодится, чтобы запрыгнуть в поезд…

Волосы у куклы были человечьи. Когда горят, вонь ужасающая. За костром Ленитроп слышит копошение. Треск — он хватает одеяло, готов выскочить в пустую оконную раму, ожидает гранаты. Но вместо нее такая маленькая разноцветная немецкая игрушка, орангутанг на колесиках вы-кряк-кряк-кряк-крякивает на свет, судорожный, башка свесилась, на роже идиотская ухмылка, стальные костяшки скребут по полу. Орангутанг едва не вкатывается в огонь, но завод кончается, вихляющая голова застывает прямо, смотрит на Ленитропа.

Тот бросает в огонь еще клок золотых волос.

— Добровечер.

Смех — где-то. Ребенок. Но смех старый.

— Выходи, я безвредный.

За обезьяной появляется крошечная черная ворона с красным клювом, тоже на колесиках, подпрыгивает, каркает, хлопает металлическими крыльями.

— Ты зачем моей кукле волосы жжешь?

— Это вообще-то не ее волосы.

— Папа говорил, они от русской еврейки.

— Чего б тебе к костру не подойти?

— Глазам больно. — Опять что-то заводится. Все бездвижно. Но начинает играть музыкальная шкатулка. Мелодия минорна и отчетлива. — Потанцуй со мной.

— Я тебя не вижу.

— Вот я. — Из частокола бледного пламени — маленькая астра. Ленитроп тянет руку, едва находит ладошку, обхватывает тоненькую талию. Они величаво танцуют. Он даже не понимает, сам ли ведет.

Лица так и не увидел. На ощупь она — как вуаль и органди.

— Красивое платье.

— Я его надевала на первое причастие.

Вскоре костер издох, только звезды и слабое свечение над каким-то городком к востоку остались за окнами, сплошь выбитыми. Музыкальная шкатулка все играла — кажется, за пределами завода обычной пружины. Ноги их переступали по крошеву замутненного старого стекла, драным шелкам, косточкам мертвых кроликов и котят. Тропа геометрии вела их меж вздувающихся распоротых гобеленов, пахло пылью и бестиарием — постарше того, что собрался у огня… единорогами, химерами… а что это он видел в гирляндах у входа, куда только ребенок и пролезет? Чесночные головки? Погоди-ка — они же от вампиров? В ту же секунду он слабо почуял чеснок, нашествие балканской крови в воздух его севера, и вновь обернулся к ней, хотел спросить, вправду ли она Катье, обворожительная Королева Трансильвании. Но музыка истощилась. Она испарилась из его объятий.

Ну вот его и мотыляет по Зоне, как опросник по «уидже», а то, что возникает в пустой окружности в мозгу, может сложиться в послание, а может и не сложиться, поживем-увидим, делать нечего. Но он чувствует пальчики спирита, что легонько, однако уверенно легли на его дни, и считает, что это Катье.

Он по-прежнему Ник Шлакобери, военный (мирный?) корреспондент, хотя нынче опять в британской армейской форме, и в поездах полно времени переварить информацию, которую Марио Швайтар умыкнул для него в Цюрихе. Толстенная папка по «Имиколексу G», и указывает она, похоже, в Нордхаузен. Со стороны заказчика по контракту на «Имиколекс» выступал некто Франц Пёклер. Приехал в Нордхаузен в начале 44-го, когда производство ракет ставили на поток. Расквартирован в «Миттельверке», подпольном фабричном комплексе, которым заправляло в основном СС. О том, куда делся, когда завод эвакуировали в феврале-марте, — ни слова. Но Ник Шлакобери, репортер-ас, уж конечно отыщет в «Миттельверке» зацепку.

Ленитроп сидел в качком вагоне с еще тридцатью замерзшими и оборванными душами — от глаз одни зрачки, губы изрыты болячками. Они пели — ну, некоторые. Многие — дети. Песня Перемещенных Лиц, и Ленитроп еще не раз услышит ее в Зоне, в лагерях, на дороге, в десятке вариаций:

Коль вдали увидишь поезд,

Что летит упрямо в ночь,

Залезай под одеяло,

Засыпай, пусть едет прочь.

Что ни полночь, поезд звал нас

В чужедальние места,

Поезд вымерших селений,

Бесприютный сирота.

Нету никого в кабине,

Речи не слыхать ничьей,

Не бывает пассажиров,

В поездах больных ночей.

Тихо, пусто на вокзалах,

Насыпь голая грустна,

Что оставим, поезд взыщет,

Путь — ему, а старость — нам.

Пусть ревет, как рогоносцы,

Что одним ветрам слышны,

Поезд — для войны и ночи,

Мы — для песни и вины.

По кругу передают трубки. Дым виснет на отсыревших деревянных балках, через щели вылетает в ночной воздушный поток. Дети хрипят во сне, плачут рахитичные младенцы… время от времени переговариваются матери. Ленитроп съеживается в бумажном своем злосчастии.

В досье швейцарской фирмы на Л. (значит Ласло) Ябопа перечислены все его активы к прибытию на работу в Цюрих. Оказывается, он сидел — свадебным ученым — в совете директоров «Химической корпорации „Грёссли“» аж до 1924-го. Среди фондовых опционов и ошметков всяких германских фирм — ошметков, которые через год-два подгребет под себя осьминог «ИГ», — нашлась запись о соглашении между Ябопом и мистером Лайлом Елейном из Бостона, штат Массачусетс.

Верным курсом, Джексон. Лайл Елейн — это имя он знает, ну еще бы. И оно нередко всплывает в личных записях Ябопа о частных сделках. Похоже на то, что Елейн в начале двадцатых плотно работал с германскими отделениями Гуго Штиннеса. Штиннес при жизни был вундеркиндом от европейских финансов. Обитая неподалеку от Рура, где многие поколения его предков были угольными магнатами, молодой Штиннес, когда ему еще и 30 не стукнуло, сколотил приличную империю — сталь, газ, электро- и водоснабжение, трамвайное и баржевое сообщение, В Мировую войну тесно сотрудничал с Вальтером Ратенау, который в те времена проталкивал всю экономику. После войны Штиннесу удалось из горизонтального электрического треста «Сименс-Шухерт» и поставок угля и железа «Рейнско-Эльбского Союза» слепить суперкартель, горизонтальный и вертикальный разом, и выкупить почти все остальное — верфи, пароходные линии, гостиницы, рестораны, леса, целлюлозные заводы, газеты, — а между тем он спекулировал валютой, на марки, занятые у «Рейхсбанка», покупал зарубежные деньги, сбивал курс, затем выплачивал ссуды лишь частицей изначальной суммы. Более всех прочих финансистов его винили в Инфляции. В те дни марки возили с собой в магазин на тачках и марками же подтирались — если, конечно, было что высирать. Иностранные связи Штиннеса покрывали весь мир — Бразилия, Ост-Индии, Соединенные Штаты: бизнесмены, подобные Лайлу Елейну, не могли устоять пред такими темпами роста. Тогда ходила теория, будто Штиннес сговаривается с Круппом, Тиссеном и прочими уронить марку и тем самым избавить Германию от выплаты военных долгов.

Роль Елейна была неясна. В записях Ябопа упоминается, что он устроил для Штиннеса и его коллег поставки тонн частной валюты, известной как «нотгельд», а для Веймарской республики — «векселей Мефо», очередной из множества бухгалтерских уверток Ялмара Шахта, чтоб ни намека на закупки оружия, запрещенные по условиям Версальского договора, не появилось в официальных бумагах. Некоторые контракты на банкноты были отданы одной массачусетской бумажной фабрике, а в ее совете директоров оказался Лайл Елейн.

Подрядчик назывался «Бумажная компания „Ленитроп“».

Он прочитывает свое имя, не особо удивляясь. Оно тут на месте, как большинство мелких деталей при дежавю. Он глядит на эти восемь чернильных значков, и вместо внезапного луча света (пусть даже в человеческом облике: золотого света, что несет предостережение) имеет место малоприятный желудочный приступ, зарождается ужас, осязаемый, как рвота, — головокружение, какое давным-давно накрывало его в «Гиммлер-Шпильзале». Голову охватывает аэростат, резиновый, просторный, лезет со всех сторон, мы знаем это ощущение, да, но… К тому же, не понять какого рожна, — стояк. И опять этот запах, запах, что явился до рождения сознательной памяти, слабая химическая вонь, угрожающая, навязчивая, в мире такой не найти — се дыхание Запретного Крыла… эссенция недвижных фигур, что ждут его внутри — мол, слабо тебе войта, слабо отыскать секрет, которого не переживешь.

С ним что-то некогда сделали — он лежал в комнате, беспомощный…

Его эрекция гудит в отдалении, точно инструмент, подключенный Ими к его телу, — колониальный аванпост здесь, в грубом и шумном мире, еще одна контора, представляющая Их белую и далекую Метрополию…

Грустная история, ничего не скажешь. Ленитроп, уже страшно нервничая, продолжает читать. Стало быть, Лайл Елейн? Ну да, логично. Он смутно припоминает, что пару раз видал дядю Лайла. Тот приезжал в гости к отцу — обаятельное светловолосое жулье, Джим Фиск местного значения. Вечно хватал юного Энию и раскачивал за ноги. Это было ничего — Ленитроп в то время особого пристрастия к правильному расположению по вертикали не питал.

Судя по тому, что тут грится, Елейн то ли предвидел крах Штиннеса прежде многих других жертв, то ли просто естественным манером дергался. В начале 23-го он начал продавать Штиннесовы акции. Помимо прочего, через Ласло Ябопа продал нечто «Химической корпорации „Грёссли“» (впоследствии — «Психохими АГ»), Один из активов, переданных покупателю, — «все имущественные права в предприятии „Шварцкнабе“. Продавец согласен выполнять обязанности наблюдателя до тех пор, пока сотрудник „Швинделя“ не будет заменен на аналогичного со стороны покупателя; приемлемость кандидатуры оценивается продавцом».

В досье находится и Ябопов словарик. Ну да, тоже элемент личностной структуры. «Швиндель»[152] — его кодовое имя для Гуго Штиннеса. Остроумный старый пердун. А напротив «Шварцкнабе»[153] — инициалы «Э.Л.».

Ну ёшкин кот, соображает Ленитроп, это ж, небось, я? Если отбросить маловероятную версию «Экая Лабуда».

Обозначенный как задолженность «Шварцкнабе», в досье имеется неоплаченный повторный счет из Гарвардского университета, около $5000, включая проценты, «по соглашению (устному) с Шварцфатером».

«Шварцфатер»[154] — кодовое имя «Б.Л.». Каковой, похоже, если отбросить маловероятную версию «Беспримесная Лабуда», есть Ленитропов отец Бродерик. Черный Батя Ленитроп.

Неплохой способ выяснить, что 20 лет назад твой отец заключил с кем-то сделку, чтоб этот кто-то раскошелился на твое образование. Если вдуматься, Ленитроп так и не научился сопоставлять заявления времен Депрессии о неминучем семейном крахе с комфортом, которым наслаждался в Гарварде. Ну ладно, так о чем же договорились отец и Елейн? Меня продали, боженька всемогущий, меня продали «ИГ Фарбену», как говяжий бок. Наблюдение? У Штиннеса, как у любого промышленного магната, была своя корпоративная шпионская сеть. И у «ИГ» тоже. И стало быть, Ленитроп находился под надзором — м-может, с рождения? Ой-ёёёё…

В мозгу снова набухает страх. Простым «Пошел Нахуй» не прижать… Запах, запретная комната на нижней кромке памяти. Никак не разглядишь, не различишь. И неохота. Оно связано с Худшим.

Он знает, чем пахнет: судя по бумагам, для этого слишком рано, он никогда не сталкивался с этой дрянью в дневных координатах своей жизни, и все же в глубине, в теплой тьме, среди первых контуров, где часы и календари мало что значат, он понимает, что вонь, которая преследует его, окажется запахом «Имиколекса G».

А еще ведь недавний сон, который Ленитроп боится увидеть снова. Он был в своей старой комнате, дома. Летний день, сирень и пчелы, теплый воздух из открытого окна. Ленитроп нашел очень древний технический немецкий словарь. Словарь падает, открывается, страница щетинится черными буквами. Ленитроп читает, натыкается на «Ябоп». В определении говорится: «Я». Он просыпается, умоляя Его нет — но и проснувшись, уверен и пребудет уверен, что Оно может посетить его вновь, когда бы ни захотело. Может, у тебя тоже бывает такой сон. Может, Оно тебя предостерегало: никогда не произноси имени Его. Если так, ты понимаешь, каково сейчас Ленитропу.

И он, шатаясь, встает, подходит к двери товарного вагона, ползущего в горку. Отодвигает дверь, выскальзывает — действуй, действуй, — и взбирается по лесенке на крышу. В футе от его лица в воздухе повис двойной ряд блистающих зубов. Этого только не хватало. Майор Клёви из Артиллерийско-технической службы американских сухопутных сил, главный у «Каналий Клёви», наикрутейшей команды техразведки во всей, блядь, Зоне, мистер. Ленитроп может называть его Дуэйном, если хочет.

— Мумба-юмба, мумба-юмба! Прям в соседнем вагоне стая африканских зайцев — лови! Йи — ха!

— Погодь, — грит Ленитроп, — я, по-моему, заснул, что ли. — Ноги мерзнут. Ну и жирный этот Клёви. Штаны запиханы в блестящие армейские башмаки, валы жира свисают над плетеным ремнем, на котором болтаются черные очки и,45-й, роговая оправа, волосы зализаны назад, глаза — как предохранительные клапаны, выскакивают на тебя — вот как теперь, — едва чересчур повышается давление в башке.

Клёви словил попутку — летел на «Р-47» из Парижа до самого Касселя, подцепился к этому вот поезду западнее Хайлигенштадта. Как и Ник Шла-кобери, направляется в «Миттельверке». Надо сговориться с кем-то из «генерал-электрикова» проекта «Гермес». Из-за этих негритосов по соседству нервничает будь здоров.

— Вам, ребята, сюжетец в самый раз. Народ дома предупредить.

— Солдатня?

— Бля, нет. Фрицы. Юго-Западная Африка. Что-то такое. Ты что хочешь сказать — не в курсе? Да ладно. Ой. Асейная разведка ничё не ведает, хахах, чур, без обид. Я думал, весь мир в курсах. — Далее следует зловещее сказанье — ВЕГСЭВ такое сочиняет, Геббельсова-то головокружительная фантазия доводила его не дальше Альпийских Редутов и всякого такого, — о плане Гитлера создать нацистскую империю в черной Африке — сорвалось, когда Кровавый Паттон преподнес Роммелю на блюдечке его же сраку. — «Вот ваша жопа, генерал». — «Ach du lieber! Mein Arsch![155] AAA…» — хахаха… — комически хватается за седалище обширных брюк. Короче, у черных кадров в Африке будущего нет, остались в Германии правительствами-в-изгнании, которых никто не признаёт, как-то сплыли в германскую артиллерию и вскоре выучились на ракетных техников. А теперь шляются на свободе. Дикари. Не интернированы как ВП — насколько Клёви знает, даже не разоружены. — Мало нам париться из-за русских, лягушатников, асеев — эй, прости, друган. Так у нас теперь еще не просто негритосы, а негритосные фрицы. Ну ебть. В День победы в какую ракету ни плюнь — возле каждой негритос ошивается. Но ты ж понимаешь, сплошь мумба-юмбаных батарей не бывает. Даже фрицы не могут настолько умом двинуться! Одна батарея — 81 человек, плюс поддержка, плюс пусковая бригада, энергообеспечение, топливо, топография — кореш, да это же толпа негритосов, все одной стаей. И вот что — они до сих пор рассредоточены? Разнюхаешь — и у тебя в кармане сенсация, друг. Потому как если они вместе сползаются — о, тогда у нас ба-альшие неприятности! В том вагоне десятка два, если не больше, — ты глянь, вон они. И-и они едут в Нордхаузен, друган! — Жирный палец тычет в грудь на каждом слове. — А? Чего это они удумали, ты как считаешь? Знаешь, как я считаю? У них есть план. Ага. Я думаю, ракеты. Не спрашивай как, я просто сердцем чую. Вдоба-авок, знаешь ли, это крайне опасно. Им доверять нельзя — с ракетами-то? Да они ж как дети. Мозг еще меньше.

— Однако наше терпение, — подсказывает ровный голос из темноты, — терпение наше громадно, хотя, пожалуй, и не безгранично. — С этими словами высокий африканец с императорской бородкой подходит и хватает жирного американца — тот успевает лишь коротко взвизгнуть и вылетает за борт. Ленитроп с африканцем смотрят, как майор подскакивает вниз по насыпи, размахивая руками и ногами, а затем исчезает из виду. На склонах толпятся пихты. Гребешок месяца всплыл над зубчатым гребнем холма.

Новоприбывший по-английски представляется оберстом Энцианом из Шварцкоммандо. Извиняется за вспыльчивость, замечает у Ленитропа нарукавную повязку, отказывает в интервью, не успевает тот и рта раскрыть.

— Нет никакого сюжета. Мы перемещенные, как и все.

— Я так понял, майор переживает, что вы едете в Нордхаузен.

— Клёви у нас кровушки еще попьет, что и говорить. Но от него проблем меньше, чем… — Вглядывается в Ленитропа. — Хмм. Вы правда военный корреспондент?

— Нет.

— Я бы решил, свободный агент.

— Насчет «свободного» не уверен, оберст.

— Но вы же свободны. И все мы тоже. Вот увидите. Скоро уже. — Он отступает по хребту вагона, машет на прощанье по-немецки, будто подманивает. — Скоро…

Ленитроп сидит на крыше, растирает голые ступни. Друг? Доброе знамение? Черные ракетчики? Что за лабуда ненормальная?

С добрым утром, народ, и

Глуши пулеметы — прощай,

Мировая война-а-а-а!

Бои прекратились, цветы распустились,

Здравствуй, солнце, и здравствуй, луна —

Эй, Герман германский, огнестрельные цацки

Сдавай — и на дембель, сынок.

В Граде Адских Ракет кислых мин больше нет,

Что ни день — чудесный денек —

(Лизель, не лебезель!)

Веселитесь — чудесный денек!

Нордхаузен поутру: поле — зеленый салат, от дождевых капель скрипит. Все свежо, умыто. Вокруг горбится Гарц, темные склоны до вершин заросли бородой из елок, пихт и лиственниц. Высокие щипцы домов, водные кляксы отражают небо, на улицах слякоть, американцы и русские — потоки солдат встречаются в дверях баров и самопальных войсковых лавок, у всех пистолеты. Луга и прогалины спиленного леса на горных склонах истекают крапчатым светом — дождевые облака сдувает над Тюрингией. Высоко над городом притулились замки — вплывают в драные тучи, выплывают. Престарелые лошади с грязными узловатыми коленями, коротконогие и широкогрудые, тащат телеги с бочками — тянут шеи из скованных вместе хомутов, под тяжелыми подковами с каждым мокрым цоком расцветают грязевые цветы, — из виноградников в бары.

Ленитроп забредает в тот район, где нету крыш. Между стен летучими мышами снуют старики в черном. Здешние лавки и жилища давно перетряхнуты рабами, освобожденными из лагеря «Дора». До сих пор полно гомиков — с корзинками, выставили напоказ значки «175», влажно взирают из подворотен. В бесстекольном эркере одежного магазина, в сумраке за гипсовым манекеном, что лежит, лысый и распростертый, воздев руки к небу, согнув пальцы в предвкушении букета или бокала, которого им больше не пощупать, Ленитроп слышит девичье пение. Под балалайку. Эдакая вроде как парижская грустная мелодийка на 3/4:

Любовь не пройдет никогда,

Не испустит последний вздох,

Грустный ее сувенир

Застанет тебя врасплох.

Ты от меня ушел,

И ныне мой Часослов,

Лишь розу твою хранит —

Сухую розу из снов…

Пускай нынче год другой,

Пускай я стала умней,

Под розой слеза высыхает

Под зеленой липой моей…

Любовь не уйдет никогда,

Если она верна,

Возвратится, свежа и молода,

Средь белого дня, средь ночи без сна

Как листая липы, моя звезда, — как мой дар и моя весна.

Зовут ее, как выясняется, Лиха Леттем, а балалайка принадлежит советскому разведчику, офицеру Чичерину. Лиха в некотором смысле тоже ему принадлежит — во всяком случае, временами. У этого Чичерина, похоже, гарем, девчонка в каждом ракетном городке Зоны. Мда-с, еще один ракетный маньяк. Ленитроп как будто на экскурсии.

Лиха болтает про своего молодого человека. Они сидят в комнате без крыши, пьют светлое вино, которое здесь называют «Нордхойзер Шаттензафт»[156]. Черные птицы с желтыми клювами плетут по небу кружево, в солнечном свете стягивают петли от гнезд в высокогорных замках до низины городских руин. Далеко-далеко, может, на рыночной площади, целая автоколонна вхолостую урчит моторами, выхлопной смрад омывает лабиринт стен, где расползается мох, сочится вода, ищут добычу тараканы, — стен, в которых рев двигателей заблудился и доносится словно бы отовсюду.

Она худа, чуть неловка, очень юна. В глазах — ни намека на гниение: она будто всю Войну провела под крышей, в безопасности, безмятежная, играла с лесными зверюшками где-то в тылу. Песня, признается она со вздохом, — это так, пустые мечтания.

— Его нет — значит, его нет. Когда ты зашел, я уж подумала, это Чичерин.

— He-а. Ищейка репортерствующая, и все. Ни ракет, ни гаремов.

— Это комбинация, — поясняет она. — Тут все так бестолково. Комбинации полезны. Сам увидишь. — И он увидит — увидит тысячи комбинаций ради тепла, любви, пищи, простых переездов по дорогам, рельсам и каналам. Даже «G-5», что живет своей мечтою ныне быть единственным правительством в Германии, — просто-напросто триумфаторская комбинация. Не более и не менее подлинная, чем все прочие, такие личные, безмолвные и потерянные для Истории. Ленитроп, хоть сам пока об этом и не знает, — государство не менее легитимное, чем нынче в Зоне любое. Не паранойя. Так и есть. Временные альянсы, скрепляются и расходятся. Они с Лихой комбинируются, скрытые от оккупированных улиц остатками стен, в старой кровати со столбиками напротив темного трюмо. Сквозь крышу, которой нет, Ленитропу видно, как вздымаются долгие лесистые горы. Винный душок изо рта, гнезда пуха во впадинках у нее на руках, бедра с порослью побегов на ветру. Он едва успевает в нее войти, как она кончает, — судя по лицу, в разгар фантазии о Чичерине, ясной и трогательной. Это раздражает Ленитропа, но не мешает кончить самому.

Глупость начинается тотчас по опадании, занимательные вопросы, например: какое словечко потребовалось, чтоб к Лихе не подходил никто, кроме меня? Или: может, я ей чем-то напоминаю Чичерина, и если да — чем же? А вот интересно, где Чичерин сейчас? Ленитроп задремывает, а пробужден ее губами, пальцами, росистыми ногами, что скользят по его ногам. На их кусок неба вспрыгивает солнце, его затмевает грудь, оно отражается в ее детских глазах… потом тучи, дождь, Лиха натягивает зеленый брезент с кистями — сама нашила — вместо полога… дождь льется по кистям, холодный и шумный. Ночь. Лиха кормит Ленитропа вареной капустой с фамильной ложки, на ложке герб. Они выпивают еще вина. Тени — точно размытая ярь-медянка. Дождь перестал. Где-то ребятишки пинают пустую бензиновую канистру по булыжной мостовой.

С неба что-то хлопает крыльями: когти скрежещут снаружи по брезенту.

— Это что? — полупроснулся, а она опять утащила все одеяло, ну Лиха…

— Моя сова, — грит Лиха. — Вернер. Либхен, в верхнем ящике шифоньера батончик — покорми Вернера, будь добр.

Либхен, аж три раза. Шатаясь, Ленитроп выбирается из постели — впервые за день на ногах, — вышелушивает «Малыша Рута» из обертки, откашливается, решает не спрашивать, откуда взяла батончик, потому что знает и так, и закидывает конфету на брезент этому Вернеру. Вскоре, лежа рядышком, они слышат, как хрустят орехи и щелкает клюв.

— Батончики, — брюзжит Ленитроп. — Чего это он? Ему охотиться положено, ловить живых мышей и все такое. Ты его в ручного совика превратила.

— Ты и сам довольно ленив. — Детские пальчики ползут по его ребрам.

— Ага — небось — перестань — небось этому твоему Чичерину не нужно сову кормить.

Пыл поугас: рука замирает, где была.

— Чичерина он любит. Никогда не прилетает кормиться, если Чичерина нет.

Ленитропов черед замереть. Точнее, заледенеть.

— Э… но… ты что хочешь сказать, Чичерин… э…

— Должен был прийти, — со вздохом.

— А. Когда?

— Утром. Опоздал. Бывает.

Ленитроп вылетает из постели, взамен стояка лежак, один носок на ноге, другой в зубах, голову в рукав майки, «молнию» на штанах заело, вопит блядь.

— Мой доблестный англичанин, — тянет она.

— Ты почему раньше не сказала, а?

— Ой, возвращайся. Ночь на дворе, он где-нибудь с бабой. Он не может спать один.

— Надеюсь, ты сможешь.

— Тш-ш. Иди сюда. Нельзя же босиком. Я тебе дам его старые сапоги и расскажу все его секреты.

— Секрета? — Берегись, Ленитроп. — За каким рожном мне сдались…

— Ты не военный корреспондент.

— Почему мне все это твердят? Никто не верит. Военный корреспондент я, кто ж еще? — Тыча ей в нос нарукавной повязкой. — Читать умеешь? Написано: «Военкор». У меня даже усы есть, видала? Прям как у этого Эрнеста Хемингуэя.

— А. Стало быть, ты, наверно, не ищешь Ракету Номер 00000. Это я глупость сморозила. Извини.

Ох батюшки, отсюда-то я выберусь? грит себе Ленитроп. Баба меня раскручивает, типичный «барсук» — что я, «барсуков» не встречал? Кому еще занадобится единственная из 6000 ракет, на которой устройство из «Ими-колекса G»?

— И «Шварцгерэт» тебе тоже нафиг не сдался, — продолжает она. Она продолжает.

— Чего?

— Он еще называется «S-Gerät».

Смежный высший агрегат, Ленитроп, вспомнил? Вернер ухает на пологе. Как пить дать — этому Чичерину сигналы подает.

Параноики — параноики (Паремия 5) не потому, что параноики, а потому, что раз за разом нарочно загибают себя, идиота ебаные, в позу параноика.

— И откуда бы это, — тщательно вскрывая свежую бутылку «Нордхойзер Шаттензафт», поппп, из последних сил изображает Кэри Гранта, хотя в кишках гулко и туго, учтиво наполняет бокалы, один вручает ей, — столь, очаровательной, юной, барышне, что-то знать, о ракетных, жисть-тянках?

— Я читаю почту Вацлава. — Как будто глупый вопрос — да и впрямь глупый.

— Зря ты так болтаешь черт знает с кем. Узнает Чичерин — прибьет тебя.

— Ты мне нравишься. Интриговать нравится. Играть нравится.

— По-моему, тебе нравится усложнять людям жизнь.

— Ну и пожалуйста. — И давай нижнюю губу выпячивать.

— Ладно, ладно, рассказывай. Но я не уверен, что «Гардиан» заинтересуется. У меня, понимаешь ли, редакторы довольно-таки зануды.

Гусиная кожа стягивает ее голые грудки.

— Я как-то раз позировала для ракетной эмблемы. Может, видал. Красивая ведьмочка верхом на A4. Устаревшая метла на плече. Я была Королевой Красоты в 3/Art. Abt. (mot) 485[157].

— И ты правда ведьма?

— По-моему, склонности у меня есть. На Брокене уже бывал?

— Да я только в город приехал.

— Я там бывала каждую Вальпургиеву ночь с первых месячных. Отведу тебя, если хочешь.

— Расскажи про этот — ну, «Шварцгерэт».

— Тебе же вроде неинтересно?

— Откуда мне знать, интересно или нет, если я даже не знаю, что мне должно или не должно быть интересно?

— Ты, наверное, и впрямь корреспондент. Словами ничего так жонглируешь.

Чичерин с ревом врывается через окно, его наган в кулаке плюется огнем. Чичерин приземляется на парашюте и укладывает Ленитропа одним приемом дзюдо. Чичерин въезжает прямо в комнату на танке «Иосиф Сталин» и разносит Ленитропа 76-миллиметровым снарядом. Спасибо, что задержала его, либхен, он шпион, ну, пока-пока, смотаюсь в Пенемюнде к роскошной польке с сиськами, что как ванильное мороженое, попозже загляну.

— По-моему, мне пора, — грит Ленитроп, — машинке надо новую ленту, карандаши отточить, ну, сама понимаешь…

— Говорю же, он сегодня не придет.

— Почему? На этот твой «Шварцгерэт» охотится?

— Нет. Он последних новостей не знает. Депеша из Штеттина пришла вчера.

— Не шифрованная, разумеется.

— А зачем?

— Вряд ли такая уж важная.

— Продается.

— Депеша?

— «S-Gerät», долдон. Его может добыть человек в Свинемюнде. Полмиллиона швейцарских франков, если охота купить. Каждый день до полудня ждет на Штранд-променаде. В белом костюме.

Ах вот оно что.

— Блоджетт Свиристель.

— Не сказано, как зовут. По-моему, не Свиристель. Тот к Средиземноморью поближе держится.

— А ты неплохо шаришь.

— Свиристель в Зоне — уже легенда. И Чичерин. Откуда мне знать — может, и ты. Тебя как зовут?

— Кэри Грант. Ли-ха, Ли-ха, Ли-ха… Слушай, Свинемюнде — это же в советской зоне.

— Ты прям как немец. Забудь границы. Забудь подразделения. Нету их.

— А солдаты есть.

— Это да. — Глядя на него. — Но это другое.

— А.

— Разберешься. Все зависло. Вацлав говорит — «междуцарствие». Надо просто плыть по течению.

— Поплыву-ка я отсюда, малыш. Пасип тебе за новости — и Шлакобери сымает перед тобой шляпу…

— Пожалуйста, останься. — Свернулась калачиком в постели, но глаза вот-вот потекут слезами. Ах черт, Ленитроп, ну ты и болван… но она же просто мелкая девчонка… — Иди сюда…

Однако едва он вставил, она дичает и слегка теряет рассудок, раздирает его ноги, плечи и жопу обгрызенными ногтями, острыми, как пила. Заботливый Ленитроп старается не кончать, пока она не готова, но тут нечто тяжелое, пернатое и очень колючее плюхается ему на поясницу, подпрыгивает, и Ленитропа срывает — Лиху, как выясняется, тоже — ЦОННГГГ! ииииии… ах ты черт. Хлопают крылья, и Вернер — ибо это Вернер — отчаливает во тьму.

— Блядская птица, — орет Ленитроп, — еще раз попробует — я «Малыша Рута» ему в жопу засуну, блин… — это заговор это заговор это павловские рефлексы! или еще что. — Его Чичерин научил, верно?

— Неверно! Это я его научила. — И она улыбается ему, как счастливая четырехлетка, и ничего не скрывает, и Ленитроп решает впредь верить каждому ее слову.

— Ах ты ведьма. — Паранойя не дремлет, и однако он устраивается под стеганым покрывалом рядом с длинноногой колдуньей, закуривает сигарету и, невзирая на бесчисленных Чичериных, что запрыгивают через непокрытые стены с целыми арсеналами катастрофы — и все для Ленитропа, — вскоре умудряется даже заснуть в ее голых распахнутых объятьях.

□□□□□□□

Заря из воскресных комиксов, очень синее небо с оглушительно розовыми облаками. Грязь на булыжнике так гладка, что отражает свет, — не по улицам ходишь, а по эдаким длинным и прожилчатым срезам сырого мяса, сухожилиям оборотня, окороку Зверя. Ну и ножищи у Чичерина. Лихе пришлось напихать лоскуты старой сорочки в сапоги, чтобы пришлись впору Ленитропу. То и дело уворачиваясь от джипов, десятитонных грузовиков, русских верховых, он наконец ловит попутку — 18-летний американский первый лейтенант в сером штабном «мерседесе», помятом с крыши до колес. Ленитроп виляет усами, светит повязкой, надут на весь свет. Солнце уже потеплело. В горах пахнет хвоей. Летеха этот за рулем, из танкового подразделения, охраняющего «Миттельверке», считает, что Ленитроп проберется внутрь без проблем. Английская ГОРО пришла и ушла. Сейчас американские артиллеристы деловито пакуют и высылают детали и инструменты сотни A4. Тот еще геморрой.

— Хотим все вывезти, пока русские не захапали. — Междуцарствие. Что ни день, заявляются гражданские и бюрократы, туристы высокого уровня — поглазеть и поахать. — Небось, они таких здоровых и не видали раньше. Что за фигня-то? Цирк с конями. Пальцем не шевельнут — приехали и смотрят. Обычно с камерами. Я гляжу, у вас нету. Если надо, на главных воротах можно взять напрокат.

Очередной разводила. Желтый Джеймс, повар, раздобыл себе тачку с сэндвичами — слышно, как зазывает в тоннелях: «Приходите, получите! Горячие-холодные, и зелени фунт!» И еще через пять минут у половины этих жрущих придурков все очки будут в сале. Ник Де Профундис, местный лодырь, всех удивил, в телефонной будке фабричных корпусов обернувшись деятельным бизнесменом, — продает ракетные сувениры: мелочи на брелоки, скрепки для денег или декоративные булавки для той особенной, что осталась дома, латунные форкамеры из камер сгорания, подшипники от сервопривода, а на текущей неделе самый писк — диоды-желуди «СА 100», смесительные клапаны, спертые из «Телефункенов», и совсем раритетные «СА 102» — эти дороже, само собой. А еще есть Грэм по прозвищу Микро — отрастил бачки и шныряет в штольнях, куда забредают легковерные посетители:

— Эй, ПСССТ.

— Пссст?

— Ну и ладно.

— Вот теперь даже интересно.

— Подумал, что ты вроде храбрый. На экскурсию?

— Я-а просто отошел на секундочку. Я уже назад, правда…

— Скучновато, а? — Вкрадчивый Микро выдвигается на позиции. — Не задумывался, что тут на самом деле творилось?

Посетитель, готовый потратить баснословные деньги, редко о них жалеет. Микро знает тайные двери в скальные коридоры, что ведут в «Дору», концлагерь возле «Миттельверке». Каждому экскурсанту выдают электрический фонарь. Имеет место торопливый базовый инструктаж — что делать, если встретишь мертвых.

— Не забывайте, они тут были разобиженные. Когда американцы освободили «Дору», выжившие заключенные стали буйствовать — грабили, обжирались и напивались до блева. К остальным вместо американской армии пришла Смерть — духовное, то бишь, освобождение. Эти наверняка буйствуют духовно. Думайте осторожней. Используйте против них естественное душевное равновесие. Не забывайте, что они атакуют, когда вам башню сносит.

Популярный экспонат — элегантный гардероб с космическими скафандрами «Раумваффе»[158], созданными знаменитым военным кутюрье Хайни из Берлина. И не просто наряды, что ослепят и юных прим космической оперетты, вплоть до фантастично раскрашенных телекадров, мелькающих по ногтям на ногах, — Хайни подумал и о прикиде для прелестных Космических Жокеев (Raum-Jockeier) с электрическими хлыстами: настанет день — и они помчат прямо за гранью свечения Ракетенштадта, верхом на «скакунах» отполированных метеоритов — все с одинаковыми стилизованными мордами (контрастный образ лошади, что преследует тебя, подчеркнуты бесноватые глаза, зубы, темень под крупом…), пердеж реактивных газов из-под хвоста, — юные примы хором хихикают над этим сортирным обстоятельством и медленно, вздохом гравитации, не более того, сияя в флуоресцентном пластике, снова погружаются в Вальс, странный общий Вальс Будущего, слегка, тревожно скрипуче-диссонансный хорал, сокрытый в вихрящемся безмолвии лиц, голых лопаток, перетянутых так космически-венски, так очерствевших в Завтрашнем Дне…

А теперь… Космические Шлемы! Вероятно, поначалу вы испугаетесь, заметив, что они изготовлены вроде бы из черепов. Во всяком случае, купол сего малоприятного головного убора — явно череп некоего гуманоида, только увеличенный… Возможно, здесь, под горой, жили Титаны, и черепа их собирали, как гигантские грибы… В глазницы врезаны кварцевые линзы.

Можно вставлять фильтры. Носовая кость и верхние зубы заменены металлическим дыхательным аппаратом — множество прорезей и решетка. На месте нижней челюсти надстройка, практически лицевой гульфик из железа и эбонита — наверное, для радиопередатчика, — что выпирает черно и неотвратимо. За дополнительные марки тебе разрешат нацепить такой шлем. А уже внутри этих желтых пещер, когда глядишь сквозь глазницы нейтральной плотности и слушаешь, как шипит дыхание меж черепных костей, то, что ты принимал за душевное равновесие, вряд ли тебя спасет. Отсек, где квартировало Шварцкоммандо, — уже не занимательная иллюстрированная лекция о дикарях, что адаптируются к XXI веку. Выясняется, что молочные калебасы — всего-навсего из какого-то пластика. Там, где, как грит традиция, Энциан испытал Просветление — при поллюции во сне о совокуплении со стройной белой ракетой, — осталось темное пятно, по-прежнему чудесным образом влажное, и висит запах — предполагается, что семени, но больше смахивает на мыло или отбеливатель. Настенная живопись лишилась замысленной примитивной грубости и набрала примитивной пространственности, глубины и блеска — прямо скажем, превратилась в диорамы «Обещание Космических Путешествий». Залитое карбидным светом, что шипит и воняет, как изо рта у давнего знакомца, зрелище это притягивает взгляд. Спустя несколько минут уже различаешь движение — даже на невероятных расстояниях, обозначенных масштабами: да, мы болтаемся на последнем отрезке траектории до Ракетенштадта, позади трудная магнитнобурная ночь, вихревые течения еще просверкивают сквозь железо дождевыми каплями, что цепляются к иллюминаторам… да, се Град: бессильные «Фигассе» и «Ну надо же!» отлетают эхом, а мы толпимся у цветка иллюминатора в солевом подземелье… Как ни странно, нам предстают не те симметрии, которые мы запрограммированы узреть, вовсе не плавники, не обтекаемые углы, не пилоны и не простые прочные геометрии формального видения — это все для трусливых игроков, оставшихся на Экскурсию в пронумерованных штольнях. Нет, сей Ракетоград, бело освещенный в покойных сумерках космоса, нарочно выстроен так, чтоб Избегать Симметрии, Допускать Сложность, Вселять Ужас (из Преамбулы к Доктрине Иммахинации) — но туристам приходится сопоставлять этот вид с тем, что они помнят о своих временах и планете, — с винной бутылкой, разбившейся в раковине, остистыми соснами, что тысячелетиями обгоняли Смерть, много лет назад позаброшенными бетонками, прическами конца 1930-х, индольными молекулами, особенно полимеризованными индолами, как в «Имиколексе G»…

Стоп — это кто подумал? Радары, засекайте, да скорей же…

Но цель ускользает.

— У них там внутри охрана своя, — говорит Ленитропу молодой летеха. — Мы только Наружная Охрана. Отвечаем до Штольни номер Нуль, Энергообеспечение и Освещение. Вообще-то непыльная работенка. — Жизнь хороша, передислоцироваться никто особо не жаждет. Имеются фройляйны — они трахаются, стряпают и стирают белье. Летеха может навести Ленитропа на шампанское, меха, фотоаппараты, сигареты… Ленитропа же вряд ли одни ракеты интересуют, да? это же бред. Точно.

Пожалуй, один из сладчайших плодов победы — после сна и мародерства — возможность плевать на знаки «стоянка запрещена». По всему городу зачеркнутые «Р» в кружочках — прибиты на деревья, прикручены к балкам, — но к прибытию мятого «мерседеса» основные въезды в тоннель уже почти забиты.

— Блядь, — вопит молодой танкист, выключает мотор и бросает немца под непонятным углом на широком глинистом подъезде. Не вынув ключей из зажигания — Ленитроп учится замечать такие вещи…

Вход в тоннель — параболический. Эдак по-Альберт-Шпееровски. Короче, в тридцатых кто-то запал на параболы, Альберт Шпеер отвечал тогда за Новую Немецкую Архитектуру, а потом стал министром снаряжения и формальным главным заказчиком A4. Эту вот параболу блистательно измыслил Шпееров ученик по имени Этцель Ёлын. Он различал параболический абрис в эстакадах автобана, в спортивных стадионах u. s. w. и полагал, что ничего современнее ему в жизни не встречалось. Вообразите, как он был потрясен, узнав, что парабола — еще и уготованная ракете пространственная траектория. (На самом деле он выразился так: «А, ну хорошо».) В честь гунна Аттилы его назвала мать — никто так и не выяснил почему. На верхушке его параболы располагались высокие хоры, и железнодорожные пути бежали под них, сталь — в сумрак. Прибитый матерчатый камуфляж заворачивается по краям. Гора откосами уходит вверх, тут и там среди кустов и деревьев выступает скальная порода.

Ленитроп предъявляет свой супер-пуперский пропуск ВЕГСЭВ, подписанный Айком и, что еще достовернее, полковником, из Парижа командующим американской «Особой миссией V-2». Свиристелево блюдо дня за счет заведения. Похоже, вторая рота 47-го бронепехотного батальона 5-й бронедивизии тут не только охраной заведует. Пожатием плеч Ленитропа пропускают. Здесь только слоняются, тормозят и дремуче шутят. Кто-то, похоже, ковыряет в носу. Пару дней спустя Ленитроп обнаружит на пропуске сохлую козявку — хрустально-бурую визу Нордхаузена.

Вперед, мимо белошапочных сторожевых вышек. Весеннее утро жужжит трансформаторами. Где-то гремят цепи и откидывается задний борт. Выступы, грязевые хребты меж колей уже подсыхают на солнце, светлеют и крошатся. Поблизости громко всплескивают зевок и потягушечки пробудившегося паровозного свистка. Вперед, мимо груды блестящих металлических шаров в свете дня, с курьезной табличкой «БИТТЕ, НЕ ДАВИТЕ — (КИСЛОРОДНЫЙ АГРЕГАТ, АГАР». Доколе, доколе ты станешь имать ото царство мук… Вперед, под эту параболу, притчи этой параграф, прямо в горные недра, где меркнет солнечный свет, в холод, во тьму, в долгие эха («Миттельверке».

Бытует такое довольно ординарное расстройство психики, называется тангейзеризм. Есть среди нас те, кто любит, чтоб их забрали под гору, и не всегда похотливого предвкушения ради — Венеры, фрау Хольды, ее половых утех, — нет, вообще-то многие приходят ради гномов, существ меньше тебя, ради погребальности временного растяжения на сих донных прогулках в башлыке, тихий шаг по многомильным дворам, без опасения заблудиться… никто не смотрит, никто не рвется тебя судить… подальше от взора общественности… даже миннезингеру желательно побыть одному… долгие пасмурные прогулки под крышей… уют замкнутого пространства, где все прекрасно уговорились касательно Смерти.

Ленитроп знает это пространство. Не столько по картам, волей-неволей изученным в Казино, — скорее, таким манером знаешь, что там кто-то есть…

Заводские генераторы до сих пор гонят электричество. Голая лампочка изредка выкусывает из темнота окружность света. Тьма добываема и перевозима с места на место, подобно мрамору, и, значит, лампочки суть долота, что избавляют тьму от инерции, они стали одной из великих тайных икон Смирения — множеств, что обойдены вниманьем Бога и Истории. Когда заключенные «Доры» ринулись мародерствовать, лампочки ракетного завода исчезли первыми: прежде пищи, прежде радостей, сокрытых в медицинских шкафах и в провизорской Штольни номер 1, эти уязвимые, лишенные патрона (в Германии слово, обозначающее электропатрон, означает также мать — стало быть, лишенные и матери) образы — вот что возжаждали прибрать к рукам «освобожденные»…

Базовая планировка завода — еще одна блестящая идея Этцеля Ёльша, нацистская идея, как и парабола, но опять же — равно и символ Ракеты. Вообразите буквы SS, слегка растянутые в длину. Таковы два центральных тоннеля, что загнаны в гору на милю с лишним. Или вообразите лестницу, слегка рябящую плоской буквой S: 44 Stollen — поперечные тоннели, оборванные миннезингерские двустишия, будто ступеньки, связывают два центральных. На максимальной глубине сверху давит пара сотен футов скалы.

Но абрис — не просто удлиненные SS. Подмастерье Кипиш однажды бегом бежит к архитектору.

— Мастер! — вопит он. — Мастер! — Ёлын живет в «Миттельверке» на изолированной квартире, от фабрики в паре-тройке штреков, которых нет ни на одном чертеже. Ёльша одолевает грандиозное виденье: он зрит, какова должна быть здесь, в глубине, архитекторская жизнь, и помощникам предписывает величать его «Мастер». И это не единственное его чудачество. Последние три проекта, представленные фюреру, визуально были великолепны, прекрасная Новая Германия, вот только ни одно здание не умело стоять. На вид вполне нормальные, но спроектированы упасть, как толстяки в опере, заснув, падают кому-то на колени, вскоре после того, как удалена последняя заклепка, последняя опалубка снята с новехонькой аллегорической статуи. Инстинкт смерти у Ёльша играет, как выражаются его маленькие помощники: явление сие порождает немало застольных слухов в войсковой лавке и возле электрокофейников в унынии каменных погрузочных платформ… Солнце давным-давно зашло, над каждым столом в этом сводчатом, почти наружном отсеке своя лампочка накаливания. Здесь ночами сидят гномы, а с ними только лампочки, что светят условно, зыбко… с такой легкостью все может в любую секунду погрузиться во тьму… Каждый гном работает за своим кульманом. Трудятся допоздна. Есть срок — неясно, вкалывают ли они сверхурочно, чтобы к нему успеть, или уже просрочили и торчат здесь в наказание. Слышно, как у себя в кабинете поет Этцель Ёльш. Безвкусные, вульгарные песнопенья пивных. Вот он запаливает сигару. И он, и только что вбежавший к нему гном Подмастерье Кипиш знают, что это взрывная сигара, революционным жестом упрятанная в Ёльшев хумидор неизвестными — и столь бессильными, что анонимность их значения не имеет… — Стойте, Мастер, не зажигайте — Мастер, потушите ее, пожалуйста, это взрывная сигара!

— Переходи, Кипиш, к тем сведениям, что побудили тебя к сему весьма бесцеремонному вторжению.

— Но…

— Кипиш… — Мастерски выдувая облака сигарного дыма.

— Я-я про форму здешних тоннелей, Мастер.

— И хватит вилять. Мой проект основывался на двоякоизогнутой молнии, Кипиш, — на эмблеме СС.

— Но это ведь еще знак двойного интеграла! Вы это понимали?

— А. Да: Summe, Summe[159], как говаривал Лейбниц. Ну разве не…

БАМ.

Ладно. Однако гению Этцеля Ёльша суждена была роковая восприимчивость к образам, связанным с Ракетой. В статичном пространстве архитектора он, вероятно, в начале карьеры временами прибегал к двойному интегралу, находя объемы под поверхностями, чьи уравнения известны, — массы, моменты силы, центры тяжести. Но уже годами он не сталкивался с такими первоосновами. Ныне расчеты его по большей части происходят в координатах марок и пфеннигов, а не функций идеалистических г и в, наивных х и у… Однако в динамическом пространстве живой Ракеты у двойного интеграла смысл иной. Здесь интегрировать значит оперировать при такой скорости перемены, когда время отпадает: перемена обездвижена… «Метры в секунду» интегрируются в «метры». Движущийся объект замирает в пространстве, оборачивается архитектурой — и вечностью. Никогда не запускали. Никогда не упадет.

Вот что происходило при наведении: магнитное поле удерживало в (центре маленький маятник. При запуске выжимались g, маятник смещался от центра к хвосту. К маятнику присоединялась катушка. Она двигалась через магнитное поле, по ней тек электрический ток. Поскольку маятник смещался от центра ускорением на старте, ток был тем больше, чем больше ускорение. Таким образом, Ракета со своей стороны сначала воспринимала ускорение. Люди, наблюдавшие за ней, сначала воспринимали ее положение или расстояние до нее. Чтобы от ускорения перейти к расстоянию, Ракете требовалось двойное интегрирование — требовались подвижная катушка, трансформаторы, электролитическая ячейка, диодный мост, один тетрод (дополнительная решетка, предохраняющая от паразитной емкости в трубе), хитроумный танец заложенных мер предосторожности, дабы перейти к тому, что человеческий глаз видел первым делом, — к расстоянию на траектории полета.

Опять эта симметрия задом наперед, которую не видит Стрелман, но видит Катье. «Целая жизнь», — говорила она. Ленитроп вспоминает ее неохотную улыбку, средиземноморский день, заворот стружки эвкалиптового ствола, в слабеющем свете розового, как офицерские штаны американского образца, которые Ленитроп когда-то носил, и резкий, едкий запах листвы… Миновав мост Уитстона, ток в катушке заряжал конденсатор. Заряд — интеграл по времени тока в катушке и мосте. Передовые версии этого так называемого ИГ-наведения[160] интегрировали дважды, и заряд на одной пластине конденсатора рос вместе с расстоянием, преодоленным Ракетой. Перед запуском другая пластина ячейки заряжалась до уровня, соответствующего расстоянию до определенной точки в пространстве. Осуществленный здесь Бренншлусс привел бы Ракету к точке в 1000 ярдов к востоку от вокзала Ватерлоо. В ту секунду, когда заряд (BiL), накапливавшийся в полете, оказывался равен заданному заряду (Ail) на другой пластине, конденсатор разряжался. Щелкал переключатель, отсекалась подача топлива, прекращалось горение. Ракета оставалась сама по себе.

Таков один из смыслов очертания тоннелей в «Миттельверке». Вероятно, другой — древняя руна, обозначающая тис, или же Смерть. В подсознании Этцеля Ёльша двойной интеграл означал метод нахождения скрытых центров, неизвестных инерций, словно в сумерках ему были оставлены монолиты, забыты неким извращенным представлением о «Цивилизации», в коем отлитые в бетоне десятиметровые орлы стоят по углам стадионов, где собирается народ — извращенное представление о «Народе», где не летают птицы, где воображаемые центры в далеком ядре сплошной фатальности камня не считаются «сердцем», «сплетением», «сознанием» (голос, сие произносящий, по ходу списка все ироничнее, все! ближе к слезам — не вполне наигранным…), «Святилищем», «мечтою о движении», «пузырем вечного настоящего» или «его серым преосвященством Тяготением средь соборов живого камня». Нет, не считаются ничем подобным, лишь точкой в пространстве, прочной застывшей точкой — той, где должно прекратиться горение, никогда не запускали, никогда не упадет. А какова же конкретная форма, коей центр тяжести — Точка Бренншлусса? Не хватайтесь за бесчисленное множество вероятных ответов. Ответ единствен. Это, скорее всего, поверхность между одним порядком вещей и другим. Точка Бренншлусса имеется у всякой пусковой позиции. Все они так и зависли созвездием, ждут, что в честь него назовут 13-й знак Зодиака… но расположились столь близко к Земле, что мало откуда видны, а из разных точек обзора внутри зоны видимости складываются в совершенно разные узоры…

И еще двойной интеграл — это контур уснувших влюбленных, и к нему-то и рвется сейчас Ленитроп: назад, к Катье, пусть он вновь будет растерян, пусть уязвимее, чем сейчас, — даже (ибо он честно по ней скучает) оберегаемый случайностью — кою не захочешь увидеть, а увидишь, — случайностью, от чьей ледяной честности влюбленного защитит лишь другой влюбленный… Смог бы он так жить? Позволили бы Они им с Катье так жить? Ему нечего сказать о ней кому бы то ни было. Не джентльменский рефлекс понуждал его редактировать, подменять имена, вплетать фантазии в канитель баек, какими кормил он Галопа в АХТУНГе, но примитивный страх подобием образа или именем уловить душу… Он желает хотя бы отчасти оградить ее от нескольких Их энтропий, от льстивых речей Их, от Их денег: мнится ему, быть может, что если выйдет сделать это для нее — выйдет и для себя… хотя для Ленитропа и его убежденности, будто Пенис — Его, это жуть как похоже на благородство.

В трубах листового железа, что хребтом змеятся над головою, стонет заводская вентиляция. То и дело смахивает на голоса. Переговоры где-то вдали. Не то чтобы судачили прямо о Ленитропе, сами понимаете. Но жалко, что не слышно отчетливее…

Озера света, волоки тьмы. Бетонная облицовка тоннеля уступила место побелке толстых разломов, на вид фальшивых, словно пещерное нутро в парке аттракционов. Проходы в поперечные тоннели проскальзывают мимо, как трубы контурной продувки, устья вздыхают… когда-то скрежетали токарные станки, веселые токари прыскали СОЖем[161] из медных масленочек… костяшки кровоточили от шлифовальных кругов, тончайшие стальные занозы вгонялись в поры, в складки и под ногти… тоннельная путаница сплавов и стекла со звоном сжималась в воздухе, что походил на кромешную зиму, и янтарный свет летел фалангами меж неоновых ламп. Все это творилось когда-то. Сложно здесь, в глуби «Миттельверке», долго жить в настоящем. Охватившая тебя ностальгия не твоя, но мощна. Все предметы замерли, утонули, обескровлены вечером — предельным вечером. Жесткие оксидные шкуры — некоторые в молекулу толщиной — окутали металл, затуманили человеческое отраженье. Приводные ремни цвета соломы, из поливинилового спирта, опали и извергли последние дуновенья индустриальной вони. Пусть в дрейфе, пусть кишит призраками и приметами недавнего обитания живых душ, се не легендарное судно «Мария Целеста» — не так тщательно замкнуто, пути под ногою бегут к носу и корме по всей недвижной Европе, и плоть наша потеет и идет мурашками не от ручных тайн, не от чердачного ужаса Того, Что Могло Произойти, но от знания о том, что, вероятнее всего, произошло… в одиночестве и под открытым небом несложно раскрыть двери Паническому страху глуши, но здесь у нас городские нервишки, они настигают, когда теряешься или остаешься один на пути, коим шествует врет, когда нет больше Истории, не найдешь дороги назад к капсуле машины времени, лишь опоздание и отсутствие наполняют депо вслед за эвакуацией столицы, и городская родня козлоногого бога поджидает тебя на краю света, они выводят мелодии, что играли всегда, только теперь громче, ибо все прочее ушло или умолкло… души-ласточки, выкроенные из бурых сумерек, взлетают к белым потолкам… эндемики Зоны, они подчиняются новой Неизвестности. Когда-то призраки были подобиями мертвых или духами живых. Но здесь, в Зоне, категории затуманились напрочь. Статус имени, которого ты хватился, которое любишь и ищешь, стал теперь двусмыслен и далек, но сие не просто бюрократия массового отсутствия — есть еще живые, есть уже мертвые, но многие, многие забыли, которые же они. От их подобий проку нет. Здесь, внизу, они лишь обертки, брошенные на свету, во тьме: образы Неизвестности…

Пост-А4-е человечество шевелится, грохочет и кричит в тоннелях. Ленитроп примечает гражданских с именными бирками и в хаки, в подшлемниках с трафаретными «ГЭ» — иногда ему кивнут, блеснув очками под далекой лампочкой, чаще не заметят. Военные рабочие партии ходят не в ногу туда-сюда, брюзжат, таскают контейнеры. Ленитроп проголодался, а Желтого Джеймса не видапь. Но никто здесь даже не спросит, как делишки, и тем более не накормит свободного репортера Ника Шлакобери. Нет, погоди-ка, ну ёшкин кот, а вот и делегация девиц в тугих розовых лабораторных халатах, еле достающих до голых бедер, ковыляет по тоннелю на модных танкетках.

— Ah, so reizend ist! — Слишком много, всех разом не обнять. — Hübsch, was?[162] — Ну-ну, дамы, не все сразу, они хихикают и обматывают ему шею роскошными гирляндами цилиндрических гаек и фланцевых фитингов, алые резисторы и ярко-желтые конденсаторы нанизаны сосисками, обрывки прокладок, мили алюминиевой стружки, прыгуче-завитые и блестящие, как головка Ширли Темпл — эй, Хоган, оставь себе своих гаваек, — и куда же это они его ведут? в пустую штольню, где все закатывают сказочную оргию, что длится много дней, и полно опиатов, и игр, и пенья, и флирта.

Переходим в Штольню 20 и выше — там движение плотнее. Здесь фабричное обиталище A4 — Ракета делила его с V-1 и сборкой ТВД[163]. Из этих штолен, 20-х, 30-х и 40-х, детали Ракеты крест-накрест скармливались двум основным конвейерам. Идешь вглубь по пути рождения Ракеты: нагнетатели, центральные отсеки, головные части, силовые агрегаты, системы управления, хвостовые отсеки… куча хвостовых отсеков так здесь и остались, штабелированы зеркально, стабилизаторами вверх/стабилизаторами вниз, ряд за рядом — одинаковый, зыбкий и помятый металл. Ленитроп бредет, разглядывает в них свое отражение, смотрит, как оно кривится и скользит прочь, да тут, ребятки, какая-то подземная комната смеха, делов-то… Пустые тележки с металлическими колесиками цепочкой выстроились в тоннеле: везут четырехлопастные стреловидные формы, что указывают в потолок — ой. Точно — заостренные дефлекторы вставлялись, видимо, в сверхзвуковое сопло ракетного двигателя — а вот и они, целая куча, громадные сволочи, с Ленитропа ростом, белые заглавные «А» нарисованы возле форкамер… Вверху затаились жирные гнутые трубы, изолированные белым, и стальные лампы не выдают света из обожженных ермолок рефлекторов… вдоль оси тоннеля выстроились стальные опорные столбы, изящные, серые, голая резьба застыла в застарелой ржавчине… клети запасных деталей омыты синими тенями — они ложатся на обшивку и двутавровые балки, что держатся на отсыревших кирпичных колоннах размером с дымоходы… стекловолоконная изоляция снежными сугробами навалена возле путей…

Окончательная сборка происходила в Штольне 41. Поперечный тоннель глубиной 50 футов — чтобы вместилась готовая Ракета. Застольный гам, откровенно нестойкие голоса взбухают, отскакивая от бетона. Личный состав ковыляет назад по центральному тоннелю, и лица их остекленелы и румяны. Ленитроп, щурясь, заглядывает в эту длинную яму и видит толпу американцев и русских, собравшихся вокруг гигантской дубовой пивной бочки. Штатский немец размером с гнома, с рыжими усами, как у фон Гинденбурга, раздает глиняные кружки — кажись, сплошной пены. Почти на всяком рукаве мерцают артиллерийские дымки. Американцы поют

РАКЕТНЫЕ ЛИМЕРИКИ

Была одна штука, V-2,

Что в пилоте нуждалась едва:

Лишь на кнопку нажать —

И ее не видать,

А вокруг жизнь живая мертва.

Мелодию знает всякий американский студиозус, пригретый студенческими обществами. Но отчего-то здесь поют в стиле немецких штурмовиков: в конце каждой строки ноты резко обламываются, затем толчок тишины — и певцы атакуют следующую строку.

[Припев: ] Ja, ja, ja, ja!

А в Пруссии кисок не ели!

Там кошек-то не хватает

Зато мусора там хватает

Потанцуй со мной, Русский, в постели!

Пьяные висят на стальных стремянках и обернулись вокруг мостков. Пивные пары заползают в глубокие каверны, средь грязно-оливковых ракетных деталей, стоящих или упавших на бок.

Один тип, что зовется Крокеттом,

Завел шуры-муры с ракетой.

Засечете их вместе —

Между ними не лезьте,

И не клейте ракету при этом.

Ленитроп голоден и хочет пить. Злые миазмы в Штольне 41 отчетливы и очевидны, однако он принимается искать проход — может, обед перехватит. Выясняется, что единственная дорога вниз — по тросу, прицепленному к подъемнику наверху. Толстый деревенщина, рядовой первого класса, прохлаждается в будке, попивая вино.

— Валяй, Джексон. Прокачу с ветерком. Меня в УОР[164] научили. — Сложив усы, чтоб излучали, как ему представляется, доблесть, Ник Шлако-бери забирается — одна нога в петле, другая болтается в воздухе. Взвывает электромотор, Ленитроп отпускает последние стальные перила и вцепляется в трос, а под ним разверзаются 50 футов сумерек. Ой-ё…

Катит над Штольней 41, далеко внизу толкутся головы, пивная пена всплескивает факелами в тенях — внезапно мотор отрубается, и Ленитроп падает камнем. Ах блядь…

— Пожить не успел! — кричит он, голосок слишком пронзительный, будто у подростка по радио, вообще-то неловко, но на него летит бетонный пол, различима каждая отметина опалубки, каждый темный кристалл по-рингского песка, по которому Ленитропа размажет — поблизости даже тушки ничьей нет, чтоб отделаться множественными переломами… Остается футов десять, и тут рядовой п. к. жмет на тормоза. Маниакальный хохот за спиной наверху. Напружинившийся трос поет под ладонью, и наконец /Ленитроп разжимает хватку, падает и, пойманный за ногу, плавно въезжает вниз головой в толпу зевак, что сгрудились у пивного бочонка, — они, уже привычные к такой манере прибытия, лишь продолжают горланить:

Один парень по имени Гектор,

По-щенячьи влюбился в инжектор,

Но плюхи и всплески

Одержимой железки

Извели его гидроконнектор.

Молодые американцы по очереди встают (по желанию), воздевают кружки и поют о разных способах Делать Это с A4 или смежным оборудованием. Ленитроп не знает, что поют для него, — да они и сами не в курсе. Перевернутую сцену он созерцает в некотором беспокойстве: к мозгу подступает кровавый прилив, и Ленитропа посещает диковатая мысль, что за лодыжку его держит Лайл Елейн. Он величественно вплывает на окраины праздника.

— Эй, — отмечает стриженный ежиком юнец, — э-это ж Тарзан какой-то! Ха! Ха!

Полдюжины назюзюкавшихся артиллеристов с довольным ревом цапают Ленитропа. Вволю покрутившись и потолкавшись, он высвобождает ногу из петли. Под вой подъемника трос уползает, откуда явился, к шутнику за рычагами и следующему болвану, который поддастся на уговоры и решит прокатиться.

Жена Мурхеда из генштаба

Ушла, как последняя жаба,

Потому что Мурхед —

Ублажатель ракет,

А она — очень нудная баба.

Русские пьют непреклонно и в молчании, шаркая сапогами, хмурясь — может, пытаются лимерики перевести. Американцы здесь с попустительства русских или же наоборот — непонятно. Кто-то сует Ленитропу орудийную гильзу — она ледяная, бока пенятся.

— Ну надо ж, англичан-то мы и не ждали. Ничё так балеха, а? Не уходи — он скоро подойдет.

— Это кто. — Тысячи сияющих червей извиваются по краям поля зрения, а нога, просыпаясь, исходит иголками. Ух, холодное какое пиво, холодное и горько-хмельное, без толку рваться наверх, чтоб вздохнуть, пей до — хахххх. Выныривает нос, утопленный в пене, усы белы и пузырятся. Где-то по предместьям собрания кричат:

— Вот он, вот он!

— Пива ему дайте!

— Эй, майор, малыша, сэр!

Один техник, что звался Урбином

Полюбил беззаветно турбину:

«Мне милее она,

Чем в постели жена,

И дешевле абрикотина».

— Что творится, — вопрошает Ленитроп сквозь шапку следующего пива, возникшего в руке.

— Майор Клёви. У него отвальная. — «Канальи Клёви» хором затягивают «Поскольку он парень что надо». Чего никто не может отрицать, если жить не надоело, — такое поневоле создается впечатление…

— Куда это он?

— Куда-то.

— Я думал, он сюда приехал с этими «ГЭ» повидаться.

— Ну да, а по-твоему, кто мошной тряхнул?

В этом подземельном свете майор Клёви еще менее притягателен, нежели в свете луны на загривке товарного вагона. Валы жира, глаза навыкате и блестящие зубы серее, грубее закамуфлированы. Полоска пластыря, спортивно налепленная на переносицу, и желто-зелено-фиолетовая роспись вокруг глаза напоминают о недавнем стремительном полете с железнодорожной насыпи. Жмет руки доброжелателям, басит мужские нежности, особо внимателен к русским:

— Ну-с, небось, вы-mo его сдобрили водкой? Ха? — переходит к: — Влад, ах ты жопа, как оно? — Русские, кажется, не понимают — им остается трактовать лишь клыкастую улыбку и пасхальные яйца глаз. Ленитроп как раз фыркает пеной из носа, когда Клёви замечает его и выкатывает глаза по-серьезу. — Вон он, — ревет оглушительно, тыча в Ленитропа дрожащим пальцем, — вон он, асейный этот сукин сын, взять его, ребята! — Взять его, ребята? Мгновение Ленитроп разглядывает этот палец, оформленный обворожительными росчерками и завитками ангельского жира.

— Да ладно вам, ладно, друг мой, — начинает Ник Шлакобери — враждебные лица уже сжимают кольцо. Хмм… А, ну да — бежать: он плещет пиво в ближайшую голову, мечет пустую гильзу в другую, видит брешь в толпе, выскальзывает и несется прочь, по заалевшим лицам уснувших бражников — купола животов цвета хаки изукрашены гирляндами рвотных выбросов, — прочь, в глубокий поперечный тоннель, средь кусков Ракеты.

— Подъем, дуболомы, — орет Клёви, — держите эту сволочь! — Сержант с мальчишеским лицом и седыми волосами, что задремал, баюкая «тавотный шприц», просыпается с воплем «Боши!» — его оружие оглушительно палит в пивную бочку, снося нижнюю половину и водопадом мокрого янтаря и пены окатывая американцев, половина которых тотчас поскальзывается и хлопается на жопу. Ленитроп пробегает штольню с неплохим отрывом и взлетает по лестнице через две ступеньки. Выстрелы… Кошмарные взрывы в этом резонаторе. То ли «Канальи Клёви» слишком упились, то ли его спасает тьма. На верхушке лестницы он уже задыхается.

Очутившись в другом центральном тоннеле, Ленитроп рысит наружу, стараясь не думать, хватит ли дыхалки одолеть добрую милю до выхода. Не успевает он пробежать футов 200, как по лестнице за спиной уже карабкается авангард. Ленитроп куда-то юркает — видимо, в малярный цех, — оступается в луже вермахтской зелени и падает, едет средь вздымающихся волн черного, белого и красного и впирается в полевые ботинки пожилого человека с седыми буйволиными усами и в твидовом костюме.

— Grüß Gott[165], — говорит человек.

— Слушайте, меня эти, по-моему, пытаются убить. Тут можно куда-нибудь…

Старик подмигивает, манит Ленитропа через штольню и дальше, в другой центральный тоннель. Ленитроп замечает исполосованный краской комбинезон и соображает его прихватить. Мимо еще четырех штолен, затем круто направо. Склад металлоизделий.

— Глядите. — Старик, посмеиваясь, шагает по длинному цеху меж голубых стоек холоднокатаных листов, груд алюминиевых болванок, снопов прутковых заготовок 3712,1624, 723… — Вот сейчас мы повеселимся.

— Не туда, мужик, они по этой фиговине спускаются. — Но эльф-переросток уже подтягивает трос с подъемника к высокой груде монеля. Ленитроп залезает в комбинезон, начесывает помпадур на лоб, вынимает перочинный ножик и обрезает оба уса.

— Вы смахиваете на Гитлера. Вот теперь они взаправду захотят вас убить! — Немецкий юмор. Он представляется Глимпфом, профессором математики в Technische Hochschule[166] Дармштадта, научным консультантом союзного военного правительства, и это занимает некоторое время. — Ну, а теперь пускай бегут сюда.

Я во власти буйного маньяка…

— Может, лучше прятаться тут, пока не плюнут?

Однако дальше в тоннеле слышатся приглушенные крики:

— В 37-м и 38-м все чисто, цыплятки!

— О’кей, старый хер, бери нечетные, мы четные. — Они не плюнут, нет — они прочешут тоннель за тоннелем. У нас мирное время, не застрелят же в мирное время… но пьяные… ох батюшки. Ленитроп напуган до усрачки.

— Что нам делать?

— Вы эксперт по английской идиоматике. Скажите что-нибудь провокационное.

Ленитроп высовывает голову в длинный тоннель и с наианглийскейшим акцентом вопит:

— Майор Клёви сосет и причмокивает!

— Сюда! — Топочут сапоги галопирующих солдат, шляпки гвоздей трещат по бетону, а прочий зловещий металл в массе своей говорит цик… цик…

— Давайте, — сияет озорник Глимпф, включая подъемник.

Ленитропа посещает свежая мысль. Он опять высовывает голову и вопит:

— Майор Клёви сосет у НЕГРИТОСОВ!

— Я бы поторопился, — грит Глимпф.

— Ой, а я как раз удачно про его матушку придумал. — Дюйм за дюймом выбирается слабина в бухте троса между подъемником и прутковыми заготовками, которые Глимпф поставил так, чтоб рухнули поперек двери — будем надеяться, как раз когда появятся американцы.

Ленитроп и Глимпф поспешно исчезают через выход напротив. Примерно когда они добираются до первого поворота тоннеля, исчезает свет. Гудит себе вентиляция. Ее фантомные голоса черпают уверенность во тьме.

Груда монеля рушится с ужасным грохотом. Ленитроп нащупывает скальную стену и вдоль нее идет сквозь абсолютную черноту. Глимпф где-то посреди тоннеля, на путях. Дышит нормально, но посмеивается себе под нос. За спиной глухие шатанья погони, однако света пока нет. Тихий лязг и пронзительное профессорское «Himmel»[167]. Вопли громче, а вот и первый фонарик, пора вылезать из ванны…

— Что такое? Господи боже…

— Сюда. — Глимпф наткнулся на какой-то миниатюрный поезд, что ли, очертания едва видны — прежде на нем катали по фабрике гостей из Берлина. Они забираются в передний тягач, и Глимпф дергает рычаги.

Ну вот и славно, все на борт, должно быть, Клёви отрубил только свет, позади высверкивают искры, и даже ветерок подул. Славно прокатиться.

На бильярде или в классы режутся с азартом наци

Здесь, в экс-прессе «Миттель-верк»!

И забавные фашисты знай лишь крутят ус душистый,

А куда мы — ты узнаешь после дождичка в четверг.

В страну, что чуть дальше, успеть позарез,

Дефицит и налоги — не наш интерес,

Для Минни и-Макса — явный-прогресс,

Наш «Миттель-верк-экс-пресс»!

Глимпф зажег лобовую фару. Из боковых тоннелей, грохочущих мимо, глядят фигуры в хаки. Белки глаз на миг отблескивают светом и мигают мимо. Кое-кто машет. Крики доплерируют — Эй-эййй-й-й-й — точно клаксоны на переездах, мчишь домой среди ночи поездом по Бостонско-Мэнской… Экспресс поспешает. Влажный ветер свистит мимо. В обратном рассеянии прожектора видны силуэты боеголовочных деталей, груженных на две небольшие платформы, которые тащит тягач. Местное карликанство разбегается и хохлится вдоль полотна, почти за границей света. Маленький поезд они полагают своим и обижаются, когда его забирают большие люди. Кто-то сидит на штабелях ящиков, болтая ногами. Кто-то во тьме учится стоять на руках. Глаза их светятся зеленым и красным. Кое-кто даже раскачивается на закрепленных вверху веревках, изображают камикадзэ, атакуют Глимпфа и Ленитропа с криками «Банзай, банзай», а потом, хихикая, исчезают. Все по сценарию. Они, в общем-то, вполне симпатичная…

Позади громкий, точно в мегафон, хорал во множество глоток:

Один парень по кличке Дурисс

— Ох блядь, — грит Ленитроп.

С батареей активно еблис-с.

От полсотни вольт шока

Хуй скончался до срока:

Только слякоть, потеки и слизь.

Ja, ja, ja, ja!

А в Пруссии кисок не ели и. s. w.

— Можете отцепить платформы? — осведомляется Глимпф.

— Ну, наверное… — Но возится как будто много часов. А между тем:

Салага по имени Поп

Подключил к себе осциллоскоп.

У цикличной кривой

Их любви половой

Наклон в бесконечность утоп.

— Инженеры, — бормочет Глимпф. Ленитроп отцепляет платформы, и тягач набирает скорость. Ветер дерет торчащие майки, воротники, манжеты, пряжки и ремни. Позади оглушительный грохот и лязг, кто-то кричит в темноте.

— Остановились, как думаете?

И прямо им в жопу, на четыре голоса:

Парнишка по имени Юрий

Еб форсунку через «вентури»,

А затем остолопа

Мурыжили копы,

И трепали судебные бури.

— Ооо — кей, бабуины! Фальшфейер есть?

— Отойди, приятель!

Вот и все оповещение — и, разразившись ослепительным сотрясом, Ледяное Сияние затопляет белый тоннель. Пару минут никто ничего не видит. Лишь грохочешь себе дальше в поразительной, совершенной белизне. Белизна без жара да слепая инерция; все это страшно знакомо — центр, который Ленитроп обходил стороной, избегал, сколько помнит, никогда не подходил так близко к подлинной движущей силе своего времени; лица и факты, что наводняли его соглашение с Ракетой, камуфляж и отвлекающие маневры отлетают на белый миг, суетные и незрячие, дергают его за рукава — это важно… пожалуйста… взгляни на нас… но уже слишком поздно, остался лишь ветер, лишь перегрузки, и кровь его глаз уже затушевывает белизну до слоновой кости, мазков золота, а сеточку граней — до разбитой скалы… и рука, вознесшая Ленитропа, снова опускает его в «Миттельверке»…

— Йи-ха! Вот он, сволочь!

Из сияния — достать выстрелом раз плюнуть — возникает громыхающий дизель: он толкает две платформы, которые отцепил Ленитроп, забит налитыми кровью, расхристанными, раздутыми американцами, а на вершине, криво умостившись у них на плечах, восседает майор Клёви собственной персоной, в гигантском белом «стетсоне» и с двумя автоматическими.45-ми.

Ленитроп ныряет за цилиндрический объект в хвосте тягача. Клёви стреляет, не целясь, вдохновленный мерзким хохотом остальных. Ленитроп отмечает ненароком, что прятаться предпочел за очередной, как выясняется, боеголовкой. Если аматоловые заряды внутри — скажите, профессор, способна ли ударная волна от пули 45-го калибра сдетонировать эту боеголовку, если попадет в оболочку? — да-даже если взрыватель не установлен? Ну, Эния, это зависит от множества факторов: дульной скорости пули, толщины и состава стенок…

Предвкушая как минимум потянутую руку и грыжу, Ленитроп умудряется своротить и свалить боеголовку на полотно — пули Клёви молотят и садят по всему тоннелю. Боеголовка подпрыгивает и замирает, прислонившись к рельсу. Отлично.

Сияние уже меркнет. Тени возвращаются на позиции в устьях штольни. Вагоны перед Клёви врезаются в препятствие густой УОНК! загибаются перевернутой V — тормоза дизеля скрежещут в панике йи-и-и-ий-к — и большая машина сходит с рельсов, разворачивается, кренится, американцы очумело цепляются за рукояти, друг за друга и за пустоту. Ленитроп и Глимпф вписываются в последний изгиб интеграла, позади снова невообразимый грохот, крики длятся и отдаются эхом, а впереди виден въезд, растущая парабола зеленых склонов и солнечный свет…

— Вы на машине приехали? — блестя глазами, спрашивает Глимпф.

— Что? — Ленитроп вспоминает про ключи, которые все еще в том «мерседесе». — А…

Под параболой они выкатывают к солнцу, Глимпф придавливает тормоза, и тягач мягко и респектабельно останавливается. Они делают ручкой бронепехотным часовым второй роты, после чего угоняют «мерседес», который стоит ровно там, где его бросил летеха.

На дороге Глимпф машет на север, с подозрением наблюдая, как Ленитроп ведет. С рыком свернув в Гарц, «мерседес» листает горные тени; объятый ароматами сосен и елей, он скрежещет на поворотах и временами едва не сходит с трассы. У Ленитропа врожденный талант в любых обстоятельствах выбирать не ту передачу, и к тому же он дергается, одним глазом прилип к зеркальцу, затылком чует разогнавшиеся бронетранспортеры и эскадрильи завывающих «тандерболтов». Вывернув из-за слепого угла, пойдя юзом по всей проезжей части — стильный гонщицкий трюк, Ленитропу известный по случайности, — они едва не гибнут в объятьях спускающейся с гор американской армейской 21 1/2-тонки — слова ебаный кретин ясно читаются по губам шофера, когда они с трудом удирают, сердца забиваются в глотки, грязь из-под задних колес грузовика накрывает «мерс» большим крылом, сотрясает и заляпывает ему половину ветрового стекла.

Солнце давно преодолело зенит, когда они наконец подъезжают к лесистому куполу, увенчанному развалинами маленького замка: сотни голубей капают с зубчатых стен, точно белые слезы. Зеленое дыхание лесов резче, холоднее.

Американскими горками тропы, заваленной камнями, средь темных елей они взбираются к замку под солнцем, иззубренному и бурому, точно буханка хлеба, брошенная всем местным птичьим поколениям.

— Вы тут живете?

— Прежде я здесь работал. Наверное, Цвиттер еще тут. — В «Миттельверке» не хватало места для мелкой сборки. Систем управления главным образом. Так что их собирали в пивных, лавках, школах, замках, на фермах по всему Нордхаузену — в любом лабораторном помещении, какое спецам по наведению удавалось найти. Глимпфов коллега Цвиттер — из Мюнхенского политеха. — Характерный баварский подход к электронике. — Глимпф кривится. — Он, пожалуй, сносен. — Какова ни есть загадочная несправедливость, порожденная баварским подходом к электронике, она тушит блеск в глазах Глимпфа и на весь остаток пути до вершины погружает его в угрюмые раздумья.

Едва они проскальзывают в боковую дверь замка, их приветствует массовое текучее воркование, обвалянное в белом пуху. Полы грязны, повсюду бутылки и бумажные клочья. Некоторые бумаги проштампованы пурпурным «GEHEIME KOMMANDOSACHE». Птицы шмыгают туда-сюда в разбитые окна. Сквозь щели и разломы пробиваются тонкие лучи. Здесь никогда не оседает пыль, взвихренная голубиными крыльями. Стены увешаны тусклыми портретами знати с большими белыми куафюрами а-ля Фридрих Великий, дам с гладкими лицами и овальными глазами, в платьях с декольте — ярды шелка истекают в пыль и биение крыл в темных комнатах. Все покрыто голубиным дерьмом.

И напротив, лаборатория Цвиттера наверху ярко освещена, упорядочена, полна дутого стекла, рабочих столов, многоцветных огней, крапчатых коробок, зеленых папок — лаборатория безумного нацистского ученого! Где же ты, Пластикмен?

Здесь только Цвиттер: коренастый, темные волосы, прямой пробор, в очках линзы толщиной с иллюминаторы батисферы, флуоресцентные гидры, угри и скаты дифференциальных уравнений САР[168] бороздят моря за этими стеклами…

Но, увидев Ленитропа, они тотчас яснеют — рушатся стеклянные преграды. Хмм, Э. Л., это чего такое? Кто эти люди? Что приключилось с яблочками щек старого Глимпфа? Что по эту сторону забора в Гармише делает нацистский спец по наведению в нетронутой лаборатории?

ОЙ… тута…

Нацики под шкафом

Фашики в стене,

А Япошки, лыбясь,

Открутят яйца мне.

Без войны я счастлив —

Прям хоть хохочи.

Сдамся Русским скоро —

А там давай дрочить.

□□□□□□□

Во дни, когда белые инженеры спорили о свойствах системы подачи питания, которой предстоит быть, один пришел к Энциану из Бляйхероде и сказал: «Мы не можем договориться о давлении в камере. По нашим расчетам, предпочтительнее всего рабочее давление 40 ат. Однако все известные нам данные склоняют нас к величине в какие-то 10 ат».

«Совершенно ясно, — отвечал Нгарореру, — что вам следует прислушаться к данным».

«Но мы не получим величины ни оптимальной, ни эффективной», — возразил немец.

«Гордец, — отвечал Нгарореру, — что эти данные, если не явное откровение? Кем даны они, если не Ракетою, которой предстоит быть? Как думаешь ты сопоставлять число, полученное лишь на бумаге, с числом, что порождено Ракетою самой? Отбрось гордыню и проектируй, исходя из компромиссной величины».

Из «Сказаний Шварцкоммандо», собранных Стивом Эдельманом

В горах возле Нордхаузена и Бляйхероде, в заброшенных шахтах жило-было Шварцкоммандо. Не военное подразделение больше: они теперь народ, зонгереро, два поколения назад изгнанные из Юго-Западной Африки. Первые рейнские миссионеры начали переправлять сих представителей обреченной, вероятно, расы в великий унылый зоопарк — Метрополию. Мягко ставили на них эксперименты: подвергали соборам, вагнеровским суарэ, егеровскому белью, пытались заинтересовать собственной их душою. Прочих солдаты, явившиеся подавлять великое восстание 1904-1906-го, перевезли в Германию, где гереро стали слугами. Но большинство нынешних лидеров прибыли только после 1933-го — согласно замыслу (никогда нацистской партией открыто не признаваемому) создать черные хунты, теневые государства, дабы однажды захватить британские и французские колонии в черной Африке, — те же планы, что Германия строила на Магриб. Зюдвест тогда уже был протекторатом, управляемым Союзом Южной Африки, но подлинная власть оставалась в руках старых семейств немецких колонизаторов, а те сотрудничали.

Ныне вокруг Нордхаузена/Бляйхероде обитают несколько подземных общин. В округе все они известны как «Erdschweinhöhle»[169]. Шуточка гереро — горькая шуточка. У оватжимба, беднейших гереро, без скота, без деревень, тотемным животным был Erdschwein, сиречь трубкозуб. Они назвались его именем, никогда не ели плоти его и, подобно ему, выкапывали пищу из земли. Считались изгоями, жили в вельде под открытым небом. Чаще всего ты с ними сталкивался ночью, когда костры их доблестно вспыхивали на ветру там, где не достанешь ружейным выстрелом с железной дороги: по-видимому, никакая иная сила не умела обозначить им местоположение в этой пустоте. Ты знал, чего они боятся, — но не знал, чего хотят, что движет ими. А у тебя дела на севере, в шахтах, и потому вместе с их трескучими огнями мгновенно ускользала прочь и всякая необходимость думать о них…

Ты катил прочь враскачку — но кто эта женщина, одна-единственная на земле, по плечи зарытая в нору трубкозуба, посаженная на пустынную плоскость голова глядит пристально, а позади, в вечерней дали, взлетают темно смятые горы? Многие мили горизонтального песка и глины нестерпимо давят женщине на живот. На тропе застыли светящиеся призраки ее четырех мертворожденных детей, жирные черви, не надеясь на утешение, ложатся в виноградный лук один за другим, плачут о молоке священнее того, что вкушаемо и благословляемо в деревенских калебасах. Колонной недоходяг они привели ее сюда, дабы прикоснулась к земному дару рождения. Женщина чувствует, как во все врата вливается мощь: река меж бедер, свет вспыхивает на кончиках всех пальцев. Властная, питательная, как сон. Тепло. Чем тусклее свет дня, тем больше отдается женщина тьме, сошествию воды из воздуха. Она — семя земное. Святой трубкозуб вырыл ей постель.

На Зюдвесте Эрдшвайнхёле была могущественным символом плодородия и жизни. Но здесь, в Зоне, истинный статус ее не столь очевиден.

Ныне в Шварцкоммандо пробудились силы, что предпочли стерильность и смерть. Борьба в основном безмолвна, в ночи, в тошноте и спазмах беременностей и выкидышей. Но это политическая борьба. Больше всех она тревожит Энциана. Он здесь Нгарореру. Слово означает не именно «лидер», но «тот, кто испытан».

Кроме того, Энциана зовут — впрочем, за глаза, — Отийкондо, Полукровка. Отец его был европейцем. Не то чтобы он единственный такой среди эрдшвайнхёлеров: у них есть и немецкая кровь, и славянская, и цыганская. Последнюю пару поколений у них, движимых ускорениями, до времен Империи неведомыми, складывается такая самоидентификация, что на застывание ее рассчитывают немногие. Окончательную форму обретет Ракета, но не ее народ. Здесь эанда и орузо растеряли силу — отцовские и материнские линии остались на Зюдвесте. Многие ранние эмигранты даже перешли в веру Рейнского миссионерского общества задолго до отъезда. В каждой деревне, когда полдень приваривал тени к их обладателям, в минуту ужаса и спасения, омухона из священного мешка извлекал одну обращенную душу за другой — кожаные пуповины хранились в мешке с рождения человека, — и развязывал узел. Узел развязан — еще одна душа для племени умерла. И сегодня в Эрд-швайнхёле Пустые носят с собою кожаные шнурки без узлов: осколок прежнего символизма им, как выяснилось, небесполезен.

Они называют себя Отукунгуруа. Да, старые африканцы, следует говорить «Омакунгуруа», но они всегда педантично — скорей нездорово, пожалуй, чем педантично — отмечают, что «ома-» применимо лишь к живому и человеческому. «Оту-» — для неживого и воскресающего: такими они и видят себя. Им, революционерам Нуля, уготовано продолжить то, что началось у прежних гереро после провала восстания в 1904 году. Они хотят отрицательного коэффициента рождаемости. Их программа — расовый суицид. Они завершат уничтожение, затеянное немцами в 1904-м.

Снижение численности живорожденных гереро в предыдущем поколении интересовало медиков по всей Южной Африке. Белые следили в тревоге — так они наблюдали бы чуму рогатого скота. Вот досада — видеть, как год от года подданное население сокращается. Что это за колония без смуглых аборигенов? В чем забава, если все они решили повымереть? Громадный кус пустыни — ни тебе служанок, ни батраков, ни рабочих на стройках или в шахтах — стоп, ну-ка погоди минутку — точно, это ж Карл Маркс, лукавый старый расист, удирает, стиснув зубы и воздев брови, делает вид, будто речь только о Дешевой Рабсиле и Заморских Рынках… Нет-нет. Колонии — это гораздо, гораздо серьезнее. Колонии — отхожие места европейской души, где человеку дозволительно спустить штаны и расслабиться, упиваясь вонью собственного дерьма. Наброситься на изящную жертву, ревя, как заблагорассудится, и пить ее кровь, не скрывая радости. Каково? Здесь допустимы барахтанья и гон, здесь можно погрузиться в шелковистость, в восприимчивый мрак объятий, густых кучеряшек, подобных тем, что покрывают и его запретные гениталии. Здесь растут мак, и каннабис, и кока, зеленые и роскошные, цветом и формою не похожие на смерть, как спорынья и поганка, паразит и гриб Европы. Христианская Европа — всегда смерть, Карл, смерть и подавление. А там, в колониях, можно радоваться жизни, жизни и чувственности во всех проявлениях, и никакого вреда Метрополии, ничто не замарает соборов, белых мраморных статуй, возвышенных помыслов… В Метрополию не донесется ни словечка. Так обширны здешние безмолвия — поглощают любые поступки, сколь ни грязны они, сколь ни животны…

Кое-кто из записных рационалистов от медицины связывал падение рождаемости гереро с недостатком в рационе витамина Е; другие — с низкой вероятностью оплодотворения: у женщин гереро своеобразная матка, длинная и узкая. Но под вуалью рациональных бесед, под покровами этих научных спекуляций ни один белый африканер не мог вовсе отбросить ощущение… Некое зло зашевелилось в вельде — белый вглядывался в их лица, особенно в лица женщин, что выстроились за терновыми оградами, и алогично постигал: племенное сознание поистине проснулось и решило совершить самоубийство… Загадочно. Может, нам недостало справедливости, может, мы забрали у них скот и земли… да еще, конечно, трудовые лагеря, колючая проволока и частоколы… Может, они считают, что жить в таком мире больше не хотят. Но как это типично — сдаться, уползти умирать… почему они хотя бы на переговоры не идут? Мы могли бы найти решение, какое-нибудь решение…

Перед гереро встал простой выбор между двумя смертями — племенной или христианской. В племенной смерти был смысл. В христианской никакого не было. Ненужный, сочли они, ритуал. Но европейцам, которых обжулило их Жульничество Младенца Иисуса, происходящее с гереро представлялось неодолимой тайной вроде слоновьего кладбища или исхода леммингов в море.

Пустые не признаются, но для них, изгнанников в Зоне, в языке и помыслах европеизированных, отрезанных от стародавнего племенного единства, это «почему» столь же таинственно. Однако они вцепились в него, как больная женщина в амулет. Не высчитывают ни циклов, ни дороги назад, влюблены в блеск самоубийства целого народа — в эту позу, стоицизм, доблесть. Отукунгуруа — пророки мастурбации, специалисты по абортам и стерилизации, зазывалы актов оральных и анальных, ножных и пальцевых, содомистских и зоофильских — подход их и игра суть наслаждение: они впаривают серьезно, убедительно, и эрдшвайнхёлеры внимают.

Пустые гарантируют, что наступит день, когда умрет последний зонге-реро, — окончательный нуль в коллективной истории, прожитой до дна. Есть в этом некое очарование.

Откровенной борьбы за власть не происходит. Соблазн и контрсоблазн, реклама и порнография, а история зонгереро решается в постели.

Все векторы в ночном подполье бегут от центра, от силы, каковая, очевидно, есть Ракета: некая иммахинация странствия или же судьбы, способная соединить яростные политические противоположности в Эрдшвайнхёле, как соединяет она топливо и окислитель в двигателе во имя предначертанной ей параболы — выверенная, кормчему подобная.

Сегодня вечером Энциан сидит у себя под горою, позади еще один день планирования, спешки, новоизобретенной канцелярщины — бумаг, которые он умудряется уничтожить или до вечера сложить по-японски в газелей, орхидеи, ловчих соколов. Ракета растет, обретает функциональные очертания и полноту, а с нею и Энциан развивается, обретает новую форму. Он это чувствует. Еще один повод для беспокойства. Вчера за полночь Кристиан и Мечислав подняли головы среди синек, внезапно улыбнулись и умолкли.

Откровенно благоговеют. Изучают чертежи, будто те — его собственные, и притом откровения. Ему не льстит.

То, что хочет создать Энциан, будет лишено истории. Никогда не потребует изменений конструкции. Время — то время, что ведомо другим народам, — в нем поблекнет. Эрдшвайнхёле не будет повязано временем, как Ракета. Люди вновь найдут Центр, Центр без времени, странствие без гистерезиса — всякое отбытие будет дорогой назад в ту же точку, единственную…

И потому он, как ни странно, восстановил дружественные отношения с Пустыми — особенно с Йозефом Омбинди из Ганновера. В вечном Центре легко разглядеть Окончательный Нуль. Названия и методы варьируются, но движение к неподвижности остается. Отсюда их странные беседы.

— Знаешь, — глаза Омбинди смотрят в сторону, возведены на ему одному видимое отражение Энциана, — бывает… ну, такое, что вроде бы неэротично — однако оно воистину эротичнее всего на свете.

— Да ну? — кокетничая, ухмыляется Энциан. — Даже не знаю, что это может быть. Подскажи.

— Неповторимый акт.

— Запуск ракеты?

— Нет — за ней всегда последует другая. Но за этим нечему… да ну его, ладно.

— Ха! За этим нечему следовать — вот что ты хотел сказать.

— Допустим, я тебе еще подскажу.

— Давай. — Но видно, что Энциан уже догадался: он так выпятил челюсть, вот-вот рассмеется…

— В едином акте оно объединяет все Девиации. — Энциан раздраженно вздыхает, но к «Девиациям» не придирается. Омбинди всегда попрекает прошлым — такая у него игра. — Гомосексуальность, например. — Ничего. — Садизм и мазохизм. Онанизм? Некрофилию…

— И все это в одном акте?

Все это, и не только. Оба уже понимают, что речь идет об акте самоубийства, каковой также подразумевает скотоложество («Вообрази, как сладко, — гнет свое зазывала, — явить милость, сексуальную милость этому больному и плачущему зверю»), педофилию («Многие утверждают, что прямо на пороге становишься ослепительно моложе»), лесбиянство («Да, ибо, когда ветер подует в пустеющих отсеках, две тень-женщины наконец прокрадутся из своих покоев в умирающей оболочке, на последнем пепельном контуре берега, и встретятся, и обнимутся…»), копрофилию и уролагнию («Последние содрогания…»), фетишизм («Обширный выбор фетишей смерти, естественно…»). Естественно. Они сидят, передают друг другу сигарету, пока не выкурят до микроскопического окурка. Это что — праздный треп или Омбинди охмуряет Энциана? Энциану лучше удостовериться, прежде чем делать ход. Если он брякнет: «Ты меня охмуряешь, да?» — а выяснится, что нет, ну… Но альтернатива так страта, что Энциан в некотором смысле

СОБЛАЗНЕН СУИЦИДОМ

Мне до лампочки-то, что я ем,

Пропади этот-буги совсем,

Но я, соблазнен, дицидом!

Бинга Кросби себе забирай, и

Это чертово «ла-ла-ла-лай»,

Ибо я соблазнен суицидом!

Продуктовый талон — в чистом виде шиш,

Как и сучки, что изображали вампирш,

Но я, соблазнен, суицидом!

На бейсбольное поле я не взгляну,

К черту мой город и к черту страну,

Но я Со. С., — и, надо сказать, длится это куплет за куплетом довольно долго. В полной версии представлено вполне окончательное отречение от всего мирского. Проблема в том, что, согласно теореме Гёделя, неминуемо обнаружится некий предмет, выпавший из списка, а его так запросто невзначай и не вспомнишь, и потому, вероятнее всего, начинаешь сначала, по ходу дела исправляешь ошибки и вычеркиваешь неизбежные повторы, вставляешь новые объекты, которые, конечно, приходят в голову, и — ну, короче, как легко понять, «суицид», фигурирующий в заглавии, можно откладывать до бесконечности!

Посему ныне беседы Омбинди и Энциана — серии рекламных сообщений, а Энциан — не столько простачок, сколько подсадная утка поневоле, заменяющая остальных, которые, может, слушают, а может, и нет.

— Ахх, что я вижу, у тебя хуй встает, Нгарореру?.. нет-нет, вероятно, ты просто вспоминаешь прежнюю любовь — далеко-далеко, в стародавние времена… еще на ЗюДвесте, а? — Чтобы рассеялось племенное прошлое, все воспоминания должны стать публичными — без толку хранить историю в предвкушении Окончательного Нуля… Однако Омбинди цинично проповедует это во имя прежнего Племенного Единства — еще какая прореха в его увещеваниях, дурно звучит, будто он прикидывается, что христианская хворь никогда не касалась нас, хотя каждый знает, что она заразила нас всех — а некоторых уморила. Да уж, это малость пустозвонство со стороны Омбинди — оглядываться на невинность, о которой он только слыхал, в которую и сам не верит: накопленная чистота противоположностей, деревня в форме ман-далы… И все же он проповедует и провозглашает ее, словно образ Грааля, что скользит по комнате, сияя, хотя шутники за столом подсовывают Пукающие Подушки на Погибельное Кресло, под опускающийся зад искателя Грааля, и хотя Граали эти нынче пластмассовые и идут по дюжине за дайм, за двенадцать дюжин — пенни, Омбинди, порою сам обжуленный, как всякий христианин, восхваляет и возглашает эру невинности, которую сам слегка упустил, один из последних очагов Дохристианского Единства на планете:

— Тибет — случай отдельный. Империя нарочно обособила Тибет как свободную и нейтральную территорию, Швейцарию духа, где нет экстрадиции, где Альпо-Гималаи возносят душу ввысь, а опасности редки и потому терпимы… Швейцария и Тибет связаны одним из подлинных земных меридианов, подлинных, как меридианы тела у китайцев… Мы выучим эти новые карты Земли — странствия Внутри случаются все чаще, карты отращивают новое измерение, и нам тоже придется… — Еще он рассказывает о Гондване до раскола материков, когда Аргентина лежала, притулившись к Зюдвесту… люди слушают и просачиваются назад в пещеру, в постель, к семейным калебасам, из которых глотают неосвященное молоко в холодной белизне, как север, холодной…

В общем, меж этими двумя даже обычное «здравствуй» не лишено полезной нагрузки — смыслов и надежды одолеть рассудок собеседника внезапной массовой бомбардировкой. Энциан знает, что им пользуются из-за имени. Имя обладает некоей магией. Но он до того неспособен к касанию, так давно безучастен… все уплыло, осталось только имя, Энциан, рефрен для песнопений. Он надеется, что придет час — и его имени достанет магии на одно дело, одно доброе дело, сколь угодно мимо Центра… Это упорство народа, эти традиции и обязанности — что это, если не ловушки? сексуальные фетиши, которыми умеет сверкнуть христианство, дабы заманить нас, призванные напоминать нам об изначальной младенческой любви… Имя его, «Энциан» — в силах ли свергнуть их власть? Возобладает ли имя его?

Эрдшвайнхёле — ловушка едва ли не наихудшая, диалектика слова, ставшего плотью, плоть движется к чему-то иному… Энциан ясно видит ловушку, но не видит выхода… Вот он сидит меж двумя только что зажженными свечами, расстегнув ворот серой полевой куртки, борода перится по темному горлу, ниже блестящие черные волосы короче, реже, водоворотом железной стружки завиваются вкруг южного полюса адамова яблока… полюс… ось… древо жизни… Древо… Омумборомбанга… Мукуру… праотец… Адам… еще потеет, руки после рабочего дня некрасивы и онемелы, есть минутка уплыть, вспомнить этот час дня на Зюдвесте, на земле — вливаешься в закат, выходишь посмотреть, как сгущается дымка, полутуман, полупыль из-под копыт скота, что возвращается в краали, к дойке и сну… с незапамятных пор его племя верило, что всякий закат — битва. На севере, где садится солнце, живут однорукие воины, одноногие и одноглазые; что ни вечер, бьются они с солнцем, закалывают его копьями насмерть, пока над горизонтом по небу не разольется кровь. Но под землею, в ночи, солнце рождается снова, дабы с каждой зарею возвращаться новым и прежним. Однако мы, подземные зонгереро, — сколько ждать нам на севере этом, в этой точке смерти? Возродится ли солнце? или нас похоронили в последний раз, лицом к северу, как наших мертвых, как весь священный скот, что пожертвован предкам? Север — территория смерти. Пусть нет богов, но есть схема: пусть сами по себе имена лишены магии, но акт именования, физическое произнесение, схеме подчиняется. Нордхаузен значит «жилища на севере». Ракету надлежит произвести в месте под названием Нордхаузен. Прилегающий город зовется Бляйхероде — отчасти избыточный повтор, чтобы послание наверняка не потерялось. История прежних гереро — история утерянных посланий. Зародилась в мифические времена, когда лукавый заяц, живущий на Луне, принес людям смерть, а не истинное послание Луны. Истинное послание так и не дошло. Быть может, однажды Ракета отвезет нас туда, и тогда наконец Луна скажет нам правду. В Эрдшвайнхёле те, кто помоложе, кто знает лишь белую, к осени склонную Европу, верят, что судьба их — Луна. Однако старики помнят, что Луна, как Нджамби Карунга, несет зло и за него же мстит…

А Энциан думает, что название «Бляйхероде» довольно близко к «Бли-кер» — прозвищу Смерти у древних германцев. Смерть им виделась белой: бледной и блеклой. Позднее имя латинизировалось до «Доминуса Бликеро». Завороженный Вайссман взял его эсэсовской партийной кличкой. Энциан тогда уже был в Германии. Новое имя Вайссман принес домой своему любимцу, не столько хвастаясь, сколько указывая Энциану, какой еще шаг сделать к Ракете, к судьбе, которую он по-прежнему не различает за этой зловещей криптографией именования, — схема разреженная, но не отмахнешься никак, она кричит и гложет, едва наткнешься на нее, жестоко, как и 20 лет назад…

Когда-то он и вообразить не мог жизни без дороги назад. Не успели еще зародиться его сознательные воспоминания, нечто перенесло его в круглую деревню матери — далеко-далеко в вельде Какау, что граничил с землей смерти, — а затем прочь, уход и возвращение… Ему рассказали спустя многие годы. Вскоре после рождения сына мать забрала его из Свакопмунда в свою деревню. В привычных обстоятельствах ее должны были изгнать. Она родила ребенка вне брака, от русского моряка, чье имя не умела произнести. Но в условиях германского вторжения протокол меркнул пред необходимостью помогать Друг Другу. Хотя убийцы в синем являлись вновь и вновь, отчего-то Энциана раз за разом обходили. Миф об Ироде, который, к Энцианову неудовольствию, любят вспоминать его почитатели. Через несколько месяцев после того, как он научился ходить, мать взяла его с собой — большое было переселение, Самуэль Магереро повел народ через Калахари.

Самая трагичная история о тех временах. Много дней изгнанники провели в пустыне. Хама, вождь бечуанов, прислал им проводников, быков, повозки и воду. Тех, кто прибыл первыми, предупредили: воду пить по чуть-чуть. Но когда подтянулись отставшие, все прочие спали. Некому оказалось предупредить. Еще одно утерянное послание. Они пили, пока не умерли, — сотни душ. В том числе и мать Энциана. Он заснул под воловьей шкурой, измученный голодом и жаждой. Проснулся среди мертвецов. Говорят, его нашел отряд оватжимба — они приняли его и о нем позаботились. Бросили на краю материной деревни, чтоб вошел один. Кочевники, в этой пустоши они могли направиться куда угодно, но привезли его туда, откуда он явился. Почти никого не осталось. Многие ушли переселяться, некоторых забрали на побережье и загнали в краали или выслали работать: немцы строили тогда железную дорогу через пустыню. Масса народу перемерло, питаясь скотом, падшим от чумы.

Нет дороги назад. Шестьдесят процентов гереро уничтожены. С остальными обращались как с животными. Энциан врастал в мир, оккупированный белыми. Пленение, внезапная смерть, уход без возврата — обычное дело, творилось каждый день. К тому времени, когда встал вопрос, Энциан уже ничем не мог изъяснить свое выживание. Не верил в процесс отбора. Нджамби Карунга и христианский Бог были слишком далеко. Не осталось разницы между поступком бога и работой чистого случая. Вайссман, европеец, взявший Энциана под крыло, всегда полагал, что отвратил протеже от религии. Но боги ушли сами: боги оставили людей… Энциан не разубеждал: пусть Вайссман думает, что хочет. Как пустыня — воды, тот ненасытно алкал вины.

Давненько они не виделись. В последний раз говорили при переезде из Пенемюнде сюда, в «Миттельверке». Вероятно, Вайссман уже погиб. Даже 20 лет назад на Зюдвесте, еще не зная немецкого, Энциан видел это: любовь к последнему взрыву — взлет и крик, возносящийся за пределы страха… Вряд ли Вайссману охота пережить войну — с чего бы? Уж наверное он отыщет себе нечто блистательное, достойное его жажды. Невозможно, чтоб для него все закончилось манером рациональным и кротким, как сотни его застекленных контор, разбросанных по заведениям СС — помещенных во времени и пространстве так, чтобы в последнюю минуту упустить величие, очутиться лишь в его вакууме, еле колышась в его кильватере, но в итоге снова застыть средь редких потускневших блесток его отбытия. Bürgerlichkeit[170], сыгранная под Вагнера, духовые насмехаются чуть слышно, голоса струнных то ловят фазу, то упускают…

В последнее время то и дело Энциан просыпается ночами непонятно почему. Вправду ли Он, пронзенный Иисус, приходил склониться над тобою? Белое тело — греза пидора, стройные ноги и золотые европейские глаза с поволокой… ты успел заметить оливковый хуй под драной повязкой, захотел слизнуть пот с жестких деревянных пут? Где он нынче вечером, в каком районе Зоны, черт бы его побрал вместе с шишаком на нервном его императорском жезле…

Мало осталось таких островков пуха и бархата — лежать и грезить, — особенно в этих мраморных коридорах власти. Энциан охолодел: не столько гаснущий огонь, сколько положительно заболевает холодом, горечь расползается по нёбу первых надежд любви… Началось, когда Вайссман привез его в Европу: Энциан открыл, что любовь у этих людей, миновав простейшие щупанья и оргазмы, строится на маскулинных технологиях, на договорах, выигрышах и поражениях. Требует — в его случае, — чтобы он поступил в услужение к Ракете… Ракета — простая стальная эрекция, но к тому же целая система, выигранная у женственной тьмы, выставленная против энтропий прелестной, однако легкомысленной Матери Природы: таков был первый урок, что Вайссман вынудил его усвоить, первый шаг к получению гражданства в Зоне. Его заставили поверить, что, постигнув Ракету, он однажды воистину постигнет свою мужественность…

— Когда-то я воображал — наивно, теперь я так не умею, — будто все восторги тех дней были неким образом мне подложены — подарок от Вай-ссмана. Он внес меня через порог к себе в дом, и вот она — жизнь, к которой он хотел меня привести, эти мужские забавы, верность Вождю, политические интриги, тайное перевооружение в непокорстве стареющим плутократиям, окружавшим нас… они увядали, а мы были молоды и сильны… как чудесно быть столь молодыми и сильными в такие времена! Я не верил глазам — столько прекрасных юношей, пот и пыль так ложились на их тела, когда они день за днем прокладывали автобаны, и каждый день звенел: мы ехали меж трубачей, шелковые вымпелы были скроены безупречно, как костюмы… женщины шли, на вид покорные и бесцветные… я представлял их шеренгами, на четвереньках, их доят в ведра блистающей стали…

— А он ревновал к другим юношам — к тому, как ты к ним относился?

— А. Для меня тогда это было еще очень физично. Но он уже шагнул дальше. Нет. Нет, вряд ли он был против… Я любил его. Не понимал его, не понимал того, во что он верил, — но хотел понять. Если жизнь его — Ракета, значит, я отдамся Ракете.

— И ты никогда в нем не сомневался? У него явно не самая упорядоченная психика…

— Слушай — не знаю, как сказать… ты вот был когда-нибудь христианином?

— Ну… было дело.

— Случалось с тобой так, чтоб на улице ты увидел человека и через мгновение уже знал, что это должен быть Иисус Христос — не надеялся, что это он, не заметил сходство, а знал. Спаситель вернулся и ходит меж людей, как обещано в древних легендах… ты приближался и с каждым шагом уверялся все крепче — не видел ни единого противоречия изумлению первого мига… ты приближался и шел мимо, в ужасе от того, что он может с тобой заговорить… взгляды ваши скрещивались… удостоверено. И, что всего ужаснее, он понимал. Он заглядывал тебе в душу: улетучивалось все твое притворство…

— Но тогда… то, что случилось после твоего приезда в Европу, практически можно назвать, как выражался Макс Вебер, «обыденностью харизмы».

— Outase, — грит Энциан — одно из многих слов, в языке гереро обозначающих дерьмо, в данном случае — большую и свежую коровью лепешку.

Неподалеку в скальной нише перед муаровым приемопередатчиком защитного цвета сидит Андреас Орукамбе. Уши закрыты резиновыми наушниками. Шварцкоммандо вещает в 50-сантиметровом диапазоне — на этой длине волны происходило наведение Ракеты с «Гаваев II». Кто, кроме ракетных маньяков, станет прослушивать 53 см? По крайней мере, Шварцкоммандо уверено, что их мониторят поголовно все конкуренты в Зоне. Передачи из Эрдшвайнхёле начинаются около 0300 и длятся до зари. У других передатчиков Шварцкоммандо свои расписания. Вещают на гереро, слово-другое заимствуя из немецкого (что плохо, плохо, потому что обычно это технические термины и ценные подсказки для тех, кто прослушивает).

Андреас сидит вторую собачью полувахту — в основном принимает сообщения, отвечает, когда надо. Сидеть за передатчиком — просто напрашиваться на молниеносную паранойю. Возникает схема из антенн, тысячи квадратных километров Зоны, где враги кишмя кишат в своих ночных лагерях — безликие, слушают. Хоть они и на связи друг с другом — Шварцкоммандо и сами стараются слушать, когда возможно, — хотя не остается иллюзий касательно их планов на Шварцкоммандо, они все ж не шевелятся, подгадывают оптимальный момент, чтобы двинуть силы и уничтожить без следа… Энциан считает, что они дождутся, когда будет целиком собрана и готова к запуску первая африканская ракета: лучше выглядит, если выступить против настоящей угрозы, настоящего железа. А пока он старается держать охрану в тонусе. Здесь, на центральной базе, это несложно: прорвется разве что полк, меньше не выйдет. Но дальше в Зоне, в ракетных городках — Целле, Эшеде, Хахенбурге, — там нас могут повыловить по одному, сначала кампания на изнурение, затем скоординированный налет… и останется удушить только эту осажденную метрополию…

Может, это театр, но, кажется, они больше не Союзники… конечно, история, которую они себе наизобретали, понуждает нас рефлекторно ожидать «послевоенного соперничества», а в действительности они, возможно, входят в один гигантский картель, и победители, и побежденные, в полюбовном соглашении делиться тем, чем осталось делиться… И все же Энциан стравливает их друг с другом, бранчливых этих падальщиков… на вид неподдельно вполне… Клёви сейчас, наверное, уже стакнулся с русскими, да еще с «Генеральной электрикой» — на днях сбросив его с поезда, мы выиграли — сколько? день-другой, а с толком ли мы распорядились временем?

К этому все и свелось — день за днем вяжешь и распускаешь, мелкие успехи, мелкие поражения. Тысячи деталей, и в каждой — возможность роковой ошибки. Энциан предпочел бы отдалиться от процесса — видеть, к чему дело идет, в реальном времени, на каждой развилке тропы решения знать, что верно, а что нет. Но это их время, их пространство, и он по-прежнему наивно ожидает результатов, на какие белый континуум бросил надеяться много веков назад. Детали — клапаны, особые инструмента — существующие, а может, и нет, — зависти и заговоры Эрдшвайнхёле, утерянные руководства по эксплуатации, техники в бегах от Востока и Запада, нехватка пайков, больные дети — вихрятся туманом, у каждой частицы — свой комплект сил и векторов… он не справляется с ними одновременно, если чересчур сфокусируется на одной — рискует потерять остальные… Но не только в деталях загвоздка. Странно: в минуты грез или честного отчаяния мнится ему, будто он произносит реплики, предуготовленные где-то далеко (не далеко в пространстве, но на далеких уровнях власти), и что решения его — не его решения вовсе, но ужимки актера, играющего вождя. Ему грезилось, будто он запутался в безжалостном свершении того, от чего не проснуться… нередко он на борту корабля посреди широкой реки — предводитель восстания, обреченного на провал. Из политических соображений восстанию дозволено чуть-чуть продлиться. На Энциана идет охота, дни его изобилуют бегствами в последнюю минуту, и они восхищают его, они физически так красивы… а какой Заговор! в нем суровое, мощное великолепие, музыка, симфония Севера, арктического плавания за мысы очень зеленого льда, к подножьям айсбергов, на коленях в хватке невероятной этой музыки, омытой морями синее синего, бесконечный Север, беспредельная страна, заселенная людьми, чья древняя культура и история отгорожены от остального мира великим безмолвием… названия полуостровов и морей их, долгих и полноводных рек в умеренном мире неведомы… это плавание — дорога назад: он состарился в своем имени, сам написал всеохватную музыку плавания — так давно, что начисто позабыл… но теперь она вновь находит его…

— Проблемы в Гамбурге… — Андреас судорожно пишет, приподняв один чпок пропотевший наушник, чтоб оказаться на обоих концах линии. — Вроде опять перемещенные. Плохой сигнал. Глохнет и глохнет…

Между штатскими немцами и иностранными пленными, освобожденными из лагерей, после капитуляции вечные стычки. Города на севере захвачены перемещенными поляками, чехами, русскими — те грабят арсеналы и амбары и не намерены расставаться с награбленным. Но никто не понимает, как относиться к местным Шварцкоммандо. Одни видят только лохмотья формы СС — и реагируют так или иначе; другие считают их марокканцами или индийцами, что каким-то макаром придрейфовали из Италии через горы. Немцы еще помнят 20-летней давности оккупацию Рейнланда французскими колониальными соединениями и плакаты, вопиявшие: «SCHWARZE BESATZUNG AM RHEIN!»[171]. Очередной фактор давления в схеме. На той неделе двух шварцкоммандо застрелили в Гамбурге. Других избили до полусмерти. Британская военная администрация прислала какие-то войска, но убийства уже свершились. Военных, похоже, больше всего интересовало соблюдение комендантского часа.

— Онгуруве. — Андреас протягивает наушники и отъезжает с дороги.

— …не пойму, мы им нужны или нефтеперегонный завод… — голос трещит, то и дело пропадает, — …сотня, может, двести… полно……товки, дубинки, пистолеты…

Би-бип и взрыв шипенья, затем волнами плещет знакомый голос:

— Могу обеспечить десять человек.

— Ганновер на проводе, — бормочет Энциан, якобы посмеиваясь.

— Йозеф Омбинди то есть. — Андреасу не до смеха.

А Онгуруве, который просит помощи, по Вопросу Пустых равнодушно блюдет нейтралитет — ну, или старается. Однако Омбинди, доставив людей в Гамбург, возможно, решит там задержаться. Для него Ганновер, даже с заводом «Фольксваген», — лишь ступенька. Гамбург даст Пустым мощную опору — пожалуй, это шанс. И вообще север — их естественная стихия…

— Придется мне ехать, — возвращая наушники Андреасу. — Что такое?

— Может, это русские, выманивают тебя.

— Перестань. Не думай ты о Чичерине. Вряд ли он там.

— Но твой европеец говорил…

— Этот? Не знаю, насколько можно ему доверять. Не забывай, я слышал, как он болтал с Клёви в поезде. А теперь он с девчонкой Чичерина в Нордхаузене. Ну вот ты бы ему верил?

— Но, может, он чего-то стоит, раз Клёви теперь за ним гоняется.

— Если так, мы с ним наверняка еще увидимся.

Энциан хватает походный комплект, глотает два первитина на дорожку, напоминает Андреасу о паре вещей по делу на завтра и длинными солевыми и каменными уступами выбирается на поверхность.

Снаружи вдыхает вечнозеленый воздух Гарца. В старых деревнях в этот вечерний час пора доить. Вышла первая звезда, оканумаихи, маленькая любительница сладкого парного молока…

Но это же другая звезда, северная. Нечем утешиться. Что приключилось с нами? Если выбирали не мы, если зонгереро суждено жить на лоне Ангела, что пытался уничтожить нас на Зюдвесте… тогда: не заметили нас или избрали для ужаса еще ужаснее?

Энциану надо попасть в Гамбург прежде, чем солнце вновь пронзят копьями. Охрана в поездах назойлива, но часовые знают его. Длинные товарняки день и ночь катят из «Миттельверке», везут оборудование A4 на запад к американцам, на север к англичанам… а вскоре, когда вступит в силу новая карта оккупации, и на восток к русским… Нордхаузен отойдет русской администрации — вот тогда-то и начнется заваруха… выпадет ли ему шанс с Чичериным? Энциан в глаза его не видел, но им суждено встретиться. Энциан ему сводный брат. Они — плоть единая.

Пульсирует седалищный нерв. Слишком много сидел. Он хромает, одинокий, по привычке опустив голову — в Эрдшвайнхёле низкие потолки, кто знает, что ждет здесь тех, кто голову держит слишком высоко? По дороге к железнодорожной эстакаде, высокий и серый в разгорающемся свете звезд, Энциан направляется на Север…

□□□□□□□

На пороге рассвета. Сотней футов ниже плывет белесая облачная пелена — тянется к западу, насколько хватает глаз. Ленитроп и ведьмина подмастерица Лиха Леттем стоят на вершине Брокена, в самом нервном узле германского зла, в двадцати милях к северо-северо-западу от «Миттельверке», ждут восхода. Канун Первого мая пришел и ушел, проказливая парочка опоздала почти на месяц, но следы Шабаша еще не изгладились: бутылки из-под Kriegsbier[172], кружевное белье, пустые винтовочные гильзы, рваные знамена красного атласа со свастиками, иглы для татуажа и брызги синей краски.

— А это еще зачем? — спрашивает Ленитроп.

— Для поцелуя дьявола, конечно. — Лиха тычется — ах ты старый, дескать, дурак, — ему в подмышку, и Ленитропу кажется, что он тривиальный мещанин, раз не знал. Но, с другой стороны, он насчет ведьм почти не в курсе, хоть у него в роду и была настоящая Салемская Ведьма, одна из последних, что влилась в толпу sus. per сиl.[173], повисшую — в том числе века совокуплений назад — на его генеалогическом древе. Ее звали Эми Спру, семейная ренегатка, в 23 года ударилась в антиномизм и носилась по всему Беркширу, как ненормальная, опередив Полоумную Сью Данэм на 200 лет, крала младенцев, в сумерках скакала верхом на коровах, на горе Снодда приносила в жертву кур. Из-за кур, как вы понимаете, народ особенно возмущался. Отчего-то коровы и младенцы всегда возвращались целехонькие. Эми Спру, в отличие от врагини этой малолетней поскакушки Дороти, была не злая ведьма.

Она помчалась на Род-Айленд, где убежище реально,

Заглянуть решила в Салем по пути,

Но напросилась на расправу — им ее облик не по нраву,

До Наррангансет ей не светит добрести…

Замели за ведьмовство, приговорили к смерти. Очередная Ленитропова полоумная родня. Если и упоминали ее, разве что плечами жали — слишком далека, недотягивает до Позора Семьи, скорее эдакий курьез. Ленитроп с детства толком не понимает, как к ней относиться. В тридцатых ведьмам доставалось будь здоров. Их изображали старыми каргами, которые зовут тебя «дорогуша», — довольно сомнительным обществом. Кино не подготовило его к тевтонской разновидности ведьм. У фрицевской ведьмы, к примеру, по шесть пальцев на ногах, а на пизде нету волос. По крайней мере, таковы ведьмы на лестничных фресках в когда-то нацистской радиобашне на Брокене, а на фресках правительства вряд ли бывают безответственные фантазии, правда ведь? Но Лиха считает, что безволосая пизда — это от женщин, написанных фон Байросом.

— Да ты просто сама брить не хочешь, — издевается Ленитроп. — Ха-ха! Вот так ведьма!

— Я тебе кое-что покажу, — грит она, отчего они и не спят в сей небожеский час, замерли рядышком, рука в руке, а солнце уже расчищает горизонт. — Гляди, — шепчет Лиха, — вон там.

Солнечный свет почти горизонтально пихает их в спины, и оно появляется на жемчужной облачной гряде: две гигантские тени на много миль, дотянулись за Клаусталь-Целлерфельд, за Зеезен и Гослар, через русло Ляйне, где ему полагается быть, до самого Везера…

— Ёперный театр, — слегка занервничав, говорит Ленитроп, — это ж Фантом. — Возле Грейлока в Беркширах такие тоже бывают. А здесь называются Brockengespenst.

Божьи тени. Ленитроп поднимает руку. Пальцы его — города, бицепсы — провинции; само собой, он поднимает руку. Не этого разве от него ждут? Тень-рука волочит за собою радуги, тянется к востоку, хочет схватить Гёттинген. И не обычные тени — трехмерные, наброшены на немецкий рассвет, да, и наверняка в этих горах или под ними жили Титаны… До невозможности несоразмерные. Никогда не унесет их река. Никогда, взглянув на горизонт, не заподозрят, что пред ними бесконечность. Ни на дерево не залезешь, ни в долгое странствие не отправишься… остались только глубокие отпечатки, оболочки в ореолах, что распростерлись над туманами, куда погружаются люди…

Лиха взбрыкивает прямой ногой, словно танцовщица, и склоняет голову набок. Ленитроп показывает западу средний палец, опрометчивый палец затеняет три мили облака в секунду. Лиха хватает Ленитропа за хуй. Ленитроп нагибается и кусает Лиху за сиську. Огромные, они танцуют в целом зале зримых небес. Он сует руку ей под платье. Она оплетает ногой его ногу. Фантомы по краям размываются от красного к индиго — накатывают гигантски. Под облаками все застыло и утрачено, как Атлантида.

Но Brockengespenstpbänomen[174] стреножены тонкой гранью рассвета, и вскоре тени, усохнув, снова подползают к своим обладателям.

— Скажи, а этот Чичерин когда-нибудь…

— Чичерин слишком занят.

— Ну да, а я, можно подумать, трутень.

— Ты другой.

— Ну-у-у… ему надо бы увидеть.

Она смотрит с любопытством, но не спрашивает почему, — зубки замирают на нижней губе, и «варум»[175] (варрумм, рокот Пластикмена) дрожит в капкане рта. Оно и к лучшему. Ленитроп не знает почему. Если кто хочет учинить допрос, к Ленитропу обращаться бесполезно. Вчера у входа в старую шахту они с Лихой наткнулись на патруль Шварцкоммандо. Гереро час засыпали Ленитропа вопросами. Ой, да просто шляюсь, понимаете, ищу какой-нибудь, что называется, «человеческий сюжетец», увлекательный, само собой, нам всегда интересно, чем вы, ребята, заняты… В темноте хихикала Лиха. Они ее, небось, знают. Ее ни о чем не спрашивали.

Заговорил об этом потом — она толком не понимает, что такое у Чичерина с африканцами, но страсти в клочья.

— Ненависть, вот что, — сказала она. — Глупо, глупо. Война закончилась. Не политика, не «да пошел ты нахуй, старина», а старая добрая личная ненависть в чистом виде.

— Энциан?

— Ну, наверное.

А Брокен, оказывается, оккупирован и американцами, и русскими. Гора стоит на будущей границе советской зоны. За крутом света костра маячили штукатурно-кирпичные руины радиовышки и туристическая гостиница. Всего пара взводов. Никого старше сержантов. Все офицеры в Бад-Гарц-бурге, в Хальберштадте, где поуютнее, пьют и трахаются. На Брокене витает обида — прямо чувствуется, но ребятам нравится Лиха, они терпят Ленитропа и, что всего удачнее, артиллеристов тут вроде бы нет.

Безопасность, впрочем, мимолетна. Майор Клёви скрежещет зубами на весь Гарц, по ходу его набега тысячи дятлов, доведенных до сердечного приступа, черно-белыми стаями сыплются с деревьев, задрав лапки, под рев Взять эту асейную сволочь я срать хотел сколько надо людей пригони мне дивизию, понял, пацан? Он снова почует след — дай только время. Рехнулся. Ленитроп и сам чутка с приветом, но не до такой же степени, эта травля — по-честному нездорово. Возможно ли… ага, еще б его не посещала такая мысль, — что Клёви сговорился с этими «роллс-ройсами» из Цюриха? Возможно, их связи не знают границ. Клёви корешится с «ГЭ», «ГЭ» — это капиталы Моргана, в Гарварде тоже деньги Моргана, и наверняка где-то перехлест с Лайлом Елейном… да кто они, а? нафига им сдался Ленитроп? Он теперь точно знает, что безумный нацистский ученый Цвиттер — один из них. А милейший старик профессор Глимпф просто поджидал в «Миттельверке» на случай, если появится Ленитроп. Боже ж ты мой. Если б Ленитроп в ночи не пробрался тишком обратно в Нордхаузен, к Лихе, они б его точно уже заперли, может, избили бы, а может, прикончили.

Перед уходом с горы им удается выцыганить у часовых шесть сигарет и сколько-то сухих пайков. Друг Лихиного друга живет на ферме в Гольдене-Ауэ, двинулся на воздухоплавании, зовут Шнорпом, направляется в Берлин.

— Да не хочу я в Берлин.

— Ты хочешь туда, где нету Клёви, либхен.

Шнорп сияет, рад компании, только что вернулся из гарнизонной лавки с грудой плоских белых коробок — везет в Берлин товар.

— Без проблем, — сообщает он Денитропу, — не ссы. Я сто раз летал. Да кому он нужен, воздушный шар.

Он ведет Ленитропа на зады, и там на покатом зеленом склоне подле огромной кучи ярко-желтого и алого шелка стоит ивовая гондола.

— Скромненько так линяем, — бормочет Ленитроп. Из яблоневого сада прибегает кодла детишек — помочь отнести в корзину пятигаллонные жестяные канистры хлебного спирта. Послеполуденное солнце разбрасывает тени вверх по склону. Ветер с запада. Ленитроп дает Шнорпу огоньку от «зиппо», чтоб разжечь горелку, детишки расправляют складки аэростата. Шнорп крутит горелку, огонь выстреливает вбок и — с монотонным ревом — в отверстие громадного шелкового баллона. Детишки в просвете идут волнистой жаркой рябью. Шар медленно надувается.

— Не забудь меня, — Лиха перекрикивает рев горелки. — Еще увидимся…

Ленитроп и Шнорп забираются в гондолу. Шар приподнимает над землей и подхватывает ветром. Полетели. Лиха и детишки держат гондолу за планширы, баллон еще не развернулся целиком, но набирает скорость, тащит их в горку, ноги еле успевают, все хихикают и кричат. Ленитроп старается убраться с дороги — Шнорпу надо следить, чтоб огонь устремлялся в баллон и стропы не запутались. Наконец баллон вздернут на солнце, нутро взметается буйным клубом желто-алого жара. Бойцы наземной команды один за другим отваливаются, маша на прощание. Последняя — Лиха в белом платье, волосы заправлены за уши и заплетены в косички, мягкий подбородок, мягкий рот, большие серьезные глаза смотрят на Ленитропа, сколько возможно, пока не приходится разжать руки. На коленях в траве она посылает ему воздушный поцелуй. Сердце Ленитропа, без руля и ветрил, раздувается любовью и взлетает аэростатом. Чем дольше он в Зоне, тем больше времени требуется ему, чтоб сообразить и приструнить себя: соберись, слюнтяй. Что такое здесь творят с его мозгами?

Они взмывают над еловым строем. Лиха и дети уменьшаются до мазков тени на зеленом поле. Горы отступают, разглаживаются. Вскоре, обернувшись, Ленитроп видит Нордхаузен: Собор, Ратушу, церковь Святого Блазия… обескрышенный квартал, где он нашел Лиху…

Шнорп пихает его локтем в бок и тычет пальцем. Вскоре Ленитроп различает колонну — четыре грязно-оливковые машины торопливо пылят по дороге к ферме. Похоже, «Канальи Клёви». А Ленитроп болтается под этим разноцветным пляжным мячом. Ну, я не знаю…

— Я бич божий, — некоторое время спустя орет Ленитроп. Теперь шар летит неуклонно на северо-восток, и они, подняв воротники, жмутся поближе к спиртовому пламени — между ветром в спину и теплом спереди градиент, пожалуй, градусов 50. — Надо было сразу предупредить. Ты меня даже не знаешь, а теперь мы летим прямо в русскую зону.

Шнорп — волосы во все стороны, праздник сенокоса какой-то, — эдак по-немецки печально кривит верхнюю губу.

— Нет никаких зон, — грит он — Лиха тоже так грит. — Никаких зон, только Зона.

Немного погодя Ленитроп начинает рыться в коробках, которые прихватил Шнорп. Дюжина коробок, и в каждой толстенный золотистый торг с кремом — в Берлине за такое дадут фантастические деньжищи.

— Ух ты, — кричит Ленитроп, — ни фига себе. У меня, кажись, галлюцинации, — и прочую закадычную малолетнюю ерунду в том же роде.

— Тебе нужен талон из гарнизонной лавки. — Впаривает.

— Сейчас я не могу себе позволить даже карточку на муравьиный бандаж, — прямо отвечает Ленитроп.

— Ну, я с тобой этим вот поделюсь, — через некоторое время решает] Шнорп, — а то я чего-то оголодал.

— Батюшки ох батюшки. — Короче, Ленитроп вгрызается в торт! тащится, слизывает крем с рук, и тут ненароком замечает в небе со стороны Нордхаузена странноватенький такой темный объект, с точку размером. — Э…

Шнорп оборачивается.

— Kot![176] — достает латунную подзорную трубу и прилаживает ее, сверкающую, на планшир. — Kot, Kot — без опознавательных знаков.

— Интересно…

Они наблюдают, как из воздуха — такого синего, что возьми пальцами, разотри, и пальцы посинеют, — точка постепенно распускается старым и ржавым разведсамолетом. Потом слышно, как рычит и лопочет двигатель. Потом у них на глазах самолет уклоняется на вираж и заходит на цель.

Ветерком доносит слабое пение Фурий:

Макгуайр залез в уголок,

Где нежно любил усилок.

Не нашел пробок плавких,

Весь теперь в бородавках,

А в спальне сгорел потолок.

Ja, ja, ja, ja!

А в Пруссии кисок не ели…

Самолет гудит в паре ярдов, кажет брюхо. Чудовище на сносях. Из маленького люка выглядывает красная рожа в кожаном шлеме и очках.

— Ах ты сволочь асейная, — пролетая мимо, — щас мы тебе твою жопу да на блюдечке.

Не задумываясь, Ленитроп хватает торт.

— Нахуй пошел. — Швыряет снайперским броском — самолет трюхает мимо, — и торт пляп вляпывается Клёви прямо в морду. Во. Руки в перчатках шкрябают месиво. Выныривает майорский розовый язык. Крем летит по ветру, желтые капельки орошают землю длинной дугой. Люк захлопывается, разведсамолет ускользает подальше, медленно делает бочку, описывает круг и возвращается. Шнорп и Ленитроп хватают по торту и ждут.

— Вон у них двигло без обтекателя, — отмечает Шнорп, — туда и метим. — Теперь фюзеляж виден сверху, кабина до отказа набита испитыми американцами, которые поют:

Жил один человек, звался Риттер,

Он трахал мобильный трансмиттер.

У него член размок

И свалился в носок,

И, к несчастью, еще вырос клитор.

Сотня ярдов, все ближе и ближе. Шнорп хватает Ленитропа за локоть и показывает за правый борт. Провидение удумало вывалить у них на пути большой и белый облачный склон, и ветер несет шар туда на всех парах: кипящая тварь выставляет белые щупальца, торопит скорее… скорее… и вот они внутри, в этом мокром ледяном убежище…

— Они будут караулить.

— Нет. — Шнорп прикладывает ладонь к уху. — Отрубили мотор. Они тоже здесь. — Свивальная тишина длится пару минут, но затем, конечно:

Шрёдер в качестве эксперимента

Сервоприводы дрючил зачем-то.

На конце его уда

Вырос рог. «Что за чудо», —

Сказал Шрёдер и нанял агента.

Шнорп возится с розово-серым ореолом горелки, чтоб стать понезаметнее, но особо не потерять высоту. Без никаких ориентиров они плывут в личном тусклом шаре света. Выходы гранитных пластов кулаками слепо тычут снизу в облако, нащупывают гондолу. Где-то летит самолет — своим курсом, со своей скоростью. Аэростат беспомощен. Здесь бинарные решения утратили смысл. Облако наваливается, душит. Жирными каплями собирается на тортах. Внезапно, сипло и похмельно:

Один славный малой из Декатура

Лег однажды с ЖК-генератором

Его яйца и лингам

Заморозились мигом,

И очко не спасли лубрикаторы.

Туманные завесы расходятся и открывают взору американцев — до них меньше десяти метров, и планируют они немногим быстрее аэростата.

— Давай! — орет Шнорп, меча торт в голый мотор. Ленитроп промахивается — его снаряд размазывается по ветровому стеклу перед пилотом. Шнорп уже швыряет в двигатель мешки с балластом — один застревает между двумя цилиндрами. Застигнутые врасплох американцы в сумятице нащупывают пистолеты, гранаты, пулеметы или что там эти фрукты из артиллерии таскают с собой в смысле легкого вооружения. Но они уже просквозили мимо, и снова сгущается туман. Слышны одиночные выстрелы.

— Черт, мужик, если они попадут в баллон…

— Тш-ш. По-моему, нам телеграмма от пускового магнето. — В сердце-вине облака недовольно ржет мотор, который не желает заводиться. Отчаянно скрипит проводка.

— Ай, блядь! — приглушенный вскрик вдали. Прерывистый вой слабеет, затем тишина. Шнорп лежит на спине, чавкает тортом, горько смеется. Половина его товара выброшена за борт, и Ленитропу малость неловко.

— Нет-нет. Не ссы. Это же как торговля в древности. Мы опять к ней вернулись. Второй шанс. Переходы долги и опасны. Потери в пути неизбежны — такова жизнь. Это ты наблюдал Ur-Markt[177].

Через несколько минут облака расступаются, и аэростат тихо плывет под солнцем, со строп каплет, баллон еще блестит облачной влагой. Самолета Клёви нигде не видать. Шнорп подкручивает горелку. Они поднимаются.

Ближе к закату Шнорп впадает в задумчивость:

— Смотри. Краешек видно. На этой широте земная тень бежит по Германии со скоростью 650 миль в час — так реактивный самолет летает. — Облачная пелена распалась на туманные грядки цвета вареных креветок. Аэростат плывет над сельским пейзажем, чьи зеленые заплаты сумрак уже подталкивает к черноте: нитка речки, вспыхивающая в закатном солнце, замысловато угластая схема еще одного обескрышенного городка.

Закат желто-красен, как баллон. Мягкий шар, коробясь, оседает на горизонт персиком на фарфоровом блюде.

— Чем дальше на юг, — продолжает Шнорп, — тем быстрее летит тень, на экваторе — тысяча миль в час. Фантастика. Преодолевает скорость звука где-то над Южной Францией, на широте Каркассонна примерно.

Ветер пихает их дальше, к северо-северо-востоку.

— Южная Франция, — вспоминает Ленитроп. — Ага. Вот и я там скорость звука преодолел…

□□□□□□□

В Зоне разгар лета: души покойно обретаются за обломками стен, крепко спят, свернувшись в воронках, трахаются, задрав серые рубашки, под сводами водоводов, грезят, дрейфуя средь полей. О еде грезят, о забвенье, о какой-то другой истории…

Безмолвия — убежища звука, так перед приливной волной убегает прибой: звук сливается по склонам акустического прохода, чтобы собраться еще где-то огромным шумовым выплеском. Коровы — здоровые нескладехи в черных и белых кляксах, запряженные нынче на пахоту, потому что германские лошади в Зоне едва ли не повымерли все, — с непроницаемыми мордами влекутся прямо на минные поля, засеянные еще зимой. По всем угодьям барабанят распрочертовские взрывы, повсюду ливнем проливаются рога, рульки и ромштексы, а по клеверищам разбросаны стихшие мятые колокольцы. Лошадям хватило бы ума не лезть на рожон — только немцы извели своих лошадей, промотали породу, загнали в полный абзац: в стальные стада, в ревматические топи, в беспопонные зимние стужи наших недавних Фронтов. Немногие, может, обрели приют у русских, которым до лошадей еще есть дело. Русских частенько слышно по вечерам. Костры их лучатся на много миль из-за буковых лесополос в мари северного лета — почти сухой, она до ножа заостряет лезвие пламени, в лад косматыми аккордами шпарит десяток баянов и гармошек с язычковым звоном, а в песнях полно жалобных ствий и зных, причем голоса союзниц звучат чище всех. Кони ржут и бродят в шелестящей траве. И мужчины и женщины добры, находчивы, нетерпимы — самая радостная публика из выживших в Зоне.

Туда-сюда по всей этой трепещущей плоти перемещается безумный падальщик Чичерин — металлический главным образом. Когда он говорит, стальные зубы его подмигивают. Под начесом у него — серебряная пластина. Золотая проволочная плетенка трехмерной татухой скрепляет мелкие обломки хрящей и косточек в правом коленном суставе, чья форма чувствуется всегда — печать ручной работы боли, его благороднейшая боевая награда: потому что невидима и только он ее ощущает. Четыре часа операции, в темноте. На Восточном фронте; ни сульфаниламидов там, ни анестезии. Есть чем гордиться.

Сюда он пришел маршем — хромая, чего, как и золота, у него не отнимешь, — из хлада, из низин, из тайны. Официально он подчиняется ЦАГИ — это Центральный аэрогидродинамический институт в Москве. Среди прочего в его задачи входит техническая разведка. Но подлинное задание у Чичерина в Зоне — личного свойства, маниакального характера и не отвечает, как неоднократно и разнообразно ему уже намекало со всей прозрачностью начальство, интересам народа. Чичерину сдается, что в буквальном смысле это недалеко от истины. Не уверен он только в интересах тех, кто его предупреждал. Быть может, у них свои резоны ликвидировать Энциана, что бы они там ни говорили. С Чичериным у них могут быть разногласия насчет сроков, мотивов. У Чичерина мотивы — не политические. Государствочко, что он строит в германском вакууме, основано на непреодолимой потребности, которую он уже и не старается понять, — на нужде уничтожить Шварцкоммандо и этого своего мифического сводного брата Энциана. Чичерин — из породы нигилистов: среди предков у него пруд пруди бомбистов и удачливых боевиков. Он даже отдаленно не родня тому Чичерину, что сговорился с Вальтером Ратенау в Рапалло. Тот, меньшевик, обратившийся в большевизм, смотрел далеко, и в эмиграции своей, и при возвращении верил в Государство, что их всех переживет, когда явится кто-нибудь и сядет на его место за столом, как сам он некогда подсидел Троцкого: сидельцы-то приходят и уходят, а сиденья остаются… ну и ладно. Такое бывает Государство. А вот с другой стороны, есть и чичеринская разновидность: смертное Государство, что не продержится дольше своих отдельных граждан. Он связан — любовью и страхом телесным — с теми студентами, что гибли под колесами карет, с глазами, по которым видны бессонные ночи, с объятьями, одержимо раскрытыми навстречу смерти от абсолютизма. Чичерин завидует их одиночеству, их желанию пройти до конца самостоятельно, вне пределов даже военной структуры, а часто и без ничьей поддержки или любви. Его собственная сеть фройляйн по всей Зоне — компромисс: он знает, что в ней чересчур уютно, даже если разведданные хороши. Однако ощутимые опасности любви, привязанности все равно для него слишком пустяковы, если учитывать то, что он должен сделать, — можно их и принять.

В самом начале сталинских дней Чичерин служил в «медвежьем углу» — в Семиречье. Летом арыки потели туманным ажуром по зеленому оазису. Зимой на подоконниках толпились липкие чайные стаканы, солдаты резались в преферанс, а наружу выходили только поссать либо прямо на улице из недавно модернизированной трехлинейки Мосина пострелять по удивленным волкам. То была страна пьяной ностальгии по городам, безмолвных киргизских скачек, нескончаемого труса земного… из-за землетрясений никто ничего не строил выше одного этажа, поэтому городок выглядел декорацией к вестерну: бурая грунтовка, а по бокам грандиозные двух-трехэтажные липовые фасады.

Чичерин приехал в эту дальнюю глушь даровать здешним племенам алфавит: среди них бытовала чистая речь, жест, касание, даже арабскую вязь не надо заменять. Чичерин работал подотчетно местному ликбезу — в Москве цепь ликбезов была известна под названием «красные юрты». С равнин съезжались молодые и старые киргизы, вонявшие конями, кумысом и травяным дымом, заходили внутрь и пялились на грифельные доски, покрытые меловыми закорюками. Чопорная латиница была в диковинку даже русским кадрам — высокой Галине в списанных армейских галифе и серых казацких сорочках… завитой горячими щипцами мягко лицей Любе, ее дорогой подруженьке… Вацлаву Чичерину, политическому сыскарю… все агенты — хотя никто под таким углом сего не рассматривал — представляли НТА (Новый Тюркский Алфавит) в до изумления чужой стране.

По утрам после общего завтрака Чичерин обычно брел в красную юрту на предмет поглядеть на эту училку Галину — она как-то по нраву, должно быть, женской сцепке-другой в его характере… в общем… часто выходил наружу, а в утренних небесах сплошные молнии — всполохи, ярые. Ужас. Земля содрогается почти неслышимо. Конец света, может, и настал, да только в Средней Азии это вполне себе обычный денек. Одно небохватное биенье за другим. Тучи, некоторые — очень четкие профилем, черные и рваные, — армадами плывут к азиатской Арктике над привольными десятинами трав, стеблями коровяка, что зыбятся прочь с глаз, серо-зеленые на ветру. Поразительный тут ветер. Но Чичерин стоит посередь улицы под открытым небом, подсмыкивает штаны, уголки лацканов колотятся об грудь, материт Армию, Партию, Историю — что ни загнало его сюда. Никогда не полюбит он ни это небо, ни равнину, ни народ этот, ни живность этого народа. И не оглянется, нет, даже на самых топких бивуаках души, даже в голом Ленинграде при встречах с неизбежностью смерти — своей и товарищей, — не припрячет никаких воспоминаний о Семиречье, чтобы в них укрываться. Ни донесшейся музыки, ни поездки летней… ни коня в степи в гаснущем свете дня…

Уж точно не Галину. Галину даже «воспоминанием» по уму не назовешь. Она уже скорей как закорюка алфавита, как порядок неполной разборки винтовки Мосина: да, это как помнить, что указательным пальцем левой руки следует придерживать курок в оттянутом положении, правой вынимая затвор, комплект взаимосвязанных предосторожностей, часть процесса, что протекает у трех изгнанников, Галины/Любы/Чичерина: там утрясаются перемены, своя маленькая диалектика, пока все не заканчивается, и за структурой больше ничего и не упомнить…

Глаза ее прячутся в железных тенях, глазницы потемнели, словно от очень метких ударов. Нижняя челюсть маленькая, квадратная, выпячена, когда говорит, больше видно нижние зубы… Улыбки не дождешься. У костей черепа резкие обводы, припаяны друг к другу крепко. В ее ауре меловая пыль, хозяйственное мыло, пот. И по углам — всегда — ее комнаты, у окна — отчаявшаяся Люба, хорошенькая соколица. Галина ее выучила — но летает из них только Люба, лишь ей ведом верстовой нырок, удар когтей, кровь, а поджарой хозяйке ее суждено оставаться внизу, в классе, запертой словами, сугробами, изморозными схемами белых слов.

За тучами вибрирует свет. Чичерин несет грязь с улицы в центр ликбеза, Люба заливается румянцем, комичный китаец-разнорабочий Чу Пян как бы лебезит и шваброй метет перед ним пол, ранний ученик-другой оделяет непроницаемым взором. Разъездной «местный» учитель Джакып Кулан поднимает голову от кучи пастельных топографических карт, черных теодолитов, шнурков, тракторных сальников, запальных свечей, рулевых тяг в тавоте, стальных палеток, патронов калибра 7,62 мм, крошек и огрызков лепешек, чтобы поклянчить папироску, которая уже покинула чичеринский карман и на пути к нему.

Благодарно улыбается. Попробовал бы не. В намерениях Чичерина он не уверен, в дружбе русского — и подавно. Отца у Джакыпа Кулана убили в восстании 1916 года, когда он пытался удрать от войск Куропаткина через границу в Китай, — среди примерно 100 киргизских беглецов, которых как-то под вечер истребили у пересохшей речки, кою, вероятно, можно проследить к северу до нуля на самой вершине мира. Русские переселенцы, поддавшись полномасштабной панике самосуда, окружили смуглых беженцев и поубивали их лопатами, вилами, старыми берданами — что под руку подвернулось. Обычное дело в тогдашнем Семиречье даже в такой дали от железной дороги. Тем кошмарным летом они охотились на сартов, казахов, киргизов и дунган, как на дичь. Вели ежедневный счет. Состязание — добродушное, однако не просто игра. Кони двинули тысячи неугомонных туземцев. Имена их и даже количества навеки утрачены. Опенки кожи, манеры одеваться становились резонными причинами: можно лишить свободы, избить, а то и убить. Даже голоса: потому что по равнинам этим проносились слухи о немецких и турецких агентах — не без помощи Петрограда. Предполагалось, что это туземное восстание — дело рук иностранцев, международный заговор в рассуждении открыть новый фронт в войне. Еще толика западной паранойи, прочно укорененной в европейском политическом равновесии. Как тут могли быть казахские, киргизские — вообще восточные — резоны? Разве не счастливы нацмены? Неужто полвека русского владычества не принесло прогресса? обогащения?

Ну а пока по московскому промыслу Джакып Кулан — сын национального мученика. К власти пришел грузин — к власти в России, древней и абсолютной — и объявил Доброту к Нацменьшинствам. Но хоть обаятельный тиран и делает, что может, Джакып Кулан как-то умудряется оставаться таким же «туземцем», как и прежде, и что ни день его эти русские замеряют на предмет неугомонности. Его гнедое лицо, долгие узкие глаза и пыльные сапоги, куда он ездит, когда уезжает и что на самом деле творится в одиноких сыромятных шатрах Снаружи, в аулах, на этом ветру, — эти загадки им неохота раскусывать, неохота мараться. Они кидают дружелюбные папиросы, творят ему бумажные бытия, используют его как Образованного Носителя Языка. Ему дозволено выполнять функцию — да, в общем, на этом и все… вот только то и дело — Любин взгляд, предполагающий соколиность: опутинки, небо и землю, странствия… Или от Галины — молчание там, где могли быть слова…

Здесь она стала знатоком молчаний. Великие молчания Семиречья еще не обрели алфавитного порядка, а быть может, не обретут никогда. Они в любое время могут проникнуть в комнату, в сердце, вновь предавая мелу и бумаге разумные советские альтернативы, принесенные сюда агентами ликбеза. Таких молчаний не заполнить яналифу, не ликвидировать, они необъятны и пугающи, как стихии в этом медвежьем углу, — масштабированы под Землю покрупнее, под планету дичее и дальше от солнца… Ветра, городские снега и приходы жары в Галинином детстве не бывали столь огромны, столь безжалостны. Сюда ей надо было, чт обы узнать, как пережить землетрясение, переждать песчаную бурю. Каково сейчас будет вернуться — снова в город? Часто ей снится некая изысканная модель из папье-маше, город градостроителя — изумительно детализованный, такой крохотный, что подошвы ее сапог при каждом шаге сносят целые кварталы; и в то же время она там живет, в этом крохотном городе, в глухой ночи просыпается, моргает от болезненного дневного света, что льется сверху, ждет уничтожения, ударов с небес, ужасно от этого ожидания напрягается, не способная даже поименовать то, что подступает, но зная — так ужасно, что и не выговоришь: это она сама, ее среднеазиатское «я» гигантессы — вот какой Безымянной Твари страшится она…

Эти высокие, эти головой до звезд мусульманские ангелы… О, wie spurlos verträte ein Engel den Trostmarkt[178]… Он все время там, к западу, этот африканский единокровный брат с его томиками поэзии, изборожденными и усеянными тевтонскими шрифтами, черными, как горельник, — ждет, одну за другой пятная страницы, за бессчетными верстами низин и зонального света, что клонится наискось, когда своим чередом приходят их осени каждый год, что клонится к холке планеты, как старый цирковой наездник, старается привлечь их внимание не чем-нибудь, а лишь своим лицом напоказ, и, что ни отточенный, совершенный крут по арене, ему это не удается.

Но разве Джакып Кулан то и дело — нечасто — не смотрел на Чичерина через весь бумажный класс, либо врасплох у окон в зеленую раскрытую глубину, эдаким особенным взглядом? Не говорил ли взгляд этот: «Что бы ты ни сделал, что бы он ни сделал — ничто не поможет тебе в смертности твоей»? И еще: «Вы братья. Вместе, порознь — велика важность. Живи. Когда-нибудь умри, с честью, подло — только не от его руки…» Свет всякой общей осени приносит тот же бесплатный совет, и всякий раз надежды в нем чуточку меньше. Но ни тот брат, ни другой слушать не умеют. Черный, должно быть, где-то в Германии обрел собственную разновидность Джакыпа Кулана, какого-нибудь юного туземца, что гляделками своими развеет его германские грезы о сошествии ангела Десятой Элегии, взмахи крыл его уже на закраинах яви, явился и топчет бесследно белый рынок собственного изгнанья… Лицом на восток, черный лик несет вахту с некоей зимней дамбы либо стены из мелкозернистого камня земного оттенка — озирает низменные пустоши Пруссии, Польши, целые лиги лугов ждут, а Чичерин тем временем, что ни месяц, все взвинченнее и от ветра лощенее с западного фланга, и видит, как История и Геополитика уверенно вводят их в конфронтацию, меж тем как радиоприемники верещат все громче, новые турбинные водоводы в ночи на ощупь содрогаются в гидроэлектроярости, что нарастает по пустым каньонам и ущельям, небеса днем густеют милями ниспадающих балдахинов, белых, будто виденья о небесных юртах баев, играют нынче и все равно неуклюже, но с каждой рассеянной схемой все менее игриво…

К обглодкам глухомани едут Чичерин и верный его спутник-киргиз Джакып Кулан. Конь Чичерина — вариант его самого: аппалуза из Соединенных Штатов по кличке Змей. Раньше Змей был чем-то вроде коня-содержанта. В позапрошлом году жил в Саудовской Аравии, и каждый месяц ему слал чек сумасбродный (или же, если вам в радость параноидные системы, кошмарно рациональный) нефтяной магнат из Мидленда, Техас, чтобы конь держался подальше от всяких американских родео, где знаменитый необузданный мустанг Полночь в те дни расшвыривал вьюношей налево и направо по выцветшим на солнце загородкам. Однако Змей у нас — не столько Полуночно-дик, сколько методично смертоубийствен. Хуже того — непредсказуем. Если выезжаешь его, он может быть безразличен или же смирен, как юная дева. Но вдруг, опять-таки без всякого предупреждены! схватившись припадком из последних ундуляций глубокого вздоха, может запросто вас прикончить единым жестом копыта, змеино изогнув шею и уставя глаз в тот миг и точку на земле, где вы прекратите жить. Тут никак не скажешь: по многу месяцев он может не доставлять хлопот. Чичерина пока игнорировал. Но трижды покушался на Джакыпа Кулана. Два раза киргиза спасало тупое везенье, а на третий он на самом деле удержался и долго скакал на жеребце, добившись в итоге сравнительного послушания. Но идя к позвякивающей изгороди Змея на склоне, Чичерин несет вместе с кожаной уздой и куском рубцеватого гобелена — кинуть коню на спину — сомнение, безутешную возможность: может, в последний раз киргизу не удалось его смирить? И Змей лишь выжидает…

Они едут прочь от железной дороги — все дальше от тех зон земных, что полюбезнее. По всему крупу и ляжкам аппалузы взрываются черные и белые звезды. В центре каждой новы — строгий круг вакуума, без цвета, куда полуденные киргизы на обочинах поглядывали и с ухмылками отводили глаза, мотнув головою к горизонту за спиной.

Чудны, чудны динамика нефти и манеры нефтяников. После Аравии Змей повидал немало перемен на пути к Чичерину, который может оказаться другой его половиной: множество конокрадов, трудных скачек, конфискацию тем правительством и этим, бегства в еще более отдаленную глушь. На сей раз — киргизские фазаны разбегаются от грохота копыт, здоровенные они птицы, что твои индюки, черно-белые с кроваво-красными кляксами у глаз, ковыляют к нагорьям — у Змея это, может, самое последнее приключение, теперь уж и не упомнишь родники в оазисах, над которыми курится дым, бородачей, резные с перламутром лакированные седла, поводья из крученой козлиной шкуры, женщин на седельных подушках, что от восторга воют во тьме в кавказские предгорья, — их по мазкам елезаметнейшей тропы уносит похоть, буря… только следы тянутся позади по этим предельным травяным угодьям: тени отпотевают и упокаиваются в фазаньем гомоне. Два всадника стремятся дальше, и движущая сила нарастает. Лесной аромат на крупе ночи медленно тает. На солнце, которое пока не их, ждет… Кто?.. Дожидается их невообразимое существо — рослое, и горит…

…даже теперь, во взрослых грезах к переполошившейся Галине является крылатый всадник, красный Стрелец с детских революционных плакатов. Вдали от галдежа, снега, истерзанных улиц сбивается она в комок тут, в азиатской пыли, ягодицы дугами ввысь, поджидает первого касания его — этого… Стальные копыта, зубы, некий свистящий взмах перьев поперек позвоночника… звенящая медь конной статуи на площади и ее лицо, вжатое в сейсмическую землю…

— Он солдат, — это Люба так про Чичерина, — и он далеко от дома. — Отправлен служить на дикий Восток и тянет лямку спокойно, невыразительно и явно под неким проклятьем власти. Слухи столь же неумеренны, сколь апатична эта страна. Командиры звеньев в комнате отдыха судачат о бабе — изумительной советской куртизанке, носившей ночную кофту из белой лайки и брившей себе идеальные ноги каждое утро до самой промежности. Осовременилась конеебка Катерина, вся в горностае и брильянтах. В любовниках у нее числились все — от министров до таких, как капитан Чичерин, естественно, самый у нее пресамый. Пока нео-Потемкины бродили ради нее по Крайнему Северу, пока умелые волки-технократы возводили в тундре поселения, целые урбанистические абстракции из льда и снега, наглый Чичерин — в столице, заховался у нее на даче, где они играли в рыбака и рыбку, террориста и Государство, путешественника и край волново-зеленого света. Когда на них в конце концов обратилось внимание властей, это отнюдь не означало смерть Чичерину, даже ссылки не означало — лишь истончение карьерных возможностей: вот так уж в те дни выпадали векторы. На добрую часть его золотых годков — Средняя Азия, либо атташе где-нибудь в Коста-Рике (ну — хорошо бы и впрямь когда-нибудь Коста-Рика — передышка от этого чистилища, чтобы прибой тасовался, зеленые ночи — как же ему не хватает моря, как грезит он о черных глазах, влажных, как у него самого, колониальных глазах, что опущены долу с балконов крошащегося камня…)

Между тем другой слух повествует о его связи с легендарным Вимпе, главным торговым агентом «Ostarzneikunde GmbH»[179], дочерней компании «ИГ». Поскольку общеизвестно, что представители «ИГ» за границей — на самом деле германские шпионы, подчиняются берлинской конторе под названием «NW7», этой истории про Чичерина поверить не так-то легко. Окажись она буквально правдой, Чичерина бы здесь не было — ни при каких условиях ему не сохранили бы жизнь ради этой спячки наяву в восточных гарнизонных городках.

Конечно, он мог быть с Вимпе знаком. Жизненные пути их некоторое время бежали довольно близко — как в пространстве, так и во времени. Вимпе был Verbindungsmann в классическом стиле, в нем чувствовался нездоровый энтузиазм: обворожительный симпатяга — такой, что шарм его валится на вас уступами или террасами силы: дружелюбные серые глаза, вертикальный гранитный нос, рот, что никогда не дрогнет, подбородок, неспособный к фантазиям… темные костюмы, безупречные кожаные ремни и серебряные запонки, ботинки из конской шкуры, что блистали под стеклянными потолками царских вестибюлей и по всему советскому бетону, неизменно щеголеват, обычно корректен, информирован и пылок касательно органической химии — его специальности и, как намекалось, его веры.

— Представьте шахматы, — в первые дни свои в столице, в поисках сравнения, которое может понравиться русским, — сумасбродную шахматную партию. — И далее показывал, если публика отзывалась (у него рефлексы торговца, он умеет автоматически рулить к наименьшему безразличию), как перед всякой молекулой раскрывается столько возможностей — возможностей к образованию связей, к связям разной прочности, от углерода, самого разностороннего, королевы, «Екатерины Великой периодической таблицы», до самых до водородиков, многочисленных и одноходовых, как пешки… и грубое противодействие шахматной доски, сдающейся в этой химической игре танцевальным фигурам в трех измерениях, «четырех, если угодно», а также радикально иное представление о том, что значат выигрыш и проигрыш… «Schwärmerei», — бормотали дома его коллеги, подыскивая предлоги откочевать к другим беседам. А вот Чичерин бы остался. Глупый романтик, он бы слушал и слушал, да еще и подхлестывал бы немца.

Не могли же они избегнуть наблюдения? Вскоре, по мере того как дело шло своим подавленным и бескровным чередом, советская цепь инстанций, заботливая, как любое семейство XIX века, начала предпринимать простые шаги к тому, чтобы этих двоих развести подальше. Консервативная терапия.

Средняя Азия. Но за недели смутного и мягкого сбора разведданных, пока наблюдатели еще не сообразили, что к чему… какие орлы-решки позвякивали в темных карманах этой неопределенности? С ранних дней разьяснительской работа Вимпе специализировался на бензилизохинолинах. Наибольший интерес представляли опийные алкалоиды и множество их вариаций. Ну да. Во внутренних помещениях конторы Вимпе — апартаментов довольно старого отеля — полно образцов, германской наркоты в удивительном изобилии, и Вимпе — джинн Запада — подносит их, пробирку за пробиркой, к носу маленького Чичерина, чтоб тот повосхшцался:

— Эвмекон, 2 %-ный раствор морфия… Дионин (как видите, добавляем этиловую группу к морфию, вот так)… Холопон и неалпон, пантопон и омнопон — все это смеси опийных алкалоидов в виде растворимых гидрохлоридов… и гликопон в виде глицерофосфатов… Вот эвкодал — кодеин с двумя водородами, гидроксилом, хлоргидратом… — помавает рукой вокруг собственного сжатого кулака… — которые свисают с разных частей молекулы. — Среди этих патентованных препаратов, перехватов и подробностей и проходит пол-игры… — Как француженки эти свои платья шьют, nicht wahr? тут ленточка, тут хорошенькая пряжка — и фасон попроще уже продан… А, это? Тривалин! — Одна из жемчужин его линейки препаратов. — Морфий плюс кофеин плюс кокаин — все в растворе, как валераты. Валериана, — корень и корневище: ваши пожилые родственники много лет назад, вероятно, принимали ее для укрепления нервов… кружавчики, можно сказать, — чуть-чуть отделки на голых молекулах.

И что было сказать Чичерину? Был ли там вообще Чичерин-то? сидел себе в замызганной комнате, где за стенами хлопали и скрипели лифтовые кабели, а внизу на улице так редко, что и неважно, грохочут дрожки, подгоняемые кнутом по этому старому черному булыжнику? Или снег хлестал в закопченные окна? Сколь далеко «слишком далеко» в глазах тех, кто отправил его в Среднюю Азию: повлечет ли одно лишь присутствие его в этих комнатах смерть автоматически… или все равно даже на этой стадии слабины довольно, и он сможет ответить?

— Но как только с болью покончили… простой болью… за… ниже нулевого уровня ощущения… я слыхал… — Он слыхал. Не самый тонкий способ перейти к делу, и Вимпе, должно быть, известны все стандартные вступления на свете. Некоторые военные просто рубят с плеча, а иные — столь безрассудных кровей, что вопрос об «утайке» и вовсе не встает, — это положительное безумие, они не только кавалерию на пушки бросят, но и сами атаку поведут. Это великолепно, однако не война. Погодите, будет вам Восточный фронт. Первым же боем своим Чичерин завоюет репутацию маньяка-самоубийцы. У немецких полевых командиров от Финляндии до Черного моря к нему выработается джентльменское отвращение. Всерьез будут недоумевать, имеется ли у этого человека хоть какое-то понятие о воинской порядочности. Его станут ловить и терять, ранить его, считать погибшим в бою, а он будет себе рвать вперед очертя голову, неистовый снеговик на зимних топях — и никакая поправка на ветер, никакая замена в полевых условиях на бутылочный обтекатель либо смертельную стрельчатую огиву их патронов «парабеллум» никогда не свалят его. Ему, как и Ленину, нравится Наполеоново «on s’engage, et puis, on voit»[180], а что же до очертения головы, ну, гостиничный номер этого типа из «ИГ» вполне мог оказаться в числе первых репетиций. У Чичерина дар путаться с нежелательными элементами, врагами строя sub rosa, контрреволюционным охвостьем и отребьем человечества: он такого не планирует, это оно само, а он — гигантская сверхмолекула со множеством свободных валентностей в любой момент времени и в потоке вещей… в танце вещей… и как бы… другие ни цеплялись, модифицируя тем самым фармакологию Чичерина, ее наружу явленную побочку не обязательно получится рассчитать заблаговременно. Чу Пяну, китайскому мастеру на все руки из красной юрты, что-то об этом известно. Чу Пян сразу понял в первый день, когда Чичерин явился доложиться, — и перецепился через свою швабру не столько чтобы внимание отвлечь, сколько отметить встречу. У Чу Пяна самого пара валентностей свободна. Он — живой памятник успехам британской торговой политики минувшего столетия. Эта классическая разводка до сих пор на слуху, даже сегодня знаменита холодной чистотой своего осуществления: завозим опий из Индии, знакомим с ним Китай — здорово, Фон, вот это опий, опий, познакомься, это Фон — ах воть как, моя кусай! — не-ет, хо-хо, Фон, твоя кури, ку-ри, вишь? — и вскоре Фон возвращается за новыми и новыми добавками, стало быть, на это говно создаешь неэластичный спрос, вынуждаешь Китай объявить его вне закона, после чего засасываешь Китай в пару-тройку опустошительных войн за право твоих торговцев продавать опий, которое к сему моменту уже называешь священным. Ты побеждаешь, Китай проигрывает. Красота. И Чу Пян — памятник всему этому, в наши дни целые караваны туристов приваливают на него поглядеть, обычно — когда он Под Действием…

— А вот, дамы и господа, как вы уже могли заметить, характерный сажистый окрас кожи… — Все стоят и пялятся на его ушибленный грезами экстерьер, внимательные мужчины с подстриженными бачками держат в руках жемчужно-серые цилиндры, женщины приподымают юбки, чтоб их не замарали эти жуткие азиатские существа, что кишмя кишат микроскопически на старых половицах, а экскурсовод отмечает самое любопытное металлической указкой, инструментом примечательно тонким, вообще-то даже тоньше рапиры, и часто сверкает им быстрее, чем глаз успевает следить… — Тяга его, как вы заметите, сохраняет форму при любых нагрузках. Ни телесное заболевание, ни дефицит поставок, похоже, не действуют ни на гран… — все их ясные, их мелководные глаза мягко плещутся, будто аккорды фортепиано из пригородной гостиной… неэластичная Тяга уже светится в этом спертом воздухе: это слиток превыше любых цен, из него еще можно начеканить соверенов, награвировать ликов великих правителей и пустить в оборот, пусть символизируют. Поехать стоило, чтоб только узреть сие сиянье, стоило долго гнать в санях, по мерзлой степи в огромных крытых санях, здоровенных, аки паром, прекрасно украшенных снизу доверху викторианскими имбирными пряниками, — а внутри для всякого класса пассажиров палубы и уровни, бархатные бары, хорошо укомплектованные камбузы, молоденький доктор Маледетто, которого обожают дамы, элегантное меню, в котором всё, от «Mille-FeuiUes ä la Fondue de la Cervelle» до «La Surprise du Vesuve»[181], салоны изобильно оборудованы стереоптиконами и библиотекой слайдов, дубовые туалеты отдраены до темно-красного, на панелях вручную вырезаны лица русалок, листья аканта, полуденно-садовые формы, чтобы напоминать сидельцу о доме, когда сие более всего потребно, жаркое нутро вознесено тут столь ужасно над головоломным пробегом кристаллического льда и снега, кои можно также наблюдать со смотровой палубы, мелькающие просторы горизонтальной бледности, катящие снежные поля Азии, под небесами из металла намного неблагороднее того, что мы явились сюда созерцать…

Чу Пян тоже их созерцает: вот пришли, потаращились и ушли. Фигуры из грез. Они развлекают его. Они от опия: если что-либо другое, не приходят. Гашиш он старается тут не курить — ну разве только из вежливости. Этот комковатый туркестанский фантазмаген сойдет для русского, киргиза и на прочий варварский вкус, а Чу подавай лишь маковые слезки. Грезы получше, не так геометричны, не так склонны обращать все — воздух, небо — в персидские ковры. Чу предпочитает ситуации, странствия, комедию. А обнаружить те же аппетиты в Чичерине, этом коренастом латиноглазом засланце из Москвы, этом советском содержанте — да тут любой через швабру перецепится так, что мыльная вода зашипит по полу и ведро гонгом блямкнет от изумления. От восторга!

Совсем немного погодя два жалких правонарушителя украдкой выползают на окраины встречаться. Местное общество скандализовано. Из неких глубин мерзостного тряпья и лохмотьев, болтающихся на нездоровом желтом теле, Чу извлекает отвратительный черный ком гадко смердящего вещества, завернутый в обрывок «Enbeksi Qazaq»[182] за 17 августа прошлого года. Чичерин приносит трубку — будучи с Запада, он отвечает за техническую сторону дела, — противное обугленное орудие с красно-желтыми повторами по британию, купленное с рук за горсть копеек в бухарском Квартале прокаженных и, да, к тому времени уже славно обкатанное. Безрассудный капитан Чичерин. Два дурцефала присаживаются на корточки за обломком стены, разваленной и скособоченной последним землетрясением. Мимо то и дело проезжают верховые, некоторые примечают парочку, некоторые нет, но все это — в молчаньи. Над головой в небеса толпой высыпали звезды. До самых глубин страны сдувает травы, и волны их протекают медленные, как овцы. Ветерок мягкий, уносит последний дым дня, ароматы стад и жасмина, стоячей воды, оседающей пыли… ветер, которого Чичерин никогда и не вспомнит. Как не связывает он сейчас эту сырую кашу сорока алкалоидов с ограненными, отполированными и фольгированными молекулами, что некогда одну за другой показывал ему торговец Вимпе и рассказывал их истории…

— Онейрин и метонейрин. Об этих вариациях в «Журнале АХО[183]» сообщил Ласло Ябоп в позапрошлом году. Ябопа снова одолжили — на сей раз как химика — американцам, чей Национальный научно-исследовательский совет запустил массивную программу исследований молекулы морфия и ее возможностей, — Десятилетний План, как ни странно, совпадающий с классическим исследованием макромолекул Карозерса из «Дюпона», Великого Синтезиста. Связь? Ну разумеется, она есть. Но мы о ней не говорим. ННИС каждый день синтезирует новые молекулы, и большинство — из кусков молекулы морфия. «Дюпон» нанизывает такие группы, например амиды, в длинные цепочки. Обе программы, похоже, дополняют друг Друга, не так ли? Американский порок модульного повторения сочетается с тем, что, пожалуй, и есть наша основная цель: отыскать вещество, способное устранить сильную боль и не вызвать привыкания… Результаты пока не обнадеживают. Мы, судя по всему, столкнулись с дилеммой, встроенной в саму Природу, — вроде ситуации Гейзенберга. Обезболивание и привыкание почти исключительно параллельны. Чем больше боли убирает аналгезия, тем больше мы этой аналгезии желаем. Похоже, одного свойства без другого нам не добиться — как субъядерному физику не определить положения частицы без неопределенности касаемо ее скорости…

— Это и я бы вам сказал. Но зачем…

— Зачем. Дорогой мой капитан. Зачем?

— Деньги, Вимпе. Вываливать деньги в сортир ради такого безнадежного поиска…

Откровенно, эдак по-мужски коснуться пристегнутого погона. Пожилая улыбка, исполненная Weltschmerz[184].

— Уступка за уступку, Чичерин, — шепчет торговец. — Вопрос в уравновешивании приоритетов. Исследователи довольно дешевы, и даже «ИГ» может помечтать, понадеяться без особой надежды… Подумайте, что значит отыскать такое средство — упразднить боль рационально, без дополнительной стоимости привыкания. Без прибавочной стоимости — все-таки в Марксе и Энгельсе что-то есть, — успокоить клиента. — Такой спрос, как «привыкание», не имеющий ничего общего с истинной болью, с истинными экономическими потребностями, не связанный с производством или трудом… таких неизвестных лучше меньше, чем больше. Мы умеем изготовлять истинную боль. Войны, само собой… заводские станки, промышленные аварии, автомобили со встроенной аварийностью, яды в пище, воде, даже в воздухе — все это величины, непосредственно увязанные с экономикой. Мы их знаем и умеем контролировать. Но «привыкание»? Что нам о нем известно? Туман и призраки. Любым двум экспертам ни за что не договориться о самом определении. «Принуждение»? А кого не принуждают? «Переносимость»? «Зависимость»? Что это значит? У нас только тысяча смутных академических теорий. Рациональная экономика не может зависеть от психологических капризов. Мы не могли планировать…

Что за предчувствие забилось в правом колене Чичерина? Что за прямое преобразование боли в золото?

— Вы на самом деле такой мерзавец или притворяетесь? Вы действительно торгуете болью?

— Болью торгуют врачи, но никому и в голову не придет упрекать их за это благородное призвание. А едва Verbindungsmann потянется к замку чемоданчика с образцами, все вы с воплями разбегаетесь. Ну что — среди нас вы почти не найдете наркоманов. В медицине их полно, а мы, торговцы, верим в истинную боль, в истинное освобождение — мы рыцари на службе у этого Идеала. У нас на рынке все должно быть взаправду. Иначе мой работодатель — а наш химический картельчик есть модель для самой структуры наций — заблудится в иллюзии и грезе, и настанет день, когда он низвергнется в хаос. И ваш работодатель тоже.

— Мой «работодатель» — Советское государство.

— Аа? — Вимпе сказал «есть модель», не «будет». Удивительно, что они договорились досюда, если, конечно, договорились — с такой-то разницей убеждений и вообще. Вимпе, вместе с тем, намного циничнее, он бы сумел признать и побольше правды — у него порог неловкости выше. Может, он безгранично терпим к чичеринскому красноармейскому изводу экономики. Расстались они и впрямь на дружеской ноге. Вскоре после того, как Гитлер стал Канцлером, Вимпе перевели в Соединенные Штаты («Химнико», Нью-Йорк). Их связь с Чичериным, если верить гарнизонным сплетникам, на этом прекратилась — навсегда.

Но это все слухи. Хронологии их верить нельзя. Везде ползучие противоречия. Идеально, чтобы скоротать зиму в Средней Азии, если вы не сам Чичерин. А если вы — он, ну что — тогда положение ваше скорее незавидно. Не так ли. Зиму коротать придется на одних, считай, параноидальных подозрениях касаемо того, почему вообще вы здесь оказались…

Из-за Энциана, наверняка из-за него, проклятого. Чичерин был в Цент-рархиве, листал документы, дневники и судовые журналы эпического обреченного перехода адмирала Рожественского — некоторые и через 20 лет не рассекречены. И он теперь знает. А если все это есть в архивах, то знают и Они. Половозрелых барышень и германских торговцев дурью довольно, чтобы отправить человека на восток в любой исторический период. Но Они будут не Они, Они будут не там, где есть, без чуточки Дантова представления о репрессалиях. Может, простой талион и сгодится для военного времени, но вот политика между войнами требует симметрии и более элегантного понятия о справедливости — вплоть до чуть декадентского маскарада под милосердие. Это посложнее массовой казни, потруднее, и удовольствия поменьше, но тут комбинации, которых Чичерину не видно, охватом во всю Европу, а то и весь мир, их между войнами нельзя сильно расшатывать…

Выходит так, что в декабре 1904 года вице-адмирал Рожественский, командующий эскадрой из 42 русских боевых кораблей, на всех парах зашел в порт Аюдериц на юго-западе Африки. В самом разгаре Русско-японская война. Рожественский держал путь в Тихий океан на выручку другому русскому флоту, на много месяцев запертому японцами в Порт-Артуре. С Балтики, вокруг Европы и Африки, затем поперек всего Индийского океана и на север, вдоль последнего азиатского побережья: это плавание станет одним из самых эффектных в истории — семь месяцев и 18 ООО миль, до того самого дня в начале лета, в водах между Японией и Кореей, когда и где некий адмирал Того, сидевший в засаде, выплыл из-за острова Цусима и, не успели сумерки сгуститься, вручил Рожественскому его жопу на блюдечке. До Владивостока добрались только четыре русских корабля — почти все остальные потопил коварный япошка.

Отец Чичерина служил канониром на флагмане — «Князе Суворове». Эскадра задержалась в Людерице на неделю — пытались бункероваться. Переполненную бухту трепали шторма. «Суворов» постоянно заваливался на свои бункеровщики, срывая обшивку с бортов, 12-фунтовые орудия выходили из строя. Налетали шквалы, жирная угольная пыль вихрилась и липла ко всему — что к людям, что к стали. Команда трудилась круглосуточно, по ночам на палубе устанавливали прожекторы — таскали мешки с углем, полуослепнув от яркого света, ворочали лопатами, все в поту, кашляли, ворчали. Кто-то сходил с ума, некоторые кидались кончать с собой. После двух таких суток Чичерин-старший ушел в самоволку и на глаза не показывался, пока все не закончилось. Нашел девчонку гереро, потерявшую мужа в восстании против немцев. Сходя на берег, он такого не планировал — даже не мечтал. Что он вообще знал об Африке? В Санкт-Петербурге у него остались жена и ребенок, который едва научился переворачиваться. До сих пор дальше Кронштадта Чичерин-старший не бывал. Ему просто хотелось отдохнуть от нарядов, от того, к чему все дело шло… от того, что собирались ему сообщить черно-белые уголь и дуговой свет… бесцветье, и к нему примешивается нереальность — однако нереальность знакомая, она предупреждает: Все Это Инсценировано Для Того, Чтоб Посмотреть, Как Я Поступлю, Поэтому Неверный Шаг Недопустим… в последний день жизни, когда к нему со свистом понесется японское железо с кораблей так далеко в дымке, что и не разглядишь, он подумает о медленно обугливающихся лицах тех, кого считал знакомыми, о людях, что превращаются в уголь, древний уголь, посверкивающий каждым своим кристалликом в сиплом потрескивании «свечей Яблочкова», каждая чешуйка — точное попадание… заговор углерода, хотя «углеродом» Чичерин-старший его никогда не определял, то была сила, которой он избегнул, ощущение чрезмерной бессмысленной власти, что течет не туда… в ней он чуял Смерть. А потому дождался, когда корабельный старшина отвернется, чтоб прикурить папироску, и просто ушел — все они были слишком черны, искусственно черны, сразу и не заметишь, что кто-то слинял, — и на берегу обрел честную черноту серьезной девушки-гереро, которая показалась ему живительным глотком после долгого заточения, и остался с нею на краю плоского горестного городка, у железной дороги, в однокомнатной хижине из тонких деревцев, дощатых ящиков, тростника, грязи. Дуло дождем. Кричали и отдувались поезда. Мужчина и женщина не вылезали из постели и пили «кари» — его гонят из картошки, гороха и сахара, а на гереро это слово значит «питье смерти». На носу было Рождество, и он отдал ей медаль, полученную за какие-то артиллерийские учения давно, еще на Балтике. К тому времени, когда он ушел, они выучили имена друг друга и по нескольку слов на соответствующих языках — боюсь, счастливый, спать, любовь… начала нового наречья, пиджина, на котором, быть может, только они двое на целом свете и говорили.

Но он вернулся. Его будущее зависело от Балтийского флота, этого ни он, ни девушка не оспаривали. Шторм унесло, море покрылось туманом. Чичерин запыхтел прочь, запертый в темный и вонючий кубрик ниже ватерлинии, хлестал рождественскую водку да все брехал про то, как куролесил там, где не качает, на краю сухого вельда, сунув елду в то, что потеплее будет да подобрее одинокого кулака. В россказнях его она уже превратилась в знойную туземную девку. Морская байка, старая, как мир. Рассказывая, он переставал быть Чичериным, а становился одноликой толпой и до, и после себя, заблудшей, но отнюдь не бессчастной. Девчонка, может, и стояла на каком-нибудь мысу, провожая взглядом серые броненосцы, что один за другим растворялись в тумане Южной Атлантики, но — пусть вам тут заблагорассудится услыхать пару-другую тактов из «Мадам Баттерфляй» — скорее всего она отправилась куда-нибудь на заработки или спала. Нелегко ей придется. Чичерин оставил ее в тягости, и дитя родится через несколько месяцев после того, как наш канонир под вечер 27 мая пойдет ко дну там, откуда уже виднеются крутые утесы и зеленые леса Цусимы.

Немцы зарегистрировали рождение и отцовское имя (он это имя ей записал, как полагается у моряков, — сообщил, как его зовут) в центральном бюро в Виндхуке. Вскоре матери и ребенку выписали подорожную, чтобы вернулись в деревню своего племени. В переписи населения, проведенной колониальным правительством, дабы выяснить, сколько туземцев они положили, сразу после того как бушмены вернули Энциана в ту же деревню, значится, что мать его скончалась, но имя в документах сохранилось. Германская виза Энциана, датированная декабрем 1926 года, а впоследствии прошение о предоставлении немецкого гражданства тоже хранятся в берлинских архивах.

Побегать за всеми этими бумажками Чичерину пришлось дай боже. Для начала — лишь обмолвка-другая в документах Адмиралтейства. Однако то была эпоха Феодоры Александровны — этой, в лайковом исподнем, — и с доступом у Чичерина все было чуточку получше, чем сейчас. Кроме того, в действие вступил Рапалльский договор, поэтому в Берлин открылось сколько угодно ходов. Эта чудная бумаженция… в миг тошнотворнейшего самовозвеличивания ему предельно ясно, как у его однофамильца и убитого еврея вышло учинить такой затейливый театр в Рапалло — с единственной истинной целью довести до сведения Вацлава Чичерина существование Энциана… гарнизонная жизнь на востоке, как и некие наркотики, такое проявляет до изумления наглядно…

Но увы, неотвязность эта, похоже, его погубила. Досье, которое Чичерин собрал на Энциана (ему даже удалось ознакомиться с тем, что советская разведка собрала на тогда еще лейтенанта Вайссмана и его политические приключения на Зюдвесте), неким рьяным аппаратчиком было скопировано и размещено в чичеринском же досье. И так вышло, что не миновало и месяца-двух, как некто равно анонимный выписал приказ о командировании Чичерина в Баку, и Чичерин мрачно отправился на первый пленум ВЦК НТА (Всесоюзный центральный комитет нового тюркского алфавита), где его шустро приписали к Комиссии .

— похоже, некое G, звонкий увулярный взрывной. Разницу между ним и обычным G Чичерин так и не научится распознавать. Как начнешь разбираться, так и выясняется, что все Назначения на Чекалдыкнутые Буквы достаются недотепам вроде него. Шацк, пресловутый ленинградский назальный фетишист, который на партийные съезды ходит с черным атласным платком и да, уже далеко не раз не мог удержаться, протягивал руку и гладил по носу могущественных чиновников, тоже тут — сослан в Комиссию θ, где постоянно забывает, что в ΗΤΑ θ — это Œ, а не русский Ф, тем самым препятствуя процессу и сея смятение на всяком рабочем заседании. Занят он по большей части тем, что хлопочет о собственном переводе в Комиссию : «Или, на самом деле, — подбирается ближе, сопит, — сгодится простой N или даже М…» Пылкий и неуравновешенный прикольщик Радничный развел Комиссию , где  — нейтральный гласный, сиречь эдакое вялое «эх», — и там приступил к мегаломанскому прожекту заменигь все произносимые гласные в Средней Азии — а почему, собственно, только их, можно ведь и согласный-другой заодно — на эти самые «эхи»… ничего удивительного, если брать в расчет его послужной список из персонаций и фиктивных резолюций, а также блистательный, но обреченный заговор влепить Сталину в лицо виноградным тортиком: в заговоре этом он был замешан ровно настолько, чтобы заслужить лишь ссылку в Баку, а не что похуже.

Естественно, Чичерина тянет к этой компашке неисправимых. Совсем немного погодя как оно складывается: то Радничный предлагает проникнуть на нефтепромыслы и переодеть буровую вышку гигантским пенисом, то ныкаешься в арабских кварталах города вместе с печально известным украинским торчком Бутногорковым из Комиссии глоттального К (обычный К изображается здесь Q, а С произносится с каким-то чоканьем), ждешь сбытчика с гашишем, то отбиваешь назальные подкаты Шацка. Чичерину мстится, что на самом деле он в Москве, заперт в какой-то военный дурдом, а это пленарное заседание — всего лишь глюк. Кажется, тут у всех с головой не в порядке.

Больше прочего огорчает, что он как-то втянулся в борьбу за власть с неким Игорем Бульбадяном — парторгом престижной Комиссии G. Буль-бадян фанатично пытается отнять  у Комиссии Чичерина и заменить их все на G, вбивая клин из заимствованных слов. В залитой солнцем душной столовой эти двое фыркают друг на друга над подносами с запеканкой и шеча-манды.

В полном разгаре кризис: спорят, какую «g» использовать в «стенографии». Тут из-за этого слова страсти в клочья. Однажды утром из зала заседаний таинственно исчезают все карандаши. В отместку Чичерин с Радничным вечером пробираются в зал заседаний к Бульбадяну со слесарными ножовками, напильниками и горелками и реформируют весь алфавит на его пишущей машинке. Наутро — большая потеха. Бульбадян носится кругами и продолжительно орет. У Чичерина заседание, собрание призывают к порядку, ХРЯСТЬ! двадцать лингвистов и чиновников валятся на жопы.

Отголоски летают целых две минуты. Чичерин, с означенной жопы не подымаясь, отмечает, что у всех стульев вокруг стола заседаний ножки подпилены, а затем присобачены на место воском и снова залакированы. Профессионально сработано, ничего не скажешь. Может, Радничный — двойной агент? Добродушные розыгрыши — дело прошлое. Дальше Чичерину всё придется самому. Старательно, под светом лампы на ночной вахте, когда манипуляции с буквами скорее будут способствовать просветленьям иных орнаментов, Чичерин транслитерирует вступительную суру священного Корана предполагаемым НТА, после чего устраивает так, чтобы ее, подписанную именем Игоря Бульбадяна, раздали на сессии арабистам.

Это нарваться будь здоров. Арабисты — публика поистине одержимая. Они с жаром лоббируют Новый Тюркский Алфавит на основе арабских букв. В коридорах вспыхивают потасовки с непримиримыми кириллистами, летают шепотки о кампании бойкота любых латинских алфавитов по всему исламскому миру. (На самом деле кириллический НТА никому особо не по душе. На советской шее до сих пор висят старые царские альбатросы. В Средней Азии нынче сильно туземное сопротивление любому намеку на русификацию — вплоть до того, как язык выглядит в печати. Возражения против арабского алфавита проистекают из отсутствия знаков гласных и четкого соотношения один-к-одному между звуками и буквами. Поэтому латиница остается методом исключения. Но арабисты не сдаются. Все время предлагают реформированные арабские вязи — преимущественно основанные на модели той, что была принята в Бухаре в 1923-м и успешно применялась узбеками. Палатальные и велярные гласные разговорного казахского можно обойти использованием диакритиков.) Ко всему прочему, силен религиозный подтекст. Использование неарабского алфавита — грех, противно Аллаху: в конце концов, большинство тюркских народов — мусульмане, арабская вязь — письмо Ислама, это на нем слово Аллаха было передано в Ночь могущества, это письмо Корана…

Чего? Чичерин вообще соображает, на что решился этим своим подлогом? Это ж не просто святотатство, это открытое приглашение к джихаду. Соответственно, свора вопящих арабистов гоняет Бульбадяна по всему Черному городу — размахивают ятаганами и жутко щерятся. Нефтяные вышки — на страже, ободранные до кости во тьме. Из схронов своих лезут любоваться потехой горбуны, прокаженные, гебефреники и ампутанты. Развалились на ржавеющих боках нефтеперегонного железа, и все их общее небо — в мозаике ярких красок. Они населяют каморки, загоны и закутки административной пустоты, оставшейся после Революции, когда засланцев «Датч-Шелла» отсюда попросили и английские и шведские инженеры разъехались по домам. Теперь в Баку настал период затишья, сокращения расходов. Все нефтеденьги, высосанные Нобелями с этих месторождений, пошли на премии. Новые скважины бурят в других местах, между Волгой и Уралом. А тут — время поразмышлять о прошлом, рафинировать недавнюю историю, что выкачивается, зловонная и черная, из иных страт мозга Земли…

— Сюда, Бульбадян, скорей. — Арабисты — по пятам, улюлюкают пронзительно, безжалостно средь красно-оранжевых звезд над толпами буровых вышек.

Бам. Последняя собачка люка накинута.

— Стойте — что это?

— Пойдемте. Пора отправляться.

— Но я не хочу…

— Вы не хотите стать очередным дохлым неверным. Слишком поздно, Бульбадян. Поехали…

Первым делом он научается варьировать собственный коэффициент преломления. Можно выбрать что угодно, от прозрачного до светонепроницаемого. Когда унимается первый восторг экспериментов, он останавливается на эффекте бледного полосчатого оникса.

— Вам к лицу, — бормочут его проводники. — А теперь давайте быстрее.

— Нет. Я хочу заплатить Чичерину то, что ему причитается.

— Поздно. Вы ему ни в какой мере не причитаетесь. Уже не причитаетесь.

— Но он же…

— Он святотатец. У Ислама для такого — своя машинерия. Ангелы и санкции, а также осторожные допросы. Оставьте его. Ему предстоит иной путь.

Как же алфавитна природа молекул. Тут осознаешь это очень четко: находишь Комиссии по молекулярной структуре, весьма похожие на те, что были на пленарной сессии НТА.

— Видите: как они изымаются из грубого потока — формуются, чистятся, исправляются, так и вы некогда выкупали свои буквы у беззаконного, смертного излияния человеческой речи… Это наши буквы, наши слова: их тоже возможно модулировать, разламывать, переспаривать, переопределять, со-полимеризовать одну с другой во всемирных цепях, что время от времени всплывают на поверхность над долгими молекулярными молчаньями, будто видимые части гобелена.

Бульбадян постепенно осознает, что Новый Тюркский Алфавит — лишь одна версия процесса, каковой на деле гораздо старше — и обладает большим самосознанием, — нежели он имел основания мечтать. Вскоре неистовая конкуренция между О] и G блекнет до тривиальных детских воспоминаний. До смутных россказней. Он это преодолел: некогда кислый чиновник с верхней губою, очерченной ясно, как у шимпанзе, теперь он — искатель приключений, что наверняка уж отправился в собственное странствие подземным потоком, нимало не тревожась тем, куда поток вынесет его. Где-то выше по течению он даже посеял гордость своей легкой жалостью к Вацлаву Чичерину, коему не суждено увидеть то, что видит Бульбадян…

А печать марширует себе дальше без него. Курьеры носятся по проходам меж столами, за ними трепещут на ветру вымпелы смазанных гранок. Туземных печатников натаскивают в наборе этим НТА специалисты, засланные самолетами из Тифлиса. В городах расклеивают печатные плакаты — в Самарканде и Пишпеке, в Верном и Ташкенте. На тротуарах и стенах возникают первые отпечатанные лозунги, первые надписи «хуй», первые призывы «бей ментов» (и кто-то бьет! удивительная штука этот алфавит!), стало быть, магия, испокон веку ведомая шаманам на всех ветрах, уже действует политически, и Джакып Кулан слышит, как тень его линчеванного отца пишет прописи царапучим пером в ночи…

Но вот примерно теперь переваливают Чичерин и Джакып Кулан через невысокие шиханы и спускаются в аул, который искали. Селяне собрались кругом — весь день у них байрам. Тлеют костры. Посреди толпы расчистили пятачок, и даже из такой дали слышны два юных голоса.

Это айтыс — певческое состязание. В глазу всего аула стоят юноша и девушка, и у них происходит эдакая насмешливая — ну-ты-мне-как-бы-нра-вишься-хотя-в-тебе-к-примеру-пара-странностей-имеется — вроде как игра, а мелодия шныряет туда-сюда из кобыза и домбры, на которых плямкают и тренькают. Народ хохочет над удачными строчками. Тут главное — не расслабляться: обмениваетесь четырехстрочными куплетами, первая, вторая и четвертая строки в рифму, хотя длины произвольной, лишь бы дыхания хватало. Но все равно дело хитрое. Доходит и до оскорблений. В некоторых аулах после айтыса партнеры по многу месяцев не разговаривают. Когда Чичерин и Джакып Кулан въезжают в аул, девушка высмеивает лошадь противника, которая… ну, самую малость, ничего серьезного, однако все равно кряжистая… вообще-то на самом деле — жирная. Очень пузатая. Парня это задевает. Он заводится. В ответ выпуливает про то, как соберет всех своих друзей и расхерачит и ее, и всю ее семью. Публика реагирует эдаким «хмм». Никто не смеется. Девушка улыбается как бы через силу и поет:

Ты, как я гляжу, хлещешь кумыс,

И в речах твоих плещет кумыс.

Что ж ты делаешь, друг, когда брат мой

Ходит, краденый ищет кумыс?

Ой блин. Помянутый брат сейчас лопнет от хохота. Парнишка в ответ поет уже не слишком радостно.

— Это надолго. — Джакып Кулан слезает с коня и разминает колени. — Вон он сидит.

Очень старый акын — странствующий казахский певец — дремлет с пиалой кумыса у костра.

— Ты уверен, что он…

— Споет. Он всю эту землю насквозь проехал. Не спеть — это он свое ремесло предаст.

Они садятся, им передают пиалы сброженного кобыльего молока с кусками барашка, лепешками, горстью земляники… Юноша и девушка бьются голосами — и Чичерин вдруг понимает, что скоро кто-нибудь явится сюда и начнет записывать вот такое Новым Тюркским Алфавитом, который он помогал лепить… и вот так все это канет.

То и дело он поглядывает на старого акына, который не спит — только притворяется. На самом деле он излучает некий наказ певцам. Доброту. Ощущается безошибочно, как жар углей.

Медленно, по очереди оскорбления пары становятся мягче, забавнее. В ауле мог случиться апокалипсис, но теперь вместо него уморительное сотрудничество — будто у пары комиков в варьете. Они из кожи вон лезут, чтоб угодить слушателям. Последнее слово за девушкой:

Ты про свадьбу обмолвился вдруг?

А у нас и так свадьба, мой Друг, —

Это шумное наше веселье,

Этот наш теплый песенный круг.

И ты мне все-таки нравишься, хотя есть в тебе что-то эдакое… Пиршество набирает обороты. Голосят пьяные, болтают женщины, а малышня ковыляет то из юрт, то в юрты, да и ветер разогнался. Затем странствующий певец принимается настраивать домбру, и возвращается азиатское молчание.

— Ты все уловишь? — спрашивает Джакып Кулан.

— Застенографирую, — отвечает Чичерин, и «г» у него несколько глоттально.

ПЕСНЬ АКЫНА

С края света явился я.

Из легких ветра явился я.

Ужас такой мои видели очи,

Что даже Джамбул не воспел бы его.

Страх в моем сердце настолько силен,

Что железо резать ему нипочем.

В старых преданьях рассказы есть

О тех временах, что не помнит Коркыт,

Который добыл из древа ширгай

Первый кобыз и первую песнь, —

И в те времена в далекой земле

Горел негасимый Киргизский Свет.

В той земле неизвестны слова,

А очи горят, что свечи в ночи,

И лик Бога таится там

За непроглядной маской небес —

У высокой черной скалы в пустыне,

Когда наставали последние дни.

Будь та земля не так далека,

Будь ей известны и слышны слова,

Бог бы тогда золотым был кумиром

Или же в книге бумажным листом,

Но Он сияет Киргизским Светом,

Как-то иначе Его не познать.

Рев Его гласа — сама глухота,

Блеск Его света — сама слепота,

Стопы Его сотрясают пустыню,

На лик Его не взглянуть никому.

И человек не бывает сам свой,

Если узрит он Киргизский Свет.

И говорю вам: Его я видал

В дальней земле, что древнее тьмы,

Куда не заглянет даже Аллах.

И вот борода моя — сплошь изо льда,

Мне шагу без посоха не ступить,

Но этот свет обратит нас в детей.

Мне теперь не уйти далеко,

Мне нужно снова учиться ходить,

А речи мои льются вам в уши,

Точно младенца бессмысленный лепет.

Киргизский Свет глаза отнял мои,

И я чую всю Землю, как несмышленыш.

Ехать на север нужно шесть дней

По саям крутым и серым, как смерть,

Затем по камням пустыни к горе,

Чьей вершины белая юрта видна.

И если в пути не случится беда,

Черный кекур сам вас найдет.

Но если рождаться вам не с руки,

Оставайтесь у теплых красных костров,

И под боком у жен, в аулах родных,

И свет вас тогда никогда не найдет,

И сердце отяжелеет с годами,

И очи закроются только во сне.

— Есть, — грит Чичерин. — Поехали, товарищ. — Снова в путь, за спиной догорают костры, звенят струны пирующего аула — но вот уже его и поглотило ветром.

Стало быть — в саи. Далеко к северу в последнем свете дня мигает белая вершина. А тут, внизу, уже затененный вечер.

Чичерин достигнет Киргизского Света, но не собственного рождения. Никакой он не акын, и сердце у него никогда не было готово. Свет он увидит перед самой зарей. Тогда он 12 часов проваляется навзничь в пустыне, в километре под спиной у него доисторический город грандиознее Вавилона в задушенной минеральной спячке, а тень высокого кекура, заостряющегося к верхушке, танцует с запада на восток, и над Чичериным хлопочет Джакып Кулан, суетливый, как дитя с куклой, а на двух конских шеях высыхают кружева пены. Однако настанет день, и, как и горы, как и ссыльных поселенок с их бесспорной любовью к нему, с их невинностью, как утренние землетрясенья и ветер-тучегон, чистку, войну и миллионы за миллионами душ, изошедших за ним, Его он едва вспомнит.

Но в Зоне, таясь в глуби летней Зоны, Ракета — ждет. Снова так же притянет его…

□□□□□□□

На прошлой неделе где-то в британском секторе Ленитроп — ибо, осёл, испил водицы из декоративного пруда в Тиргартене — заболел. Любому берлинцу ныне известно: перед питьем воду надо кипятить, хотя некоторые после этого заваривают в ней всякое вместо чая — например, луковицы тюльпанов, а это неполезно. Ходят слухи, что самый центр луковицы — смертельный яд. Но все равно заваривают. Некогда Ленитроп — иначе Ракетмен, как он вскоре станет известен, — полагал, что надо бы их предостерегать против всяких тюльпанных луковиц. Дарить им чутка американского просвещения. Но они безнадежны за своими маскировочными сетками европейской боли: он отводит одну волнистую марлю за другой, но всегда под следующей — еще одна, непроницаемая…

И вот он под сенью дерев в летнем цвету, многие разбиты по горизонтали, а то и расщеплены, раскрошены — тонкая пыль с верховых троп вздымается в солнечных лучах сама собой, призраки лошадей по-прежнему нарезают раннеутренние круги по мирному парку. Ленитроп всю ночь не ложился и теперь жаждет, валится на пузо и лакает воду — всего лишь старый бродячий ковбой на водопое… Болван. Рвота, судороги, понос — и вот кто он такой теперь, чтоб мораль читать про тюльпанные луковицы? Ему удается доползти до незанятого погреба через дорогу от разбомбленной церквушки, свернуться калачиком — и следующие несколько дней протекают в жару, ознобе, сочатся жидким стулом, жгучим, как кислота: сгинул, наедине с властительным кулаком этого фашиста, мерзавца из кино, что крутит ему кишки, ja — сетшасс путтеш cратть, ja? Хоть бы одним глазком еще раз на Беркшир глянуть. Мамочка, мамуля! Войне кирдык, почему же мне нельзя домой? Наллина — отблеск «Золотой звезды» лютиком освещает ей подбородки, — только улыбу давит у окна и не дает ответа…

Жуткое время. В глюках — «роллс-ройсы» и среди ночи грохот сапог, что идут за ним. На улице тетки в платочках вяло роют траншеи для черной водопроводной трубы, уложенной на обочине. Днями напролет они болтают, смена за сменой, до самого вечера. Ленитроп лежит в пространстве, которое солнечный свет на полчасика навещает убогими лужицами тепла перед тем, как заскочить к другим: прости, мне пора, все по графику, до завтра, если дождя не будет, хе-хе…

Однажды Ленитроп просыпается от маршировки американского рабочего наряда вдоль по улице, ритм отмеряется негритянским голосом: хать-два, хать-два, хать-два, пра ВОЙ, ле ВОЙ… вроде как немецкая народная песенка с легким скользом вверх по гамме на слове «вой» — Ленитроп представляет себе манерный взмах рукой и головой налево, когда черный резко печатает шаг, как их дрессируют в учебке… видит его улыбку. На какую-то минуту ему в голову приходит воистину неуравновешенная мысль выскочить на улицу и попросить их снова взять его к себе, потребовать политического убежища в Америке. Но он слишком ослаб. Слабость у него в животе, в сердце. Он лежит, слушает, как затихают топот и голоса, гаснет звук родины… Тает, как призраки «белой кости», стародавних ПА теперь уносит безродно по дорогам из памяти прочь, они кучкуются на крышах товарняков забвенья, котомки и бедные беженские карманы, набитые трактатами, кои никто не станет читать, ищут иного хозяина: на Ракетмена уже навсегда махнули рукой. Где-то между жженьем в черепе и жженьем в жопе, если два эти жженья возможно для удобства разделить и соразмерить с угасающей каденцией, он продумывает фантазию, в которой его снова отыскивает Энциан, африканец — является предложить ему выход.

Поскольку мнится ему, что они и впрямь уже опять повстречались некоторое время назад — у заросшего тростником края болота к югу от столицы. Небритый, потный, вонючий Ракетмен неугомонно мотыляется по пригородам среди своего народа: солнце в дымке, а вонь гниющей трясины хуже Ленитроповой. За последние пару сугок спал он всего часа два-три. Натыкается на Шварцкоммандо — те деловито выуживают куски ракеты. По небу курсируют боевые порядки темных птиц. У африканцев партизанский вид: там и сям клочья старых мундиров вермахта и СС, гражданские обноски, общий только один знак — его носят на любом видном месте, раскрашенный красным, белым и синим стальной значок, вот такой:

Переделанный из знака отличия, что в Юго-Западной Африке был у германских солдат, когда те в 1904 году высадились подавлять восстание гереро, — им закалывали поля мягких шляп. Для зонгереро, понимает Ленитроп, знак этот — нечто глубокое, а то и мистическое. Буквы он узнает: Klar, Entlüftung, Zündung, Vorstufe, Hauptstufe[185], пять положений стартового переключателя в автомобиле управления пуском A4, — но не выдает Энциану своего знания.

Они сидят на склоне, жуют хлеб с колбасой. Мимо туда-сюда носится городская детвора. Кто-то поставил армейскую палатку, кто-то приволок пиво в бочонках. Разношерстный оркестр — дюжина духовиков в заношенных красно-золотых мундирчиках с кистями — играет попурри из «Мейстерзингера». По воздуху плывет чад. Капеллы пьянчуг в отдалении время от времени пускаются хохотать или петь. Воскрешение Ракеты — новое празднество для этой страны. Вскоре до народного сведения дойдет, насколько близок день рождения Вернера фон Брауна к Весеннему Равноденствию, и тот же германский импульс, что некогда катал по городишкам клумбы на колесах и устраивал потешные битвы юной Весны и смертельнобелой старой Зимы, станет возводить на росчистях и лужочках странные цветочные башни, а юный зиц-ученый кинется бегать кругами со стариком-Тяго гением или подобным ему паяцем, а детишки будут в полном восторге, хохотать будут…

Шварцкоммандос возятся по колено в грязи, самозабвенно увлечены спасением, моментом. A4, которую они сейчас явят на свет, применялась в последней безнадежной битве за Берлин — залп-выкидыш, боеголовка не взорвалась. Вокруг ее могилы забивают доски крепи, жижу передают ведрами и деревянными кадушками по людской цепочке, затем вываливают на берегу рядом с бивуаком, где сложены винтовки и вещмешки.

— Значит, Клёви не ошибся. Вас, ребята, так и не разоружили.

— Не знали, где нас искать. Мы для них сюрприз. Даже сейчас в Париже есть влиятельные фракции, которые не верят в наше существование. Да, как правило, я и сам не уверен.

— Это как?

— Ну, мне кажется, мы здесь только статистически. Вон тот, допустим, булыжник — определенный где-то на 100 %: камень знает, что он там, и все прочие тоже знают. А наши шансы оказаться здесь и сейчас перевешивают лишь слегка — малейший сдвиг в вероятностях, и нас тут нет: чпокк! и всё.

— Странные разговоры, оберст.

— Отнюдь, если вы побывали там же, где мы. Сорок лет назад на Зюдвесте нас едва не извели под корень. Без объяснения причин. Понимаете? Вообще беспричинно. Нас не могла утешить даже Теория Воли Божьей. То были немцы с именами, с послужными списками, люди в синих мундирах, которые убивали неуклюже и не без мук совести. Найти и уничтожить — каждый день. И так два года. Приказы отдавал человек — добросовестный мясник по фамилии фон Трота. Палец милосердия ни разу не коснулся чаш его весов… У нас есть слово, которое мы произносим только шепотом, мантра на те случаи, когда ожидается, что будет плохо. Mba-kayere. Вам тоже может пригодиться. Mba-kayere. Значит «я обойден». Для тех из нас, кто пережил фон Троту, это еще означает, что мы научились отстраняться от нашей истории и наблюдать за ней, мало что чувствуя. Слегка шизоидно. Нюх на статистику нашего бытия. Отчасти поэтому, я думаю, мы так и сблизились с Ракетой — обостренное осознание того, насколько случаен, совсем как мы, может быть «Агрегат 4» — насколько зависим от мелочей… от пыли, что проникает в таймер и прерывает электрический контакт… от слоя смазки, который и глазом-то не разглядишь, когда сало с кончиков человеческих пальцев осталось в клапане подачи жидкого кислорода и вспыхивает, едва он туда поступает, и все взрывается — я такое видал… от дождя разбухают вкладыши сервомоторов, или вода затекает в переключатель: коррозия, замыкание, сигнал заземляется, преждевременный Бренншлусс, и то, что жило, вновь становится всего-навсего «Агрегатом», агрегатом частей и мертвой материи, оно уже не способно двигаться, у него больше нет Судьбы какой-то определенной формы — прекратите так шевелить бровями, Шлакобери. Может, я тут несколько обтуземился, только и всего. Поживите с мое в Зоне — вам тоже Судьба примерещится.

Из болота доносится крик. Взмывают птицы, круглые и черные — катышки перца грубого помола в этом буйабесовском небе. Детвора резко тормозит, а духовой оркестр замолкает на полутакте. Энциан вскакивает и вприпрыжку несется туда, где собрались остальные.

— Was ist los, meinen Sumpfmenschen?[186] — Остальные, хохоча, загребают жижу горстями и швыряются в своего Hrapopepy, а тот пригибается, уворачивается, сам зачерпывает той же грязи и открывает ответный огонь. Немцы на берегу лупают глазами, учтиво шокированные сей недисциплинированностью.

В дощатом загончике из болота уже торчит пара триммеров, между ними — двенадцать футов жижи. Весь заляпанный и каплющий, Энциан — белая ухмылка обгоняет его на несколько метров — перемахивает через крепь в яму и хватает лопату. Настал примерно церемониальный миг: Андреас и Кристиан подошли с флангов, помогают чистить и копать, пока на свет не является где-то с фут стабилизатора. Определение Номера. Нгарореру приседает на корточки и смахивает грязь, обнажая часть косой черты, белую 2 и 7.

— Outase. — У прочих тоже рожи мрачные.

Ленитроп допетривает.

— Вы ожидали Fünffachnullpunkt, — немного погодя предполагает он, — пятикратного нуля, так? Хха-ааа! — Попался, попался…

Вскинув руки:

— Это безумие. Сдается мне, такого не существует.

— Нулевая вероятность?

— Мне кажется, зависит от числа искателей. Ваши люди его ищут?

— Не знаю. Я сам случайно услыхал. У меня нет никаких людей.

— Шварцгерэт, Шварцкоммандо. Шлакобери — предположим, где-то есть список по алфавиту, чей-то список — скажем, разведданные какой-нибудь спецслужбы. В какой-нибудь стране, какой — не суть. Но предположим, что в списке этом случайно оказываются два названия — «Черное устройство», «Черное подразделение» — и сополагаются. Вот и все, алфавитная случайность. Ни нам не обязательно быть реальными, ни ему, верно?

Болота мелькают прочь, в пятнах света под молочной мглой. За краями всего белым мигают негативные тени.

— М-да, тут и без того жутковато, оберст, — грит Ленитроп. — Помощи от вас никакой.

Энциан вперился в лицо Ленитропу, под бородой нечто вроде улыбки.

— Ладно. Кто за ней тогда охотится? — Весь такой таинственный, отвечать не хочет — да эта птица напрашивается на колкости, что ли?

— Этот майор Клёви, — высказывается Ленитроп, — вдоба-авок и Чичерин тоже!

Ха! Готов. Как честь отдал, каблуками щелкнул — лицо Энциана моментально переключается на совершенную нейтральность.

— Вы меня обяжете, — начинает он, но затем меняет тему: — Вы побывали в «Миттельверке». Как там люди Клёви уживаются с русскими?

— Закадычные кореша, похоже.

— У меня такое чувство, что оккупационные Державы буквально на днях пришли к соглашению выступить народным фронтом против Шварцкоммандо. Я не знаю ни кто вы такой, ни как пролегают ваши направляющие. Но они пытаются нас прихлопнуть. Я только что из Гамбурга. У нас были неприятности. Выглядело, как налет ПЛ, но за этим стояла британская военная администрация, и русские им содействовали.

— Жаль слышать. Чем я могу помочь?

— Не теряйте головы. Давайте все вместе выждем и посмотрим. Про вас все только и знают, что вы вечно где-нибудь выскакиваете.

К сумеркам ближе черные птицы — миллионы черных птиц — опускаются и рассаживаются на ветвях деревьев окрест. Деревья отягощаются черными птицами, ветви — что дендриты Нервной Системы, жиреют, погрузившись в щебечущие нервносумерки, готовятся к некоему важному сообщению…

Потом в Берлине, в подвале среди лихорадочных грез — дерьмо вытекает галлонами/час, сил нет даже хорошенько лягнуть крыс, что носятся мимо и прилежно таращатся в никуда, делая вид, что у берлинцев они сейчас не в таком уж и почетном фаворе, кривая душевного здоровья опустилась ниже некуда, солнце пропало так прочно, что вроде бы уже и навсегда, — тупое Ленитропово сердце на холостом ходу грит: «Шварцгерэт» — никакой не Грааль, ас, Г в «Имиколексе G» совсем не это означает. И ты — никакой не геройский рыцарь. Тебя разве что с Тангейзером сравнивать, с Поющим Пентюхом, — побывал под одной горой в Нордхаузене, спел песенку-другую под укелеле при свидетелях, и что — разве не чувствуешь, Ленитроп, будто тебя засосало трясиной греха? может, и не того, что «грехом» полагал Уильям Ленитроп, выблевавший почти весь 1630 год за борт этой «Арбеллы» …А затесался ты в чей-то чужой поход — какой-то фрау Хольды, какой-то Венеры в какой-то горе — и играешь в ее, этого существа, игру… сам же знаешь, что неким неодолимым манером игра эта — зло. А играешь, потому что заняться больше нечем, но игра от этого не становится правильной. И где тот Папа, чей посох тебе расцветет?

Вообще-то еще немного — и он столкнется со своей Лизаурой: с нею он некоторое время побудет, а потом снова уйдет. Миннезингер бросил свою бедняжку, и та покончила с собой. На что Ленитроп покинет Грету Эрдман, не столь ясно. На берегах Хафеля в Нойбабельсберге ждет она — ничтожнее собственных образов, что выживут в неопределенном количестве фильмокопий там и сям по всей Зоне и даже за морем… Все добрые осветители, что когда-либо накидывали для нее пурпурный фильтр на ос-иовной свет, отправились на войну или на смерть, и ей не осталось ничего, кроме безразличного солнца господа бога, а оно выбеливает, ужас, ужас… Брови выщипаны до карандашных штрихов, длинные волосы исчерчены сединой, руки отягощены перстнями всех цветов, матовости и уродства, носит довоенные наряды от «Шанели», без шляпки, шарфики, неизменно — цветочек: ее неотступно преследуют центральноевропейские ножные шепотки, что овевают, точно кожистые пологи Берлина, тем призрачнее ее жиреющую порушенную красоту, чем ближе они с Ленитропом друг к другу…

Вот как они знакомятся. Однажды ночью Ленитроп грабит огородик в парке. Без крыши над головой живут тысячи. Он украдкой огибает их костры… Ему нужны-то пучок зелени тут, морковка или кормовая свекла там, хоть как-то продержаться бы. Если его замечают — швыряются камнями, палками, не так давно вот старой ручной гранатой кинули: не взорвалась, но обосрался он, не сходя с места.

Сегодня вечером он циркулирует по орбите где-то вокруг Гроссер-Штерн. Комендантский час уж давно начался. Над городом висит амбре древесного дыма и гниенья. Средь разнесенных в прах голов каменных марк-графьев и курфюрстов, на рекогносцировке перспективной на вид капустной грядки, как гром с неба, прилетает аромат без сомнения нет не может быть да это же КОСЯК! Вдоба-авок запален где-то поблизости. Тут у нас золотом пропитанная зелень с косых пятаков Эль-Рифа, духмяные цветочки смолисты и летни, моська Ленитропа сама зачарованно находит путь через кусты по примятой траве, под расхераченными деревьями и тем, что сидит у них на ветвях.

Ну и точно: в яме от поваленного ствола, чьи длинные корни окаймляют картинку, точно заставу лепреконов, Ленитроп обнаруживает некоего Эмиля Обломма (по кличке «Зойре») — некогда самого пресловутого форточника и торчка Веймарской республики, — а по бокам у него две красивые девушки, и они все передают по кругу бодренькую такую оранжевую звездочку. Развратный старикашка. Ленитроп обрушивается, не успевают они и рылом повести. Обломм улыбается, протягивает руку, предлагая остаток покурки Ленитропу, и тот берет чинарик длинными грязными ногтями. Присаживается на корточки и принимается за дело.

— Was ist los? — грит Зойре. — На нас тут киф свалился. Аллах нам улыбнулся — ну, вообще-то улыбался он всем, нам просто выпало оказаться прямо на линии прицела… — Кличка, коя по-немецки означает «кислота», приклеилась к нему еще в двадцатых, когда он таскал с собой мерзавчик шнапса, который, буде Зойре окажется загнан в угол и сблефует, выставится пузырьком курящейся азотной кислоты. Вот Обломм достает еще один толстый марокканский косяк. Его поджигают верной «зиппо» Ленитропа.

Труди (блондинка) и Магда (знойная баварка) весь день мародерствовали на складе костюмов к вагнеровским операм. У них остроконечный рогатый шлем, зеленый бархатный плащ до земли, штаны из оленьей кожи.

— Скааажите-ка, — грит Ленитроп, — такой прикид, что глаз не отвести!

— Это вам, — улыбается Магда.

— Ой… нет. В Tauschzentrale[187] вам больше дадут…

Но Зойре настаивает.

— Вы разве никогда не замечали, что стоит вас вот так разбомбить — и если хочется, чтобы кто-нибудь появился, он непременно появляется?

Девушки опять передают друг Другу уголек чинарика, любуясь, как в блестящем шлеме он меняет формы, яркость, оттенки… хмм. Ленитропу приходит на ум, что без рогов шлем этот — просто вылитый носовой обтекатель Ракеты. А если удастся отыскать пару-другую кожаных треугольников, придумать, как их нашить на чичеринские сапоги… вдоба-авок и на спину плаща — здоровущую алую заглавную Р… Миг столь же чреват, как тот раз, когда Тонто после легендарной засады пытается…

— Raketemensch! — вопит Зойре, хватает шлем и свинчивает с него рога. Пусть сами по себе имена — пустое, но вот акт именования…

— Вам та же мысль пришла в голову? — Ой, странно. Зойре аккуратно помещает шлем на голову Ленитропу. Девушки церемонно набрасывают плащ ему на плечи. Разведгруппы троллей уже отправили нарочных проинформировать свой народец.

— Хорошо. Теперь слушайте, Ракетмен, — у меня тут неприятности.

— А? — Ленитроп воображал полномасштабную Шумиху в честь Ра-кетмена: люди таскают ему яства, вина и дев в раскладке на четыре краски, много дрыгают ногами и поют «Ля-ля-ля-ля», а на расфигаченных липах зацветают бифштексы, и по Берлину мягким градом громыхают жареные индейки, батат, а вдоба-авок из земли пузырятся растопленные маршмаллоу…

— Солдатские есть? — интересуется Труди. Ленитроп, сиречь Ракетмен, протягивает пол-увядшей пачки.

Опять по кругу идет косяк — пронзает и колет это корневое укрытие. Все забывают, о чем говорили. Пахнет землей. Стремглав носятся жучки, аэрируют. Магда подкурила Ленитропу сигаретку, и на губах у него теперь вкус клубничной помады. Помады? У кого нынче отыщется помада? На чем вообще подрубаются эти люди?

В Берлине так темно, что видно звезды — привычные, однако никогда прежде не распределялись так четко. Кроме того, можно складывать собственные созвездия.

— Ой, — вспоминает Зойре, — у меня ж проблемка…

— Есть очень хочется, — взбредает на ум Ленитропу.

Труди рассказывает Магде о своем миленке Густаве, которому охота жить в фортепиано.

— Наружу только ножки торчали, и он твердил: «Вы меня все ненавидите, вы ненавидите пианино!» — Их уже пробивает на хи-хи.

— За струны дергает, — грит Магда, — да? Вот параноик.

У Труди такие здоровенные блондинистые прусские ноги. Под светом звезд по ним вверх-вниз пляшут светлые волосики, под юбку и назад, в тенях ее коленей, в ямках под ними, эдакая звездная дрожь… А сверху высятся древесные корни, накрывают их всех — гигантская нервная клетка, дендриты оплетают город, ночь. Со всех сторон поступают сигналы — из минувшего тоже, вероятно, если не из грядущего…

Зойре, неспособный вовсе отложить дела в сторону, перекатывается, вздымается на ноги, держась за корень, пока голова его не решает, где именно ей упокоиться. Ухом в раструб, Магда колотит по шлему Ракетмена палкой. Шлем бряцает аккордами. Да и отдельные ноты не строят: вместе же все звучит крайне извилисто…

— Не знаю, который час, — Зойре Обломм озирается. — Нам разве не надо было в бар «Чикаго»? Или это вчера?

— Я не помню, — хихикает Труди.

— Слушай, Kerl[188], мне очень надо с американцем потрындеть.

— Милый Эмиль, — шепчет Труди, — не переживай. Он будет в «Чикаго».

Условливаются о сложной системе маскировки. Зойре отдает Ленитропу свой пиджак. Труди кутается в зеленый плащ. Магда надевает сапоги Ленитропа, а тот идет в носках и ее туфельки несет в карманах. Некоторое время они собирают достоверный реквизит, растопку и зелень, чтобы напихать в шлем — его несет Зойре. Магда и Труди помогают Ленитропу влезть в штаны из оленьей кожи — обе девушки на красивеньких своих коленках, руками ласкают его нога и задницу. Как и в Соборе св. Патрика, в этих штанах хрен потанцуешь, и стояк Ленитропу болезненно распирает, будто громом.

— Ну вы даете, народ. — Девчонки смеются. Помпезный Ленитроп ковыляет за всеми следом, поле зрения у него рябит сетью ясного переплетенья, словно под дождиком, руки обращаются в камень — прочь из Тиргартена, мимо контуженных лип и каштанов, в глубь улиц или того, что их заменяет. Рядом все время гуляют патрули разных наций, и бестолковому сему квартету часто приходится залегать, а также не ржать слишком громко. Носки у Ленитропа промокли от росы. На улице разворачиваются ганки, выжевывая параллельные хребты асфальта и каменной крошки. На открытых пространствах играют тролли и дриады. Еще в мае их посносило с мостов и деревьев, настало им освобожденье, и теперь они вполне прижились в городе. «Вот обсос, — чморят готовые выйти в свет тролли тех, кто не так стилен, — да он, как ни посмотри, еще с дерева не слез». Увечные статуи лежат под минеральным наркозом — засюртученные мраморные торсы чинуш побледнели в канавах. Мда, хмм, вот мы в самом центре Берлина и впрямь, э-э, несколько, Иисусе-Христе, а это еще что…

— Вы бы осторожней, — советует Зойре, — тут оно все немножко резиновое.

— Но это вот что?

Ну а вот что — вот? что есть «вот»? — тут такое: Кинг-Конг или какое-то близкородственное существо сидит на корточках, очевидно, всего-навсего опорожняя кишечник, — прямо посреди улицы! и все такое! вдоба-авок на него не обращают внимания целые кузова, что один за другим скрежещут мимо, набитые русским рядовым составом в фасонных пилотках и с улыбками дуриков… «Эй! — хочется крикнуть Ленитропу, — эй, да поглядите же, какая здоровая обезьяна! или что оно там. Вы, парни, вы! Эй…» Но он, к счастью, не кричит. При ближайшем рассмотрении раскорячившийся монстр оказывается зданием Рейхстага — насквозь выбомбленным, заретушированным, опаленным до черной сажи на всех развороченных взрывами кривых и перспективах, и жестко-звонкие углеродные внутренности его замазаны меловыми русскими инициалами и множеством имен падших в мае товарищей.

В Берлине, оказывается, пруд пруди таких фокусов. Вот огромная хромолитография Сталина: Ленитроп мог бы поклясться, что это девчонка, которую он некогда клеил в Гарварде, усы и прическа побочны, как любой грим, да будь я проклят если это не как же ее звали… но не успевает он расслышать фон из болботанья голосков: скорей, скорей, заносите на место, он уже за углом, — перед ним рядком на мостовой выложены огромные буханки хлеба, тесто оставлено подниматься под чистыми белыми саванами — ух какие же все голодные: их всех вмиг поражает одна и та же мысль, фигак! Сырое тесто! булки для того чудовища… ой нет, точно, то ж здание, Рейхстаг, стало быть, и это не хлеб… теперь уже ясно, что это человеческие тела, откопанные из-под сегодняшних завалов, и всякое в своем тщательно помеченном биркой солдатском пердлявом спальнике. Но это не просто оптический обман. Они вздымаются, видоизменяются, и кто знает — лето закончится, настанет голодная зима, чем мы станем кормиться к Рождеству?

Чем в Берлине для сигаретно-фарцующих кругов служит печально известная «Фемина», тем же для торчков выступает «Чикаго». Но если в «Фе-мине» сделки обычно раскочегариваются к полудню, «Чикаго» у нас принимается свинговать лишь после комендантского часа в 10:00. Ленитроп, Зойре, Труди и Магда проникают внутрь с черного хода, из громады руин и тьмы, освещенной лишь клочками там и сям, будто в деревне. Внутри взад-вперед бегают армейские медики и санитары, прижимая к себе пузырьки пушистых белых крист алликов, мелких розовых пилюль, прозрачных ампул размером с шарики-«чистяки». По всей комнате тасуются и шелестят оккупационные и рейхсмарки. Одни сбытчики — сплошь химический пыл, другие — строго деловые. Стены украшены увеличенными фотопортретами Джона Диллинд-жера, в одиночку или с матушкой, с корешами, с автоматом Томпсона. Свет и споры пригашены — вдруг заявится военная полиция.

На стуле со спинкой из прутьев, тихонько перебирая толстыми пальцами гитарные струны, сидит американский моряк, смахивающий на орангутанга. На три четверти и в духе «ебись оно все конем» он поет

ПРИХОД ГЛУХОГО

Вчерашней ночью мне был приход:

Летаю, курю наргиле,

И вдруг какой-то арабский джинн

Напрыгнул — и сразу наглеть:

«Исполню, что хочешь», — мигает он мне.

Я клювом стучу, как баклан:

«Меня, корефан, — грю, — ты очень обяжешь,

Коль скажешь, где водится план!»

Он хвать меня за руку и стрелой

Снижаться пошел, хохоча.

И после посадки я первым делом

Гляжу — гора пахтача!

Рекою с нее течет «Робитуссин»,

В колесах, как в листьях, — кусты,

И всех цветов радуги строем — грибы…

Рыдать от такой красоты.

Навстречу девчонки в замедленной съемке,

На косах — венки ипомей.

Подносят снежки — колобки кокаина:

«Им не жалко, — джинн грит, — поимей».

И мы так куролесили дни напролет

Средь красной панамской травы.

Пейот запивали мускатным чайком,

Что полезен для головы.

Я мог бы так целую вечность прожить

И не был готов делать свал…

Но джинн оказался душманом гнилым

И меня прямо там повязал.

Он забрал меня в этот жестокий мир,

Где холодных крыток не счесть…

И мне снится Торчляндия круглые сутки,

И когда я откинусь — бог весть.

Певец — матрос Будин с американского эсминца «Джон 3. Бяка», он же тот связник, с которым должен пересечься Зойре. «Бяка» стоит в Куксхафене, и Будин — в полусамоволке, позавчера вечером наехал в Берлин впервые после начала американской оккупации.

— Все так туго, чувак, — стонет он. — Потсдам — это же что-то невероятное. Помнишь, какой раньше была Вильгельмплац? Часы, вино, брюлики, фотики, героин, меха — все на свете. Да всем накласть было, да? Видел бы ты ее сейчас. Везде русские часовые. Здоровенные гады. И близко не подступишься.

— Там вроде что-то должно происходить? — грит Ленитроп. До него дошли толки. — Конференция, что ли.

— Решают, как поделить Германию, — грит Зойре. — Между всеми Державами. Надо немцев вызвать, керл, это мы веками делали.

— Теперь, чувак, туда и комар не проскочит. — Матрос Будин качает головой, одной рукой умело сворачивая косяк из папиросной бумажки, коей квадратик он перед этим с непроницаемым пижонством разорвал напополам.

— А, — улыбается Зойре, обнимая за плечи Ленитропа, — ну а если Ракетмен?

Будин глядит скептически:

— Это, что ли, Ракетмен?

— Более-менее, — грит Ленитроп, — только я не уверен, что мне в этот Потсдам прямо сейчас охота…

— Если б ты только знал! — восклицает Будин. — Слушай, ас, вот в эту самую минуту — дотуда и 15 миль не будет — там лежат шесть кило! чистейшего высококачественного непальского гашиша! Срастил через дружка на КБИ, государственные пломбы и прочее, сам в мае захоронил — так надежно, что без карты никто не найдет. Тебе надо только слётать, или как ты это делаешь, просто сгонять туда и забрать.

— И все.

— Килограмм — ваш, — предлагает Зойре.

— Со мной его пусть и кремируют. А русские соберутся вокруг печи и запаравозят.

— Быть может, — мимо скользит молодая женщина в черной кожаной сетке для волос, таких декаденток Ленитроп в жизни не видал, у глаз — флуоресцентные индиговые тени, — симпатичный америкос не поклонник зеленых батончиков «Херши», м-м? ха-ха-ха…

— Миллион марок, — вздыхает Зойре.

— Где вы возьмете…

Воздев шаловливый пальчик, подавшись вперед:

— Напечатаю.

Ну еще б не напечатал. Все вываливают из «Чикаго», полмили бредут по кучам щебня тропами, что вьются во тьме невидимо ни для кого, кроме Зойре, наконец — бездомный погреб с конторскими шкафчиками, кроватью, масляной лампой, печатным станком. Магда сворачивается калачиком у Ленитропа под боком, руки ее порхают над его стояком. У Труди развилась необъяснимая привязанность к Будину. Зойре заводит свой лязгающий маховик, и в поднос действительно слетают, трепеща, листы рейхсмарок — тысячи на тысячи.

— Все печатные формы подлинные, бумага тоже. Не хватает только чутка ряби на полях. У них был особый штемпельный пресс, его спереть никому не удалось.

— У, — грит Ленитроп.

— Да ладно тебе, — грит Будин. — Ракетмен, черти червивые. Больше тебе делать ничё и не захочется.

Они помогают подбить и выровнять листы, а Зойре рубит бумагу на банкноты длинным и блестящим резаком. Протягивает толстую пачку соток:

— Завтра уже и вернетесь. Ракетмену все по плечу.

День-другой спустя Ленитропу придет в голову, что именно в тот момент следовало сказать: «Но Ракетменом я стал всего каких-то два часа назад». Сейчас же его манит перспектива 2,2 фунтов гашиша и миллиона почти настоящих марок. От такого не отворачиваются — не улетают или что там еще можно сделать, верно же? Поэтому он берет пару тысяч авансом и весь остаток ночи проводит в обществе округлой и стонущей Магды на кровати Зойре, пока Труди с Будином забавляются в ванне, а сам Зойре ускользнул на какое-то иное задание в трехчасовую пустошь, что океанически стискивает пузырь их внутреннего пространства…

□□□□□□□

Зойре туда-сюда, кровеглазый и ворчливый, с клубящимся заварником чаю. Ленитроп в постели один. Костюм Ракетмена ждет на столе вместе с картой сокровищ Будина — ой. Ох, батюшки. Неужели и впрямь не увильнуть?

Снаружи птички насвистывают арпеджио — вверх по ступенькам, вдоль по утру. В отдалениях фырчат грузовики и джипы. Ленитроп сидит, пьет чай и отшкрябывает засохшую сперму от штанов, а Зойре тем временем толкует ему расклад. Пакет запрятан под декоративным кустом возле виллы по адресу Кайзерштрассе, 2, в Нойбабельсберге — прежней киностолице Германии. Это через Хафель от Потсдама. Похоже, благоразумнее будет избегать автобана «Авус».

— Попробуйте лучше прошмыгнуть мимо КПП сразу за Целендорфом. А в Нойбабельсберг лучше каналом.

— Это почему?

— Гражданских по Дороге для Шишек не пускают — вот по этой, она через реку ведет в Потсдам.

— Хватит, а? Мне тогда лодка понадобится.

— Ха! Вы еще хотите, чтобы немец импровизировал на ходу? Нет-нет — это проблема Ракетмена! ха-ха!

— Мннэхх. — Вилла, судя по всему, смотрит на Грибнитцзее. — А чего бы с той стороны не нагрянуть?

— Тогда придется плыть под парой мостов. С сильной охраной. Навесный огонь. Может — может, и минометы. Напротив Потсдама там очень узко. У вас ни шанса не будет. — О, германским юмором прекрасно открывать утро. Зойре вручает Ленитропу предписание генерал-адъютантской службы, командировку и пропуск, отпечатанный по-английски и по-русски. — Человек, их подделавший, с начала Конференции въезжал по ним в Потсдам и выезжал раз десять. Вот как он в них верит. Пропуск на двух языках — специальный, только на Конференцию. Но не стоит особо ворон считать, вы не турист, просить автографы у знаменитостей не надо…

— Ну а скажите-ка, Эмиль, если у вас есть бумаги, да еще такие исправные, почему б вам самому не съездить?

— Это не моя тема. Я предпочитаю сделки. У меня вот только пузырек с кислотой — и тот понарошку. Пиратствовать — это для Ракетменов.

— Тогда Будин.

— Он уже отчалил в Куксхафен. Представляете, как он расстроится, когда вернется на следующей неделе и узнает, что Ракетмен, не кто-нибудь — Ракетмен, — выбросил белый флаг?

— Ох. — Блядь. Ленитроп некоторое время пялится в карту, пытается запомнить. Со стоном натягивает сапоги. Шлем закутывает в плащ, и парочка — жулик и обжуленный — выступают в путь через американский сектор.

По голубому небу сплошь кипят конехвосты, быть дождю, но тут внизу berliner Luft[189] висит тихо, и аромата смерти не избежать. Тысячи трупов, павших еще весной, до сих пор лежат под этими горами руин — желтыми горами, красными, и желтыми, и бледными.

Где тот город, что Ленитроп видал в кинохронике и «Нэшнл Джиогрэ-фике»? Не только параболами увлекалась Новая Германская Архитектура, еще были пространства — без них не имеет смысла некрополизм пустого алебастра под немигающим солнцем, который следовало заполнить людской жатвой, зыбящейся насколько хватает глаз. Если и есть некий Священный Город Таинств, раскрытый наружу и видимый знак внутреннего и духовного недуга либо здравия, то даже тут под кошмарной поверхностью мая наличествует некая преемственность таинства. Пустота Берлина сегодня утром — обратное отображение белой и геометричной столицы до разрушения: невспаханные эллипсы рассеяния бута по весу — те же, что и масса безликого бетона… вот только все вывернуто наизнанку. По линейке прочерченные бульвары, которыми только и маршировать, стали извилистыми тропками меж куч пустотной убыли, чьи очертания ныне органичны, подчиняются, как козьи тропы, законам наименьшего сопротивления. Все гражданские теперь снаружи, мундиры — внутри. Гладкие грани зданий уступили место щебенному нутру разорванного на части бетона, все бесконечно-гравийное рококо осталось за досками опалубок. Нутро снаружи. Комнаты без потолков подставлены небу, бесстенные комната взметены над морем руин рострами, вороньими гнездами… Старики с жестянками шарят по земле, ища окурки, свои легкие носят на груди. Объявления об убежищах, одежде, потерянном, изъятом, некогда рубричные, заложенные bürgerlich[190] внутрь газет, чтобы читать их в свое удовольствие в красивых лакированных гостиных, теперь все залеплены гитлероглавыми марками — синими, оранжевыми и желтыми, — трепещут на ветру, когда поднимается ветер, липнут к деревьям, дверным косякам, дощатым обшивкам, остаткам стен — белые выцветшие клочья, почерк на них паучий, тряский, смазанный, тысячи остаются незамеченными, тысячи непрочтенными или сдутыми прочь. На воскресных обедах «Winterhilfe»[191], где подавали одно блюдо, ты сидел за длинными столами под зимними деревьями в драпировке свастик, однако сейчас наружу внесли внутрь, и такое воскресенье длится всю неделю. Снова грядет зима. Весь Берлин световые дни тратит на то, чтобы сделать вид, будто это не так. Рубцеватые деревья опять в листве, птенцы вылупились и учатся летать, однако зима — тут, за обликом лета: Земля поворочалась во сне, и тропики перевернулись…

Будто наружу вынесли стены бара «Чикаго», Фридрихштрассе оклеена гигантскими фотографиями — лица выше человеческого роста. Ленитроп вполне узнает Черчилля и Сталина, а вот насчет третьего не уверен.

— Эмиль, это что за тип очкастый?

— Американский президент. Мистер Трумен.

— Да бросьте. Трумен — вице-президент. Президент — Рузвельт.

Зойре подымает бровь:

— Рузвельт еще весной умер. Перед самой капитуляцией.

Они запутываются в очереди за хлебом. Женщины в заношенных плюшевых жакетах, детишки держатся за трепаные края, мужчины в кепках и темных двубортных костюмах, небритые старческие лица, лбы — бледные, как ножка медсестры… Кто-то пытается выхватить у Ленитропа плащ, и следует краткое перетягивание каната.

— Простите, — высказывается Зойре, когда они снова выпутываются.

— Почему мне никто не сказал? — Когда ФДР поселился в Белом доме, Ленитроп пошел в старшие классы. Бродерик Ленитроп клялся в вечной ненависти к этому человеку, а вот юный Эния считал Рузвельта храбрецом — полиомиелит и все такое. И голос по радио ему нравился. Один раз чуть было живьем не увидал, в Питтсфилде, но весь обзор загородил Ллойд Соссок, самый жирный мальчик в Мандаборо, и Ленитроп сумел разглядеть лишь пару колес и ноги каких-то мужиков в костюмах на подножке автомобиля. Про Гувера он слыхал смутно — что-то насчет лачужных самостроев или пылесосов, — но его президентом был Рузвельт, только его Ленитроп и знал. Казалось, что Рузвельта будут выбирать все время, срок за сроком. Но кто-то решил иначе. Потому его и усыпили, Ленитропова президента, тихомирно, пока пацан, некогда воображавший его лицо на лопатках, обтянутых майкой Ллойда, оттягивался на Ривьере или где-то в Швейцарии, лишь наполовину сознавая, что и его самого угасили…

— Говорят, удар, — грит Зойре. Голос его доносится под неким довольно диковинным углом, скажем — прямо снизу, а раскидистый некрополь уже вбирается внутрь, суживается и съеживается, вытягивается в Коридор, известный Ленитропу, но не именем своим, а деформацией пространства, что таится внутри его жизни, латентной, как наследственное заболевание. Кучка врачей в масках, закрывающих все, кроме глаз, блеклых и взрослых, движутся в ногу по проходу туда, где лежит Рузвельт. В руках у них блестящие черные чемоданчики. В черной коже позвякивает металл — таким перезвоном, словно это номер чревовещателя: поможите-выпустите-меня-отсюда… Кто бы там ни позировал в черной накидке в Ялте вместе с другими вождями, он изумительно передал самую суть крыл Смерти, плотных, мягких и черных, как зимняя накидка, подготовил нацию зевак к уходу Рузвельта, существа, кое Они собрали, существа, кое Они же и демонтируют…

Кто-то тут хитро вводит поправку на параллакс, масштабирует, все тени движутся в нужную сторону и удлиняются с ходом дня — но нет, Зойре не может быть всамделишным, как и эти темноряженые статисты, что ждут в очередях гипотетического трамвая, два с чем-то ломтика колбасы (еще бы, еще бы), дюжина полуголых ребятишек, что носятся взад-вперед по выжженному жилому дому, столь до изумления детализированные — да уж, у Них бюджет что надо. Поглядите-ка на это опустошение, сначала все построили, потом раздолбали на куски в диапазоне от размеров тела до порошка (просьба заказывать согласно Калибру), пока Полдень незабываемого аромата в Берлине, суть человеческого тленья, нагнетается на площадку той рукою, что лежит в некоем переулке, здоровая, точно дряблая лошадь, и давит на свой гигантский пульверизатор…

(По чернорыночным часам Зойре близится полдень. С 11 до 12 утра — Дурной Час, когда белая женщина со связкой ключей на кольце выходит из горы и может явиться вам. Тогда вы осторожнее. Если не сможете освободить ее от чар, кои она никогда в точности не именует, вас накажут. Она — прекрасная дева, что предлагает Чудо-цветок, и она же — старая уродина с длинными зубами, которая вас в той грезе нашла и ничего не сказала. Се ее Час.)

Боевыми порядками грохочут черные «Р-38», движутся ажуром по бледному небу. Ленитроп и Зойре отыскивают кафе на тротуаре, пьют разбодя-женное розовое вино, едят хлеб с сыром. Лукавый старый торчок извлекает «штакетину» «чая», и они сидят на солнышке, передают ее друг другу, предлагают дернуть официанту, поди угадай, а? так и солдатские нынче тоже приходится курить. Мимо потоком текут джипы, бронетранспортеры и велосипеды. Девушки в свежих летних платьицах, оранжевые и зеленые, как фруктовые ледышки, подваливают и садятся за столики, улыбаются, улыбаются, все время озирают окрестность на предмет раннего бизнеса.

Зойре как-то удается разговорить Ленитропа насчет Ракеты. Не тема Зойре, конечно, хотя ушки у него на макушке. Если кому-то надо, значит, и своя цена у нее есть.

— В чем восторг, мне никогда не понять. Мы по радио столько про нее слышали. У нас тут была своя «Программа Капитана Полночь». Но мы разочаровались. Хотели верить, но поглядишь вокруг — и веру как корова языком слизнет. А к концу и того меньше оставалось. Я только одно знаю: она обрушила кокаиновый рынок, керл.

— Это как?

— В этой ракете что-то ест перманганат калия, правильно?

— Турбонасос.

— Ну а без этого Purpurstoff[192] кокаином честно не поторгуешь. Да что там честно — это вообще нереально. Зимой во всем этом блядском Рейхе, керл, кубика перманганата было не отыскать. Ох, вы бы видели, как у всех трубы горели. Друзья же, понимаете. Но какому другу не хотелось — по знакомой вам терминологии — кинуть вам в рожу тортом, а?

— Спасибо. — Секундочку, он это про нас? Он что, собрался…

— Поэтому, — продолжает, — на Берлин наползло гигантское кино с Лорелом и Харди, немое, немое… из-за дефицита перманганата. Не знаю, на какие еще экономики так повлияла A4. Тут не просто тортиками кидались, на рынке царила не просто анархия — это же химическая безответственность!

Глина, тальк, цемент, даже — вот как далеко зашли извращения — мука! Сухое молоко, отнятое у грудничковых животиков! Все эрзацы стоили больше самого кокаина — но вообразите, кто-нибудь набивает себе ноздри молоком, хахахаха! — на минутку сорвался, — и это стоило убытков! Без перманганата ничего наверняка не распознаешь. Чутка новокаина для притупления языка, что-нибудь горькое для вкуса — и на бикарбонате натрия можно зашибать огромные барыши. Перманганат — вот пробирный камень. Под микроскопом капнешь на рассматриваемое вещество, оно растворяется — и смотришь, каким оно выходит из раствора, рекристаллизуется: сначала по краям возникнет кокаин, затем, на других хорошо известных позициях — растительный материал, прокаин, лактоза: фиолетовая мишень, у которой внешнее кольцо дороже всего, а яблочко ничего не стоит. Антимишень. Явно не мишень в представлении A4, а, Ракетмен? Эта ваша механика — торчку не вполне друг. На что она вам сдалась? Ваша страна шарахнет ею по России?

— Мне-то она к чему? И в каком смысле — «моя страна»?

— Извините. Я попросту к тому, что русским, похоже, она довольно отчаянно нужна. У меня забрали связников по всему городу. Допрашивали. Все про эту ракету знают ровно столько же, сколько и я. Но Чичерин думает, будто нам что-то известно.

— Охбатыпки. Опять он?

— Да, он как раз в Потсдаме. То есть должен быть. Встал штаб-квартирой на одной старой киностудии.

— Шикарные новости, Эмиль. С моим везеньем…

— Что-то вы неважно выглядите, Ракетмен.

— Считаете, это ужас? Вот вам! — и Ленитроп пускается расспрашивать Зойре, не слыхал ли тот чего-нибудь про «Шварцгерэт».

Зойре не вполне, конечно, вопит «Аййииии!» и не уносится прочь по улице, ничего такого, но какой-то клапан все ж говорит скрииип и что-то перенаправляется в другую сторону.

— Я вам так скажу, — кивая и ерзая, — поговорите с der Springer[193]. Ja, вы с ним отлично поладите. Я всего-навсего форточник на пенсии, мне бы только остаток лет провести, как Величайшему Россини, — в удобстве. Вы только не упоминайте меня, ладно, Джо?

— И кто же этот «дер Шпрингер», Эмиль, и где мне его найти?

— Это конный рыцарь, что беспрестанно скачет…

— Ничего себе.

— …по шахматной доске Зоны, вот кто. Как Ракетмен, который сегодня пролетает над преградами. — Он гаденько смеется. — Прекрасная парочка. Откуда мне знать, где он? Может быть где угодно. Он повсюду.

— Зорро? Зеленый Шершень?

— Последнее, что я слышал неделю-другую назад: он был на севере, где-то на Ганзейском маршруте. Вы встретитесь. Не волнуйтесь. — Неожиданно Зойре встает и намыливается уходить, жмет руки, сует Ракетмену еще один косяк на потом — или на счастье. — Мне к медикам нужно. Счастье тысячи клиентов — в ваших руках, молодой человек. Встретимся у меня. Glück[194].

Вот так Дурной Час и навел свои чары. Не то слово это было — «Шварцгерэт». Теперь гора опять закрылась с громом за Ленитропом, едва, блин, пятку ему не прищемила, и очень запросто могут миновать века, прежде чем Белая Женщина появится снова. Блядь.

Имя на особом пропуске — «Макс Шлепцих». Чуя в себе кураж, Ленитроп решает выставиться артистом варьете. Иллюзионистом. С Катье он прошел хорошую школу: ее дамастовая скатерть и волшебное тело, не постель у нее, а салон, сотни soirees fantastiques[195]…

Сильно за полдень он минует Целендорф — в наряде Ракетмена, готов к переходу. Под деревянной аркой, выкрашенной красным, ждут русские часовые с «суоми» или «депяревыми» — огроменными автоматами с дисковыми магазинами. А вот, к тому же, и танк «Сталин» — тихо рычит, солдат в шлемофоне с наушниками встает в башне с 76-мм орудием, орет в рацию… ох, елки… По ту сторону арки — русский «козлик» с парой офицеров, один настырно трындит в свой микрофон, и воздух от русской речи разгоняется со скоростью света, плетя сеть, дабы уловить Ленитропа. Кого ж еще? Подмигнув, Ленитроп вздымает полу плаща, козыряет и улыбается. Пассом фокусника выхватывает предписание, командировку и двуязычный пропуск, ляпнув что-то насчет концерта для командования в этом вашем Потсдаме.

Один часовой забирает пропуск и сматывается в караулку позвонить. Остальные пялятся на чичеринские сапоги. Никто не раскрывает рта. Звонок занимает какое-то время. Потертая кожа, суточная щетина, скулы на солнышке. Ленитроп старается вспомнить пару-другую карточных фокусов, чтоб хоть как-то лед растопить, и тут часовой высовывает голову из будки:

— Stiefeln, bitte[196].

Сапоги? Что им за радость — йяахххх! И впрямь сапоги, да. Вне всяких сомнений мы знаем, кто должен быть на другом конце, не так ли. Ленитропу слышно, как все металлические детальки этого человека позвякивают от злорадства. В дымном берлинском небе, где-то левее Функтурма[197] в его стальноватном далеке появляется полосная фотография из «Лайфа»: это снимок Ленитропа, он в полном прикиде Ракетмена, а в рот ему, похоже, засунута длинная жесткая колбаса очень большого диаметра — с такой силой, что глазки у него несколько в кучку, хотя руки или силы, держащей ошеломительную сосису, на снимке не видать. Подпись гласит: «РАКЕТМЕН ДАЛ МАХУ — Едва оторвавшись от земли, новейшая знаменитость Зоны „облажалась“».

Ну-у-у что ж тут, Ленитроп стаскивает сапоги, часовой уносит их к телефону — остальные ставят Ленитропа у арки и шмонают, не находят ничего, кроме косяка, что дал ему Зойре, каковой косяк и экспроприируют. В одних носках Ленитроп ждет, стараясь не забегать мыслями вперед. Может, только глазами укрытие поблизости ищет. Ни фига. На 360 градусов — чистый сектор обстрела. Пахнет свежим асфальтом и ружейной смазкой. «Козлик», кристаллической ярь-медянки цветом, ждет: дорога назад, на Берлин, в данный момент пустынна… Провидение, эй, Провидение, где ж тебя носит, пивка, что ли, хлебнуть вышло, или как?

Отнюдь. Сапоги возникают вновь, за голенищами — часовой с улыбкой.

— Stimmt, Herr Schlepzig[198]. — Как по-русски передается ирония? Кулики эти для Ленитропа непостижимы. Чичерин сообразил бы, что не стоит возбуждать подозрений и просить сапоги на погляд. He-а, вряд ли на телефоне был он. Должно быть, обычный досмотр на предмет контрабанды, только и всего. В данный момент Ленитроп — в хватке того, что «Книга перемен» называет «Незрелостью». Он взмахивает полами зеленого плаща еще несколько раз, выхаривает у одного пулеметчика балканскую солдатскую цигарку и улепе тывает на юг. Офицерский «козлик» с места не трогается. Танк испарился.

Юбилейный Джим — он вразнос торгует, падла:

От Стокбриджа до Ли, дамы, улыбок не жалей!

Налетай, покупай брошки к платьям — вся наука,

Шарабаны с антенной — по доллару штука,

Валяйте, народ, загружаемся и едем прямо на Юби-лей!

В двух милях дальше по дороге Ленитроп натыкается на канал, про который говорил Зойре: идет по пешеходной дорожке под мостом, где на минутку становится сыро и прохладно. Дальше направляется по берегу — ищет, какую бы лодку угнать. По всему этому сонному травяному откосу загорают девушки в бюзиках и шортиках, смуглые и золотистые. Пасмурный день подтаял по краям, смягченным ветерком, у воды на коленках пасется детвора с лесками, над каналом две птицы гоняются друг за другом, петлями взмывая и пикируя в подвешенную бурю зеленой кроны, где усаживаются и давай распевать. С расстоянием свет набирает дымки сурового полотна, тела девушек уже не выбелены солнцем в зените, а осияны светом понежней и пробуждаются оттенками теплее, слабые тени мышц на бедрах, растянутые филаменты клеток эпидермы говорят: коснись… останься… Ленитроп идет дальше — мимо распахивающихся глаз, мимо улыбок, что вскрываются добрыми рассветами. Что с ним не так? Останься же, ну. Однако что гонит его дальше?

К перилам принайтовлено несколько лодок, но всегда кто-нибудь караулит. Наконец Ленитроп набредает на маленькую плоскодонку, весла в уключинах и готовы к отходу, выше по склону только одеяло, пара туфель на высоком каблуке, мужской пиджак, поблизости — рощица. Вот Ленитроп и влезает, и отдает концы. Развлекайтесь тут — эдак гаденько, — мне-то не светит, зато я у вас лодку умыкну! Ха!

Он гребет до самого заката, подолгу отдыхая, совсем уже не в форме, плащ удушает его конусом пота и наконец эту бутафорию приходится скинуть вовсе. Дрейфующие утки держат опасливую дистанцию, с ярко-оранжевых клювов каплет вода. Канал рябит от вечернего ветерка, закат в глазах мажет воду красным и золотым — царские цвета. Из воды торчат обломки крушений, в этом свете ржа и свинцовый сурик дозревают, серая корпусная сталь измята, заклепки отслаиваются, непроложенный кабель раскидал истерические волокна свои на все стороны света, вибрируя на ветру ниже любых порогов слышимости. Мимо дрейфуют пустые баржи, отвязавшиеся и позабытые. Над головой пролетает аист — домой летит, как вдруг под ним — мертвенная арка путепровода «Авус» над каналом. Еще чуть-чуть — и Ленитроп вернется в американский сектор. Он меняет галс на поперечный, высаживается на противоположном берегу и направляется на юг, стараясь обогнуть советский КПП, который карта разместила где-то по правую руку. В сумерках — перемещение масс: русские гвардейцы, элита в зеленых фуражках, с непроницаемыми рожами маршируют и проезжают в кузовах, верхами. В гаснущем дне чувствуется импеданс, проволочные петли жмут, трепеща, Потсдам предупреждает: держись подальше… держись подальше… Чем ближе, тем гуще поле вокруг сокрытого международного сборища на другом берегу Хафеля. Будин прав: тут и комару не проскочить. Ленитроп это знает, но крадется вперед, отыскивая менее чувствительные оси подо-зренья, шныряет зигзагами, безвредно целя на юг.

Невидимка. Тем легче в это верить, чем дольше он будет двигаться. Где-то перед Ивановым днем, между полночью и часом в башмаки ему насыпались споры папоротника. И теперь он юноша невидимый, броненосный подменыш. Дружок Провидения. Их-то волнуют те виды опасности, которым научила Война, — призраки, коих им — ну, некоторым точно — таскать с собой всю оставшуюся жизнь. А Ленитропу ништяк — в этот комплект угроз он не входит. Они еще застряли в географическом пространстве, рисуют границы зоны поражения и допуски личному составу, а единственные существа, способные нарушить это их пространство, надежно пойманы и парализованы в комиксах. Они так думают. О Ракетмене им ничего не известно. Его все время обходят, и он остается в одиночестве, слился с вечером посредством бархата и оленьей кожи — а если и увидят его, образ этот незамедлительно изгоняется в дальние свояси мозга, где и остается в ссылке вместе с прочими ночными тварями…

И вот он снова сворачивает вправо, на закат. По-прежнему еще перебираться через эту здоровенную супертрассу. Некоторым немцам не удается попасть домой 10 лет, 20, потому что проложили какой-то автобан, а они оказались не на той стороне. Ленитроп уже нервничает, ноги налиты свинцом, подкрадывается к насыпи «Авуса», прислушивается к пылесосу движения над головой. Всякий водитель полагает, будто контролирует свое транспортное средство, всякий думает, будто у него отдельный пункт назначения, но Ленитроп-то знает. Водители сегодня выехали только потому, что так нужно Им: водителям надлежит образовать смертоносный барьер. Тут повсюду лихачи, Фрицы фон Опели хреновы, сулят Ленитропу живенький такой спринт — рычат кнутри, к той знаменитой S-кривой, где маньяки в белых касках и темных «консервах» колдовали над своей обтекаемой машинерией, и та неслась виражами, огибая крутые кирпичные наносы визжащим юзом (восхищенные взоры полковников в полевых мундирах, полковничьих дам в федорах а-ля Гарбо — все они в безопасности на этих своих белых башнях, однако сегодняшнее приключение все равно творится с ними, каждый ждет собственного изверженья той же матери-жестокости…).

Ленитроп высвобождает руки из-под плаща, пропускает жужжащий мимо прогонистый серый «порше» — и кидается наобум лазаря, задние габаритные огни мигают красным по той его ноге, что ниже по течению, фары несущегося армейского грузовика бьют в ту, что выше, и так высвечивают грот одной глазницы, что там рассыпается голубой калейдоскоп. На бегу Ленитропа мотает вбок, с воплем: «Hauptstufe!» — это боевой клич Ракетмена — он вскидывает обе руки и опахало шелковой подкладки у плаща, цвета морской волны, слышит, как бьют по тормозам, бежит дальше, перекатившись, вписывается в центральную лесопосадку и удирает в кусты, а грузовик заносит, и он тормозит рядом. Некоторое время — голоса. Ленитропу удается отдышаться и размотать плащ на шее. Наконец грузовик снова заводится и отъезжает. Та половина «Авуса», что на юг, сегодня неспешней, и ему удается преодолеть ее рысцой сравнительно легко, затем вниз по насыпи и снова вверх по склону в рощу. Эгей! Одним прыжком — через широкие шоссе!

Ну, Будин, твоя карта тут не врет, если не считать одного малюсенького пустячка, который ты, ну как бы, э-э, забыл упомянуть — интересно, почему… Оказывается, где-то 150 домов в Нойбабельсберге реквизировали и отгородили как особый участок для союзнических делегатов Потсдамской конференции, и Веселый Митроха заховал свою дурь ровно посередке. Колючая проволока, прожекторы, сирены, охрана улыбаться разучилась. Хвала господу, сиречь Зойре Обломму, за этот спецпропуск. Натрафареченные указатели со стрелками гласят «АДМИРАЛТЕЙСТВО», «МИД», «ГОСДЕП», «НАЧШТАБОВ»… Вся малина иллюминирована, аки голливудская премьера. Туда-сюда мотыляются толпы штатских в костюмах, вечерних платьях, смокингах, садятся в лимузины «БМВ» с флажками всех наций у ветровых стекол и высаживаются. Камни и канавы облеплены и забиты отмимеогра-фированными листовками. В будках у часовых — горы конфискованных фотокамер.

Странный, должно быть, у них тут киношный паноптикум. Никого вроде и не парят шлем, плащ или маска. Следуют двусмысленные телефонные звонки с пожатьем плеч, вялый вопросец-другой, но Макса Шлепциха пропускают. В шарабане проезжает компания американских газетчиков, все держатся за пузыри освобожденного мозельского и предлагают Ленитропа отчасти подвезти. Вскоре разгорается спор: что он за знаменитость? Некоторые считают, что он Дон Эмичи, некоторые другие — что Оливер Харди. Знаменитость? что за фигня?

— Да лана вам, — фит Ленитроп, — вы просто не узнали меня в прикиде. Я этот Эррол Флинн. — Не все верят, но он все равно умудряется раздать несколько автографов. При расставании акулы пера обсуждают кандидатку на Мисс Рейнгольд-1946. Громче всех сторонники Дороти Харт, но за Джилл Дарнли — большинство. Ленитропу все это — китайская грамота: немало месяцев минет, прежде чем на глаза ему попадется реклама пива со всеми шестью красотками и он поймает себя на том, что болеет за девушку по имени Хелен Рийкерт: блондинку с голландской фамилией, которая смутно напомнит ему кого-то…

Дом 2 по Кайзерштрассе выстроен в стиле «Высокопрусское Хамло», выкрашен в какой-то блевотно-коричневый, и льдисто-холодная подсветка отнюдь не на пользу колеру. Охраняют дом интенсивнее прочих на участке. Ух, это, интересно, почему, думает Ленитроп. А затем видит трафарет с псевдонимом здания.

«Ох, нет. Только не это. Харэ, позабавились». Он стоит посреди улицы, весь дрожит и почем зря костерит матроса Будина сапожником, мерзавцем и агентом смерти. Вывеска грит: «БЕЛЫЙ ДОМ». Будин вывел его прямиком на щеголеватого очкастого незнакомца, взиравшего на утреннюю Фрид-рихштрассе, — к лицу, что вдруг немым наплывом заменило то, которого Ленитроп никогда не видел, а теперь никогда и не увидит.

Часовые с винтовками на ремнях недвижимы, как и он. Складки его плаща под дуговыми фонарями изъеденно забронзовели. За виллой шумит вода. Музыка выплескивается изнутри и глушит все остальное. Развлекаются. Неудивительно, что он так легко сюда пробрался. Они ожидают фокусника, гостя запоздалого? Блеск, слава. Можно вбежать, броситься кому-нибудь в ножки, попросить амнистии. В итоге заполучить контракт с радиосетью на весь остаток жизни, а-а то и с киностудией! Это и есть милосердие, нет? Ленитроп поворачивается, стараясь понебрежнее, и линяет со света: тут где-то должен быть спуск к воде.

Берег Грибнитцзее темен, осиян звездами, заплетен проволокой, кишит кочующими часовыми. За черной водой искрятся огоньки Потсдама — как кучно, так и рассредоточенно. Чтобы обойти колючку, Ленитропу приходится несколько раз мочить жопу, затем он дожидается, когда часовые соберутся в конце дозорного маршрута вокруг сигаретки, а уж тогда делает рывок, трепеща плащом, весь вымокший, к самой вилле. Гашиш Будина захоронен под стеной, под неким кустом можжевельника. Ленитроп присаживается на корточки и принимается руками выскребать землю.

А внутри дым коромыслом. Девчонки поют «Не сиди под яблоней», и если даже это не сестры Эндрюс, то очень запросто могут быть и они. Аккомпанирует им исполинская секция язычковых. Хохот, звяк стекла, многоязыкая болтовня — обычный вечер рабочего дня на великой Конференции. Пахтач завернут в фольгу и уложен в заплесневелый несессер. Очень хорошо пахнет. Ох черти червивые, ну почему он не прихватил с собой трубку?

На самом деле оно и к лучшему. Над Ленитропом на уровне глаз — терраса и шпалера персиков в молочном цвету. Пока он корячится, извлекая несессер, открываются стеклянные двери, и на террасу кто-то выходит глотнуть воздуху. Ленитроп примерзает к месту, мысля: я невидим, невидим… Шаги близятся, и над балюстрадой склоняется — мда, звучит странненько, но это Микки Руни. Ленитроп узнает его с первого взгляда — веснушчатый сорванец, сынок судьи Харди, трехмерный, во плоти, в смокинге и с дыней типа «я-теряю-свой-разум». Микки Руни пялится на Ракетмена, тот сидит с несессером гашиша в руках — мокрое привидение в шлеме и плаще. Упершись носом в надраенные черные ботинки Микки Руни, Ленитроп подымает голову и заглядывает в освещенную комнату у актера за спиной — видит там кого-то похожего на Черчилля, кучу дамочек в вечерних платьях с такими декольте, что даже под этим углом сисек видно больше, чем у братьев Мински… и может, может, ему даже удается углядеть этого президента Трумена. Он не сомневается, что видит перед собой Микки Руни, хотя Микки Руни, куда б ни отправился после, вытеснит тот факт, что взгляд его однажды упал на Ленитропа. Миг просто экстраординарный. Ленитропа так и под-мывает что-нибудь сказать, но речевые центры напрочь ему изменили. «Эй, да вы Микки Руни» почему-то кажется неуместным. И они стоят совершенно тихо, их овевает ночь викторьи, а великие мира сего в желтой электрической комнате замышляют против несведущих.

Ленитроп не выдерживает первым — прикладывает палец к губам и улепетывает, опять вокруг виллы и к берегу, — а Микки Руни остается наблюдать и дальше, облокотившись на балюстраду.

Опять обогнуть колючку, избежать часовых, поближе к урезу воды, держа несессер за шнурок затяжки, в голове уже некая смутная мысль, что надо бы найти другую лодку и погрести обратно по Хафелю — ну конечно! Чего ж нет? И лишь когда до Ленитропа доносится далекий разговор на какой-то другой вилле, он соображает, что, видимо, забрел на русскую территорию участка.

— Гм-м, — высказывается Ленитроп, — ну, в таком случае я, пожалуй…

И вот опять эта сосиска. Силуэта в каком-то шаге от него — из воды, что ли, поднялись? Он разворачивается, успевает заметить широкое чисто-выбритое лицо, волосы львиной гривой зачесаны назад, посверкивают стальные зубы, а глаза темные и ласковые, у Кармен Миранды такие…

— Да, — в английском шепоте ни малейшего акцента, — за вами следили всю дорогу. — Прочие хватают Ленитропа за руки. В левой, у плеча он чувствует острие, почти безболезненное, очень знакомое. И не успевает гортань шевельнуться, как он отбывает — на Колесе, в ужасе хватаясь за убывающую белую точку себя, в первом кувырке анестезии, робко зависнув над тартаром Смерти…

□□□□□□□

Мягкая ночь, вся измазанная золотыми звездами, — про такие ночи в пампе любил писать Леопольдо Лугонес. Подлодка спокойно покачивается на поверхности. Лишь пыхтит трюмная помпа — то и дело заводится под палубами, осушает трюма, а Эль Ньято[199] сидит на юте с гитарой, играет буэнос-айресские тристес и милонги. Белаустеги трудится внизу над генератором. Лус и Фелипе спят.

У 20-мм зенитных пулеметов тоскливо разнежилась Грасиэла Имаго Пор-талес. В свое время в Буэнос-Айресе она была городской сумасшедшей, никого не трогала, дружила со всеми, любых оттенков, — от Сиприано Рейеса, который как-то раз за нее вступился, до «Accion Argentina», на которое работала, пока всех не замели. Литераторы ее особо любили. Говорят, Борхес посвятил ей стихотворение («El laberinto de tu incertidumbre / Me trama con la disquiet ante luna…»[200]).

Команда, угнавшая эту подлодку, всплыла здесь из многообразия аргентинских маний. Эль Ньято ходит и ботает по фене гаучо XIX века: сигареты у него — «pitos», бычки — «puchos», пьет он не канью, а «la tacuara», а когда он пьян, то он «mamao»[201]. Иногда Фелипе приходится его переводить. Фелипе — молодой поэт из непростых, у него выше крыши неприятных восторгов, и среди них — идеалистические и романтические представления о гаучо. Он вечно подлизывается к Эль Ньято. Белаустеги, и. о. судового механика, — из Энтре-Риос и позитивист в местечковом изводе. Для пророка науки недурно обращается с ножом к тому же; потому-то Эль Ньято и не покусился до сих пор на безбожного Месопотамского Большевика. Это испытывает их солидарность на прочность, но, с другой стороны, ее много что испытывает. Лус сейчас с Фелипе, хотя считается, что она — девушка Паскудосси: когда тот, уехав в Цюрих, пропал, она сошлась с поэтом на основе пронзительной декламации «Pavos Reales»[202] Лугонеса однажды ночью у побережья Матозиньюша. Для этой команды ностальгия — что морская болезнь: жизнь в них поддерживает лишь надежда от нее сдохнуть.

Но Паскудосси все же возник снова — в Бремерхафене. Через остатки Германии удирал от Британской Военной Разведки — без всякого понятия, с какой это стати за ним гонятся.

— А чего не поехал в Женеву — оттуда бы на нас и вышел?

— Не хотел выводить их на Ибаргенгойтиа. Я кое-кого послал.

— Кого? — поинтересовался Белаустеги.

— Я так и не понял, как его зовут. — Паскудосси почесал косматую репу. — Мож, сглупил.

— Дальнейших контактов с ним не было?

— Ни единого.

— Тогда мы под колпаком, — Белаустеги угрюм. — Кто бы он ни был, он спалился. Ты прекрасно разбираешься в людях.

— А что, по-твоему, надо было — сначала к психиатру его отвести? Взвесить варианты? Посидеть пару-тройку недель, обмозговать?

— Он прав, — Эль Ньято поднял крупный кулак. — Пусть бабы мозгуют, анализируют. А мужчине полагается идти вперед, смотреть Жизни прямо в лицо.

— Тошнит от тебя, — сказала Грасиэла Имаго Порталес. — Ты не мужик, ты потный конь.

— Благодарю вас, — поклонился Эль Ньято со всем достоинством гаучо.

Никто не орал. Беседа в закрытом стальном пространстве в ту ночь полнилась тихими демпфированными «с» и палатальными «й» — причудливой неохотной пикантностью аргентинского испанского, пронесенного через годы пошедших прахом надежд, самоцензуры, долгих окольных уклонений от политической истины — попыток принудить Государство к жизни в мышцах твоего языка, в волглой интимности за сомкнутыми губами… рего che, по sos argentine…

В Баварии Паскудосси сбивал подметки по окраинам городка, лишь на несколько минут опережая «роллс-ройс» со зловещим куполом на крыше: из зеленого перспекса, через который ничего не разглядишь. Солнце только что село. И вдруг он услышал выстрелы, топот копыт, чей-то гнусавый металлический английский. Однако затейливый городок казался пустынен. Как такое возможно? Он вступил в кирпичный лабиринт, который раньше был фабрикой гармоник. В грязи литейного цеха, навсегда неотзвоненные, лежали кляксы колокольной бронзы. По высокой стене, выкрашенной недавно белым, барабанили тени коней и их всадников. А на верстаках и ящиках сидела и глядела на него дюжина личностей, в коих Паскудосси тут же признал гангстеров. Тлели кончики сигар, по-немецки то и дело перешептывались марухи. Мужчины ели сосиски, сдирая кожуру белыми зубами, ухоженными — они сверкали в отсветах киноэкрана. На них перчатки Калигари, вошедшие сейчас по всей Зоне в летнюю моду: скелетно-белые, за исключением четырех линий глубоким фиолетом, расходящихся веером от запястья к костяшкам на тыльной стороне. На всех — костюмы немногим темнее зубов. Паскудосси после Б. А. и Цюриха сие показалось экстравагантным. Женщины часто закидывали ногу на ногу — все напряженные, как гадюки. В воздухе пахло травой, жжеными листьями — аргентинцу это странно: он, смертельно соскучившись по дому, в этом запахе опознавал лишь аромат свежезаваренного мате после неудачного дня на скачках. Окна под венцами на рамах выходили на кирпичный фабричный двор, где мягко дуло летним воздухом. Киносвет мерцал голубизной по пустым окнам, словно дыханье тщилось извлечь ноту. Образы грубели с лихвой.

— Дайоошь! — орали пиджи, а белые перчатки скакали вверх-вниз. Рты и глаза распахивались широко, будто у деток малых.

Катушка домоталась, но свет зажигать не стали. Встала огромная фигура в шикарном белом пидже, потянулась и неспешно подвалила к тому углу, где в ужасе скрючился Паскудосси.

— Это за тобой пришли, амиго?

— Прошу вас…

— Не-не. Пойдем. Посмотришь с нами. Это Боб Стил. Старый добрый парняга. Тут надежно. — Как выяснилось, уже немало дней гангстеры знали, что Паскудосси ошивается поблизости: хоть сам он оставался им невидим, его маршрут они выводили из перемещений полиции, которая была на виду. Блоджетт Свиристель — ибо то был он — применил аналогию конденсационной камеры и инверсионного следа, оставляемого быстрой частицей…

— Я не понимаю.

— Я тоже не вполне, приятель. Но нам нужно держать ушки на макушке, а сейчас все четкие чуваки неровно дышат к одной штуке, «ядерная физика» называется.

После сеанса Паскудосси представили Герхардту фон Гёллю, также известному под пот de pègre[203] «der Springer». Судя по всему, люди фон Гёлля и Свиристеля устроили себе разъездную деловую конференцию: громыхают автоколоннами по дорогам Зоны, меняют грузовики и автобусы так часто, что нет времени даже поспать толком, вздремнут — и посреди ночи, в чистом поле, наверняка не скажешь, опять всем вываливать, менять средства передвижения и — снова в путь, уже по другой дороге. Без пунктов назначения, без определенного маршрута. По большей части транспорт предоставлялся благодаря квалификации ветерана автоугона Эдуара Санктвольке, который умел закоротить все что угодно на колесах или же гусеницах — он даже возил с собой смастеренный под заказ ящик черного дерева с ручками распределителя зажигания, каждая в своей бархатной впадине, ко всем известным маркам, моделям и годам выпуска на тот случай, если владелец искомого средства сию жизненно важную деталь не преминул изъять.

Паскудосси и фон Гёлль тут же нашли общий язык. Этот кинорежиссер, ставший спекулянтом, все свои будущие фильмы решил финансировать из собственных непомерных барышей.

— Единственный способ оттырить себе право на окончательный монтаж, ¿verdad?[204] Скажите мне, Паскудосси, вы слишком чистюли? Или вашему анархистскому проекту помощь не помешает?

— Зависит от того, что вы от нас хотите.

— Фильм, разумеется. Что бы вам хотелось снять? Может, «Мартина Фьерро»?

Главное — чтобы клиент был доволен. Мартин Фьерро — не просто герой-гаучо из великого аргентинского эпоса. На подлодке он считается анархистским святым. Поэма Эрнандеса уже много лет фигурирует в политическом мышлении Аргентины: все интерпретируют ее по-своему, цитируют неистово, как итальянские политики XIX века цитировали «I Promessi Sposi»[205]. Корни уходят к старой основополагающей полярности Аргентины: Буэнос-Айрес против провинций — либо, как это представляется Фелипе, центральное правление против анархизма гаучо, коего он стал одним из ведущих теоретиков. Завел себе такую шляпу с круглыми полями, на которой шарики болтаются, пристрастился рассиживать в люках, поджидать Грасиэлу:

— Добрый вечер, голубка моя. Не приберегла поцелуй для гаучо Бакунина?

— Ты больше похож на Гаучо Маркса, — цедит Грасиэла, и Фелипе ничего не остается, кроме как вернуться к сценарному плану, который он сочиняет для фон Гёлля, заглядывая в «Мартина Фьерро», взятого у Эль Ньято, — книжка давно замусолена и рассыпалась на листы и запахи лошадей, чьи имена, всех до единой, Эль Ньято, татао до соплей, может вам перечислить…

Сумеречная долина, закат. Огромная плоскость. Низкий ракурс. Входят люди — медленно, поодиночке или мелкими группами, пробираются по равнине к поселению на берегу речонки. Лошади, скот, в густеющей тьме вспыхивают костры. Вдалеке, на горизонте появляется одинокая фигура верхом, уверенно въезжает в кадр, пока идут начальные титры. В какой-то миг мы видим гитару, закинутую за спину: он — payador, странствующий певец. Наконец он сходит с коня и подсаживается к людям у костра. Отужинав и испив каньи, берет гитару, начинает перебирать три басовые струны — bordona — и запевает:

Aquí me pongo a cantar

al compás de la vigüela,

que el hombre que lo desvela

una pena estrordinaria,

como la ave solitaria

con el cantar se consuela[206]

И вот Гаучо поет, и разворачивается его история: монтаж его отрочества на estancia[207]. Затем приходит армия, его забривают в солдаты. Гонят на границу — убивать индейцев. В то время генерал Рока ведет кампанию по освоению пампы путем массового уничтожения всех, кто в ней живет: селенья превращаются в трудовые лагеря, и все больше страны переходит под контроль Буэнос-Айреса. Мартину Фьерро вскоре это осточертевает. Это противоречит всему, что он полагает правильным. Он дезертирует. За ним высылают погоню, и он переманивает сержанта, командующего поисковой партией, на свою сторону. Вместе они бегут через границу, чтобы поселиться в глуши, жить с индейцами.

Такова Часть I. Семь лет спустя Эрнандес написал «Возвращение Мартина Фьерро», в котором Гаучо продается: снова ассимилируется в христианское общество, отказывается от свободы ради некоего конституционного Gesellschaft[208], который в те времена активно проталкивал Буэнос-Айрес. Очень нравственный конец, но совершенно противоречит первому.

— И что же мне делать? — похоже, недоумевает фон Гёлль. — Обе части или только первую?

— Ну, — затягивает Паскудосси.

— Я знаю, чего хотите вы. Но мне больше пользы от двух фильмов, если у первого будет хорошая касса. А вот будет ли?

— Конечно, будет.

— У такой антиобщественной штуки?

— Но там все, во что мы верим, — возмущается Паскудосси.

— Однако же и самые свободные гаучо в конце концов, знаете ли, продаются. Так уж все устроено.

Так, по крайней мере, устроен Герхардт фон Гёлль. Грасиэла его знает: между ними тянутся линии связей, зловещие узы крови и зимовки в Пунта дель Эсте, через «Anilinas Alemanas»[209] — отделение «ИГ» в Буэнос-Айресе, — и далее, через «Шпоттбиллихфильм АГ» в Берлине (еще одно подразделение «ИГ»), от них фон Гёлль раньше получал скидки почти на всю пленку, в особенности — на своеобразную и медленную «Эмульсию-Б», изобретенную Ласло Ябопом: на пленке этой человеческая кожа даже при обычном дневном освещении неким манером передавалась прозрачной, до глубины в полмиллиметра, так что из-под наружности являлось лицо. Эта эмульсия широко применялась в бессмертном творении фон Гёлля «Alpdrücken»[210] и, возможно, будет фигурировать в «Мартине Фьерро». Вообще-то фон Гёлля завораживает лишь одна сцена эпоса — певческая дуэль белого гаучо и чернокожего Эль Морено[211]. Интересный выйдет структурный прием. С «Эмульсией Б» он сможет вгрызться под кожу соперников, наплывом смонтировать эту «Б» и обычную пленку, будто изображение то в фокусе, то нет, или же применить вытеснение — как же он любит вытеснять! — одно другим сколь угодно хитро. Обнаружив, что шварцкоммандос действительно в Зоне и ведут подлинное паракинематическое существование, не имеющее ничего общего ни с ним, ни с липовыми съемками «Шварцкоммандо», которые он вел прошлой зимой в Англии для Операции «Черное крыло», Шпрингер тотчас зажужжал переменным фокусом туда и сюда в контролируемом припадке мегаломании. Он убежден, что шварцкоммандос как-то вызваны к жизни его фильмом.

— Моя миссия, — объявляет он Паскудосси с глубочайшей скромностью, на какую способен только немецкий кинорежиссер, — посеять в Зоне зерна реальности. Этого требует исторический момент, и я могу лишь служить ему. Для инкарнации неким манером избраны мои образы. То же, что я могу сделать для Шварцкоммандо, я могу сделать и для вашей грезы о пампасах и небесах… Могу снести ваши ограды и стены лабиринтов, могу привести вас обратно в Сад, который вы почти и не помните…

Безумие его явно заразило Паскудосси, который впоследствии вернулся на подлодку и инфицировал остальных. Похоже, того они и ждали.

— Африканцы! — наяву грезил обычно весь такой деловой Белаустеги. — А вдруг правда? Что, если мы на самом деле возвратились — вернулись к тем, какими были, пока не разъехались материки?

— Обратно в Гондвану, — шептал Фелипе. — Когда Рио-де-ла-Плата была прямо напротив Юго-Западной Африки… а мезозойские беженцы ехали на пароме не в Монтевидео, а в Людериц…

План таков: как-то добраться до Люнебургской пустоши и основать небольшую эстансию. Их там встретит фон Гёлль. У зенитных пулеметов грезит сегодня Грасиэла Имаго Порталес. Терпим ли фон Гёлль как компромисс? Платформы бывают и похуже киношек. Удалось ли потемкинским деревням пережить царственный проезд Екатерины? Переживет ли душа Гаучо механику переноса в свет и звук? Или же в конце концов придет некто — фон Гёлль или кто иной — и снимет Часть II, тем самым разъяв грезу на части?

Над головой и за спиной у нее скользит Зодиак, расклад северного полушария, никогда не виденный в Аргентине, гладко скользит, как часовая стрелка… И вдруг по громкой протяженно шарахает статика и Белаустеги вопит:

— Der Aal! Der Aal! — Угорь, недоумевает Грасиэла, угорь? Ах да, торпеда. Ай, Белаустеги так же несносен, как и Эль Ньято, из непонятных никому личных побуждений старается изъясняться только на жаргоне немецких подводников, ну у нас тут precisamente[212] Вавилонская Башня дальнего плавания — торпеда? с чего бы ему орать про торпеду?

А по весомой причине: их подводная лодка только что возникла на экране радара эскадренного миноносца ВМС США «Джон 3. Бяка» (улыбочку, подлодочка!) в виде «скунса», сиречь неопознанной точки, и «Бяка», поигрывая мускулами — это у него послевоенный рефлекс, — уже кинулся на них самым полным ходом. Радиолокационная видимость сегодня изумительна, зеленое радиоэхо «мелкозернисто, как кожа младенца», подтверждает Арахнис Телеангиэкстазис по кличке «Паук», оператор РЛС[213] 2-го класса. Видать до самых Азор. На море мягкий флуоресцентный летний вечер. Но что это на экране — перемещается шустро, от развертки к развертке, ломаное, будто капля света от первоначального импульса, крохотное, однако несомненное, движется к недвижному центру развертки, все ближе…

— Полундраполундраполундра! — верещит кто-то в головные телефоны с nocta ГАС[214], испуганно и громко. Это значит, что на подходе — вражеская торпеда. На камбузе рушатся кофейники, по стеклянной поверхности прокладчика курса скользят параллельные линейки и циркули-измерители, ибо старая кастрюля кренится, совершая маневр уклонения, запоздавший еще к администрации Кулиджа.

Бледный след «Der Aal» нацелен перпендикулярно отчаянному ерзанью «Бяки» по морю примерно у миделя. Но вмешивается наркотик «онейрин» — в виде гидрохлорида. Аппарат, из которого он исторгся, — большой кофейник в столовой команды на борту «Джона 3. Бяки». Проказник матрос Будин — никто иной — засеял сегодняшние угодья гущи сильной дозой прославленного опьяняющег о вещества Ласло Ябопа, раздобытого при недавнем посещении Берлина.

В числе первых исследователи открыли в онейрине свойство временной модуляции. «Она переживается, — пишет Шецлин, — субъективно… э… ну в общем. Скажем так. Это как забивать клинья из серебряной губки — прямо — вам — в мозг!» Посему в нежных отражениях от морской поверхности нынче вечером два фатальных курса пересекаются в пространстве — однако не во времени. По времени они и рядом не оказываются, хе хе. Белаустеги шмальнул своей торпедой в дотемна проржавленную посудину, давно оставленную командой, пассивно несомую теченьями и ветром, однако ночи являющую довольно внушительный череп: уведомление о металлической пустоте, тени, что пугала позитивистов и покрепче Белаустеги. А визуальному опознаванию по маленькому разогнавшемуся импульсу на экранах радара «Бяки» подвергся, как выяснилось, труп — темного оттенка, вероятно, принадлежал североафриканцу, — и расчет кормового 3-дюймового орудия эсминца полчаса расстреливал его в клочья, пока серый военный корабль скользил мимо, поддерживая безопасную дистанцию и опасаясь чумы.

Так что это за море вы переплыли, и на дно какого моря по тревоге уже не раз ныряли, переполненные адреналином, а на самом деле — в ловушке, затурканные эпистемологиями сих угроз, что параноят вас в такую усмерть, в капкане стального горшка, размалываясь в обезвитаминенную кашу в суповом наборе ваших же слов, вашего растранжиренного впустую подводного дыханья? Чтобы в конце концов повылазили и принялись за дело сионисты, понадобилось Дело Дрейфуса: а вас что выгонит из вашей суповой кастрюли? Или уже? Сегодняшние атака и спасение повлияли? Отправитесь ли вы на Пустошь, начнете ли свое заселение и станете ли ждать явленья своего Режиссера?

□□□□□□□

Под высокой ивой подле канала — в «козлике», в тенечке — сидят Чичерин и его водитель Джабаев, юный шаровой казах, прыщавый, неизменно угрюмый, обычно зачесывает волосы на манер американского соловья Фрэнка Синатры, а в данный момент морщит чело на ломоть гашиша и выговаривает Чичерину:

— Знаете, больше надо было взять.

— Я взял, сколько ему стоила его свобода, — оправдывается Чичерин. — Где же трубка, ну?

— А вы откуда знаете, сколько ему стоит свобода? Я чего думаю, а? Я думаю, вам Зона в голову немного ударила. — Джабаев этот — скорее закадычный напарник, чем шофер, а посему, ставя под сомнение чичеринскую мудрость, до определенного предела наслаждается иммунитетом.

— Слушай, дехкан, ты же читал расшифровку? Этот человек — несчастный одиночка. У него проблемы. Полезнее, если он будет бегать по Зоне, считая, что свободен, но лучше ему сидеть где-нибудь под замком. Он ведь даже не соображает, что такое эта его свобода, а уж сколько она стоит — и подавно. Поэтому цену назначил я, что с самого начала не имело значения.

— Довольно авторитарно, — склабится юный Джабаев. — Где спички?

Хотя грустно. Ленитроп Чичерину понравился. Чичерин понимает, что в любой нормальный исторический период они подружились бы с полпинка. У тех, кто одевается в диковинные костюмы, есть savoir-vivre[215] — не говоря уж о типе расстройства личности, — которым он восхищается. Еще в детстве, в Ленинграде матушка сшила ему на руках костюм для детского спектакля. Чичерин был волк. И в ту минуту, когда надел на себя голову перед зеркалом у божницы, он признал себя. Он и был волк.

Сеанс Амитала Натрия цепляется за подкладку чичеринского мозга, будто отходняк у него самого. Глубоко, глубоко — глубже политики, секса или детских страхов… нырок в ядерную черноту… Черное струится по всей расшифровке: рекуррентный цвет — черный. Ленитроп ни разу не упомянул Энциана по имени, да и про Шварцкоммандо не заговаривал. А вот про «Шварцгерэт» говорил. Кроме того, совокуплял «шварц-» с разными чудными существительными — когда пробивались обрывки на немецком. Черно-женщина, Черноракета, Черногреза… Неологизмы, похоже, возникали бессознательно. Есть ли единый корень, залегающий глубже, чем копали, из коего Ленитроповы Чернослова только на взгляд расцветают порознь? Или же он через язык заразился германской манией именования, членя Творение все тоньше и тоньше, анализируя, все безнадежнее отделяя именователя от именуемого, вплоть до задействования математической комбинаторики, воедино склепывая упрочившиеся существительные, дабы возникли новые, безумно, бесконечно искажающая забава химика, чьи молекулы — слова…

В общем, не человек — головоломка. Когда Лиха Леттем впервые известила о его присутствии в Зоне, Чичерину стало интересно лишь настолько, чтобы обыденно за Ленитропом присматривать — наряду с десятками прочих. Единственная странность — и по мере наблюдения она становилась все страньше, — заключалась в том, что Ленитроп, судя по всему, действовал один. До сего момента он не зарегистрировал, не маркировал, не обнаружил и не упромыслил ни единого клочка ни железа от A4, ни данных об оном. Он не докладывает ни о чем ни в ГОРО, ни в ПОРЗ, ни в БОВВС, ни в ТР[216], ни какому их американскому двойнику — вообще никакой известной конторе Союзников. Однако он — из Верных: падальщики уже прилежно рыщут по маршрутам отхода батарей A4 от Хук-ван-Холланда через всю Нижнюю Саксонию. Паломники по дорогам чуда, всякий клок и кус — священная реликвия, всякий обрывок технологической инструкции — стих Писания.

Но обычное железо Ленитропа не интересует. Он упорствует, приберегает себя для чего-то совершенно необычайного. Черноракеты? 00000? Ее — и таинственный «Шварцгерэт» — ищет Энциан. Весьма вероятно, что Ленитроп, подхлестываемый этим его Черноявлением и откликающийся на его потребности, сколь угодно от него утаенные, будет все время, цикл за циклом, возвращаться к Энциану, пока миссия не выполнится, частями не овладеется, железо не найдется. Чичерин это чует печенкой — такого даже бумаге не предашь. В оперативном смысле он здесь одинок, как и Ленитроп: докладывает — когда и если докладывает — специальному комитету Маленкова в Совнаркоме (задание от ЦАГИ — более-менее прикрытие). Но Ленитроп — его парнишка. За ним проследят, будь спок. А если потеряют — ну что ж, снова найдут. Жалко, что его никак не замотивировать, чтоб лично сцапал Энциана. Однако не такой дурень Чичерин, чтобы полагать, будто всех американцев эксплуатировать не сложнее, чем майора Клёви, с его-то рефлексами на черноту…

Жалко. Чичерин и Ленитроп могли бы вместе покурить гашиша, сравнить впечатления от Лихи и других девушек из руин. Он бы попел американцу песен, которым его научила матушка: киевских колыбельных, звезды горят, влюбленные, белые цветы, соловьи…

— Когда в следующий раз нарвемся на этого англичанина, — Джабаев с любопытством смотрит на свои руки на руле, — или американца, или кто он там, вы уж выясните, где он эту дрянь достал?

— Запиши, чтоб не забыть, — распоряжается Чичерин. И оба принимаются буйно кудахтать под деревом.

□□□□□□□

Ленитроп очухивается эпизодами, что вплывают в затемнение сна и всплывают из него, отмеренными и безмятежными диалогами на русском, руками у него на пульсе, чьей-то широкой зеленой спиной, выходящей из комнаты… Белая комната, полный куб, хотя Ленитроп некоторое время не способен признать ни кубов, ни стен, лежащих горизонтально, ничего пространственного. Лишь уверенность, что его снова накачали этим Ами-талом Натрия. Это чувство ему знакомо.

Он на койке, по-прежнему в наряде Ракетмена, шлем на полу, рядом с несессером пахтача — ой-ёй. Хотя пред лицом сомнений в своей способности двигаться потребно сверхчеловеческое мужество, Ленитропу удается перевернуться и проверить дурь. Один пакет в фольге кажется меньше. Беспокойный час-другой Ленитроп разворачивает верх, и, само собой, обнаруживается свежий срез, сыро-зеленый на грязно-коричневом кусе. Снаружи по железным ступеням звенят шаги, и тяжелая дверь отъезжает вниз. Блядь. Он лежит в белом кубе, в голове плывет, ноги скрещены руки за головой, двигаться особо никуда неохота… Задремывает и грезит о птичках: тесная стайка пуночек, ее сдувает в листопаде птиц, в густом снегопаде. Это в Беркшире. Ленитроп маленький, держится за отцовскую руку. Ватагу птиц сносит вбок, будто их сбили, и вверх, сквозь непогодь, снова вниз — ищут прокорм.

— Бедняжки, — грит Ленитроп и чувствует, как отец крепче стискивает ему руку в шерстяной варежке. Бродерик улыбается:

— У них порядок. Сердца у них бьются очень-очень быстро. Их греют кровь и перышки. Не волнуйся, сын. Не волнуйся… — Ленитроп снова просыпается в белой комнате. Тишь. Подымает жопу и несколько раз вяловато «крутит педали», затем ложится и шлепает себя по новой жировой складке, что собралась, должно быть, пока он пребывал в отключке. Невидимое царство жира, миллион клеток на свободе, и все они прекрасно знают, кто он такой, — стоит ему впасть в бессознанку, они выступают, все до единой, пищат жуткими голосками Микки-Мауса: эй, ребзя! эй, валим все на Ленитропа, этот олух ни черта не делает, только жопу плющит, пшли, огого!

— Получите, — бормочет Ленитроп, — вдоба-авок и вот еще!

Руки-ноги со всей очевидностью работают, посему он со стоном подымается, надевает шлем, хватает несессер и выходит в дверь, коя вся, вместе со стенами, содрогается, когда он ее открывает. Ага! Полотняные задники. Это съемочная площадка. Ленитроп оказывается в старой запущенной студии, темной, только желтый солнечный свет пробивается сквозь дырочки в потолке. Ржавые мостки скрипят под весом Ленитропа, черные перегоревшие «солнечные» прожекторы, тончайшие сети паутины липнут к росписи подле тонких лучиков солнца… В углы набилась пыль, ею заволокло останки прочих декораций липово-gemütlich[217] любовных гнездышек, косостенных и заставленных пальмами ночных клубов, вагнеровских зубчатых бастионов из папье-маше, трущобных дворов в суровом экспрессионистском черно-белье, выстроенных без всякого внимания к человеческим пропорциям, и все сужается в перспективы для жестко закрепленных объективов, что туда некогда пялились. На декорациях намалеваны блики — Ленитроп их пугается, ибо стоит резко поднять голову, оглядеться, ища источники света, которых никогда на месте нет, а они тут, эти жиденькие желтые потеки, — и все больше нервничает, рыща по выпотрошенной оболочке, где в 50 футах над головой балочные фермы едва напрочь не потерялись в тенях, спотыкается об эхо собственных шагов, чихает от пыли, которую сам же и подымает. Русские уж точно отчалили, но Ленитроп здесь не один. Он спускается по железной лесенке сквозь клочья паутины с сердитыми пауками и их иссохшей добычей, под каблуками хрустит ржа, и у подножья его вдруг дергают за плащ. Поскольку в голове еще туман от укола, Лени троп лишь неистово увертывается. Его держит рука в перчатке — блестящая лайка обтягивает четкие маленькие костяшки. Женщина в черном парижском платье, к груди приколот желто-фиолетовый ирис. Даже сквозь бархат Ленитроп чувствует, как трясется ее рука. Он глядит ей в глаза, обведенные мягко, вроде как черным пеплом, отдельные крупицы пудры на лице у нее явны, как и поры, мимо которых пудра промахнулась или смыта слезами. Так вот он и знакомится с Маргеритой Эрдман, своим обессвеченным летним очагом, своей безопасной переброской в воспоминания об Inflationszeit[218], изгвазданном ужасом, — со своим чадом, своей беспомощной Лизаурой.

Она здесь проездом — одна из миллиона неприкаянных. Ищет свою дочь Бьянку, направляется на восток, в Свинемюнде, если пропустят русские и поляки. В Нойбабельсберг заехала из сентиментальности — много лет уже не ступала в прежние студии. Все двадцатые и тридцатые работала киноактрисой — как в Темпельхофе, так и в Штаакене, но всегда предпочитала это место. Здесь ее съемками в десятках смутно порнографических ужастиков руководил великий Герхардт фон Гёлль.

— Я с самого начала знала, что он гений. Я была всего лишь его созданием. — Ни разу не звезда, как она открыто признается, не Дитрих, да и не вамп а-ля Бригитта Хельм. Но что-то из ими желаемого в ней было — они (Ленитроп: «Они?» — Эрдман: «Ну я не знаю…») прозвали ее «анти-Дитрих»: не губительница мужчин, но кукла — вялая, изможденная… — Я смотрела все наши фильмы, — вспоминает она, — некоторые — по шесть-семь раз. Я как будто никогда не шевелилась. Даже лицо. Ах-х, долгие, долгие крупные планы через газ… как будто один и тот же кадр повторялся, снова и снова. Даже когда я убегала — за мной обязательно кто-нибудь гонялся, монстры, безумцы, преступники, — я все равно была так… — поблескивают браслеты, — флегматична, так монументальна. А если я не бежала, то меня обычно привязывали, приковывали к чему-нибудь. Пойдемте. Я вам покажу. — Ведет Ленитропа к остаткам камеры пыток, с дыбы обломали деревянные зубья, гипсовая каменная кладка покоцана и шелушится, пыль клубами, мертвые факелы остыли и скособочились в своих канделябрах. Лайковыми пальцами она с перестуком перебирает деревянные цепи, на которых уже вытерся почти весь серебрин. — Это была площадка «Alpdrücken». В те дни Герхардт еще любил подчеркнутое освещение. — Серебристая серость собирается в тонких морщинках ее перчаток, когда она смахивает пыль с дыбы и ложится. — Вот так, — поднимает руки и просит Ленитропа застегнуть жестяные оковы на запястьях и лодыжках. — Свет шел одновременно сверху и снизу, поэтому у всех было по две тени: Каина и Авеля, как нам Герхардт говорил. То была вершина его символистского периода. Впоследствии он пользовался более естественным светом, больше снимал на натуре. — Они ездили в Париж, Вену. В Херренкимзее в Баварских Альпах. Фон Гёлль грезил о том, чтобы снять фильм о Людвиге II. Едва в черный список не попал. Тогда все с ума сходили по Фридриху. Считалось непатриотичным утверждать, будто германский правитель может быть еще и безумцем. Но золото, зеркала, многие мили барочных орнаментов слегка сдвинули крышу и самому фон Гёллю. Особенно эти длинные коридоры… «Коридорная метафизика», называют это состояние французы. Старые коридорные клеважники с нежностью хмыкают, когда им рассказывают, как фон Гёлль, давно исчерпав все запасы пленки, по-прежнему катался на операторской тележке по золотым просторам, а на лице его играла дебильная улыбочка. Даже на ортохроматической пленке, чья теплота выжила в черно-белом изображении, хотя фильм на экраны, конечно, так и не вышел. «Das Wütend Reich»[219], как такое можно было вынести? Бесконечные торги, опрятные человечки с нацистскими значками на лацканах валят толпами, мешают снимать, лицами втыкаются прямо в стеклянные стены. «Рейх» они готовы были заменить на что угодно, даже на «Königreich»[220], но фон Гёлль ни в какую. Он шел по канату. Чтобы как-то уравновесить, тут же начал «Приличное общество», которое, говорят, восхищенный Геббельс полюбил так, что смотрел три раза, хихикая и пихая в плечо соседа, которым запросто мог оказаться Адольф Гитлер. Маргерита играла там лесбиянку в кафе — «ту, что с моноклем, ее в конце насмерть забивает хлыстом трансвестит, помните?» Толстые ноги в шелковых чулках теперь неумолимо сияют, будто на станке обработаны, гладкие колени скользят друг о друга — то входит память, возбуждая ее. Ленитропа — тоже. Она улыбается его напряженной промежности из оленьей кожи. — Он был прекрасен. В обоих смыслах, без разницы. Вы мне его капельку напоминаете. Особенно… сапоги эти… «Приличное общество» — это у нас был второй фильм, а вот этот… — этот? — «Alpdrücken», этот был первый. Бьянка у меня, по-моему, от него. Он играл Великого Инквизитора, пытал меня. Ах, мы были Парой Рейха — Грета Эрдман и Макс Шлепцих, Изумительно Вместе…

— Макс Шлепцих, — повторяет Ленитроп, выпучив глаза, — хватит дурака валять. Макс Шлепцих?

— Его звали иначе. Я тоже не Эрдман. Но всё, что связано с землей, было политически безопасно, — Земля, Почва, Народ… код. Который они, глядя на тебя, умели расшифровать… У Макса была очень еврейская фамилия, Как-то-ский, и Герхардт счел, что благоразумнее дать ему новую.

— Грета, кроме того, кто-то счел благоразумным и меня назвать Максом Шлепцихом. — Он показывает ей пропуск, полученный от Зойре Обломма.

Она пристально смотрит на картонку, затем коротко — на Ленитропа. Снова дрожит. Некая смесь желанья и страха.

— Я так и знала.

— Что знали?

Взгляд в сторону, покорный.

— Знала, что он умер. Он исчез в 38-м. Дел у Них хватало, да?

В Зоне Ленитроп видел довольно паспортного психоза, и сейчас хочет ее утешить.

— Это подделка. Имя — просто случайный псевдоним. Тот мужик, который его сделал, видимо, помнил Шлепциха по какому-нибудь фильму.

— Случайный. — Трагическая улыбка актрисы, зародыши двойного подбородка, одно колено подтянуто кверху, насколько позволяют кандалы. — Еще одно слово из сказки. Подпись на вашей карточке — Макса. Где-то у Стефании на Висле у меня есть целый несгораемый ящик его писем. Думаете, я не узнаю это его «ц» с инженерским хвостиком или цветочек, в который он превращал «х» на конце? Хоть всю Зону обшарьте, охотясь на этого своего «поддельщика». Они вам не дадут его найти. Вы Им нужны именно здесь и именно сейчас.

Н-да. Что бывает, когда один параноик встречается с другим? Перекрестье солипсизмов. Явно. Два узора образуют третий: муар, новый мир текучих теней, интерференций…

— «Я Им нужен здесь»? Зачем?

— Для меня. — Шепотом алыми губами, раскрытыми, влажными… Хм-м. Да, у нас ведь тут как-никак стояк. Ленитроп садится на дыбу, подается вперед, целует Маргериту, расшнуровывает штаны и скатывает их с себя так, чтобы высвободить хуй, который подпрыгивает в прохладной студии, слегка пружиня. — Наденьте шлем.

— Ладно.

— Вы очень жестоки?

— Не знаю.

— А можете? Прошу вас. Найдите, чем меня хлестать. Немножечко. Чтобы согреться. — Ностальгия. Боль дороги назад, домой. Ленитроп копается в реквизите инквизиции — кандалы, таски для пальцев, кожаная сбруя, — затем отыскивает миниатюрную плеть-кошку, кнут эльфов из Черного леса, резной барельеф на лакированной черной рукояти изображает оргию, а ремешки подстегнуты бархатом, чтоб больно, но не до крови. — Да, отлично годится. Теперь мне по бедрам изнутри…

Но его уже кто-то обучил. Что-то обучило… что грезы, прусские и зимующие среди их лугов, в любой скорописи рубцов дожидаются в их небесах, таких блеклых, таких неспособных ничего собою укрыть, дожидаются, чтобы их призвали… Нет. Нет — он до сих пор говорит «их», но уже сильно поумнел. Теперь это его луга, его небеса… его собственная жестокость.

Все цепи и оковы Маргериты позванивают, черная юбка взметнулась к бедрам, чулки туго притянуты классическими параболами к подвязкам черной сбруи на ребрах, которую она носит под одеждой. Как же целое столетие подряд вспрыгивали пенисы западных мужчин от вида сей особой точки в верховье дамского чулка, сего перехода от шелка к нагой коже и подвязке! Не-фетишистам легко фыркнуть насчет выработки павловского рефлекса да и махнуть рукой, но любой поклонник нижнего белья, достойный своих нездоровых хиханек, скажет вам, что здесь все не так просто — у нас тут космология: точки пересечения орбит и параболические точки возврата и точки самокасания, математические поцелуи… сингулярности! Рассмотрим шпили соборов, священные минареты, хруст железнодорожных колес по точкам, прямо у тебя на глазах, пока отслаиваются рельсы, по которым не поехал… горные пики, остро вздымающиеся к небесам, вроде тех, что он наблюдал в живописном Берхтесгадене… лезвия стальных бритв, в коих вечно скрывается могучая тайна… шипы розы, что колют нас врасплох… даже, если верить русскому математику Фридману, бесконечно плотную точку, из которой распустилась нынешняя Вселенная… В каждом случае переход от точки к не-точке несет свечение и загадку, от коих что-то в нас должно прыгать и петь — либо в страхе забиваться в угол. Глядя, как A4 нацелена в небо — прямо перед тем, как защелкнут последний тумблер запуска, — глядя на эту особую точку на самой верхушке Ракеты, где взрыватель… Подразумевают ли все эти точки, как сама Ракета, — угасание? Что это — детонирует в небе над собором? под лезвием бритвы, под розой?

И что поджидает Ленитропа, какой неприятный сюрприз за верховьями Гретиных чулок? вдруг стрелка, бледный потек вниз, по-над замысловатостями колена и с глаз долой… Что ждет за этими воями и щелчками бархатных ремней по ее коже, долгими красными полосами на белой земле, за ее стонами, за синячным цветком, что плачет у нее на груди, за перезвяком скобяных изделий, что удерживают ее? Он старается не порвать чулки своей жертве, не стегать слишком близко к растянутой вульве, что вся дрожит, беззащитная, меж распахнутых и напряженных бедер, среди подрагиваний эротической мускулатуры, покоренная, «монументальная», подобно любому серебристому воспоминанью о ее теле, оставшемуся на пленке. Она кончает раз, потом, быть может, и другой, и только затем Ленитроп откладывает плетку и взбирается на Грету сверху, покрывая ее крылами плаща, ее эрзац-Шлепцих, его свежее напоминанье о Катье… и они принимаются ебстись, старая липовая дыба под ними кряхтит, Маргерита шепчет: Господи как же мне больно и Ах Макс… и только Ленитроп готов кончить, имя ее ребенка: процедив сквозь идеальные зубы, чистой экструзией боли, что не понарошку, она выкрикивает: Бьянка…

□□□□□□□

…да, бикса — да, биксучка — бедная беспомощная биксочка ты кончаешь сдержаться не можешь я теперь еще раз тебя хлестану до крови хлестну… Таков весь фасад Пёклера, от глаз до колен: затопленный образом сегодняшнего вечера — аппетитная жертва, связанная на дыбе в темнице, наполняет собою весь экран: крупные планы ее кривящегося лица, соски под шелковым одеяньем изумительным торчком, лжет, декларируя свою боль — бикса! ей очень нравится… и Лени больше не серьезная жена, озлобленный источник силы — под ним теперь Маргерита Эрдман, для разнообразия на попе, и Пёклер вгоняет снова, в нее, ага, бикса, да…

Лишь позже он попытался разобраться со временем. Извращенное любопытство. Две недели с ее последних месячных. Тем вечером он вышел из кинотеатра «Уфа» на Фридрихштрассе с эрекцией, как и все прочие, думая лишь о том, как бы добраться домой, кого-нибудь выебать, так выебать, чтобы пощады просила… Боже, Эрдман была прекрасна. Сколько мужиков, волоча ноги обратно в Берлин, погруженный в депрессию, с «Alpdrücken» несли своим обрюзгшим, жирным карикатурам на невест один и тот же образ? Сколько детей-теней будет зачато с Эрдман в эту ночь?

Пёклеру и в голову не приходило, что Лени взаправду забеременеет. Но, оглядываясь, он знал, что Ильзе была зачата наверняка той ночью — ночью «Alpdrücken». Они уже так редко еблись. Легко угадать. Вот как это случилось. Кино. Как еще? Не это ли они сделали из моего ребенка — кино?

Сегодня он сидит у огня из плавника в подвале Николайкирхе, увенчанной луковкой, слушает море. Звезды развешаны по пустотам великого Колеса, ненадежные, как свечки да сигаретки на сон грядущий. Вдоль прибрежной полосы собирается холод. За стеной на ветру блуждают детские призраки — белый посвист, на вечной грани слез. По земле несет фунтики из выцветшей креп-бумаги, они на бегу перепрыгивают его старые башмаки. Пыль под только что отколовшейся луной мерцает снегом, и Балтика ползет, словно породивший ее ледник. Сердце Пёклера жмется в своей алой сети — эластичное, исполненное ожиданий. Он ждет Ильзе, свое кино-дитя — она вернется в «Zwölfkinder»[221], в это время она всегда возвращается, каждое лето.

Среди дву- и треногих лошадок, ржавых механизмов, под щелястой крышей карусели спят аисты, головы у них трепещут от воздушных струй и желтой Африки, сотней футов ниже грациозные черные змеи вьются на солнышке по камням и сухим котловинам. Сереют солевые кристаллы-переростки — их нанесло в щели мостовой, в морщины псу с глазами-блюдцами — тому, что перед ратушей, — в бороду козлу на мосту, в рот троллю под этим мостом. Свинья Фрида ищет новое место для лежки — подрыхнуть, укрывшись от ветра. Гипсовая ведьма — на груди и ляжках виднеется проволочная сетка — согнулась у печи, и бессрочно застыл ее тычок в изъеденного непогодью Гензеля. Глаза Гретель замкнуты в распахе, даже не моргнет, а отяжелевшие от кристаллов ресницы кокетливо хлопают десанту партизанских ветров с моря.

Если и есть для этого музыка, то — ветреные струнные и язычковые секции, что стоят в ярких пластронах и черных бабочках вдоль пляжа, у волнореза — тоже изломанного и в корке прибоев — органист в мантии, его язычки и трубы собирают и лепят здесь звучных фантомов, воспоминанья свечных огоньков, все следы, частицы и волны шестидесяти тысяч, что проходили здесь единожды либо дважды, таким манером уже внесены в списки тех, кого заберут. Ты когда-нибудь ездила отдыхать в «Цвёльфкиндер»? Держалась за отцовскую руку в поезде из Любека на север, пялилась на собственные коленки или на других детей, как и ты, заплетенных, отутюженных, пахнущих отбеливателем, сапожным кремом, карамелью? Мелочь звякала у тебя в кошельке, когда ты раскачивалась на Колесе, совалась ли ты морденцией в отцовские шерстяные лацканы, забиралась ли с ногами на сиденье, по-над водой стараясь разглядеть Данию? Боялась, когда тебя порывался обнять гном, царапалось ли у тебя платьишко в нараставшей дневной жаре, что ты говорила, что чувствовала, когда мимо пробегали мальчишки, срывая друг с друга кепки, а на тебя, деловые такие, ноль внимания?

Должно быть, она всегда была ребенком в чьем-нибудь списке. Он просто-напросто избегал об этом думать. Но все время в осунувшемся лице, в неохотной походке она хранила свое исчезновение, и не нуждайся он так в ее защите, наверное, и разглядел бы вовремя, сколь мало могла она защитить что бы то ни было, даже их убогонькое гнездышко. Разговаривать с нею он не мог: это как спорить с собственным призраком десятилетней давности, тот же идеализм, та же подростковая ярость, — по этим статьям она некогда его чаровала — вот же огонь-девка! — но со временем он стал их расценивать как улики ее упертости и даже, честное слово, некоего желания и вправду самоуничтожиться…

Она выходила в свой уличный театр, рассчитывая всякий раз не вернуться, но он этого не знал. На улицах леваки и евреи, ладно, горластые, на вид неприятные, однако полиция удержит их в рамках, для Лени опасности нет, если сама не захочет… Потом, как-то утром, после того как она ушла, он немножко напился, эдак сентиментальненько, и наконец вышел наружу сам, в первый и последний раз, надеясь, что напряги Судьбы или гидродинамика толпы вновь их сведут. Нашел улицу, набитую бежевыми и зелеными мундирами, дубинками, кожей, транспарантами, нестойко трепетавшими на любой манер, кроме продольного, толпой граждан в панике. Шуцман вознамерился его стукнуть, но Пёклер увернулся, и удар пришелся не по нему, а по старику — какому-то бородатому пердуну, неисправимому троцкисту… Пёклер заметил пряди стального кабеля под черной резиновой кожурой, педантичную улыбку на лице шуцмана при замахе, свободная рука его как-то по-бабьи ухватилась за противный лацкан, кожаная перчатка на руке с дубинкой расстегнулась на запястье, а взгляд в наипоследнейший миг дрогнул, будто с дубинкой у него были одни нервы на двоих, и ей может стать больно от стариковского черепа. Пёклер нырнул в подворотню, его мутило от страха. Понабежали другие шуцманы, словно какие-то танцоры: локти прижаты к бокам, руки торчат под углом вперед. Наконец толпу разогнали брандспойтами. По ослизлой брусчатке и трамвайным рельсам куклами скользили женщины, а густые струи били их в животы и по головам, жестокие белые векторы властвовали над ними. Лени могла быть любой из них. Пёклера в подворотне колотила дрожь, а он все смотрел. На улицу выйти не мог. Потом думал об уличной текстуре — о сети желобков между брусчаткой на мостовой. Единственное безопасное место на ней — муравьиных масштабов, бегом по улицам Муравьеграда, подошвы над головой обрушиваются черным громом, а вы и ваши ползучие соседи по уличному движению молчите, теснитесь, направляясь вниз по серым темнеющим улицам… Пёк-лер знал, как отыскать безопасное местечко среди абсцисс и ординат графиков под крышей: найти нужные точки, не бегая по самой кривой, не взгромождаясь на высокий камень и тем подставляясь, но терпеливо следуя за иксами и игреками, Р (ат), W (м/сек), Тi (°К), неизменно передвигаясь под безопасными прямыми углами вдоль слабо прочерченных линий…

Когда он начал с некоторой частотой грезить о Ракете, то отнюдь не всегда была ракета буквальная, но знакомая улочка в некоем районе города, улочка на некоем мелком участке сетки, где имелось такое, что ему было вроде бы нужно. Координаты в уме виделись четко, а вот улочка его бежала. Прошли годы, Ракета достигла своей полноты, почти приняла боевую готовность, и координаты эти сместились от картезианских лабораторных х и у к полярному азимуту и дальнобойности выдвинутого на позицию оружия: однажды он стоял на коленях в уборной своих старых меблированных комнат в Мюнхене, понимая, что если повернется лицом согласно некоему компасному пеленгу, молитва его будет услышана — он окажется в безопасности. На нем был халат из оранжевой с золотом парчи. То был единственный источник света. После он осмелился выйти в дом, зная, что во всех комнатах спят люди, однако ему все равно было как-то заброшенно. Пошел зажечь свет — но, еще когда щелкал выключателем, осознал, что в комнате и так уже светло, а он просто все выключил, все…

Наконец-боеготовая A4 к нему отнюдь не подкрадывалась. Ее сбыча не стала кульминацией. Смысл вообще был не в этом.

— Они тобой пользуются, чтобы убивать, — сказала ему Лени, как могла ясно. — Другой работы у них нет, и ты им помогаешь.

— Настанет день, и мы все воспользуемся ею, чтобы покинуть землю. Вознестись.

Она рассмеялась: «Вознестись» — от Пёклера?

— Настанет такой день, — честно пытаясь, — когда им не придется убивать. В границах не будет смысла. Мы обретем все пространство открытого космоса…

— Ох как же ты слеп, — плюнув, как она что ни день плевалась в него его же слепотой — ею и «Kadavergehorsamkeit»[222], чудесным словцом, которое он уже не может представить больше ничьим голосом…

Но вообще-то он вовсе не повиновался, как труп. У него имелись политические соображения, до определенной степени — на ракетодроме поли тики хватало. Управление вооружения сухопутных войск все живее интересовалось ракетчиками-любителями из «Verein für Raumschiffahrt»[223], и «VfR» не так давно начал предоставлять Армии документацию своих экспериментов. Корпорации и университеты, говорила Армия, не желают рисковать капиталовложениями и рабсилой ради такой блажи, как ракета. Армии больше не к кому обратиться — только к частным изобретателям да клубам вроде «VfR».

— Блядь, — сказала Лени. — Они все там спелись. Ты вообще этого не видишь, правда?

В Обществе границы прочерчивались довольно отчетливо. Без денег «VfR» задыхалось — а у Армии деньги были, и она уже его окольными путями подкармливала. Выбор таков: строить то, чего желает Армия, — практическое железо, — или же прозябать в хронической нищете, грезя об экспедициях на Венеру.

— Откуда, по-твоему, Армия берет деньги? — спросила Лени.

— Какая разница? Деньги есть деньги.

— Нет!

Одним из серых кардиналов на ракетодроме был майор Вайссман — краснобай, способный якобы насквозь сочувственно и рассудительно говорить равно с организованным мыслителем и маниакальным идеалистом. На любой, что называется, вкус, новейшая модель военного — отчасти торгаш, отчасти ученый. Пёклер — всевидящий, недвижный, — должно быть, сознавал: на заседаниях комитета «VfR» происходит та же чехарда, в которую играют на жестокой улице у Лени, где негде укрыться. Вся подготовка развила ему глаз на аналогии — в уравнениях, в теоретических моделях, — однако Пёклер упорствовал в мысли, что «VfR» — особый коленкор, времени не подвластный. Кроме того, из первых рук он знал, что происходит с грезами, если их не поддержать деньгами. Посему Пёклер с неизбежностью пришел к выводу, что, отказавшись принимать чью-либо сторону, он стал лучшим союзником Вайссмана. Взгляд майора всегда менялся, когда он смотрел на Пёклера: отчасти чопорное лицо разглаживалось и уподоблялось тому, которое Пёклер замечал в случайных зеркалах и витринах, когда бывал с Лени. Пустой взор человека, принимающего другого как данность. Вайссман был так же уверен в роли Пёклера, как Пёклер — в роли Лени. Но Лени в конце концов ушла. Пёклеру же силы воли может и не хватить.

Себя он считал человеком практичным. На ракетодроме говорили о континентах, об окружениях, за годы до Генерального штаба видя необходимость оружия, которое сможет взламывать антанты, скакать, аки шахматный конь, через «панцеры», пехоту, даже люфтваффе. Плутократии к западу, коммунисты к востоку. Пространства, модели, игровые стратегии. Страсти и идеологии — не в избытке. Практичные люди. Пока вояки плескались в еще не одержанных викториях, ракетным инженерам приходилось мыслить нефанатично — о германских реверсах, германском поражении; об истощении люфтваффе и его упадке, об отводе фронтов, нужде в оружии с большей дальнобойностью… Но деньги были у других, и другие отдавали приказы — стараясь наложить свои похоти и раздоры на то, что обладало собственной жизненной силой, на technologique[224], которую так и не начали понимать. Пока Ракета не выходила из стадии исследований и разработки, им не было надобности в нее верить. А позже, когда A4 приблизится к боеготовности и они поймут, что у них есть реальная ракета-во-плоти, борьба за власть разгорится уже всерьез. Пёклер это видел. Безмозглые атлеты — ни дальновидности, ни воображения. Но у них власть, и ему трудно не считать их выше себя, хоть и презирая в определенной мере.

А Лени ошибалась: никто им не пользовался. Пёклер был придатком Ракеты задолго до того, как ее вообще построили. Лени об этом позаботилась. Когда она его бросила, он буквально развалился. Куски вымело на Hinterhof, слило в канализацию, развеяло по ветру. Даже в кино не сходить. Лишь изредка после работы он отправлялся вылавливать из Шпрее куски угля. Пил пиво и сидел в нетопленой комнате, осенний свет дотягивался до него из серых туч, сперва обнищав и выцветши, от стен двора и сточных труб, через засаленные до чернота шторы, и вся надежда сцеживалась из этого света, когда он приползал туда, где сидел, дрожа и плача, Пёклер. А в некий час плакал он каждый день целый месяц, пока не воспалилась пазуха. Он слег и выгнал лихоманку с потом. Затем переехал в Куммерсдорф под Берлином и стал помогать своему Другу Монтаугену на ракетодроме.

Замещая то, от чего убежала Лени, внутрь проскальзывали температуры, скорости, давления, конфигурации стабилизаторов и корпуса, устойчивость и турбулентность. В окно по утрам виднелись сосны и ели, а не жалкий городской двор. Он что, отказывается от мира, вступает в монашеский орден?

Однажды ночью он сжег двадцать страниц расчетов. Интегралы вились зачарованными кобрами, потешные кучерявые «d» маршировали строем горбунов через край пламени в валы кружевного пепла. Но то был единственный его рецидив.

Сначала он помогал группе силовой установки. Пока еще ни у кого не было специализации. Это началось позже, когда вторглись всевозможные бюро и паранойи, а органограммы превратились в горизонтальные проекции тюремных камер. Курт Монтауген, вообще занимавшийся радиоэлектроникой, мог найти решение проблемы охлаждения. Сам Пёклер вдруг взялся усовершенствовать датчики для замера локального давления. Впоследствии это пригодилось в Пенемюнде, когда от модели диаметром каких-то 4–5 см приходилось отводить больше ста измерительных трубок. Пёклер помогал вырабатывать решение Halbmodelle[225], рассекаешь модель по длине и плоской стороной крепишь к стене испытательной камеры, а трубки выводишь к манометрам снаружи. Берлинский трущобный житель, думал он, умеет мыслить полу-пайками… но то был редкий для Пёклера миг гордости. На самом деле никто не мог со 100 %-ной уверенностью заявлять, что какая-то идея принадлежит ему, — работал корпоративный разум, специализация едва ли имела значение, классовые различия — и подавно. Общественный спектр простирался от фон Брауна, прусского аристократа, до таких, как Пёклер, который яблоко на улице хрумкает, — однако все они в равной мере были на милости Ракеты: им не только грозили взрывы или падение железок, но и ее немота, мертвый груз ее конструкции, ее упрямая и осязаемая таинственность…

В те дни большая часть фондов и внимания уделялась группе силовой установки. Просто-напросто поднять что-нибудь с земли и умудриться при этом не взорвать — уже задача. Мелкие аварии бывали — прогорал алюминиевый кожух двигателя, какие-то модели форсунок вызывали резонансное горение, и горящий двигатель пытался с визгом разорваться на куски, — а потом, в 34-м, случилась и крупная. Д-р Вамке решил смешать перекись и спирт до впрыска в камеру ЖРД[226] и посмотреть, что получится. Запальное пламя рвануло по трубопроводу назад в бак. Взрывом уничтожило испытательный стенд, погибли д-р Вамке и еще двое. Первая кровь, первое жертвоприношение.

Курт Монтауген счел это знаком. Он был из тех германских мистиков, что выросли на сочинениях Гессе, Стефана Георге и Рихарда Вильгельма и готовы были принять Гитлера на основании Демиановой метафизики, — судя по всему, топливо и окислитель виделись ему спаренными противоположностями, мужским и женским началами, объединенными в мистическом яйце камеры сгорания: созидание и разрушение, огонь и вода, химический плюс и химический минус…

— Валентность, — сопротивлялся Пёклер, — состояние внешних оболочек, только и всего.

— Обмозгуй, — только и о тветил Монтауген.

И был еще Фарингер, аэродинамик, который в Пенемюнде ходил в сосновую рощу со своим дзэнским луком и скаткой прессованной соломы практиковать дыхание, натяжку и спуск тетивы, снова и снова. Деянье это казалось неучтивым в то время, когда коллег его сводил с ума так называемый «Folgsamkeitfaktor»[227] — проблема с тем, чтобы продольная ось Ракеты во всех точках следовала по касательной к ее, Ракеты, траектории. Ракета для этого Фарингера была толстой японской стрелой. В каком-то смысле надлежало стать единым целым с Ракетой, траекторией и мишенью — «не навязывать ей волю, а сдаться ей, выйти из роли стрелка. Этот акт неделим. Вы — оба, и агрессор, и жертва, ракета и параболическая трасса, а также…» Пёклер так и не уяснил, что он мелет. А вот Монтауген отлично понял. Монтауген был тут бодхисатвой, он приехал из ссылки в Калахари и от света, что его там отыскал, вернулся к миру людей и наций, дабы и дальше играть роль, кою, ничего не объясняя, сам себе избрал. На Зюдвесте он не вел дневников, не писал домой писем. В 1922-м случилось восстание бон-дельсвартов и общие беспорядки в стране. Монтаугеновы радиоэксперименты прервались, он с несколькими десятками других белых вынужден был спасаться на вилле местного землевладельца по фамилии Фоппль. Тот жил в настоящей крепости, со всех сторон окруженной глубокими оврагами. Через несколько месяцев осады и оргий, «исполненный глубочайшего отвращения ко всему европейскому», Монтауген ушел в буш один, в конце концов поселился у оватжимба — трубкозубого народа, беднейших из гереро. Приняли его без вопросов. Там — да и тут — он считал себя неким радиопередатчиком и был свято убежден: что бы он тогда ни передавал, им, по крайней мере, оно не угрожало. В его электромистицизме триод служил такой же основой, как крест в христианстве. Представим, что эго, «я», страдающее от личной привязанной ко времени истории, — это сетка. То «Я», что истинней и глубже, — ток между катодом и анодом. Постоянный, чистый поток. На сетке размещаются сигналы — элементарные ощущения, чувственные данные, перемещаемые воспоминания, — и модулируют ток. Жизни наши — формы волны, они постоянно колеблются, то в плюс, то в минус. И лишь в мгновенья величайшей безмятежности возможно отыскать чистое, безынформационное состояние нулевого сигнала.

— Во имя катода, анода и святой сетки? — спросил Пёклер.

— Да, это хорошо, — улыбнулся Монтауген.

Пожалуй, ближе всех прочих к нулю был африканец Энциан — протеже майора Вайссмана. В Versuchsanstalt[228] за глаза его звали «Чудовищем Вайссмана» — вероятно, не столько из расизма, сколько из-за зрелища, кое оба они являли вместе: Энциан на фут возвышается над Вайссманом — лысоватым, педантичным, тот поглядывает снизу вверх на африканца сквозь линзы очков толщиной с бутылочное донышко, то и дело пускается вприпрыжку, чтобы не отстать, когда они шествуют по асфальту и сквозь лаборатории и кабинеты, а Энциан господствует в любом помещении и пейзаже тех первых Ракетных дней… Самое четкое воспоминание о нем у Пёклера — и самое первое: в испытательном цеху в Куммерсдорфе, среди электрических красок — зеленые бутыли азота, густой клубок красных, желтых и синих труб, у Энциана лицо медное и на нем — та же безмятежность, что время от времени осеняет и Монтаугена, — Энциан в зеркале рассматривал отражение ракетного двигателя за предохранительной перегородкой: и в затхлом цехе, что рвался от тревог последних минут перед пуском, никотинового голодания, неразумных молитв, Энциан пребывал в мире…

Пёклер перебрался в Пенемюнде в 1937-м вместе с девятью десятками прочих. Они вторгались в саму Гравитацию, и следовало подготовить плацдарм для высадки. Никогда в жизни, даже корячась в Берлине, Пёклер так много не работал. Всю весну и лето авангард обустраивал на Грайфсвальдер-Ои[229] испытательную станцию: перемащивали дорогу, тянули кабельные линии и телефонные провода, возводили жилые помещения, складские ангары и уборные, копали бункеры, мешали бетон, бесконечно разгружали ящики инструментов, мешки цемента, бочки топлива. Для грузоперевозок с материка на островок использовали древний паром. Пёклер помнит вытертый красный плюш и облезлый лак в тусклых каютах, запущенную полировку, астматический вопль парового гудка, вонь пота, сигаретного дыма и дизтоплива, дрожь в мышцах рук и ног, усталые шуточки, к концу каждого дня — полное измождение, и его собственные свежие мозоли закатным солнцем чеканятся в золото…

В то лето море по большей части было спокойно и сине, а вот осенью погода переменилась. С севера надуло дождей, температура резко упала, ветер врывался в складские палатки, ночи напролет громыхали гигантские волны. На пятьдесят метров от берега вода — вся белая. Брызги от кудрей огромных бурунов перьями обмахивали сушу. Пёклер, расквартированный на постой в рыбацкую хижину, возвращался с вечерних прогулок в тонкой маске соли. Жена Лота. На какое бедствие посмел он оглянуться? Известно какое.

Время года это он обратил назад к детству, к раненой собаке. В тех одиноких мокрых прогулках он тягостно размышлял о Лени: стряпал сценарии, по которым они встретятся вновь в неких элегантных или же драматических декорациях — в министерстве, театральном фойе, — на нем повисли две-три прекрасные женщины в драгоценностях, генералы и промышленники подскакивают с огоньком к его американским сигаретам, внемлют его экспромтам — решениям проблем, которые Лени способна понять весьма приблизительно. Самая приятная из таких фантазий являлась, когда Пёклер сидел в туалете: он притопывал ногами, с уст его срывался шепот фанфар, и он радостно предвкушал…

Однако бремя его бедного берлинского «я» никуда не девалось. Пёклер С ним разговаривал, слушал его, щупал, а оно не растворялось, не бежало — оно упорствовало, просило подачек во всех парадных его жизни, немо умоляло взглядом, тянуло руки, вполне уверенные в собственном умении мастерить муки совести. Шум, похожий на работу, в Пенемюнде и пристойная компания на островном постоялом дворе герра Халлигера — все это отмеряло время до наступления подходящей для запуска погоды, — а Пёклер беззащитнее прежнего. Его холодные ночи без женщин, карты и шахматы, мужские пивные турниры, кошмары, из коих выплывать на поверхность приходилось самостоятельно, ибо ничьей руке не встряхнуть его, не пробудить, некому прижать его к себе, когда на оконную штору наползали тени, — все это в памятном ноябре обрушилось на него, а может, он и не сопротивлялся. Защитный рефлекс. Ибо творилась какая-то жуть. Ибо раз-другой, среди эфедриновых предрассветных кивков ja, ja, stimmt, ja, поскольку некую конструкцию ты носил не в голове, а на ней, и ощущал, как она покачивается, едва уравновешенная, — он вдруг понимал, что его относит прочь… некое допущение на Пёклера в расчетах, чертежах, диаграммах и даже в тех грубых железяках, что уже имелись в наличии… всякий раз, как только это случалось, он паниковал и отползал в редут Пёклера-наяву, сердце колотилось, руки-ноги ныли, дыханье запиналось тихоньким хунх… Что-то за ним охотилось, что-то прямо здесь, среди бумаги. Едва страх угасания был поименован, Пёклер понял, что это Ракета — манит его к себе. Но если он и знал, что в чем-то подобном сему угасанию освободится от провала своего и одиночества, его это убеждало не вполне… Посему он шнырял, как сервоклапан с шумным подводом, по всему Нулю, меж двумя желаньями — личным осознанием и безличным спасением. Монтауген все это видел. Он мог в душу Пёклеру заглянуть. В сострадании своем, что неудивительно, он не располагал бесплатным советом другу. Пёклеру придется искать собственный путь к своему нулевому сигналу, истинный курс.

К 38-му объект в Пенемюнде уже принял какие-то очертания, и Пёклер переехал на большую землю. На основании практически лишь трактата Штодды о паровых турбинах да полезных данных, время от времени поступавших из университетов Ганновера, Дармштадта, Лейпцига и Дрездена, группа силовой установки испытывала ракетный двигатель с тягой 1 ½ тонны, давлением в камере сгорания 10 атмосфер и временем работы 60 секунд. Скорость истечения продуктов сгорания у них выходила 1800 метров в секунду, но они стремились к величине 2000. Называли ее волшебным числом, причем в буквальном смысле. Как некоторые игроки на бирже знают, когда подавать стоп-заявку, инстинктивно чуя не напечатанные цифры, но скорости изменения, по первой и второй производной в собственной коже зная, когда включиться, остаться или выйти, — так и инженерные рефлексы настроены на то, чтобы всегда, в любой момент знать, что именно — при наличии ресурсов — можно олицетворить в рабочем железе, что «выполнимо». В тот день, когда выполнима стала скорость истечения 2000 м/сек, до самой A4 вдруг оказалось рукой подать. Опасно было лишь соблазниться слишком уж изощренными подходами. Никто не застрахован. Едва ли остался хоть один проектировщик, не исключая и Пёклера, кто не предложил бы какую-нибудь чудовищную установку, голову Горгоны, всю в сплетеньи труб, трубок, сорок бочек замысловатых арестантов для контроля давления, соленоиды поверх управляющих клапанов на вспомогательных клапанах клапанов резервных — сотни страниц номенклатуры одних клапанов печатались приложениями к этим диким предложениям, что все до единого сулили огромную разность давления между нутром камеры и выходным срезом сопла: очень красиво, если вам по барабану, надежно ли ведут себя в сцепке миллионы подвижных деталей. Но для того, чтобы добиться надежного рабочего мотора, который военные могли бы использовать в полевых условиях для умерщвления людей, подлинная инженерная проблема была в том, как все донельзя упростить.

Ныне запускалась модель A3 — ее шаловливые техники крестили не шампанью, но флягами жидкого кислорода. Эмфаза начала смещаться с силовой установки на систему наведения. В первых испытаниях телеметрия была еще примитивна. Термометры и барометры запечатывались в водонепроницаемый отсек с кинокамерой. В полете камера снимала колеблющиеся стрелки датчиков. После полета пленку изымали, данные воспроизводили. Инженеры сидели и смотрели кино про циферблаты. А тем временем «хайнкели» еще и сбрасывали железные модели Ракеты с высоты 20 ООО футов. Падение снималось с земли установками кинотеодолитов «Аскания». В отснятом за день были кадры с высоты 3000 футов, когда модель преодолевала звуковой барьер. Эдакая странная связь между германским разумом и быстрым мельканьем фальсифицирующих движение последовательных снимков на протяжении по крайней мере двух столетий — ибо Лейбниц, изобретая дифференциальное исчисление, пользовался тем же подходом, дабы разложить траектории пушечных ядер в воздухе. И нынче Пёклеру представится доказательство того, что методы сии вышли за рамки изображений на пленке к человеческим жизням.

На квартиру к себе он вернулся где-то на закате — слишком устал или заморочился, на него уже не действовала вагранка красок в цветниках, каждодневные перемены в горизонте Станции, даже сегодняшнее отсутствие шума с испытательных стендов. Он чуял океан и почти воображал, что круглый год живет на морском курорте, только редко выходит на пляж. Время от времени в Пенемюнде-Вест взлетал или приземлялся истребитель, моторы гасились расстоянием до безмятежного мурлыканья. Мерцал поздний бриз. Ничто не подготовило Пёклера, кроме улыбки от коллеги, жившего в нескольких каморках от него: тот спускался навстречу по лестнице казармы. Пёклер вошел к себе и увидел, как она сидит у него на кровати, носочки внутрь подле цветастого портпледа, юбка натянута на коленки, а взгляд встревоженно, фатально устремлен ему в глаза.

— Герр Пёклер? Я ваша…

— Ильзе. Ильзе…

Должно быть, он сграбастал ее в объятья, поцеловал, задернул шторы. Некий рефлекс. Волосы у нее перехвачены лентой из коричневого бархата. Он помнил, что раньше волосы были светлее, короче — но они же растут, темнеют. Пёклер косовато глянул ей в лицо, и вся пустота его отозвалась эхом. Вакууму его жизни грозил вторжением один сильный натиск любви. Он попробовал сдержать его пломбами подозрения, ища сходства с тем лицом, что видел много лет назад над плечом ее матери, глаза, еще припухшие после сна, скошены вниз поперек спины Лени в дождевике, обе выходят в двери, которые, думалось ему, закрылись навсегда, — и делая вид, что никакого сходства не отыскивает. Быть может — делая вид. А то ли это лицо в самом деле? за годы он так сильно его порастерял, это пухлое детское личико без особых примет… Теперь он боялся даже обнять ее, боялся, что лопнет сердце. Он спросил:

— Ты сколько ждала?

— С обеда. — Она поела в столовой. Майор Вайссман привез ее на поезде из Штеттина, по дороге они играли в шахматы. Майор Вайссман играл медленно, и партию они так и не закончили. Майор Вайссман купил ей сластей, просил передать привет и извинялся, что дождаться Пёклера не может…

Вайссман? Что такое? В Пёклере восстала моргающая умозрительная ярость. Видимо, они все знали — все это время. Никаких нет в его жизни секретов, как в мерзкой каморке с койкой, стульчаком и лампочкой для чтения.

И вот, стало быть, между ним и этим невозможным возвращением стоял его гнев — дабы предохранить его от любви, на которую он вообще-то не мог решиться. Значит, удовольствуемся допросом дочери. Стыд его приемлем, стыд и холодность. Но она, должно быть, почуяла, потому что сидела теперь очень тихо, только ноги нервные, а голос такой приглушенный, что ответы он разбирал лишь отчасти.

Сюда ее отправили из какого-то места в горах, где зябко даже летом, — там вокруг колючая проволока и яркие фонари под козырьками, там свет не гас всю ночь. Мальчиков не было — только девочки, мамы, старушки, жили в бараках, спали на нарах в несколько этажей, часто вдвоем на одном тюфяке. У Лени все хорошо. Иногда в барак заглядывал человек в черном мундире, и Мутти уходила с ним, и несколько дней ее не было. А когда возвращалась, разговаривать ей не хотелось, не хотелось даже обнимать, как обычно, Ильзе. Иногда плакала и просила, чтобы Ильзе оставила ее в покое. Ильзе уходила играть с Йоганной и Лилли под соседним бараком. Они там в земле выкопали тайник, натаскали кукол, шляпок, платьев, туфель, пустых бутылок, журналов с картинками — все это нашли у колючего забора, в куче сокровищ, как они ее называли, на огромной мусорке, которая вечно тлела, и днем и ночью: ее красное зарево видно было из окошка в бараке с верхних нар, где она спала вместе с Лилли, когда Лени ночью не было…

Но Пёклер еле слушал — он уже получил то единственное данное, что обладало какой-то величиной: она — в некоем определенном месте, с положением на карте и властями, к которым можно обратиться. Сможет ли он снова ее найти? Дурак. Сможет ли он как-то выторговать ее освобождение? Должно быть, кто-то ее во все это втянул, какой-то Красный…

Доверять можно лишь Курту Монтаугену, хотя не успели они поговорить, а Пёклер уже понимал: избранная Монтаугеном роль помочь не дозволит.

— У них это называется «лагеря перевоспитания». Эсэсовские. Я, конечно, поговорю с Вайссманом, но может и не выйти.

Вайссмана Монтауген знал еще по Зюдвесту. Они вместе просидели те месяцы осады на вилле Фоппля: Вайссман, среди прочих, в конце концов и вынудил Монтаугена уйти в буш. Но уже тут, среди ракет, они нашли общий язык — то ли потому, что Монтауген солнцепалимый святой, чего не Пёклеру постигать, то ли из некоей связи поглубже, что всегда между ними была…

Они стояли на крыше монтажного корпуса, в шесте милях через пролив ясно виден островок, а значит, завтра погода переменится. Где-то на солнышке колотили молотом по стали, каденциями колотили, рафинированными, словно птичья песенка. Куда ни кинешь взгляд, в мареве дрожало голубое Пенемюнде, греза бетонных и стальных масс, отражавших полуденную жару. Воздух рябил, точно камуфляж. За ним, казалось, втайне происходит что-то еще. В любое мгновенье мираж у них под ногами рассосется — и они рухнут наземь. Пёклер глядел вдаль поверх болот, беспомощный.

— Я должен что-то сделать. Разве нет?

— Нет. Нужно выждать.

— Это неправильно, Монтауген.

— Да.

— А как же Ильзе? Ей надо будет вернуться?

— Не знаю. Но сейчас она здесь.

Посему Пёклер, как обычно, избрал молчание. Избери он что-нибудь другое — раньше, когда еще было время, — они бы все, наверное, спаслись. Даже из страны бы уехали. А теперь он опоздал: наконец захотелось дела, а делать уже нечего.

Ну, честно говоря, он не слишком-то долго и раздумывал о былых ней-тралитетах. Он не был так уж уверен, что вообще их перерос.

Они гуляли вместе с Ильзе по бурному берегу: кормили уток, разведывали сосновые рощи. Ей даже разрешили посмотреть запуск. Этим ему что-то хотели сказать, но смысл он понял гораздо позже. Значило это, что нет никаких режимных нарушений безопасности: далее если она кому и сообщит, это совершенно неважно. В них вонзился рев Ракеты. Ильзе впервые придвинулась к нему поближе, обняла. Ему же показалось что это он за нее цепляется. Отсечка двигателя произошла слишком рано, и Ракета грохнулась где-то в Пенемюнде-Вест, на участке люфтваффе. Грязный столб дыма повлек к себе дикий парад воющих пожарных машин и грузовиков с рабочими. Ильзе поглубже вздохнула и сжала руку Пёклера.

— Это ты ее научил, Папи?

— Нет, так не должно было. Ей полагалось лететь большой дугой, — очертив рукою: парабола тянется за ней, охватывая испытательные стенды, монтажные корпуса, стягивая их воедино, как кресты, что священники рисуют в воздухе, четвертуя и деля паству…

— А куда она летит?

— Куда мы ей велим.

— А мне можно когда-нибудь полетать? Я же вовнутрь помещусь?

Она задавала невозможные вопросы.

— Когда-нибудь, — ответил Пёклер. — Может, когда-нибудь — на Луну.

— На Луну… — так, будто сейчас он расскажет ей сказку. А когда сказки не последовало, Ильзе сочинила свою. У инженера в соседней каморке к фибролитовой стене была прикноплена карта Луны, и по многу часов Ильзе разглядывала ее, прикидывая, где хочет поселиться. Миновав яркие лучи Кеплера, суровую уединенность Южных Возвышенностей, потрясающие виды Коперника и Эратосфена, она предпочла маленький симпатичный кратер в море Спокойствия, называется «Маскелайн Б». Они построят себе домик на самом краю — Мутти, она и Пёклер: золотые горы в одном окне, широкое море — в другом. А в небе — Земля, вся голубая и зеленая…

Надо ли было ей сказать, что на самом деле такое эти лунные «моря»? Что там нечем дышать? Собственное невежество его пугало, его отцовское недотепство… По ночам в каморке, где в паре шагов Ильзе сворачивалась калачиком на армейской раскладушке, серенькая белочка под одеялом, он задавался вопросом, не лучше ль и впрямь ей будет под опекой Рейха. Про лагеря он слыхал, но ничего зловещего в них не видел: Правительству он верил на слово — «перевоспитание». Я так все испортил… таму них люди с квалификацией… обученный персонал… знают, что нужно ребенку… пялился в электрическое рассеяние этой части Пенемюнде, что по его участку потолка вычерчивало карту приоритетов, отвергнутых грез, благосклонности в глазах берлинских мастеров фантазии, а Ильзе иногда нашептывала ему сказки на ночь о Луне, где она будет жить, пока он безмолвно не переносился в тот мир, который все-таки был миром иным: на карту без национальных границ, ненадежную и бодрящую, где летать — нормально, как дышать, — но я упаду… нет, подымаемся, вниз посмотри, тут нечего бояться, на этот раз — хорошо… да, прочно в полете, получается… да…

Может, Пёклер сегодня вечером лишь свидетельствует — а может, на самом деле участвует. Точно ему не показали. Погляди-ка. Тут сейчас поспособствуют Фридриху Августу Кекуле фон Штрадоницу в его грезе 1865 года — великой Грезе, что революционизировала химию и сделала возможной «ИГ». Чтобы нужный материал добрался до нужного сновидца, все и всё, что имеет касательство, должны в схеме располагаться на своих местах. Мило, конечно, что Юнг дал нам представление о наследственном фонде, в котором все пользуются одним сновидческим материалом. Но как же так выходит, что является нам всем индивидуально, каждому — именно и только то, что ему потребно? Не означает ли это некоего коммутационного маршрута? бюрократии? Почему бы «ИГ» не ходить на сеансы? Наверняка у них вполне свойские отношения с бюрократией другой стороны? Греза Кекуле маршрутизирована мимо точек, кои могут изгибаться дугой сквозь безмолвие в ярком нежелании существовать в движущемся моменте, несовершенный, человеческий свет, что интерферирует с серьезными бинарными решениями этих агентов, нынче дозволяющих космическому Змею в темно-лиловом великолепьи чешуи, в сияньи совершенно точно не человеческом, пройти — не чувствуя, не изумляясь (как отсидишь чуток в — что бы тут это ни значило, — один такой архетип начинает довольно-таки смахивать на любой другой, да нет, слышится голос кого-нибудь из новых наймитов, из той лоховатой кодлы туристов в сирсакере, что привалила в первый же день: «Ого! Эй — да э-это ж Арево Творенья! А? Ну точно же! Че-ерти червивые!» — но они сравнительно быстро успокаиваются, одергивают свои рефлексы за Намерение Пялиться, самокритика, знаете ли, — поразительная методика, действовать не должна бы, но действует… Вот — вот вам вкратце проблема Кекуле. Начал с учебы на архитектора, но обернулся одним из атлантов химии, и на голове у него теперь навсегда бремя большей части органического крыла этого полезного оплота — в аспекте не просто «ИГ», но Мира, при условии, что вы способны наблюдать сие различие, хе хе… Опять-таки, Либих повлиял, великий профессор химии, чьим именем назвали ту улицу в Мюнхене, где жил Пёклер, пока ходил в Политех. Когда Кекуле только поступил, Либих преподавал в Гиссенском университете. Он-то и вдохновил юношу на смену области. Так Кекуле обратил архитекторский внутренний взор на химию. То был критический перемык. Сам Либих, похоже, сыграл роль шлюза либо того демона сортировки, которого некогда предложил его молодой современник Клерк Максвелл, дабы помочь сосредоточить энергию в одной излюбленной комнате Творенья в ущерб всему остальному (позднейшие свидетели выдвигали догадку, что Клерк Максвелл предполагал Демона своего не столько условностью в толковании идеи термодинамики, сколько иносказанием по поводу действительного существования таких работников, как Либих… нам может открыться, до чего выросло к этому времени вытеснение, если оценить, до какой степени Клерк Максвелл принужден был кодировать свои предупреждения… некоторые теоретики — как правило, те, кто выискивает зловещий смысл даже в печально известной фразе миссис Клерк Максвелл «Пора домой, Джеймс, тебе это начинает нравиться», — и впрямь высказывали крайнюю догадку — дескать, сами Уравнения Поля содержат грозные предостережения: в виде улики они приводят тревожную близость Уравнений к поведению схем двойного интегрирования в системе наведения ракеты A4, то же двойное суммирование плотности токов, что привело архитектора Этцеля Ёльша к постройке для архитектора Альберта Шпеера подземной фабрики в Нордхаузене именно с такой символической формой…). Молодой экс-архитектор Кекуле отправился шарить среди молекул времени в поисках скрытых форм, что наверняка были там, — тех форм, которые он предпочитал рассматривать не как реальные физические структуры, а как «рациональные формулы», являющие те отношения, что имеют место в «метаморфозах» — так затейливо, в духе XIX века он называл «химические реакции». Но визуализировать он мог. Он видел четыре химические связи углерода, лежащие тетраэдром, — он показал, как атомы углерода могут соединяться друг с другом в длинные цепи… Но, дойдя до бензола, уткнулся в тупик. Он знал, что там шесть атомов углерода и к каждому присоединен водород, — но не мог разглядеть формы. Пока не приснилась — пока его не заставили ее разглядеть, чтобы и других соблазнила ее физическая красота, чтобы другие сочли ее чертежом, основой для новых соединений, новых комбинаций, дабы открылась новая область ароматической химии и вступила в союз со светской властью и нашлись новые методы синтеза, дабы возникла германская красочная промышленность и стала «ИГ»…

Кекуле пригрезился Великий Змей, держащий во рту собственный хвост, грезящий Змей, окружающий собою Мир. Но подлость, но цинизм, с какими грезу эту следует применить. Змея, объявляющего: «Мир — закрытая штука, циклическая, резонансная, вечно-возвращающаяся», — следует ввести в систему, чья единственная цель — попрать Цикл. Беря и ничего не отдавая взамен, требуя, чтобы со временем «производительность» и «доходы» лишь возрастали, Система отнимает у остального Мира громадные количества энергии, чтобы ее собственная крохотная отчаянная доля давала прибыль: и не только большая часть человечества — большая часть Мира, животного, растительного и неорганического, по ходу дела опустошается. Система может понимать, что лишь выторговывает себе время, а может и не понимать. А время это — изначально ресурс искусственный, не имеет никакой ценности ни для кого и ни для чего, кроме самой Системы, которой рано или поздно придется наебнуться так, что с концами, когда ее привычка получать энергию превысит то, что способен ей поставлять Мир, и она утащит с собою невинные души по всей жизненной цепи. Жить внутри Системы — это как ехать по стране в автобусе, которым рулит суицидальный маньяк… хотя он такой вполне себе дружелюбный, все время шуточки в громкоговоритель отпускает: «Доброе утро, народец, мы вот в Гейдельберг въезжаем, знаете же старую песенку — „Я сердце в Гейдельберге потерял“, — ну так вот у меня один дружок потерял тут оба уха! Не поймите меня превратно, вообще-то милый городок, люди душевные и чудесные — когда на дуэлях не дерутся. А если по серьезу, вас они отлично примут, только ключей от города не поднесут — дадут молоток, пробки из бочек вышибать!» и. s. w. И вы катите себе по стране, где свет вечно меняется — приходят и уходят замки, кучи камня, луны разных форм и окрасов. В небожеские утренние часы — остановки, причины коих не объявляются: выходите поразмяться во дворах под друммондовым светом, где за столом под огромными эвкалиптами, которые обоняешь в ночи, сидят старики, тасуют древние колоды, замасленные и обтрепанные, шлепают мечами, кубками и старшими козырями в треморе света, а за ними урчит вхолостую автобус, ждет — пассажирам занять места, и как бы вам ни хотелось остаться вот прямо тут, научиться игре, за этим спокойным столом найти свою старость — бесполезно: он ждет за дверью автобуса в наглаженном своем мундирчике, Повелитель Ночи, проверяет билеты, удостоверения личности и командировочные предписания, и властвуют сегодня жезлы предпринимательства… кивком он пропускает вас, и вы мимоходом замечаете его лицо, его безумные упертые глаза и тогда на ужасную пару-другую сердечных взбрыков вспоминаете, что, разумеется, для всех вас все закончится кровью, потрясеньем, лишенным достоинства, — однако путешествие тем временем должно продолжаться… над вашим же сиденьем, где должна быть рекламная табличка, висит цитата из Рильке: «Однажды, все только однажды…»[230] Один из любимейших лозунгов у Них. Без возврата, без спасения, без Цикла — не это значение Они и Их блистательный наймит Кекуле придали Змею. Нет: Змей означает — каково, а? — что шесть атомов углерода в бензоле на самом деле свернуты в замкнутое кольцо, в точности как этот змей с хвостом во рту, ЯСНО? «Ароматическое кольцо в известном нам сегодня виде, — старый препод Пёклера Ласло Ябоп в этот миг своей рацеи извлекает из кармашка для часов золотой шестиугольник с германским гнутым крестом посередке, почетную медаль от „ИГ Фарбен“, шуткует в этой своей милой манере старого пердуна, что ему нравится считать крест не столько германским, сколько изображением четы-рехвалентности углерода… — но кто, — с каждый тактом воздевая простертые руки, словно джазовый дирижер, — кто, наслал, Грезу? — Никогда не поймешь, насколько риторические у Ябопа вопросы. — Кто наслал этого нового змея на разваленный наш сад, уже слишком оскверненный, слишком переполненный, не могущий полагаться локусом невинности — если только невинность не есть равнодушная нейтраль нашей эпохи, наш безмолвный уход в машинерии безразличья, — и Змей Кекуле пришел — не уничтожить ее, но показать, что мы ее утратили… нам даны были некие молекулы, одни комбинации, а не другие… мы использовали то, что нашли в Природе, не сомневаясь, бесстыдно, быть может, — однако Змей прошепгал: „Их можно изменить и собрать из мусора данного новые молекулы…“ Может ли кто-нибудь сказать мне, что еще он нам прошептал? Ну же — кто знает? Вы. Скажите мне, Пёклер…»

Собственное имя обрушилось на него ударом грома, и то, разумеется, был никакой не проф. д-р Ябоп, а коллега, живущий чуть дальше по коридору, — нынче утром коллега этот тянул лямку побудки. Ильзе расчесывала волосы и улыбалась Пёклеру.

Дневная работа пошла на лад. Другие были неподалеку, чаще встречались с ним взглядом. Знакомились с Ильзе — и очаровывались. Если Пёклер читал в их лицах что-то еще, он не обращал внимания.

Затем как-то вечером он вернулся с Ойе, чуть подшофе, чуть возбужденный тревогой за пуск назавтра, — и обнаружил, что каморка пуста. Ильзе, ее цветастый портплед, одежда, которую она обычно разбрасывала по раскладушке, — все исчезло. Не осталось ничего, кроме жалкого листка логарифмической бумаги (которая, как убедился Пёклер, очень полезна для укрощения ужаса экспоненциальных кривых до линейного, до безопасного), такой же, на какой она рисовала свой Лунный домик. «Папи, они хотят, чтобы я вернулась. Может, разрешат снова тебя увидеть. Я надеюсь. Я тебя люблю. Ильзе».

Курт Монтауген застал Пёклера на раскладушке: тот лежал и дышал подушкой, ему казалось — запахом ее волос. После чего на некоторое время отчасти ополоумел: твердил, что убьет Вайссмана, саботирует ракетную программу, бросит работу и отправится искать убежища в Англию… Монтауген сидел и все это слушал, раз-другой дотрагивался до Пёклера, курил трубку, пока, наконец, в два или три часа ночи, изложив ряд нереальных вариантов, вволю наплакавшись, наматерившись, Пёклер не пробил в стенке дыру к соседу, из которой до них донесся блаженный храп неведенья. Остыв к сему времени до раздраженного инженерского элитизма: «Дураки, они даже не знают, что такое синус-косинус, а туда же, будут еще мне говорить…», — Пёклер согласился, что да, нужно подождать, пусть делают, что собираются делать…

— Если я устрою встречу с Вайссманом, — предложил, тем не менее, Монтауген, — ты поведешь себя красиво? будешь спокоен?

— Нет. С ним — нет… Пока.

— Когда поймешь, что готов, дай мне знать. Когда будешь готов, сам поймешь, как себя повести. — Это он себе командный тон позволил? Должно быть, увидел, как Пёклеру необходимо оказаться под чьей-то командой. Лени выучилась усмирять мужа лицом, знала, каких жестоких складок он ждет от ее рта, какие интонации ему потребны… оставив его, она покинула безработного слугу, который пойдет за любым хозяином, что его позовет, просто

ЖЕРТВА В ЖЕОДЕ!

Nur… ein… Op-fer!

Sehr ins Vakuum,

(«И кому я нужен сам-такой?»)

Wird niemand ausnut-zen mich, auch?

(«Просто раб — а на кого работать?»)

Nu rein Sklave, ohne Her-rin, (я-та та-та)

(«И-и свобода ваша мне на — кой?»)

Wer zит Teufel die Freiheit, braucht?

(И все вместе, мазохистики, особенно те, кому сегодня вечером не с кем, кто остался наедине со своими фантазиями — непохоже, чтоб они когда-нибудь сбылись; давайте-ка хором с этого места, подтяните братикам и сестренкам, пускай все вокруг знают, что вы живы и искренни, давайте-ка попробуем взломать тишину, дотянуться и сомкнуться…)

Свет натрия-тускл в Берлине опять

И пусто в пивных, коль пойдешь погулять.

Уж лучше запеть

Греческу-ю трагедь,

Чем ЖЕРТВОЙ В ЖЕОДЕ всю ночь прозябать!

Дни шли, и один сильно напоминал другой. Идентичное утро ныряет в рутину, унылую нынче, как зима. Он, по крайней мере, выучился напускать на себя спокойствие. Выучился ощущать сборы, движение к войне, что свойственно программам вооружения. Сначала симулируется депрессия или ненаправленная тревожность. Возможны спазмы пищевода и не восстановимые поутру сновидения. Ловишь себя на том, что с утра первым делом пишешь себе записки — спокойные, разумные заверения буйнопомешанному, заключенному внутри: 1. Это комбинация. 1.1. Это скалярная величина. 1.2. Ее отрицательные аспекты распределены изотропно. 2. Это не заговор. 2.1. Это не вектор. 2.11. Он ни на кого не направлен. 2.12. Он не направлен на меня… и. s. w. Кофе на вкус все явственнее отдает металлом. Каждое урочное задание ныне — кризис, и всякое критичнее предыдущего. За этим «работа-как-работа-ничем-не-хуже-других», похоже, таится нечто пустое, окончательное, нечто с каждым днем все ближе подбирается к — проявлению… («Новая планета Плутон, — шептала она давным-давно, лежа в зловонной темноте, и ее заметная, как у Асты Нильсен, верхняя туба в ту ночь горбилась, подобно луне, что ею правила, — сейчас в моем знаке Плутон, когти знака держат его крепко. Движется медленно — так медленно и так далеко… но он вырвется на волю. Это зловещий феникс, что творит свое особое всесожженье… намеренное воскрешение. Инсценировано. Под контролем. Без красоты милосердия, без Божьего вмешательства. Некоторые зовут его планетой Национал-Социализма, Брунхюбнер и вся эта компания, что нынче стараются подлизаться к Гитлеру. Они не знают, что говорят буквальную правду… Ты не спишь? Франц…»)

Война все ближе, и игра в приоритеты и политиканство все серьезнее: Сухопутные силы против люфтваффе, Управление вооружения против Министерства снабжения, СС, если учесть их амбиции, против всех остальных, — и даже подспудное недовольство, что за следующие несколько лет перерастет в дворцовый переворот против фон Брауна — из-за его молодости и нескольких неудач на испытаниях — хотя видит бог, такого всегда бывало предостаточно, это же сырье всей политики испытательных станций… Но, в общем, результаты испытаний внушали все больше надежд. Думая о Ракете, неизбежно думаешь о Schicksal[231], о росте и тяготении к форме предначертанной и, быть может, слегка потусторонней. Команды устроили запуски неуправляемой серии А5 — некоторые спускали на парашютах, и ракеты достигали высоты в пять миль и чуть ли не скорости звука. Разработчикам наведения еще киселять и киселять, но они к этому времени переключились на рули из графита, колебания рыскания снизили градусов до пяти и стали значительно довольнее стабильностью Ракеты.

Где-то среди зимы Пёклер ощутил, что встречу с Вайссманом переживет. Эсэсовца он застал настороже за стеклами очков, что как вагнеровские щиты, во всеоружии перед неприемлемыми максимами — гневом, обвинениями, минутой конторского насилия. Будто совсем чужого встречаешь. Они не разговаривали с Куммерсдорфа, со старой Ракетенфлюгплац. За эти четверть часа в Пенемюнде Пёклер улыбался больше, чем за весь минувший год: говорил, как восхищается работой Пёльмана над системой охлаждения для силовой установки.

— А перегретые места? — спросил Вайссман. То был законный вопрос, но также — интимный.

До Пёклера дошло, что Вайссману глубоко начхать на перегрев. То была игра, как и предупреждал Монтауген, ритуализованная, точно джиу-джитсу.

— Теплонапряженность у нас, — Пёклеру стало так, как бывало, когда он пел, — порядка трех миллионов ккал/м^2 h°C. Сейчас лучшее промежуточное решение — регенеративное охлаждение, но у Пёльмана новый подход, — с мелком и грифельной доской показывает, стараясь держаться попрофессиональнее, — он полагает, что если на внутренней поверхности камеры мы используем спиртовую пленку, теплопередачу можно существенно снизить.

— Будете впрыскивать.

— Именно.

— Сколько топлива потребуется перенаправлять? Как это скажется на КПД двигателя?

Цифры у Пёклера были наготове.

— Пока впрыск — это кошмар трубопроводчика, но с теми планами поставок, что сейчас…

— А двухстадийное сгорание?

— Дает нам больше объема, лучше турбулентность, но там есть, к тому же, неизотропный перепад давлений, который подрубает нам КПД… Мы пробуем разные подходы. Еще бы финансировали получше…

— А. Не по моей части. Нам бы самим бюджет пощедрее не помешал. — И они оба посмеялись — благородные ученые под скупердяйской бюрократией, страдают вместе.

Пёклер понимал, что ведет переговоры насчет ребенка и Лени: вопросы и ответы — не вполне кодированные обозначения, но служат оценке Пёклера лично. Ожидалось, что он поведет себя неким образом — не просто сыграет роль, но проживет. Любые отклонения в зависть, метафизику, неопределенность немедленно засекут, и либо снова направят его на нужный курс, либо позволят пасть. За зиму и весну беседы с Вайссманом стали обычным делом. Пёклер нарастил себе новую личину — Преждевременно Состарившегося Гения-Подростка — и часто ловил себя на том, что она и впрямь завладевала им, вынуждала больше рыться в справочниках и данных запусков, произносить реплики, которые ни за что не спланировать заранее, на языке ракетного одержимца, мягком, ученом, что удивлял его самого.

В конце августа случился второй визит. Следовало бы сказать «Ильзе вернулась», но Пёклер сомневался. Как и прежде, появилась она одна, без уведомлений — подбежала к нему, поцеловала, назвала «Папи». Но…

Но, во-первых, волосы у нее стали определенно темно-русыми, и пострижены по-иному. Глаза удлинились, расположились иначе, кожа как-то потемнела. Похоже, и подросла на фут. Но в таком возрасте они вытягиваются за ночь, разве нет? Если это действительно «такой возраст»… Даже обнимая ее, Пёклер уже слышал извращенный шепот. Та же самая? Или тебе отправили другого ребенка? Ну почему ты в прошлый раз не присмотрелся, Пёклер?

На сей раз он спросил, на сколько ей разрешат тут остаться.

— Мне скажут. А я попробую сказать тебе. — И будет ли у него время перекалиброваться: сначала белочка, мечтавшая жить на Луне, теперь вот это темное, длинноногое южное существо, чья неуклюжесть и нужда в папе так трогательны, так ясны даже Пёклеру на этой их второй (или же первой — или третьей?) встрече?

О Лени почти нет новостей. Их разлучили, сказала Ильзе, где-то зимой. Ходили слухи, что мать перевели в другой лагерь. Так-так. Подставить пешку, увести королеву: Вайссман ждет, как отреагирует Пёклер. Только теперь он зашел слишком далеко: Пёклер зашнуровал ботинки и достаточно спокойно отправился искать эсэсовца, зажал его в углу кабинета, разоблачил перед комиссией любезных смутных фигур из правительства, речь его убедительно завершилась тем, что он швырнул и доску, и фигуры прямо в морду Вайссману, пока тот надменно моргал… Пёклер порывист, да, бунтарь — но, генералдиректор, нам нужен этот его пыл, нужна эта честность…

Дитя внезапно бросилось к нему в объятья — снова его поцеловать. Просто так. Пёклер забыл свои беды и прижал ее к сердцу надолго, не говоря ни слова…

Но той ночью в каморке, когда с ее раскладушки только дыханье — никаких лунных желаний в этом году, — он не спал и разбирался: одна дочь одна самозванка? та же самая дочь дважды? две самозванки? Начал решать задачку по комбинаторике для третьего визита, для четвертого… У Вай-ссмана, у тех, кто стоит за ним, наготове тысячи таких детишек. По ходу лет они будут все привлекательней — и не влюбится ли Пёклер в одну из них, не достигнет ли она королевской горизонтали, не заменит ли королеву, потерянную, забытую Лени? Противник знал, что подозрения Пёклера всегда пересилят любой страх подлинного инцеста… Они могут придумывать новые правила, усложнять игру до бесконечности. Откуда взять такой гибкости Пёклеру, с его-то пустотой в ту ночь?

Kot — смешно же: разве не видел он ее под любым углом в их прежних городских комнатушках? Ее носили, она спала, плакала, ползала, смеялась, хотела есть. Часто он возвращался домой таким уставшим, что и до кровати добраться не мог, растягивался на полу, головой под деревянный столик, сворачивался калачиком, сломленный, даже не зная, удастся ли заснуть. В первый раз это заметив, Ильзе подползла к нему, уселась и долго на него глядела. Никогда не видела его в неподвижности, горизонтальным, с зажмуренными глазами… Он медленно откочевывал в сон. Ильзе наклонилась и укусила его за ногу, как кусала хлебные корки, сигареты, ботинки — все, что могло оказаться пищей… Я твой папа… Ты инертный и съедобный. Пёклер завопил и откатился. Ильзе заплакала. Он слишком устал — не до дисциплины. Дочку в конце концов успокоила Лени.

Он знал все плачи Ильзе, ее первые попытки заговорить, какого цвета у нее какашки, какие звуки и силуэты несут ей безмятежность. Должен же он знать, его это дитя или нет. А он не знал. Слишком много всего произошло в промежутке. Слишком много истории и грезы…

Наутро руководитель группы вручил Пёклеру предписание и зарплату с отпускными. Никаких ограничений в передвижениях, но временной предел — две недели. Перевод: Вы вернетесь? Он сложил какие-то вещи и вместе с Ильзе сел на штеттинский поезд. Ангары и монтажные корпуса, бетонные монолиты и стальные порталы — карта его жизни — отбликовали назад, за-тенились до огромных лиловатых глыб, изолированные друг от друга по всей болотине, в параллаксе друг от друга. Осмелится ли он не вернуться? Способен ли так далеко загадывать?

Конец маршрута он предоставил выбирать Ильзе. Она предпочла «Цвёльфкиндер». Стоял конец лета, почти что конец мира. Дети знали, что грядет. Играя в беженцев, они набивались в железнодорожные вагоны — смирнее, мрачнее, чем Пёклер рассчитывал. Приходилось давить в себе позыв что-то лопотать всякий раз, когда взор Ильзе отвращался от окна и останавливался на Пёклере. У всех в глазах он видел одно и то же: он им — ей — чужой, и чем дальше, тем больше, — а как это реверсировать, не знал…

В корпоративном Государстве дóлжно оставить место невинности и многообразной пользе от нее. Для выработки официальной версии невинности культура детства оказалась неоценимой. Игры, сказки, исторические легенды — всю эту понарошечную параферналию можно адаптировать и даже воплотить в каком-то физическом месте — скажем, в «Цвёльфкиндере». За многие годы он стал детским курортом, едва ли не санаторием. Если вы взрослый, в городские владения без сопровождения ребенка вам нельзя. Там был ребенок-градоначальник, муниципалитет из двенадцати детей. Дети подбирали газеты, фруктовые очистки и бутылки, что вы оставляли на улице, дети сопровождали вас на экскурсиях по Tierpark[232], к «Сокровищу Нибелунгов», шикали на вас во время внушительной инсценировки возвышения Бисмарка в день весеннего равноденствия 1871 года до князя и имперского канцлера… детская полиция выговаривала вам, если вас заставали в одиночестве, без ребенка. Кто бы на самом деле ни управлял городскими делами — не могли же и это делать сами дети, — их хорошенько прятали.

Конец лета, запоздалый ретроспективный расцвет… Повсюду летали птицы, море потеплело, вечера озаряло солнце. Случайные малыши по ошибке брали тебя за манжету и по нескольку минут трюхали рядышком, пока не соображали, что ты не их взрослый, после чего убредали прочь с хвостовыми улыбками. Стеклянная Гора под жарким солнцем искрилась розовым и белым; что ни полдень, король эльфов и его королева устраивали свой царский выход с великолепной свитой гномов и фей, раздавали пирожные, мороженое и леденцы. На каждом перекрестке или площади играли оркестры — марши, народные танцы, жаркий джаз, Гуго Вольфа. Дети рассыпались повсюду, как конфетти. У питьевых фонтанчиков, где в глубине клыкастых пастей драконов, диких львов и тигров пузырилась газировка, выстраивались детские очереди — все ждали своего мгновенья опасности, дабы нагнуться в самую тень, к запаху мокрого цемента и застоявшейся воды, в пасть зверя, и попить. В небе кружило высокое колесо обозрения. Они уехали из Пенемюнде на 280 километров — такова, по совпадению, практическая дальность A4.

Меж всем, из чего можно было выбирать, — Колесо, мифы, звери в джунглях, клоуны, — Ильзе отыскала путь к Антарктической Панораме. Два-три мальчика едва ли старше нее бродили в августовской духоте по фальшивой глухомани, закутавшись в котиковый мех, сооружали каменные пирамиды и втыкали флаги. Пёклер взмок от одного их вида. Несколько «ездовых собак» страдали в тенечке под застругой из папье-маше на гипсовом снегу, что уже начал трескаться. Спрятанный проектор отбрасывал на белую холстину сполохи полярного сияния. Пейзаж также усеивало с полдюжины пингвиньих чучел.

— Так… ты хочешь жить на Южном полюсе. Ты разве уже отказалась от… — Kot — идиот, проболтался… — Луны? — До сих пор удавалось избегать перекрестных допросов. Знать, кто она, — непозволительная роскошь. В липовой Антарктике, не зная толком, что именно привлекло ее сюда, истекая потом и не в своей тарелке, Пёклер ждал ее ответа.

Она — или Они — спустила его с крючка.

— Ой, — пожав плечами, — да кому это надо, жить на Луне? — Тему они больше не поднимали.

В гостинице им отдал ключ восьмилетний портье, они поднялись в ноющем лифте, которым управлял ребенок в мундирчике, а в комнате их поджидала вскипяченная днем духота. Ильзе закрыла дверь, сняла шляпку и уронила на кровать. Пёклер рухнул на свою. Ильзе подошла стащить с него ботинки.

— Папи, — сурово расшнуровывая, — а можно я сегодня с тобой посплю? — Рука ее легонько упокоилась на голой его лодыжке. На полсекунды глаза их встретились. Тогда-то кое-какие неясности сместились и замкнулись на некоем смысле. К стыду Пёклера, первым ощущением была гордость. Он не знал, что столь жизненно важен для программы. Даже в этот начальный миг он смотрел с Их стороны: любой взбрык заносится в досье, игрок, ножной фетишист или футбольный болельщик, все это важно, все можно использовать. Вот теперь нам нужно, чтоб они были довольны, — ну, по крайней мере, нейтрализовать очаги их недовольства. Можно не понимать, в чем на самом деле заключается их работа, во всяком случае — на этом уровне данных, но ты же в конце концов администратор, руководитель, твоя задача — добиваться результатов… Вот, к примеру, Пёклер упоминал о «дочери». Да, да, мы знаем, это отвратительно, не поймешь, что у них там заперто вместе с уравнениями, но нам пока следует отбросить суждения, после войны будет время вернуться и к Пёклерам, и к их грязненьким секретикам…

Он стукнул ее по макушке ладонью — удар громкий и ужасный. Так, с гневом справились. Затем, не успела она заплакать или заговорить, подтащил ее поближе на кровать, ее ошеломленные ручки — уже на пуговицах его ширинки, ее белое платьице уже задрано выше талии. Под ним у нее совсем ничего нет, весь день ничего… как я тебя хотела, прошептала она, когда родительский плуг обрел дочернюю борозду… и после многих часов поразительного инцеста они молча оделись и выползли на передний край слабейшей плотской зари, что бы им ни понадобилось — все упаковано в ее цветастый портплед, мимо спящих детишек, обреченных на конец лета, мимо контролеров и кондукторов, и наконец к воде и рыбачьим лодкам, к старому папику морскому волку в капитанской фуражке с галуном — он пригласил их на борт и спрятал в каюте под палубой, где Ильзе уютно устроилась на койке и много часов ему отсасывала, а машина бухтела, пока не крикнул Капитан: «Подымайтесь сюда, поглядите на свой новый дом!» Серая и зеленая в тумане — Дания. «Да, они тут свободный народ. Попутного ветра вам обоим!» И они втроем там же, прямо на палубе, обнялись…

Нет. Пёклер вот что сделал — предпочел поверить, что в ту ночь ее надо было просто решить, ей не хотелось быть одной. Несмотря на Их игру, на Их осязаемое зло, хоть причин верить «Ильзе» было не больше, чем доверять Им, никакой не верой, не мужеством, а единственно охрани-тельностью он предпочел в это поверить. Даже в мирное время, с неограниченными ресурсами он не сумел бы узнать достоверно, кто она такая, уж по крайней мере — за лезвием нулевого допуска, в коем нуждался его прецизионный глаз. Те годы, что Ильзе прожила между Берлином и Пенемюнде, так безнадежно перепутались — для всей Германии, — что наверняка никакой подлинной цепи событий уже не восстановить, даже с Пёклеровой интуитивной догадкой, что где-то в бумажном мозгу-переростке Государства ему назначили и исправно подшили некое особое извращение. Для каждого правительственного органа нацистская партия создавала дубликат. Комитеты щепились, сливались, самопроизвольно зарождались, исчезали. Никто бы не стал показывать человеку его досье…

Ему, фактически, даже не было ясно, что он этим самым сделал выбор. Но в те звенящие мгновенья в комнате, пахшей летним днем, чей свет еще никто не зажег, когда круглая соломенная шляпка ее — хрупкая луна на покрывале, когда снаружи в темноте красным и зеленым вновь и вновь медленно стекают огни Колеса, а компания школяров на улице горланит песенку, что пели задолго до них, до их распроданного и жестоковыебанного времени: «Juchheierasas-sa! о tempo-tempo-ra!»[233] — доска, и фигуры, и схема ходов, по меньшей мере, пред ним прояснились, и Пёклер знал, что, пока играет, это неизбежно Ильзе — истинное дитя его, настолько, что истиннее и не сочинишь. То был подлинный миг зачатья, когда — опоздав на много лет — он и стал ее отцом.

Остаток отпуска они гуляли по «Цвёльфкиндеру», всегда — взявшись за руки. Путь им освещали фонари, что раскачивались в слоновьих хоботах на головах, водруженных на высокие столбы… путь по мосткам-паутинкам, с которых видно снежных барсов внизу, обезьян, гиен… по миниатюрной железной дороге, меж гофрированных труб — ног динозавров из стальной сетки, — к клочку африканской пустыни, где каждые два часа подлые туземцы пунктуально шли на приступ лагеря храбрых синих мундиров генерала фон Троты, причем все роли исполняли неудержимые мальчишки, — это патриотическое действо неимоверно любили дети всех возрастов… на самую верхушку гигантского Колеса, такого голого, такого некрасивого, у которого лишь одна явная цель: поднять и напугать…

В последний вечер — хотя Пёклер этого не знал, ибо ее заберут так же внезапно и невидимо, как и раньше, — они опять стояли и разглядывали чучела пингвинов и фальшивый снег, а вокруг мерцало искусственное полярное сиянье.

— На следующий год, — сжав ее руку, — если захочешь, мы сюда вернемся.

— О да. Каждый год, Папи.

Назавтра она исчезла — ее забрали в надвигавшуюся войну, и Пёклер остался один в стране детей, чтобы все-таки возвратиться в Пенемюнде — одному…

Так с тех пор и повелось — шесть лет. В год по дочери, всякая — где-то на год старше, всякий раз — практически с нуля. Длилось только ее имя — да еще «Цвёльфкиндер» и любовь Пёклера: любовь сродни инерции зрительного ощущения, ибо Они ею воспользовались, дабы создать Пёклеру движущийся образ дочери, вспышками показывали ему лишь эти летние ее кадры, а на его долю уже выпало сотворить иллюзию единственного ребенка… и что здесь толку от временной шкалы — 24-я доля секунды или год (не более, думал инженер, чем в аэродинамической трубе или осциллографе, чей вращающийся барабан можно ускорять или замедлять по желанию…)?

За аэродинамической трубой Пенемюнде Пёклер привык стоять по ночам рядом с огромной сферой 40 футов в высоту и слушать, как труженики-насосы извлекают воздух из белого шара: пять минут густеющей пустоты — и один ужасающий ах: 20 секунд сверхзвукового течения… потом заслонка падает, и насосы опять за свое… Пёклер дослушался до того, что весь год, пустеющий ради двух недель в августе, сконструированных с равным тщанием, стал восприниматься как его собственный цикл затворенной любви. Он улыбается, тостуется, делится с майором Вайссманом казарменными анекдотами, а тем временем за музыкой и хиханьками слышит, как во тьме и посреди зимы по болотам и горным цепям доски передвигается плоть фигур… прогон за прогоном смотрит на результаты Halbmodelle на выходе аэродинамической трубы: как продольная равнодействующая сила будет распределяться по всей длине Ракеты для сотен чисел М, — видит истинный профиль Ракеты покоробленной и карикатурной, ракеты из воска, дельфином сгорбившейся где-то в районе диаметра 2, что изогнулась лебяжье к хвосту, который затем вытянули до невозможности так, что вершина пришлась на нижний кормовой стык, — и видит, как может нанестись на график его собственное лицо, но не светом, а равнодействующими силами, что воздействуют на него из течения Рейха, из принуждения, из любви, сквозь которые лицо это летит… и знает, что оно должно пережить тот же распад, смерть лепит череп из лица…

В 43-м, уехав в «Цвёльфкиндер», Пёклер пропустил британский воздушный налет на Пенемюнде. Он вернулся на станцию и едва взгляд его упал на бараки «иностранных рабочих» в Трассенхайде, стертые с лица земли, разбомбленные до основания, тела еще выкапывали из руин, как сразу вкралось кошмарное подозрение — и отмахнуться никак не получалось. Вайссман берег его для чего-то — какой-то исключительной участи. Эсэсовцу неким образом стало известно, что британцы в эту полночь станут бомбить, он еще с 39-го знал и так основал традицию августовских увольнительных, из года в год, только чтобы защитить Пёклера от единственной плохой ночи. Не вполне уравновешенно… несколько параноидально, да, да… но мысль урчала себе в мозгу, и Пёклер чувствовал, что каменеет.

У него на глазах из земли сочился дым, обугленные деревья падали при малейшем дуновении с моря. Пудра пыли вздымалась на каждом шагу, выбеливала одежду, обращая лица в пыльные личины. Чем дальше в глубь полуострова, тем меньше убыли. Странный градиент смерти и разрушений — с юга к северу, самым бедным и беспомощным досталось больше всего, — так же и в Лондоне год спустя, когда начали падать ракеты, градиент пролегал с востока на запад. Больше всего потерь было среди «иностранных рабочих» — так иносказательно звались гражданские пленные, привезенные из стран, оккупированных Германией. Аэродинамическая труба и измерительный пост нетронуты, цеха малосерийного производства повреждены самую малость. Коллеги Пёклера были у Научных Корпусов, куда попали бомбы, — призраками бродили в утреннем тумане, еще не выжженном солнцем, умывались пивом из ведер, потому что водоснабжение пока не восстановили. Таращились на Пёклера, и некоторым — таких хватало — не удавалось сгонять с лиц упреки.

— Я б такое тоже с удовольствием пропустил.

— Доктор Тиль погиб.

— Как волшебная страна, Пёклер?

— Простите, — говорил он. Он же не виноват. Прочие молчали: кто-то наблюдал, кто-то еще не отошел от ночного шока.

Тут явился Монтауген.

— У нас уже сил нет. Можешь со мной в малосерийный цех сходить? Там разбирать и разбирать, лишние руки не помешают. — Они поплелись, каждый — в своем пылевом облаке. — Ужас был, — говорил Монтауген. — Все почти на пределе.

— Они так говорят, будто я это сделал.

— Тебя совесть мучает, что был не здесь?

— Мне непонятно, почему меня здесь не было. Вот и все.

— Потому что ты был в «Цвёльфкиндере», — отвечал просветленный. — Не городи сложностей.

Пёклер старался. Это работа Вайссмана, разве нет, Вайссман у нас садист, он и отвечает за придумку новых вариаций игры, наращивает ее до максимальной жестокости, когда Пёклера обдерут до голых нервов, кровеносных сосудов и сухожилий, все мозговые извилины отутюжат в сиянии черных свечей, негде укрыться, полностью во власти хозяина… мгновенье, когда он наконец определится сам для себя… Вот чего Пёклер, оказывается, теперь ждал — комнаты, которой никогда не видел, церемонии, которую не мог выучить заранее…

Бывали и ложные тревоги. Как-то среди зимы, когда проводили испытательные запуски в Близне, Пёклер почти уверился. Они перебрались восточнее, в Польшу, чтобы провести стрельбы над сушей. Из Пенемюнде все пуски были в сторону моря, так что возвращение A4 в атмосферу никак не наблюдалось. Близна была почти исключительно прерогативой СС — она входила в строящуюся империю генерал-майора Каммлера. Ракете к тому времени досаждала проблема разрыва в воздухе на конечном этапе полета: аппарат взрывался, не достигнув цели. Мысли имелись у всех. Возможно — избыточное давление в баке для жидкого кислорода. Быть может, из-за того, что снижавшаяся Ракета была на 10 тонн окислителя и топлива легче, смещение центра тяжести вызывало нестабильность. Или, как знать, виновата изоляция спиртового бака — остаток топлива неким образом воспламенялся при возвращении в атмосферу. Потому-то Пёклер и был здесь. К тому времени он больше не работал в группе силовой установки, даже конструктором больше не был — служил в отделе Материалов, способствовал закупкам различных пластиков для изоляции, амортизации, сальников; захватывающая работка. Откомандировка в Близну была довольно странна — похоже на руку Вайссмана: в тот день, когда Пёклеру пришлось сидеть в польских лугах точно там, куда должна была упасть Ракета, он в этом убедился.

На много миль окрест — зеленая рожь и всхолмья; Пёклер сидел у мелкого окопа в Сарнаки, в районе цели, уставив бинокль на юг, в сторону Близны, как и все прочие, — ждал. Erwartung в перекрестье визира, волнуется только что поднявшаяся рожь, ее нежную дремоту освежил ветерок… глянь-ка на эти просторы, глянь в Ракетомили утреннего пространства: как много оттенков зеленого, польские фольварки белые и бурые, темные угри рек ловят солнце своими изгибами… а в самой середке, в святом X — Пёклер, распятый, на первый взгляд невидимый, но еще миг… вот и начинает разрешаться по мере ускорения спуска…

Да только как верить, что наверху все реально? Зудят насекомые, солнышко почти степлело, можно взирать на краснозем, на миллионы зыбящихся стеблей и почти впасть в легкий транс: в одной рубашке, костлявыми коленками вверх, серый пиджак, уже много лет после глажки как измятый, свернут под жопой, росу впитывает. Прочие, с кем он вышел в поле, рассеялись по всей Нулевой Точке Взрыва, жизнерадостные наци-лютики: бинокли болтаются на аспидного цвета ремешках из конской шкуры, бригада из «Аскании» возится со своей техникой, а один из офицеров связи СС (Вайссмана здесь нет) все время поглядывает на часы, потом на небо, потом опять на часы, их стеклышко краткими вспышками есть/нет становится перламутровым кружком, что связывает воедино час и курчавое небо.

Пёклер скребет седеющую двухсуточную щетину, кусает губы, обветренные так, будто всю зиму он провел на воздухе: у него вообще зимний вид. Вокруг глаз годами нарастали целые развалины лопнувших сосудиков, теней, складок, морщинок — почву эту уже нанесло в простые, непосредственные глаза его молодых и бедных дней… нет. Даже тогда в них что-то было такое — прочие видели и понимали, что оно пригодится, и находили, как именно. Такое, что Пёклер проморгал. Он в жизни довольно в зеркала нагляделся. Мог бы и вспомнить вообще-то…

Разрыв в воздухе, если таковой случится, произойдет в пределах видимости. Абстракции, матёма, модели — это прекрасно, но если возьмешься за дело по-настоящему и вокруг все орут, требуя решить проблему, поступаешь вот как: идешь и садишься ровно в яблочке, где все укрытие — безразличные мелкие окопчики, и наблюдаешь за безмолвным огнецветом ее последних секунд, и видишь то, что видишь. Разумеется, шанс идеального попадания астрономически ничтожен, поэтому безопаснее всего — в самом центре района цели. Ракеты — они как бы сродни артиллерийским снарядам, рассредоточиваются вокруг точки наводки гигантским эллипсом — Эллипсом Неопределенности. Однако Пёклеру, хоть он, как любой ученый, и верит в неопределенность, сидеть тут не слишком-то уютно. В конце концов, в самой середке Нулевой Точки разместился трепетный сфинктер его личной жопы. И тут далеко не только баллистика. Тут еще Вайссман. Сколько химиков или снабженцев ни возьми, про изоляцию они знают столько же… почему ж тогда обязательно выбрали его, если только не… вот где-то у него в мозгу две фокусные точки слетаются воедино, становятся… нулевым эллипсом… единственной точкой… снаряженной боеголовкой, заряженной втайне, а всем остальным — отдельные бункеры… да, вот чего ему хочется… все допуски в наведении, суммируясь, дают идеальное попадание — Пёклеру прямо в маковку… эх, Вайссман, неизящен твой эндшпиль — да только за все это время ни зрителей, ни судей так и не появилось, и кто вообще сказал, что конец не может быть столь жесток? Паранойя захлестнула Пеклера, утопила по самые виски и череп. Может, и обдрищется, поди тут угадай. На шее гулко колотится пульс. Ноют руки и ноги. Светловолосые проверяющие в черных мундирах не сводят глаз. Поблескивают их металлические знаки отличия. Под ранним солнышком лежат склоны. Все полевые бинокли глядят на юг. «Агрегат» уже в пути, тут ничего не изменишь. На святилище мгновенья всем наплевать, как и на последние таинства: слишком много рациональных лет пролетело. Бумаг нагромоздили слишком густо и раскидисто. Пёклер что-то никак не может примирить грезу о собственной идеальной жертвенности с выпестованной в нем потребностью заниматься делом — да и не поймешь, как одно может стать другим. В конце концов, A4 очень скоро должна выйти в полевые условия, эту частоту отказов позарез нужно снизить, потому-то сюда и понаехали, и если сегодня утром на польском лугу произойдет массовый отказ зрения, если никто, даже самый что ни есть параноик, ничего не сможет разглядеть, кроме установленных Требований, уж такое явно не будет уникально для этого времени, этого места, где глаза, прижатые к черным биноклям, выискивают лишь сегодняшнюю «неуступчивую деву» — как прозвали свои незадачливые ракеты остряки-ракетчики: когда ж объявится… разглядеть и отметить, где именно от головной до хвостовой части могут быть неполадки, отметить форму конденсационного следа, звук разрыва, что угодно, лишь бы помогло…

В Сарнаки, излагает нам документация, ракета в тот день падала с обычным двойным выбросом, с полосой белого конденсата в синем небе: еще один преждевременный разрыв в воздухе. Стальные фрагменты обрушились в сотне футов от точки Нуля, посекли рожь градом. Пёклер видел взрыв не более прочих. Больше его никуда не отправляли. Эсэсовцы наблюдали, как он поднялся на ноги, потянулся и медленно побрел прочь с остальными. Вайссман получит отчет. Последуют новые разновидности пыток.

Но внутри Пёклеровой жизни, не задокументированно нигде, кроме души, его бедной, его затравленной германской души, время растянулось — и замедлилось: Идеальная Ракета еще там, наверху, все еще снижается. Он по-прежнему ждет — даже теперь, один в «Цвёльфкиндер», ждет «Ильзе», ждет, чтобы вернулось это лето, а с ним и взрыв, что застанет его врасплох…

Весной, когда ветра в Пенемюнде сместились к зюйд-весту и вернулись первые птицы, Пёклера перевели на подземный завод в Нордхаузене, в Гарце. После британского налета работа в Пенемюнде пошла под откос. План — опять же, Каммлера — теперь заключался в том, чтобы рассредоточить испытания и производство по Германии, дабы исключить следующее и, вероятно, фатальное нападение союзников. Обязанности Пёклера в «Миттельверке» были обыденны: материалы, снабжение. Он спал на койке у стены, динамитом вырванной у камня и выкрашенной белым, и лампочка над головой горела всю ночь. Ему мстилось, будто лампочка — представитель Вайссмана, существо, чья душа — ярчайшая нить накала. Они с ней вели долгие грезодиалоги, сути которых Пёклер никогда не помнил. Лампочка разъясняла ему заговор в деталях — тот был грандиознее и обширнее, чем представлялось воображению Пёклера, — а многие ночи казался чистой музыкой, сознание Пёклера загнанным зверем металось по звуковому пейзажу, наблюдало, покладистое, по-прежнему в шаткой безопасности, но ненадолго.

В то время ходили слухи, что между Вайссманом и его «чудовищем» Энцианом растет отчуждение. Шварцкоммандо уже обособилось от структуры СС, как и СС отложилось от вермахта. Сила их теперь залегала не в абсолютном оружии, но в информации и опыте. Пёклер был рад услыхать, что у Вайссмана свои неприятности, только не соображал, как обратить их к какой-нибудь выгоде. Когда поступило распоряжение отправляться в Норд-хаузен, в Пёклере вспыхнуло отчаянье. Игра, стало быть, прервана? Может, он больше не увидит Ильзе. Но пришла служебная записка, в которой говорилось, что он должен явиться в кабинет к Вайссману.

Волосы на висках эсэсовца седели и стояли торчком. Одна дужка очков держалась на скрепке — Пёклер заметил. На столе — мусорная россыпь документов, отчетов, справочников. Удивительно было наблюдать, что выглядит Вайссман не столько сатанински, сколько затравленно, как любой чиновник под давлением. Глаза его были уставлены в сторону Пёклера, но линзы их искажали.

— Вы понимаете, что этот перевод в Нордхаузен — добровольный.

С облегчением — плюс две секунды истинной любви к покровителю — Пёклер понял, что игра продолжается.

— Будет что-то новенькое.

— Да? — Отчасти вызов, но отчасти Вайссману по-настоящему интересно.

— Производство. Мы здесь так увлеклись НИОКРом[234]. Для нас это не столько оружие, сколько «летающая лаборатория», как некогда выразился доктор Тиль…

— Вам не хватает доктора Тиля?

— Да. Он был не в моей секции. Я его не очень хорошо знал.

— Жаль, что он попал под налет. Мы все в Эллипсе Неопределенности, не так ли?

Пёклер позволил себе глянуть на заваленный стол — мимолетно, можно истолковать как нервозность либо это он так огрызнулся: ну да, Вайссман, похоже, тут у тебя собственный Эллипс…

— Ой, да у меня обычно нет времени об этом волноваться. «Миттельверке», по крайней мере, под землей.

— Тактические позиции — нет.

— Думаете, меня могут послать…

Вайссман пожал плечами и одарил Пёклера широченной неискренней улыбкой:

— Дорогой мой Пёклер, как тут предскажешь, куда вас пошлют? Посмотрим, как все развивается.

Впоследствии, в Зоне, когда угрызения стали плотскими, щипали глаза и оболочки на манер аллергии, Пёклеру казалось, что он, даже к тому дню в кабинете у Вайссмана, уже не мог оставаться в неведении. Знал истину по ощущениям, но позволил уликам пропасть в каких-то папках, там, где они не будут его расстраивать. Знал все, но удержался от единственного поступка, который мог бы его искупить. Надо было придушить Вайссмана прямо там же, где сидел, и пусть складки худенького горла скользили бы под ладонями Пёклера, пусть бы толстые очки сползали, а слабенькие глазки беспомощно туманились своему окончательному затемнителю…

Пёклер помог собственной слепотою. Он знал и про Нордхаузен, и про лагерь «Дора»: он видел — заморенные тела, глаза иностранных заключенных, которых маршем гонят в четыре утра на работы в холод и тьму, шаркающие тысячи в полосатых своих робах. И все это время знал, что Ильзе живет в лагере перевоспитания. Но только в августе, когда в обычном ненадписанном конверте из крафт-бумаги прибыло отпускное распоряжение и Пёклер отправился на север серыми километрами Германии, которой больше не узнавал, разбомбленной и сожженной, военные деревушки и дождливые фиолетовые пустоши, и нашел Ильзе наконец в вестибюле гостиницы «Цвёльфкиндера» — она ждала с тою же тьмой в глазах (как он раньше не замечал? эти переполненные слезами глазницы боли), — только тогда он сложил эти данные воедино. Многие месяцы, пока папа исполнительно халтурил по другую сторону проволоки или стены, она была узницей всего в нескольких метрах от него, ее били, быть может, насиловали… Если надо проклинать Вайссмана, то и себя надо проклясть. Жестокость Вайссмана была не менее изобретательна, чем инженерные навыки Пёклера, Дедалов дар, что позволил ему на потребное расстояние удалиться в лабиринт от неудобств отцовской любви. Они продали ему удобство — так много удобства, и все в кредит, а теперь взимали дань.

Пытаясь, хоть и поздновато, раскрыться навстречу боли, которой давно следовало в нем болеть, теперь он принялся за расспросы. Знает ли она, как называется ее лагерь? Да, Ильзе подтвердила — либо ей велели так ответить, — что лагерь называется «Дора». Вечером перед тем, как ехать сюда, она видела повешенье. Вешают обычно по вечерам. Хочет ли он послушать? Хотел ли он послушать…

Она очень проголодалась. Первые несколько дней они только ели — все, что продавалось в «Цвёльфкиндере». Меньше, чем год назад, и намного дороже. Но анклав невинности по-прежнему оставался приоритетом, поэтому хоть что-то да было.

Хотя в этом году детей меньше. Парк практически достался инженеру и девочке в безраздельное владение. Колесо и почти все прочие аттракционы стояли без движения. Не хватает горючего, объяснил ребенок-служитель. Над головой ревело люфтваффе. Почти каждую ночь вопили сирены, и вдвоем они смотрели, как в Висмаре и Любеке зажигают прожектора, а иногда слышали бомбежки. Что Пёклер делает в этом мире грезы, в этой лжи? Его страна ждала, пока ее сокрушит между захватчиками с востока и запада; в Нордхаузене же, когда первые ракеты уже совсем подготовились к боевым пускам, к воплощению инженерных пророчеств, старых, как мир на земле, истерия возросла до эпических пропорций. Почему в такой критический момент Пёклера отпустили? Кому еще в наши дни достаются отпуска? И что тут делает «Ильзе» — разве не выросла она из детских сказочек? грудки уже так видны под платьем, такие едва ль не совершенно пустые глаза без особого интереса соскальзывают на случайных мальчиков, предназначенных для «Фольксштурма», мальчиков постарше, которые ею уже не интересуются. Им-то грезились приказы, колоссальные взрывы и смерть — если и замечали ее, то искоса, украдкой… Папаша ее приручит… зубки прикусят пестик… настанет день, и у меня будет таких целое стадо… но сначала надо найти моего Капитана… где-то на Войне… сначала пускай меня выпустят из этого глухого угла…

Кто это прошел сейчас мимо — кто этот стройный мальчик, промелькнувший у нее на пути, такой светловолосый, такой белый, что почти невидим в жарком мареве, которое оволокло собою «Цвёльфкиндер»? Заметила ли она его, признала ли в нем свою вторую тень? Ее зачали, потому что папа как-то вечером посмотрел кино «Alpdrücken» и у него встал. Пёклер, уставясь похотливо в экран, промухал весь умный гностический символизм Режиссера при постановке света в игре двух теней — Каина и Авеля. Но Ильзе — некая Ильзе — пережила свою киношную маму, продержалась за концом фильма, и потому ей досталась тень теней. В Зоне все будет двигаться по Старому Промыслу, в свете и пространстве каинистов: не из драгоценного гёллизма, а потому что Двойной Свет всегда присутствовал там, за пределами всякого фильма, и этот жулик, этот джайвовый шутник-киношник в то время, по случаю, один заметил его и применил, хоть и не соображал — и тогда, и поныне, — что именно показывает нации лупоглазов… Потому в то лето Ильзе миновала себя, слишком сосредоточившись на некоем внутреннем полудне без теней, и скрещенья не отмечала — либо ей было все равно.

На сей раз они с Пёклером почти не разговаривали: то были их самые немые совместные каникулы. Она бродила в раздумьях, поникнув головой, волосы свисали на лицо, смуглые ноги пинали отходы, которые не собрала недоукомплектованная команда мусорщиков. Такой у нее период в жизни или ей не нравилось по приказу проводить время со скучным стареющим инженером в местах, из которых она уже много лет как выросла?

— Тебе же тут на самом деле не нравится, правда? — Они сидели у помойной протоки, кидали уткам хлеб. У Пёклера от эрзац-кофе и подгнившего мяса расстроился желудок. Болела голова.

— Либо здесь, либо лагерь, — лицо ее упрямо отвращено. — Да мне нигде не нравится. Мне все равно.

— Ильзе.

— Тебе тут хорошо? Хочешь вернуться к себе под гору? Ты разговариваешь с эльфами, Франц?

— Нет, я не рад тому, где я… — Франц? — …но я должен, у меня работа…

— Да. У меня тоже. Моя работа — узник. Я профессиональная заключенная. Я знаю, как добиваться поблажек, у кого красть, как стучать, как…

Она скажет это в любую минуту…

— Прошу тебя — хватит, Ильзе… — на сей раз Пёклер впал в истерику и шлепнул ее по-настоящему. Утки, удивившись резкому выстрелу, развернулись кругом, как по команде, и заковыляли прочь. Ильзе, не мигая, смотрела на него — без слез, глаза комната за комнатой тянулись в тени старого довоенного дома, где он бы мог бродить много лет, слыша голоса и отыскивая двери, шнырять, ища себя, свою жизнь, какой она могла бы стать… Ее равнодушие было невыносимо. Почти утратив контроль, Пёклер тогда свершил свой акт мужества. Он вышел из игры.

— Если не хочешь сюда возвращаться на будущий год, — хотя к тому времени «будущий год» в Германии значил уже так мало, — то и не надо. Так лучше будет.

Она тут же поняла, что он сделал. Подтянула коленку повыше и уперлась в нее лбом, подумала.

— Я вернусь, — очень тихо сказала она.

— Ты?

— Да. По правде.

И тогда он отпустил от себя все — всякий контроль. Он кинулся под ветер долгого своего одиночества, сотрясаясь ужасно. Он заплакал. Она взяла его за руки. На них двоих смотрели плавучие утки. Море стыло под дымчатым солнцем. Где-то в городе у них за спиной играл аккордеон. Из-за ветшающих мифических статуй кричали Друг Другу приговоренные дети. Лету конец.

Вернувшись в «Миттельверке», он снова и снова пытался попасть в лагерь «Дора» и отыскать Ильзе. Вайссман больше ничего не значил. Эсэсовские охранники всякий раз бывали учтивы, относились с пониманием, мимо них никак не проскочишь.

А работы навалилось неописуемо. Пёклеру не удавалось поспать и двух часов в сутки. Военные вести проникали под гору только слухами и дефицитом. Философия закупок раньше была «треугольной» — для одной детали три возможных источника на случай, если какой-нибудь уничтожат. В зависимости от того, что откуда не поступало или насколько запаздывало, ты понимал, какие заводы разбомбили, какую железную дорогу перерезали. Под конец уже нужно было стараться производить многие компоненты на месте.

Когда Пёклеру выпадало время подумать, он упирался во всевозраставшую загадку молчания Вайссмана. Чтобы его — или память о нем — спровоцировать, Пёклер из кожи вон лез, заговаривал с офицерами из службы охраны майора Фёршнера, выпытывал новости. Путался у всех под ногами. Поговаривали, что Вайссмана тут больше нет, он в Голландии, командует собственной ракетной батареей. Энциан выпал из поля зрения вместе со множеством ключевых шварцкоммандос. У Пёклера росла уверенность, что на сей раз игра завершилась взаправду, война поймала их всех, сообщила новые приоритеты жизни-смерти, и досуга для мучительства мелкого инженеришки больше не выпадет. Ему удавалось немного расслабиться, он справлялся с ежедневной рутиной, ждал конца, даже позволял себе надеяться, что скоро тысячи людей из «Доры» освободят, а среди них — Ильзе, некую приемлемую Ильзе…

Но весной он вновь встретился с Вайссманом. Пёклеру снился нежный «Цвёльфкиндер», который был и Нордхаузеном, — город эльфов, строивших игрушечные лунные ракеты, — он проснулся, а у койки — лицо Вайссмана, смотрит. Как будто постарел лет на десять — Пёклер еле признал его.

— Времени мало, — прошептал Вайссман. — Пойдемте.

Они двинулись сквозь белую, бессонную суматоху тоннелей, Вайссман шел медленно и чинно, оба молчали. В одном конторском закутке ждало с полдюжины офицеров, рядом — какие-то люди из СС и СД.

— Начальники ваших групп уже распорядились, — сказал Вайссман, — освободить вас для работы над особым проектом. Высочайшая секретность. Расквартируют вас отдельно, стол тоже отдельный, и вы не будете разговаривать ни с кем, кроме тех, кто сейчас в этой комнате. — Все заозирались: с кем же это? Они тут никого не знают. Все снова уперлись взглядами в Вайссмана.

Ему надо было модифицировать одну ракету, только одну. Серийный номер с нее удалили, нарисовали пять нулей. Именно для этого, мигом понял Пёклер, Вайссман его и берёг — вот какова Пёклерова «особая участь». Но в чем тут смысл? — ему следовало разработать пластиковый обтекатель для отсека силовой установки, заданных размеров и с определенными изоляционными свойствами. Инженер-двигателист был загружен по самое не хочу — перекладывал паропроводы и трубопроводы подачи горючего, перемещал узлы. Новое устройство, чем бы оно ни было, никто не видел. По слухам, изготовляли его где-то не здесь, а из-за высокой секретности прозвали «Шварцгерэтом». Даже вес его был засекречен. Закончили за две недели, и «Vorrichtung für die Isolierung» отправился на боевое базирование. Пёклер доложился прежнему начальству, и рутина вернулась на круги своя. Больше он Вайссмана не встречал.

В первую неделю апреля, когда с минуты на минуту должны были войти американские части, большинство инженеров паковало вещички, собирало адреса коллег, тостовалось на прощанье, бродило по пустеющим погрузочным платформам. Витало ощущение выпускного. Невольно насвистываешь «Гаудеамус игитур»[235]. Монастырская жизнь вдруг подошла к концу.

В пыльном кафетерии Пёклера нашел молодой охранник-эсэсовец, один из последних, вручил конверт и ушел, не сказав ни слова. Внутри был обычный отпускной бланк, ныне обессмысленный неотвратимой гибелью Правительства, и разрешение на проезд до «Цвёльфкиндера». Там, где должны были значиться даты, кто-то почти неразборчиво написал: «После окончания военных действий». На обороте той же рукой (Вайссмана?) — записка Пёклеру. Ее выпустили. Она встретит вас там. Он понял, что такова его награда за модификацию 00000. Сколько же Вайссман намеренно держал его в морозилке — и лишь ради того, чтобы иметь под рукой надежного человека по пластикам, когда настанет время?

В последний день Пёклер вынырнул наружу из южного выхода центральных тоннелей. Повсюду грузовики, все двигатели греются, в весеннем воздухе — расставанье, на горных склонах залита солнцем зелень высоких деревьев. Когда Пёклер вошел в «Дору», оберштурмбаннфюрера на посту не было. Ильзе Пёклер не искал — ну, не совсем искал то есть. Может, и чувствовал, что поискать наконец стоит. Но не был готов. Не знал. Данные есть, да, но он не знал — ни ощущениями, ни сердцем…

Вонь говна, смерти, пота, блевотины, плесени, мочи, дыханье «Доры» обернуло его, когда он прокрался внутрь, не сводя глаз с голых трупов, которые теперь, когда Америка так близко, вывозили, складывали штабелями перед крематориями, у мужчин висят пенисы, пальцы на ногах — гроздьями, белые и круглые, как жемчуг… каждое лицо столь идеально, столь наособицу, губы растянуты в смертных ухмылках, всю безмолвную публику застигло солью шуточки… и живые, сложенные по десять на соломенный матрас, слабый плач, кашель, неудачники… Все его вакуумы, его лабиринты — оборотная сторона вот этого. Пока он жил и рисовал закорючки на бумаге, это невидимое царство длилось во тьме снаружи… все это время… Пёклера вырвало. Он немного поплакал. Стены не рассосались — никакие тюремные стены не рассасываются, ни от слез, ни от такого — на каждом тюфяке, в каждой камере — открытия, что лица ему все-таки знакомы, дороги, как и он сам, и он, стало быть, не может отпустить их обратно в это безмолвие… Но что тут сделаешь? Как их сохранишь? Бессилие, зеркальное вращение скорби ужасно выматывает его, словно бой беглецова сердца, и почти нет шансов, что всколыхнется добрая ярость — или явится поворот…

Там, где было темнее всего, где хуже всего воняло, Пёклер нашел на полу женщину, случайную. Полчаса он сидел и держал ее за костяную руку. Женщина дышала. Перед уходом он снял золотое обручальное кольцо и надел ей на тощий палец, затем свернул ее руку в кулак, чтобы не соскользнуло. Если выживет, кольца хватит на несколько обедов — или на одеяло, или на ночлег под крышей, или на дорогу домой…

□□□□□□□

И снова в Берлин, где над городом грандиозно веет гроза. Маргерита привела Ленитропа в шаткий деревянный домишко над Шпрее, в Русском секторе. Вход охраняет выгоревший «Königstiger»[236] — краска обуглилась, гусеницы искорежены и сорваны со звездочек, мертвая монструозная 88-мм скособочилась, уставясь на серую реку, что шипит и под дождем идет спикулами.

В стропилах гнездятся летучие мыши, плесенью воняют остатки постелей, битое стекло и мышиный помет на голых половицах, все окна заколочены, кроме того, куда высунут дымоход, поскольку трубе кирдык. На кресле-качалке серо-бурой тучкой осел молескиновый плащ. На полу еще различимы краски стародавнего художника — сморщенные кляксы пожилого пурпура, шафрана, стальной голубизны, обратная деформация полотен, чье местонахождение неизвестно. В дальнем углу висит потускневшее зеркало — по всей раме намалеваны белые птички-цветочки, — в нем отражаются Маргерита с Ленитропом и дождь за дверью. Часть потолка, сорванная агонией «Королевского Тигра», покрыта вымокшими и изгвазданными картонными плакатами, и на всех — фигура в плаще, в широкополой шляпе, и подписано: «DER FEIND HÖRT ZU»[237]. Из полудюжины щелей капает.

Грета зажигает керосиновую лампу. Та горсткой желтизны согревает дождесвет. Ленитроп разводит огонь в очаге, а Маргерита ныряет под дом — там, оказывается, обширные картофельные резервы. Черти червивые, Ленитроп месяц картошки не видал. И лук в мешке, и даже вино. Грета стряпает, оба сидят себе и лопают эти картошины. Потом без всякой параферналии, без разговоров доебывают Друг друга до полной отключки. Но спустя несколько часов Ленитроп просыпается и лежит, не понимая, куда теперь.

Ну, разыскать этого Зойре Обломма, как дождь стихнет, отдать гашиш. А дальше-то? Ленитроп, и «S-Gerät», и загадка Ябопа/«Имиколекса» как-то разбежались. Давненько Ленитроп толком про это не думал. Хмм, а когда же? В тот день, когда с Зойре сидел в кафе, пахтач курил… ой, это позавчера, так? Дождь каплет, сочится под половицы, и Ленитроп чует, что съезжает крышей. Паранойя утешительна — фанатична, если угодно, — пускай, однако есть ведь и антипаранойя, когда ничто ни с чем не связано — немногие из нас способны терпеть такое подолгу. Короче, Ленитроп чувствует, что соскальзывает в антипараноидальную фазу цикла и город вокруг отступает — обескрышенный, уязвимый, рассредоточенный, как и он сам, лишь картонные портреты Слушающего Врага разделяют его самого и мокрое небо.

Либо Они поместили его сюда по некоей причине, либо он здесь просто так. И он не утверждал бы наверняка, что вообще-то не предпочел бы иметь эту самую причину…

Дождь слабеет в полночь. Ленитроп оставляет Маргериту, пробирается в холодный город со своими пятью кило, приберегши для себя тот, который надкусил Чичерин. На квартирах распевают русские. Их подбадривают всхлипы соленой боли аккордеонов. Возникают пьяные — они веселы и мочатся в канавки, рассекающие булыжные переулки вдоль. Кое-какие улицы грязь населяет, точно плоть. Дождевая вода до краев заполняет воронки, и они поблескивают под фонарями ночных рабочих нарядов, расчищающих завалы. Бидермайеровское кресло вдребезги, одинокий сапог, стальная оправа от очков, собачий ошейник (глаза по краям петляющего следа, ищут знак, вспышку), винная пробка, расщепленная метла, велосипед без одного колеса, выброшенные номера «Tägliche Rundschau»[238], халцедоновая дверная ручка, давным-давно выкрашенная берлинской лазурью, россыпь фортепианных клавиш (все белые, октава В, если точнее, — ну, или Н, если по немецкой нотации, — тоны локрийского лада, ныне отвергнутого), черно-янтарный глаз какого-то звериного чучела… Брызги ночи. Собаки, напуганные и дрожащие, шастают за стенами, чьи вершины изломаны, как графики лихорадочных температур. Где-то коробится утечка газа, на минутку превращаясь в смерть и последождевой аромат. В вышине почернелые оконные глазницы шеренгами зияют в выпотрошенных многоквартирниках. Шматы бетона висят на стальных прутьях, изогнутых черными спагетти, и громадные горы зловеще подрагивают над головою, едва легчайшим ветерком просквозишь мимо… Гладколицый Хранитель Ночи реет за равнодушным взором и улыбкой, бледно свернулся над городом, хрипло мурлычет свои колыбельные. Юнцы жили так всю Инфляцию — одни-одинешеньки на улице, негде укрыться от черных зим. Девчонки допоздна засиживались на ступеньках или на скамейках под фонарями у рек, ждали работы, но юнцам, на которых и не смотрели, приходилось шагать мимо, ссутулив сильно подложенные плечи, деньги были вообще не связаны с тем, что можно на них купить, они пухли — бумажный рак в кошельках…

Бар «Чикаго» снаружи охраняют два отпрыска тех юнцов, ребятки в костюмах а-ля Джордж Рафт, на много размеров чересчур — слишком на много, не бывает таких выростов. Один все время кашляет — неудержимыми предсмертными спазмами. Другой облизывает губы и пялится на Ленитропа. Тяжеловесы приголубленные. Едва он называет Зойре Обломма, оба разом загораживают дверь и трясут бошками.

— Слушайте, у меня для него посылка.

— Не знаем такого.

— А на словах передадите?

— Нету его.

Кашлюн делает бросок. Ленитроп отпрыгивает, в стремительной «веронике» взмахивает плащом и ставит пацану подножку — тот валится на землю и ругается на чем свет стоит, запутавшись в длинной цепочке для ключей, а друган его меж тем нащупывает под парусом пиджака, видимо, пистолет, так что Ленитроп заезжает ему по яйцам и с воплем: «Fickt nicht mit der Raketemensch!»[239] — чтоб запомнили, эдакое местное «Н-но, Серебряный!», утекает в тени среди груд хлама, камней и земли.

Выходит на тропу, которой Зойре вроде недавно их вел, — все время теряется, забредает в слепые лабиринты, в заросли колючей проволоки, отправленной на каникулы смертоносными майскими грозами, затем в разбомбленный и изрытый грузовой парк, откуда не может выбраться полчаса, холмистый акр резины, тавота, стали и разлитого моторного топлива, обломки грузовиков тычут в небо или в землю точь-в-точь как на мирной американской свалке, сплавлены в диковатые, бурые морды из «Субботней Вечерней Почты», только вот не дружелюбные, скорее жуткие напрочь… да уж, и впрямь «Субботняя Вечерняя Почта»: то лица посланников в треуголках, что приходят с долгих перегонов между заставами, минуя вязы, лица беркширских легенд, странников, затерянных на краю Вечера. Пришли с посланием. Но если и дальше смотреть, они разгладятся. Застынут безвременными масками, что сообщают всю свою суть, и всю выкладывают прямо на поверхность.

Подвал Зойре он ищет час. Но там темно — и пусто. Ленитроп входит, включает свет. То ли шмон, то ли банды не поладили: печатный пресс испарился, повсюду разбросана одежда, и к тому же ужасно странная — имеется, например, плетеный костюм из прутьев, желтый, прямо скажем, плетеный костюм, с шарнирами в подмышках, на локтях, коленках и в паху… ой, гмм, короче, Ленитроп учиняет легкий обыск на предмет своего добра, заглядывает в туфли — ну, кое-какие вообще-то не туфли, а ножные перчатки с отдельными пальчиками, да не сшитыми, а отлитыми из неприятной такой пестрой смолы, мячи для кегельбана из такой делают… за отставшими ошметками обоев, в скатанных жалюзи, в штриховке пары липовых рейхсмарок, оброненных мародерами, — и так четверть часа, и ничего… и все время из пристальных своих теней его созерцает белый предмет на столе. Ленитроп чувствует взгляд и лишь затем видит наконец: двухдюймовая шахматная фигура. Белый конь из пластика — вдоба-авок погодь-ка, Ленитроп ща выяснит, чего это за пластик, чувак!

Конский череп: глазницы пусты до самого основания. Внутри — туго скрученная папиросная бумажка, записка от Зойре. «Raketemensch! Der Springer просит передать тебе этот его символ. Не потеряй — по нему он узнает тебя. Я на Якобиштрассе, 12, 3er Hof, номер 7. И о/5, ваш. Твой?» А «И о/5» — старая подпись Джона Диллинджера. Этим летом ее в Зоне пользуют все кому не лень. Дает понять, как люди относятся к некоторым вещам…

Зойре приложил карту — нарисовал, как добраться. Явно опять в Британский сектор. Со стонами Ленитроп выбирается назад, в грязь и раннее утро. У Бранденбургских ворот вновь заряжает морось. На улице еще валяются куски этих самых Ворот — клонятся, снарядом раздробленные, к дождливому небу, безмолвие ворот колоссально, изнуренно, и он шлепает мимо, огибая их с фланга, Колесница поблескивает углем, подхлестнутая и неподвижная, 30-е столетие на дворе, и хвастунишка Ракетмен только что приземлился на экскурсию по развалинам, следы древней европейской цивилизации на пустынном плато…

Якобиштрассе и окрестных трущоб уличные бои не коснулись, как и нутряной ее тьмы, теневой кладки, что выстоит, куда бы ни делось солнце. Номер 12 — целый квартал многоквартирников, еще доинфляционных, пять-шесть этажей плюс мансарда, пять-шесть Hinterhöfe, что угнездились один в другом — коробки в подарке шутника, а в сердцевине ничего, лишь последний впалый двор, воняющий все той же стряпней, и мусором, и мочой, которым минули десятилетия. Ха, ха!

Ленитроп бредет к первой арке. Уличный фонарь выкладывает тень его плаща вперед, в одну арку за другой, и на каждой арке намалевано выцветшей краской: Erster-Hof, Zmiter-Hof, Dritter-Hof и. s. w.[240], абрисом — как въезд в «Миттельверке», параболические, только больше смахивают на разверстый рог и глотку, хрящевые суставы отступают, ждут, надеются проглотить… над пастью — два квадратных глаза, белки из органди, в радужке черным-черно, — в гляделки играют… оно смеется, как смеялось годами, не умолкая, вибрирующий смех навзрыд, словно твердый фарфор катится или стукается под водою в раковине. Безмозглые хиханьки, да это ж я, геометрический такой, чё дергаешься-то, заходь… Но боль, двадцать, двадцать пять лет боли парализованы в глубокой этой глотке… старый изгой, равнодушный, уже подсевший на выживание, годами ждет, ждет ранимых болванов вроде Ленитропа, чтоб явиться им, смеясь и плача, и все — беззвучно… краска лупится с Лица, обожженная, зараженная, давно уже умирающая, и как это Ленитропу взять и войти в шизоидное горло? Ну как же, этого, natürlich[241], хочет от Ленитропа страж, могущественная Студия: Ленитроп сегодня — персонаж ювенильный: неизъясненная Их потребность сохранить некое минимальное население в посеревших этих недоходяжьих краях — впрочем, из экономических соображений, разумеется, а то и эмоциональных, — вот что гнало его всю ночь, его и прочих, одиноких берлинцев, что выползают на свет лишь в эти опорожненные часы, ничему не принадлежа, никуда не стремясь…

Зойре тоже на месте не сидит, хоть и внутри, рыщет по своим грезам. Как будто одна большая комната — темная, задымленная табаком и кифом, крошево штукатурных хребтов, где проломлены стены, по всему полу — соломенные тюфяки, на одном парочка тихонько раскуривает позднюю сигарету, на другом кто-то храпит… лакированный концертный «Империал» Бёзендорфера, на который опирается Труди в одной гимнастерке — отчаянная муза, тянет длинные голые ноги.

— Густав, прошу тебя, иди спать, уже почти светает. — Ответом ей — лишь сварливое бренчанье в районе басов. Зойре лежит на боку, замер, точно усохшее дитя, над лицом славно потрудились прыжки из окон второго этажа, «первые головомойки» в участках женственными сержантскими кулаками в перчатках, золотой свет предвечерья над скаковым кругом в Карлсхорсте, черный свет ночных бульварных тротуаров, что мелко морщатся, точно кожа, растянутая на камне, белый свет атласных платьев, бокалов, чьи ряды выстроились у барных зеркал, «U» без засечек над входами в метро, что в гладком магнетизме тычут небо, дабы сбить стальных ангелов воодушевления, томной капитуляции — лицо, что во сне устрашающе старо, предано истории своего города…

Глаза его распахиваются; мгновенье Ленитроп — лишь зеленые складки в тени, высвеченный шлем, еще нужно сопоставить уровни яркости. Затем — милая улыбка, кивок, все нормально, ja, как делишки, Ракетмен, was ist los? Впрочем, неисправимому старому торчку не хватает любезности удержаться: раскрывает несессер тотчас и — глаза как две проссанные дырки в сугробе — глядит, чего получил.

— Я думал, вы где-нибудь в каталажке.

Извлечена марокканская трубочка, и Зойре принимается разминать жирную толику этого самого гашиша, мурлыча популярную румбу:

Подарок мелкий из Марок-ко,

А заплатить пришлось чуток-ко.

— А. Ну, Шпрингер нам прикрыл монетную лавку. Временная заминочка, понимаете ли.

— Не понимаю. Вы же с ним не разлей вода.

— Да ни в коем разе. Он вращается на орбитах повыше. — Все как-то очень сложно, связано с американской оккупационной валютой, которая на Средиземноморском ТВД больше не действует, а союзным силам неохота переходить на рейхсмарки. У Шпрингера с платежным балансом тоже нелады, он по тяжелой спекулировал стерлингами, а…

— Но, — грит Ленитроп, — а как же, э, мой миллион марок-то, Эмиль?

Зойре всасывает желтый огонек, утекающий через край трубочной чашки.

— Улетели туда, где жимолость вьется. — Дословно это сообщил Юбилейный Джим комиссии Конгресса, которая расследовала их с Джеем Гулдом махинации с золотом в 1869-м. Цитата напоминает о Беркширах. Без никаких более резонов Ленитроп понимает, что Зойре не может быть за Плохих Парней. Кто бы ни были Они, Их игра — угашение, не напоминанье.

— Ну, можно, наверно, продавать унциями из моего, — рассуждает Ленитроп. — За оккупационную валюту. Она же стабильна, да?

— А вы не осерчали. Совсем не осерчали.

— Ракетмен выше этого, Эмиль.

— У меня для вас сюрприз. Могу раздобыть этот ваш «Шварцгерэт».

— Вы?

— Шпрингер. Я его за вас попросил.

— Да ну вас. Правда? Черти червивые, ну вы даете! Как мне…

— Десять тысяч фунтов стерлингов.

Ленитроп упускает целый вдох дыма.

— Спасибо, Эмиль… — Рассказывает Зойре, как напоролся на Чичерина и еще как видал этого Микки Руни.

— Ракетмен! Космонавт! Добро пожаловать на нашу девственную планету. Мы только хотим, чтоб нас не дергали особо, ясно? Если убиваете нас — не ешьте. Раз едите — не переваривайте. Дайте нам выпасть с другого конца, вот как алмазы у контрабандистов в говне…

— Слушьте… — только сейчас вспомнив про Лихину наводку, давнюю, еще с Нордхаузена, — а этот ваш дружбан Шпрингер не говорил, что трется в Свинемюнде, например?

— Ваш инструмент столько и стоит, Кет. Половину вперед. Он сказал, минимум столько и надо на одни поиски.

— Так он не знает где. Блин, эдак он всех нас будет за нос водить — набавлять цену и надеяться, что кому-нибудь хватит дурости ему капусты подбросить.

— Он обычно слово держит. Вот пропуск подделал — у вас же не было проблем?

— Ну дааааа…. — Ой. Ой, ух ты, ага, точно, хотел же про бумажку Макса Шлепциха спросить… — Ну, в общем. — Но между тем Труди оставляет Густава в рояле и подходит, садится, ягодицами трется о ворс Ленитроповых штанов, миленькие голые ножки перешептываются, рассыпаются волосы, рубашка полурасстегнута, а потом Зойре перекатывается и, стеная, засыпает вновь. Труди и Ленитроп отправляются на матрас подальше от «Бёзендорфера». Ленитроп со вздохом откидывается назад, стягивает шлем — пускай большая, сладкая и saftig[242] Труди делает с ним, что пожелает. Суставы ноют от дождя и ходьбы по городу, Ленитроп наполовину обдолбан, Труди зацеловывает его до покоя невероятного, у нас тут день открытых дверей, все чувства и органы равны, в игру принимают всех… пожалуй, впервые в жизни Ленитроп не считает, что обязан предъявить стояк, да оно и хорошо, потому что стояк приключается не столько с пенисом его, сколько… ох господи, жуть как неловко, но… вроде как у него эрегирует нос, слизь уже течет, да уж, у нас тут назальный стояк, а Труди-то заметила, ну точно, еще бы она не… скользит губами по его пульсирующему шнобелю и запускает в ноздрю целый ярд знойного языка… Ленитроп чувствует каждый розовый сосочек, она проникает еще глубже, раздвигает стенки преддверия и волосы, чтобы влезть головой, затем плечами и… короче, она уже наполовину внутри — а что? вполне может быть, — подтягивает коленки, заползает, цепляясь за волосы, переступая по ним, и наконец встает в громадном красном зале, весьма приятственно освещенном, ни потолка, ни стен толком не видать, скорее, во все стороны затухание до цвета морской раковины и весенних оттенков розового…

Они засыпают в комнате, полной храпа, низких «пумм» из рояля и мил-лиононожек дождя, что семенят снаружи по дворам. Ленитроп просыпается в разгар Недоброго Часа, Труди где-то не здесь, бренчит кофейными чашками с Густавом, черепаховая кошка гоняется за мухами под грязным окном. Над Шпрее Ленитропа ждет Белая Женщина. Он не слишком рвется уходить. Появляются Труди и Густав с кофе и половинкой косяка, все сидят и треплются.

Густав — композитор. Месяцами яростно дискутирует с Зойре о том, кто лучше — Бетховен или Россини. Зойре за Россини.

— Я не столько за Бетховена как такового, — заявляет Густав, — сколько за воплощение немецкой диалектики, внедрение в гамму все новых нот, а кульминацией — додекафоническая демократия, где все ноты слышимы равно. Бетховен — один из творцов музыкальной свободы; невзирая на глухоту, он покорился истории. Россини в 36 ушел на покой, блудил и жирел, а жизнь Бетховена была полна трагедии и величия.

— И что? — обыкновенно отвечает на сие Зойре. — А ты бы что выбрал? Суть-то в том, — прерывая неизменно возмущенный вопль Густава, — что Россини слушать приятно. А когда слушаешь Бетховена, хочется только вторгнуться в Польшу. «Ода к радости», нечего сказать. У него даже чувства юмора не было. Честное слово, — потрясая тощим древним кулаком, — в партии барабанов «La Gazza Ladra» больше Высокого, чем во всей Девятой симфонии. У Россини весь смысл в том, что влюбленные всегда соединяются, а одиночество преодолено — таково великое центростремительное движение Мира, нравится тебе или нет. Посредством машинерий алчности, мелочности и злоупотреблений властью случается любовь. Все говно обращается в золото. Стены проломлены, балконы взяты приступом — ты послушай! — То была ночь в начале мая, окончательно бомбили Берлин. Зойре приходилось орать во всю глотку. — Итальянка в Алжире, Цирюльник накрылся тазиком, сорока лямзит, что на глаза попадется! Мир сгущается что есть духу…

А в тиши этого дождливого утра Немецкой Диалектике Густава, похоже, конец. По некоему тайному музыкантскому каналу ему сообщили из самой Вены, что убит Антон Веберн.

— Застрелен в мае американцами. Бессмысленно, случайно, если верите в случаи, — какой-то кашевар из Северной Каролины, какой-то припозднившийся призывник с.45-м, которым и целиться-то не умел, Вторая мировая не попала, а Веберн попал. Хотели обыскать дом — нашли предлог, дескать, брат Веберна торговал на черном рынке. А кто не? Вы вообще понимаете, какой из этого выйдет миф через тысячу лет? Молодые варвары явились убить Последнего Европейца, что продолжал историю, начатую Бахом, экспансию полиморфной извращенности музыки, чтобы все ноты стали по-истине равны… Куда нам податься после Веберна? То был миг максимальной свободы. Все обречено было рухнуть. Очередная Götterdämmerung…

— Салага ты дурной. — Посмеиваясь, входит Зойре — был в Берлине, притащил наволочку, набитую цветущими маковками прямиком из Северной Африки. Выглядит хреново — глаза налиты кровью, пухлые руки безволосы, ширинка нараспашку, половины пуговиц нет, седые волосы и синяя рубашка исполосованы какой-то ужасной зеленой пакостью. — В воронку грохнулся. Поживее, сверните-ка вот.

— Это кто «дурной салага»? — осведомляется Густав.

— Да ты с течениями твоими музыкальными, — кричит Зойре. — Всё уже? Или нам da capo[243] про Карла Орфа?

— Я и не думал, — грит Густав, и на миг становится очевидно, что Зойре тоже слыхал про Веберна и закулисным своим манером старается ободрить Густава.

— Чем тебе Россини не угодил? — вспыхивая, вопит Зойре. — А?

— Фу, — орет Густав, — Россини, фу, фу, — и снова-здорово, — вы допотопная развалина. Почему никто больше не ходит на концерты? Думаете, из-за войны? Как бы не так, старичина, я вам скажу, почему, — потому что залы набиты такими, как вы! Битком набиты! Задремывают, клюют носом и улыбаются, фырчат слюняво сквозь зубные протезы, отхаркиваются и плюют в бумажные пакеты, спят и видят, как бы похитроумнее сплести интриги против собственных детей — и не только собственных, против чужих тоже! сидят себе в концерте с такими же седовласыми старыми шакалами, только и слышишь уютненький бубнеж — хрипят, рыгают, брюхом булькают, чешутся, причмокивают, крякают, вся опера набита ими под завязку, вплоть до стоячих мест, они ковыляют по проходам, свешиваются с балконов под потолком, и знаете, что они все слушают, Зойре? знаете? Они все слушают Россини! Слюни распустили под попурри из предсказуемых мелодиек, упираются локтями в колени, бормочут: «Давай, ну давай, Россини, давай-ка сворачивай эти претенциозные фанфары, вываливай в натуре хорошие мелодии!» Бесстыдство, как в один присест сожрать целую банку арахисового масла. А тут тебе и резвая тарантелла из «Tancredi», и они топают в упоении, стучат зубами и грохочут тростями: «О! о! вот так-то лучше!»

— Это великая мелодия, — визжит в ответ Зойре. — Курни-ка еще, я тебе на «Бёзендорфере» сбацаю.

Под эту самую тарантеллу — и впрямь хорошая мелодия — из утреннего дождя появилась Магда и теперь забивает всем косяки. Один протягивает Зойре. Тот бросает играть и длительно созерцает фигарку. То и дело кивая, улыбаясь или хмурясь.

Густав склонен фыркать, но Зойре, как выясняется, — адепт прихотливого искусства папиромантии, умеет предвидеть будущее по манере сворачивать косяки — по форме их, по следам слюны, морщинкам или складкам на бумаге, а равно отсутствию таковых.

— Ты скоро влюбишься, — грит Зойре, — видишь, вот эта линия.

— Длинная, да? Значит…

— Длина — это обычно сила чувства. Не время.

— Кратко, но сладко, — вздыхает Магда. — Fabelhaft, was?[244] — Труди подходит, обнимает ее. Вдвоем они — как Шавк и Джефф, Труди на каблуках выше Магды примерно на фут. Они знают, как смотрятся, и при случае шляются по городу, дабы хоть на минутку вклиниться в чужие мысли.

— Ну и как тебе шишки? — грит Зойре.

— Hübsch[245], — признает Густав. — Чуток stahlig[246], и, пожалуй, под их Körper[247] проглядывает бесконечно малый намек на Bodengeschmack[248], что, безусловно, süffig[249].

— Я бы сказал, spritzig[250], — не соглашается Зойре, если, конечно, в этом дело. — Вообще более bukettreich[251], чем урожаи прошлого года, правда?

— Ну, для растительного покрова Haut[252] Атласа свой Art[253] у них имеется. Его определенно можно обозначить термином kernig[254], даже — как нередко говорится об этом sauber[255] свойстве, ярко выраженном в регионе Уэд-Нфис, — поистине pikant[256].

— По сути дела, я склоняюсь к подозрению, что происходят они откуда-то с южных склонов Джебел-Сархо, — грит Зойре, — заметь, какая Spiel[257], весьма glatt[258] и blumig[259], в их würzig[260] дерзости даже имеется намек на Fülle[261]…

— Нет-нет-нет, Fülle — это чересчур, «Изумруд Эль-Абида» месяц назад — вот где Fülle. Но эти явно более zart[262].

Говоря по правде, оба так обдолбаны, что сами не врубаются, о чем говорят, — да ну и ладно, поскольку тут со всей дури колотят в дверь, а за оной раздается целый хор «ахтунгов». Ленитроп кричит и несется к окну, бежит на крышу, по крыше и по оцинкованной трубе сползает в ближайший к улице двор. А к Зойре вламываются ярыги. Берлинские снегири при поддержке американской полиции в статусе консультантов.

— Вы мне предъявите бумаги! — вопит предводитель облавы.

Зойре улыбается и протягивает ему пачку «Зиг-Загов» — только что из Парижа.

Спустя двадцать минут Ленитроп минует кабаре где-то в американском секторе — снаружи и внутри прохлаждаются пустолицые «подснежники», где-то радио или фонограф наигрывает попурри из Ирвинга Берлина. Ленитроп паранойяльно крадется по улице, вот тебе и «Боже, храни Америку», вдоба-авок «Тут у нас армия, мистер Джоунз», такова у него на родине «Песня Хорста Весселя»; впрочем, это же Густав на Якобиштрассе болбочет (из него им Антона Веберна не сделать) моргающему американскому подполковнику:

— Парабола! Ловушка! Вы всегда были уязвимы пред бесхитростной германской симфонической дугой, от тоники к доминанте, и снова, едва взлетев, — к тонике. Величие! Gesellschaft![263]

— Тевтоники? — грит подполковник. — Доминанты? Друг, война-то кончилась. Это что еще за разговорчики?

Из топких полей Марка долетает холодная морось. Русская кавалерия пересекает Курфюрстендам, гонит стадо коров на бойню — те мычат, грязны, все ресницы в капельках дождя. В Советском секторе девчонки с ружьями поперек прыгучих, шерстью обтянутых сисек машут машинам ярко-оранжевыми флажками. Рычат бульдозеры, грузовики, напружинясь, валят шаткие стены, и детвора криками встречает всякий влажный «бух». Серебряные чайные сервизы звякают на разлапистых террасах, где каплет вода, официанты в обтягивающих черных пиджаках разворачиваются и склоняют головы набок. Мимо плюхает открытая виктория, два русских офицера, все в медалях, сидят с дамами в шелковых платьях и шляпках — поля хлопают, ленты по ветру. На реке зеленоглавые утки, мерцая, скользят меж ударных волн сотоварищей. Мятая труба Маргеритиного домишки клоками выплевывает дым. Внутри Ленитроп первым делом видит туфлю на высоком каблуке, летящую прямиком ему в голову. Он вовремя шарахается. Маргерита на коленях стоит на кровати, дышит часто, смотрит:

— Ты меня оставил.

— Дела были. — Он перебирает закрытые банки на полке над очагом, отыскивает сухие цветки клевера — чай заварить.

— Но ты оставил меня одну. — Волосы ее серо-черной тучей клубятся вокруг лица. Жертва внутренних ветров, какие ему и не снились.

— Ненадолго же. Чай будешь? — Выходит наружу с пустой банкой.

— Как это — ненадолго? Господи боже, ты что, не бывал один?

— Ну еще б не бывал. — Зачерпывая воду из дождевой бочки у двери. Маргерита лежит, трясется, лицо беспомощно кривится.

Ленитроп ставит банку на огонь.

— Ты довольно крепко спала. Тут разве не безопасно? Ты об этом?

— Безопасно. — Ужасный смех. Зря она так. Вода уже поскрипывает. — Ты вообще имеешь представление, что они со мной делали? Что они наваливали мне на грудь? Как они меня обзывали?

— Кто, Грета?

— Я проснулась, когда ты ушел. Позвала, а ты не вернулся. Они убедились, что тебя нет, и вошли…

— Так не спала бы.

— Я не спала! — Включилось солнце, ворвалось. Она отворачивает лицо от резкого света.

Пока Ленитроп заваривает чай, она сидит на постели, ругает его по-немецки и по-итальянски — голос как будто вот-вот рассыплется. Он протягивает чашку. Грета выбивает чашку у него из руки.

— Слушай, успокойся, ладно? — Он садится рядом и дует на чай. Отвергнутая чашка так и валяется на боку. Темное пятно испаряется в половицы. Вдали вздымается и развеивается клевер: призрак… Немного погодя она берет Ленитропа за руку.

— Прости, что оставил тебя одну.

А она давай плакать.

И плачет весь день. Ленитроп закемаривает, то и дело уплывает под ее всхлипы, под касание, они все время друг друга касаются, где-то ее тело, где-то его… В этом сне о тех временах его разыскал отец. На закате Ленитроп бродил по берегу Мангахэннока, возле гниющей старой бумажной фабрики, заброшенной еще с девяностых. На горящем и меркнущем оранже силуэтом взлетает цапля. «Сын, — рушится башня слов, лавина слов, что играют в чехарду, — три месяца назад умер президент». Ленитроп стоит и ругается. «Почему ты мне не сказал? Папа, я любил его. А тебе лишь бы продать меня „ИГ“. Ты меня продал». Стариковские глаза наливаются слезами. «Ох сынок…» — пытаясь взять его за руку. Но небо сумрачно, цапля улетела, пустой фабричный остов и темное половодье говорят пора уходить… а потом и отец исчезает, не успел попрощаться, но еще долго после пробуждения остаются лицо, лицо Бродерика, продавшего Энию, и грусть, которую принес в эту грезу Ленитроп, крикун дурной. Над ним склоняется Маргерита, кончиками ногтей смахивает ему слезы со щек. Ногти очень острые и часто замирают, подобравшись к глазам.

— Я боюсь, — шепчет она. — Всего. Своего лица в зеркале — в детстве мне велели не смотреть в зеркало слишком часто, а то увижу Дьявола за стеклом… и… — обернувшись на бело-цветочное зеркало, — надо его накрыть, прошу тебя, можно ведь его накрыть… там они и… особенно ночью…

— Не надо так. — Он придвигается, чтобы прижаться к ней как можно теснее. Обнимает ее. Тремор силен — может, неугомонен: вскоре уже и Ленитроп трясется — в фазе. — Прошу тебя, успокойся. — То, что владеет ею, жаждет касаний — ненасытно пьет касания.

Такая глубина пугает Ленитропа. Он чувствует, что отвечает за Гретину безопасность, а нередко — что он в ловушке. Поначалу они проводят вместе целые дни, затем ему надо идти толкать пахтач или на фуражировку. Он мало спит. Замечает, что рефлекторно врет: «Все хорошо», «Не о чем беспокоиться». Иногда исхитряется побыть один у реки, ловит рыбу на бечеву и Гретину шпильку. Рыбка в день, если повезет — две. Бестолковые рыбки — только от безнадеги позаришься на то, что плавает нынче в берлинских водах. Когда Грета плачет во сне так подолгу, что слушать нет сил, приходится ее будить. Они пытаются поговорить, потрахаться, хотя он все реже в настроении, и от этого ее окончательно развозит, ей кажется, он ее отталкивает, — что он, собственно, и делает. Порка вроде бы ее утешает, а он свободен. Иногда он так устает, что и на это нет сил. Она все время нарывается.

Как-то вечером он ставит перед ней вареную рыбу, нездорово-желтушного гольца с повреждением мозга. Грета не может такое есть, ее стошнит.

— Тебе нужно поесть.

Она вертит головой — влево, потом вправо.

— Батюшки, какая тоска, слушай пизда, ты тут не одна страдала — ты вообще снаружи бывала в последнее время?

— Ну конечно. Все забываю, как ты страдал.

— Блядь, вы, немцы, чокнутые, вы все думаете, что целый мир против вас.

— Какая я тебе немка? — только что вспомнив. — Я ломбардка.

— Да почти один черт, дорогуша.

Зашипев, раздув ноздри, она отбрасывает столик — приборы, тарелки, рыба летит и говорит «плюп» об стену, откуда принимается капать на половицы, — этой придурочной даже в смерти не повезло. Они сидят на жестких стульях, между ними — полтора метра опасной пустоты. Теплое, романтичное лето 45-го; ну и пусть капитуляция, все равно торжествует культура смерти: «преступление по страсти», как выражалась Бабуля, в отсутствие особых страстей по каким бы то ни было поводам ныне стало предпочтительным методом разрешения межличностных разногласий.

— Прибери.

Она бледным обкусанным ногтем щелкает по зубу и смеется — ах, этот восхитительный смех Эрдман. Ленитроп, трясясь, уже готов сказать: «Ты не представляешь, как рискуешь…» Но ненароком, случайно замечает, какое у нее лицо. Ну еще б не представляла.

— Ладно, ладно. — Он расшвыривает ее белье по комнате, пока не обнаруживает черный пояс. От металлических подвязочных прищепок поверх бледнеющих прошлых синяков на ягодицах и бедрах выступают темные и маленькие изогнутые рубцы. Приходится пустить кровь — иначе рыба так и будет валяться. Закончив, Маргерита встает на колени и целует его сапоги. Не вполне тот сценарий, которого хотела, но почти один черт, дорогуша.

Ближе с каждым днем, и ему страшно. Никогда ничего подобного не видал. Когда он уходит в город, она умоляет привязывать ее чулками к столбикам кровати — эдакой звездой. Подчас уходит она, ее нет целыми днями, возвращается и повествует о неграх из военной полиции, которые избивали ее дубинками, трахали в жопу, и как ей нравилось, — надеется пробудить некую расово-сексуальную реакцию, слегка нелепую, слегка иную…

Что уж там с ней, непонятно, но заражается и Ленитроп. В развалинах ему теперь видится тьма по краям ломаных контуров — она из-за них выползает. Свет черными голубями гнездится в волосах Маргериты. Он глядит на меловые свои руки, и по краешкам пальцев течет и скачет тьма. В небе над Александерплац он видел мандалу оберста Энциана — KEZVH, — и то у одного, то у другого «подснежника» Чичеринское лицо. Как-то раз сквозь ночную хмарь на фасаде «Титания Паласт» он прочел красный неон: НЕ, ЛЕНИТРОП. Однажды в воскресенье на Ваннзее армада парусников, склонившихся единообразно, терпеливо, как во сне, против ветра, бесконечно проплывала вдоль дальнего берега, толпа детишек в солдатских пилотках, сложенных из старых армейских карт, задумывала утопить Ленитропа и принести в жертву. Спасся, лишь трижды пробормотав «Hauptstufe».

Домишко у реки — вольер, пружинная подвеска для непогоды и дня, допускает только легкую цикличность света и жара — до глубокого вечера, затем вновь с утра и до полуденного пика, — однако все смягчено нежной качкой от землетрясенья наружного дня.

Слыша пальбу на улицах — все дальше и дальше, — Грета вспоминает тонателье начала своей кинокарьеры и полагает, будто взрывы подают ей реплики на титанических съемочных площадках грез, и вскоре съемки переполнятся тысячей статистов: покорные, гонимые ружейными выстрелами, они поднимаются, опускаются, складываются в схемы, что соответствуют представлению Режиссера о живописном, — река лиц, белогубых и загримированных желтым, потому что пленка тогда была так себе, потливые желтые переселения, снимаемые вновь и вновь, бегут ни от чего, спасаются нигде…

Сейчас раннее утро. Дыхание Ленитропа белеет в воздухе. Только что пробудился от сновидений. Часть I стихотворения, тексту аккомпанируют удары топора — женщина прибывает на собачью выставку, где к тому же некоторым образом устраивают случки. Привезла пекинеса, суку с тошнотворно миленьким имечком, какая-то Лапуся или Ути-Пуси, что-то такое — собаку надо обслужить. Женщина коротает время в садовых декорациях с другими такими же среднеклассными дамочками и тут слышит из ближайшего вольера, как кончает ее сука. Вопль не смолкает — не бывает так долго, и вдруг женщина понимает, что это ее собственный голос — нескончаемый вопль сучьего наслаждения. Остальные вежливо делают вид, что не заметили. Ей стыдно, но она беспомощна, ее подгоняет жажда найти и выеба ть особь другого вида. Она отсасывает у пестрого двортерьера, который полез на нее посреди улицы. На голом поле возле колючей проволоки, где по-над облаками палит зима, высокий жеребец понуждает ее покорно преклонить колена и целовать ему копыта. Коты и норки, гиены и кролики ебут ее в авто, в чащах ночных лесов, у водопоя в пустыне.

В завязке Части II она выясняет, что беременна. Муж ее, добродушный тупица, коммивояжер, который целыми днями тычется в сетчатые двери, заключает с ней соглашение: ее обещание не проговорено, однако взамен он через девять месяцев отвезет ее, куда она хочет. И на исходе срока он — посередь реки, американской реки, в гребной шлюпке, налегает на весла — везет жену в странствие. Основной цвет в этой части — фиолетовый.

В Части III она на дне речном. Утонула. Но чрево ее переполняют жизненные формы. «Применяя ее как русалку» (строка 7), они перемещают ее по зеленым речным глубинам. «И когда все закончилось вновь, / Паскудосси, ратай подводный, / Что весь день трудился в полях, / Чрева патину зрит в глубине» (строки 10–13) и извлекает ее из воды. Он — классически бородатый Нептун, ликом стар и безмятежен. Из тела ее исторгается поток всевозможных существ, осьминогов, северных оленей, кенгуру. «Кто опишет всю жизнь, / Что покинула чрево ее?» Паскудосси, вознося ее на поверхность, видит поразительное извержение лишь краем глаза. Наверху тихое и солнечное зеленое озеро или пруд, берега заросли, занавешены ивами. Зудит и виснет над водою мошкара. Основной цвет теперь — зеленый. «И едва они выплыли к солнцу, / Труп ее в воде опочил, / И в недрах лета / Разошлись созданья искать / Каждый свою любовь / В полдень яркий и знойный, / А река себе мирно текла…»

Сон не отстает. Ленитроп цепляет наживку, садится на корточки, закидывает бечевку в Шпрее. Вскоре закуривает солдатскую и долго-долго не двигается, а туман бело скользит сквозь прибрежные дома, где-то в вышине гудят незримо боевые самолеты, а в проулках с лаем мотаются собаки.

□□□□□□□

Опорожнившись, интерьер — стального оттенка. Заполнившись толпой, он зеленый, уютная такая кислотная зелень. Солнце льется в иллюминаторы тех надстроек, что повыше («Rücksichtslos»[264] у нас кренится под углом 23^027'), а нижние помещения заставлены стальными умывальниками. В конце каждой суб-латрины — раздача кофе и пип-шоу в ручных кинематоскопах. У срочников в машинках — бабы постарше, не такие блистательные, на вид совершенно не тевтонские. По-настоящему втаренные и расово золотые помидорчики, натюрлих, достаются офицерам. И тут нацистский фанатизм.

Сам «Rücksichtslos» — предмет иного фанатизма, того, что свойствен специалистам. Судно это — Гальюнное, победа германской мании все подразделять. «Если дом натурален, — доказывали хитрые первые апологеты Гальюнного Корабля, — в доме живет семья, семья тоже натуральна, и дом ее — видимый опознавательный знак, изволите ли видеть, — за своими дымчатыми стеклами и под седыми ежиками волос ни единому слову своему не верят, молодящиеся Макиавелли, еще не дозрели до паранойи, — а если туалет — часть дома, дом натурален! ха-хах!», — поют, распекают, показывают на внушительного инженера-блондина, волосы на прямой пробор и зализаны, он и впрямь заливается румянцем и потупляет взор к своим коленкам средь добродушных оскалов коллег-технологов, поскольку чуть не позабыл этот довод (сам Альберт Шпеер в сером костюме, рукав измазан мелом, за спинами у всех остальных, подбоченясь, опирается на стенку и примечательно смахивает на американского ковбойского актера Генри Фонду — он уже забыл, что дом натурален, и в него-то пальцами никто не тычет, УЧСП[265]). — «Стало быть, Гальюнный Корабль для Kriegsmarine[266] — то же, что для дома туалет. Потому что Флот — натурален, это мы все знаем, ха-хах!» [Генеральный — а может, Отмиральный — смех.] «Rücksichtslos» должен был стать флагманом целой Гальюнной Geschwader[267]. Тем не менее квоты на сталь перебросили с Флота на ракетную программу A4. Да, вроде как необычно, только Дегенкольб к тому времени уже встал во главе Ракетного комитета, не забывайте, а сил и упорства ему хватало, чтоб наложить лапу на все рода войск. Поэтому «Rücksichtslos» — единственный, мои маленькие коллекционеры старых военных кораблей, и если вы играете на рынке, давайте быстрее, потому что «ГЭ» к нему уже приглядывается. Хорошо еще, что большевики не влезли, а, Чарлз? Чарлз же тем временем у себя на планшете, похоже, кропает прилежные заметки, которые на самом деле — протокол того, что творится вокруг, вроде: Они все на меня смотрят, или Лейтенант Ринсо замышляет меня убить, ну и, разумеется, безотказное Он тоже из них, настанет ночь — и я до него доберусь, а коллега Чарлза Стив уже и думать забыл про русских, прекратил инспектировать смывной клапан и хорошенько присматривается к этому Чарлзу, поисковую команду себе не выбираешь, особенно если только-только со школьной скамьи, и вот он я в этой всесветной жопе, одно слово шестерка — он что, секстет? А я тогда кто? Чего «ГЭ» от меня хочет? Это что, компания так наказывает неявно — или даже, боже милостивый, в вечную ссылку отправила? Я ж кадровый, меня вот так запросто можно упрятать сюда на 20 лет, и чтоб никто ни ухом ни рылом, списать меня как накладные расходы. Шейла! Шейле-то мне как сказать? Мы помолвлены. Вот ее снимок (волосы подвиты зыбью морской, падают, как у Риты Хейуорт, глаза, если б щелкнули в цвете, были бы с желтоватыми веками с розовой каемкой, а ротик — как булочка с хот-догом на рекламном щите). Ходили к Биз-зоньему байю

Порезвиться чутка —

Да только комар, дорубаю,

Действовал наверняка!

Сунул башку ей под платье,

Ухмыльнулся, гад: дескать, нате! —

И возле Биз-зоньего байю

Чуть не слетела башка.

На-мано! Я та, та-та, я-та-та,

Порезвились чутка,

Все вместе!

Ой, знайшь, когда ты молод и здоров [ «Все-вместе» в данном случае — это полный Гальюнный борт жизнерадостных парняг из Скенектеди в роговых очках и флотских ботинках, и все подпевают этому речитативу], ходишь в церковь, как полагается, это ж и впрямь мрак и жуть, когда такая банда техасских комаров осаждает, аж на 20 лет назад может отбросить. Да тут же парнишки вроде тебя, бродят, может, не далее как сегодня на улицах видал да не признал только, мозги-то младенческие — а все потому, что комары добрались и непроизносимую пакость свою сотворили. А мы-το инсектициды порассыпали, все байю цитронеллой поразбомбили — и все без толку, ребзя. Размножаются так, что не угонишься, и что ж теперь нам — хвосты поджать, и пусть себе живут в Бизоньем байю, где подруженция моя Шейла хочешь не хочешь, а видит отвратительное поведение этих… тварей, неужто мы потерпим их вообще на этом свете?

…И

Возле Биз-зоньего байю

Чуть не слетела — башка,

Няка няка —

Едва не слетела — башка!

Ну что ж, тут не разберешь, кто из этой парочки больше параноик. Стиву-то наглости не занимать, раз он такой поклеп на Чарлза возводит. Среди уморительных граффити заезжих математиков:

— такой вот фигни, — ходят по узкой уборной-колбасе, тычут, два старо/молодых человека, ноги слабнут и уж не звенят на покатой стальной палубе, силуэты чем дальше, тем прозрачнее, пока уже и не разглядишь. Тут лишь пустой кубрик, S-образные спицы кинематоскопов, прямо напротив — ряды зеркал отражают друг друга кадр за кадром, снова по кривой очень большого радиуса. До самого конца этого сегмента кривой все вроде как входит в пространство «Rücksichtslos». Отчего судно довольно корпулентно. Полосу отчуждения носит с собой. «Моральный дух экипажа, — шептались лисы на совещаниях в Министерстве, — морские суеверия. Зеркала в самую полночь. Но уж мы-то знаем, или как?»

Офицерские латрины, напротив, обиты красным бархатом. Декор согласно Наставлению по безопасности 1930-х. То есть по всем переборкам фотограффити — картины Кошмарных Катастроф в Истории Германского ВМФ. Столкновения, взрывы артиллерийских погребов, потопления подводными лодками — самое то, если вы офицер, коему приспичило посрать. Лисы времени зря не теряли. Комсоставу выделены целые апартаменты, личный душ или утопленная ванна, маникюрши (главным образом — доброволицы BDM[268]), парные, массажные столы. Хотя для компенсации все переборки и даже все подволоки заняты огромными фотографиями Гитлера в различных играх. А подтирка! Туалетная бумага квадратик за квадратиком покрыта карикатурами на Черчилля, Эйзенхауэра, Рузвельта, Чан Кайши, есть даже особый Штатный Карикатурист на вахте, который под заказ проиллюстрирует чистую бумагу — для тех ценителей, что во всем ищут изюминку. Сверху из радиорубки в динамики транслировали Вагнера и Гуго Вольфа. Сигареты — бесплатно. Хорошо жилось на борту Гальюнного Корабля «Rücksichtslos», когда он бороздил воды между Свинемюнде и Гельголандом, где бы ни потребовался, закамуфлированный оттенками серого, сам а-ля рубеж веков, резко затененные скулы целят в вас от самого миделя, что по носу, что по корме, дабы не определить, куда судно идет. Экипаж живет по одному в кабинке, у каждого свой ключ и рундучок, переборки украшены библиотечными полками и плакатами с девочками… даже односторонние зеркала имеются, чтобы вроде как сидишь себе посиживаешь, пенис болтается, едва не бултыхаясь в ледяной забортной воде, что плещется в унитазе, слушаешь «народный приемник» «VE-301» и смотришь, как мимо проносится день, деловито звенят шаги и разговоры, в групповых туалетах играют в карты, барыги принимают посетителей, восседая на тронах из настоящего фаянса, а некоторые просители выстроились снаружи у отсека (тихие очереди, все деловые, как в банке стоят), сортирные юристы дают советы, здесь всякие просители бывают, сутулятся подводники, всякую секунду-другую с нервным тиком поглядывая на подволок, моряки с эсминцев резвятся у желобов (это гигантские хезники! вдоль всего бимса идут оврагом, и, как гласит легенда, родят аж за зеркала, на них бок о бок поместится от 40 до 50 тужащихся задниц, а под ними ревет непрерывная река смывной соленой воды), поджигают комки туалетной бумаги — это им особо по нраву, — швыряют пылающие желтые шары в воду вверх по течению и злорадно кудахчут, когда сидельцы один за другим подскакивают над очками с воплями, хватаясь за опаленные жопы и унюхав вонь горящей волосни. Да и команда самого Гальюнного Корабля не чужда бывает розыгрышу. Кто позабудет тот раз, когда судосборщики Хёпман и Кройсс в самый разгар Эпидемии Птомаинотоксикоза в 1943-м подключили фекалку к вентиляции в каюте старпома. Тот, старый гальюнный служака, добродушно посмеялся над умным розыгрышем и перевел Хёпмана и Кройсса на ледоколы, где эта парочка Копротехнических Кретинов принялась возводить по всей Арктике монолиты из снега и льда, отдаленно смахивающие на огромные какахи. До сих пор то один, то другой являются взору во всем своем призрачном величии на ледяных полях, дрейфующих к югу, и вызывают всеобщее восхищение.

Доброе судно, добрый экипаж, с Новым годом, моряки, все на абордаж. У Хорста Ахтфадена, ранее — из «Elektromechanische Werke»[269], Карлсхаген (еще одна крыша испытательной станции в Пенемюнде), вообще-то нет времени на военно-морскую ностальгию. За ним гоняются техношпионы трехчетырех держав, а ему фатально не повезло, и он попался Шварцкоммандо, которое, как знать, запросто может быть само себе державой. Его интернировали в Чифов Гальюн. С тех пор как его сюда засадили, он посмотрел, как пышная Герда и ее Меховая Горжетка исполнили один и тот же номер 178 раз (взломал монетоприемник и разобрался, как обойтись без него), и начальный восторг поугас. Чего им надо? Почему они засели на судне, брошенном посреди Кильского канала? И почему британцы бездействуют?

Ты вот как посмотри, Ахтфаден. Этот Гальюнный Корабль — аэродинамическая труба, только и всего. Если тензорный анализ применим к турбулентности, он и для истории сгодится. Должны же быть точки пересечения орбит, критические точки… должны быть сверхпроизводные переполненного и ненасытного потока: такие, чтобы приравнять их к нулю и эти критические точки отыскать… 1904-й был одной такой точкой — 1904-й, когда адмирал Рожественский провел свой флот через полмира на выручку Порт-Артуру, благодаря чему на свет и появился твой нынешний поимщик Энциан, то был год, когда немцы едва не стерли гереро с лица земли, отчего у Энциана в голове зашевелились кое-какие сумасбродные мыслишки насчет выживания, то был год, когда кадры Управления по контролю за едой и лекарствами изъяли кокаин из кока-колы, что подарило нам смертежаждущее поколение янки-алкоголиков, идеально экипированное для сражений 2-й МБ, и то был год, когда Людвиг Прандтль выдвинул гипотезу о тираничном слое, отчего по-настоящему пришпорилась аэродинамика, а ты попал вот сюда и вот сейчас. 1904-й, Ахтфаден. Ха, ха! Вот шуточка повеселее, чем задницу подпалить, гораздо веселее. А уж как тебе-то полезно. Против течения не поплывешь, во всяком случае — при нынешнем промысле, можно только номер присяпать и страдать, старина Хорст. Или же, если ты в силах оторваться от Герды и ее Меховой Горжетки, вот тебе идейка — отыщи самому себе безразмерный коэффициент. Ты же в аэродинамической трубе, не забыл? И ты спец по аэродинамике. Вот и…

Коэффициенты, ja, ja… Ахтфаден безутешно бросается на алый венерический унитаз в самом конце ряда. В коэффициентах он петрит. Прежде в Ахене они с коллегами некоторое время проводили в передовом наблюдательном пункте — разглядывали страну варваров через крохотное оконце Херманна и Визельсбергера. Жуткие сжатия, ромбовидные тени корчатся змеями. Хвостовая державка часто бывала больше модели — сама необходимость что-то измерять мешала наблюдениям. Могли бы и сообразите. В то время еще никто не писал о сверхзвуковом течении. Его окружал миф — и чистый первобытный ужас. Профессор Вагнер из Дармштадта предсказывал, что на скоростях, впятеро превышающих число Маха, воздух будет сжижаться. Случись уравняться частотам колебаний тангажа и крена, резонанс вызовет у неуправляемой ракеты сильную вибрацию. Ее закрутит в штопор и уничтожит. «Лунное движение», как мы это называли. «Бингенские карандаши» — так мы прозвали спиралевидные инверсионные следы. В ужасе. Танцевали шлирен-тени. В Пенемюнде измерительная часть была 40х40 см — где-то с газетный листок. «Они вымаливают себе не только хлеб насущный, — говорил некогда Штреземан, — но и насущную иллюзию». У нас же, глядевших сквозь толстое стекло, был только Насущный Шок — лишь такую насущную днесь-газету мы читали.

Ты только что приехал — только заявился в город, в самую сердцевину Пенемюнде, эй, а чем вы тут развлекаетесь? волоча за собой свой провинциальный чемодан с парой-другой рубашек, экземпляром Handbuch, вероятно — «Lehrbuch der Ballistik»[270] Кранца. Ты наизусть выучил Акерета, Буземана, фон Кармана и Мура, какие-то доклады с «Конгресса Вольта». Но ужас не отступает. Это же быстрее звука, быстрее тех слов, что она произносила через всю комнату, такую солнечную, быстрее джаз-бэнда по радио, когда не уснуть, хриплых «хайль» меж бледных генераторов и галерей над головой, забитых начальством… Гомеранцев, свистящих из высоких ущелий (потрясающие обрывы, круть, свистишь с утеса игрушечной деревеньке, что ниже на много веков и миль…), а ты сидишь один на подзоре судна KdF[271] подальше от танцев у майского дерева на белой палубе, в загорелых телах плещутся пиво и песни, брюшки в пляжных костюмах, слушаешь протоиспанский, что высвистывается, а не голосится с гор вокруг Чипуде. Гомера была последним клочком суши, на который ступил Колумб до Америки. Он тоже их слышал в ту последнюю ночь? Передали они ему что-нибудь? Предостерегли? Сумел ли он понять этих козьих пастухов-прозорливцев в темноте, среди канарского падуба и файи, насмерть позеленевших на последнем закате Европы?

В аэродинамике, коль скоро сначала у тебя все только на бумаге, берешь безразмерные коэффициенты — соотношения того с этим: сантиметры, граммы, секунды аккуратно взаимоуничтожаются и сверху, и снизу. Это позволяет использовать модели, организовывать воздушный поток так, чтобы измерять самое интересное и масштабировать результаты аэродинамической трубы вплоть до реальности — тут мало встречается неизвестных, потому что коэффициенты эти пригодны для всех размеров. По традиции их называют в честь людей — Рейнольдса, Прандтля, Пекле, Нуссельта, Маха, — и вопрос стоит так: а что же число Ахтфадена? Велики ли шансы?

Не годится. Параметры плодятся, как комары в байю, быстрее, чем он с ними разделывается. Голод, соглашательство, деньги, паранойя, память, удобство, совесть. Хотя у совести применительно к Ахтфадену — знак минус, пусть она в Зоне и стала вполне себе разменным товаром. Того и гляди содержанты со всего света слетятся в Гейдельберг защищать по этой совести дипломы. Для совестливых появятся особые бары и ночные клубы. Концентрационные лагеря превратят в увеселительные парки для туристов, целыми гуртами повалят иностранцы с камерами, и всех будет до дрожи щекотать совесть. Пардон — это не для Ахтфадена, который тут жмет плечами, глядя на свои дубли в зеркалах, что растянулись с правого борта на левый: он с ракетой работал лишь до тех пор, пока воздух не становился разреженным — тогда уже все равно. А чем она занималась после — пусть уже не у него голова болит. Спросите у Вайхенштеллера, у Флаума, у Фибеля спросите — вот кто занимался возвращением в атмосферу. Спросите у секции наведения, это же они направляли туда, куда летело…

— Вам не кажется, что отчасти шизоидно, — это вслух, обращаясь ко всем передам и задам Ахтфадена, — разламывать профиль полета на сегменты ответственности? Это же полупуля, полустрела. Она этого требовала, не мы. Ну и вот. Вы могли взять ружье, радио, пишущую машинку. Некоторые пишмашинки в Уайтхолле, в Пентагоне убили столько мирного населения, сколько нашей малютке A4 и не снилось. Либо вы абсолютно один, наедине с собственной смертью, либо участвуете в предприятии покрупнее и тем самым причастны к чужим смертям. Не все ли мы — одно? Что выбираете, — это уже Фарингер, пресно зудит сквозь фильтры памяти, — маленькую тележку или большую? — безумец Фарингер, единственный во всем клубе Пенемюнде, кто отказался носить от личительный знак — фазанье перо, заткнутое за ленту шляпы, — поскольку не мог решиться убивать, а по вечерам его видали на пляже: сидел в полной позе лотоса, пялился в закатное солнце, — и он же первым в Пенемюнде пал пред СС: однажды в полдень его увели, и лабораторный халат его трепетал белым флагом, пока не скрылся за черными мундирами, кожей и сталью его эскорта. После него остались только палочки благовоний, томик «Chinesische Blätter für Wissenschaft und Kunst»[272] да снимки: жена и дети, о которых никто не знал… Пенемюнде что, было ему горой, кельей и постом? Отыскал ли он свой путь без мук совести, такой модной совести?

— Atmen… atmen… не только дышать — еще и душа, дыхание Бога… — Ахтфаден помнит всего несколько раз, когда они беседовали наедине, непосредственно, — atmen — подлинно арийский глагол. А теперь расскажите мне о скорости реактивной струи.

— Что вы хотите знать? 6500 футов в секунду.

— Расскажите, как меняется.

— Остается почти постоянной на протяжении всего горения.

— И однако же относительная воздушная скорость меняется радикально, не так ли? От Нуля до М 6. Не понимаете, что происходит?

— Нет, Фарингер.

— Ракета создает собственный сильный ветер… без обоих — Ракеты и атмосферы — ветра нет… но в трубке Вентури дыхание — яростное и пылающее дыхание — всегда течет с той же неизменной скоростью… неужто и впрямь не понимаете?

Бредятина. Или же — коан, постичь который Ахтфаден не приспособлен, трансцендентная головоломка, что могла бы вывести его к мгновенью света… почти такая же прекрасная, как:

— Что в полете?

— Воля!

Подымаясь с Вассеркуппе, где реки Ульстер и Хауне вихляют туда и сюда картографическими формами, зеленые долы и горы, четверка, оставленная им внизу, подбирает белые амортизационные шнуры, только один смотрит вверх, прикрывая ладонью глаза, — Берт Фибель? но что тут в имени, с такой-то высоты? Ахтфаден ищет бури — поднырнем под этот гром играет у него в голове боевым маршем, — которая вскоре наваливается серыми утесами справа, росчерки молний до посинения колотят по горам, кокпит накоротко заливается светом… на самом краю. И вот тут, на грани, воздух подымется. От края грозы не отлипаешь уже с другим чувством — чуешь полет, ощущенье это — нигде, во всех нервах… если не отлипнешь от грани между прекрасными низинами и безумьем Донара, оно тебя не подведет, что бы там ни летало, этот негаснущий рывок вперед — и есть свобода? Неужто никто не сознает, какое это рабство — тяготение, — пока не достигнет грани бури?

Некогда разбираться с головоломками. Шварцкоммандос уже здесь. Ахтфаден слишком много времени потерял на пышную Герду, на воспоминания. Вот они уже грохочут по трапам, трещат свое мумбо-юмбо, нипочем не догадаться, о чем, тут какая-то лингвистическая глухомань, и он боится. Чего им надо? Оставили бы его в покое — победа уже за ними, зачем же им еще и бедный Ахтфаден?

Им нужен «Шварцгерэт». Когда Энциан произносит это вслух, слово уже избыточно. Уже прозвучало в осанке, в линии рта. Остальные сгрудились за ним, оружие наперевес, полдюжины африканских лиц, задавили зеркала своей тьмою, красно-белыми с просинью глазищами, в которых прорисованы кровеносные сосуды.

— Мне поручили только часть. Ничего особенного. Честно.

— Аэродинамика особенна. — Энциан спокоен, неулыбчив.

— Там и другие были, из секции Гесснера. Конструкторы-механики. Я всегда работал в мастерской профессора-доктора Курцвега.

— Кто были остальные?

— Не помню.

— Так.

— Не бейте меня. Зачем мне что-то скрывать? Это правда. Нас держали отдельно. Я никого не знал в Нордхаузене. Пару человек в моей рабочей секции, и все. Клянусь. Те, кто занимался «Шварцгерэтом», — я никого не знаю. До самого первого дня, когда мы встретились с майором Вайссманом, я никого из них не видел. По именам друг друга не называли. Нам давали кодовые клички. Кто-то сказал — киношные. Других аэродинамиков звали «Шпёрри» и «Хаваш». Меня называли «Венк».

— В чем состояла ваша работа?

— Контроль веса. От меня им нужен был только сдвиг ЦТ[273] для устройства с данным весом. Сам вес был строго засекречен. Сорок с чем-то килограммов. 45? 46?

— Номера позиций, — вякает Андреас из-за плеча Энциана.

— Не помню. Все в хвосте. Помню, что нагрузка была асимметрична продольной оси. Ближе к Рулю III. Этот руль использовался для управления по рысканию…

— Это мы знаем.

— Вам надо потолковать со «Шпёрри» или «Хавашем». Это они проблему решили. Поговорите с Наведением. — Зачем я это…

— Зачем вы это сказали?

— Нет-нет, я просто над этим не работал, вот и все, наведение, боевая часть, силовая установка… спросите у них. Спросите у других.

— Вы имели в виду что-то другое. Кто работал с наведением?

— Я же сказал вам, я по именам никого не знаю. — Запыленный кафетерий в последние дни. Машинерия в соседних огромных отсеках, что некогда безжалостно колотила в барабанные перепонки слесарным зубилом дни и ночи, ныне смолкла. Со стен погрузочных платформ между стеклянных окон смотрят римские цифры табельных часов. С кронштейнов над головой болтаются телефонные розетки на шнурах в черной резине, над каждым столом свое соединение, а столы совершенно пусты, запорошены соленой пылью, ссеявшейся с потолка, ни телефонов уже не подключить, ни слов не сказать… Лицо его друга напротив, осунувшееся, бессонное лицо слишком заострилось, слишком безгубо, а ведь некогда он блевал пивом на походные сапоги Ахтфадена, теперь же шепчет: «Я не мог уйти с фон Брауном… только не к американцам, там все будет точно так же… Я хочу, чтобы все закончилось по-настоящему, только и всего… до свиданья, „Венк“».

— Засуньте его в фекалку, — предлагает Андреас. Все такие черные, такие уверенные…

Должно быть, я последний… он кому-то наверняка уже попался… ну что этим африканцам даст имя… его им кто угодно мог сообщить…

— Он был моим другом. Еще до войны, в Дармштадте.

— Мы ему ничего плохого не сделаем. Мы и вам ничего плохого не сделаем. Нам нужен «S-Gerät».

— Нэрриш. Клаус Нэрриш. — У его самокоэффициента теперь новый параметр: предательство.

Сходя с «Rücksichtslos», Ахтфаден слышит за спиной металлическую трансляцию из иного мира, раздираемый статикой радиоголос:

— Оберст Энциан. M’okamanga. M’okamanga. M’okamanga[274]. — В этом слове — настойчивость и тягость. Ахтфаден стоит в сумерках на берегу канала среди стальных руин и стариков, ждет указания. Но где же теперь электрический голос, что когда-нибудь призовет его?

□□□□□□□

Они пустились в путь на барже по каналу Шпрее-Одер, наконец-то курсом к Свинемюнде: Ленитроп — посмотреть, не приведет ли путеводный клубок Лихи Леттем поближе к «Шварцгерэту», Маргерита — на рандеву с яхтой, набитой беженцами от люблинского режима, среди которых должна быть ее дочь Бьянка. Целые участки канала еще завалены: по ночам слышно, как русские саперы закладывают ТНТ[275], рвут остатки крушений, — но Ленитропу с Гретой, будто сновидцам, удается спроворить себе мелкую осадку, и они легко проскальзывают то, что у них на пути набросала Война. То дождит, то нет. Как правило, затягивать начинает около полудня, небо становится цвета мокрого цемента — затем ветер, резче, холодней, за ним неизбежно налетает дождь на грани мокрого снега, дует им прямо в морду вверх по каналу. Они укрываются под брезентом, среди тюков и бочек, в запахах дегтя, дерева и соломы. Когда ночи ясны — ночи квакш-с-лягухами — от мазков звезд и теней вдоль канала глаза пут ешественников вибрируют. По берегам выстроились ивы. В полночь вздымаются кольца тумана — до того, что меркнет даже трубка шкипера где-то выше по течению, или ниже, в этом грезящем караване. Такими ночами, душистыми и зернистыми, как трубочный дым, безмятежно и хорошо спать. Берлинское безумие позади, Грета вроде уже не так боится — может, надо было лишь стронуться с места…

Но однажды днем, когда скользили по долгому покатому склону Одера к Балтике, им на глаза попался красно-белый курортный городок, по которому широкой метлой прошлась Война, и Грета цепляется за руку Ленитропа.

— Я здесь была…

— Да?

— Перед самой польской оккупацией… С Зигмундом… на водах…

На берегу, за кранами и стальными перилами, высятся фронтоны бывших ресторанов, мастерских, гостиниц, все теперь сожжено, без окон, припорошено собственным содержимым. Городок называется Дур-Карма. Еще утром дождь исполосовал стены, горные пики пустой убыли и грубо мощенные переулки. На берегу стоят дети и старики, ждут, когда им кинут линь с баржи, чтоб криво подволочь ее поближе. Из трубы белого речного пароходика выплывают черные пельмени дыма. В корпусе грохочут судомонтажники. Грета не сводит с пароходика глаз. На шее бьется жилка. Грега качает головой.

— Думала, что на нем Бьянка, но нет.

Подтянувшись к набережной, они вымахивают на сушу, цепляясь за железные скобы лесенки, что держатся за старый камень проржавевшими болтами — каждый уже замарал стену внизу влажным охряным веером. На жакете Маргериты затряслась розовая гардения. Это не от ветра. Грета твердит:

— Мне надо посмотреть…

Старики опираются на поручни, курят трубки, разглядывают ее или же озирают реку. Одеты в серое — широченные штаны, широкополые шляпы со скругленными тульями. На рыночной площади все деловито и аккуратно, поблескивают трамвайные рельсы — ее, судя по запаху, недавно окатывали из шланга. По руинам цветом своим растеклась сирень — ее избыток жизни окровянил битый камень и кирпич.

Кроме нескольких фигур в черном, что греются на солнышке, сам Курорт безлюден. Маргерита уже на измене — ничем не лучше Берлина. Ленитроп тащится следом в своей экипировке Ракетмена, как бы с бременем на плечах. С одной стороны Sprudelhof[276] ограничен аркадой песочных оттенков: песчаные колонны и бурые тени. Полоска перед входом засажена кипарисами. В массивных каменных чашах подскакивают фонтаны: струи высотой 20 футов, тени их на гладких плитах двора густы и нервны.

Но ты глянь — кто это стоит так несгибаемо у центрального источника? И отчего окаменела Маргерита? Солнце выглянуло, люди смотрят, но даже у Ленитропа на спине и ляжках шерсть дыбом, мурашки накидывают одну слабеющую дрожь на другую, аж до щек добивает… на женщине черное пальто, волосы покрыты креповым шарфом, сквозь черные чулки едва ли не фиолетом светится плоть крепких икр, женщина лишь склоняется над водами весьма стационарно и наблюдает, как Грета и Ленитроп пытаются подойти… но улыбка… и за десять метров выметенного двора улыбка — все уверенней на очень белом лице, вся немочь Европы мертвой и похороненной собралась в этих глазах, черных, как и ее одежда, черных и бессветных. Она их знает. Грета отвернулась, прячет лицо у Ленитропа на плече.

— У колодца, — она это шепчет? — на закате, эта женщина в черном…

— Пойдем. Все в порядке. — Опять берлинские базары. — Она здесь просто лечится. — Идиот, идиот — не успевает ее остановить, а она уже отпрянула, тихий ужасный вскрик застыл в горле, повернулась и бросилась бежать, отчаянная дробь каблуков по камню, в тень арок Kurhaus[277]. — Эй, — Ленитропа мутит, но он обращается к женщине в черном. — Вы чего это себе, дамочка, удумали?

Но лицо ее уже изменилось — теперь это просто женщина из руин, он бы и внимания не обратил, обошел ее. Она улыбается, это да, но как-то натянуто и деловито, ему знакомо.

— Zigaretten, bitte?[278] — Он отдает ей длинный окурок, который забычковал на потом, и отправляется искать Маргериту.

В аркаде пусто. Все двери курзала на запоре. Поверху идет полоса светового люка — желтые панели, многие повылетали. Дальше по коридору ковыляют лохматые кляксы предзакатного света, полные известкового праха. Ленитроп поднимается по разбитому лестничному пролету, что упирается в небеса. Путь тут и там завален глыбами камня. С площадки наверху Курорт простирается в сельские дали: статные деревья, кладбищенские тучи, синяя река. Грезы не видать. Он лишь потом разберется, куда это она сбежала. Но тогда они уже обоснуются на борту «Анубиса», а от догадки Ленитропу станет только беспомощнее.

Ленитроп ищет ее до темноты и уже опять вернулся к реке. Сидит в открытом кафе, увешанном желтыми огоньками, пьет пиво, ест шпэцле с супом, ждет. Когда Грета материализуется, происходит это робким «из затемнения», как ее наверняка раз-другой вводил Герхардт фон Гёлль, не столько движется сама, сколько к ее безмолвному крупному плану, уже утвердившемуся напротив, подлетает камера Ленитропа, который допивает пиво, стреляет сигаретку. Грета не только избегает говорить о женщине у источника — вся память об этой женщине, возможно, истерлась.

— Я поднималась на видовую площадку, — вот что она в конце концов имеет сообщить, — смотреть на реку. Она близко. Я видела ее пароход. Всего километр.

— Что у нас теперь?

— Бьянка, мое дитя, и мои друзья. Я думала, они уже давно в Свинемюнде. Но с другой стороны, какие теперь расписания?..

Ну и само собой: еще две чашки горького желудевого кофе и одна сигарета — и от верховий реки прибывает веселенькое разноцветье огней, красных, зеленых и белых, с легкой одышкой аккордеона, пумканьем контрабаса и женским смехом. Ленитроп и Грета идут к набережной и в дымке, которой уже сочится река, различают океанскую яхту — чуть ли не цвета этой дымки, под бушпритом — позолоченный крылатый шакал, на открытых палубах толпа щебечущих имущих в вечернем платье. Несколько человек заметили Маргериту. Она им машет, они тычут или машут в ответ, зовут ее по имени. Плавучая деревня: все лето яхта скиталась по этим низинам, как драккары викингов тысячу лет назад, — впрочем, вяло, не мародерствуя, в поисках избавленья, которое сама еще толком не определила.

Судно причаливает к набережной, команда спускает трап. На полпути к суше улыбчивые пассажиры уже тянут к Маргерите руки в перчатках и кольцах.

— Ты идешь?

— Э… А надо?

Она пожимает плечами и отворачивается, осмотрительно ступает с причала и на борт, юбка натягивается и какой-то миг глянцево блестит в желтом свете кафе. Ленитроп колеблется, следует было за Гретой — в последний момент некий шутник вздергивает трап, и яхта отходит, Ленитроп орет, теряет равновесие и падает в реку. Головой вперед — шлем Ракетмена утягивает прямо на дно. Ленитроп стаскивает шлем и всплывает, в носу жжет, перед глазами все расплывается, белое судно ускользает, хотя бурлящие винты движутся к нему, засасывают плащ — от него, стало быть, тоже избавляемся. Ленитроп отплывает на спине и осторожно огибает кормовой подзор, подписанный черным: «АНУБИС Swinoujscie», — стараясь держаться подальше от этих винтов. По другому борту замечает свисающий линь, догребает туда и цепляется. Оркестр на палубе наигрывает полечки. У спасательных концов прохлаждаются три пьяные дамы в тиарах и тесных колье — наблюдают, как Ленитроп с трудом ползет вверх по тросу.

— Давай обрежем, — кричит одна, — и он опять свалится!

— Ага, давай! — соглашаются компаньонки. Господи боже. Одна уже достала огромный мясницкий тесак и нормально так замахивается под оживленный гогот — и примерно тут Ленитропа кто-то хватает за лодыжку. Он опускает голову и видит, что из иллюминатора под ним торчат два изящных запястья в серебре и сапфирах, подсвеченных изнутри каюты, как лед, а еще ниже струится маслянистая река.

— Сюда. — Девичий голос. Ленитроп соскальзывает обратно, а она тянет его за ноги, пока он не садится в иллюминаторе. Сверху доносится тяжелый «бух», трос падает, а дамы заходятся от смеха. Ленитроп протискивается внутрь, выжимая из себя воду, и падает на верхнюю койку рядом с девушкой лет 18-ти в длинном вечернем платье с блестками: она блондинка чуть ли не до полной белизны и с такими скулами, что от одного вида у Ленитропа встает — в жизни такого не бывало, чтоб от скул. Что-то явно у него с мозгом тут приключилось, куда деваться…

— Э…

— Ммм. — Они смотрят друг на друга, пока Ленитроп заливает собою все вокруг. Зовут ее, как выясняется, Стефания Прокаловска. Ее муж Антоний — владелец этого «Анубиса».

Ну, муж, ладно.

— Поглядите только, — грит Ленитроп. — Я весь насквозь.

— Я заметила. Вам должен подойти чей-нибудь вечерний костюм. Обсохните, а я схожу посмотрю, что можно раздобыть. Умывальня ваша, если хотите, — там все есть.

Ленитроп сдирает остатки Ракетменова прикида, принимает душ, намыливаясь лимонной вербеной, на которой обнаруживает пару белых лобковых волосиков Стефании, и уже бреется, когда она возвращается с сухой одеждой.

— А вы, значит, с Маргеритой.

— Насчет «с» — не уверен. Она это свое чадо нашла?

— Ну еще бы — они с Карелом уже устроили разборки. В этом месяце он изображает кинопродюсера. Знаете же Карела. А она, разумеется, больше всего на свете жаждет, чтобы Бьянка попала в кино.

— Э-э…

Стефания много жмет плечами, и каждая блестка танцует.

— Маргерита хочет, чтобы у Бьянки сложилась настоящая карьера. Это совесть все. По Маргерите всегда выходило, что ее карьера — просто череда непристойных картин. Вы, наверное, слышали, как она забеременела Бьянкой.

— Макс Шлепцих или как-то.

— Или как-то, верно. Вы не видели «Alpdrücken»? В той самой сцене, когда Великий Инквизитор заканчивает, появляются люди-шакалы — изнасиловать и расчленить плененную баронессу. Фон Гёлль не стал выключать камеру. Из прокатной копии эти кадры, конечно, вырезали, но они попали в личную коллекцию Геббельса. Я их видела — это страшно. У всех мужчин черные капюшоны или звериные маски… еще в Быдгоще у нас была такая забавная салонная игра: гадать, кто на самом деле отец ребенка. Надо же как-то развлекаться. Крутили пленку и задавали Бьянке вопросы, а она отвечала только «да» или «нет».

— Угу. — Ленитроп опрыскивает лицо лавровишневой водой.

— О, Маргерита ее испортила задолго до того, как Бьянка поселилась у нас. Меня вовсе не удивит, если сегодня малютка спать будет с Карелом. Так ведь в профессию и попадают, верно? Тут, разумеется, все должно быть профессионально — уж это-то мать должна обеспечить. Беда Маргериты в том, что ей все это слишком уж нравилось — на цепях, в пыточных камерах. Иначе ей никакой радости. Сами увидите. Их с Танатцем. И с тем, что Танатц принес в чемодане.

— Танатц.

— А, она вам не говорила. — Смеется. — Миклош Танатц, ее муж. Они время от времени сходятся. Под конец войны у них была гастрольная антрепризка для наших ребят на передовой — лесбийская пара, собака, сундук кожаных костюмов и аксессуаров, оркестрик. Развлекали эсэсовские войска. По концлагерям… турне за колючей проволокой, сами понимаете. А потом — в Голландии, по ракетным площадкам. Сейчас они вместе впервые после капитуляции, так что вряд ли мы с нею часто будем видеться…

— О, вот как, ну, я не знал. — Ракетные площадки? Рука Провиденья ползает средь звезд и кажет Ленитропу кукиш.

— Пока их не было, Бьянку оставили нам в Быдгоще. Она бывает стерва, но на самом деле очень славное дитя. Я с ней никогда в папулю не играла. Сомневаюсь, что у нее вообще папуля был. Появилась партеногенезом, чистая Маргерита, если слово «чистая» тут уместно.

Вечерний костюм сидит как влитой. Стефания выводит Ленитропа вверх по парадному трапу и на палубу. «Анубис» плывет меж деревень под звездами, из горизонта время от времени торчат силуэты ветряных мельниц, копен, ряда полукружий хлевов — «свиных ковчегов», — какой-то лесополосы, высаженной на бугре от ветра… Есть корабли, кои грезой мы можем перенести через ужасные стремнины, против течений… наше вожделенье — и ветер, и мотор…

— Антоний. — Она подвела Ленитропа к огромной фигуре — в мундире польского кавалериста и с целым забором маниакальных зубов.

— Американец? — тряся Ленитропову руку. — Браво. Вы почти довершаете комплект. Теперь у нас на борту все нации. Даже японец есть. Бывший офицер связи из Берлина — ему не очень удалось выбраться через Россию. Бар вы найдете на следующей палубе. Все, что бродит вокруг, — прижимая к себе Стефанию, — кроме вот этой, — честная добыча.

Ленитроп отдает ему честь, соображает, что этим двоим хотелось бы остаться наедине, и отыскивает трап к бару. Вся стойка завешена праздничными гирляндами цветов и лампочек, вокруг толпятся десятки элегантно прикинутых гостей, которые только что под аккомпанемент оркестра пустились в такую вот бодрую песню:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА БОРТ!

Взойди на сцену, бардак отмен-ный —

Добро пожаловать, дружок.

Как началось, мы не упом-ним,

Конец же, знамо, недалек!

Тут все брутально, мало-целестиально,

Но ты тут свой, как в дуле пыж,

Если все беды скинешь за-борт

И громко ржать не прекратишь!

Тут мамахен, их вертопра-хи —

Крадут их ду-ры у дочу-рок.

Тут наклон-ность — как торчмя кость,

Невероятны стояки,

Так размотай свои мозги И — на борт «Титаника», где безумства из краника.

Подымется паника — айсберг оставит на бобах,

Но пошалим в Walpurgisnacht[279].

Так скоротаем вечерок —

Давай же на борт скорей, на борт давай, дружок!

В общем, в спасательных шлюпках в унисон стонут пары, над головой у Ленитропа в навесе уснул пьянчуга, толстухи в белых перчатках и с розовыми магнолиями в волосах танцуют пузо к пузу и перешептываются по-вендски. Руки шарят под атласом нарядов. Смуглокожие оленеглазые официанты курсируют с подносами, на которых запросто найдешь сколько угодно веществ и параферналии. Оркестр играет попурри американских фокс-тротов. Барон де Маллакастра ссыпает зловещий белый порошок в хайбол мадам Штуп. Та же самая срань, что творилась у Рауля де ля Перлимпанпана, и для Ленитропа все это — по сути, одна балеха.

Краем глаза он замечает Маргериту с дочерью, но вокруг них так густо клубятся оргиасты, что и близко не постоять. Ленитроп знает, что уязвим — больше, чем следует — пред хорошенькими маленькими девочками, поэтому, прикидывает он, тут все ништяк, ибо эта Бьянка — обалденная так, что мало не покажется: лет 11–12, смуглая и красивая, в красном шифоновом платье, шелковых чулках и туфельках на высоком каблуке, волосы забраны вверх прихотливо и безупречно, перевиты ниткой жемчуга, чтобы выгоднее подчеркивались сережки — они хрустально мерцают, болтаясь на крохотных мочках… на помощь, на помощь. Ну почему на него вечно обрушивается такое? Он уже видит некролог в журнале «Тайм»: «Скончался, Ракетмен, не дожив до 30, в Зоне, от похоти».

Та баба, что пыталась срезать Ленитропа мясницким тесаком, теперь сидит на кнехте с поллитровкой какой-то жидкости, что уже пропитала собою и затемнила орхидею, бабу сию украшающую. Баба рассказывает всем про Маргериту. Волосы ее зачесаны — или уложены — так, что прическа напоминает некую мясную вырезку. Приносят напиток Ленитропа — номинально ирландский виски с водой, — и он подходит послушать.

— …ее Нептун поражен. А у кого не поражен? — спросят некоторые. Ах. Но спрашивают обычно насельники этой планеты. Грета же дольше прожила на самом Нептуне — и у нее поражение непосредственнее, чище, яснее известного нам здесь… Она обнаружила онейрин в тот день, когда провалился ее аванпост в Англии, обычный резидент с хлордином. У Темзы, когда в небо воспаряли герани света — так медленно, что едва ли различишь, медного света, света загорелой кожи и медового персика, условные цветки несло ветерком все дальше и дальше среди облаков, тут они гасли, там возрождались вновь, — когда такое вот произошло со светом дня, он пал. Многочасовое паденье, не такое сумасбродное, как у Люцифера, но так же по неслучайной траектории. Грете предначертано было отыскать онейрин. У всякого заговора имеется собственная подпись. Некоторые подписи — Боговы, некоторые лишь рядятся в Боговы. Весьма изощренная подделка. Но по-любому та же злонамеренность и летальность, что и у фальшивого чека. Только сложнее. У членов есть имена, как у Архангелов. Более-менее обычные, человеком данные, чью защиту можно взломать, — а также имена познанные. Но имена эти — не магические. Вот в чем ключ, вот где разница. Если произносить вслух — даже с чистейшими магическими намерениями, — они не действуют… Итак, он был отлучен от красоты их благодати. И никакого больше хлордина. И так ей встретился V-Mann Вимпе — на улице в Берлине, под козырьком театра, чьи разумные лампочки наблюдали их встречу, колоритная братия статистов, свидетели суровых исторических свиданий. Так она и пришла к онейрину, и лик ее пораженной родной планеты видоизменился в одночасье.

Онейрин Ябоп Имиколекс A4…

— Вот глупая сучка, — замечает голос из-под локтя Ленитропа, — с каждым разом излагает все хуже.

— Прошу прощения? — Ленитроп оборачивается и видит Миклоша Танатца: окладистая борода, брови вразлет, словно кончики ястребиных крыльев, пьет абсент из сувенирной глиняной кружки, на которой в красках, что в карнавальных палубных огнях еще Жутче, костлявая Смерть, хихикая, вот-вот застанет врасплох любовников в постели.

Вывести его на разговор о Ракете не составляет труда…

— Я считаю A4, — грит он, — эдаким младенцем Иисусом: бесчисленные комитеты Иродов тщились уничтожить его в зародыше — пруссаки, например: из них же многие в глубине души доныне полагают артиллерию неким опасным нововведением. Побывай вы там… в первую же минуту вы б увидели, покорились бы ее… она же и впрямь была харизматична, как Макс Вебер прописал… некая радостная — и глубоко иррациональная — сила, которую Государственной бюрократии ни за что не рационализировать до обыденной, против нее ни за что не выстоять… они ей, правда, сопротивлялись, но все равно позволили осуществиться. И представить невозможно, что кто-нибудь выберет себе такую роль. Однако с каждым годом их число почему-то растет.

Но гастроли у ракетчиков генерала Каммлера — вот о чем хочет — хочет ли? — знать Ленитроп.

— Ну бывал я в этом Нордхаузене, еще бы, видал то и сё. Однако собранную A4 — ни разу. Еще та, небось, штучка, а?

Танатц протягивает кружку за добавкой. Официант непроницаемо пускает по ложечке струйку воды, чтоб замутить абсент до молочной зелени, а Танатц тем временем поглаживает его по ягодицам; затем официант отходит. Может, Танатц и раздумывал над ответом — поди пойми.

— Да-с, заправленная, живая, готовая к запуску… пятидесяти футов высотой, дрожит… и затем — фантастический вирильный рев. Чуть уши не лопаются. Жестоко, жестко тычется в девственно-голубые облаченья небес, друг мой. О, сколь фаллична. Что скажете?

— Э…

— Хмм, ул, вы бы сошлись с публикой на площадках, они тоже уравновешенные. Прочнее пехоты или танкистов, внимательны до фанатизма. О, ну с приметными, разумеется, исключениями. Человек живет ради приметных исключений… Был там один мальчик. — Пьяные воспоминанья? Или прикидывается? — Звали Готтфрид. Божий мир — его-то он, я полагаю, и обрел. Нам-то, я так думаю, в этом смысле надеяться не на что. Мы взвешены на весах и найдены очень легкими, как выясняется, а Мясник положил на одну чашу Свой палец… думаете, я очерствел. Я тоже так думал до той ужасной недели. То было время распада, отступали по нижнесаксонским нефтепромыслам. Тут-то я и понял, что я просто моросливое дитя. Командир расчета превратился в буйнопомешанного. Называл себя «Бликеро». Заговорил вдруг так, как поет капитан в «Воццеке», — голос ни с того ни с сего срывался в высочайшие регистры истерики. Все разваливалось, а он впадал в какого-то пращурного себя, орал небесам, часами сидел в застылом трансе, глаза до белков закатились. И без предупреждения испускал небожеские колоратуры. Пустые белые овалы, глаза статуи, а за ними серый дождь. Выпал из 1945-го, подключился нервами к дохристианской земле, по которой мы бежали, к Urstoff[280] первобытного германца — самой нищей и панической божьей твари. Мы с вами, пожалуй, за многие поколения так христианизировались, нас так извели Gesellschaft и наша дань его прославленному «Договору», которого и не было никогда, что нас, даже нас приводят в ужас такие реверсии. Но в глубине, из безмолвия Urstoff пробуждается — и торжествует… и в последний день… стыд-то какой… весь этот кошмарный день я проходил с эрекцией… не судите меня… не мог контролировать… все вышло из-под контроля…

Примерно тут их прерывают Маргерита и Бьянка — изображают сценическую мать и капризное дитя. Шепотки дирижеру, вивёры алчно толпятся вкруг расчищенного пятачка, на котором уже стоит Бьянка — губки напучены, красное платьице поддернуто на тощенькие бедра, из-под кромки выглядывают черные кружева нижних юбок, наверняка зрелище будет утонченным, как в большом городе, и проказливым, но чего это она отставила пальчик от пухлой щечки вот эдак — и тут вступает оркестр, и весь рот Ленитропу затопляет предблевотной слюной, а мозги — жутким сомненьем: как-то переживет он следующие несколько минут?

Мало того, что песенка у нее — «Улетим на „Леденце“»; Бьянка, к тому же, начинает, стыда ни капельки, похрюкивать эту песенку, идеально копируя юную Ширли Темпл: каждый напряг поросячьей модуляции, каждый взмет кудряшек, беспричинную улыбочку и запинку в притопе туфелькой… ее нежные голые ручки наливаются пухлотой, платьишко все короче — со светом кто-то балуется? Но перекаты бесполого детского жирка не изменили ее глаз: они те же, насмешливые, темные, ее собственные…

Бурные аплодисменты и алкоголические «браво», когда все, наконец, завершается. Танатц воздерживается, по-отцовски трясет головой, могучие брови хмурятся.

— Если так и дальше будет продолжаться, она никогда не станет женщиной…

— А теперь, liebling[281], — Маргерита с редкой и несколько липовой улыбкой, — давай послушаем «Печенюшки-зверюшки плавают в супе»!

— «Супер-зверюшки плачутся в попке», — вопит какой-то юморист из толпы.

— Нет, — кряхтит дитя.

— Бьянка…

— Сучка, — острие каблука звенит о палубу. Как по нотам. — Мало мне унижений?

— Явно недостаточно, — набросившись на дочь, схватив за волосы и тряся. Девочка падает на колени, сопротивляется, вырывается.

— О, восхитительно, — возопляет дама с мясницким тесаком, — Грета ее сейчас накажет.

— Уж лучше б я, — бормочет потрясная мулатка в вечернем платье без бретелек, проталкиваясь вперед посмотреть и постукивая Ленитропа по щеке отделанным драгоценностями мундштуком, пока ее атласные ляжки шепчут ему по бедру. Кто-то уже снабдил Маргериту стальной линейкой и стулом-ампир черного дерева. Она втаскивает Бьянку себе на колени, задирает на ней платье и нижние юбки, сдергивает белые кружевные панталончики. Прекрасные ягодицы маленькой девочки вздымаются лунами. Нежная расщелинка сжимается и расслабляется, подвязки елозят и растягиваются — Бьянка молотит ногами в воздухе, шелковые чулки трутся и пищат эротично и слышимо, ибо группа смолкла и отыскала себе среду касанья: руки тянутся к грудям и промежностям, адамовы яблоки ходят вверх-вниз, языки облизывают губы… куда девалась старая мазохистка и памятник, знакомая Ленитропу по Берлину? Грета будто бы вымещает всю боль, что копилась в ней последние недели, на голой попе своего ребенка, на коже такой тонкой текстуры, что на красных полосах с каждым ударом зеркально запечатлеваются белые сантиметровые риски и цифры, пересекаются, наращивают на теле Бьянки косую матрицу боли. По ее опрокинутому краснеющему лицу струятся слезы и, мешаясь с тушью, стекают на бледные ящеричные материнские туфли… волосы распустились и метут палубу, темные, присоленные ниткой мелкого жемчуга. Мулатка спиной опирается на Ленитропа, завела руку за спину и ласкает его эрекцию, которая от внешнего мира отгорожена лишь вольными складками чужих брюк от смокинга. Все несколько возбуждены, Танатц уселся на барную стойку, и его уже расчехленный пенис взят в оборот ртом вендки в белых перчатках. Два официанта опустились на колени на палубу и лакают из сочных гениталий блондинки в винного цвета бархатном платье, которая между тем рьяно лижет высокие сияющие французские каблуки престарелой дамы в лимонной органзе: дама деловито застегивает подложенные войлоком серебряные наручники на запястьях своего чичисбея — майора югославский артиллерии в парадном мундире, — майор же стоит на коленях, запустив нос и язык меж побитых ягодиц длинноногой балерины из Парижа, которая для его удобства кроткими пальчиками поддерживает шелковую юбку, а ее спутница, высокая швейцарская разведенка в туго зашнурованной кожаной грации и черных русских сапогах, расстегивает верх бального платья подруги и начинает искусно стегать ее по обнажившимся грудям стеблями полудюжины роз, красных, как те бусины крови, что выступают и вскоре уже брызжут с кончиков отвердевших сосков прямо в жадно подставленный рот еще одной вендки, которую раздрачивает ушедший на покой голландский банкир, сидящий на палубе: его ботинки и носки только что сняла парочка обворожительных школьниц — прямо скажем, сестер-близняшек в одинаковых платьицах из цветастой вуали, — и большие пальцы на банкирских ногах теперь вставлены в их пушистые бороздки, а сами школьницы вытянулись вдоль его ног и целуют косматое его брюхо, и хорошенькие их попки-двойняшки вздымаются арками, дабы принять в анальные отверстия по хую двух официантов, кои до недавнего времени, если припоминаете, выедали ту сочную блондинку в бархатном платье, что на Одере на речке…

Что же до Ленитропа, он заканчивает тем, что кончает меж пары круглых содрогающихся сисек венской девчонки с волосами цвета львиной шкуры, изумрудными глазами и ресницами густыми, как мех, и сперма его выплескивается в ложбинку ее дугою выгнутого горла, на алмазы ее ожерелья, что вековечно горят сквозь дымку его семени — и такое, по меньшей мере, чувство, будто все кончили разом, хотя как это может быть? Ленитроп все ж подмечает, что, кажись, единственный ни с кем не связанный тут человек, помимо Антония и Стефании, — японский офицер связи: сидит в одиночестве палубой выше, наблюдает. Не мастурбирует, ничего такого, просто наблюдает — смотрит на реку, смотрит ночь… ну что, непостижимые такие, знаете ли, эти джапы.

Некоторое время спустя наступает общее изъятие из отверстий, питие, вдувка и трепотня возобновляются, и многие начинают разбредаться, чтобы немного соснуть. Тут и там задерживаются пары-тройки. Альт-саксофонист примостил раструб своего инструмента меж распяленных бедер симпатичной матроны в солнечных очках, да, в темных очках среди ночи, компашка вырожденцев, нормально так Ленитроп вписался, — лабает «Чаттанугу Чу-Чу», и вибрации доводят матрону до полного самозабвения. Девушка с огроменным стеклянным дилдо, в котором в некоей декадентской лавандовой среде плавают младенцы-пираньи, развлекается меж ягодиц коренастого трансвестита в кружевных чулках и крашеной собольей шубе. Черногорскую графиню ебет одновременно в шиньон и пупок парочка восьмидесятилетних дедов в одних ботфортах, причем деды параллельно ведут какую-то узкоспециальную дискуссию — судя по звуку, на церковной латыни.

Долго еще до восхода за бескрайним непроницаемым покатом России. Смыкается туман, машины сбавляют ход. Под килем белого судна скользят остатки крушений. Запутавшиеся в обломках весенние трупы ворочаются и тянутся, когда у них над головой проходит «Анубис». Золотой шакал под бушпритом — единственное существо на борту, способное прозревать сквозь туман, — глядит не мигая вперед, вдоль по теченью, высматривает Свинемюнде.

□□□□□□□

Ленитроп спит и видит Лландидно, где некогда проводил дождливое увольнение — пил горькое в постели с дочкой капитана буксира. Где также Льюис Кэрролл написал эту свою «Алису в Стране чудес». Почему в Лландидно и воздвигли памятник Белому Кролику. Тот с Ленитропом разговаривал — вел серьезные и важные беседы, но при всплытии к яви Ленитроп все, как водится, разбазаривает. Лежит и пялится на трубы и кабели над головой, асбестовое покрытие колен, на трубопроводы, датчики, резервуары, распределительные щиты, фланцы, муфты, вентили, клапаны и их тенистые заросли. Грохот стоит адский. В люки сочится солнце — значит, уже, видимо, утро. Краем глаза Ленитроп улавливает трепет красного.

— Нельзя говорить Маргерите. Прошу вас. — Бьянка эта. Волосы до бедер, на щеках разводы туши, глаза пылают. — Она меня убьет.

— Сколько времени?

— Солнце давно уже встало. А вам зачем?

Зачем ему. Хмм. Может, опять уснет, прямо тут.

— Мать на тебя, что ли, рассердилась?

— Ой, да совсем из ума выжила — обвинила меня, что у нас роман с Танатцем. Безумие — конечно, мы с ним добрые друзья, но и только… если б она обращала на меня хоть кат-то внимание, понимала бы.

— На твою задницу, детка, она еще какое внимание обращала.

— Ох господи, — поддернув платье, обернувшись, чтобы к тому же через плечо наблюдать за Ленитропом. — Это до сих пор чувствую. Рубцы остались?

— Ну, ты тогда ближе подойди.

Она движется к нему, улыбаясь, при каждом шаге тянет носочки.

— Я смотрела, как вы спите. Вы такой хорошенький, знаете. А мама сказала, вы жестокий.

— Ну гляди. — Ленитроп подается вперед и нежно кусает ее в ягодицу. Бьянка ежится, но не отходит.

— М-м. Тут «молния», вы не могли бы… — Она пожимает плечами, изгибается, пока он ее расстегивает, красная тафта соскальзывает прочь и — само собой, на попе, которая у Бьянки идеальной формы и сливочногладкая, уже проступают один-два лавандовых синяка. Девочка отнюдь не пышная, но еще больше затянута в черный корсетик, который сжимает ее талию до диаметра бутылки бренди и выталкивает малявкины грудки наверх маленькими белыми полумесяцами. Атласные завязки, изукрашенные замысловато порнографическим шитьем, сбегают по бедрам и поддерживают чулки, поверху обшитые алансонскими кружевами. Оголенные тылы ее ляжек мягко елозят по лицу Ленитропа. Он принимается кусать жадно, как ярый поклонник поп, рукой тем временем поигрывая с губами ее пизды и клитором, ножки Бьянки отбивают по палубе нервный танец, алые ногти ее острыми иголками впиваются в ноги под кромкой чулок, а Ленитроп сажает засосы, красные туманности по всем ее чувствительным местечкам. Она пахнет мылом, цветами, потом, пиздой. Длинные волосы ниспадают до самых глаз Ленитропа, мягкие и черные, посекшиеся концы шепчутся на ее белой пояснице, то видно, то нет, словно дождь… она повернулась и опускается на колени, расстегнуть его складчатые брюки. Нагнувшись ближе, отведя волосы за уши, маленькая девочка берет головку Ленитропова хуя в нарумяненный ротик. Глаза ее посверкивают сквозь папоротник ресниц, ручки крысеныша скачут по всему его телу, расстегивая, лаская. Такое стройное дитятко: горлышко сглатывает, натянувшись до стона, когда Ленитроп хватает ее за волосы, загибает… она его раскусила. Точно знает, когда выпустить изо рта и встать, парижские туфельки на высоком каблуке прочно утвердились у него по бокам, покачивается, волосы мягко волнуются, спадая на лицо рамкой, которая повторяется темной рамой корсета вокруг ее лобка и живота. Задрав голые руки, Бьянка поднимает волосы, вскидывает изящную голову, чтобы грива с дрожью обрушилась на спину, после чего до игл заточенные пальцы медленно дрейфуют вниз — пускай Ленитроп подождет, — вниз по атласу, по блестящим крючкам и кружевам до бедер. Затем лицо ее, еще по-детски пухлое, глазищи, подведенные тенями ночи, пикируют — это она встает на колени, направляет в себя его пенис и медленно, томительно устраивается, пока он не заполняет ее всю, не фарширует ее до отказа…

И тут происходит что-то — ох, ну прикольное такое. Ленитроп не то чтобы осознает в тот миг, когда оно происходит, но впоследствии дотумкает, что он… странно может прозвучать, но он вообще-то неким манером оказался, ну, в общем, внутри собственного хуя. Если такое можно представить. Да-с, совершеннейше внутри органа-метрополии, прочая колониальная ткань позабыта, пусть сама о себе хлопочет, а его руки и ноги как будто вплелись в сосуды и трубопроводы, сперма ревет все громче, готовясь извергнуться где-то у него под ногами… свекольный и вечерний пиздосвет дотягивается до него единственным лучиком сквозь отверстие сверху, преломляется в прозрачных соках, омывающих его снизу. Он весь окружен. Вот-вот все кончится, кончит неописуемо, и он беспомощен в этом взрывающемся emprise[282]… эхом отзывает красная плоть… необычайное ощущенье — ждать восхожденья…

Она, его хорошенькая всадница, летит на перекладных лицом к подволоку, трепеща и сверху, и снизу, верхнебедренные мышцы жестко натянуты тросами, младенческие грудки выбираются из выреза… Ленитроп притягивает Бьянку к себе за соски и очень сильно кусает каждый. Обвив руками его шею, обнимая его, девочка начинает кончать, он тоже, и общее их половодье, стало быть, исключительной детонацией касанья выбрасывает его наверх из предвкушения, из глаза на вершине башни прямо в Бьянку. Возвещая пустоту — что это, если не царственный глас самого Агрегата?

Где-то посреди их бездвижной лежки — сердечко ее колотится, синичка в снегах, волосы ее окутывают и укрывают их лица, язычок ее, что трепещет у него на висках и у глаз опять и опять, шелковистые нога трутся о его бока, холодная кожа ее туфель на голенях его и лодыжках, лопатки расправляются крылышками, когда она его обнимает. Что там произошло? Ленитропу кажется, что он вот-вот расплачется.

Они долго не выпускают друг друга из объятий. Бьянка заговаривает о том, чтобы скрыться.

— Еще бы. Но нам придется где-то сойти — в Свинемюнде, где-нибудь.

— Нет. Можно сбежать. Я же ребенок, я умею прятаться. И тебя могу спрятать.

А то бы не смогла. Известное дело. Прямо здесь, прямо сейчас под макияжем и причудливым бельем она существует, любовь, невидимость… Вот так открытие для Ленитропа.

Но руки ее вкруг его шеи уже смещаются боязливо. И неспроста. Он, конечно, задержится ненадолго, но в итоге уйдет, и посему его все-таки нужно считать среди потерь Зоны. Посох Папы навсегда останется сух, как и нерасцветший хуй самого Ленитропа.

Потому, распутываясь, он распутывается вычурно. Творит целую бюрократию ухода, делает себе прививки от забвенья, выездные визы любовными укусами… вот только про возвращенье он уже забыл. Оправляя бабочку, оглаживая атласные лацканы смокинга, застегивая брюки, уже вернувшись к униформе дня, он поворачивается к Бьянке спиной и вверх по трапу уходит. Последний миг, когда касались их взгляды, уже позади…

В одиночестве, коленями на крашеной стали — как ее мать, она знает: ужас придет, когда день разгорится ярче всего. И, как у Маргериты, худшие виденья являются ей черно-белыми. Что ни день, чувствует Бьянка, она все ближе к какому-то краю. Ей часто грезится одно и то же путешествие: поездом, меж двумя знакомыми городами, оно освещено теми же перламутровыми морщинками, что в кино обозначали дождь за окном. В «пульмане» она диктует свою историю. Наконец в силах рассказать о потаенном своем кошмаре, изложить ясно, чтоб и другие почувствовали. Может, потому она и не заступит за край — в солоно-серебряную тьму, что весомо смыкается на фланге ее рассудка… когда она отращивала челки, в темных комнатах собственные непривычные волосы у глаз маячили чуждым явленьем… Теперь в развалинах ее башен колокола со звоном раскачиваются на ветру, туда-сюда. Там, где над камнем больше не скользят ее коричневые клобуки, болтаются или хлопают истрепанные веревки. Ветер ее даже пыли не подпускает. Свет дневной состарился: поздний, холодный. Кошмар в ярчайший час пополудни… паруса в море слишком мелкие и далекие, что мне до них… вода — слишком стальная и холодная…

Сейчас ее взгляд — это углубляющееся задержание — уже надорвал зрячее сердце Ленитропа: надрывал и надрывал, все тот же взгляд, проброшенный, пока он ехал мимо, задвинутый в сумерки мха и ветшающей колонии, заправок с худосочными затуманенными цилиндрами, жестяных рекламных щитов «Мокси», горечавной и пасленовой, как сам ее вкус, кой впаривают с обветренных стен амбаров, сколько Последних Раз уже взглядывал в заднее зеркальце, и все слишком далеко внутри металла и зажигания, допуская, что дневные мишени гораздо реальнее возможных сюрпризов по Закону Мёрфи, где может оказаться спасение… Терялся вновь и вновь — за бедным утопшим Беккетом, где прорвало дамбу, вверх-вниз по бурым, будто разъезженным склонам, сенные грабли ржавеют на исходе дня, небо серо-фиолетовое, темное, словно жеваная резинка, туман уже рисует в воздухе белые мазки, нацеленные к востоку на четверть, на полдюйма… она однажды на него взглянула — конечно, он помнит до сих пор — с другого конца стойки в передвижной столовке, дым от рашпера лип к окнам, снисходительным, как обувная смазка, к дождю ради нахохленной слезливой горстки в шотландке внутри, музыкальный автомат быстро поблескивает в блеянье тромбона, секции язычковых, засаживают свинговые ноты строго в борозду меж безмолвной средней точкой и следующим тактом, с подскоком па (хм) па (хм) па — так точно в оттяг этой борозды, прям понимаешь, что она гонит вперед, а вот по ощущениям — запаздывает, — вы оба по обоим концам стойки это чувствуете, ощущаете, что возраст ваш вверен какому-то новому времени, с чьего позволенья вы могли бы и промухать остальное, некрасивые ожиданья стариков, кои наблюдали в бифокальной и сопливой индифферентности своей, миллионами смотрели, как вы отплясываете линди-хоп по пути в бездну, сколько надо миллионов, столько и смотрели… Конечно, Ленитроп ее потерял, и терял без продыху — того требовала Америка, — из окон «грейхаунда», въезжая в скошенную каменную кладку, позеленевший и вязосложенный в отказ восприятия либо же, в более зловещем смысле, воли (раньше ты знал, что означают эти слова), она двинулась дальше, безмятежная, слишком много Ихнего и ни единого шанса, что явится бежевый летний призрак на ее обочине…

Оставляет Ленитропа его городским рефлексам и гарвардским спортивным носкам — оба, по случаю, кандалы красных колец, оковы из комикса (хотя сам комикс хождения практически не имел, на него прыгун наткнулся под вечер на беркширской песчаной отмели. Героя — ну, или существо — звали Солнцечасом. В кадр он — ну, или оно — попадать вечно не успевал, толком не разберешь. Солнцечас, фьють сюда, фьють опять туда, происходил «из-за ветра», что читатели понимали как «с той стороны некоего потока, более-менее сплошного и вертикального — стены, пребывающей в постоянном движении»: за нею имелся иной мир, где Солнцечас занимался такими делами, которых читателям ни за что не понять).

Далеко, да, это все довольно далеко. Ну еще бы. Подойдешь слишком близко — и уже болит от того, что хочется ее вернуть. Но тут эта эвридикомания, это возвращение кого-то откуда-mo... хотя насколько легче оставить ее там, в смрадном карбиде и халитозном зловонье супов из дохлых дятлов, а самому выйти и утешиться, и получить лишь разумное факсимиле… «Зачем ее возвращать? Зачем пытаться? Разница-то между настоящей крышкой от коробки и той, что рисуешь для Них, только и всего». Нет. Как он может в это верить? Это Они хотят, чтоб он поверил, но как он может? Никакой разницы между крышкой и ее изображением, ладно, у них вся экономика на этом построена… но она-то, наверное, не просто рисунок, продукт, обязательство заплатить…

Из всех своих предполагаемых отцов — Макса Шлепциха и статистов в масках по одну сторону движущейся кинопленки, Франца Пёклера и, разумеется, других пар рук, занятых комканьем брючной материи в ту Ночь «Alpdrücken», по другую — Бьянка ближе всего в сей последний из возможных миг под палубами, тут, за ненасытным шакалом, ближе всего к вам, кто ворвался в ослепительном цвете, горбился на своих сиденьях, кому никогда за всю ночь не грозило ни по какому ряду ладьи, ни по какой диагонали, к вам, чье отлученье от водянисто-бесцветной любви ее матери абсолютно, к вам, одним лишь вам, кто говорит ну еще б я их не знал, пренебрегаемы, хмыкаете бери меня в расчет, неспособны, думаете может шлюха какая-нибудь… Вас она предпочитает всем. Вы ее больше не увидите. Поэтому кто-то должен вам сказать.

□□□□□□□

На полпути вверх по трапу Ленитроп вздрагивает: из темного люка ему сияет яркий комплект зубов.

— Я наблюдал. Надеюсь, вы не против. — Похоже, опять тот джап, и теперь он представляется энсином Императорского флота Японии Моритури.

— Ну-у, я-а… — почему это Ленитроп так тянет слова? — …видал, как вы наблюдали… и вчера вечером тоже, мистер…

— Думаете, я вуайерист. Да-да, так и думаете. Дело не в этом. То есть — никакой радости. Просто когда я наблюдаю за людьми, мне не так одиноко.

— Ну дык а чё, энсин… а чё б и не… влиться? Они всегда рады… обществу.

— Ох ты ж господи, — ухмылка у него, как у всех джапов, широченная и полиэдральная, — но тогда мне будет так одиноко…

На кормовом подзоре под навесами в красно-оранжевую полосу установили столы и стулья. Ленитроп и Моритури властвуют здесь почти всецело, если не считать каких-то девушек в раздельных купальниках: барышни ловят солнышко, пока не скрылось. Прямо по курсу громоздятся кучево-дождевые облака. Вдалеке слышен гром. Воздух пробуждается.

Стюард приносит кофе, сливки, овсянку и свежие апельсины. На овсянку Ленитроп глядит с сомнением.

— Я возьму. — Энсин Моритури хватает плошку.

— Ой, конечно. — Ленитроп замечает, что у джапа, к тому же, густые и подкрученные усы. — Ага, ага. Врубаюсь. Любитель овсянки! Позор. Латентный англофил — да-да, вы покраснели. — Тычет пальцем и голосит ха, ха, ха.

— Вы меня разоблачили. Да-да. Шесть лет был не на той стороне.

— Пытались когда-нибудь сбежать?

— И выяснить, какие вы на самом деле? Боже святый. А если фил обернется фобом? Где я окажусь? — Он хихикает, плюет апельсиновой косточкой за борт. Судя по всему, сколько-то недель он тренировался в школе камикадзэ на этой их Формозе, но признали непригодным. Никто ему так и не сказал почему. Что-то не то с позицией. — Позиция у меня была неверная, — вздыхает он. — Поэтому меня вернули сюда — через Россию и Швейцарию. На сей раз — по линии Министерства пропаганды. — Целыми днями сидел и смотрел кинохронику Союзников, искал, что можно стянуть и вмонтировать в свою, чтобы Ось смотрелась хорошо, а противная сторона — плохо. — Про Великобританию я знаю только из этого сырья.

— Видимо, немецкое кино исказило взгляды не только вам.

— Вы имеете в виду — Маргерите. А знаете, так мы с нею и встретились! Через общего знакомого с «Уфы». Я проводил отпуск в Дур-Карме, незадолго до вторжения в Польшу. В том городке, где вы к нам сели. Там был курорт. Я наблюдал, как вы упали в воду. А потом забрались на борт. А кроме того, я наблюдал, как за вами наблюдала Маргерита. Не обижайтесь, пожалуйста, Ленитроп, но сейчас лучше держаться от нее подальше.

— И не подумаю обижаться. Я знаю, тут жуть какая-то творится. — Он рассказывает Моритури об инциденте на Sprudelhof и бегстве Маргариты от привидения в черном.

Энсин кивает — мрачно, подкрутив ус так, чтобы тот саблей смотрел ему в глаз.

— Она вам не рассказывала, что там произошло? Елки, Джек, вам бы не повредило знать…

ИСТОРИЯ ЭНСИНА МОРИТУРИ

Войны умеют затмевать собою дни, им предшествующие. Оглядываясь, понимаешь, сколько там шума и тягости. Но в нас выработан условный рефлекс забывать. Так война, конечно, весомее, да, но все равно… не легче ли увидеть скрытую машинерию в те дни, что подводят к событию? Разрабатываются комбинации, что-то должно ускоряться… и края частенько приподымаются на миг, и мы видим то, что нам видеть не полагалось…

Маргериту пытались отговорить от поездки в Голливуд. Она туда отправилась — и потерпела фиаско. Когда вернулась, здесь был Ролло — он-то и уберег от непоправимого. Целый месяц реквизировал острые предметы, не пускал ее выше цокольного этажа и к химическим веществам, а это значило, что спала она мало. Задремывала и очухивалась в истерике. Боялась заснуть. Боялась, что не сумеет вернуться.

Ролло сообразительностью не знаменит. Хотел добра, но через месяц такой жизни понял, что больше не может. Вообще-то все очень удивлялись, что он продержался так долго. Грету передали Зигмунду — едва ли она поправилась, но, пожалуй, хуже ей не стало.

С Зигмундом же засада была в том месте, где ему выпало жить: в уродстве со сквозняками и бойницами, что смотрело на холодное озерко в Баварских Альпах. Какие-то части уродства сохранились, должно быть, еще с паденья Рима. Вот куда Зигмунд ее привез.

Почему-то она вбила себе в голову, что в ней течет еврейская кровь. Дела в Германии к тому времени, как всем известно, были очень плохи. Маргерита до смерти боялась, что ее «вычислят». В каждом холодке, что задувал снаружи сквозь тысячи отдушин обветшанья, ей слышалось сопение гестапо. Ночи напролет Зигмунд пытался ее разубедить. Ему удавалось не лучше, чем Ролло. Примерно в то время у нее и проявились симптомы.

Сколь психогенны бы ни были те боли, тики, сыпи и тошноты, страдала она взаправду. Цеппелином из Берлина прибывали иглоукалыватели — объявлялись среди ночи с золотыми иглами в бархатном нутре чемоданчиков. По замку Зигмунда туда-сюда толпами бродили венские аналитики, индийские святые, баптисты из Америки, а эстрадные гипнотизеры и колумбийские curanderos[283] спали на ковриках у камина. Ничего не помогало. Зигмунд встревожился, а вскоре и у него выявилась Гретина склонность к галлюцинациям. Вероятно, ехать в Дур-Карму предложила Маргерита. В то лето городок славился грязями — горячими и жирными грязями со следами радия: смолисто-черные, они мягко булькали. Ах-х. Надежды Маргериты легко вообразит всякий, кто страдал сходным недомоганием. Грязь эта излечит что угодно.

Где же все были в то лето перед Войной? Грезили. Курорты в то лето — когда в Дур-Карму приехал энсин Моритури, — были переполнены лунатиками. В посольстве делать нечего. Предложили взять отпуск до сентября. Что-то заваривалось — он мог бы и догадаться, но отправился в Дур-Карму просто отдыхать: целыми днями пил «Pilsener Urquelle»[284] в кафе у озера, что в Парке с Павильоном. Он был чужак, почти всегда навеселе — глупо, от пива — и почти не говорил на их языке. Но то, что он видел, вероятно, творилось по всей Германии. Предумышленная горячка.

Маргерита и Зигмунд бродили по тем же дорожкам под сенью магнолий, сидели на тех же стульях-каталках на концертах патриотической музыки… когда шел дождь, суетились за ломберными столами в каком-нибудь салоне своего курзала. По вечерам смотрели фейерверки — фонтаны, пенившиеся искрами ракеты, желтые лучистые звезды в вышине над Польшей. Онейрический сезон… Ни один курортник ничего не сумел прочесть в схемах огней. Просто веселенькие светляки, нервические, точно фантазии, что перемигивались в глазах, шелестели по коже, словно веера из страусовых перьев полувековой давности.

Когда же Зигмунд впервые заметил ее отлучки — или когда они лишились своей обыденности? Грета всегда отговаривалась чем-то похожим на правду: визитом к врачу, случайной встречей со старой подругой, сонливостью в грязевых ваннах, время, оказывается, так бежит. Возможно, этот необычный сон его и насторожил — на юге-то Зигмунд от ее бодрствования натерпелся. Может, сообщения о детях в местных газетах и не откладывались в памяти, по крайней мере — тогда. Зигмунд читал одни заголовки, да и то редко, чтоб заполнить мертвую паузу.

Моритури часто их видел. Встречались, раскланивались, обменивались «хайль-гитлерами», и энсину дозволялось несколько минут попрактиковать немецкий. Если не считать официантов и барменов, только с ними двоими он и разговаривал. На теннисных кортах, дожидаясь своей очереди в павильоне с водами под прохладной колоннадой, на водном corso[285], турнире цветов, венецианском fête[286] Зигмунд и Маргерита почти не менялись: он со своей… Моритури считал, что это Американская Улыбка, проткнутая янтарным мундштуком погасшей трубки… голова — что елочное украшение из плоти и крови… как давно это было… она со своими желтыми солнечными очками и шляпками а-ля Гарбо. В ней изо дня в день менялись только цветы: ипомея, миндаль, наперстянка. Моритури со временем начал так ждать этих встреч. Жена и дочери — на совершенно другом краю света, сам он — в изгнании, в стране, что ошеломляла его и подавляла. Ему требовалась мимолетная учтивость посетителей в зоосаде, нужны были слова из путеводителя. Он понимает, что в ответ пялился с таким же любопытством. Европейским лоском своим они его чаровали: царственные старухи в белых султанах, возлежавшие на раскинугых шезлонгах, ветераны Великой войны, что безмятежными гиппопотамами отмокали в стальных ваннах, их женственные секретари, пронзительно трещавшие, как макаки, по всей Sprudelstrasse[287], а за сводами лип и каштанов вдали — несмолкаемый рев углекислоты в кипящем источнике, извергаемой из раствора огромными сферами дрожи… однако больше прочих завораживали его Зигмунд и Маргерита.

— Они там были словно такие же чужаки. У всех нас антенны, вам не кажется? — настроенные на признание своих…

Как-то ближе к полудню он случайно встретил Зигмунда — в одиночестве, твидовая статуя, опирающаяся на трость перед Ингаляторием, вид такой, будто потерялся, некуда идти, да и неохота. И без особого умысла они завели беседу. Момент созрел. Вскоре оттуда ушли, побрели сквозь толпы недужных иностранцев, а Зигмунд рассказывал о неприятностях с Гретой, о ее еврейской блажи, ее отлучках. Накануне он поймал ее на лжи. Она вернулась очень поздно. Руки мелко дрожали, успокоиться не могла. Зигмунд стал подмечать всякое. Туфли в бусинках подсыхающей черной грязи. Шов на платье разошелся, едва ли не разорван, хотя Грета худела. Но ему не хватало мужества высказать ей в лицо.

И тогда Моритури — он-то газеты читал, и связь явилась ему мгновенно, будто чудище из прирученного бурленья газов в Trinkhalle[288], но у него не было слов, ни немецких, ни каких прочих, чтобы сообщить Зигмунду, — Моритури, Пивной Энсин, принялся ходить за Гретой по пятам. Она никогда не оборачивалась, но знала, что он следует за ней. На еженедельном балу в курзале он впервые ощутил их общую скрытность. Маргерита — глаза, что он привык видеть лишь под защитой солнечных очков, теперь обнажились и кошмарно сверкают, — не отрывала от него взора. Кур-оркестр играл попурри из «Веселой вдовы» и «Секретов Сусанны», музыку допотопную, и все же, когда ее лоскутки из радиоприемника много лет спустя догоняли Моритури на улице, к нему неизменно возвращался неписаный вкус той ночи, когда они втроем стояли на краю хляби, кою никому не промерить… последняя реприза европейских тридцатых, которые он так и не познал… а для него еще — и особая комната, салон на склоне дня: тощие девушки в платьях, вокруг глаз намазано тушью, мужчины с начисто выбритыми лицами, отполированными, точно у кинозвезд… тут уже не оперетта, а танцевальная музыка, изощренная, ублажающая, несколько «модерновая», ныряет элегантно в современные мелодические рисунки… комната наверху, вливается предзакатный свет, толстые ковры, голоса не произносят ничего тягостного или сложного, улыбки осведомлены и снисходительны. В то утро Моритури проснулся в мягкой постели, теперь рассчитывает на вечер в кабаре, где будут танцы под популярные песни о любви, исполняемые в таком вот стиле, манерно и глянцево. Салон днем — сдерживаемые слезы, дым, осторожная страстность — был ему полустанком на пути от комфортабельного утра к комфортабельному вечеру: это Европа, это дымный, очень городской страх смерти, а опаснее всего — постижимые глаза Маргерита, эта их потерянная встреча в курзале, черные глаза в столпотворении драгоценностей и до дремоты немощных генералов, в реве Brodelbrunnerr[289] снаружи, что заполняет тихие паузы в музыке, как вскоре машинерии суждено заполнить небеса.

Следующим вечером Моритури пошел за Маргеритой в последний раз. По вытоптанным дорожкам под привычными кронами, мимо германского пруда с золотыми рыбками, что напоминал ему о доме, по площадке для гольфа, где последние белоусые игроки того дня выпутывались из ловушек и препятствий, а кэдди в закатном сиянии стояли аллегорически по стойке «смирно» в закатном зареве, связки клюшек — фашистским силуэтом… На Дур-Карму в тот вечер опустились мертвенные и ожесточенные сумерки: не горизонт, а библейская кара. Грета оделась в черное, шляпка с вуалью почти скрывала прическу, ридикюль на долгой лямке наброшен на плечо. Выбор пунктов назначения свелся к одному, энсин Моритури попадался в силки, что уже расставляла ему ночь, и речным ветром заполняло его пророчество: где бывала она в своих отлучках, каким образом дети из тех заголовков…

Они пришли к берегу пруда с черной грязью — этим подземным присутствием, старым, как Земля, на Курорте частично огороженным и поименованным… Подношеньем надлежало стать мальчику, задержавшемуся после того, как ушли остальные. Волосы его были хладным снегом. Слова Моритури слышал только обрывками. Сначала мальчик ее не боялся. Может, и не признал по своим грезам. Единственная его надежда. Но они, эти его немецкие надзиратели, ничего такого не допустили. Моритури в мундире стоял поблизости, ждал, расстегивая пуговицы, чтоб удобнее было двигаться, хотя двигаться не желал. Они же явно повторяли этот изломанный номер с незапамятных времен…

Голос ее взметнулся, а мальчик затрепетал.

— Ты слишком долго пробыл в изгнании. — Громкий хлопок в сумерках. — Пойдем домой, пойдем со мною, — вскричала она, — вернемся к твоему народу. — Он уже вырывался, но ее рука — рука в перчатке, ее коготь — вылетела и схватила его за локоть. — Говнюк жидовский. Не пытайся от меня сбежать.

— Не… — но в самом конце — всплеск, дерзким вопросом.

— И ты знаешь, кто я. Мой дом — форма света, — пускается в фарсовую пародию с сильным еврейским акцентом, гаерным и фальшивым: — Я скитаюсь по всей Диаспоре, ищу заблудших детишек. Я Исраэль. Я Шхина, царица, дщерь, невеста и мать Б-жья. И я верну тебя, осколок ты разбитого сосуда, пусть даже мне придется тащить тебя за мерзкий обрезанный пенис…

— Не…

И тогда энсин Моритури совершил единственный известный героический поступок за всю свою карьеру. Но даже в досье не попало. Она подхватила бьющегося мальчика, одна перчатка зарылась ему между ног. Моритури кинулся вперед. Какой-то миг они покачивались втроем, сомкнувшись воедино. Серое нацистское изваяние — могли бы «Семьей» назвать. Никакой вам греческой бездвижности, нет — они двигались. Не о бессмертии речь. В том и разница. Ни выживания вне ощущений такового — ни наследования. Обречены, как авантюра д’Аннунцио в Фиуме, как сам Рейх, как те несчастные существа, от коих мальчик ныне оторвался и сбежал в глубь вечера.

Маргерита рухнула у края огромного бессветного пруда. Моритури опустился пред ней на колени — она плакала. Это было ужасно. Что привело его туда, что поняло и навязалось так машинально, теперь снова погрузилось в сон. Его условные рефлексы, его вербальное, отранжированное и обмундированное «я» снова одержало верх. Он стоял на коленях, дрожа, за всю жизнь так не боялся. Обратно на Курорт его привела она.

А ночью Грета с Зигмундом уехали из Дур-Кармы. Может, мальчик слишком испугался, свет был слишком тускл, сам Моритури располагал сильными защитниками, ибо, свидетель бог, он был слишком заметен, — но полиция не нагрянула.

— Мне и в голову не приходило отправиться к ним. В душе я сознавал, что она убивала. Можете меня осуждать. Но я видел, чему бы ее сдал, — одно и то же, официальные власти или нет, понимаете. — Назавтра было 1 сентября. И дети больше не могли исчезать таинственно.

Утро потемнело. Под навес поплевывает дождик. Овсянка перед Мори тури так и осталась нетронутой. Ленитроп потеет, глядючи на яркие останки апельсина.

— Слушайте, — соображает его шустрый разум, — а как же Бьянка? Ей с этой Гретой ничего не грозит, вы как считаете?

Взбивает усищи.

— Вы о чем? Вы спрашиваете: «Можно ли ее спасти?»

— Ох, би-бип, старина джап, кончайте…

— Слушайте, вы-mo от чего можете ее спасти? — Взгляд его отдирает Ленитропа от комфорта. Дождь уже барабанит по навесу, прозрачным кружевом ссыпаясь с краев.

— Но минуточку. Ох блядь, та женщина вчера, в этом Sprudelhof…

— Да. Помните, и Грета видела, как вы из реки выбирались. Вы представьте, какой у этого народа фольклор про радиоактивность — у этих, которые таскаются с курорта на курорт из сезона в сезон. Красота благодати. Святые воды Лурда. Таинственная радиация, которая столько всего исцеляет, — может, она и есть окончательная панацея?

— Э…

— Я наблюдал за ее лицом, пока вы забирались на борт. Я был с нею на краю одной радиоакгивной ночи. Я знаю, что она видела на сей раз. Одного из тех детишек — сохраненного, вскормленного грязью, радием, он подрос и окреп, пока теченья, медленные и тягучие, неторопливо влекли его по преисподней, за годом год, пока наконец, возмужав, он не добрался до реки, не всплыл из черного ее сияния и снова не обрел ее, Шхину, невесту, царицу, дщерь. И мать. Нежную, как покров грязи и светящаяся урановая смолка…

Почти над самыми головами у них гром вдруг раскалывает ослепительное яйцо грохота. Где-то внутри взрыва Ленитроп пробормотал:

— Хватит дурака валять.

— Рискнете выяснить?

Да кто же это, ах ну еще бы это джапов энсин на меня так смотрит. Но где руки Бьянки, ее беззащитный рог…

— Ну что, через день-другой мы будем в Свинемюнде, так? — говорит, чтоб не… ну встань же из-за стола, засранец…

— Поплывем дальше, вот и все. В конце это уже неважно.

— Слушайте у вас же есть дети, как вы можете такое говорить? Вам только этого, что ли, и надо — просто «плыть дальше»?

— Я хочу, чтобы война на Тихом океане закончилась и я вернулся домой. Раз уж вы спрашиваете. Сейчас время сливовых дождей, бай-у, когда зреют сливы. Я хочу к Митико и нашим девочкам и никогда больше не уезжать из Хиросимы. Это город на Хонсю, на берегу Внутреннего моря, очень красивый, идеального размера — большой и маленький, и городская жизнь бурлит, и безмятежности хватает любому. А эти люди не возвращаются, понимаете, они покидают дома…

Но один узел, что крепит отяжелевший от дождя навес к раме, не выдержал, белая фиговина быстро распускается, тент хлопает на ветру. Навес проседает, окатывая Ленитропа и Моритури дождевой водой, и они смываются под палубу.

Их разлучает толпа новопробудившихся бражников. В голове у Ленитропа мало что осталось — только бы увидеть Бьянку. В конце коридора за десятком пустых лиц он замечает Стефанию в белом кардигане и брючках, она манит его. Путь до нее занимает целых пять минут, и за это время он обрастает «бренди-александром», дурацкой шляпкой, налепленным на спину извещением о том, что кто бы это — по-нижнепомерански — ни прочел, он должен отвесить Ленитропу пинка, мазками губной помады трех оттенков пурпура и черной итальянской madura[290], которую кто-то предусмотрительно раскурил.

— Может, вы и смотритесь душой попойки, — приветствует его Стефания, — но меня на кривой козе не объедешь. Под сей бодрой личиной я зрю лик Ионы.

— Вы имеете в виду э, как его, э…

— Я имею в виду Маргериту. Она заперлась в гальюне. Истерика. Никто не может ее оттуда вытащить.

— И вы обратили взоры на меня. А как же Танатц?

— Танатц исчез, Бьянка тоже.

— Ой бля.

— Маргерига считает, что вы ее прикончили.

— Это не я. — Ленитроп вкратце пересказывает ей историю энсина Моригури. Élan[291] Стефании, ее ударная вязкость отчасти теряются. Она грызет ноготь.

— Да, ходили слухи. Зигмунд, пока не пропал, сливал достаточно, дразнил воображение, но в частности не вдавался. Стиль у него такой. Слушайте, Ленитроп. Вы считаете, Бьянке что-то грозит?

— Попробую выяснить. — Тут его перебивает стремительный поджопник.

— Не повезло, — ликует голос за спиной. — Я на борту один такой, кто читает по-нижнепомерански.

— Не повезло, — кивает Стефания.

— Мне просто хотелось забесплатно доехать до Свинемюнде.

Но, как грит Стефания:

— Бесплатный проезд известно куда бывает. Начинайте-ка отрабатывать билет. Сходите повидайтесь с Маргеритой.

— Вы хотите, чтоб я… да ладно вам.

— Нам тут несчастные случаи не нужны.

На борту это один из приказов по строевой части. Никаких несчастных случаев. Ну что ж, Ленитроп учтиво пихает окурок сигары в зубы мадам Прокаловска и уходит, а она пыхтит, сунув кулаки в карманы кардигана.

В машинном отделении Бьянки нет. Ленитроп бродит в пульсирующем свете лампочек, среди упакованных в асбест масс, пару раз обжигается, где прохудилась теплоизоляция, заглядывает в бледные уголки, тени — любопытно, насколько сам-то изолирован. Только машины, грохот. Он направляется к трапу. Его поджидает лоскут красного… нет, всего лишь ее платье с влажным потеком его же семени на подоле… он сохранился в этой громогласной влажности. Ленитроп приседает, берет платье, вдыхает ее запах. Я же ребенок, я умею прятаться и тебя могу спрятать.

— Бьянка, — зовет он, — Бьянка, выходи.

У дверей в гальюн он обнаруживает сборище разнообразной тунеядствующей аристократии и пьяни — они завалили весь коридор пометом пустых бутылок и стекла, — а также сидящих кружком кокаиновых habitués[292], рафинадные птички впархивают в заросли ноздрей с кончика златорубинового кинжала. Ленитроп проталкивается сквозь них всех, наваливается на дверь и зовет Маргериту.

— Уходи.

— Тебе не надо вылезать. Ты просто впусти меня.

— Я знаю, кто ты.

— Прошу тебя.

— Очень умно Они тебя подослали как бедного Макса. Но теперь не выйдет.

— Я с Ними покончил. Клянусь. Ты нужна мне, Грета. — Хуйня. Зачем?

— Тогда тебя убьют. Уходи.

— Я знаю, где Бьянка.

— Что ты с ней сделал?

— Просто… ты меня впустишь? — Через целую минуту тишины — впускает. Вивёр-другой тоже пытаются протолкнуться, но Ленитроп захлопывает дверь и снова запирает. На Грете лишь черная сорочка. По верху бедер курчавятся мазки черных волос. Лицо белое, старое, вымученное.

— Где она?

— Прячется.

— От меня?

— От Них.

Быстрый взглядик на него. Слишком много зеркал, бритв, ножниц, света. Слишком бело.

— Но ты сам — один из Них.

— Хватит, ты же знаешь, что нет.

— Да. Ты вышел из реки.

— Так это потому, что я туда упал, Грета.

— Значит, Они тебя уронили.

Ленитроп смотрит, как она нервно поигрывает прядками. «Анубис» покачивает, но тошнота, взбухающая в Ленитропе, — от головы, не от желудка. Грета начинает говорить, и тошнота затопляет его — светящийся черный сель тошноты…

□□□□□□□

Мужчины всегда запросто приходили и распоряжались, кем ей быть. Другие девчонки ее поколения росли, вопрошая: «Кто я?» Для них то был вопрос боли и борьбы. Для Гретель не было такого вопроса. В ней столько личностей, что некуда девать. Одни Гретели — грубейшие наброски поверхностей, другие — поглубже. Многие невероятно одарены: антигравитация, пророческие грезы… их лица окружены коматическими образами, что рдеют в воздухе: сам свет плачет настоящими слезами, рыдает эдак условно, пока ее несет сквозь механические города, стенами метеоритных кратеров задрапирован сам воздух, всякая пазуха и глазница пусты, будто кость, и вокруг сияет черным одна лишь недужная тень… либо удерживает в броских позах, долгие одежды, челка и алхимический знак, с кожаных шлемофонов, подбитых концентрически, словно каски у велогонщиков, вьются вуали, а повсюду искрящие башни и обсидиановые спирали с приводными ремнями и бегунками, со странными проходами для воздушных судов, что скользят под арками внушительно, мимо заслонок и гигантских плавников в городском тумане…

В «Weisse Sandwüste von Neumexiko»[293] она играла пастушку. Первым делом ее спросили: «В седле держишься?» — «Конечно», — ответила она. Лошадь видела только из-за придорожной канавы в войну, но работа была нужна. Когда настал момент садиться в седло, ей не пришло в голову бояться животного, что вдавилось ей между бедер. Конь был американский, звали Змеем. Как бы там его ни тренировали, запросто мог понести ее, даже убить. Но они погарцевали по экрану, полные Стрелецкого огня, Гретель и этот жеребчик, и улыбка не сходила с ее лица.

Вот она сбросила одну вуаль, тонкую белую накипь, едкий осадок недавней ночи в Берлине.

— Пока ты спал, я ушла из дома. Выбралась на улицу, босиком. Нашла труп. Мужчина. Седая недельная щетина и старый серый костюм… — Он лежал неподвижно и очень бело за стеной. Она прилегла рядом и обвила его руками. Подмораживало. Тело перекатилось к ней, и смерзшиеся складки не разгладились. Его щетинистое лицо оцарапало ей щеку. Пахло не хуже, чем холодное мясо из ледника. Она обнимала его до утра.

«Расскажи мне, как это в твоей земле». Что ее разбудило? Сапоги по улице, ранний паровой экскаватор. И не расслышишь собственного усталого шепота.

Труп отвечает: «Мы живем очень глубоко под черной грязью. Много дней пути». Хотя члены его были неподатливы, не подвигаешь, как у пупса, можно заставить его говорить и думать в точности то, чего ей хочется.

И на миг же она таки спросила себя — не вполне словами, — не таков ли, быть может, ее податливый разум под пальцами Тех, кто…

«М-м, а тут уютно. Время от времени можно чем-нибудь у Них поживиться — дальним рокотом, намеком на очерк какого-нибудь взрыва, что проходит сюда сквозь землю над головой… только ничего совсем близко не бывает. Тут так темно, что светится всякое. Мы можем летать. Секса нет. Зато есть фантазии, даже много таких, которые раньше мы применяли к сексу… которыми раньше модулировали его энергию…»

В роли бестолковой дебютантки Лопы Либидих она оказалась среди потопа — в обличье поломойки ее несло по разлившейся реке в ванне с богатым повесой Максом Шлепцихом. Мечта любой девушки. Фильм назывался «Jugend Herauf!»[294] (разумеется, беззаботная игра с популярной в то время фразой «Juden heraus!»[295]). На самом деле все сцены в ванне снимались с рирпроекцией — собственно на реку с Максом в одной ванне она так и не попала, все делали дублеры, и в окончательной копии выжил лишь очень мутный дальний план. Фигуры перетемнены и искажены, напоминают обезьян, и освещение причудливо, будто всю сцену награвировали на темном металле — на свинце, скажем. Дублером Греты был итальянский каскадер по имени Блаццо в длинном светлом парике. Некоторое время они крутили роман. Но с ним в постель Грета не ложилась, если он не надевал этот парик!

По реке хлещет дождь: слышно, как приближаются пороги, их по-прежнему не разглядишь, но они реальны и неизбежны. И обоим дублерам сейчас странненько, до щекотки страшно: вдруг они и впрямь потерялись, а на берегу за тонкими серыми каракулями ивняка нет никакой камеры… вся группа, звукооператоры, рабочие-постановщики, осветители уехали… а то никогда и не приезжали… и что это принесли теченья, что это стучится нам в белоснежную скорлупку? что это за удар, такой жесткий и глухой?

Бьянка обычно серебряная или вообще никакого цвета: снята тысячу раз, процежена сквозь стекло, искажена туда-обратно линяющими фиолетовыми поверхностями двойных и тройных «Протаров», «Шнайдер-Ангулонов», «Фойхтлендер-Коллинеаров», «Штайнхайль-Ортоштигматов», «Гундлах Тёрнер-Рейхов» 1895 года. Грете всякий раз чудится душа ее дочери, неистощимая душа… Этот шарф единственного чада, заправленный на талии, вечно выбивается беззащитно пред ветром. Называть ее продолжением материного эго — само собой, нарываться на жесточайший сарказм. Но время от времени Грете выпадает возможность увидеть Бьянку в других детях — призрачную, как при двойной экспозиции… ясно да очень ясно в Готтфриде, юной домашней зверюшке и протеже капитана Бликеро.

— Опусти мне пока бретельки. Тут хватит темна? Смотри. Танатц говорил, они светятся. И что он выучил их все наизусть. Очень белые сегодня, правда? Хм-м. Долгие и белые, как паутинки. На заднице у меня тоже есть. И на бедрах изнутри… — Много раз по окончании, когда остановится кровь и Танатц смажет спиртом, он садился, а она ложилась ему на колени, и он читал шрамы у нее на спине, как цыганка по картам. Шрам жизни, шрам сердца. Croix mystique. Что за удачи и фантазии! Он так воодушевлялся после порки. Так увлекала его мысль, что они всё непременно преодолеют, избегнут. Засыпал, не успевали неистовство и надежда его оставить. В такие минуты перед самым сном она любила его больше всего, ее дорсальная сторона пылала, его маленькая голова бременем у нее на груди, клетка за клеткой в ночи на ней безмолвно стягивались рубцы. Надежно ей, что ли…

Всякий раз, как обрушивалась плеть, со всяким неотвратимым ударом являлось ей в беспомощности одно-единсгвенное виденье — всего одно на каждый пик боли. Глаз на вершине пирамиды. Жертвенный город с силуэтами в мантиях цвета ржави. В конце улицы ждала темная женщина. Лик сокрушенной Дании клонился под клобуком над Германией. Сквозь ночь сыпались вишнево-красные уголья. Бьянка в костюме испанской танцовщицы ласкала ствол ружья…

У одной ракетной площадки в сосняке Танатц и Гретель отыскали старую дорогу, по которой больше никто не ездил. Там и сям в зеленом подлеске виднелись обломки дорожного покрытия. Казалось, пойди они по этой дороге — доберутся до города, станции или заставы… совершенно неясно, что найдут. Но людей там давно уже не будет.

Они держались за руки. На Танатце была старая куртка из зеленой замши, с заплатами на рукавах. На Гретель — ее старое верблюжье пальто и белый платок. Местами на старую дорогу нанесло хвои — так толсто, что глушила шаги.

Они вышли на оползень, где много лет назад размыло дорогу. Гравий солью с перцем ссыпался по склону к реке, которую они слышали, но не видели. Там висел старый автомобиль «ганномаг-шторм» — носом вниз, одна дверца настежь раскурочена. Лавандово-серый металлический остов обобран дочиста, как олений скелет. То, что так сделало, — где-то рядом, в лесах. Они обогнули руину, боясь приблизиться к паучье-растрескавшимся стеклам, к трудной смерти в тенях переднего сиденья.

Меж деревьев виднелись останки домов. Свет теперь отступал, хотя еще не настал полдень и чаща не сгустилась. На середине дороги возникли гигантские какахи — свежие, выложенные загогудинами, словно жилы вервия, темные и узловатые. Что могло их оставить?

В тот же миг и она, и Танатц сообразили: должно быть, уже много часов они бредут по развалинам великого града — не древним руинам, но сотворенным при их жизни. Впереди тропа изгибалась дальше, в лес. Но теперь нечто стояло между ними и тем, что за изгибом: незримое, неощутимое… некий наблюдатель. Говоря: «Ни шагу дальше. Это всё. Ни единого. Возвращайтесь».

Невозможно было двинуться дальше ни на шаг. Оба в ужасе. Повернулись, ощущая его спинами, и быстро ушли прочь.

Вернувшись к Schußstelle, они застали Бликеро в последней стадии безумия. Стволы на холодной лужайке были начисто ободраны, кровоточили бусинами смолы от ракетных факелов.

— Он мог бы нас изгнать. Бликеро был местным божеством. Ему бы даже клочок бумаги не потребовался. Но он хотел, чтобы все мы остались. Отдал нам лучшее — кровати, еду, пойло, наркотики. Что-то планировалось — там участвовал мальчик Готтфрид, это было неопровержимо, как первый утренний запах смолы в голубой дымке. Но Бликеро ничего нам не рассказывал.

Мы переехали на Пустошь. Там были нефтепромыслы, почерневшая земля. Сверху ромбами летали «Jabos»[296], охотились на нас. Бликеро перерастал — в другого зверя… вервольфа… только в глазах уже ничего человеческого: оно день ото дня линяло и замещалось серыми бороздами, красными капиллярами, что складывались в схемы не человеческие. Острова — сгустки островов в море. Иногда топографические линии — гнездились в общей точке. «Это карта моего Ur-Heimat[297], — вообрази визг такой тихий, что он почти шепот, — Царства Лорда Бликеро. Белой земли». Я вдруг поняла: теперь он видел мир в мифических далях — свои карты, настоящие горы, реки и краски. Не по Германии он перемещался. То было его личное пространство. Но с собою он брал и нас! Пизда моя набрякла кровью при опасности, угрозе нашего уничтоженья, восхитительное незнанье того, когда обрушится, ибо пространство и время принадлежали Бликеро… Он не откатывался по дорогам, не переходил по мостам или низинам. Мы плыли по Нижней Саксонии от острова к острову. Каждая пусковая площадка — новый остров в белом море. У каждого острова в центре высился пик… позиция самой Ракеты? момент отрыва? Германская «Одиссея». Который окажется последним — родным островом?

Все забываю спросить Танатца, что случилось с Готтфридом. Танатцу разрешили остаться с батареей. А меня забрали — увезли в «испано-сюизе» с самим Бликеро, по серой погоде к нефтехимическому заводу, что много дней колесом неотступно катался за нами по горизонту, вдалеке сгрудились черные разбитые башни, пламя вечно горело на верхушке одной трубы. То был Замок — Бликеро перевел взгляд, собираясь что-то сказать, и я произнесла: «Замок». Губы улыбнулись быстро, но отсутствующе — волчьи глаза в морщинах ушли за пределы ручных мгновений телепатии, на свой звериный север, к упорству на жестком краю смерти, чего я и представить себе не могу, несгибаемые клетки с самомалейшим огонечком внутри, живут на одном только льде, или и того меньше. Он называл меня Катье. «Сама увидишь, твоя маленькая уловка больше не сработает. Теперь не сработает, Катье». Я не испугалась. Такое безумие я понимала — либо галлюцинации глубокого старика. В наш ветер, опустив крыла, слетел серебряный аист — челом книзу, ноги назад, позади прусский затылочный узел: вот на его блестящих поверхностях возникли черные локоны лимузинов и штабных автомобилей на подъездной дорожке к главной конторе. На краю парковки я увидела легкий самолет, двухместный. Лица людей в кабине показались знакомыми. Я знала их по фильмам — в них были власть и тяжесть, то были важные люди, но знакомый только один, генералдиректор Смарагд из Леверкузена. Пожилой человек, ходил с тростью, до Войны — прославленный медиум, да и сейчас, похоже, «Грета, — улыбнулся он, нащупывая мою руку. — Ах, мы все здесь». Но у остальных его шарм не нашел поддержки. Все ждали Бликеро. Сходка знати в Замке. Они ушли в зал заседаний. Меня оставили с помощником по фамилии Трутне, высокий лоб, седоватый, вечно галстук на себе оправлял. Смотрел все мои фильмы. Мы перешли к машинерии. В окна зала заседаний я видела их за круглым столом, в центре что-то было. Серое, пластиковое, блестящее, на нем свет играл. «Что это?» — спросила я, вампово кокетничая с Тругне. Он увел меня подальше, чтобы никто больше не услышал. «Мне кажется, это для „F-Gerät“», — прошептал он.

— «Ф»? — грит Ленитроп. — «F-Gerät», ты уверена?

— Какая-то буква.

— «Ш»?

— Ладно, «Ш». Они — дети на пороге языка, сочиняют слова. Мне показалось, оно похоже на эктоплазму — нечто, их совместной волей материализованное на столе. Губы ни у кого не шевелились. У них был сеанс. И я поняла, что Бликеро перевел меня через рубеж. Наконец впрыснул меня в свое родное пространство без единого спазма боли. Я была свободна. За мной в коридоре толпились мужчины, загораживали дорогу назад. Рука Трутне потела у меня на рукаве. Он был знатоком пластиков. Щелкал ногтем по большой прозрачной африканской маске, прислушивался: «Слышите? Так звенит истинный полистирол…» — и ради меня впадал в экстаз над тяжелым потиром из метилметакрилата, копией Санграаля… Мы были у башенного котла. Сильно пахло разбавителем. Прозрачные стержни из какого-то пластика с шипеньем выталкивались из экструдера у основания башни в охлаждающие каналы или в рубильную машину. Жара давила. Я думала об очень глубоком, черном и вязком, что кормит этот завод. Снаружи взревели моторы. Все уезжают? Зачем я здесь? Слева и справа бесконечно ползли пластиковые змеи. Эрекции моих провожатых старались выползти из отверстий их одежд. Я могла делать что угодно. Черносветящееся и глубокое. Я опустилась на колени и стала расстегивать брюки Трутне. Но двое других взяли меня за руки и отволокли на склад. За нами остальные — или они вошли через другие двери. С потолка ряд за рядом свисали огромные пологи стирола или винила — все разноцветные, матовые и прозрачные. Вспыхивали северным сияньем. Я почувствовала, что где-то за ними — публика, она ждет: вот-вот что-то начнется. Трутне и мужчины распяли меня на пластиковом надувном матрасе. Вокруг рушился прозрачный воздух — или же свет. Кто-то сказал: «Дивинилэритрен», а я услышала дивен, милая, тлен… Шелест и треск пластика окружал нас, окутывал призрачно-белым. У меня забрали одежду и облачили в экзотический наряд из какого-то черного полимера, в талии очень узкий, а в промежности — открытый. Он был как будто живой. «Бросьте кожу, бросьте атлас, — трепетал Трутне. — Это имиколекс, материал будущего». Не могу описать ни его запах, ни каков он на ощупь — роскошество. Едва коснувшись его, соски мои взбухли, моля об укусе. Мне хотелось, чтобы он облек мою пизду. Никакая одежда, ни до, ни после, не возбуждала меня, как имиколекс. Мне обещали бюстгальтеры, сорочки, чулки, вечерние платья из него. Трутне пристегнул поверх собственного гигантский пенис из имиколекса. Я терлась об него лицом, такой он был аппетитный… Меж ступней моих разверзлась бездна. Вещи, воспоминания, более не различимые, кувырком низвергались в голове. Стремительный поток. Я опорожняла все это в некую пустоту… из макушки, свиваясь, лились яркоокрашенные галлюцинации… побрякушки, забавные реплики, обжедары… я все от себя отпускала. Ни за что не держалась. Стало быть, это и есть «покорность» — все это отдавать?

Не знаю, сколько меня там продержали. Я спала, просыпалась. Появлялись и исчезали мужчины. Время утратило смысл. Однажды утром я оказалась за воротами завода, голая, под дождем. Там ничего не росло. Что-то осело громадным веером — на много миль. Целая пустошь каких-то дегтеобразных отходов. К пусковой площадке пришлось возвращаться пешком. Там никого не было. Танатц оставил записку — просил, чтоб я постаралась добраться до Свинемюнде. Видимо, на площадке что-то произошло. На росчисти стояла тишина — я такую прежде слышала всего раз. Однажды в Мексике. Я в тот год была в Америке. Мы зашли очень глубоко в джунгли. Наткнулись на каменную лестницу, заросшую лианами, покрытую грибком, многовековой гнилью. Остальные взобрались на вершину, а я не могла. Как с Танатцем тогда в сосняке. Я ощутила, что наверху меня поджидает безмолвие. Их не ждет — только меня… мое личное безмолвие…

□□□□□□□

На мостике «Анубиса» буря громко лапает стекло, огромные влажные плавники наобум вываливаются из хлябей небесных шлёп! живая тень видна лишь радужным краем звука — потребен определенный маньяк, как минимум, офицер польской кавалерии, чтобы в такой позе стоять за столь хрупкой и тонкой перегородкой, играть в гляделки со всяким ударом, что донельзя мускулист. За Прокаловски балансир креномера туда-сюда раскачивается вместе с качкой судна — маятник во сне. Грозосвет зачернил черты лица Антония, до чернота глаз его, черноты шапки вахтенного, набекрень так туго и солоно надвинутой на борозды лба. Свет гроздьями висит, прозрачный, глубокий, на передней панели радиостанции… мягким веером разливается со шкалы пелоруса… льется в иллюминаторы на белую реку. День необъяснимо тянется дольше, чем следует. Свет дневной как-то слишком давно угасает. В такелаже уже замерцали огни святого Эльма. Шторм дергает за тросы и канаты, облачная ночь белеет и громчает огромными спазмами. Прокаловски курит сигару и рассматривает карты Одер-Хаффа.

Столько света. Смотрят ли русские дозорные с берега, поджидают ли под дождем? Занесен ли этот отрезок перехода восковым карандашом, один исправный X за другим, на некое поле русского пластика — внутри, где паутинами выбелены германские окна, у которых никому не нужно стоять, где фосфорная трава зыбится в индикаторах с линейной разверткой, а игривый зазор, который через маховичок чуешь в невидимых зубцах шестеренок, и есть вся разница между попаданием и промахом… Вацлав — ты видишь импульс, но судно ли это вообще? В Зоне в наши дни — нескончаемая симуляция: стоячие волны в воде, крупные беспилотные птицы, настолько всем известные, что операторы дают им клички, заблудившиеся аэростата, плавучие обломки других театров военных действий (нефтебочки из Бразилии, ящики виски, где натрафаречено «Форт-Лами»), наблюдатели из других галактик, эпизоды задымления, мгновенья высокого альбедо — истинные цели попадаются с трудом. Все так перепуталось — большинству пополнений и запоздалых призывников и не разобраться. Только те работники локатора, что постарше, еще способны ощущать уместное: на вахтах Протяжения, в неустойчивой зеленой синхронизации сигнала, что поначалу мстилась вечной, они научились понимать распределение… усвоили визуальное милосердие.

Сколь вероятен сегодня вечером «Анубис» в эстуарии? Расписание его прибытия нарушено — по нынешней моде, неминуемо: через Свинемюнде он должен был пройти недели назад, но советские действия сковали Вислу пред белым судном. Русские даже одно время выставляли на борту часового, пока Анубисовы дамы не завампили парнишек, чтоб хватило времени отдать концы, — и так вот началась последняя долгая реприза польской родины: по этим северным заливным лугам вслед им летели радиодепеши, сегодня открытым текстом, завтра кодом, начальная бесформенная ситуация, размыв сигнала между молчаньем палача и Звездным Часом. Сейчас в Деле Анубиса имеются международные резоны, а также резоны против него, и споры продолжаются — так далеко, что не разберешь о чем, да и приказы меняются ежечасно.

«Анубис» яростно штивает как вдоль, так и поперек, но он прет на север. По всему горизонту сверкает зарцица — и гром, напоминающий военным на борту ураганный огонь, предваряющий битвы — про которые они уже не очень уверены, пережили их или по-прежнему грезят, еще могут проснуться в самом разгаре и сдохнуть… Открытые палубы сияют, скользкие и голые. Шпигаты забились пометом балёхи. Под дождь из камбуза сочится стоялый чад. В салоне всё подготовили к баккара, а в котельном отделении показывают порнуху. Сейчас начнется вторая собачья вахта. Белое судно укладывается — словно душа только зажженной керосиновой лампы — в вечерний распорядок.

По баку и корме шляются гуляки, вечерние наряды отмечены лучистыми орденами блевоты. Под дождем разлатались дамы — соски торчат и вздымаются под насквозь промокшими шелками. Стюардов с металлическими подносами драмамина и бикарбоната заносит на палубах. На верхних леерах обмякла травящая аристократия. И вот идет Ленитроп — спускается на главную палубу, пружинит скользом то от одного фалрепа, то от другого, и ему при этом довольно фигово. Потерял Бьянку. Прошебуршил весь корабль и обратно, снова и снова, не уловил ни ее, ни почему утром ее оставил.

Это важно, но насколько? Теперь, когда Маргерита выплакалась над бесструнной лирой и горьким провалом гальюна о своих последних днях с Бликеро, Ленитропу, как и полагается, известно, что в итоге «S-Gerät» преследует его — «S-Gerät» и бледная пластиковая вездесущность Ласло Ябопа.

Что если он искатель и искомый — ну, он еще как привоженный, так и привада. Вопрос «Имиколекса» кем-то был ему привит еще в казино «Герман Гершет» с расчетом на то, что расцветет в полную имиколику с собственным потенциалом в Зоне, — но Они знали, что Ленитроп клюнет. Похоже, Им известны некие суб-Ленитроповы нужды, а ему — нет; если не копать вглубь, это унижает, но теперь, к тому же, возник еще более досадный вопрос: Что же мне так отчаянно нужно?

Даже месяцем раньше, дай ему день-другой мира, он бы отыскал дорогу назад в тот сентябрьский день, к набухшему хую в штанах, напружиненному, как палочка лозоходца, коя старается показать всем на то, что зависло в небесах. Ракетоходить — это дар, и дар этот у него был, он от дара страдал, старался наполнить тело звенящей похотью до самых пор и фолликул… войти, наполниться… отправиться на охоту… узреть… завопить… без надежды на милость распахнуть руки ноги рот задницу глаза ноздри сему намеренью, что ожидает в небесах бледнее мутного коммерческого Иисуса…

А ныне за Ленитропом открылось некое пространство, против которого не попрешь, мосты, что могли бы увести обратно, ныне рухнули навсегда. Ему уже не так тревожно предавать тех, кто ему доверяет. Обязательства ощущаются не столь непосредственно. Вообще наблюдается утрата эмоции, онемелость, насчет которой стоило бы побеспокоиться, да только он не может особо…

Не может…

Из судовой радиостанции трещат русские передачи, а статикой дует, как пеленами дождя. На берегу возникают огоньки. Прокаловски вырубает главный выключатель и гасит весь свет на «Анубисе». Временами видны будут лишь толчки огней св. Эльма — на траверсах, с острых концов станут трепетать белым, выдавая антенны и штаги.

Белое судно, замаскированное бурей, безмолвно шмыгнет мимо великой руины Штеттина. Дождь по левому борту на минуту стихнет, и явятся последние разломанные деррики и обугленные склады, такие мокрые и блестящие, что чуть ли не носом их чуешь, и начала болотин, которые отчетливо смердят, и все необитаемо. Затем же берег снова скроется из виду, будто в открытом море. Одер-Хафф раскинется вокруг «Анубиса» шире. Сегодня ночью патрульных катеров не будет. Из тьмы с грохотом налетят барашки, станут разбиваться над баком, и рассол потечет из пасти золотого шакала… Графа Вафну станет мотылять по всей корме в одной белой бабочке, с полными горстями красных, белых и синих фишек, которые рассыплются с треском по палубе, — он никогда их не обналичит… Графиня Бибескью, на полубаке грезящая о четырехлетней давности Бухаресте, о январском терроре, о «Железной гвардии», что вопит по радио Да здравствует смерть, о телах евреев и леваков, подвешенных на крюки городских скотобоен, и с них каплет на половицы, воняющие мясами и шкурами, пока груди ей сосет 6-7-летний мальчишка в бархатном костюмчике Фаунтлероя, и мокрые их волосы сливаются воедино до полной неразличимости, как и стоны их, исчезнет во внезапной белизне, взорвавшейся над баком… и чулки побегут стрелками, и шелковые платья поверх вискозных юбок зароятся муаром… стояки обмякнут без предупреждения, костяные пуговицы затрясутся в ужасе… фонари зажгут вновь, и палуба станет ослепительным зерцалом… и совсем вскоре Ленитропу помстится, будто он ее видит, он решит, что опять нашел Бьянку — темные ресницы склеились наглухо и лицо течет дождем, он увидит, как она оступится на ослизлой палубе как раз в тот миг, когда «Анубис» круто заложит на левый борт, и даже на сем этапе происходящего — даже на таком расстоянии — кинется за ней, особо не раздумывая, сам поскользнется, когда она исчезнет под меловыми спасательными леерами и пропадет, а он пошатнется, стараясь дать задний ход, но слишком уж споро ему вмажет по почкам и чересчур легко перевалит его через борт, и — адьос, «Анубис» и весь его груз вопящих фашистов, и нет больше кораблика, даже черного неба нет больше, потому как дождь хлещет по Ленитроповым падающим глазам быстрыми иголками, и сам он падает — даже не вскрикнув «помогите», лишь кротко и слезно проблеяв ой бля, а ведь слезами ничего не добавить исхлестанному белому опустошенью, что сегодня ночью считается Одер-Хаффом…

□□□□□□□

Голоса — немецкие. Похоже на рыбацкий смэк с зачем-то снятыми сетями и стрелами. На палубе навален груз. Ленитропа пристально рассматривает с миделя розоволицый юноша — то подастся вперед, то отступит.

— На нем вечерний костюм, — кричит юноша в рубку. — Это хорошо или плохо? Вы же не из военной администрации, правда?

— Детка, господи, я тону. Да я расписку напишу, если хочешь. — Вот тебе и «Здарова, Кореш» по-немецки. Юноша протягивает розовую руку — вся ладонь в морских желудях — и втаскивает Ленитропа наверх, уши отмерзают, соленые сопли льются из носа, Ленитроп шлепается на деревянную палубу, смердящую поколениями рыбы и ярко исшрамленную грузом потверже. Суденышко снова прибавляет ход, ускоряясь неимоверным толчком. Ленитропа влажно катит к корме. За ним под дождем взметывается огромный петушиный хвост пены. До кормы из рубки доносится взрыв маниакального хохота.

— Эй, кто или что тут этим судном командует, а?

— Матушка, — розовый мальчишка присел рядом, как бы беспомощно извиняясь. — Гроза открытых морей.

Эту даму с наливными щечками зовут фрау Гнабх, а ее отпрыска — Отто. Когда накатывает материнская нежность, матушка зовет его «Молчун Отто», полагая, что это очень смешно, однако ее старит. Пока Ленитроп стаскивает смокинг и развешивает его внутри на просушку, а сам заворачивается в старое армейское одеяло, мать с сыном рассказывают, как они каботажат с товарами для черного рынка по всему Балтийскому побережью. Ну а кто еще выйдет сегодня в море, в такую-то непогодь? Его лицу можно верить, Ленитропову то есть, люди ему что угодно расскажут. Вот сейчас, похоже, они направляются в Свинемюнде — взять груз на борт, доставить назавтра куда-то на Узедом.

— Знаете человека в белом костюме, — цитируя Лиху Леттем, что была несколько эпох назад, — который в этом Свинемюнде каждый день около полудня должен быть на Штранд-променаде?

Фрау Гнабх заправляет в ноздрю понюшку и сияет улыбкой:

— Его все знают. Он белый рыцарь черного рынка, а я — королева прибрежной торговли.

— Der Springer, правильно?

— И никто другой.

Никто другой. В брючном кармане Ленитроп до сих пор таскает шахматную фигурку, которую дал старина Зойре Обломм. По ней Шпрингер его и узнает. Ленитроп засыпает в рубке — выпадает часа на два-три, и за это время к нему приходит Бьянка, притискивается к нему под одеялом. «Ты теперь и впрямь в этой Европе», — ухмыляется она, обнимая его. «Ой гоп-поди», — твердит Ленитроп, и голос у него — точь-в-точь Ширли Темпл, Ленитропу неподконтролен. Как неудобно. Просыпается он от солнца, визга чаек, запаха топочного мазута номер 2, топота винных бочек по грохочущим сходням на берег. Они у причала в Свинемюнде, у долгих и просевших пепельных останков складов. Фрау Гнабх надзирает за выгрузкой чего-то там. У Отто закипает жестянка настоящего, бог свидетель, Bohnenkaffee[298].

— Давненько не пробовал, — Ленитроп обжигается.

— Черный рынок, — мурлычет Молчун Отто. — Хороший бизнес.

— Сам занимался… — Ох да, и последыш этого гашиша Будина, целых, блядь, несколько унций, остались на «Анубисе», ну не умник ли. Сахарница в пляс пустилась, вместе с Лапой Покатилась, чтобы в Дьявольское Месиво попасть…

— Славное утречко, — замечает Отто.

Ленитроп опять влатывается в смокинг — севший, весь сморщенный и почти сухой — и сходит с Отто на берег искать Der Springer. Судя по всему, именно Шпрингер зафрахтовал сегодняшний рейс. Ленитроп то и дело озирается, ищет «Анубис», но яхты нигде не видно. Вдалеках сгрудились портальные краны — скелеты, они правят опустошеньем, что столь внезапно постигло этот порт. Русское весеннее наступление усложнило здешнюю топографию. Белое судно может прятаться в доках за любой горой обломков. Туки-та, выходи же…

Бурю сдуло, бриз сегодня мягкий, а небо над головой лежит идеальной схемой интерференции — скумбриево-серое и голубое. Где-то роются и лязгают военные машины. Далеко и близко по-русски кричат мужчины и женщины. Отто и Ленитроп огибают их переулками, застроенными остатками фахверков, что выдвигаются на шажок с каждым этажом, дабы через века еле ощутимого падения встретиться над головой. На крылечках сидят люди в фуражках с черными козырьками, присматриваются к рукам — нет ли в них сигаретки. На маленькой площади выставили рыночные прилавки — деревянные каркасы и старая испачканная холстина, мерцающая, когда ее насквозь пролетает ветерок. Русские солдаты подпирают столбы или скамьи, болтают с девушками в дирндлах и белых гольфах — все почти недвижны, как статуи. Рыночные фуры отцеплены, языки вывалены наземь, настилы покрыты мешковиной и соломой, остатками товара. К грязевым негативам танковых гусениц принюхиваются собаки. Двое мужчин в заношенных темносиних мундирах пробираются по площади с метлой и шлангом — счищают мусор и каменную крошку соленой водой, что качается из бухты. Две маленькие девочки бегают и бегают взапуски вокруг кричаще-красного киоска, залепленного хромолитографиями Сталина. К докам крутят педали рабочие в кожаных кепках, моргают, лица утренние, а коробки с обедом болтаются на рулях. Голуби и чайки финтят в канавах, сражаясь за объедки. Мимо спешат светлые, как призраки, женщины с пустыми авоськами. Посреди улицы кварталом невидимых птиц заливается одинокое деревце.

Лиха так и говорила: на замусоренном сталью променаде, попинывает камушки, поглядывает на воду, а глаза меж тем просеивают пляж, не выглянут ли где случайно часики или золотая оправа, поджидает, кто бы ни появился, — Наш Человек. Лет 50, глаза тусклые и нейтрально-окрашенные, волосы на висках густы и зачесаны назад.

Ленитроп светит пластикового коня. Der Springer улыбается и кланяется.

— Герхардт фон Гёлль к вашим услугам. — Они жмут друг другу руки, хотя Ленитропу ладонь неприятным манером покалывает.

Чайки кричат, на штранде плющатся волны.

— Э-э, — грит Ленитроп, — меня иногда слух подводит, вам придется… вы сказали Герхардт фон как? — Скумбрийное небо уже похоже не так на муар, как на шахматную доску. — Кажется, у нас есть общий знакомый. — Ая, Маргерита Эрдман. Вчера вечером ее видал. Да-с…

— Она числится в мертвых. — Он берет Ленитропа под руку, и все они идут прогуливаться по променаду.

— Н-ну, вы числитесь в кинорежиссерах.

— То же самое, — подкуривая всем американские сигареты. — Те же проблемы контроля. Только интенсивнее. Бывает музыкальный слух, для коего неблагозвучность — высшая форма созвучия. Слышали про Антона Веберна? Очень грустно.

— Это была ошибка. Он невиновен.

— Ха. Еще как невиновен. Но ошибки — часть схемы, все на своем месте. Видно же, как все на месте, ja? различаешь схемы, приспосабливаешься к ритмам, настает день — и та больше не актер, но свободен, встал по другую сторону камеры. Без всяких драматических вызовов в дирекцию — просто однажды просыпаешься и понимаешь, что Королева, Офицер и Король суть лишь великолепные калеки, а пешки, даже доходящие до последней горизонтали, обречены ползать в двух измерениях, и никакой Туре не вознестись и не опуститься — нет: полет был дарован лишь Скакуну!

— Точно, Шпрингер, — грит Отто.

Из сугроба порушенных гостиничных фасадов выбредает четверка русских рядовых, хохочут на весь променад, переваливают через парапет к воде, а там останавливаются и пускают блинчики, пинают волны, друг другу поют. Не слишком-то освобожденный город — Свинемюнде. Ленитроп просвещает фон Гёлля насчет Маргерита, стараясь не вдаваться в личное. Но тревога за Бьянку, должно быть, отчасти просвечивает. Фон Гёлль похлопывает его по руке, добрый дядюшка.

— Будет вам. Я бы не стал волноваться. Бьянка — умненькое дитя, а мать ее — едва ли богиня-разрушительница.

— Ну вы утешили, Шпрингер.

По пляжу шелестит Балтика, беспокойная, вермахтово-серая. Фон Гёлль приподымает невидимую тирольку перед старушками в черном, что парами вышли погреться на солнышке. Отто гоняет чаек, тянет руки, словно душитель в немом кино, но мимо птицы вечно промахивается. Вскоре к ним присоединяется попутчик: бугорчатый нос, сутулые плечи, недельные рыжеседые баки и мешковатая кожаная шинель, но без штанов. Его зовут Нэрриш — тот же Клаус Нэрриш, спец по аэродинамике, которого Хорст Ахтфаден сдал шварцкоммандос, он самый. За шею он несет неощипанную дохлую индейку. Пока они прокладывают путь среди больших и малых глыб Свинемюнде и весенней битвы за него, из руин показываются горожане, постепенно прибиваются к сухопутному флангу фон Гёлля и с этой мертвой птицы не сводят глаз. Шпрингер сует руку под белый пиджак, вынимает американский армейский.45-й и эдак неназойливо демонстрирует проверку действия. Адепты быстренько редеют наполовину.

— Сегодня они голоднее, — замечает Нэрриш.

— Истинная правда, — подтверждает Шпрингер, — но сегодня их и меньше.

— Ничего себе, — взбредает на ум Ленитропу, — паскудство какое вы говорите.

Шпрингер жмет плечами:

— Будьте сострадательны. Но не фантазируйте на их счет. Презирайте меня, облагораживайте их, но помните — мы определяем друг друга. Как элита, так и недоходяги — все мы движемся сквозь космический замысел тьмы и света, и, со всем должным смиреньем, я — из тех немногих, кто способен постичь его in toto[299]. Следовательно, молодой человек, прикидывайте честно, на чьей стороне вам желательно оказаться. Пока они страдают в вековечных тенях, тут… всегда —

СВЕТЛЫЕ ДНИ (ФОКС ТРОТ)

…светлые дни для черного рын-ка

Сияют, как желтый-металл!

От юж-ных морей до небес, ных, Балтик

Деньги — моторчик и главный болтик,

Светят маячком, ценники торчком

В каждом декольте Бог да-ал —

В зеленой или а-лой, всякой шлюхе ша-лой

Замысел Творца немал…

И-и солнечный Денек-на черном-черном ры(и)нке

Сияет, как желтый мета-аалл!

Вступают Нэрриш и Отто, песня поется на три голоса, а праздные и голодные свинемюндцы глядят на них белолице, будто терпеливый домашний скот. Однако тела их лишь подразумеваются: проволочные вешалки для довоенных костюмов и платьев, слишком древние, слишком вылощенные грязью, ходом лет.

Уйдя с променада, они останавливаются на перекрестке, через который марширует подразделение русской пехоты и кавалеристов.

— Ух понаехали, — отмечает Отто. — А где цирк?

— Дальше по берегу, детка, — грит Нэрриш.

— А что по берегу дальше, — интересуется Ленитроп.

— Осторожней, — предупреждает Нэрриш, — он шпион.

— Не зовите меня «деткой», — огрызается Отто.

— Хер там шпион, — грит Ленитроп.

— С ним все нормально, — Шпрингер похлопывает всех по плечам, он у нас Герр Гемютлих, — про него уже давно разговоры ходят. Он даже не вооружен. — Ленитропу: — Можете поехать с нами дальше по берегу. Вам, наверное, будет интересно. — Но Ленитроп не тупица. Подмечает, как странно теперь поглядывают на него все, включая Шпрингера.

В груз, отправляемый дальше вдоль берега, входят шестерка хористок в перышках и блестках под старыми драповыми пальто, чтоб не занимали места в чемоданах, аккомпанирующий оркестрик на разных стадиях алкогольного ступора, многомного ящиков водки и труппа гастролирующих шимпанзе. Навигацки-пиратская матушка Отто загнала одного шимпа в рубку, где они пустились во все тяжкие: фрау фирменно ругается, обезьяна то и дело пытается отхлестать ее по мордасам вялой банановой шкуркой. Импресарио-язвенник Г. М. Б. Хафтунг старается привлечь внимание Отто. Импресарио знаменит способностью взывать не к тому, к кому надо.

— Там же Вольфганг! Он ее убьет! — Вольфганг — его самый ценный шимпанзюк, слегка неуравновешен, сносно изображает Гитлера, но объем внимания у него — м-да.

— Ну, — неопределенно, — с Матушкой нужно поосторожней.

В обрамлении ромбовидной таблетки люка гораздо лучше видно, сколь обширно эта старуха повидала свет: она гнется к самому этому Вольфгангу, мурлычет, широченная улыбка — зубастей не бывает, курлычет ему:

— Deine Mutter…[300]

— Скажи-ка, она же никогда раньше этих тварей не видела, — Ленитроп оборачивается к Отто и застает юношу врасплох — физиономия, скажем так, дружелюбного смертоубийцы, — правда?..

— Ах, просто фантастика. Она инстинктивно знает — как именно оскорбить кого угодно. Без разницы, животное, растение — однажды я видел, как она оскорбила камень.

— Да брось…

— Честно! Ja. Огромнейший кууус фелзитовой породы — в прошлом году у датского побережья, так она критиковала его, — совсем уже на грани такого безрадостного смеха, коего все мы сторонимся, — его кристаллическую структуру, двадцать минут. Невероятно.

Хористки уже раскурочили ящик с водкой. Приглаживая волосы, что растут на макушке лишь в память о былом, Хафтунг несется на них наорать. Мальчики и девочки всех возрастов, обтёрханные и худосочные, тащатся по сходням, грузят. Под светлым небом на рангоуте и антеннах качаются шимпанзе, над ними скользят и пялятся чайки. Подымается ветер, скоро там и сям в гавани замелькают барашки. У каждой детки — тюк или ящик, все разных форм, цветов и размеров. Шпрингер стоит рядом, агатовые глаза экипированы пенсне, проверяет по реестру у себя в книжице зеленого сафьяна, улитки в чесночном соусе, один гросс… три ящика коньяка… теннисные мячи, две дюжины… одна «Виктрола»… фильм, «Счастливчик Пьер впадает в неистовство», три яуфа… бинокли, шестьдесят… часы наручные… и. s. w., крыжик на каждого ребенка.

Наконец все уложено в трюма, шимпы засыпают, музыканты просыпаются, хористки окружают Хафтунга и всячески его обзывают, щиплют за щеки. Отто пробирается вдоль борта, вытягивая швартовы, которые с берега отдают дети. Когда скинут последний, и огон его, застыв в полете, обрамляет слезою пейзаж выпотрошенного Свинемюнде, фрау Гнабх, ногами почуяв освобожденье от суши, берет с места в обычной своей манере, едва не потеряв одного шимпанзюка за кормовым подзором, а полдюжины красоток Хафтунга отправив кувыркаться приятным взору клубком ног, попок и грудей.

Встречные течения тянут суденышко, пока оно выходит из расширяющейся воронки Свине к морю. Не доходя до волнорезов, где море пенится в брешах от весенней подводной бомбардировки берегись, фрау Гнабх, не меняя выражения лица, закладывает штурвал, резко меняя галс, и полным ходом кидается встречным курсом прямо на паром из Сассница фъють отруливает в последний миг, гогоча над пассажирами, что отпрянули от борта, пялятся ей вслед.

— Матушка, прошу тебя, — Молчун Отто жалобно в иллюминатор рубки. В ответ добрая женщина пускается реветь кровожадную

МАТРОССКУЮ ПЕСНЮ

Я — атаманша Балтийских морей, никто не ебет мне мозги,

А те, кто пробовал, ныне — на дне, голее, чем кости трески.

И вестовые мальки в черепах снуют и поют при этом:

«Не путайся с Юшкою Гнабх и ее весьма забубенным гешефтом!»

Ведь я протараню дредноут и шлюп, сплюнув, я потоплю.

В ад сотни душ одним махом отправить — вот чего я люблю.

Молился целый голландский клипер, ведомый летучим шефом:

«Не дай Бог сойтись с Юшкой Гнабх и ее весьма забубенным гешефтом!»

Допев сие, она крепче стискивает штурвал и поддает ходу. Теперь они скачут прямо к борту полузатонувшего торговца: черное вогнутое железо испятнано суриком, всякая заклепка в корке ржавой соли, всякая изрытая оспой пластина все ближе, наваливается… Женщина явно неуравновешенна. Ленитроп зажмуривается и цепляется за хористку. Из рубки улюлюканье — суденышко круто закладывает на левый борт, промахнувшись мимо столкновения, может, на пару-тройку слоев краски. Отто, которого застало врасплох в грезах о смерти, безудержно шатается, направляясь прямиком за борт.

— У нее такое чувство юмора, — отмечает он, минуя Ленитропа. Тот хватает его за свитер, а девушка хватает Ленитропа за фалды смокинга. — Как пустится во что-нибудь чуток незаконное, — минуту спустя Отто уже отдышался, — так увидите, что будет. Даже не знаю, что с нею делать.

— Бедняжечка, — улыбается девушка.

— Ой, — грит Отто.

Ленитроп оставляет их — всегда приятно видеть, как сходятся молодые люди, — и направляется к фон Гёллю и Нэрришу на кормовом подзоре. Фрау Гнабх порывисто сменила курс на норд-вест. И теперь они идут вдоль берега по исчерченной белым и пахнущей солью Балтике.

— Ну что. Так мы куда направляемся, парни? — хочет знать жовиальный Ленитроп.

Нэрриш уставился.

— Вот это — остров Узедом, — нежно поясняет фон Гёлль. — С одной стороны граничит с Балтийским морем. Кроме того, его ограничивают две реки. Названия их — Свине и Пене. Мы только что были на реке Свине. Мы были в Свинемюнде. Название «Свинемюнде» означает «устье реки Свине».

— Ладно, ладно.

— Мы направляемся вокруг острова Узедом к тому месту, что располагается в устье реки Пене.

— Погодите-ка, это, значит, будет называться… постойте… Пенемюнде, правильно?

— Очень хорошо.

— И? — Повисает пауза. — О. О, то самое Пенемюнде.

Нэрриш, как выясняется, раньше там работал. Склонен отчасти кручиниться при мысли, что сейчас Пенемюнде оккупировали русские.

— Там размещалось производство жидкого кислорода, на которое я и сам глаз положил, — Шпрингер тоже не очень доволен, — я хотел основать сеть — мы еще только подбираемся к тому, что в Фолькенроде, в прежнем «Институте Геринга».

— Под Нордхаузеном тоже куча этих ЖК-генераторов, — это Ленитроп старается принести пользу.

— Спасибо. Но там тоже русские, как вы помните. В том-то и загвоздка — если бы все это не было так противно Природе, я бы сказал, что они не ведают, чего хотят. Дороги на Восток днем и ночью запружены русскими грузовиками, набитыми матчастью. Трофеи всевозможны. Но пока никакой ясной схемы, кроме как свинчивай-и-пакуй-домой.

— Черти червивые, — Ленитроп давит умняка, — вы как думаете, они уже нашли этот «S-Gerät», а, мистер фон Гёлль?

— А, это мило, — сияет Скакун.

— Он из ОСС, — стонет Нэрриш, — говорю вам, его надо чпокнуть.

— «S-Gerät» нынче по £ 10000, половину вперед. Интересует?

— He-а. Но в Нордхаузене я слыхал, что он у вас уже есть.

— Неверно.

— Герхардт…

— Он чист, Клаус. — Такой взгляд Ленитропу уже доставался — от торговцев машинами, которые сигнализировали своим партнерам: у нас тут натуральный идиот, Леонард, не спугни его, пожалуйста, а? — Мы нарочно запустили эту дезу в Штеттине. Хотелось посмотреть, как отреагирует полковник Чичерин.

— Блядь. Опять этот? Он отреагирует, будьте надежны.

— Вот мы и едем в Пенемюнде это выяснить.

— Ох батюшки. — Ленитроп рассказывает об их стычке в Потсдаме, и что Лиха считала, будто Чичерина Ракетное железо волнует гораздо меньше, нежели плетение комплота против этого оберега Энциана. Если спекулянтам и интересно, виду они не подают.

Беседа смещается на эдакую вялую конспективную похвальбу знакомствами, в которой так любила на исходе дня плавать Ленитропова мама Наллина: Хелен Трент, Стелла Даллас, закулисная жена Мэри Нобль…

— Чичерин — непростой человек. Он как будто… считает Энциана… другой частью себя — черным вариантом того, что у Чичерина же внутри. И ему нужно это… ликвидировать.

НЭРРИШ: Вы считаете, может быть… какая-то политическая причина?

ФОН ГЁЛЛЬ (качая головой): Я даже не знаю, Клаус. С того происшествия в Средней Азии…

НЭРРИШ: Вы имеете в виду…

ФОН ГЁЛЛЬ: Да… Киргизский Свет. Знаете, а смешно — он никогда не хотел считаться империалистом…

НЭРРИШ: Никто из них не хочет. Но эта девушка…

ФОН ГЁЛЛЬ: Малютка Лиха Леттем. Которая думает, что она ведьма.

НЭРРИШ: Но вы и впрямь полагаете, будто она намерена осуществить этот… этот свой план, найти Чичерина?

ФОН ГЁЛЛЬ: Я полагаю… намерены… Они…

НЭРРИШ: Но, Герхардт, она же влюблена в него…

ФОН ГЁЛЛЬ: А он за ней не ухаживал, правда?

НЭРРИШ: Не может быть, что вы намекаете на…

— Слушайте, — лепечет Ленитроп, — что вообще за чертовню вы несете, ребята?

— Паранойя, — укоризненно рявкает Шпрингер (как рявкает публика, если ее оторвать от любимой игры). — Вам не понять.

— Прошу прощенья, мне надо сблевнуть, — классика красного словца среди двоечников из школ шарма, вроде нашего Любезного Ленитропа, и на суше — довольно передовая метода, но только не тут, где Балтика исключает всякую невозможность морской болезни. Шимпы занимаются своим блёвом, сгрудившись под брезентом. Ленитроп вливается в горстку жалких музыкантов и хористок у лееров. Его обучают тонкостям: как не травить против ветра и соразмерять выбросы с тем, когда судно качнет бортом к морю, — фрау Гнабх изъявила надежду, что корабль ей никто не заблюет, с той остекленелой улыбочкой, что возникает у доктора Мабузе, особенно в удачный денек. Фрау теперь слышно из рубки — она ревет свою матросскую песню. — Öööööö, — изрекает Ленитроп за борт.

И вот так их весьма забубенный гешефт куролесит себе вдоль побережья Узедома под дымчатым летним небосводом. На берегу парой мягких ступеней вздымаются зеленые холмы: выше — кряж, густо поросший сосняком и дубравами. Курортные городишки с белыми пляжами и покинутыми причалами разворачиваются по траверзу ревматически медленно. То и дело виднеются вроде бы военные посудины, вероятно — русские патрульные торпедные катера, мертво лежат на воде. Никто не бросит вызов фрау. Солнце то спрячется, то выглянет, и палубы на жесткий миг вспыхивают желтизной вокруг любой тени. Поздний час, когда все тени отброшены вдоль одного азимута, ост-норд-ост, по которому из Пенемюнде в море всегда запускались испытательные ракеты. Точное время по часам, менявшееся весь год, известно как Ракетный Полдень… и звук, что в сей миг должен заполнить собою воздух для верных, сравнится лишь с полуденной сиреной, в которую верит весь город… и кишки резонируют, отверделые каменно…

Еще ничего не видно, а уже чувствуется. Даже если обвиснешь на планшире, щекой прижавшись к просмоленному кранцу, даже со слезами на глазах и океанской зыбью в желудке. Даже нагим и выжженным, каким это место по весне оставили Рокоссовский и его Белорусский фронт. Это лицо. На картах оно — череп или разъеденный профиль, смотрит на юго-запад: заболоченное озерцо вместо глазницы, полостью рта и носа выкушен вход в Пене, под самой электростанцией… рисунок чуток смахивает на карикатуры Вильгельма Буша — некий старый дурень, чтобы шкодливым пацанам было над кем изгаляться. Отсасывать у него из канистр хлебный спирт, царапать огромные неприличности по его площадкам свежезалитого цемента или даже посреди ночи прокрадываться и запускать ракету…

Низенькие выгоревшие строения, пепельные оттиски маскировочных сетей, выжженные на бетоне (пылать им выпадало лишь миг, как шелковой накидке бюргера, — дабы осветить этот прибрежный опистодом, этот инженерский кабинет, полный грузных форм и нейтральных тонов… не вспыхнуло ли оно сигналом и только? не нужно исправлять, ничего увещевательного, не надо выходить ни на какие новые уровни… но кто бы это мог быть, кто глядит так цивильно и мягко поверх модели? все лицо в этих закатных красках хромолитографий, глаза в линзах с черным ободком, которые, подобно вспыхнувшим сетям, видятся сейчас так, будто служили целям камуфляжа не кому иному, а Велосипедисту в Небесах, черному и смертоносному эдвардианскому силуэту на сияющем небесном лоне, сегодняшнему Ракетному Полудню, двум циркулярным взрывам в час пик, в сцене смерти небесного света. Как этот ездок там крутит, неумолимый и безмятежный. В Таро он известен как Дурак, но в Зоне его называют Ловкач. Сейчас 1945-й. Еще рано, пока невинно. Ну, отчасти).

Обугленная беззащитная решетка: что было деревянным, теперь лишь оседает бессильно. В руинах мелькают зеленые человеческие силуэты. Масштаб тут очень путаный. Войска выглядят крупнее, чем следует. Зоосад? тир? Да здесь того и другого помаленьку. Фрау Гнабх принимает бережнее, идет вдоль заболоченной береговой линии средним ходом. Нарастают признаки оккупации: грузовые автопарки, палатки, загон, набитый лошадьми — пегими, гнедыми, белоснежными, кроваво-рыжими. Из зеленых камышей взрываются дикие летние утки, мокрые и проливные — облетают суденышко по корме и спускаются ему в кильватер, где, крякая, покачиваются с двухфутовой амплитудой. Высоко в солнечном свете парит орлан-белохвост. Гладкогубые воронки от бомб и снарядов налиты голубой морской водой. С казарм посносило крыши: позвоночны, трудны и солнцем выбелены кости этих тварей, что, должно быть, некогда держали в себе половину Ион падшей Европы. Но деревья — буки и сосны — опять заращивают те росчисти, что плющились для жилья или контор: сквозь трещины мостовых, повсюду жизнь упрочивается, взрастает зеленое лето 45-го, а на возвышенностях леса по-прежнему густы.

Вот минуют огромный почернелый каркас Корпуса ОKP[301], в основном разметанный по земле. Прогрессиями — некоторые рваны и ломаны, другие преимущественно скрыты дюнами — являются бетонные массы испытательных стендов, кальварии, и Нэрриш с почтением одну за другой их именует, VI, V, III, IV, II, IX, VIII, I, наконец — стенды собственно Ракеты, где она стояла и откуда в итоге взлетала, VII и X. Деревья, что некогда закрывали их от моря, теперь — лишь угольные стебельки.

Вот огибают северный выступ полуострова, стена испытательных стендов и земляные сооружения отступают — теперь они идут мимо Пенемюнде-Вест, прежней территории люфтваффе. В отдалении справа по борту в голубоватой дымке мерцают утесы Грайфсвальдер-Ои. В море смотрят наклонные пусковые установки из бетона, где раньше испытывались V-1, или «жужелицы». Мимо проплывают разлегшиеся по всему полуострову взлетные дорожки — в сыпи воронок, завалены щебнем и битыми «мессерами»; над дугой черепа, снова на юг к Пене, а там — над покатыми холмами, во многих милях от левой скулы — краснокирпичная башня собора в Вольгасте, а ближе — полдюжины труб электростанции, бездымные над Пенемюнде, выжившие в смертельных сжимающих нагрузках марта… По камышам дрейфуют белые лебеди, а над высокими соснами летят фазаны. Где-то, оживая, рычит мотор грузовика.

Фрау Гнабх резко сворачивает в узкий залив к причалу. Все объял летний покой: подвижной состав на своих гусеницах инертен, один солдат привалился к нефтебочке с оранжевым верхом, пытается сыграть что-то на аккордеоне. Может, дурака валяет. Отто выпускает руку своей хористки. Его матушка глушит двигатель, и Отто широко шагает на причал и трусцой бежит швартовать. Затем — краткая пауза: дизельные пары, болотные птицы, тихая нега…

С треском вырулив из-за грузового склада, юзом тормозит чей-то штабной автомобиль, из задней дверцы выскакивает майор еще толще Дуэйна Клёви, только лицо добрее и смутно восточное. По всей голове овечьей шерстью курчавятся седые волосы.

— А! фон Гёлль! — объятия раскрыты, прищуренные глаза блестят — чем? неужто настоящими слезами? — Фон Гёлль, мой дорогой друг!

— Майор Ждаев, — Шпрингер кивает, шаркая ногами по сходням, ибо сюда подтянулся и целый, судя по всему, грузовик контингента в хаки, чудно, что у них наперевес эти автоматы и карабины, дел-то — разгрузить…

Ну да. Не успевает никто и шевельнуться, как они выскакивают и окружают Ждаева и Скакуна, стволы на изготовку.

— Не тревожьтесь, — Ждаев машет рукой и весь сияет, расслабленно пятясь до машины, обхватив Скакуна рукою за талию, — мы ненадолго задержим вашего друга. Можете продолжать работу, а потом отчаливать. Мы сами позаботимся, чтобы он добрался до Свинемюнде.

— Какого черта, — рыча, из рубки показывается фрау Гнабх.

Появляется Хафтунг, весь подергивается, сует руки во всякие карманы и опять высовывает:

— Это кого они арестовали? А как же мой договор? С нами что-то будет? — Штабной автомобиль уезжает. Рядовой состав цепочкой грузится на борт.

— Блядь, — размышляет Нэрриш.

— Думаете, нас замели?

— Думаю, это Чичерин реагирует с интересом. Как вы и говорили.

— Ай, так теперь…

— Нет-нет, — ладонь на рукаве, — он прав. Вы безобидны.

— Спасибо.

— Я его предупреждал, а он смеялся. «Еще один скачок, Нэрриш. Мне же все время надо скакать, нет?»

— Так что вы теперь хотите — отбивать его?

На борту какой-то переполох. Русские откинули брезент и обнаружили шимпанзе — те все облеваны, а кроме того, вскрыли водку. Хафтунг моргает и содрогается. Вольфганг валяется на спине, сосет булькающую бутылку, зажав ее ногами. Некоторые шимпы смирны, иные рвутся в драку.

— Неким образом… — Как же Ленитропу хочется, чтобы мужик перестал так изъясняться, — уж это я ему задолжал.

— Ну а я — нет, — Ленитроп уворачивается от внезапного султана желтой шимпанзейской рвоты. — Он, небось, умеет о себе позаботиться.

— Говорит-то он высокопарно. Но в душе он не параноик, а при такой работе это катастрофа.

Тут один шимпанзюк кусает советского младшего сержанта за ногу. Тот вопит, срывает с плеча «сгокарев» и палит от бедра, но к тому времени шимпанзюк уже прыгнул на фал. Еще дюжина тварей, многие — не выпуская из лап водочных бутылок, еп masse[302] кидаются к трапу.

— Не выпускайте их, — верещит Хафтунг.

Из люка сонно высовывается голова тромбониста — осведомиться, что тут происходит, и, пока он не схватывает ситуацию, по лицу его проходится три комплекта розовых подошв. Девчонок, пылающих всеми блестками в предзакатном солнце, трепещущих каждым перышком, сгоняют к баку и корме распустившие слюни красноармейцы. Фрау Гнабх дергает паровой свисток, чем пугает оставшихся шимпанзе, которые догоняют исход с борта.

— Поймайте их, — умоляет Хафтунг, — кто-нибудь. — Ленитроп оказывается между Отто и Нэрришем, по сходням на берег его толкает личный состав в погоне за шимпанзе или девчонками либо просто увлеченный разгрузочными работами. Средь всплесков, мата и девичьего визга, доносящихся с другого борта, продолжают являться хористки и музыканты — и туда-сюда бродить. Очень трудно разобраться, что за хуйня тут вообще происходит.

— Слушай. — Над бортом склоняется фрау Гнабх.

Ленитроп подмечает хитрый прищур.

— У вас есть план.

— Вам нужен отвлекающий маневр.

— Чего? Чего?

— Шимпанзе, хористки, лабухи. Все это обманки. А вы втроем тем временем улизнете и умыкнете Der Springer.

— Можем спрятаться, — Нэрриш озирается окрест глазами гангстера. — Никто и не заметит. Ja, ja! Судно отойдет так, будто мы на борту!

— Без меня, — грит Ленитроп.

— Ха! Ха! — грит фрау Гнабх.

— Ха! Ха! — грит Нэрриш.

— Я лягу в дрейф к норд-весту, — продолжает эта безумица, — в протоке между островком и этой треугольной штукой, которую построили на прибрежной полосе.

— Испытательный Стенд X.

— Броское имечко. Думаю, к тому времени прилив уже довольно подымется. Зажгу огонь. Отто! Отдавай концы.

— Zu Befehl, Mutti![303]

Ленитроп и Нэрриш броском укрываются за грузовым сараем, отыскивают крытый вагон и прячутся внутри. Никто не замечает. Мимо в разные стороны пробегают шимпанзе. Солдаты, что за ними гоняются, кажется, уже совсем разозлились. Где-то выдувает гаммы кларнетист. Двигатель суденышка откашливается и взревывает, вдаль бурлят винты. Немного погодя в вагон забираются Отто и его девчонка, переводят дух.

— Ну что, Нэрриш, — почему бы не спросить Ленитропу, — куда, по-вашему, его увезли, а?

— Насколько я успел заметить, Блок Четыре и весь комплекс к югу пустуют. Я бы решил — монтажный корпус у Испытательного Стенда VII. Под большим эллипсом. Там подземные тоннели и казематы — для штаб-квартиры идеально. Вроде комплекс в основном неплохо выстоял, хотя у Рокоссовского был приказ все сровнять с землей.

— Ствол есть? — Нэрриш качает головой. — У меня тоже. И что же вы за спекулянт тогда? без ствола?

— Я раньше занимался инерциальным наведением. Полагаете, я стану реверсировать?

— Н-ну а чем же нам тогда орудовать? Мозгами?

Небо в щелях вагона темнеет, облака отливают оранжевым, мандариновым, тропическим. Отто и девушка шепчутся в углу.

— От этого надо избавиться, — Нэрриш со своим поганым языком. — Пять минут как от мамочки, а уже Казанова.

Отто горячо излагает свои взгляды на Заговор Матушек. У девушек нечасто встречаются сочувственные уши. Матушки раз в год сходятся вместе — тайно, на таких гигантских съездах — и обмениваются информацией. Рецептами, играми, ключевыми словами, отпирающими их детей.

— Что твоя говорила, когда хотела, чтобы тебе стало стыдно?

— «Я руки до кости изработала!» — грит девушка.

— Точно! А еще готовила, бывало, эти жуткие рагу — с-с картошкой, луком…

— И ветчиной! Ветчину накрошит…

— Видишь, видишь? Это ж не может быть совпадением! У них состязания — Матушка Года, кормление грудью, смена пеленок, им время засекают, конкурс рагу, ja, — а потом, ближе к концу, уже выпускают детей. На сцену выходит Государственный Обвинитель. «Через минуту, Альбрехт, мы выведем твою матушку. Вот „люгер“, полностью заряжен. Государство гарантирует тебе полную свободу от всякой ответственности. Делай, что пожелаешь, — вообще что угодно. В добрый путь, мальчик мой». Пистолеты заряжены холостыми, натюрлих, но несчастное дитя этого не знает. В финал проходят только те матушки, в которых стреляли. Тут задействуют психиатров, и судьи сидят с секундомерами, замеряют, насколько быстро сломаются детки. «Ну что, Ольга, разве Мутти не славно поступила, когда расстроила твой роман с тем волосатым поэтом?» «Мы понимаем, что вы со своей мамой, Герман, э-э, крайне близки. Помнишь, как она тебя застукала — ты мастурбировал в ее перчатку? А?» Наготове стоят санитары — уволочь детей, в слюнях, с воплями, клоническими конвульсиями. В конце концов на сцене остается всего одна Матушка. На голову ей надевают традиционную шляпу с цветами, вручают скипетр и державу, что в данном случае — позолоченный кусок тушеного мяса и хлыст, — а оркестр играет «Тристана унд Изольду».

□□□□□□□

На исходе сумерек они выбираются. В Пенемюнде просто сонный летний вечер. Над головой курсом на запад пролетает косяк уток. Русских поблизости нет. Над входом в складской сарай горит одинокая лампочка. Отто с девушкой рука об руку бредут по причалу. К ним подбирается обезьяна, берет Отто за свободную руку. К югу и северу Балтика все развертывает низкие белые волны.

— Чё творится, — спрашивает кларнетист.

— На, сожри банан, — у тубиста набит рог, и в раструбе его приблуды захована приличных размеров гроздь.

К тому времени, как они выступают, опускается ночь. Они, полетная бригада Шпрингера, движутся вглубь по рельсам. По сторонам шлаковой насыпи башнями высятся сосны. Впереди шебуршатся жирные пегие кролики, мелькают лишь их белые пятна, нет причин предполагать, будто они кролики и есть. Хильда, подруга Отто, красиво спускается из лесов с его фуражкой, которую до краев наполнила круглыми ягодами — пыльно-синими, сладкими. Музыканты рассовывают бутылки водки по всем наличным карманам. Это сегодняшний ужин, и Хильда, в одиночестве опустившись на коленки у ягодных кустов, помолилась о красоте для них всех. Уже слышно, как на болотах заводятся первые квакши, как высокочастотно пищит летучая мышь на охоте, а еще — ветер в древесных верхушках. И кроме того — совсем издали — выстрел-другой.

— В моих обезьян стреляют? — стуча зубами, бормочет Хафтунг. — Они по 2000 марок штука. Как же я опять столько соберу?

Через рельсы — и прямо по Ленитроповым ногам — переметывается семейка мышей.

— Я-то думал, здесь просто большое кладбище. Видимо, зря.

— Мы тут расчищали только то, что требовалось, — вспоминает Нэрриш. — А основное осталось — лес, жизнь… может, где-то дальше еще есть олени. Здоровые ребята с темными рогами. И птицы — бекасы, лысухи, дикие гуси, — грохот испытаний сгонял их в море, но когда стихало, они всегда возвращались.

Даже не дойдя до летного поля, они дважды вынуждены рассредоточиваться по лесам: первый раз — из-за патруля, а потом от Пенемюнде-Ост пыхтит паровоз, фара взрезает тонкую ночную дымку, на подножках и лесенках висит солдатня с автоматами. Мимо в ночи скрежещет и лязгает сталь, охрана мимоездом треплется, никакого напряжения и в помине.

— Все равно могут за нами, — шепчет Нэрриш. — Пошли.

Через рощицу, затем, осторожно — на взлетное поле. Восстал острый серп луны. В костяном свете рядом драпают обезьяны, свесив руки до земли. Переход нервный. Тут все — идеальные мишени, никакого укрытия, кроме самолетов, с бреющего обращенных в мощи, так и не тронулись с места: заржавленные стрингеры, обгорелая краска, закрылки вогнаны в землю. К югу тлеют огоньки прежнего комплекса люфтваффе. По дороге на дальнем краю летного поля то и дело урчат грузовики. В казармах поют, а где-то еще — радио. Вечерние вести невесть откуль. Из такого далека, что не только слов, но и языка не разобрать, один старательный бубнеж: новости, Ленитроп, случаются без тебя…

По дегтебетону они добираются к дороге и приседают в дренажной канаве — прислушиваются, кто ездит. Вдруг слева зажигаются желтые огни ВПП — их двойная цепь тянется к морю, яркость пару-тройку раз подскакивает, пока не успокаивается.

— Кого-то ждут, — догадывается Ленитроп.

— Скорее провожают, — рявкает Нэрриш. — Давайте быстрее.

Опять в сосняках, идя по накатанной грунтовке к Испытательному Стенду VII, они начинают подбирать отбившихся девчонок и шимпанзе. Их обволакивает хвойный аромат: кромки дороги все усыпаны старыми иголками. Ниже по склону возникают огни: деревья редеют, и взору является площадка испытательного стенда. Монтажный корпус — в высоту футов сотню, звезды загораживает. Меж открытыми раздвижными дверьми — высокая яркая полоса, свет убегает наружу. Нэрриш хватает Ленитропа за руку.

— Вроде машина майора. И двигатель не выключен. — К тому же — куча прожекторов на заборах, поверху оплетенных колючкой, а вдобавок повсюду бродит чуть ли не дивизия охранников.

— Кажись, пришли, — Ленитроп несколько нервничает.

— Ш-ш. — Гул самолета, одномоторный истребитель кругом заходит на посадку, держась пониже, ближе к соснам. — Времени мало. — Нэрриш собирает остальных и раздает указания. Девушкам — заходить с фронта, петь, плясать, адски клеить изголодавшихся по бабью варваров. Отто попробует вырубить автомобиль, Хафтунг всех соберет и приготовит к рандеву с рыбацкой лодкой.

— Сиськи-письки, — ворчат девушки, — сиськи-жопки. Вот и все, на что мы тут годны.

— Ай, заткнитесь, — рычит на них Г. М. Б. Хафтунг — такова его обычная манера в обращении с прислугой.

— Между тем, — продолжает Нэрриш, — мы с Ленитропом идем за Шпрингером. Когда найдем его, попробуем вынудить их к пальбе. Это вам сигнал — бегите как подорванные.

— Ох, куда ж без пальбы-то, — грит Ленитроп, — вдоба-авок, может, вот чего? — Его только что блистательно осенило: липовые «коктейли Молотова», усовершенствованный старый трюк Зойре Обломма. Он берет бутылку водки, тычет в нее и скалится.

— Да эта дрянь же почти не горит.

— А они подумают, что тут бензин, — начинает ощипывать страусиные перья с костюма ближайшей хористки. — И вы только представьте, как надежно при этом будет нам.

— Феликс, — обращается к тубисту кларнетист, — мы во что с тобой впутались? — Феликс жует банан и живет мгновеньем. Немного погодя он откочевывает в леса вместе с остальными оркестрантами, и оттуда слышно, как они бродят кругами, дудя и поблеивая друг дружке. Хильда и Ленитроп изготовляют Фальшивые Фугаски, остальные девчонки свалили, цыц-унд-арш[304], вниз по склону.

— Чтоб угроза была правдоподобной, — шепчет Нэрриш, — нам понадобятся спички. У кого есть?

— Негу.

— У меня тоже.

— Черт, в зажигалке кремень стерся.

— Kot, — всплескивает руками Нэрриш, — Kot, — убредает в леса, где сталкивается с Феликсом и его тубой. — У вас тоже нет спичек.

— У меня есть «зиппо», — отвечает Феликс, — и две «Короны Короны» из клуба американских офицеров в…

Минуту спустя Нэрриш и Ленитроп, каждый прикрыв ладонью уголек лучших гаванских, бормотушат, аки два кота из мультика, к Испытательному Стенду VII, за пояса заткнуты зажигательные бомбы из водочных пазырей, а за ними на морском бризе трепещут страусиные перья фитилей. План таков: с другой стороны испытательного стенда вскарабкаться на песчаную насыпь, поросшую низким кустарником и увенчанную соснами, и штурмовать Монтажный Корпус с тылу.

Наш Нэрриш тут наводчик был, прицел он целил свой. В Ракетный Полдень каждый день и смерть, и пир горой… Вот только Нэрришу в свое время как-то удалось избежать почти всех этих радостей.

Фактически не бывало такого, чтобы двое подбирались к некоему священному Центру хуже экипированными — со времен Чичерина и Ажакыпа Кулана, что потащились через пески на Север, дабы обрести свой Киргизский Свет. А это зазор лет в десять. Сообщает сему времяпрепровождению ту же уязвимость к рекордсменам, что и бейсбол — вид спорта, столь же оплетенный паутинами белых намеков на зловещее.

Подкрад К Священному Центру вскоре станет Зональным развлечением номер один. Благоухающий расцвет уже почти настал. Скоро на поле вывалит больше чемпионов, знатоков, чародеев всех чинов и мастей, нежели за всю прежнюю историю игры. Всем предприятием, если оно честное и благородное, будет управлять солнце. Гауссова кривая нормального распределения вылезет грыжей в сторону отменного. И таких поддавал, как наши Нэрриш и Ленитроп, к тому времени уж изведут на корню.

Ленитроп, как отмечалось, по крайней мере с эпохи «Анубиса» уже тончает, рассеивается. «Личная плотность, — это Курт Монтауген в своем пенемюндском кабинете, что всего в нескольких шагах отсель, излагает Закон, который однажды получит его имя, — прямо пропорциональна временной пропускной способности».

«Временная пропускная способность» — это ширина полосы пропускания твоего настоящего, твоего сейчас. Это уже знакомая «At», рассматриваемая как зависимая переменная. Чем больше живешь прошлым и будущим, тем выше твоя пропускная способность, тем плотнее у тебя персона. Но чем уже у тебя ощущение Сейчас, тем ты хилее. Может и до того дойти, что с трудом припомнишь, что делал пять минут назад или даже — как теперь Ленитроп — что делаешь здесь, у подножья этой колоссальной изогнутой насыпи…

— Э, — раззявив рот, он оборачивается к Нэрришу, — что мы тут…

— Что мы тут что?

— Что?

— Вы сказали: «Что мы тут…», потом замолчали.

— Ой. Черт, и впрямь — чего это я?

Что же до Нэрриша, он слишком нацелен на дело. Этот великий Эллипс он всегда видел так, как ему видеть и полагалось, — и никак иначе. Грета Эрдман, напротив, наблюдала здесь ржавых кардиналов, что кланялись, в точности как и прежде, поджидаючи, лица под капюшонами, гладкими обтекателями Ничто… всякий раз, когда Танатц обрушивал свой хлыст на ее кожу, ее забирало, влекло к новому проницанью в Центр: с каждым хлестом чуть глубже… пока однажды, знает она, ей не откроется тот первый проблеск, и впредь будет лишь абсолютная тяга, господствующая мишень… щ-щ-щ-щелк козлы водонапорных башен цвета костного угля в вышине, склоненные к великому ободу, видимые над деревьями в свете блеклом и синюшнофиолетовом, как закаты в Пенемюнде при зябкой медленной погоде, пригодной для запуска… долгий взгляд с гребня какой-нибудь нижнеземельной дамбы в небо, текущее до того ровно и до желтизны буро, что солнце за ним может быть где угодно, а кресты вращающихся ветряных мельниц могут оказаться мазками спиц самого ужасного Ездока — Ленитропова Ездока, двух его взрывов в вышине, его целестиального циклиста…

Нет, но даже Это лишь кратко мигает по кусочку дольной топографии Ленитропа, тает и впитывается в поверхность, исчезая. Так ему сходит с рук еще одна халатность… и так же наверняка произрастает Недоходяжество его… Нет никакого здравого расчета надеяться на некий поворот, некий сюрприз я-вижу — от Ленитропа не дождешься. Вот он — лезет вверх по стенам честного церемониального сплетенья, решив, что способен разобраться, где бестеневой полдень, а где нет. Но о, Яйцо, из коего вылупилась летучая Ракета, пупок 50-метрового радионеба, все должные призраки места — простите ему онеменье, его равнодушное витийство. Простите кулак, что не сжимается в его груди, сердце, что не твердеет ни при каком приветствии… Простите его, как вы простили Чичерина в Киргизском Свете… Грядут дни получше.

Ленитроп слушает далекую перипатетику тубы и кларнета, коим уже подпевают тромбон и тенор-сакс, старается различить мелодию… и взрывы хохота солдат и девчонок слушает… там, похоже, уже гудит балёха… может, и холостячки…

— Слышьте, а чего мы не, э… что вы… — Нэрриш, кожистое пугало, пытаясь не обращать внимания на поведение Ленитропа, решил разобрать свою зажигательную бомбу: откупоривает водку и помавает горлышком под носом, а после вливает в себя. Цинично, по-торгашески щерится Ленитропу:

— Нате. — Под белой стеной — молчание.

— Ой, да, я думал, это бензин, но, с другой стороны, это же липа, на самом-то деле там водка, правда?

Только за насыпью, на арене — что бы это могло быть вот сию минуту, подкарауливает в ломаном лунном свете, в камуфляжных пятнах от стабилизаторов до точки острия ополоумела головоломкой… суждено ли ей, стало быть, и впрямь никогда тебя не найти сызнова? И даже в худший час ночи, когда карандашные слова на странице твоей — лишь в Δt от того, что они обозначают? А внутри корчится жертва, перебирая четки, трогая дерево, избегая любого Оперантного Слова. Неужто она и впрямь за тобой никогда не придет, а?

У водонапорных башен они лезут вверх, к ободу. Песок затекает в башмаки, шипит вниз по склону. На вершине, оглянувшись мельком, за деревьями они видят освещенную взлетную полосу, истребитель уже приземлился, его окружают наземно-командные тени — заправляют, обслуживают, разворачивают. Дальше по полуострову заплатками, кривыми, зигзагами тлеют огни, но с этой стороны, где прежние южные Корпуса ОКР, все черно как смоль.

Они проталкиваются сквозь сосновые ветви и снова вниз — в Яйцо, где германское железо давно разграблено и все превращено в русский автопарк. Они спускаются, и угол громадного Монтажного Корпуса высится пред ними за сотней ярдов джипов и грузовиков. Ниже и правее — трех-четы-рехуровневый испытательный каркас со скругленной, как бы гофрированной верхушкой, а под каркасом — длинный ров в форме плосковатой буквы V.

— Канал охлаждения, — согласно сведениям Нэрриша. — Они, вероятно, внизу. Заходить придется тут.

Они одолели полсклона — до вкопанной в грунт насосной станции, что нагнетала холодную воду, уносившую с собой неимоверный жар испытательных запусков. Теперь станция демонтирована, внутри опустело и темно. Ленитроп и двух шагов не успевает сделать за порогом, как с кем-то сталкивается.

— Прошу прощенья, — хотя вырвалось отнюдь не хладнокровно.

— О, пустяки. — Русский акцент. — Ничего страшного. — Он теснит Ленитропа наружу — ох, какой неприятный младший сержант у нас тут, футов 8–9 росту.

— Ну, это… — и тут в них втыкается Нэрриш.

— Ой. — Нэрриш хлопает на часового глазами. — Сержант, вы разве не слышите музыку? Вы почему не в Монтажном Корпусе, вместе с товарищами? Там, насколько я понимаю, их развлекает некоторое количество рьяных фройляйн, — мырг, мырг, — в чарующем, прямо скажем, дезабилье.

— Совершенно, я полагаю, божественно, — отвечает часовой, — для некоторых.

— Kot… — Тактика пошла по перевалу.

— А кроме того, это не разрешается, глупышки стоеросовые.

Вздохнув, Нэрриш замахивается бутылкой, обрушивает ее вниз — или наверх — на затылок часового, сбив ему подшлемник — и только-то.

— Шалунишки, — русский, несколько уязвленный, нагибается за своим головным убором. — Ну честное слово, я вынужден задержать вас обоих.

— Хватит болтологии, — рычит Ленитроп, взмахивая тлеющей сигарой и «коктейлем Молотова». — Давай сюда оружие, Иван, или я превращу тебя в живой осветительный патрон!

— Гадкие какие, — надувается часовой, как-то слишком уж быстро снимая «Дегтярев»: Ленитроп уворачивается, целит в промежность традиционным проворным пинком, кой промахивается, зато вышибает автомат, на который предусмотрительно пикирует Нэрриш. — Звери, — хнычет русский, — ох, гадкие, ужасные… — и удирает в ночь.

— Две минуты, — Нэрриш уже в насосной станции. Ленитроп хватает у него автомат и бежит следом, разгоняясь по уклону коридора. Шаги звонко учащаются, все резче по бетону — до металлической двери: из-за нее слышно, как поет и пьяно лопочет Шпрингер. Ленитроп снимает автомат с предохранителя, и Нэрриш распахивает дверь. За нею сидит хорошенькая блондинка из вспомогательной службы, в черных сапогах и очках в стальной оправе, стенографирует все, что услышит от Шпрингера, который счастливым фанфароном опирается на холодную водопроводную трубу в четыре фута высотой, что идет через всю комнату.

— Бросайте карандаш, — командует Ленитроп. — Так, где майор Ждаев?

— На совещании. Если вы любезно сообщите фамилию…

— Наркота, — верещит Нэрриш, — они ему дали какую-то наркоту! Герхардт, Герхардт, — ответь мне!

Ленитроп опознаёт симптомы.

— Это Амитал Натрия. Все в норме. Пошли.

— Я предполагаю, что майор вернется с мину ты на минуту. Они наверху в гауптвахте, курят. Нет ли номера, по которому вас можно будет найти?

Ленитроп подлез под одну мышку Шпрингера, Нэрриш — под другую, и тут в дверь громко тарабанят.

— Курят? Что курят?

— Ленитроп, сюда.

— А. — Они выволакивают Шпрингера в другую дверь, которую Ленитроп запирает за собой на засов и заваливает конторским шкафом, после чего тащат Шпрингера наверх по лестнице в длинный прямой коридор, освещенный шестью-семью лампочками, — прогалины между ними очень темны. По стенам от пола до потолка бегут толстые связки измерительной проводки.

— Нам конец, — сипит Нэрриш. До измерительного бункера — 150 ярдов и никакого прикрытия, кроме теней между лампочками. Этим пташкам — на одну фигурную очередь.

— Она ничего не шлепает, гетеропрыть, — возопляет Герхардт фон Гёлль.

— Попробуй сам идти, — Ленитроп перепуган до обгаженных штанов, — давай же, мужик, сейчас нас за жопу возьмут! — За ними следом по тоннелю эхом несется грохот. Приглушенная автоматная очередь. И еще одна. Вдруг в двух тусклых озерках света впереди материализуется Ждаев — на обратном пути в кабинет. С ним приятель: при виде Ленитропа в 40 ярдах улыбается — широченная стальная усмешка. Ленитроп выпускает из рук Шпрингера и бежит к следующему свету, ствол наготове. Русские озадаченно хлопают глазами. — Чичерин! Эй!

Останавливаются лицом друг к другу, каждый в своем освещенном кружке. Ленитроп припоминает, что у него преимущество. Полувиновато улыбается, поводит дулом в их сторону, придвигается ближе. После дискуссии, вроде бы попусту затянутой, Ждаев и Чичерин решают поднять руки.

— Ракетмен!

— Здрасьте.

— Что это вы делаете в такой фашистской форме?

— Вы правы. Я, наверно, лучше в Красную армию запишусь. — Нэрриш приваливает Шпрингера к гладким кабелям в резине и серебристой сеточке и подходит разоружить русских. За спиной в конце тоннеля войска по-прежнему вышибают двери.

— Не хотите, ребята, раздеться, а? Слышьте, Чичерин, как вам, кстати, понравился гашиш?

— Ну, — стягивая брюки, — мы в будке наверху только что покурили… Ракетмен, вы потрясающе чувствуете момент. Он же просто что-то с чем-то, Ждаев, скажите?

Ленитроп высвобождается из смокинга.

— Только стояк себе, приятель, не заработайте.

— Я серьезно. Это ваш Schwartzphänomen[305].

— Хватит вола вертеть.

— А вы и не знаете. Он вам весь балет ставит. Мой, например, вечно пытается меня ликвидировать. Нам вот чем нужно обменяться, а не мундирами.

Маскировочная бодяга усложняется. Китель Ждаева с золотозведными погонами накидывают на Скакуна, который сейчас мурлычет всем попурри Курта Вайля. Ждаев облачается в белый костюм Шпрингера, затем майора и Чичерина связывают их же ремнями, а вдоба-авок и галстуками.

— Так — идея в том, — поясняет Ленитроп, — что вы, Чичерин, будете изображать меня, а вот майор… — В сей миг дверь в конце тоннеля разрывается настежь, и в коридор влетают две фигуры со зловещими автоматами «суоми» — дисковые магазины здоровые, как барабаны у Джина Крупы. Ленитроп стоит на свету в мундире Чичерина и драматично машет, указывая на двух связанных по рукам и ногам офицеров. — Постарайтесь хорошенько, — бормочет он Чичерину. — Я вам доверяю, но осторожно — у меня отличный пассивный словарный запас, я пойму, что вы говорите.

Чичерин-то не возражает, но запутался.

— А я-то кем должен быть?

— Ох блядь… слушайте, прикажите им просто сходить наверх и проверить насосную станцию, это срочно. — Лени троп жестикулирует и шевелит губами в такт, пока Чичерин излагает. Похоже, сработало. Те двое отдают честь и удаляются через собственноручно расстрелянную дверь.

— Вот павианы, — Чичерин качает головой. — Павианы черножопые, да и только! Откуда вы знали, Ракетмен? Хотя, конечно, ничего вы не знали, это все «Швардфеномен». Прекрасный штрих. Когда те двое смотрели на меня через окно. И я подумал — ну, знаете, подумал примерно то же, что, сами подумайте, я бы и подумал…

Но Ленитроп уже вне зоны слышимости. Шпрингер теперь научился спотыкаться иноходью. Они добираются до измерительного бункера, больше ни с кем не столкнувшись. За дверью с бронестеклом, за их собственными отражениями — все тот же испытательный каркас, окна вышиблены, по всей конструкции немецко-экспрессионистской рябью стекает серо-черная маскировка. Два бойца, известное дело, рыщут вокруг насосной станции, ничего не находя. Вот они снова исчезают внутри, и Нэрриш открывает дверь.

— Скорей. — Они просачиваются наружу, на арену действий.

Вновь взобраться по склону и углубиться в лес — это какое-то время. Появляются Отто и Хильда. Они изящно лишили машину и водителя Ждаева ручки распределителя зажигания. Поэтому теперь им четверым предстоит взгромоздить заливающийся трелями полезный груз — Герхардта фон Гёлля — на несколько захудалых футов песчаной насыпи: хуже сконструированной силовой установки этот испытательный стенд уже давненько не видывал. Отто и Хильда тянут Шпрингера за руки, Нэрриш и Ленитроп толкают в корму. Где-то на полпути вверх Шпрингер испускает неимоверный ветер, что много минут эхом разносится по всему историческому эллипсу, вроде как: а теперь, публика, только для вас — моя анальная пародия на A4…

— Ох, еб твою, — рявкает Ленитроп.

— Эрегированный зеленый конь планетоида и кости, — в ответ кивает Скакун.

Музыка и болтовня вдалеке у Монтажного Корпуса уже замерли, их сменило неприятное затишье. Перевалили наконец через верх и снова в лес, где Шпрингер упирается лбом в древесный ствол и принимается неудержимо блевать.

— Нэрриш, мы рискуем жизнью из-за этого хама?

Однако тот занят — помогает друг)? туже сжать живот.

— Герхардт, все в порядке? Чем вам помочь?

— Прелестно! — давится Шпрингер, рвота струйкой стекает по подбородку. — Ах-х. Как это изумительно!

Подваливают шимпанзе, лабухи, танцовщицы. Их приносит на рандеву. За последнюю дюну и вниз, к утоптанному шлаковому треугольнику Испытательного Стенда X, за ним — море. Музыканты некоторое время играют что-то вроде марша. За нижним пляжем прибой оставил им полоску песка.

Однако фрау Гнабх нигде не видно. Хафтунг идет за ручку с обезьяной. Феликс вытряхивает из тубы слюни. Хористка с волосами медового оттенка — как ее зовут, Ленитроп так и не понял, — обхватывает его руками:

— Мне страшно.

— Мне тоже. — Он ее обнимает.

И тут разверзается преисподняя — ух-ухают сирены, над ними прожектора начинают обыскивать заросли, моторы грузовиков и командные вопли. Полетная бригада соступает со шлака и припадает к земле в спартине.

— Трофеев автомат и два пистолета, — шепчет Нэрриш. — Подойдут к нам с юга. Одного хватит, чтобы пойти и задержать их. — Он кивает и начинает проверять железо.

— Вы с ума сошли, — шипит Ленитроп, — вас убьют. — Слышна суматоха возле Испытательного Стенда VII. Одна за другой на дороге появляются фары.

Нэрриш постукивает Шпрингера по подбородку. Непонятно, соображает тот, кто такой Нэрриш, или нет.

— Lebe wohl[306], — как бы там ни вышло, Шпрингер… Наганы рассованы по карманам шинели, автомат в охапку — Нэрриш, в три погибели согнувшись, отбывает бегом по берегу и не оглядывается.

— Где судно? — Хафтунг в жгучей панике. Лишь утки, переполошившись, крякают друг на друга. В траве перемещается ветер. Когда шарят прожектора, сосновые стволы выше по склону вспыхивают, сияя глубоко, ужасно… а у всех за спинами трясется и струится Балтика.

Сверху выстрелы, затем — может, от Нэрриша ответ — автоматная очередь. Отто покрепче обнимает свою Хильду.

— Кто-нибудь читает азбуку Морзе? — интересуется девушка у Ленитропа под боком, — потому что вон там мигает огонек, видите, на верхушке вон того островка? уже несколько минут. — Три точки, точка, точка, еще три точки. Снова и снова.

— Гм-м, СЕЕС, — размышляет Феликс.

— А может, это не точки, — грит тенор-сакс, — может, это тире.

— Забавно, — грит Отто, — тогда выходит ОТТО.

— Так это ж ты, — грит Хильда.

— Матушка! — верещит Отто, забегает в воду и машет мигающему огоньку. Феликс принимается бумкать тубой по-над водой, остальные оркестранты тоже вступают. Их накрывает лучом прожектора, и тени камыша вспарывают песок. Взревывает судовой двигатель. — Вот она идет, — Отто подпрыгивает в хляби.

— Эй, Нэрриш, — Ленитроп щурится, пытаясь разглядеть наводчика в том свете, что всю дорогу был слишком слаб, — пошли. Отступаем. — Ответа нет. Но стрельба продолжается.

Погасив ходовые огни, самым полным ходом суденышко мчится к ним — фрау Гнабх что, решила протаранить Пенемюнде? нет, вот она дает полный назад — визжат подшипники, из-под винтов гейзеры пены, судно, развернувшись, останавливается.

— Все на борт, — ревет матушка.

Ленитроп все голосит, призывая Нэрриша. Фрау Гнабх наваливается на паровой свисток. Но ответа нет.

— Блядь, я должен его вытащить… — Феликс и Отто хватают Ленитропа сзади и волокут на борт, а Ленитроп пинается и матерится. — Его же убьют, пиздюки, отпустите… — Между тут и Испытательным Стендом VII через гребень дюны переваливают темные силуэты, у них на уровне пояса мелькает оранжевое, секунду спустя доносятся ружейные выстрелы.

— Убьют нас. — Отто сгружает Ленитропа через фальшборт и сам рушится сверху. Их уже нашел и нанизал прожектор. Стрельба громче — в воде соски и брызги, пули молотят в корпус.

— Все на месте? — клыки фрау обнажены в ухмылке. — Прекрасно, прекрасно! — К ним тянется последний обезьян, Хафтунг хватает его за руку, и примат несколько ярдов болтается за бортом, ноги в воде, а судно самым полным вперед срывается с места, и лишь тогда шимпанзюку удается забраться наверх и внутрь. С берега палят в море, но слишком далеко, а в конце концов — и не слышно.

— Эй, Феликс, — грит тенор-сакс, — как думаешь, в Свинемюнде шару слабать можно?

В конце Джон Диллинджер на пару секунд обрел странное милосердие в экранных образах, которые еще не вполне стерлись с его сетчатки: нераскаявшийся Кларк Гейбл идет жариться на стуле, из стали в коридоре смертников мягко сочатся голоса прощай, Чернявый… отказывается от смягчения приговора, которое предлагает старый друг, а теперь губернатор Нью-Йорка Уильям Пауэлл, худосочный и безвольный снисходительный обсос, Гейблу просто охота со всем этим покончить, «Умри, как живешь — ни с того ни с сего, не тяни кота за хвост…», — а тем временем сучонок Мелвин Первис, обложивший снаружи кинотеатр «Биограф», закурил роковую сигару и ощутил у себя во рту пенис официальной благодарности — и по сигналу федеральное ссыкло со своей педерастической меткостью уничтожило Диллинджера… у обреченного случилась некая перемена личности — ты еще некоторое время реальными мышцами лица и голосом чувствовал, что и был Гейблом, иронические брови, гордая, сияющая, змеиная голова, — что проведет Диллинджера сквозь эту засаду и немного облегчит переход к смерти.

А вот Нэрриш, который съежился внутри нескольких разбитых метров бетонной дренажной трубы, перебежав сюда под стеной Испытательного Стенда VII, сжался и скрючился в вони застойных ливневых вод, стараясь не сопеть слишком громко, чтоб его не выдали шлепки эхо, — Нэрриш не был в кино со времен «Der Müde Tod»[307]. Так давно, что забыл, чем заканчивается, последний Рилькэлегический кадр, где усталая Смерть уводит двух влюбленных рука об руку прочь по незабудкам. Оттуда никакой помощи не дождешься. Сегодня же Нэрриш доведен до последнего пистолета-пулемета в своей карьере, иностранного и перегретого… и беспокоиться о волдырях на ладонях завтра уже не придется. Никаких источников милосердия не предвидится, за исключением жесткого стрелкового оружия, обожженных пальцев — жестоко уходить так для специалиста по наведению, который всегда честно вкалывал за честные деньги… Ему же делали предложения… мог бы поехать на восток в «Институт Рабе» или на запад в Америку и на $6 в день — но Герхардт фон Гёлль посулил ему блеск, джекпоты, шикарную дамочку под ручку, слышьте, а чего не под обе ручки? — и после бедного линейного Пенемюнде Нэрриша разве можно упрекнуть?

Никогда не требовалось весь План обозревать… да это любому будет чересчур… неправда? Эта стратегия «S-Gerät», за которую он сегодня из кожи вон лезет, лишь бы умереть, — что знает он обо всех намерениях Скакуна в этом деле? Нэрришу представляется разумным, что, раз он меньше, то и пожертвовать должны им, если это поможет Шпрингеру выжить, пережить хотя бы лишний день… военное мышление, ja, ja… но менять уже слишком поздно…

Хоть намек был ли в свое время у программы «S-Gerät» в Нордхаузене на то, что постфактум явится столько людей, наций, фирм, общностей интересов? Разумеется, ему тогда польстило, что его избрали модифицировать систему наведения, хоте поправки были и незначительны… вряд ли стоили особого обращенья… но все равно, то был его первый исторический миг, и он кисло прикидывал, что последний, — до встречи, то есть, с командой вербовщиков Шпрингера в самые дождливые дни июня… Встречи в кафе и у входов на кладбища вокруг Брауншвейга (лепные арки, лозы каплют на тонкие шейки) без зонтика, но с этим светом, с колоколом надежды внутри — полем, нафаршированным силовыми линиями, дабы расширяться, наполнять, поддерживать в нем доброе здравие и дух… Берлин! Кабаре «Чикаго»! «Кокаин — или карты?» (реплика из старого кино, которое в то лето любили все приголубленные тяжеловесы)… вот где Звездный Час!

Но вместо всего этого звонкая яркость внутри привела его сюда: здесь, в трубе осталась лишь пригоршня минут…

Замысел был — всегда нести при себе фиксированную величину, А. Иногда использовался мост Вина, настроенный на определенную частоту At, свистящий, обремененный знаменьем, внутри электрических коридоров… а тем временем снаружи, по традиции в таких делах, собиралась бы некая величина В, наращивалась, пока Ракета набирает скорость. Поэтому при нарастании до заданной скорости Бренншлусса — «v°1», подстегиваемые электрошоками, как любая крыса, загоняемая в этот очень узкий лабиринт чистого пространства, — да, радиосигналы с земли будут проникать в тело Ракеты, и рефлекторно — буквально посредством электросигнала, идущего по рефлекторной дуге, контрольные поверхности вздрагивают — и направляют тебя обратно на курс, едва начнешь от него отклоняться (как можно было не оступиться там, наверху, не впасть в это сияющее невнимание, когда тебя так захватило ветром, одной лишь высотой… невообразимыми пламенями у твоих ног?)… потому в этом плотно рулимом переходе все осуществлялось в острейшем, наиболезненнейшем предвкушении, когда В всегда росло до высшей точки, ощутимо, как налет приливной волны, что усмиряет любую самомалейшую тварь и полирует воздух до холодного копошенья… Твоя величина А — сияющее, постоянное А, несомое так, как, должно быть, некогда в ночи высоко над землею упаковали Грааль — в стародавние времена и при воинской мрачности гумора… и однажды утром, когда широкая верхняя губа вся в стально-ватной серости уточной поросли, — фатальный, ужасающий знак, он каждый день брился начисто, это значило, что настал и впрямь Последний День — и, к тому же, лишь суровым шестым чувством, равно верою и чистым восприятием, что В со Множеством Нижних Индексов сразу за линией электрического горизонта на самом деле приближается, быть может, на сей раз — как «Biw», угол прецессии гироскопа, перемещается невидимо, но чувствуется, до ужаса возбуждающе, за металлическим каркасом к углу Аiw (именно так они тебе подсылали контактеров — чтобы вышли на тебя, ты же понимаешь, именно под этим углом). Либо как «BiL», еще одно интегрирование — не скорость прецессии гироскопа, но сам неочищенный электрический ток, кровью стекший с подвижной катушки внутри полюсов, «скованный» маятник… они таким манером мыслили, Проектная Группа, в понятиях плененья, за-прещенья… к железу относились жесточе, более по-солдафонски, нежели большинству инженеров выпадал случай… Они себя чувствовали вполне эдакой сиволапой элитой — и Бреденнинг, и Шмайль, и на оголенный лоб ему ночь за ночью сияли флуоресцентные лампы… В мозгах все они делили меж собою старый-престарый электродекор: конденсаторы переменной емкости из стекла, вместо диэлектрика керосин, латунные платы и эбонитовые крышки, гальванометры «Цейсс» с тысячами регулировочных винтов с тончайшей резьбой, миллиамперметры «Сименс», установленные на сланцевых поверхностях, клеммы, обозначенные римскими цифрами, Стандартные Омы марганцевых проводов в масле, допотопная «Gülcher Thermosäule»[308], работала на отопительном газе, выдавала 4 вольта, никель и сурьма, сверху нахлобучены асбестовые воронки, слюдяные трубки…

Не пристойнее ли гангстерской была та жизнь? Дружба почище… во всяком случае, не такая двуличная… Там мы видели, как нам встраиваться… это определяла сама машинерия… все тогда было ясно, паранойя — это врагам, своим же — никогда…

— А как же СС?

— О, я бы сказал, это враги… [Смех.]

Нет, Клаус, пожалуйста, не отплывай, только не грезь о добрых советских допросах, что завершатся в какой-нибудь горностаевой постели, в каком-нибудь ступоре с ароматом водочного перегара, сам же знаешь, это глупо…

Величина В, Би-нижний-индекс-Эн-то-есть-Нэрриш, уже почти здесь — уже почти готова прожечь собою последний шепчущий покров и сравняться с «А» — сравнять единственный фрагмент себя самого, оставленный ими, чтобы миновать этот миг, несократимую куклу из германского стирола, поистрепавшуюся, фальшивее любого прежнего «я»… пренебрежимо малая величина в этом последнем свете… этот дробот охотницких сапог и ружейные затворы в смазанных пазах…

□□□□□□□

Вот пожалте — Энциан, Андреас и Кристиан, аки Смит, Кляйн да Френч, вламываются в полуподвал: серо-полевой комплект, газетная обувь, подвернутые штанины, руки, голые до локтя, сияют моторным маслом и трансмиссионной смазкой, размахивают карабинами — силу демонстрируют. Только никакие Пустые их тут не увидят. Слишком поздно. Лишь немая кровать да бурый эллипс, что ее кровь оставила на драном тиковом чехле матраса. И зернистыми кляксами по углам — синька… их подпись, их вызов.

— Где же она?.. — Кристиан разве что не в исступлении. Одно словечко не туда — и он кинется мочить первого же Пустого, что под руку подвернется. Мария, его сестра — здесь, была, может быть…

— Лучше мы, — Энциан уже опять в дверях, — где, э… ну, ее муж…

— Павел. — Кристиану хочется посмотреть ему в глаза, но Энциан не желает поворачиваться.

Павел и Мария собирались завести ребенка. Потом их стали навещать Йозеф Омбинди и его присные. Стервятничать научились у христианских миссионеров. У них списки всех женщин детородного возраста. Любая беременность — приглашение зависнуть, вкрасться, налететь. Могут угрожать, пускаться в казуистику, физически соблазнять — целый арсенал методов. Синька — излюбленный абортив.

— Нефтеперегонный завод, — предполагает Андреас Орукамбе.

— В самом деле? Я думал, с этим он завязал.

— Может, не сейчас. — Глаза девушкиного брата вперяются в него жестко, точно кулаки. Энциан, сволочь ты старая, да ты вообще не в курсе…

Они вновь садятся на мотоциклы и стартуют. В темноте мимо несутся взорванные сухие доки, обугленные ребра складов, цилиндрические ломти подлодки, которую так и не собрали. Где-то ныкается британская служба безопасности, но у нее свой инкапсулированный мирок. У британской «G-5» собственное пространство, и Зона конгруэнтна, однако не идентична тому, что разрывают нынче эти серьезные шварцкоммандос верхом на моцыках без глушаков.

Происходят разъединения. Всякая альтернативная Зона мчится прочь от всех остальных, разгоняясь предопределенно, с красным смещением, убегая от Центра. Каждый день мифическая дорога назад, о которой мечтал Энциан, все маловероятнее. Прежде требовалось различать формы одежды, знаки отличия, маркировку самолетов, соблюдать границы. Но теперь позади слишком много решений. Единый корень утрачен еще в майском опустошенье. У всякого сверчка нынче свой шесток, и всякий шесток теперь — Зона.

Толпа ПЛ тусуется у руины декоративного фонтана — десятка два, глаза пепельные и намалеваны на лица белые, как соль. Гереро их обруливают, въезжают на полпролета плоской долгой лестницы, юзят по уклону улицы, верхние зубы стучат об нижние, рамы мотоциклов пронзительно скрипят, вверх и вниз по лестнице мимо бессловесных плозий славянского дыханья. Пепел и соль. В сотне метров из-за стены возникает передвижная установка звукоусиления — голос, взращенный в Университете и давно уставший от текста, вещает:

— Всем очистить улицы. Расходитесь по домам. — Очистить… куда-куда разойтись? Должно быть, ошибка, наверняка это какому-то другому городу…

Вжик под старым нефтепроводом, воздвигнутым на эстакаду, что бежит теперь налево к воде, над головой огромные привинченные фланцы смягчены ржою и промасленной грязью. Далеко по гавани идет танкер, безмятежно покачивается, что паутина звезд… Фъють в гору наискось к бастиону впустую разбазаренных, узлами скрученных, расплавленных и обожженных балочных ферм, дымовых груб, водотяг, трубопроводов, обмоток, изоляторов, преобразованных всеми бомбежками, на земле гравий в пятнах тавота пролетает мимо милю в минуту и погоди-погоди, чего-чего сказал-то — «преобразованных», а?

Не вполне рассвет, нет, но проломы, когда тот свет, которого боишься, проломит некую ночь в такой глубокий час, что и не объяснишь, — Энциана затапливает, ему кажется — необычайным пониманием. Этот змеевидный шлакоотвал, в который он сейчас въедет, этот некогда-нефтеперегонный завод, «Jamf Ölfabriken Werke AG»[309], — отнюдь не руина. Он в идеальном рабочем состоянии. Лишь ждет замыкания нужных контактов, включения… точно, намеренно модифицирован бомбежками, кои никогда и не были вражескими, но входили в план, о котором обе стороны — «стороны?» — договорились с самого начала… да, и что, если теперь мы — ладно, скажем, нам и впрямь полагается быть каббалистами, такова наша истинная Судьба — быть чудотворными талмудистами Зоны, у которой где-то внутри — Текст, и его нужно разобрать на части, аннотировать, объяснить и додрочить до того, что он лимоном выжмется весь до последней капли… так вот, мы допустили — натюрлих! — что священным Текстом этим должна была стать Ракета, orururumo orunere[310] верховное, восходящее, мертвое, пылающее, великое («орунене» уже модифицировано детьми зонгереро и стало «омунене», старшим братом)… нашей Торой. Что ж еще? Ее симметрии, ее задержки между раздражителем и реакцией, ее прелестность зачаровывали нас и соблазняли, а истинный Текст между тем продолжал жить — где-то не здесь, во тьме своей, в нашей тьме… даже в такой дали от Зюдвеста нас не пощадит древняя трагедия утраченных посланий, проклятье, что никогда не покинет нас…

Но если я сейчас еду через него — через Достоподлинный Текст, — если это он и есть… или же если я где-то в разрухе Гамбурга сегодня его миновал, вдыхая пепельный прах, совершенно упустил из виду… если то, что «ИГ» построило на этом месте, — вовсе не окончательная форма, но лишь комбинация фетишей, приманок для особых орудий в виде бомбардировщиков 8-й ВА[311]да все «Союзные» самолеты строились бы, в конечном итоге, «ИГ» при посредстве Директора Круппа через его английские связи, — бомбардировка была точным промышленным процессом конверсии, каждый выброс энергии точно располагался в пространстве и времени, каждая ударная волна чертилась заранее, дабы воплотить в точности сегодняшнюю руину, тем самым декодируя Текст, тем самым кодируя, перекодируя, передекодируя священный Текст… Если оно в рабочем состоянии, что оно должно делать? Инженеры, построившие это как нефтеперегонный завод, о дальнейших шагах — ни сном ни духом. Их проект был «окончателен», и о нем позволительно было забыть.

Значит, Война эта никогда и не была политической, вся политика в ней — театр, лишь бы народ отвлечь… втайне же она диктовалась нуждами техники… сговором между людьми и технологиями, тем, чему требовался энергетический выплеск войны, и оно голосило: «К черту деньги, на кону сама жизнь [вставьте имя Нации]», — но имело в виду, скорее всего: близится заря, мне нужна кровь этой ночи, мой бюджет, бюджет, аххх еще, еще… Подлинными кризисами были кризисы назначения и расстановки приоритетов, не между фирмами — так все режиссировалось только напоказ, — но между различными Технологиями, Пластиками, Электрониками, Летательными Аппаратами и их нуждами, кои постигаются лишь правящей элитой…

Да, но Техника лишь откликается (как часто, особенно среди молодых шварцкоммандос, подчеркивался сей довод, надоедливый и занудный, как метод Гаусса), «Хорошо, конечно, говорить о том, чтобы поймать чудище за хвост, но как вы считаете — была б у нас Ракета, если бы кто-нибудь, некий конкретный кто-то с именем и пенисом, не захотел фигакнуть тонну аматола за 300 миль и подорвать ею квартал, населенный мирными жителями? Валяйте, пишите технику с большой буквы, обожествляйте ее, коли от этого вам покажется, будто на вас меньше ответственности, — но вас это определяет к равнодушным кастратам, братишка, к евнухам, что следят за гаремом нашей краденой Земли ради онемелых и безрадостных стояков человеческих султанов, людской элиты, у коей вообще нет права быть там, где она есть…»

Нам тут нужно искать источники силы и сети распределения, коим нас никогда не учили, маршруты силы, которых наши учителя не могли себе представить либо поощряемы были избегать… нам нужно найти измерители, чьи шкалы неизвестны миру, нарисовать собственные схемы, получая ответную реакцию, пролагая связи, сокращая поле ошибки, стараясь познать до-стоподлинную функцию… какой неопределимый график интриги сводя в нулевой точке прицела? Тут, выше, на поверхности каменноугольные дегти, гидрогенизация, синтез всегда были липой, фиктивными функциями, скрывавшими подлинное, планетарную миссию, да, вероятно, развертывающуюся уже не первый век… этот разваленный завод, ждущий своих Каббалистов и новых алхимиков, что откроют Ключ, обучат мистериям всех прочих…

А если это не совсем «Нефтепереработки Ябопа»? вдруг это заводы Круппа в Эссене, вдруг это «Блом и Фосс» прямо тут, в Гамбурге, либо еще какая «руина» понарошку, уже в другом городе? В другой стране? ЙЯАААГГГГ XXXXХ!

М-да, тут говорят стимуляторы, да, Энциан все эти дни трескал списанный нацистский первитин, как попкорн в кино, и к сему моменту большая часть нефтеперегонки — названной, кстати, в честь знаменитого первооткрывателя онейрина, — осталась позади, и Энциан погружен в какой-то новый параноидный кошмар, говорит и говорит, хотя чужие воздушные струи и двигатели выключают его из разговора.

Фоном

Я шалый и Дезокси-эфедриновый Дедуля,

слышится нечто

И у меня в карманах — радостный салют,

вроде пианино

По Зоне рассекаю, где псы-бродяги лают,

Хоуги Кармайкла

И грезы людям раздаю…

вот тут

Лампы вынул я из радиолы —

Без них она не так фонит.

Мне даже грошик жалко на «Звезды с полосами»,

Ибо у меня — свои…

Рот фронтом — вперед, скорость растет,

Хотя никто не услыхал.

Ой, ты так шустр, но я не боюсь

И скалюсь, как дерьма сожрал!

Не надо эфедрать меня, мой ангел,

Передо мной стань статью нетверда:

В комендантский час, когда света — кот наплакал,

Все-здесь будет как всегда

(Зажги же свечи)

А так все-будет как всегда…

Ночью у себя в дневнике Энциан записал: «В последнее время Рот слишком эксплуатируется. Слишком мало на выходе кому-либо полезного. Защита. О боже, о боже. Значит, они действительно ко мне подбираются. Прошу тебя, я не хочу так проповедовать… Я знаю, как звучит мой голос, — много лет назад слышал в Пенемюнде на „Диктафоне“ у Вайссмана… хром и бакелит… слишком высокий, надменный, Berliner Schnauze[312]… как же они, вероятно, кривятся внутри, когда я заговариваю…

Я мог бы уйти завтра. Я умею быть один. Это меня пугает не так, как они. Без конца берут — но никогда не пользуются тем, что взяли. Что, они думают, у меня можно взять? Патриархию мою они не хотят, любовь мою не хотят, информацию не хотят, да и мою работу, или мою энергию, или то, чем я владею… ничем я не владею. Денег больше нет — тут никто их не видал уже много месяцев, нет, не может быть дело в деньгах… сигареты? Сигарет у меня вечно не хватает.

Если я их покину — куда я пойду?»

И вот снова среди резервуаров, в вечерний ветер, юзом по этой синтетической пустоши, по всей ее низкокачественной черноте… Двигатель Кристиана, кажется, время от времени пропускает такт, колотится до полной остановки. Мгновенное решение: если заглохнет, пусть идет пешком. Так меньше возни, если Павел там, если же его там нет, подберем Кристиана на обратном пути и упромыслим грузовик, чтобы в ремонт отвез… все делать по-простому, вот стиль великого вождя, Энциан.

Но Кристиан не ломается, да и Павел оказывается там — вроде как. Ну, «там» не в том смысле, какой Энциан в его нынешнем состоянии рассудка станет пристально рассматривать. Но присутствует, что и говорить, вместе с потрясающим комплектом друзей, которые, судя по всему, появляются каждый раз, когда он приходит нюхать «Лёйнабензин», — такие, как, о, Мшистая Тварь, зеленее и ярче не бывает, горит ослепительнее флуорес-цента, а сегодня вечером ныкается в углу поля, робеет, то и дело ворочается младенцем… или, скажем, Водяной Гигант — гость в милю ростом, целиком сделан из текучей воды, любит танцевать, закручиваясь от талии, руки привольно вьются по всему небу. Когда люди Омбинди забрали Марию искать врача в Гамбурге, зазвучали голоса — голоса Грибковых Пигмеев, что плодятся в баках на грани между топливом и водяной подушкой, стали взывать к нему. «Павел! Omunene! Почему ж ты не вернешься повидать нас? Мы по тебе скучаем. Почему тебя не было?» Им там не очень весело — на Грани-то, состязаться с бактериями, что разъезжают по своей державе света, с этой клеточной аристократией, подбирающейся к стене углеводородов, дабы каждый оттяпал себе толику Господнего изобилья, — они опустошаются, оставляя свои отходы, зеленое журчанье, дивергентное нестабильное бормотание, слизь, что с ходом дней густеет, ядовитеет. Очень в самом деле это гнетет — быть пигмеем, скученным с тысячьми других, с сотнями тысяч, жить на другой стороне всего этого. Другой стороне, говорите? Вы о чем это? Какой еще другой стороне? Вы в смысле — в бензине? (Скученные Пигмеи, игриво и под какой-то широкоизвестный свинговый рифф:) Нет-нет, нет, нет! — Тогда, стало быть, что — в воде? (С. П.:) Нет-нет, нет, нет! — Ну так мне б кто-нибудь, пжалста, намекнул, пока я из трусов не сиганул! Мы в том смысле, объясняют Пигмеи, сближая крохотные свои головки в симметричный узор цветной капусты и сбираясь в мягкую томливую капеллу, как детки вокруг костра с Бингом Кросби в бейсболке (да, эти Leu-nahalluzinationen[313], как известно, нормально так жуть нагоняют, жутче даже культурного шока, тут у нас мета-шок, никак не меньше, белые трехсигмен-ные лица в ритуале, чья тайна глубже, чем у северного сияния над Калахари…), мы в смысле на той стороне вообще всего, всего бактериально-углеводородно-отходного цикла. Отсюда мы видим Грань. Это долгая радуга, преимущественно — цвета индиго, если это чем-то тебе поможет, — индиго и темно-пастельно-зеленая, ирландская такая (Бинг, дирижируя, вздымает все эти мозгопромытые ирландские личики трогательным крещендо в отблесках костра) зеленя… бензиня… в средине… субмарине… стихает, потому что к этому времени Павел уже отправился к нефтеперегонке, к черту эти 2 1/2 недели добровольных мучений, люди Омбинди гонятся за ним у бойлерных труб, обмотанных стекловатой, мужчины и женщины равно пытаются его ласкать, давят с обеих сторон Вопроса Племенного Самоубийства, Энциан жалуется, слишком увлекся Ракетой, слишком заалел в своей вражде с русским, чтобы еще о ком-то, кроме себя, заботиться… а Павел тут пытался не впутываться, не лезть под дыханье Мукуру, старался всего-навсего быть хорошим человеком…

Мшистая Тварь шевелится. Она подползла гораздо ближе с тех пор, как Павел смотрел в последний раз, — это тревожит. Внезапный разлив гладкого вишневого вниз по склону горы справа (а там были горы? Откуда горы-то взялись?) и он незамедлительно понимает — это не обман и надежды нет, — что соскользнул в Север, что вдохнул дыханье первопредка — и оказался в этой ужасной земле, а он ведь наверняка знал, что так все и будет, шаг за шагом эти последние годы, отвернуть невозможно (что есть отвернуть? даже не знаю, куда и поворачивать… не знаю, как вообще двигаться…) слишком поздно, опоздал на много миль и перемен.

И вот голова его в стальной прорези Кристиана в 300 ярдах. Как вдруг — кошмарное ветвленье: две возможности уже разлетаются со скоростью мысли — во всяком случае, новая Зона, вот она, будет стрелять Кристиан или же воздержится — прыгай, выбирай…

Энциан старается как может — сбивает ствол в сторону, речет пару неприятных слов юному мстителю. Но оба увидели эти новые ветви. Зона — снова, только что переменилась, и они уже переметнулись — в эту новую…

Они подъезжают туда, где Павел нюхает синтетический бензин на склоне безлампового бежевого холма, под танками, что бело всползают улитками к небесам, — вот он, один из самых довольных клиентов «ИГ»…

Знает ли Павел такое, чего не знаем все остальные мы? Если «ИГ» хотело, чтобы это стало прикрытием для чего-то иного, то почему не для дыханья Мукуру?

Энциан может спроецировать себя обратно в Эрдшвайнхёле, где заводит новое дело на «ИГ», — увидеть, как папка все пухнет и пухнет по мере развития сцепок, аудита книг, выходят свидетели — не вперед, но хотя бы вбок, вечно в тенях… А если окажется, что это не Ракета, не «ИГ»? Ну что ж, тогда придется идти дальше, ведь правда же, к чему-то иному — заводу «Фольксваген», фармацевтическим компаниям… а если они даже не в Германии, придется начинать в Америке или в России, а если он умрет до того, как они отыщут Истинный Текст, дабы его изучить, тогда должна быть машинерия, чтобы продолжали другие… Скажи-ка, роскошная же мысль — созвать все Эрдшвайнхёле, встать и сказать Народ мой, мне было виденье… нет нет но придется завести штат побольше, если поиск окажется таким масштабным, втихушку перенаправить ресурсы прочь от Ракеты, диверсифицировать, но так, чтобы походило на органический рост… и кого привлечь? Кристиана — можно ли теперь взять мальчишку, гнев Кристиана, использует ли Оно Кристиана, все презрев, чтобы помог в подавлении Омбинди… потому что если миссия Шварцкоммандо в Зоне поистине явлена только сейчас, с Омбинди, с Пустыми, с доктриной Окончательного Нуля что-то нужно будет делать. Больше штат — это значит больше зонгереро, не меньше — больше информации, поступающей о неприятеле, больше связей — значит, большая угроза народу, значит, племенная численность должна возрасти. Есть ли альтернатива? нет… он бы предпочел Омбинди игнорировать, однако нужды этого нового Поиска не дозволят ему такой роскоши… поиск превыше всего…

Где-то среди пустошей Мира — ключ, что вернет всех нас, возвратит нас к Земле и к нашей свободе.

Андреас уже некоторое время разговаривает с Павлом, который по-прежнему где-то не здесь со своими причудливо подсвеченными компаньонами, играет в то и это. Сколько-то спустя любовью и уловками Андреас раздобывает адрес медицинского контактера Омбинди.

Энциан знает, кто это.

— Санкт-Паули. Поехали. У тебя машина не барахлит, Кристиан?

— Не умасливай, — взрывается тот, — тебе на меня наплевать, наплевать на мою сестру, она там умирает, а ты, как и раньше, просто суешь ее в свои уравнения — ты — лепишь тут святого отца, а внутри этого своего эго ты нас даже не ненавидишь, тебе плевать, ты ведь уже даже не связан… — Он впечатывает кулак Энциану в лицо. Плачет.

Энциан стоит себе и не противится. Больно. Пусть болит. И кротость его — не вполне политика. В том, что сказал Кристиан, он чует довольно костяка правды — может, и не весь, не все сразу, но довольно.

— Ты только что связался. А теперь можно мы за ней поедем?

□□□□□□□

Вот добрая фрау склоняется над Ленитропом издалека у изножья кровати: глаз ее ярок и нагл, как у попугая, большая белая и выпуклая округлость этого глаза утверждена на консоли старых шипастых ручек и ножек, черный платок над валиком помпадура — траур по всем ее ганзейским покойникам, что под вспученными железными флотами, под волнами Балтики, килеострыми и серыми, мертвы под флотами волн, прериями моря…

Дальше — нога Герхардта фон Гёлля тычет Ленитропа отнюдь не любовно. Солнце взошло, а все девчонки пропали. Отто ворчливо грохочет на палубе ведром и шваброй — удаляет вчерашнее шимпанзючное говно. Свинемюнде.

Скакун — в своем обычном бодром «я»:

— Яйца и кофе в рубке — приступайте. Мы отходим через 15 минут.

— Ну вот только не надо этого «мы», ас.

— Но мне нужна ваша помощь. — На Шпрингере нынче костюм из тонкого твида, очень Сэвил-роу, сидит идеально…

— А Нэрришу требовалась ваша.

— Вы сами не понимаете, что говорите. — Глаза его — стальные шарики, стеклянным никогда не проигрывают. Смех с субтитром Потакаем дуракам — Mitteleuropäisch[314] и безрадостный. — Ладно, ладно. Сколько вы хотите?

— У всего есть цена, верно? — Но он тут не в благородство играет, нет, дело в том, что ему в голову только что пришла его собственная цена, и беседе нужна прокладка, нужно дать беседе мгновенье на вздох и развитие.

— У всего.

— О чем толкуем?

— Мелкое пиратство. Заберете для меня один пакет, а я вас прикрою. — Смотрит на часы, комедь ломает.

— Хорошо, раздобудьте мне отставку — тогда я с вами.

— Чего? Отставку? Вам? Ха! Ха! Ха!

— Надо чаще смеяться, Шпрингер. Вы становитесь такой милашка.

— Какую отставку, Ленитроп? Почетную, быть может? А-а-ха! Ха! Ха! — Как и Адольфа Гитлера, Шпрингера легко щекочет то, что немцы называют Schadenfreude — радость от чужой неудачи.

— Харэ юлить. Я серьезно.

— Ну еще бы, Ленитроп! — Опять хи-хи.

Ленитроп ждет, наблюдает, яйцо сырое посасывает, хоть сегодня по утрянке коварство его оставило.

— Видите ли, сегодня со мною должен был отправиться Нэрриш. Теперь же у меня только вы. Ха! Ха! Где же вы хотите получите эту — ха — эту отставку?

— В Куксхафене. — Ленитропу в последнее время взбредала эта смутная фантазия: попробовать войти в контакт с людьми из Операции «Обратная вспышка» в Куксхафене — вдруг помогут ему выбраться. Они, видимо, — единственные из англичан, кто по-прежнему занимается Ракетой. Он уже знает, что ничего не выйдет. Но все равно они со Шпрингером условливаются о свиданке.

— Приходите в одно место, называется «У Путци». Это по Дорумскому шоссе. Местные дельцы вам скажут, где это.

Значит, опять в море — мимо мокрых объятий молов, в Балтику, с гребня на гребень, в ореол, что громоздится за валом вал, скачет веселый пиратский барк, навстречу дню, уже шквалистому и обозленному, а чем дальше, тем хуже. Шпрингер стоит у рубки, вопит внутрь, перекрикивая рев бурного моря и перехлесты волн через бак и по палубам.

— Куда, по-вашему, идет?

— Если курсом на Копенгаген, — обветренное лицо фрау Гнабх, въевшиеся морщинки улыбок вокруг глаз и рта, сияет солнышком, — у них фора не больше часа…

Видимость утром плохая, берега Узедома не разглядеть. Шпрингер подходит к Ленитропу у лееров — тот смотрит в никуда, вдыхает смыкающийся аромат серой погоды.

— Все в порядке у него, Ленитроп. Бывал в переделках и похуже. Два месяца назад в Берлине мы попали в засаду у самого «Чикаго». Он прошел под перекрестным огнем трех «шмайссеров» и предложил нашим конкурентам сделку. Ни царапины.

— Шпрингер, он же там отбивался от половины советской армии.

— Они его убивать не станут. Они знают, кто он такой. Работал с наведением, у Шиллинга был лучшим, про интегрирующие цепи знает больше всех, кто еще не в Гармише. Русские предлагают фантастические оклады — лучше, чем у американцев, — они позволят ему остаться в Германии, работать в Пенемюнде или в «Миттельверке», как и раньше. Он сможет даже сбежать, если захочется, у нас в этом смысле очень хорошие связи…

— А если сто уже застрелили?

— Нет. Не должны были.

— Шпрингер, блядь, хватит — это вам не кино.

— Пока не кино. Ну, может, не вполне. Наслаждайтесь, пока можете. Настанет день, когда пленка научится поспевать, техника станет карманной и невесомой, а продаваться будет по доступным народу ценам, софиты и операторские краны уже не понадобятся, вот тогда… тогда… — По правой скуле мы приближаемся к мифическому острову Рюген. Меловые утесы его — ярче неба. В лиманах и средь зеленых дубрав висит дымка. Вдоль пляжей нанесло перламутровые гряды тумана.

Наш капитан, фрау Гнабх, держит курс к Грайфсвалъдер-Ъодден, прочесать длинные лиманы в поисках добычи. Через час (комические соло на фаготе сопровождают крупные планы старой отступницы, которая хлещет какую-то жуткую картофельную лоботомическую брагу из канистры, рот вытирает рукавом, рыгает) бесплодных поисков наши пираты нынешних дней вновь выходят в открытое море и двинутся вдоль восточного берега острова.

Начал сеяться мелкий дождик. Отто разворачивает зюйдвестки и достает термос с горячим бульоном. По небу несутся рваные тучи десятка оттенков серого. Огромные притуманенные кучи камня, отвесные утесы, ручьи в глубоких расщелинах, зеленых и серых, и шпили из белого мела под дождем — все это мимо, Stubbenkammer[315], Королевский Трон и, наконец, по левому борту — мыс Аркона, где о подножье утесов бьются волны, а сверху ветром рвет кроны белоствольных рощ… Древние славяне воздвигли здесь капище Световиду — их богу плодородия и войны. Старина Световид дела свои обделывал под целым сонмом псевдонимов! Трехглавый Триглав, пятиглавый Поревит, СЕМИликий Ругевит! Расскажите об этом своему начальству, когда оно в следующий раз упрекнет вас за то, что вы «сидите на двух стульях»! Итак, Аркона остается по левому борту за кормой…

— Вот они, — оповещает с крыши рулевой рубки Отто. Далеко-далече в море-окияне из-за Виссоу-Клинкена (белая известняковая отмычка, коей Провидение сегодня пытается отпереть палаты Ленитропова сердца), едва видимый под дождем, ныряя, держит курс крохотный белый призрак судна…

— Дай мне азимут, — фрау Гнабх хватается за штурвал и покрепче упирается ногами в палубу. — Нам нужен встречный курс! — Дрожа, Отто приседает у пелоруса.

— Держите, Ленитроп.

«Люгер»? Коробка патронов?

— Что за…

— Сегодня утром доставили вместе с яйцами.

— Вы не говорили…

— Он может несколько взволноваться. Но он реалист. Ваша подруга Грета и я знали его давным-давно еще по Варшаве.

— Шпрингер — скажите мне, Шпрингер, ну же, — что это за судно? — Шпрингер передает ему бинокль. Изящными золотыми буквами по призрачно белому носу — уже знакомое имя. — Ла… дно, — сквозь дождь стараясь вглядеться в глаза Шпрингеру, — вы знали, что я был на борту. Вы меня подставляете, правда?

— Когда это вы были на борту?

— Да будет вам…

— Слушайте… Сегодня за пакетом должен был отправиться Нэрриш. Не вы. Вас мы даже не знали. Вот вам нужно во всем видеть заговор? Я не контролирую русских, и я не сдал его…

— С невинностью вы сегодня переигрываете, а?

— Хватит собачиться, идиоты, — вопит им фрау Гнабх, — и к бою — товьсь!

«Анубис» продольно качает — лениво и призрачно, и яснее он по мере приближения не становится. Шпрингер достает из рубки мегафон и ревет:

— Добрый день, Прокаловски! Разрешите подняться на борт.

Ответом ему выстрел. Шпрингер рушится на палубу, зюйдвестка — трескучим желтым разливом, лежит на спине, а мегафон смотрит вверх и воронкой собирает дождевую воду прямо ему в рот:

— Тогда придется без разрешения… — Жестом подзывает Ленитропа: — Готовьтесь к сцепке. — Фрау Гнабх: — Идем на абордаж.

— Отлично, только, — один лишь взгляд на злобную ухмылку, осветившую лицо матушки Отто, и уже ясно, что сегодня она вышла в рейс не за деньги, — когда мне их — их таранить?

В море наедине с «Анубисом». Лени тропа неприятно прошибает пот. Зеленое скалистое побережье Рюгена — задник их действа, вздымается и опадает под шквальный ветер. Цонннг — еще один выстрел гремучкой отпрядывает от корпуса.

— На таран, — командует Скакун. Буря треплет их по-серьезу. Ликуя, фрау Гнабх мурлычет сквозь зубы, вертит штурвал, спицы мелькают, нос разворачивается, целясь в мидель. Налетает бледный борт «Анубиса» — неужто фрау собирается прорвать его прямо насквозь, аки обруч, заклеенный бумагой? За иллюминаторами лица, у камбуза дневальная чистит картошку, на дождливой палубе спит бухой в сюртуке — и соскальзывает под качку судна… а — ja, ja, огромный сине-цветастый тазик с нарезанной картошкой у нее под локтем, иллюминатор, чугунные цветы на спирали лозы, все закрашенные белым, слабо пахнет капустой и ветошью из-под раковины, узел фартука бантиком туго и уютно поверху обхватывает ей почки и ягнятки у ног ее и ja малютка, о ja, вот идет малышка — ах — вот идет вотыдёт МАЛЫШ — КАXXХ…

ОТТО! шандарахает своим суденышком в «Анубис», богоужаснейшее ушераздирающее Отто…

— Товьсь. — Шпрингер на ногах. Прокаловски отворачивается и прибавляет ход. Фрау Гнабх опять догоняет яхту с кормы по правому борту, барахтается в ее кильватерной струе. Отто раздает абордажные крюки, что издревле на ганзейской службе, — железные, щербатые, на вид полезные, — Мутти же тем временем дает самый полный. На «Анубисе» под навесы выползли парочки — поглядеть на веселуху, тычут пальцами, смеются, весело машут. Девушки с нагими грудями, усыпанными бисером дождя, шлют воздушные поцелуи, а оркестр жарит Гай-Ломбардову аранжировку «Бегаем меж капель».

По скользкому трапу вверх карабкается просоленный флибустьер Ленитроп, волоча свой абордажный крюк, травит линь, глаз не спускает с этого Отто: раскрутить, метнуть, как лассо, уииии — блям. Шпрингер и Отто на баке и корме тоже одновременно забрасывают крюки, тянут на себя, пока суда бьются, отскакивают, бьются… только «Анубис», мягкобелый, сбросил ход, растянулся, дозволил… Отто накидывает линь на передние полуклюзы и вокруг резных поручней яхты, затем мчится на корму — кеды плюхают, за ним остаются ребристые следы, их смывает дождь, — и там повторяет абордажный маневр. Ревет новоустроенная река, белая и свирепая, течет вспять меж двумя судами. Шпрингер уже на главной палубе яхты. Ленитроп сует «люгер» за пояс штанов и высаживается следом.

Классическим гангстерским кивком Шпрингер отправляет его на мостик. Ленитроп пробирается сквозь цапающие руки, приветствия на ломаном русском, облачка алкогольного дыхания, к трапу с левого борта — лезет по нему, тихонько просачивается на мостик. Но Прокаловски сидит себе на капитанском табурете и курит Шпрингерову ami[316], сдвинув на затылок фуражку, а сам Шпрингер только подошел к соли немецкого сортирного анекдота из своего обширного репертуара.

— Какого черта, Герхардт, — Прокаловски помахивает большим пальцем. — Красная армия тоже на тебя работает?

— Ну здравствуйте еще раз, Антоний. — Три серебряные звезды на погонах мигают приветиком, но без толку.

— Я вас не знаю. — Скакуну: — Ладно. В машинном отделении. По правому борту, за генератором, — что Ленитропу служит сигналом на выход.

Внизу трапа он встречает Стефанию — та идет по коридору.

— Здрасьте. Жаль, что теперь встречаемся таким манером.

— Здравствуйте, я Стефания, — щелкнув затвором быстрой улыбки мимоходом, — выпивка палубой выше, приятно вам провести время, — уже отбыла, вышла под дождь. Чего?

Ленитроп спускается в люк, ползет вниз по трапу к машинным пространствам. Где-то над ним бьют три склянки, медленно, чуток глухо, с легким эхо. Уже поздно… поздно. Ленитроп вспоминает, где он.

Едва он ступает на палубу, гаснет весь свет. Воздуходувы, взвыв, замирают. Машинное отделение палубой ниже. Неужто ему придется это делать в темноте?

— Я не могу, — громко.

— Можете, — отвечает голос над самым ухом. На Ленитропа дышат. Со знанием дела его лупят по загривку. Сквозь смоль тьмы вьет петли свет. Левая рука Ленитропа немеет.

— Другую я вам оставлю, — шепчет голос, — чтобы спустились в машину.

— Постойте… — Это как будто острый носок танцевальной туфли — прилетел ниоткуда, завис на секунду и погладил мякоть его подбородья, — а затем щелчком бьет, схлопывая Ленитропу зубы на языке.

Боль адская. Рот наполняется кровью. Пот заливает глаза.

— Шевелитесь, ну. — Когда Ленитроп медлит, ему щиплют шею. Ох как больно… он держится за трап в ночной слепоте своей, начинает плакать… затем вспоминает про «люгер», но не успевает до него дотянуться, как его яростно пинают куда-то между бедром и промежностью. Пистолет грохочет по стальной палубе. Ленитроп стоит на одном колене, шарит, и тут ему на пальцы легко опускается туфля. — Вам этой рукой держаться за поручни, не забыли? Не забыли? — После чего туфля подымается — но лишь для того, чтобы пнуть его в подмышку. — Встать, встать.

Ленитроп на ощупь переползает к следующему трапу, мучительно и одноруко начинает спускаться. Чувствует, как вокруг вверх ползет стальное отверстие.

— Не пытайтесь возвращаться, пока не сделаете того, что должны.

— Танатц? — У Ленитропа болит язык. Имя выдавливается неуклюже. Молчание. — Моритури? — Нет ответа. Ленитроп переставляет ногу на ступеньку выше.

— Нет-нет. Я еще здесь.

Он по чуть-чуть продвигается вниз, весь трясясь, ступень за ступенью, и руку начинает покалывать. Как ему спуститься? Как подняться? Ленитроп старается сосредоточиться на боли. Наконец ноги его упираются в стальную плиту. Слепота. Он перемещается к правому борту, при каждом шаге втыкаясь в края на уровне лодыжки, с острыми выступами… Я не хочу… как я могу… дотянуться назад… голыми руками… что, если…

Вдруг справа — взвыв, какая-то механика, — он подскакивает, дыханье морозом всасывается сквозь зубы, нервы в спине и руках туда-сюда, дергаются… он достигает цилиндрической преграды… может, и генератор… нагибается и начинает… Рука его комкает жесткую тафту. Ленитроп отдергивает руку, пытается распрямиться, бьется головой обо что-то острое… ему хочется отползти обратно к трапу, но он уже потерял всякую ориентировку… он присаживается на корточки, оборачивается кругом, медленно… хоть бы закончилось, ходьбызаконч… Но руки его, лазая по палубе, возвращаются к скользкому атласу.

— Нет. — Да: крючки и петли. Он ломает ноготь, стараясь потерять их, но они не отстают… кружево шевелится по-змеиному уверенно, запутывая, связывая каждый палец… — Нет… — Ленитроп подымается до полуприседа, утыкается во что-то, свисающее с подволока. Ледяные худенькие бедра во влажном шелке, качаясь, шелестят по его лицу. Пахнут морем. Он отворачивается, но тут его по щеке хлещут длинные мокрые волосы. Куда бы он теперь ни повернулся… холодные соски… глубокая расселина меж ее ягодиц, духи и говно и вонь рассола… и вонь чего… чего…

Когда зажигается свет, Ленитроп стоит на коленях, осторожно дышит. Он знает, что придется открыть глаза. Теперь отсек смердит подавленным светом — смертными возможностями света, — как тело во времена великой грусти ощутит свои подлинные шансы на боль: подлинную и ужасную, и лишь в нескольких дюймах под порогом… Бурый бумажный кулек — в двух дюймах от его колена, засунут за генератор. Но дело в том, что танцует, смертельно-белое и алое, на самых краях его зрения… и впрямь ли трапы обратно, наверх и наружу, так пусты, как кажутся?

Шпрингер, снова на судне фрау, на открытой палубе с бутылкой шампанского — спасибо «Анубису», — раскручивает блестящие проволочки и пуляет пробкой в прощальном салюте. Руки у Ленитропа трясутся, и он почти все проливает. Антоний и Стефания смотрят с мостика, как расходятся два судна, сквозь их глазницы виднеется балтийское небо. Ее белые волосы — в прядях пены, скулы ее — лепной туман… облако-муж, тумано-жена, оба они убывают, отчужденные, безмолвные, обратно в сердце бури.

Фрау берет курс зюйд, вдоль другого берега Рюгена, в проливы мимо Буга. Буря не отстает, а ночь меж тем спускается.

— Зайдем в Штральзунд, — ее исчерканное каракулями лицо все течет смазочно-зеленой тенью, желтым светом, потому что в рубке покачивается масляная лампа.

Там-то и выйду, прикидывает Ленитроп. Двину в этот Куксхафен.

— Шпрингер, как считаете — успеете мне вовремя бумаги раздобыть?

— Ничего не могу гарантировать, — грит Герхардт фон Гёлль.

В. Штральзунде на набережной под фонарями и дождем они прощаются.

Фрау Гнабх целует Ленитропа, а Отто дарит ему пачку «Нежданной удачи». Скакун отрывает взгляд от зеленой книжицы и поверх пенсне кивает: auf Wiedersehen. Ленитроп отчаливает — по сходням на мокрый Hafenplatz[317], морской походочкой пытаясь компенсировать ту качку, что оставил позади, мимо бонов и мачт, и натянутого такелажа дерриков, мимо докеров ночной смены, что разгружают скрипучие лихтера на деревянные платформы, мимо горбатых лошадок, целующих бестравные камни… прощанья в карманах греют ему пустые руки…

□□□□□□□

Где Папа тот, чей посох расцветет?

Ее гора в шелках влечет меня,

Рабами, ароматами дразня,

Пресуществляя муки в небосвод,

К заре пречистой, к узам, что поют,

Хлыстам, что метят призраками плоть.

На милости стихий, я зов ее алкать Готов всегда, как сумерек уют.

Удел Лизауры не стонет мне вослед.

Пред светом его камня пал я ниц,

Как скептик, исповедь моя горька…

В последней буре, что занозой бьет, —

Ни песен, ни желаний, ни вины

И нет пентаклей, чаш и Дурака…

Бригадир Мудинг умер еще в середине июня от обширной инфекции E. coli, причем в конце беспрестанно хныкал: «У миня малютка Мэри бобо…» Случилось это перед самой зарей, как он и хотел. Катье подзадержалась в «Белом явлении» — бродила по дембельнутым коридорам, дымным и покойным по концам всех опустелых клеточных решеток в лаборатории, сама как принадлежность пепельной паутины, сгущающейся пыли и засиженных мухами окон.

Однажды она отыскала яуфы кинопленки, небрежно сложенные Уэбли Зилбернагелом в прежнем музыкальном салоне: теперь его занимал лишь рассыпающийся клавесин «Витшайер», на котором никто не играл, плектры и демпферы позорно сломаны, струны оставлены диезить, бемолить или корежиться под деловитыми кинжалами непогоды, что неумолимо совалась во все помещения. Так вышло, что Стрелман в тот день был в Лондоне — работал в Двенадцатом Доме, засиживался за алкогольными ланчами со всякими своими промышленниками. Он что, ее забыл? Освободится ли она? Освободилась ли?

Вроде бы из всего лишь пустоты «Белого явления» Катье раздобывает проектор, заправляет пленку и фокусирует изображение на стене в водяных потеках рядом с пейзажем какой-то северной ложбины, где резвятся полоумные аристократы. В челсийском домике Пирата Апереткина она видит белокурую девушку — лицо такое странное, что Катье признает средневековые комнаты раньше, чем самое себя.

Когда же они… а, в тот день, когда Осби Щипчон обрабатывал грибы Amanita… Катье зачарованно созерцает двадцать минут себя в до-Рыбьей фуге. На что им вообще сдалась эта съемка? И ответ есть в яуфе, и отыскивает она его очень скоро: Осьминог Григорий в бассейне смотрит Катье на экране. Ролик за роликом: мигающий экран и монтажными склейками Осьминог Г., пялится — на каждом отпечатанная на машинке дата, продемонстрировано, как у твари вырабатывается условный рефлекс.

К концу всего этого необъяснимо подклеена, судя по всему, кинопроба не кого-нибудь, а лично Осби Щипчона. Со звуком. Осби импровизирует написанный им сценарий к фильму под названием:

АЛЧНОСТЬ ТОРЧКА

«Начинаем с Нелсона Эдди, который фоном поет:

Алчность торчка,

О, алчность торчка!

Мерзости гаже нет наверняка!

Даже ложась на кроватку свою,

Ты превратишься в грязнулю-свинью,

Едва тебя торкнет АЛЧНОСТЬ ТОРЧКА!

Вот в городок въезжают два усталых с дороги ковбоя — Бэзил Ратбоун и С. 3. (он же «Лапуся») Сакалл. При въезде дорогу им преграждает путь Карлик, игравший главную роль в «Уродцах». У которого немецкий акцент. Он в городке шериф. На нем огромная золотая звезда, едва ли не полностью закрывающая грудь. Ратбоун и Сакалл с тревожными улыбками натягивают поводья.

РАТБОУН: Этого не может быть вообще, не так ли?

САКАЛЛ: Хуу, хуу! Канешьна, мошжет, шжялький ти наркоман, ти шже слишьком мноко шжьраль тот шжуткий кактус, какта ми ехаль по тропе. Нато пиль курить этот шляфний траф, што и я, я шже тепе кофорияь…

РАТБОУН (с нервной Тошнотной Улыбкой): Умоляю — мне только еврейской мамочки не хватало. Я-то знаю, что может быть, а чего не может.

(Карлик между тем принимает разнообразные позы крутого омбре и размахивает целой батареей гигантских кольтов.)

САКАЛЛ: Какта столько естишь по тропе — ты шже понимаешь, о какой тропе я кофорю, прафта, труслифы ти потонок, — сколько естиль по ней я, наутшишься отлитшять настояштшефо карликофого шерифа от каллют-синатсий.

РАТБОУН: Я не был осведомлен о существовании ни того класса, ни другого. Ты, очевидно, по всей этой Территории встречал карликовых шерифов — не мог же ты изобрести подобную категорию с ходу. И-или как? Знаешь, ты такой хитрец, что способен на что угодно.

САКАЛЛ: Сапиль скасать: «Ах ти старый мерсафетс».

РАТБОУН: Ах ты старый мерзавец.

Они смеются, выхватывают револьверы и обмениваются парой-другой игривых выстрелов. Карлик в ярости мечется туда-сюда, издавая писклявые вестернизмы с немецким акцентом, например: «Этот городишко слишком тесен для нас двоих!»

САКАЛЛ: Ну што, ми опа ефо фидимь. Знатшить, настояштший.

РАТБОУН: В нашем мире, коллега, и совместные плановые галлюцинации не редкость.

САКАЛЛ: Кто скасаль, што это планофый каллютсинатсий? Хуу, хуу! Если каллютсинатсий — хоть я и не кофорю, што это он и есть, — то это от пейоти. Или, мошжет, фонютшефо турмана…

Эта интересная беседа длится полтора часа. Без монтажных склеек. Карлик все это время крайне активен, он реагирует на обильные, изысканные и зачастую блистательные доводы. Время от времени кони срут в пыль. Осознает ли сам Карлик, что обсуждают его реальность, — неясно. Такова одна из искусных двусмысленностей фильма. В конце концов Ратбоун и Сакалл приходят к согласию, что единственный способ разрешить спор — это пристрелить Карлика, который расчухивает их намерение и с воплями удирает по улице. Сакалл хохочет так безудержно, что падает с коня в ясли, и нам является последний крупный план: Ратбоун улыбается этим своим неизъяснимым манером. Песня под финальное затемнение:

Даже ложась на кроватку свою,

Ты превратишься в грязнулю-свинью,

Едва тебя торкнет АЛЧНОСТЬ ТОРЧКА!»

Имеется и краткий эпилог, в котором Осби пытается отметить, что, разумеется, в сюжет нужно будет как-то ввести элемент «Алчности», дабы оправдать название, но пленка обрывается на середине «э-э…».

Катье совершенно обалдела, но послание распознать способна. Кто-то — тайный друг в «Белом явлении», быть может, и сам Зилбернагел, не столь фанатически преданный Стрелману и его компании, — намеренно поместил кинопробу Осби Щипчона сюда, где Катье наверняка бы ее нашла. Катье перематывает и запускает пленку снова. Осби смотрит прямо в камеру — прямо на Катье, никакой праздной торчковой суеты, он играет. Ошибки нет. Это и есть послание, код, и через некоторое время она взламывает его следующим образом. Скажем, Бэзил Ратбоун олицетворяет самого Осби. С.З. Сакалл может быть мистером Стрелманом, а карликовый шериф — всей темной грандиозной Аферой, свернутой в один некрупный кулек, уменьшенной, ясной мишенью. Стрелман утверждает, что она нереальна, но Осби шарит, что к чему. Стрелман оказывается в вонючей лохани, а заговор/Карлик исчезает, перепуганный, в пыли. Пророчество. Любезность. Катье возвращается к себе в незапертую камеру, собирает кое-какие пожитки в сумку и выходит из «Белого явления» — мимо нестриженых фигурных изгородей, отрастающих к былой реальности, мимо возвратившихся безумцев мирного времени, что незлобиво посиживают на солнышке. Некогда под Схевенингеном она шла по дюнам мимо водопроводных сооружений, мимо кварталов новых многоквартирных домов, заменивших снесенные трущобы, в опалубках еще цемент не просох, и в сердце у нее была такая же надежда на побег — перемещалась уязвимой тенью так давно, — шла на рандеву с Пиратом у мельницы под названием «Ангел». Где он теперь? По-прежнему живет в Челси? Да и жив ли вообще?

Осби, во всяком случае, дома, жует специи, курит косяки и двигается кокаином. Остатки военной заначки. Один роскошный взрыв. Не спал уже три дня. Сияет Катье, солнышко ярких красок шипами лучится из головы, помахивает иглой, только что вынутой из вены, в зубах зажата трубка, здоровенная, как саксофон, Осби напяливает охотницкую войлочную шляпу, коя сияния его солнечной короны отнюдь не пригашает.

— Шерлок Холмс. Бэзил Ратбоун. Я была права, — запыхавшись, роняет сумку на пол с глухим стуком.

Аура пульсирует, скромно кланяется. Кроме того, он — сталь, он — сыромятная кожа и пот.

— Хорошо, хорошо. Сын Франкенштейна там тоже есть. Хотелось выразиться прямее, но…

— Где Апереткин?

— Вышел раздобывать транспорт. — Осби ведет Катье в заднюю комнату, оборудованную телефонами, корковой доской, к которой сплошь пришпилены заметки, столами, которые завалены картами, расписаниями, «Введением в современный язык гереро», историями корпораций, катушками звукозаписывающей проволоки. — Тут пока не очень организованно. Но все движется, милая, все грядет.

То ли это, что ей кажется? Сколько раз пробужденная и отвергнутая из-за того, что надеяться не годится — вот так надеяться? Диалектически рано или поздно должна восстать некая сила противодействия… надо полагать, Катье никогда недоставало политики: недоставало на веру, что восстанет… что восстанет воистину, даже со всею властью на другой стороне…

Осби выволок складные стулья — протягивает ей пачку мимеографированных листов, довольно пухлую:

— Тут тебе кое-что невредно будет узнать. Не хотелось бы тебя торопить. Но конские ясли ждут.

И вскоре, когда его модуляции протекли сквозь комнаты великолепными (и некоторое время отвлекавшими) экспозициями бугенвиллейно-красного и персикового, Осби словно бы на миг стабилизировался до героя потерянной викторианской детской книжки, который не вполне от мира сего, ибо на ее сотую вариацию одного и того же вопроса отвечает:

— В Парламенте Жизни приходит время просто-напросто для раскола. Мы теперь в тех коридорах, что выбрали сами, движемся к Трибуне…

□□□□□□□

Дорогая мамуля, сегодня отправил пару человек в Ад…

Фрагмент предположительно «Евангелия Фомы» (номер оксиринхского папируса засекречен)

Кто бы мог подумать, что здесь такая толпа? Возникают то и дело по всей этой подозрительной структуре, то расхаживают в одиночку, погрузившись в думы, то разглядывают картины, книги, экспонаты. Похоже, это некий весьма обширный музей, где множество уровней, а новые крылья отрастают, будто живая ткань, — хотя если оно все и развивается до некоей конечной формы, тем, кто внутри, ее не видно. В некоторые залы входишь, рискуя жизнью, и на всех подходах стоят стражи, отчетливо о сем предупреждая. Движенье по этим коридорам — без трения, поверхностно и споро, зачастую безудержно, как на идеальных роликовых коньках. Длинные галереи отчасти открыты морю. Есть кафе, где можно посидеть и посмотреть на закат — или восход, в зависимости от расписания смен и симпозиев. Мимо ездят тележки с фантастической выпечкой, здоровенные, как мебельные фургоны: в них нужно заходить, шарить по бесчисленным полкам, и каждая новая откроет яства вязче и слаще предыдущей… наготове стоят повара с половниками для мороженого, дожидаясь лишь слова посетителя-сахароманьяка, дабы проворно вылепить «печеную Аляску» любого размера и отправить ее в печь… там есть ладьи пахлавы, начиненной баварскими сливками, украшенной завитками горько-сладкого шоколада, дробленым миндалем, вишенками с шарики для пинг-понга и воздушной кукурузой в топленом зефире и масле, а также тысячи сортов сливочной помадки, от лакричной до божественной — ее плюхают на плоские каменные столы, — и ирисок, все тянутся вручную и даже иногда за углы дотягиваются, лезут из окон, влекутся в другой коридор: э, простите, сударь, не подержите минуточку? благодарю вас, — шутник уже пропал, а Пират Апереткин остался, он тут совсем новичок и отчасти озадачен всем происходящим, держит клубок карамели, а кончик может оказаться где угодно… что ж, он вполне может стать путеводной нитью… пробирается дальше, довольно перекошенный, ярдами сматывая тянучку, периодически суя кусочек в рот — м-м, арахисовое масло и патока — ну вот, выясняется, что лабиринтову тропу, как Трассу Один там, где она проходит сквозь самое сердце Провиденса, нарочно проложили так, чтобы чужак совершил экскурсию по городу. Похоже, этот ирисочный трюк здесь — стандартная метода ориентации, ибо Пират то и дело пересекает тропу какого-нибудь другого новичка… часто не без труда они распутывают свои прядки ирисок, что тоже было спланировано как хороший спонтанный способ знакомить новеньких друг с другом. Экскурсия выводит Пирата в открытый двор, где вокруг делегата от Эрдшвайнхёле собралась небольшая толпа: до хрипоты спорят с какой-то шишкой от рекламы о чем же, как не о Вопросе Ереси, что уже есть камушек в башмаке сего Собрания, а того и гляди станет тем камнем, на коем все и преткнется. Мимо идут уличные артисты: акробаты-самоучки поразительно ходят колесом по мостовой, которая кажется опасно жесткой и скользкой, хоры казу исполняют попурри Гилберта и Салливана, мальчик и девочка танцуют не вдоль по улице, а вверх-вниз, обычно — по каким-нибудь большим лестницам, где следует дожидаться в очереди…

Продолжая сматывать тянучку в клубок, который уже довольно увесист, Пират минует Ряд Бобровой Доски, как его тут называют: здесь друг от друга древесноволокнистыми плитами отделены конторы всех Комитетов, и над входом натрафаречены названия — A4… ИГ… НЕФТЯНЫЕ ФИРМЫ… АОБОТОМИЯ… САМООБОРОНА… ЕРЕСЬ…

— Естественно, вы все это видите солдатским глазом, — она очень молода, беззаботна, в дурацкой шляпке девушки своего времени, лицо чистое и довольно твердое для такого широкоплечего, высокоприталенного, бесшеего силуэта, каким они все в наши дни щеголяют. Она движется бок о бок с ним долгими красивыми шахами, размахивает руками, встряхивает головой — вытянув руку, цапает у него немного ириски и при этом касается его пальцев.

— Для вас же все это сад, — предполагает он.

— Да. Возможно, вы не такой уж и дубина.

Откуда взялся свинговый оркестр? Она подпрыгивает на месте, ей охота джиттербажить, он видит, как она желает избавиться от тяготенья…

Это без-об-ра-зье,

Но Дух так-за-ра-зен,

Сам их возраст нея-сен…

Сплошь медовые плеч-ки

Сборы были-не-дол-ги,

И к чертям криво-тол-ки,

До тебя их Дух-дой-дет!

Что б, — ты в-лицах, ни увидал —

Погляди, какой-у-всех-запал.

Что б, — ни-вра-ли, нам календари —

Девять месяцев им всем внутри! И

Гуляет паж прекрасный

В зверинце не-о-пас-ном,

А Дух такой-за, — раз, — ный —

Пусть Он те-бя, — най, — дет!.

Единственная контора в Ряду Бобровой Доски, физически не касающаяся остальных, преднамеренно отстоящая в стороне, — маленькая хижина из гофры, сверху торчит железный дымоход, во дворе повсюду валяются насквозь проржавевшие детали автомобиля, под немощным брезентом дождевого оттенка — поленницы, дом-трейлер, у которого под прямыми попаданьями дождя по избитой непогодью обшивке шины и одно колесо позабыто съехали набок… АДВОКАТ ДЬЯВОЛА, грит вывеска, да, а внутри на сем посту — иезуит, явился проповедовать, как и его коллега Тейяр де Шарден, против возвращения. Явился говорить, что критическую массу нельзя игнорировать. Едва технические средства контроля достигли определенного размера, определенной степени связности, шансам на свободу навсегда приходит каюк. Слово перестало иметь значение. Отец Рапир выступает убедительно, не без великих вспышек красноречия, когда он и сам бывает откровенно тронут… тут, в конторе, в общем, даже можно и не быть, ибо слушатели откуда угодно в сем Собрании настраиваются на его страстные показы, кои часто случаются прямо посреди того, что клеважные юмористы здесь называют «Критической Мессой» (врубились? в 1945-м немногие врубались, Космическая Бомба еще трепетала в своей преждевременности, Народу ее пока не явили, и понятие такое можно было услышать только в базарах суперклевых с просто клевыми).

— Сдается мне, ужасная возможность нынче присутствует в Мире. Мы не можем отмести ее, мы должны ее рассмотреть. Возможно, что Они не умрут. Возможно, современный уровень Их мастерства дозволяет Им длиться вечно, — хотя мы, разумеется, будем умирать, как и прежде. Источником Их власти является Смерть. Мы это поняли без особого труда. Если мы здесь раз, всего лишь раз, то явно мы здесь, дабы взять то, что можем взять, пока можем. Если Они взяли гораздо больше — и не только у Земли, но и у нас, — ну так зачем нам жадничать, раз Они так же обречены на вымирание, как и мы? Все в одной лодке, все под одной тенью… да… да. Но поистине правда ли это? Или это лучшая и тщательнее всего распространенная Их ложь, среди ведомых и неведомых равно?.. Мы понуждаемы двигаться вперед, имея в виду, что, вероятно, умрем лишь потому, что этого от нас хотят Они: чтобы выжить, Им погребен наш ужас. Мы — их урожай… Это должно радикально изменить природу нашей веры. Просить, чтобы мы продолжали верить в Их смертность, верить в то, что Они тоже плачут, и боятся, и им бывает больно, верить, что Они лишь делают вид, будто Смерть — Их слуга, — верить в Смерть как повелителя всех нас, — это просить мужества такого порядка, какой, я точно знаю, для моей человечности непомерен, хотя за других не скажу… Но вместо того, чтобы совершать такой скачок веры, быть может, мы предпочтем обратиться к борьбе — потребовать от тех, за кого мы умираем, нашего собственного бессмертия. Пусть Они и не умирают больше в постелях — но, быть может, до сих пор способны умереть насильственно. Если нет, мы, по крайней мере, научимся скрывать от Них свой страх Смерти. На всякого вампира найдется свой крест. И хотя бы то физическое, что Они забрали у Земли и у нас, можно разобрать, уничтожить — вернуть туда, откуда оно возникло… Верить, будто каждый из Них лично непременно умрет, — значит, к тому же, верить, что умрет Их система: что в Истории по-прежнему есть некий шанс на обновление, по-прежнему работает некая диалектика. Убедиться в Их смертности — значит подтвердить существование Дороги Назад. Я отмечал некие обстоятельства, препятствующие подтверждению Дороги Назад…

Похоже на дискламацию, и священник, кажется, боится. Пират и девушка слушали его, задержавшись у зала, куда Пират собирается войти. Не очень ясно, пойдет ли с ним девушка. Нет, он бы решил, что нет. Комната в точности такая, какой он и страшился. Рваные дыры в стенах — очевидно, тут выдирали приборы — грубо замазаны штукатуркой. Остальные, вроде бы его дожидаючись, проводят время за играми, в которых очевидный товар — боль: светофор, салки, камень-ножницы-бумага. По соседству плещет вода и кафельно-гулко хихикают мужчины.

— А теперь, — слышится беглый голос диктора, — пришло время для? «Мыло… сплыло»! — Рукоплесканья и визгливый хохот, который продолжается неприятно долго.

— «Мыло сплыло»? — К тонкой перегородке подскакивает Сэмми Гильберт-Пространс, высовывает нос за край — поглядеть.

— Любопытные соседские носы, — замечает немецкий режиссер Гер-хардт фон Гёлль. — Это вообще когда-нибудь прекратится?

— Здрассьте, Апереткин, — кивает черный, которого Пират не узнает, — похоже, у нас с вами галстуки старой школы. — Что это, кто все эти… Его зовут Сен-Жюст Блеваут. — Почти на всем Протяжении Фирма пыталась внедрить меня в Шварцкоммандо. Других желающих внедриться я не наблюдал. Звучит несколько параноично, но мне кажется, я был один такой… — Столь прямое нарушение безопасности, если это и впрямь оно, Пирата несколько обескураживает.

— А вы бы не могли… ну, предоставить мне оперсводку касаемо всего этого?

— О, Джеффри. Ох матушки. — Это Сэмми Гильберт-Прос гранс возвращается после наблюдений за шалостями в душевой, качает головой, задирает подбородок, припухшие левантийские глаза устремлены вдоль носа. — Джеффри, к тому времени, как вы получите хоть какую сводку, все это изменится. Можем для вас их укоротить, насколько захотите, но вы так потеряете в детализации, что оно того не будет стоить, честное слово, не будет. Вы посмотрите вокруг, Джеффри. Хорошенько посмотрите и увидите, кто тут.

Пират с изумлением видит, как подтянут сэр Стивен Додсон-Груз — тот в жизни так не выглядел. Мужик активно в покое — как добрый самурай, — всякий раз, вступая с Ними в бой, искренне рассчитывает погибнуть, без страха или сожалений. Поразительная в нем перемена. Пират начинает надеяться на лучшее и для себя.

— Когда вы обратились? — Он знает, что сэра Стивена вопрос не оскорбит. — Как это произошло?

— Ох нет, пусть уж тот вас не обманет? — эт-то еще кто такой, с сальным помпадуром, зачесанным так, будто вторая морда воздвиглась над той, в которой читается наклепанная, отбитая душа бойца, кто не только умышленно играл на ринге в поддавки, но и мучительно раздумывал о них, падая в нокдаун. Это Джеремия («Милосердный») Воррец, известный политический стукач из Пембрука. — Нет, наш малышок Стиви пока не вполне готов к святости, не так ли, мой добрый старина? — Хлопая его игриво — точно в клубе — по щеке: — Э? э? э?

— Ну ток ессь мня кинут к таким, как вы, — сварливо отвечает рыцарь. Хотя трудно сказать, кто тут кого провоцирует, ибо Милосердный Воррец вдруг запевает песню, и как же фигово он поет, надо сказать, не делает чести своему народу…

Помолись за обычного дятла:

Он из тех же ворот, что и тыыыыыы —

И потише урлакай,

Стать душманом мог всякий:

От Килкенни до Кью их — гурты…

И когда ляжешь под одеялко,

Помолись за его благодать:

Так ли это чревато —

Жить за пригоршни злата,

Впрямь ли лучше всю жизнь пров, зды-хать?

— Даже не знаю, понравится ли мне здесь, — Пират, в коем растет неприятное подозрение, нервно озирается.

— Хуже всего стыд, — сообщает ему сэр Стивен. — Его перебарывать. Затем следующий шаг — ну, я говорю как бывалый, хотя вообще-то добрался лишь досюда, переступил через стыд. В данный момент я работаю над упражнением «Природа Свободы» — ну, понимаете, задаюсь вопросом, действительно ли хоть какие-то мои действия были моими или же я всегда выполнял то, чего хотелось Им… вне зависимости от того, во что я верю, изволите ли видеть… Мне для размышления подбросили старую проблемку: Радиоуправление-Вживленное-В-Голову-При-Рождении — видимо, что-то вроде коана. Она меня доводит до полного безумия, истинная клиника. Я склонен считать, что такова и была задача. И кто знает, что дальше? Боже праведный. Этого я, разумеется, не выясню, пока не справлюсь с нынешней… Не хотелось бы, конечно, вас прямо с порога обескураживать…

— Нет-нет, меня другое интересовало… вся эта ваша компашка — это теперь моя, что ли, Группа? Меня сюда назначили?

— Да. И вы уже понимаете, почему?

— Боюсь, что да. — Помимо всего прочего это, в конце концов, люди, убивающие друг друга, — и Пират всегда принадлежал к их числу. — Я надеялся… ох, глупо, но я надеялся на каплю милосердия… но я был в круглосуточной киношке за углом от Гэллахо-Мьюз, на перекрестке с лишней улицей — ее не всегда заметно, потому что она под таким странным углом идет… время у меня было неважное, ядовитое, металлическое время… воняло такой кислятиной, точно дурь пережгли… мне хотелось просто где-то немножко посидеть, а им же все равно, кто ты такой на самом деле, что ты ешь, сколько спишь или с кем… с кем встречаешься…

— Апереткин, да все в порядке, — это Сен-Жюст Блеваут, которого остальные зовут «Сам-Жося», если хочется его переорать: тут случаются такие периоды, когда ничего не помогает, кроме прямого хулиганства.

— Я… просто не могу… то есть, если это правда, тогда, — смешок, который ему больно извлечь из глубины трахеи, — тогда я переметнулся зазря, верно? В смысле, раз я вообще не переметнулся…

Слово дошло до него на правительственном киножурнале. ОТ ПЛАЩА-С-КИНЖАЛОМ ДО ВАЩЩЕ-НЕ-ЖАЛКО — название мигало блестками всем оклемывающимся душам, что собрались провести очередную долгую ночь на сеансе без расписания: кадр небольшой уличной толпы, которая пялится в запыленную витрину где-то на таких задворках Ист-Энда, что, кроме местных жителей, о них никто и не знает… на заднем плане скользко уходит вверх сдвинутый бомбой бальный пол руины, словно альпийский луг, только он шаткий, как батут, не пройдешь, закрученные раковинами гипсовые колонны накренились внутрь, сверху никнет латунная клетка лифта. Прямо перед ними за раскрошенными остатками листового стекла корчится волосатое, полуголое и кишащее паразитами существо, примерно человекообразное, ужасно бледное, — оно до крови раздирает язвы на лице и брюхе, черными от грязи ногтями царапает и раскорябывает.

— Каждый день на Смитфилдском рынке выставляет себя напоказ Люцифер Амп. Тут не приходится удивляться. На службу обществу себя поставило множество демобилизовавшихся матросов и солдат — так они хотя бы способны удержать душу в теле. А необычно здесь то, что ранее мистер Амп работал в Директорате Особых Операций…

— Вообще-то ничего себе забава, — когда камера смещается к крупному плану означенной личности, — набрался сноровки всего за неделю…

— Вы теперь на своем месте — не так, как вначале, когда вы только пришли, или… вас до сих пор не приняли?

— Они… а, люди — люди просто замечательные. Великолепные тут люди. Нет, с этим вообще никаких проблем.

В кой миг с офицерического седалища за спиной Пирата долетают проспиртованный душок и теплое дыханье, и Пирата похлопывают по плечу.

— Слыхали? «Ранее работал». Роскошно, а? Из Фирмы никто никогда не уходил живым, за всю ее историю — и никто никогда не уйдет. — Выговор светский, к такому Пират запросто мог стремиться в беспорядочной своей юности. Но когда он решился оглянуться, гость уже пропал.

— Считайте это увечьем, Апереткин, как что угодно — оторванную руку или малярию… с этим можно жить… научаешься обходиться, привыкаешь..

— Быть д…

— Все нормально. «Быть…»?

— Быть двойным агентом? «Обходиться»? — Он смотрит на остальных, вычисляет. Тут все, похоже, двойные агенты по меньшей мере.

— Да… вы теперь здесь, с нами, — шепчет Сэмми. — Уберите с дороги свой стыд и сопли, юноша, поскольку у нас нет привычки слишком долго поощрять такое.

— Это же тень, — кричит Апереткин, — работать в тени, вечно.

— А подумайте о свобо-де? — грит Милосердный Воррец. — Я ж даже себе доверять не могу? или как. Куда свободнее? Если человека продаст кто угодно? даже он сам, понимаете?

— Я не хочу такого…

— У вас нет выбора, — отвечает Додсон-Груз. — Фирме прекрасно известно, что вы сюда явились. Теперь от вас ждут подробного рапорта. Либо добровольно, либо иным способом.

— Но я бы ни за что… Я бы никогда им не сказал… — Ну и улыбочки у них — намеренно жестокие: так ему вроде как полегче будет справиться. — Вы не — на самом деле вы же не доверяете мне?

— Конечно нет, — грит Сэмми. — А вы бы — по-честному — доверяли хоть кому из нас?

— Ох нет, — шепчет Пират. Тут его личное. Больше ничье. Но даже на этот переход Они могут наложить лапу с легкостью, как на любой клиентский. Совершенно такого не ожидая, Пират вроде пускает слезу. Странно. Никогда еще не плакал так на людях. Но теперь он понимает, где очутился. Все-таки возможно будет умереть в забвеньи, не помогши ни единой душе: без любви, без уважения, навеки без доверия, навеки без оправдания, — остаться на дне с Недоходягами, бедная честь утрачена, ни найти ее, ни спасти.

Он плачет по людям, местам, вещам, оставленным позади: по Скорпии Мохлун, которая живет в Сент-Джонз-Вуде средь нотных станов, новых рецептов, с маленькой псарней веймаранеров, чью расовую чистоту она сохранит ценою любых жертв, и с супругом Клайвом, что возникает лишь время от времени, а Скорпия живет всего в нескольких минутах подземкой, но для Пирата навеки потеряна, и повернуть ни ему, ни ей больше нет ни шанса… по людям, которых доводилось предавать при исполнении обязанностей перед Фирмой, по англичанам и иностранцам, по такому наивному Иону, по Дьёндилаки, по Мартышке и римским сутенерам, по Брюсу, который погорел… по ночам в партизанских горах, когда он был един с ароматом живых деревьев, без памяти влюблен в наконец-то неопровержимую красоту ночи… по давней девушке с именем Вирджиния в Центральных графствах и по их ребенку, что так и не случился… по отошедшей матери и отходящему отцу, по невинным и недалеким, которые ему еще доверятся, бедные мордашки обречены, как те собаки, что так дружелюбно смотрели на нас из-за проволочных заборов городских приютов… плачет по будущему, что видно ему, ибо от будущего этого ему так отчаянно и холодно. Его станут перекидывать с одного душевного подъема на другой, он попадет на сборища Избранных, будет свидетельствовать испытанию новой Космической Бомбы… «Ну вот, — старое мудрое лицо, вручает ему очки с черными линзами, — вот ваша Бомба…» — а потом обернется и увидит ее густой желтый взрыв на пляже, за много лиг тихоокеанских волн… коснется знаменитых ассассинов, да, взаправду коснется их рук и лиц… однажды сообразит, как давно, еще в начале игры, был заключен контракт на его собственную жизнь. Никто не знает точно, когда нанесут удар, — каждое утро перед открытием рынков, еще до молочников, Они проводят новую корректировку и решают, что довольно для каждого дня. Ежеутренне имя Пирата будет в списке, а однажды утром очутится близко к началу. Он пытается это признать, хотя его переполняет ужас столь чистый, столь холодный — на секунду Пирату кажется, что он сейчас отрубится. Впоследствии, немножко собравшись, стиснув зубы перед следующей вылазкой, он уже думает, будто разделался со стыдом, как и говорил ему сэр Стивен, да, со стыдом покончено и теперь страшно, одолевает беспокойство не за что-нибудь, а за собственную задницу, за его драгоценную, обреченную личную жопу…

— А тут есть место мертвым? — Он слышит вопрос, еще не видя, как она его задает. Он толком не понял, как она сюда проникла. Все остальные, такое впечатление, истекают мужской ревностью, неким холодком типа баба-на-борту-удачи-не-будет и отстраняются. Пират остается наедине с нею и ее вопросом. Протягивает ей клубок тянучки, который таскал с собой, такой же дуралей, как этот юный Поросенок Свинтус, что протягивает ему тикающую бомбу анархиста. Но любезностей не предвидится. Они здесь, дабы обменяться болью и парой-другой истин, но все это — в отвлеченном стиле того времени:

— Бросьте, — в какую идиотскую заварушку, по ее мнению, она попала? — вы не мертвая. Что угодно готов поставить — даже в фигуральном смысле не она.

— Я имела в виду, разрешат ли мне привести своих мертвых, — объясняет Катье. — Они же все-таки и есть мои верительные грамоты.

— Мне, в общем, нравился Франс ван дер Нарез. Ваш предок. Парняга с додо.

Но она имела в виду нечто иное.

— Я в смысле тех, которые мертвизной своей обязаны лично мне. А кроме того, если б сюда зашел Франс, вы бы сгрудились вокруг, все до единого, чтоб только он понял, как виноват. В мире этого бедняги имелся неистощимый запас додо — к чему учить его геноциду?

— Вот ты б могла порассказать ему об том, а, девчоночка? — щерится Воррец, валлийский дятел, которому медведь на ухо наступил.

Пират надвигается на Ворреца, выставив руки вперед, как салонный боксер, но тут вмешивается сэр Стивен:

— Тут всегда такие разговоры, Апереткин, мы закаленная публика. Лучше учитесь обращать это себе на пользу. Кто знает, надолго ли мы здесь, верно? Мне сдается, дамочка отрастила себе защиту, ей хватит. Ей не нужно, чтоб вы за нее дрались.

Ну чего, прав он. Она обхватила теплой ладонью Пиратову руку, дважды встряхивает головой и смущенно посмеивается.

— Я все равно рада вас видеть, капитан Апереткин.

— И вы тут одна такая. Подумайте хорошенько.

Она лишь воздевает брови. И впрямь паскудно он ляпнул. Угрызенья или же некое запоздалое желание чистоты затапливают ему кроветок, как наркота.

— Но… — самому поразительно: он обрушивается, будто ружейная стойка, к ее ногам, уловленный ее тяготением, дистанции отменили, формы волн неизмеримы: — Катье… если я никогда не смогу предать вас…

Он пал: с нее сошла лакировка. Катье смотрит на него в изумлении.

— Если б даже цена за это была… предательство других, боль… или убийство других, — не имело бы значения, кого или скольких, нет, если б только я был вашей защитой, Катье, вашей идеальной…

— Но это — это грехи, которые могут никогда не совершиться. — Вот они стоят и торгуются, как парочка сутенеров. Они вообще себя хоть слышат? — В этом легко поклясться, вам ничего не стоит.

— Тогда даже те грехи, что я совершил, — перечит он, — да, их я совершил бы снова…

— Но вы и этого не можете — а потому все равно дешево отделываетесь. Хм?

— Я могу пойти по схемам, — он суровее, нежели ей хочется.

— Ох, подумайте… — ее пальцы слегка в ею волосах, — только подумайте обо всем, что вы сделали. Подумайте обо всех своих «верительных грамотах», обо всех моих…

— Но другого средства у нас сейчас нет, — восклицает он, — лишь этот наш дар дурной веры. Нам придется все строить этим средством… сдавать его, как прокуроры вам сдают свободу.

— Философ. — Она улыбается. — Вы никогда таким не были.

— Это, видимо, от вечного движения. Не бывало со мной такой бездвижности… — Теперь они соприкасаются, ненастойчиво, и однако оба пока не преодолели удивления…

— Мой младший брат, — (Пират понимает, какую связь она протянула), — ушел из дома в 18. По ночам я любила смотреть, как он спит. Его длинные ресницы… такие невинные… я смотрела часами… Добрался до Антверпена. А вскоре уже тусовался по приходским церквам с остальными. Понимаете? Юные католики мужского пола. Примкнувшие маркитанты. С юных лет многие вынужденно пристращаются к спиртному. Выбирают какого-нибудь священника и становятся его верными псами — буквально ждут у него под дверью ночи напролет, поговорить, едва он встанет с постели, свеженький, от белья, интимные запахи еще не выветрились из складок облачения… безумная ревность, каждодневные свары за положение, за милости одного святого отца или другого. Луи начал ходить на собрания рексистов. Отправился на футбольное поле и услышал, как Дегрель говорит толпе, что люди должны отдаться потопу, чтоб их унес, должны действовать, действовать, а остальное сложится само. Вскоре мой брат вышел на улицу с метлой — вместе с прочими виноватыми и саркастичными юношами, тоже с метлами… а потом вступил в Рекс, «царство абсолютных душ», и последнее, что я о нем слышала: он в Антверпене, живет с неким Филиппом, который старше его. Я потеряла его след. Когда-то мы были очень близки. Нас принимали за двойняшек. Когда начались массированные ракетные удары по Антверпену, я поняла, что это не случайно…

Да ну что ж Пират и сам Нонконформист.

— Но я вот думал про сплоченность вашей Церкви… становитесь на коленки, и она о вас заботится… когда действуете политически, чтоб вас всех эдак подхватило общим порывом, вознесло…

— Такого у вас тоже не бывало, правда? — Она смотрит по правде на него… — Никаких изумительных отговорок. Мы все делали сами.

Нет, в конечном итоге от стыда не уйдешь — здесь, по крайней мере, — его придется глотать как есть, уродливым и зазубренным, а жить с болью, каждый день.

Не раздумывая, он — у нее в объятьях. Не благодатного утешенья ради. Но если ему и дальше тащить себя по зубьям храповика, одному за другим, нужно передохнуть в человеческом касаньи.

— Как там было, Катье? Я видел организованное собрание. Еще кто-то видел сад… — Но он знает, что она ответит.

— Ничего там не было. Голая пустошь. Чуть ли не весь день я искала признаки жизни. Затем наконец услышала всех вас тут. — И вот они побрели на балкон, красивая балюстрада, их не увидят ни снаружи, ни изнутри: а под ними на улицах — на улицах, что они уже потеряли, — Народ. Тут для Пирата и Катье проходит краткий сегмент гораздо более долгой хроники — анонимной «Как я Полюбил Народ». «Ее звали Бренда, в то утро лицо у нее было — что птичка под защитным оскалом авто под дождем, она стояла на коленях и делала мне минет, а я извергал семя на ее груди. Ее звали Лили, минувшим августом ей исполнилось 67, она вслух читает этикетки на пивных бутылках, мы совокуплялись в стандартной английской позе, и она похлопала меня по спине и прошептала: „Добрый друг“. Его звали Фрэнк, волосы у него вились прочь с лица, глаза — довольно острые, но приятные, он воровал со складов Американской Армии, он выеб меня в зад и когда кончал, я тоже кончил. Ее звали Франжибелла, черная, все лицо раскурочено язвами, она хотела денег на вмазку, открытость ее была виперой, что извивалась в моем сердце, ей я сделал куннилингус. Его звали Аллан, ягодицы загорелые, я сказал, где та берешь солнце, он ответил, солнце за углом, я вжал его в подушку и отпидарасил, а он плакал от любви, пока я, пикантно смазав себе поршень, наконец не взорвался. Ее звали Нэнси, ей было шесть, мы зашли за стену у воронки, полной руин, она об меня терлась и терлась, ее молочные ляжечки то прижимались к моим, то отстранялись, глазки закрыты, красивые маленькие ноздри бесконечно раздувались вверх, назад, вниз обрывался склон мусора, отвесно, прямо рядом с нами, мы покачивались на самом краю, снова и снова, изысканно. Ее звали…» — ну, все это и многое другое проходит перед нашей молодой парочкой, довольно, чтобы понять: намерения похотливого Анонима есть не что иное как мегаломанский генеральный план половой любви с каждым индивидуальным представителем Народа в Мире — и когда каждый несколько чудодейственным манером будет наконец оприходован, это и станет приблизительным определением «любви к Народу».

— Подавитесь, мошенники в Службах, — Пирату хочется взять юморную ноту, но не выходит. Теперь он обнимает Катье так, будто в следующий миг заиграет музыка и они пойдут танцевать.

— Только Народ никогда не полюбит тебя, — шепчет она, — или меня. Хороша ли их доля, дурна ли — мы всегда будем гадами. Ты понимаешь, что мы тогда есть?

Он таки улыбается, криво, как человек, впервые разыгрывающий спектакль. Понимая, что это жест, от которого уже не отступишь, того же сорта бесповоротности, как потянуться к пистолету, он запрокидывает лицо и смотрит вверх сквозь слабо наложенные друг на друга уровни, milieux[318] всяческих преступных душ, всех неприятных коммерческих оттенков, от аквамарина до беж, безрадостных, как солнце в тот день, когда хотелось бы дождя, на лязгающую предприимчивость и суету тех уровней, что простираются дальше, чем в данный момент видно Пирату или Катье, он подымает свое длинное, виноватое, перманентно порабощенное свое лицо к иллюзии неба, к реальности давления и бремени сверху, к этой жесткости и абсолютной жестокости, а Катье вжимается лицом в легкодоступную низину меж его плечом и грудной мышцей, и в чертах ее — перемирие, ужас, с которым достигнута detente, и пока закат продолжает свое дело, той разновидности закат, что меняет на время лики зданий до легкой серости, до пепельной мякины света, который блеет поверх их внешних изгибов, в странно горнилоподобном полыхании на западе, тревога пешеходов, сквозь крохотную витрину глядящих на тусклого золотых дел мастера у огня, а тот за работой и не обращает внимания на них, страшащихся, потому что, мнится им, на сей раз свет может уйти навсегда, а еще больше потому, что световая авария — штука не частная, все прочие на улице тоже это видели… по мере того как темнеет, оркестр в зале и вправду заводит мелодию, сухую и суровую… и канделябры все-таки зажгли… в печах сегодня созревает Телятина по-Флорентийски, здесь пьют задарма и поют в гамаках:

И в сумер, ках мир де-ловит!

Кто знает, куда-по утрам мы, ступали?

И сколько, подруг пла, кать мы о, ставляли?

Но сейчас мы вдвоем,

Тихонько поем в эту ночь…

В сумерках все здесь тан-цуют,

И страшные сны летят про-очь…

И они танцуют: хотя Пират прежде никогда не умел, так чтобы очень хорошо… они движутся и ощущают себя вполне на связи с остальными, и пусть им никогда не будет до конца привольно, все ж это уже не по стойке «вольно»… поэтому теперь они растворяются в гонке и роенье сего танцующего Недоходяжества, и лица их, милые комические гримасы, что они нацепили на этот бал, блекнут, как блекнет невинность, сурово кокетливые, в надежде быть добрыми…

□□□□□□□

В глóтках узких gassen сгущается туман. Воздух полон запаха соленой воды. Мощеные улочки мокры от прошлонощного дождя. Ленитроп просыпается в выгоревшей слесарке под стойками закопченных ключей, от которых потеряны замки. Спотыкаясь, выбирается наружу, во дворике меж кирпичными стенами и створчатыми окнами, из которых никто не глядит, отыскивает колонку, сует голову под носик и качает воду, обливая голову столько, сколько ему представляется необходимым. Рыжий кот, мяуча на предмет завтрака, преследует его от двери к двери.

— Прости, ас. — Похоже, завтрака не светит им обоим.

Ленитроп поддергивает чичеринские штаны и направляется прочь из города, оставляя тупые башни, медные купола разъеденной зелени плавать в тумане, высокие щипцы и красную черепицу, его берется подвезти женщина на пустой подводе. Песочная челка лошади подскакивает и развевается, а туман оседает за спиной.

Сегодняшнее утро похоже на то, что видели, наверное, викинги, когда плыли по сему огромному заливному лугу на юг, до самой Византии, и вся Восточная Европа была им открытым морем: серые и зеленые, волнами катятся угодья… пруды и озера будто лишены ясных границ… при виде других людей пред этим океанским небом, даже служивых людей, радуешься, как парусу после долгих дней плавания…

Племена кочуют. Сплошной безграничный поток. Volksdeutsch[319] из-за Одера, выселенные поляками, направляются к лагерю в Ростоке, поляки бегут от люблинского режима, остальные возвращаются по домам, глаза обеих партий, встречаясь, тяжко прячутся за скулами, глаза гораздо старше того, что понудило этих людей к переселенью, эстонцы, латыши и литовцы снова идут походом на север, вся их зимняя шерсть в темных узлах, башмаки изодраны, песни петь слишком трудно, несут околесицу, судетские немцы и восточные пруссы курсируют между Берлином и лагерями для ПЛ в Мекленбурге, чехи и словаки, хорваты и сербы, тоски и геги, македонцы, мадьяры, валахи, черкесы, сефарды, болгары перемешаны и переливаются через края Имперского котла, сталкиваясь, многие мили трутся боками, затем ускользают прочь, онемелые, безразличные ко всем импульсам, кроме самых глубинных, шаткость так далеко под зудящими ногами, что никаких очертаний ей не придашь, белые запястья и лодыжки невероятно истерзаны попусту, высовываются из полосатых лагерных роб, шага легки в этой континентальной пыли, будто у водной дичи, караваны цыган, оси или чеки ломаются, лошади мрут, семьи бросают повозки у дороги, чтобы другие смогли поселиться в них на ночь, на день, над раскаленными добела автобанами, поезда, набитые так, что свисает с вагонов, громыхают над головой, жмутся в сторону перед армейскими эшелонами, когда тем дают зеленый свет, белогвардейцы, угрюмые от боли, — по пути на запад, бывшие ВП казахи шагают на восток, ветераны вермахта из других районов старой Германии, в Пруссии — такие же иностранцы, как любые цыгане, несут свои старые вещмешки, кутаясь в армейские одеяла, которые оставили себе, на каждую гимнастерку на груди нашит бледно-зеленый треугольник крестьянина и подпрыгивает в дрейфе своем, в некий час сумерек, как пламя свечей в крестном ходе, — сегодня должен вроде направляться в Ганновер, должен по пути собирать картошку, они уже месяц гоняются за этими несуществующими картофельными полями…

— Разорили, — некогда-горнист хромает рядом, длинная щепа от железнодорожной шпалы вместо трости, инструмент его, до невозможности непомятый и сияющий, болтается на плече, — опустошили СС, Bruder[320], ja, все картофельные поля, блядь, до единого, а зачем? Спирт гнать. Не пить, нет — спирт для ракет. А картошку могли бы есть, спирт могли бы пить. Невероятно.

— Что, ракеты?

— Нет! Что СС картошку собирали! — озирается в расчете на ха-ха. Но тут никто не следит за наглым пустозвонством его не столь серьезной души. Тут былая пехота, она умеет вздремнуть между шагами на марше — в некий час утра они выйдут из строя на обочине, осадок мгновенья от дорожной химии растительного сырья этих хлопотных ночей, пока мимо идет незримое кипяченье, долгие разбрызганные водоворонки: костюмы в тонкую полоску с крестами, нарисованными на спине, рваные армейские и флотские мундиры, белые тюрбаны, непарные носки или вовсе никаких, шерстяные клетчатые платья, платки плотной вязки с младенцами внутри, женщины в солдатских штанах, разодранных на коленях, блохастые горластые собаки бегают стаями, в детских колясках горами громоздятся легкие мебеля с исцарапанным шпоном, а ручной работы ящики на шипах никуда больше не вдвинуть, трофейные куры живые и мертвые, духовые и струнные в битых черных футлярах, покрывала, фисгармонии, напольные часы, ящики с инструментами для столярки, часового дела, скорняжества, хирургии, портреты розовых дочерей в беленьких платьицах, кровоточащих святых, розовых и фиолетовых закатов над морем, кипы спрессованных бусиноглазых горжеток, куклы неистово улыбаются красными губами, пешки Альгайера в дюйм с четвертью, все до единой выкрашены в кремовый, золото и синеву, горсти столетних агатов, вымоченных в меду, что услаждал прадедовы языки, кои давно рассыпались в прах, затем в серной кислоте, что полосами обуглит сахар, от бурого к черному, поперек камешка, бессмертные фортепианные концерты, пробитые на нотных катушках для Vorsetzer[321], черное белье с лентами, столовое серебро с цветами и виноградом на ручках, граненые графины свинцового хрусталя, тюльпаны чашек в югендштиле, нитки янтарных бус… и вот популяции перемещаются по лугу, хромают, маршируют, волочат ноги, влекутся, тащатся вдоль детрита порядка, европейского и буржуазного порядка, разрушенного навеки, только они про это пока не знают.

Когда у Ленитропа есть сигареты, его легко развести, когда у кого-то есть еда, ею делятся — иногда водка, если неподалеку сосредоточение войск, в положенных по уставу оцинкованных мусорных ведрах можно помародерствовать на предмет всевозможной полезной продукции: картофельных очистков, дынных корок, кусков шоколадных батончиков — там сахар, — поди угадай, что сунут в самогонные аппараты эти ПЛ, а лакать в итоге будешь выброшенную фракцию какой-нибудь оккупационной власти. Ленитропа прибивает к десяткам таких тихих, голодных шаркающих миграций и относит от них, и всякий раз от лиц его пробивает жесткий бензедриновый мандраж — нет таких, на которые можно не обратить внимания, вот в чем штука, все они чересчур сильны, как у публики на скачках, всякое понуждает: Нет, я — посмотри на меня, растрогайся, вынь фотоаппарат, оружие, хуй свой вынь... Ленитроп содрал с чичеринской формы все знаки различия, чтоб не так заметно было, но знаки различия мало кого заботят…

По большей части он один. Зайдет на ферму, обезлюдевшую в ночи, и спит в сене, а если есть матрас (не часто) — на кровати. Проснется от солнца, отсверкивающего с какого-нибудь прудика, окруженного зеленью, присоленной цветками чабреца или горчицы, салатный склон возносится к соснам в тумане. Во дворах — рамы для молодых помидоров и лиловые наперстянки, под застрехами соломенных крыш — огромные птичьи гнезда, по утрам птичьи хоры, а вскоре настанет день, когда лето тяжеловесно развернется в небесах, — и раздастся лязг журавлей на крыле.

На ферме в речной долине изрядно южнее Ростока он укрывается от полуденного ливня, засыпает в кресле-качалке на веранде и грезит о Галопе Муссоре-Маффике, своем стародавнем друге. Он вернулся — в конце концов и вопреки всему. Дело происходит где-то в деревне — английской деревне, укутанной лоскутным одеялом потемнелой зелени и поразительно яркой соломенной желтизны, с очень старыми менгирами, установленными где повыше, с ранним уговором со смертью и налогами, с юными селянками, что выходят посреди ночи, голыми встают на скальных вершинах и поют. Собралась родня Галопа и куча друзей, у всех такой тихий праздник, потому что Галоп вернулся. Все понимают, что просто в гости: он будет «здесь» лишь условно. В какой-то миг все развалится — от того, что слишком сильно об этом думают. На лужайке расчистили пятачок для танцев: деревенский оркестрик и многие женщины — в белом. Сначала какая-то суета и непонятки насчет расписания, а потом собственно встреча — видимо, где-то под землей, но не совсем в могиле и не в склепе, ничего зловещего, вокруг Галопа толпа сородичей и друзей, а он на вид — такой настоящий, такой нетронутый временем, очень ясный и полный цвета…

— Никак Ленитроп.

— Ox — где ж ты был, крокодил?

— «Тут».

— «Тут»?

— Ну да, вот так вот, ты дорубил — двоюродным или троюродным, но я ходил по тем же улицам, что и ты, читал те же новости, сужался до того же цветового спектра…

— Значит, ты не…

— Я ничего не делал. Случилась перемена.

Краски здесь — каменная облицовка, цветы на гостях, странные потиры на столах — с душком крови пролитой и почернелой, кроткой карбонизации в бледных городских районах в четыре часа пополудни в воскресенье… от них очертания Галопова костюма хрустче, такой костюмчик скорее жиголо под стать, невыразимо иностранного покроя, уж ясно, что он бы такое носить ни за что не додумался…

— У нас, наверно, мало времени… Я знаю, говняно так говорить и очень себялюбиво, но мне сейчас до того одиноко, и… Я слыхал, как только это случается, иногда, потом еще валандаешься поблизости, как бы присматриваешь за другом, который остался «тут»…

— Иногда. — Он улыбается: но его безмятежность и отстраненность — растяжка бессильного крика, Ленитропу не поймать.

— Ты за мной приглядываешь?

— Нет, Ленитроп. Не за тобой…

Ленитроп сидит в старой облезлой качалке и глядит на плавную линию холмов, и солнце только что нырнуло под последние грозовые тучи, обратив мокрые поля и копны в золото. Кто прошел мимо и увидел, как он спит, лицо белое и обеспокоенное клонится, вздрагивая, на грудь заляпанного грязью кителя?

По ходу он понимает, что фермы эти — с привидениями, но дружелюбными. Ночью поскрипывает дубье — честно и деревянно. Недоеные коровы болезненно ревут на дальних выгулах, другие приходят и косеют от забродившего силоса, а потом втыкаются в ограды и таранят стога, на коих грезит Ленитроп, и мычат с пьяными умляутами. На крышах — черные и белые аисты, долгие шеи выгнуты к небу, головы кверх ногами и глядят наоборот, трещат клювами, здороваясь и любя. Ночью стремглав носятся кролики — сожрать что есть хорошего на дворе. А вот деревья — с деревьями Ленитроп наконец стал особенно бдителен. Оказавшись среди них, он их потрогает, поизучает, тихонько посидит и поймет, что каждое дерево — существо, ведет свою особенную жизнь, сознает, что вокруг происходит, а не просто какие-то вам дрова на рубку. Семейство Ленитропа деньги делало на убое деревьев, ампутировало им корни, кромсало их, мололо в пульпу, белило на бумагу, а за это им той же бумагой платили.

— Вот ведь безумие. — Он качает головой. — В моей семье безумие. — Поднимает голову. Деревья неподвижны. Им ведомо, что он тут. Кроме того, им наверняка ведомо, о чем он думает. — Простите меня, — говорит он им. — Я ничего не могу поделать с этими людьми, мне они недоступны. Что я могу? — Средних размеров сосна неподалеку кивает макушкой и предлагает:

— Когда в следующий раз наткнешься на лесоповал, отыщи у них трелевочный трактор без охраны и забери масляный фильтр. Вот это и можешь.

Краткий Список Заказов Вечерним Звездам На Текущий Период:

Пускай я найду тот курятник, про который говорила старуха.

Пускай Галоп будет жив на самом деле.

Пускай пропадет этот блядский прыщ на спине.

Пускай я поеду в Голливуд, когда все закончится, чтоб меня увидела Рита Хейуорт и в меня влюбилась.

Пускай мир сего дня останется и на завтра, когда проснусь.

Пускай в Куксхафене меня дожидается эта отставка.

Пускай у Бьянки все будет хорошо, вдоба-авок…

Пускай я очень скоро сумею посрать.

Пускай это падает просто метеорит.

Пускай сапоги дотянут хотя бы до Любека.

Пускай этот Людвиг отыщет своего лемминга, будет счастлив и оставит меня в покое.

М-да, Людвиг. Его Ленитроп находит как-то утром на бережку некоего безымянного голубого озерца: удивительно толстый мальчишка лет восьмидевяти, пялится в воду, плачет, весь содрогаясь зыбкими волнами жира. Его лемминга-пеструшку звали Урсула, и она убежала из дома. Людвиг гнался за ней до самого севера аж из Прицвалька. Людвиг практически убежден, что пеструшка намылилась к Балтийскому морю, только он боится, что она примет за море какое-нибудь озеро на суше и туда сиганет…

— Только один лемминг, пацан?

— Она жила у меня два года, — всхлипывает тот, — и ничего, никогда не пыталась… Я не знаю. На нее что-то нашло.

— Хватит мне тут турусов на колесах. Лемминги никогда ничего не делают в одиночку. Им нужна толпа. Это как зараза. Видишь ли, Людвиг, у них наступает перенаселение, это циклами бывает, и когда их становится слишком много, они паникуют и мчатся искать еду. Меня в колледже учили, я знаю, о чем говорю. В Гарварде. Может, Урсула пошла себе прихехешника искать.

— Она бы мне сказала.

— Мне очень жаль.

— Русские никогда ни о чем не жалеют.

— Я не русский.

— Вы поэтому знаки различия сняли?

Они смотрят друг на друга.

— Э-э, так тебе помочь искать лемминга?

Короче, этот Людвиг — у него, может, не вполне Порядок с Головой. Склонен тормошить Ленитропа среди ночи, будить пол-лагеря ПЛ, пугать собак и младенцев, будучи абсолютно уверен, что Урсула где-то там, за кругом света от костра — смотрит на него, видит его, но не так, как бывало раньше. Он водит Ленитропа в советские танковые части, в кучи руин с высокими гребнями, как на море, что рушатся вокруг них, а дай им волю — и на них, едва туда вступишь, а также в топкие трясины, где камыши рвутся в пальцах, когда пытаешься их схватить, а пахнет белковой катастрофой. Либо маниакальная вера, либо что-то потемнее: Ленитропа все-таки наконец осеняет, что если тут кого и тянет на суицид, то не Урсулу — Людвига… да этого лемминга, может, и вовсе не существует!

И все же… не замечал ли чего-то Ленитроп раз-другой? удирает впереди по серым узким улочкам, утыканным по сторонам символическими саженцами, в том или ином прусском гарнизоне, в городках, чьи промышленность и весь смысл — в солдатчине, а теперь из казарм и с каменных стен все дезертировали; и-или притаилось у самой воды какого-нибудь озерка, смотрит за облаками, за белыми парусами кэтов на фоне другого берега, такого зеленого, туманного и далекого, выслушивает тайные инструкции вод, чьи перемещения по лемминговому времени — океанические, неотразимые и настолько медленные, на вид так прочны, что по ним можно хотя бы надежно пройти…

— Вот что имел в виду Иисус, — шепчет Ленитропов американский первопредок Уильям, — когда ступил на море Галилейское. Он его рассматривал с точки зрения лемминга. Без миллионов, что бросились за ним и потонули, никакого чуда бы не случилось. Преуспевший одиночка — лишь частичка, последний кусок паззла, чью форму уже создал Недоходяга, как последнее пустое место на столе.

— Погоди-ка. У вас же не было паззлов, народ.

— Уй блин.

Уильям Ленитроп — чудная пташка. Вполне по-имперски отправился из Бостона на запад году в 1634-м или 5-м, ибо ему обрыдла механика Уинтропа — он был убежден, что сможет проповедовать, как и любой другой в иерархии, хоть его официально и не рукоположили. В то время бастионы Беркширов останавливали всех — только не Уильяма. Он полез наверх. Один из первых европейцев, что проникли внутрь. Обосновавшись в Беркшире, он с сыном Джоном закрутил по-крупному свинячье дело: гонял хряков вниз по громадному эскарпу, по долгой дороге обратно в Бостон, гонял их, как овец или коров. Когда добирались до рынка, хряки так спадали с лица, что игра вряд ли стоила свеч, однако Уильям занимался этим не столько из-за денег, сколько из-за путешествия. Ему нравилась дорога, само движение, случайные встречи дня — индейцы, трапперы, девицы, горный народец, но больше всего — просто общество этих свиней. Хорошая они компания. Невзирая на фольклор и предписания его собственной Библии, Уильям полюбил их благородство и личную свободу, их дар в жаркий день отыскивать удобство в грязи: дружество свиней на дороге было всем, чем не был Бостон, и можете себе представить, каким для Уильяма оказывался конец пути — взвешивание, забой и унылое бессвинское возвращение в горы. Он, разумеется, видел в этом притчу — знал, что визжащий кровавый ужас в конце перегона уравновешивает их довольное хрюканье, безмятежные розовые ресницы и добрые глаза, их улыбки, их красота в перемещении по пересеченной местности. Для Исаака Ньютона было еще рановато, но соображения насчет действия и противодействия уже витали в воздухе. Должно быть, Уильям дожидался той единственной свиньи, которая не умрет, которая обоснует тех, кому умереть пришлось, всех его гадаринских свиней, что кинулись навстречу уничтоженью, как лемминги, одержимые не бесами, но доверием к человеку, кое человек все время предавал… одержимые невинностью, коей не могли утратить… верой в Уильяма как иную разновидность свиньи, в согласии с Землей, делившего с ними дар жизни…

Он со временем написал об этом длинный трактат, озаглавленный «О Не-доходяжестве». Его пришлось печатать в Англии, и он оказался в числе первых книг, не только запрещенных, но и церемониально сожженных в Бостоне. Никто и слышать не желал о Недоходягах-Претеритах — о том множестве обойденных, до коих не доходит дело, когда Господь избирает немногих для спасения. Уильям же утверждал святость этого стада «паршивых овец». Что и говорить, Избранные Бостона как с цепи сорвались. И чем дальше, тем хуже. Чем Иисус Христос был для избранных, для Недоходяг был Иуда Искариот, считал Уильям. Всему в Творении найдется равное и противоположное соответствие. Так с чего бы Иисусу быть исключением? как нам питать к нему что-либо, кроме ужаса пред ликом неестественного, внетворенческого? Ну а если он сын человеческий, а мы питаем не ужас, но любовь, то Иуду тоже надо любить. Правильно? Никто не знает, как Уильяму удалось избежать костра за ересь. Должно быть, у него были связи. Из Колонии Массачусетского залива его в итоге вытурили: он подумывал о Род-Айленде, но решил, что и антиномисты ему не сильно по душе. Поэтому в конце концов отплыл обратно в Старую Англию — не столько опозоренный, сколько в кручине, — и там-то и скончался среди воспоминаний о голубых холмах, зеленых маисовых полях, сходках с индейцами за коноплей и табаком, молодых женщинах с задранными фартуками в верхних комнатках, о хорошеньких личиках, волосах, рассыпавшихся по половицам, а под ними в конюшнях лягаются лошади и верещат пьянчуги, о выездах спозаранку, когда спины стада его блестят бисером, о долгой, каменистой и удивительной дороге в Бостон, о дожде над рекой Коннектикут, сотня хрюшек, укладываясь спать, фырчат «доброй ночи» средь новых звезд и высокой травы, еще теплой от солнца…

Мог ли он быть тем ответвленьем дороги, по которому Америка так и не пошла, сингулярной точкой, с которой она спрыгнула не в ту сторону? Предположим, Ленитропианской ереси выпало бы довольно времени окрепнуть и расцвести? Случилось бы тогда меньше преступлений во имя Иисуса и больше милосердия во имя Иуды Искариота? Энии Ленитропу кажется, что дорога назад возможна — а вдруг тот анархист в Цюрихе был прав, вдруг временно снесены все заборы, одна дорога ничем не хуже другой, все пространство Зоны расчищено, деполяризовано, и где-то во глубине ее опустелой убыли — единственная координатная точка, от которой двигаться дальше, без избранных, без недоходяг, чтобы даже национальность ничего не портила… Такие мысленные ландшафты открываются в Ленитроповой голове, пока он тащится за Людвигом. Его несет или его ведут? Один лишь контрольный рычаг в этой картинке — чертов лемминг. Если он есть. Пацан показывает Ленитропу снимки, которые таскает с собой в кошельке: Урсула, глазенки яркие и робкие, выглядывает из-под кучки капустных листьев… Урсула в клетке, украшенной огромной лентой и печатью со свастикой, — первый приз на гитлерюгендовском конкурсе домашних любимцев… Урсула и домашний кот сторожко приглядываются друг к другу на плитках пола… Урсула, передние лапы болтаются, глазки сонные, свисает из кармана юнгфольковского мундирчика Людвига. Какая-нибудь часть у нее всегда не в фокусе — слишком проворная для фотозатвора. С самого ее младенчества зная, во что неизбежно влипают лемминги, Людвиг тем не менее всегда ее любил. Может, думал, будто любовь такого не допустит.

Ленитроп так и не узнает. Толстого юного психа он теряет в приморском городке. Девушки в широких юбках и цветастых платках собирают грибы в лесах, а по букам мелькают рыжие белки. В городок загибаются улочки, укорачиваются слишком быстро — тут у нас широкоугольное пространство, местечковое. На столбах гроздья лампочек. Булыжник мостовых тяжел и по цвету песчанист. На солнцепеке стоят битюги, выписывают росчерки хвостами.

В переулке возле Михаэлькирхе навстречу им попадается маленькая девочка — спотыкается под огромной кипой контрабандных мехов, видны лишь смуглые ножки. Людвиг испускает вой, тыча рукой в шубу наверху. В воротник вшито что-то маленькое и серое. Нездорово сверкают искусственные желтые глазки. Людвиг с воплем «Урсула, Урсула» кидается к девочке со всех ног и цепляется за шубу. Малютка отвечает залпом ругательств.

— Ты моего лемминга убила!

— Отпусти, идиот. — Перетягивание каната в смазанных лоскутах солнца и переулочной тени. — Это не лемминг, это серая лиса.

Людвиг перестает вопить и присматривается.

— Она права, — подтверждает Ленитроп.

— Извини, — шмыгает носом Людвиг. — Я немного расстроен.

— Поможете донести до церкви?

— Ну да.

Все берут меха в охапку и следуют за девочкой по ухабистым gassen городишки, через боковую дверь, вниз по нескольким лестничным пролетам до подвала Михаэлькирхе. И там, в свете лампад Ленитроп первым делом видит, как, склонившись над огнем «стерно», помешивает в кипящем котелке — майор Дуэйн Клёви.

□□□□□□□

ЙЯАААГГГГXXXX — Ленитроп возносит охапку шуб: метнуть и дёру, — но майор сияет.

— Здрасьте, товарищ. Как раз поспели к Атомному Чили Дуэйна Клёви! Тащите лавку, присаживайтесь, a? Йяаa-xа-ха-ха! Тут эта малышка, как-ее-там, — хмыкнув и помацав девчушку, пока та размещает свою ношу на неимоверной меховой куче, занявшей почти весь подвал, — она бывает нескромна. Надеюсь, вам не кажется, будто мы тут чем-то незаконным занимаемся — то есть в вашей зоне и все такое.

— Отнюдь, майор, — нащупывая русский акцент, который выходит, как у Белы Лугоши. Но Клёви все равно извлекает пропуск: по большей части написан от руки, а там и сям наставлено печатей. Ленитроп вглядывается в рукописную кириллицу по низу страницы и разбирает подпись Чичерина. — А. Я пару раз координировался с полковником Чичериным.

— А слыхали, что было в Пенемюнде? Какие-то подлюки проникли и выкрали Шпрингера прям из-под носа у полковника. Во как. Дер Шпрингера знаете? Это бяка, товарищ. Стока стульев оседлал, что свободным предпринимателям, нам вот со стариной Драным Зубциком уж не уместиться.

Старина Драный Зубцик, кого мамаша, миссис Зубцик, назвала Клейтоном, ныкается за кипой норковых манто, целя,45-м в живот Ленитропу.

— Слышь, кореш, он нормальный, — окликает его Клёви. — Прита-щик-нам еще шампани, будь добёр. — Зубцик — жиртрест под стать Клёви, носит роговые очки, а макушка у него блестит, как и вся морда. Они стоят, обняв Друг друга за плечи, два улыбчивых толстяка. — Иван, перед собой ты видишь 10000 калорий в день, — показав большим пальцем на два пуза и подмигнув. — Зубцик у нас будет Царской Цацей, — и оба покатываются со смеху. Но это правда. Зубцик и в самом деле нашел способ нажиться на передислокации. У Специальных Служб он скоро выхарит исключительный контракт на организацию праздников Нептуна на каждом транспорте, что меняет полушария. Сам Зубцик будет Царской Цацей везде, где только сможет, — это уже вписано. Он грезит о поколениях пушечного мяса — один за другим они с трудом подползают на коленках целовать ему пузо, а он жрет ножки индеек и рожки мороженого и пальцы вытирает о волосы «головастиков». Официально он — один из американских промышленников, прикомандированных тут к Техслужбе, разведывает германское машиностроение, в частности — тайное оружие. Дома у него фабрика игрушек в Натли, Нью-Джерси. Кто забудет неимоверно популярного «Смачного Самурая» — в этого пупса заливаешь кетчуп, потом тычешь штыком в какую-нибудь щель доступа, после чего он разлетается на куски — на 82 куска, реалистично мягкий пластик — по всей комнате? и-или «Сэма-Шаркуна» — развивающую игру, в которой нужно подстрелить негритоса, пока не улизнул через забор с арбузом, тренировка рефлексов для мальчиков и девочек всех возрастов? В данный момент предприятие само собой управляет, но Зубцик устремлен в будущее. Потому и занялся мехами, а Михаэлькирхе — перевалочная база всего региона.

— Сокращение. Надо капитализировать — хватит продержаться, — плещет шампань в золотые потиры, — пока не увидим, куда идет. Я-то сам думаю, у этого V-оружия большое будущее. Разовьется так, что мама не горюй.

В старой церкви пахнет пролитым вином, американским потом и недавно горевшим кордитом, но все это новые инородные элементы, коим не удалось грубо покончить с доминирующим католическим ароматом: ладаном, воском, эпохами кроткого блеянья с уст паствы. Входят и выходят детишки, приносят меха и уносят, болтают с Людвигом, а вскоре зовут его с собой пошарить в товарных вагонах на сортировке.

У Зубцика в штате — где-то сорванцов 30.

— Я мечтаю, — признается он, — всех этих детишек привезти в Америку, в Голливуд. Мне кажется, они сумеют пристроиться в кинокартинах. Слыхали о Сесиле Б. Де Милле — он продюсер? Мой зять с ним корешится. Можно, наверно, обучить их петь, например, детский хор, заключу с Де Миллем комплексную сделку. А он их будет брать на крупные массовки — моления там, оргии…

— Ха! — возопляет Клёви, фыркая шампанским, зенки таращит. — Нормально ты себе мечтаешь, старик! Продашь цуциков Сесилу Б. Де Миллю, так уж они точняк не петь будут. Он этот кодлячок на галеры сдаст! Ияаа-ха-ха — ну да, прикуют их к веслам, тока и будут жопы рвать, тащить какого-нибудь Генри Уилкоксона к закату драться с греками или персами какими.

— На галеры? — ревет Зубцик. — Да ни в жись, ей-богу. Де Миллю тех цуциков с мехом похерить!

На окраине городка — остатки батареи A4, торчат, где торчали, когда войска драпали на юг, пытаясь избежать англо-русских клещей. Клёви с Зубциком хотят посмотреть, и Ленитроп тоже приглашается. Однако сперва — Атомное Чили Дуэйна Клёви, кое оборачивается проверкой мужских достоинств. Бутыль шампани под рукой, только пить из нее — признак слабости. Бывали времена, когда Ленитроп поддался бы искушению, но теперь ему даже задумываться не надо. Пока два американца — ослепшие, носы горят, истекают потопом соплей — переживают то, что авторитетный «Путеводитель скупердяя по Зоне» уместно определяет как «Götterdämmerung для слизистых оболочек», Ленитроп сидит и хлебает шампань, как газировку, кивает, щерится и то и дело бормочет «да, да» для пущей убедительности.

На объект они выезжают в зеленом, зело улыбчивом штабном «форде». Едва протиснувшись за руль, Клёви превращается в клыкастого алконавта: ииииррррр резины на дороге остается столько, что хватит на презерá для целой дивизии, с нуля до 70, не успевает эхо стихнуть, велосипедистов старается таранить налево и направо, скот в панике разбегается, а Драный Зубцик тем временем радостно улюлюкает, в каждом кулачище — по бутылке шампани, подстегивает Клёви, тот ревет «Розу Сан-Антоньи», любимую свою песнюху, а Зубцик в окно предостерегает во всю глотку:

— Не еби мозг Малышу, не то не ебателем станешь ты, но ебомым, — что занимает некоторое время и провоцирует лишь редкие «хайль-гитлеры» изумленных старушек да маленьких детишек на обочинах.

Объект — обуглившийся пятак, зазеленевший новыми сорняками посреди рощицы буков с нечастой ольхой. Безмолвно стоит закамуфлированный металл в призрачной толпе запоздалых одуванчиков, серые головы шушукаются, ждут пресветлого ветра, что понесет их к морю, до самой Дании, по всей Зоне. Ободрали всё. Транспортные средства вернулись к распотрошенным средам проектирования самых первых своих чертежей, хотя вокруг по-прежнему висит слабый запах топлива и смазки. В клубках кабелей и шлангов незабудки неистово сини и желты неистово. В автомобиле управления пуском устроили гнездо ласточки, а паучиха уже начала заплетать паутину стрелы установщика Meillerwagen собственной.

— Блядь, — грит майор Клёви. — Русские спиздили всё — без обид, товарищ. — Они идут, пиная зеленые и лиловые сорняки, проржавленные пищевые жестянки, слежавшиеся опилки и щепки. Землемерные вехи — к верхушке каждой приколочен белый лоскут — по-прежнему цепочкой уходят к передатчику управляющего луча в 12 километрах. На восток. Стало быть, это русских они пытались тут остановить…

Запыленная приборная доска автомобиля управления пуском мигает красным, белым и синим. Ленитроп падает на колено. Мандала Шварцкоммандо — KEZVH. Ленитроп поднимает голову — ему лукаво и жирно ухмыляется Клёви.

— Ну дак. Мог бы и сразу допетрить. На вас же знаков различия нету. Бляааа… да вы — да вы советская KP[322]! Чой-та? — Ленитроп на него только смотрит. — Эй. Эй, вы кого это зацапать тут хотите? А? — Улыбка пропадает. — Скажи-ить-ка, я надеюсь, это ж не полковника Чичерина. Он-то, знаете ли, хороший русский.

— Уверяю вас, — поднимая мандалу, с крестом на вампира, — единственный мой интерес — разобраться с проблемой вот этих черных бесов.

Улыбка возвращается на место — вместе с жирной рукой на плечо Ленитропу.

— В кошки-мышки с ними будете играть, када ваши товарищи подоспеют?

— В кошки-мышки? Мне кажется, я не…

— Да всё вы поняли. Лана вам. Чего ради тада эти мумбыюмбы за городом лагерем стали? Эй, Иван, ёк-карный бабай, веселуха ж бует. Я ж весь день ее кольту надраивал, — поглаживая стрелковое оружие в кобуре. — Я се из ан-наво такого задроты енотовую шапку сделаю, и не мне вам грить, что сзаду на ней станет болтаться, ага? А? — Это так развлекает Драного Зубцика, что он чуть не давится от хохота.

— Вообще-то, — Ленитроп сочиняет на ходу, — мое задание — в подобных операциях координировать разведку, — что бы это ни значило. — Я здесь для того, чтобы произвести рекогносцировку позиций неприятеля.

— Да какие уж приятели, — кивает Зубцик. — У них пухи и все такое. Черномазому в руки только одно доверить можно — метлу!

Клёви хмурится:

— Вы — вы ж не ждете, что мы туда с вами пойдем, ну. Мы вам подскажем, как добраться, товарищ, но это ж сума спятить — переться туда одному. Подождали б до вечера? Выход, кажись, запланирован на полночь? Ну и дождались бы.

— Мне важно собрать определенную информацию заблаговременно, — непроницаемо, непроницаемо, хорошо, хорошо… — Не мне вам говорить, насколько это важно… — тяжкая пауза Лугоши, — …для всех нас.

Что ж, этим он заработал указания, как найти Шварцкоммандо, и его подбросили до города, где предприниматели подхватывают парочку Рьяных Фройляйн и отправляются к закату гулеванить. Ленитроп стоит в струе их выхлопа, бормочет.

В следующий раз тортиком не отделаешься, засранец…

Только через час он пешкодралом добирается до лагеря — по широкому лугу, чья окраска темнеет, будто зеленый колер потек и впитался в ворс… Ленитроп различает тень всякой травинки, что тянется к теням на восток… чистый молочный свет колоколообразной кривой взметывается над солнцем, что почти село, прозрачная белая плоть блекнет сквозь множество синего, от зеленовато-голубого до темно-стального в зените… зачем он здесь, зачем он это? Что он тут, прям как лемминг Урсула, — влезает в чужую частную вражду, когда он должен быть… что он там должен… э…

Ага! ага, что там с этим «Имиколексом G», со всяким Ябопом, и вдоба-авок «S-Gerät», Эния же крутой сыскарь, пойдет без никакой подмоги и наперекор всему, отомстит за друга, убитого Ими, вернет себе ксиву и отыщет таинственную железку, но вот теперь это ПРОСТО КАК…

ИС-КАТЬ ИГОЛКУ В СТОГЕ СЕЕЕЕ-НА!

Сссссс — сотканнуюиз лучей-луны,

(Где-то) ж должна быть тыыы!

Шаги перешептываются в сорняках и луговой травке, мычит в точности, как Фред Астер, задышливо, выше голову, раздумывая, велики ли у него шансы вновь отыскать Джинджер Роджерз по сю сторону красивой кончины…

И тут х-хабах — нет-нет, погоди, ты же должен сейчас планировать трезво, взвешивать варианты, ставить цели в этой критической поворотной точке твоего…

Йя — та-та, ИСКАТЬ ИГОЛКУ В…

Ненене лана те, Джексон, хватит вола вертеть, надо сосредоточиться… Итак «S-Gerät» — ладно, если найду этот «S-Gerät» и каким концом к нему прицеплен Ябоп, если это разнюхаю, ага ага теперь «Имиколекс»…

— поискать (хм-м) солонку для шафрана…

Ой…

Примерно тогда, словно по чьему-то простому томленью, небо перечеркивает одинокий стежок — первая звезда.

Пускай я успею их вовремя предупредить.

Они наваливаются на Ленитропа меж деревьев — жилистые, бородатые, черные, — тащат его к кострам, у которых кто-то играет на мбире, чей резонатор вырезан из куска немецкой сосны, а язычки — из рессор расфига-ченного «фольксвагена». Женщины в белых хлопковых юбках с набитыми темно-синими цветами, в белых блузках, отделанных тесьмой передниках и черных платках хлопочут с кастрюлями и сковородками. У кого-то — ожерелья из скорлупы страусовых яиц, на которых ножами награвировали что-то красное и синее. Над огнем сочится огромный шмат говядины на деревянном вертеле.

Энциана нет, но есть Андреас Орукамбе — напряженный, как провод под током, во флотском пуловере и армейских рабочих штанах. Ленитропа он помнит.

— Was ist los?

Ленитроп ему сообщает.

— Должны быть здесь в полночь. Не знаю, сколько их там, но вам, наверное, лучше убраться.

— Наверное. — Андреас улыбается. — Вы ели?

За ужином спорят: идти или остаться. Это не принятие тактического решения, как Ленитропа учили на офицерских курсах. Очевидно, здесь в ход идут иные соображения, что-то такое, о чем зонгереро знают, а Ленитроп нет.

— Мы должны идти, куда идем, — позже объясняет ему Андреас. — Куда хочет Мукуру.

— А. А, я думал, вы тут ищете чего-то, как и все. 00000, например?

— Она у Мукуру. Он ее прячет, а мы ищем там, где он хочет.

— Слушайте, у меня на этот «S-Gerät» есть наводка. — И он пересказывает им историю Греты Эрдман — Пустошь, химзавод, имя Бликеро…

Это уже не просто звоночек. Целый гонг. Все со всеми переглядываются.

— Значит, — очень осторожно говорит Андреас, — так звали немца, что командовал батареей, на которой использовали «S-Gerät»?

— Я не знаю, использовали его там или нет. Бликеро отвез женщину на завод, где «S-Gerät» либо собирали, либо производили деталь — из какого-то пластика, называется «Имиколекс G».

— И она не сказала где.

— Только «на Пустоши». Попробуйте найти ее мужа — Миклоша Танатца. Может, он видел пуск, если тот вообще случился. Тогда произошло нечто экстраординарное, но я так и не выяснил что.

— Спасибо.

— Нормально. Может, теперь и вы мне кое-что скажете. — Он вытаскивает прихваченную мандалу. — Что это значит?

Андреас кладет ее на землю, поворачивает так, чтобы К смотрело на северо-запад.

— Klar, — касаясь каждой буквы, — Entlüftung — это женские буквы. Северные. В наших селеньях женщины жили в хижинах на северной половине круга, мужчины — на южной. Сама деревня была мандалой. Klar — оплодотворение и рождение, Entlüftung — дыхание, душа. Zündung и Vorstufe — мужские знаки, деятельность, огонь и подготовка или строительство. А в центре — Hauptstufe. Загон, где мы держим священный скот. Души предков. Тут то же самое. Рождение, душа, огонь, строительство. Мужское и женское — вместе… Четыре стабилизатора Ракеты составляют крест — тоже мандалу. Номер один показывает, куда она полетит. Два — это тангаж, три — рыскание и крен, четыре — тангаж. Каждая противолежащая пара стабилизаторов работала вместе и двигалась в противоположных смыслах. Единство противоположностей. Вы понимаете, отчего нам могло казаться, будто она с нами говорит, хоть мы и не ставили ее на стабилизаторы и ей не поклонялись. Но она ждала нас, когда много лет назад мы пришли на север, в Германию… пускай смятенные, пускай лишенные корней, мы и тогда знали, что наш удел связан с ее судьбою. Что мы обойдены армией фон Троты, дабы сумели найти Агрегат.

Ленитроп отдает ему мандалу. Может, подействует, как та Энцианова мантра: mba-kayere (я обойден), mba-kayere… оберег на сегодня против Клёви, против Чичерина. Мезуза. Надежный пропуск через дурную ночь…

□□□□□□□

Шварцкоммандос добрались до Ахтфадена, зато Чичерин дотянулся до Нэрриша. Это ему стоило Дер Шпрингера и троих бойцов в лазарете с глубокими укусами. Одной порванной артерии. Нэрриш старался уйти в стиле Оди Мёрфи. Скакуна на офицера — Нэрриш под наркогипнозом бредил о Священном Круге и Кресте Стабилизаторов. Но черные не знают, что еще знал Нэрриш:

(а) с земли до «S-Gerät» была радиолиния, а обратно — не было;

(б) между сервоприводом и специальной линией подачи кислорода от главного бака в корму к устройству имелись помехи;

(в) Вайссман не только координировал проект «S-Gerät» в Нордхаузене, но и командовал батареей, запустившей Ракету 00000.

Тотальный шпионаж. Кусочек за кусочком мозаика расширяется. Чичерин — без всякого бюро — таскает ее с собою в голове. Всякая щепочка и обрывочек на своем месте. Драгоценнее Равенны, что-то возводится под этими крахмальными небесами…

Радиолиния + кислород = некая разновидность форсажной камеры. В обычных условиях так бы оно и было. Однако Нэрриш еще говорил что-то про асимметрию, про нагрузку где-то в корпусе у стабилизатора 3, которая усложняла контроль рыскания и крена почти до полной невозможности.

Ну а форсажная камера не дает ли асимметричность горения и тепловые потоки, превышающие те, что сможет выдержать конструкция? Черт, ну почему ему не попался никто из двигателистов? Неужто все достались американцам?

Майор Клёви на полянке, в зубах — охотничий нож, на бедрах — по «томпсону» на изготовку, так же ошеломлен, как и прочие в его штурмовой группе, беседовать не расположен. Вместо этого дуется и хлещет водку из бездонной фляги Джабаева. Но если б кто-то из двигателистов, приписанных к «S-Gerät», появился в Гармише, Клёви бы сообщил. Такова комбинация. Западные разведмозги, а палец на курке — русский.

Ох, он чует Энциана… быть может, даже сейчас черный выглядывает из ночи. Чичерин закуривает, зеленоголуболавандовое пламя желтеет, успокаиваясь… не гасит дольше, чем нужно, думает: пусть ему. Не посмеет. Я не посмею. Ну… может, и посмею…

Но сегодня ночью — на квантовый скачок ближе. Они непременно встретятся. Из-за «S-Gerät», реального или выдуманного, рабочего или испорченного — они встретятся лицом к лицу. И вот тогда...

А меж тем — кто этот таинственный советский агент, с которым разговаривал Клёви? Вот тебе и паранойя, Чичерин. Может, Москве стукнули про твою вендетту. Если собирают улики к трибуналу, тебе не светит даже Средняя Азия. Светит тебе Последним Секретарем посольства в Атлантиду. Будешь вытаскивать из-за решетки утопших русских морячков, свинченных за наркоту, сращивать своему папаше визы в далекую Лемурию, на курорты Саргассова моря, куда прибивает кости — греться на солнышке, выбеливаться и дразнить проходящие суда. И перед тем, как отплывет с полуденным теченьем, распихав проспекты меж ребер, свернув в глазницу аккредитивы, — расскажешь ему о его черном сыне, о том дне, что провел с Энцианом на подкравшемся краешке осени, холодном, как смертный холод апельсина, который хранился под ледяной стружкой на террасе отеля в Барселоне, si те quieres escribir[323], ты уже знаешь где я остановлюсь… холодном под кончиком пальца, которым чистишь его, надвигающемся, окончательно холодном..

— Слышь, — Клёви уже слегка окосел и сварлив, — када ж мы этих подлюк зацапаем?

— Недолго осталось, будьте уверены.

— Вы б знали, как на меня с Парижу давят! Со штаб-квартиры! Не поверите! Этим шишкам хотца подлюк прям щас повывести. Им-то на кнопу давануть, ток и всего, и никакого мексиканского блядва мне больше не увидать, скока жив буду. А сами ж видите, чего эти черномазы сотворить хотят, их же ж хоть кто-то должен остановить, пока не поздно, бля…

— Этот ваш знакомый, из разведки, — оба наши правительства с легкостью могут проводить одну и ту же политику…

— А вам в затылок, приятель, не дышит никакая «Генеральная лектрика». Диллон, Рид… «Стандарт Ойл» шилом в жопе… блядь…

— Ну так это ж вам и надо, народ, — мимоходом замечает Драный Зубцик. — Зашлите туда деловых людей, чтобы правильно все работало, а не правительству давайте рулить. У вас левая рука не ведает, что творит правая! Вы это понимаете?

Это что? Политические дебаты? Мало нам унижения от того, что прохлопали Шварцкоммандо, нетушки, ты же не думал, что так легко отделаешься…

— A-а Герберт Гувер? — вопит Зубцик. — Пришел и всех вас, толпа, накормил, когда вы голодали! Они тут обожают Гувера…

— Да… — Чичерин встревает: — А чем, кстати, здесь занимается «Генеральная электрика»?

Майор Клёви дружественно подмигивает:

— Мистер Суоп был, видите ли, закадычным дружком старины ФДР. Там теперь Электрик Чарли, но Суоп — он как раз из этих «мозговых трестовиков». По большей части — жиды. Но Суоп — он нормальный. А у «ГЭ» тут связи с «Сименсом», они вместе работали по наведению V-2, если помните…

— Суоп — жид, — грит Зубцик.

— Нееее — Драный, ты ни хера не петришь…

— Я тебе говорю… — Они пускаются в заунывную бухую перебранку насчет национальной принадлежности бывшего председателя «ГЭ», насквозь ядовитую и пропитанную вялой ненавистью. Чичерин слушает вполуха. К нему подползает головокружение. Нэрриш под наркотой вроде упоминал какого-то представителя «Сименса» на встречах по «S-Gerät» в Нордхаузене, нет? да. И человека от «ИГ» тоже. Разве Карл Шмиц из «ИГ» не сидел в совете директоров «Сименса»?

У Клёви спрашивать нет смысла. Уже так нализался, что с любой темы сползает.

— Знашь, я ж када суда приперся, совсем детка был. Бля-а, думал, «И. Г. Фарбен» — эт фамилие такое, знашь, типа чувак — алё, это И. Г. Фар-бен? Не, эт его супруга, миссис Фарбен! Йяааа-ха-ха-ха!

Драный Зубцик пускается в свой обычный номер «Элеанор Рузвельт».

— Как-то на днях мы с сыночком Идиотом — не, Эллиотом — печеньице пекли. Послать это печеньице нашим мальчишечкам за море. А когда мальчишечки получат это наше печеньице, они тоже испекут печеньице и пошлют нам. И вот так у всех будет печеньице!

Ох, Вимпе. Старый ты V-Mann, ты, значит, был прав? Станет ли твое «ИГ» моделью для наций?

И вот до Чичерина доходит на этой самой полянке, по бокам два дурня, среди обломков какой-то непронумерованной батареи на последнем рубеже, среди тросов, парализованных, когда операторы лебедок довели их до неподвижности, среди пивных бутылок, разбросанных точно там, куда швырнули их последние люди в последнюю ночь, где все так чисто свидетельствует об очертаниях поражения, об оперативной смерти.

— Скажите-ка. — Похоже, к нему обращается очень большой белый Перст. Его Ноготь изумительно отманикюрен: вращаясь пред Чичериным, Перст медленно являет ему Отпечаток, который запросто может оказаться видом Города Дактилика с воздуха — города будущего, где всякая душа известна, а прятаться негде. Сейчас же суставы движутся, тихонько гидравлически посасывая, Перст обращает Чичеринское внимание на…

Ракетный картель. Структуру, взрезающую насквозь любое ведомство, будь то человечье или бумажное, что когда-либо ее касалось. До самой России… Россия же покупала у Круппа, не так ли, у Сименса, у «ИГ»…

Выходит, это комбинации, которых Сталин не признает… о которых он даже не ведает? О, в безгосударственной германской ночи начинает обретать форму Государство — Государство, что охватывает океаны и поверхностную политику, суверенное, как Интернационал или Римская Церковь, и Ракета — душа его. «ИГ Ракетен». Ярко, как в цирке, афиши красные и желтые, арен не сосчитать, и все одновременно. Посреди всего этого вертится державный Перст. Чичерин уверен. Не столько по видимому свидетельству, что у него на глазах перемещалось по Зоне, сколько по личному фатуму, что всегда с ним, — всегда на гранях откровений. Впервые так случилось с Киргизским Светом, и тогда у него было единственное просветленье: страх никогда не впустит его до конца. Никак ему не продвинуться глубже грани этого мета-картеля, что явил себя ныне, этой Ракетодержавы, чьих границ ему не пересечь…

Он прощелкает Свет, но не Перст. Прискорбно, весьма прискорбно — все остальные здесь, похоже, в курсе. Любой падальщик нанят «ИГ Ракетен». Все, кроме него — и Энциана. Его брата Энциана. Неудивительно, что Они гоняются за Шварцкоммандо… а…

А когда Они поймут, что я не то, чем Они меня считали… и чего это Клёви так на меня пялится, глаза навыкат… ох, без паники, не подкармливай его безумие, ему еще шаг до… до…

□□□□□□□

В Куксхафен, лето сбавляет обороты, подплываем к Куксхафену. Гудят луга. В камышах дождь трещит проливными серпами. К берегу, который всегда не вполне море и не совсем песок, но заперт солнцем в дымчатой двусмысленности, выходят поискать морской травы овцы, а изредка темные северные олени… Так несом Ленитроп — дрейфует по заливным лугам. Точно маяки для заблудших странников, ему то и дело повторяются очертания — Зональные силуэты, он позволит им войти, но истолковывать не станет, толковать их уже никак. Оно, вероятно, и к лучшему. Самые настойчивые — кажется, они являются в самые малореальные отрезки дня — это ступенчатые щипцы, что фронтонят такое множество северогерманских строений: вздымаются, подсвеченные сзади, странным образом влажно-серые, точно восстали из моря, над этими прямыми и очень низкими горизонтами. Форму сохраняют, держатся, как памятники Анализу. Триста лет назад математики учились членить подъем и падение пушечного ядра в полете на ступени дальности и высоты, Дх и Ду, дробили их, устремляли к нулю, пока армии вечно мельчающих карликов галопом носились вверх и снова вниз, и топоток их убывающих ножек тончал, выглаживался до непрерывного тона. Это аналитическое наследие передано в целости — оно вынуждало техников в Пенемюнде вглядываться в пленки «Аскании» с Ракетными полетами, кадр за кадром, Дх за Ду, никакого полета… пленка и исчисление, то и другое — полетная порнография. Напоминания об импотенции и абстракции, каменные формы Treppengiebel[324], целые и разбитые, возникают теперь над зелеными равнинами, и зависают там, и пропадают: в их тенях детишки с волосами, как солома, играют в Himmel и Hölle[325], скачут по сельским мостовым с небесей в преисподнюю и опять в небеси бесконечно малыми приращениями, иногда и Ленитропу дают попрыгать, иногда исчезают во тьму своих gassen, где старинные дома о многих окнах и печалях неизменно клонятся к соседу напротив, едва не касаясь его над головой, и между ними лишь тонкая свинцовая полоска молочного неба.

В сумерках детишки бродят по улицам с круглыми бумажными фонарями, поют Laterne, Laterne, Sonne, Mond und Sterner[326]… сферы сельских вечеров, бледные, как души, нараспев прощаются с очередным летом. В прибрежном городке подле Висмара, когда Ленитроп засыпает в маленьком парке, дети его окружают и рассказывают историю про Плехацунгу, Свиногероя, который где-то в X веке обратил в бегство захватчиков-викингов, нежданно явившись из молнии и погнавшись за десятком вопящих скандинавов до самого моря. И каждое лето с той поры на празднование освобождения городка выделялся один четверг — четверг, именуемый в честь Донара или Тора, бога грома, наславшего гигантского хряка. Старые боги даже в X веке еще пользовались у людей авторитетом. Донара не вполне укротили до Святого Петра или Роланда, хотя церемонию со временем стали проводить у городской статуи Роланда возле Петерскирхе.

Только в этом году праздник под вопросом. Башмачника Шрауба, исполнявшего роль Плехацунги последние 30 лет, зимой призвали в фольксгренадеры, и домой он не вернулся. И вот белые фонари сгрудились вокруг Энии Ленитропа, кивают ему из темноты. Крохотные пальчики тычут ему в живот.

— Толще тебя на свете никого нет.

— Он самый толстый у нас в деревне.

— Будешь? Будешь?

— Ну не такой уж я и толстый…

— Я же говорил, кто-нибудь придет.

— И он повыше.

— …погодитька, буду — что?

— Завтра Плехацунгой.

— Пажалюста.

Нынче изрядно помягчев, Ленитроп сдается. Его подымают с травяной постели и ведут к ратуше. В подвале там костюмы и реквизит к Schiveinheldfest[327] — щиты, копья, рогатые шлемы, грубые звериные шкуры, деревянные молоты Тора и десятифутовые молнии, отделанные сусалью. Свинский костюм слегка поражает воображение — розовый, голубой, желтый, яркая кислая расцветка, свинья немецких экспрессионистов, снаружи плюшевая, изнутри подбита соломой. Сидит как влитой. Хмм.

Наутро толпа редка и безмятежна: старики и дети, несколько молчаливых ветеранов. Все захватчики-викинги — детвора, шлемы на глаза съезжают, плащи волочатся по земле, щиты с завоевателей ростом, а оружие — вдвое больше. Площадь обставлена гигантскими портретами Плехацунги, рамы из проволочной сетки увиты белыми левкоями, красными и синими васильками. В ожидании своего выхода Ленитроп прячется за Роландом — до чрезвычайности мрачным, пучеглазым, курчавым и хлипким в талии образчиком. У Ленитропа — арсенал фейерверков и помощник Фриц, лет 8 от роду и будто натурщик Вильгельма Буша. Ленитроп отчасти нервничает — не привык к свиногеройским фестивалям. Однако Фриц на этом собаку съел и потому предусмотрительно приволок глазурованный кувшин какого-то жидкого мозгобоя, уснащенного укропом и кориандром и выгнанного, если только Haferschleim[328] не означает чего-либо иного, из овсянки.

— Haferschleim, Фриц? — Хлебает еще разок, не надо было спрашивать.

— Haferschleim, ja.

— Ну что, лучше уж Haferschleim, чем ничего, хо, хо… — Так или иначе, на нервные центры оно вроде бы действует оперативно. К тому времени, как все викинги под торжественный медный хорал местного оркестра, пыхтя, добрались до статуи, сомкнули ряды и потребовали от города сдачи, выясняется, что мощь Ленитропова мозга несколько подорвана. В тот же миг Фриц чиркает спичкой, и разверзается преисподняя: ракеты, римские свечи, вертушки и — ПЛЕЕXXXXАААААЦУНННГТАЛ! неимоверным зарядом черного пороха его вышвыривает на простор, опаляет зад, и хвостик уже без крючка.

— Ой, ну да, точно, э… — Виляясь, широченно ухмыляясь, Ленитроп верещит свою реплику: — Я гнев Донаров — и сего дня вы станете моею наковальней! — Прочь бросаются они с ревом отличной погони по улочкам, под дождем белых цветков, в малышовом визге, к самой воде, где все принимаются плескаться и макать всех остальных. Горожане преломляют пиво, вино, хлеб, Quark[329], сосиски. Золотисто-коричневые Kartoffelpuffen[330] вынимаются, изливаясь жаром, из масла, дымятся на черных сковородах над торфяными костерками. Девушки принимаются гладить Ленитропа по рылу и бархатистым ляжкам. Городок спасен еще на год.

Мирный пьяный день, исполненный музыки, запахов соленой воды, болота, цветов, жарящегося лука, пролитого пива и свежей рыбы, над головою по синему небу сдувает иней облачков. Ветерок прохладен до того, что Ленитропу в свинячьем костюме не потно. По берегу дышат и мерцают сероголубые леса. Белые паруса ползают по морю.

Ленитроп возвращается из бурой подсобки кафе, где подают лишь трубочный дым да капусту, после часа игры в молот-с-наковальней с — мечта всякого мальчишки — ДВУМЯ молоденькими дамочками в самом соку, в летних платьицах и башмаках на деревянной подошве и видит, как толпа коагулирует в грозди по трое-четверо. Ох блядь. Не сейчас, ну же… Сплошная тугая боль в жопе, в голове и животе, раздутом овсовкой и летним пивом, — Ленитроп садится на груду сетей и пытается — а вот жирный хрен там — взбодриться одной лишь силой воли.

В толпе возникают такие водоворотики — здесь это обычно означает черный рынок. В саду среди полуденных безмятежностей расцветают сорняки паранойи армейско-защитного окраса. Последний в роду, пал в такую даль — ни одному Ленитропу еще не бывало так страшно пред ликом Коммерции. На брусчатке уже расстелены газеты, дабы покупатели вываливали на них кофейные банки — проверить, что Bohnenkaffee целиком, а не просто тонким слоем поверх эрзаца. Из пыльных карманов, резко блеснув солнцем, возникают золотые часы и кольца. Из руки в руку среди вялых, замызганных и беззвучных рейхсмарок мелькают сигареты. Под ногами играют детишки, а взрослые торгуются — на польском, русском, северо-балтийском, нижненемецком. Проглядывает стиль ПЛ, чуть безличный, да так, проходили мимо, по пути дела ведем, на ходу, как бы чуть не забыли… откуда они все взялись, эти серые ловчилы, что за тени в дневном Gemütlichkeit их укрывали?

Вот, материализовавшись из зловещей своей конторской тишины, являются легаши — два черно-белых шарабана, набитые синезелеными мундирами, белыми нарукавными повязками, на головах бадейки со звездой, дубинки уже расчехлены черными дилдо в нервных ручонках, вихляют, готовы действовать. Завихрения в толпе рассыпаются споро, на мостовой звенят драгоценности, сигареты роняются и плющатся под ногами разбегающихся ишаков, среди мгновенного мусора часов, боевых медалей, шелков, рулончиков банкнот, розовокожей картошки глаза у них зыркают в тревоге, перекрученные пальцы длинных лайковых перчаток хватаются за небо, битые лампочки, парижские туфельки, золотые рамочки вокруг натюрмортов булыжника, кольца, брошки, никто назад уже не по требует, всем теперь страшно.

Немудрено. Легавые приступают к разгону кутерьмы так же, как, должно быть, перед Войной обращались с антинацистскими уличными выступлениями, врезаются, ммм ja, с этими гибкими своими дубинками, глаза настроены на малейшие возможности угрозы, пахнут кожей, подмышечной шерстяной затхлостью собственного страха, на малышню наскакивают трое-на-одного, трясут девчонок, стариков, заставляя снимать и вытряхивать даже сапоги и исподнее, тычут и лупят неустанными палками посередь ревущей детворы и вопящего бабья. Под этой сноровкой и злорадством — ностальгия по прежним денькам. Война, должно быть, не щедрилась на разгон толп, оставались только мокруха да босячество, по одному подозреваемому за раз. Теперь же, когда надо защищать Белый Рынок, вот опять перед нами целые улицы тел, жаждущих erste Abreibung[331], и теперь легавые только счастливы — к гадалке не ходи.

Некоторое время спустя прибывает русское подкрепление, три грузовика молодых азиатов в робах — похоже, толком не соображают, куда попали, попросту доставлены из какого-то холода и далека на востоке. Из своих колымаг с дощатыми бортами высыпают, как футболисты на поле, становятся в линию и принимаются очищать улицу, оттесняя толпу к воде. Ленитроп — в самой середке, его толкают-спотыкают назад, свинячья маска закрывает половину обзора, Ленитроп старается защитить, кого может, — нескольких детишек, старушку, что чуть раньше толкала хлопковую пряжу. Первые дубинки попадают по соломенной набивке и особо не ощущаются. Гражданских косит налево и направо, а вот Плехацунга артачится. Это что ж значит, утром у нас генеральная репетиция была? Ленитропу сейчас полагается отразить вторжение настоящих захватчиков? За ногу его цепляется маленькая девочка, уверенным голосом зовет Швайнхельда. Матерый старый шуцман, на роже — долгие годы взяток и тыловой жизни на широкую ногу, — бежит и целит дубинкой Ленитропу в голову. Свиногерой увертывается и пинает легавого свободной ногой. Шуцман скрючивается, и тут с воплями напрыгивает с полдюжины гражданских, освобождают его от бадейки на голове и дубинки. Из его увядших глаз, поблескивая на солнце, сочатся слезы. Где-то стрельба, все в панике, Ленитропа чуть не роняют, ребенка оторвало от ноги, потеряло навсегда.

С улицы на набережную. Полиция перестала бить людей и начала собирать с улицы трофеи, но теперь в деле русские — и многие смотрят прямо на Ленитропа. По удачному стечению обстоятельств, примерно тут и появляется девушка из кафе, берет его за руку и тянет за собой.

— На вас ордер.

— Чего? Им все неплохо удается и без волокиты.

— Русские нашли вашу форму. Думают, вы дезертир.

— И не ошибаются.

Она ведет Ленитропа к себе домой, прямо в его свинском наряде. Как ее зовут, он так и не понял. Ей лет семнадцать, светловолосая, юное лицо, легко ранить. Они ложатся за простыню в пятнах спермы, прибитую к потолку, очень тесно на узкой кровати с лакированными столбиками. Мать шинкует репу на кухне. Их сердца колотятся, его — из-за опасности, ее — из-за Ленитропа. Она рассказывает, как жили ее родители, отец — печатник, женился, пока скитался подмастерьем, а скитанья его растянулись уже на десять лет, никаких известий о нем с 42-го — тогда они получили записку из Нойкёльна, где он на ночь кинул кости у друга. Вечно у друга какого-нибудь, бог знает, в скольких подсобках, печатнях, депо проводил он свои одинокие ночи, дрожа, завернувшись в старые номера «Die Welt am Montag»[332], уверенный хотя бы в крыше над головой, как и прочие в Buchdrucherverband[333], частенько — в пище, почти наверняка — в каких-нибудь неприятностях с полицией, если визит затянется, — хороший у них был союз. Поддерживали традиции германских «шатунов» из ИРМ[334], у Гитлера на поводу не пошли, хотя остальные союзы взяли под козырек. В Ленитропе эта история бередит пуританские надежды на Слово, Слово, ставшее чернилами типографа, обитающее вместе с антителами и закованным в железа дыханьем в крови доброго малого, хотя Мир ему всегда будет Миром в Понедельник — холодное лезвие вечно будет отчекрыживать любую паршивую иллюзию комфорта, буржуазией принимаемую за реальность… печатал ли он листовки против безумия своей страны? сцапали ль его, избили ль, убили? У нее остался его снимок из отпуска где-то в Баварии, с водопадами, белыми вершинами, загорелое лицо без возраста, тирольская шляпа, широкие подтяжки, ноги напружинены — сорваться и бежать: образ остановлен, сохранен, только так его и могли удержать на бегу из комнаты в комнату холодных красных пригородов, одну фармазонскую ночь за другой… так фартучно, по-кухонному они по вечерам или пустыми днями приходят изучать Δx и Δу его бродяжьего духа, что вечно на бегу, — присматриваться, как изменялся он внутри гильотинного падения затвора фотокамеры, что слышал в паденье воды, текучей вечно, как и он сам, в утерянном молчанье у него за спиной, уже за спиной.

И даже теперь, когда лежит с чужаком в личине свиньи, отец — летучий элемент Ленитропа, всех, кто бы ни ложился тут до него, нелетных, кто бы ни слышал то же обещанье: «Я пойду с тобой куда угодно». Он видит, как они идут железнодорожной эстакадой, вокруг сосняк на долгих покатых склонах, осеннее солнце и холодные фиолетовые тучи, день к вечеру, лицо ее — у какой-то высокой бетонной опоры, свет бетона спускается косо на ее скулы, вливается в кожу, сливается с ее светом. Ее бездвижная фигура над ним в черной шинели, светлые волосы под небом, сам он — на верхушке железной лестницы на сортировочной горке, смотрит на нее вверх пристально, все их сияющие стальные дороги внизу пересекаются и расходятся во все края Зоны. Оба они в бегах. Вот чего ей хочется. А Ленитроп желает лишь одного — полежать тихонько подле биенья ее сердца… разве не об этом мечтает каждый параноик? усовершенствовать до идеала методы неподвижности? Но они приближаются, от дома к дому, ищут своего дезертира, и двигаться пора Ленитропу, а оставаться — ей. На улицах репродукторы, зудящие металлические глотки, объявляют, что сегодня комендантский час наступает раньше. За каким-то окном в городке, лежит в какой-то постели, уже копошась на краях полей сна, ребенок, которому металлический голос с иностранным акцентом — знак еженощной надежности, сливается с этими дикими полями, с дождем на море, с собаками, кухонными запахами из чужих окон, грунтовками… с этим невозвратимым летом…

— Луны нет, — шепчет она, глаза вздрагивают, но не отводятся.

— Как лучше выйти из города?

Она знает сотню дорог. Сердце его, кончики пальцев болят от стыда.

— Я тебе покажу.

— Да не надо.

— Мне хочется.

Мать дает Ленитропу пару черствых булочек — он сует их в свинский костюм. Она бы нашла ему что-нибудь другое поносить, да всю мужнину одежду сменяли на еду в Tauschzentrale. Последний ее портрет обрамлен светом кухни — через окно, увядающая золотая женщина, глава клонится над плитой с единственным кипящим котелком, цветастые обои за отвращенным ликом глубоко оранжевы и красны.

Дочь ведет его через низкие каменные стены, вдоль дренажных канав и водоводов, к юго-западным окраинам. Вдали за спиной часы Петерскирхе бьют девять, незрячий Роланд под ними все так же глядит через площадь. С портретов Плехацунги один за другим опадают белые цветы. Высятся трубы электростанции — призрачные, бездымные, нарисованные на небе. Где-то скрипит ветряная мельница.

Городские ворота высоки и костлявы, ступеньки ведут в никуда на вершине. Сквозь оживальное отверстие вдаль гнется по ночным лугам дорога.

— Я хочу пойти с тобой. — Но она не делает ни шагу в арку с ним.

— Может, я вернусь. — Это не ложь скитальца, они оба уверены, что кто-нибудь вернется — на будущий год, где-то в это же время, может, следующий Швайнхельд, кто-нибудь примерно такой же… и если имя, досье в точности не совпадут, ну что — кто ж им верит? Она — дитя печатника, дело знает, от папы даже научилась неплохо управляться с Winkelhaken[335], выравнивать строку и снимать.

— Ты майский хрущ, — шепчет она и целует его на прощанье, и стоит, и смотрит, как он уходит, неподвижная девочка в передничке и армейских сапогах хлюпает носом у одиноких ворот. — Доброй ночи…

Доброй ночи, покорная девочка. Что у него найдется для нее, кроме последнего моментального снимка: хряк в шутовском костюме трюхает себе и сливается со звездами и поленницами, — такой лишь с детской папиной карточкой рядом поставить? Он — воплощенный полет, хоть душа у него к бегству и не лежит, однако все понятие о том, как оставаться, он растерял… Доброй ночи, уже комендантский час, возвращайся домой, к себе в комнатку… доброй ночи…

Ленитроп держится подальше от жилья, спит, когда устает идти, солома и бархат хранят от холода. Однажды утром просыпается в лощинке меж буковой купой и ручьем. Светает, и жуткая холодина, а лицо ему вроде облизывает теплая терка языка. Ленитроп смотрит прямо в рыло другой свиньи, очень толстой и розовой свиньи. Она хрюкает и дружелюбно улыбается, моргая длинными ресницами.

— Погоди. Вот так получше? — Ленитроп надевает свинскую маску. Свинья с минуту смотрит, затем подступает к Ленитропу и целует его пятачок-к-пятачку. Они оба в утренней росе. Ленитроп идет за свиньей к ручью, снова снимает маску и плещет в лицо водой, а свинья пьет рядом, хлюпает безмятежно. Вода чистая, журчит бодро, холодная. Под водой друг о друга стукаются круглые камешки. Звучно, как музыка. Неплохо бы сидеть вот так днем и ночью, когда приспичит, слушать, как развертываются эти звуки воды и гальки…

Ленитроп проголодался.

— Пойдем. Надо завтрак поискать. — У прудика рядом с фермой свинья находит вогнанный в землю деревянный кол. Вынюхивает вокруг. Ленитроп ногой расшвыривает рыхлую землю и открывает кирпичный схрон, набитый засилосованной в прошлом году картошкой. — Тебе-то годится, — свинья рьяно набрасывается, — а я эту дрянь есть не могу. — В глади воды сияет небо. Вокруг, судя по всему, никого. Ленитроп бредет проверить домик. Весь двор зарос высокими белыми маргаритками. Оконца наверху под соломенными козырьками темны, из труб — ни дымка. Но курятник на задворках населен. Ленитроп сдвигает здоровенную жирную белую наседку с кладки, робко тянется к яйцам — ПККАУУ схватывается курица, пытается отклевать Ленитропу руку, снаружи стремглав набегают подруги, подымают богоужасный хай, а наседка к этому времени крыльями застряла в щелях меж досок, обратно ходу нет, а под мышками она такая толстая, что и вперед не пролезть. И так вот висит, хлопая крыльями и вопя, а Ленитроп хватает три яйца, после чего пытается протолкнуть ей крылья вовнутрь. Работенка аховая, особенно если не хочешь яйца растерять. Кочет в дверном проеме горланит «Ахтунг, Ахтуш», дисциплина в гареме коту под хвост, крикливые белые перекати-куры носятся по всему курятнику, и кровь из Ленитропа хлещет уже в полудюжине мест.

Тут он слышит собачий лай — ладно, черт с ней, с этой наседкой, — выходит наружу и в 30 метрах видит даму в наряде вспомогательных частей вермахта: она целит из дробовика, а пес рвется к Ленитропову горлу, рыча, оскалив клыки. Ленитроп тикает за курятник как раз в тот миг, когда дробовик палит ему с добрым утром. Тут появляется свинья и прогоняет собаку. Ленитроп со свиньей улепетывают, бережно упаковав яйца в свинскую маску, дама вопит, куры скандалят. Свинья галопирует рядышком. Финальный залп из ружья, но они уже вне досягаемости.

Где-то еще через милю они останавливаются, чтоб Ленитроп позавтракал.

— Хорошо постаралась, — нежно мутузит он свинью. Та приседает, переводя дух, глядит на него, пока он пьет сырые яйца и выкуривает полсигаретки. Затем они снова отправляются в путь.

Вскоре они уже уклоняются к морю. Похоже, свинья знает, куда идет. Вдали на другой дороге висит огромная туча пыли — может, русский конвой верхами. Над стогами и полями пробуют летать окрылевшие птенцы аистов. Верхушки отдельных деревьев — зеленые мазки, будто их случайно смахнули рукавом. На горизонте вращаются бурые ветряки — до них много миль усеянного соломой краснозема.

Свинья — распрекрасный товарищ,

Хряк, боров, подсвинок иль мать.

Свинья — это Друг, что подымет враз дух,

Пусть горы начнет колыхать.

Прокатят тебя, облапошат,

И тори, и виг бортанет,

Тебя бросит кошка, тебя скинет лошадь —

Свинья же не подведет-ведет,

Свинья тебя не подведет!

К ночи они входят в лесок. По ложбинам плавает туман. Где-то во тьме плачется заблудившаяся недоеная корова. Свинья с Ленитропом укладываются на покой средь сосен, густо увешанных обрывками станиоли — тучей дипольных отражателей, английским «окном», сброшенным, чтобы сбить с панталыку немецкие радары при каком-то давнем налете, целый лес новогодних елок, фольга шелестит на ветру, ловит свет звезд, ледяной верховой пожар всю ночь неслышно бушует у них над головами на много акров окрест. Ленитроп все время просыпается и видит, что свинья уютно свернулась в опавшей хвое и присматривает за ним. Не потому что опасно или ей неймется. Может, просто решила, что за Ленитропом нужно приглядывать. В станиолевом свете она очень лоснится и выпуклится, а щетина у нее на вид гладкая, как пушок. Ленитропу в голову закрадываются похотливые мысли, эдакая, знаете ли, причудь, хеххех, ничего неподконтрольного… Они засыпают под украшенными деревьями, свинья — странствующий волхв с Востока, Ленитроп в своем костюме — цветастый подарок, который ждет утра, когда его затребует себе дитя.

Назавтра к полудню они вступают в медленно увядающий город — один-одинешенек на балтийском побережье, он гибнет в отсутствие детей. Вывеска на городских воротах перегоревшими лампочками и пустыми патронами гласит: ZWÖLFKINDER. Огромное колесо, властвующее над горизонтом на много миль вокруг, чуть покосилось, непреклонная старая гувернантка, и солнце высвечивает длинные потеки ржави, небо бледное в железном ажуре, что никнет долгой гнутой тенью на песок и в черносливное море. В без-дверных залах и домах носится ветер, устраивает кошачьи концерты.

— Фрида. — Из синей тени за стеной зовет голос. Похрюкивая, улыбаясь, свинья фордыбачит, дескать, глянь, кого я домой привела. Вскоре на солнце выступает худой веснушчатый мужчина, светлый, почти лысый. Нервно глянув на Ленитропа, нагибается почесать Фриду меж ушей. — Я Пёклер. Спасибо, что привели ее.

— Нет-нет — это она меня привела.

— Да.

Пёклер живет в подвале ратуши. У него на плите, растопленной плавником, греется кофе.

— В шахматы играете?

Фрида лезет под руку со своими советами. Ленитроп, в игре склонный руководствоваться скорее суеверием, нежели стратегией, одержим защитой двух своих скакунов, Шпрингера и Шпрингера, — он не против потерять все остальное, думает не более чем на ход-другой вперед, если вообще думает, чередует долгие летаргические колебания всплесками идиотской суматохи, и тогда Пёклер хмурится — но не от беспокойства. Примерно когда Ленитроп теряет королеву:

— Слы-ышь, погодите-ка, вы сказали — Пёклер?

Хлобысть мужик выхватывает «люгер» размером с дом — ты гля, проворный какой, — и дуло смотрит прямо Ленитропу в башку. Какой-то миг тот в своем свинячьем костюме думает, будто Пёклер думает, будто он, Ленитроп, валял дурака со Свиньей Фридой, и теперь у нас тут будет свадьба под дулом пистолета, «люгера» в данном случае, — на самом деле, фраза тебе вручаю я свое корыто только взбрела ему в голову, когда он сознает, что в действительности Пёклер говорит нечто иное:

— Вам лучше уйти. Все равно еще два хода — и я бы вас взял.

— Давайте я вам хоть о себе расскажу, — выбалтывает как можно быстрее цюрихскую информацию касаемо Пёклера, русско-американско-герерский поиск «Шварцгерэта», а тем временем, как бы в параллель, соображает: что, если оберст Энциан был не прав насчет обтуземливания в Зоне, — и мысли разные на ум взбредают, идефиксики и слегка, э-э, эротичненькие представленьица по части Судьбы, нет, Ленитроп? э? прочерчивает назад маршрут, которым его привела свинья Фрида, припоминает развилки, где могли бы свернуть в другую сторону…

— «Шварцгерэт». — Пёклер качает головой. — Я не знаю, что это было. Не до такой степени интересовался. Так вы только за ним охотитесь?

Ленитроп раздумывает. Их кофейные чашки напитались заоконным солнцем и отбрасывают его на потолок — прыгучие эллипсы голубого света.

— Не знаю. Разве что вот эта моя личная связка с «Имиколексом G»…

— Это ароматический полиимид, — Пёклер снова засовывает пистолет под рубашку.

— Расскажите, — грит Ленитроп.

Ну, не раньше, чем расскажет о своей Ильзе и ее ежелетних возвращениях — Ленитропу хватает, его снова берут за шиворот и тычут носом в мертвую плоть Бьянки… Ильзе, порожденная серебряным и пассивным образом Греты Эрдман, Бьянка, зачатая на съемках той самой сцены, что была на уме у Пёклера, когда он выкачивал из себя фатальный заряд спермы, — как могли они оказаться не одним и тем же ребенком?

Она по-прежнему с вами, хотя нынче ее труднее увидать, почти незрима, как стакан серого лимонада в сумеречной комнате… но все равно она здесь, невозмутимо-холодная, и кислотная, и сладкая, дожидается, чтобы проглотили, дабы коснуться глубочайших ваших клеток, забурлить среди грустнейших ваших грез.

□□□□□□□

Пёклеру все ж удается немного рассказать о Ласло Ябопе, но его то и дело сносит на разговоры о кино — немецком кино, о котором Ленитроп и не слыхал никогда, не говоря уж о том, чтобы смотреть… нда, тут у нас фанатичный кинозритель, что и говорить…

— В День Д, — признается он, — когда я услышал, как по радио генерал Эйзенхауэр объявил о вторжении в Нормандию, я подумал, что на самом деле это Кларк Гейбл, замечали когда-нибудь? голоса идентичны…

В последнюю треть жизни на Ласло Ябопа напала — так, по крайней мере, казалось тем, кто из деревянных лекториев наблюдал, как медленно гранулируются его веки, как по лику его расползаются пятна и морщины, разлагая его старостью, — враждебность, на странный манер яичная ненависть к ковалентной связи. Убежденность, что связь эту нужно усовершенствовать, дабы у синтетики появилось будущее, — некоторые студенты даже понимали, что ее надо «превзойти». Неким космическим унижением полагал Ябоп, что в сердцевине жизни, его жизни должно залегать нечто столь подверженное мутациям, столь мягкое, как дележка электронами между атомами углерода. Дележка? Насколько же крепче, насколько долговечнее ионная связь, где электронами не делятся, их захватывают. Пленяют! и удерживают! Эти атомы — поляризованные плюс и минус, никаких двусмысленностей… как же полюбил он эту ясность: как она стабильна, какое минеральное упорство!

— Сколько бы на словах мы ни признавали Разум, — говорил он классу Пёклера в Политехе, — умеренность и компромисс, всегда остается лев. Лев в каждом из вас. Он либо приручен — избытком математики, деталями замысла, корпоративными процедурами, — либо остается дик, вечный хищник… Лев не сознает тонкостей и половинчатых решений. Он не признает дележку как основу всего! Он берет, он удерживает! Он не большевик и не еврей. Об относительности лев слова не скажет. Ему подавай абсолют. Жизнь и смерть. Победу и проигрыш. Не перемирия или комбинации, но радость прыжка, рев, кровь.

Если это национал-социалистическая химия, виной тому что-то-в-воздухе, Zeitgeist[336]. Валяй, вали все на него. У проф. — д-ра Ябопа не было иммунитета. И у его студента Пёклера не было. Но через посредство Инфляции и Депрессии Пёклерово представление о «льве» обрело человеческое лицо — киношное лицо, натюрлих, а именно — Рудольфа Кляйн-Рогге, коему Пёклер истово поклонялся и на коего желал походить.

Кляйн-Рогге утаскивал смазливых актрис на крыши, когда Кинг-Конг еще сосал титьку и не располагал никакими достойными упоминания моторными навыками. Ну, по крайней мере одну смазливую актрису — Бригитту Хельм в «Метрополисе». Превосходное кино. Именно такой мир, о котором в те дни грезил Пёклер — да и, очевидно, не он один, — Корпоративный Город-государство, где источник силы — техника, где инженер тесно сотрудничал с управленцем, массы незримо трудились глубоко под землей, а предельная власть сосредоточивалась в руках единственного вождя на самом верху, отечески благосклонного и справедливого, он носил великолепные костюмы, и как его звали, Пёклер не помнил, поскольку слишком увлекся Кляйн-Рогге, игравшим безумного изобретателя, которым и Пёклер, и его соученики по классу Ябопа так тщились стать, — незаменимым для тех, кто правил Метрополисом, однако в итоге — неукротимым львом, который все может раскурочить: девушку, Государство, массы, себя, утвердив свою реальность против них всех в последнем ревущем пике с крыши на мостовую…

Любопытное могущество. Что бы ни вычленяли подлинные провидцы из трудной тесситуры тех дней и городских улиц, что бы ни видела Кэте Кольвиц такого, отчего ее жилистая Смерть нисходила вздрючивать сзади Своих женщин и отчего они это действо так любили, — время от времени, должно быть, оно трогало и Пёклера в его вылазках в Mare Nocturnum[337], все глубже и глубже. Он обретал восторг едва ли не сродни тому, что охватывает, когда опасная бритва проходится по коже и нервам, от скальпа до подошв в ритуальном покорстве Хозяину этого ночного пространства и его самого, мужскому воплощению technologique, что принимала власть не только из-за общественного ее примененья, но именно из-за этих шансов сдаться, лично и тёмно покориться Пустоте, восхитительному и вопящему коллапсу… Гунну Аттиле, вообще говоря, налетевшему на запад из степей, дабы разнести драгоценную конструкцию волшебства и инцеста, что сплачивала королевство бургундов. Пёклер в тот вечер устал — весь день бродил, собирал уголь. То и дело засыпал, просыпался и видел образы, в которых с полминуты не мог распознать никакого смысла — крупный план лица? лесная чаща? драконья чешуя? батальная сцена? Часто все разрешалось Рудольфом Кляйн-Рогге, древним восточным танатоманьяком Аттилой, голова выбрита вся за исключением пучка волос на макушке, увешан бусами, неистовствует и напыщенно жестикулирует, и эти неимоверные промозглые глаза… Пёклер снова задремывал под взрывы разрушительной красоты, над которыми трудились его сны, вместо всех немых ртов извергая варварскую гортанную речь, раскатывая бургундов в эдакую кротость, серятину неких толп в пивных залах стародавнего Политеха… и просыпался сызнова — все это длилось много часов — и видел дальнейшее развитие кровавой бойни, пожара и разоренья…

По пути домой — трамваем и пешком — жена пилила Пёклера за то, что засыпал, высмеивала его инженерскую преданность причине-и-следствию. Как он мог сказать ей, что все драматические связи на месте — в его снах? Как вообще он мог с ней разговаривать?

Кляйн-Рогге больше всего запомнился ролью д-ра Мабузе. Подразумевался Гуго Штиннес — неутомимый организатор сцен вроде бы Инфляции, вроде бы истории: игрок, финансовый чародей, архигангстер… суетливый bürgerlich рот, обвислые щеки, некрасивые телодвижения, первый портрет комичной технократии… и все же, когда, прорываясь из-под рационализированного лоска, его обуревали приступы ярости, а студеные глаза становились окнами в голую саванну, вот тогда наружу выступал истинный Мабузе, полный жизни и гордый вопреки тем серым силам, что его окружают, подталкивают к фатуму, коего, он знал наверняка, ему все равно не избежать, к безмолвному инферно автоматов, гранат, войск, затопивших улицы, штурмующих его штаб-квартиру, к его собственному безумию в конце тайного тоннеля… И кто поверг его, как не кумир публики Бернхард Гёцке в роли Государственного Прокурора фон Венка, Гёцке, сыгравший нежную, млеющую Смерть-бюрократа в «Der Müde Tod», — здесь он тоже верен форме, слишком ручной, слишком нежный для матерой Графини, кою вожделел, — однако Кляйн-Рогге вспрыгнул, выпустив когти, довел ее женственного супруга до самоубийства, захватил ее, швырнул на свою постель, эту суку томную, — взял ее! а нежный Гёцке тем временем сидел у себя среди бумаг и сибаритов: Мабузе пытался его загипнотизировать, отравить, подорвать на бомбе в его же кабинете, — ничего не выходило, всякий раз великая веймарская инертность, папки, иерархии, порядки спасали его. Мабузе был дикарским атавизмом, харизматической вспышкой, кою ни за что не вынести воскресно-полуденной пластинке «Агфы», оттиск сквозь зыбь раствора всякий раз будет вспыхивать той же всеуничтожающей белизной (Рыбные глубины, где Пёклер крейсировал во сне и наяву, а под ним — образы повседневного убожества Инфляции, очереди, маклеры, вареная картошка на тарелке, — ища одними лишь жабрами и кишками — какой-то нервический порыв к мифу, даже не будучи убежден, что верит в этот миф, — белого света ища, руин Атлантиды, намеков на царство, что поистиннее)…

Метропольный изобретатель Ротванг, Царь Аттила, Мабузе der Spieler[338], проф. — д-р Ласло Ябоп — все их чаяния устремлены были в одну сторону, к той форме смерти, коя наглядно содержала бы радость и дерзость, ничего от буржуазной гёцкианской смерти, от самообмана, от зрелого приятия, родни в гостиной, понимающих лиц, кои даже детишкам — открытая книга…

— У вас есть выбор, — кричал Ябоп — последняя лекция года: снаружи цветочные ласки ветерка, девушки в пастельных платьях, океаны пива, мужские хоры с чувством, трогательно возвышают голоса, распевая «Semper sit in flores[339] / Семпер сит ин фло-хо-рес»… — отстать со своим углеродом и водородом, каждое утро вместе с безликими отарами, которым не терпится спрятаться от солнца внутрь, таскать на комбинат коробку с обедом — или же двинуться за пределы. Кремний, бор, фосфор — они могут заменить углерод и связываться с азотом, не с водородом… — тут несколько смешков, вполне предвиденных игривым старым педагогом, да будет он всегда в цвету: было прекрасно известно о его стараниях заставить Веймар просубсидировать «Stickstoff Syndikat[340]» «ИГ»… — двинуться за пределы жизни, к неорганике. Здесь нет хрупкости, нет смертности — здесь Сила, здесь Вневременное. — Засим — его хорошо известный финал: он стирал с доски накорябанные С — Н и огромными буквами чертал Si — N.

Прилив будущего. Однако сам Ябоп, странное дело, никуда не двинулся. Он так и не синтезировал эти новые неорганические кольца или цепи, о коих столь драматически пророчествовал. Он лишь отстал, застрял в корыте, а поколения академиков набухали чуть впереди — или же он знал такое, чего не сознавали Пёклер и прочие? А что же его рацеи в лектории — какая-то эксцентрическая шуточка? Он остался с С — Н и потащил коробку с обедом в Америку. Пёклер потерял с ним связь после Technische Hochschule — как и все прежние ученики. Ябоп подпал теперь под зловещее влияние Лайла Елейна, а если и тщился по-прежнему избежать смертности ковалентной связи, методы его были неочевидны до неощутимости.

□□□□□□□

Если б этот Лайл Елейн не вступил в Масоны, он бы до сих пор, вероятно, выкидывал свои подлые кунштюки. В Мире имеются машинерии, прилежные к неправедности как предприятию, и вроде бы также должны существовать условия, ответственные за равновесность, хотя бы время от времени. Не в виде предприятия, но хотя бы во всеобщем танце. Для Елейна же Масоны во всеобщем танце как раз таковыми и оказались.

Вообразите беду этого малого: столько денег, что не знает, куда их девать. И не надо вопить: «Мне давай!» — не надо. Он вам и так дал, хоть и окольными путями, кои распутать вы сможете лишь с налаженной системой поиска. О, дал, и еще как дал. Посредством Института Елейна и Фонда Елейна этот малый запустил свои крючья в недра туши американского повседневья еще в 1919-м. Кто, по-вашему, подгреб тот патент на карбюратор 100-миль-на-галлон, а? еще бы вы про это не слыхали — может, даже хихикали вместе с оплаченными антропологами, называвшими это Мифом Автомобильной Эры или еще какой хренью, — ну, а выясняется, что приблуда ничего так себе реальная, и не кто иной, как Лайл Елейн раскрутился на это академическое блядво, что хихикало и титулованную лапшу на уши вешало. Или взять ту великолепную рекламную кампанию тридцатых про Траву-Убийцу — кто, по-вашему, работал над нею плечом к плечу (или, как выражались срамословцы, хуем в рот) с ФБР? А помните все эти анекдотцы, мол, мужик-приходит-к-врачу-грит-у-меня-не-стоит? Елейн запустил, ага — с полдюжины основных вариантов, после того как провел тщательные исследования для Национального научно-исследовательского совета, и те показали, что 36 % мужской рабсилы обращают недостаточное внимание на своих петушков: нехватка генитальной одержимости, а это подрывает эффективность органов, которые по-настоящему работают.

Психологические исследования стали, по сути дела, специальностью Елейна. Его зондирование подсознания Америки в начале Депрессии считается классикой, и все признают, что оно повысило достоверность «выборов» Рузвельта в 1932-м. Многие коллеги Елейна сочли показную ненависть к ФДР полезной, однако сам Елейн был слишком доволен и позами себя не утруждал. Для него ФДР был в самый раз: Гарвард, в долгу у всяких денег, как новых, так и старых, у опта и розницы, у Гарримана и Уайнберга — американский синтез, ранее не случавшийся, а ныне открывший некие шикарные возможности, и все они группировались под определением «контроль», эдакое приватное кодовое словцо, — в большем соответствии с устремленьями Елейна и прочих. Год спустя Елейн вступил в Деловой консультативный совет, учрежденный под Суопом из «Генеральной электрики», чьи представления о «контроле» были недалеки от представлений Вальтера Ратенау из немецкой «Генеральной электрики». Чем бы там ни занималось подразделение Суопа, действовало оно тайно. Никому не довелось заглянуть в их досье. Да и Елейн никому не собирался рассказывать.

После Первой мировой он закорешился с Отделом хранения иностранного имущества. Им в обязанности вменялось распоряжаться конфискованными германскими капиталовложениями в США. Здесь крутилось много денег Среднего Запада, и потому-то Елейн впутался в Великую Пинбольную Заморочку, а следовательно — в Масонство. Похоже, через некий Химический фонд — названия крыш в те дни были совершенно лишены стиля — ОХИМ продал Елейну несколько первых патентов Ласло Ябопа, а заодно и американское представительство берлинских «Красок и красителей Глитериуса». Несколько лет спустя, в 1925-м, собирая себя воедино, «ИГ» выкупил 50 % «Американского Глитериуса» у Елейна, который свою часть использовал как патентодержателя. Елейн получил наличку, ценные бумаги и контрольный пакет в берлинской конторе «Глитериуса», которой управлял еврей по фамилии Пфляумбаум, дада, тот же Пфляумбаум, на которого работал Франц Пёклер, пока заведение не сгорело и Пёклер снова не оказался на улице. (Вообще-то в том бедствии некоторые усматривали руку Елейна, хотя вину свалили на еврея, еврея же выебли по суду, наложили арест на имущество до полного банкротства, а в свой час и отправили на восток со множеством его соплеменников. Нам также придется продемонстрировать некую сцепку между Елейном и кинопрокатчиками «Уфы», которые тем вечером отправили Пёклера с афишами в Райникендорф на судьбоносную встречу с Куртом Монтаугеном и «Verein für Raumschiffahrt», — не говоря уж об отдельных связках с Ахтфаденом, Нэрришем и остальной публикой вокруг «S-Gerät», — и вот тогда у нас сложится параноидная структура, достойная сего наименования. Увы, к 1945 году уровень мастерства не дорос до адекватного, допускающего такого рода выборку данных. А если б и дорос, Елейн либо его преемники и назначенцы могли бы грузовиками завозить программистов, чтобы информация на выходе оказалась безвредной. Таких, как Ленитроп, превыше всего — правдоискателей, отшвыривали назад, в грезы, психические вспышки, предзнаменования, криптографии, наркоэпистемологии: пусть пляшут по урочищам ужаса, противоречия, нелепицы.)

После пожара у Пфляумбаума силовые линии между Елейном и его немецкими коллегами пришлось переналаживать. Тянулось это несколько лет. В Депрессию Елейн очутился в Сент-Луисе — беседовал с неким Альфонсо Трейси, гарвардский выпуск 1906-го, Сент-Луисский Загородный клуб, по-крупному интересуется нефтехимией, миссис Трейси носится то в дом, то из дому с ярдажом и охапками цветов, готовится к ежегодному Балу Покро-венного Пророка, сам же Трейси озабочен явлением из Чикаго неких личностей в кричащих полосатых костюмах, двуцветных штиблетах и лихо заломленных федорах, — все они тараторят с акцентом, как у «томпсонов».

— Ох как же мне нужен хороший электронщик, — стонал Трейси. — Ну что сделаешь с этими макаронниками? Вся партия бракованная, а назад они ее брать не желают. Шаг в сторону — они ж меня прикончат. Изнасилуют Мэйбл, съездят в Принстон как-нибудь темной ночью и-и кастрируют моего парнишку! Знаете, Лайл, что я думаю? Это заговор!

Вендетты, перчатки с драгоценностями, тонкие яды просачиваются в эту благовоспитанную гостиную с портретом Герберта Гувера на фортепиано, розовыми тонами вазы от «Нейман-Маркуса», баухаусной мебелью, похожей на алебастровые глыбы городского макета (так и ожидаешь, что миниатюрные поезда типоразмера «полунуль» зажужжат из-под кушетки и покатятся цистерны с рефрижераторами по низинам пепельного ковра…). Вытянутое лицо Альфонсо Трейси, с бороздами по сторонам носа и вокруг линии усов, осунувшееся от забот, тридцать лет уже не улыбался по-настоящему («Меня даже Лорел и Харди больше не берут!»), угрюм от страха в просторном кресле. Ну как он мог не тронуть Лайла Елейна?

— Как раз такой и есть, — грит он, сострадательно касаясь локтя Трейси. Всегда неплохо под рукой иметь инженера. Этот некогда разрабатывал какие-то супер-пупер-устройства электронной слежки для только оперявшегося ФБР по контракту, которого Институт Елейна несколько лет назад добился и часть перевел субподрядчику — «Сименсу» в Германии. — Завтра же посажу его на «Серебряную Вспышку». Не вопрос, Ал.

— Поедемте-ка посмотрим, — вздыхает Трейси. Они прыгают в «паккард» и выезжают в зеленый речной городишко Губогармон, Миссури, представляющий собой железнодорожную станцию, дубильную фабрику, пару-другую каркасных домов, а над всеми окрестностями возвышается гигантский Масонский зал — ни единого окна в массивном монолите.

После муторной белиберды на входе Елейна наконец впускают и ведут через бархатные бильярдные, замысловатые, полированные игорные притоны, хромированные бары, мягкие спальни, все дальше, к обширному складскому отделу где-то на задах, забитому по десять в высоту пинбольными автоматами — Елейн столько вообще за всю жизнь не видал в одном месте: «Ничего себе», «Большие Шлемы», «Чемпионаты», «Счастливчики Линди» — насколько хватает глаз.

— И все до единого разъебаны, — грит меланхоличный Трейси. — Вот поглядите. — Перед ними «Фоли-Бержер»: по всему корпусу отплясывают канкан красотки в четыре краски, нули совпадают с глазами, сосками и пёздами, такая смачная игра, чуточку враждебна к дамам, но весело же! — Никель есть? — Чунгг, фигак летит шарик, чуть промахнувшись мимо крупного очка, хмм похоже тут у нас встроенная кривизна анннгггхк сшибает мигалку, которая стоит 1000, но на табло высвечивается лишь 50… — Вот видите? — вопит Трейси, когда шарик камнем падает на дно, ничтожный шанс зацепить его флиппером дзынъ флиппер флипает в другую блядь сторону, и на табло зажигается КРЕН.

— Крен? — Елейн чешет в затылке. — Но вы даже не…

— Они все такие, — у Трейси от досады аж слезы из глаз. — Сами попробуйте.

Второй шарик еще и выкатиться не успевает, а у Елейна еще один КРЕН, хотя по бортам автомат не лупили — даже по-французски. Третьему шарику удается как-то застрять у соленоида и (на попопомощь, верещит он пронзительным от боли голоском, ой-й меня шибает током...) дзыньдзыньдзынь, звонки, и скачут цифры на табло, 400 000, 675 000 бздынь миллион! лучший счет «Фоли-Бержер» в истории и растет дальше, несчастная сферическая душа бьется о соленоид клонически, ужас (да, они вполне разумны, эти существа с астероида Кацпиэль, что с оченьочень эллиптической орбитой, — то есть прошел у Земли всего раз и давно, почти вернулся на сумеречный Край, и никто не знает, где Кацпиэль теперь и когда вернется — если вернется. Все тот же знакомый раздел между дорогой назад и одномоментным появлением. Если Кацпиэлю достало энергии навсегда покинуть гравитационное поле солнца, значит, он обрек этих добрых круглых существ на вечное изгнание — никак и никогда им уже не собраться дома, суждено им вечно рядиться в шарикоподшипники, в стальные шарики в тысячных толпах стеклянных — познать великолепные большие пальцы Кеокука и Пьюаллепа, Устричной бухты, Инглвуда — Дэнни Д’Алессандро и Элмера Фергюсона, Мелкого Бреннана и Хряста Уомэка… где они теперь? а вы как думаете? всех призвали, кого-то убили на Иводзиме, кто-то загнулся от гангрены в снегу в лесу Ардена, а их большие пальцы на первом же смотре с оружием на НВП осолдатчены, загнаны поглубже в детство, когда мизинец соскальзывает кулачково с рукоятки взведения «М-1», большой налегает на подаватель, который еще в глубине казенника, затвор шшшОК! дрябает по большому пальцу уй бля больно же и прощай, еще один непобедимый и легендарный большой палец, навсегда отчалил обратно в летнюю пыль, к мешочкам похмыкивающего стекла, большелапым бассет-хаундам, к запаху стальных горок, нагретых солнцем на детских площадках), ну в общем вот они, канканёрки эти, менады «Фоли-Бержер», готовы накинуться, в широченных напомаженных ухмылках таятся сверкающие секачи, из динамиков, что подразумеваются конструкцией этого аппарата, шпарит какой-то Оффенбахов галоп, длинные ноги в подвязках взбрасываются над муками этого сферического горемыки в перманентной самоволке, все его сотоварищи в желобе подрагивают от сочувствия и любви, сопереживают его боли, однако беспомощны, инертны без пружины, без руки ловчилы, без гидравлических проблем пьянчуги, вакуумных часов серой кепки и пустой коробки с обедом — все это им нужно, дабы чертить свои схемы вниз по высящимся виткам, глубоким лузам с их посулами отдыха, кои лишь опять выпнут тебя наружу, чтоб завихлял, вечно на милости тяготенья, время от времени отыскивая инфинитезимально мелкие дорожки иных пробежек, великих (двенадцать героических минут в Вирджиния-Бич, Флорида, Четвертого июля 1927 года, пьяный моряк, чье судно затонуло в заливе Лейте… отщелкнул от табло, твой первый трехмерный улет — всегда лучший, а когда приземлился, все изменилось, и всякий раз, как пролетал мимо той микровмятинки, что оставил при падении, на тебя накатывало… протрезвев, немногие, заглянув в сердце соленоиду, видели магнитного змея и энергию во всей наготе, хватало, чтоб измениться, от корчащихся силовых линий принести с собою в эту бездну близость к власти, к глазурованным пустошам души, что навеки их развела, — гляньте на портрет Майкла Фарадея в лондонской галерее «Тейт», вот Галоп Муссор-Маффик однажды сходил и глянул, тщась убить безбабый и унылый денек, и впоследствии недоумевал, как могут людские глаза пламенеть столь зловеще, столь просвещенно средь залов трепета и незримого…) но вот голоса кокеток — свидетельниц убийства визглеют, в них режется острая кромка, музыка меняет тональность, ползет выше и выше, попки в рюшечках бьются друг о друга все лютее, юбки с каждым разом вздымаются красней и выше, покрывая все больше поля, до крови клубясь, до печного финала, и как же наш Малыш Кацпиэль станет отсюда выбираться?

Ну ты подумай — едва мрак сгустился окончательно, Провидение устраивает замыкание — статататах! свет гаснет, остается лишь тусклеющее красное зарево на бритых щеках и подбородках двух игроков, что съежились пред опустошительным танцем-манданцем, соленоид шугается и умолкает, хромированный шарик же, освободившись, катится, травмированный, обратно к утешенью дружества.

— Они все такие?

— Ох как же меня отымели, — стонет Альфонсо Трейси.

— Как дато, так и взято, — утешает Елейн, и тут мы получаем репризу «Светлых дней для черного рынка» Герхардта фон Гёлля — с поправкой на время, цвет и место:

Доллар всег-да — из того же теста!

Как бы ни крути-лось,

Но если не случи-лось —

Проснись-в, росистой траве,

Попцу надери — или две…

Доллар сделать можно престо,

Это непло-хой-на-каз:

В пирамиде третий глаз

Ну давай моргать: «Здесь главное — не спать!»

Была б охота — пойдет работа,

Хоть и не всякий день до пота,

Но коли всё-с-умом, ночным товар-ня-ком

Мечты не усвистают с ветерком, пом-пом…

Подкинь еще монетку:

Чего там выбирать —

Тут можно проиграть, но

Войне конца и края нет, ага,

А путеводных есть монет, уу-да!

Все эти аутфилдеры в мешковатых штанах, клецки в хаки, уже угомонившиеся канканёрки и тем более усмиренные купающиеся красотки, ковбои и индейцы из сигарных лавок, лупоглазые негры, оборванцы с тележками яблок, салонные хлыщи и королевы экрана, шулеры, клоуны, окосевшая пьянь под фонарями, воздушные асы, капитаны катеров, белые охотники на сафари и негроидные обезьяны, толстяки, повара в поварских колпаках, евреи-ростовщики, деревенщина с кувшинами пойла высшего качества, кошки собаки и мышки из комиксов, боксеры-профи и скалолазы, звезды радио, карлики, уродцы десять-в-одном, железнодорожные скитальцы, танцоры-марафонцы, свинговые оркестры, светские гуляки, скаковые лошади с жокеями, жиголо, таксисты из Индианаполиса, моряки в увольнении и полинезийки в травяных юбках, жилистые олимпийские бегуны, магнаты, а у магнатов мешки, изрисованные долларами, — все они подхватывают грандиозный второй припев, все табло всех пинболов мигают яркими красками, отдающими кислотой, машут флипперы, звонят колокольчики, из монетоприемников тех, что поэнергичнее, льются никели, всякий звук и мах в этом сложном ансамбле точно на своем месте.

Перед храмом околачиваются представители чикагской организации, играют в морру, хлещут канадские купажи из серебряных фляжек, смазывают и чистят.38-е и, в общем и целом, ведут себя отвратительно, как им и полагается по национальности: в каждой наглаженной складке, в каждой щеке, затененной щетиной, — Папская непостижимость. Не угадаешь, лежит ли в неких деревянных конторских шкафах комплект подлинных синек, где говорится, как именно подлечили все эти пинболы, — намеренно симулировав случайность, — или же это случилось поистине наобум, сохранив нам, по крайней мере, веру в Неполадку, каковая по-прежнему Им неподвластна… веру в то, что каждая машина наособицу, лишь по простоте душевной съехала с катушек после тысяч ночей в придорожных забегаловках, апокалиптических гроз в Вайоминге, что обрушиваются тебе прямиком на непокрытую голову, амфетаминов на бензоколонках, табачного дыма, что когтями скребет под веками, самоубийственных рывков хоть за каким-то выходом из того навоза, что, не прерываясь, льет на тебя весь год… это что же, игроки, вечно чужие, порознь, по одиночке вызвали к жизни всякую из этих сбрендивших машин? поверьте: они потели, пинались, плакали, колотили, навсегда теряли равновесие — единая Мобильность, о которой вы и слыхом не слыхивали, единство, не осознающее себя, молчанье, кое энциклопедические истории обходительно заполнили учреждениями, инициалами, делегатами и дефицитами так, что мы их уже и не отыщем… но в данный миг, посредством театральной показухи Мафии-с-Масонами, она сосредоточилась здесь, в глубине губогармонского храма — элегантный хаос, дабы подорвать изобретательность купленного Елейном спеца, Вспыхивающего Серебром Берта Фибеля.

В последний раз мы видели Фибеля, когда он цеплял, натягивал и подбирал амортизационные шнуры Хорсту Ахтфадену во времена планеризма, — Фибель этот оставался на земле и провожал друга в Пенемюнде — провожая его? не ломтик ли это добавочной паранойи, не вполне оправданной, к тому же — ну, если желаете, назовите это К Делу Об Участии Елейна Еще И В Ахтфадене. Фибель работал на «Сименс», еще когда тот входил в трест Штиннеса. Не только им конструировал, но и подрабатывал сбором данных для Штиннеса. Кроме того, никуда не делись прежние привязанности к «Vereinigte Stahlwerke»[341], хотя сейчас Фибелю случилось работать на заводе «Генеральной электрики» в Питтсфилде, Массачусетс. В интересах Елейна держать агента в Беркширах — угадайте зачем? Ага! присматривать за отроком Энией Ленитропом — вот зачем. Спустя почти десять лет после заключения первоначальной сделки «ИГ Фарбен» по-прежнему считает, что для наблюдения за юным Ленитропом легче держать субподрядчиком Лайла Елейна.

Этот каменноликий фриц Фибель — гений по части соленоидов и переключателей. Даже думать о том, как вся эта машинерия «расклеилась», или что там у них еще говорят в таких случаях, — постыдная и пустая трата времени: он заныривает в топологии и цветовую кодировку, запах канифольного потока сочится в бильярдные и салоны, Schnipsel[342] там и сям, бормочет also[343] — другое, и не успеешь оглянуться, как у него опять все работает. На что спорим, в Губогармоне, Миссури, теперь куча довольных Масонов.

В обмен на сие доброе деянье Лайла Елейна, которому в высшей мере наплевать, делают Масоном. Там он обретает доброе дружество, всевозможные удобства, призванные напомнить ему о его вирильности, и даже сколько-то полезных деловых знакомств. А в остальном здесь все так же скрытно, как в Деловом консультативном совете. He-Масоны в основном пребывают в потемках касаемо того, Что Происходит, хотя время от времени что-нибудь выскакивает, заголяется и, хихикая, запрыгивает обратно, а вам — с гулькин нос подробностей, зато море Ужасных Подозрений. Например, Масонами были некоторые Отцы-Основатели Америки. Бытует теория, что США были и есть гигантский масонский заговор, абсолютно контролируемый группой, известной под именем «Иллюминаты». Трудно подолгу смотреть в странный одинокий глаз, венчающий пирамиду на любом долларовом билете, и не поверить во все эти россказни хоть чуть-чуть. Слишком многие анархиста в Европе XIX века — Бакунин, Прудон, Сальверио Фриша — были Масонами, не может быть, что это совпадение. Любители всемирных заговоров, и не все при этом католики, на Масонов могут полагаться: когда откажет все прочее, Масоны гарантируют славные мандражи и лакуны. В одной из лучших классических Жутких Масонских Историй доктор Ливингстон (Ливии стон? о да) забредает в туземную деревеньку даже не в сердце, а в подсознании чернейшей африканской Тьмы — этого места и племени он раньше никогда не видел: костры в безмолвии, бездонные взгляды, Ливингстон подваливает такой к вождю и засвечивает ему масонскую пятерню, а вождь ее узнаёт, отвечает на приветствие, расплывается в улыбке и распоряжается оказать белому пришлецу все мыслимые братские почести. Но вспомните, что д-р Ливингстон, как и Вернер фон Браун, родился около Весеннего Равноденствия, а посему вынужден был противостоять миру с этой наисингулярнейшей из всех сингулярных точек Зодиака… Ну и не упускайте из виду, откуда изначально есть пошли эти Масонские Таинства. (Загляните в Ишмаэля Рида. Он про это знает больше, чем вам расскажут тут.)

Кроме того, не нужно забывать знаменитого Миссурийского Масона Гарри Трумена: вот сейчас, в августе 1945-го, в силу смерти сидит в президентском кабинете, контрольный палец уперт прямо в атомный клитор мисс Энолы Гей, готовится защекотать 100000 желтеньких, что прольются мельчайшими осадками пара от шкварок, рябью осядут на сплавленный бут их города на Внутреннем море…

Когда подтянулся Елейн, Масоны уже давно выродились в рядовой клуб предпринимателей. Жалость-то какая. Всевозможное предпринимательство за много веков атрофировало определенные нервные окончания и участки человеческого мозга, а посему для большинства участников нынешние ритуалы — не более, а то и несколько менее, чем пустой балаган. Впрочем, не для всех. Временами находился какой-нибудь атавизм. И одним из них оказался Лайл Елейн.

Магия в этих масонских ритуалах очень и очень древня. И в те давние дни она действовала. Со временем превращалась в увеселение, в средство консолидации лишь мирских аспектов власти, и жизнь вытекала из нее. Но слова, телодвижения и вся машинерия более-менее точно передавались сквозь тысячелетия посредством мрачной рационализации Мира, поэтому магия никуда не делась, хоть и дремлет — дабы упрочиться снова, ей нужно лишь коснуться подходящей чувствительной головы.

Поздно вечером Елейн возвращался домой в Бикон-Хилл с собраний и не мог уснуть. Ложился в кабинете на кушетку, толком ни о чем не думая, — и рывком приходил в себя, сердце барабанило как ненормальное, и он знал, что побывал где-то, но не помнил, как прошло время. В гулком фойе били старые часы — американский ампир. Зеркало-жирандоль, наследство многих поколений Елейнов, вбирало в свою ртутную лужицу образы, с коими встретиться лицом к лицу Лайл не обнаруживал сил. В соседней комнате во сне стонала его жена, варикозная и набожная. Что с ним такое происходит?

В вечер следующего собрания, вернувшись домой на привычную кушетку, с «Уолл-Стрит Джорналом», в котором ничего нового, Лайл Елейн поднялся над собственным телом где-то на фут лицом кверху, осознал, где он, и — гаахх! шмяк обратно. Лежал в ужасе, какого с рождения не переживал, даже в лесу Белло — не столько из-за того, что тело свое покинул, сколько потому, что знал: это лишь первый шаг. Следующий — перевернуться в воздухе и посмотреть вниз. Древняя магия его отыскала. Он пустился в странствие. Он знал, что не продолжать его не сможет.

Прошел месяц или два, прежде чем он сумел повернуться. Когда это случилось, он ощутил поворот не столько в пространстве, сколько в собственной истории. Необратимый. Тот Елейн, что вернулся, дабы влиться в неподвижный белый сосуд, который он наблюдал пузом вверх на диване, далеко-далеко, за много тысячелетий, изменился навеки.

Вскорости он уже почти совсем не вставал с этой кушетки, а на Стейт-стрит практически не появлялся. Жена его никогда ни о чем не спрашивала — смутно перемещалась по комнатам, заговаривала только о делах домашних, а Елейн, если ему случалось оказаться в теле, ей отвечал, но чаще нет. Под дверью возникала странная публика — предварительно не телефонируя. Сомнительные личности, иностранцы с тонированной масляной кожей, с жировиками, ячменями, кистами, хрипами, гнилыми зубами, хромотой, пристальными взглядами или — что еще хуже — со Странными Рассеянными Улыбками. Жена впускала их в дом, всех, и двери кабинета тихонько затворялись за ними у нее перед носом. Изнутри до нее доносилось лишь журчанье голосов — видимо, на каком-то иностранном языке. Эти люди обучали ее мужа методам странствования.

Бывали, хоть и редко, в географическом пространстве путешествия, что заводили на север по очень синим, огнисто-синим морям, студеным морям, где толпились плавучие льдины, к предельным стенам льда. Сужденье подводило нас непоправимо: мы больше внимания уделяли Пири и Нансенам, кои возвращались, — хуже того, их свершенья мы звали «успехом», хотя они терпели неудачу. Они возвращались, возвращались к славе, к славословью — и потому терпели неудачу. Мы лишь плакали по сэру Джону Фрэнклину или Соломону Андре: оплакивали их каменные пирамиды, их кости, и в бессчастном мерзлом мусоре не заметили извещенья об их победе. К тому времени, как техника позволила нам совершать такие путешествия с легкостию, мы давно заболтали всякую способность отличать победу от пораженья.

Что же отыскал Андре в полярном безмолвии — что должны были мы услышать?

Елейн, по-прежнему в подмастерьях, еще не избавился от тяги к галлюцинациям. Он знает, где находится в данную минуту, но, вернувшись, воображает, что путешествовал под историей: история-де — разум Земли, в ней есть страты, залегающие очень глубоко, слои истории, аналогичные слоям угля и нефти в теле Земли. Иностранцы сидят у него в гостиной, над ним шипят, на всем, чего бы ни коснулись, оставляют противные пленки кожного сала, пытаются провести Елейна сквозь эту фазу и явно раздражены тем, что им представляется вкусами тунеядца и вульгарного хама. Он возвращается, бредя о найденных им присутствиях, о членах астрального «ИГ», чья миссия — как в самом деле намекал Ратенау через медиума Петера Саксу, — за гранью мирского добра и зла: подобные различия там бессмысленны…

— Конешшно, конешшно, — вся на него пялятся, — но тогда затшем твердить «дух и тело»? К тшему их разделять?

К тому, что трудно привыкнуть к чуду открытия: Земля, оказывается, — живая зверюшка; он долгие годы считал ее здоровенным тупым булыжником, а теперь в ней обнаруживаются тело и душа, и Елейн снова чувствует себя ребенком, знает, что теоретически привязываться не должен, но все равно влюблен в это свое ощущение чуда, в то, что снова его обрел, хоть и так поздно, и даже зная, что вскорости от него придется отказаться… Обнаружить, что Тяготение, такое само-собой-разумеющееся, на самом деле — нечто сверхъестественное, Мессианское, сверхчувственное в духотеле Земли… прижав к святому своему центру опустошенье убыли мертвых биологических видов, собрав, упаковав, преобразовав, перестроив и пересплетя молекулы, которые на другой стороне Каббалисты каменноугольного дегтя, замеченные Елейном в странствиях, снова подберут, изымут вываренными, разъятыми, истолкованными до распоследнейшей пермутации полезной магии, и через столетия после истощения по-прежнему отыскивая новые молекулярные фрагменты, сочетая и пересочетая их в новую синтетику…

— Да ну их, они ничем не лучше Клиппот, скорлупа мертвых, нечего на них время тратить…

Прочие же мы, не избранные к просвещенью, оставшиеся снаружи Земли, на милости Тяготения, кое мы лишь недавно выучились засекать и измерять, вынуждены шибаться внутри собственных лобных долей веры в Симпотные Соответствия, рассчитывая, что на всякую пси-синтетику, извлеченную из души Земли, найдется мирская молекула, более-менее обыкновенная и поименованная, — нескончаемо барахтаться в пластиковых пустяках, в каждом отыскивая Глубинное Значение и стараясь нанизать их все, как члены степенного ряда, что надеются собраться в нулевой точке некоей колоссальной и тайной Функции, чье имя, подобно переставленным именам Бога, произносить нельзя… пластиковая трость саксофона звуки неестественного тембра, бутылка шампуня образ эго, подарок из «Крекер-Джека» одноразовое развлечение, корпус бытового прибора в поисках попутных ветров познанья, детские бутылочки умиротворение, мясные полуфабрикаты маскировка бойни, пакеты для химчистки удушение младенцев, садовые шланги бесконечная поливка пустыни... но свести их воедино, в их скользком упорстве и нашем недоходяжестве… разобраться в них, отыскать ничтожнейшую щепочку истины в разливанном море повторов, пустой убыли…

Свезло Елейну — он от этого избавлен. Однажды вечером созвал семейство к кушетке в кабинете. Лайл-мл. прибыл из Хьюстона, сотрясаясь от начальной стадии гриппа, подхваченного в мире, где кондиционирование воздуха не столь уж сущностно для жизни. Клара на машине приехала из Беннингтона, а Бадди местным поездом из Кембриджа.

— Как вам известно, — объявил Елейн, — в последнее время я предпринимал небольшие путешествия. — На нем был простой белый блузон, в руках — красная роза. Выглядел не от мира сего, к этому выводу впоследствии все и пришли: глаза и кожа его лучились ясностью, какую встретишь нечасто, разве что в иной весенний день, на иных широтах перед самым восходом. — Я обнаружил, — продолжал он, — что при всякой своей отлучке уходил все дальше и дальше. Сегодня я отбываю навсегда. То есть больше не вернусь. Посему мне хотелось со всеми вами попрощаться и сообщить, что о вас позаботятся. — Он навестил своего друга Холдена (он же «Жгуч») Куца из юридической фирмы Одиноккьи, Беддна, Беспросвита, Де-Тупаи и Куца на Стейт-стрит и удостоверился, что семейные финансы в идеальном порядке. — Я хочу, чтобы вы знали — я вас всех люблю. Я бы остался, если б мог, но мне пора в путь. Надеюсь, вы меня поймете.

Один за другим родня подходила попрощаться. Когда с объятьями, поцелуями и рукопожатиями покончили, Елейн в последний раз погрузился в лоно кушетки и, слабо улыбаясь, закрыл глаза… Немного погодя он ощутил, что поднимается. Наблюдатели разошлись во мнениях касаемо точного времени. Около 9:30 Бадди отправился смотреть «Невесту Франкенштейна», а миссис Елейн накрыла безмятежный лик супруга пыльной портьерой из чинца, полученной от кузины, которая никогда не понимала ее вкуса.

□□□□□□□

Ветреная ночь. Крышки солдатских мусорных ведер лязгают по всему плацу. Часовые от безделья репетируют маневры королевы Анны. Иногда ветер налетает так, что качает джипы на рессорах, даже пустые военные 2 ½-тонки и кургузые гражданские пикапы — амортизаторы стонут басом от неудобства… когда ветер крепчает, живые сосны шевелятся, выстроившись над последним песчаным откосом к Северному морю…

Шагая споро, однако не в ногу по исшрамленным грузовиками пространствам старого завода Круппа, доктора Протыр и Эспонтон на заговорщиков отнюдь не похожи. В них немедленно признаешь то, чем они и представляются: крохотным плацдармом лондонской респектабельности в этом ночью осененном Куксхафене — туристами в недоокультуренной колонии сульфаниламидов, высыпанных в кровавые колодцы, шприц-тюбиков и жгутов, торчков-лекарей и садистов-санитаров, в колонии, от коей они были, хвала небесам, на всем Протяжении избавлены, поскольку брат Протыра высоко залетел в некое Министерство, а Эспонтон формально признан негодным из-за странной истерической стигмы в форме туза пик и почти того же цвета, что возникала у него на левой щеке при сильном стрессе и сопровождалась жесточайшей мигренью. Лишь пару месяцев назад они ощутили, что мобилизованы не меньше прочих британских подданных и тем самым подчиняются большинству повелений Правительства. Касаемо же текущей миссии оба пребывают в сомненьях мирного времени. Как быстро нынче проходит история.

— Не могу даже помыслить, почему он попросил нас, — Протыр поглаживает эспаньолку (жест смотрится навязчивым, не более того), говорит, пожалуй, слегка чересчур мелодично для человека его массы, — он наверняка знает, что я этим не занимался года с 27-го.

— Я пару раз ассистировал, когда был интерном, — припоминает Эспонтон. — Ну, знаете, когда на это случилась великая мода в психиатрических клиниках.

— Могу назвать несколько государственных заведений, где это по-прежнему в моде. — Медики хмыкают, исполненные того британского Weltschmerz что так неловко смотрится на лицах оным инфицированных. — Послушайте, Эспонтон, так вы, стало быть, предпочитаете мне ассистировать, я верно понял?

— Ой, знаете, как угодно. В том смысле, что никто же не будет стоять с блокнотиком, знаете, и все записывать.

— Я бы не зарекался. Вы чем слушали? Разве не заметили…

— Рьяности.

— Маниакальности. Даже опасаюсь, не теряет ли Стрелман хватку, — до изумления смахивает на Джеймса Мэйсона: «Т(х)ерряитт(?) хваттку».

Вот они переглядываются, раздельные ночные пейзажи марстонских укрытий и запаркованных транспортных средств тёмно проплывают за их лицами. С ветром несет запах рассола, пляжа, горючего. Далекое радио, настроенное на Программу Для Военнослужащих, играет Сэнди Макферсона за Органом.

— Ну, все мы… — начинает Эспонтон, но не договаривает.

— Пришли.

Светлая контора увешана кармазинноусгыми, сосискорукими плакатами «Девушек Пегги». В углу шипит кофейная раздача. Кроме того, воняет протухшим обувным жиром. Закинув ноги на стол, сидит капрал, поглощенный американским комиксом про Багза Банни.

— Ленитроп, — в ответ на запрос Протыра, — да да янки в, этом как его, поросячьем костюме. Он то туда, то сюда. Совершенно трехнутый. А вы, народ, стало быть, кто, «Эм-Ай-6»?

— Не обсуждается, — рявкает Эспонтон. Он отчасти Нэйлендом Смитом себя воображает, Эспонтон. — Где нам найти генерала Виверна?

— Это среди ночи-то? На алкосвалке, скорее всего. Идите по рельсам, туда, где галдят. Сам бы пошел, да дежурю.

— Поросячий костюм, — хмурится Протыр.

— Здоровенный такой поросячий костюм, желто-розовый с голубым, ей-же-ей, — отвечает капрал. — Как увидите, сразу узнаете. А у вас, джентльмены, сигаретки по случаю не найдется?

Гулянку слышно, когда они еще трюхают по рельсам, мимо пустых строенных платформ и цистерн.

— Алкосвалка.

— Мне говорили, горючее для их нацистских ракет. Если ракету приведут в рабочее состояние.

Под холодным зонтиком голых электролампочек собралась толпа армейского личного состава, американских моряков, девушек из Военторга и немецких фройляйн. Братаются все до единого — постыдно, в гаме, который по мере приближения Протыра и Эспонтона к окраине собрания становится песней, а в центре у нее, набравшись по самое не хочу, всякой рукой обнимая улыбчивую и растрепанную молоденькую потаскушку, румяная рожа при таком свете апоплексично розовато-лилова, празднеством заправляет тот же генерал Виверн, которого в последний раз они видели в кабинете Стрелмана в Двенадцатом Доме. Из железнодорожной цистерны, чье содержимое — этанол, 75 %-ный раствор — объявлено энергичным белым трафаретом на боку, там и сям торчат краны — под них подсовывается, а затем вынимается невероятное количество жестяных кружек, фарфоровых чашек, кофейников, мусорных корзин и прочих сосудов. Песне аккомпанируют укулеле, казу, гармоники и хренова туча самодельных металлических шумелок, а песня эта — невинный салют Послевоенью, надежда, что конец дефицитам, конец Строгой Экономии близок:

На —

Стало вре-мя жрать!

Настало вре-мя жрать!

Пора кормить нам хомяка…

О да, нам Вре-мя жрать,

Настало вре-мя жрать,

Ты за добавкой, прибежишь, наверняка!

Ах, это вре-мя жрать,

О вре-мя жрать!

Ничего нового нет ту-у-ут…

На Смерть плевать,

Когда вре-мя жрать…

Приятно, ec-ли с нами жрууууут!

Следующий рефрен — солдаты и матросы хором первые восемь тактов, девчонки — вторые, генерал Виверн поет следующие восемь соло и tutti под завязку. Затем приходит черед рефрена для укулеле, казу и так далее, а все танцуют, черные шейные платки хлещут повсюду, будто усы эпилептических негодяев, распускаются воздушные ленты, и локоны-беглецы выбиваются из тугих валиков, подолы юбок взметаются, обнажая сверкающие коленки и подвязки, окаймленные довоенным клюни, — хрупкий полет дымчатых летучих мышей под здешним белым электричеством… на последнем рефрене мальчики кружатся по часовой стрелке, девочки — против, ансамбль распускается розочкой, из сердцевины коей рассеянно лыбится гонобобель генерал Виверн, кружка с крышкой простерта, его ненадолго подымают стоймя, аки тычинку.

Едва ли не единственный, кто в этом не участвует, опричь двух рыщущих хирургов, — матрос Будин, коего мы оставили, если помните, за ванным окучиванием на берлинской фатере у Зойре Обломма. Сегодня вечером он безупречен и при белом параде, морда невозмутимая, сам тверез, слоняется среди гуляк, густо пуская волосяную поросль из рукавов и V-выреза фуфайки — поросли так много, что на прошлой неделе он перепугал и потерял гонца с театра КБИ чуть ли не при тонне бханга: гонец принял Будина за водоплавающую разновидность легендарного йети, сиречь ужасного снежного человека. Дабы хоть отчасти компенсировать профуканное, сегодня Будин популяризует Первый Международный Матч На Ложковилконожиках между своим сослуживцем Всяком Подзором и английским коммандо по имени Сент-Джон Кутырь.

— Делайте ваши ставки, да да шансы равны, 50/50, — провозглашает обходительный крупье Будин, проталкиваясь сквозь собравшиеся тела, многие — далеко не вертикальны, в одном его косматом кулаке зажат ком оккупационных бон. Другою же рукой время от времени он оттягивает распашистый воротник фуфайки и сморкается в него, вплеснивает, помаргивая, горловину футболки, а над головой лампочки танцуют на ветру от его кильватерной струи, и несколько теней Будина плещутся во все стороны и сливаются с чужими.

— Приветствую, гад, нужен опиат? — Красненькие глазенки в обширном розовом «джелл-о» мордени и алчная ухмылка. Это Алберт Криптон, салага-санитар на борту «Джона 3. Бяки», а теперь вот извлекает из тайного кармана фуфайки стеклянный пузырек с белыми таблетками. — Кодеин, Джексон, это прекрасно — держи.

Будин люто чихает и вытирает сопли рукавом.

— От блядской простуды, Криптон, не поможет. Спасибо. Всяка видал?

— Он в отличной форме. Когда я зашел, он упражнялся напоследок возле трюмных помп.

— Послушай, старина, — начинает предприимчивый митроха. Это дешифруется в 3 унции кокаина. Будин отслюнивает несколько мятых бумажек. — В полночь, если можно. Обещал ему, что встретимся «У Путци» после боя.

— Заметано. Эй, а под казармами ты давно проверял? — Судя по всему, возвращенцы с КБИ собираются и играют в шарики катышками опия. Если набил руку, можно выигрывать сотнями. Санитар Криптон прикарманивает денежки и покидает Будина, пока тот разминает большой палец и раскидывает мозгами; затем движется дальше, тут пощупает, там помацает, задержится испить хлебного спирта с грейпфрутовым соком из снарядной гильзы, а между тем толкнет таблетку-другую кодеина. На него кратко наваливается паранойя, когда появляется пара «красных шапочек»: поглаживают дубинки да поглядывают на него — ему кажется, со значением. Он выскальзывает в ночь, линяет, закладывает виражи в темном небе. Полагается на личную свою смесь, известную под названием «Криптонова Синева», посему держит головокружительный курс к диспансеру, и не всякий миг в пути отмечен глубоким вниманием.

Внутри его толкач, аптекарь Птичбери, дирижирует последним актом «La Forza del Destino»[344], коей трещит «Радио Люксембург», а заодно подпевает. Пасть его захлопывается, когда на рулежную дорожку въезжает Криптон. С ним вроде бы гигантский разноцветный свин, причем плюшевый ворс его шкуры местами реверсированно взъерошен, что расширяет спектр возможных оттенков.

— Микрограммы, — Криптон театрально лупит себя по башке, — ну да, микрограммы, не миллиграммы. Дай мне чего-нибудь, Птичбери, у меня передоза.

— Шш. — Высокий лоб фармацевта то собирается оперными перекрестными морщинами, то вновь разглаживается. Криптон заходит за полки и, пока опера не завершается, созерцает освещенную комнату сквозь пузырек камфарной настойки опия. Возвращается как раз в тот миг, когда свинья спрашивает:

— Ну а куда еще он мог направиться?

— У меня из третьих рук, — Птичбери кладет шприц, который был у него за дирижерскую палочку. — Спроси вот у Криптона, он больше крутится.

— Приветствую, сивка, — грит Алберт, — сделаем прививку?

— Я слыхал, сегодня вечером Шпрингер должен подъехать.

— Впервые слышу. Но двигай к «Путци», чего ты. Там как раз такое и варится.

Свин подымает голову к часам на стене:

— Да у меня сегодня не график, а укатайка.

— Слушь сюда, Криптон, в любую минуту может нагрянуть одна шишка из ГОРО, поэтому что там у тебя, сам понимаешь… — Они торгуются за три унции кокаина, свин вежливо отступает полистать старые «Новости мира». Через некоторое время, примотав последний кристаллически-набитый пузырек пластырем к голой ноге, Криптон приглашает всех на бой ложковилконожиками. — Будин держит большой банк, толпа со всей Зоны…

— Матрос Будин? — осведомляется изумленный плюшевый свинтус.

— Король Куксхафена, Порося.

— Я ему в Берлине однажды доставку делал. Скажи, Ракетмен передает привет.

Криптон, закатив клешину и раскупоривая пузырек просто глянуть, что у него теперь есть, выпучивается:

— Ты в смысле — тот пахтач?

— Ну.

Криптон заправляет крупный ноготь белых хлопьев в обе ноздри, правую и левую. Мир давай проясняться. Горькие сопли копятся в гортани упрямым кулаком. Потсдамский Подхват уже вошел в фольклор Зоны. И чего, этот свинтус пытается примазаться к славе Ракетмена (в существование коего Криптон никогда особо не верил)? Кокаиновые измены, холопские и подлые, как крысы… сияющие бутылочки тысяч расцветок, голоса из радиоприемника, фасон и пошив ворсистого свинского костюма — Криптон тянется погладить… нет, ясно, что свин ничего не разнюхивает, не фараон, не торгует и не собирается никого разводить…

— Просто интересно, каково на ощупь, — грит Криптон.

— На здоровье. — И тут дверной проем вдруг весь в «красных шапочках», коже и латуни. Криптон стоит очень тихо, в одной руке — пробка от пузырька с кокаином.

— Ленитроп? — в комнату протискивается командующий сержант, рука покоится на табельном оружии. Свин переводит взгляд на Птичбери, который трясет головой: нет, не я, — как будто и впрямь не врет.

— И не я, — считает нужным отметить Криптон.

— Ну, кто-то же стукнул, — бормочет свин, и вид у него очень обиженный.

— Товьсь, — шепчет Алберт. Военной полиции: — Прошу прощенья, — чапает прямиком к выключателю на стене и вырубает свет, Ленитроп мигом рвет сквозь ор мимо стола Птичбери, хабах в высокую стойку с медикаментами, от которой его амортизирует соломенное пузо, стойка же рушится на кого-то еще с оглушительным звоном стекла и воплями, — и дальше по непроглядно-черному проходу, вытянув руки, нашаривает дорогу к задней двери, где и встречает Криптона.

— Спасибо.

— Скорей.

Снаружи они нацеливаются на восток, к Эльбе и докам, топочут, оскальзываются в лужах грязи, спотыкаются в колдобинах от грузовиков, ветер свищет среди куонсетов, лупит прямо в лицо, из-под левого клеша Криптона беленькими кляксочками сыплется кокаин. Позади орет и светит фонариками охота — но, видимо, не знает, куда они подевались. Это хорошо.

— Вымощена желтым кирпичом, — мурлычет Алберт Криптон, вполне попадая в ноты, — вымощена желтым кирпичом, — что это, да он, он же скачет вприпрыжку…

Наконец, запыхавшись, они выбегают на пирс, где пришвартованы «Бяка» и его дивизион, четыре дымчато-серые чушки, и обнаруживают, что в самом ядре штивающей, улюлюкающей толпы гражданской и военной пьяни — в самом разгаре битва на ложковилконожиках. Мускулистый Всяк Подзор, бачки в мертвенном свете гладкие, как тюлений мех, адамово яблоко тарахтит с частотой четыре-пять тактов в секунду, шаркает, виляя вкруг своего противника, безмятежного быка Сент-Джона Кутыря, и оба они вооружены лож-ковилконожиками в положении «к бою», отшлифованные лезвия горят.

Криптон сует Ленитропа в мусорный бак и идет искать матроса Будина. После минуты кратких блистающих выпадов Подзор проводит финт, он проворен, как бойцовый петух. Ударом сплеча, который Кутырь пытается парировать в третьей позиции, Подзор рвет на коммандо китель и пускает первую кровь. Отскакивает, но разумный Кутырь, похоже, обрушил свой полевой ботинок на низкую парадную туфлю американца, пригвоздив того к месту намертво.

Импресарио Будин и два его бойца — пылающие кристаллы понимания в этом отравленном сером собрании: добрая половина толпы уже прибилась к предгорьям бессознательного, а остальные не вполне соображают, что тут вообще творится. Одни убеждены, что Подзор и Кутырь в самом деле друг на друга злы. Другие полагают, будто перед ними ломают комедь, и потому ржут в неподходящие моменты. То и дело в ночных надстройках боевых кораблей возникают случайные бусинки глаз — глядят, глядят…

Подзор и Кутырь провели одновременно по колющему удару и теперь сошлись corps à corps[345]: с лязгом и скрежетом ложковилконожики скрестились, локти соперников напряжены и наготове. Исход зависит от дара тщедушного Подзора к жульничеству, ибо Кутырь, похоже, готов держать позицию до утра.

— Здесь Ракетмен, — Криптон дергает Будина за влажный мятый воротник, — в свинячьем костюме.

— Мужик, не сейчас. У тебя есть, э…

— Но но за ним легавые гонятся, Будин, где нам его спрятать?

— Да какая разница, это просто ишак какой-нибудь. Липа. Тут Ракетмену делать нечего.

Подзор отдергивает руку с ложковилконожиком, уходит корпусом вбок, выворачивает свое оружие так, чтобы зубцы остались сцеплены с оружием Кутыря, и этого хватает, чтобы коммандо сбился с равновесия и сдвинул ногу, — тогда Подзор искусно расцепляет ложковилконожики и оттанцовывает прочь. Кутырь снова твердо становится на ноги и тяжко пускается в погоню, проводя разведку серией боевых уколов, затем перебрасывает оружие в другую руку и застает Подзора врасплох режущим ударом, царапая моряку шею и промахнувшись мимо яремной вены, но ненамного. На белую фуфайку каплет кровь, черная под этими дуговыми лампами. Под мышками у бойцов тьмою лежат пот и холодные тени. Подзор, от боли впав в безрассудство, налетает на Кутыря ураганом диких слепых тычков и рубящих замахов, тому же и ногами даже двигать не надо, он покачивается от колен, словно огромный самоуверенный пудинг, и в конце концов умудряется схватить Подзора за вооруженную руку в запястье и развернуть противника кругом, словно девку джиттербажит, поставить перед собою, после чего замахивается лезвием и полосует им по кадыку Подзора, стараясь вонзить. Коммандо поводит взглядом окрест, хрипло сопя, весь потный, ищет некий локус власти, коя большим пальцем укажет ему, что делать.

Ничего — сплошь овцы, блюют, дрожат, призрачная и цветистая вонь этанола, прочный Будин считает бабки. Никто, в общем, и не смотрит. И тут Подзора и Кутыря, настроенных друг на друга через заточенное лезвие этого ложковилконожика, через ничтожное усилие, что потребуется, дабы затопить их общий мир смертью, — тут их вдруг осеняет: ведь никто ничего не говорил о бое до конца, правда? каждый получит свою долю выручки, кто бы ни выиграл, поэтому разумнее всего — сделать сейчас брейк, вместе пойти и запрессовать Будина, а также найти лейкопластыря и йоду. И все равно они длят свое объятье. Смерть во всей своей могутности мычит им романтические мелодийки, попрекает — мол, умеренные человечишки… Вот досюда и не дальше — и все? Вы зовете это жизнью?

Подъезжает лайба военной полиции — клаксон, сирена, мигалка, все в действии. Подзор и Кутырь и впрямь неохотно расслабляются и, выдохом сдув щеки, расходятся. Будин с десяти шагов через головы пробуждающейся толпы швыряет толстый пакет оккупационных бон, который коммандо ловит, перехлестнув, разламывает и половину отдает Подзору, который уже направляется к трапу своего серого засранца, «Джона 3. Бяки», где шканечные глядят живее, и даже карточная партия в судовой прачке прервалась, чтобы все смогли выйти поглядеть на большую катавасию. На берегу толчется пьянь — медлительно и толком не осознавая цели. Из-за бледных электрических огней накатывают девчонки, дрожат, возбужденные, встрепанные, желают околдовать Сент-Джона Кутыря и увлечь его прочь под покров хорошенькой пастельной синтетики и любвеобильных визгов. Будин с Криптоном, враскачку и матерясь, пробираются сквозь толпу, спотыкаясь о спящих и бодрствующих, останавливаются у большого мусорного бака, чтобы извлечь Ленитропа, а тот поднимается с горы яичной скорлупы, кошмарных куриных деталей в желтой подливке, кофейной гущи и использованной бумаги, что стекают или с хрустом скатываются с него, поднимает маску на лоб и приветственно улыбается Будину.

— Ракетмен, срань господня, и впрямь. Что такое, старина?

— Меня подставили, нужно до «Путци» добраться. — Тем временем подъехали грузовики, в чьи парусиновые тени «красные шапочки» уже загружают всех, кто движется медленнее их. И вот два гражданских, один с бородкой, уже несутся по пирсу с воплями:

— Костюм свиньи, костюм свиньи, вон, смотрите, — и:

— Вы — Ленитроп — ни с места.

Вот уж дудки, и Ленитроп с громовым лязгом и треском выкатывается из мусора и, не включив еще самонаведения, кидается вслед за Будином и Криптоном, в стороны разлетается курий жир, скорлупа засыпает кильватер. У следующего гнездовья эсминцев стоит клубный автомобиль Красного Креста — ну или походная кухня, свет из нее почти ровным квадратом льется на асфальт, внутри, в раме окна, на фоне штабелей из батончиков, сигарет, клинообразных сэндвичей в вощанке сидит хорошенькая девушка с прической Диэнны Дёрбин.

— Кофе, мальчики? — улыбается она, — а сэндвичей не желаете? Сегодня мы распродали почти все, остались только с ветчиной, — и тут, заметив Ленитропа: — ой, мама, простите…

— Ключи от машины, — Будин подваливает с ухмылкой Кэгни и пистолетом с никелированными накладками, — давай, — взводя курок.

Круто хмурится, жмет подложенными плечами.

— В зажигании, Джексон, — Алберт Криптон забирается назад, компанию ей составить, а Ленитроп с Будином прыгают вперед и дергают с места тугим визгливым разворотом как раз в тот миг, когда подбегают двое шпаков.

— А это еще нах кто? — Ленитроп оборачивается в окно, глядит, как удаляются их голосящие силуэты. — Ты заметил у этой пташки туза пик на щеке?

Будин огибает беспорядки вокруг «Джона 3. Бяки» и кажет всем непременный средний палец. Ленитроп откидывается на спинку, поднимает свинячью маску, как рыцарь забрало, извлекает пачку сигарет из кармана фуфайки Будина, закуривает, устал, поспать бы, и все… За спиной вдруг истошный вопль девушки из Красного Креста:

— Господи, что это!

— Послушай, — Криптон, терпеливо, — насыпаешь чуть-чуть на кончик пальца, вот так, потом зажимаешь себе половинку носика, и-и…

— Это кокаин! — голос девушки взлетает к тревожным высотам, — вот что это! Это героин! Да вы наркоманы! и вы похитили меня! О господи! Это же, как вы не понимаете, это же клубная передвижка Красного Креста! Это собственность Красного Креста! Ох, нельзя же так делать! Я в Красном Кресте работаю! О помогите же мне кто-нибудь! Тут наркоманы! Прошу вас, о! На помощь! Остановите и высадите меня! Забирайте машину, если хотите, забирайте все, только пожалуйста, не…

— Пору ли чуток, — Будин разворачивается и направляет блестящий пистолет на девушку.

— Вы не можете меня застрелить, — вопит она, — хулиган, вы кем себя вообразили — угонять собственность Красного Креста! Пошли бы вы… куда-нибудь и… нюхали свой наркотик… оставьте нас в покое!

— Пизда, — сообщает матрос Будин тоном спокойным и разумным, — ты не права. Я могу тебя застрелить. Ага? Итак, ты, значит, работаешь на эту дивную человечную организацию, что взимала по пятнадцать центов за кофе и пончики в Битве при, блядь, Клине, если уж тебе и впрямь охота разбираться, кто у кого крадет чего.

— «Что», — отвечает она гораздо смирнее, нижняя губка дрожит эдак миленько и стервозненько — так кажется Ленитропу, который поглядывает в зеркальце, раз уж Будин опять взялся за руль.

— Ого, а это что, — Криптон же наблюдает за ее попкой, — это что у нас такое, — которая смещается туда-сюда под юбкой хаки: девушка стоит, утвердив длинные свои ноги, — грохочуще-скрипучие 60–70 миль в час плюс странная методика поворотов Будина, которая выглядит некоей стилизованной формой самоубийства.

— Вас как зовут? — улыбается Ленитроп, добродушный боров.

— Ширли.

— Эния. Здрасьте.

— Тра-ля-ля, — Криптон уже грабит кассу, пожирает батончики «Херши» и набивает себе носки пачками покурки, — любовь в цвету. — Примерно тут Будин лупит по тормозам и пускается неимоверным юзом, жопу грузовика разворачивает к залитой льдистым светом живой картине: часовые в подшлемниках с белыми трафаретными буквами, в белых ремнях, с белыми кобурами, дорога перегорожена баррикадой, к джипу, пригнувшись и вереща в рацию, бежит офицер.

— Блокпост? Да какого хуя, — Будин выкручивает задним ходом, разнообразные добряки для войск сыплются с полок, и грузовик шаткими рывками разворачивается. Ширли теряет опору и валится вперед, Криптон старается ее цапнуть сзади, Ленитроп нагибается за пистолетом на приборной доске, а когда ему удается опять развернуться к окну, девушка уже полураспласталась на переднем сиденье. — Ну и где, блядь, первая теперь? Это что, коробка передач Красного Креста — надо монетку совать, чтоб поменять сцепление, эй Ширм?

— Ой мамочки, — Ширли втискивается между ними, берется за рычаг, — вот так, чурбан. — Позади — выстрелы.

— Спасибо, — грит Будин, и, с вонючим дымящимся визгом стирая с колес резину, они летят дальше.

— Ух, а ты и впрямь нарасхват, Ракетмен, — Криптон, лежа сзади, с улыбкой протягивает Ширли лодыжку, к которой примотан пузырек с кокаином.

— И не говори.

— Нет, спасибо, — грит Ширли. — Мне по правде лучше не стоит.

— Да лана… ай…

— Там сзади «подснежнички» были? — Ленитроп щурится фонарному сиянью впереди. — Солдатня? Что наши солдаты делают в британском секторе, вы не знаете?

— Может, и нет, — гадает Будин, — может, просто Береговой Патруль, ладно тебе, не параной, и так хватает…

— Слышь, глянь, я вот (хлюп) делаю и у меня никакие (хлюп) клыки не вырастают, ничего…

— Ну я не знаю, — Ширли становится на коленки лицом назад, груди подперты спинкой сиденья, одна большая и гладкая рука сельской девахи у Ленитропа на плече для опоры.

— Слушай, — грит Будин, — в чем дело-то — валюта, или наркота, или что? Мне бы просто понять, чего ждать, потому что если держиморды за…

— Только за мной, насколько мне известно. К делам никакого отношения, совсем другие маневры.

— Она роза на ничьеееей землееее, — поет Алберт Криптон, улещивает.

— Зачем тебе к «Путци»?

— Надо со Шпрингером повидаться.

— Не знал, что он тут будет.

— Почему все так говорят?

— Дога де дзабудь, — Ширли разговаривает всего одной ноздрей, — де оджень ддого, Адберт, мадюзедьгий гузоджег.

— Просто его давненько никто не видал.

— Теперь вдыхай, хорошо, хорошо, так — давай. Мм-н, еще немножко осталось, э-э, козявка типа мешает… еще разок, ага. Теперь в другую.

— Алберт, ты же говорил, только одну.

— Слушай, Рачок, если тебя заметут…

— И думать не хочу.

— Черти червивые, — грит Ширли.

— Понравилось? На, нюхни еще маленько.

— Что ты вообще натворил?

— Ничего. Хотел поговорить кое с кем в этом ГОРО. Понять, что творится. Должны были просто поговорить, понимаешь, не для протокола — сегодня в диспансере. На нейтральной территории. А вместо этого Лягаш заявился. А теперь еще и два этих урода в штатском.

— Так ты шпион или чего?

— Шпионом было б нефигово. Ох батюшки. Не надо было влазить.

— Н-да, не позавидуешь. — И матрос Будин едет дальше, не нравится ему все это, раскидывает мозгой, раскисает мало-помалу. — Слышь, — наконец, — а если они, ну, догонят тебя, я б твоей Матушке мог написать, например.

— Моей… — Пристальный взгляд. — Нет-нет-нет…

— Ну, кому-нибудь.

— Ни единой души придумать не могу.

— Ну даешь, Ракетмен…

«Путци» — это, оказывается, разросшийся, отчасти укрепленный особняк прошлого века, в стороне от Дорумского шоссе и к морю, если двигаться по песчаной паре колей, между которыми растет камыш и жесткий мягкий ко-лосняк; дом примостился, как плот на гребне гигантской дюны, что волною вздымается с пляжа, чей уклон неуловим и водой становится совсем нежданно — покойной, бледно-соленой, на много миль растягивается в Северное море, точно облака, там и сям скорее серебристые, долгие формы тканей или кожи, тонкие, словно ткань, притихшие под луною, тянутся к Гельголанду.

Особняк так и не реквизировали. Никто никогда не видел владельца, не знали даже, существует ли этот Путци вообще. Будин загоняет грузовик прямиком в бывшую конюшню, и все выходят, Ширли под луной орет ура, Криптон бурчит «батюшки ох батюшки», набив себе рот приманкой для фрау. В дверях легкая неразбериха с паролем и проходом из-за свинячьего прикида, но Ленитроп засвечивает белого пластикового коня, и все удается. Внутри они видят ярко освещенную бурлящую помесь бара, опийного притона, кабаре, казино и заведения с сомнительной репутацией, во всех комнатах клубятся солдаты, моряки, дамочки, жулье, везунчики, неудачники, фокусники, толкачи, торчки, вуайеристы, гомосексуалисты, фетишисты, шпионы и просто взыскующая общества публика, все шумно болтают, поют или колобродят, а безмолвные стены дома совершенно не пропускают наружу этот шум. Духи, дым, перегар и пот плывут повсюду такими тонкими турбулентностями, что не почуешь, не увидишь. Это плавучее празднество, которое никто не подумал прервать: победная вечеринка настолько перманентная, так легко вбирающая новеньких и завсегдатаев, — кто тут наверняка скажет, в честь какой победы? в какой войне?

Шпрингера не видать, и, кое-кого наобум расспросив, Ленитроп делает вывод, что Шпрингер явится позже, если вообще явится. А сегодня, меж тем, ровно тот день доставки, о котором они уговорились, плывя с фрау Гнабх к Штральзунду. И как раз сегодня, после бестревожной недели полиция решила навалиться на Ленитропа. О да, да вот именно НННННННН Добрый Вечер, Эния Ленитроп, Мы Тебя Ждали. Конечно, Мы Здесь. Ты Же Не Думал, Будто Мы Испаримся, Нет-Нет, Эния, Мы Должны Опять Сделать Тебе Бо-Бо, Если Будешь Таким Глупеньким, Бо-Бо Опять И Опять, Да, Эния, Вот Насколько Ты Безнадежен И Глуп И Обречен. Ты Взаправду Рассчитывал Что-То Найти? А Вдруг Это Смерть, Эния? А Вдруг Нам Не Хочется, Чтобы Ты Что-Нибудь Находил? Если Нам Не Захочется Давать Тебе Эту Отставку, Тебе Же Придется Так И Мотаться Дальше, Верно? Может, Нам Хочется, Чтобы Ты Так И Мотался. Ты Не Знаешь Наверняка, Правда, Эния? Отчего Ты Считаешь, Будто Умеешь Играть Не Хуже Нас? Да Ты Не Умеешь. Думаешь, У Тебя Хорошо Получается, А На Самом Деле Ты Говно, И Мы Все Это Знаем. У Тебя В Досье Записано. (Смех. Гул.)

Будин обнаруживает его в одежном чулане — Ленитроп сидит и жует бархатное ухо своей маски.

— Скверно выглядишь, Рачок. Это Соланж. Она массажистка. — Та улыбается недоуменно — ребенка привели в пещеру навестить чудного поросеночка.

— Простите. Простите.

— Давайте я отведу вас к ваннам, — голос у женщины — мыльная губка, уже ласкает его горести, — там очень тихо, вы отдохнете…

— Я тут где-то буду всю ночь, — грит Будин. — Я тебе скажу, если Шпрингер появится.

— Это же какой-то заговор, правда? — Ленитроп высасывает слюну из бархатного ворса.

— Мужик, все на свете — какой-то заговор, — смеется Будин.

— И да, но — все стрелки показывают в разные стороны, — Соланж иллюстрирует танцем рук, пальцевекторы с красными кончиками. И таким образом Ленитроп впервые слышит — прямо вслух, — что Зона выдерживает много других заговоров, не только те, что поляризованы на нем… что это надземки и автобусы гигантской транспортной системы Ракетенштадта, перепуганнее даже, чем в Бостоне, — и, проехав по каждой ветке на должное расстояние, зная, где пересаживаться, сохраняя минимальную красоту, хотя часто кажется, будто едешь не в ту сторону, по этой сети всех заговоров все же можно выбраться к свободе. Ленитроп понимает, что параноить насчет Будина и Соланж не стоит, лучше проехать чуточку по их доброй подземке, поглядеть, куда вынесет…

Соланж уводит Ленитропа к ваннам, а Будин все ищет своего клиента, 2 ½ пузырька кокаина позвякивают и липнут к голому животу под нательной рубахой. Майора нет ни за покером, ни за костями, не смотрит он и представление, в коем некая Йоланда, блондинка, вся блестящая от детского масла, танцует от одного столика к другому, подбирая флорины и соверены, часто горячие от пламени «зиппо» какого-нибудь шутника, хваткими губами пизды, — да и не пьет он, и не, если верить Монике, общительной мадам «Путци» с неизменной сигарой в зубах и в костюме из matelasse[346], трахается. Он даже не приставал к пианисту, чтобы тот сыграл «Розу Сан-Антоньо». Будин слоняется по дому полчаса и в конце концов сталкивается с майором — тот вываливается из качких дверей писсуара, офигевший от стычки с Eisenkröte[347], каковой есть печально известный на всю Зону предельный тест на мужественность, перед коим, как известно, съеживались, лишались чувств, обссыкались и в отдельных случаях блевали, да, не сходя с места, не только орденоносные и чинопродвинутые фрицеубийцы, но и наидерзновеннейшие беглецы с отвратительнейших гауптвахт Зоны, а этим-то все равно — говно на хую или кровь на заточке. Ибо это и впрямь Железная Жаба — изображенная с сугубым тщанием, тыщебородавчатая и, по свидетельствам некоторых, со слабою улыбкой, самое большее фут ростом — она ныкается на дне испакощенного унитаза и подсоединена к Европейской Энергосистеме через реостатный регулятор, настроенный на подачу различной мощности, хоть и не смертельных, разрядов тока и напряжения. Ни одна душа не знает, кто управляет этим тайным реостатом (есть мнение, будто сам полумифический Путци) и не подключен ли реостат на самом деле к автоматическому таймеру, ибо вообще-то дрябает не всякого — на Жабу можно запросто поссать, и ничего тебе не будет. Но никогда не угадаешь. Ток пускают частенько, от статистики не отмахнешься, — он налетает рейдом пираний, ползет лососем вверх по сверкающему золотому мочепаду, по предательской твоей лестнице солей и кислот, приводит тебя в соприкосновение с Матерью Землей, великим планетарным фондом электронов, что объединяет тебя с твоим прототипом, легендарным бедным пьяницей, который так пьян, что ни шиша уже не соображает, ссыт на какой-то стародавний третий рельс и детонирует до древесного угля, до эпилептической ночи, орет даже не своим голосом, а гласом электричества, это сквозь его уже раскалывающийся сосуд амперы говорят, а раскололся он слишком скоро, они толком и рта раскрыть не успели, дабы огласить свое кошмарное освобождение от безмолвия, все равно никто не слушает, какой-нибудь ночной сторож ходит, тычет в рельс, бессонный старик вышел погулять, какой-нибудь городской побродяжник на скамейке под миллионом июньских хрущей зеленым нимбом вокруг фонаря, шея расслабляется и напрягается, то сны, то нет, а может, всего-навсего кошка царапается, церковный колокол на ветру, бьется окно — никакого направления, даже тревожного, и вскоре его сменяет старое, каменноугольно-газовое и лизольное безмолвие. А кто-то другой наутро его найдет. Или же ты в любую ночь найдешь его «У Путци», если ты мужик и решишься пойти и на эту Жабу поссать. Майор вот отделался легкой встряской и посему пребывает в самодовольстве.

— Урод, сцука, старался, — обхватив Бодина ручищей за шею, — но сёдни я ему жопу насуричил, черт бы мя драл, есси нет.

— «Снежок» вам добыл, майор Клёви. Полбутылочки не хватает, вы уж простите, но так получилось.

— Намана, моряк. У меня стока назально привычных отсюда до Висбадена, что хучь три тонны подавай, а пиздюкам и на день не хватит. — Он платит Бодину — полную цену, отмахивается от предложения снизить ее пропорционально тому, чего не хватает. — Щитай, что эт ма-аленький ланьяпп[348], дружище, так Дуэйн Клёви дела делает. Блях, а от жабищи этой мойму петушку совсем похорошело. Эх, сунуть бы его теперь в каку-никаку блядюшку. Эй! Бон, где мне тут пизденку се срастить?

Матрос показывает, как спуститься в бордель. Тебя сначала заводят в эдакую приватную парную, потрахаться можно и там, если хочешь, лишнего за это не берут. Мадам — эй! ха, ха! смахивает на коблу с сигаркой в морде! гнет бровь, когда Клёви говорит, что ему нужна черномазая, но ей, пожалуй, удастся требуемое раздобыть.

— Тут не «Дом Всех Наций», но мы за разнообразие, — ведет черепаховым кончиком мундштука по списку вызовов, — Сандра в данный момент занята. На показе. А тем временем вам составит компанию наша восхитительная Мануэла.

На Мануэле только высокий гребень и черно-кружевная мантилья, на бедра ниспадают тени цветов, профессиональная улыбка этому толстому американцу, который уже возится с пуговицами на мундире.

— Чики-пыки! Эй, а она тож загореленькая. Плявда? У нясь тють мюля-тоцька, мексиканоцька, да, малыша? Ты sabe español?[349] Ты сабе ёпси-попси?

— Си, — решив, что сегодня вечером она будет из Леванта, — я эспанья. Я с Валенсии.

— Ва-лен-сии-йяаа, — поет майор Клёви на широкоизвестный одноименный мотив. — Сеньорита, чики-пыки, соси-боси, суасан-нёёф[350], ля-ляляля ля-ля ля-ля ляаа… — исполняет с нею краткий тустеп вокруг тяжкого центра ожидающей мадам.

Мануэле подпевать не в струю. Валенсия пала перед Франко одной из последних. На самом же деле Мануэла из Астурии, познавшей Франко первой, пережившей его жестокость за два года до того, как началась гражданская война для остальной Испании. Она следит за лицом Клёви, пока тот платит Монике, наблюдает за ним в сем первобытном американском акте, платеже, когда он — больше он, нежели когда кончает, или спит, а то, может, и умирает. Клёви у нее не первый американец, но почти что первый. Здесь, «У Путци», клиентура — в основном англичане. Во время Войны — сколько лагерей и городов миновало после поимки в 38-м? — были немцы. Ей не хватало Интербригад, запертых в родных холодных зеленых горах и дравшихся набегами еще долго после того, как фашисты заняли весь север, — не хватало цветов, детей, поцелуев и многоязычия Барселоны, Валенсии, где она никогда не бывала, Валенсии, родины на сегодняшний вечер… Ya salimos de España… Pa’ luchar en otros frentes, ay, Manuela, ay, Manuela[351]…

Она аккуратно вешает его мундир в шкафчик и следует за клиентом в жар, в яркий пар, стены кипящей комнаты невидимы, у него по ногам перистые волоски, огромные ягодицы и спина уже темно влажнеют. Прочие души шевелятся, вздыхают, стонут, незримые в полотнищах тумана, измерения здесь, под землей, бессмысленны — помещение может быть любых размеров, чуть ли не с целый город, все вымощено птицами, не вполне благовоспитанными в парной осевой симметрии, следами омраченное желтое и голубое — единственные краски в его водных сумерках.

— Ахх, чертичё, — Клёви жирно сползает вниз, весь склизкий от пота, через кафельный край в надушенную воду. Ногти на ногах, обрезанные по-армейски квадратами, скрываются из виду последними. — Давайте же, купальницы, — громогласный довольный рев, хватает Мануэлу за лодыжку и тянет. Уже раза два упав на этих плитках и проводив одну подругу на вытяжку, Мануэла подчиняется красиво, довольно жестко шлепается верхом, попка бьет его в пузо с громким шмяк, чтоб больно было, надеется она. Но он лишь опять хохочет, громко предавшись теплу, плавучести, окружающим звукам — анонимной ебле, сонливости, непринужденности. У него обнаруживается толстый красный стояк, и он без долгих рассуждений сует его в серьезную девушку, полускрытую в облаке влажных черных испанских кружев, глаза куда угодно, только не ему в глаза, раскачивается во внутреннем тумане, грезит о доме.

Ну и намано. Он же не с глазами ебется, да? Да и все равно в лицо ей лучше не смотреть, ему-то нужна лишь смуглая кожа, закрытый рот да эта милая негритосская покорность. Она сделает все, что он прикажет, ага, хоть голову под воду ей сунуть, пока не утопнет, или руку ей загнуть, ага, все пальцы переломать, как той пизде из Франкфурта на прошлой неделе. От-хуячить пистолетом, искусать до кровянки… виденья затапливают, лютые, зря вы думаете, что очень уж эротичные, — в них больше атаки, удара, пронзания и тому подобных военных ценностей. Хотя нельзя сказать, что он не получает невинного наслаждения, как любой из вас. Да и не скажешь, что самой Мануэле — эдак, на минуточку, атлетически — не нравится скачка на упорном красном стволе майора Клёви, хотя мысли ее теперь — в тысяче разных мест: у Сандры платье, и Мануэле хочется такое же, слова ко всяким песням, чешется под левой лопаткой, проходя через бар во время ужина, видела высокого английского солдатика, у него рука смуглая, рукав закатан до локтя, лежит на цинковой столешнице…

Голоса в пару. Тревога, хлопает множество ног в банных тапках, мимо несутся силуэты, серая облачная эвакуация.

— Что за чертовыня, — майор Клёви как раз собрался кончать, приподымается на локтях — отвлекли, щурится во все стороны разом, бывший стояк быстро мягчает.

— Облава, — проносится мимо голос.

— Мусора, — вздрагивает кто-то еще.

— Гааах! — вопит майор Клёви, который только что припомнил наличие 2 ½ унции кокаина в карманах мундира. Моржевато-тяжеловато перекатывается, Мануэла соскальзывает с его разжижающегося нервного пениса, едва ли сама возбудилась, но в достаточной мере профессионалка, а потому чувствует, что цена теперь включает в себя символические puto и sinvergüenza[352]. Выбравшись из воды, оскальзываясь на кафеле, замыкающий колонну Дуэйн Клёви вываливается в ледяную раздевалку и видит, что все прочие купальщики сбежали, шкафчики каменно-пусты, осталось только что-то разноцветное и бархатное. — Эй, где моя форма! — топает ногами, сжав кулаки, морда очень красная. — Ах вы ублюдки сиротские, — по изречении чего швыряет несколько бутылок и пепельниц, разбивает два окна, бросается на стену с декоративной стойкой для зонтиков наперевес, и на душе легчает, Над головой и в соседних комнатах грохочут солдатские башмаки, визжат девушки, пластинка на фонографе скрежещет и замолкает.

Клёви присматривается к этому плюшевому или бархатному прикиду, понимает, что это костюм свиньи вместе с маской, лукаво прикидывает, что никакие мусора не тронут невинного поросенка, желающего развлечься. Чопорные асейные голоса приближаются по комнатам «Путци», а майор тем временем яростно рвет шелковую подкладку и соломенную набивку, чтобы вместить туда собственный жир. И, втиснувшись наконец вовнутрь, ффух, застегнувшись, скрыв под маской лицо, в безопасности, клоунски безлик, проталкивается сквозь шторки бус, затем вверх к бару — и тут же тресь прямиком в целую дивизию мудил в красных фуражках, что двигалась навстречу, все в ногу, ей-же-ей.

— А вот и наша неуловимая свинья, джентльмены, — рябая морда, тупые и драные усы, пистолет нацелен Клёви в голову, быстро подваливают остальные. Проталкивается гражданский — на гладкой щеке пылает темный пиковый туз.

— Хорошо. Доктор Протыр снаружи с каретой, и нам на секундочку понадобятся двое ваших ребят, сержант, пока не закрепим.

— Разумеется, сэр. — Запястья, ослабшие от пара и удобств, умело заведены за спину, не успевает Клёви толком разозлиться, чтобы заорать, — холодная сталь, трещит, как номер телефона, в ночи набираемый, когда на всю преисподнюю ни крупицы надежды, что снимут трубку…

— Чертвызьми, — наконец вырывается у него, маска глушит голос, в ней такое эхо, что ушам больно, — что с тобой за чертовыня, мальчонка? Ты вообще знаешь, кто я?

Но ой-ёй, погодика — если они нашли мундир, удостоверение Клёви и кокаин в одном кармане, может, не так уж и умно прям щас сообщать им фамилию…

— Лейтенант Ленитроп, мы полагаем. Пойдемте с нами, живо.

Он помалкивает. Ленитроп, ладно, пока погодим, поглядим, какой у нас счет, с наркотой разрулим потом, сыграем дебила, скажем, что, небось, подбросили. Может, даже найдем себе жидка-адвоката, хорошего, чтоб мудачье это за жабры взять за противоправный арест.

Его выводят за дверь и в карету скорой помощи, двигатель урчит. Шофер с бородкой оделяет его лишь беглым взглядом через плечо, после чего включает сцепление. Не успевает Клёви и помыслить о борьбе, как второй гражданский и «подснежники» пристегивают его в коленях и груди к носилкам.

Притормаживают у армейского грузовика, чтоб высадить полицейских. Затем едут дальше. К Куксхафену. Думает Клёви. В окне только ночь, смягченная луною чернота. Не определишь…

— Успокоительное сейчас? — Рядом присаживается на корточки Туз Пик, светит карманным фонариком на ампулы в аптечке, гремит шприцами и иголками.

— М-м. Да, мы почти на месте.

— Не понимаю, почему нам на это не выделили койко-места.

Водитель ржет:

— Да уж, я себе представляю.

Медленно закачивает шприц.

— Ну, у нас же приказ… То есть ничего такого…

— Дорогой мой, это не самая респектабельная операция.

— Эгей, — майор Клёви пытается приподнять голову. — Операция? Что за дела, мальчонка?

— Шш, — отрывает часть свинского рукава, обнажая Клёви предплечье.

— Никаких иголок мне не на… — но она уже в вене и разряжается, а Туз Пик старается его угомонить. — Вы ваще-то не того, парня взяли, вы в курсе?

— Конечно, лейтенант.

— Эй, эй, эй. Нет. Это не я, я майор. — Тут можно было б и посильней на голос взять, поубедительней. Может, блядосвинская маска мешает. Он один слышит собственный голос, тот говорит теперь только с ним, площе, металличней… они его не слышат. — Майор Дуэйн Клёви. — Они ему не верят, не верят его имени. Даже имени его не… Паника лупит майора, добивает глубже седатива, и он принимается брыкаться в подлинном ужасе, натягивая ремни, чувствуя, как мелкие мышцы груди напрягаются бесполезными взрывиками боли, о боже, уже вопит изо всех сил, слов нет, одни крики, громко, насколько дает крикнуть ремень поперек груди.

— Я вас умоляю, — вздыхает шофер. — Эспонтон, вы никак не можете его заткнуть?

Но тот уже сорвал поросячью маску и заменил ее марлевой, которую придерживает одной рукой, а другой брызжет эфиром, едва бьющаяся голова попадает в сектор обстрела.

— Стрелман совсем ума лишился, — считает нужным заметить Эспонтон, выйдя из себя, за грань всяческого терпения, — если называет вот это «сильный уравновешенный инертный».

— Ладно, мы уже на берегу. Никого не видать. — Протыр подъезжает к воде, песок слежался довольно — как раз выдержать скорую помощь, все очень бело под узкой луной в зените… совершенный лед…

— О-о, — стонет Клёви. — Ох блядь. О нет. Ох господи, — долгим обдолбанным диминуэндо, борьба с узами слабеет, а Протыр тем временем наконец паркуется — грязно-оливковый драндулет крохотен на этом широком взморье, громадная масляная полоса тянется к луне, к порогу северного ветра.

— Времени вагон, — Протыр смотрит на часы. — К часу успеваем на «С-47». Они сказали, что и придержать немного смогут. — Вздохи довольства перед началом урочной работы.

— У этого человека связи, — Эспонтон качает головой, вынимает инструменты из дезинфицирующего раствора и выкладывает на стерильную тряпицу рядом с носилками. — Батюшки-светы. Будем надеяться, он никогда не ступит на путь преступлений, а?

— Блядь, — тихо стонет майор Клёви, — ох ёбать мою душу, ну?

Оба хирурга обработали руки, натянули маски и резиновые перчатки.

Протыр включил плафон, который пялится вниз, — мягкий сияющий глаз. Двое работают быстро, в молчании, два военных профи, привыкшие к полевой целесообразности, от пациента — только словцо-другое время от времени, шепоток, белая жалкая ощупь ускользающей точки света в эфирных сумерках, вот все, что оставил он от себя.

Процедура несложная. Промежность бархатного костюма отрывается. Протыр решает обойтись без бритья мошонки. Сначала поливает ее йодом, затем по очереди сжимает каждое яичко в красновенном волосатом мешочке, надрез кожи и окружающих оболочек делает быстро и чисто, через рану и взбухающую кровь вылущивает само яичко, левой рукой изымает его, и под плафоном зримо натягиваются твердые и мягкие семенные канатики. Слегка ушибленный луной, он мог бы сыграть тут на пустом берегу подходящую музычку перебором, будто они музыкальные струны, колеблется рука; но затем, неохотно подчинившись долгу, он отсекает их на должном расстоянии от скользкого камешка, и каждая инцизия омывается дезинфектантом, после чего оба аккуратных разреза наконец зашиваются вновь. Яички плюхаются в банку спирта.

— Сувениры Стрелману, — вздыхает Протыр, стаскивая хирургические перчатки. — Поставьте этому еще укол. Пускай лучше спит, а в Лондоне ему все это объяснит кто-нибудь.

Протыр заводит мотор, сдает полукругом назад и медленно выезжает к дороге; обширное море недвижно лежит за спиной.

А «У Путци» Ленитроп свернулся калачиком в хрустких простынях подле Соланж — он спит и видит «Цвёльфкиндер», и Бьянка улыбается ему, и они едут на колесе, их кабинка становится комнаткой, он такой никогда не видел, комнаткой в огромнейшем многоквартирнике, здоровенном, как целый город, по коридорам можно ездить на авто или велосипеде, как по улицам: вдоль них растут деревья, а в кронах деревьев поют птицы.

И «Соланж», как ни странно, грезит о Бьянке, хоть и под иным углом: сон — о ее собственном ребенке, Ильзе, которая потерялась и едет по Зоне долгим товарняком, что, похоже, никогда не останавливается. Нельзя сказать, что Ильзе несчастлива, да и отца, в общем-то, не ищет. Однако первый сон Лени сбывается. Им ее не использовать. Перемена есть, и отъезд — но также есть помощь, когда ее меньше всего ждешь, от сегодняшних чужаков, и прятки — среди аварий этой бродяжьей Покорности, что никогда не погаснет вовсе, и лишь капля шансов у милосердия…

Наверху же некий Мёльнер с чемоданом, набитым ночными сокровищами — мундир американского майора с документами, 2 ½ унции кокаина, — объясняет косматому американскому матросу, что герр фон Гёлль — очень занятой человек, у него дела на севере, насколько ему, Мёльнеру, известно, и герр фон Гёлль не поручал ему, Мёльнеру, привозить в Куксхафен никаких бумаг, никаких увольнений в запас, никаких паспортов — ничего. Очень жаль. Вероятно, друг матроса ошибся. А может быть, это лишь временная задержка. Легко понять, что подделка требует времени.

Будин смотрит ему вслед, не ведая, что в чемодане. Алберт Криптон надрался до полного беспамятства. Забредает Ширли — в черном поясе с пажами и чулках, глаза горят, ее потряхивает.

— Хмм, — произносит она и этаким манером смотрит.

— Хмм, — грит матрос Будин.

— А все равно в Битве при Клине брали только десять центов.

□□□□□□□

Так: он проследил батарею Вайссмана из Голландии, через солончаки, люпин и коровьи кости — и нашел вот это. Хорошо еще, что не суеверен. А то бы принял за пророческое видение. Само собой, абсолютно разумное объяснение существует, но Чичерину не доводилось читать «Мартина Фьерро».

Он наблюдает со своего временного командного пункта в можжевеловой рощице на взгорке. В бинокль видно двоих — белого и черного, оба с гитарами. Кругом собрались горожане, но этих Чичерину можно обрезать, оставив в эллипсе зрения лишь сцену той же конструкции, что и на певческом состязании юноши и девушки посреди плоской степи в Средней Азии десять с лишним лет тому: сходку противоположностей, давшую понять, что он близок к Киргизскому Свету. Что же это означает на сей раз?

У него над головой небосвод исполосован и тверд, как стеклянный шарик. Он знает. Вайссман установил «S-Gerät» и запустил 00000 где-то поблизости. Наверняка Энциан не слишком отстал. Все случится здесь.

Но придется подождать. Некогда это было бы невыносимо. Но с тех пор, как выпал из поля зрения майор Клёви, Чичерин чуточку больше осторожничает. Майор был ключевой фигурой. В Зоне работает сила противодействия. Кто был тот советский разведчик, что появился перед самым фиаско на росчисти? Кто стукнул Шварцкоммандо про налет? Кто избавился от Клёви?

Он очень старался не слишком верить в Ракетный картель. После озарения той ночи, когда Клёви был пьян, а Драный Зубцик пел дифирамбы Герберту Гуверу, Чичерин ищет улики. Герхардт фон Гёлль со своим корпоративным осьминогом, что обвил щупальцами в Зоне все сколько-нибудь оборотное, тоже тут наверняка замешан, осознанно или же сам того не зная. На той неделе Чичерин уже совсем готов был вылететь обратно в Москву. В Берлине повидал Мравенко из ВИАМ. Встретились в Тиргартене — два офицера якобы прогуливаются на солнышке. Рабочие бригады закидывали холодной смесью выбоины в мостовой, сверху пристукивая лопатами. Мимо трещали велосипедисты — такие же скелетно-функциональные, как их машины. Под сень деревьев вернулись кучки гражданских и военных — сидели на поваленных стволах или колесах от грузовиков, копались в мешках и чемоданах, делишки свои обделывали.

— У вас неприятности, — сказал Мравенко.

Он в тридцатых тоже был эмигрантом-содержантом, а также самым маниакальным и бессистемным шахматистом во всей Средней Азии. Вкусы его пали столь низко, что он включал в репертуар даже игру вслепую, кою русская душевная чувствительность полагает невыразимо омерзительной. Всякий раз Чичерин усаживался с ним за доску, расстраиваясь сильнее прежнего, старался быть любезным, вышутить соперника, чтоб тот начал играть разумно. Чаще всего проигрывал. Но тут уж либо Мравенко, либо зима Семиречья — такой был выбор.

— Вы вообще понимаете, что происходит?

Мравенко рассмеялся:

— Да кто понимает? Молотов не рассказывает Вышинскому. Но про вас им кое-что известно. Помните Киргизский Свет? Еще б не помнили. Так вот, они про это разнюхали. Не я им рассказал, но до кого-то они добрались.

— Это совсем древняя история. Сейчас-то зачем ворошить?

— Вас считают «полезным», — сказал Мравенко.

Они посмотрели друг на друга — долгими взглядами. То был смертный приговор. Полезность заканчивается так же быстро, как коммюнике. Мравенко боялся — и не только за Чичерина.

— А вы что будете делать, Мравенко?

— Постараюсь очень полезным не быть. Хотя они не идеальны. — Оба знали, что это задумывалось как утешение, только оно как-то не получилось. — Они точно не знают, отчего вы полезный. Работают по статистике. Вряд ли вам полагалось пережить Войну. А когда пережили, им пришлось к вам присмотреться.

— Может, и это переживу. — Вот тогда-то ему и взбрело на ум слетать в Москву. Но тут пришло известие, что батарею Вайссмана невозможно проследить дальше Пустоши. И его не пустила вновь ожившая надежда встретиться с Энцианом — надежда соблазнительная, с каждым днем все больше увлекающая от малейшей возможности двигаться дальше, уже по ту сторону встречи. Чичерин и не рассчитывал. Подлинный вопрос таков: достанут ли его прежде, чем он достанет Энциана? Ему б только еще капельку времени… надежда лишь на то, что они тоже ищут Энциана или же «S-Gerät» и пользуются им, Чичериным, так же, как он вроде бы пользуется Ленитропом…

Горизонт по-прежнему чист: весь день так. Кипарисообразные можже-вельники стоят в ржавых дымчатых далях, покойные, как монументы. В вереске показались первые лиловые цветочки. Не деловитый мир конца лета, но мир погоста. У доисторических германских племен такой и была эта земля — территорией мертвых.

Дюжина разных национальностей, переодетые аргентинскими эстансьеро, толпятся вокруг полевой кухни. Эль Ньято стоит на седле своей лошади, как истинный гаучо, вглядывается в германскую пампу. Фелипе на солнышке преклонил колена — бьет благочестивые полуденные поклоны живому присутствию некоей скалы посреди пустоши в Ла-Риохе на восточных склонах Анд. По аргентинской легенде прошлого века, Мария Антониа Корреа последовала за своим возлюбленным в эту засушливую землю с их новорожденным на руках. Пастухи нашли ее неделю спустя — мертвую. Младенец, однако, выжил — сосал молоко из ее трупа. К скалам, видевшим это чудо, с тех пор каждый год ходят паломники. Но конкретная скала Фелипе, кроме того, олицетворяет интеллектуальную систему, ибо он (как М. Ф. Бил и прочие) верит в некую форму минерального сознания, не слишком отличную от сознания растений и животных, разве что временная шкала иная. У камня она гораздо протяженнее. «Речь о кадрах в столетие, — Фелипе, как и все в последнее время, пользуется киножаргоном, — в тысячелетие!» Колоссально. Однако постепенно Фелипе пришел к выводу — с теми, кто не Разумные Скальщики, такое бывает редко, — что история, в нынешнем своем виде навязанная миру, — всего лишь фракция, внешняя и видимая доля. Мы должны вглядываться и в неизлагаемое, в безмолвие вокруг нас, к ходу следующего нами замеченного камня: к зонам его истории под долгим и женским упорством воды и воздуха (кто случится поблизости, кто раз-другой в столетие спустит затвор камеры?), приглядеться к низинам, где скорее всего пересекутся ваши тропы, человечьи и минеральные…

Грасиэла Имаго Порталес — темные волосы разделены прямым пробором и зачесаны со лба, в длинной черной юбке для верховой езды и черных сапогах — сидит, тасуя карты, подбирает себе флеши, полные дома, каре, просто забавы ради. Статисты почти ничего не принесли поиграть. Так и знала: некогда она думала, что если деньги использовать только в играх, они утратят реальность. Увянут. Уже? или это она с собой играет? Похоже, с самого приезда сюда Белаустеш наблюдал за нею пристальнее. Ей не хочется ставить под удар его проект. Несколько раз она ложилась с мрачным механиком в постель (хотя поначалу, в Б.А., поклялась бы вам, что не стала бы его пить даже через серебряную соломинку) и знает: он тоже игрок. Хорошая парочка, подсоединены грудь-в-грудь — Грасиэла это поняла, едва он ее впервые коснулся. Знает расклад, очертания риска знакомы ему, как любимые тела. У каждого мгновенья своя ценность, свой вероятный успех в сравнении с иными мгновеньями в иных руках, и тасовка для него — всегда от мгновенья к мгновенью. Он не может позволить себе помнить иные пер-мутации, если-бы-да-кабы — только настоящее, сданное ему тем, что он называет Шансом, а Грасиэла — Богом. На этот анархистский эксперимент он готов поставить все, а если проиграет, найдет себе еще что-нибудь. Но сдерживаться не станет. Грасиэла этому рада. Он — источник силы. Она не знает, сколь сильна окажется сама, если настанет миг. По ночам она, бывало, пробивается сквозь тонкую пленку алкоголя и оптимизма — и видит, как нужны ей другие, сколь мало пользы она способна принести без поддержки.

Декорации для будущего фильма немного помогают. Здания реальны — ни единого липового фасада. Боличе[353] затарена настоящим пойлом, пульперия[354] — настоящей едой. Овцы, скот, лошади и коррали — настоящие. Хижины защищены от непогоды, обжи ты. Когда фон Гёлль уедет — если приедет вообще, — ничто не рухнет. Если кому из статистов хочется остаться — милости просим. Многие желают лишь передохнуть — появятся новые поезда для ПЛ, новые фантазии о доме до уничтожения и хоть какая-то греза о том, чтобы куда-нибудь добраться. Эти уйдут. Но придут ли другие? И что скажет военная администрация о такой вот общине посреди их гарнизонного государства?

Это не самая странная деревня в Зоне. Паскудосси вернулся из своих скитаний с историями про палестинские подразделения, забредшие аж из Италии: они осели дальше к востоку и основали хасидские общины по примеру тех, что бытовали полтора века назад. Есть бывшие поселки компаний, подпавшие под шустрое и пугливое правление Меркурия, — теперь они моноиндустриальны, доставка почты на восток и обратно, Советам и от них, по 100 марок за письмо. Одну деревеньку в Мекленбурге захватили воинские собаки — доберманы и овчарки, поголовно натасканные без предупреждения убивать всех, кроме того человека, который их натаскал. Однако дрессировщики уже мертвы или потерялись. Собаки выдвигались стаями, загоняли коров в полях и потом волокли на себе туши за много миль своим сородичам. Они эдакими Рин-Тин-Тинами врывались на склады снабжения и грабили сухие пайки, мороженные гамбургеры, ящики шоколадных батончиков. Все подступы к Хундштадту[355] усеяны трупами окрестных селян и рьяных социологов. Никому и близко не подойти. Один экспедиционный отряд явился с винтовками и гранатами, но собаки разбежались под покровом темноты, поджарые, как волки, а уничтожать дома и лавки никто не нашел в себе сил. И занимать деревню никому не хотелось. Ну, отряд ушел. А собаки вернулись. Есть ли меж ними силовые линии, любови, верности, ревности — неведомо. Возможно, однажды «G-5» пришлет регулярные войска. Но собаки об этом могут и не узнать, у них может не оказаться германского страха перед окружением — они могут жить целиком и полностью в свете единственного, человеком внушенного рефлекса: Убей Чужака. Может, и нет способа отличить его от прочих заданных величин их жизни — голода, жажды, секса. Почем им знать, вдруг убей-чужака с ними родилось. Если кто и помнит удары, электроток, никем не читанные, свернутые в трубку газеты, сапоги и стрекала, ныне боль завязана с Чужим, с ненавистным. Если среди собак есть ересиархи, они дважды подумают, прежде чем вслух предлагать любые внесобачьи источники сих внезапных порывов тяга к убийству, что захватывают их всех, даже самих задумчивых еретиков, при первом же дуновенье Чужачьего запаха. Но наедине с собой они извлекают из памяти образ того единственного человека, который и навещал-то их нечасто, но в чьем присутствии они были уравновешенны и нежны, — от него исходило питание, добрые чесанья за ухом и поглаживанья, игры в принеси-палку. Где он теперь? Почему для одних он особенный, а для других нет?

Имеется вероятность — пока еще латентная, ибо ее никогда всерьез не проверяли, — что собаки кристаллизуются в секты, каждая секта — вокруг образа своего дрессировщика. Прямо скажем, даже в эту минуту в кулуарах «G-5» прорабатывается ТЭО возможных поисков первоначальных дрессировщиков и тем самым начала кристаллизации. Одна секта может пытаться защитить своего дрессировщика от нападений других. При надлежащей комбинаторике и с учетом приемлемого показателя убыли дрессировщиков, возможно, дешевле позволить собакам истребить друг друга, а не отправлять к ним регулярные части. На ТЭО контрактован не кто-нибудь, а мистер Стрелман, которому теперь выделили крохотный кабинетик в Двенадцатом Доме, а все остальные площади захватило агентство, занимающееся изучением возможностей национализации угля и стали; задание это дадено мистеру Стрелману главным образом из сочувствия. После кастрации майора Клёви Стрелман официально попал в немилость. Клайв Мохлун и сэр Жорж Скаммоний сидят в клубе посреди никому не нужных старых номеров «Британских пластиков», пьют любимый напиток рыцаря — «Химпорто», жуткая довоенная смесь хинина, мясного бульона и портвейна, чуда впрыснуть «кока-колы» и почистить луковицу. Для видимости встреча призвана подвести итог планам касательно Послевоенного Дождевика из ПВХ, ныне — источника немалого корпоративного веселья («Вообразите рожу какого-нибудь бедняги, когда у него целый рукав просто берет и отпадает…» — «И-или, может, чего-нибудь подмешать, чтоб под дождем растворялся?»). Однако на самом деле Мохлун хочет поговорить о Стрелмане:

— Что будем делать со Стрелманом?

— На Портобелло я нашел такие миленькие сапожки, — чирикает сэр Жорж, которого всегда очень трудно настроить на деловой лад. — На вас будут смотреться изумительно. Красная кордовская кожа и до середины бедер. Ваших голеньких бедер.

— Примерим, — отвечает Клайв как можно нейтральнее (хотя это мысль, старушка Скорпия в последнее время такая, право, сучка). — Мне бы не помешало расслабиться после того, как попытаюсь объясниться за Стрелмана перед Высшими Кругами.

— А, малый с собачками. Скажите-ка, вы никогда не думали о сенбернаре? Здоровенные такие лохматусики.

— Временами, — стоит на своем Клайв, — но в основном я думаю о Стрелмане.

— Вам он не подойдет, дорогуша. Совсем не подойдет. И к тому же, не молодеет, бедняга.

— Сэр Жорж, — последнее средство, обычно изящный рыцарь требует, чтобы его называли Анжеликой, и другого способа привлечь его внимание, очевидно, нет, — если этот балаган рванет, у нас будет национальный кризис. От активистов у меня уже нумератор заедает и ящик для писем забит день и ночь…

— М-м, мне бы хотелось заесть вашим ящиком для писек, Клайви…

— …а к тому же «Комитет 1922 года» лезет в окна. Брэкен и Бивербрук, знаете ли, гнут свое, выборы выборами, а без работы они не остались…

— Милый мой, — ангелически улыбаясь, — не будет никакого кризиса.

Лейбористы не меньше нашего хотят найти американца. Мы отправили его искоренять черных, и теперь очевидно, что задачу он не выполнит. В чем беда, если он поскитается по Германии? Мало ли, может, он сел на пароход в Южную Америку, поплыл к этим обожабельным усатикам. И пусть ему пока. Когда придет срок, у нас есть Армия. Ленитроп был хорошей попыткой умеренного решения, но в итоге-то все решает Армия, не так ли?

— С чего вы так уверены, что американцы смирятся?

Долгое неприятное хихиканье.

— Клайв, вы такая детка. Вы не знаете американцев. А я знаю. Я с ними веду дела. Им захочется посмотреть, как мы обойдемся с нашими симпатичными черненькими скотинками — ох господи, ex Africa semper aliquid novi[356], они же такие большие, такие крепкие, — а уж потом они устроят испытания на собственных, э-э, целевых группах. Может, если мы всё запорем, они и скажут много чего неприятного, но санкций не будет.

— А мы запорем?

— Все мы запорем, — сэр Жорж взбивает кудельки, — но Операция не подведет.

Да. Клайв Мохлун словно возносится из трясины тривиальных разочарований, политических страхов, денежных проблем, — его выбрасывает на трезвый брег Операции, где под стопою сплошная твердь, где «я» — мелкая снисходительная зверюшка, некогда плакавшая в своей болотистой тьме. Но тут уж никакого нытья — тут, внутри Операции. Никакого низшего «я». Это слишком важно — негоже вмешиваться низшему «я». Даже в опочивальне для наказаний, в поместье сэра Жоржа «Березовые розги», предварительные ласки — игра в то, у кого подлинная власть, у кого с самого начала она была вне этих стен с оковами, хоть сейчас он и затянут в корсет и цепи. Униженья хорошенькой «Анжелики» откалиброваны масштабом их фантазии. Без радости, без истинного покорства. Лишь то, чего требует Операция. У каждого из нас свое место, и жильцы приходят и уходят, а места пребудут…

Так было не всегда. В окопах Первой мировой англичане со временем начинали любить друг друга пристойно, без стыда или притворства, имея в виду высокую вероятность внезапной смерти; в лицах других молодых людей находили улики иномирских явлений, какую-то несчастную надежду, что могла бы помочь искупить даже грязь, говно, разлагающиеся куски человечьего мяса… То был конец света, тотальная революция (хоть и не вполне такая, какую объявлял Вальтер Ратенау): каждый день тысячи аристократов, новых и старых, по-прежнему осененные нимбами своих представлений о добре и зле, шли на громкую гильотину Фландрии, работавшую без передышки, день за днем без всяких зримых рук, уж точно — без рук людских, целый английский класс сводили под корень, те, кто пошли добровольцами, умирали за тех, кто что-то знал и не пошел, и несмотря на все это, несмотря на знание — некоторых — о предательстве, пока опустошенная Европа убывала в собственных отходах, мужчины — любили. Но жизнекрик той любви уже давно ушипел прочь, остался лишь праздный и стервозный педерастеж. В этой последней Войне смерть была не врагом, но коллаборационистом. Гомосексуальность в высших сферах теперь — лишь плотская запоздалая мысль, а истинная и единственная ебля свершается на бумаге…

4. ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ

Чего?

Ричард М. Никсон

□□□□□□□

Бетти Дэйвис и Маргарет Дюмон — в кучеряво-Кювильёвом салоне чьего-то дома-дворца. В какой-то момент за окном разносится мелодия изумительного безвкусия, играемая на казу, вероятно — «Кто тот тип?» из «Дня на скачках» (более чем в одном смысле). Играет какой-то вульгарный дружок Граучо Маркса. Звук низкий, гортанный, жужжит. Бетти Дэйвис замирает, вскидывает голову, щелчком стряхивает пепел.

— А это, — осведомляется она, — что?

Маргарет Дюмон улыбается, выпячивает грудь, глядит свысока.

— Ну, судя по звуку, — отвечает она, — это казу.

Может, и казу, Ленитропу-то откуда знать. Когда он просыпается — утро, больше никто не бузит. Что бы там ни было, оно его разбудило. А было — ну, или есть — вот что: Пират Апереткин в более-менее угнанном «Р-47» по пути в Берлин. Приказы у него кратки и ясны, как у прочих — у агентов Папы, Папаше вера подсказала, подите и найдите этого миннезингера, он вообще-то парень неплохой…

Короче, это еще старый «кувшин», с тепличным колпаком. От перекрытого обзора в шейные мускулы Пирата вступает память. Постоянно кажется, что самолет не отлажен, хотя Пират то и дело балуется с разными триммерами. Вот теперь он пробует Военную Аварийную Мощность — посмотреть, как работает, хоть сейчас вроде ни Войны, ни Аварии, глаз с приборной доски не спускает, где об/мин-ы, давление на всасывании и температура головки цилиндра пихают свои красные риски. Сбрасывает и летит дальше — и вот пробует замедленную бочку над Целле, затем петлю над Брауншвейгом, затем — а, какого черта — иммельман над Магдебургом. Завалившись на спинку, в ухмылке болят моляры, он начинает бочку на волосок медленней, чуть-чуть недобрав до ста тридцати, и мотор едва не глохнет, его встряхивает чередой рывков, внезапных точек — закончить как обычную петлю или уйти в иммельман? — уже тянется к элеронам, к черту руль направления, о штопоре волноваться не след… но в последнюю секунду все равно легонько трогает педаль, мельчайший компромисс (мне под сорок, боже праведный, это и со мной, что ли, происходит?), и выходит из бочки. Уж лучше иммельман.

Орлом я летаю,

Бомблю и шмаляю,

Никто меня сбить не горазд!

Эй, дед Кайзер Билл, свое ты отжил —

Я в твой город лечу, как напасть!

Все фройляйн и мадмуазели пускай

Свет не гасят ночною порой…

Я Ту-тутингский Ас, я бибикну сейчас —

И победа будет за мно-ой!

К этому времени Осби Щипчон должен быть в Марселе, искать связей с Блоджеттом Свиристелем. Уэбли Зилбернагел — на пути в Цюрих. Катье отправится в Нордхаузен… Катье…

Нет-нет, она не рассказала ему всего, что творила. Его это не касается. Сколько бы ни рассказывала, в ней всегда будет какая-то загадка. Уж таков он сам, таковы те векторы, которым он не может следовать. Но как же им обоим удавалось не кануть в бумажные города и послеполуденные часы этого странного мира, грядущей Строгой Экономии? Возможно ли, что нечто в этих особых комбинациях, вроде нынешней миссии, вводит в соприкосновение с теми, с кем тебе надо быть? что более формальные приключения по самой природе своей склоняют к разлуке, к одиночеству? Ах, Апереткин… Что это — бутафория побега? нет, нет, проверь давление топлива — вот стрелка датчика дрыгается, почти на нуле, бак пересох…

Мелкие полетные неприятности у Пирата, ничего серьезного… То и дело из головных телефонов призрачные голоса требуют опознавания либо делают выговор: диспетчеры внизу в собственном царстве, еще один слой на Зоне, антенны растянуты по глухомани, как редуты, излучают полусферы влияния, определяют незримые коридоры-в-небесах, реальные для них одних. «Тандерболт» выкрашен в ирландскую зелень-вырви-глаз. Трудно промахнуться. Пират сам придумал. Серятина — это для Войны. Пусть гоняются. Поди поймай.

Серятина — это для Войны. Как, по всей видимости, и чудной талант Пирата проживать чужие фантазии. Со Дня победы в Европе — ничего. Но это не конец его экстрасенсорных закавык. Его по-прежнему «преследует» — так же косвенно и неопределенно — предок Катье Франс ван дер Нарез, истребитель додо и солдат удачи. Никогда не является и никогда толком не исчезает. Пирату это как личное оскорбление. Вопреки себе он — совместимый с голландцем хозяин. Что Франс в нем нашел? Имеет ли это отношение — ну а то — к Фирме?

Он загнул спирему своих грез в грезы Пирата, еретических грез, экзегез ветряных мельниц, что вращались в тенях на закраинах темных полей, и всякое крыло указывало в точку на ободе гигантского колеса, что крутилось по всему небу, стартстопно, всегда синхронно вращающемуся кресту: «ветер» был средним термином, условностью для выражения того, что на самом деле приводило крест в движение… и применялось оно к любому ветру по всей Земле, верещал ли он меж конфетных розово-желтых гор Маврикия или колыхал тюльпаны на родине, красные чашечки под дождем наполнялись водой, одна ясная бусина за другой, у всякого ветра есть собственный крест-в-движении, физически присутствующий либо подразумеваемый, и всякий крест — уникальная мандала, во вращении сводит противоположности воедино (и скажи-ка мне, Франс, в какой это ветер меня втянуло, что это за 25 000-футовый ветер такой? Что за мельница мелет внизу? Что она мелет, Франс, кто следит за жерновом?).

Вдали под брюхом «тандерболта» расчесами на зелени проплывают смягченные временем очертания древних земляных укреплений, деревень, опустевших при Великом Умирании, поля за домиками, чьих насельников скосил безжалостно северный поход черной чумы. За маскировочной холстиной, стылой, как полотна на мебели в запретном крыле дома, сопрано выводит ноты, что никогда не аранжируются в мелодию, распадаются тем же манером, что мертвые белки…

— Ясно, как воздух, — ярится композитор Густав, — не будь вы старым дурнем, поняли бы сами — я знаю, знаю, существует Благотворительная Ассоциация Старых Дурней, вы все друг с другом знакомы, голосованием порицаете самых беспокойных недо-70-ников, а моя фамилия возглавляет список. Вы что думаете — меня колышет? Да вы все — на другой частоте. К вам от нас никакая интерференция не добьет. Мы слишком далеки друг от друга. У нас у всех свои проблемы.

Многообразные скрытноживущие шебуршат в крошках, лобковых волосах, винных кляксах, табачном пепле и лохмотьях, в соре драхмовых пузырьков кокаина, у каждого — красная бакелитовая пробка с печатью «Мерка» из Дармштадта. Атмосфера жучков заканчивается где-то в дюйме от пола, идеальная влажность, темнота, стабильность температуры. Никто их не тревожит. У Зойре действует невысказанное соглашение жучков ногами не давить.

— Вы запутались в тональности, — орет Густав. — Вы в капкане. Тональность — это игра. Все это — игры. Вы слишком стары. Вы никогда не выйдете из игры — в Звукоряд. Звукоряд — просветление.

— Звукоряд — тоже игра. — Зойре сидит, ухмыляется, ложечкой из слоновой кости нагребает в ноздри невероятные кучи кокаина, перебирает весь свой репертуар: выпрямленная рука гигантской кривой ныряет вжжжик прямо к ноздре, в которую он целит, затем груз мечется с двух футов, ни единого кристаллика не просыпал… после чего вся кучка подбрасывается в воздух, как кусок попкорна, и заглатывается носом нгкок в яблочко, вовнутрь, где стенки гладкие, как концевые меры, ни реснички не видать аж с похорон Либкнехта, если не раньше… перекинуть ложечку из руки в руку раза два-три, слоновая кость никогда еще быстрее не летала… дорожки исчезают в мгновение ока, тоннелю их даже направлять не нужно. — Звук — игра, если способен так далеко зайти, аденоидный ты провидец из шкафа. Вот поэтому я слушаю Шпора, Россини, Спонтини, я свою игру выбираю, в ней полно света и доброты. Ты же застрял в своей стратосферной чепухе и рационализируешь ее скуку, называя «просветлением». Ты не знаешь, что такое просветление, керл, ты слепее меня.

Ленитроп бредет по тропе к горному ручью, где на всю ночь оставил отмокать свою гармонику, заклинив ее между камнями в спокойной заводи.

— Ваши «свет и доброта» — ловля обреченных на крючок, — грит Густав. — От этих прыгучих мелодиек, какую ни возьми, смердит смертностью. — Он хмуро обезглавливает зубами пузырек кокаина и плюется красным мусором в мерцающих жучков.

Под текучей водой отверстия в старом «Хонере», который нашел Ленитроп, одно за другим коробятся, квадратики гнутся, как ноты, чистый поток играет визуальный блюз. Во всех реках есть губные гармонисты, арфисты и цимбалисты — везде, где движется вода. Как пророчествовал этот Рильке:

А найдет, что ты землей забыт,

замершей, шепни ей: Вот, теку я.

А воде проворной: Есть я — вот[357].

До сих пор возможно даже в таком далеке отыскать и озвучить духов утраченных арфистов и гармонистов. Об ногу выбивая из гармоники воду — язычки при этом поют, — подбирая одиночный блюз с такта 1 сегодняшней утрешней части, Ленитроп, всего лишь посасывая гармонику, как никогда близок к спиритуальному медиуму, а сам и не сознает.

Гармоника возникла не сразу. В первый день в этих горах он наткнулся на волынку, позабытую в апреле каким-то хайлендским подразделением. У Ленитропа — особое умение все постигать. Имперский инструмент оказался плевым делом. Через неделю Лени троп уже разучил на нем ту мечтательную песенку, что Дик Пауэлл пел в кино: «Дай прийти в тенях вечерних, спеть тебе», — и почти все время играл ее, УЭНГдедиддл де-ди, УЭНГ де дум — де дуууууу… снова и снова, на волынке. Со временем начал подмечать, что у навеса, который он соорудил, оставляют продовольственные приношения. Кормовую свеклу, корзинку вишен, даже свежую рыбу. Ленитроп никогда не видел, кто это делает. Либо он для них — призрак волынщика, либо просто-напросто чистый звук, а про одиночества и ночные голоса он знал довольно — сообразил, что происходит. Он бросил играть на волынке и на следующий день нашел губную гармонику. По случаю — ту же самую, которую потерял в 1938-м или 9-м в туалете танцзала «Страна роз», но это было слишком давно, и он не вспомнил.

Его не трогают. Если кто и видел его самого или его костерок, подойти не пытались. Он отпускает волосы и бороду, ходит в рубашке и штанах из дангери, которые Будин стибрил ему из прачечной «Джона 3. Бяки». Но ему нравится бродить целыми днями голышом, по ногам заползают муравьи, на плечи присаживаются бабочки, он наблюдает за жизнью горы, знакомится с сорокопутами и гусеницами, барсуками и сурками. Куда только ему ни надо двигаться, но пока он лучше побудет вот здесь. Где он побывал — Куксхафен, Берлин, Цюрих, Ницца — все, небось, под надзором. Он, конечно, может попытаться — выйти на Шпрингера, на Блоджетта Свиристеля. Дались же ему эти бумаги, а? Что еще, к ебене матери, за бумаги? Можно попробовать какой-нибудь порт на Балтике, дождаться, пока зайдет фрау Гнабх, и с ней перебраться в какую-нибудь Данию или Швецию. ПЛ, конторы сгорели, архивы утрачены навсегда — может, в Европе бумаги не так важны… погодика, не так, как где, Ленитроп? А? В Америке? Блядь. Да ладно тебе…

Ага, по-прежнему думаешь, что есть дорога назад. Он же менялся, ну конечно, менялся, время от времени ощипывал альбатроса собственного «я», лениво, полуосознанно, как в носу ковырять, — однако единственное призрачное перышко, мимо коего его пальцы все время промахиваются, — Америка. Бедный засеря, все не может ее от себя отпустить. Слишком часто она во сне шептала ему люби меня, при бодрствовании ненасытимо соблазняла все его внимание, звала, сулила неописуемое. Однажды — он так и видит этот день — он, может, и сумеет ответить наконец извини, точно сумеет и бросит ее… но не сейчас. Еще одна попытка, еще один шанс, еще одна сделка, еще разок встать в очередь, линию надежды. Может, просто гордыня. Что, если в ее конюшне ему больше нет места? Если она его выставила, она ж никогда ничего не объяснит. У ее «жеребцов» прав нет. У нее иммунитет против их мелких глупых вопросов. Она — в точности та Бикса-Амазонка, какую и вызывали твои фантазии.

А тут еще Ябоп, сцепка «Ябопа» и «я» из первобытного сна. К кому с этим-то пойти? и особо же не вглядишься, правда? Если подберется слишком близко, ему воздастся. Могут сперва предупредить, а могут и нет, Они такие.

Знамения яснее, конкретнее. Он наблюдает за полетами птиц и узорами пепла в костре, читает по внутренностям форели, пойманной и очищенной, по клочкам оброненной кем-то бумаги, по граффити — на разбитых стенах, где штукатурка разлетелась от выстрелов и обнаружился подлежащий кирпич, — по граффити, разбитым на некие формы, которые тоже можно читать..

Однажды вечером на стене общественной сральни, вонючей и набрякшей тифом, среди инициалов, дат, торопливых очерков пенисов и открытых им навстречу ртов, трафаретов «Вервольфа», изображающих темного человека со вздернутыми плечами и в хомбурге, Ленитроп видиг официальный лозунг: WILLST DU V-2, DANN ARBEITE. Хочешь V-2 — работай. Доброго тебе вечера, Эния Ленитроп… нет-нет, постой-ка, все нормалек, на другой стороне написали еще WILLST DU V-4-V, DANN ARBEITE. Повезло. Голоса через край — стихают, суть проясняется, он всего-навсего отброшен к Геббельсу и его неспособности не чинить того, что не ломалось. Но потребовалось усилие, чтобы походить вокруг и посмотреть на другую стену. Там могло оказаться что угодно. Сумерки же. Вспаханные поля, силовые линии высокого напряжения, канавы и дальние лесозащитные полосы тянулись на много миль. Ленитроп был храбр, он все контролировал. Но потом взор его привлекла другая надпись:

ЗДЕСЬ БЫЛ РАКЕТМЕН

Первая мысль: сам написал и забыл. Странно, что это пришло в голову первым делом, но пришло же. Может, он впутывает себя, некую вчерашнюю версию себя, в Комбинацию против того, кем был ровно тогда. В своей сонной коме шевельнулся альбатрос.

Былые Лени тропы, в среднем эдак по одному в день, итого десять тысяч, одни посильнее, другие наоборот, каждый закат переходят к дикому воинству. Они были пятой колонной в недрах его головы, только и ждали мгновенья, чтобы предать его четырем другим внешним подразделениям, что сжимали кольцо…

И поэтому рядом со вторым граффити Ленитроп обломком камня выцарапывает свой знак:

Ленитроп осажденный. Лишь когда он оставил рисунок еще в полудюжине мест, на него снизошло: на самом деле он рисует ракету A4, вид снизу. К тому времени он уже настроился на другие четырехчастные выражения — вариации на тему космической мельницы Франса ван дер Нареза: свастики, гимнастические символы FFFF в круге, симметрично перевернутые и задом наперед, Frisch Fromm Fröhlich Frei[358] над аккуратными дверными проемами на тихих улочках, к перекресткам, где можно сидеть и слушать шум уличного движения с Другой Стороны, доносятся вести о будущем (время там не последовательно: все события — в одном и том же вечном миге, поэтому не во всех посланиях обязательно «есть смысл» тут, им недостает исторической структуры, звучат чудно или безумно).

На Ленитроповых горизонтах высятся песчаного цвета верхушки церквей, апсиды на все четыре стороны, аки ракетные стабилизаторы, что направляют обтекаемые шпили… он обнаруживает высеченный в песчанике знак освящения — крест в круге. Наконец однажды днем, вольготно раскинувшись на солнышке, на окраине какого-то древнего Чумного городка, он сам становится крестом, перекрестком, живым перекрестьем, куда собрались судьи — ставить виселицу для обычного преступника, которого надлежит повесить в полдень. Черные гончие и клыкастые маленькие борзые, гладкие, как ласки, псы, чья порода уже 700 лет как утрачена, загоняют течную суку, а тем временем собираются зрители, за нынешнюю весну это уже четвертое повешенье, да и зрелище так себе, вот только на сей раз, когда он грезит в последний миг о кто знает чьем задранном подоле, о какой толстомясой gnädige Frau[359], чьим подобием вдруг вплывет Смерть, взбухает эрекция — неимоверный темно-лиловый бубон, и тут шея ломается, и казнимый взаправду кончает в свою драную набедренную повязку, сливочно, точно кожа святого под фиолетовым покровом Великого поста, и одной капле спермы удается скатиться, капая с волоска на волосок вниз по мертвой ноге, до самого низу, с ороговевшей нагой ступни она каплет наземь ровно в центр перекрестка, где под покровом темноты обращается в корень мандрагоры. В следующую пятницу на заре приходит Маг, у которого собственный Heiligenschein[360] рябит от инфракрасного к ультрафиолету спектральными кольцами вокруг его тени на росистой траве, приходит с собакой — угольно-черным псом, которого несколько дней не кормили. Маг осторожно окапывает драгоценный корень со всех сторон, и наконец тот цепляется к земле лишь тончайшими волосками; Маг привязывает его к собачьему хвосту, залепляет себе уши воском, после чего извлекает кус хлеба, дабы приманить некормленого пса рррауф! пес кидается за хлебом, корень вырывается, испуская свой пронзительный гибельный вопль. Пес падает замертво на полпути к завтраку, его святосвет замерзает и блекнет миллионом росинок. Маг любовно относит корень домой, одевает его в беленький костюмчик и оставляет ему на ночь деньги; наутро наличка удесятерилась. В гости заглядывает делегат Центра Растяжимых Умопостроений.

— Инфляция? — Маг текучими пассами старается отвлечь внимание гостя. — «Капитал»? Никогда не слышал.

— Нет-нет, — отвечает гость, — пока не надо. Мы стараемся думать наперед. Нам бы очень хотелось узнать про базовую конструкцию. Например, силен ли был вопль?

— Уши залепил себе, не имел чести слышать-с.

Делегат вспыхивает братской деловой улыбкой:

— Не скажу, что виню вас…

Кресты, свастики, зонмандалы — ну как им не разговаривать с Ленитро-пом? Он сидел в кухне Зойре Обломма, воздух парил муарами кифа, Ленитроп читал суповые рецепты и в каждой косточке, в каждом капустном листике находил парафразы самого себя… экстренные сообщения, имена коренников, на которых он разживется в самый раз, чтоб хватило на некий побег… Раньше он долбил киркой и махал лопатой на весенних дорогах Беркшира, апрельскими днями, которые потерял, «работа по Главе 81», как ее называли, — идти за скрепером, что счищает кристаллический нутряной штурм зимы, ее белую некрополизацию… подбирать заржавленные пивные банки, презера, желтые от недошедшего семени, «клинексы», скомканные в подобия мозга, таящие в себе недошедшие сопли, недоходяжьи слезы, газеты, битое стекло, куски машин, — днями, когда в суеверьи и испуге он умел все соположитъ, в каждом ошметке ясно видя статью протокола — историю: свою собственную, своей зимы, своей страны… поучая его, остолопа и побродяжника, так глубоко, что не изъяснить, в окнах поезда мелькали детские лица, два такта танцевальной музыки где-то, на какой-то другой улице в ночи, иглы и ветви сосны, ясно и светло потрясенной под ночными тучами, одна коммутационная схема из сотен в испятнанной кляксами желтеющей пачке, смех с кукурузного поля рано поутру, когда он шел в школу, мотоцикл вхолостую неким сумрачно-тяжким часом лета… а ныне, в Зоне, на склоне дня, когда он стал перекрестком, после проливного дождя, которого не помнит, Ленитроп видит очень густую радугу, крепкий радужный хуй, вогнанный из лобковых туч в Землю, в зеленую влажную долинистую Землю, и стесняется грудь его, и стоит он, и плачет, в голове ничегошеньки, лишь чувствует свое естество…

□□□□□□□

Отжимая двойной, перекатом с пятки на носок, уезжает прочь Роджер Мехико. Вдоль по летнему автобану, под колесами ритмично громыхают компенсационные швы, он гонит догитлеровский «хорьх 870Б» по жжено-лиловым перекатам Люнебургской пустоши. По-над ветровым стеклом его овевают мягкие ветерки, пахнут можжевельником. Heidschnucken[361] овцы недвижны, как падшие облака. Проносятся бочаги и ракитники. Над головою небо деловое, струящееся, живая плазма.

«Хорьх», армейски-зеленый, с одним скромненьким нарциссом, нарисованным посреди капота, таился в грузовике на ближнем к Эльбе краю бригадной автобазы в Гамбурге, в тени весь, кроме фар — глаза дружелюбного пришельца на стебельках улыбались Роджеру. Привет тебе, Землянин. Только выехав, Роджер обнаружил, что по всему полу катаются стеклянные баночки без этикеток — похоже, детское питание, зловещая пакость нездоровых расцветок, коей без угрозы для жизни не способно питаться ни одно земное дитя, зеленое с мраморными прожилками розового, блевотно-бежевое с включениями пурпура, определению не поддается, а все крышечки украшены улыбчивым малолетним херувимчиком-жиртрестом, под ярким стеклом же кишат ужасные токсины ботулизма с птомаинами… время от времени под сиденьем спонтанно возникает новая баночка, выкатывается под педали вопреки всем законам ускорения, чтобы смущать Роджеровы ноги. Он знает, что надо бы заглянуть под заднее сиденье и разобраться наконец, что там происходит, но как-то не может себя заставить.

По полу звякают бутылки, под капотом свою повесть о лишеньях выстукивает попутанный толкатель-другой. По середине автобана пролетает дикая горчица, идеально двуцветная, просто желтая и зеленая, роковая река, заметная лишь по двум типам рябящего света. Роджер поет девушке в Куксхафене, которая по-прежнему носит имя Джессики:

Я вновь обрел нас в путанице снов,

Весна затеряна средь жизней чужаков,

А мы с тобой

Взираем на прибой

И на устах — бумага чьих-то слов…

Нас подобрали у возвратных врат,

Мы не спросили, есть ли путь назад,

Иль детям встречи нет,

Останется ли след

На летних трассах из июля в ад?

Как вдруг въезжает в такие ярко-золотые махры склона и поля, что едва не забывает вырулить на повороте меж насыпей…

За неделю до ухода она в последний раз приехала в «Белое явление». Если не считать незначительного охвостья ПИСКУСа, там снова царил дурдом. На раскисших лужайках валялись и ржавели тросы аэростатов заграждения, шелушась, возращаясь к ионам, к земле, — сухожилия, что лютыми ночами пели средь сирен, завывавших в терцию гладко, как далекий ветер, под барабанные разрывы бомб, ныне одрябли, постарели, лежат жесткими извивами металлического пепла. Под ногами повсюду вскипают незабудки и толпятся муравьи — суетятся, воображая себя царством. По термоклинам с утесов скользят запятые углокрыльницы, крушинницы, нимфалиды. После того как Джессика виделась с Роджером в последний раз, она состригла себе челку и теперь, как водится, психует:

— Выглядит до крайности ужасно, можешь даже ничего не говорить…

— До крайности чарует, — грит Роджер. — Обожаю.

— Издеваешься.

— Джесс, ну почему, ради всего святого, мы говорим о прическах?

А тем временем где-то, далеко за Каналом — барьером непреодолимым, как стена Смерти для начинающего медиума, — по лику Зоны ползет лейтенант Ленитроп, растленный, а все умыли руки. Но Роджер не желает ничего умывать: Роджер хочет сделать то, что должно.

— Ну не могу же я бросить бедного недоумка? Они пытаются его уничтожить…

Но:

— Роджер, — улыбнется она, — сейчас весна. У нас мир.

А вот и нет. Это лишь пропаганда. Вброс Д.П.П. Итак, джентльмены, как показывают результаты исследований, оптимальная дата для нас — 8 мая, как раз перед традиционным исходом на Пятидесятницу, школы распускаются на каникулы, прогнозы сулят прекрасную погоду, благоприятную для роста растений, начинается сезонный спад спроса на уголь, и тем самым мы получаем передышку в несколько месяцев, дабы снова поставить на ноги наши капиталовложения в Руре… нет, он видит лишь те же самые силовые потоки, те же истощения, в каких барахтался с 39-го. Его девушку скоро угонят в Германию, хотя она подлежит демобилизации, как все прочие. Никакого канала наверх, что дал бы им хоть малейшую надежду на побег. Что-то по-прежнему происходит, не зовите «войной», если вам нервно, может, уровень смертности и понизился на пункт-другой, наконец вернулось пиво в банках, а однажды ночью не так давно по Трафальгарской площади и впрямь гуляло много народу… но Их предприятие отнюдь не свернуто.

Прискорбный факт, он разрывает Роджеру сердце, обнажая пустоту, — то, что Джессика Им верит. «Война» — состояние, потребное ей для того, чтоб быть с Роджером. «Мир» позволяет ей Роджера бросить. В сравнении с Их ресурсами его ресурсы чересчур скудны. Ни слов, ни технически изумительных объятий, он не способен разораться так, чтоб ее удержать. Старина Бобер, что неудивительно, будет координировать там ПВО, и они будут вместе в романтическом Куксхафене. Па-ка, безумный Роджер, было роскошно, военный романчик, кончали мы прям как зажигат ельные бомбы, твои объятья широки, как крылья «крепости», у нас были свои военные тайны, мы дурили толстых полковников налево и направо, но рано или поздно любую боеготовность отменяют для всех, вот же ж! Мне пора бежать милый Роджер все было сказочненько…

Он пал бы к ее коленям, пахнущим глицерином и розовой водой, слизывал бы соль и песок с ее BTC-ных форменных ботинок, он предложил бы ей свою свободу, свое жалованье ближайшего полувека на хорошей постоянной работе, свой бедный бурлящий мозг. Но слишком поздно. У нас Мир. Паранойя, опасность, фальшивый посвист работящей Смерти по соседству — все уложено баиньки, осталось в Войне, в ее Годах с Роджером Мехико. Тот день, когда прекратили падать ракеты, стал для Роджера и Джессики началом конца. Безопасные дни сменяли друг друга, и чем яснее было, что ничего больше никогда не упадет, тем ближе подползал, наползал на нее новый мир, как весна — не столько ощутимые перемены воздуха и света, толп в «Вулворте», сколько весна из плохого кино, бумажная листва, цветочки из ваты и фальшивое освещение… нет, никогда больше не стоять ей у кухонной раковины с фарфоровой чашкой, скрипящей в пальцах, и младенческий чашечный плач беззащитен, отдается кротко ВЫДУТ ИЗ ФОКУСА ПАДАЮЩЕЙ РАКЕТОЙ раскалывается хрястом белых и голубых острий на полу…

Те ракета смерти — уже дело прошлое. На сей раз стрелять будет она — она и Джереми, не это разве было суждено? запускать ракеты над морем: никакой смерти, только зрелище, огнь и рев, восторг без убийства, не об этом ли она молилась? в том блекнувшем доме, который ныне возвращен хозяевам, снова занят человечьими придатками к помпонам на шторах, портретам песика, викторианским стульям, тайным кипам «Новостей мира» в чулане наверху.

Ей суждено уйти. Приказы отдают там, куда ей не дотянуться. Ее будущее связано с будущим Земли, а Роджерово — лишь с той странной версией Войны, что он до сих пор таскает с собой. Ни шагу сделать не может, бедняжечка, она его не отпускает. Пассивен, как и прежде, под ракетами. Роджер-жертва. Джереми-стрелок. «Моя мама — Война», — сказал он ей в первый день — и что за дамы в черном, думала Джессика, являлись ему в грезах, что за пепельно-белые улыбки, что за будущие ножницы щелкали по комнате всю их зиму… столько всего в нем ей уже никогда не постичь… столько непригодного для Мира. Все проведенное с ним время теперь видится ей чередою взрывов, безумством в ритме Войны. Теперь вот хочет спасать Ленитропа, еще одну тварь ракетную, вампира, чья половая жизнь питалась ужасом Ракетного Блица — тьфу ты, жуть, жуть. Его запереть надо, а не выпускать. Наверняка ведь Роджеру этот Ленитроп дороже, чем она, два сапога пара, как иначе, ну в общем — Джессика надеется, они будут счастливы вместе. Пускай сидят, пиво дуют, травят анекдоты про ракета, уравнения друг Другу пишут. Веселуха. По крайней мере, она его не в вакууме оставит. Ему не будет одиноко, найдется, чем время занять…

Она убрела от него прочь по пляжу. Солнце сегодня такое яркое, что тени у ее ахиллова сухожилия нарисованы четко и черно, как швы шелкового чулка выше пятки. Голову она, как обычно, клонит вперед, в сторону, голенький загривок, который Роджер никогда не переставал любить, никогда больше не увидит, беззащитен, как и вся ее красота, невинность, с которой она, неизменно в опасности, движется по Земле. Может, она чуточку знает, может, считает себя «хорошенькой», лицом и телом… но он так и не сумел сказать ей остального, сколько прочих живых существ, птиц, ночей, пахнущих травой и дождем, солнечных мгновений простого покоя сгущаются в том, что для него она. Была. Он теряет не одну только Джессику: целый спектр жизни теперь для него потерян, впервые познанный уют Творенья. Теперь возвращается к зиме, втягивается обратно в свою одиночную скорлупу. А чтобы выползти наружу, усилий его одного маловато.

Он не думал, что заплачет, когда она уйдет. Но заплакал. Сопли кубическими ярдами, глаза красные, как гвоздики. Немного погодя началось: едва левая нога касалась земли, молния боли пробивала полчерепа. А, должно быть, это и называют «болью разлуки»! Все время возникал Стрелман с охапками работы. Роджер оказался неспособен позабыть Джессику, а до Ленитропа ему было все меньше дела.

Но однажды заскочил Милтон Мракинг и спас его от бездвижности. Мракинг только что вернулся с экскурсии по Зоне. Оказался во временной оперативной группе с неким Йозефом Шляймом, перебежчиком среднего интеллекта, который некогда работал на «ИГ» в конторе д-ра Райтингера «VOWI»[362] — статистического отдела «NW7»[363]. Там Шляйма определили в американскую секцию — собирать для «ИГ» экономическую информацию через дочерние компании и лицензиаты: «Химнико», «Дженерал Анилин энд Филм», «Анско», «Уинтроп». В 36-м он приехал в Англию — работать на «Имперский химический» в должности, коя так и не избавилась от неясностей. О Ленитропе он слыхал, ну еще бы… припоминал его по прежним денькам. Когда Лайл Елейн отправился в свое последнее трансмуральное странствие, много недель порхали по коридорам «ИГ», Geheime Kommandosache «Зеленые отчеты», слухи сцеплялись и расцеплялись, как молекулы каменноугольной смолы под давлением, — мол, кто же возьмет на себя наблюдение за Ленитропом, раз Елейна больше нет.

Это все случилось еще в начале великой битвы за разведывательную машину «ИГ». За ней гонялись как экономический департамент министерства иностранных дел, так и иностранный департамент министерства экономики.

А равно военные, в частности — Wehrwirtschaftstab[364], отдел Генерального штаба, отвечавший за связи OKW с промышленностью. Собственная связь «ИГ» с OKW осуществлялась через «Vermittlingsstelle[365] W» под руководством д-ров Дикмана и Горра. Картину еще более усложняли дубликаты учреждений нацистской партии — организации абвера, после 1933 года размножившиеся, как водится, по всей промышленности. Цепной пес нацистов в «ИГ» назывался «Abteilung[366] А» и располагался в том же конторском здании, что и собственная группа «ИГ» по связям с армией, «Vermittlingsstelle W» — в общем, они казались совершенно конгруэнтны. Однако Техника, увы, эта златобедрая дева в венце кос, никогда не преминет оттяпать себе такой кусочек. Вероятнее всего, свара и торг Партии с Армией в конце концов и вытеснили Шляйма за бугор, а вовсе никакие не нравственные угрызения по части Гитлера. Как бы там ни было, он помнит, что наблюдение за Ленитропом поручили новосозданной «Sparte[367] IV» под эгидой «Vermittlingsstelle W». «Шпарте I» занималась азотом и бензином, «II» — красителями, химикатами, буной, медикаментами, «III» — пленкой и волокнами. «IV» занималась Ленитропом и ничем больше, кроме разве что — до Шляйма долетали слухи — одного-двух разносортных патентов, приобретенных в каких-то сделках с «ИГ Хими» в Швейцарии. Анальгетик, названия которого он так и не вспомнил, и новый пластик, что-то вроде «Миколам»… «Колимекс», как-то так…

— Это вроде больше подходило бы «Шпарте II», — только и заметил тогда Мракинг.

— Несколько директоров расстраивались, — согласился Шляйм. — Тер Меер был Draufgänger[368] — они оба с Хёрляйном подметки на ходу рвали. Могли бы оттырить себе обратно.

— А Партия назначала в эту «Шпарте IV» человека из абвера?

— Наверняка, только я не знаю, из СД или СС. Их везде такая тьма была. Помню, был один захмурышка в толстенных очках — выходил раз или два из кабинета. Но одет был по гражданке. Насчет фамилии не уверен.

Ну черт бы тебя, это что ж за такая…

— Слежка? — Роджер давай лотошиться: приглаживает волосы, поправляет галстук, уши, нос, костяшки, — «ИГ Фарбен» пустил слежку за Ленитропом? До Войны? Мракинг, зачем.

— Странненько, а? — Будьздоров, фьютъ за дверь без единого лишнего слова, а Роджер один, и перед ним весьма неприятно брезжит, передовой край откровения, ослепительного серпа где-то на периферии мозга. «ИГ Фарбен», значть? Мистер Стрелман корешится — нынче едва ль не исключительно — с высшими эшелонами «ИХТ». У «ИХТ» картельное соглашение с «Фарбен». Сволочь. Да он же небось про Ленитропа с самого начала знал. Делишки с Ябопом были только прикрытием для… скажи-ка, что ж это за херня тут творится?

На полпути в Лондон (Стрелман изъял «ягуар», поэтому Роджер на мотоцикле из гаража ПИСКУСа, что нынче сведен к одному мотоциклу и одному «моррису» практически без сцепления) ему приходит в голову, что Стрелман Мракинга нарочно подослал, некий невнятный тактический прием в этой Нэйленд-Смитовой кампании, которую Стрелман, судя по всему, ведет (тот владеет полным переплетенным собранием великой манихейской саги Сакса Ромера и в последнее время повадился заскакивать в любой момент, обычно когда Роджер спит или пытается спокойно посрать, и прям висит над душой, торчит перед кабинкой в сортире, читает вслух значимые выдержки из текста). Стрелман ничем не погнушается, хуже старика Мудинга, совсем ни стыда ни совести. Использует кого угодно — Мракинга, Катье Боргесиус, Пирата Апереткина, никто не (Джессика) спасется от его (Джессика?) макиавеллиевых…

Джессика. Ох. Да конечноконечно Мехико ебаный ты идиот… неудивительно, что 137-я ходила кругами. Неудивительно, что приказы Джессике поступали с Запредельных Высот. Он ведь сам ягненочком кувыркался вокруг вертела, спрашивал Стрелмана, нельзя ли сделать чего-нибудь… Дурак. Дурак.

Он приезжает в Двенадцатый Дом на Гэллахо-Мьюз в смертоубийственном состоянии рассудка. Похитители велосипедов бегут по переулкам, старые профи гонят железных коней в приличном темпе шеренгой по трое. В окнах чистят перышки молодые люди с опрятными усиками. В мусорных баках роются дети. Во двориках по углам кружат официальные бумаги — сброшенная кожа Зверя, что вырвался на свободу. На улице необъяснимо засохло дерево — обернулось щепастым черным трупом. На передний щиток Роджерова мотоцикла брюхом вверх опускается муха, секунд десять бьется, затем складывает жильчатые чувствительные крылышки и подыхает. Раз, и готово. Это у Роджера первая. Над головой «коробочкой» пролетают «Р-47», по четыре галочки на штуку, КрасныйБелыйСинийЖелтый по белесому небу неизменной формы, одна эскадрилья за другой: либо военный смотр, либо еще одна война. За углом работает штукатур — заглаживает исшрамленную бомбой стену, на его сокол навалена соблазнительная, как творог, штукатурка, он работает непривычным мастерком, унаследованным от покойного друга, и в первые дни все еще дырявит стену, как подмастерье, блестящее лезвие пока не притерлось к его руке, силы у мастерка больше, чем штукатур умеет в него вложить… Генри был мужик покрупнее… Муха, которая вовсе не умерла, разворачивает крылышки и усвистывает дурачить кого-нибудь другого.

Ну ладно же Стрелман топочет в Двенадцатый Дом, гремит пробковыми досками по семи коридорам и пролетам, секретарши долгоруко тянутся к телефонам чертвозъми где же ты…

В кабинете нет. Но есть Геза Рожавёльдьи, и он энергично перечит Роджеру.

— Молодой человек, посты-дились бы та-кое тут устраи-вать.

— Заткни хабало, трансильванский недоумок, — рычит Роджер, — я шефа ищу, понял, только дернешься, и группу О, резус отрицательный, тебе никогда больше не тяпнуть, Джексон, эти твои клыки даже толокна не перемелют, когда я с тобой разделаюсь… — Переполошившись, Рожавёльдьи отступает за бачок с водой, в рассуждении самообороны пытается цапнуть вертящийся стул. Сиденье отлетает, и Рожавёльдьи остается с одной основой, каковая, так уж вышло к вящему стыду, есть крестовина. — Где он, — безвыходная мексиканская дуэль, Роджер скрипит зубами не поддавайся истерике, это непродуктивная роскошь, ты, с твоей нынешней великой беззащитностью, не можешь ее себе позволить… — Ну давай же, пиндос, выкладывай, или тебе никогда больше не видать гроба изнутри…

Тут вбегает секретарша, метр с кепкой, но дерзкая, эдакая толстушка, и давай стегать Роджера по лодыжкам налогами на сверхприбыль одной английской сталелитейной компании с 1940 по 44-й — у фирмы, кстати говоря, имеется общий с «Vereinigte Stahlwerke» патент на сплав, который использовался в муфтах трубопровода подачи жидкого кислорода, что шел в корму к «S-Gerät», в A4 под номером 00000. Однако Роджеровы лодыжки не приспособлены для восприятия такого рода информации. С секретарши спадают очки.

— Мисс Мюллер-Хохлебен, — так написано у нее на именной бирке, — песс отшкофф фи смотритесс тшутофишшно. Натеньте ихъ несаметли-тельно! — эта нацистская комедь вдохновлена ее фамилией.

— Я нье мокку ихъ найтти, — еще какой немецкий акцент, — я нье от-шень карашо фишу.

— Н-ну так поглядим-с, не сумеем ли мы вам помочь, — а! что это? Мисс Мюллер-Хохлебен!

— Ja…

— Как они выглядят, ваши очки?

— Таккие пелые…

— С хитрыми такими стразиками по всей оправе, фройляйн? а?

— Ja, ja, und mit[369]…

— И по дужкам тоже они — и-и еще с перышками?

— От страусс…

— Перьями самца страуса, выкрашенными в потрясающе переливчатый синий цвет, торчат по краям?

— Этто мои отшки, ja, — шаря вокруг, грит секретарша, — кте они, прошу фасс?

— Вот здесь! — ногой ХРУСТЬ, очки вдребезги на яркие арктические нарывы по всему ковру Стрелмана.

— Я-вам так скажу, — доносится от Рожавёльдьи из дальнего угла — единственного, кстати, в комнате, что не залит светом, да, тут у нас некая оптическая аномалия: простая и прямая квадратная комната, в Двенадцатом Доме никаких вам полиэдров причудливых форм… и все равно эта странная, необъяснимая призма тени в углу… не один и не два посетителя заглядывали сюда и обнаруживали, что мистер Стрелман не за столом, где ему должно находиться, а стоит в теневом углу — и, что больше всего пугало, яйцом в угол… Сам Рожавёльдьи привязанности к этому Углу не питает — несколько раз пробовал, но выходил, качая головой: «Мис-тер Стрелман, мне-не нравится там, совсем. Ну что за наслаждение от так-ого нездорового переживания. Э?» — воздев одну жуликовато-томливую бровь. Стрелман лишь смотрел так, будто извинялся — не за себя, а перед чем-то за Рожавёльдьи, — и отвечал: «Это единственная точка в комнате, где я чувствую себя живым», — в общем, по этому поводу на Министерский уровень отправился меморандум-другой, можете жопу на кон ставить. Если и дошли до самого Министра, то, вероятно, лишь конторским анекдотом. «О да-да, — качая мудрой старой головой, что заросла овчиной, высокая, почти славянская скула плющит глаз в невнимательном, однако вежливом смешочке, — да, знаменитый Угол Стрелмана, да… ничуть не удивился бы, окажись там призрак, а?» Рефлекторные хохотки от присутствующих мелких сошек, однако же лишь мрачные ухмылки от крупных сох. «Привлеките ОПИ, пусть глянут, — хихикает кто-то с сигарой. — Вот бедняга, решит, будто опять на Войне». «Точно, точно» и «Хорошо сказанул, нормально так» разносятся в слоящемся дыму. Среди этих конкретных сошек розыгрыши — самый писк, что-то вроде классовой традиции.

— Вы нам как скажете, — Роджер уже некоторое время кричит.

— Я-вам так скажу, — опять грит Рожавёльдьи.

— Вы нам скажете «Я вам так скажу»? И все? Тогда надо было сказать: «Я вам так скажу: „Я вам так скажу“».

— Я и сказал.

— Нет-нет — вы сказали «Я вам так скажу» один раз, вот что вы…

— А-га! Но я же сказал это еще раз. Я-сказал это… дважды.

— Но это имело место после того, как я задал вам вопрос, — не станете же вы мне доказывать, что два «Я вам так скажу» были частью одного утверждения, — если только, — это бы значило требовать от меня неразумной, — если только на самом деле, — доверчивости, а рядом с вами это есть в некотором роде, — мы не один человек, а весь диалог был ОДНОИ-ЕДИНСТВЕННОЙ МЫСЛЬЮ йяааагггххх а это означает, — безумие, Рожавёльдьи…

— Мои отшки, — хнычет фройляйн Мюллер-Хохлебен, уже ползая по комнате, Мехико расшвыривает стеклянные занозы ботинком, дабы незадачливая девушка то и дело резала себе ладонь или колено, за ней уже тянутся темные перышки крови, целыми дюймами, и со временем — если предположить, что она столько протянет, — они испещрят весь Стрелманов ковер, как шлейф Бердслеевой мантии.

— У вас прекрасно получается, мисс Мюллер-Хохлебен! — ободряюще кричит Роджер, — а вы, вы… — но умолкает, заметив, что Рожавёльдьи почти невидим в тени, а белки его глаз аж тлеют белым, трепещут по воздуху, то потухнут, то вернутся… Рожавёльдьи стоит определенных трудов держаться в теневом углу. Это место вообще не для него. Во-первых, остальная комната видится в отдалении, словно через видоискатель камеры. А стены — вовсе не похоже, что они… ну, в общем, прочные такие. Они текут: грубо и клейко, рябят, будто стоячий отрез шелка или нейлона, водянисто-серые, но то и дело в их теченьи возникает удивительный островок, совершенно чуждый этой комнате оттенок: шафрановые веретена, пальмово-зеленые овалы, пурпурные лиманы, что расческой вгрызаются в зазубренные комиксово-оранжевые шматы острова, меж тем как над ним кружит подбитый истребитель, сбрасывает баки, затем серебристый парашют, закрылки установлены чуть ли не на полную потерю скорости, колесами в синеву (ни с того ни с сего — такая лютая вдруг синева!) налетает перед самым ударом дроссель закрыт унннххх! ох блядь риф, мы же ебнемся об — ой. О, никакого рифа? Мы-мы в безопасности? Ну да! Манго, я вон там вижу манго на дереве! и-и девчонка — паллно девчонок! Ты гля, офигенные какие, сиськи торчком, этими своими травяными юбчонками колышут, играют на укулеле и поют (хотя почему голоса такие жесткие и крутые, такие гнусавые, как у американских хористок?)…

Добро пожаловать на остров Блевко-Бля-адки-и!

Лизни мою па-пайку — не захочешь уе-зжааааать!

Лунка, что жел-тая ба-нан-ка,

Зависла над, моей ка-бан-кой,

И нам с тобою в хула хуль не поиграть…

А звезды падают на остров Блевко-Бля-адки,

И лавка вкусинькая, как вишньовый пирожок…

Я ггеченгошка-шоколадка,

И та меня на Блевко-Блядках,

Как миссионер — Лейлани, обратай ско-рей, друж-жооок!

Ой-ёй, ой-ёй — меня ж застук-яют, одна, какая-ни-будь красо-точка с ост-рова, провесу, весь оста-ток… жиз-ни тут, жу-я па-пай-и, душис-тые, как пизда, юного рая…

Когда рай был юн. Летчик разворачивается к Рожавёльдьи, все еще пристегнутому ремнями безопасности. Лицо у летчика закрыто шлемом, очки отражают слишком много света, кислородная маска — из металла лицо, из кожи, из слюды. Но вот летчик поднимает очки, медленно — и чьи же это глаза, такие знакомые, улыбаются приветливо, я вас знаю, а вы меня не узнаете? Что, правда не узнаете?

Рожавёльдьи орет и пятится из угла, дрожа, и его слепят лампы на потолке. Фройляйн Мюллер-Хохлебен все ползает и ползает кругами, быстрее и быстрее, уже почти сплошной мазок, истерически квакая. Оба достигли ровно той кондиции, до которой имела целью их довести искусная психологическая кампания Роджера. Тихо, но твердо:

— Хорошо. Итак, в последний раз: где мистер Стрелман?

— В конторе Мохлуна, — отвечают те в унисон.

Контора Мохлуна — в одной пробежке на роликах от Уайтхолла и охраняется чередой комнат с часовыми девушками, каждая — в платьице радикально отличного от прочих цвета (их довольно много, поэтому легко себе представить, что это, прямо скажем, за трехсигменные цвета, если такая их пропасть «радикально различается», знаете, до такой вот степени — ой, ящеричный, к примеру, цвет, вечерней звезды, бледной Атлантиды среди прочих), и Роджер кружит им головы, подкупает их, угрожает им, вешает тюльку и (эхх) да лупит их по сусалам всю дорогу, пока наконец:

— Мохлун, — не колотит в эту гигантскую дубовую дверь, резную, аки каменные порталы неких храмов, — Стрелман, игра окончена! Именем той исчезающе малой порядочности, что позволяет вам прожить день и не попасть под пулю случайного вооруженного незнакомца, откройте дверь. — Рацея довольно длинна, и дверь, сказать по правде, открывается на середине, но Роджер все равно договаривает. Он смотрит в комнату, сияющую ли-монно-лаймово, но решительно пригашенную почти до молочности абсента-с-водой — цвет теплее, нежели того заслуживают морды за столом, однако, быть может, Роджерово появление слегка сгустило краски, — подбегает и вспрыгивает на полированный стол через полированную же голову директора сталелитейной компании, 20 футов проезжает по навощенной поверхности и оказывается перед человеком, который сидит во главе стола с учтивой (т. е. наглой) улыбкой. — Мохлун, я вас раскусил. — Это что же, он поистине проник вовнутрь, очутился средь капюшонов, прорезей для глаз, золотой параферналии, благовоний и скипетра из бедренной кости?

— Это не Мохлун, — говорит мистер Стрелман, прочищая горло. — Мехико, вы уж слезьте со стола, будьте добры… господа, один из моих старых коллег по ПИСКУСу, блестящ, но отчасти нестабилен, как вы, вероятно, заметили — ой, Мехико, ну ей-богу…

Роджер расстегнул ширинку, извлек член и теперь деловито ссыт на блестящий стол, на бумаги и в пепельницы, а вскоре — и на самих этих непроницаемых людей, кои, хоть и слеплены из управленческого теста, хоть мозги у них и срабатывают от легчайшего нажатия, все равно не вполне готовы признать, что это действительно происходит, понимаете, в том мире, который реально, во многих точках касается того, к которому привыкли они… а пролитие теплой мочи, если вдуматься, довольно приятно: струя орошает галстуки по десять гиней, творческого вида бородки, брызжет в печеночно-испятнанную ноздрю, на армейские очки в стальных оправах, окатывает вверх-вниз накрахмаленные манишки, ключики «Фи-Бета-Каппы», медали Почетного Легиона, ордена Ленина, Железные Кресты, кресты Виктории, часовые цепочки в честь выхода на пенсию, значки «Дьюи в президенты», торчащие служебные револьверы и даже обрез у кого-то под мышкой…

— Стрелман, — хуй, упорный, раздраженный становится на дыбы, словно дирижабль в фиолетовых облаках (очень плотно фиолетовых, как фиолетовый бархатный ворс), когда сгущается тьма и морской бриз сулит трудную посадку, — вас я приберег напоследок. Но — батюшки-светы, у меня, похоже, и мочи-то не осталось. Ни капельки. Мне очень жаль. Вам вообще ничего не достанется. Вы меня понимаете? Даже ценой моей жизни, — слова просто вырвались, и, может, Роджер преувеличивает, а может, и нет, — вам нигде ничего не светит. Что вы получите, я заберу. Если подниметесь выше, я приду и стащу вас вниз. Куда б вы ни двинулись. Даже если вам выпадет минута покоя с отзывчивой женщиной в тихой комнатке, я буду у окна. Я вечно буду где-нибудь снаружи. Вам никогда меня не стереть. Выйдете вы — я зайду и оскверню вашу комнату, населю призраками, и вам придется искать себе другую. Если останетесь внутри, я все равно войду — буду гнать вас из комнаты в комнату, пока не загоню в угол. Вам достанется последняя комната, Стрелман, и придется жить в ней весь остаток вашей паскудной, проституированной жизни.

Стрелман не желает на него смотреть. Не хочет встречаться взглядами. Того-то Роджер и хотел. Охранная полиция прибывает антиклимаксом, хотя заядлым любителям погонь, кои смотрят на Тадж-Махал, Уффици, Статую Свободы и думают только: погоня, погоня, у-ух, да-а во как тут Даглас Фэрбенкс скачет по лунному минарету, — этим увлеченным гражданам может быть интересно нижеследующее:

Роджер ныряет под стол застегнуть ширинку, и рьяные топтуны прыгают друг на друга над столешницей, сталкиваясь и ругаясь, но Роджер улепетывает на подуровне конской шкуры, сапожных гвоздей, полосатых брючных манжет, маминых носков в ромбик, а заговорщики сверху — рискованный перегон, любая нога пнет без телеграфного уведомления и сотрет в порошок, — пока не прибывает обратно к лысому стальному магнату, хватает его за галстук или хуй, смотря за что ухватиться проще, и сдергивает мужика под стол.

— Так. Теперь будем отсюда линять, и вы — мой заложник, ясно? — Он возникает из-под стола, волоча синевато-багрового управленца за галстук или хуй, тянет его, как ребенок санки, удушенного и апоплексичного, в дверь, мимо модально-необычайной радуги часовых дамочек, кои теперь хотя бы выглядят устрашенными, а на улице воют сирены: МАНЬЯК СРЫВАЕТ НЕФТЯНЫЕ ПЕРЕГОВОРЫ Выдворен После Того, Как По-На Участников, а он уже вынырнул из лифта, бежит по заднему коридору к комплексу центрального отопления вжжик! через головы пары черных истопников, которые передают друг другу самокрутку с какой-то западноафриканской наркотической травкой, сует заложника в гигантскую печь, вычищенную по весне (очень жаль), и сматывается через черный ход по аллейке платанов в скверик, через забор, фунтики-фьють, быстроног Роджер и лондонская охранка.

В «Белом явлении» ничего нужного не осталось. Все можно бросить. Одежда на тушке да моцык из гаража, карман звякает россыпью мелочи, сам весь пыжится неоскудной яростью, что еще требуется 30-летнему простаку, чтоб не пропасть в большом городе? «Я же, блядь, натуральный Дик Уиттингтон! — соображает он, пролетая по Кингз-роуд, — я приехал в Лондон! я ваш лорд-мэр…»

Пират дома и, по всей очевидности, ожидает Роджера. На трапезном столе разложены части верной «мендосы», сияют маслом или вороненьем, руки заняты тампонами, лоскутами, шомполами, пузырьками, но глаза устремлены на Роджера.

— Нет, — прерывая обличение Стрелмана, едва всплывает имя Милтона Мракинга, — это мелочь, но вот тут остановись. Стрелман его не подсылал. Его подослали мы.

— Мы.

— Ты новичок-параноичок, Роджер, — Апереткин впервые назвал его по имени, и Роджер тронут — в аккурат хватает, чтобы осечься. — Само собой, всесторонне разработанная Они-система необходима — но это лишь полдела. На каждых Их должны найтись Мы. В данном случае мы и нашлись. Творческая паранойя означает разработку Мы-системы столь же всестороннюю, что и Они-система…

— Погоди-погоди, во-первых — где «Хейг и Хейг», будь уж любезным хозяином, во-вторых — что такое «Они-система», я ж тебе теоремой Чебы-шёва мозги не полощу?

— Я имею в виду то, что Они с Их наймитами-психиатрами называют «бредовыми системами». Незачем уточнять, что «бред» всегда официально определен. Нам о реальном и нереальном беспокоиться не нужно. Они выступают только с позиций целесообразности. Важна система. Как в ней располагаются данные. Одни последовательны, иные распадаются. Твоя мысль о том, что Мракинга подослал Стрелман, на развилке свернула не туда. Если б не противоположенный бредовый комплект — набор бредовых заблуждений о нас самих, который я называю Мы-системой, — эта мысль про Мракинга могла бы оказаться здравой…

— Заблуждений о нас самих?

— Не реальных.

— Но официально определенных.

— Ну да, с позиций целесообразности.

— Ну, тогда ты играешь в Их игру.

— Пусть это тебя не заботит. Можно неплохо функционировать, вот увидишь. Поскольку мы еще не выиграли, особой проблемы нет.

Роджер в совершеннейшем смятении. В эту минуту забредает не кто иной, как Милтон Мракинг с каким-то черным, в котором Роджер узнает одного из двух травокуров в котельной под конторой Клайва Мохлуна. Черного зовут Ян Отиюмбу, и он — связной Шварцкоммандо. Появляется какой-то подручный апаш Блоджетта Свиристеля со своей девкой — та не столько ходит, сколько танцует, весьма текуче и медленно, танец, в котором Осби Щипчон, выскочив из кухни без рубашки (и с татуировкой Поросенка Свинтуса на животе? И давно это она у Щипчона?), правильно засекает воздействие героина.

Все это несколько сбивает с панталыку — если вот она, «Мы-система», почему ей не хватает ума хотя бы сцепляться разумно, как Они-системы?

— В том-то и дело, — вопит Осби, танцем живота растягивая Свинтусу широченную, пугающую улыбу, — рациональны тут — Они. А мы ссым на Их рациональные комбинации. Не так ли… Мехико?

— Ура! — кричат остальные. Отлично завернул, Осби.

У окна сидит сэр Стивен Додсон-Груз, чистит «стен». Снаружи Лондон сегодня чует на себе передовые ознобы Строгой Экономии — ими задувает в его дорсальной и летней недвижности. В голове у сэра Стивена — ни единого слова. Он самозабвенно драит оружие. Уже не думает о жене своей Норе, хотя она там, в какой-то комнате, в окруженье, как водится, этих планетарных медиумов и нацелена к некоей удивительной планиде. В последние недели она истинно мессианским манером постигла, что подлинная личность ее — в буквальном смысле Сила Тяготения. Я Гравитация, я есть То, с чем борется Ракета, чему покоряясь, доисторические пустоши преобразуются в самое сущность Истории… Ее кружащие уродцы, ее провидцы, телепортеры, астральные странники и трагические человечьи стыки — все знают о ее явлении, но никто не понимает, куда ей обратиться. Теперь она должна проявить себя — глубинно от себя отказаться, глубже, нежели отступничество Шабтая Цви пред Блистательной Портой. В такой ситуации временами отнюдь не исключен добрый розыгрыш-другой — бедненькую Нору заманивают на сеансы, какие не одурачат даже вашу двоюродную бабушку, ее навещают типы вроде Роналда Вишнекокса в прикиде Иисуса Христа: он просвистывает вниз по тросам в пятно от маленького ультрафиолетового прожектора и там давай светиться в весьма сомнительном вкусе, лопоча бессвязные куски Евангелия, и из своих распятых поз тянется помацать Нору за стиснутую поясом задницу… в высшей степени оскорбленная, она сбежит в вестибюли, полные липких незримых рук: полтергейста засорят ей туалета, воспитанно-дамские какашки закачаются на водах у ее девственного вертекса, — а она, крича фу, с жопы каплет, пояс сполз до колен, ввалится в собственную гостиную, но и там не укрыться, нет, кто-то материализует ей слоних-лесбиянок в позе 69, склизкие хоботы симметричными поршнями ходят туда-сюда в сочных слоновьих вульвах, а когда Нора ринется прочь от сей кошмарной эксгибиции, обнаружится, что некий игривый призрак защелкнул за нею дверь, а другой вот-вот двинет ей в лицо холодным йоркширским пудингом…

А в Пиратовом домике все запели дорожную песнь противодействия, и Томас Гвенхидви, все-таки избежавший диалектического проклятья Книги Стрелмана, аккомпанирует на чем-то вроде кроты из розового дерева, что ли:

На плече твоем рыдали,

Эль слезою разбавляли,

И от Ихних песен разве что рыдать,

Ты же честно полагал, что души Им по барабану,

А Они тебя не стали извещать.

Но я скажу тебе, что тут —

Не единственный маршрут,

Нахлебался ты с лихвой уже говна…

Им пришлось тебя купить,

Но на Них пора забить —

Это не сопротивленье, а война.

— А война, — поет Роджер, въезжая в Куксхафен, мимоходом спрашивая себя, как Джессика подстриглась для Джереми и как этот невыносимый педант будет смотреться с камерой ЖРД навернутой на голову, — а война…

Зажигай, чтоб лучше дверь была видна:

От любви к Ним — лез на стену,

Но мы валим Их систему, —

Это не сопротивленье, а война.

□□□□□□□

Потрескивая так сине и водянисто, эти сосновые ветки вроде вообще тепла не дают. По всему расположению Роты С валяется конфискованное оружие и боеприпасы — отчасти в ящиках, остальное навалено кучами. Не первый день Армия США прочесывает Тюрингию, врывается в дома посреди ночи. В сферах повыше умы занимает определенная ликант-ропофобия, сиречь страх перед вервольфами. Зима не за горами. Скоро в Германии станет не хватать еды или угля. Весь урожай картошки, к примеру, под конец войны шел на производство спирта для ракет. Зато стрелкового оружия по-прежнему до чертиков, а также боеприпасов к нему. Где не можешь прокормиться, берешь оружием. Оружие и пища прочно сцеплены в правительственном уме с тех самых пор, как появились на свете.

На горных склонах то и дело вспыхивают росчисти, яркие, как волкона в июле от церемониального касания «зиппо». Рядовой первого класса Эдди Пенсьеро, присланный сюда, в 89-ю дивизию на замену, а также ярый поклонник амфетаминов, сидит, нахохлившись, чуть ли не в самом костре, дрожит и разглядывает дивизионную нашивку на рукаве, которая обычно похожа на кластер ракетных носов, видимый из расширяющейся жопы, вся черная и оливково-унылая, а теперь смотрится еще диковинней, о чем Эдди поразмыслит через минутку.

Дрожать — одно из любимейших времяпрепровождений Эдди. Не той дрожью, коей дрожат нормальные люди, мурашки, что вроде как строем прошлись по твоей могиле и пропали, но дрожью, которая не прекращается. Сначала трудно привыкнуть. Эдди — знаток тряски и трепета. Он даже умеет неким странным образом их читать, как Зойре Обломм читает косяки, а Миклош Танатц — рубцы. Но дар сей не ограничен дрожью Эдди — о нет, он читает и чужие дрожи! Ага, по одной входят и все вместе, группами (в последнее время Эдди отращивал у себя в мозгу нечто вроде дискриминатора — учился их сортировать). Самые неинтересные — дрожи, у которых совершенно постоянная частота, совсем без вариаций. За ними по интересности идут частотно-модулируемые — то чаще, то реже, зависит от поступающей с другого конца информации, где бы тот конец ни располагался. Затем нерегулярные — эти меняются как по частоте, так и по амплитуде. Их надлежит раскладывать в гармонический ряд Фурье, а это чуточку труднее. Часто задействуется кодирование, некие субгармоники, некие силовые уровни — чтоб разобраться, нужно кой-чего уметь.

— Эй, Пенсьеро. — Это сержант Эдди, Хауард Ученник, он же «Непроворный». — А ну слазь с костра, жопой ать-два.

— Ой, сержант, — стучит зубами Эдди, — да лана. Я ж ток погреться.

— Ник-ких ты-гав-орок, Пенсьеро! Там один полкан стричься хочт прям щас, так что марш!

— Оххх, ребзя, — бормочет Пенсьеро, переползая к спальнику и роясь в вещмешке, где у него расческа и ножницы. Он ротный цирюльник. Стрижки его, которые часто занимают часы, а то и дни, по всей Зоне узнаются моментально — в них, волосок к волоску, выражена вся целеустремленность бензедринового глотаря.

Полковник сидит и ждет под электролампочкой. Питается лампочка от другого рядового, что затаился в тени и крутит сдвоенную рукоятку генератора. Это друг Эдди — рядовой Пэдди «Электро» Макгонигл, ирландский паренек из Нью-Джерси, один из миллионной добродетельной и приспособленной к жизни городской бедноты, что знакома вам по кино: видели, небось, как они танцуют, поют, развешивают на веревках белье, напиваются на поминках, переживают, что дети по кривой дорожке пойдут, Ате-ец, я ж уже прямы не знаю, мальчонка он у мя хроший, да с такой гадкой кодлой спутался, ну и дальше все эти жалкие голливудские враки, вплоть до и включая кассовую бомбу текущего года «Растет в Бруклине дерево». С этим кривошипом Пэдди практикует дар Эдди, только в другой форме: он передает, а не принимает. Лампочка вроде горит ровно, а на самом деле это последовательность электрических пиков и равнин, разворачивающаяся со скоростью, которая зависит от того, насколько быстро Пэдди крутит рукоятки. Дело в том, что нить накаливания притухает так медленно, что подоспевает следующий максимум нагрузки, и мы, одураченные, видим постоянный свет. А на самом деле это череда неуловимых света и тьмы. Обычно, то есть, неуловимых. Смысл послания Пэдди никогда не осознает. Оно отправляется мышцами и скелетом, тем контуром его тела, что научился работать источником электроэнергии.

Эдди Пенсьеро дрожит и особо не обращает внимания на эту лампочку. У него у самого довольно интересное послание. Кто-то поблизости в ночи играет блюз на губной гармонике.

— Эт чё? — осведомляется Эдди, стоя под белым светом за безмолвным полковником в парадной форме. — Эй, Макгонигл, — ты чёнть ссышь?

— Ага, — глумится из-за генератора Пэдди, — я твой выхлоп ссышу: вона полетел, крыльями хлопает, из сраки у тя. Во чё я ссышу. Гы, гы!

— Ай, херня! — отвечает ему Эдди Пенсьеро. — Н-никакого выхлопа та не ссышь, тупая картошья морда.

— Эй, Пенсьеро, а знаешь, чё на новом сонаре от ета-льянской подложки ссыхать? А?

— Э… чё?

— Пиннньььсольди-сольди-сольди ма-ка-ронь! Во чё! Гы, гы, гы!

— Нах пшел, — грит Эдди и начинает причесывать черно-серебристые волосы полковника.

Едва расческа вступает в контакт с головой, полковник раскрывает рот:

— В обычных условиях на прочесывание мы тратим не больше 24 часов. От заката до заката, из дома в дом. В начале и в конце эдакие чернота и золото, силуэта, расшатанные небеса чиста, как в циклораме. А тут закаты — я даже не знаю. Может, что-нибудь где-нибудь взорвалось, как думаешь? Ну правда — где-нибудь на Востоке? Новый Кракатау? Под другим именем, уж не менее экзотичным… краски-то сейчас совсем другие. Вулканический пепел, либо иное тонко диспергированное вещество, зависшее в атмосфере, странно преломляет цвета. Ты это знал, сынок? Трудно поверить, правда? Внизу подлиннее, если можно, а сверху ровно так, чтоб не надо было причесывать. Да, рядовой, краски меняются — да как! Вопрос только в том, есть ли у этих перемен определяющая? Модулируется ли повседневный солнечный спектр? Не случайным порядком, но систематически, вот этим неведомым мусором в господствующих ветрах? Глубокие вопросы, тревожные… А сам откуда, сынок? Я из Кеноши, Висконсин. У родни моей там маленькая ферма. До самого Чикаго лишь заснеженные поля да заборные столбы. Старые машины на чурбаках тоже в снегу все… здоровые белые боровы такие… Висконсин весь как похоронная служба.

— Хе, хе…

— Эй, Пенсьеро, — окликает Пэдди Макгонигл, — ты эт щщё ссышь?

— Ага, помойму гармоника, — Пенсьеро деловито зачесывает отдельные волоски, подрезая каждый на свою длину, снова и снова возвращаясь подправить тут и там… Одному Богу известно их число. Одна Атропа отсекает их по-разному. Поэтому рядовым Эдди Пенсьеро нынче владеет Бог в аспекте Атропы, неотвратимой.

— У меня во твой гормон как, — глумится Пэдди, — во где! Гля! Кожыная флейта-макаронина!

Всякая долгая стрижка — переход. Волосы — еще одна модулируемая частота. Предположим красоту, в которой все волоски некогда были распределены идеально равномерно, — некую эру невинности, когда все они идеально прямо лежали по всей голове полковника. Ветры дневные, рассеянные жесты, пот, зуд, нежданные сюрпризы, трехфутовые паденья на грани сна, следомые небеса, вспомненные позоры — все за прошедшее время записалось на этой идеальной решетке. Нынче проходя ее насквозь, реструктурируя ее, Эдди Пенсьеро — агент Истории. Вместе с переделкой полковничьей головы бежит и дрожью отмеченный блюз — долгие пробежки в отверстиях 2 и 3 совпадают — во всяком случае сегодня — с проходами в глуби волос, березовыми стволами очень душной летней ночью, подходами к каменному дому в лесистом парке, оленями, замершими у толстого плитняка дорожек…

Блюз — фокус низких боковых частотных полос: всасываешь чистую ноту, попадаешь в тон, затем лицевыми мышцами гнешь ее ниже. Они, мышцы эти, всю твою жизнь смеялись, натягивались от боли, частенько стараясь не выдать никакой эмоции. Куда отправляешь эту чистую ноту — отчасти функция этого смеха. Такова мирская основа блюза, если духовный ракурс вас парит…

— Я не знал, где я, — излагает полковник. — Все полз вниз меж огромных бетонных обрубков. Торчал черный прут арматуры… черная ржа. В воздухе висели мазки королевского пурпура, им не хватало яркости расплываться по краям или менять субстанцию ночи. Они сочились вниз, вытягивались один за другим — видел когда-нибудь куриный плод, только сформировавшийся? ох нет, конечно, ты ж городской пацан. На ферме многому можно поучиться. Как выглядит куриный зародыш, например, чтобы, случись тебе лазить по бетонной горе в темноте и увидеть одного такого или нескольких в небесах, в пурпуре, ты понял, на что это похоже, — даст городу сто очков вперед, сынок, там тебя от кризиса к кризису мотыляет, и всякий — новехонький, подцепить в прошлом не к чему…

Вот он, короче, осторожно пробирается по невообразимой руине, и прическа у него теперь выглядит очень странно — волосы начесаны вперед из одной затылочной точки, вперед и вверх большими длинными стрелками, так что черный подсолнух или же чепчик от солнца образовался вокруг лица, на котором выделяются лишь долгие ползучие пурпурные губы полковника. Из расщелин в мусоре его цапает всякое: довольное вроде такое, выскочит — и назад, тоненькие ручки-щипчики, ничего личного, вот подумало, а не цапнуть ли мне глоток ночного воздуха, ха, ха! Когда промахиваются мимо полковника — а они это делают постоянно, — юркают обратно, хмыкнув, как завзятые игроки, ну что ж, может, в следующий раз…

Ч-черт, от полка отрезан, меня поймают и кремируют дакойты! Ох господи, вот они уже, немыслимые Звери бегут, пригибаясь, в отсветах города по версии «G-5», красно-желтые тюрбаны, исполосованные наркоманские рожи, обтекаемые, как перед «форда» 37-го года, те же ненаправленные глаза, то же исключение: Кармический Молот не падет…

«Форд» 37-го года — исключение для К. М.? Да ладно, харэ вола вертеть. Все они оказываются на свалках, как и прочие!

А ты уверен, Шустряк? Почему ж тогда их столько по дорогам бегает?

Н-ну, это, э-э, мистер Справочная, ды-дак Война же ж, новых машин-то счас не строят, нам всем нужно холить наше Старое-Надежное, чтоб как часы, а то в тылу-то не то чтоб очень много механиков осталось, вдоба-авок бензин хомячить не надо, а эту наклейку «А» держать на видном месте в правом нижнем…

Шустряк, маленький ты дурачина, удрал на очередную свою бессмысленную и ретроградскую прогулку. А ну быстро к стрелке. Вот где разошлись тропы. Видишь, вон человек. На нем белый капюшон. Коричневые ботинки. Хорошая улыбка, только ее никто не видит. Никто ее не видит потому, что его лицо всегда в потемках. Но он хороший человек. Он стрелочник. Он так называется потому, что дергает за рукоятку, которая управляет стрелкой. И мы едем в Счастьвилль, а не в Болырад. Сиречь «Der Leid-Stadt», так его немцы зовут. Про Ляйдштадт есть гаденькая поэмка, написал один немец по имени мистер Рильке. Но читать мы ее не будем, потому что мы — мы едем в Счастьвилль. Стрелочник нам это устроил. Ему вообще можно почти не работать. Курбель очень мягко ходит, легко толкать. Даже ты б сумел толкнуть, Шустряк. Если б знал, где курбель. Но посмотри, сколько стрелочник наработал — и всего-то одним малюсеньким толчком. Отправил нас до самого Счастьвилля, а ни в какой не Болырад. Это потому что он знает, где стрелки и где курбель. Он единственный, кто работает мало, а нарабатывает по всему миру много. Смог и тебя направить на верный путь, Шустряк. Свою фантазию оставь себе, если хочешь, ты, наверное, ничего лучше и не заслуживаешь, но мистер Справочная сегодня добрый. Он покажет тебе Счастьвилль. Начнет с того, что напомнит про «форд» 37-го года. Почему это авто с лицом дакойта до сих пор бегает по дорогам? Ты сказал: «Война», — и пролязгал по стрелкам не на тот путь. Война и была стрелкой. А? Дада, Шустряк, правда в том, что Война во всем поддерживает жизнь. Во всем. В том числе и в «форде». История про фрицев-с-джапами — лишь одна, довольно сюрреалистичная версия подлинной Войны. Подлинная Война есть всегда. Умирание временами истощается, но Война все равно убивает очень и очень много народу. Только теперь она их убивает тоньше. Нередко так сложно, что даже нам, на нашем уровне, затруднительно распознать. Но умирают правильные люди — когда сражаются армии, то же самое происходит. Те, кто при Начальной Подготовке встает под пулеметными очередями. Те, кто не доверяет своим Сержантам. Те, кто оскальзывается и являет Врагу минутную слабость. Такие Войне без надобности, поэтому они умирают. Выживают правильные. Остальным, говорят, даже известно, что у них расчетная продолжительность жизни короче. Однако они упорствуют в своих поступках. Никто не знает, почему. Вот было бы мило, если б мы могли совсем их устранить, а? Никому не пришлось бы гибнуть на Войне. Зыкински было б, да, Шустряк?

Черти червивые, еще как, мистер Справочная! У-ух, да я-я жду не дождусь, когда увижу Счастьвилль!

К счастью, ждать ему не приходится. Со свистом напрыгивает какой-то дакойт, меж его кулаками туго звенит небеленый шелковый шнурок, рьяная улыба ну-за-дело, и в тот же миг из расселины в руинах щипцами выныривает пара рук и как раз вовремя умыкает полковника в безопасность. Дакойт падает на жопу и сидит, пытаясь распутать шнурок, бормоча ох блядь, как поступают даже дакойты.

— Вы под горой, — объявляет голос. Тут каменная пещерная акустика. — Просьба не забывать отныне подчиняться всем целесообразным регламентам.

Проводник его — какой-то приземистый робот, темно-серый пластик с вращающимися глазами-фарами. Формой смахивает на краба.

— Это Рак в латинском языке, — грит робот, — и в Кеноше тоже! — Как выяснится впоследствии, у него тяга к остротам, которые никогда толком ни до кого больше не доходят. — Это МТ-роуд, — объявляет робот, — обратите внимание на улыбающиеся лица здешних домов. — Окна в верхних этажах — глаза, штакетник — зубы. Нос — парадная дверь.

— Ска-а-ажите-ка, — спрашивает полковник, внезапно охваченный мыслью, — а здесь у вас в Счастьвилле когда-нибудь снег идет?

— Куда идет?

— Вы уклоняетесь.

— Я у клоуна уокзале уыпил уискинсина, — поет эта хамская машинка, — и уы бы уидали, как забегали кассиуши! Что тут нового, Джексон? — Коренастая тварь вдобавок жует резинку, некую ласло-ябопную вариацию поливинилхлорида, очень вязкую, и даже пускает съемные молекулы, которые посредством Osmo-elektrische Schalterwerke[370], разработанного «Сименсом», передают кодом чертовски нехилое подобие лакричного вкуса «Бимена» прямо роботу в крабий мозг.

— Мистер Справочная всегда отвечает на вопросы.

— И столько сочиняет, что я бы и ответы ставил под вопрос. Ходит ли тут снег? Конечно, в Счастьвилле снег идет. Если б не ходил, куча снеговиков бы обиделась!

— Помню, в Висконсине ветер задувал прямо по дорожке, словно гость, который ждет, что его пустят в дом. Снега под дверь наметает, оставляет сугробы… У вас в Счастьвилле бывает такое?

— Нашли чем удивить, — грит робот.

— А кто-нибудь пробовал открыть дверь, пока ветер этим занимается, а?

— Тыщи раз.

— Тогда, — атакует его полковник, — если дверь — нос дома, и она открыта, и-и снежно-белые кристаллы задувает с МТ-роуд огромной тучей прямо внутрь…

— Ааггхх! — вопит пластиковый робот и улепетывает в узкий переулок. Полковник остается один в буром и винно-выдержанном квартале: чередой стен, крыш, улиц прочь уносятся краски песчаника и самана, ни деревца не видать, и кто это шагает ему навстречу по Шоколадештрассе? Да это ж сам Ласло Ябоп, дожил до весьма преклонного возраста, сохранился, как «форд» 37-го года, вопреки взлетам и паденьям Мира, кои внутри Счастьвилля суть не более чем демпфированные перемены в улыбке, от широкожемчужной до тоскливо-марлевой. На д-ре Ябопе галстук-бабочка цвета некоей вялой сероватой лаванды — как раз для долгах умирающих предвечерий за окнами оранжереи, минорных lieder[371] о давно прошедших днях, жалобных фортепиано, дыма из трубки в душной гостиной, прогулок вдоль каналов пасмурными воскресеньями… и вот два человека, точно, внимательно награффиченных на этом предвечерье, и колокола из-за канала бьют свой час: эти люди пришли из далекого далека, оба толком не помнят своих странствий, у обоих тут какая-то миссия. Но обоих держали в неведеньи о роли его визави…

И тут выясняется, что электролампочка над полковничьей головой — ровно та же лампочка «Осрам», подле которой на подземной ракетной фабрике в Нордхаузене спал некогда Франц Пёклер. Статистически (так Они утверждают), каждая энно-тысячная электролампочка идеальна, все дельта-q нарощены как полагается, поэтому не стоит удивляться, что она еще тут, горит себе, не сгорает. Однако истина еще ошеломительнее. Эта лампочка бессмертна! Она тут с двадцатых годов, у нее на кончике такая старомодная стрелка, и она, лампочка эта, не так грушевидна, как ее товарки посовременней. Что за кладезь эта лампочка, ах если б она умела говорить — ну, во-обще-то говорить она умеет. Она сегодня диктует Пэдди Макгониглу его мускульные модуляции кривошипа, у них тут петля с обратной связью через Пэдди опять к генератору. Вот она,

ИСТОРИЯ БАЙРОНА,

БАШКОВИТОЙ ЛАМПОЧКИ

Байрону суждено было изготовиться «Тунгсрамом» в Будапеште. Вероятно, его бы сразу цапнул ухватистый торговец — отец Гезы Рожавёльдьи Шандор, который отвечал за всю Трансильванию и настолько уже натурализовался, что главную контору потряхивало от смутной паранойи: а вдруг он на все предприятие наведет какую-нибудь жуткую порчу, если не дать ему, чего хочет? А он был торговец и хотел, чтобы сын стал врачом, — это как раз исполнилось. Но, вероятно, случилось так, что опасливые к ведьмам ауры Будапешта в последнюю минуту передислоцировали рождение Байрона в берлинский «Осрам». Передислоцировали, да. Там Рай для Лампо-Лапочек, дружески высмеиваемый, будто кино какое, в общем — Большой Бизнес, ха, ха! Но не ведись на Их разводки, это в первую очередь бюрократия, а Рай для Лампо-Лапочек — это так, побочка. Все накладные расходы — да, из своего кармана Компания отслюнивает бабульки на квадратные лиги органди, хогсхеды розовой и голубой Лапочковой Краски «ИГ Фарбен», хандредвейты хитрых «Сименсовых» Сосок для Электролампо-Лапочек, придает младенцам форму 110-вольтового тока, не проливая ни капли мощности. Так или иначе, эта Лампочковая публика занята тем, что производит видимость мощи, силы против ночи, а реальность им до лампочки.

На самом деле Р. Л. Л. довольно убог. С бурых балок свисает паутина. Время от времени на полу возникает таракан, и все Лапочки пытаются перевернуться и на него поглядеть (будучи Лампочками, они кажутся совершенно симметричными, Шустряк, но не забывай, у них контакт на кончике цоколя) и бухтят у-гу! ааа-га! слабо тлея ошеломленному таракану, который то сидит, парализованный и давибельный на голых половицах, то мечется, вновь переживая ужас внезапного прилива тока из ниоткуда, а сверху — блистающая, всевидящая Лампочка. В невинности своей Лампо-Лапочки ни шиша не соображают в тараканьей абреакции: тараканий страх ощущаю т, но не знают, что это. Они просто хотят с ним дружить. Он интересный и хорошо шевелится. Все стоят на ушах, кроме Байрона, который считает остальных Лампо-Лапочек фалалеями. Он неустанно ведет борьбу за то, чтобы обратить их мысли к чему-нибудь осмысленному. Привет вам, Лапочки, я Байрон, Башковитая Лампочка! И вот вам песенка, звучит так…

Пора-о Ла-почки На-ка-ла, заси-ять,

Хватит-вам водобо-ять —

Ся, купно свиснув с бимсов, аки гроздья одержимцев,

Приидет царст-во тара-кашек,

В коем с не-сравнен-ным ражем

Можно, зависнув ввы-соке на неприступ-ном потолке,

Озирать круглые сутки, как жи-вут прусаки-ма-лютки.

Они станут любить вас вполне беспечально,

Пока кто-нибудь не повернет выключатель!

Сиятельные Лапочки, свет будуще-го в вас,

И я сейчас даю наказ:

Идем со мной в великий поход,

Запевайте, Лапочки, боль-шой-па-рад-нас-ждет!

Беда Байрона в том, что он стар — древняя душа, заточенная в светлице Башковитой Лампо-Лапочки. Он ненавидит это обиталище всеми фибрами — лежать на спине и ждать, пока тебя произведут, даже послушать нечего, в динамиках один чарльстон, да время от времени обращение к Нации, что за организация такая? Байрону хочется выбраться отсюда и делом заняться — нечего и говорить, у него на нервной почве всякие хвори вылезли: Лампо-Лапочковая Опрелость — что-то вроде коррозии на резьбе цоколя, Лампо-Лапочковые Колики — сильный спазм высокого сопротивления где-то в глубине витков вольфрамового провода, Лампо-Лапочковое Гиперпноэ, при котором он ощущает, будто вакуум его нарушен, хотя органических оснований для такого подозрения нет…

Когда наконец подкатывает День П, Байрон, уж будьте надежны, ликует. Время он проводил за вынашиванием безумнейших грандиозных планов: он организует Лампочки, ясно вам, срастит себе энерго-политическую базу в Берлине, он уже врубается в тактику Стробирования: надо лишь выработать навык (это почти эдакая йога) выключаться и включаться с частотой, близкой к альфа-ритму человеческого мозга — и тогда можно даже вызвать эпилептический припадок! Честно. Байрону под стропилами палаты было видение: 20 миллионов Лампочек по всей Европе в синхронном ритме, заданном и организованном одним из множества агентов в Энергосети, так вот, эти Лампочки принимаются стробировать все вместе, люди бьются в 20 миллионах комнат, как рыбы, выброшенные на берег Идеальной Энергии… Внимание, люди, мы вас предупредили. В следующий раз некоторые из нас взорвутся. Ха-ха. Да, мы спустим на вас наши взводы камикадзэ! Слыхали про Киргизский Свет? так вот, это жопка светлячка по сравнению с тем, что мы… ой, вы не слыхали про… ну что ж, очень жаль. Потому что несколько Лампочек, скажем, миллион, какие-то 5 % от нашего числа, более чем жаждут вспыхнуть одним величественным взрывом, а не пережидать терпеливо свои запроектированные часы… И Байрон грезит о своем Партизанском Ударном Отряде, Герберту Гуверу, Стэнли Болдуину, всем этим уродам — прямо в рожу единым скоординированным махом…

Но как же неприятно просыпаться! Организация уже существует — человеческая, называется «Феб», международный картель электролампочек, штаб-квартира в Швейцарии. Управляется преимущественно «Международной ГЭ», «Осрамом» и британскими «Ассошиэйт ед Электрикал Индастриз», которые, в свою очередь, на 100 %, 29 % и 46 % соответственно владеемы компанией «Генеральная электрика» из Америки. «Феб» фиксирует цены и определяет эксплуатационную долговечностъ всех лампочек на свете, от Бразилии до Японии и Голландии (хотя «Филипс» в Голландии — бешеный пес картеля, в любую минуту может вырваться и накликать бедствий на великую Комбинацию). В такой обстановке всеобщего подавления новорожденной Лампо-Лапочке, похоже, некуда податься — начинать можно только с низов.

Однако «Феб» пока не знает, что Байрон бессмертен. Свою карьеру наш герой начинает в чисто женской опиекурильне Шарлоттенбурга, едва ли не на глазах у статуи Вернера Сименса: Байрон горит в люстре со множеством других лампочек, свидетелем самых томных разновидностей Республиканского декаданса. Знакомится со всеми башковитыми лампочками заведения: Бенито в соседней люстре неизменно планирует побег; дальше по коридору в туалете — Берни, у него всегда наготове анекдоты про уролагнию, а его мать Бренда — в кухне, рассказывает о кукурузных оладьях с гашишем, о дилдо, оснащенных помпами, дабы затапливать парегорическим оргазмом капилляры матки, о молитвах Астарте и Лилит, царице ночи, о заходах в истинную Ночь Иного, ты холодна и гола на линолеумном полу после многих дней без сна, когда грезы и слезы — естественное состояние…

Месяцы идут, лампочки одна за другой перегорают и пропадают. Первые такие случаи Байрона просто свинчивают. Он по-прежнему новенький, еще не принял своего бессмертия. Но в часы горенья он начинает познавать преходящесть других; любовь к ним, пока они еще тут, становится легче, а кроме того — острее: такая любовь, словно всякий час срока службы будет последним. Вскоре Байрон — уже Постоянный Старожил. Остальные с первого взгляда распознают его бессмертие, но никогда не обсуждают, разве что в общих чертах, когда из других областей Энергосети долетает, мигая, фольклор, сказки о Бессмертных, одна в кабинете каббалиста в Лионе, вроде бы магии обучена, другая в Норвегии, перед складом висит, глядит в арктическую белизну — от одной мысли о таком стоицизме лампочки поюжнее принимаются слабо стробировать. Если где-то и есть другие Бессмертные, они хранят молчание. Но в молчании этом — много чего, а то и всё.

Стало быть, следующий после Любви урок Байрона — Молчание.

Длительность его горения подбирается к 600 часам, и наблюдатели из Швейцарии начинают присматриваться к Байрону пристальнее. Наблюдательный Центр «Феба» располагается под малоизвестной Альпой — промозглая комната, под завязку набитая германскими электрожелезками, стеклом, латунью, эбонитом и серебром, массивные блоки терминалов косматы от латунных зажимов и винтов, а штат сверхстерильных наблюдателей в белых халатах бродит от счетчика к счетчику, легкие, как снежные смерчики, удостоверяются, что все идет как надо, что ни у единой лампочки средняя эксплуатационная долговечность не продлится больше положенного. Можете себе представить, что будет с рынком, если начнется такое.

Байрон проходит 600-часовую красную черту Наблюдения, и его незамедлительно проверяют, как полагается, на сопротивление нити накала, температуру горения, вакуум, потребляемую мощность. Все в норме. От ныне Байрона будут проверять каждые 50 часов. Всякий раз, когда подходит срок, на станции слежения раздается тихий перезвон.

При 800 часах — еще одна положенная предосторожность — в опиекурильню для передислокации Байрона засылается берлинская агентесса. На ней лайковые перчатки с асбестовой подкладкой и семидюймовые шпильки — нет, не для того, чтобы сливаться с толпой, а чтобы достать до люстры и вывернуть Байрона. Остальные лампочки наблюдают, едва сдерживая ужас. Весть разносится по всей Энергосети. Практически со скоростью света все лампочки до единой — «Азо», взирающие сверху на пустые и черные бакелитовые улицы, «Нитралампен» и «Вотаны Г» на ночных футбольных матчах, «Юст-Вольфрамы», «Моноватты» и «Сириусы» — все башковитые лампочки в Европе знают, что произошло. Все умолкают от важности этого события, от смирения пред ликом той борьбы, кою все они считали мифом. Мы ничего не можем поделать, гудит общая мысль по-над пастбищами спящих овец, вдоль по автобанам, и до горчайших кнехтов на северных угольных причалах, мы никогда ничего не могли поделать… Едва некто открывает нам малейшую надежду на трансценденцию — тут же является Центр Раскаленных Уродств и забирает его. Некоторые, там и сям, может, и протестуют, но это лишь информация, с модулируемым накалом, безвредная, и рядом не стоит со взрывами прямо в морду властям предержащим, — взрывами, которые некогда, еще в лапочной палате, в невинности своей прозревал Байрон.

Его забирают в Нойкёльн, в подвальную комнату, дом стеклодува, которой боится ночи, и потому Байрон будет гореть у него неизменно, смотреть за вазочками из флинтгласа, грифонами и цветочными кораблями, горными козлами в прыжке, зелеными паутинами, мрачными ледяными божествами. Тут одна из многих так называемых «контрольных точек», где с легкостью можно наблюдать за подозрительными лампочками.

Не проходит и двух недель, как вдоль ледяных и каменных коридоров штаб-квартиры «Феба» разносится эхо гонга, и лица на секундочку отвращаются от счетчиков. Гонг тут звучит нечасто. Гонги — это особое. Байрон миновал 1000-часовую отметку, и теперь процедура стандартна: Центр Раскаленных Уродств высылает в Берлин убийцу-порученца.

Однако происходит нечто странное. Да, чертовски странное. План таков: расколотить Байрона и прямо там же, в мастерской, отправить в стеклобой и шихту — вольфрам, конечно, утилизовать, — и пускай себе реинкарнирует в следующей работе стеклодува (дирижабль, отправляющийся в дальний полет с вершины белого небоскреба). Для Байрона такой расклад — отнюдь не конец всему: Байрон не хуже «Феба» знает, сколько часов проработал. Здесь, в этой мастерской, он довольно уже насмотрелся на то, как стекло плавят обратно в бесструктурный общий котел, из которого истекают и проистекают всевозможные стеклоформы, и с удовольствием испытал бы все это сам. Но ему не сойти с кармического колеса. Пылающая оранжевая шихта — дразнилка, издевательство. Байрону не сбежать, он обречен на бесконечный оборот патронов и лампокрадов. Вот внутрь влетает юный Гензель Гешвиндих, веймарский беспризорник — выкручивает Байрона из потолка в бережный карман и — Gesssschhhhmndig![372] — опять в двери. Тьма вторгается в сны стеклодува. Из всех неприятностей, что его грезы выхватывают из ночи, погашенный свет хуже всех. Свет в его снах всегда был надеждой: основной такой, смертной надеждой. По мере того как спиралевидно обламываются контакты, надежда оборачивается тьмою, и сегодня стеклодув просыпается с плачем:

— Кто? Кто?

«Феб» далек от неистовства. Такое и раньше бывало. И на этот случай есть своя процедура. Некоторым работникам предстоят сверхурочные, и от свалившегося с неба дохода настает эдакое смутное удовлетворение, будто на полный желудок, а равно смутное возбуждение от перебоя в рутине. Если тебе высоких чувств, про «Феб» и не думай. Их каменноликие поисковые партии выдвигаются на улицы. Они более-менее знают, где в этом городе искать. Они предполагают, что ни один их потребитель не ведает о бессмертии Байрона. Следовательно, данные о похищениях Небессмертных лампочек к Байрону тоже применимы. А данные накапливаются в бедных районах столицы, в еврейских кварталах, там, где наркоманы, гомосексуалисты, проститутки и ворожеи. Здесь обитают самые вероятные лампокрады — в смысле понятия преступности. Гляньте, какая пропаганда. Это преступление против нравственности. «Феб» сделал открытие — одно из величайших неоткрытых открытий нашего времени, — что потребителям нужно ощущать греховность. Что муки совести в надлежащих незримых руках — крайне мощное оружие. В Америке у Лайла Елейна и его психологов имелись цифры, показания специалистов и деньги (деньги в пуританском смысле — внешнее и зримое одобрение их начинаний) — хватало, чтобы на перепутье меж научной теорией и фактом подтолкнуть Открытие Совести куда надо. В последние годы поддерживать Лайла Елейна суждено было темпам роста (на самом деле Елейна поддерживал секстет почетных гробоносцев — старшие партнеры «Одиноккьи, Беддна, Беспросвита, Де-Тупаи и Куца» плюс Лайл-младший, который чихал. Бадди в последнюю минуту решил сходить на «Дракулу». Оно и к лучшему). Из всего, что оставил Елейн, Ересь Лампокрадства, вероятно, была грандиознейшим наследием. Это не просто значит, что кто-то не покупает лампочки. Это значит, кто-то не подает мощность в патрон! Это грех как против «Феба», так и против Энергосети. А уж такую вольницу они не потерпят.

Стало быть, топтуны «Феба» выходят на поиски украденного Байрона. Только беспризорник уже смотался из города, уехал в Гамбург, у проститутки с Риппербана сменял Байрона на морфий, сегодня у этой женщины клиент — бухгалтер-калькулятор, которому нравится, чтобы электролампочки вкручивали ему в жопу, а кроме того, гусак этот принес чутка гашиша покурить, поэтому, уходя, забывает, что Байрон по-прежнему у него в жопе — собственно, вообще этого не обнаруживает, потому что когда ему приспичивает сесть (а в трамваях всю дорогу домой он стоял), то садится он у себя дома в туалете и плюх! Байрон шлепается в воду и шшшлюхххх! смывается по стокам в устье Эльбы. Он достаточно округл и весь путь проделывает гладко. Много дней носит его по Северному морю, пока он не добирается до Гельголанда — этого красно-белого пирожного «наполеон», вываленного в море. Некоторое время живет в отеле между Хенгстом и Мёнхом, пока однажды его не возвращает на континент один очень старый священник, разнюхавший про бессмертие Байрона посредством рядового сна о вкусе некоего «Хохгеймера» 1911 года… как вдруг — огромный берлинский Eityalast[373], гулкая и тусклая каверна под железными балками стропил, запах женщин в синих тенях: парфюмы, кожа, меховые костюмы для катания, в воздухе ледяная пыль, ноги сверкают, выпирают ляжки, вожделенье вспыхивает инфлюэнцей, беспомощность в конце щелчка хлыстом, сквозь солнечные лучи, забитые порошком льда, проносятся ракеты, и голос в смазанном зеркале под ногой молвит:

— Отыщи того, кто сотворил чудо. Он святой. Разоблачи его. Споспешествуй его канонизации… — Имя — в том списке, который старик-священник тотчас составляет: где-то тысяча туристов, побывавших на Гельголанде после того, как Байрона нашли на берегу. Священник начинает поиски — пешком, поездом, «испано-сюизой», проверяет каждого туриста из списка. Но не продвигается дальше Нюрнберга, где его саквояж с Байроном, обернутым в стихарь, крадет транссектант — лютеранин по фамилии Маусмахер, склонный рядиться в римско-католическое облачение. Этот Ма-усмахер, не удовлетворяясь стоянием перед собственным зеркалом и рисованием в воздухе папских крестов, полагает, что будет настоящий чумовой оттяг, если при полном параде выйти на поле цеппелинов во время нацистского факельного шествия и погулять там, благословляя кого попало. Пылают зеленые факелы, красные свастики, мерцает медь, а отец Маусмахер оглядывает сиськи-попки, талии-пуза, мурлычет духовную песенку, что-то из Баха, улыбается, шагая сквозь лес «зиг-хайлей» и хоров «Die Fahne Hoch»[374]. Байрон тайком выскальзывает из краденого облаченья на землю. После чего мимо него марширует несколько сотен тысяч сапог и ботинок, и ни один, знамо дело, его даже не задевает. На следующий день его находит (поле теперь мертвенно-пусто, фалангировано, бледно, испещрено длинными бороздами грязных луж, утренние облака тянутся за позолоченной свастикой и венком) бедный еврей-старьевщик и берет на службу — еще на 15 лет сохранности вопреки случаю и «Фебу». Байрона будут вворачивать в одну маму (Mutter) за другой: под таким названием известны внутренние резьбы германских патронов для электролампочек, а почему именно — неясно никому.

Картель же перешел к выполнению Чрезвычайного Плана Б, согласно коему в действие приводится закон о семилетнем сроке давности, по истечении которого Байрон будет считаться юридически перегоревшим. Тем временем штат, снятый с дела Байрона, выслеживает лампочку-долгожительницу, что некогда занимала патрон на веранде далекого армейского гарнизона в амазонских джунглях, Башковитую Лампочку Беатрис, которую только что таинственным манером сперла диверсионная группа индейцев.

Все годы борьбы за выживание разнообразные спасения Байрона происходили будто бы случайно. Как только выпадает возможность, он старается просветить окрестные лампочки касательно гнусной природы «Феба» и необходимости сплочения против картеля. Постепенно он убеждается, что Лампочка обязана обороть свою планиду передатчика одной лишь световой энергии. «Феб» ограничил Лампочку этой единственной личностью.

— Но есть и другие частоты — выше и ниже видимого спектра. Лампочка может дарить тепло. Лампочка может давать энергию для роста растений — противозаконных растений, в чуланах, к примеру. Лампочка может проникать в спящий глаз и действовать в людских грезах. — Некоторые лампочки внимали — другие размышляли, как бы настучать «Фебу». Кое-какие антибайронисты постарше научились систематически подстраивать свои параметры так, чтоб это отражалось на эбонитовых счетчиках под швейцарской горой; попадались и жертвенные особы, что надеялись привлечь к себе наемных убийц.

Любые разговоры о трансцендентности Лампочки, разумеется, были чистой воды подрывом устоев. У «Феба» все строилось на КПД лампочек — отношении полезной мощности на выходе к мощности на входе. Энергосеть требовала, чтобы это соотношение оставалось минимальным. Так продается больше тока. С другой стороны, низкий КПД означал больше часов горения, а это мешало продажам лампочек «Фебом». В начале «Феб» пытался повышать сопротивление нити накала, тем самым украдкой постепенно сокращая и срок службы, — пока Энергосеть не заметила спада в доходах и не разоралась. Постепенно они достигли согласия о компромиссном показателе срока службы для электролампочек, который обеим сторонам принесет достаточно денег, и договорились расходы на кампанию против лампокрадства разделить пополам. Вместе с более хитроумной атакой на те преступные души, что вовсе отказались от лампочек и сидят при свечах. Долговременное соглашение «Феба» с Мясным Картелем призвано было ограничивать количество сала в обороте: в продаваемом мясе оставалось больше жира вне зависимости от потенциальных заболеваний сердечно-сосудистой системы, а то немногое, что все-таки срезалось, преимущественно шло на изготовление мыла. В те времена был мыльный бум. Институт Елейна обнаружил у потребителей глубокие чувства к говну. И тем не менее мясо и мыло для «Феба» оставались мелкими смычками. Гораздо важнее был, например, вольфрам. Вот еще почему «Феб» не мог слишком уж срезать срок жизни лампочек. Переизбыток вольфрамовых нитей накала разбазарит доступные ресурсы металла — основным мировым источником его был Китай, что, к тому же, ставило весьма деликатные вопросы восточной политики, — и нарушит договоренность между «Генеральной электрикой» и «Круппом» о количестве производимого карбида вольфрама и о том, где и когда его производить, а также каковы будут цены. Договорились о таких разнарядках: $37–90 за фунт в Германии, $200–400 за фунт в США. Этот договор непосредственно влиял на производительность станков, а тем самым — на все области легкой и тяжелой промышленностей. Когда пришла Война, некоторые сочли, что со стороны «ГЭ» непатриотично давать Германии такое преимущество. Но не те, кто у власти. Не переживайте.

Байрон горит себе и все отчетливее видит узор этой схемы. Учится налаживать связь с другими электроприборами — в домах, на производстве, на улице. У всякого найдется что рассказать. Схема собирается в его душе (Seele, как называли в Германии сердцевину первых углеродных нитей накала), и чем она величественнее и яснее, тем больше отчаивается Байрон. Настанет Лень, когда он узнает все — и останется так же бессилен, как и всегда. Его юношеские грезы об организации всех лампочек на свете кажутся теперь неосуществимыми — Энергосеть распахнута настежь, все сообщения можно подслушать, и на линии более чем достаточно предателей. Обыкновенно пророки долго не живут — их либо сразу убивают, либо подстраивают аварию, до того серьезную, что они вынуждены остановиться и задуматься, — и в большинстве случаев они отступают. Однако Байрону суждена участь еще лучше. Он обречен на вечность — жить, зная правду, безвластный что-либо изменить. Больше не попробует он спрыгнуть с колеса. Гнев и разочарование станут расти беспредельно, и Байрон, несчастная, извращенная, башковитая электролампочка, со временем поймет, что ему это нравится…

Ласло Ябоп уходит прочь вдоль канала, в котором теперь купаются собаки — стаями, их головы бултыхаются в мутной пене… незримые песьи головы, шахматные кони отыщутся и в воздухе над тайными авиабазами, в густейших туманах, температурные условия, давление и влажность образуют Шпрингер-формы, их ощутит чуткий летун, увидят радары, а беспомощные пассажиры время от времени, кажись, заметят краем глаза в крохотный иллюминатор, как сквозь полотна пара… это добрая Собака, Собака, у которой ни единый человек никогда не вырабатывал условного рефлекса, она с нами и в началах, и в концах, и в странствиях, в кои мы должны пуститься, беспомощные, но не сказать, что без охоты… Складки на костюме Ябопа уплетаются прочь, как листья ирисов на ветру в заднем дворе. Полковник остается в Счастьвилле один. Стальной город держит его, ровный облакосвет разжигает белые прожилки на громадах зданий, выстраиваются модуляции идеальной сетки улиц, всякая башня срезана на разной высоте — и где тот Гребень, что пройдется по вот тому всему и восстановит прежний идеал картезианской гармонии? где великие Ножницы с неба, что поправят Счастьвилль?

В крови или насилии нет нужды. Но ведь полковник запрокидывает голову — это запросто может оказаться капитуляцией: горло его открыто болеизлучению Башковитой Лампочки. Единственный свидетель — Пэдди Макгонигл, и он, одиночная энергосистема с собственными грезами, не меньше прочих желает убрать полковника с дороги. Тряские мышцы Эдди Пенсьеро затопляет блюз, унылый, смертный блюз, сам он держит ножницы так, как цирюльникам не полагается. Острия, содрогаясь в электрическом конусе, метят вниз. Кулак Эдди Пенсьеро сжимается на стальных кольцах, из коих выскользнули пальцы. Полковник, запрокинув голову окончательно, подставляет яремную вену, ему явно не терпится…

□□□□□□□

Она въезжает в город на краденом велосипеде: голову венчает белый платок, стрелки его трепещут сзади, высокопоставленный посланник дренированной и плененной земли, сама вся пожалованная древним титулом, однако никакой практической власти, даже фантазии о ней нету. На ней простое белое платье, теннисное, еще довоенных лет, ниспадает уже не лезвиями складок, а мягче, случайнее, полухрустко, в складках поглубже — мазки синевы, платье для перемен в погоде, платье, на которое наструятся тени листвы, крошки бурого и солнечно-желтого, что бегут по нему и убегают, а она скользит дальше, задумчивая, но не улыбаясь тайно, под пышными деревами, что выстроились вдоль плотно утоптанной грунтовки. Волосы заплетены косами, косы уложены на голове, кою она задирает не слишком высоко, да и не держит «степенно», как раньше выражались, однако устремив к (скажем, противясь) некоему будущему — впервые со времен казино «Герман Геринг»… и не от мига сего она, не от нашего времени совсем.

Крайний часовой выглядывает из проржавевшего костяка своих цементных руин, и на два полных оборота педалей оба они, часовой и Катье, — на свету, сливаются с утрамбованной землей, ржавью, с дырчатой капелью солнца хладного златого и гладкого, как стекло, со свежим ветерком в кронах. Гипертериозные африканские глаза, радужки в осаде, будто первые васильки, окруженные полями белизны… Муммбо-юммбо! Ща как пррыгну на эт барбан! Эй, оссальной племи скижить там в дьревне!

Итак, ДУМдумдумдум, ДУМдумдумдум, ладно, только все равно в ее манере нет места даже любопытству (само собой, разве не барабаны ей светят, не возможное насилие? Змей прыгает с ветки, очень крупное нечто впереди средь тысяч клонящихся крон, внутри у нее вопль, скачок вверх к первобытному ужасу, капитуляция пред ним, а значит — так ей привиделось — вновь обретение души, ее давно утраченного «я»…). Да и теперь она разве что символически покосится на германские лужайки, что так густо уносятся прочь в зеленое марево или холмы, на бледные члены мраморных балюстрад вдоль санаторных дорожек, задохнувшихся в лихорадке, неугомонно вьющихся в заросли саженцев с пенисами бутонов и колючек, таких старых, таких неутешительных, что взор, подчиненный слезными железами, оттягивается, жаждет найти — найти во что бы то ни стало — тропинку, столь неожиданно пропавшую из виду… или заглянуть еще дальше, уцепиться за следы курорта, за утолок Sprudelhof, высочайший пик сахарно-белой эстрады — хоть что-нибудь противопоставить шепоту Пана из темной кущи: Заходи… ну их всех. Заходи сюда… Нет. Это не для Катье. Бывала она и в кушах, и в чащобах. Танцевала голой и растопыривала пизду пред рогами чащобного зверья. В подошвах ощущала луну, приливы ее принимала мозговыми ободочками. Паршивым Пан был любовничком. Сегодня, прилюдно, им с нею разве что нервно переглядываться — больше нечего друг другу подарить.

А сейчас творится нечто весьма тревожное: из ниоткуда вдруг возникает целый поющий кордебалет мужчин-гереро. Одеты в белые матросские костюмчики, которые подчеркивают жопки, промежности, тонкие талии и хорошо оформленные грудные мышцы; и несут мужчины девушку, всю в золотом ламе — эдакую громогласную наглую дамочку в духе Алмазной Лил или Техаски Гинан. Опустив ее на землю, все принимаются танцевать и петь:

Па — ра — ноооооййййя, Па-ра-нойя,

Греет лик знакомый, в э-ти, холода!

Па-ра-ной-я, ойойой, я

Так рад видеть чё-то-там

Из бог-весть-когда!

Даже Гойе столь простое

Не нарисовать лицо, когда стучишь в окно…

Нажитое, Паранойя,

Завещать тебе хочу, и жопу заодно!

Затем выходят Андреас и Павел — в подбитых туфлях (слямзенных из одной довольно нахальной антрепризы АЗМВ[375], приезжавшей в июле), дабы исполнить эдаким стаккато номер с пением под чечетку:

Па- ра- ной— (дрыгтыгдык-дрыгтыгдык-дрыпыгдык др[йя,]оп!)

Па- ра- ной— (шшухжухбум! шшухжухбум! шшухжухбум!

[и] др[йя,]оп! дрыгтыгдык др[Гре]ыг) ет лик (щёлк) зна (щёлк)

ко (дрыгтыг) мый в эти холода! и т. д.

Короче, не успевают доиграть первые 8 тактов, как Катье понимает, что борзая блондинистая бомбочка — не кто иная, как она сама: это она отплясывает с черными морячками-в-увольнительной. Сообразив также, что она — еще и аллегорическая фигура Паранойи (старухи знатной, чуть с прибабахом, но душа чистая), Катье вынуждена признать, что приджазованная вульгарность этой музычки отчасти ее настораживает. У нее-то в задумке был номер скорее под Айседору Дункан, классический, чтоб марли побольше и — ну, в общем, белый. Пират Апереткин натаскивал ее по фольклору, политике, Зональным стратегиям — но не по черноте. Вот про что Катье больше всего нужно было понимать. Как ей теперь миновать столько черноты, чтобы искупить себя? Как ей найти Ленитропа? в такой черноте (выталкивая слово одними губами — так старик какой-нибудь произносит фамилию подлого общественного деятеля, пусть валится в канаву подлинной черноты: чтоб и на слуху больше не было). В мыслях ее — этот упрямый давящий жар. Не тяжкий расистский зуд в коже, нет, но ощутимо еще одно бремя, наряду с нехваткой в Зоне еды, с закатным пристанищем в курятнике, пещере или подвале, с фобиями и прятками вооруженной оккупации, не лучше, чем в прошлом году в Голландии, — тут они, по крайней мере, удобны, уютны, как в лотосе, но в Мире Реальности, в который она по-прежнему верит и никогда не потеряет надежды в один прекрасный день вернуться, там — хоть караул кричи. Мало ей всего этого, ну еще бы, теперь ей, к тому же, терпеть черноту. Невежество поможет Катье продержаться.

С Андреасом она обворожительна, излучает чувственность, свойственную женщинам, встревоженным за далекого любимого. Но потом ей предстоит Энциан. Их первая встреча. Их обоих в своем роде некогда любил капитан Бликеро. Им обоим пришлось найти способ сделать так, чтобы стало терпимо, хотя бы терпимо, по чуть-чуть, день за днем…

— Оберст. Я счастлива… — голос ее прерывается. Искренне. Голова ее клонится по-над его столом не дальше, чем необходимо, дабы выразить благодарность, объявить о своей пассивности. Черта с два она счастлива.

Он кивает, изгибая бородку к креслу. Стало быть, вот она, Золотая Бикса из последних голландских писем Бликеро. У Энциана тогда не сложилось ее образа, слишком был занят, слишком задушен скорбью о том, что творилось с Вайссманом. Она казалась тогда лишь одной из предсказуемых форм ужаса, населявших, вероятно, его мир. Но, так некстати припав к этническим корням, Энциан со временем стал воображать ее огромной скальной росписью в Калахари — Белой Женщиной, белой от талии и ниже, она несет лук и стрелы, за нею черные служанки цепочкой сквозь эрратическое пространство, каменное и глубокое, фигуры и фигурки движутся туда-сюда…

Но вот пред ним подлинная Золотая Бикса. Удивительно, до чего молода и стройна: бледная, будто уже изливается из этого мира, и, вероятно, от слишком безрассудной хватки исчезнет вовсе. Шаткую худобу свою, лейкемию души она сознает и дразнит ею. Ты должен ее желать, но не подавать виду — ни глазами, ни жестом, — иначе она прояснится, исчезнет намертво, как дымок над тропою, уходящей в пустыню, и тебе никогда больше не выпадет шанса.

— Вы, наверное, видели его уже после меня. — Он говорит спокойно. Какой вежливый, удивляется она. Разочарована: ожидала больше силы. Губка у нее начинает приподыматься. — Как он был?

— Одинокий. — Ее отрывистый кивок вбок. Пристально глядит на него как можно нейтральнее в данных обетах. Хочет сказать: вы были ему нужны, а вас не было.

— Он всегда был одинок.

Тогда она понимает, что это не робость, она ошиблась. Это порядочность. Человек хочет быть порядочным. Не закрывается. (Она тоже, но лишь потому, что все болезненное давно уже онемело. Катье почти ничем не рискует.) А Энциан рискует тем, чем всегда рискуют бывшие любовники в присутствии Возлюбленного — вживую либо на словах: глубочайшим потенциалом стыда, воскресшей утраты, униженья и насмешки. Станет ли насмехаться она? Не слишком ли он облегчил ей задачу — и потом, отвернувшись, положился на то, что она будет играть честно? Способна ли она ответить ему такой же честностью, не слишком рискуя?

— Он умирал, — говорит она ему, — очень постарел. Даже не знаю, выбрался ли он живым из Голландии.

— Он… — и эта запинка (а) может быть заботой о ее чувствах, или (б) диктуется соображениями безопасности Шварцкоммандо, или (в) сочетание вышеупомянутого… но затем, черт возьми, верх снова берет Принцип Максимизации Риска: —…он добрался до Люнебургской пустоши. Если вы не знали, то должны знать.

— Вы искали его.

— Да. Как и Ленитроп, хотя Ленитроп вряд ли это понимает.

— Мы с Ленитропом… — она озирает комнату, глаза скользят по металлическим плоскостям, бумагам, граням соли, ни на чем не могут упокоиться. Будто бы сюрпризом отчаянно признается: — Все теперь такое далекое. Я толком не понимаю, зачем меня отправили сюда. И уже не понимаю, кем же был Ленитроп. Свет хиреет. Мне не видно. Все уходит от меня…

Пока не настало время ее коснуться, но Энциан дружелюбно похлопывает ее по запястью, мол, выше голову, эдакое военное послушайте-ка-сюда:

— Есть за что держаться. Может показаться, что все не взаправду, но кое-что нет. Правда.

— Правда. — Оба начинают смеяться. Она — по-европейски устало, медленно, покачивая головой. Некогда она бы, смеясь, оценивала — с точки зрения граней, глубин, выгоды и убытка, часов «Ч» и точек необратимости, она смеялась бы политически, в ответ на властное затруднение, поскольку ничего больше ей, может, и не оставалось бы. Но теперь она просто смеется. Как когда-то смеялась с Ленитропом в казино «Герман Геринг».

Выходит, она просто побеседовала с Энцианом про общего знакомого. Вот, значит, как ощущается Вакуум?

«Мы с Ленитропом» не очень возымело. Надо ли было сказать «мы с Бликеро»? Куда бы это их с африканцем завело?

— Мы с Бликеро, — начинает он тихонько, наблюдая за нею с вершин полированных скул, в свернутой правой руке дымится сигарета, — мы были близки лишь в определенных смыслах. Имелись такие двери, которых я не открывал. Не мог. Тут я играю всеведущего. Я бы вас просил меня не выдавать, но это неважно. Они уже всё решили. Я — верховное Берлинское Рыло, Oberhauptberlinerschnauze Энциан. Я все знаю, и мне не доверяют. Распускают неконкретные слухи про нас с Бликеро, словно бесконечную сплетню плетут — а истина не изменит ни их недоверия, ни моего Неограниченного Доступа. Они лишь будут пересказывать историю — очередную историю. Но, наверное, для вас истина что-то значит… Тот Бликеро, которого я любил, был очень молод, влюблен в империю, в поэзию, в собственную дерзость. Вероятно, когда-то все это было важно и для меня. Нынешний я из этого вырос. Прежнее «я» — дурак, несносный ишак, но все равно человек, его же не изгонишь, как не изгонишь любого другого калеку, правда?

Похоже, он просит у нее взаправдашнего совета. Такие, значит, задачки занимают его время? А как же Ракета, Пустые, как же опасное младенчество его народа?

— Да что вам Бликеро? — вот что она в конце концов спрашивает.

Ему не нужно долго раздумывать над ответом. Он часто воображал приход Допросчика.

— Вот сейчас я бы вывел вас на балкон. На смотровую площадку. Я показал бы вам Ракетенштадт. Плексигласовые карты сетей, что мы раскинули по всей Зоне. Подземные школы, системы распределения питания и лекарств… Мы бы взирали на штабы, узлы связи, лаборатории, клиники. Я бы сказал…

— Итак, все будет твое, если ты…

— Отставить. Не та притча. Я сказал бы: Вот чем я стал. Отчужденной фигурой с неким углом возвышения и на некоей дистанции… — которая присматривает за Ракетенштадтом янтарными вечерами, а за нею — отстиранные темнеющие покровы туч… — которая растеряла все остальное, кроме сего преимущества. Нет сердца уже нигде, не осталось человеческой души, где существую я. Знаете ли вы, каково это?

Он лев, этот человек, одержимый своим «я», — но, несмотря на все, Катье он нравится.

— Но будь он еще жив…

— Знать не дано. У меня есть письма, которые он писал, уже уехав из вашего города. Он менялся. Ужасно менялся. Вы спрашиваете, что он мне. Мой стройный белый авантюрист, что за двадцать лет заболел и состарился, — последняя душа, где мне могло быть даровано хоте какое-то бытование, — превращался из лягушки в принца, из принца в сказочное чудовище… «Будь он жив», он, возможно, изменился бы до неузнаваемости. Мы могли бы проехать под ним в небесах и не заметите. Что бы ни случилось в конце, он вознесся. Даже если просто умер. Он вышел за пределы своей боли, своего греха — его загнало далеко в Их царство, в контроль, синтез и контроль, дальше, чем… — что ж, он хотел сказать «нас», но, пожалуй, «я» все-таки лучше. — Я не вознесся. Меня лишь возвысило. Пустее не бывает: когда тот, в кого не веришь, говорит, что тебе нет нужды умирать, — даже это лучше… Да, он мне много чего, очень много. Он — старое «я», дохлый альбатрос, которого я никак не могу отпустить.

— А я? — Насколько она понимает, он ждет, что она заговорит, как женщина 1940-х. «А я» и впрямь. Но ей не приходит в голову иного способа как бы ненароком помочь ему, подарить минуту утешенья…

— Вы, бедная Катье. Ваша история печальнее всех. — Она поднимает голову — посмотреть, как именно его лицо станет над нею насмехаться. Поразительно: вместо этого слезы струятся, струятся у него по щекам. — Вам всего-навсего дали свободу, — голос его ломается на последнем слове, какой-то миг лицо трется о клетку ладоней, выныривает из клетки — самому попробовать веселенький вальсок ее висельнического смеха. Ох нет, неужели и этот перед ней расклеится? Ей сейчас в жизни хоть от кого-нибудь нужны стабильность, душевное здоровье и сила характера. А не вот это. — Ленитропу я тоже сказал, что он свободен. Я всем это говорю, кто слушает. Я скажу им, как говорю вам: вы свободны. Вы свободны. Вы свободны…

— Куда уж тут печальнее? — Бесстыжая девчонка, она не потакает ему, да она с ним флиртует, что угодно, все, чему ее могли научить крепированная бумага и паучий курсив юного дамства, лишь бы не погружаться в его черноту. Это, надо понимать, не его чернота, а ее — недопустимая чернота, а она притворяется на миг, будто это чернота Энцианова, нечто за пределами даже сердцевины рощи Пана, отнюдь не пасторальное, но городское, пути в обход сил природы — переступить через них, исправить их либо пролить наземь, дабы вновь явились близким подобием злокачественных мертвецов: Клиппот, над коими «вознесся» Вайссман, душами, чье путешествие сюда прошло так скверно, что они растеряли всю доброту еще в голубой молнии (чьи долгие морские борозды идут рябью) и превратились в имбецильных убийц и шутов, бибикают неразборчиво в пустоте, жилистые и обглоданные, как крысы, — ее личная городская темнота, текстурированная тьма, где потоки струятся во всех направленьях, и ничего не начинается, и не заканчивается ничего. Но со временем шум громче. Оно встряхивается, проникает в ее сознание.

— Флиртуйте, если угодно, — теперь Энциан учтив, как Кэри Грант, — но будьте готовы к тому, что вас примут всерьез. — О — го. Вот за тем вы сюда и явились, народ.

Не обязательно. Прямо скажем, горечь его (за получение коей должным образом расписались в немецких архивах, ныне, впрочем, вероятно, уничтоженных) залегает слишком глубоко, ей не познать. Должно быть, он обучился тысяче личин (ибо Город будет и дальше маскироваться против вторжений, коих мы зачастую не видим, чьих исходов никогда не постигнем, безмолвных и незаметных переворотов в складских районах, где стены глухи, на пустырях, заросших сорняками), и вот эта, вне всяких сомнений, эта Диковинная Обходительная Особа — одна из них.

— Я не знаю, что делать. — Она встает, долго-долго пожимая плечами, и принимается красиво мерить шагами комнату. Ее старый стиль: девушке лет 16-ти кажется, будто все на нее пялятся. Волосы ниспадают капюшоном. Руки часто соприкасаются.

— Вам и не надо лезть глубоко — только засеките Ленитропа, — наконец собравшись с силами, говорит он. — Только пристройтесь к нам и дождитесь, когда он снова появится. К чему отягощать себя остальным?

— К тому, что я чувствую, — голос ее — может, и нарочно, — очень кроток, — что должна заниматься этим «остальным». Я не хочу мелких призов в конце. Не хочу просто… ну не знаю, отблагодарить его за осьминога, что ли. Мне разве не нужно знать, зачем он там, что я сделала с ним — для Них? Как Их остановить? Сколько мне еще будет сходить с рук непыльная работка, дешевые уходы? Я разве не должна лезть до упора?

Мазохизм [писал Вайссман из Гааги] утешает ее. Потому что ее по-прежнему можно ранить, потому что она человек и способна плакать от боли. Ибо часто она забывает. Могу лишь гадать, сколь это, наверное, ужасно… Оттого ей потребен хлыст. Она вздымает круп не капитулируя, но в отчаяньи — подобно твоим страхам импотенции и моим: может ли еще… вдруг не выйдет… Но подлинной покорности, самозабвения и перехода во Всё — у Катье ни капли нет. Не та она жертва, коей я предпочел бы все это завершить. Быть может, перед самым концом случится еще одна. Быть может, я грежу… Я ведь здесь не для того, чтобы посвятить себя ее фантазиям!

— Вы предназначены для выживанья. Да, вероятно. Сколько боли вы бы ни захотели, вам все равно суждено ее пережить. Вы вольны выбирать, сколь приятным будет каждый переход. Обычно он дается в награду. Я об этом не попрошу. Простите, но вы, похоже, действительно не понимаете. Вот поэтому ваша история печальнее прочих.

— Награда… — она свирепеет. — Это же пожизненное. Если вы считаете это наградой, как же вы назовете меня?

— Политически — никак.

— Черный вы ублюдок.

— Именно. — Он дозволил ей изречь истину. В каменном углу бьют часы. — Сейчас у нас человек, который в мае был с Бликеро. Перед самым концом. Вам необязательно…

— Идти и слушать, да, оберст. Но я пойду.

Он поднимается, официально и по-джентльменски сгибает локоть, криво улыбаясь, думает: ну чистый клоун. Ее же улыбка стремится вверх, как у проказливой Офелии, коей только что явились очертания страны безумцев, и теперь ей не терпится сбежать от двора.

Обратная связь, улыбка-к-улыбке, притирки, колебания — и все это демпфируется до нам никогда не познать друг друга. Сияющие, чужие, ля-ля-ля — упорхнули послушать о том, как кончил человек, которого мы оба любили, и мы такие чужаки в кино, обреченные на разные ряды, проходы, выходы, возвращения домой.

Вдали, в другом коридоре тужится сверло, дымится, вот-вот сломается. Громыхают подносы и стальные приборы — звук у них невинный и добрый под знакомыми покровами пара, жир вот-вот прогоркнет, дым сигарет, моечная вода, дезинфекция — кафетерий в разгар дня.

Есть за что держаться…

□□□□□□□

Вам надо причин и следствий. Ладно. Танатца смыло за борт тем же штормом, что скинул с «Анубиса» и Ленитропа. Спас польский гробовщик на шлюпке — он выгреб в штормовое море поглядеть, не шарахнет ли его молнией. В надежде притянуть электричество он влатался в сложный металлический костюм, отчасти похожий на скафандр глубоководного ныряльщика, и каску вермахта, в которой просверлил пару сотен дырок и вставил в них гайки, болты, пружины и всевозможные проводники, отчего позвякивает, кивая или качая головой, что с ним бывает часто. Нормальный такой дигитальный попутчик, в ответ на все — да либо нет, и двуцветные шашечки причудливых очертаний и текстуры распускаются дождливой ночью вкруг него и Танатца. С тех самых пор, как гробовщик прочел в американской пропагандистской листовке про Бенджамина Франклина с его воздушным змеем, громом и ключом, ему не дает покоя эта затея: башкой словить молнию. Однажды ночью разум его осветила вспышка (хоть и не та, на которую он рассчитывал): по всей Европе в этот миг бродят сотни, а кто знает, может, и тысячи людей, которых шарахнуло молнией и не убило. Вы представьте, чего они могут порассказать!

В листовке, однако, пренебрегли упомянуть, что Бенджамин Франклин был еще и Масоном, к тому же падким до космических форм практических розыгрышей, к коим запросто могли относиться и Соединенные Штаты Америки.

Ну, дело в непрерывности. У большинства людей в жизни взлеты и паденья относительно постепенны — эдакая плавная кривая с первыми производными в каждой точке. Их никогда не лупит молнией. Они вообще без понятия о катаклизме. А вот те, кого лупит, оказываются в сингулярной точке, в точке прерывания жизненной кривой — вам известно, какова скорость изменения функции в точке возврата кривой? Бесконечность — вот какова! Вдоба-авок сразу за точкой — минус бесконечность! Как вам такое внезапное изменение, а? Бесконечные мили в час меняются на ту же скорость задним ходом — и все это за Δt величиной с комариную жопку или толщиной с рыжий волосок на манде. Вот что значит угодить под молнию, народ. Ты типа такой на самом острие горной вершины, и не думай, будто на этих жутко пылающих высотах не парят ягнятники, что тебя подкараулят да и утащат. Ага, щас. Их пилотируют карлики — без седел, в пластиковых таких очочках, и так уж вышло, что похожи эти очочки на знак бесконечности: ∞. Человечки со злобненькими бровками, остренькими ушками и лысенькими черепушками, хотя у некоторых головные уборы просто запредельные, это вам не зеленые федоры Робин Гудов, нетушки, — это шляпки Кармен Миранды, бананы, к примеру, папайи, виноградные гроздья, груши, ананасы, манго, черти червивые, даже арбузы — а также кайзер-шишаки времен Первой мировой, младенческие чепчики и Наполеоновы треуголки как с N на них, так и без оной, не говоря о красненьких костюмчиках и зелененьких плащиках, — в общем, они подаются вперед, шепчут на ухо своим жестоким птицам, как жокеи — мол, фас, взять его, как жертвенную обезьяну с Эмпайр-стейт-билдинга, да только тебе, падла, упасть не дадут, утащат в те места, коих они агенты. Там будет похоже на тот мир, что ты оставил, только все иначе. Между конгруэнтным и идентичным, видимо, имеется еще одна разновидность сходства, что отыскивает лишь молниеглавых. Еще один мир, наложенный на предыдущий и, по всем внешним показателям, ровно такой же. Ха-ха! Но молниенутые-то знают! Хоть могут и не знать, что знают. Вот гробовщик нынче и отправился в шторм это выяснять.

Интересуют ли его иные миры, что засылают своих карликовых представителей на спинах орлов? He-а. Равно не желает он писать антропологическую классику, где все ушибленные молнией группировались бы в некую субкультуру, даже в тайную организацию, рукопожатья с чирканьем остриями ногтей, ежемесячный журнал только для своих «Никель к никелю» (название выглядит вполне безобидно, эдакий старина Бен Франклин после инфляции, если не знать второй половины пословицы: «…и выйдет стратегический запас». Отчего подлинная цитата — из никелевого магната Марка Ханны: «Политикой вы занимаетесь достаточно давно и должны понимать: ни единый человек в публичной должности публике ничем не обязан». Поэтому подлинное название — «Достаточно давно», его знают Те, Кто Знает. Если так преобразовывать каждый номер журнала, текст выдает массу прелюбопытнейших сообщений). Для посторонних это приятный такой клубный бюллетень: в последние выходные апреля Джед Швыритт устроил барбекю для Мастерской Айовы. Слыхали про Турнир по Амперажу, Джед. Сочувствуем! Но к следующему Барбекю уже будешь как новенький… Минни Калькинз (Мастерская 1,793) в Пасхальное Воскресенье сочеталась браком с калифорнийским торговцем сетчатыми дверьми. Как ни жаль признавать, к Членству он не годен — во всяком случае, пока. Но мы, конечно, станем держать пальцы накрест — раз у нас тут столько сетчатых дверей!…Вашего Редактора всё спрашивают и спрашивают «Чё ткое?» относительно Весеннего Съезда в Декатуре, когда на благословении погас весь свет. Рады сообщить, что неполадку наконец отследили — ее вызвал гигантский скачок напряжения на линии. «Нечто вроде электрической приливной волны, — сообщает Хэнк Фаффнер, наш механик-на-месте-происшествия. — Перегорели все лампочки, целый потолок закопченных стерильных яиц». Да вы поэт, Хэнк! Если б вы еще узнали, откуда этот толчок прилетел…

Но есть ли дело польскому гробовщику в шлюпке до взлома этого кода, до тайных организаций либо узнаваемых субкультур? Нет, никакого дела ему нет. Он ищет этих людей потому, что полагает, будто они помогут ему в работе. Врубаетесь, чувачки? Он хочет знать, как ведут себя люди до и после удара молнии, чтобы лучше понимать, как ему вести себя с безутешными семьями.

— Вы извращаете великое открытие на потребу коммерции, — грит Танатц, ступая на берег. — Постыдились бы. — Не проходит и пяти минут, как он углубился в пустой городок на краю болот, — чпокль XXАА-БУММ! чпокльчпокль чпокль неимоверный взрыв света и грохота обрушивается в воду там, где угребает от берега гробовщик, раздраженный тем, что принял за черную неблагодарность.

— Ой, — доносится его слабенький голосок. — Ой, ё. Он-ё-ё-ё!

— Тут никто, кроме нас, не живет. — Плотная фигура, шепчущий угольный силуэт, материализовалась на пути у Танатца. — Мы не опасны для гостей. Но лучше вам пойти другой дорогой.

Это 175-е — узники-гомосексуалисты. Они отправились на север из лагеря «Дора» в Нордхаузене и шли на север до скончанья земли, а там, между этими вот болотами и устьем Одера, основали чисто мужскую общину. В обычных условиях Танатц так представлял бы себе рай земной, но штука в том, что всем этим людям разлука с «Дорой» невыносима — «Дора» была дом, и по дому они соскучились. Их «освобождение» стало изгнанием. Поэтому здесь, на новом месте, они устроили гипотетическую субординацию СС — уже не ограничиваясь тем, что Судьба назначила им тюремщиками, они для своих игр умудрились придумать поистине противных воображаемых друзей-нацистов, от Schutzhäftlingsführer до Blockführer, а также обустроить внутреннюю иерархию: Lager и Blockältester, Каро, Vorarbeiter, Stubendienst, Läufer[376] (этот последний — шестерка или посыльный, однако так же, по случаю, в немецком называют шахматного офицера… если б видели вы, как несется он каждый день по мокрым лугам спозаранку, и красные одеянья его завиваются и трепещут, потемнев почти до оттенка древесной коры средь водянистых холмов, вы бы отчасти постигли его истинное предназначенье в этой общине: он — носитель священных стратегий, дипнот совести, и когда приближается он по камышовым низинам утра, вас берут за склоненную холку и суют мордой в боковые частоты Великого Мига, ибо Läufer здесь так свят, что дальше некуда, это он доставляет сообщения на руинозную грань зримого Лагеря и незримого СС).

На вершине всей конструкции — Schutzhäßlingsßhrer Бликеро. Имя пробралось аж в эту восточную даль, будто само играло за своего носителя ретираду, за последний рубеж на Люнебургской пустоши. Он — наикошмарнейший призрак Зоны. Он злокачествен, им пропитались растягивающиеся летние ночи. Словно червивый корнеплод, меняется он, тянется к зиме, белея, к лености и гладу. Кого еще могли 175-е избрать верховнейшим своим притеснителем? Власть его абсолютна. И напрасно вы думаете, будто на самом деле не выжидает он у разбомбленного и заржавленного нефтеперегонного завода, под извивами лестничных пролетов, за цистернами и башнями, не ждет первого рассветного гонца в карминной юбке с вестями о том, как прошла ночь. Ночь — дражайший его интерес, посему следует ему доложить.

Это фантомное командование СС строится не на том, что узники знали в «Доре», — скорее на том, каким они представляли себе Ракетную структуру в «Миттельверке» по соседству. A4 тоже по-своему скрывалась за неприступной стеной, что отделяла подлинные боль и ужас от призванного избавителя. Присутствие Вайссмана/Бликеро, коробясь и трепеща, преодолело стену, проникло в зловонные бараки, устремляясь к чужой форме, подобно словам, что ищут дорогу сквозь грезы. Услышанного 175-ми от подлинных эсэсовских охранников хватило, чтоб Вайссмана возвысили на месте, — те, его собственная братская элита, не знали, что задумал этот человек. Когда в пределах слышимости появлялись узники, охрана переставала шептаться. Но эхом отдавался их страх — не перед Вайссманом лично, а перед временем самим, столь отчаянным, что он мог теперь по-хозяйски перемещаться по «Миттельверке»; временем, что даровало ему власть — не такую, как в Аушвице или Бухенвальде, власть, что им самим не снести…

Сейчас при имени Бликеро очко у Танатца чуть сжимается. Нет, он вовсе не думает, что имя сюда, например, подбросили. Паранойя для Танатца — не основная проблема. Его только беспокоит, что ему вообще про это напомнили — напомнили, что с того полудня на Пустоши, когда запустили 00000, ни словечка не доходило до него о статусе Бликеро: жив ли, мертв, у власти ли, в бегах. Танатц и сам не знает, что предпочтительнее. Пока плыл «Анубис», можно было не выбирать: воспоминание могло забыться так далеко позади, что однажды «реальность» потеряла бы значение. Конечно, это было. Конечно, этого не было.

— Нам кажется, он где-то есть, — сообщает Танатцу представитель городка, — жив и в бегах. Мы время от времени кое-что слышим — и это вполне похоже на Бликеро. Вот мы и ждем. Он нас отыщет. У него тут уже есть готовая опора.

— А если он тут не останется? — из чистой пакости. — Что, если посмеется над вами и пойдет дальше?

— Тогда я не могу объяснить, — собеседник отступает, пятится обратно в дождь, — это вопрос веры.

Танатца, поклявшегося никогда больше не искать Бликеро, после 00000-то, плашмя лупит клинок ужаса.

— Кто ж ваш гонец? — вскрикивает он.

— Сами идите, — процеженный шепот.

— Куда?

— На нефтезавод.

— Но у меня сообщение для…

— Сами и несите…

Белый «Анубис», отчалил к спасению. А здесь, в кильватере — недоходяги, плещутся и тонут, вязнут в трясине и волочатся пешком, бедные пассажиры на закате, сбившиеся с пути, спотыкаются об друг-дружьи обломки, объедки, унылый мусор воспоминаний — больше ничего им не осталось, — ворочаются, мешаются, вздымаются, опадают. Люди за бортом — и наши общие черепки…

Танатц остается трястись и яриться под упрочившимся дождем, под аркадой из песчаника. Мне полагалось плыть дальше, хочется заорать ему — вот он и орет.

— Мне не полагалось оставаться с вами, отбросами… — Где апелляционный суд, что выслушает его печальную повесть? — У меня палуба из-под ног ушла! — Какой-то кашевар поскользнулся в луже элитарной блевотины и расплескал целую гальванизированную канистру взбитой желто-куриной тошноты по всему правому борту прогулочной палубы, Танатц не заметил — Маргериту искал… Какая жалость, les jeux sont faits, никто не слушает, и «Анубис» ушел. Уж лучше тут, с плавучим мусором, Танатц, и не угадаешь, какой солнечник из-под воды засветит, оберста Энциана спроси, он знает (средь пустошей Мира есть ключ… и его не найти на борту белого «Анубиса», ибо все ценное там майнают за борт).

И вот… Танатц у нефтезавода, приперт к гудронной стене, скумбриевые зенки пузырятся из теней мокрого шерстяного воротника, сплошь чернобелых, сильно испуган, дыханье курится из уголков рта, а в gassen меж тем заново отрастает зеленая заря. Его здесь не будет, он просто умер просто умер? Тут же «грань», нет? поверхность стыка двух миров… ну да, но которых двух? Нечего рассчитывать, что его спасет какой-никакой позитивизм, это и в Берлине не помогало, до Войны, на сеансах у Петера Саксы… только мешало, остальным не терпелось, он их раздражал. Ширма слов меж ним и непостижимым всегда была лишь тактической уловкой… от нее ни на гран не свободнее. А нынче в ней и вовсе смысла, считай, нет. Он знает, что Бликеро существует.

То был не сон. Даже не надейся. Рано или поздно случится перелом в очередной лихорадке, она выпустит тебя на волю в прохладную реальность комнаты… да вовсе не нужно тебе выполнять столь долгое и сложное задание, нет, сам же видишь, то был просто жар… не взаправду…

На сей же раз взаправду, Бликеро, живой или мертвый, — взаправдашний. Танатц, уже несколько помешавшись от страха, хочет его спровоцировать, больше нет сил ждать, хочется выяснить уже, что по требуется, дабы перетащить Бликеро через грань. Какая капитуляция с воплями и вилянием жопой приведет его назад…

Приводит это лишь русскую полицию. Существует рабочая договоренность о пребывании в границах 175-штадта, о которой Танатцу, разумеется, никто не сказал. Нефтеперегонный завод был печально известен как «плешка», пока русские не провели серию массовых облав. Вдоль по дороге попрыгунчиком уносится вдаль последнее гаснущее эхо Хорала 175-штадта — некий певомый жуткий привет педерастии, что-то вроде

Нямки-бомки и попси-бой,

Если я дегенерат, то и ты такой…

— Нынче нам только вы, туристы, и достаетесь, — грит франтоватый шпак с белым платочком в нагрудном кармане, подхихикивая из теней под полями шляпы. — Ну и, понятно, шпионы забредают.

— Я не такой, — грит Танатц.

— Не такой, а? Рассказывайте.

Да уж, задачка. Меньше чем за полдня Танатц перешел от полного отсутствия необходимости беспокоиться или даже думать о Бликеро к постоянной потребности хоть как-то его формулировать, дабы потешить любознательность всякого бродячего лягаша. Вот один из первых его уроков недоходяжества: ему не избежать никаких последствий, что он сам себе подстроил, — разве только случайно.

К примеру, на окраинах Штеттина группа польских партизан, только что прибывшая из Лондона, случайно принимает полицейскую машину за ту, в которой везут в тюрьму антилюблински настроенного журналиста, палит ей по шинам, с ревом набрасывается, приканчивает водителя, ранит гражданского клюя и сбегает, волоча за собой Танатца, будто мешок картошки.

— Я не такой, — грит Танатц.

— Блядь. Не врет.

Его вываливают из дверцы в становище ПЛ несколькими милями дальше. Там его загоняют за проволоку вместе с 1999 остальными, которых отправляют на запад, в Берлин.

Много недель он мотается в товарняках, висит на поручнях назначенного ему вагона, пока кто-нибудь отсыпается на клочке соломы, который он только что освободил. Потом меняются местами. Так легче не заснуть. Каждый день Танатц видит с полдюжины ПЛ, которые задремывают и выпадают из поезда, — иногда забавно, но гораздо чаще нет, хотя юмор у ПЛ очень зависит от ситуации. Ему штампуют резиной руки, лоб и жопу, его дезинсектируют, зондируют, пальпируют, именуют, нумеруют, консигнируют, инвойсируют, направляют не туда, задерживают, игнорируют. Он попадает в бумажную хватку русских, английских, американских и французских телесных маклеров и избегает ее, снова и снова по оккупационному кругу, начинает узнавать лица, кашли, пары сапог на ногах новых хозяев. Без пайковой карточки или Soldbuch[377] ты обречен перемещаться партиями по 2000 от центра к центру, по всей Зоне — быть может, вечно. Поэтому где-то средь прудов и столбов ограды под Мекленбургом Танатц обнаруживает, что никакое он не исключение. На вторую ночь в теплушке у него крадут ботинки. Его сражает глубокий бронхиальный кашель и жар. Неделю никто не приходит его осмотреть. За две таблетки аспирина ему приходится брать за щеку у дежурного санитара, который уже полюбил жесткобородые щеки, пламенеющие при 103° у его бедер, дыханье печи у себя под яйцами. В Мекленбурге Танатц крадет окурок у спящего однорукого ветерана, и его полчаса мутузят и пинают люди, чьего языка он никогда раньше не слышал и на чьи лица ему так и не удается взглянуть. По нему ползают гниды, не сильно даже раздосадованные, что он попался им на пути. Хлеб его насущный днесь отбирает другое ПЛ — щуплее Танатца, но с таким видом, будто имеет право: такой вид Танатц может в лучшем случае лишь изобразить, и потому боится бросаться в погоню за печеночного цвета спиной в рванине, за копной волос на жующей голове… а другие смотрят: женщина, что всем рассказывает, как Танатц по ночам пристает к ее малютке (Танатц же и взглядом с ней встретиться не может, потому что да, ему хочется — стянуть со стройненькой хорошенькой пубертатки широченные солдатские штаны жесткий пенис меж бледных ягодичек так напоминает ему о Бьянке покусывать мякишно-мягкие бедрышки изнутри оттянуть за длинные волосы назад открыть горло Бьянка пусть стонет двигать ее головой как же ей это нравится), и славянин с низким лбом, вынуждавший Танатца после отбоя ходить на охоту за бычками, отказываться от сна не столько ради того, чтобы случайно и впрямь отыскать бычок, сколько ради права славянина этого требовать, — этот славянин тоже смотрит — да весь круг врагов наблюдал изъятие хлеба и неспособность Танатца к погоне. Суд их ясен, такая в глазах у них ясность, какой на «Анубисе» Танатц и не видал никогда, честность, коей ему не избежать, от коей не отмахнуться… наконец, наконец он вынужден лицом к лицу, буквально собственным лицом, встретиться с прозрачностью, с подлинным светом этого…

Потихоньку-помаленьку память его о том последнем ракетном запуске на Пустоши проявляется. Лихорадки оплавляют, боль удаляет примеси. Постоянно возвращается образ — в грязно-буром, почти черном глазу отражается ветряная мельница и зазубренная сеточка визирных нитей из древесных ветвей силуэтом… боковые двери мельницы распахиваются и захлопываются, как шаткие ставни в грозу… в небе радужки одно облако, словно скорлупка моллюска, оно подымается, по краям очень фиолетовое, клуб от взрыва, на горизонте что-то светло-охряное… поближе кажется, что это фиолетовое огрызается на желтое, окружает, а желтое ярчает, желтые кишки затеняются темно-лиловым, которое переливается наружу, все дальше наружу выпуклой кривою к нам. Странное (не то чтобы хотелось портить эту живописную сцену, но), довольно странное дело, прикиньте: на Люнебургской пустоши нет ветряных мельниц! Танатц даже по-быстрому проверил, просто убедиться: не-a, никаких мельниц, ладно, тогда откуда в глазу у Бликеро, глядящего на Пустошь, взялась мельница, а? Ну, честно говоря, сейчас в нем никакая не мельница, в нем отражается бутылка джина. Только на Пустоши и бутылки джина нет. Но мельница — отражалась. Что это? Может ли статься, что глаза Бликеро, в которых Грета Эрдман видела карты его Царства, специально для Танатца отражают прошлое? Вот было бы странно. Отвернись — и что бы ни проходило в этих глазницах, все потеряется. Лишь фрагменты засекаешь время от времени. Катье — оглядывается через плечо на свежие рубцы от хлыста. Готтфрид в строю на утренней поверке, все тело обмякло, ни дать ни взять вандерфогель, ветер крупной зыбью вздувает форму на спине от суковатых изгибов бедер, волосы развеваются, нахальная кривоватая улыбочка, рот приоткрыт, челюсть вперед, очи долу. Собственное отражение Бликеро в овальном зеркале, старое лицо — собрался напялить парик с челочкой, под пажа, а-ля Леди Дракон, и вот он медлит, заглядывает глубже, лицо спрашивает чего? что ты сказал? парик отведен в сторону и чуть ниже, чтобы стать еще одним лицом в тяжелых париковых тенях почти невидимым… но, вглядевшись, различаешь, как проступают гребни костей и жировые поля, обындевело и бело колеблется, маска в руке, поверх теней в полом пространстве капюшона — два лица глядят теперь на Танатца, и Танатц, ты что, собрался этого человека судить? Танатц, неужто не любил ты хлыст? Неужто не томился по шороху и вздоху дамских одежд? Неужто не хотел убить дитя, которое любил, весело прикончить тварь столь беззащитную и невинную? Оно подымает к тебе взор — в наираспоследнейший миг, доверяя тебе, и улыбается, складывает губки к поцелую, и тут же удар обрушивается ему на череп… что может быть лучше? Вот тогда вопль разламывается у тебя в груди, внезапное, плотное явленье утраты, утраты навсегда, необратимый конец любви, надежды… вот ты кто наконец — уже не оспоришь… (но сколько страха, когда принимаешь ее, змеиную морду — распахиваешь руки-ноги, дозволяешь войти в тебя, в твое подлинное лицо оно убьет тебя, если…)

Все это и многое другое он теперь рассказывает Шварцкоммандо. Неделю кричал я таю, кричал я видел «Шварцгерэт» всякий раз, когда за текучими проволочными заборами, на золоотвалах или переездах появлялось черное лицо, — и вот весть разнеслась. Однажды за ним приходят: поднимают его с соломы, от угольной пыли черной, как они сами, — поднимают легко, точно младенца, по доброте смахивают щелчком таракана у него с лица — и переносят, дрожащего, забирают, стонущего, на юг к Эрдшвайнхёле, где все они сидят вокруг костра, курят и жуют, взоры устремлены на посиневшего Танатца, который молол языком семь часов без остановки. Только у него есть некоторым образом привилегия рассказать историю досюда, он же проигравший, неудачник, и

Дурак, ему-в-любви-не, везет,

Ночами-не-отходит от, стола…

Но выиграл Верховный Банкомет,

Сдав по-паре-карт добра и зла…

Дурак не ставит все-на-кон, и-он не-ме-тит, высоко,

Он-знает: про-иг-раешь раз — и-снова прои-гратъ-легко!

Он в вечном проигры-ше-у, любви

И каждую ночь оди-но-о-о-ок!

Он потерял Готтфрида, потерял Бьянку и лишь теперь, когда прошло столько времени, начинает понимать, что это был один и тот же проигрыш — одному и тому же выигравшему. Временную последовательность он теперь забыл. Не знает, какое дитя потерял первым, и даже — вздымаются шершневые тучи памяти — даже не два ли это разных имени одного и тоже ребенка… но затем в треске чужого плавучего мусора, острых краев и высокоспиновых, понимаете ли, скоростей он соображает, что не может долго держаться за эту мысль — вскоре он уже барахтается в открытой воде опять. Но он вспомнит, что держался за нее, хоть и недолго, видел текстуру и цвет, чувствовал щекой, просыпаясь от близости пространства сна, — что двое детей, Готтфрид и Бьянка — одно и то же…

Он потерял Бликеро, но не так взаправду. После самого последнего запуска, невспомненных ночных часов до Гамбурга перескок из Гамбурга в Быдгощ в краденом «Р-51 мустанге» был настолько явно «Прокаловски-слетает-с-небес-в-машине», что Танатц стал воображать, будто избавился и от Бликеро, только на тот же самый, весьма условный металлический манер. И верно, металл уступил место плоти, поту, долгим болтливым ночным встречам, Бликеро — сидя по-турецки, запинаясь себе в промежность я нь-нь-нь-нь… «Не могу», Бликеро? «Не мог»? «Неравнодушен»? «Ною»? Той ночью Бликеро предлагал все свое оружие, выкладывал все карты своих капониров и лабиринтов.

На самом деле Танатц спрашивал: когда мимо проносятся смертные лица, уверенные, самосогласованные и меня ни фига не видят — они взаправду? Они вообще души? или всего лишь симпатичные скульптуры, залитые солнцем лики облаков?

И: «Я не могу ведь их любить?»

Но не дает Бликеро ответа. Глаза его мечут руны силуэтами мельниц. Пред Танатцем теперь мелькает череда сцен, кем-то подаренных. Энсином Моритури — пол из банановых листьев где-то под Малабакатом на Филиппинах, конец 44-го, в каплях солнца ерзает младенец, ворочается, пинается, подымая пыль с высыхающих листьев, а над головой ревут особые ударные части, «зеро» уносят товарищей прочь, наконец-то, как падшие цветы сакуры — этот любимый образ камикадзэ — по весне… Гретой Эрдман — мир под поверхностью Земли или грязи — он ползуч, как грязь, но кричит, как Земля, со спрессованными в слои поколениями тяготений и утрат, к ним относящихся, — утрат, неудач, последних мигов, за коими следуют пустоты, вереницей уходящие назад, череды герметических пещер, запутавшихся в удушенных слоях, тех, что навсегда потеряны… кем-то — кто его знает, кем? — вспышкой Бьянка в тонкой хлопковой сорочке, одна рука назад, гладкая пудреная полость под мышкой и скачущий изгиб одной маленькой груди, опущенное лицо, все, кроме лба и скулы, в тени, поворачивается сюда, вот ресницы, только бы поднялись, молишься ты… увидит ли она тебя? навсегда завис на шарнире сомненья, вечной сомнительности ее любви…

Они ему помогут справиться. Эрдшвайнхёлеры будут сидеть всю ночь под этот безостановочный разведбрифинг. Танатц — тот ангел, на которого они и надеялись, и логично, что он появился теперь, в тот день, когда у них наконец собрана целиком Ракета, их единственная A4, которую за лето натаскали по кусочкам со всей Зоны, от Польши до Нижних Земель. Верил ты или нет, Пустой или Зеленый, пиздострадалец или политический безбрачник, боролся за власть или равнодушно нейтралил, все равно у тебя было ощущение — подозрение, латентное желанье, некая тайная десятина души, что-то — Ракеты. Это «что-то» Ангел Танатц сейчас и просветляет, каждого — по-своему, ибо слушают все.

Когда же он закончит, все они будут знать, что такое «Шварцгерэт», как его использовали, откуда запускали 00000 и куда она была нацелена. Энциан мрачно улыбнется, подымется, закряхтев, на ноги, решение уже принято за него много часов назад, и скажет:

— Что ж, давайте глянем в расписания. — Его соперник в «Эрдшвайнхёле» Пустой Йозеф Омбинди хватает его за руку:

— Если чем-то…

Энциан кивает:

— Ты бы организовал нам охрану строгого режима, ‘kurandye[378]. — Так он Омбинди не называл уже довольно давно. Да и не мелкая это уступка — предоставить Пустым контроль за расписанием дежурств, по меньшей мере — пока длится это их путешествие…

…которое уже началось, ибо полутора уровнями ниже мужчины и женщины взялись за лебедки, тросы и сбруи, аккуратно затаскивают каждую секцию ракеты на отдельную транспортировочную тележку, другие шварц-коммандос ждут кожаными и синецветочными колоннами на рампах, выводящих наружу, вдоль нынешних и будущих векторов, растянутых меж деревянных рельсов и пазов, Пустые, Нейтральные и Зеленые теперь все вместе, ждут, или тащат, или надзирают, некоторые заговорили друг с другом впервые после того, как начался раскол по линиям расовой жизни и расовой смерти, это сколько ж лет назад, а вот примирились в единственном Событии, что одно и могло свести их вместе (я не мог, знает Энциан — и содрогается от того, что произойдет, когда все закончится, — но, быть может, этому и должно длиться всего долю дня, ну почему вдруг не хватит? попробуй сделать так, чтобы хватило…).

Мимо вниз по склону проходит Кристиан, оправляя на себе тесьмяный ремень, без куража идет — позапрошлой ночью во сне ему явилась его сестра Мария и сказала, что не желает никому отмщенья, а также пусть он доверяет нгарореру и любит его, — поэтому их с Энцианом взгляды теперь встречаются, не то чтобы забавляясь, пока еще вполне без вызова, но вместе глаза их знают больше, нежели прежде, и рука Кристиана в миг минованья взбрасывается в полуприветствии-полуторжестве, нацелена к Пустоши, на северо-запад, в сторону Царства Смерти, и рука Энциана двигается так же, iya[379], ‘kurandye! и на миг две ладони скользят и задевают друг друга, да, соприкасаются, и касания этого и доверия — хватает на текущий миг…

□□□□□□□

Кто бы мог подумать, приятная местность какая, да, если изнутри взглянуть, ничего так себе. Хоть здесь и присутствует злодей, серьезный, как сама смерть. Эдакий Папаша типичного американского подростка, из эпизода в эпизод старается прикончить собственного сынка. И пацан это знает. Вы прикиньте. Покамест ему удавалось избегать каждодневных отцовских козней — но кто сказал, что он и дальше будет ускользать?

Он паренек бодрый и довольно отважный — и, говоря вообще, папашу особо не винит. Старичина Бродерик — просто дурной убивец, ох ты батюшки, что ж он еще-то придумает…

Тут у нас — гигантское государство-фабрика, Град Будущего, где полно экстраполированных небоскребов 1930-х годов, с балконами и стремительными фасадами, тощеньких хромовых кариатид с пышными челками, всех мыслимых пород элегантных воздушных кораблей, парящих в грохоте и безмолвии городских бездн, золотых красоток, что загорают в садах на крышах и поворачиваются вам помахать, когда пролетаете мимо. Ракетенштадт.

А внизу по ветреным дворам и переулкам, вверх-вниз по лестницам бегают тысячи детишек, на головенках ермолки с пластиковыми пропеллерами, что трещат на ветру, сливаясь в круги, детки эти на посылках среди пластиковой зелени, носятся меж пластичных контор… Вот тебе меморандум, Эния, ступай отыщи Светозарную Пору (Елки-палки! А она что, потерялась? Папаша, видать, снова за свои фокусы!), поэтому — опять в бурленье коридоров, где куролесят собаки, где велосипеды, совсем юные хорошенькие секретарши на роликах, продуктовые тележки, круглые шапочки вечно вихрятся под огнями, на каждом углу дуэли на капсюльных или водяных пистолетах, детки ныряют за искрящиеся фонтаны ПОГОДИ-КА это ж настоящий пистолет, это ж взаправду пуля ззззиннннь! попытка засчитана, Папаша, но сегодня ты не так востер, как Малыш!

Вперед, спасать Светозарную Пору, коллегами Папаши из каких-то зловещих соображений отделенную от 24-часовых суток. Перемещаться уже затруднительно — целая система зданий, которые движутся под прямыми углами в пазах уличной сети Ракетенштадта. Также можно подымать или опускать само здание, этажей десять в секунду, до желательных высот или подземных уровней, будто шкипер подлодки перископом орудует, — хотя некоторые пути для тебя недоступны. Другим доступны, а тебе нет. Шахматы. Цель твоя — не Король, тут нет Короля, но преходящие мишени, вроде Светозарной Поры.

Бздынъ вдруг является пацан с вертящейся шапочкой, вручает Ленитропу еще одно послание и усвистывает опять. «Светозарная Пора в плену, если хочешь увидеть ее, приходи на показ для всех заинтересованных клиентов по данному адресу в 11:30 утра»… в небе, явился-не-запылился, проплывает белый циферблат, хм-м всего полчаса на сборы моей спасательной команды. В ней — Миртл Магиус, которая прилетает сюда в свекольного цвета платье с подложенными плечиками, из волос еще бигуди не выпутались, а на лице — тугая хмурь, мол, из Страны Грез вытянули… потом негр в жемчужном «зуге» и инвернесском плаще с капюшоном, зовут Максимилиан, высокая напомаженная прическа квадратом, сверхтонкие усики — он примчался со своей «крышевой» работы: уч тивый управляющий клуба «Мум-баюмба», где аристократия с Бикон-стрит что ни ночь трется подле алкашни и наркоманья из Роксбери, ага, приветьк, Энья, от-т он я! Здарова, малыша Мирть, хья, хья, хья! Чё за гонка, чув-вак? Поправляет гвоздичку в петлице, озирает комнату, все на месте, за исключеньем этого Мар-селя, но чу — знакомая музычка из музыкальной шкатулки, да, старомодная мелодийка Стивена Фостера, и точно, в балконное окно — сам Марсель, механический шахматист времен еще Второй империи, сконструированный столетье назад для великого фокусника Робер-Удена, весьма серьезного вида французский мальчишка-беженец, смешной причесон — волосы идеально обруливают уши, ни с того ни с сего начинаясь после четвертьдюймовой полоски голой пластиковой кожи, черные волосы, блестящие обувным лаком, очки в роговой оправе, держится довольно прохладно, к сожалению, с людьми слишком буквален (представьте, что было в первый раз, когда Максимилиан в-хай-де-хо-ивает такой, пальцы врастопырку, видит этого металлически-эбонитово-пластикового юного Марселя и ляпает: «Эй, чел, давай пять кожаных, чувак!» — так вот, Марсель не только дает ему выволочку за кожу — кожу во всех смыслах, — о нет, это лишь внешний уровень, дальше мы получаем долгую рацею о понятии «давания», которая тоже длится некоторое время, а потом — потом он принимается за «Чела». Эта телега обстоятельна до утомления. Фактически, Марсель и посейчас ее отнюдь не завершил.) Но все равно его изощренный мозг работы XIX века — подумать только, какое для этого понадобилось человеческое искусство, а напрочь утрачено, утрачено, как птица додо, — верно служил Чеканутой Четверке в невероятном множестве стычек с Папашиной Порчей.

Но где же в Марселе карликовый гроссмейстер, маленький Иоганн Аль-гайер? где пантограф, магниты где? Да нигде. Марсель — действительно механический шахматист. Внутри — никакой липы, что придала бы ему хоть маленько человечности. Собственно, в ЧЧ все чем-нибудь одарены и тем самым несколько обездолены — из-за своего дара несовместимы с человеческой жизнью. Миртл Магиус специализируется на магии. Умопомрачительные подвиги, людям неподвластные. Она утратила уважение к человечеству — люди неуклюжи, неудачливы, ей и хотелось бы их любить, да только любовь — единственная магия, что ей не дается. Любовь заказана ей навсегда. Прочие в ее сословье — либо гомосексуалисты, либо фанатики закона-с-порядком, либо отправились в престранные богоискательства, либо так же нетерпимы к неудаче, и хотя подружки ее — Мэри Марвел, к примеру, и Диво-Девушка — все время приглашают ее на вечеринки знакомиться с подходящими мужчинами, Миртл знает, что все это без толку… Что до Максимилиана, у него — врожденное чувство ритма, и это подразумевает любые ритмы, включая космический. А значит, никогда не бывать ему там, где поджидает бездонный люк человеческий, где из высокого окна, визжа бомбою, вылетает сейф: Максимилиан — лоцман мерзейших минных полей Земли, если только мы не будем отставать, станем держаться его как можно ближе, однако рок его — никогда не углубляться в опасность дальше ее щегольской наружности, первой пробежки мурашек по коже…

Превосходная команда, почти готова отправиться за Светозарной… а кстати? у Ленитропа-то какие дар и Черная Червоточина? Ай, да ладно вам… э-э, Светозарной Порой, собирают причиндалы, Миртл носится туда-сюда, материализуя то и сё:

Потальный Портал, мост Золотые Ворота («Ну что, берем?» — «Э-э, давай-ка вон на тот еще разок поглядим? там этот, как его, э…» — «Бруклин?» — «…ну старомодный такой с виду…» — «Бруклинский Брод?» — «Ну да, этот самый, с остренькими такими еще… как их там…»).

Бруклинский мост («Видишь ли, Миртл, в сцене погони нам следует соблюдать пропорции…» — «Иди ты». — «Если б мы были в скоростных автомобилях, тогда нам, конечно, можно было взять Золотые Ворота… а если по воздуху носиться, нужно что-нибудь постарше, поинтимнее, почеловечнее…»).

Пара в высшей степени элегантных «роллс-ройсов» («Не валяй дурака, Миртл, мы ведь договорились уже? Никаких автомобилей…»).

Маленький пластиковый руль от детской машинки («Ой ну ладно, я знаю, вы меня за старшего не признаете, но послушайте, давайте подходить разумно…»).

Удивительно ли, что сложно особо полагаться на этих идиотов, всякий день выступая на битву с Пагубным Папсиком? Ни тебе отчетливых векторов, ни силовых линий, ни сотрудничества. Решения никогда не принимаются — в лучшем случае умудряются возникнугь из хаоса жалоб, капризов, глюков и всеобщего ослизма. Не боевая команда, а гадюшник: истерики, нытье, капризы да обидки, и ни одной редкой или сказочной птахи в этом гнездышке. Выживает команда, похоже, лишь благодаря слепой судьбе, что на ощупь пробирается по тяжким небесам из фальшивого мрамора, по одной Титанической Ночи за раз. Вот поэтому Ленитроп нынче наблюдает свою коалицию с равно высокими надеждами на успех и на провал (нет, они не взаимоуничтожаются в апатии — звучат громким диссонансом, что острыми ножами растопыривается внутри). Его раздражает, что он так разделен на ся, так совершенно не способен примкнуть ни к одной стороне. Тем, кого старые пуританские проповеди клеймили как «равнодушных витий мира», нелегко влечься по стезе, Капы-в-Танках, если вам не видно, это не значит, что его там нет! Энергия внутри столь же реальна, столь же обязательна и неизбежна, как и та, что явлена снаружи. Когда в последний раз вы ощущали себя вовсю тепленьким? э? Равнодушные витии — такие же люди, как герои и мерзавцы. Им во многом выпадает больше напастей, нет? Давайте-ка вы, где б вы ни были, городская публика иль сельские жители, в подоткнутых одеялках или в переполненном автобусе, прям сейчас повернетесь к ближайшему Равнодушному Витии, хоть бы и собственному отраженью в зеркале, и… просто… споете:

Эй, дру-жище, привет, ша-бёр!

Хватит дуть-ся, есть разговор:

Что мы как чркие, ласки — днем-с-огнем, словом-не обмолвимся, у-лыбкой не мигнем? Я тебе так ска —

Жу, прия-тель, слышь сюда:

Тут не жисть-а сплошь байда…

Так, может, нам плечом к плечу и будет по пути, а

Там успеет рас-свести!

Теперь все вместе…

Пока 4-ка облачается, голоса еще некоторое время поют — в зависимости от того, насколько каждому не наплевать; Миртл выставляет напоказ щедрые просторы потрясных ляжек, а Максимилиан щерится снизу под юбки тараторящего без умолку персика, отчего смущенно хихикает подросток Марсель — в развитии, пожалуй, несколько заторможенный.

— Ну а теперь, — Ленитроп с дурошлепской заискивающей улыбочкой, — настало время сделать Паузу, Которая Освежает! — И ныряет в ледник, не успевает замереть эхо Миртлиного «Ох, господи»… свет холодной лампочки-крохотули окрашивает в синь летней ночи лицо Ленитропу, тень-отпрыску Бродерика и Наллины, их непризнанному сыну, чудовищному чаду, что родилось с гидравлическими захватами вместо рук, коим ведомо лишь, как тянуться и хватать… и сердцем, что слышимо булькает, как в животе у смешного толстяка… но поглядите, как недоуменно, как раскрепощенно его лицо — было — в те 1 ½ секунды в тусклом тленье старого простецкого ледника, что бубнит себе на своем «келвинатор»-бостонском диалекте:

— Ой да заходь, Энья, тута у мя в животьке мил-да-ласково, и добряков завались, и «Мо-окси» е, и здоровенькие «Бэби-Ру-угы»… — Вот он идет между полок-до-неба и еды-горой, сиречь пищеградов Хладоляндии (только осторожней, глядишь — и фашизмом пахнёт, за сластями карамельных расцветок таится термодинамический элитизм яснейшего пошиба, лампочки можно и свечками заменить, радио может заткнуться, но главная функция Энергосети в этой Системе — ледничество: снова замораживать бурные циклы дня, дабы сберечь этот мирок без запаха, этот кубик неизменности), штурмует хребты сельдерея, где чуть поодаль высятся глянцевые сырницы с буквами, поскальзывается на масленке, чавкает арбузом до самой корки, весело дрейфит вокруг бананов, взирает на ярь-медянку плесенных поползновении на заскорузлых пажитях старой и уже неузнаваемой запеканки… бананы! ко-кому взбрело в голову класть бананы…

Вхо-ло-ди ль или-же-ник!

О не-не-не ни-ни-ни!

Чикита Банана грит низзя! Какая-нить жуть случицца! И кому это понадобилось? Вряд ли Мамаше, а Хоган просто втюрился в Чикиту Банану, Эния частенько заходит, а братец сидит, банановую этикетку на вставший хуй себе присобачил, чтоб сподручнее справляться, весь ушел в дрочевые фантазии: засадить бы этой латине, миленькой, хоть и постарше будет, пока она в шляпке, гигантской не шляпке даже, а целом фруктовом рынке, и с дерзкой такой улыбкой ¡Ай, ай, какие же вы, янки, страстные!…вдоба-авок Папаше навряд ли, нет Папаша ни за что, но если это (тут никак холодает?) никто из нас, то (что творится с пластинкой Костыля Джоунза «Прямо фюреру в лицо», которая играет где-то в гостиной, почему звук глохнет?)… если это не я сам ненароком (осмотрись, петли какие-то скрипят), и, может, это значит, что я схожу с ума (с чего это лампочка разгорается, что за…) БАЦ в общем кто бы так ни поступил, безрассудно наплевав на рекламные объявления «Юнайтед Фрут» по радио, он к тому же только что захлопнул в леднике юного Энию, и последнему теперь остается рассчитывать лишь на Миртл, чтоб его отсюда вытащила. Стыда не оберешься, как черт знает что.

— Верно мыслишь, начальник.

— Ух, М. М., сам не знаю, что случилось…

— Нашел чем удивить. Хватайся за мой плащ.

Фьють…

— Фу. Ну что, — грит Ленитроп, — э-э, все ли мы…

— Светозарная Пора уже, вероятно, за много световых лет отсюда, — грит Мирт, — а у тебя сосулька соплей на носу. — Марсель подскакивает к рулям мобильного здания, морзит Ключевому Контролю запрос на разрешение всенаправленной предельной скорости, кое иногда предоставляется, а иногда нет, в зависимости от тайного процесса в среде разрешателей; одно из заданий 4-ки — этот процесс открыть и довести до сведения мира. На сей раз им достается Медленный Ползок, Пригородные Векторы — нижайший статус уличного движения в Ракетенштадте, присвоенный в письменной истории всего лишь раз — индейскому гомосексуалисту-детоубийце, который после акта любил вытирать свой орган о Флаг и т. д…

— Блять! — орет Максимилиан на Ленитропа, — Медленный Ползок, Пригородные Викторы! и вот какого хуя нам делать, чувак, — вплавь, что ли?

— Э, Миртл… — Ленитроп с некоторым почтением подступает к М. М., — э-э, ты не могла бы… — Господи, каждый раз на том же самом месте — как же Миртл хочется, чтобы Лохопендрик Ленитроп уже прекратил это свое соплежуйство и стал наконец мужчиной! Она закуривает, сигарета свисает из угла рта, в волосах золото; Миртл выпячивает противоположное бедро и вздыхает:

— Щас будет, — это чучело уже раздражает ее кошмарно…

И — Чу! магия сработала, вот они уже несутся по улицам-коридорам Ра-кетенштадта, аки некое длинношеее чудище морское. Ребятня муравьями вскипает на паутинках виадучных арок в вышине над городом, что окаменевшим испанским мхом застывают в полуколлапсе, ребятня переваливает через воздушные перила и сыплется на дружескую спину гладкого чудовища-градохода. Перелезает из окна в окно — все так осияны благодатью красоты, что не падают. Некоторые, само собой, — соглядатаи: вот эта хорошенькая малютка, например, с медовыми кудряшками, сарафанчик в голубую клеточку, голубые гольфики — сидит под горгульей на окне, подслушивает Максимилиана, который пустился в тяжелый запой, едва здание стронулось с места, а теперь принялся за долгое обличение Марселя, неуклюже прикрывая свою диатрибу якобы научными попытками установить, поистине ли можно полагать, будто Галльский Гений располагает какой бы то ни было «душой». Юная девица под горгульей все стенографирует. Это ценные данные для ведения психологической войны.

Впервые становится очевидно, что 4-кой и Папашиным заговором их мир не исчерпывается. Их борьба — далеко не единственная, даже не самая-самая. И впрямь: есть не только множество других борений, но и зрители, которые смотрят, как полагается зрителям, их сотни тысяч, сидят в этом затрапезном желтом амфитеатре, одно место за другим, ряды и ярусы на бесконечные мили ныряют к огромной арене, буро-желтые огни, на каменных склонах повыше разбросана еда, разломанные булочки, арахисовая скорлупа, кости, полупустые бутылки с зеленой или оранжевой сластью, костерки в крохотных укрывищах от ветра, что устроены под углами там, где стесаны сиденья, мелкие ложбинки в камне и кострище вишневых углей, на которых старухи готовят жорево из собранных отбросов, крошек, хрящей, греют на тонких сковородках, где кипит серая жирная вода, а вокруг сбираются лица детей, что ждут еды, а на ветру смуглый молодой человек, скользкий юный нож, что поджидает твою горничную за железными воротами каждое воскресенье, уводит ее в парк, к авто какого-то незнакомца и к той разновидности любви, что вам и не снилась, стоит теперь — волосы на ветру неухожены, голова отвращена от огня, холод пробирает его, горный холод в висках и под самым подбородком… а подле иных костров шушукаются женщины, вот одна выгибается то и дело поглядеть на сцену многими милями ниже, не начался ли очередной эпизод, — мимо носятся толпы студиозусов, черных, как вороны, на плечи наброшены пальто, ускользают в тот мрачный сектор, куда по традиции никто не заглядывает (ибо он отведен Предкам), голоса их тухнут, но все равно очень напряжены, драматичные такие, звучать стараются хорошо или, по крайней мере, приемлемо. Женщины по-прежнему играют в карта, курят, едят. А попробуй занять одеяло у Розиного копра, ночью похолодает. Эй — и еще пачку солдатских заодно — и сразу же возвращайся, слышишь меня? Само собой, сигаретным автоматом оказывается Марсель, кто ж еще, в очередной своей хитроумной механической личине, а в одной пачке — сообщение для одного зрителя. «Я уверен, вам не захочется, чтобы Они узнали про лето 1945-го. Встретимся в Мужском Туалете Трансвеститов, уровень L16/39C, позиция Метатрон, квадрант Огонь, кабинка Малхут. Вы знаете, во сколько. В обычную Пору. Не опаздывайте».

Что это? Что творят соперники — просачиваются в собственную публику? Ну, вообще-то нет. Сейчас это чья-то чужая публика, и сии еженощные зрелища суть заметная часть темных часов жизни Ракетостолицы. Здесь у парадокса шансов меньше, чем вы думаете.

Максимилиан — на самом дне оркестровой ямы, изображает альт-саксофониста, и всё при нем, даже Книга Тайного Интеллектуала «Мудрость великих камикадзэ» с картинками Уолта Диснея: вопящие, шерстоносые, с белыми двугранными резцами, косоглазые (очертания долгие, изощренными завитушками), кругло-черно-лакрично-песьеносые джапы, носятся по каждой странице! и когда Максимилиан не играет на этом своем саксофоне, будьте надежны — он, на сторонний случайный взгляд, будет погружен в сей рассеянный, однако благодарный труд. Миртл тем временем вернулась в леденцово-полосатую аппаратную, сидит за пультом и готовится в любой миг налететь, дабы спасти остальных, у которых наверняка (через посредство их глупости, как минимум) скоро начнутся ба-альшие неприятности. А Ленитроп шныряет по Туалету Трансвеститов, в дыму, в толпах, в жужжащих флуоресцентных лампах, в моче, горячей, как растаявшее масло, отмечает все шахер-махеры в кабинках, возле унитазов и писсуаров (тут надо выглядеть коблом, только не настолько коблом, а еще — не светить металл в жизненно важных местах, а то она скинет десять очков за каждую такую засветку, и единственные ее призы тут черным по белому: за кровь, пущенную с первой попытки, — лишних 20…) — дошло ли сообщение в сигаретной пачке, явятся ли они сами или же Папаня пришлет киллера, чтоб попробовал добиться нокаута в первом же раунде?

Ну вот и сердцевина всего: монументальная желтая конструкция высится в трущобной пригородной ночи, сквозь ее скорлупу бессонно фильтруются жизнь и предприимчивость, Наружа и Нутрь взаимопроницаются слишком быстро, слишком филигранным лабиринтом, потому гегемонии ни у того, ни у другого больше нет. Безостановочное ревю пересекает сцену, набирая толпу и редея, удивляя и вышибая слезу в нескончаемом маховике регресса:

НИЗКОЧАСТОТНЫЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ

Германские подлодки коммуницировали на волне 28 000 метров, что сводится примерно к 10 КГц. Полуволновая антенна должна быть 9 миль высотой или длиной, и, даже там и сям сложенная, это будь здоров антенночка. Располагается в Магдебурге. Как и немецкое отделение «Свидетелей Иеговы». Как и, хоть и временно, Ленитроп, который пытается достучаться до подлодки аргентинских анархистов, ныне пребывающей в неведомых водах. Ему уже не вполне ясно — зачем. То ли его еще разок неким образом навестил Паскудосси, то ли он однажды наткнулся на Паскудосси случайно, то ли, рассеянно ощупывая комья пыли по карманам, или в рванье, или в скатке, обнаружил то сообщение, что ему дали на зеленой кромке Овна в женевском «Cafe l’Eclipse». Знает он одно: найти Паскудосси вот прямо сейчас — его первейшая потребность.

Хранитель Антенны — свидетель Иеговы по фамилии Pop. Он только-только из лагеря Равенсбрюк, где пробыл с 36-го (или 37-го, уже не вспомнить). С такими лагерным сроком местные «G-5» полагают его достаточно политнадежным и по ночам ставят контролировать сеть длиннейшей волны в Зоне. Может, и случайность, но скорее всего в последнее время заработало некое эксцентричное правосудие, и Ленитропу надлежит заняться этим пристальнее. Ходят слухи, что в Нюрнберге идет Трибунал по Военным Преступлениям. Ленитроп слыхал от многих, но никто внятно не сообщал, кто кого судит и за что; впрочем, учтите, что речь идет по большей части о мозгах, разъеденных антиобщественными и бездумными наслаждениями.

Однако единственные люди — если такие остались, — кто станет ком-муницировать на 28 ООО метров (расстояние от Испытательного Стенда VII в Пенемюнде до Хафенштрассе в Грайфсвальде, где Ленитроп в начале августа может увидеть некий газетный снимок), помимо трехнутых аргентинских анархистов, — это неденацифицировавшиеся нацисты, которые по-прежнему шляются по свету в неучтенных подлодках и сами устраивают тайные бортовые трибуналы, судят врагов Рейха. Потому-то самое близкое к первохристианам существо и поставлено слушать вести о несанкционированных распятиях.

— Как-то ночью кто-то умирал, — рассказывает Pop, — не знаю, в Зоне или в море. Священника просил. Надо было выйти на связь и рассказать ему про священников? Обрел бы он утешение? Иногда это так мучительно. Мы правда стараемся быть христианами…

— У меня родители — конгрегационалисты, — выдает Ленитроп, — по-моему. — Их обоих все труднее вспомнить: Бродерик мутирует в Пагубного Папика, а Наллина — в шшшхххнн… (куда? Что это за слово было? Ну, неважно — чем прилежнее он гонится, тем быстрее оно ускользает.)

ПИСЬМО МАМАШИ ЛЕНИТРОП ПОСЛУ КЕННЕДИ

Ну что, приветик, Джо, как ты там. Слушай, Жидзеппе, беспокоит нас опять наш младшенький. Ты б не мог потревожить эти свои старые добрые лондонские связи еще один разок? (Честно!!) Хоть вести и лежалые, нас с Папаней они порадуют. Я еще помню, что ты сказал, когда передали тот ужас про торпедный катер, а ты еще не знал, что с Джеком. Никогда не забуду твои тогдашние слова. Мечта любого родителя, Джо, вот что это такое.

И еще, Жося (уй, не обращай внимания, просто перышко запнулось, как видишь! Неуемная Наллина допивает третий мартини, да будет тебе известно!) Мы с Папаней слыхали твою чудную речугу на заводе «ГЭ» в Питтсфилде как-то на неделе. Так держать, мистер К.! Как верно! нам надо модернизировать Массачусетс, а иначе будет только хуже и хуже. Они тут на следующей неделе собираются голосовать насчет забастовок. Разве не должен НСТК[380] предотвращать как раз такое? Все уже рассыпается, нет, Джо? Иногда, знаешь, как оно бывает в прелестные Бостонские Воскресенья, когда небо над Холмом разломано на облака: как белый хлеб является из-под корочки, которую разнимаешь большими пальцами… Знаешь, да? Золотые тучки? Иногда я думаю — ах, Джо, мне чудится, что это падают куски Града Небесного. Извини меня — и не хотелось вдруг такого мраку нагонять, а просто… но ведь не сыплется же все, а, старый мой добрый гарвардский родитель? Иногда довольно смутно, да и только. Выглядит так, будто идет против нас, и хотя в конце все оборачивается хорошо, и мы можем оглянуться и сказать: ох ну конечно все так и должно было случиться, а иначе того-то-и-того-то бы не произошло, — все равно, пока оно происходит, в душе у меня копошится жуткий страх, пустота эдакая, и очень трудно по-настоящему верить в План, который мне постичь не дано…

Ну, в общем, ладно. Прочь, кислые мыслишки! Кыш! Мартини Номер Четыре — шаг вперед!

Джек прекрасный мальчик. Ну правда, я Джека люблю, как Хогана и Энию, как сына — родного сына. Я даже люблю его так, как не люблю своих, ха-ха! (каркает) но я ведь старая проказница, сам знаешь. Таким надежды нет…

О ВЫРАЖЕНИИ «ЧЕРЕЗ ЖОПУ НАКОСЯК»

— Я вот чего никогда не понимал про этот ваш язык, свинский янки. — Зойре весь день зовет его «свинским янки» — уморительная шуточка, от которой он никак не может отвязаться, иногда только «свин…» и вымолвит, а уже заходится в кошмарно лязгающем чахоточном хрипе-хохоте, выкашливая настораживающие тягучие мокроты всевозможных расцветок и мраморных узоров — зеленые, к примеру, как позеленевшие от времени статуи в лиственных сумерках.

— Ну да, — отвечает Ленитроп, — хочешь знать англиски, моя твоя учи англиски. Валяй, спрашивай, фриц. — Вот такие аккордные предложения вечно и доводят Ленитропа до беды.

— Почему вы про закавыки — ну там, допустим, техника не так подсоединена — говорите «сделано через жопу накосяк»? Этого я не понимаю. Через жопу сделать ничего невозможно, правда? Правильно говорить «сделано жопой», если имеется в виду какое-нибудь говно.

— Э, — грит Ленитроп.

— И это — лишь одна из множества Американских Тайн, — вздыхает Зойре, — хоть бы кто-нибудь ее мне разъяснил. Вы, очевидно, к этому неспособны.

У Зойре наглости хоть отбавляй — надо же, как придирается к чужим языкам. Однажды ночью, когда он еще был форточником, ему невероятно повезло проникнуть в зажиточный дом Минне Хлэч, астролога Гамбургской школы, которая, похоже, по самой природе своей неспособна была произносить — и даже воспринимать — умляуты над гласными. В ту ночь она как раз тяпнула, как впоследствии выяснится, передозу иеропона, и тут Зойре, который в те времена был парнишкой кудрявым и симпотным, застал ее врасплох в ее собственной спальне, возложил руку на Laufer[381] из слоновой кости с саркастической улыбкой на шахматной морде и набитого добрым перуанским кокаином-сырцом, прямо от матушки-Земли…

— Не зовите на помощь, — советует Зойре, засветив свой липовый пузырек с кислотой, — или это хорошенькое личико стечет с костей, как ванильный пудинг. — Однако Минне на пушку не берется и давай голосить, созывая на подмогу всех дамочек своего возраста в здании, кому свойственна та же материнская двойственность по части половозрелых форточников, дескать, помогите-помогите-только-пусть-он-успеет-меня-изнасиловать. Она имела в виду завопить «Hübsch Räuber! Hübsch Räuber!», что означает «Прелестный разбойник! Прелестный разбойник!». Да только умляуты эти не выговаривает. Поэтому у нее получается «Hubschrauber! Hubschrauber!», а это значит «Вертолет! Вертолет!» — в общем, на дворе какие-то 1920-е, никто в пределах слышимости даже не знает такого слова: Винтоподъебник, это еще что такое? — никто, кроме одного-единственного ногтегрыза-параноика, студента-аэродинамика, живущего в дальнем людном дворе: этот вопль школяр слышит глухой берлинской ночью сквозь лязг трамваев, ружейные выстрелы в соседнем квартале, сквозь начинающего губного гармониста, что последние четыре часа разучивал «Deutschland Deutschland über Alles»[382], снова и снова пропуская ноты, вглухую переебывая темп, сопя ü… berall… es… indie… ie… затем долгодолгая пауза, ох ну давай же, ишак, нащупаешь — Welt[383] прокисает, ach, тут же исправляется… вот сквозь это все доносится до него крик Hubschrauber, винтоподъемник, ярко упадает спиральный штопор сквозь пробку воздуха над вином Земли, да, он теперь точно знает — и может ли крик этот оказаться пророчеством? предостережением (в небе их полно, серая полиция в люках с лучевыми пистолетами, что гульфиками примостились под каждым вихрящимся винтом нам сверху видно все тебе некуда бежать это твой последний переулок, последнее убежище от бури), мол, сиди и не высовывайся? Он сидит и не высовывается. И со временем становится тем «Шпёрри», которого Хорст Ахтфаден выдал шварцкоммандос. Но студент не пошел в ту ночь, не посмотрел, чего это Минне голосит. Она бы передознулась, кабы не дружок ейный Вимпе, коммивояжер «ИГ», что идет в рост на подведомственных ему Восточных Территориях, — он примчался в город, неожиданно скинув все свои образцы онейрина компашке американских туристов в горной Трансильвании, которым подавай новых кайфов, — это я, Либхен, сам не ожидал, что так рано, — однако узрел распростертое атласное существо, прочел размер зрачков и окрас кожи и тут же мухой кинулся к кожаному своему саквояжу за стимулятором и шприцем. Они вкупе со льдом в ванне и вернули ее к жизни.

— «Жопа» — усилительная частица, — высказывается матрос Будин, — как в словах «хитрожопый», «жопа-с-ручкой» — ну, в общем, когда что-нибудь происходит через пень-колоду, по аналогии говоришь «через жопу накосяк».

— Но «через жопу накосяк» значит, что пень или колода становятся косяком, — возражает Зойре.

— Да блин, нету там никакого косяка, — моргает Будин, и голос у него при этом искренне так срывается, словно кто-то вознамерился его стукнуть, — вообще говоря, это для горячего морского волка эдакая внутренняя веселуха, он изображает Уильяма Бендикса. Пускай остальные выдают Кэгни и Кэри Гранта, а специальность Будина — роли второго плана, он способен идеально изобразить Артура-Кеннеди-в-роли-младшего-братишки-Кэгни, каково? И-или верного индийца-водоноса при Кэри Гранте — Сэма Джеффи. Будин — белая шляпа на военном флоте жизни, и сие распространяется также на голосовые оттиски чутких липовых киножизней.

Зойре же меж тем занялся чем-то подобным с солистами-инструмента-листами — ну, пытается, обучается методом проб и ошибок: ии-йи-оу-оу, скрипит сейчас неким условным Иоахимом, играющим собственную каденцию из долго бывшего под спудом концерта Россини для скрипки (op.postb.[384]), и по ходу дела сводит всех домашних с ума. Однажды утром Труди берет и сваливает в 82-ю воздушно-десантную и массово высаживается в покоренный город, миллион пушистых куполов в небесах, опускаются медленно, словно белый пепел тянется вслед за ее прощальным хлопком дверью.

— Он меня с ума сводит.

— Привет, Труди, ты куда это?

— Я ж тебе говорю — с ума! — и не думайте, будто жалкий этот старый ебливый наркоман ее не любит — нет же, любит, и не подумайте, будто он не молится, не записывает кропотливо желания свои на папиросных бумажках, не завертывает в них потом лучший свой сакральнейший киф и не курит его до волдырей на губах, а это у наркош сродни загадыванью желаний на вечерней звезде, не надеется в душе, что она просто еще раз взяла и хлопнула дверью, прошу тебя, пусть только дверью, пусть все закончится сим же днем ну еще всего разок, пишет он на косяке на сон грядущий, вот и все, просить больше не буду, постараюсь не просить, ты же меня знаешь, не суди меня слишком строго, пожалуйста… но сколько еще этих хлопков дверью может быть? Однажды случится последний. И все равно он продолжает это ии-ии-оу-оу с Россини, лучась своим подлючим, плюгавым уличным долголетием жизни-на-самом-краю, нет, похоже, ему не остановиться, стариковская причудь, он себя ненавидит, только она нисходит на него, сколько б он ни вглядывался в эту закавыку, все равно то и дело отчаливает в заразную каверзную каденцию… Матрос Будин понимает и старается помочь. Дабы вправить пользительную перебивку, он сочинил собственную контр-каденцию — в духе прочих популярных мелодиек с классическими заглавиями, что были особо востребованы в 1945-м («Моя прелюдия к поцелую», «Многоквартирная симфония») — как выпадает возможность, Будин мурлычет их еженедельным новеньким: Лалли только что из Любека, Сандре, бежавшей с Кляйнбюргерштрассе, — вот этот гнусный Будин с гитарой канает такой по коридору, тазом вертит, за каждой шкодливой перебежчицей, за каждой воплощенной фантазией злосекса, поет и тренькает трогательную версию:

МОЕЙ НАРКОМАНЬЕЙ КАДЕНЦЫ

Если «банка», так сладко гремит

И-зву чит-за, разительный бит —

Эт МОЯ, НАРКОМАНЬЯ, КАДЕН-ЦА-А-А-А!

А мело-одьи, за душу берут —

Кто их знает, отгуль их берут? —

(х-ха) МОЯ НАРКОМАНЬЯ КАДЕН-ЦА(А) — А-А-А!

В наши дни многоквартирник известен как «Der Platz»[385] и заполнен почти до отказа, до самого последнего центрального двора, приятелями Зойре. Перемена неожиданна — в людной грязи ныне произрастает гораздо больше зелени, в эти задворки солнце доставляется — впервые — посредством хитроумной системы самоструганных световодов и зеркал, регулируемых в течение дня, и являет краски, доселе невиданные… кроме того, имеется дождеотводная структура, что направляет осадки в желоба, воронки, брызгоотражатели, водяные колеса, водосливы и сопла, тем самым организуя систему речек и водопадов, где нынче летом можно играть и плескаться… единственные комнаты, еще запирающиеся изнутри, отведены отшельникам, фетишистам, сбившимся с пути беглецам от оккупации, коим потребно одиночество, как наркошам потребна их наркота… кстати, об оной: повсюду в комплексе отыщутся заначки армейской дури любых видов, от подвалов до чердачных полов все завалено проволочными петлями и пластиковыми крышками от ½-грановых сиретт тартрата морфина, у которых тюбик от шприца выдавлен и пуст, разломанными коробочками амилнитрита, спертыми из противохимических комплектов, оливково-серыми жестянками бензедрина… ведутся работы по сооружению вокруг многоквартирника антиполицейского рва: чтобы не привлекал лишнего внимания, ров этот впервые в истории копается изнутри наружу, пространство непосредственно под Якобиштрассе медленно, паранойяльно выдалбливается, вылепливается, тщательно подпирается под тонкую корочку улицы, чтобы случайный трамвай вдруг не очутился в нырке, расписанием движения не предусмотренном, — впрочем, такое случалось посреди глубокой ночи, когда трамвайные огни в салоне окрашены теплом, как прозрачный бульон, при перегонах на Окраину по долгим отрезкам неосвещенного парка или вдоль звенящих заборов складских баз вдруг, словно губешки напучатся, ЁТМ, асфальт встает на дыбы, и ты ухаешь ни с того ни с сего в сырой ров каких-то параноиков, ночная смена пялится на тебя огромными глазами подземных жителей, они лицом к лицу столкнулись не столько с тобой, сколько с мучительной проблемой выбора, взаправду ли это электробус или же «пассажиры» — полицейские агенты под прикрытием щекотливое это, короче, дело, очень щекотливое.

И вот теперь, ранним утром где-то в «Der Platz» чей-то двухлетка, младенец толстенький, как молочный поросеночек, только что выучил слово «Sonnenschein»[386].

— Сонышко, — грит младенец и показывает. — Сонышко, — и вбегает в другую комнату.

— Солнышко, — хрипло ворчит взрослый голос спросонья.

— Сонышко! — вереит дитятко и ковыляет прочь.

— Солнышко, — улыбчивый девичий голос — может, его матери.

— Сонышко! — дитя у окна, показывает ей, показывает всем на свете, кто смотрит, — вот.

ГОВНО С ГУТАЛИНОМ

— А теперь, — желает знать Зойре, — вы мне расскажете об американском выражении «Говно от Гуталина».

— Что такое, — орет матрос Будин, — мне уже задания дают? Это какое-то Непрерывное Изучение Американского Жаргона или что еще за говно? А ну выкладывай, старый дурень, — хватает Зойре за глотку и лацкан и асимметрично трясет, — ты тоже из Них, а? Ну-ка, — старик в его руках просто Тряпичный Энди, у обычно выдержанного Будина явно дурное утро на измене.

— Стой, стой, — распускает сопли изумленный Зойре, изумление, тойсь, уступает место сопливой убежденности, что волосатый американский мореман лишился рассудка…

Итак. Вы-то слыхали выражение «Говно от Гуталина». Например: «Ай, да он Говно от Гуталина не отличит!» Или: «Морпех — тебе все равно, что Гуталин, что Говно!» И вас отправляют Лук Чистить или куда похуже. Первый подтекст — то, что Говно и Гуталин пребывают в несопоставимых категориях. Ни за что не вообразить — может, просто потому, что они пахнут по-разному, — как Говно и Гуталин могут сосуществовать. Невозможно, и все тут. Человек, посторонний английскому, немецкий наркоман, вроде Зойре, не знающий ни того слова, ни другого, может счесть «Говно» неким комическим восклицанием — так некий законник в котелке, складывая бумаги и засовывая их в дубленый портфель, с улыбкой может употребить «Hofnarr[387], герр Обломм» и выйти из вашей камеры, скользкий тип, навсегда… или же Гафффно! — это нож мультяшной гильотины падает на некоего черно-белого политика, голова, подскакивая, катится вниз по склону, черточками показаны забавные кругленькие завихрения, и вы думаете, да, нравится мне такое дело, да, рубите, одним паразитом меньше, хафф но! Что же касается Гуталина, тут мы переходим к образованным — Францу Пёклеру, Курту Монтаугену, Берту Фибелю, Хорсту Ахтфадену и прочим, их Gut-Aula[388]-ин — мерцающий алебастровый стадион под открытым небом в стиле Альберта Шпеера, с гигантскими хищными птицами из цемента на каждом углу, пожимают крыльями, выставив их вперед, под каждой тенью крыла — немецкое лицо под капюшоном… снаружи Зал — золотой, белое золото — в точности как один лепесток ландыша в солнечном свете 4 часов дня, безмятежный, на вершине невысокого, искусственно нивелированного холма. У него, у этого Доброго Зала талант — казаться своими привлекательными профилями на фоне благородных облаков и внушать стойкость посредством возвращения вёсен, надежд на любовь, таяния снегов и льдов, академических воскресных безмятежностей, ароматов трав, только что давленых или скошенных, или впоследствии обращенных в сено… но внутри Gut-Aula-ина все холодное и синее, как небо над головой, синее, точно инженерная синька или планетарий. Никто внутри не знает, куда смотреть. Где начнется — над нами? Внизу? За нами? В воздухе перед носом? и скоро ли…

Что ж, есть одно место, где Говно с Гуталином и впрямь сходятся, и место это — мужской туалет танцзала «Страна роз», откуда Ленитроп отбыл в сортирное странствие, как о том повествуется в Архивах Св. Вероники (таинственным макаром сохранившихся в великом госпитальном всесожжении). А надо сказать, что Говно — тот цвет, которого боится белая публика. Говно — присутствие смерти, не какого-то там абстрактно-хюдожественного персонажа с косой, но совершенно конкретного гниющего жмурика в личной теплой жопе белого человека, а это вполне себе интимно. Вот для чего предназначен белый унитаз. Много вы бурых унитазов видали? Нетушки, унитаз — цвета надгробий, классических мавзолейных колонн, этот белый фаянс — сама эмблема Непахучей и Официальной Смерти. Гуталин, так уж совпало, бывает цвета Говна. Чистильщик обуви Малькольм в туалете ляпает на башмаки Гуталин, отрабатывает кару белого человека за свой грех — за то, что родился цвета Говна-с-Гуталином. Приятно думать, что как-то субботним вечером, одним вечером, полным линди-хопа, от которого пол в «Стране роз» ходуном, Малькольм поднял голову от ботинок некоего гарвардского парнишки и встретился взглядом с Джеком Кеннеди (сыном Посла), тогда еще старшекурсником. Приятно думать, что у юного Джека над головой зажглась тогда какая-нибудь Бессмертная Башковитая Электролампочка — и прекратил ли Рыжий ветошью махать лишь на тень такта, на прореху в муаре, которой хватило бы, чтобы Джек разглядел сквозь нее, не просто сквозь, а разглядел насквозь блеск на ботинках своего соученика Энии Ленитропа? Выстроилась ли эта троица таким манером — сидя, на корточках, проходя мимо? И Джека, и Малькольма со временем убили. Судьба Ленитропа не столь ясна. Может статься, Ленитропу Они приуготовили нечто иное.

СЛУЧАЙ В ТУАЛЕТЕ ТРАНСВЕСТИТОВ

Некрупная обезьяна или орангутанг, держа что-то за спиной, бочком неприметно перемещается среди ног в чулках-сеточках, беленьких носочков, скатанных под самые лодыжки, девчачьих круглых шапочек, засунутых в вискозные аквамариновые кушаки на талиях. Наконец он добирается до Ленитропа, на котором светлый парик и длинное струящееся белое платье с контрастной тесьмой на бедрах, которое Фэй Рэй надевает для кинопробы у Роберта Армстронга на корабле (имея в виду свою историю в уборной «Страны роз», Ленитроп, возможно, выбрал этот наряд не только из подавленного желания быть оприходовану, что невообразимо, гигантской черной обезьяной, но также из атлетической невинности перед Фэй, о коей никогда не заговаривал, от силы — украдкой тыкал пальцем и шептал: «Ой, глядите…», — из какой-то честности, отваги, чистоты пред самим этим одеяньем, его широченными рукавами, чтобы где ни пройдешь, было видно, где побывал…).

В тот первый миг — рывок еще грядет:

Овраг, тираннозавр (броски с замком

И челюсти хрустят), жужжащий змей,

Что штурмом брал твой каменный приют,

Пасть — или сдаться птерозавру; нет — пока…

Пока висела я, ночь с лесом воедино,

Ждала, а факелы пылали на стенах,

Ждала единственной ночной Фигуры, —

Молилась я: но не за Джека, он

По палубам бродил с дурацким видом,

Нет, Денэм мои мысли занимал —

С ружьем и камерой, острит ослино, он

И в Черноте Земли самой иллюзии мотает,

Крутя бобину, целя в них стволом

Иль объективом, — Карл, мой режиссер,

Мое бессмертье, Карл…

Ах где же главный свет, где реплика моя…

Мы их видали под тысячей имен… «Грета Эрдман» лишь одно, у этих дамочек единственная работа — вечно съеживаться от Ужаса… ну а вернувшись с работы домой, они засыпают, как и мы, и грезят о покушениях, о заговорах против добрых и достойных людей…

Обезьян постукивает Ленитропа по заднице, вручает то, что нес, йяаххггхх это круглая железная бомба анархиста, вот что это такое, да еще и фитиль запален… Обезьян улепетывает. А Ленитроп стоит в застекленных и влажных покоях, у него поплыл грим, испуг в глазах чист, как стеклянные шарики, а губы выпячены ужаленным ну-и-какого-черта-мне-теперь-делать? Он и сказать-то ничего не может, контактер еще не появился, а голосом он себя выдаст… Фитиль горит, почти догорает. Ленитроп озирается. Все раковины и писсуары заняты. Загасить ли фитиль у кого-нибудь под хуем, прямо в струе мочи… э, но не будет ли это выглядеть так, будто я к ним пристаю? Ч-черт, иногда жалею, что я такой нерешительный… м-может, если выбрать кого послабей меня… но с другой стороны, у мелких-то рефлексы в порядке, не забывай…

От нерешительности его спасает очень высокий, толстый, несколько восточный с виду трансвестит, чей идеал, киношный и личный, судя по всему, — малютка Маргарет О’Брайен. Этот азиат как-то ухитряется выглядеть так, будто у него косички и крайняя степень задумчивости, даже в тот миг, когда он выхватывает у Ленитропа фырчащую бомбу, бежит мечет ее в пустой унитаз и нажимает на смыв, после чего разворачивается к Ленитропу и остальным — вот, мол, как хорошо я выполнил гражданский долг, и тут вдруг…

КРУППАБУМБА грохочет гигантский взрыв: вода выпрыгивает удивленным сине-зеленым языком (видали когда-нибудь, как туалет верещит: «Ай-яй!»?) из всех до единого унитазов под черными крышками, трубы выкручиваются и вопят, содрогаются стены и пол, полумесяцами и пыльными полотнами обваливается штукатурка, а щебечущие трансвеститы умолкают разом и тянутся к тому, кто поближе, — готовятся к Голосу из Громкоговорителя, который извещает:

— Это была натриевая бомба. Натрий взрывается при контакте с водой. — Значит, фитиль был фикцией, грязная ты крыса… — Вы видели, кто бросил ее в унитаз. Это опасный маньяк. Задержите его — и получите крупное вознаграждение. Ваши шкафы смогут посрамить гардероб Нормы Ширер — тот будет выглядеть мусорной корзиной в цоколе «Гимбелза».

И вот все они наскакивают на несчастного поклонника Маргарет О’Брайен, а Ленитроп, которому предназначались унижение и (теперь, когда полиция прибывает все позже и позже) сексуальное надругательство, а также пытки (Снимаю шляпу, Папсик!), тем временем ускользает, по мере выхода наружу распускает завязки атласного наряда, неохотно стягивая с набриолиненной головы сияющий парик невинности…

ВЕСЕЛЫЙ ЧАС С ТАКЭСИ И ИТИДЗО, КОМИЧЕСКИМИ КАМИКАДЗЭ

Такэси высок и жирен (но не заплетает волосы, как Маргарет О’Брайен), Итидзо же малоросл и костляв. Такэси летает на «зеро», а Итидзо — на устройстве «ока»: это вообще-то длинная бомба с кабиной для Итидзо, короткими крылышками, ракетным двигателем и парочкой контрольных поверхностей в корме. Такэси пришлось ходить в Школу Камикадзэ на Формозе всего две недели. Итидзо же был вынужден учиться в школе «ока» в Токио полгода. Эти двое друг на друга не похожи, как арахисовое масло и желе. Нечестно спрашивать, кто из них что.

Они единственные камикадзэ на этой воздушной базе, расположенной в далеких своясях, на островке, до которого никому, в общем, уже и дела нет. Война идет на Лейте… затем перебирается на Иводзиму, движется к Окинаве, но неизменно слишком далека, никакие вылеты отсюда не достанут. Однако у камикадзэ — приказ, а также ссылка. Развлечений почти нет — разве что бродить по пляжам, искать дохлых Cypridinae. Это трехглазые ракообразные, формой — картофелина, с одного конца — контактные волоски. Высушенные и размолотые рачки — прекрасный источник света. Чтобы эта дрянь светилась в темноте, надо лишь налить воды. Свет голубой — жутковатый голубой с переливами, есть зеленца, порой индиго, поразительно холодная ночная синева. Безлунными или пасмурными ночами Такэси и Итидзо раздеваются догола и брызгаются друг в друга рачковым светом, бегая и хихикая под пальмами.

Каждое утро, а иногда и по вечерам Свистомозглые Суицидурни добредают до радарной хижины, крытой пальмовым листом, — глянуть, не появилось ли каких американских целей, достойных смертельного пике, где-нибудь в пределах их полетной дальности. Но всякий раз одно и то же. Старый Кэносё, сбрендивший радарщик, вечно заваривает себе это свое сакэ в отсеке с передатчиком — в дистилляторе, который подсоединил к трубке магнетрона своим адски-джапским методом, опровергающим всю западную науку, — едва ребятки появляются, этот старый пьяный подлец заходится карканьем:

— Сегодня не умилаем! Сегодня не умилаем! Извините, позалуста! — и тычет пальцем в пустые ИКО[389], где зеленые радиусы безмолвно обмахивают круг за кругом, таща за собой прозрачные паутины зеленого шампуня, сплошь засветка от поверхности на столько миль, что не долетишь, а роковой мандалы, от которой вздрогнут и забьются сердца, зеленого импульса авианосца, отраженного восьмикратно в круге эсминцевых росчерков, — ни шиша… нет, что ни утро — та же фигня: только случайный барашек да старый истерик Кэносё, который уже бьется на полу, давясь слюнями и языком, у него Припадок, нетерпеливо ожидаемая часть программы ежедневных визитов, и всякая судорога его старается переплюнуть предыдущую или, по крайней мере, добавить новый подвыверт — то сделает сальто назад в воздухе, то поглодает разок-другой сине-желтые ботинки Такэси с накладками из лакированной кожи, то хайку сымпровизирует:

Милый прыг в вулкан!

Десять футов глубиной

И не действует… —

а два пилота корчат рожи, хихикают и скачут по отсеку, уворачиваясь от бьющегося матерого оборванца — чего такое? Вам не понравилось хайку. Недостаточно эфемерное? Вообще не японское? Смахивает на голливудскую по-ебенъ? Что ж, капитан, — да, вы, капитан морской пехоты Эсберг из Паса-дины, — вас, только что, Озарило Тайной! (ахи и взрыв продромальных аплодисментов) и потому вы — наш Параноик… На Денъ! (оркестр разражается «Застегни свое пальто» либо иной уместно параноидальной бодрой песенкой, а изумленного состязуна буквально вздергивает на ноги и тащит в проход ведущий, который блестит лицом и играет желваками). Да, это кино! Очередная телекомедия положений из времен Второй мировой, и у вас есть шанс разобраться, что это такое на самом деле, потому что вы — выиграли (барабанная дробь, снова ахи, снова аплодисменты и свист) поездку в один конец на одного, все оплачено, на само место съемок, экзотический остров Блевко-Блядки! (оркестровая секция укулеле пускается тренькать репризу песенки для белого человека «Добро пожаловать на остров Блевко-Блядки», которую мы в последний раз слышали в Лондоне в адрес Гезы Рожавёльдьи) на гигантском «Созвездии» ТУЭ[390]! Ночи напролет вы будете отгонять москитов-вампиров от собственного горла! Вслепую блуждать под потоками тропических ливней! Выгребать крысиные какашки из водяного бачка рядового и сержантского состава! Но не только ночные шалопайства и восторги ждут вас, капитан, поскольку днем — подъем ровно в пять утра — вы станете знакомиться с «зеро» для камикадзэ, на котором полетите! вас будут экзаменовать по всем контрольным панелям, удостоверяться, что вы знаете, где именно бомба ставится на боевой взвод! И-хи-хи-и, разумеется, вы постараетесь не путаться под ногами — у этих двух Дурковатых Джапов, Такэси и Итидзо! когда они пускаются в свои умопоморительные еженедельные приключения, якобы не замечая вашего присутствия и откровенно зловещих последствий вашего распорядка дня…

УЛИЦЫ

Ленты изоляции повисли в утреннем тумане, а ночью луна вспыхивала и гасла будто сама по себе — так вкрадчив был туман на ветру, так незрим. Теперь же, когда ветер свежеет, черные затрепанные провода, тарахтя, как гремучие змеи, сыплют желтыми искрами под небом серым, точно шляпа. Надвигается день, и зелень стеклянных изоляторов мутится и блекнет. Деревянные столбы покосились и пахнут старостью — древесиной тридцатилетней выдержки. В вышине гудят черные как смоль трансформаторы. Можно подумать, напряженный предстоит денек. Неподалеку из дымки только-только проступают тополя.

Вероятно, Земловерштрассе в Штральзунде. Такие же опустошенные окна: нутро всех комнат словно выпотрошено до черноты. Может, новая бомба завелась, которая уничтожает только интерьеры… нет… в Грайфсвальде это было. За мокрыми путями — деррики, судовые надстройки, снасти, вонь канала… Хафенштрассе в Грайфсвальде — на спину пала холодная тень огромной церкви. Не Врата Петровы разве? кряжистая кирпичная арка раскорячилась над улочкой… а может, Злютерштрассе в Старом городе Ростока… или Вандфэрберштрассе в Люнебурге, высоко-высоко шкивы на кирпичных щипцах, ажурные флюгера на самых верхушках… чего это он смотрел вверх? Вверх — как-то утром, в тумане, с любой из двух десятков этих северных улиц. Чем дальше на север, тем площе. Посреди улочки — единственная продольная канава, куда сбегает дождевая вода. Булыжники ровнее, сигарет попадается меньше. В гарнизонных часовнях звенят скворцы. Входишь в городок северной Зоны — словно туманным днем в чужую гавань с моря.

Но в каждом проулке неизбежно остается след человека, Земли. Что бы с ним ни сотворили, как бы им ни попользовались…

Были такие «военные капелланы». Кое-где тут проповедовали. Были даже солдаты, ныне уже мертвые, что сидели или стояли, слушали. Цеплялись, за что могли. Потом уходили, и кое-кто погибал, уже не возвращался в гарнизонную часовню. Духовенство, завербованное армией, вставало во весь рост и с идущими на смерть говорило о Боге, смерти, о ничто, об искуплении и спасении. Это по правде было. Довольно часто.

Даже на улице, которой вот так попользовались, случится один час, одно окрашенное предвечерье (рыже-бурое, невозможного цвета каменноугольной смолы, совершенно прозрачное) или один дождливый день, что распогодится перед сном, а во дворе одна шток-роза кружит на ветру, освеженная каплями дождя, такими жирными, что пожевать можно… одно лицо у длинной стены из песчаника, а по ту сторону шаркают лошади, шлаки войны, один пробор, вброшенный в синие тени, когда она повернула голову и взметнулась прядь, — один автобус лиц, что катит в ночи, и все спят на тихой площади, кроме водителя, в карауле Ortsschutz[391] каком-то буром, официальном на вид мундире, старый маузер в положении «на ремень», грезы не о супостате снаружи, в болоте или тени, но о доме и постели, вот он гуляет с гражданским своим приятелем, который не при исполнении, все равно не уснуть, под деревьями, что напитались дорожной пылью и ночью, в их тенях на тротуаре, наигрывает на губной гармонике… мимо череды лиц в автобусе, позеленевших, как утопленники, бессонных, оголодавших по куреву, напуганных — не завтрашним днем, пока еще нет, но этой задержкой в ночном перегоне и тем, как легко все потерять и как будет больно…

Хоть один миг перехода, один миг, который больно потерять, должен найтись на каждой улице, что ныне равнодушно посерела торгашеством, войной, подавлением… отыскать его, научиться лелеять утраченное, — разве не сможем мы отыскать дорогу назад?

На одной такой улице в утреннем тумане к двум скользким булыжникам прилип обрывок газетной шапки с факсимиле снимка: прямо вниз, из белого лобкового куста в небесах свесился гигантский белый хуй. Наверху буквы

МБА СБРО

ИРОСИ

с логотипом некоей оккупационной газеты — шикарная улыбчивая девчонка верхом на танковой пушке, стальном пенисе со щелястой змеиной головкой, гусеницы в треугольнике 3-й Бронетанковой на свитере, что вздымается у девчонки на сиськах. Логики, самодовольного «ты-только-на-меня-глянь» в белой картинке — что в Кресте. Не просто внезапная белая генитальная атака в небесах — это еще, кажись, Древо…

Ленитроп сидит на бордюре, смотрит на картинку, и на буквы, и на девчонку со стальным хуем, что машет привет ребятки, а утро отбеливает дымку, и фигуры с тележками, или с собаками, или с велосипедами движутся мимо серо-бурыми силуэтами, сопят, коротко здороваются — голоса расплющены туманом, — уходят. Он не помнит, чтоб так долго сидел на бордюре, глядя на картинку. И однако же.

В тот миг, когда это случилось, на востоке восставала бледная Дева — голова, плечи, груди, в 17°36′ к ее непорочности на горизонте. Кое-кто из обреченных японцев полагал ее неким западным божеством. Она маячила в небе к востоку, озирала город, отданный на закланье. Солнце стояло в созвездии Льва. В величии и реве пришел огненный взрыв…

ПРИСЛУШИВАЯСЬ К УНИТАЗУ

Суть в том, что Они придут и для начала перекроют воду. Потаенная живность, обитающая возле счетчика, застынет в мощном потоке света с небес… и кинется врассыпную, ища, где поглубже, потемнее, повлажнее. Перекрытие воды отлучает унитаз от мира дееспособных: когда остался только один бачок, особо ни от чего уже не избавишься — ни от наркоты, ни от говна, ни от документов, Они застопорили приток/отток, р-раз — и ты в капкане Их кадра, отходы твои копятся, твоя жопа крупным планом болтается в пустоте Их мувиолы, ждешь Их монтажного резака. Слишком поздно тебе напомнили, до чего ты зависишь от Них, — от Их небрежения, если не доброй воли: Их небрежение равно твоей свободе. Но когда Они появляются — это как будто Аполл, он дает благотворительный концерт, терзает лиру

ЦОННГГГ

Все замирает. Повисает тошнотворный сладостный аккорд… и хрен ты им насладишься. Попробуешь разыграть гамбит «Вы вполне закончили, начальник?» — а он тебе: «Вообще-то нет… нет, мерзкий ты слюнявый зануда, я и наполовину не закончил, во всяком случае — с тобой…»

Короче, разумно, чтобы клапан был чуток треснутый: в унитаз все время подтекает и если перестанет, у тебя в запасе окажется лишняя пара минут. А это тебе не обычная паранойя, не ожидание стука или телефонного звонка: нет, чтобы сидеть и слушать, когда прекратится шум, нужно психическое заболевание особого толка. Но…

Вообрази такую крайне замысловатую научную ложь: звук в космосе не распространяется. А вот, допустим, распространяется. Допустим, Они хотят скрыть от нас, что в космосе есть среда — ее когда-то называли «эфиром» — и она проводит звук в любую точку Земли. Звуконосный Эфир. Солнце ревет миллионы лет — оглушительный, печной рев на 93 миллиона миль, столь идеально ровный, что люди поколениями рождались и умирали в нем, ничего не слыша. А как его услышишь, если он не меняется?

Но порою ночами где-нибудь на темном полушарии завихрение в Звуконосном Эфире порождает мельчайший очаг беззвучия. Почти еженощно в некоей точке Мира поток звуковой энергии Снаружи отключается на несколько секунд. Солнечный рев прекращается. На краткое свое бытование область звуковой тени может упокоиться в тысяче футов над пустыней, между этажами пустой конторы или захлестнуть человека в столовке, которую окатывают из шланга каждую ночь в три часа… белый кафель, стулья и столы крепко прибиты к полу, пища в жестких коконах прозрачного пластика… и вскоре за дверью — рррннн! лязг, шурх, скрипит, открываясь, клапан, о да, ах да, Это Люди Со Шлангами, Сейчас Они Окатят Столовку…

И в этот миг Звуковая Тень нежданно-негаданно щекочет тебя кончиком пера, обволакивает солнечной тишиною, ну, скажем, с 2:36:18 до 2:36:24 по Центральному Военному Времени, если ты, конечно, не в Дангэнноне, Вирджиния, Бристоле, Теннесси, Эшвилле или Франклине, Северная Каролина, Апалачиколе, Флорида, или — тоже представимо — в Мёрдо-Мак-кензи, Южная Дакота, в Филлипсбёрге, Канзас, в Стоктоне, Эллисе либо Плейнвилле, Канзас, — смахивает на Список Потерь, скажи? который читают где-нибудь в прерии, литейные цвета долгими желобами стекают по небу, красный и багряный, темнеет толпа гражданских, прямых, почти сомкнувших ряды, точно пшеничные колосья, а у микрофона один старик в черном выкликает убитые города войны, пали Дангэннон… Бристол… Мёрдо-Маккензи… ветер алебастровых-твоих-городов сдувает со лба седые волосы, лепит из них львиный нимб, испятнанное пористое древнее лицо выглажено ветром, от света порыжело, серьезные наружные уголки век опускаются, и одно за другим, звеня по наковальне прерии, разворачиваются имена городов смерти, и, конечно, вот-вот прозвучит Бляйхероде или же Бликеро…

Ну, тут ты дал маху, герой, — это же города, расположенные на границах Часовых Поясов, всего делов-то. Ха, ха! Ты себе в штаны залез — я тебя застукал! Давай, покажи всем, чем ты там занимался, или вали отсюда, нам такие ни к чему. Сентиментальный сюрреалист — мерзость редкого пошиба.

— Итак, перечисленные восточные города живут во Восточному Военному Времени. Все прочие города на стыке — по Центральному. Только что поименованные западные города — по Центральному, а остальные вдоль этого стыка — по Горному…

Вот и все, что слышит наш Сентиментальный Сюрреалист, оттуда сваливая. Ну и славно. Он больше увлечен — или «нездорово одержим», если угодно, — мгновеньем солнечной тишины в кафельной белизне грязной забегаловки. Кажись, он туда уже наведывался (Кеноша, Висконсин?), но за каким рожном — не помнит. Его прозвали «Малыш Кеноша» — но это, может, и апокриф. Он припоминает еще лишь одну комнату, где бывал, — двуцветную, только два четких цвета, все лампы, мебель, шторы, стены, потолок, ковер, радио, даже книжные суперобложки на полках — все было либо (1) Темно-Аквамариновое, Как Дешевый Парфюм, либо (2) Сливочно-Шоколадное, Как Ботинки у ФБРовцев. Может, в Кеноше — а может, и нет. Через минуту, если поднапрячься, он вспомнит, как очутился в белой кафельной забегаловке за полчаса до шлангов. Он сидит над полупустой чашкой — очень сладкий кофе со сливками, а под блюдцем, куда пальцы не пролазят, — крошки от ананасовой плюшки. Чтоб их достать, рано или поздно блюдце придется сдвинуть. Он просто время тянет. Но нету никакого рано и никакого поздно, потому что звуковая тень накрывает его,

обволакивает столик, незримыми длинными плоскостями вихрей, принесших ее сюда, взметается прочь завитками Эфирной Плюшки, и слышна только случайными обрывками звукового мусора, что, наверно, запутались в завихрениях, голоса в морской дали находимся в точке два семь градусов два шесть минут северной, женщина кричит на каком-то пронзительном языке, океанские валы в штормовых ветрах, голос декламирует по-японски

Хи ва Ри ни катадзу

Ри ва Хо ни катадзу

Хо ва Кэн ни катадзу

Кэн ва Тэн ни катадзу

— лозунг частей камикадзэ, подразделения «ока», означает:

Неправедность не одолеет Принципа,

Принцип не одолеет Закона,

Закон не одолеет Силы,

Сила не одолеет Небес.

Хи, Ри, Хо, Кэн, Тэн, лопоча по-японски, усвистывают на долгом солнечном завихрении, а Малыш Кеноша остается за приклепанным столом, где умолк рев солнца. Впервые слышит он могучую реку своей крови, Титанический бой сердца.

Выходи под лампочку, посиди с ним, с чужаком за общим столиком. Скоро придут шланги. Мало ли — может, и ты в тень проскользнешь. Даже частичное затмение лучше, чем не узнать вовсе, — лучше, чем остаток жизни стелиться под великим небесным Вакуумом, которому тебя научили, под солнцем, чьего безмолвия тебе никогда не услыхать.

А вдруг нет никакого Вакуума? Или если есть — вдруг Они используют его против тебя? Вдруг Им удобно проповедовать остров жизни посреди пустота? Не просто Землю в космосе, но твою личную жизнь во времени? Вдруг это в Их интересах — чтобы ты поверил?

— Он пока от нас отстанет, — говорят Они друг другу. — Я его подсадил на Грозную Грезу. — Они вместе выпивают, ширяются очень-очень синтетической наркотой подкожно или внутривенно, пуляют Себе в черепа, прямо в мозговой ствол, невероятными электронно-волновыми сигналами и игриво лупят друг друга по мордасам слева наотмашь, ржут, распахнув пасти, и в их вечных глазах — ты-то ведь понимаешь… Говорят о том, как возьмут Такого-То и «подсадят его на Грезу». Они и Друг о друге так говорят, со стерильной нежностью, делясь дурными вестями на ежегодных Глумах, когда бесконечные игры разума застают коллегу врасплох: «Да уж, подсадили мы его на Грезу». Ты-то ведь понимаешь?

ОСТРОУМНЫЙ ОТВЕТ

Итидзо выходит из хижины, видит, как Такэси купается в бочке под пальмовыми листьями и гнусавит «Ду-ду-ду, ду-ду», мелодийку для кото, — Итидзо орет несется внутрь возвращается с японским пулеметом «гочкисс», модель 92, и давай его устанавливать, хрюкая и тараща глаза а-ля джиу-джитсу. Он почти приладил ленту, уже готов изрешетить Такэси в бочке, и тут —

ТАКЭСИ: Погоди-ка, погоди-ка! Это чего еще?

ИТИДЗО: Ой, это ты! А я-то… думал, это генерал Макартур в… шлюпке!

Любопытное оружие этот «гочкисс». Поставляется во множестве национальностей и этнически вписывается везде, куда ни попадет. Американские «гочкиссы» косили безоружных индейцев при Вундед-Ни. Но есть и хорошие новости: пикантные 8-мм французские «гочкиссы», когда стреляют, говорят хо-хо-хо-хо, эдак в нос, любезно-кинозвездно. Что до нашего кузена Джона Булла, немало британских тяжелых «гочкиссов» после Первой мировой были частным манером перепроданы или же пущены в переплавку. Эти растаявшие пулеметы то и дело возникали в наистраннейших местах. Один попался Пирату Апереткину в 1936-м, в поездке со Скорпией Мохлун, в Челси у Джеймса Джелло, тогдашнего короля богемских клоунов — всего лишь королька с ветви, подверженной пакостным врожденным недугам: наследственный идиотизм, сексуальные закидоны, предстающие взорам общественности в самые неподходящие моменты (как-то утром, бритвенно-четким и дождиком помытым, голый пенис свесился из мусорного бака в закоулке промзоны, который вот-вот затопит толпа озлившихся рабочих в больших кепках с пуговками; тащат трехфутовые гаечные ключи, фомки Келли, цепи, а тут голожопый кронпринц Порфирио с гигантским нимбом алюминиевой стружки на башке, рот обведен черной смазкой, нежные ягодицы ежатся на холодных отбросах, изжаленные восхитительно кусачими стальными занозами, глаза горят черно, как губы, но ой батюшки что же это, ой, как неудобно вот они выворачивают из-за угла, он и отсюда чует чернь, вот только чернь насчет Порфирио сомневается — в некотором замешательстве марш тормозит, и сии весьма некомпетентные революционеры давай дебатировать, что это за видение такое — отвлекающая помеха, размещенная здесь Управляющими, или же подлинный Декадентствующий Аристократ, за какового следует требовать выкуп, и коли так, сколько запросить… а между тем на крышах, из кирпича и рифленого железа дверных проемов уже возникают бурые правительственные войска, оснащенные британскими «гочкиссами» — которые не расплавлены, но выкуплены пулеметными дельцами и проданы ряду мелких правительств по всему миру). Возможно, в память о кронпринце Порфирио и той бойне Джеймс Джелло и хранил расплавленный «гочкисс» — а может, просто, знаете ли, очередной абсурдный выверт дорогуши Джеймса, он у нас такой непутевый…

ПО ДУШАМ, ПО-МУЖСКИ

— Сынок, я вот тут подумал, насчет этого, э, «ввинта» вашего. Это вы, ребятки, электричеством в голову вмазываетесь, ха-ха?

— Волнами, пап. Не чистым электричеством. Это ж для лохов!

— Ну да, э, волнами. «Врубаете волны», а? ха-хах. Э, скажи-ка, сынок, а по ощущению эт как? Я, почитай, всю жизнь торчал, знаешь, и-и…

— Ой, пап. Да ну тебя. На торч это вообще не похоже!

— Неплохие у нас бывали «каникулы» — так мы их называли, — и заводили они нас, прямо скажем, в довольно «странные» места…

— Но вы же всегда возвращались.

— Что?

— Ну то есть всегда подразумевалось, что, когда вернетесь, вот это будет здесь, такое же, в точности такое же, да?

— Небось, ха-ха, потому это и называлось каникулы, сынок! Потому как всегда возвращаешься в старую добрую Реаландию, а?

— Это вы всегда возвращались.

— Слушай, Эния, ты не понимаешь — это ведь опасно. Однажды подключаешься, уходишь и больше не возвращаешься — ты представь только. А?

— Хо-хо! Вот бы хорошо-то! А о чем мечтает, по-твоему, любой электроман? Ты старый гриб, вот ты кто! Вдоба-авок кто грит, что это мечта, а? М-может, она существует. Может, есть такая Машина, и она заберет нас, заберет целиком, через электроды в черепе нас засосет прям в Машину, и мы там станем жить вечно, мы и остальные души, которые в ней сидят. Она сама решает, кого засосать, вдоба-авок — когда. Тебе торч не дарил бессмертия. Ты всякий раз возвращался в умирающий кус вонючего мяса! Но Мы можем жить вечно в безупречном, честном, очищенном Электромире…

— Черт, вот что я получил, двойную Деву вместо сына…

НЕКОТОРЫЕ СВОЙСТВА «ИМИКОЛЕКСА G»

«Имиколекс G» — первый по-настоящему эректильный пластик. При наличии соответствующих раздражителей цепи образуют поперечные связи, которые усиливают молекулу и повышают межмолекулярное притяжение, в результате чего сей Поразительный Полимер выходит далеко за рамки известных фазовых диаграмм, от нежесткой резиновой аморфности до изумительной, совершенной мозаичности, жесткости, блистающей прозрачности, высокой устойчивости к температуре, погодным условиям, вакууму, сотрясениям любого рода (медленно мерцает в Пустоте. Серебро и чернота. Криволинейные вогнутые отражения звезд проплывают насквозь, по всей длине, кругами — по меридианам, четким, как меридианы акупунктуры. Что есть звезды, как не точки на теле Господнем, куда мы вставляем целительные иглы ужаса нашего и томления? Тени костей и каналов твари — подтекающие, израненные, облученные до белизны — мешаются с ее собственной тенью. Та же сплетена с костями и каналами, форма ее определяется тем, как совершается Эрекция Пластика: где быстро, где неторопливо, где болезненно, а где прохладным скользом… обменяются ли участки свойствами жесткости и яркости, допустимо ли проплыванье определенных участков над поверхностью, дабы переход обернулся лаской, где подстроить внезапные прерывания — удары, рывки — меж ласкательных этих моментов).

Очевидно, что раздражитель должен был обладать электронной природой. Варианты сигналов, отправляемых к пластиковой поверхности, немногочисленны:

(а) тонкая матрица проводов, над Имиколексической Поверхностью образующая довольно замкнутую координатную систему, посредством коей эректильные и прочие команды могут посылаться на вполне конкретный участок — скажем, площадью порядка ½ см^2;

(б) система сканирующего луча — или несколько, — сходная с широкоизвестным электронным видеопотоком, каковой регулируется модуляторами и отражателями, в необходимом порядке расположенными на Поверхности (или даже под верхним слоем «Имиколекса», на стыке с тем, Что находится ниже: с тем, Что было помещено в «Имиколекс G», или же с тем, Что отрастило себе оболочку из «Имиколекса G», — зависит от того, к какой ереси вы склоняетесь. Не будем останавливаться на Первостепенной Проблеме — а именно: все, что располагается под пластиковой пленкой, так или иначе относится к Зоне Неопределенности, — однако для начинающих исследователей, могущих пасть жертвой Schwärmerei, подчеркнем, что такие обозначающие Субимиколексичность термины, как «Ядро» или «Центр Внутренней Энергии», вне теоретического дискурса не более реальны, нежели такие термины, как «Сверхзвуковая Зона» или «Центр тяжести» в других областях Науки);

(в) или же проекция на Поверхность электронного «изображения», аналогичного кинофильму. Для этого потребуется минимум три проектора — а то и больше. Точное их число сокрыто неопределенностью иного порядка — так называемым Соотношением Неопределенности Отиюмбу («Возможное функциональное расстройство γR, являющееся следствием физической модификации φΒ (х, у, ζ), прямо пропорционально мощности р субимиколек-сического расстройства γΒ, где р — необязательно целое число и определяется эмпирически»), в котором индекс R обозначает Rakete, а В — Бликеро.

□□□□□□□

Тем временем Чичерин счел необходимым бросить эту смегмообразующую слежку за аргентинскими анархистами. Преследователь, он же Николай Грабов из Центрального Комиссариата по Централизованным Разведывательным Усилиям, прибыл в город и сжимает кольцо. Верный Джабаев в ужасе или омерзении ломанулся через клюквенные болота в длительный запой с парой местных отщепенцев и, пожалуй, не вернется. Ходят слухи, он рассекает нынче по Зоне в краденой форме Американских Спецслужб и прикидывается Фрэнком Синатрой. Приезжает в город находит кабак и давай завывать на тротуаре, вскоре подтягивается толпа, желторотые милашки — по $65 штрафа каждая и ни один пенни даром не пропадет — в эпилептоидных припадках валятся самоотверженными грудами фигурной вязки, вискозных складок и новогодних елочных аппликаций. Идет как по маслу. Самое оно, если охота добыть бесплатного вина, неприличные количества вина, деревенские процессии Fuder и Fass[392], грохоча, катятся по песчаным улицам, где бы ни очутились «Дегенераты Три». Никому и в голову не приходит поинтересоваться, отчего это Фрэнка Синатру с флангов подпирают эдакие два набубенившихся чурбана. Никто и на минуту не усомнился, что это и есть Синатра. А двоих других городские всезнайки обычно принимают за комический дуэт.

Пока рыцари плачут в ночных своих кандалах, оруженосцы поют. Ужасная политика Грааля не коснется их. Им песня — плащ-невидимка.

Чичерин понимает, что теперь наконец-то один. То, что его отыщет, отыщет его одного.

Надо двигаться, считает он, хотя ему некуда идти. Запоздало настигает его воспоминание о Вимпе — давнишний V-Mann «ИГ Фарбен». Увязывается следом. Чичерин надеялся, что, может, собаку отыщет. Это было бы идеально, собака — совершенная честность, по ней можно день за днем, до конца замерять собственную. Хорошо бы собаку. Но, пожалуй, альбатрос без проклятия — отрадное воспоминание — немногим хуже.

Это молодой Чичерин заговорил о политических наркотиках. Опиатах народа.

Вимпе в ответ улыбнулся. Древняя, ветхозаветная улыбка, охладит и живое пламя земного ядра.

— Марксистская диалектика? Это же не опиат, а?

— Это антидот.

— Нет. — Может, так, а может — наоборот. Может, торговец дурью знает все, что случится с Чичериным, но считает, что пользы не будет, — или же по минутной прихоти выложит бестолковому щеглу все начистоту. — Вечный корень проблем, — полагает он, — в том, чтобы понудить других за тебя умирать. За что человеку не жаль отдать жизнь? Тут у религии веками был жирный плюс. Религия — это всегда о смерти. И применялась она не как опиат, скорее как методика — она вынуждала людей умирать за конкретный набор верований о смерти. Извращение, натюрлих, но кто вы такой и почему судите? Хорошая была телега — пока действовала. А когда стало невозможно умирать за смерть, у нас завелась мирская версия — ваша. Умирать, дабы помочь Истории обрести уготованные очертания. Умирать, зная, что твой поступок чуть приблизит счастливый финал. Революционный суицид — ладно. Но послушайте, если перемены Истории неотвратимы, почему бы не не умирать? Вацлав? Какая разница, если все и так неизбежно случится?

— Но ведь вам не пришлось бы делать выбор.

— Если бы пришлось, можете не сомневаться, что…

— Вы не знаете. Пока час не настал, Вимпе. Вы не представляете.

— Что-то мало похоже на диалектику.

— Я не знаю, что это.

— Значит, до самой минуты решения, — Вимпе разбирает любопытство, но он осторожен, — человек может быть совершенно чист…

— Он может быть любым. Мне наплевать. Но подлинен он только в минуты решения. Промежутки несущественны.

— Подлинен с точки зрения марксиста.

— Нет. Со своей точки зрения.

Вимпе явно одолевают сомнения.

— Я там был. А вы нет.

Тш-ш, тш-ш. Шприц, 0,26 мм. В древесно-буром гостиничном номере удушены кровотоки. Дожимать, теребить этот спор — значит, стать вздорными врагами, а оба ничего такого не хотят. Один из способов решения проблемы — теофосфат онейрина. (Чичерин: «Вы хотели сказать тиофосфат?» Думает: означает присутствие серы… Вимпе: «Я хотел сказать теофосфат, Вацлав», — означает Божественное Присутствие.) Они ширяются: Вимпе нервно созерцает водопроводный кран, припоминает: Чайковский, сальмонелла, стремительное попурри легко перелагаемых на свист мелодий из «Патетической». Но Чичерин не отрывает глаз от иглы, ее немецкой четкости, ее тонкой стальной текстуры. Вскоре он познает сеть пунктов первой медпомощи и полевых госпиталей, для послевоенной ностальгии ничем не хуже сети курортов мирного времени — военные хирурги и стоматологи станут навечно прикручивать и вбивать хирургическую сталь в его страждущую плоть и выуживать все, что яростно туда ворвалось, электромагнитным прибором, купленным между войнами у Шумана из Дюссельдорфа, с электролампочкой и регулируемым отражателем, 2-осевыми блокирующими рукоятками и полным набором Polschuhen[393] диковинных форм — железяк, формирующих магнитное поле… но тогда, в России, в ту ночь с Вимпе, он хлебнул впервые — то была его инициация в стальную телесность… и никак не отделить ее от теофосфата, не отделить стальные сосуды от небожеского буйного прихода…

15 минут оба носятся с воплями по номеру, нестойко кружат, строясь по диагоналям комнаты. В знаменитой молекуле Ласло Ябопа есть один поворотец, так называемая «сингулярность Пёклера», имеющая место в некоем ущербном индольном кольце; она-то — к каковому выводу единодушно пришли позднейшие онейринисты, теоретики и практики, — и вызывает уникальные галлюцинации, никаким более наркотикам не свойственные. Галлюцинации не только аудиовизуальные — они за трагивают все чувства равно. И рецидивируют. Определенные темы, «вещие архетипы» (как назвал их Веселис из Кембриджской школы) снова и снова посещают определенных индивидов, являя связность, наглядно продемонстрированную в лаборатории (см. Тробб и Тпрутон, «Распределение вещих архетипов среди университетских студентов, принадлежащих к среднему классу», «Журн. онейр. психофарм.», XXIII, с. 406–453). По причине аналогий с загробной жизнью этот феномен рецидивов на языке специалистов получил название «привидений». В то время как прочие разновидности галлюцинаций обычно проплывают мимо, объединенные глубинными связями, случайному торчку недоступными, для онейриновых привидений характерна несомненная связность повествования — отчетливая, как, скажем, в среднестатистической статье «Ридерз Дайджеста». Зачастую они так обыкновенны, так консервативны — Блёф называет их «скучнейшими галлюцинациями, известными психофармакологии», — что привиденчество их выдается лишь неким радикальным, хотя и правдоподобным нарушением вероятности: присутствием мертвых; путешествиями одним транспортом и маршрутом, при которых человек, отправившийся позже, прибывает раньше; напечатанным графиком, который ни при каком освещении нечитабелен… Распознав привидение, субъект тотчас переходит во «вторую фазу», каковая — хоть ее интенсивность у разных субъектов варьируется — всегда малоприятна: нередко требуется седация (0,6 мг атропина подкож.), хотя онейрин классифицируется как депрессант ЦНС.

Паранойя, зачастую отмечаемая под воздействием наркотика, примечательных свойств лишена. Как и прочие разновидности паранойи, она представляет собою лишь зарождение, передний край постижения того, что все взаимосвязано, все элементы Творения; побочное озарение — еще не ослепительно Едино, но по меньшей мере взаимосвязано и, возможно, открывает путь Внутрь для тех, кто задержан на краю, как Чичерин…

ПРИВИДЕНИЕ ЧИЧЕРИНА

К вопросу о том, Николай Грабов это или же нет: прибывает он тем же манером, что подобает Грабову, — тяжко и неотвратимо. Желает поговорите — просто поговорить. Но отчего-то, вместе с Чичериным все дальше углубляясь во внутреннюю путаницу словесных коридоров, Грабов вновь и вновь ловко понуждает собеседника излагать ересь, губить себя.

— Я здесь для того, чтобы ваше зрение прояснилось. Если у вас сомнения, давайте их провентилируем, честно и по-мужски. Никаких репрессалий. Черт возьми, вы что думаете — я не сомневался? Даже Сталин сомневался. Все мы такие.

— Да все нормально. Я и сам справлюсь.

— Но вы не справляетесь — иначе бы не послали меня. А вы как думали? Если тот, кто им дорог, в беде, они об этом знают.

Чичерин не хочет спрашивать. Напружинивает мышцы сердечной клетки, сопротивляясь. В левой руке пульсирует боль кардионевроза. И все же он спрашивает, и дыхание его слегка сбивается:

— Я должен был погибнуть?

— Когда, Вацлав?

— На Войне.

— Вацлав, да ну вас.

— Вы же спрашивали, что меня беспокоит.

— Вы что, не понимаете, как они это воспримут? Давайте, выкладывайте. Мы потеряли двадцать миллионов душ, Вацлав. Таких обвинений с бухты-барахты не выдвигают. Они захотят получить документы. Вероятно, даже ваша жизнь в опасности…

— Я никого не обвиняю… пожалуйста, не надо… я просто хочу знать, должен ли за них умереть.

— Никто не желает вам смерти. — Умиротворяет. — С чего вы взяли?

И вот так терпеливый эмиссар выжимает из него все — нытье, отчаяние, слишком много слов: паранойяльные подозрения, неутолимые страхи, Чичерин губит себя, обрастает капсулой, что навеки отделит его от общества…

— Но это же самое сердце Истории, — мягко вещает голос в сумерках — оба не встали зажечь лампу. — Сокровенное сердце. Вы отчасти познали его, вы видели его, касались его — как это может питаться ложью?

— Но жизнь после смерти…

— После смерти нет жизни.

Чичерин хочет сказать, что вынужден бороться за веру в свою смертность.

Как тело его боролось, дабы принять в себя сталь. Оборота все надежды свои, с боем пробиться к этой горчайшей из свобод. Лишь с недавних пор он ищет утешения в диалектическом балете сил действия и противодействия, столкновения и нового порядка, лишь с тех пор как пришла Война и в противном углу ринга возникла Смерть — ее первое явление Чичерину после многих лет тренировок: выше, чем он ожидал, замечательнее сложена, меньше движений впустую, — лишь на ринге, ощущая ужасный холод каждого удара, он обратился к Исторической Теории — из всех жалких хладных утешений, — дабы все-таки разглядеть смысл.

— Как говорят американцы, в окопах атеистов не бывает. Вы никогда не верили, Вацлав. Вы пришли к вере из страха, на смертном одре.

— И поэтому теперь вы желаете мне смерти?

— Не смерти. От вас мало проку, если вы мертвы. — Еще двое грязнооливковых агентов вошли и стоят, смотрят на Чичерина. У них обычные непримечательные лица. Это же все-таки онейриновое привидение. Легкое, обыкновенное. Единственный намек на его нереальность…

Радикальное-хотя-и-правдоподобное-нарушение-вероятности…

Теперь все трое улыбаются ему. Нет никакого нарушения.

Это вой, но он вырывается ревом. Чичерин прыгает на Грабова, почти припечатывает его кулаком, но у остальных рефлексы получше, чем он рассчитывал, и двое уже по бокам, держат. Вот это силища у них — невероятно. Нервами бедра и жопы Чичерин ощущает, как у него из кобуры выскальзывает наган, а хуем — как хуй выскальзывает из позабытой немецкой девчонки в их последнее полусладкое утро, в последней теплой постели последнего утреннего отъезда…

— Ну вы как маленький, Вацлав. Только прикидываетесь, будто вам понятны идеи, до которых вам еще расти и расти. Придется излагать попроще.

В Средней Азии ему рассказывали, каковы обязанности мусульманских ангелов. Помимо прочего — экзаменовать свежеумерших. Когда удаляется последний плакальщик, ангелы сходят в могилу и допрашивают покойника относительно его веры…

Теперь на краю комнаты — еще одна фигура. Ровесница Чичерина, в мундире. Глаза ее ничего не желают Чичерину сообщить. Она лишь наблюдает. Ни донесшейся музыки, ни поездки летней… ни коня в степи в гаснущем свете дня…

Он ее не узнаёт. Да и неважно. На данном уровне — неважно. Однако это Галина, все-таки вернулась в города из безмолвий, вновь возвратилась к кольчужным полям Слова, что блистают звеньями, прочными и всегда близкими, всегда осязаемыми…

— Для чего вы охотились на черного брата своего? — Грабов умудряется спросить любезно.

Ой. Как мило, что вы спросили, Грабов. И впрямь — чего это я?

— Вначале… давным-давно, по первости… я думал, что наказан. Обойден. Я винил его.

— А теперь?

— Не знаю.

— С чего вы решили, что он — ваша мишень?

— А чья же?

— Вацлав. Неужто вы никогда не будете выше этого? Это же древние дикости. Кровное родство, личная месть. Вы считаете, будто это нарочно подстроено, чтоб утолить ваши глупые страстишки.

Ладно. Ладно.

— Да. Пожалуй. И?

— Он не ваша мишень. Он нужен другим.

— И вы позволяли мне…

— До сего дня. Да.

Спросил бы Джабаева. Этот клятый азиат — до мозга кости служивый. Он-mo знал. Офицеры. Блядская офицерская психология. Вкалываешь как проклятый, а потом заявляются они, перевязывают ленточкой, всю славу захапывают.

— Вы меня отстраняете.

— Можете ехать домой.

Чичерин наблюдает за двумя другими. Теперь он видит, что они в американской форме, — наверняка ни слова не поняли. Он протягивает пустые руки, обгоревшие на солнце запястья, к последнему наложению стали. Грабов, поворачиваясь между тем к выходу, вроде как удивляется:

— А. Нет-нет. У вас тридцать дней отпуска по выживанию. Вы выжили, Вацлав. В Москве явитесь в ЦАГИ, вот и все. Дадут новое задание. Будем перебрасывать немецкий ракетный персонал в пустыню. В Среднюю Азию. Надо думать, им понадобится опытный среднеазиатский сотрудник.

Чичерин понимает, что в его диалектике, в развертке его собственной жизни, возвращение в Среднюю Азию в оперативном смысле означает гибель.

Ушли. Железное лицо женщины и в последний миг не обернулось. Чичерин один в выпотрошенной комнате, где в настенных держателях висит семейный набор пластиковых зубных щеток, расплавленных, уставленных вниз разноцветными щупальцами, а щетина указывает на всякую почернелую плоскость, во всякий угол и в ослепшее от сажи окно.

□□□□□□□

Драгоценнейший народ — тот, что выживет не дольше нас с вами, всеобщее движение во власти смерти и времени: приключение особого назначения.

Резолюции Конференции Жирного Сосунка

Север? Какой искатель отправлялся на север? То, что положено искать, располагается на юге — смуглые аборигены, так? За опасностями и промыслом посылают на запад, за видениями — на восток. А на севере-то что?

Курс бегства «Анубиса».

Киргизский Свет.

Страна мертвых гереро.

Энсин Моритури, Кэрролл Эвентир, Томас Гвенхидви и Роджер Мехико сидят за столом на кирпичной террасе «Der Grob Säugling»[394], гостиницы на берегу голубого озерца в Голштинии. Вода искрится на солнце. Крыши красны, шпили белы. Все миниатюрно, опрятно, несколько пасторально, подвластно приливам и отливам времен года. На запертых дверях — четкие деревянные X. Канун осени. Му-у, грит корова. Молочница пердит в стенку бидона, бидон отзывается легким звоном, гуси трубят или шипят. Четыре посланца пьют разбавленное мозельское и беседуют о мандалах.

Ракету запускали к югу, к западу, к востоку. А к северу нет — пока нет. При запуске к югу, на Антверпен, пеленг — около 173°. К востоку, на испытаниях в Пенемюнде, — 072°. При запуске к западу, на Лондон, — около 260°. Применяем параллельные линейки — и недостающий (или, если угодно, «результирующий») пеленг выходит что-то в районе 354°. Этот запуск подразумеваем всеми прочими, призрачный запуск, который, по логике мандалы, уже произведен в строжайшей секретности — или же будет произведен.

Посему участники Конференции Жирного Сосунка, как ее впоследствии назовут, сидят над картой со своими инструментами, сигаретами и соображениями. Нечего ухмыляться. Пред вами одна из величайших минут дедукции в послевоенной разведке. Мехико настаивает на системе измерений, при которой длина вектора пропорциональна числу запусков по нему. Томас Гвенхидви, неизменно чуткий к событиям в географическом пространстве, желает учесть запуски (тоже к востоку) 1944 года в Близне, что сместит стрелку к северу от 354° — и еще ближе к истинному северу, если включить также запуски на Лондон и Норвич с Вальхерена и из Ставерена.

Факты и интуиция — и, вероятно, рудименты нецивилизуемого ужаса, что гнездится в нас, в каждом из нас, — указывают на 000°, истинный Север. Ну а куда еще запускать 00000?

Только вот в чем беда: что проку от пеленга, даже мифически-симметричного пеленга, если не знаешь, откуда запускалась Ракета? Получаем тонкую грань в 280 км, что протянулась с востока на запад по рябому лицу Зоны, и эта грань бесконечно сметается, упорствует, размывается, поблескивает, невыносимая, никак не успокоится…

Итак, Под Знаком Жирного Сосунка. Качкий полноцветный портрет отвратно жирного слюнявого младенца. В одном кулаке-студне Жирный Сосунок держит истекающую салом ветчинную ляжку (простите, свинки, ничего личного), другой рукой тянется к человечьему Материнскому Соску, что появляется слева, — взгляд прикован к надвигающейся титьке, рот открыт в ликовании, зубки острые и чешутся, в глазах остекленело ЕДА-чавкчавкдамнямммм. Der Grob Säugling, 23-я карта в Старших козырях Зоны…

Роджер склоняется к мысли, что это детский портрет Джереми. Всезнайка Джереми простил Джессику за то, что была с Роджером. У Джереми тоже случилась интрижка-другая, он понимает, он у нас либерал, все-таки Война обрушила некие барьеры, викторианские штучки, если позволите (сказочка, выдуманная теми же шутниками, что изобрели знаменитый Поливинилхлоридный Плащ)… а это что еще такое, Роджер, он с тобой кокетничает? задрав веки обворожительными полумесяцами, наклоняется вперед (некрупный парняга, Роджер не ожидал), сжимая стакан, посасывая самую пошлую Трубку, какая только встречалась Роджеру, — вересковая копия головы Уинстона Черчилля вместо чашки, ни одной детали не упустили, даже сигара во рту, а в сигаре просверлена дырочка, чтоб из нее курился дымок… старшинская пивная в Куксхафене, а раньше был склад военно-морского утиля, и одинокие солдатики грезят и пьют среди мореходного мусора, не на том же уровне, что нормальные уличные кафе, нет, кое-кто наверху в скошенных люках, или болтаются в «беседках», торчат в «вороньих гнездах», сидят над горьким среди цепей, такелажа, поясов обшивки, чугунных фитингов. Ночь. На столах расставили фонари. Ночные барашки тихонько шуршат по гальке. Над озером вскрикивает припозднившаяся птица.

— А цап ли нас, Джереми, нас с тобой, — вот в чем ва-апрос… — Мехико изрекает эти пророчества — нередко весьма конфузные, как сегодня в Клубе на обеде, — с самого своего появления.

— Э-э, что меня цап, старина? — Весь день этот старина.

— У тя никада… никада не было осчусчения, как будто че-т хочет тебя цап, Джереми?

— Цап. — Он пьян. Свихнулся. Нельзя подпускать его к Джессике ежу понятно эти математики они как гобоисты на мозги что ли действует…

Ага, но раз в месяц Джереми — даже Джереми — грезит во сне: о карточном долге… как всё прибывают и прибывают разные Сборщики Долгов… он не припоминает ни долга, ни кому проиграл, даже игры не помнит.

За этими посланцами он чует большую организацию. Она почти никогда не договаривает угроз, чтоб Джереми сам додумал… и всякий раз в прорехе набухает ужас, кристальный ужас…

Хорошо, хорошо. На Джереми уже свалилось другое беспроигрышное испытание — в назначенном углу парка напрыгнули два безработных коверных в белом гриме и при параде и давай колошматить друг друга исполинскими (футов 7–8) пенорезиновыми пенисами — искусно вырезанными, естественных цветов. Фантастические эти фаллосы оказались удачным вложением средств. Роджер и матрос Будин (когда тот в городе) переплюнули концерты АЗМВ. И неплохо подзаработали: поглядеть, как лупят друг друга два паяца, по окраинам северных немецких деревень собираются толпы. Зернохранилища — пустые по большей части — выпирают над крышами там и сям, простирают деревянную висельную руку в предвечернее небо. Солдаты, гражданские и дети. Хохочут во все горло.

Видимо, люди хохочут, если напоминать им о Титанах и Отцах. Не так смешно, как тортом в морду, но так же чисто, а то и чище.

Да уж, исполинские пенорезиновые хуи останутся теперь в арсенале…

А Джессика — волосы гораздо короче, рот темнее и другого абриса, помада резче, пишмашинка возвышается между ними утесом в груде писем — сказала так:

— Мы планируем пожениться. Мы очень стараемся завести ребенка.

И вдруг опа — и нету ничего между Тяготением и Роджером, только Роджерова жопа.

— Да пожалуйста. Рожай от него ребенка. Я буду любить вас обоих — только пойдем со мною, Джесс, прошу тебя… ты нужна мне…

Она щелкает красным рычажком на интеркоме. Вдали тарахтит звонок.

— Охрана. — Голос тверже твердого, слово еще плещет в воздухе аплодисментами, а сквозь сетчатую дверь в гофрированной стене конторы-времянки, воняющей отмелями, уже входят угрюмые караульные. Охрана. Ее волшебное слово, заклинание против демонов.

— Джесс… — бля он что — рыдать собрался? нарастает, как оргазм…

И кто же его спасает (ну, или обламывает ему оргазм)? Да Джереми собственной персоной. Заявляется старина Бобер, разгоняет рынд, и те, щеря клыки, уныло возвращаются дрочить в комиксы «Преступление не окупается», мечтательно любоваться в караулке вырезанными из журналов портретами Дж. Эдгара Гувера или чем они там обычно занимаются, а любовный треугольник внезапно собрался вместе пообедать в Клубе. Вместе пообедать? Это чего тут за хуйня — Ноэль Кауард? В последнюю минуту Джессику одолевает некий фиктивный женский недуг, который оба кавалера идентифицируют как утреннюю тошноту; Роджер убежден, что Джессика ему делает мерзейшую пакость из возможных, а Джереми — что это прелесть до чего интимное пошли со мной, дружочек, на часочек. В общем, парни остаются наедине живо обсуждать Операцию «Обратная вспышка» — британскую программу сборки A4 и запуска в Северное море. А о чем еще говорить-то?

— Зачем? — пристает Роджер: ему охота позлить Джереми. — Зачем их собирать и запускать?

— Ну, мы же их захватили? Что еще делать с ракетой?

— Но зачем?

— Зачем? Черт, да посмотреть, ежу понятно. Джессика говорила, ты… э… математик?

— Сигма умножить на Р от эс поделить на сигму равно единица поделить на корень квадратный двух пи, умножить на экспоненту минус эс квадрат поделить на два сигма квадрат.

— Боже святый. — Смеется, торопливо озирается.

— Старое присловье моего народа.

Как быть с этим, Джереми знает. Сегодня Роджер приглашен на ужин, закрытая неформальная вечеринка в доме Штефана Утгардалоки, бывшего члена правления заводов Круппа в Куксхафене.

— Само собой, можешь прийти не один, — жалит энергичный Бобер, — тут полно шикарных девок из Военторга, уж ты-то запросто…

— Неформальная — значит, пиджачная пара? — перебивает Роджер. Жалко, у него нету. Велики шансы, что вечером его заметут. Вечеринка, где присутствуют (а) представитель Операции «Обратная вспышка» и (б) управляющий Круппа, наверняка укомплектована (в) минимум одним приемником корпоративных сплетен, прослышавшим о Мочеиспускательном Инциденте в офисе Клайва Мохлуна. Ах знать бы Роджеру, что на самом деле задумали Бобер с дружками!

Он и приходит не один, а с матросом Будином, который договорился, чтоб ему подогнали из Зоны Панамского канала (где шлюзовые рабочие носят их вместо униформы в поразительных тропически-попугайских сочетаниях желтого, зеленого, бледно-лилового, алого) стильный костюм невероятных пропорций — заостренные лацканы надлежит укреплять каркасом одежных вешалок, поскольку лацканы эти торчат далеко за пределы костюма, — под атласной рубашкой, фиолетовой на фиолетовом, водоплавающий модник даже носит корсет, утягивая талию до сильфидных 42 дюймов, чтобы налез туго приталенный пиджак, каковой затем спускается до колен, оборудованный пятью разрезами в ярдах килтоподобньгх складок, что покрывают зад. Штаны затянуты ремнем под мышками и ушиты дюймов до десяти, так что Будину приходится совать в них ноги через тайные «молнии» на штанинах. Костюм синий — не костюмно-синий, нет — по-настоящему СИНИЙ, красочно-синий. Где костюм ни появится, все замечают тотчас. На сборищах он маячит на периферии зрения — решительно невозможно светски поболтать. Сей наряд вынуждает либо размышлять о материях основных, как его цвет, либо сознавать свою поверхностность. Одно слово — подрывная тряпка.

— Только мы вдвоем, кореш? — грит Будин. — Керосинчиком попахивает, а?

— Слушай, — Роджер нездорово хихикает — ему только что в голову пришло, — даже резиновые хуи взять нельзя. Сёдня будем мозгами работать!

— Ну вот чего, пошлю-ка я моцик к «Путци», пригоню нам оттуда банду и…

— Знаешь что? Где твоя тяга к приключениям? Аг-га. Между прочим, ты раньше таким не был.

— Слушь, браток, — эдак по-военно-морскому, браток, — ладно тебе, браток. Ты на мое место встань.

— Я бы встал, если б там уже не стояли… такие… желтые штиблеты…

— Просто скромный парнишка, — смуглый солдат морских глубин скребет в паху ороговелым пальцем, охотясь на неуловимую мандавошку, поднимает зыбь в складках и штанах, — конопатый такой пацанчик из Алберт-Ли, Миннесота, на 69-м шоссе, где предел скорости — нестись всю ночь сломя головку, пытаюсь вот в Зоне окопаться, конопатый парнишка английскую булавку в пробку воткнул, вышел контактный волосок, так он ночами слушал голоса от побережья до побережья, мне еще 10 не было, и ни один голос ни единого разу не посоветовал ввязываться в эти гангстерские свары, браток. Радуйся, что наивный такой, Родж, погодь до первого европейского гангстерского налета, они любят тремя выстрелами — в башку, в брюхо и в сердце. В брюхо, врубаешься? Тут брюхо — не забубенный какой орган, кореш, и неплохо бы по осени это смекнуть.

— Будин, ты же дезертировал? А ведь это — смертный приговор?

— Бля, уж это я улажу. Но я-то просто винтик. Не думай себе, что я знаю всё. Я только дело свое знаю. Могу показать, как промывать кокс и как пробовать, на ощупь по температуре скажу, поддельный камешек или нет, — подделка из тебя меньше тепла высосет, древние торгаши говорили, мол, «стекло — никудышный вампир», а вдоба-авок могу фальшивую капусту разглядеть — на раз-два-три, как букву Ш в таблице зрения, у меня визуальная память — во, такая мало у кого в Зоне… — И под этот монолог Роджер уволакивает Будина в пидже веселиться у Круппа.

Войдя, Будин первым делом засекает этот струнный квартет. Вторая скрипка — надо же, Густав Шлабоне, нередкий и нежеланный курительный компаньон Зойре Обломма, «Капитан Жуть», как любовно, однако не без меткости его окрестили в «Der Platz», — а на альте играет Густавов сообщник — с которым на пару Густав, забежав в гости, приводит в самоубийственное уныние всех в радиусе ста метров (это кто стучит и хихикает у вас под дверью, Фред и Филлис?), — Андре Омнопон с пушистыми усами а-ля Рильке и татуировкой Поросенка Свинтуса на животе (последний писк: даже в Континентальной Зоне все американские девчонки поголовно считают, что она сногсшибательна). Нынче Густав и Андре — Внутренние Голоса. Что весьма неординарно, поскольку в программе значится запрещенный квартет из Соч. № 76 Гайдна, так называемый Квартет «Казу» G-бемоль минор, название свое получивший от части «Largo, cantabile е mesto»[395], где Внутренним Голосам полагается играть на казу вместо обычных своих инструментов, что виолончели и первой скрипке создает проблемы динамики, в литературе уникальные.

— Местами приходится от спиккато переходить к detaché[396], — частит Будин, ведя некую Корпоративную Жену через всю комнату к столу с бесплатной жратвой, заваленному закусками из омара и сэндвичами с каплуном, — смычка поменьше, повыше, понимаете, смягчить его — да еще примерно тысяча взрывов от ррр[397] до fff[398], а наоборот лишь один, знаменитый Один… — И в самом деле, квартет запретили, помимо прочего, из-за подрывного падения fff до ррр. Касание бродячей звуковой тени, Бренншлусс Солнца. Они не хотят, чтоб вы такое часто слушали — уж во всяком случае не в трактовке Гайдна (странный прокол в поведении высокочтимого композитора): виолончель, скрипка, альт и сопранные казу вместе резвятся в одной мелодии, и это смахивает на песенку из фильма «Доктор Джекилл и мистер Хайд», «Глянь, как я танцую польку», но внезапно посреди некоего такта казу намертво умолкают, а Внешние Голоса давай выщипывать немелодию, которая, как грит традиция, представляет двух Деревенских Дурачков XVIII столетия, которые играют на губах. Друг Другу. 20,40 тактов длится это придурочное пиццикато, крупперы по центру скрипят в бархатных креслах на гнутых ножках, бибубу-бибубу что-то не похоже на Гайдна, Мутти! Представители «ИХТ» и «ГЭ» склоняют головы набок, силясь прочесть при свечах программки, от руки заботливо написанные партнером Утгардалоки по жизни, фрау Утгардалоки, — никто не знает точно, как ее зовут (от чего Штефану только польза: при его супруге все держатся настороженно). Она — твоя мертвая мать, только блондинка; узрев ее, разодетую в чеканное золото, скулы изгибаются слишком высоко, безобразно, брови чересчур темны, а белки чересчур белы, и в том, как Они изуродовали ее лицо, — некое нулевое равнодушие, что в итоге оборачивается злом, — ты бы ее узнал: здесь, на Круппфесте, душою обретается Наллина Ленитроп за минуту до первого мартини. Как и сын ее Эния, но лишь потому, что теперь — на заре Девы — он обернулся ощипанным альбатросом. Ощипанным, ч-черт, — да ободранным. По всей Зоне рассеянным. Вряд ли его когда-нибудь снова «найдут» в общепринятом смысле — то есть «достоверно опознают и задержат». Одни перья… избыточные или же восстановимые органы, «которые соблазнительно было бы уподобить „Hydra-Phänomen“[399], если бы не отсутствие какой бы то ни было враждебности..» — Наташа Раум, «Области неопределенности в анатомии альбатроса», «Протоколы Интернационального Сообщества Кавалеров Ученой Страсти к Нозологии Альбатроса», зима 1936-го, отличный был журнальчик, в ту зиму они по такому случаю даже послали корреспондента в Испанию, есть выпуски, целиком посвященные анализу мировой экономики, и что ни возьми — все четко коррелирует с проблемами Нозологии Альбатроса, — относится ли так называемый «Ночной Червь» к Псевдо-Гольдштрассовой Группе или его надлежит рассматривать — коль скоро симптомы почти идентичны — как особо коварную разновидность Хебдомериаза Шваббра?

В общем, если б Противодействие отчетливее понимало, что скрывается под этими понятиями, ему, возможно, удалось бы разоружить Человека, расхуячить и разобрать на запчасти. Но оно не понимает. Ну то есть понимает, однако не сознается. Грустно, но факт. Все они шизоидны и, как и все мы, колеблются пред крупными денежными суммами — такова жестокая правда. У нас у всех в мозгах гнездится подразделение Человека, корпоративный символ его — белый альбатрос, у всякого местного представителя имеется прикрытие, известное под именем Эго, и их миссия в этом мире — Всякая Срань. Мы знаем, что происходит, и сидим сложа руки. До тех пор, пока нам их видно, пока можно время от времени посмотреть на них, на этих крупно-денежно-суммарных. До тех пор, пока они дозволяют нам мельком взглянуть, хотя бы изредка. Нам это нужно. Уж они-то знают — как часто, при каких условиях… Нам бы почитать репортажи из журнальчиков, да побольше, времен примерно той Ночи, Когда Родж и Бобр Сражались За Джессику, А Она Плакала В Оружейных Объятьях Круппа, и слюни попускать над расплывчатыми фотографиями…

Вероятно, это Роджер минутку грезил о потных вечерах Термидора: проигравшее Противодействие, шикарные экс-бунгари, отчасти под подозрением, но еще располагают официальным иммунитетом и коварной любовью, достойны объективного взора, куда бы ни пошли… обреченные ручные уродцы.

Они нами попользуются. Мы поможем Их легализовать, хотя Им это вообще-то ни к чему, лишний дивиденд, не более того, мило, но не критично…

О да, ведь они так и поступят. Отчего Роджер — в самый неподходящий момент, в самом неподходящем месте, здесь, в лоне Оппозиции, когда первая истинная любовь его жизни ерзает, желая одного: вернуться домой и получить еще сгусток Бобровой спермы, чтоб выполнить дневную норму, — посреди всего этого он вступает (ой блядь) прямиком в интересный вопросец: что хуже-то — жить Их ручным зверьком или сдохнуть? И в голову не приходило, что он спросит себя всерьез. Вопрос явился врасплох, его теперь не отогнать, Роджеру по правде придется решить, и скоро, со всей вероятностью скоро кишки скрутит ужасом. Ужасом, который мыслью не отгонишь. Придется выбрать между жизнью и смертью. Чуток подождать — это не компромисс, это решение жить на Их условиях…

Альт — призрак, зернисто-бурый, полупрозрачный, вдохом-выдохом средь прочих Голосов. Кишмя кишат динамические сдвиги. Маргинальные подвижки, сгоняя взводы нот или готовясь к переменам громкости — «паузы дыхания», как выражаются немцы, — снуют меж фраз. Может, дело в том, как играют Густав и Андре, но спустя некоторое время слушатель начинает различать паузы, а не ноты — ухо ему щекочет, как щекочет глаза, когда вглядываешься в разведкарту, пока бомбовые воронки не выворачиваются наизнанку, превращаясь в кексы, выпирающие из жестянки, а горные хребты не складываются в долины, море и суша мерцают на ртутных стыках, — вот так в квартете пляшет тишина. Вдоба-авок еще и казу не вступили!

Таково музыкальное сопровождение всему нижеследующему. Заговор против Роджера плели с дрожью и эйфорией ликования. Матрос Будин — нечаянный бонус. Перебазирование на ужин оборачивается жреческой процессией, кипящей тайными жестами и соглашеньями. Судя по меню — очень замысловатая трапеза, горы releves, poisons, entremets[400].

— Это вот überraschungbraten — это чего? — осведомляется матрос Будин у соседки справа, Констанс Фуфл, репортерши в мешковатом хаки, грубиянки и любимицы всякого солдатика от Иводзимы до Сен-Ло.

— Что написано, то и есть, моряк, — отвечает «коммандо Конни», — «жаркое с сюрпризом» по-немецки.

— Усек, — грит Будин. Она — может, ненароком — повела глазами — должно быть, Стрелман, существует на свете рефлекс доброты (сколько видела она павших салаг с самого 42-го?), который временами — тоже за Нулем — избегает угашения… Будин устремляет взор через весь стол, не глядя на корпоративные зубы и отполированные ногти, на тяжелые пищевые приборы с монограммами, и только теперь замечает каменную яму для барбекю с двумя чугунными шампурами ручного управления. Лакеи в довоенных ливреях деловито укладывают слоями бумажки (в основном — старые директивы ВЕГСЭВ), растопку, четвертованные сосновые поленья и уголь — роскошные иссиня-черные куски размером с кулак, это из-за таких раньше тела усыпали берега каналов, прежде, еще при Инфляции, когда это считалось до смерти дорогим удовольствием, ты только представь… На кромке ямы (Юстиц примеривается поджечь тонкую свечку, Гретхен изящно приправляет топливо армейским ксилолом с верфей) матрос Будин наблюдает голову Роджера: две или три пары рук держат ее кверх тормашками, губы оторваны, широкие десны уже белеют, как черепушка, а одна служаночка в классическом атласе-с-кружевами, проказливая молоденькая служанка, так бы и мучил, американской пастой чистит Роджеру зубы, старательно соскребает никотиновые пятна и зубной камень. Роджер глядит с такой болью, с такой мольбой… Кругом шушукаются гости.

— Как оригинально, Штефан даже голову барашка не забыл!

— Ну нет, я-то жду не дождусь в другой орган зубы запустить… — смешочки, сопение, и что же это за узкие синие штаны, совсем драные… что это заляпывает пиджак, что краснеет на шампуре, покрывается жирной глазурью, вращается, чье лицо вот-вот обернется, да это же…

— Нету кетчупа, кетчупа нету, — косматый синий пиджак в волнении рокирует графинчики и подносы, — по-моему, тут нету… Родж, что это за дыра, — орет он наискось, минуя семь вражеских лиц, — эй, браток, ты там кетчупа не видал?

Кетчуп — кодовое слово, ладно…

— Странно, — отвечает Роджер, который ясно видел возле ямы то же самое, — я как раз тебя хотел спросить!

Они по-дурацки лыбятся друг другу. Отметим для протокола, что ауры их зелены. Ей-богу. С самой зимы 42-го, с того конвоя в шторме на Северной Атлантике — по всей палубе катаются случайные тонны разбежавшихся 5-дюймовых снарядов, справа и слева немецкая волчья стая незримо топит другие суда, на Боевых Постах в орудийной башне 51 слушаешь, как Папик Год травит анекдоты о крушениях, по правде смешные, весь расчет истерически хватается за животы, ловит ртом воздух, — с тех самых пор не случалось, чтоб матроса Будина так перло пред неотвратимым ликом смерти.

— Ничего себе стол накрыли, а? — кричит он. — Приличная жратва! — Разговоры почти затихли. Оборачиваются вежливо любопытные лица. В яме всплескивает огонь. Это вам не «чувствительное пламя» — а то распознало бы, что поблизости обретается бригадир Мудинг. Благодаря любезности Кэрролла Эвентира он вступил в Противодействие. Любезности, ага. Сеансы с Мудингом не выносимее прежних Еженедельных Брифингов в «Белом явлении». Мудинг теперь забалтывает пуще, чем при жизни. Участники уже канючат: «Мы когда-нибудь от него избавимся?» Но через Мудингово пристрастие к кулинарным розыгрышам и была разработана нижеследующая тошнотворная стратагема.

— Ой, ну я не знаю, — Роджер старательно небрежен, — я что-то не вижу сопливого супа в меню…

— Да, я бы тоже не отказался от прыщавого пудинга. Найдется у них, как думаешь?

— Нет, но, может, есть слизистое суфле! — кричит Роджер. — С… менструальным мармеладом!

— Ну, я-то нацелился на хорошие такие стейки со смегмой! — сообщает Будин. — Или, может, тефтели из тромбов?

— Ну знаете, — бормочет неподалеку голос, в смысле половой принадлежности неопределимый.

— Мы сочиним разблюдовку получше, — Роджер размахивает меню. — Начнем с абортивных аперитивов и, может, маленьких таких симпатич-неньких струпных сэндвичей — коросту, ясное дело, обрежем… и-или козявочных канапе! М-м-м, да, молофейным майонезом намажем? А сверху сочный кусочек семенной сосиски…

— Ой, до меня дошло, — грит коммандо Конни. — Надо чтоб была аллитерация. Например… эм… пельмени с последом?

— Мы набрасываем первые блюда, детка, — грит невозмутимый матрос Будин, — так что я предлагаю кишечное консоме или, скажем, блевотный бульон.

— Рвотный рассольник, — грит Конни.

— Вот именно.

— Стрептококковый салат, — продолжает Роджер, — с живенькими красненькими квадратиками ветчины из выкидыша и перхотной приправой.

Кто-то воспитанно давится, а региональный управляющий по продажам «ИХТ» в спешке выбегает, фонтанируя длинной дугой комковатой бежевой рвоты, которая брызжет на паркет. Салфетки прикрывают лица вдоль всего стола. Приборы отложены, серебро звякает по белым полям, вновь эта озадаченная нерешительность, та же, что в конторе Клайва Мохлуна…

А мы продолжаем — бздливый борщ (умело помещенные в него пузырьки анального газа медленно всплывают в густой свекольной вязкости, мняммм), бактериозные блины, венерические вареники в слюнном соусе…

Казу умолкает.

— Волдырные вафли! — кричит Густав.

— Отечные оладьи с сальмонеллезным сиропом, — прибавляет Андре Омнопон; Густав играет дальше, а Внешние Голоса между тем в растерянности заткнулись.

— И помажьте катарактным конфитюром, — бормочет виолончелист, который тоже не прочь позабавиться.

— Себорейная солянка, — Конни в восторге грохочет ложкой, — бубонные бургеры!

Фрау Утгардалоки вскакивает, опрокинув тарелку фаршированных фурункулов — прошу прощения, нет, это яйца с начинкой — и выбегает, трагически всхлипывая. Ее учтивый железный супруг тоже поднимается и уходит следом, через плечо бросая на баламутов доблестные взгляды, обещающие неминучую смерть. Из-под обвисшей скатерти сочится робкое амбре рвоты. Нервный хохоток давно истончился до грязноязыких шепотков.

— На выбор — гангренозный гуляш или первоклассное солнечное желтушное жаркое, — Будин мелодично напевает: «жел-туш-но-е [на треть тона ниже] жаркое», игриво урезонивает уклонистов, пальцем грозит, ну давайте, плутишки, поблюйте для доброго пижона в «пидже»…

— Фимозное фрикасе! — кричит Ракалия Роджер. Джессика рыдает, повиснув на локте своего джентльмена Джереми, а тот уводит ее, закаменев руками, качая головой — ну ты, мол, и глуп, братец Роджер, — прочь навсегда. И что, случилось у Роджера мгновение боли? Да. Еще бы. У вас бы, можно подумать, не случилось. Вы бы даже усомнились, стоит ли оно того. Но ведь нужно подавать лишайную лапшу, масляную и дымящуюся, разливать кашу с колтунами и оспенную овсянку по тарелкам разнюнившегося поколения будущих директоров, выкатывать пироги с промежностью на террасы, испятнанные небом всесожжения или твердеющие от осени.

— Котлеты с карбункулами!

— С паховой подливой!

— И гонорейным гарниром!

У леди Мнемозины Шаар какой-то припадок, до того буйный, что жемчуга ее рвутся и с грохотом скачут по шелковой скатерти. За столом царит общая потеря аппетита, не говоря о неприкрытой тошноте. Огонь в яме угас. Нынче ему не достанется жирненького. Сэр Ганнибал Бормот-Гобинетт между спастическими выплесками желтой желчи из носа грозится поднять вопрос в Парламенте:

— Умру, а вы у меня в «Кусты» угодите!

Ну…

Тихонькая, шаткая чечетка за дверь, Будин машет широкополой гангстерской шляпой. Пока-пока, робятки. Из гостей за столом осталась одна Констанс Фуфл — она все ревет, сочиняя десерты:

— Коклюшный крем! Поносная помадка! Малярийные маффины!

Ну она завтра огребет. Озерца того-сего блестят на полу, точно водные миражи в Шестом Чертоге перед Престолом. Густав и остальные члены квартета презрели Гайдна, вслед за Роджером и Будином устремились за дверь, и казу со струнными аккомпанируют Дерьмовому Дуэту:

О дайте мне, дайте акне а-ля мод,

Сожру в одно рыло, хоть я и не жмот!

Браток — эй, живем, если полон буфет

Паштета с паршой и кистозных конфет…

— Должен вам сказать, — торопливо шепчет Густав, — мне так неприятно, но, возможно, вы не захотите таких, как я. Понимаете… я был штурмовиком. Давным-давно. Ну, знаете, как Хорст Вессель.

— И? — смеется Будин. — А я, может, был Младшим Агентом при Мелвине Первисе.

— Чего?

— «Тоста Поста».

— Кого? — Немец по-честному считает, что «Тост Пост» — имя некоего американского фюрера, отчасти смахивающего на Тома Микса или еще какого большеротого ковбоя с уздой народов в челюстях.

Последний чернокожий дворецкий открывает последнюю дверь на улицу — спасены. Сегодня спасены.

— Шарлотка с шанкрами и гадостной глазурью, джентльмены, — кивает он. И едва тебя осеняет — улыбается.

□□□□□□□

В котомке Лиха Леттем несет пару-тройку обрезков Чичеринских ногтей с ног, поседевший волос, обрывок простыни со следами чичеринской спермы — все увязано в белый шелковый платок вместе с кусочком корня Адама и Евы и буханкой хлеба, испеченного из пшеницы, в которой Лиха каталась голой и которую затем молола против часовой стрелки. Она бросила пасти жабье стадо на ведьминых холмах и отдала белую волшебную палочку другой ученице. Отправилась на поиски своего доблестного Аттилы. Вообще-то в Зоне добрых несколько сотен молодых женщин, сохнущих по Чичерину, и все хитры, как лисы, но таких упрямых среди них нету — и других ведьм тоже не найдется.

В полдень Лиха приходит в деревенский дом, где в кухне на полу синебелые плитки, по стенам искусно расписанные старые фарфоровые блюда вместо картин и еще кресло-качалка.

— А снимок у тебя есть? — Старуха вручает ей жестяную солдатскую миску с остатками утреннего Bauernfrühstuck[401]. — Я тебе дам заклинание.

— Иногда получается вызвать его лицо в чайной чашке. Но травы надо очень тщательно собирать. Я пока неважно обучена.

— Но ты влюблена. Методика — просто заменитель, она в старости хороша.

— А почему не любить всегда?

В солнечной кухне две женщины разглядывают друг друга. Со стен блестят застекленные шкафчики. Жужжат пчелы за окнами. Лиха накачивает воды из колодца, и они заваривают чай из земляничных листьев. Но лицо Чичерина не появляется.

В ночь, когда черные выступили в великое переселение, Нордхаузен походил на мифический город под угрозой некоей особой гибели — подъятые воды хрустального озера, лава с небес… на один вечер защищенность испарилась. Черные, как и раке ты в «Миттельверке», наделяли Нордхарен целостностью. А теперь ушли: Лиха знает, что шварцкоммандос с Чичериным движутся встречными курсами. Она не желает дуэлей. Это университетские школяры пускай дерутся. Она хочет, чтоб ее седеющий стальной варвар выжил. Невыносимо думать, что, быть может, она уже прикоснулась к нему, уже пощупала его исшрамленные, историей замаранные руки в последний раз.

В спину ее подталкивает дремота городка, а ночами — странными канареечными ночами в Гарце (канарейщики усердно колют самок мужскими гормонами, чтоб пели дольше, — надо успеть продать их забугорным лохам, каких в Зоне полно) — слишком много заклинаний, ведьминского соперничества, шабашной политики… она знает, что магия тут ни при чем. Ведьминштадт, где зеленые лики священных гор сплошь объедены бледными кругами — козлики на привязи постарались, — обернулся очередной столицей, где управленчество осталось единственным предприятием: ты будто на олимпе музыкантского профсоюза — никакой музыки, одни перегородки из стеклоблоков, плевательницы, комнатные растения; практикующих ведьм не осталось. Либо приходишь в комплекс на Брокене, нацелившись на бюрократическую карьеру, либо уходишь и выбираешь мир. Ведьмы бывают двух родов, и Лиха — из тех, кто Выбрал Мир.

Вот он, Мир. Лиха до колен закатывает серые мужские штаны, и они хлопают на бедрах, когда она шагает ржаными полями… шагает, опустив голову, то и дело смахивая волосы с глаз. Временами попадаются солдаты, подвозят. Она ловит вести о Чичерине, о передвижении Шварцкоммандо. Даже спрашивает про Чичерина, если видит, что можно. Слухи на удивление разнообразны. Не только я люблю его… однако они, само собой, любят дружески, восторженно, асексуально… Одна Лиха в Зоне любит его абсолютно. Чичерин, в определенных кругах известный как «Красный Торчок», вот-вот падет жертвой чистки: эмиссар — не кто иной, как правая рука Берии, зловещий Н. Грабов собственной персоной.

Да фуфло, Чичерин уже помер, не слыхала, что ль, уж сколько месяцев прошло…

…послали кого-то прикидываться им, пока не обработают остальных из его Блока…

…не, он на тех выходных приезжал в Люнебург, друган мой видел, точно говорю, это он…

…похудел очень и везде таскает с собой здоровенных телохранителей. Дюжину, не меньше. Азиаты в основном…

…еще и с Иудой Искариотом в комплекте, ага. Вот уж не поверю. Дюжину? Где найти столько народу, чтоб им еще и доверять? Раз он, к тому же, на краю…

— На каком краю? — Они едут в кузове грохочущей 2½-тонки по перекатам очень зеленых лугов… позади собирается гроза, беззвучный фиолет, прошитый желтым. Лиха пила вино с этими болезными томми, подрывниками, они весь день каналы расчищали. Воняют креозотом, болотной тиной, динамитным аммиаком.

— Ну, ты-то знаешь, чем он занимается.

— Ракетами?

— Не хотел бы я оказаться на его месте — я вот к чему.

На гребне холма военные геодезисты восстанавливают дорогу. Один силуэт наклоняется, глядит в теодолит, другой держит отвес. Поодаль от техника стоит другой сапер — вертит головой, руки в стороны, глядит вдоль одной, вдоль другой, затем руки смыкаются… если закрыть глаза, а руки научатся двигаться сами, пальцы их переместятся и состыкуются так, что выйдет идеальный прямой угол… Лиха наблюдает крошечное действо: оно благочестиво, красиво, и она чувствует крест, нарисованный этим человеком в его круге зримой земли… неосознанно мандала… знак Лихе. Указывает ей путь. Вечером она видит орла, что летит над болотами в ту же сторону. Золотая тьма, почти ночь. Тут одиноко, Пан совсем близко. Лиха не раз бывала на шабашах — думает, что справится. Но что такое дьявольский синий укус в жопу в сравнении с визгом-наружу, в каменное эхо, где нет добра и зла нет, в световые пространства, куда отнесет ее Пан? Это так по-настоящему — готова ли она? Всплыла луна. Лиха сидит там, где видела орла, ждет, ждет, когда нечто придет, заберет ее. А ты ждал этого? не зная, придет оно снаружи или изнутри? Истощив наконец бесплодные догадки… то и дело вновь прочищая мозг, дабы к Посещению был как слеза… да это ж вроде тут поблизости? вспомни, разве не удирал ты из лагеря, чтоб минутку побыть наедине с Тем, Что ворочается, чувствовал ты, по всей земле… то было равноденствие… зеленые равновеликие ночи весны… разверзаются каньоны, дымятся фумаролы на дне, тропическая жизнь исходит паром, точно овощи в горшке, буйная, дурманная, накрывает клобуком аромата… вот-вот родится сей несчастный калека, изуродованная обреченная тварь — человеческое сознание. Узри Мир накануне людей. Так бесчеловечно вышвырнут заживо в непрерывный поток, что людям ни за что не разглядеть его как есть. Они приспособлены взирать лишь на труп его в бездвижных стратах, сопревший в нефть или уголь. При жизни он был опасен: Титаны, взлет жизни столь зычной и безумной, такой зеленой короны, объявшей тело Земли, что необходимо было послать некоего вредителя, дабы жизнь эта не разнесла Творение в пух и прах. И послали нас, увечных хранителей, дабы мы плодились и владычествовали. Вредителей Господних. Нас. Контрреволюционеров. Миссия наша — нести смерть. Ах, как мы убиваем, как умираем мы, уникальные меж прочих Творений. Над этим нам пришлось потрудиться — исторически и лично.

С нуля до нынешнего состояния строить эту реакцию, что подавляет зеленое восстание, силой почти не уступая жизни. Но лишь почти не уступая.

Лишь почти — с учетом коэффициента дезертирства. Что ни день, кто-нибудь переходит к Титанам, в их противоборствующее Субтворение (как может плоть так кувыркаться, так струиться и не лишиться ни грана красоты своей?), в отдохновения воспетой народом Смерти (пустые каменные чертоги), прочь, насквозь и вниз, под сеть, вниз, вниз — к восстанию.

Меж твердых граней эха ворочаются во глубине Титаны. Они — все те силы, коих нам не положено узреть, боги ветра, боги горных вершин, боги заката, мы выучились не приближаться к ним, дабы не вглядываться, однако немало средь нас таких, что смотрят, оставляют Их электрические голоса за спиною в сумерках на окраине города и шагают под навечно разошедшийся покров ночного нашего пути, пока Вдруг Пан — не вскакивает — лик его прекрасен невыносимо, прекрасный Змей, чьи кольца радужными ремнями стянули небо — рассекают до прочного костяка испуга…

Не ходи домой в ночи по пустынному по краю. Не ходи в лесу в потемках, даже предвечерьями не ходи — оно тебя цап. Не сиди так под деревом, прислонясь щекою к коре. Под такой луной не разглядишь, мужчина ты теперь или женщина. Власы твои рассыпались белым серебром. Тело твое под серою тканью так отчетливо ранимо, так обречено вырождаться снова и снова. А вдруг он проснется и увидит, что тебя нет? Нынче он одинаков во сне и наяву, не покидает единственной грезы своей, больше нет различий между мирами: для него они слились воедино. Вероятно, Танатц и Маргерита были его последними ниточками к прошлому. Вот почему, наверное, они пробыли так долго — он был в отчаянии, хотел удержаться, нуждался в них… но теперь, на них глядя, видит их реже. И они подрастеряли какую-никакую реальность, что принесли с собою, — а Готтфрид потерял всю, давным-давно всю отдал Бликеро. Теперь мальчик движется от картинки к картинке, из комнаты в комнату, то вне игры, то внутри… что должен делать — делает. День обладает своей логикой, своими потребностями, этого Готтфриду никак не переменить, не отбросить, невозможно жить вовне. Он беспомощен, он надежно укрыт.

Все закончится, Германия проиграет Войну — это вопрос каких-то недель. Тянется обыденность. Мальчик не умеет вообразить все, что грядет за последней капитуляцией. Если его разлучат с Бликеро, что станет с течением дней?

А если Бликеро умрет нет прошу тебя пусть он не умрет… (Однако же он умрет.)

— Ты меня переживешь, — шепчет он. Готтфрид в собачьем ошейнике — на коленях у его ног. Оба в армейской форме. Давненько не надевали они женских платьев. Сегодня им надлежит быть мужчинами, это важно. — Ах ты ублюдок маленький, доволен-то как…

Это ведь просто очередная игра, правда, очередной повод для порки? Готтфрид помалкивает. Если нужно отвечать, Бликеро так и скажет. Нередко ему просто охота поговорить — иногда часами. Прежде с Готтфридом никто никогда не разговаривал так. Отец изрекал лишь приказы, сентенции, сухие суждения. Мать была чувствительна — полноводная река любви, фрустрации и тайного ужаса изливалась из нее в Готтфрида, но они никогда не разговаривали по правде. Это так сверхреально… нужно удержать каждое слово, ни одного ни потерять. Слова Бликеро для Готтфрида теперь драгоценны. Он понимает, что Бликеро хочет отдать — ничего не ожидая взамен, отдать то, что любит. Готтфрид верит, что живет для Бликеро, даже если перестали все прочие, и в новом царстве, кое они сейчас минуют, он и Бликеро — единственные живые обитатели. Ждал ли он, что вот это заберет его, поглотит его? Семя Бликеро, брызжущее в отравленный компост его кишок… пустая трата, да, тщета… но… подобно совокупленным мужчине и женщине, что приблизились к вратам жизни и до нутра пробиты дрожью, разве не чувствовал он иного, до благоговения иного, помимо этих договоренностей о проникновении, стиле, о шкурах нарядов, что сдираются бесстрастно, о прозрачных чулках, тленных, как змеиная кожа, о заказных наручниках и цепях, что обозначают рабство, живущее в сердце его… все обернулось театром, когда он приблизился к воротам сего Другого Царства, где-то внутри шевельнулись эти белые гигантские морды невозмутимых зверей в белой мерзлоте, оттолкнули его, кора и мантия бормочут тайну так неслышимо для него, тугоухого… и еще должны быть эти, любовники, чьи гениталии взаправду посвящены говну, финалам, отчаянным ночам на улицах, когда стыковка вовсе вырывается из-под личного контроля, вырывается или прерывается, собрание падших — в актах смерти и в актах жизни равно, — или приговор остаться в одиночестве еще на одну ночь… Откажут ли им, обойдут ли — их всех?

Приближаясь, погружаясь внутрь снова и снова, Готтфрид старается лишь не закрываться, распускать сфинктер души своей…

— А порой мне грезится, будто я открыл край Мира. Обнаружил, что край есть. Моя горная горечавка всегда знал. Но как дорого мне это обошлось… Америка и была краем Мира. Послание к Европе — размером с континент, неотвратимое. Европа нашла обиталище своему Царству Смерти, этой особой Смерти, изобретенной Западом. У дикарей были пустоши, Калахари, туманные озера, где не разглядишь противного берега. Но Европа ушла глубже — в одержимость, зависимость, прочь от дикарских непорочностей. Америка была даром незримых сил, дорогой назад. Но Европа отвергла ее. То не был Первородный Грех Европы — в последнее время его зовут Современный Анализ, — но, как выясняется, за Грядущий Грех расплатиться труднее… Европа пришла в Африку, Азию, Америндию, Океанию — пришла и ввела свои порядки Анализа и Смерти. Что не могла использовать — убивала или перекраивала. Со временем колонии смерти окрепли и откололись. Однако имперский позыв, стремление умножать смерть, структура его — выжили. Ныне мы на последней ступени. Американская Смерть пришла оккупировать Европу. Империи она обучилась в прежней метрополии. Но теперь нам осталась только структура — ни радужных перьев, ни золотой отделки, ни эпохальных маршей по щелочным морям. Дикари прочих континентов развращены, и все же во имя жизни по-прежнему сопротивляются, несмотря ни на что они ушли вперед… а Смерть и Европа разлучены по-прежнему, их любовь до сих пор не свершилась. Смерть здесь лишь правит. Так и не соединилась в любви… Окончен ли цикл, начнется ли новый? Станет ли новым Краем нашим, нашим новым Царством Смерти — Луна? Мне видится огромный стеклянный шар, высоко-высоко, пустой и далекий… колонисты научились жить без воздуха, внутри и снаружи вакуум… ясно, что эти мужчины никогда не вернутся… там одни мужчины. Дорога назад возможна, однако так сложна, так зависима от языка, что возвращение на Землю только временно и всегда лишено «реальности»… переходы опасны, рискуешь падением столь сияющим и глубоким… Тяготение правит до самого хладного шара, риск падения есть всегда. В колонии горстка мужчин — заиндевевшие, едва ли плотные, не живее воспоминаний, нечего коснуться… лишь далекие их образы, черно-белые зернистые кинокадры, изморозными годами вырываются на белые широты в пустой колонии, куда лишь изредка заглянет нечаянный гость вроде меня… Жаль, что я не помню всего. Когда-то эти людям выпал трагический день — подъем, огонь, отказ, кровь. События того стародавнего дня обрекли их на вечное изгнанье… нет, они были не настоящие космонавты. Здесь они желали нырять между мирами, падать, кружить, тянуться и раскачиваться на дорогах, изогнутых посреди сияния, в зимних ночах космоса — они грезили о сближениях, о космической акробатике на трапециях, что выполняется в одиночестве, в красивой стерильной благодати, и достоверно знаешь, что никто никогда не станет смотреть, а любимые потеряны навсегда… Стыковки, на которые они надеялись, всегда промахиваются на триллионы темных миль, на годы стылого безмолвия. Но я хотел возвратиться и привезти тебе историю. Помню, ты шепотом баюкал меня историями о том, как однажды мы заживем на Луне… у тебя возраст уже не тот? Ты теперь повзрослел. Чувствует ли тело твое, как сильно я заразил тебя своим умиранием? Так мне и подобало: я думаю, в свой час это подобает нам всем. Отцы — переносчики вируса Смерти, а сыновья инфицированы… и чтобы инфекция закрепилась, Смерть в своеобычности своей подстроила так, чтобы отец и сын услаждали взор друг другу, как мужчина и женщина услаждают друг Другу взор по велению Жизни… ах Готт-фрид конечно да ты услаждаешь взор мой но я умираю… я хочу это преодолеть как можно честнее, а бессмертие твое разрывает мне сердце — неужели ты не понимаешь, отчего я могу возжелать уничтоженья этой, о-о, этой дурацкой чистоты твоих глаз… видя тебя на построении утром и вечером — ты так открыт, так готов принять в себя мою болезнь, укрыть ее, укрыть в своей крошечной невежественной любви… Твоя любовь.

Он несколько раз кивает. Но глаза слишком опасно вперились в пространство за гранью слов, необратимо отброшены прочь от настоящего Готтфрида, прочь от слабых, квелых ароматов настоящего дыхания, барьерами суровыми и чистыми, как лед, и безнадежными, как односторонний поток европейского времени…

— Я хочу вырваться — покинуть этот круговорот инфекции и смерти. Хочу, чтобы меня взяла любовь, так глубоко, чтобы ты и я, и смерть, и жизнь, слились неразделимо в сиянии того, чем мы станем…

Готтфрид оцепенел на коленях, ждет. Бликеро смотрит на него. Пронзительно: лицо бело — мальчик такою еще не видал. Свежий весенний ветер треплет брезент их палатки. Близится закат. Через минуту Бликеро выйдет принять вечерние рапорты. Руки его упокоились подле горки окурков на столовском подносе. Близорукие ведьмачьи глаза из-за толстых стекол вперились в Готтфрида — возможно, впервые. Готтфрид не может отвернуться. Он понимает — смутно, неизвестно почему, — что ему предстоит решить… Бликеро чего-то ждет от него… но ведь это Бликеро всегда решал. Почему он вдруг просит…

И вот тут все замирает в равновесии. Коридоры обыденности еще довольно бесспорны, еще гонят нас сквозь время… снаружи затаились железные ракеты… родильный вой последней весны раздирает дождливые мили Саксонии, обочины усыпаны прощальными конвертами, разобранными передачами, сгоревшими подшипниками, сопревшими носками и майками, что ныне благоухают плесенью и грязью. Если в этот ветреный миг для Готтфрида и есть надежда, то надеяться еще можно. Всю сцену следует читать как гадальную карту: что будет. Что ни случилось впоследствии с ее персонажами (грубо нарисованными грязно-белым, армейски-серым, лишними, как набросок на разрушенной стене), карта уцелела, хотя лишена имени и, подобно Дураку, общепринятого достоинства в колоде не имеет.

□□□□□□□

Вот Энциан вгоняет в ночь свою новенькую ракету. Под дождем, в густом тумане, прежде чем караул укроет ее брезентом, блестящая кожа ракеты словно застывает темным сланцем. Возможно, перед запуском ее все-таки выкрасят в черный.

00001, вторая в своем роде.

Русские репродукторы взывали к тебе из-за Эльбы. Американские слухи в ночи прискакали к кострам и вопреки почве надежд твоих призвали желтые американские пустыни, краснокожих индейцев, синее небо, зеленый кактус. Что ты испытывал к старой Ракете? Не теперь, когда она обеспечивает тебя работой, а прежде — помнишь еще, каково их вручную выкатывать, вас в то утро была дюжина, почетный караул просто уперся телами в ее инерцию… ваши лица тонут в одноликой самоотверженности — муаровые разводы индивидуальности все глаже, глаже, каждый накат прилива расфокусированнее, и наконец все сливается в тончайшие оттенки облака — вся ненависть, вся любовь стерты на том кратком расстоянии, что вам толкать ее по зимней берме, стареющие мужчины, полы шинелей хлопают по голенищам, белые фонтанчики дыхания бурлят, как волны за спиною… Куда вам податься? В какие империи, какие пустыни? Вы ласкали животное тело ее, оно морозило вас сквозь перчатки, и вы, все двенадцать, не стыдясь, не умалчивая, барахтались в любви на берегу Балтики — может, не в Пенемюнде, не в официальном Пенемюнде… но когда-то, много лет назад… мальчишки в белых рубашках, в темных жилетах и фуражках… на каком-то пляже, на детском курорте, когда мы были моложе… и наконец на Испытательном Стенде VII — образ, и вам никак не уйти — ветер так пах солью и умиранием, так грохотал зимний прибой, предчувствие дождя шевелилось в загривке, в стриженых волосах… На Испытательном Стенде VII, в месте святом.

Но молодняк состарился, и сцена почти обесцветилась… толкают в сторону солнца, сияние бьет в морду, они щурятся, лыбятся, здесь ярко, как на утренних сменах в «Сименсе», где кентавры сражаются на стенах в вышине, часы без цифр, скрипят велосипеды, обеденные пакеты и коробки, и склоненные лица в потоках мужчин и женщин, что послушно плетутся в темные бреши… похоже на дагерротип раннего Ракетенштадта, сделанный позабытым фотографом в 1856-м: собственно, этот снимок его и убил — фотограф умер неделю спустя, отравившись ртутными парами нагретого металла в фотостудии… ну, он частенько вдыхал ртуть умеренными дозами, считал, что полезно для мозгов, и это, пожалуй, объясняет снимки, подобные «Der Raketen-Stadt»: с высоты, в Германии невозможной топографически, изображен церемониальный Город, четырехчастный, как легко догадаться, все линии и тени, архитектурные и человечьи, сверхъестественно точны, город выстроен мандалой, как деревня гереро, а над ним — великолепное небо, мрамор вознесен в пустыню белых валов и каления… там и сям в Городе то ли строительство, то ли снос, тут все изменчиво, мы видим отдельные капельки пота на смуглых шеях рабочих, что втискиваются в промозглые погреба… лопнул мешок цемента, и каждая пылинка повисла на свету… Город будет меняться вечно, новые оттиски покрышек в пыли, новые сигаретные обертки в мусоре… техническая доработка Ракеты создает новые пути поставок, новые жилищные условия, отражена в плотности движения, обозримого с этой необычайной высоты, — составляются целые таблицы Функций — от преобразований Города к модификациям Ракеты: не более чем следующий логический шаг в методике, посредством коей Констанс Бэ-бингтон-Смит с коллегами на базе британских ВВС под Медменэмом в 1943-м обнаружили Ракету на рекогносцировочных снимках Пенемюнде.

Но вспомни, любил ли ты ее. Если да — как ты ее любил. И насколько — в конце концов, ты привык задавать вопрос «сколько», привык измерять, сравнивать показатели, вставлять их в уравнения, вычисляя, сколько еще, сколько всего, сколько — когда… и в вашем общем порыве к морю ощущай сколько угодно этой темной двоедушной любви, каковая также стыд, бравада, инженерная геополитика — «сферы влияния», превращенные в торы дальности полета ракеты, сегментами — параболические…

…не, вопреки нашим представлениям, ограниченной внизу линией между Землей, откуда она «запускается», и Землей, куда она «падает», Нет Но Ведь Ты Так Никогда Не Думал Естественно Она Начинается В Бесконечной Глубине Под Землею И Продолжается Бесконечно В Землю нам дозволено увидеть лишь вершину, яростный прорыв из-под поверхности, из другого безмолвного мира (реактивный самолет вырывается в быстрее-звука, несколько лет спустя космический корабль вырывается в быстрее-света) Запомни На Этой Неделе Пароль В Зоне — БЫСТРЕЕ — СКОРОСТИ-СВЕТА Голос Твой Ускоряется Экспоненциально — Линейные Исключения Лишь В Случае Жалоб На Нарушения В Верхних Дыхательных Путях, и, пойми, на «концах» — огромный перенос энергии: прорыв вверх, в этот мир, контролируемое горение — и снова прорыв вниз, неконтролируемый взрыв… эта несимметричность приводит к допущению о том, что некое присутствие, подобное Эфиру, течет сквозь время, как Эфир течет сквозь пространство. Гипотеза о Вакууме во времени имела свойство отрезать нас друг от друга. Но море Эфира, что переносит нас из мира в мир, быть может, вернет нам целостность, явит вселенную, коя добрее, приветливее…

Итак, да-да это схоластика, Ракетно-государственная космология… Ракета ведет туда — помимо прочего, — мимо зримых змеиных колец, что радужным светом, стальной тетанией стянули земную поверхность… мимо этих гроз, этих порождений глубокого лона Земли, о которых нам не сказали… мимо них, сквозь ярость, к исчисленному космосу, к затейливой, обрамленной бурым деревом, викторианской разновидности Мозговойны, как меж кватернионами и векторным анализом в 1880-х, — ностальгия по Эфиру, серебряные, с маятниками, с каменными якорями, латунными шишечками, филигранные, элегантно функциональные дедовские очертания. Вот она, эта сепия — никаких сомнений. Но Ракете много чем надлежит быть, надлежит отвечать ряду различных очертаний в грезах тех, кто ее касается — в бою, в тоннеле, на бумаге, — ей надлежит пережить ереси, блистая и не опровергаясь… а еретики найдутся: Гностики, порывом ветра и огня занесенные в тронные камеры Ракеты… Каббалисты, которые изучают Ракету, словно Тору, буква за буквой, — заклепки, форкамеру и латунную форсунку, присвоили текст ее, дабы переставлять слова и складывать в новые откровения, что разворачиваются бесконечно… Манихейцы, которые видят две Ракеты, добрую и злую, священной идиолалией хором вещают об Изначальных Близнецах (кое-кто утверждает, будто их зовут Энциан и Бликеро), о доброй Ракете, что унесет нас к звездам, о злой Ракете, уготованной для самоубийства Мира, о вечной борьбе этих двух.

Но таких еретиков повыловят, и с падением каждого владычество безмолвия станет разрастаться… повыловят всех. Каждому достанется его личная Ракета. В головке самонаведения будет храниться ЭЭГ еретика, пики и шепоты его пульса, призрачные соцветья его инфракрасного излучения, каждая Ракета узнает своего суженого и выследит его, помчится за ним по нашему Миру — безмолвная гончая, выкрашенная травянистым, сияя, с небес целя ему в спину, его хранитель и палач налетает, надвигается ближе…

Задачи таковы. Осуществлять переброску по рельсам, которые могут внезапно оборваться на речном берегу или на обугленной сортировочной горке, по дорогам, чьи даже немощеные дублеры ныне патрулируются русскими, британскими и американскими войсками, — оккупация ужесточается, страх зимы отбеливает солдат до формальности, загоняет в тиски «Смирно», на которые они летом плевали, они строже блюдут букву теперь, когда деревья и кусты уже меняют окрас, фиолет замутняет вересковые мили, а ночи приходят поспешнее. Мокнуть под дождями младой Девы: дети, увязавшиеся в переселение вопреки всем приказам, кашляют и температурят, хлюпают носами по ночам, тоненько хрипят внутри огромных гимнастерок. Заваривать им чай из фенхеля, буквицы, калины, подсолнуха, листьев мальвы — надыбать сульфаниламидов и пенициллина. Не пылить, когда к полудню под солнцем вновь высыхают дороги и канавы. Спать в полях. Прятать ракетные отсеки в стогах, за единственной стеной выпотрошенного депо, меж плакучих ив над реками. Рассеиваться при малейшей тревоге, а нередко и просто так, заради муштры — сетью ниспадать из Гарца, вверх по оврагам, спать в сухих остекленных пространствах заброшенных курортов (официальная боль, официальная смерть всю ночь смотрит фарфоровыми глазами статуй), на ночь окапывать стоянку, чуя сосновую хвою, раздавленную сапогами и саперными лопатами… Неотступно верить, что на сей раз это не переселение, не борьба, но поистине Судьба, 00001 смазанным затвором проскальзывает в ствольную коробку железнодорожной системы, подготовленной для нее весной, дорога лишь якобы в руинах, она тщательно вылеплена Войной, особыми техниками бомбардировок, дабы принять самую некаверзную из техник, Ракету — Ракету, сию самую страшную потенциальную бомбардировку…

00001 перемещается разобранной, отсеками — боевая часть, наведение, баки с горючим и окислителем, хвостовой отсек… Если все они доберутся до пусковой площадки, собирать придется прямо там.

— Покажи мне общество, что никогда не утверждало: «Я создано промеж людей, — Кристиан шагает бок о бок с Энцианом в полях над стоянкой, — дабы защитить всякого из вас от жестокости, дать вам кров в час беды», — но, Энциан, где тут защита? что защитит нас от этого? — рукой махнув на желтосерую камуфляжную сетку в раздоле, которую оба они, на единственное это странствие наделенные рентгеновским взором, проницают взглядом…

Энциан и его молодой спутник как-то пристрастились к этим долгим прогулкам. Оба — без малейшего умысла. Вот так и свершается преемственность? Обоих грызут подозрения. Но неловких пауз больше нет. Нет соперничества.

— Она приносит Откровение. Доказывает, что никакое общество не умеет защитить и никогда не умело — все это глупости, бумажные заслоны… — Он должен поделиться с Кристианом всем, что знает, всем, что подозревает или ему пригрезилось. Не утверждая, что все это истина. Однако ничего не оставляя для себя. У него нет ничего своего — нечего оставлять. — Они нам лгали. Они не в силах уберечь нас от умирания, и потому Они лгут нам о смерти. Всеобщая система лжи. Чем Они одаривали нас в обмен на доверие, на любовь — Они ведь прямо так и говорили, «любовь», — которой мы якобы Им обязаны? Могут Они уберечь нас хотя бы от простуды? от вшей, от одиночества? хоть от чего-нибудь? До Ракеты мы верили, потому что хотели верить. Но Ракета способна с небес пронзить любую точку. Укрыться негде. Больше нельзя Им верить. Если мы еще в здравом уме и любим истину.

— Мы в здравом, — кивает Кристиан. — Мы любим. — И не смотрит на Энциана, не ищет подтверждения.

— Да.

— Значит… в отсутствие веры…

Как-то дождливой ночью их laager[402] ночует на опустевшей исследовательской станции, где немцы под конец Войны конструировали звуковое зеркало смерти. По равнине в шахматном порядке разбрелись высокие бетонные параболоиды, белые и монолитные. Задумывалось производить перед параболоидом взрыв — ровно в фокальной точке. Бетонное зеркало отбрасывает идеальную ударную волну, и та сметает все на своем пути. В целях эксперименга здесь рвали тысячи морских свинок, собак и коров — показатели графика смертности громоздились кипами. Барахло, как выяснилось. Эффективно только на коротких дистанциях, и очень быстро оказываешься в точке спада, где взрывчатки требуется столько, что проще взорвать ее как-нибудь иначе. Туман, ветер, еле видимые неровности или преграды на местности, любые неидеальные условия искривляют смертоносную форму ударной волны. Однако Энциан провидит войну, где найдется место этому зеркалу:

— …пустыня. Заманить неприятеля в пустыню. В Калахари. Подождать, когда стихнет ветер.

— Кому охота сражаться за пустыню? — интересуется Катье. На ней зеленый дождевик, который, пожалуй, велик даже Энциану.

— В, — Кристиан сидит на корточках, снизу вверх глядя на бледную кривую отражателя, под которым они сгрудились, прячась от дождя, передавая сигарету по кругу, на минуту отделившись от остальных переселенцев, — не «за» пустыню. Он говорит — «в».

Если уточнять Тексты, едва они произнесены, впоследствии меньше проблем.

— Спасибо, — грит оберст Энциан.

В сотне метров, съежившись в другом белом параболоиде, за ними наблюдает толстый мальчишка в серой куртке танкиста. Из кармана куртки выглядывают два мохнатых блестящих глазика. Перед нами толстый Людвиг и его беглый лемминг Урсула: он все-таки ее отыскал — наконец-то, вопреки всему. Неделю они дрейфовали обок с переселенцами, едва-едва за пределами зрения, день за днем шагая с африканцами… меж деревьев на вершинах эскарпов, на краю костров по ночам Людвиг маячил, наблюдал… собирал улики или условия уравнения… мальчик и его лемминг осматривают Зону. Видит он главным образом кучу жвачки и кучу инородных хуев. А как еще выжить нынче в Зоне самостоятельному мальчонке? Урсула спасена. Людвигу досталась судьба хуже смерти, и он считает, что жить можно. Не все лемминги, значит, прыгают с обрывов и не все дети защищены от уютного греха наживы. Ждать от Зоны большего — или меньшего — значит выступать против условий Творения.

Двигаясь во главе своей паствы, Энциан имеет обыкновение грезить, болтает шофер или молчит. В ночи, когда не горят фары, туману хватает жесткости падать или взметаться порою влажным шелковым шарфом в лицо, одна температура, одна темнота внутри и снаружи, и в таком равновесии Энциан дрейфует на грани пробужденья, руки-ноги задраны по-жучьи, упираются в упругое стекло поверхностного натяжения меж сном и явью, влипают в него, обласканные грезами ладони и стопы обретают гиперчувсгвительность, славная, домашняя такая, лишенная горизонтали дрема. Капот обвязан старыми матрасами — они заглушают мотор угнанного грузовика.

Заяц Зигфрид за рулем подозрительно косится на термометр. Зигфрида зовут «Заяц», потому что он вечно искажает послания, как в старой сказке гереро. Так умирают культы.

На дорогу выскальзывает фигура, медленно кружит свет фонаря. Энциан отщелкивает слюдяное окошко, склоняется в густую дымку и окликает:

— Быстрее скорости света. — Фигура машет — мол, проезжайте. Но на последнем краю Энцианова взгляда через плечо, в свете фонарика дождь липнет к черному лицу большими жирными каплями, липнет, как вода к черному гриму, а не к коже гереро… — Сможем тут развернуться? — Обочины коварны, и оба это знают. Позади, где лагерь, линия пологих низин заливается вспышкой абрикосового света.

— Ч-черт. — Заяц Зигфрид сдает назад и со скрипом медленно пятится, ждет приказов Энциана. Может, этот, с фонариком — одинокий дозорный, может, сосредоточений неприятеля нет на многие мили вокруг. Но…

— Вон там. — Распростертое тело у дороги. Мечислав Омузире, тяжелое ранение в голову.

— Давай, тащи его сюда. — Грузовик урчит вхолостую; они загружают Омузире в кузов и накрывают палаткой. Нет времени выяснять, насколько дело серьезно. Чернолицый часовой исчез без следа. С той стороны, куда они пятятся, слышен древесный треск оружейного огня.

— Мы что, задом туда поедем?

— А ты минометы слыхал?

— После того? Нет.

— Наверное, Андреас его срезал.

— Ой, да они-то выкарабкаются, Нгарореру. Я за нас беспокоюсь.

Орутьене погиб. Окандио, Экори, Омузире ранены, Экори — смертельно.

Атаковали белые.

— Сколько?

— Где-то дюжина.

— Стоянку по периметру мы не защитим… — сине-белый фонарик капает на дрожащую карту эллипсом, параболой, — до самого Брауншвейга. Если он еще на месте. — Дождь громко плещет на карту.

— Где железная дорога? — встревает Кристиан. Андреас смотрит на него с интересом. Это взаимно. Тут у нас в последнее время интереса пруд пруди. Железная дорога милях в 6–7 к северо-западу.

Люди подходят и вываливают пожитки возле автопоезда с Ракетой. Рубят молодые деревца — удары топоров громки и разносятся далеко… строят каркас; тюки с одеждой, горшки и котелки напихиваются тут и там под длинный брезент между колец из согнутых деревцов — будут изображать ракетные детали. Андреас кричит:

— Всем подсадным собраться у полевой кухни, — и шарит по карманам, ища свой список. Отвлекающий караван направится к северу, особо не меняя курса, — а остальные свернут к востоку, обратно к русской армии. Если подойдут ближе, может, британцы и американцы поостерегутся делать резкие движения. Может, удастся пройти по грани, по краю грозы проскользить… до самого конца, между армиями Востока и Запада.

Андреас сидит, болтая ногами, пятками пинает задний откидной борт бом… бом… благовестит об отъезде. Энциан недоуменно поднимает голову. Андреас хочет что-то сказать. Наконец:

— Кристиан, значит, едет с тобой?

— Да? — Моргает, брови усыпаны дождевыми капельками. — Да господи боже, Андреас.

— Ну? Подсадные ведь тоже доберутся, правда?

— Слушай, если хочешь, бери его с собой.

— Я только хотел узнать, — Андреас пожимает плечами, — что решено.

— Мог бы меня спросить. Ничего не «решено».

— У тебя, может, и нет. Твоя же игра. Ты думаешь, она тебя убережет. А с нами все иначе. Нам нужно знать, что будет на самом деле.

Энциан опускается на колени и тянет вверх тяжелый железный борт. Он сознает, до чего фальшиво это выглядит. Кто поверит, что сердце его жаждет быть там, с ними, где исполинское Смирение бессонно умирает в муках по всей Зоне? с недоходягами, которых он любит, зная, что навсегда пребудет чужаком… Над головой гремят цепи. Когда край борта поднимается к подбородку, Энциан смотрит Андреасу в глаза. Руки застыли. Ноют локти. Это жертвоприношение. Сколь многие еще меня вычеркнули? хочет спросить он. Существует ли судьба, кою не показывают мне одному? Но привычки берут свое, живут своей жизнью. Ни слова не говоря, он с трудом встает, поднимая мертвый груз, вбивает его на место. Вдвоем они вставляют запоры по углам.

— Там увидимся, — Энциан машет и отворачивается. Глотает таблетку немецкого дезоксиэфедрина, кидает в рот полоску жвачки. На спидах зубы скрежещут, жвачка перемалывается со скрежетом зубовным, это жевание изобрели женщины в последнюю Войну, чтоб не плакать. Не то чтобы ему охота плакать о разлуке. Охота плакать о себе: о том, что, по общей вере их, с ним случится. Чем сильнее они верят, тем шансов больше. Его народ уничтожит его, если сумеет…

Чавк, чавк, хмм, добрый вечер дамы, хорошо затянула, Любица, чавк, как голова, Мечислав, вот они удивились, небось, когда пули отскочили! хе-хе чавк, чавк, добровечер, «Связист» (Озоханде), есть что-нибудь из Гамбурга про жидкий кислород, черт хорошо бы Оуруру достучался сюда-да, а то мы жопы свернем, прячась, пока будем ждать, когда-да… ох блядь, а это кто…

А это Йозеф Омбинди, вот кто, предводитель Пустых. Но несколько секунд, пока он не перестал улыбаться, Энциану казалось, что это призрак Орутьене.

— Поговаривают, что дитя Окандио тоже убито.

— Вранье. — Чавк.

— Она — моя первая попытка предотвратить рождение.

— И твой убийственный интерес к ней не иссяк, — чавк, чавк. Он знает, что дело не в этом, но Омбинди его раздражает.

— Суицид — свобода, доступная даже низшим. А ты отказываешь в ней народу.

— Идеологии не надо. Лучше скажи, твой друг Оуруру собирается раскочегарить ЖК-генератор? Или меня в Гамбурге ждет забавный сюрприз?

— Ладно, без идеологии. Ты отказываешь твоему народу в свободе, которая доступна даже тебе, оберст Нгарореру. — И опять улыбается, точно призрак того, кто сегодня пал. Нащупывает, пихает, что? что? что ты хочешь сказать, оберст? а потом замечает, какое усталое у Энциана лицо, и понимает, что это не липа. — Свобода, — шепчет с улыбкой, серенада под черными небесами, очерченными ядовито-оранжевым, рекламный ролик, что полнится ужасом катаров пред обычаем запирать души в тела новорожденных, — свобода, которую ты скоро сможешь осуществить. Я слышу, как душа твоя разговаривает во сне. Я знаю тебя, как никто не знает.

Чавк, чавк, ой, надо же было отдать ему расписания дежурств, да. Ох, ну что я за идиот. Да, он может выбрать ночь…

— Ты глюк, Омбинди, — в голосе паники ровно столько, чтоб, даже если не сработает, оскорбить на славу. — Я проецирую свой инстинкт смерти, а получаешься ты. Такой урод, что и во сне не приснится. — И выдает Улыбку Космонавта на целых 30 секунд, а по прошествии 10-ти Омбинди уже бегает глазами, потеет, поджимает губы, смотрит долу, отворачивается, озирается, но Энциан не отступает, о мой народ сегодня пощады не будет, Космонавтова Улыбка всё в радиусе мили окрашивает в застылое мороженое ИТАК раз уж мы настроились, может, все-таки поставим крышки на аккумуляторы, Джюро? Ну да, рентгеновское зрение, прямо сквозь брезент разглядел, считай, очередное чудо… эй, Власта, берешь следующую радиовахту, плюнь на то, что в списке, судя по журналу, с Гамбургом вечно одни технические переговоры, и я хочу знать, почему, хочу знать, что передают, когда дежурят люди Омбинди… на командной частоте переселенцев вся связь телеграфом, морзянка голосов не выдаст. Но операторы клянутся, что опознают почерк передающего. У Энциана Власта — одна из лучших, отлично имитирует руку почти всех людей Омбинди. Тренировалась — на всякий случай.

Остальные, всю дорогу недоумевавшие, собирается ли Энциан когда-нибудь выдвинуться против Омбинди, сейчас всё понимают по его лицу и походке… В общем, по одному его прикосновению к пилотке, обозначающему План Такой-То, люди Омбинди тихонько, без шума избавлены от всех дежурств на сегодня, хотя вооружение и боеприпасы при них. Этого у них никогда не забирали. Незачем. Энциан уязвим сегодня, как и всегда, — то есть до фига уязвим.

Толстый мальчик Людвиг — белый светлячок в тумане. Он играет, как будто он разведчик огромной белой армии, что всегда у него с фланга, по одному Людвигову слову готова спуститься с высот и втоптать черных в грязь. Но он их не позовет. Он лучше незримо пойдет с переселенцами. Там, у них, ему сращивать нечего. Он им не товарищ. Им есть куда идти. Надо идти с ними, понимает Людвиг, но отдельно, чужаком, не больше и не меньше во власти Зоны…

□□□□□□□

Мост над речкой. Редко-редко наверху проедет машина. Если задрать голову, увидишь целый склон шишконосных деревьев, что сумрачно взбираются по склону от обочины. Скорбно скрипят дерева над раною, что спроектирована в их терре, на их территории, их земле. Бурая форель мелькает в речке. В водоводе другие пряталыщики понаписали всякого на влажном своде стен. Забери меня, Костлявая, где тебя носит? Эти дни — хуже всего. Ты будешь как мирный сон. Прост сон, да? Пожалуйста. Приходи скорее… Рядовой Рудольф Нарис, 12.IV.45. Рисунок черным гримом коммандос — человек разглядывает цветочек. В отдалении — или просто помельче — вроде как женщина подходит. А может эльф какой. Человек не смотрит на нее (или на него). На среднем плане — стога. Цветок — точно пизда юной девушки. С небес взирает светило, лицо на нем покойное, как у Будды. Ниже кто-то нацарапал по-английски: Хороший рисунок! Кончай! — а еще ниже, другим почерком: Он КОНЧИЛ, дебил. И тебе тоже конец. Рядом по-немецки: Я всем сердцем любил тебя, Лизель — ни имени, ни звания, ни части или номера… Инициалы, «крестики-нолики» — сразу ясно, что на одного; «виселица» — загаданное слово так и не дописали: GE__RAT__ — и повешенное тело даже в такую рань видно чуть ли не с другого конца водовода: дорога узкая, толком нет градаций тени. Из зарослей у обочины торчит спрятанный велосипед. Поздняя бабочка, бледная, точно веко, бесцельно подмигивает над свежей щетиной покоса. Высоко на склоне кто-то кромсает топором живое дерево… и вот здесь, и вот сейчас юная ведьма в конце концов находит Вацлава Чичерина.

Он сидит у реки — не уныл, не безмятежен, просто ждет. Пассивный соленоид ждет, когда включат. Он слышит ее шаги, смотрит, видит ее. Она — первое явление с прошлой ночи, на которое он посмотрел — и увидел. Ее рук дело. Вот какое заклинание она тогда произнесла, шелковой ластовицей, вырванной из ее лучших трусиков, обвязывая глаза кукле, его глаза, восточные и текучие, хоть ее длинный ноготь лишь наметил их в глине:

Да будет он отныне слеп ко всем, кроме меня. Да воссияет жгучее солнце любви в его глазах навсегда. Да укроет его моя тьма. Всеми священными именами Божества, ангелами Мельхидаэлем, Ягоэлем, Анфиэлем и великим Метатроном призываю тебя и всех, кто с тобою, — иди и исполни волю мою.

Секрет в том, чтобы сосредоточиться. Она вычеркивает все остальное: луну, ветер в можжевельнике, диких собак, блуждающих в ночи. Она вся собирается на воспоминании о Чичерине, о неверных его глазах — пусть оно нарастает, свой оргазм она приноравливает к заклинанию, и в финале, называя последние Священные Имена, она кричит, кончая, не касаясь себя пальцами, воздев их к небу.

Потом ломает надвое кусок волшебного хлеба и съедает половину. Вторая — для Чичерина.

И вот он берет хлеб. Мчит река. Птица поет.

Ближе к ночи, когда любовники нагишом лежат на холодном травяном берегу, слышно, как по узкой дороге приближается автоколонна. Чичерин натягивает брюки и вылезает — может, удастся выклянчить еды или сигарет. Мимо проходят черные лица, mba-kayere, кое-кто посматривает с любопытством, другие слишком поглощены своим изнеможеньем или плотной охраной крытого фургона, в котором едет боевая часть 00001. Энциан на мотоцикле останавливается, mba-kayere, поговорить с исшрамленным, небритым белым. Они посреди моста. Говорят на ломаном немецком. Чичерину удается выхарить полпачки американских сигарет и три сырые картофелины. Двое кивают друг Другу — не вполне формально, не совсем с улыбкой, Энциан выжимает сцепление и продолжает странствие. Чичерин закуривает, глядит им вслед, дрожит в сумерках. Затем возвращается к деве своей младой у реки. Надо бы поискать дров, пока совсем не стемнело.

Это магия. Само собой — но необязательно иллюзия. Уж точно не впервые человек, сам того не ведая, прошел мимо брата своего на кромке вечера, вполне возможно — навсегда.

□□□□□□□

Город теперь вымахал такой высоченный, что лифты — развлечение дальнобойное, с салонами внутри: пухлые кресла и банкетки, буфеты, газетные киоски, где между остановками успеваешь пролистать целый номер «Лайфа». Для тех заячьих душ, что первым делом ищут на стенке лифта Сертификат Безопасности, лифты укомплектованы девушками в зеленых пилотках, зеленых бархатных басках и сужающихся брючках с желтыми лампасами — женская разновидность «зута»; девушки подкованы во всевозможном лифтовом фольклоре, и работа их — вас успокоить.

— В начале, — пищит Мышла Пяти из Карбон-сити, штат Иллинойс, улыбаясь профилем в пустоту, подле латунного муара ромбовидных клякс, что летят, летят мимо вертикальными тысячами, — ее взрослеющее лицо, мечтательное и прагматичное лицо Королевы Кубков, никогда не ищет тебя, неизменно преломляется под неким заданным углом в буро-золотом мареве, что вас разделяет… утро, цветочник в глубине лифта, парой ступенек ниже, за фонтанчиком, спозаранку принес свежие ирисы и сирень, — до Вертикального Решения, весь транспорт был, по сути дела, двумерным — а, я догадываюсь, о чем хотите спросить вы… — и девушка посылает говоруну улыбку, приятельскую и — для этого завсегдатая лифтов — непрелом-ленную… — «А как же самолеты, а?» Вот о чем вы хотели спросить! — вообще-то он хотел спросить о Ракете, и все это понимают, но сей предмет любопытным манером табуирован, и сейчас обходительная Мышла дала повод, прямо скажем, к насилию, к насилию подавления — отбеленная крахмальность утреннего сентябрьского неба против восхода и шлифовальной грани утреннего ветра — в этой уютной кубичности, что так плавно взлетает сквозь пространство (пузырек всплывает в кастильском мыле, а вокруг все залито зеленью тягучей молнии), мимо уровней, где уже кишат головы, бурлят ярче молок и икры в море, мимо уровней, погруженных в темноту, не отапливаемых, отчего-то запретных, странным образом опустошенных уровней, где никто не бывал с тех пор, как закончилась Война ааааа-аххх! с воем проносимся мимо, — обыкновенное аэродинамическое взаимодействие, — разъясняет терпеливая Мышла, — нашего граничного слоя и формы отверстия в тот момент, когда мы его минуем…

— Ой, то есть до того, как мы к нему приблизимся, — орет другой завсегдатай, — у него другая форма?

— Именно, приятель, и после того, как мы его пройдем, — тоже, — отмахивается Мышла, иллюстрируя свой тезис преувеличенным кривляньем рта, губки-поджать-расслабить-улыбнуться, — иззубренные дыры ревут, рвутся одиноко вниз, уже истории, попранные вашими подошвами, рев гнутый, как нота на губной гармонике, — но отчего же, пролетая мимо, молчат населенные этажи? где горят огни, приветливые, как рождественские вечеринки, этажи, что манят в чащи стеклянных граней или ограждений, добродушно ворчит кофейный аппарат, ох батюшки, вот и еще один день, привет, Мари, девоньки, куда вы запрятали чертежи на «SG-1»… что значит, Полевые Оперативники забрали… опять? а у Проектировщиков, стало быть, и прав никаких нет, когда оборудование отправляется в Поле (Der Veld) — это же все равно что ребенок убегает. Вот оно как. Разбитое сердце, мамина молитва… Позади медленно затихают голоса Любекского Певческого Клуба Гитлерюгенда (нынче мальчики распевают по офицерским клубам Зоны под своим гастрольным названием «Ледерхозены». Все одеты соответственно, и поют — когда слушатели подходящие — спиной к аудитории, обернув через плечо лукавые личики, кокетничая с бойцами:

Но жгли сильнее материнских слез

Те порки, что мне Мутти задавала… —

с блеском слаженно виляя попами, которые светятся сквозь кожаные штаны, до того тугие, что отчетливо видны сокращения ягодичных мышц, и не сомневайтесь: ни один хуй в зале не остался спокоен при виде этого зрелища, и едва ли отыщется взор, не галлюцинирующий о материнских розгах, шлепающих по голым задам, о восхитительных красных рубцах, о суровом и прекрасном женском лице, оно улыбается, ресницы опущены, лишь промельк света в каждом глазу, — еще только обучаясь ползать, ты чаще всего видел икры ее и ноги — они питали тебя силою вместо ее грудей, и постепенно ты узнавал запах ее кожаных туфель, и чудесный аромат поднимался, докуда хватало глаз, — до ее колен, а может — от тогдашней моды зависело — до бедер. Ты был младенцем пред кожаными ногами, кожаными ступнями…).

— Возможно ведь, — шепчет Танатц, — что эта классическая фантазия запечатлевается у нас подле материнских колен? Что где-то в плюшевом альбоме мозга притаился ребенок в костюмчике Фаунтлероя, симпатичная французская служаночка, что молит о порке?

Людвиг ерзает весьма объемистым задом под ладонью Танатца. Обоим не полагается выходить за свои периметры. Но они все равно выскользнули на участок границы, в холодные кусты, посреди которых умяли себе гнездо.

— Людвиг, чуток С и М еще никому не навредил.

— Это кто сказал?

— Зигмунд Фрейд. Откуда мне знать? Но почему нас обучили рефлекторно стыдиться всякий раз, когда всплывает эта тема? Почему Структура допускает любые сексуальные повадки, кроме этой? Потому что подчинение и господство — ресурсы, которые нужны Структуре, чтобы выжить. Нельзя растрачивать их впустую на личный секс. На любой секс. Ей нужно наше подчинение, чтобы сохранить власть. Нужна наша жажда господства, чтобы кооптировать нас в свою властную игру. От нее никакой радости, только власть. Говорю тебе, если б можно было повсеместно внедрить С-М на уровне семьи, Государство бы скопытилось.

Это садо-анархизм, и ныне в Зоне Танатц — ведущий теоретик его.

Наконец-то Люнебургская пустошь. Ночью была стыковка с группами, везущими баки с горючим и окислителем. Группа хвостового отсека на целое утро оседлала радиоволны — все пыталась сделать засечку места, лишь бы небо расчистилось. Поэтому сборка 00001 происходит еще и географически, Диаспора навыворот, семя изгнанья разогналось центростремительно, скромно предвосхищая гравитационный коллапс, конденсацию Мессии из падших искр… Помните историю про паренька, который ненавидит креплах? Ненавидит и боится, весь идет ужасной такой зеленой сыпью, рельефными картами покрывающей тело от одного соседства с креплахом. Мамаша ведет паренька к психиатру. «Страх неведомого, — диагностирует серое преосвященство, — пусть посмотрит, как вы готовите креплах, ему полегче будет приспособиться». Дома, у матери на кухне. «Итак, — грит мать, — я сейчас приготовлю сюприз — пальчики оближешь!» — «Ух ты! — кричит паренек, — клево, мам!» — «Смотри, я просеиваю муку и соль, вот какая у нас получилась горка». — «Мам, это что — гамбургер? ух ты!» — «Гамбургер, да еще с луком. Видишь — я их жарю в сковородке». — «Ну надо же, скорей бы уже! Красота! А теперь что?» — «Делаю из муки такой вулканчик и туда разбиваю яйца». — «Можно я помогу месить? Ух ты!» — «А теперь я раскатаю тесто, видишь? вот так ровненько, я его сейчас порежу на квадратики…» — «Круть, мам!» — «А теперь я ложкой кладу чуточку фарша в квадратик, а теперь складываю квадратик в треу…» — «ГАААА! — орет малец в полном ужасе. — Креплах!»

Цыганам дарованы тайны, кои нужно уберечь от центрифуги Истории, а другие тайны дарованы каббалистам, и тамплиерам, и розенкрейцерам; вот так же Тайна Страшной Сборки и другие просочились в нестареющие пространства того или иного Этнического Анекдота. Есть еще история про Энию Ленитропа, которого послали в Зону поприсутствовать при его собственной сборке — возможно, шептали глубоко паранояльные голоса, при сборке его времени, — и где же в этом анекдоте соль? да вот нету в нем соли. Все пошло вкривь и вкось. Ленитропа разломали и рассеяли. Карты его разложили кельтским крестом, как рекомендовал мистер А. Э. Уэйт, разложили и прочли, да только это карты поддавалы и балбеса: они указывают лишь на долгое жалкое будущее, изошедшее на шлак, на посредственность (и не только в его жизни, но равно, хе, хе, в его летописцах, да да что может быть лучше тройки пентаклей, со второй попытки накрывшей почву кверх тормашками, — ничто так эффективно не пошлет вас к ящику поглядеть восьмой показ «Веселого часа с Такэси и Итидзо», да закурить сигаретку, да постараться забыть все к чертовой матери) — на отсутствие ясного счастья или искупительного катаклизма. Все карты его надежд перевернуты — что всего неприятнее, перевернут Повешенный, которому вообще-то полагается висеть вниз головой и рассказывать о Ленитроповых тайных надеждах и страхах…

— Не было никакого д-ра Ябопа, — полагает всемирно признанный аналитик Микки Спетц-Выпп, — Ябоп — всего лишь фикция, помогавшая Ленитропу объяснить то, что он так ужасно, так непосредственно ощущал в гениталиях всякий раз, когда в небе рвались ракеты… отрицать то, чего он никак не мог признать: что, может статься, он влюблен, половым манером влюблен в смерть — свою и своей расы… Эти первые американцы — в своем роде пленительный гибрид грубого поэта и психического калеки…

— Ленитроп как таковой нас никогда особо не волновал, — признал недавно представитель Противодействия в интервью «Уолл-Стрит Джорнал».

ИНТЕРВЬЮЕР: Вы хотите сказать, что он был скорее точкой сборки.

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ: Даже не так. Мнения разделились еще в самом начале. Одна из роковых наших слабостей. [Ведь вы, конечно, хотите послушать о роковых слабостях.] Одни называли его «предлогом». Другие считали подлинным, детальным микрокосмом. Микрокосмисты, как вы, вероятно, знаете из классических историй, поторопились. Мы… это было, скажем прямо, крайне странное преследование еретика. Летом, по Нижним Землям. В полях с мельницами, на болотах, где такой мрак, что приличной видимости не дождешься. Помню, как-то раз Кристиан нашел старый будильник, мы соскребли радий и покрыли им тросики отвесов. В сумерках они сияли. Вы же видели, как держат отвесы, — руки при этом обычно в районе промежности. Темная фигура изливает вниз пятидесятиметровый поток светящейся мочи… «Писающее Присутствие» — стало популярным розыгрышем новичков. «Чарли Нобл» Ракетенштадта, можно сказать… [Да. Это остроумно получилось. Я их всех предаю… и что хуже всего, я знаю, чего хотят ваши редакторы, я точно знаю. Я предатель. Он во мне. Ваш вирус. Ваши неутомимые Тифозные Мэри распространяют его, шляясь по рынкам и вокзалам. Кое-кого нам удалось подкараулить. Как-то раз в Подземке поймали кое-кого. Ужас что было. Мой первый бой, моя инициация. Гнали их по тоннелям. Чуяли их страх. Когда тоннели разветвлялись, надежда была лишь на коварную акустику Подземки. Заблудиться — как нефиг делать. Почти без света. Рельсы мерцали, как ночью под дождем. И вот тут — шепоты; тени таились, съежившись по углам ремонтных станций, лежали под стенами тоннеля, наблюдали погоню. «Конец слишком далек, — шептали они. — Вернись. На этой ветке остановок нет. Поезда мчатся, пассажиры едут долгими милями вдоль сплошных горчичных стен, но остановок не будет. Бежать еще долго, до самого вечера…» Двое улизнули. Но мы взяли остальных. Между граничными знаками станций, желтый мелок просвечивает сколь многолетние страты износа и тавота, 1966 и 1971, я впервые вкусил крови. Хотите это вписать?] Мы пили кровь наших врагов. Вот почему, видите ли, гностиков так травят. Подлинное таинство Евхаристии — испить вражеской крови. Грааль, Священный Грааль — кровавый передатчик. А с чего бы еще так свято его сторожить? С чего бы черному караулу почета одолевать полконтинента, половину расщепленной Империи, каменными ночами и зимними днями — для того лишь, чтоб коснуться нежными губами скромного кубка? Нет, они переносчики смертного греха: поглотить врага, погрузить в скользкую сочность, впитать всеми клетками. «Смертного греха» по официальному, то есть, определению. Грех против вас. Статья вашего уголовного кодекса, и все. [Подлинный грех свершили вы: запретили сей союз. Провели эту черту. Чтобы мы были хуже врагов, в итоге погрязших в тех же полях дерьма, — чтобы мы были чужаками.

Мы пили кровь врагов наших. Кровь друзей мы лелеяли.]

Вещдок S-1706.31, фрагмент форменной нижней рубашки ВМФ США, с бурым пятном — очевидно, крови, — в форме меча, расположенного между нижним левым и правым верхним углами.

Это примечание в Книгу Реликвий не вошло. Тряпку матрос Будин отдал Ленитропу как-то вечером в баре «Чикаго». Вечер — в некотором роде реприза их первой встречи. Засунув тлеющий толстый косяк под струны на гитарном грифе, Будин скорбно поет; песня отчасти Роджера Мехико, отчасти — некоего безымянного матроса, посреди войны застрявшего в Сан-Диего:

Я тут по роже съездил тортом чьей-то мамке,

Я тут отъехал с дури — благодать,

А тут гляжу — как труп лежу, и 6:02 ревет

А может, это 10:45…

[Припев]:

Заборов многовато вечерами,

Замерзших многовато под дождем,

И, говорят, ты собралась рожать ребенка —

Теперь, кажись, нам не побыть вдвоем.

Порой охота мне податься в округ Гумбольдт —

Порой охота на восток, к родне…

Порой мне кажется, что буду я счастливый —

Ты только думай временами обо мне…

У Будина имеется круглый ревун, из тех, которые ребятишки получают за крышки от коробок с хлопьями, так этот ревун хитро прилажен у Будина в жопе и управляется пердежом определенной силы. Будин неплохо приноровился акцентировать свое музицирование этими пердежными УИИИИииии, а теперь обучается издавать их в нужной тональности, рефлекторная луга с пылу с жару, ухо-мозг-руки-жопа, и вдобавок возврат к невинности. Сегодня толкачи впаривать не торопятся. Сентиментальному Будину мстится, будто это потому, что они слушают его песню. Кто их знает. Тюки свежих листьев коки, прямиком из Андов, превращают бар в резонирующий латиноамериканский пакгауз накануне революции, что вечно далека, словно дым, порою пачкающий небо над тростником долгими кружевными предвечерьями у окна за чашкой кофе с коньяком… Беспризорники изображают Деловитых Эльфов, оборачивают листьями бетель — выходит аккуратненький пакетик, можно жевать. Их покрасневшие пальцы — живые угольки в тенях. Матрос Будин внезапно вскидывает голову, умное небритое лицо изъедено всем этим дымом и непониманием. Он в упор глядит на Ленитропа (будучи одним из немногих, кто еще способен видеть его как цельную сущность. Большинство давным-давно бросили попытки собрать Ленитропа воедино, даже как идею: «Очень уж это все теперь далеко», — обычно говорят они). Подозревает ли Будин, что скоро и у него сил недостанет: что вскоре и ему, как остальным, придется Ленитропа отпустить? Но кто-то ведь должен держаться, нельзя, чтобы так случилось со всеми нами, — ну нет, это уж слишком… Ракетмен, Ракетмен. Бедный ты обсос.

— Эй. Слушай. Пусть это будет у тебя. Понимаешь? Это тебе.

Он вообще слышит еще? Видит эту тряпку, это пятно?

— Слышь, я там был, в Чикаго, когда его обложили. Я в тот вечер там был, прям на улице, возле «Биографа», стрельбу слыхал и все такое. Блядь, я был салага, думал, это и есть свобода, ну и рванул. И со мною пол-Чикаго. Из баров, из гальюнов, из переулков, дамочки подолы подхватили, чтоб бегать сподручнее, миссус Клушли, которая всю Великую депрессию пьет как лошадь, ждет, когда солнышко засияет, и что ты думаешь, там половина моего выпускного с Великих озер, в синем все, и на них те же отпечатки кроватных пружин, что на мне, и шлюхи со стажем, и рябые гомики, у которых изо рта воняет, как у смазчика в рукавице, и старушки с Задворок Скотобоен, девчонки только из киношек, еще пот на ляжках не обсох, кореш, там все были. Сымали одежу, листки выдирали из чековых книжек, вырывали друг у друга клочья газет, чтоб только чего-нибудь в кровь Джона Диллинджера макнуть. Мы ебу дались совсем. Агенты нас не трогали. Стояли себе, дула еще дымятся, а народ на эту кровь на мостовой как ломанулся… Может, я-то с ними по недомыслию там бултыхался. Но мало того. Что-то мне надо было, видать… коли слышишь меня… вот я поэтому тебе и отдаю. Ага? Это кровь Диллинджера. Я когда до нее добрался — еще теплая была. Они-то хотят, чтоб мы его «обычным преступником» числили — но у Них бошки начисто переебаны, он-то все равно делал то, что делал. Взял и выписал Им по первое число прям в укромненьких гальюнах Ихних банков.

Кому какое дело, чего он думая, если эти его думанья не мешали? Вдоба-авок пофиг даже, почему мы это делаем. Эй, Рачок? Нам не причин надо — только бы красоты этой. Физической этой благодатной красоты, чтоб все работало. Храбрость, мозги — ну да, еще бы, но без красоты? плюнуть и растереть. А ты… прошу тебя, ты слушаешь? Эта шмотка — она помогает. Без дураков. Мне помогла, но я-то уже не Дамбо, я и без нее полечу. А вот ты. Рачок. Ты…

То была не последняя их встреча, но потом вокруг вечно кто-то колобродил, торчковые кризы, обидки на обидки, настоящие или подразумеваемые, и к тому времени Будин, как и боялся, уже начал беспомощно, стыдясь, отпускать Ленитропа. На некоторых приходах, видя белую сеть, что куда ни глянь затянула поле зрения, он толкует ее как символ боли или смерти. Он теперь больше времени проводит с Труди. Их подружку Магду замели за босячество первой степени и увезли назад в Леверкузен, на заросший задний двор, где в вышине шкворчат линии электропередачи, пыльные кирпичи обрастают сорняком в трещинах, ставни всегда захлопнуты, трава обычная и сорная обращается в горчайшую осеннюю подстилку. Бывают дни, когда ветер приносит аспириновую пыль с фабрики «Байер». Люди вдыхают и утихомириваются.

Оба они переживают отсутствие Магды. Будин вскоре замечает, что характерный его грубый хохот, хьюх, хьюх, онемечился — тьяхц, тьяхц. К тому же он примеряет старые Магдины личины. Добродушные, понятные личины, как на маскараде. Трансвестизм нежности — такое с ним впервые в жизни. Никто не задает вопросов — все слишком заняты своими делишками, — но Будин соображает, что это ничего.

Чист и тягуч небесный свет, вылитая ириска, если растянуть ее раза два, не больше.

— Умирать странной смертью, — нынче Гость Ленитропа — скажем, графитные каракули на стене, голоса в дымоходе, человек на дороге, — цель жизни в том, чтоб ты умер странной смертью. Как бы она тебя ни нашла, это должно случится при очень странных обстоятельствах. Такой вот жизнью жить…

Вещдок S-1729.06, бутылка, содержащая 7 куб. см майского вина. Анализ демонстрирует наличие ясменника, лимона и апельсиновых корок в составе.

Первые тевтонские воины носили веточки ясменника, также известного как Хозяин Лесов. Он дарует удачу в бою. Судя по всему, некая часть Ленитропа как-то ночью в самой сердцевине Нидершаумдорфа столкнулась с Джабаевым в самоволке. (Кое-кто придерживается мнения, будто фрагменты Ленитропа выросли в отдельные цельные личности. Если так, невозможно сказать, кто из нынешней популяции Зоны — побеги его первоначального рассеяния. Считается, что его последняя фотография фигурирует на единственном альбоме, записанном английской рок-группой «Дурак» — семь музыкантов стоят эдак вызывающе, а-ля ранние «Стоунз», возле места, где когда-то упала ракетная бомба, в Ист-Энде или к Югу от Реки. Весна, французский тимьян удивительным белым кружевом расцвел на зеленой пелерине, что скрывает, смягчает подлинные очертания старых руин. Не разберешь, которое из лиц Ленитропово, — единственная надпись на конверте, кою возможно атрибутировать ему, — «Гармоника, казу — друг». Но, зная его расклад таро, мы рекомендовали бы искать среди Смиренных, средь серых и недошедших душ, стали бы выглядывать, как он плывет во враждебном свете небесном, во тьме морской…)

В общем, над равниною виднеется только длинный кошачий глаз блеклого заката, ярко-серый под фиолетовым облачным потолком, с темносерой радужкой. Изображение сие скорей венчает, нежели сверху вниз взирает на сборище Джабаева и его друзей. В городе проходит странная конференция. Деревенские дурачки из деревень по всей Германии стекаются в город (истекая слюною и, чтоб населению было на что показывать пальцем в их отсутствие, оставляя за собою кричащие цветные следы). Ожидается, что сегодня они примут резолюцию, в которой попросят у Великобритании принять их в Содружество, и даже, вероятно, подадут заявку на членство в ООН. Детей в приходских школах просят молиться за успех. Неужто 13 лет ватиканского коллаборационизма таки прояснили разницу между тем, что свято, и тем, что наоборот? В ночи формируется очередное Государство; без театра и празднеств дело не обходится. Отсюда нынешняя популярность Maitrinke[403], какового Джабаев умудрился раздобыть несколько литров. Пусть гуляют деревенские дурачки. Пусть святость их идет рябью по интерферограммам, покуда не погасит фонари в зале заседаний. Пусть героически выступит кордебалет; 16 потрепанных глазастых старичков, что бесцельно шаркают по сцене, дроча в унисон, орудуя пенисами, точно палицами, по двое-трое размахивая своими зазеленевшими палками, выставляя на обозрение потрясающие шанкры и язвы, извергая фонтаны спермы, прошитые кровью, которые плещут на лоснящиеся брючные складки, пиджаки цвета грязи, на карманы, что болтаются, точно шестидесятилетние сиськи, а в голые лодыжки старичья въелась пыль тесных площадей и обезлюдевших улиц. Пусть гомонят и колотят по креслам, пусть текут братские слюни. Сегодня кружок Джабаева посредством плохо спланированного налета на дом единственного в Нидершаумдорфе врача добыл гигантский подкожный шприц и иглу. Сегодня они вмажутся вином. Если к ним помчится полиция, если далеко по дороге некие дикарские уши за много километров ночи различат грохот оккупационного конвоя и засигналят об опасности после визуального контакта, после слабейшего рассеяния света первых фар, — даже тогда, пожалуй, их круг не разомкнется. Что бы ни случилось, вино справится. Не просыпался ли ты с ножом в руке, головой в унитазе, а мазок длинной дубинки вот-вот съездит тебе по верхней губе, и не утопал ли вновь в красной, капиллярной грезе, где все это происходить попросту не может? и просыпался опять — женский крик, и опять — вода канала морозит тебе утопшие глаз и ухо, и опять — ужас как много «крепостей» пикируют с небес, и опять, опять… Но по-настоящему — нет, никогда.

Винный приход: винный приход отрицает тяготение, раз — и очутился на потолке лифта, а лифт ракетой вверх, и никак не слезешь. Делишься надвое, на основных Двоих, и каждая самость твоя сознает другую.

ОККУПАЦИЯ МАНДАБОРО

Часа в три дня с холма, где сужается внутриштатное шоссе, скатываются грузовики. Все фары горят. Один за другим электрические зенки взбираются на вершину между кленами. Шум стоит необычайный. Съезжая со склона, грузовики дребезжат коробками передач, и из-под брезента доносятся утомленные вопли: «Двойной выжимай, идиот!» Яблоня у дороги вся в цвету. Ветви влажны после утреннего дождя, темны и влажны. Под яблоней с кем угодно, только не с Ленитропом, сидит голоногая девчонка, светловолосая и медово-смуглая. Зовут Марджори. Хоган вернется с Тихого океана, будет ее обхаживать, но она предпочтет Пита Дюфея. Они с Дюфеем родят дочь, назовут Ким, и косички этой Ким станет макать в школьные чернильницы юный Хоган-младший. Все будет идти своим чередом, оккупирован город или нет, с дядей Энией или же без него.

В воздухе снова сгущается дождь. Солдаты собираются у «Гаража Хикса». На заднем пустыре — промасленная свалка, яма, а в яме до краев шарикоподшипников, дисков сцепления и деталей коробок передач. Ниже, на стоянке — куда выходит еще кондитерская в зеленых кружавчиках, он там каждый день в 3:15 ждал, когда из-за угла появится первый ломтик отчаянно желтого школьного автобуса, и знал, у кого из старшеклассников легче стрельнуть пару пенни, — шесть-семь старых «кордов» на разных стадиях пропыленности и распада. В предвкушении дождя эти сувениры молодой империи блестят, точно катафалки. Рабочие наряды уже занялись баррикадами, а мародеры ступили за серую вагонку «Лавки Пиццини», что стоит на углу, огромная, как амбар. Ребятня ошивается у погрузочной платформы, лузгает семечки из джутовых мешочков, слушает, как солдаты тибрят говяжьи бока у Пиццини из морозильника. Если Ленитропу охота отсюда добраться до дома, надо проскользнуть на тропинку вдоль кирпичной стены двухэтажного «Гаража Хикса», заросшую тропинку, что прячется за огнеопасной мусоркой лавки и каркасным сараем, где Пиццини держит свой развозной грузовик. Срезаешь через два участка, а они не очень-то прилегают друг к другу, так что, в общем, огибаешь забор и чешешь по проезду. Два янтарно-черных дома старых дев, внутри полно живых кошек и кошачьих чучел, пятнистых абажуров, мебельных салфеток и салфеточек на креслах и столах, вечные сумерки обитают там. Потом через дорогу, до проезда миссис Снодд, где шток-розы, в сетчатую калитку и через задний двор Санторы, перемахнуть штакетник, где заканчивается изгородь, пересечь свою улицу — и ты дома…

Но город оккупирован. Они уже, наверно, запретили детворе срезать углы, а взрослым — ходить своей дорогой. Домой ты, наверно, уже опоздал.

СНОВА В «DER PLATZ»

Вернувшись из Куксхафена, Густав и Андре Омнопон открутили с казу Андре мембрану и пробку и заменили станиолью — проделали в ней дырки и теперь курят из казу гашиш, пальцем вместо клапана выстукивая по узкому концу па-па-пах, чтоб карбюрировать дым, — выясняется, что лукавый Зойре приспособил бывших инженеров из Пенемюнде, группу силовой установки, к долгосрочному исследованию оптимальной конструкции гашишной трубки, и угадайте, что вышло? — с точки зрения скорости потока, теплообмена, контроля соотношения воздуха-к-дыму, идеальная форма — у классического казу!

Да-с, и вот еще что странно: круговая резьба над мембраной казу в точности повторяет резьбу в патроне электролампочки. Густав, славный старина Капитан Жуть, нацепивший слямзенные очень желтые английские очки для стрельбы («С ними, пожалуй, вену искать полегче»), неизменно провозглашает это обстоятельство ясной печатью «Феба».

— Дураки, вы думаете, казу — подрывной инструмент? Вот… — в ежедневные свои поездки он всегда прихватывает лампочку, не прощелкивать же лишний шанс вогнать в уныние случайного торчка… ловко прикручивает электролампочку к мембране до упора, затыкая казу рот. — Видали? «Феб» маячит даже за казу. Ха! ха! ха! — И Schadenfreude пропитывает комнату хуже длительного лукового пердежа.

Но его электролампочка — не кто иной, как наш приятель Байрон, — хочет сказать нет, отнюдь, дело в другом, это декларация Казу о братстве со всеми плененными и притесняемыми электролампочками…

А подковерно крутится кино. Круглые сутки на полу, отвернешь ковер — а там это кино проклятое! Поистине отвратительный и безвкусный фильмец Герхардта фон Гёлля — текущие, собственно говоря, съемки проекта, которому не суждено завершиться. Шпрингер собирается длить его до бесконечности — подковерно. Называется «Новый торч» — о нем-то и речь в фильме, о новой разновидности наркоты, с какой никто еще не сталкивался. Одно из наидосаднейших свойств этого дерьма — как только принял, навсегда теряешь способность рассказывать, каково это, или, что еще хуже, — где достать. Толкачи бродят в потемках, как и все прочие. Одна надежда — что наткнешься на кого-нибудь в процессе употребления (вкалывания? курения? глотания?). По всей видимости, эта наркота сама тебя находит. Пришла из мира навыворот, агенты коего шастают с ружьями, поступающими с жизнью на манер пылесоса: нажмешь на спуск — и пули всасываются в дула из тел недавно усопших, а Великая Необратимость берет и обращается, труп оживает под аккомпанемент наоборотных выстрелов (легко себе представить, сколь это бездумная и торчевая потеха — ежедневный монтаж звука). Вспыхивают титры, например

ГЕРХАРДТ ФОН ГЁЛЛЬ ПОДСЕЛ НА АМИТАЛ НАТРИЯ!

А вот и он сам, жирный гаер, восседает на толчке, на… в общем, смахивает на необычайно крупный детский стульчак, а между ног торчит фаянсовая шакалья башка с — как неловко, право, — косяком в весьма раззявленной улыбчивой пасти…

— Злом и орлом, — болбочет Шпрингер, — блондинит климат, ибо слабы они на вульгарной войне. Нет не чтобы жулить пока не появятся наблюдатели в рывающихся пеленах земли дабы совокупиться и молвить ме-нобанниока блийерларль менозэнцек чары бергамота и игривой фантазии под троном и носом весьма немилостивого короля… — ну, выше крыши такой вот ерунды, самое время улизнуть за попкорном, а попкорн в «Плаще», если приглядеться, — семена ипомеи, лопнувшие неподвижными бурыми взрывиками. Местные подковерное кино почти не смотрят — только транзитные гости: дружки Магды, дезертиры с великой аспириновой фабрики в Леверкузене, вон они там, голые, в углу, пускают друг на друга струйки клейстера из стибренного кукурузного крахмала, нездорово хихикают… адепты «Книги перемен», у которых на пальцах ног вытатуирована любимая гексаграмма, — эти нигде подолгу не задерживаются, угадайте почему? Потому что у них вечно Переменные ноги! да еще недоумочные волшебники, которые, как ни стараются, вечно катастрофически посещаемы Клиппот, зубоскалами от «уиджей», полтергейстами, всевозможными поддавалами и балбесами с астральных планов бытия — ага, нынче все они заглядывают в «Der Platz». Но иначе придется одних пускать, других не пускать, а к такому никто не готов… Подобные решения — прерогатива очень высокопоставленного ангела, что взирает на нас в неисчислимых извращеньях наших — как мы ползаем по черному атласу, давимся рукоятками плеток, слизываем кровь из проколотой вены возлюбленного, и все это, всякий потерянный смешок или вздох, творится приговоренными к смерти, коей глубинную красоту ангел никогда не созерцал изблизи…

ТАРО ВАЙССМАНА

У Вайссмана расклад получше, чем у Ленитропа. Вот подлинные карты в порядке расклада:

Почва: Принц мечей

Покрыт: Башней

Перекрещен: Королевой мечей

Увенчан: Королем кубков

Внизу: Туз мечей

Позади: 4 кубков

Прошлое: 4 пентаклей

Личность: Паж пентаклей

Окружение: 8 кубков

Надежды и страхи: 2 мечей

Будущее: Мир

Итак, он появляется — сапоги и знаки отличия блестят, он — всадник на черном скакуне, что срывается в галоп, коего ни всаднику, ни скакуну не обуздать, мчит через пустошь над гигантскими курганами, черномордые овцы бросаются врассыпную, а темные посты можжевельника, любовно грезя о смерти, пересекают его путь параллаксом неспешного фатума, монументами возвышаясь над бежево-зеленым отходом лета, над пылью окрашенными низинами и, наконец, над полевой серостью моря, над прерией морскою, что фиолетово густеет там, где огромными кругами, пятнами прожекторов на танцполе прорывается солнце.

Он — отец, коего тебе так и не удастся вполне уничтожить. Эдипов наворот в Зоне ужасающий. Ни стыда ни совести. Матери маскулинизировались, обратились в старые тертые денежные мешки, ни для кого не представляющие сексуального интереса, и однако вот они, их сыновья, по сей день стреножены инерцией похоти, опоздавшей на 40 лет. Ныне отцы лишены власти, как оно и было всегда, но поскольку 40 лет назад нам не удалось их прикончить, мы обречены теперь на ту же покорность, те же мазохистские фантазии, какие втайне лелеяли они, и хуже того — в немощи своей мы обречены прикидываться властями предержащими — наши собственные малолетние отпрыски, вероятно, ненавидят нас, и мечтают занять наше место, и проиграют… И поколение за поколением безмолвные мужчины, влюбленные в боль и покорность, отбывают свой срок в Зоне, благоухая поблекшей спермой, страшась умиранья, отчаянно завися от тех удобств, что им впаривают, пусть бесполезных, уродливых или мелких, и дозволяют отнимать у них жизнь мужчинам, чей единственный талант есть талант к смерти.

Из 77 возможных карт Вайссман «покрыт» — то есть его нынешнее состояние определяется — Башней. Загадочная карта, и кого ни спроси — у всех про нее своя история. На карте молния ударяет в высокую фаллическую конструкцию, с которой падают две фигуры — одна при этом в короне. Кое-кто прочитывает эякуляцию и тем ограничивается. Другие различают характерный для гностиков и катаров символ Римской Церкви и обобщают его до любой Системы, нетерпимой к ереси: системы, которая по природе своей рано или поздно обречена пасть. Но теперь-то мы знаем, что еще на карте изображена Ракета.

Члены Ордена Золотой Зари полагают, будто Башня олицетворяет победу над величием и силу мщения. Так Геббельс и вне профессионального своего краснобайства видел в Ракете мстителя.

На каббалистическом Древе Жизни дорога Башни соединяет сфиру Не-цах, победу, с Год, славой или величием. Отсюда интерпретация Золотой Зари. Нецах пламенна и эмоциональна, Год — водяниста и логична. В теле Божества эти две сфирот — бедра, колонны Храма, вместе приводящие к Йесод, половым органам и органам выделения.

Но любую сфиру преследуют свои демоны, они же Клиппот. Нецах — клипа Орев Зерек, Вороны Рассеяния, а Год — Самаэль, Божес твенный Яд. На обоих уровнях демонов никто не спрашивал, но, наверное, у них наблюдается кро-охотная слабость, ощущение падения, эдакого отвесного, внео-хватного падения, как во сне, скорее сквозь пространство, чем между объектами. Разные Клиппот способны только на зло определенного сорта, однако движение на дороге Башни, от Нецах к Год, очевидно, привело к зарождению новой разновидности демона (это чего — диалектическое таро? Да-с, вот так-c! Вдоба-авок если вы думаете, что не бывает марксистско-ленинских магов, значит, вы плохо думали!). Вороны Смерти отведали Божественного Яда… однако в малых дозах, которые не травят, но, подобно Amanita muscaria, приводят субъекта в весьма своеобразное состояние ума… Официального имени им не дадено, однако они — демоны-хранители Ракеты.

Вайссман перекрещен Королевой своей масти. Может, это он сам, только переодетый. Она — главное прецятствие у него на пути. У ног его одинокий меч горит в короне: опять же Нецах, победа. В американской колоде эта карта нивелирована для нас до пикового туза, что несколько жутче: знаете же, какая тишина затопляет комнату, когда выпадает пиковый туз, во что бы ни играли. В прошлом у Вайссмана — уходит как фактор из его жизни — 4, она же Четверка пентаклей, на которой персона скромного достатка отчаянно цепляется за то, что имеет, за четыре золотых денария, — две монеты балбес придерживает ногами, третью положил на макушку, а четвертую крепко прижимает к животу, в котором обитает язва. Перед нами неизменная ведьма, что пытается защитить свой пряничный домик от стаи грызунов, шныряющих в темноте. Впереди Вайссмана ждет целый пир кубков, насыщение. Реки бухла и толпы шлюх вскоре предстоят Вайссману. Ну и славненько — впрочем, в окружении своем он уходит, бросив пирамиду из восьми золотых потиров. Может, ему будет дано лишь то, что надлежит бросить. Может, это потому, что в осадке на дне последней чаши на сон грядущий — горькое присутствие Двойки мечей, женщины, что сидит на скалистом берегу, в одиночестве на балтийском побережье, под луною, на глазах повязка, в руках два клинка, скрещенные на груди… обычно эта карта читается как «согласие правой и левой руки», что неплохо описывает сегодняшнюю Зону и отражает сокровеннейшие надежды Вайссмана или его страхи.

Сам он, каким видит его Мир: ученый молодой Паж пентаклей, размышляющий над своим волшебным золотым талисманом. Паж может подразумевать и девушку. Однако пентакли обозначают людей очень темнокожих, и потому карта — почти наверняка Энциан в молодости. И Вайссман наконец эдаким скудным карточным манером может стать тем, что впервые полюбил.

Король кубков, венчающий его надежды, — прекрасный король-мыслитель. Если вам интересно, куда он делся, поищите среди благоденствующей профессуры, президентских советников, свадебных интеллектуалов, что сидят в советах директоров. Найдете его почти наверняка. Только берите выше — ниже не надо.

Карта его будущего, карта того, что грядет, — Мир.

ПОСЛЕДНЯЯ ЗЕЛЕНЬ, ПОСЛЕДНИЙ ПУРПУР

Во все стороны Пустошь окрашивается в зелень и пурпур, земля и вереск, матерея…

Нет. Стояла весна.

СКАКУН

В поле, за деревьями, за лужайкой, стоит последний скакун — тускло-серебристый, какой-то монтаж теней. Когда-то местные германские варвары в древних своих церемониях приносили коней в жертву. Позже кони из священного жертвоприношения превратились в слуг власти. Тогда великая перемена объяла Пустошь — месила, крутила, размешивала пальцами сильными, как ветер.

Ныне, раз жертвоприношение стало деянием политическим, деянием Цезаря, последнего скакуна только и заботит, как задувает послеполуденный ветер: сначала подымается, тщится удержаться, зацепиться, но увы… всякий раз скакун переживает этот порыв в сердце своем, краем глаза, краем уха, мозга… Наконец, когда хватка ветра становится уверенна — а день повернулся к вечеру, — скакун вздергивает голову, и дрожь сотрясает — обуревает его. Хвост его хлещет ясную, юркую плоть ветра. В роще начинается жертвоприношение.

ИСААК

Согласно агадическому преданию примерно IV столетия, в ту минуту, когда Авраам занес нож над сыном на горе Мория, Исаак узрел Чертоги Престола. Для практикующего мистика испытать видение и миновать Чертоги один за другим — переживание ужасное и сложное. Необходимы не только зубрежка паролей и печатей, не только физическая готовность, достигаемая упражнением и воздержанием, но равно стояк решимости, который не обмякнет в самый неподходящий момент. Дабы сбить тебя с пути, ангелы у врат станут обжуливать тебя, станут угрожать, подстраивать всевозможные жестокие розыгрыши. Клиппот, скорлупки мертвых, вооружатся всей твоей любовью к друзьям, что перешли на другую сторону. Ты избрал деятельный путь, и любая запинка чревата смертельной опасностью.

Другой путь темен и женствен, покорен и самозабвен. Исаак ложится под нож. Сверкающее лезвие ширится, тянется вниз коридором, чрез который душу возносит неодолимый Эфир. Герхардт фон Гёлль на операторской тележке, восторженно гикая, гонит по длинным коридорам Нимфенбурга. (Тут его и оставим — в его полете, в его невинности…) Впереди расцветает неземной свет, средь этой позолоты и стекла почти синий. Позолотчики работали нагишом и брили головы наголо; чтобы статический заряд держал трепещущий лист, они сначала проводили кистью по волосам на лобке: в сих златых перспективах неизбывно сияет генитальное электричество. Но безумный Людвиг и его испанская танцовщица давно позади, угасают, ало вянут по ту сторону мрамора, что коварно поблескивает сладкой водою… это уже миновало. Восхождение к Меркаве, вопреки последним жалким рудиментам его мужественности, последним порывам к вероятию магии, продвигается уже неотвратимо…

ПРЕДПУСКОВАЯ ПОДГОТОВКА

Гигантская белая муха: эрегированный пенис жужжит в белом кружеве, запекшись кровью или спермою. Кружева смерти — подвенечный убор для мальчика. Его гладкие ступни стянуты вместе и обуты в белые атласные туфли с белыми бантиками. Красные соски стоят торчком. Золотая поросль на спине, германский золотой сплав, от бледно-желтого к белому, лежит симметрично вокруг хребта, дугами, тонкими и завитыми, точно изгибы отпечатка пальца, точно железные опилки на магнитных силовых линиях. Каждая веснушка, каждая родинка — темная, четко расположенная аномалия поля. На загривке проступает пот. Во рту кляп — белая лайковая перчатка. О символизме Вайссман сегодня позаботился. Перчатка — женский эквивалент Руки Славы, коей домушники освещают себе дорогу в ваш дом: свеча в руке мертвеца, что торчит, как заторчат все ваши ткани, когда язык Смерти, хозяйки вашей, восхитительно коснется вас впервые. Перчатка — каверна, куда входит Рука; 00000 — утроба, куда возвращается Готтфрид.

Запихнуть его туда. Не прокрустово ложе, нет, — оно подлажено его принять. Эти двое, мальчик и Ракета, спроектированы друг для друга. Как прекрасно изогнут ее стальной круп… мальчик отлично помещается. Они спарены, «Шварцгерэт» и смежный высший агрегат. Нагие члены его сплетены в металлических путах, а вокруг топливо, окислитель, парогазопроводы, силовая рама двигателя, воздушные баллоны высокого давления, выхлопная труба, парогазогенератор, баки, отводы, клапаны… и один из этих клапанов, одна контрольная точка, один датчик давления — искомый, подлинный клитор, напрямую подключенный к нервной системе 00000. Ты без труда раскроешь ее секреты, Готтфрид. Найди зону любви, лижи, целуй… время у тебя есть — еще несколько минут. Под щекою леденяще струится жидкий кислород — морозный скелет, что обожжет тебя до бесчувствия. Потом и пламя разгорится. Засветится Печь, для которой мы тебя откармливали. А вот и сержант приволок Zündkreuz[404]. Пиротехнический Крест, что запалит тебя в дорогу. Солдаты стоят навытяжку. Готовься, Либхен.

ОБОРУДОВАНИЕ

Ему подарили окошко из искусственного сапфира, четыре дюйма в ширину, выращен «ИГ» в 1942-м, такой грушевидный гриб с добавкой кобальта, чтоб оттенок получился зеленоватый, очень жароустойчив, для большинства видимых частот прозрачен; небо и облака за ним искажены, но эдак мило, как за Ochsen-Augen[405] в бабушкины времена, когда не было оконных стекол…

Испаряющийся кислород отчасти направляется в имиколексовую скорлупу Готтфрида. В ухо Готтфриду хирургически вживлен крошечный динамик. Он блестит красивой сережкой. Передача данных идет через систему радиоуправления, и некоторое время вместе с коррекцией погрешностей Ракете будет коммутироваться речь Вайссмана. Но обратного канала от Готтфрида к земле нет. Никто не узнает точно, когда наступит смерть.

ТЕМА ПОГОНИ

Наконец-то, после безупречной карьеры, полной вскриков «Боже всемогущий, мы опоздали!» — всегда с намеком на усмешку, снисходительно, для проформы, поскольку, разумеется, он никогда не опаздывает, всегда бывает отсрочка, ошибка очередного растяпы, нанятого Желтолицым Врагом, а в худшем случае возле тела обнаруживается важная улика — теперь сэр Денис Нэйленд Смит все-таки, боже всемогущий, опоздает.

Супермен слетит сапогами вперед на безлюдную поляну, где пусковой стол-установщик медленно выдыхает масло сквозь протечку в уплотнении, из деревьев выжата смола, горькая манна сего горчайшего из странствий. Цвета суперменского плаща поблекнут на полуденном солнце, кудри героя окрасит первая седина. Филипа Марлоу одолеет ужасная мигрень, и он рефлекторно потянется к фляге ржаного в кармане пиджака, затосковав по ажурным балконам Брэдбери-билдинга.

У Подводника и его многоязыкой банды случится проблема с батареями. Пластикмен заблудится в имиколексовых цепях, и топологи по всей Зоне нарушат уговор и прекратят выплаты по его гонорарным чекам («совершенно деформируемый», ага!) Шпорами высекая кровь из белой шкуры жеребца, Одинокий Рейнджер прискачет во главе поисковой партии — а его молодой друг, наивный Дэн, болтается на ветке, подвешенный за сломанную шею. (Даст бог, Тонто натянет призрачную рубаху, отыщет где-нибудь потухшее кострище — посидеть рядом, ножик поточить.)

«Слишком поздно» не закладывалось в их программы. На миг их рассудок повисает на волоске — но потом все закончилось, уф-ф, мы снова в пути, снова в «Ежедневная планета». Да Джимми, кажется, то был день, когда я столкнулся с этой сингулярностью, несколько секунд абсолютной тайны… знаешь Джимми, время — странная штука время… Найдется тысяча способов забыть. Герои станут жить дальше, их выпнут повыше, чтоб следили за развитием молодого и способного центрового персонала, и они будут смотреть, как распадается их система, а такие вот сингулярности множатся как грибы, провозглашая очередное освобождение от ткани стародавних времен, и они будут звать это раком и не понимать, куда все катится и что все это значит, Джимми…

Теперь ему, оказывается, не хватает собак. Кто бы мог подумать, что он будет скучать по стае слюнявых дворняжек? Но здесь, в Субминистерстве — ни запахов, ни касаний. Одно время сенсорная депривация дразнила его любопытство. Одно время он каждый день старательно описывал изменения в своей физиологии. Но это главным образом в память о Павлове — тот на смертном одре описывал себя до последней минуты. У Стрелмана — всего-навсего привычка, ретронаукообразие: последний раз оглянуться на дверь в Стокгольм, что захлопывается за ним навсегда. Он стал пропускать дни, потом и вовсе бросил. Он подписывал отчеты, он заведовал. Ездил по Англии, потом за границу, искал молодые таланты. Изредка в лицах Мохлуна и прочих он читал рефлекс, о котором не дозволял себе грезить: терпимость властей предержащих к тому, кто так и не Сделал Свой Ход — или же сделал неверный. Разумеется, творческие задачи все же попадаются до сих пор…

Ну что же, он теперь бывший ученый — он не проникнет Вглубь настолько, чтоб заводить речь о Боге, не станет, румяный и седой обаятельный чудак, витийствовать с высот Лауреатства — нет ему теперь останутся лишь Причина и Следствие да прочий стерильный мединвентарь… не засияют его минеральные коридоры. Пребудут того же нейтрального безымянного цвета отсюда и до последней камеры, до идеально отрепетированной сцены, которую он все-таки там сыграет…

ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ

Обратный отсчет в его нынешнем виде, 10-9-8-u. s. w., в 1929-м изобрел Фриц Ланг для «Die Frau im Mond» на студии «Уфа». Вставил в сцену запуска, чтоб вышло напряженнее. «Очередной мой „штрих“, черт бы его побрал», — так выразился Фриц Ланг.

— В минуту Творения, — объясняет представитель каббалистов Стив Эдельман, — Бог послал в пустоту энергетический импульс. Этот импульс тотчас разветвился и разделился на десять отдельных сфер или эманаций, соответствующих числам от 1 до 10. Означенные сферы известны под названием Сфирот. Дабы вернуться к Богу, душа должна одолеть каждую Сфиру, в обратном порядке, от десятой к первой. Вооружившись магией и верой, каббалисты отправились завоевывать Сфирот. Многие каббалистические тайны связаны с успешным завершением этого похода… А Сфирот, надо отметить, складываются в схему, которая зовется Древом Жизни. Оно же — тело Божества. Десять сфер соединены 22 дорогами. Каждая дорога соответствует букве еврейского алфавита и карте из Старших арканов таро. Посему обратный отсчет Ракеты на первый взгляд представляется последовательным, но в действительности скрывает Древо Жизни, каковое следует постигать разом, целиком, параллельно… Одни Сфирот активны, или же маскулинны, другие пассивны, то есть женственны. Однако само Древо цельно, и корни его располагаются непосредственно на Bodenplatte. Это ось особой Земли, новый промысел, порожденный Великим Запуском.

— Но но с новой осью, новым вращением Земли, — соображает гость, — что же будет с астрологией?

— Знаки поменяются, идиот, — рявкает Эдельман и тянется к «семейной» банке торазина. Он так пристрастился к этому успокоительному наркотику, что лицо его потемнело до пугающего аспидно-фиолетового. Здесь, где все прочие загорелы и красноглазы от того или иного раздражителя, Эдельман — диковина. Его дети, озорные дьяволята, в последнее время полюбили добавлять в папину банку с торазином таблеточные конденсаторы из выброшенных транзисторов. На папин невнимательный взгляд, разница едва ли была заметна, а потому некоторое время Эдельман полагал, будто у него выработалась переносимость, а Бездна подкралась невыносимо близко, на расстояние какого-то случая — сирена на улице, самолет урчит, кружа над аэродромом, — но, к счастью, его супруга вовремя раскрыла детскую шкоду, и теперь, прежде чем глотать, Эдельман ищет на торазине улики — проводки, букву «мю» и цифры.

— Вот, прошу, — взвешивая на руке толстую отксеренную пачку, — Эфемерида. С учетом нового вращения.

— Это что же — значит, кто-то по правде нашел Bodenplatte? Полюс?

— Саму дельта-t. На весь мир, естественно, не кричали. «Экспедиция Кайзерсбарта[406]» нашла.

Псевдоним, ясное дело. Все знают, что у кайзера нет никакой бороды.

ПОДВЕШЕН В АПОЛЛОНИЧЕСКОМ СНЕ…

Когда с тобой вот-вот случится нечто настоящее, ты идешь вперед, и прозрачная поверхность, параллельная твоей собственной, гудит и рассекает оба уха, отчего глаза становятся очень зоркими. Свет отдает бледно-голубым. Ноет кожа. Наконец-то: настоящее.

Здесь, в хвостовом отсеке 00000, эта ясная поверхность явилась Готтфриду буквально: имиколексовый кокон. Из-под пленки внимания всплывают обрывки детства. Вот яблочная кожица взрывается туманностями, вот он глядит в искривленное красное пространство. Взор все затягивается, затягивается, все дальше… Пластиковая поверхность мелко трепещет: белесая насмешка, недруг цвета.

Снаружи промозгло, а жертва одета легко, но ему тепло здесь. Белые чулки приятно натягиваются на петельках подвязок. Он отыскал в трубе неглубокий изгиб и положил туда щеку, глядя в кокон. Волосы щекочут спину, оголенные плечи. Здесь сумрачно, выбелено. Специальная такая нора, чтоб в ней лежать, свадебная, открытая мертвенным пространствам вечера, ждет того, что ему предстоит.

В ухе с динамиком зудят телефонные переговоры. Голоса металлические и сильно фильтруются. Жужжат, как речь хирургов, когда отплываешь под эфиром. Звучат только слова ритуала, но Готтфрид все равно различает голоса.

Слабый запах «Имиколекса» обнимает его — Готтфрид знает этот запах. Он Готтфрида не пугает. Так пахло в той комнате, где Готтфрид уснул много-много лет назад, давным-давно, в сладком параличе детства… так пахло, когда пришли сны. А сейчас пора просыпаться в дыхании того, что всегда было по-настоящему. Давай, просыпайся. Все хорошо.

ОРФЕЙ ОТКЛАДЫВАЕТ АРФУ

ЛОС-АНДЖЕЛЕС (ПНС) — Ричард М. Жлобб, ночной управляющий кинотеатра «Орфей» на Мелроуз, выступил против «безответственного», по его выражению, «использования губной гармоники». Или, говоря точнее, «гарбодики», поскольку управляющий Жлобб страдает хроническим воспалением аденоидов, и это сказывается на его речи. И друзья, и недоброжелатели зовут его «Аденоид». Так или иначе, Жлобб утверждает, будто очереди к нему, в особенности на полуночные показы, из-за упомянутого музыкального инструмента практически охвачены анархией.

Это продолжается с нашего Кинофестиваля Бенгта Экерута / Марии Касарес, — жалуется Жлобб. Ему за пятьдесят, у него второй подбородок и вечная пятичасовая щетина (худшая из всех Часовых Щетин на сегодняшний день), а также привычка вскидывать руки, изображая перевернутый «пацифик» — что соответствует также букве «U» в семафорной азбуке, — при этом являя взорам бесчисленные ярды белых отложных манжет.

«Глянь, Ричард, — глумится прохожий, — у меня твои манжеты вот где», — отвратительнейшим способом обнажаясь и манипулируя крайней плотью таким манером, который ваш корреспондент не имеет возможности описать на этой странице.

Управляющий Жлобб легонько вздрагивает.

«Несомненно, один из зачинщиков, — шепчет он. — У меня от него одни неприятности. И еще от Стива Эдельмана. — Он произносит „Эдель-бад“. — Я, гаг бидиде, заброздо дазыбаю ибеда».

Дело, о котором идет речь, еще пребывает на стадии рассмотрения. В прошлом году голливудскому бизнесмену Стиву Эдельману было предъявлено обвинение в 11569 (Покушение на Босячество при посредстве Подрывного Инструмента); в настоящее время он находится в Атаскадеро под бессрочным наблюдением. Утверждается, что Эдельман в беззаконном состоянии рассудка предпринял попытку сыграть последовательность аккордов, входящую в список Министерства юстиции, — на улице и в присутствии целой очереди свидетелей, выстроившейся у кинотеатра.

«Вдоба-авок теперь они все так делают. Ну, не „все“, вы уж позвольте мне уточнить, разумеется, настоящие нарушители закона — всего-навсего небольшое, однако шумное меньшинство, я хотел сказать — все, которые как Эдельман. Уж конечно не все эти добрые люди в очереди. А-ха-ха. Позвольте я вам кое-что покажу».

Он приглашает вас в черный «фольксваген» Управляющего, и не успеваете вы глазом моргнуть, как попадаете на шоссе. У развязки Сан-Диего и Санта-Моники Жлобб указывает на участок мостовой: «Вот здесь-то я его впервые и увидел. За рулем „фолька“, прям как у меня. Вообразите, а. Я глазам своим не поверил». Однако здесь нелегко посвятить все внимание управляющему Жлоббу. Шоссе Санта-Моники по своему обыкновению предстает сценой всех автоглупостей, известных человечеству. Оно не такое белое и благовоспитанное, как Сан-Диего, коварством замысла ему не тягаться с Пасадиной, и оно не дотягивает до Портовой трассы с точки зрения гетто-суицидальности. Нет, как ни трудно это признать, Санта-Моника — шоссе для шизиков, и сегодня все они сели за руль, отчего вслушиваться в занимательную историю Управляющего затруднительно. В их присутствии невозможно сдержать некую дрожь отвращения, почти Некую рефлекторную Совестливость Добрых. Тараторя, они надвигаются со всех сторон, роятся, за боковыми стеклами закатывают глаза, играют на гармониках и даже на казу, совершенно презрев Запреты.

«Не напрягайтесь. — Глаза Управляющего характерно поблескивают. — В округе Ориндж им всем найдется славный домик под охраной. Прямо возле Диснейленда», — и затем пауза: вылитый комик из ночного клуба, одинокий в своем круге дегтя, в своем меловом ужасе.

Со всех сторон подступает смех. Полногласный хохот преданных слушателей доносится из четырех углов мягкого салона. С безотчетным испугом вы понимаете, что в машине установлено некое стерео-оборудование, а в бардачке обнаруживается целая аудиотека подобных записей: АПЛОДИСМЕНТЫ (ВОСХИЩЕННЫЕ), АПЛОДИСМЕНТЫ (ВОЗБУЖДЕННЫЕ), ОЗЛОБЛЕННАЯ ТОЛПА в ассортименте на 22 языках, МНОГО ДА, МНОГО НЕТ, ПОКЛОННИКИ-НЕГРЫ, ПОКЛОННИЦЫ, АТЛЕТИЧЕСКАЯ — да ладно вам — БОРЬБА С ОГНЕМ (ТРАДИЦИОННЫМ), БОРЬБА С ОГНЕМ (ЯДЕРНЫМ), БОРЬБА С ОГНЕМ (ГОРОДСКИМ), СОБОРНАЯ АКУСТИКА…

«Мы, естественно, вынуждены прибегать к некоему шифру, — продолжает Управляющий. — Как всегда. Но взломать любой шифр не так уж сложно. Вот почему оппоненты обвиняют нас в том, что мы презираем народ. Но вообще-то мы играем по правилам. Мы не чудовища. Мы понимаем, что нужно дать им некий шанс. Нельзя ведь отнимать у них надежду, правда?»

«Фольксваген» теперь в центре Л.А., где поток машин жмется к обочинам, пропуская автоколонну — темные «линкольны», несколько «фордов», даже какие-то «джи-эм-си», но ни одного «понтиака». На ветровых и задних стеклах — флуоресцентные оранжевые наклейки с надписью ПОХОРОНЫ.

Теперь Управляющий шмыгает носом:

«Он был одним из лучших. Я сам поехать не смог, но послал высокопоставленного помощника. Интересно, кто его заменит», — и нажимает тайную кнопочку под приборной доской. На сей раз вместо смеха — редкие мужские «оло-хо» с оттенком сигарного дыма и выдержанного бурбона. Редкие, но громкие. Слышны отдельные фразы — например, «Ну ты даешь, Дик!» и «Слушайте, слушайте.».

«У меня есть фантазия о том, как я умру. Вам, наверное, платят они, но это ничего. Вы послушайте. 3 часа ночи, шоссе Санта-Моника, тепло. Все окна опущены. 70, 75 в час. Ветер задувает в машину и подхватывает сзади с пола тонкий пластиковый пакет, обычный пакет из химчистки: он плывет по воздуху, подкрадывается из-за спины, призрачно-белый в свете дуговых ламп… обертывает мне голову, такой тонкий и прозрачный, что я и не замечаю, пока момент не упущен. Пластиковый кокон удушает до смерти…»

По шоссе Голливуд, между таинственно крытой фурой и жидководородным танкером, зализанным, как торпеда, мы подъезжаем к целому каравану губных гармонистов.

«Хорошо хоть не тамбурины, — бормочет Жлобб. — Слава богу, в этом году тамбуринов поменьше».

Близится вечер, туда-сюда раскатывают теплоизолированные грузовики общепита. Их гофрированные плоскости блестят, точно озеро питьевой воды после трудного пустынного перехода. Сегодня День Сбора, и мусоровозы дружно направляются на север, к шоссе Вентура — мусорный катарсис всех цветов, форм и степеней износа. Возвращаются в Центр, собрав скорлупу Сосудов…

Вой сирены застает вас обоих врасплох. Жлобб пристально глядит в зеркальце:

«У вас же при себе нет?»

Но сирена громче полицейской. Она обволакивает бетон и смог, затопляет бассейн и горы, растекается, и никакому смертному не добраться до ее границ… не дойти вовремя…

«По-моему, это не полицейская сирена. — Крутит кишки, вы тянетесь к ручке длинноволнового радио. — По-моему, это не…»

РАЗРЕШЕНИЕ

— Räumen[407], — кричит капитан Бликеро. Заправлены баки с перекисью и перманганатом. Гироскопы запущены. Наблюдатели съежились в щелях. В кузове урчащего грузовика лязгают убранные инструменты и снаряжение. Расчет загрузки аккумуляторов и сержант, вкрутивший чеку взрывателя, забираются следом, и грузовик уползает по свежим земляным колеям за деревья. Несколько секунд Бликеро стоит на пусковой площадке, озирается, проверяет, все ли в порядке. Затем отворачивается и, тщательно отмеряя шаг, уходит к автомобилю управления пуском.

— Steuerung klar?[408] — спрашивает он мальчика за пультом управления.

— Ist klar[409]. — В огнях пульта у Макса жесткое, упрямо золотое лицо.

— Treibwerk klar?[410]

— Ist klar; — это Мориц у пульта ракетного двигателя. На шее у него болтается трубка — туда он сообщает Оперативному Пункту: — Luftlage klar[411].

— Schlüssel auf SCHIEßEN[412], — командует Бликеро.

Мориц поворачивает ключ в положение «СТАРТ».

— Schlüssel steht auf SCHIEßEN[413].

Klar.

Тут нужны длительные драматические паузы. Голова у Вайссмана должна бурлить последними видениями кремовых ягодиц, стиснутых в страхе (что, ни единой струйки говна, либхен?), последнего занавеса золотых ресниц над умоляющими юными глазами, заткнутый рот пытается слишком поздно вымолвить то, что надо было сказать в палатке вчера вечером… глубоко в глотке, в пищеводе, где в последний раз взорвалась головка Вайссманова хуя (но что это, прямо за содрогающейся шейкой, за Изгибом во Тьму Вонь И… Белое… Углом… Ждет… Ждет Когда…). Но нет, ритуал стиснул всех бархатной хваткою. Такой мощный, такой теплый…

— Durchschalten[414]. — Голос Бликеро спокоен, ровен.

— Luftlage klar[415], — окликает Макс от пульта управления.

Мориц жмет кнопку «VORSTUFE».

— Ist durchgeschaltet[416]

Пауза в 15 секунд, пока выравнивается давление в кислородном баке. На пульте у Морица вспыхивает свет.

Entlüftung[417].

— Belüftung klar[418].

Загорается лампочка включения двигателя: Zundung.

— Zundung klar[419].

Затем — «Vorstufe klar»[420]. Vorstufe — последняя позиция, с которой Мориц еще может сделать откат. Под Ракетой разгорается пламя. Густеют цвета. Тянутся четыре секунды — четыре секунды неопределенности. Даже ей нашлось место в ритуале. Высококлассный офицер управления пуском отличается от офицера, обреченного на посредственность, тем, что твердо знает, в какой миг этой колокольной и набитой преданиями паузы скомандовать «Hauptstufe».

Бликеро — мастер. Он довольно рано выучился впадать в транс, ждать озарения — и озарение не заставляет себя долго ждать. Бликеро никогда не говорил об этом вслух.

— Hauptstufe.

— Hauptstufe ist gegeben[421].

Пульт управления пуском защелкнут навсегда.

Гаснут две лампочки.

— Stecker 1 und 2 gefallen[422], — рапортует Мориц. Выбитые заглушки падают на землю, мечутся в брызгах пламени. На подаче самотеком пламя ярко-желтое. Потом взвывает турбина. Пламя внезапно синеет. Шум его разрастается в бешеный рев. Еще мгновение Ракета стоит на стартовом столе, затем медленно, дрожа, яростно напрягая мускулы, начинает подыматься. Спустя четыре секунды, согласно программе, совершает поворот. Но пламя ослепляет, и никто не видит Готтфрида в Ракете — теперь он разве что эротическая категория, галлюцинация, вызванная из этой синей ярости в целях самовозбуждения.

ПОДЪЕМ

Этот подъем будет предан Гравитации с потрохами. Но двигатель Ракеты, раздирающий душу низкий вопль сгорания, обещает спасение. Жертва в кабале падения возносится на обещании — на пророчестве — о Спасении…

Мчит к свету, в котором яблоко наконец-то яблочного цвета. Нож разрезает яблоко, как нож, разрезающий яблоко. Все там, где оно есть, — не яснее обычного, но явно полновеснее. Столько всего надо оставить позади — и так быстро. В эластичных путах его вжимает вниз-к-хвосту, больно (грудные мышцы ноют, бедро внутри отморозилось), пока лоб не утыкается в коленку, волосы трутся касанием плачущим или покорным, точно пустой балкон под дождем, Готтфрид не хочет кричать… он знает, что они не услышат, но лучше все-таки не кричать… радиоканала до них нету… это одолжение, Бликеро хотел, чтобы мне было полегче, он знал, что я стану цепляться — за каждый голос цепляться, за каждый шум и треск…

Их любовь видится ему детскими иллюстрациями, на последних тонких страницах они слиплись, трепещут, штрих мягко, покорно незавершен, пастельные колебания: волосы Бликеро темнее, до плеч, волнистый перманент, Бликеро — молодой оруженосец не то паж, смотрит в оптическое устройство и зовет малолетнего Готтфрида, а лицо у него материнское или давай-я-тебе-объясню… он теперь далеко, сидит у дальней стены в оливковой комнате, силуэты прошлого в расфокусе, враги ли, друзья — Готтфрид не понимает, между ним и — куда он — уже исчезло, нет… они ускользают все быстрее, не поймаешь, точно в сон проваливаешься — они размываются ОБРЫВ можно поймать, замедлить, разглядеть пояс с подвязками, как они натянулись у тебя на ляжках, белые подвязки тонки, будто ноги олененка и кончики черных… черных ОБРЫВ сколько их уже пролетело, Готтфрид, они важные, ты же не хотел их пропускать… это ведь, знаешь ли, последний раз… ОБРЫВ а когда прекратился рев? Бренншлусс, когда был Бренншлусс, так скоро, не может быть,… но хвостовое отверстие после отсечки раскачивается против солнца и сквозь светлые волосы жертвы проступает Фантом Брокена, тень кого-то, чего-то, отброшенная на ярком солнце, в темнеющем небе, в златых краях, в краях белизны, подводного окоченения, и Гравитация на миг отклоняется… что есть эта смерть, если не побеление, не осветление белого до ультрабелого, что это, если не отбеливатели, детергенты, окислители, абразивы… Костлявая — вот кем он был сегодня для измученных мальчишеских костей, но важнее то, что он Бликер, Бляйхероде, Белильщик, Бликеро, он растягивает, разжижает европеоидную бледность до отмены пигмента, меланина, спектра, границ между тенями, так бело, что ОБРЫВ собака, рыжий сеттер, башка последней собаки, добрая собака пришла его проводить не помню что такое рыжий, гонял голубя, тот был аспидно-синий, но оба они теперь белы в ту ночь подле канала и пахнет листвою ой я не хотел терять ту ночь ОБРЫВ волна меж домов по улице, оба дома — корабли, один отплывает в долгое важное странствие, и взмахи рук легки и нежны ОБРЫВ последнее слово Бликеро: «Кромка вечера… долгая дуга людей, и все как один загадывают на первую звезду… Навсегда запомни этих мужчин и женщин, что выстроились на тысячи миль земли и моря. Подлинное мгновенье тени — это мгновенье, когда видишь точку света в небесах. Одну-единственную точку и Тень, что подхватила тебя в полете…»

Навсегда запомни.

Меж ног его повисает первая звезда.

Теперь…

СПУСК

Ритмичные хлопки отдаются в этих стенах, угольно прочных и блестящих: Да-вай! Ки-но! Да-вай! Ки-но! Экран — пред нами раскрытая мутная страница, белая и безмолвная. Пленка, что ли, оборвалась, или лампочка в проекторе перегорела. Даже мы, старые киноманы, вечно торчавшие в кино (ведь так?), не разобрали, что случилось, а потом наступила тьма. Последний кадр был до того полновесен, что глазу не уловить. Кажется, фигура человека — он грезит о раннем вечере в каждой великой столице, где хватает света убедить его, что он никогда не умрет; он вышел загадать на первую звезду. Но это не звезда, это падение, ослепительный ангел смерти. И на чудовищных потемневших просторах экрана что-то осталось — осталось кино, которое мы смотреть не обучены… вот лицо крупным планом, всем нам знакомо это лицо…

И вот именно здесь, в этом темном немом кадре острый нос Ракеты, падающей со скоростью почти миля в секунду, абсолютно и навсегда беззвучно, над крышей старого кинотеатра достигает своего последнего неизмеримого разрыва, своей последней дельты-t.

Если надо утешиться, вы еще успеете коснуться соседа или сунуть руку себе меж похолодевших ног… а если песне суждено вас отыскать — вот песенка, которой Они никогда никого не учили, гимн, сочиненный Уильямом Ленитропом, позабытый столетья назад и больше не издававшийся, поется на простенькую симпатичную мелодию тех времен. В ритме скачущего мячика:

Вот Длань, что время повернет,

Когда Часы твои, гудя,

Замрут, и Свет, низвергший Башни,

Отыщет всех Недоходят…

Устанут Ездоки, спеша

По нашей горемычной Зоне, —

Лик часовой на каждом склоне,

И что ни камень — то Душа…

Теперь все вместе…

Благодарности переводчиков

Переводчики благодарят Александра Богдановского, Светлану Брязгину, Юрия Гирина, Александра Гузмана, Александру Довлатову-Мечик, Егора Залогина, Ирину Залогину, Галину Зеленину, Антона Кима, Сергея Кузнецова, Андрея Лебедева, Олега Мороза, Наталию Савельеву, Анну Школьник, а также Стивена Вайзенбергера, Дона Ларссона, Зака Смита, Бена Тига, Тима Уэра, коллектив авторов конкорданса PynchonWiki.com, редакторов и авторов журнала Pjnchon Notes и участников электронного листа рассылки Pjnchon List.

Special thanks to Guy Davenport for the eternal inspiration, and Charles Hollander for «misdirection.»

Примечания

1

Это великолепно, однако не война (фр.). — Здесь и далее прим. переводчиков.

2

Засахаренные бананы (фр.).

3

Мистический крест (фр.).

4

Верховное главнокомандование, союзные экспедиционные войска.

5

Вспомогательные территориальные службы.

6

Европейский театр военных действий.

7

Армейская разведка

8

От ЖВО — Женский вспомогательный отряд ВМС Великобритании.

9

Разрядка (фр.).

10

Помни о смерти (лат.).

11

Пер. Б. Лейви.

12

«Под ветром» (фр.).

13

Эвакуация от воздушных налетов.

14

Пер. И. Родина.

15

Пустошь (фр.).

16

От исп. «опасное ранчо».

17

От исп. «красный бык».

18

Метиска… креолка (исп.).

19

Oberkommando der Wehrmacht (нем.) — Верховное главнокомандование вооруженных сил (в нацистской Германии).

20

Совершенно секретно, особой важности (нем.).

21

«Что ты делаешь для фронта, для победы? Что сделал ты сегодня для Германии?» (нем.)

22

Отдел политической пропаганды.

23

«Черное подразделение» (нем.).

24

«Дикое воинство» (нем.).

25

Непринужденной, свободной (фр.).

26

Отдел стратегических служб.

27

Управление военной информации.

28

Человек безобразный (лат.).

29

Зд.: чувства овладения (фр.).

30

От ОПИ — Общество психических исследований.

31

Долговременное огневое сооружение.

32

Мухомор красный (лат.).

33

Отшлифованный (фр.).

34

Печь для детей (нем.).

35

Сказки (нем.).

36

Nationaal-Socialistische Beweging (нидерл.) — Национал-социалистическое движение.

37

Огневая позиция, пусковая площадка, объект (нем.).

38

Зд:. порка ведьмы (искаж. нем.).

39

Пер. А. Пурина.

40

Сказки и легенды (нем.).

41

Там не слышно шагов. Там беззвучный удел (нем.). Пер. В. Микушевича.

42

От нем. Wandervogel — перелетная птица; юный турист.

43

Не правда ли? (нем.)

44

Хозяин, повелитель (гереро).

45

До свидания (нем.).

46

Пункт управления пуском.

47

Зд.: опорная плита (нем.).

48

Сим победиши (лат.).

49

Ожидание (нем.).

50

Странник в долину со склона горы не приносит

Горстку земли, для всех несказанную. Странник

Обретенное слово приносит, желтую и голубую

Горечавку (нем.). Пер. В. Микушевича.

51

Любимый (нем.).

52

Мама (нем.).

53

Гаагский лес (нидерл.).

54

Старый голландский джин (нидерл.).

55

Рельефный (фр.).

56

Ты мне дороже веприцы,

Из чистого золота выкованной (ср. — нидерл.).

57

Гаковница, аркебуза (нидерл.).

58

Мушкет (нидерл.). Зд.: кремневый замок.

59

Дронт (лат.).

60

Транспортно-пусковая установка (нем.).

61

Зд.: фиг поймешь чего зловещего (фр.).

62

В сладком ликовании

Давайте воспоем его —

Радость сердца нашего,

Он лежит в яслях

И сияет солнцем у

Мадонны на руках,

Начало и конец всего (лат., нем.).

63

Один народ, один вождь (нем.).

64

40 °C.

65

Шелковая шкурка (фр.).

66

Молодость, юность (um.).

67

То есть (ит.).

68

Театр военных действий Китай-Бирма-Индия.

69

Мертвая рука (ит.).

70

Офиц. сокр. от Senatus populusque Romanus (лат.) — сенат и народ римский.

71

О крошка Иисус,

Я за тебя боюсь… (лат., нем.).

72

Зд.: Рейхсчемпион Смертельного Кошмара (нем.).

73

Женская вспомогательная служба ВВС.

74

Круг (нем.).

75

Мне приснился кошмар… во сне я увидел его как живого… (гереро)

76

Die Kommunistische Partei Deutschlands (нем.) — Коммунистическая партия Германии.

77

Студенческое общежитие (нем.).

78

«Выше кулак» (нем.)

79

Жидовское рыло (нем.).

80

Улочки (нем.).

81

«Нибелунги» (нем.).

82

«Женщина на Луне» (нем.).

83

Задние (внутренние) дворы (нем.).

84

Зд.: скоростной троллейбус (нем.).

85

От нем. мелкая буржуазия, мещанство.

86

Бюргерство, обывательство, мещанство (нем.).

87

«Замок Фольрадс», «Цельтингер», «Писпортер» (нем.).

88

За.: Ратенау, свинский жид, Будет бомбою убит (нем.).

89

От нем. «фильмы за бесценок».

90

Сумерки богов (нем.).

91

И ты, Брут (лат.).

92

Мужской клуб (нем.).

93

От нем. Verbindungsmann — связной, агент, посредник.

94

Увольнительная в казино «Герман Геринг» (фр.).

95

От фр. мыс.

96

Я (фр.).

97

Часть фр. выражения «mi-figue, mi-raisin» — «ни рыба ни мясо», нерешительно.

98

У меня тоже тут два друга (искаж. фр.).

99

По странному… да? (искаж. фр.).

100

Где… завтрак? (искаж. фр.)

101

На пляж (фр.).

102

Катамаран, водный велосипед (фр.).

103

Не так ли? (искаж. фр.)

104

Между собой, букв, «под розой» (лат.).

105

Игорный зал Гиммлера (нем.).

106

«Железная дорога» (фр.) — вариант баккара.

107

Учебная воинская часть по подготовке офицеров.

108

«Тщетная предосторожность» (ит.).

109

Господа, дамы, ставки сделаны (фр.).

110

Отдел политической разведки.

111

's Gravenhage (нидерл.) — букв, «графская изгородь», название Гааги.

112

Лошадиная сила (нем.).

113

Понимаете? (искаж. фр.)

114

Розлив (фр.).

115

Званый вечер (искам, фр.).

116

«Павлин-Два» (нем.).

117

Пер. С. Маршака.

118

И так далее (нем.).

119

Зд.: Забей V-2 (нем.).

120

От исп. батальон.

121

Escherichia coli (лат.) — кишечная бактерия.

122

От нем. bleich — выбеленный, белый, и öde — пустошь.

123

О, о, о, Расцветаю я! Боже, от любви невинной Весь сгораю я… (лат.)

124

Фанатическая увлеченность, фанатизм (нем.).

125

Нижненемецкий диалект (нем.).

126

Приспособление для изоляции (нем.).

127

Зд.: в доме у (фр.).

128

Оштукатуренная казарма (искаж. фр.).

129

Солдатские книжки (нем.).

130

Удар грома, перен. любовь с первого взгляда (фр.).

131

От нем. Schwarzgerät— черное устройство.

132

Ложные ворота (фр.).

133

Горничная (фр.).

134

Друг мой (фр.).

135

Ну ладно (фр.).

136

Удостоверение личности (фр.).

137

Кинофильм, букв, игра света (нем.).

138

Революция (исп.).

139

«Аргентинское действие» (исп.).

140

Безрубашечники (исп.).

141

Зд.: Да лана, ты ж не аргентинец… (исп.)

142

Прошу прощения (исп.).

143

«Кафе „Затмение“» (фр.).

144

Разумеется, сеньор (исп.).

145

Вокзал (нем.).

146

«Государство — это я» (фр.).

147

Всесоюзный научно-исследовательский институт авиационных материалов, Центральный аэрогидродинамический институт им. проф. Н.Е. Жуковского, Научный институт самолетного оборудования.

148

«Сорока-воровка» (ит.).

149

Зд.: лапочка (нем.).

150

«Хладные» святые (искаж. нем.).

151

Холодная (нем.).

152

Зд.: «Афера» (искаж. нем.).

153

«Черный мальчик» (искаж. нем.).

154

«Черный отец» (искаж. нем.).

155

Зд.: «Ах, душечка! Моя жопа!..» (нем.)

156

Зд.: «Нордхаузенский теневой сок» (искаж. нем.).

157

3 /Artillerie-Abteilung (motorisiert) 485 (нем.) — 3-й моторизованный дивизион 485-й артиллерийской дивизии.

158

«Космическая броня» (искаж. нем.).

159

Итог (нем.).

160

От нем. Integrationsgerät — устройство интеграции.

161

Смазочно-охлаждающая жидкость.

162

Ой, какой лапочка!.. Очаровашка, правда? (нем.)

163

Турбовинтовой двигатель.

164

Управление общественных работ.

165

Зд.: приветствую (верхненем.).

166

Технический университет (нем.).

167

«О небо» (нем.).

168

Система автоматического регулирования.

169

«Нора трубкозуба» (нем.).

170

Буржуазная жизнь (нем.).

171

«Черный гарнизон на Рейне!» (нем.)

172

Военное пиво (нем.).

173

Suspendatur per collum (лат.) — повешена за шею.

174

Явления призраков Брокена (нем.).

175

Почему (искаж. нем.).

176

Зд.: Блядь! (нем.)

177

Первобытную торговлю (нем.).

178

Ангел... Как растоптал бы он этот базар утешенья... (нем.) Пер. В. Микушевича.

179

«Восточная фармацевтика» (нем.).

180

Зд.: «Сначала надо ввязаться в серьезный бой, а там уже видно будет» (фр.). Пер.

В. И. Ленина.

181

«Наполеон с фондю из мозга», «Сюрприз Везувия» (фр.).

182

«Трудовой казах» (каз.).

183

Американское химическое общество.

184

Мировая скорбь (нем.).

185

Зд.: готовность, продувка, зажигание, первая ступень, рабочая ступень (нем.).

186

Что стряслось, болотнички? (нем.)

187

Обменный центр (нем.).

188

Малый (нем.).

189

Берлинский воздух (нем.).

190

Мещански, бюргерски (нем.).

191

«Зимняя помощь» (нем.).

Удачи (нем.).

192

Зд.: пурпурное вещество (нем.).

193

Шахматный конь, скакун (нем.).

194

Удачи (нем.).

195

Фантастические вечера (фр.).

196

Сапоги, пожалуйста (нем.).

197

От нем. радиовышка.

198

Порядок, герр Шлепцих (нем.):

199

От исп. El Nato — курносенький либо кривоносый, урод, а также — молодчик.

200

Зд.: А лабиринт неясности твоей

Заткал меня тревожною луною (исп.).

201

Зд.: кочерыжка... елдыри... водяра... насосался (исп.).

202

«Павлины» (исп.).

203

Воровская кликуха (фр.).

204

Правда? (исп.)

205

«Обрученные» (um.).

206

Тут я поведаю вам Повесть под звон вигуэлы, Коли печаль одолела И человеку не спится, Песню поет он, как птица, Чтобы душа не болела (um.). Пер. Г. Кикодзе.

207

Эстансия — поместье, животноводческая ферма (исп.).

208

Зд.: общественный договор (нем.).

209

«Германский анилин» (исп.).

210

«Кошмар» (нем.).

211

Зд.: Чернолицый (исп.).

212

Точь-в-точь (исп.).

213

Радиолокационная станция.

214

Гидроакустическая станция.

215

Воспитанность, обходительность, этикет (фр.)

216

Подкомиссия объединенных разведывательных задач, Британские оккупационные ВВС, Техническая разведка.

217

Зд.: уютный (нем.).

218

Период инфляции (нем.).

219

«Безумная империя», «Безумный Рейх» (нем.).

220

Царство (нем.).

221

«Двенадцать детей» (нем.).

222

Рабское, слепое (букв. — трупное) повиновение, зомбированность (нем.).

223

«Общество космических полетов» (нем.).

224

Зд.: техника (фр.).

225

Полумасштабные модели (нем.).

226

Жидкостный ракетный двигатель.

227

Фактор послушания (нем.).

228

Исследовательский институт, лаборатория, испытательная станция (нем.).

229

От нем. островок.

230

Пер. В. Микушевича.

231

Судьба, участь, доля, рок (нем.).

232

Зоопарк (нем.).

233

Зд.: «Гип-гип ура времени!» (нем., лат.)

234

Научно-исследовательские и опытно-конструкторские работы.

235

«Будем веселиться» (искаж. лат.).

236

«Королевский тигр» (нем.).

237

Враг слушает (нем.).

238

«Ежедневное обозрение» (нем.).

239

Зд:. «Не еби мозг Ракетмену!» (нем.)

240

Первый двор, второй двор, третий двор и т. д. (нем.).

241

Разумеется (нем.).

242

Сочный (нем.).

243

С начала (um.).

244

Сказочно, а? (нем.)

245

Прелестно (нем.).

246

Зд.: кисловатый (нем.).

247

Зд.: тело (нем.).

248

Землистый привкус (нем.).

249

Приятный на вкус (нем.).

250

Зд.: игристый (нем.).

251

Зд:. ароматный (нем.).

252

Высокий (фр.).

253

Стиль (нем.).

254

Зд:. богатый (нем.).

255

Чистый (нем.).

256

Пикантный (нем.).

257

Игривость (нем.).

258

Зд.: шелковистый (нем.).

259

Цветочный (нем.).

260

Пряный (нем.).

261

Полнота (нем.).

262

Нежный (нем.).

263

Общество! (нем.)

264

«Бесцеремонный» (нем.).

265

У чина свои привилегии.

266

Военно-морской флот (нем.).

267

Эскадра (нем.).

268

От нем. Bund Deutscher Mädchen — «Союз немецких девушек».

269

«Электромеханические работы» (нем.).

270

Справочник... «Учебник по баллистике» (нем.).

271

От нем. «Kraft durch Freude» — «Сила через радость».

272

«Китайский журнал науки и искусства» (нем.).

273

Центр тяжести.

274

Зд.: Отвечайте немедленно (гереро).

275

Тринитротолуол, тротил.

276

Площадка с минеральными источниками на курорте (нем.).

277

Курзал, павильон с лечебными водами (нем.).

278

Сигареты, пожалуйста? (нем.)

279

Вальпургиева ночь (нем.).

280

Первичная материя (нем.).

281

Зд.: солнышко (нем.).

282

Зд.: овладенье (фр.).

283

Знахарь, шаман (исп.).

284

Зд.: «Пльзенское из первоисточника» (нем.), марка натурального пльзенского пива.

285

Процессия, гонка (um.).

286

Праздник, карнавал (фр.).

287

Центральная улица курорта (нем.).

288

Павильон с водами (нем.).

289

Зд.: кипящий (минеральный) источник (нем.).

290

От исп. крепкая темная сигара.

291

Напор (фр.).

292

Зд.: торчок (фр.).

293

«Белые пески Нью-Мексико» (нем.).

294

Зд.: «Подымайся, молодежь!» (нем.)

295

«Жиды, вон!» (нем.)

296

Общеупотребительное сокр. от нем. Jagdbomber— истребитель-бомбардировщик.

297

Прародина (нем.).

298

Натуральный кофе, в зернах (нем.).

299

В совокупности (лат.).

300

Твою мать... (нем.)

301

Опытно-конструкторские работы.

302

Скопом (фр.).

303

Зд.: Будет исполнено, матушка! (нем.)

304

Сиськи-с-жопой (искаж. нем.).

305

Зд.: чернофеномен (нем.).

306

Прощайте (нем.).

307

«Усталая Смерть» (нем.).

308

Термобатарея «Гюльхер» (нем.).

309

Зд.: «Нефтепереработки Ябопа» (нем.).

310

Великое пламя (гереро).

311

Воздушная армия.

312

Берлинская гнусавость, букв, берлинское рыло (нем.).

313

Зд.: Лёйнагаллюцинации (нем.).

314

Среднеевропейский (нем.).

315

Палата Пней (нем.).

316

Американская (сигарета) (нем.).

317

Портовая площадь (нем.).

318

Среды, окруженья (фр.).

319

«Фольксдойч», в нацистской Германии — этнические немцы, не проживающие на территории страны (нем.).

320

Брат (нем.).

321

Считывающее устройство пианолы, букв, ширма (нем.).

322

Контрразведка.

323

Если захочешь мне написать (исп.).

324

Ступенчатые фронтоны (нем.).

325

Небеса... ад (нем.).

326

Зд.: Фонарик в оконце, звезды, луна и солнце (нем.).

327

Праздник Свиногероя (нем.).

328

Овсяный кисель или отвар (нем.).

329

Творог (нем.).

330

Картофельные оладьи (нем.).

331

Первая головомойка (нем.).

332

«Мир в понедельник» (нем.).

333

Союз печатников (искаж. нем.).

334

Индустриальные рабочие мира.

335

Верстатка (нем.).

336

Дух времени (нем.).

337

Ночное море (лат.).

338

Игрок (нем.).

339

Зд.: да будет он в цветах (лam.).

340

«Азотный синдикат» (нем.).

341

«Объединенные сталеплавильные заводы» (нем.).

342

Кусочек (нем.).

343

Стало быть, вот как (нем.).

344

«Сила судьбы» (um.).

345

Врукопашную (фр.).

346

Ткань с выпуклым рисунком, зд. жаккард (фр.).

347

Железная жаба (нем.).

348

От исп. la ñара — довесок, прибавка, чаевые.

349

Зд.: знаешь по-испански? (исп.)

350

69 (искаж. фр.) — двойной минет.

351

Уже покинули Испанию... чтобы сражаться на других фронтах, о Мануэла, о Мануэла... (исп.)

352

Зд.: пидарас... проходимец (исп.).

353

От исп. забегаловка.

354

От исп. продуктовая лавка.

355

От нем. Пёсград.

356

Из Африки всегда что-нибудь новенькое (лат.).

357

Пер. В. Авербуха.

358

Свежий, набожный, задорный, свободный (нем.).

359

Букв.: милостивая госпожа (нем.).

360

Нимб, ореол, венец (нем.).

361

Степные (нем.) — порода немецких овец.

362

От нем. Volkswirtschaftliche Abteilung — Народнохозяйственный (экономический) отдел.

363

От нем. Nordwest — северо-запад.

364

Зд.: штаб военной экономики (нем.).

365

Координационная служба (нем.).

366

Отделение (нем.).

367

Зд.: секция (нем.).

368

Зд.: ухарь (нем.).

369

Да, да, и с ... (нем.)

370

Осмоэлектрический централизационный аппарат (стрелок и сигналов) (нем.).

371

Песни (нем.).

372

От нем. geschwind — быстрый, скорый, проворный.

373

Искусственный каток (нем.).

374

«Выше знамя» (нем.).

375

Ассоциация зрелищных мероприятий для военнослужащих.

376

Зд.: начальник лагеря, начальник блока... старший по лагерю и по блоку, доверенный надзиратель из числа заключенных, десятник, дневальный по бараку, посыльный (нем.).

377

Солдатская расчетная книжка (нем.).

378

Зд.: друг мой (гереро).

379

Зд.: идем (гереро).

380

Национальный совет по разрешению трудовых конфликтов в военное время.

381

Зд.: шахматный офицер (нем.).

382

«Германия, Германия превыше всего» (нем.).

383

Зд.: Пре... выше все... го... вм... в ... мире (нем.).

384

От лат. opus posthumum — посмертное произведение.

385

Зд.: место (нем.).

386

Солнечный свет (нем.).

387

Шут (нем.).

388

Зд.: хороший зал (искаж. нем.).

389

Индикаторы кругового обзора.

390

Авиакомпания «Транс Уорлд Эйрлайнз».

391

Городовой (нем.).

392

Зд.: возов и маленьких тележек (нем.).

393

Полюсные наконечники (нем.).

394

Зд.: «Жирный сосунок» (нем.).

395

Медленно, певуче и печально (um.).

396

Стаккато (фр.).

397

Пиано пианиссимо, самое тихое (um.).

398

Форте фортиссимо, самое громкое (um.).

399

«Феномену Гидры» (нем.).

400

Зд.: пряности, рыба, гарниры (фр.).

401

Фермерский завтрак (нем.).

402

Стойбище, лагерь (афр.).

403

Майский напиток (нем.).

404

Запальный крест (нем.).

405

Бычий глаз (нем.), круглое чердачное окно.

406

Борода кайзера (искаж. нем.).

407

Зд.: Очистить пусковую площадку (нем.).

408

Рули управления? (нем.)

409

Есть (нем.).

410

Двигательная установка? (нем.)

411

Зд.: Разрешение на старт, букв. «Воздух чист» (нем.).

412

Ключ на старт (нем.).

413

Ключ на старте (нем.).

414

Зд.: Контакт (нем.).

415

Зд.: Есть разрешение на старт (нем.).

416

Зд.: Есть контакт (нем.).

417

Продувка (нем.).

418

Есть продувка (нем.).

419

Есть зажигание (нем.).

420

Есть первая ступень (нем.).

421

Зд.: Есть рабочая ступень (нем.).

422

Первая и вторая заглушки отделены (нем.).

Content

Томас Пинчон
Радуга тяготения

1. ЗА НУЛЕМ

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

2. UN PERM’ AU CASINO HERMANN GOERING

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

3. В ЗОНЕ

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

4. ПРОТИВОДЕЙСТВИЕ

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

□□□□□□□

Благодарности переводчиков

Примечания