Годвин Том

Хайнлайн Роберт

Томас Теодор

Иннес Алан

Лейнстер Мюррей

Пайпер Генри Бим

Шеллит Джозеф

Бредбери Рэй

Научно-фантастические рассказы американских писателей

Научно-фантастические рассказы

АМЕРИКАНСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вооружись терпением, читатель! Мы отправляемся в смелое путешествие по джунглям американской научной фантастики. Будем исследователями, проникнем в заросли, где среди цепких лиан, кровососных орхидей, ядовитых колючек, среди мрака чащи и засасывающей топи болот можно найти интереснейшие образцы игры ума, а порой и хинное дерево горечи сердца. В эти джунгли стоит углубиться, чтобы лучше понять, что тревожит сегодня американцев, среди которых уже немало таких, кто ищет выхода из дремучей чащи. Однако редкими будут еще наши находки, и на своем пути мы встретим много такого, что свидетельствует о фантазии, питаемой ненавистью, безысходностью, о фантазии, которая не в силах подняться до смелой и светлой мечты.

Итак, раздвинем завесу ярких и крикливых обложек…

Автоматическая аппаратура, совершенная, безотказная и безызносная, при полном отсутствии видимости точно посадила огромный самолет на бетонную, изъеденную временем дорожку. Подпрыгивая на рытвинах, подъехали бензозаправщики с нацеленными на самолет фотоэлектрическими фарами и через присоединившиеся шланги заполнили бак горючим. Бензин, без помощи людей получаемый на нефтеперегонных заводах, был подан по трубам на аэродром. Нефть поступала на заводы по нефтепроводу с неиссякающих промыслов, где узкоумные машины сами бурили скважины в нужных местах.

Вслед за бензозаправщиками к самолету подъехали бомбовозы и подвесили к фюзеляжу атомные бомбы, изготовленные на управляемых кибернетическими устройствами заводах, получающих сырье с автоматически разрабатываемых урановых рудников.

Самолет снова поднялся в воздух. Автопилот повел его по давным-давно заданному маршруту. Точно в нужном месте радиолокаторы в несчетный раз обнаружили один и тот же объект поражения и дали сигнал приборам бомбометания. Ядерные бомбы несравнимой ни с чем силы были сброшены на…

…на место, где двести лет назад существовал шумный, веселый, прекрасный город с дворцами и мостами, с парками и музеями, с величественной историей и светлыми надеждами…

Бомбы, сотрясая планету, взорвались среди серых бугров и черных кратеров, вздымая над пустыней тучу смертоносной пыли, которая расплылась уродливым грибом над безжизненной, давно уже необитаемой радиоактивной Землей…

Самолет развернулся и по заданной истлевшими мертвецами программе полетел обратно на свой старый, но все еще функционирующий аэродром без людей, где тупые машины снова заправили его горючим и упрямо снабдили страшными орудиями уничтожения, которым давно уже некого было уничтожать на мертвой планете.

Закроем эту мрачную страницу и обратимся к другой.

…Взрываются атомные бомбы, взвиваются в небо зловещие столбы черного дыма, расплываются там смертоносными грибами… Рухнули здания, сожжены сады и леса, испарились реки, почернела земля… В ужасе бегут в пустыню уцелевшие люди, пораженные неизлечимой болезнью. Рождаются дети-уроды. Забыты причины войны, погубившей культуру, забыты и основы самой культуры… К грозящим смертью развалинам нельзя подойти… Суеверный ужас порождает новую религию дикарей. Грубо утверждается право сильного. Снова бредет по земле одетый в шкуры пещерный человек. Перед ним — скрытые травой заржавевшие полосы металла. Назначение их не понять новым питекантропам, сутулым, длинноруким, снова заросшим шерстью, разучившимся мыслить…

С содроганием перелистывает читатель эти мрачные страницы, написанные, быть может, без всякой мысли вызвать протест против атомных войн. Но ради чего бы ни создавались американскими авторами романы о конце цивилизации и одичании человека — ради ли привычного устрашения, игры на нервах в годы военного психоза или ради затаенного, тлеющего, как искра под пеплом, возмущения безумной гонкой атомного вооружения, — все равно эти книги неизбежно воспринимаются читателем как предупреждение о близкой пропасти небытия, как призыв остановиться.

Первый роман об атомной войне и ее последствиях “Последние и первые люди” принадлежит Аллафу Стеббельдогу. На страницах романа не только упирались в облака огненные фонтаны взрывов, не только разверзалась земля и от ужаса сходили с ума люди, обреченные на одичание, — в нем подробно и точно рассказывалось о цепной реакции атомного распада, и притом совсем так, как в знаменитом секретном Манхэттен-проекте. И вот после окончания второй мировой войны взбешенные безграмотные маккартисты начали преследование писателя, затеяли беспримерное в истории расследование… От электрического стула писателя спасло лишь то, что его роман был опубликован в Лондоне в 1930 году… то есть до того, как физиками были сделаны открытия, легшие в основу атомной бомбы.

Оказывается, предугадывая пути развития современной физики, можно было понять и связанную с этим для человечества опасность в случае возможных конфликтов на Земле.

В Америке еще недавно издавалось свыше тридцати толстых научно-фантастических журналов и около семидесяти стеклографических изданий, которыми обменивались между собою страстные любители научной фантастики.

Но к знаменательному для развития человеческой фантазии 1957 году на американском научно-фантастическом фронте произошел кризис. Закрылось около двадцати журналов.

Что же случилось? Иссякла фантазия? Нет, у американцев ее всегда было достаточно. Скорее ответ нужно было бы искать в самом направлении американской фантастики, в своеобразном пресыщении читателя вымыслом, в ошеломляющем, парализующем читателя влиянии мрачной безысходности, пронизывающей типичные западные представления о будущем. На Западе стало страшно думать о будущем.

Но вот 4 октября 1957 года все человечество было потрясено беспримерным событием — запуском первого советского искусственного спутника Земли. Вслед за этим началось отнюдь не фантастическое, а самое реальное завоевание человеком космоса. Это решающим образом отразилось на американской фантастике. Достаточно сказать, что число американских научно-фантастических изданий снова удвоилось. Правда, решающих изменений в направлении фантастики не произошло.

Какой бы невероятной ни казалась порой американская научная фантастика, она все же невольно отражает действительность, реальные достижения, стремления, умонастроения.

Своим родоначальником американские фантасты считают Гуго Гернсбека, опубликовавшего в 1911 году роман “Ральф 124С-41+” — таково имя главного героя.

Американских фантастов, как и других, привлекает, например, мысль о множественности сосуществующих рядом миров, одновременно непостижимо далеких и предельно близких. В романе Хэлла Клеменса “Миссия тяготения” рассказывается об исследовании тяжелой планеты Солнца Лебедь-61. Ее можно увидеть лишь в сильнейший телескоп, но до планеты в то же время рукой подать, если понять принцип полоски Мёбиуса (кольцо из полоски тонкой бумаги, края которой перед склеиванием вывернули один относительно другого). Если по ней в одном направлении поползет муха, то она побывает и на той и на другой стороне полоски. Пройдя половину всего пути, муха окажется как раз под тем местом, откуда начала движение. Вот фантасты и воображают, что вселенная подобна полоске Мёбиуса. Стоит только каким-нибудь образом пройти сквозь воображаемую ее толщину, и вы окажетесь в другом конце Галактики”

Американские фантасты охотно отзываются на научные гипотезы, иной раз гиперболизируя их, доводя до абсурда, охотно принимают на вооружение термины, рожденные самыми новыми открытиями, но мало интересуются сущностью самих открытий. Прогресс науки и техники, питающий научно-фантастическую литературу, порой пугает их. Так, Форстер в романе “Машина остановилась” (1928) показывает страшный мир одичавших в технической цивилизации людей, живущих изолированно, каждый сам по себе, обслуживаемых некоей машиной и не способных уже ни трудиться, ни мыслить. Но вот машина остановилась…

Об этом и рассказывает писатель, боящийся, что технический прогресс заведет человека в тупик, а поэтому — прочь от машины, к первобытности, натуральности.

Своеобразно ту же мысль проводит и современный писатель Мэррей Лейнстер в рассказе “Отряд исследователей”. Дикие, непроходимые джунгли неведомых и хищных растений, летающие вампиры, похожие на голых обезьян, страшные чудовища-сфиксы, сухопутные пресмыкающиеся, быстрые, ловкие, кровожадные, жестоко мстящие за смерть своих собратьев, — все это делает одну из вновь открытых планет не пригодной для заселения. И не выдерживает, погибает созданная там колония совершенных роботов, исполнительных, точных, неутомимых, но… не мыслящих творчески и поэтому не способных быстро ориентироваться в новых условиях. Зато выживает человек, нелегально поселившийся здесь и покоряющий природу новой планеты не с помощью машин, а с помощью… прирученного орла-разведчика, носящего на груди телевизионную камеру, да дрессированных медведей, могучих, умных и преданных ему. Друзья человека — животные, а не машины, как бы говорит между строк пресыщенный достижениями цивилизации автор. И вместе с тем в рассказе присутствует верная мысль о том, что никакая совершенная машина не может заменить живой, пытливый, творческий ум человека.

Роботы, человекоподобные мыслящие механизмы, порождение века электронных машин и автоматики, века неизживаемого страха угнетателей перед живым разумом угнетенных, века, являющегося преддверием неизбежного кризиса одряхлевшей капиталистической системы, — это целая ветвь американской научно-фантастической литературы.

На суде выступает не прокурор или адвокат, не истец или свидетель, не обвиняемый или ответчик, даже не человек с его страстями, настроениями, страхом и надеждой, — на суде выступает машина, вздумавшая с убийственной, холодной, математической логикой оспаривать право собственности на нее у фирмы, ее изготовившей. Уложив в своей электронной памяти все своды законов, пользуясь ими лучше пламенных барристеров в париках и черных мантиях, деловитых атторнеев и солиситоров, крючкотворов-законников и высокочтимых “их лордств” судей, эта кибернетическая машина, способная производить самые сложные логические действия, с непостижимой для человеческого ума алмазной логикой последовательно доказывает, что, поскольку сами ее доказательства свидетельствуют о ее способности мыслить, она, так же как и раб, есть мыслящая собственность и на нее следует распространить закон о запрете рабства.

Представители фирмы были в восторге от блестящих способностей созданной ими машины, но они были в отчаянии от тупика, в который она загнала их своей логикой.

Конечно, это лишь милая шутка, но… Перевернем страницу.

Современные ученые считают возможным создание электронно-вычислительных машин, способных не только управлять станками, изготовляющими, скажем, телевизоры, но и проектировать эти телевизоры, даже совершенствовать их, решая математические и логические задачи.

Американские фантасты продолжают мысль ученых: значит, можно реально представить кибернетические машины, которые будут производить себе подобных. Значит, машины будут размножаться!

И вот мы читаем о бунте машин против людей. Это уже не милая шутка. Она перерастает в мрачную картину неверия в Человека, в его будущее. Машины, размножаясь и совершенствуясь, не обладая ни гуманностью, ни милосердием, исповедуя одну лишь рациональность, тупо беспощадные, бесстрашные и всесильные, должны смести с лица земли слабую человеческую расу, их породившую.

Горькие мысли, мрачные предвидения.

Профессор биохимии Принстонского университета Азимов, автор многих романов о роботах (“Я — робот”, “Стальные пещеры”, “Течение пространства”), совершил немало экскурсов в психологию человекообразных машин. В его романах читателю с его чувствами и переживаниями противостоят нелюди, лишенные эмоций, как некий недосягаемый образец для “слабых” представителей человечества…

Есть романы, в которых функции руководства нациями и народами (к тому же через посредство ООН!) передаются роботам. Роботы бесстрастны, холодны и точны, а главное — столь же послушны своим хозяевам, как, скажем, холодной памяти Джон Фостер Даллес.

Мрачная ирония безысходности! Поистине завеса мрака перед взглядом, обращенным вперед!

Но перевернем страницу,

…Межпланетные корабли бороздят космическое пространство. На спутнике Юпитера бойко работает салун с рулеткой, в городах Венеры царит разнузданный разврат, еще на какой-то планете люди режут друг друга, чтобы завладеть сокровищами недр. Слабые, забитые, вымирающие туземцы протягивают трехпалые ручки, клянча подаяние у наглых и энергичных, сильных и жестоких землян. Гангстеры завладевают межпланетными ракетами и спасаются в глубинах космоса от преследования полицейских. Звездная девчонка щеголяет своей беспутностью, известной во всей солнечной системе. Все это мы находим в книгах у “короля” фантастов Гамильтона и других писателей подобного толка.

Доктор философии Эдвард Смит написал “Космическую оперу”, как называют ее англичане, — многотомную серию романов “Лендсмен”: “Трехпланетное”, “Галактический патруль”, “Дети Лендсмена” и так далее, подобно серии романов о “Тарзане”…

Столкнулись две галактики, обнаружили друг друга две антагонистические культуры. Одна — на планете Аризии, добродетельная и высокая, позволившая путешествовать в космосе не как-нибудь, а с помощью одного лишь напряжения мысли, другая — на планете Эддар, столь же высокая, но мрачная, носительница злого начала, некое космическое темное царство межзвездного Вельзевула. Эти две культуры, два начала — добра и зла — сталкиваются всюду, в том числе и у нас на Земле, сначала на Атлантиде, потом в древнем Риме… На арене идет бой гладиаторов, аризианцев… Нерон же был не кем иным, как эддарианцем! Во время первой мировой войны представителем Аризии на Земле был доблестно сражавшийся против германцев капитан Кайтон. Но вот действие уходит в будущее — после второй и третьей мировых войн. Война необходима автору, не мыслящему знакомого ему капиталистического общества без войн. Он переносит ее на галактики. Вместо Антанты или НАТО создается союз “Трипланетания” — Земля, Венера, Марс… Наконец в войну втягивается цивилизация земноводных неведомого мира, и вот эддарианцы — государство на искусственном планетоиде — разгромлены.

Вот оно, зеркало фантазии! Все земные конфликты, империалистические союзы, блоки НАТО и СЕАТО — все это по принципу геометрической пропорции переносится в космические масштабы, как неизменное, застывшее, данное раз и навсегда…

В романе “Темная Андромеда” автор Мерак рассказывает о борьбе человечества с союзом ни много ни мало, как целых ста солнц в туманности Андромеды, о шпионаже на Андромеде, о поимке засланной туда с Земли девушки-шпионки. Столкнув интересы противников, земляне разбивают союз ста солнц, и вот следует традиционный “хэппи энд”.

Это довольно распространенный вид космического шпионажа и детектива. В космосе — да и в будущем — все, как сейчас на Земле: и мотивы действия, и сами действия, и герои-супермены, и даже ружье, хотя и атомное, но все-таки ружье или пистолет… А в романе “Звездные короли” Гамильтона в немыслимо далекое будущее, куда герой попадает в порядке обмена душ, перенесены нравы и обычаи монархического средневековья с баронами созвездий, империями галактик и полицией современной Америки… и, конечно, с неизбежной, истребительной войной, перенесенной в галактические масштабы, с физическим уничтожением уже самого пространства…

Неожиданное для американских трафаретов решение находит космическая тема в романе “Ветры времени”, написанном доктором антропологии Техасского университета Чадом Оливером!

Молодой американский врач, отдыхая, ловил в горной речке форелей. Гроза загнала его в пещеру. Странный человек, высокий, тонкий, чем-то отличающийся от всех людей, вдруг схватил врача, парализовал его неведомым аппаратом и унес в пещеру, где сидело еще пять или шесть таких же странных людей.

Много, много лет назад быстрее света летел в космосе корабль. Путешественники посетили множество планет, пытаясь найти собратьев. Повсюду человечество либо не достигло еще высокой культуры, либо планеты были уже мертвыми и ветры развеяли по их поверхности радиоактивную пыль. Но ведь именно этому хотели помешать космические путешественники, в этом и состояла их благородная миссия. Отчаяние овладело ими. Всюду человечество достигало вершины своего развития, а потом гибло от чрезмерных знаний. Только на родной планете путешественников культура избежала гибели. Находясь на скрещении космических путей, она испытала на себе благотворное, предостерегающее влияние иных цивилизаций.

Корабль терпит аварию, и путники оказываются на Земле, где есть люди, знающие лишь каменные топоры, каменные наконечники для стрел, шкуры да первобытный костер… И тогда путники, принося себя в жертву великой цели, решают ждать, заснуть в анабиозе на пятнадцать тысяч лет. Когда они проснулись, один из них и схватил удившего форель американца, чтобы узнать от него все о Земле. Врачу, уже переставшему быть пленником, приходятся по сердцу космические гости. Разочарованный в капиталистической Америке, он уверяет своих новых друзей, что человечество еще не доросло до встречи с ними и нет еще космических кораблей Он предлагает сделать сыворотку, которая позволит всем снова заснуть, в том числе и ему самому. Сыворотка погружает их в сон… Но вот они снова просыпаются, выходят из пещеры… и к ужасу своему убеждаются, что ничто не изменилось. Однако в небе вдруг сверкает молния — это след космического корабля! Нет, они проснулись вовремя! Человечество созрело.

Так американский ученый, взявшийся за перо, пытается убедить людей, что настало время понять многое, чтобы избежать увядания и гибели цивилизации. Конечно, он не убедит своих читателей, что нужно ждать предупреждения из космоса. Но он объективно напоминает о существовании на Земле такой культуры, которая прилагает все усилия, чтобы не допустить превращения всего созданного людьми в руины, покрытые слоем радиоактивной пыли. Фантазия здесь отражает действительность.

Вот еще одна космическая новелла. Герои, попав на неведомую планету, находят гигантские сооружения, создать которые было под силу лишь титанам, но не видят нигде следов жизни. Так и не разгадав тайны, они вылетают, в обратный рейс и в пути обнаруживают, что корабль их заражен микросуществами, пожирающими металл… Это они воздвигли в процессе своей жизнедеятельности неведомые сооружения, стены, башни, Подобные колониям кораллов на Земле, это они представляли жизнь на казавшейся мертвой планете. В металлической питательной среде микросущества размножаются с невероятной быстротой. Они погубят одного за другим путешественников, погубят корабль… Есть возможность долететь до Земли, спастись, но… это значит занести на родную планету чудовищную заразу, обречь человечество, быть может, на гибель или отчаянную, беспримерную борьбу за жизнь!.. И самоотверженные астронавты решают сделать путешествие долгим… Они направляют корабль не к Земле, а от нее, уносясь в бездну космоса, чтобы никогда не вернуться. Новелла “Путешествие будет долгим” написана американцем, верящим в подвиг, в самоотверженность, в лучшие черты человеческого характера.

Перевернем еще одну страницу космических новелл. Перед нами снова холодная жестокость беспредельного космоса. На этот раз она использована не ради утверждения героизма и благородства жертвующих собой астронавтов — неумолимая механическая жестокость расчетов и уравнений обрекает на неизбежную гибель юное существо, восемнадцатилетнюю девушку, легкомысленно пробравшуюся в рассчитанную лишь на одного человека ракету экстренной помощи, чтобы повидаться с любимым братом, несущим службу на далекой планете. Новеллист Том Годвин написал “Неумолимое уравнение”, психологическую новеллу ужаса. В силу законов неумолимого уравнения вес лишнего человека автоматически вытесняет его из ракеты. Лишний вес — лишняя жизнь. Они должны быть выброшены за борт. Автору не приходит в голову показать в этой острейшей ситуации подлинный героизм, готовность пожертвовать собой. Нет! Холодный и жестокий пилот, истратив положенное количество сочувственных слов и объяснив пассажирке, что по законам космических путешествий каждый лишний пассажир подлежит уничтожению, дает обреченной поговорить по радио с потрясенным братом и написать письма родителям. Затем этот механический исполнитель долга и представитель неумолимой бесчеловечности твердо нажимает рукой красный рычаг и выбрасывает растерянную девушку с голубыми глазами, в маленьких туфельках с блестящими бусинками в космос… Насколько человечнее было бы то же неумолимое уравнение, если бы за скобками оказалось другое лицо, подлинно мужественный человек-герой, оставивший в ракете девушку и включивший автоматическую аппаратуру спуска! Но американский новеллист был заинтересован лишь в нагнетании ужаса, а отнюдь не в показе силы и благородства человека.

Привлекает внимание необычная для американской космической темы новелла “Универсальный язык”. Автор ее, Бим Пайпер, известен, в частности, и данью антисоветской теме, поэтому эволюция его творчества в какой-то мере отражает ныне общие сдвиги в сознании американского общества. Даже в нарисованной им несколько мрачной картине мертвого города по воле автора или помимо нее встает символ разума в виде “общего языка”, присущего всем мыслящим существам.

Полузасыпанный песком город на Марсе, где последний марсианин умер пятьдесят тысяч лет назад.

Земные археологи проникают в засыпанное красным песком двадцатиэтажное здание, оказавшееся марсианским университетом. Кто-то тщательно запер все помещения, стараясь уберечь ценности от одичавших обитателей умиравшей планеты. Загадочны надписи на стенах, непонятны книги… Как прочесть неизвестный мертвый язык? Ведь не найти надписей, где бы марсианская письменность сопоставлялась с любой другой, известной. И все-таки ключ нашелся. Он оказался таблицей Менделеева. Какой бы ни была цивилизация, каким бы языком и письменностью она ни обладала, но если она познала вещество, то таблица элементов будет точно такой же, как у нас на Земле или на неведомой планете далекого Лебедя-61, она будет общей для всех культур вселенной. Таблица элементов оказалась тем “универсальным языком”, на котором смогли бы общаться обитатели любой планеты, любой галактики. И эта таблица помогла разгадать загадку мертвого языка давно исчезнувших марсиан. Какие тайны откроют теперь марсианские книги?

Церковники и ханжи не оставили космическую тему без внимания. Некий мистер Люис написал трилогию: “Вне молчаливой планеты”, “Перельяндра” и “Эта странная мощь”. Главный герой трилогии доктор Ренсон попадает на Марс, счастливую планету, населенную полупризраками, полулюдьми. Жизнь там чудесна, ибо не было, оказывается, грехопадения, которое проклятием легло на обитателей Земли… И на Венере тоже, как выясняется, не знали грехопадения. Дьявол не успел еще соблазнить венерианскую Еву, видимо, слишком занятый на Земле…

Во втором томе трилогии доктор Ренсон по велению высших сил направляется на Венеру, где встречает прекрасную нагую женщину Перельяндру, тамошнюю Еву. Черт, спрятавшийся в самом Ренсоне, пытается искусить венерианскую Еву. Однако после положенной борьбы доктор Ренсон спасает Еву от грехопадения. Вернувшись на Землю — об этом повествует уже третья книга романа, — доктор Ренсон, умудренный опытом борьбы с дьяволом на Марсе и Венере, борется с темными силами на Земле.

Следующим шагом американских фантастов были уже телепатия, черная магия, мистика, питающие фантазию немалого числа писателей Америки.

Известно, что фантазия в Америке служит также и реакции. Помимо дешевых, пустых или заведомо мракобесных творений авторов-фантастов, в США выходит немало ярко выраженных антисоветских романов о войне и шпионаже, запугивающих, оглупляющих американского читателя. Такие книги не заслуживают сколько-нибудь серьезного анализа и разбора, ибо цель их ясна — отравлять ум людей ненавистью и злобой.

А между тем фантазия — качество величайшей ценности. Без фантазии нельзя было бы изобрести дифференциального и интегрального исчисления. Так говорил о силе фантазии Владимир Ильич Ленин.

Фантазия — это способность представить себе то, чего нет. Она лежит в основе всякого творчества, возвышающего человека над животным миром.

Фантазией обладает ученый, выдвигающий научную гипотезу, конструктор, мысленно видящий никогда не существовавшую еще машину, фантазией обладает поэт; но фантазией порождены также представления о сверхъестественных силах, аде, привидениях, чертях и прочем.

Мечта делает фантазию светлой. Но далеко не всякая фантазия может подняться до уровня мечты. Мечта — это фантазия, направленная желанием. Однако любая фантазия, поднялась ли она до мечты или просто переносит нас в мир, отличный от действительности, неизменно отталкивается от действительности, отражает ее, становясь своеобразным зеркалом этой действительности.

Свойство фантазии отражать действительность, подчеркивая те или иные ее стороны, неоценимо для литературы, призванной протестовать против существующего порядка, гневно обнажать мрачные стороны современного ей общества.

Свойством фантазии остранять обычное, чтобы с бичующей яркостью показать его, пользовались многие выдающиеся писатели. Свифт сталкивал своего героя с лилипутами и великанами, позволяя ему видеть в них остраненные черты знакомого общества, или с разумными лошадьми, и тогда еще более беспощадно обнажались человеческие пороки, или, наконец, переносил его на фантастический, висящий в воздухе остров Лапуту и смешил читателя уродливо преувеличенными, но столь знакомыми ему чертами его современника.

Именно к такой фантастике прибегал в своих социально-критических романах Герберт Уэллс. Он отнюдь не мечтал о нашествиях бездушных, безжалостных, питающихся кровью марсиан, а переносил их на Землю с целью показать современную ему, гнилую в своей основе капиталистическую Англию в минуты острых катаклизмов. Он вовсе не мечтал всерьез о человеке-невидимке, но, создав его, он смог показать обреченность гениального одиночки-ученого в условиях капиталистического общества. Тем более не хотел видеть Уэллс грядущее биологическое разделение людей на ушедших под землю морлоков, продолжающих, как их предки-рабочие, производить материальные ценности, и на беспомощных, изнеженных, но скотоподобных элоев, потомков тех, кто жил за чужой счет, и годных теперь только для того, чтобы поставлять морлокам свое нежное мясо… Уэллс не мечтал об этом, но он отразил в своем “зеркале фантазии” разделение современного ему капиталистического общества на эксплуататоров и угнетенных и, доведя это разделение до предела, произнес тем приговор капитализму, отрицая его как систему, способную привести лишь к вырождению, скотству, каннибальству…

Обличающая фантазия Карела Чапека населила мир мыслящими саламандрами, сначала безобидными, смешными, милыми, а потом страшными, равнодушно-бесчеловечными, захватывающими мио, холодно уничтожающими населенные материки для создания нужных им отмелей… В этом наступлении на человечество новой человекообразной, но звериной в своей сущности расы узнаются знакомые, античеловеческие стремления современного Карелу Чапеку фашизма, который он с такой ненавистью обличал в романе “Война с саламандрами”, предостерегая человечество об опасности погибнуть под фашистским “саламандровым” сапогом…

Как мы уже видели, американская научная фантастика опирается не на мечту, не на направленную светлым желанием фантазию, а на фантазию, переносящую читателя в мир, не похожий на действительность, или вводящую в знакомый мир устрашающе преувеличенные достижения техники, вызывающие необыкновенные ситуации. Наука, ее задачи, терминология, гиперболизированные достижения техники привлекаются лишь для создания умопомрачительных конфликтов и внушения читателю безысходности, обреченности.

Однако неверно по одним только пустым или пугающим книгам судить обо всей американской научно-фантастической литературе, как это делалось у нас одно время.

Русский перевод книги Бредбери “451° по Фаренгейту” показал, что в Америке есть научно-фантастическая литература уэллсовского направления. Пусть это не литература светлой мечты, но это литература вольного или невольного отрицания капиталистической действительности, нежелания мириться ни с террористическим мракобесием Маккарти, ни с авантюристической политикой скачки по краю пропасти войны.

Фантазия Рэя Бредбери сделала его книгу “лупой совести” честного американца. “Смотрите, куда мы идем!” — говорит он. Великая техника достигнет умопомрачительных высот и скоростей, телевидение окружит нас со всех сторон абстрактным изображением, отгородит от реального мира и забот; покрытые огнеупорным слоем, наши дома не смогут гореть, но… пожарные останутся, чтобы по первому доносу мчаться на воющих саламандрах к месту происшествия, судорожно разматывать пожарные рукава и направлять в огонь струю… керосина! А сжигаемые пожарной командой незаконно хранимые книги — все равно, Шекспир ли это или библия, — охваченные огнем, будут разлетаться, словно стая диковинных птиц, пламенея красными и желтыми перьями… И пепел грязным снегом покроет все вокруг, а сажа трауром ляжет на потные лица молодчиков, у которых в современной Америке найдутся достойные коллеги, не так давно сжигавшие книги Маркса, Горького, Твена…

Бредбери, наблюдая действительность, показывает своеобразные ножницы между возможностями развития техники и культуры, уже сейчас ощущаемые в США. Техника еще более разовьется, поднимется, а культура человека, оглушенного, ослепленного телевидением и радио, оставшегося без книг, постыдно падет, увянет. И читатель воскликнет: “Так дальше не может продолжаться!”

Бредбери, подобно Уэллсу, не придает значения реальности описываемых им научных или технических усовершенствований и открытий, — они нужны ему лишь для выражения замысла. Но обстановку и характеры героев Бредбери рисует с предельной реалистичностью даже в том случае, когда прибегает к фантазии, далекой от науки. В новелле “Детская площадка” Бредбери с гневным, бичующим преувеличением показывает, как уродуется в США юное поколение. С отвращением видит он, что в США, начиная с колыбели, с детских площадок, воспитывают в детях жестокость. И дело не в безудержных шалостях и расквашенных носах, живописуемых писателем. Нет! Дело серьезнее!.. За отвратительным озорством детей читатель видит целую систему калечения юного поколения, систему, готовящую тех, кто способен выжить в жестокой свалке, с ранних лет приучающую детей к виду крови, к страшным преступлениям, так назойливо и бесстыдно рекламируемым на страницах комиксов. Видя рост детской преступности в США, Бредбери не может без ненависти говорить об уродовании детей, но… увы! он почти не видит выхода… Чтобы подчеркнуть безнадежность положения, он предлагает обмен судьбами между детьми и их самоотверженными и сердобольными отцами, готовыми принять на себя всю тяжесть изуродованного детства.

Также не видит Бредбери выхода из жестокой системы угнетения народов во имя интересов доллара и наживы. Но писатель понимает вину и в лице героев принимает ответственность за все содеянное во имя наживы.

В новелле “И камни заговорили…” Бредбери показывает чету странствующих американцев, автомобиль которых мчится через южноамериканские джунгли.

Прорвавшейся ненавистью влетает в открытое окно отравленная стрела. Та же кипящая ненависть хитро установила на шоссе обломки ножей мачете, которые прорезают шину… Обрывок лежащей на шоссе газеты сообщает, что Европа и Северная Америка перестали существовать. Атомная война… Произошло что-то страшное, непоправимое. На месте городов дымятся радиоактивные кратеры, почти все население погибло, рухнуло все, на что мог опираться американец, в какой бы стране он ни находился… Сменив колесо, американцы снова мчатся по шоссе, чтобы перебраться через границу, но… они не нужны в соседней стране, пограничники не пропускают их, отнимая деньги, предназначенные для взяток, подкупа. В машине не осталось бензина, путники бросают ее, пешком бредут в ближайший городок. Только одну ночь позволил им переночевать знакомый хозяин гостиницы. И они слышат ночью, как ликует народ, вдруг почувствовавший себя свободным… Свободным от чего? От того гнета, который всегда олицетворяли собой американцы, который продолжают еще олицетворять эти беспомощные путники мужчина и женщина, обреченные на расправу, самосуд. Они не погибли от атомных взрывов, как их соотечественники, но им суждено погибнуть от ненависти тех, кого они вчера угнетали… Герои Бредбери понимают тяжесть ответственности и не бегут от возмездия…

Новелла Бредбери многослойна, как всякое подлинно талантливое произведение, она говорит, быть может, о большем, чем хотел сказать писатель.

Фантазия Бредбери закономерно отражает действительность. Особенно ценно в творчестве Бредбери то, что он не утратил веры в человека, он заглядывает в тайники его души, чистые и нетронутые, где сохранятся, несмотря ни на что, крупицы светлого и хорошего. И как бы ни протестовал Бредбери против выхолащивания гипертрофированной техникой из души человека всего человеческого, он вовсе не отрицает техники, не зовет к первобытной природе и вигвамам. Нет, в своих рассказах о космических полетах он показывает героизм и яркие черты характера людей, пользующихся чудесными достижениями техники. Бредбери лишь против уродств технического века, а не против технического прогресса. И даже если бы мир постигла катастрофа, — страх перед которой сквозит во многих произведениях Бредбери, — если бы одичали потомки, все равно останется в их сердцах что-то, что теплым лучом надежды осветит их будущее.

Полны язвящей сатиры произведения таких писателей, как Джон Дж. Макгир, Фредерик Поль и К.М.Корнблат.

Американские фантасты не ограничиваются показом отрицательных сторон современной Америки. Пол Андерсон в романе “Сэм Холл” не только бичует маккартизм, но и мечтает о том, чтобы изгнать маккартистов из страны.

А вот перед нами научно-фантастическая новелла Джозефа Шеллита “Чудо-ребенок”. Это уэллсовская “пища богов” на современный американский лад.

Дети уэллсовской “пищи богов” не только ростом много выше обыкновенных людей, которые кажутся рядом с ними пигмеями, они также и гиганты духа, мечтающие о том, чтобы расти, расти… переделывать мир, сделать то, что не под силу пигмеям. Стремясь в иное, светлое будущее, они символически противостоят мелкому миру пигмеев, пугающихся всего смелого, огромного, цепляющихся за маленькое, старое, убогое… Острый ум писателя угадывает неизбежность столкновения сил, олицетворяющих новое с злобно-упрямым пигмейством, тянущим историю вспять. Писатель предсказывает грядущие социальные потрясения.

В рассказе “Чудо-ребенок” американская “пища богов” — это электрический “матуратор”, некий паукообразный аппарат вроде рентгеновского, с помощью которого можно воздействовать на нервную систему, ускорять и направлять развитие человека и, более того, формировать его по заранее намеченному плану.

Чудо-ребенок, созданный с помощью электрифицированной “пищи богов”, отнюдь не уэллсовский гигант тела и духа, мечтающий о светлом будущем. Новый человек должен стать концентратом способностей, прославляемых в капиталистическом обществе, способностей, приносящих удачу, власть, богатство. Словом, один из героев новеллы задумал создать “гиганта капитализма”, и чудо-ребенок проектируется как воплощение звериной сущности человека. Так на страницах новеллы появляется чудовище, некий сверхволк, перегрызающий горло всем остальным волкам и в первую очередь — по канонам фрейдизма — своим собственным родителям…

Новелла Джозефа Шеллита “Чудо-ребенок” — невольное разоблачение системы “свободной конкуренции”, уродующей душу человека, приближающей его к зверю.

Будущее!.. В американской научно-фантастической литературе оно почти всегда тревожно, полно опасностей и “неизбежных катастроф”.

Писатель Роберт Хайнлайн не мыслит себе будущего с иной социальной системой, чем капитализм. Он допускает, что капитализм будет существовать и в пору, когда человек овладеет космическим пространством, когда планета Венера при новых совершенных способах передвижений будет не дальше от США, чем тихоокеанские острова.

И он решает показать в рассказе “Логика империи” капиталистическую колонию будущего. Перед нами колония на Венере — мир чудовищной эксплуатации и рабского труда людей, завербованных обманом или насилием, отчаянием или посулами.

На завоеванной гением человека планете происходит аукцион, где с молотка продаются завербованные рабочие. Патроны-покупатели, обосновавшиеся здесь капиталисты с Земли, смахивающие на фермеров-рабовладельцев из южных штатов, ощупывают мускулы покупаемых рабов.

Жутко правдоподобны фантастические пейзажи Венеры. Можно поклясться, что на Венере действительно существует описанный Хайнлайном амфибиеобразный народец, безобидный, слабый, притесняемый колонизаторами.

В глухих недоступных болотах Венеры вольным казачьим станом живет община беглых невольников, живет, Дружа с амфибиеобразным народцем, пользуясь его помощью, закладывая на Венере новый, отличный от капиталистического строя уклад.

Со всех сторон через туман болот сюда стремятся беглые люди. И им помогают туземцы.

Перевернем еще страницу американской научной фантастики.

Появление советских искусственных спутников Земли потрясло капиталистический мир. Изрядно перепугало военных руководителей НАТО, не на шутку встревожило финансовых воротил. Простые люди и ученые всего мира увидели в советских спутниках и космических ракетах, достигших Луны, победу науки, призванной расширить знания человека, проложить ему путь к космосу. Люди, мыслящие лишь военными категориями, атомными бомбами и базами, увидели в атом новую возможность экспансии.

Луна, Луна! Друг влюбленных и живописцев, мечта астронавтов! Но есть, оказывается, люди, которые мечтают увидеть на Луне атомную базу. Представим на минуту, что это так и что этой базой управляют властолюбцы, достойные недоброй памяти бесноватого фюрера. Будущее самой Америки стало бы зависеть от прихотей командования лунной бомбардировочной базы. В любую минуту эту базу можно было бы использовать в преступных целях.

Именно такой случай атомного шантажа захотел показать нам Роберт Хайнлайн в своей новелле “Долгая вахта”. Новелла отражает сдвиги в американском общественном мнении, которые впоследствии так ярко проявились во время посещения Н.С.Хрущевым Америки. Хайнлайн, как и многие еще вчера заблуждавшиеся американцы, сегодня верит, хочет верить, что преступление может быть предотвращено.

“Девять кораблей взметнулись с Лунной Базы. Вскоре восемь из них образовали круг, в центре которого был девятый — самый маленький. Этот строй они сохраняли на всем пути до Земли.

На маленьком корабле виднелась эмблема адмирала, однако на нем не было ни одного живого существа. Это был даже не пассажирский корабль, а радиоуправляемый самолет, предназначенный для радиоактивного груза. В этом рейсе он имел на борту лишь свинцовый гроб и гейгеровский счетчик, который ни на минуту не утихал”.

Герой новеллы ценой жизни предотвратил замышляемое атомное преступление — и в этом отражается вера большинства простых американцев, которые, подобно герою новеллы, страстно хотят сохранить мир, не допустят атомного преступления против человечества, даже если бы для этого пришлось встать на долгую и трудную вахту.

И вот еще одно произведение на космическую тему — “Двое с Луны” Т.Л.Томаса. Это реалистический рассказ о героях, находящихся в фантастической обстановке. Люди по двое ежемесячно сменяют друг друга на лунной исследовательской станции. Бесконечно трудно прожить в лунных условиях этот месяц, всего только одни лунные сутки… И пусть нет никаких сверхъестественных лунных чудовищ, все правдоподобно и просто на Луне, но тем страшнее ее природа, тем больше подвиг, совершаемый на Луне простыми людьми… Простыми, но… Подтекст рассказа говорит о том, что люди возвращаются с Луны совсем не простыми… Что-то появляется в их взгляде, словно им стало известно нечто, жителям — Земли не доступное. Но Тем внимательнее присматриваются люди к вернувшимся с Луны, тем больше слушают их, обретших “опасное”, как кажется кое-кому на Земле, влияние… Но ничего особенного, как оказывается, не произошло с людьми на Луне, в них не вселились “чужие” души, их никто там не подменил, ничему не научил… Они просто познали там жизнь, дружбу, товарищество, взаимовыручку, тяжесть одиночества, страх гибели… Именно поэтому возвысились они над обыденностью, над привычными условностями и инерцией, над топью рутины… В своей кажущейся “надчеловечности” они стали безмерно человечнее… В рассказе романтизируется космический подвиг, робко, но все же высказывается неясная тяга к желанным переменам в жизни людей, переменам, явно пугающим власть имущих…

Так космическая тема становится все более реалистической в американской фантастике по мере того, как реальными становятся достижения человечества, и прежде всего Советского Союза, в завоевании космоса.

Это отражает характерные сдвиги в сознании американцев.

Рассматривая западную научно-фантастическую литературу, нельзя пройти мимо экранизации некоторых известных научно-фантастических произведений. Английский режиссер Александр Корда поставил по сценарию Герберта Уэллса еще до второй мировой войны фильм “Облик грядущего”. Многое наивно звучит сейчас в этом фильме, отражавшем протест передовых слоев английского общества против надвигающейся войны. Мелькают годы на экране, меняется облик английского города… Уэллсу казалось, что война затянется на сто лет и… погибнет цивилизация, рассыплется под военным сапогом фашиствующих военных вождей, у которых останется лишь одно стремление продолжать бойню, неизвестно зачем и во имя чего… Не останется уже ни машин, ни бензина, люди будут жить среди руин, эпидемии истребят население, одичавшее, забывшее все, что составляло сущность жизни до войны… Как хрупка цивилизация!.. Как быстро она может быть разрушена!.. Ведь она держится на индустриальной базе и на обучении нового поколения. Если база разрушена, а поколение не обучается, то… Пещерный человек словно дремлет в каждом, он готов проснуться.

Но Уэллс не хочет так мрачно смотреть вперед, он ищет выхода… Культура людей не может погибнуть, Разум должен восторжествовать… И носителем этого всечеловеческого Разума Уэллс делает некую технократическую организацию инженеров и ученых, под руководством которой возрождается на новых началах рациональности и благополучия жизнь на Земле.

Социально наивные картины лишены в фильме живой основы — человека будущего, его образа, и носят умозрительно символичный характер. Характерно здесь лишь конечное торжество Разума в жизни человеческого общества.

Но вот на Землю вторгается чужой, холодный, жестокий Разум неведомых марсиан. Знаменитый роман Уэллса “Борьба миров” в самые последние годы экранизируется в Голливуде. И действие переносятся в нашу современность. Именно сейчас прилетают на Землю марсиане, чтобы подготовить для колонизации приглянувшуюся им планету.

Лучшая традиция Уэллса сохранена в картине — это соседство фантастического и ощутимо реального… Вся первая половина картины с падением на Землю тела, отвинчивающимся люком, с толпой любопытных, — все это может быть принято за документальные кадры. И в этом огромная сила воздействия этого фильма.

И поражает потусторонняя жестокость пришельцев, оттененная наивной верой простых людей в гуманизм высшего Разума. Пришельцы с Марса показываются такими, какими были колонизаторы на Земле. Их не интересуют двуногие земляне, они не вступают с ними ни в какое общение, они просто уничтожают их всех, как вредных насекомых.

И бессильны оказываются современные армии, пушки, даже сброшенная на военные машины марсиан атомная бомба…

Окруженные некоей электронной защитой, словно сделанные из чужих атомов, плывут в воздухе диковинные машины, из которых на лебединой шее высовывается боевая головка, извергающая все уничтожающий луч…

Весь мир в опасности. Марсиане высадились всюду, и всюду они уничтожают все на своем пути, педантично сметая с Земли землян и их строения, как выметал бы человек из своего будущего жилища муравьев.

У Герберта Уэллса “Борьба миров”-обвинительный акт против современного ему общества, он показывает в фантастической обстановке его гнилость и слабость.

Постановщики же современной “Борьбы миров”, показав неотвратимую наступательную силу Злого Разума марсиан, расписываясь от имени человечества в его беспомощности, подменяют Уэллса, используют острую ситуацию, чтобы показать защиту божью… Блестящая выдумка Уэллса, показавшего, что марсиане погибли на Земле от микробов, американские постановщики использовали, чтобы представить микроба как орудие божие… И подчеркнуто это тем, что в гибнущем городе небоскребов уцелели люди, лишь молившиеся в церкви…

Интересно, что в фильме американские ученые, узнав примитивный состав крови марсиан, готовили биологическую борьбу с ними, по крайней мере задумали ее, но… обезумевшая толпа в панике уничтожила все, что было для этого приготовлено. Так что человек в конечном счете ничего не противопоставил пришельцам, кроме молитв…

Так модернизировали американские кинематографисты Уэллса.

Любопытно трактует японская кинематография тему страшной опасности, нависающей над человечеством.

В фильме “Гондзилла” показано некое чудовище, порожденное атомными взрывами. С виду оно напоминает исполинского динозавра, но извергает из пасти огнеметное пламя и губительно радиоактивно. К тому же, выйдя из океана, оно разрушает город Токио, где небоскребы достают ему лишь до пояса.

Конечно, чудовище это символично, оно олицетворяет в себе ту угрозу, которая висит над человечеством из-за безумной политики продолжающегося атомного вооружения, но символизация эта материализована наивно и не заставляет зрителя переживать.

Совсем иные чувства вызывает знаменитый американский фильм “На берегу”, повесть о том, что никогда не происходило и может не произойти…

С большой художественной убедительностью авторы фильма, тактично выправляя роман австралийского писателя Невила Шата, по которому сделан фильм, показывают островок жизни, оставшийся на Земле после уничтожившей все атомной войны.

Никто уже не может разобраться в Австралии, где и почему началась эта убийственная атомная война 1954 года…

По-прежнему еще живут люди на последнем материке Земли, но… он также обречен на гибель. Воздушные и морские течения принесут с собой губительную радиацию, и тогда… все кончится…

И в фильме мы видим жизнь, прекрасную, зовущую жизнь, хороших людей и их чувства, побеждающие даже неотвратимость гибели… Картина показывает, как может быть прекрасна жизнь, но… Ее может не быть… И мы видим жуткие, пустынные улицы Сан-Франциско, где не осталось в живых ни одного человека… Но все цело там — и небоскребы, и памятники, и даже аптеки… Нет только людей, погибших от радиации, умерших каждый на своей кровати…

Тщетно силится найти последняя подводная лодка хоть одного живого человека. Но кто же подает радиосигналы? Оказывается, на ключ давит недопитая бутылочка кока-колы, запутавшаяся в шнурке занавески. И ветер колеблет занавеску, то опуская, то нажимая на ключ бутылкой…

И это все, что сохранилось от человеческой цивилизации. Она закончилась здесь, скоро она закончится и в последнем уголке Земли.

Ужас овладевает всеми, кто задумывается над этим… Им отвечают последние слова фильма: “Еще не поздно, брат…” Да, еще не поздно. Этого еще не случилось, это может не случиться, если люди одумаются.

Но тогда им придется согласиться с Советским Союзом, предлагающим запретить и испытания ядерного оружия и само ядерное оружие…

Но что же будет тогда? Разве сможет существовать капитализм баз угрозы возможной войны, которая действует на его обреченный организм, как наркотик?..

Ответа на это не дает американская литература и ее ветвь — американская научная фантастика.

Мы выходим из джунглей американской научной фантастики; мы увидели “жуткие” космические драмы, содрогались от нарисованных страхом или чувством безысходности картин, содрогались потому, что они воскрешали в нашей памяти подлинные картины разрушенных атомной бомбой японских городов; иной раз интерес к незнакомому, странному мешал нам увидеть враждебную сущность произведений, прикрытую внешней занимательностью. Мы не заглянули в самые мрачные уголки ненависти, мракобесия, упадка, не считая их главными в развивающейся американской литературе. Научно-фантастическая ветвь американской литературы не стоит на месте. Если вчера она, отражая пессимизм и безысходность обреченного капитализма, покончила с традиционным “хэппи эндом”, паразитируя на науке, пользуясь ее достижениями, ее терминологией, — но сегодня в этой литературе все слышней становится голос прогрессивных писателей, отдающих себе отчет в том. куда идет мир. В определенной части американской научно-фантастической литературы привлекает критическое отношение к действительности и предостерегающие нотки трибунов, видящих гибельность выбранного руководителями современного им общества пути. И наиболее привлекающая к себе часть американской научно-фантастической литературы, подобно фильму “На берегу”, иной раз даже, помимо воли авторов, объективно работает на священную ненависть людей к войне и к уничтожению городов, стран, народов. Эта ненависть просыпается у читателя.

Советские люди много думают об американцах. Им хочется больше и лучше узнать их стремления, мечты, тревоги. Фантазия — отражение действительности, ее волшебное зеркало. Через фантазию американцев можно увидеть и понять их действительность, почувствовать тупик американского образа жизни, в котором бьется, как в клетке, мечта. Американская научная фантастика помогает заглянуть в думы и жизнь американцев.

Александр Казанцев

Том Годвин

НЕУМОЛИМОЕ УРАВНЕНИЕ

Он был не один.

Об этом говорила белая стрелка крошечного прибора на пульте управления.

Тем не менее в рубке, кроме него, никого не было. Слышался лишь шум двигателя. Но белая стрелка ползла вверх. Когда маленький корабль оторвался от “Звездной Пыли”, она стояла на нуле, а теперь она двигалась. Это означало, что за дверцей грузового отсека присутствует какое-то тело, излучающее тепло.

Это могло быть только живое человеческое тело. Он откинулся в кресле. Он был пилотом КЭПа, не раз видел смерть и всегда без колебаний выполнял все, что от него требовалось. Но даже для пилота КЭПа нужно некоторое время, чтобы заставить себя пересечь рубку и хладнокровно, без рассуждений убить человека, которого никогда до этого не встречал.

Однако таков был закон, четко и лаконично сформулированный в пункте восемь мрачного параграфа “л” Межпланетной инструкции: “Любой пассажир, обнаруженный во время полета на КЭПе, подлежит немедленному уничтожению”. Таков был закон, и от него не могло быть никаких отступлений. Он был продиктован не прихотью человека, а условиями границ обитаемого мира. После того как человек вылетел за пределы солнечной системы и началось завоевание Галактики, возникла необходимость наладить контакт с колониями и исследовательскими партиями, работавшими на новых планетах. Напряженными усилиями человеческого гения были созданы огромные звездные корабли. Постройка каждого корабля требовала колоссальных затрат и отнимала много времени. Корабли появлялись на разных планетах строго по графику и уносили колонистов к новым мирам. Они никогда не выходили из графика: любая задержка нарушила бы регулярное сообщение между старой Землей и новыми мирами Границы.

Однако часто приходилось оказывать помощь или снабжать оборудованием и продовольствием группы людей на той или иной планете в непредусмотренное расписанием время. Для этого предназначались КЭПы — корабли экстренной помощи. Маленькие, хрупкие, изготовлявшиеся из легких металлов и пластмасс, они легко умещались в корпусе звездолета. У них был небольшой ракетный двигатель, потреблявший сравнительно немного горючего. На борту каждого звездолета помещалось четыре КЭПа. Когда приходил сигнал о помощи, ближайший звездолет выпускал КЭП с грузом, а затем продолжал свой путь.

Снабженные атомными конвертерами, звездолеты не нуждались в жидком ракетном топливе, потребляемом кораблями экстренной помощи. Они могли брать лишь очень ограниченный запас этого тяжелого горючего, и поэтому тратить его приходилось чрезвычайно экономно. Счетные машины определяли курс, массу КЭПа, пилота и груза, необходимое количество горючего. Они были очень точны и ничего не упускали в своих расчетах, но они не могли учесть дополнительный вес непредвиденного пассажира.

“Звездная Пыль” приняла сигнал одной из исследовательских партий, работающих на Вудене. Шесть человек были поражены лихорадкой, вызываемой укусом зеленой мошки “кула”, а весь имевшийся у них запас сыворотки уничтожил ураган, который пронесся накануне над лагерем.

Получив сигнал, “Звездная Пыль” уменьшила скорость, выпустила КЭП с небольшим грузом сыворотки, а затем легла на прежний курс, и вот час спустя прибор показывал, что в грузовом отсеке, кроме маленькой картонной коробки с сывороткой, находилось живое существо. Пилот остановил взгляд на узкой белой дверце. За ней жил и дышал человек, которому предстояло узнать, что его убежище открыли слишком поздно. Пилот ничем не мог ему помочь. Из-за добавочной массы пассажира ему не хватит горючего во время торможения; истратив последние остатки топлива, КЭП начнет стремительно падать. Корабль вместе с пилотом и пассажиром врежется в землю и превратится в груду человеческих костей и обломков металла. Спрятавшись на корабле, этот человек подписал себе смертный приговор.

Он снова взглянул на предательскую белую стрелку и поднялся. То, что ему предстояло совершить, было тяжело для них обоих, и чем скорее все будет кончено, тем лучше. Он пересек рубку и остановился перед белой дверцей.

— Выходите! — Приказ прозвучал резко и отрывисто, заглушив на мгновение рокот двигателей.

За дверью послышался шорох, и затем снова стало тихо. Он представил себе забившегося в уголок пассажира, который вдруг осознал ужасные последствия своего легкомысленного поступка.

— Я сказал — выходите!

Он слышал, как человек двинулся, чтобы выполнить его приказ. Он ждал, не спуская глаз с дверцы. Рука лежала на рукоятке атомного пистолета, висевшего у него на поясе.

Дверь открылась, и оттуда появился улыбающийся пассажир.

— Ладно, сдаюсь. Что теперь будет?

Перед ним стояла девушка.

Он молча смотрел на нее. Рука соскользнула с пистолета. Это было ужасно. Пассажир оказался девушкой, которой не было еще и двадцати лет. Она спокойно стояла перед ним в своих летних туфельках, и ее каштановая кудрявая головка едва доставала ему до плеча. От нее исходил слабый аромат духов. Она подняла к нему улыбающееся лицо, и ее глаза смотрели бесстрашно и выжидающе.

Что теперь будет? Если бы этот вопрос был задан самоуверенным голосом мужчины, он бы ответил на него решительно и быстро. Сорвав с него опознавательный жетон, он открыл бы люк. В случае сопротивления он пустил бы в ход пистолет. Все кончилось бы в несколько минут, и тело случайного пассажира было бы выброшено в безвоздушное пространство. Все было бы просто, будь пассажир мужчиной.

Он вернулся к своему креслу и жестом предложил девушке сесть на стоящий у стены стенд с контрольными приборами. Видя его мрачное лицо, девушка перестала улыбаться. Она напоминала напроказившего щенка, которого застали на месте преступления и который знает, что его ждет наказание.

— Вы еще ничего мне не сказали, — начала она робко. — Я виновата. Что же теперь со мной будет? Мне, наверное, придется уплатить штраф?

Он резко прервал ее:

— Что вы здесь делали? Почему вы спрятались на КЭПе?

— Я хотела повидать брата. Он работает на Вудене в правительственной топографической экспедиции. Я его не видела целых десять лет, с тех пор как он покинул Землю.

— Куда вы летели на “Звездной Пыли”?

— На Мимир. Я устроилась там на работу. Брат все время посылал нам деньги — отцу, матери и мне. Он платил за мои курсы по изучению языков. Я окончила досрочно, и мне предложили место на Мимире. А Джерри еще не скоро покончит с Вуденом, он попадет на Мимир не раньше чем через год. Поэтому я здесь и спряталась. Ведь здесь хватит для меня места, и, если нужно, я уплачу штраф. У меня нет больше ни братьев ни сестер, а мы с Джерри не виделись очень долго. Мне не хотелось ждать еще целый год, и я спряталась здесь. Я, конечно, понимала, что нарушаю какие-то правила…

Нарушаю какие-то правила! Она была не виновата, что не знала законов. Она жила на Земле. Там не понимали, что законы Границы по необходимости жестоки и безжалостны, как и среда, породившая их. Но ведь была же в звездолете надпись на двери! У входа в секцию, где находился КЭП: “Посторонним не входить!” И все-таки она вошла.

— Ваш брат знает, что вы летели на Мимир?

— Конечно. Я еще месяц назад сообщила ему, что окончила курсы и лечу на Мимир на “Звездной Пыли”. Я знала, что он собирается через год уехать с Вудена. Он получит повышение и хочет тогда обосноваться на Мимире.

На Вудене работали две исследовательские партии. Он спросил ее:

— Как зовут вашего брата?

— Кросс. Джерри Кросс. Он в Группе Два. Он дал нам такой адрес. А вы его знаете?

Сыворотку нужно было доставить Группе Один. Группа Два находилась на расстоянии восьми тысяч миль от нее, за Западным морем.

— Нет, я никогда его не встречал.

Он повернулся к пульту и уменьшил торможение, хорошо зная, что это все равно не отвратит неизбежного конца. Он делал все, чтобы хоть немного его отсрочить. Почувствовав, что корабль задрожал и начал падать, девушка слегка привстала от удивления.

— Мы сейчас летим быстрее? Почему? — спросила она.

— Чтобы сэкономить горючее.

— Так, значит, его мало?

Он медлил с ответом. Затем спросил:

— Как вам удалось спрятаться на корабле?

— Я дождалась, когда никто на меня не смотрел, и пробралась сюда. Кто-то говорил, что пришел сигнал с Вудена и туда направляют КЭП, а я слышала. Я проскользнула в грузовую камеру, а корабль был уже готов к полету. Сама не знаю, как мне это удалось. Все казалось очень просто: попасть на Вуден и увидеть брата. А теперь у вас такое лицо… я понимаю, что это был не очень мудрый поступок.

Она снова улыбнулась ему.

— Я буду примерным преступником. Я хочу возместить все расходы и уплатить штраф. Я умею готовить и чинить одежду и вообще знаю много полезных вещей. Я даже могу быть сиделкой.

— А вы знали, что мы везем для партии?

— Нет. Вероятно, какое-нибудь оборудование?

Почему она не была мужчиной, преследующим свои тайные и корыстные цели, или преступником, который бежал от, правосудия в надежде навсегда затеряться в огромном новом мире? Никогда еще пилоту КЭПа не приходилось сталкиваться с таким пассажиром. Среди тех немногих, кто пробирался на корабль, бывали люди низкие и эгоистичные, жестокие и опасные, но никогда еще на борту КЭПа не было голубоглазой улыбающейся девушки, готовой уплатить штраф и выполнять любую работу только для того, чтобы увидеть брата.

Он повернулся к пульту управления и нажал кнопку, вызывая “Звездную Пыль”. Это было бесполезно, но он должен был испробовать все средства. Нельзя было схватить ее и толкнуть в люк, как поступил бы пилот, будь “пассажир” мужчиной. До тех пор пока КЭП тормозился силой тяготения, отсрочка была неопасной. Из коммуникатора раздался голос:

— Слушает “Звездная Пыль”. Сообщите опознавательные и докладывайте.

— Бартон. КЭП 34ГII. Экстренно. Вызываю командира корабля Делхарта.

Послышалось слабое нестройное гудение. Вызов проходил через соответствующие каналы.

Девушка молча наблюдала за ним. Она больше не улыбалась.

— Вы хотите, чтобы они вернулись за мной? — спросила она.

Коммуникатор щелкнул, и далекий голос сказал:

— Командир, вас вызывает КЭП.

— Они вернутся за мной? — еще раз спросила она. — И я не смогу увидеть брата?

— Бартон! — раздался резкий голос Делхарта. — Что за срочность?

— Пассажир.

— Пассажир? — в вопросе прозвучало удивление. — Тогда почему срочный вызов? Вы его обнаружили вовремя, непосредственной опасности нет. Вам надо связаться с Бюро корабельной информации, чтобы они оповестили ближайших родственников.

— Пассажир еще на борту, и обстоятельства не совсем обычные…

— Необычные? — перебил его командир. В его голосе ясно слышалось нетерпение. — Вы отлично знаете, что у вас мало горючего. И вам не хуже, чем мне, известен закон: “Каждый пассажир, обнаруженный во время полета на КЭПе, подлежит немедленному уничтожению”.

Бартон услышал, как вскрикнула девушка.

— Этот пассажир — девушка.

— Что?!

— Она хотела повидаться с братом. Это — еще совсем ребенок. Она не представляла себе, что делает.

— Понятно, — голос стал мягче. — И вы меня вызвали, надеясь, что я смогу вам чем-нибудь помочь? — Не дожидаясь ответа, он продолжал: — Мне очень жаль, Бартон, но я не в силах ничего сделать. Звездолет не может отклониться от графика. От этого зависят жизни слишком многих людей. Я чувствую то же, что и вы, но я не в состоянии что-либо изменить, как и вы. Выполняйте свой долг. Соединяю вас с Бюро информации.

Голос в коммуникаторе замолк. Оттуда доносилось лишь легкое потрескивание. Бартон повернулся к девушке. Она сидела, подавшись вперед, и смотрела на него испуганными, широко раскрытыми глазами.

— О чем он говорил? Что вы должны сделать? Уничтожить? Что он имел в виду? Этого не может быть!

Оставалось мало времени, и он не мог ей лгать.

— Он сказал то, что следовало.

— Нет!

Девушка отпрянула от него, как будто он собирался ее ударить. Она подняла руку, словно желая отстранить то страшное, что надвигалось на нее.

— Однако это так.

— Нет! Этого не может быть. Вы не в своем уме. Что вы говорите!

— Мне очень жаль, — он старался говорить с ней как можно мягче. — Мне следовало сказать вам раньше, но я хотел сделать все, что в моих силах. Я вызвал “Звездную Пыль”. Вы слышали, что сказал командир?

— Это невозможно. Если вы выбросите меня за борт, я умру.

— Да.

Она ловила его взгляд, стараясь прочесть в нем правду, и недоверие в ее глазах сменилось ужасом. Она прижалась к стене, маленькая и беззащитная, как мягкая тряпичная кукла. Казалось, в ней угасла последняя искорка надежды.

— И вы собираетесь это сделать? Вы хотите меня убить?

— Мне очень жаль, — сказал он. — Вы даже не представляете себе, как мне вас жаль. Но так должно быть, и никто во всей вселенной не в силах что-либо изменить.

— Вызываю КЭП, — раздался металлический голос в коммуникаторе. — Говорит Бюро информации. Дайте опознавательные данные.

Бартон встал с кресла и подошел к девушке. Она судорожно вцепилась в край своего сиденья. Лицо, поднятое к нему, было совершенно белым под густой шапкой каштановых волос. Тем резче выделялась на нем ярко-красная полоса губной помады.

— Уже?

— Мне нужен ваш опознавательный жетон, — сказал он.

Она разжала руки и нащупала дрожащими пальцами висевшую у нее на шее цепочку, к которой был прикреплен маленький пластмассовый диск. Пилот помог ей снять диск и вернулся на свое место.

— Сообщаю данные. Опознавательный номер Т837…

— Одну минуту, — прервал его голос. — На серой карточке?

— Да.

— Время исполнения приговора?

— Я сообщу вам позже.

— Позже? Это не по форме. Сначала требуется точное время смерти…

Он с огромным трудом заставил свой голос не дрогнуть.

— Тогда пусть будет не по форме. Сначала запишите остальные данные. Пассажир — девушка, и она все слышит. Вы это можете понять?

Наступила тишина. Затем голос сказал:

— Простите. Продолжайте.

Он начал читать очень медленно, чтобы дать ей возможность оправиться от первого чувства ужаса и постепенно свыкнуться с неизбежностью.

— Номер Т8374 тире 54. Имя — Мэрилин Ли Кросс. Пол — женский. Родилась 7 июля 2160 г. (“Ей только восемнадцать”, — пронеслось у него в голове). Рост — 5 футов 3 дюйма. Вес — 110 фунтов.

Казалось странным, что такого маленького веса было достаточно, чтобы сокрушить целый корабль.

— Волосы — каштановые. Глаза — голубые. Телосложение — хрупкое. Группа крови — 0. (“Господи, кому нужны эти сведения”, — подумал он.) Пункт назначения — Порт-Сити, Мимир.

Он кончил и сказал:

— Я вас вызову позже.

Затем снова повернулся к девушке. Она прижалась к стене и смотрела на него каким-то зачарованным взглядом.

— Они хотят, чтобы вы убили меня? Вы все ждете моей смерти?

В ее голосе исчезло напряжение, и она говорила, как испуганный и смущенный ребенок.

— Все хотят меня убить, а я ничего не сделала. Я никому не причинила зла. Я только хотела увидеть брата.

— Все не так, как вы думаете, совсем не так, — сказал он. — Никто не хочет вас убивать. И никто не допустил бы этого, если бы это зависело от людей.

— Но тогда почему все так? Я не понимаю.

Он объяснил ей создавшееся положение. Она долго молчала, а когда наконец заговорила, в ее глазах уже не было ужаса.

— Значит, все это только потому, что у вас мало топлива?

— Да.

— И я должна умереть, чтобы не погибли еще семь человек?

— Именно так.

— И никто не хочет моей смерти?

— Никто.

— Тогда, может быть… Вы уверены, что ничего нельзя сделать? Неужели люди не спасли бы меня?

— Все с радостью помогли бы вам, но никто ничего не в состоянии сделать. Все что я мог — это вызвать “Звездную Пыль”.

— А она не вернется, понимаю. Но, может быть, есть другие звездолеты? Неужели нет никакой надежды?

Она наклонилась вперед, с волнением ожидая его ответа.

— Нет.

Слово упало, как холодный камень. Она снова откинулась к стене, глаза ее потухли.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Да. На расстоянии сорока световых лет нет ни одного корабля, и никто ничего не может изменить.

Она опустила глаза и начала нервно перебирать складки платья. Постепенно она свыкнется с мыслью о своей страшной судьбе. Но на это нужно время, а его у нее очень мало. Сколько же его осталось?

На КЭПе не было установки, охлаждающей корпус. Поэтому необходимо было уменьшить скорость до среднего уровня, прежде чем корабль войдет в атмосферу. А сейчас они приближались к месту назначения со скоростью, превышающей установленную для них счетными машинами. Вот-вот должен был наступить критический момент, когда придется возобновить торможение, и тогда вес девушки станет очень важным фактором, который не учли счетные машины при определении количества топлива. Когда начнется торможение, она должна будет покинуть корабль. Иного выхода не было.

— Сколько я могу еще здесь оставаться?

Бартон невольно вздрогнул: этот вопрос прозвучал как эхо его собственных мыслей. Сколько? Он и сам не знал. Это было известно только счетным машинам. Каждый КЭП получал ничтожное количество дополнительного горючего на случай неблагоприятных условий полета. Все сведения, касающиеся курса корабля, хранили запоминающие элементы вычислительных машин. Эти данные нельзя было изменить. Можно было только сообщить счетным машинам новые данные — вес девушки и точное время, когда он уменьшил торможение.

Не успел он вызвать “Звездную Пыль”, как из коммуникатора раздался голос командира:

— Бартон, Бюро информации сообщило, что вы не закончили рапорт. Вы уменьшили торможение?

Командир уже догадался.

— Я торможу при одной десятой силы притяжения, — ответил он. — Уменьшил торможение в семнадцать пятнадцать, а вес — сто десять. Мне бы хотелось оставаться на одной десятой, пока позволяют счетные машины. Вы сможете сделать расчет?

Пилоту КЭПа строго запрещалось во время полета вносить какие бы то ни было изменения в курс, вычисленный для него счетными машинами, но командир даже не напомнил ему об этом. Делхарт никогда не был бы назначен командиром космического корабля, если бы не умел быстро разбираться в обстановке и не знал хорошо людей. Поэтому он только сказал:

— Я передаю сведения счетным машинам.

Коммуникатор умолк. Пилот и девушка ждали. Счетные машины должны были ответить немедленно. Новые данные вкладывались в стальную пасть первого элемента, и электрические импульсы проходили через сложную цепь. Время от времени щелкало реле, поворачивался крошечный зубец. Электрические импульсы безошибочно находили ответ. Невидимые, они с убийственной точностью решают сейчас, сколько осталось жить девушке, сидящей напротив пилота. Пять маленьких металлических сегментов на втором элементе двигались один за другим, соприкасаясь с лентой, смазанной краской, а затем другая стальная паст выбрасывала листок с ответом.

Хронометр на распределительной доске показывал 18.10, когда снова раздался голос командира:

— Вы должны возобновить торможение в 19.10.

Девушка взглянула на хронометр и тут же отвела взгляд.

— Это — оставшееся время? — спросила она. Бартон молча кивнул, и она опять опустила глаза.

— Запишите исправления в курсе, — сказал командир. — При обычных обстоятельствах я не допустил бы ничего подобного, но я понимаю ваше положение. Вы не должны отклоняться от этих инструкций. В 19.10 представьте рапорт.

Незнакомый технический служащий продиктовал Бартону новые сведения, и тот записал их на бумажной ленте, прикрепленной к краю пульта управления. Он знал, что при сближении с атмосферой ускорение достигнет такой величины, при которой сто десять фунтов превратятся в пятьсот пятьдесят. Техник кончил читать. Бартон коротко поблагодарил и прервал связь. После минутного колебания он выключил коммуникатор. Хронометр показал 18.13. До 19.10 оставался почти час. Ему было бы неприятно, если бы кто-нибудь услышал то, что скажет девушка в этот последний час. Он начал медленно проверять показания приборов.

Было уже 18.20, когда девушка пошевелилась.

— Это — единственный выход? — спросила она.

Он повернулся к ней.

— Теперь вы понимаете? Никто не допустил бы этого, если бы можно было хоть что-то изменить.

— Я понимаю, — произнесла она. Лицо ее уже не было бледным, и помада теперь не выделялась так резко. — Я не имела представления о том, что делала, когда пряталась на этом корабле. Теперь я должна за это расплачиваться.

Она нарушила закон, установленный людьми, — “не входить”, и это повлекло за собой нарушение физического закона: количество топлива h, обеспечивающее доставку КЭПа с массой m к месту назначения, окажется недостаточным, если масса будет m + х.

КЭП подчинялся только физическим законам, а их не могли изменить даже горы человеческого сочувствия.

— Я боюсь. Я не хочу умирать. Я хочу жить, но никто ничего не делает, чтобы спасти меня. Никого не трогает, что я умру.

— Трогает, — сказал он, — и меня, и командира, и служащего из Бюро информации. Всех нас это волнует, и каждый сделал то немногое, что было в его силах. А больше мы ничего сделать не можем.

— Я еще могу понять, что не хватает топлива, — с тоской произнесла она, словно не слыша его последних слов. — Но почему я должна умереть из-за этого? Одна я…

Она не могла примириться с этой мыслью. Никогда раньше она не знала, что такое опасность смерти, ничего не знала о мирах, где человеческая жизнь была хрупкой и эфемерной, как морская пена, разбивающаяся о скалистый берег. Она жила на доброй старой Земле, в спокойном и дружелюбном мире, где люди имели право быть юными и легкомысленными и могли смеяться. На Земле жизнь человека ценили и оберегали. Там всегда была уверенность, что наступит завтра. Она пришла из мира мягких ветров, теплого солнца, музыки, лунного света, и ей была неведома суровая и трудная жизнь Границы.

— Как ужасно быстро все это произошло. Еще час назад я летела на Мимир, а теперь “Звездная Пыль” продолжает свой путь без меня, а я должна умереть. Я никогда больше не увижу Джерри и маму с папой. Никогда… ничего… не… увижу.

Он колебался, не зная, как сделать, чтобы она все поняла и не считала себя жертвой жестокой несправедливости. Она мыслила категориями спокойной и безопасной Земли, где не уничтожали красивых девушек На Земле ее призывы о спасении заполнили бы эфир и быстроходные черные дозорные корабли вылетели бы ей на помощь; имя Мэрилин Ли Кросс стало бы известно повсюду, и все было бы сделано для ее спасения. Однако они были не на Земле и здесь не было дозорных кораблей, не было ничего, кроме “Звездной Пыли”, удаляющейся от них со скоростью света.

Никто, никто не сможет ей помочь. Мэрилин Ли Кросс не будет улыбаться с экранов телевизоров. Мэрилин Ли Кросс останется только в навсегда отравленной памяти пилота КЭПа, а имя ее, занесенное на серую карточку, будет передано в один из отделов Бюро корабельной информации.

— Здесь все не так, как на Земле, — сказал он, — и вовсе не потому, что никого не волнует ваша судьба; просто… здесь все не так, как на Земле. Граница необъятна, и вдоль нее, на окраине обитаемых миров, далеко друг от друга, разбросаны колонии и исследовательские партии. На Вудене, например, всего шестнадцать человек, шестнадцать человек на целой планете! Участникам исследовательских партий, топографических отрядов, колонистам постоянно приходится бороться с чуждой для них средой, чтобы проложить дорогу тем, кто последует за ними, но среда не дремлет, и поэтому каждая ошибка оказывается роковой. На протяжении Границы нет надписей, предупреждающих об опасности, и их не будет, пока не проложены пути для новых поколений й не освоены до конца новые миры. До тех пор люди должны будут жестоко расплачиваться за свои ошибки и никто не сможет им помочь.

— Я летела на Мимир и ничего не знала о законах Границы. Меня интересовал только Мимир, и мне казалось, что там безопасно.

— На Мимире — да, но вы покинули корабль, на котором вы летели.

Помолчав, она сказала:

— Все казалось таким заманчивым. На вашем корабле было для меня достаточно места. Я ничего не знала о топливе и о том, что может произойти.

Она замолчала; Бартон отвернулся и стал смотреть на экран телевизора. Он хотел дать ей возможность самой справиться с тяжелым чувством страха, на смену которому должно было прийти спокойное примирение со своей судьбой.

На экране был ясно виден Вуден — шар, окутанный голубой дымкой атмосферы. Он плавал в пространстве на фоне черной бездны, усеянной звездами. Огромная масса Континента Мэннинга опрокинулась в Восточное море, словно гигантские песочные часы. Все еще была видна западная половина Восточного континента. По мере того как планета поворачивалась вокруг оси, справа на Восточный континент надвигалась узкая полоса тени. Еще час назад на экране был виден весь континент, а теперь тысячи миль скрылись в тени и двигались навстречу ночи на другом конце планеты. Темно-синее пятно, озеро Лотоса, приближалось к полосе тени. Где-то там, недалеко от его южного берега, находился лагерь Группы Два. Скоро должна была наступить ночь, и тогда вращение Вудена отодвинет лагерь за пределы зоны, доступной для рации КЭПа.

Оставалось мало времени, и Бартон не знал, успеет ли она поговорить с братом. Если нет, это, может быть, лучше для них обоих, но он не хотел решать за нее.

Он нажал кнопку, и на экране появилась сетка. Зная точный диаметр планеты, он определил расстояние, которое оставалось пройти, пока южная точка озера Лотоса не попадет в сферу радиосигналов. Что-то около пятисот миль. Это — тринадцать минут. Хронометр показывал 18.30. Даже учитывая возможные ошибки в вычислениях, вращение планеты оборвет голос ее брата не раньше чем в 19.05.

Слева уже показался край Западного континента. За пять тысяч миль от него лежал берег Западного моря, на котором находился лагерь Группы Два. Именно отсюда, со стороны моря, налетел ураган, который обрушился на лагерь и уничтожил половину зданий, включая и склад с медицинским оборудованием. Это была слепая стихия, которая подчинялась только законам природы.

Люди могли познать эти законы, но не в человеческой власти было их переделать. Длина окружности равна 2(R, и с этим ничего не поделаешь. Соединение химических веществ А и В при условии С неизменно вызывает реакцию D. Закон тяготения представляет собой неумолимое уравнение, и он не делает различия между падающим листом и двойными звездами. Атомная энергия приводит в движение космические корабли, уносящие людей к звездам, и она же может разрушить мир. Законы природы были реальной силой, и вселенная двигалась, управляемая ими. Здесь, на границе обитаемых миров, силы природы были обнажены и иногда они уничтожали тех, кто прокладывал путь с Земли. Эти силы были глухи и слепы, и люди давно поняли, что проклинать их бесполезно. Они поняли, что ждать от них пощады нелепо. Звезды Галактики совершали свое бесконечное движение уже четыре миллиарда лет под действием законов, не ведающих ни ненависти, ни сострадания. Люди Границы хорошо это знали. Но как было понять девушке, пришедшей с Земли, что количество топлива h не гарантирует доставку КЭПа к месту назначения, если масса его равняется m + х!

Для брата, для родителей, для самой себя она была милой восемнадцатилетней девушкой. Но для законов природы она была просто х, нежелательным слагаемым в неумолимом уравнении.

— Можно мне написать письмо? — спросила она. — Я хочу написать маме и папе. И потом, мне бы очень хотелось поговорить с Джерри. Вы разрешите мне поговорить с ним?

— Сейчас попытаюсь найти его.

Он включил радиопередатчик, нажал сигнальную кнопку и тут же услышал голос:

— Хэлло! Как там дела у ваших ребят? КЭП вышел?

— Это не Группа Один. Это КЭП, — сказал он. — Джерри Кросс у вас?

— Джерри? Он вылетел на геликоптере с двумя сотрудниками и еще не вернулся. Солнце уже садится. Он скоро должен быть, самое большее — через час.

— Вы не можете соединить меня с его геликоптером?

— Там не работает приемник. У нас нет запасных частей. У вас срочное дело? Что-нибудь случилось?

— Да, он очень нужен. Когда он вернется, пусть тут же вызовет меня.

— Хорошо, я передам. Я пошлю одного из наших ребят с машиной встретить его на посадочном поле. Может еще что-нибудь нужно?

— Нет. Спасибо. Поскорее разыщите его и вызовите меня.

Он почти до отказа повернул регулятор, затем отрезал кусок бумаги от ленты, прикрепленной к пульту. Оторвав от него полоску со сведениями, которые были получены со “Звездной Пыли”, он протянул девушке бумагу и карандаш.

— Я, пожалуй, напишу Джерри тоже, — сказала она, беря листок. — Он может не успеть вернуться в лагерь.

Она начала писать. Пальцы ее дрожали. Бартон повернулся к экрану и уставился на него невидящими главами.

Одинокий, беззащитный ребенок. Она хотела сказать своим близким последнее прости. Излить им свою душу, сказать, что она их любит, утешить их и объяснить, что все это произошло случайно и никто не виноват. Она, наверно, писала им, что ей совсем не страшно. Это была ложь, смелая ложь, которая заставит их сердца сжаться еще сильнее.

Ее брат — обитатель Границы, и он поймет. Он не станет ненавидеть пилота КЭПа за то, что погибла сестра. Он знает, что пилот ничего не мог сделать. Это не смягчит удара, но он поймет. Но отец и мать никогда не поймут. Они люди Земли и никогда не жили там, где жизнь отделяет от смерти линия, такая тонкая, что она обрывается при малейшей неосторожности. Что они будут думать о неизвестном пилоте, отправившем на смерть их дочь? Они возненавидят его холодной, упорной ненавистью. Впрочем, какое это имеет значение? Он никогда не встретится с ними, никогда не увидит их. У него останутся только воспоминания да еще ночи, когда голубоглазая девушка в летних туфельках будет снова появляться и умирать в его снах.

Хронометр показывал 18.37, когда она сложила листок вчетверо и написала на нем адрес. Затем она принялась за второе письмо. Она дважды смотрела на хронометр, как будто боялась, что черная стрелка достигнет роковой цифры прежде, чем она успеет кончить. Было уже 18.45, когда она, надписав адрес, отдала ему оба письма.

— Вы проследите, чтобы их запечатали и отправили?

— Конечно.

Он взял письма и вложил их в карман своей серой форменной куртки,

— Наверно, их можно будет отправить только со случайным звездолетом? Они уже будут все знать? Ведь со “Звездной Пыли” им сразу сообщат? — спросила она.

Он кивнул, Она продолжала:

— Все равно мне хочется, чтобы письма дошли. Это очень важно — и для них и для меня.

— Понимаю. Я позабочусь, чтобы все было в порядке. Она снова взглянула на часы, затем на него.

— Они идут все быстрее и быстрее.

Он промолчал. Девушка спросила:

— Как вы думаете, Джерри успеет вернуться?

— По-моему, да.

Она нервно крутила карандаш.

— Я надеюсь, что он вернется. Мне очень плохо. Мне бы хотелось услышать его голос, и тогда, может быть, я бы не чувствовала себя такой одинокой. Я трусиха и ничего не могу с собой поделать.

— Нет, — сказал он, — вам страшно, но это не трусость.

— А разве это не одно и то же?

Он покачал головой.

— Я чувствую себя очень одинокой. Я никогда не испытывала ничего подобного. Всегда вокруг меня были люди — папа, мама, друзья. У меня было много друзей, и они устроили вечеринку в честь моего отъезда.

Она вспоминала друзей, музыку, веселье — а на экране озеро Лотоса входило в тень.

— А с Джерри могло бы так случиться? — спросила она. — Если бы он совершил ошибку, он тоже должен был бы умереть вот так, как я, совсем один, и никто бы ему не помог?

— Это могло случиться со всеми, и так будет всегда, пока существует Граница.

— Джерри ничего нам об этом не рассказывал. Он всегда говорил, что здесь хорошо платят, и посылал домой деньги. Он ничего нам больше не говорил.

— Разве он вам не говорил, какая у него опасная работа?

— Мы не придавали значения его словам. Мы просто не понимали. Жизнь на Границе мне всегда представлялась заманчивой и интересной, как в кино.

Она улыбнулась.

— Только на самом деле все это не так. Совсем не так. Оказывается, не всегда можно пойти домой после окончания сеанса.

— В том-то и дело, — сказал он.

Ее взгляд скользнул от хронометра к дверце люка. Затем она посмотрела на карандаш и листок бумаги, которые все еще держала в руках. Она переменила позу, положила карандаш и бумагу рядом с собой на стенд и вытянула ноги. Он впервые заметил, что ее туфельки были сделаны из какого-то дешевого заменителя кожи. Блестящие металлические пряжки на, них были украшены цветными стеклышками, которые он вначале принял за драгоценные камни. Она, должно быть, не кончила средней школы и поступила на курсы, чтобы скорее начать зарабатывать и помочь брату обеспечить родителей. Ее вещи и деньги, оставшиеся на “Звездной Пыли”, будут переданы родителям. Наверно, они занимают немного места.

— Вам не кажется, что здесь холодно? — вдруг робко спросила она.

Он удивленно посмотрел на нее. Температура в рубке была нормальная, но он сказал:

— Да, здесь холоднее, чем должно быть.

— Мне бы хотелось, чтобы Джерри успел вернуться. Вы и вправду думаете, что он вернется, или вы сказали это, чтобы успокоить меня?

— Я думаю, что он успеет. Они ждут его.

На экране озеро Лотоса совсем вошло в тень. Только на западе была видна узенькая голубая полоска. Значит, он неверно рассчитал время, в течение которого она могла говорить с братом. Через несколько минут лагерь уйдет из сферы, доступной для радиосигналов.

— Джерри в той части Вудена, которая в тени, — он указал на экран. — Вращение планеты скоро сделает связь невозможной. Остается немного времени. Если он появится сейчас, то вы еще успеете. Мне бы очень хотелось, чтобы вы успели.

— У него даже меньше времени, чем у меня?

— Боюсь, что да.

— Тогда, — она выпрямилась и посмотрела решительно на люк, — тогда я прыгну, как только Джерри уйдет из сферы связи. Я не хочу больше ждать. Мне нечего ждать.

Он опять промолчал.

— А может быть, кончить все сразу? Так будет лучше и для меня и для Джерри, а ему все расскажут потом.

“Она ждет, чтобы я не согласился с ней”, — подумал Бартон.

Поэтому он сказал:

— Ему будет тяжело, когда он узнает, что вы его не дождались.

— Уже совсем темно там, где он, и впереди у него длинная ночь, а мама и папа не знают, что я никогда не вернусь. Я им обещала, что скоро, скоро вернусь. Им всем будет тяжело, всем, кого я люблю. А мне бы не хотелось им делать больно. Но ведь я не нарочно.

— Это не ваша вина, — сказал он. — Вы ни в чем не виноваты. Они все узнают и поймут.

— Сначала я боялась умереть, трусила и думала только о себе. Теперь я понимаю, как я была эгоистична. Самое страшное не в том, что умрешь, а в том, что никогда больше никого не увидишь, не сможешь сказать родным, как ты им благодарна за жертвы, которые они приносили, чтобы сделать счастливее твою жизнь. Мне бы хотелось им сказать, что я понимаю, как много они для меня сделали, и что я очень сильно их люблю. Я никогда этого им не говорила. Когда ты молод и перед тобой вся жизнь, как-то не приходит в голову говорить о таких вещах, да и боишься, что все это будет звучать глупо и сентиментально. Только теперь, когда приходится умирать, на все начинаешь смотреть другими глазами, и становится нестерпимо грустно от того, что не сказала им всего, что могла бы сказать. Я жалею сейчас обо всех мелких огорчениях, которые я им причиняла. Я хочу, чтобы они помнили только о том, что я любила их сильнее, чем они думают.

— Вам не нужно этого им говорить. Они это знают.

— Вы в этом уверены? — спросила она его. — Откуда вы знаете? Ведь вы не знакомы с ними.

— Куда бы вы ни поехали, человеческие сердца повсюду одинаковы.

— И они узнают то, что мне бы хотелось им сказать? Узнают, что я их люблю?

— Они всегда это знали лучше, чем вы можете выразить словами.

— Я помню все, что они делали для меня, помню все мелочи. Ведь они теперь имеют для меня такое значение! Когда мне исполнилось шестнадцать, Джерри прислал мне браслет из огненно-красных рубинов. Браслет был очень красивый и стоил ему почти месячного заработка. А еще лучше я помню ту ночь, когда мой котенок убежал на улицу и там погиб. Мне тогда было лет семь. Джерри обнимал меня, утирал слезы и уговаривал не плакать. Он сказал, что Флосси вышла ненадолго, чтобы купить новую шубку, и что к утру она уже будет ждать меня у кровати. Я ему поверила и легла спать. Я сразу же заснула, и мне снилось, что котенок вернулся. А наутро, когда я проснулась, Флосси сидела у кровати в новой белой шубке, точно как сказал Джерри. А потом, через много лет, мама рассказала мне, что Джерри ночью поднял с постели владельца магазина подарков и грозился спустить его с лестницы, если он не продаст ему белого котенка. Всегда помнишь о людях по тем мелочам, которые они сделали для тебя.

Помолчав, она сказала:

— Я все равно боюсь. Я не могу ничего с собой поделать, но мне не хочется, чтобы Джерри это почувствовал. Если он вернется вовремя, я буду вести себя так, как будто мне совсем не страшно. И я…

Громкий настойчивый звонок прервал ее.

— Джерри! — Она вскочила на ноги. — Джерри!

Он быстро повернул регулятор и спросил:

— Джерри Кросс?

— Да, — ответил встревоженный голос. — Плохие вести? Что случилось?

Она ответила за Бартона. Она стояла рядом, наклонившись к коммуникатору. Ее маленькая холодная рука лежала у него на плече.

— Хэлло, Джерри! — голос ее только слегка дрожал. — Я хотела видеть тебя.

— Мэрилин! Что ты делаешь на КЭПе?

— Я хотела видеть тебя, — повторила она. — Я хотела видеть тебя и спряталась на этом корабле.

— Ты спряталась на КЭПе?

— Да. Я не знала, чем все это может кончиться.

— Мэрилин! — это был отчаянный крик человека, который теряет последнюю надежду. — Что ты наделала!

— Я… Я… ничего…

Маленькая холодная рука судорожно сжала плечо Бартона.

— Не надо, Джерри, я хотела видеть тебя. Я не хотела огорчать тебя, Джерри!

Что-то теплое капнуло ему на руку. Высвободившись из кресла, он усадил ее и повернул микрофон так, чтобы ей было удобнее.

— Я не хочу делать тебе больно.

Сдерживаемые рыдания душили ее. Брат снова заговорил:

— Не плачь, Мэрилин. — Его голос вдруг стал глубоким и нежным. В нем ясно чувствовалась затаенная боль. — Не плачь, сестренка, ты не должна плакать. Не бойся, родная, хорошо?

— Я… я… — нижняя губа задрожала, и она закусила ее. — Я не хотела плакать. Я только хотела попрощаться с тобой, потому что мне уже пора.

— Конечно, конечно. Ничего не поделаешь, сестренка. — Затем голос изменился. Он быстро и повелительно спросил: — КЭП! Вы запрашивали “Звездную Пыль”? Вы проверили данные счетных машин?

— Час назад я вызывал “Звездную Пыль”. Они не могут вернуться. На расстоянии в сорок световых лет нет ни одного корабля.

— Вы твердо уверены, что все показания счетных машин правильны? Абсолютно уверены?

— Да. Неужели вы думаете, что я мог бы пойти на это, если бы не был абсолютно уверен? Я сделал все что мог.

— Он пытался помочь мне, Джерри. — Ее губы больше не дрожали, но короткие рукава блузки стали совсем мокрыми, так как она все время утирала ими слезы. — Никто не может помочь мне. Я больше не стану плакать. Все будет хорошо с тобой, с папой и мамой. Правда?

— Конечно, конечно. Все в порядке.

Голос становился все слабее. Бартон до конца повернул регулятор.

— Он уходит из радиосферы, — сказал он. — Через минуту голос совсем исчезнет.

— Тебя уже плохо слышно, Джерри! — сказала она. — А я хотела так много сказать тебе. Мы скоро должны проститься. Но, может быть, мы еще когда-нибудь встретимся, Может быть, ты увидишь меня во сне, с растрепанными косичками, как я держу на руках мертвого котенка. Может быть, тебе обо мне напомнит звонкая песня жаворонка, о котором ты мне рассказывал. Может быть, иногда ты будешь просто чувствовать, что я рядом. Думай только так обо мне, Джерри, только так.

Из микрофона донесся приглушенный шепот:

— Только так, Мэрилин. Только так…

— Время истекло, Джерри. Мне пора. До сви…

Она не договорила. Рот искривился. Она с трудом сдерживала слезы. Однако, когда она снова заговорила, ее голос звучал ясно и естественно:

— Прощай, Джерри!

Холодный металл коммуникатора донес последние, едва различимые слова:

— Прощай, сестренка!

Наступила тишина. Девушка сидела неподвижно, как будто все еще прислушиваясь к последним словам брата. Затем повернулась лицом к люку. Бартон поднял черный рычаг. Внутренняя дверца люка отскочила и открыла пустую маленькую камеру. Она медленно направилась к ней. Она шла, высоко подняв голову; каштановые волосы рассыпались по плечам. Маленькие ноги в белых туфельках двигались уверенно и спокойно, стеклянные хрусталики на пряжках загорались огоньками. Он не встал помочь ей. Она ступила в люк и повернулась к нему. Только пульсирующая жилка на шее выдавала, как дико билось ее сердце.

— Я готова, — сказала она.

Он опустил рычаг, и дверца, последний барьер между жизнью и смертью, щелкнула и захлопнулась. Девушка исчезла во мраке. Он поднял красный рычаг. Корабль слегка качнулся, когда из люка вырвался воздух, а затем вернулся в прежнее положение. Он опустил красный рычаг.

С трудом волоча ноги, он побрел к креслу. Добравшись до него, он нажал сигнальную кнопку передатчика и вызвал “Звездную Пыль”.

Было еще рано возобновлять торможение; корабль плавно падал. Тихо мурлыкали двигатели. Белая стрелка прибора, измеряющего температуру в грузовом отсеке, стояла на нуле. Неумолимое уравнение было удовлетворено. Он был один на корабле, где еще ощущалось присутствие девушки, ничего не знавшей о силах, которые убивали, не испытывая ни ненависти, ни злобы. Ему казалось, что она все еще сидит на металлическом стенде рядом с ним, маленькая, испуганная и растерянная, а слова ее, как эхо, звучали у него в ушах:

— Почему я должна умереть? Я не сделала ничего такого, за что меня нужно убивать!

Роберт Хайнлайн

ДОЛГАЯ ВАХТА

“Девять кораблей взметнулись с Лунной Базы. Вскоре восемь из них образовали круг, в центре которого был девятый — самый маленький. Этот строй они сохраняли на всем пути до Земли.

На маленьком корабле виднелась эмблема адмирала, однако на нем не было ни одного живого существа. Это был даже не пассажирский корабль, а радиоуправляемый самолет, предназначенный для радиоактивного груза. В этом рейсе он имел на борту один лишь свинцовый гроб и гейгеровский счетчик, который ни на минуту не утихал”.

(Из передовой статьи “Десять лет спустя”, пленка 38. 17 июня 2009 г. Архивы “Нью-Йорк таймс”).

I

Джонни Далквист выпустил на гейгеровский счетчик струю дыма. Горько усмехнулся и снова выпустил дым. Все его тело было теперь радиоактивно. Даже его дыхание, дым его сигареты могут заставить взвыть гейгеровский счетчик.

Как долго он здесь находится? На Луне время почти не имеет значения. Два дня? Три? Неделю? Он мысленно оглянулся назад: последнее, что он запомнил, был момент, когда его вызвал заместитель начальника, сразу же после утреннего завтрака…

— Разрешите доложить. Лейтенант Далквист. Полковник Тауэрс поднял глаза.

— А, Джон Эзра! Садитесь, Джонни. Сигарету? Джонни сел, заинтригованный и польщенный. Он восхищался полковником Тауэрсом — его выправкой, умением командовать, боевыми заслугами. Сам Джонни не имел боевых заслуг, он был произведен в офицеры после того, как получил степень доктора ядерной физики. Теперь он состоял младшим бомбардиром Лунной Базы.

Полковник заговорил о политике; Джонни это озадачило. Наконец Тауэрс дошел до существа вопроса: небезопасно, сказал он, оставлять в руках политиков руководство миром. Власть должна принадлежать избранной группе. Короче говоря, Лунному Дозору.

Далквиста удивили не столько эти слова, сколько сам факт такого разговора между ним и полковником. Сама по себе мысль Тауэрса казалась разумной. Лига Наций распалась — разве не может случиться то же самое с Организацией Объединенных Наций? А что тогда? Новая мировая война. Но вы ведь знаете, Джонни, как ужасна была бы такая война?

Далквист с этим согласился. Тауэрс был доволен. Он так и сказал, что Джонни понял, о чем идет речь. Старший бомбардир и сам мог бы справиться, но лучше, если в таком деле будут участвовать оба специалиста.

Резким движением Джонни выпрямился.

— Вы действительно собираетесь что-то сделать в этом отношении? — Он полагал, что начальник хотел только побеседовать.

Тауэрс улыбнулся:

— Мы не политики, мы не занимаемся разговорами, мы действуем!

Джонни свистнул.

— Когда это начнется? — спросил он.

Тауэрс щелкнул выключателем. Джонни был ошеломлен, услышав свой собственный голос: то была запись беседы, происходившей в столовой для младших офицеров. Политический спор, в котором, как он вспомнил, ему пришлось участвовать… Это было очень интересно! Но то, что за ним шпионили, его возмутило.

Тауэрс выключил аппарат.

— Мы уже действуем, — сказал он. — Мы знаем, кто надежен, а кто нет. Возьмите Келли… — Он указал рукой на громкоговоритель. — Келли политически неблагонадежен. Вы заметили, что его не было за завтраком?

— О! Я думал, что он на вахте.

— Для Келли вахты кончились. Успокойтесь, он невредим.

Джонни немного подумал.

— А в каком списке значусь я? — спросил он. — Я надежен или ненадежен?

— Рядом с вашим именем стоит знак вопроса. Но я все время говорил, что на вас можно положиться. — На его устах играла покоряющая улыбка. — Вы ведь не предадите меня, Джонни?

Далквист не отвечал; тогда Тауэрс сказал резко:

— Ну, так как же — что вы думаете об этом? Говорите!

— Что ж, по-моему, вы переоценили свои силы. Если это и верно, что Лунная База может держать Землю в своей власти, то сама Лунная База тоже очень удобная мишень. Одна бомба и — бац!

Тауэрс взял со стола радиограмму и протянул ее Джонни; там было: “У меня ваше чистое белье. Зак”.

— Это означает, — сказал Тауэрс, — что все бомбы на “Трюгве Ли” выведены из строя. Мною получены рапорты со всех кораблей, которые могли бы нам угрожать. — Он поднялся. — Подумайте об этом и зайдите ко мне после завтрака. Майору Моргану понадобится ваша помощь, чтобы изменить стабилизацию частот у бомб.

— Стабилизацию частот?

— Разумеется. Чтобы не допустить их срабатывания до того, как они достигнут своих объектов.

— Что? Но ведь вы сказали, что ваша цель — предотвратить войну?

Тауэрс сделал отрицательный жест.

— Не будет никакой войны — всего лишь психологическая демонстрация — один-два незначительных города. Маленькое кровопускание, для того чтобы избежать всеобщей войны. Простая арифметика.

Он положил руку на плечо Джонни.

— Вы ведь не щепетильны, иначе вы не были бы бом-бомбардиром. Смотрите на это как на хирургическую операцию. И подумайте о вашей семье.

Джонни Далквист думал о своей семье.

— Прошу вас, сэр, я хотел бы видеть командующего.

Тауэрс нахмурился.

— Коммодора нельзя видеть. Вы знаете, что я говорю от его имени. Зайдите ко мне после завтрака.

Коммодора действительно нельзя было видеть; коммодор был мертв. Но Джонни этого не знал.

Далквист вернулся в столовую, сел и закурил сигарету. Впрочем, он тут же встал, смял окурок и направился к западной воздушной камере Базы. Там он надел свой космический комбинезон и подошел к часовому.

— Откройте, Смитти!

На лице моряка отразилось удивление.

— Я никого не могу выпустить на поверхность без разрешения полковника Тауэрса, сэр. Разве вы этого не знаете?

— О да! Дайте мне вашу приказную книгу. — Далквист взял книгу, сам выписал себе пропуск и подписал его “по приказу полковника Тауэрса”. — Позвоните начальнику и проверьте, — добавил он.

Часовой прочитал приказ и сунул книгу в карман.

— О нет, лейтенант. Вашего слова достаточно.

— Вам не хочется беспокоить начальника, а? Я вас понимаю.

Джонни вошел в камеру, затворил внутреннюю дверь и подождал, пока оттуда вытянет воздух.

Выйдя на поверхность Луны, он прищурился от яркого света и поспешил на станцию космических ракет: там его ждала машина. Он протиснулся в нее, опустил колпак и нажал пусковую кнопку. Ракетная машина взвилась к холмам, юркнула между ними и выбралась на равнину, усеянную управляемыми ракетами, как именинный пирог свечками. Затем она стремительно нырнула в туннель и помчалась сквозь холмы. Джонни вдруг ощутил щемящую боль в желудке от падения скорости — машина остановилась у подземного склада атомных бомб.

Далквист вылез из машины и включил свой приемник-передатчик. Часовые, стоявшие в космических комбинезонах у входа, взяли винтовки наперевес.

— Доброе утро, Лопец, — сказал Далквист и прошел мимо часового к воздушной камере. Он отворил дверь.

— Эй, — окликнул его часовой, — никто не может входить туда без приказа начальника.

Он опустил ружье, порылся в походной сумке и вытащил какую-то бумагу.

— Читайте, лейтенант!

Далквист отстранил бумагу.

— Я сам составил этот приказ. Это вы читайте его; вы его неправильно поняли.

— Как же так, лейтенант?

Далквист взял у него из рук бумагу, взглянул на нее, затем указал на одну строчку.

— Видите? “За исключением лиц, особо назначенных начальником” — а это бомбардиры, майор Морган и я.

Часовой казался встревоженным.

— Посмотрите в вашем уставе, черт возьми, — продолжал Далквист. — Найдите “особо назначенные” — это в пункте “Помещение для бомб. Безопасность. Процедура…” Не говорите мне, что вы забыли устав в казарме!

— О нет, сэр! Устав при мне.

Часовой сунул руку в сумку. Далквист протянул ему приказ; часовой, после минутного колебания прислонив ружье к бедру, взял в левую руку бумагу, а правой стал искать устав в сумке.

Далквист схватил винтовку и, ударив часового, сбил его с ног. Затем он отшвырнул ружье и проскользнул в воздушную камеру. Захлопывая дверь, он увидел, как часовой с трудом поднялся и схватился за пистолет. Наглухо запирая внешнюю дверь, Джонни почувствовал дрожь в пальцах; в дверь ударила пуля.

Он бросился к внутренней двери, потянул спусковой рычаг, вернулся к внешней и всем своим телом налег на ее ручку. Он сразу почувствовал, что часовой поднимает ее кверху; лейтенант тянул ее вниз. Он едва удерживал ее в условиях измененного веса на Луне. Тем не менее ручка медленно поднималась.

Воздух из бомбового погреба через клапан втягивался в камеру. Далквист ощутил, как космический комбинезон на его теле стал оседать, когда давление в камере начало уравниваться с давлением в комбинезоне. Он перестал напрягаться и позволил часовому поднять ручку двери. Это не имело больше значения: тринадцать тонн воздушного давления держали теперь дверь на прочном запоре.

Внутреннюю дверь, ведущую в бомбовый погреб, Джонни закрепил так, чтобы она не могла захлопнуться. До тех пор пока дверь открыта, камера не будет функционировать: никто не сможет войти.

Перед ним в бомбовом погребе рядами лежали атомные бомбы, по одной для каждой управляемой ракеты, на достаточно большом расстоянии одна от другой, чтобы предупредить малейшую возможность внезапной цепной реакции. Это были самые смертоносные изобретения во всей вселенной, и каждая из них была его детищем. Джонни встал между ними и каждым, кто вздумал бы злоупотреблять ими.

И все же теперь, когда он был уже здесь, у него нет никакого плана, никакого понятия о том, как он сможет использовать свое временное преимущество. Вдруг из громкоговорителя раздался голос: — Эй! Лейтенант! Что тут происходит? Вы сошли с ума?..

Далквист не отвечал. Пусть Лопец стоит там в полной растерянности — тем больше у него останется времени, чтобы принять какое-нибудь решение. Джонни Далквисту понадобится столько минут, сколько он сможет выиграть. Лопец продолжал протестовать. Наконец он замолчал. Джонни упорно преследовал одну цель: любыми средствами не допустить, чтобы бомбы — его бомбы! — были использованы для “демонстрации над незначительными городами”. Но что делать дальше?

Что ж, во всяком случае, Тауэрс не сможет проникнуть через камеру. Джонни будет сидеть здесь хотя бы до второго пришествия!

Не обольщайся, Джон Эзра! Тауэрс сможет проникнуть сюда. Немного взрывчатки под внешнюю дверь — воздух сразу вытянет, и наш мальчик Джонни потонет в крови своих разорвавшихся легких, а бомбы по-прежнему будут лежать невредимыми. Они изготовлены так, чтобы выдержать падение с Луны на Землю; вакуум не нанесет им никакого вреда.

Джонни решил оставаться в своем космическом комбинезоне, взрывное снижение давления ему вовсе не улыбалось. Пожалуй, лучше все-таки умереть от старости.

Или же они могут просверлить дыру, выпустить воздух и открыть дверь, не повредив затвора. Что еще? Тауэрс может также построить новую камеру, за стенами старой. Хотя вряд ли — ведь успех задуманного переворота зависит от быстроты действий. Тауэрс почти наверняка изберет самый быстрый путь — взрыв. И Лопец, вероятно, сейчас уже вызывает Базу. Тауэрсу понадобится пятнадцать минут, чтобы переодеться и прибыть сюда. Здесь он, возможно, еще немного поторгуется, а затем — вжжж! И партия окончена.

Пятнадцать минут…

Через пятнадцать минут бомбы могут попасть в руки заговорщиков; за пятнадцать минут он должен их обезвредить.

Атомная бомба — это всего лишь две или больше частей разъединенного вещества, например плутония: разъединенные, они не более взрывчаты, чем фунт масла; быстро соединенные, они взрываются. Все дело в механизме и в цепной реакции, а также в приспособлении для их включения — точно в нужное время и в нужном месте.

Электрические цепи — “мозг бомбы” — легко разрушить, но саму бомбу разрушить трудно как раз ввиду ее простоты. Джонни решил расколотить “мозг” и сделать это быстро!

У него под рукой были лишь простые инструменты, употребляемые при обращении с бомбами. Кроме бомб, в помещении были еще гейгеровский счетчик, громкоговоритель, приемник-передатчик, телевизионная установка для связи с Базой — и больше ничего. Бомбу, над которой работали, обычно брали в другое место — не из-за опасности взрыва, а чтобы поменьше подвергать персонал радиации. Радиоактивный материал бомб скрыт в “набивке”, в этих бомбах “набивкой” было золото. Оно задерживает альфа- и бета-лучи и в значительной мере смертельную гамма-радиацию, но не нейтроны.

Увертливые, отравляющие нейтроны, выделяемые плутонием, должны вырываться на свободу, в противном случае произойдет цепная реакция и — взрыв. Все помещение было затоплено незримым, почти неуловимым дождем нейтронов. Помещение было нездоровое; по регламенту в нем полагалось оставаться как можно меньше времени.

Гейгеровский счетчик небольшим потрескиванием отмечал “фоновую” радиацию, космические лучи, следы радиоактивности в коре Луны; во всем помещении возникла вторичная радиоактивность, вызванная нейтронами. Свободные нейтроны имеют опасное свойство заражать все, на что они попадают, возбуждая всюду радиоактивность, будь то бетонная стена или человеческое тело. Из этого помещения придется скоро уходить.

Далквист повернул ручку гейгеровского счетчика: аппарат перестал щелкать. При помощи вторичной цепи он выключил влияние “фоновой” радиации на данном уровне. Это еще раз напомнило ему, как опасно здесь оставаться. Он вынул чувствительную пленку; когда он сюда вошел, она была чистой. Теперь самый чувствительный конец пленки уже слегка потемнел. Радиоактивное излучение! Посредине пленку пересекала красная линия. Теоретически если носитель пленки в течение недели подвергается достаточно большой дозе радиации, чтобы затемнить пленку вплоть до этой линии, то он “конченый человек”. Джонни так себе и сказал.

Громоздкий космический комбинезон стал отставать от его тела; следует поторопиться. Кончить дело и сдаться: лучше попасть в тюрьму, чем оставаться в столь “горячем” месте.

Джонни схватил с инструментальной полки молоток и взялся за работу, останавливаясь лишь для того, чтобы выключать телеприемник. Первая бомба доставила ему много хлопот. Он начал разбивать обшивочный лист “мозга”, затем остановился, чтобы превозмочь тягостное чувство: он всю жизнь чтил тонкую аппаратуру.

Собравшись с духом, он размахнулся; звякнуло стекло, металл издал скрежещущий звук. Настроение Джонни изменилось; он начал ощущать постыдное удовольствие от разрушения. Теперь он с энтузиазмом размахивал молотком, раскалывал, разрушал!

Джонни был так поглощен своим делом, что сначала даже не услышал” как его позвали по имени.

— Далквист! Отвечайте! Вы там?

Джонни вытер пот с лица и посмотрел на телевизионный экран. На нем таращил глаза возмущенный Тауэрс.

Тут только Джонни увидел, что он успел уничтожить всего лишь шесть бомб. Неужели они схватят его до того, как он кончит? О нет! Он должен довести это до конца. Выкручивайся, сынок, выкручивайся!

— Да, полковник? Вы меня звали?

— Разумеется, звал! Что все это значит?

— Мне очень жаль, полковник.

Выражение лица Тауэрса стало немного спокойнее.

— Включите ваш экран, Джонни, я вас не вижу. Что это был за шум?

— Экран включен, — соврал Джонни. — Он, вероятно, испортился. Шум? О, сказать правду, полковник, я тут принимаю меры, чтобы никто не мог сюда войти.

После минутного колебания Тауэрс твердо сказал:

— Я могу лишь допустить, что вы больны, и послать вас к врачу. Но я требую, чтобы вы вышли оттуда сейчас же. Это приказ, Джонни.

Джонни медленно проговорил:

— Сейчас я не могу, полковник. Я пришел сюда, чтобы принять решение, и я еще не успел этого сделать. Вы велели зайти к вам после завтрака.

— Я полагал, что вы будете у себя на квартире.

— Да, сэр, но я подумал, что должен стоять на страже у бомб, на тот случай, если я решу, что вы не правы.

— Это не вы должны решать, Джонни. Я ваш начальник. Вы дали присягу повиноваться мне.

— Да, сэр.

Все это лишь потеря времени: полковник, эта старая лиса, может быть, уже послал сюда отряд.

— Но я дал также присягу охранять мир. Не могли бы вы приехать сюда и обсудить это со мной? Я не хотел бы поступить неправильно.

Тауэрс улыбнулся.

— Прекрасная идея, Джонни. Ждите меня там. Я уверен, что вы поймете, в чем тут дело. — Он выключил телепередатчик.

“Ну вот, — сказал про себя Джонни, — надеюсь, вы уверены, что я помешался, коварное вы ничтожество!” Он схватил молоток, стремясь использовать выигранные минуты.

Но он почти сразу остановился: его вдруг осенило, что разрушить “мозг” недостаточно. Запасных “мозгов”, правда, не было, но на складе хранился большой запас нужных материалов, и Морган мог бы срочно изготовить временные цепи управления для бомб. Да и Тауэрс сам мог бы это сделать — правда, не очень искусно, но они все же действовали бы. Ему придется разрушить сами бомбы, и не более чем за десять минут!

Но бомба — это массивный кусок металла, прочно стянутый большим стальным обручем. Он не сможет разрушить бомбы. Во всяком случае, за десять минут.

Проклятье!

Разумеется, тут есть один выход. Он хорошо знал цепи управления и знал также, как их разбивать. Взять хоть вот эту бомбу: если он вынет предохранительный стопор, отключит взрыватель, укоротит задерживающую цепь и выключит предохранительную цепь, затем развинтит то и отобьет это, — он сможет при помощи одной только длинной крепкой проволоки взорвать бомбу.

А там он взорвет и другие, и саму долину — и все полетит прямо в царство небесное!

Так вот, Джонни Далквист, таковы дела!

Все это время Джонни уничтожал бомбы; осталось наконец взорвать последнюю. Готовая к взрыву бомба, казалось, угрожала: она будто притаилась перед прыжком. Он поднялся, весь в поту.

Он спрашивал себя, хватит ли у него мужества на то, чтобы взорвать себя; он не хотел струсить в последнюю минуту и надеялся, что воля его не покинет. Он сунул руку в карман куртки и вынул фотографию Эдит и дочки, “Милая, — сказал он, — если я выберусь отсюда, я никогда больше не буду подвергать себя опасности”. — Он поцеловал фотографию и положил ее обратно в карман. Теперь не оставалось ничего другого, как ждать.

Почему задерживается Тауэрс? Джонни хотел удостовериться, что полковник находится в зоне взрыва. Забавная ситуация — я сижу здесь, готовый поднять его на воздух! Эта мысль развеселила его; она вызывала другую, более приятную: зачем взрывать себя живым?

Был другой способ все уладить — управление “мертвой руки”: приспособить все таким образом, чтобы бомба не взорвалась до тех пор, пока он держит руку на выключателе, или рычаге, или на чем-либо подобном. Тогда, если они взорвут дверь или застрелят его, все полетит к черту!

Все же было бы лучше удержать их угрозой — раньше или позже должна прийти помощь: Джонни был уверен, что большая часть Дозора не участвует в этом отвратительном заговоре. И вот тогда — Джонни торжественно прибывает домой! Какая встреча! Он уйдет в отставку и устроится преподавателем: он выстоял свою вахту.

Все это время Джонни напряженно работал. Сделать электрический замыкатель?.. Нет, слишком мало времени. Он сделает простое механическое сцепление. Но едва только он взялся за это, как громкоговоритель снова окликнул его:

— Джонни!

— Это вы, полковник? — пальцы Джонни продолжали быстро работать.

— Впустите меня.

— Ну нет, полковник, такого уговора не было! — (Что бы найти, черт возьми, что могло бы послужить длинным рычагом?)

— Я войду один, Джонни, даю вам слово. Мы поговорим без свидетелей.

Его слово!

— Мы можем говорить через громкоговоритель, полковник. — Эврика! Вот он — трехфутовый щуп, свисающий с инструментальной полки.

— Джонни, я предупреждаю вас! Впустите меня, или я взорву дверь!

Проволоку! Ему нужна проволока, достаточно длинная и крепкая. Он сорвал со своего комбинезона антенну.

— Вы этого не сделаете, полковник. Это разрушит бомбы.

— Вакуум не повредит бомбам. Бросьте морочить голову.

— Лучше посоветуйтесь с майором Морганом. Вакуум не повредит им, но снижение давления в результате взрыва разрушит все цепи.

Полковник не был специалистом по бомбам; он затих на несколько минут. Джонни продолжал работать. Наконец Тауэрс заговорил:

— Далквист, это была наглая ложь. Я проверил у майора Моргана. Даю вам шестьдесят секунд, чтобы вы надели комбинезон, если он снят. Я намерен взорвать дверь.

— Нет, вы этого не сделаете! — крикнул Джонни. — Вы когда-нибудь слышали о выключателе “мертвой руки”? Теперь надо быстро найти противовес и ремень!

— Что вы имеете в виду?

— Я приспособил номер семнадцатый, чтобы взорвать ее вручную. Но я устроил так, что бомба не взорвется, пока я держусь за ремень, который у меня в руке. Если же со мной что-нибудь случится, все летит в воздух! Вы находитесь примерно в пятидесяти футах от центра взрыва. Подумайте об этом!

На миг наступила тишина.

— Я вам не верю!

— Нет? Спросите Моргана. Он поверит. Он может проверить это на телевизионном экране. — Джонни привязал пояс от своего комбинезона к концу щупа.

— Вы сказали, что ваш экран испорчен.

— Я соврал. Теперь я докажу вам это. Пусть меня вызовет Морган.

Вскоре на экране появилось лицо майора Моргана.

— Лейтенант Далквист?

— Эй, Стинки! Подождите секунду! — С большой осторожностью Далквист сделал последнее соединение, продолжая держать в руке конец щупа. Все так же осторожно он скользнул рукой по ремню и зажал в руке его конец, сел на пол, вытянул руку и включил телевизионный экран. — Вы видите меня, Стинки?

— Я вас вижу, — ответил Морган сухо. — Что это за вздор?

— Маленький сюрприз, который я вам приготовил.

Джонни начал объяснять все — какие цепи он выключил, какие укоротил, как он временно приспособил механическое сцепление, — все в точности, как было на самом деле.

Морган кивнул.

— Но вы нас запугиваете, Далквист. Я уверен, что вы не разъединили цепь “К”. У вас не хватит духу взорвать себя.

Джонни коротко рассмеялся.

— Разумеется, нет. Но в этом вся прелесть. Я не могу взлететь, пока я жив. Если ваш грязный босс, экс-полковник Тауэрс, взорвет дверь, тогда я мертв, но и бомба взорвется. Мне будет все равно, но ему — нет. Скажите ему об этом. — Он выключил передатчик.

Вскоре Тауэрс снова заговорил через громкоговоритель:

— Далквист?

— Я вас слушаю.

— Вам нет никакой надобности губить свою жизнь. Выходите, и вы получите отставку с сохранением полного жалованья. Вы сможете вернуться к вашей семье. Обещаю вам.

Джонни был взбешен.

— Оставьте мою семью в покое!

— Подумайте о них, Далквист.

— Замолчите. Идите назад в вашу дыру. Я чувствую потребность почесаться, и тогда вся эта лавочка обрушится вам на голову.

II

Джонни вздрогнул и выпрямился. Хоть он и задремал, но его рука не отпустила ремня: у него мурашки пробежали по спине, когда он подумал об этом.

Может быть, ему следует обезвредить бомбу и положиться на то, что они не посмеют его вытащить? Но шея изменника Тауэрса уже была в петле, Тауэрс способен рискнуть. Если бы он это сделал и бомба была бы обезврежена, Джонни был бы мертв и Тауэрс завладел бы всеми бомбами. Нет, он уже зашел слишком далеко и ради нескольких минут сна не допустит, чтобы его девочка выросла при милитаристской диктатуре.

Он услышал щелканье гейгеровского счетчика и вспомнил, что пользовался вторичной цепью. Радиоактивность в помещении, наверное, все увеличивается, может быть, еще оттого, что разбиты “мозговые” цепи — ведь приборы, несомненно, радиоактивны; они достаточно долго пробыли в близости к плутонию. Он вынул из кармана контрольную пленку.

Темная зона распространилась в сторону красной черты.

Джонни сунул пленку обратно. “Лучше найди выход из тупика, приятель, — сказал он себе, — или будешь светиться, как циферблат часов на ночном столике!” Это была чистая риторика — зараженная живая ткань не горит, она просто медленно умирает.

Телевизионный экран снова засветился: появилось лицо Тауэрса.

— Далквист? Я хочу поговорить с вами.

— Проваливайте!

— Вы должны согласиться, что не убедили нас.

— Не убедил? Черт, я заставил вас остановиться.

— На время. Я принимаю меры, чтобы достать другие бомбы.

— Вы лжец!

— Но вы меня задерживаете. Я хочу сделать вам предложение.

— Оно меня не интересует.

— Погодите. Когда все это кончится, я буду главой Всемирного правительства. Если вы будете сотрудничать со мной, даже теперь, после всего, что вы натворили, я сделаю вас начальником администрации.

Джонни грубо посоветовал Тауэрсу, что ему следует сделать со своим предложением.

— Не будьте идиотом, — прошипел Тауэрс, — что вы выиграете, если умрете?

— Какой же вы негодяй, Тауэрс! Вы говорили о моей семье. Я лучше хотел бы, чтобы они умерли, чем жили под властью такого копеечного Наполеона, как вы. Ну, теперь уходите — мне надо кое о чем подумать.

Тауэрс выключил телепередатчик.

Джонни снова достал свою пленку Затемненная часть как будто не увеличилась, но настойчиво напоминала, что пора уходить. Он испытывал голод и жажду, — и не мог же он вечно оставаться без сна! Четыре дня потребуется, чтобы прислать корабль с Земли; раньше этого ему нечего ожидать спасения. А он не проживет четырех дней: лишь только затемнение распространится за красную черту, наступит смерть.

Его единственным шансом было разрушить бомбы настолько, чтобы их нельзя было восстановить, и выбраться отсюда до того, как пленка затемнится еще сильнее.

Он подумал обо всех возможных способах, затем взялся за работу. Повесил груз на ремень, привязал к нему шнур. Если Тауэрс взорвет дверь, он дернет ремень, прежде чем умереть.

Существовал простой, хотя и трудный способ разрушить бомбы настолько, чтобы Лунная База не могла их восстановить. Сердцевину бомбы составляли два полушария из плутония, их плоская поверхность была гладко отполирована, чтобы сделать возможным полное соприкосновение; только в таком случае может быть вызвана цепная реакция, от которой зависит атомный взрыв.

Джонни начал разбивать одну бомбу на части.

Ему пришлось отбить четыре массивных выступа, затем расколоть стеклянную оболочку вокруг внутренней аппаратуры. После этого бомба легко распалась. Наконец перед ним лежат два светящихся, гладких как зеркало полушария.

Удар молотком — и одно из них перестало быть столь совершенным… Еще удар, и второе полушарие треснуло, как стекло.

Несколько часов спустя Джонни, смертельно усталый, вернулся к снаряженной бомбе. Заставляя себя оставаться спокойным, он с чрезвычайной осторожностью обезвредил ее. Вскоре два ее серебристых полушария тоже были приведены в негодность. Теперь в погребе больше не осталось ни одной исправной бомбы. А вокруг на полу были разбросаны огромные богатства в виде самого ценного и самого смертоносного металла во всей вселенной.

Джонни посмотрел на эти разрушения. “Скорее в комбинезон и прочь отсюда, сынок!” — проговорил он вслух. — “Интересно, что скажет Тауэрс?”

Он направился к полке, чтобы повесить молоток. Когда он проходил мимо гейгеровского счетчика, тот бешено защелкал. Гейгеровский счетчик вряд ли реагирует на плутоний, но вызванная плутонием радиоактивность на него действует. Джонни посмотрел на молоток, затем поднес его к гейгеровскому счетчику. Счетчик взревел.

Джонни отбросил молоток и поспешил обратно к своему комбинезону.

Когда он поравнялся со счетчиком, тот снова сильно защелкал.

Джонни остановился.

Вытянув руку, Джонни приблизил ее к счетчику. Его щелканье превратилось в рев. Не двигаясь с места, Джонни сунул руку в карман и вытянул свою пленку.

Она была вся черная, из конца в конец.

III

Губительные частицы, проникая в тело человека, быстро достигают костного мозга. Тут уж ничто не поможет- жертва обречена. Нейтроны, излучаемые плутонием, устремляются сквозь тело, ионизируя ткань, превращая атомы в радиоактивные изотопы, разрушают и умертвляют ее. Роковая доза ничтожно мала — массы в десятую часть крупинки столовой соли более чем достаточно, она может проникнуть через ничтожную царапину. Во времена исторического “Манхэттенского проекта” немедленная ампутация рассматривалась как единственно возможный способ оказания первой помощи.

Джонни все это знал, но это уже не тревожило его. Он сидел на полу, курил сигарету и думал. В голове Джонни проносились события его долгой вахты.

Он выпустил струю дыма на счетчик и невесело усмехнулся, услышав, как счетчик ответил усиленным щелканьем. Теперь даже дыхание его было “горячим” — углерод, наверное, превратился в радиоактивный изотоп, карбон 14, и выделяется из его крови, как двуокись углерода. Впрочем, теперь это уже не имеет значения.

Сдаваться больше не было никакого смысла, да ему и не хотелось доставлять Тауэрсу такое удовольствие — он закончит свою вахту именно здесь. Кроме того, пусть они думают, будто одна бомба готова к взрыву, это помешает им захватить сырье, из которого изготовляются бомбы. Это может, в конце концов, сыграть большую роль.

Без удивления он принял тот факт, что не чувствует себя несчастным. Ему было приятно, что он не испытывает более никакой тревоги. Он не ощущал боли и даже не испытывал голода. Физически он чувствовал себя все еще хорошо. В душе его был покой. Он был мертв — он знал, что он уже мертв, но еще некоторое время был в состоянии ходить и дышать, видеть и чувствовать.

Джонни не испытывал тоски. Он не был одинок, его окружали вызванные воображением друзья: полковник Боун, слишком больной, чтобы двигаться, но требующий, чтобы его перевезли через линию фронта; умирающий капитан “Чезапика” все с тем же бессмертным вызовом на устах; Роджер Юнг, всматривающийся в мрак. Они собрались вокруг него в темном бомбовом погребе.

И, разумеется, тут была Эдит. Она была единственная, чье присутствие он ощущал всегда. Джонни хотелось бы более ясно видеть ее лицо. Она сердится? Или она гордится им и довольна?

Она гордится, хотя и несчастна, — теперь он видит ее лучше и даже чувствует прикосновение ее руки.

Он сидел очень тихо. Сигарета догорела, обжигая кончики его пальцев. Он сделал последнюю затяжку, снова выпустив дым прямо на счетчик, и смял окурок. Это была его последняя сигарета. Он собрал несколько окурков, скрутил еще одну из бумажки, найденной в кармане, осторожно закурил ее и уселся поудобнее, ожидая, когда снова покажется Эдит. Он был счастлив.

Он все еще сидел, прижимаясь к корпусу бомбы; последняя его сигарета лежала погасшая возле него, когда вновь ожил громкоговоритель.

— Джонни? Эй, Джонни! Вы меня слышит? Это Келли. Все кончено. Прибыл “Лафайетт”, и Тауэрс пустил себе пулю в лоб. Джонни! Ответьте мне!

…Когда они отворили наружную дверь, первый из вошедших держал впереди себя на длинном шесте гейгеровский счетчик. Он остановился на пороге и быстро попятился назад.

— Эй, начальник, — позвал он. — Лучше достаньте носилки, а заодно уж — и свинцовый гроб…

“…Четыре дня понадобилось маленькому кораблю и его эскорту, чтобы достигнуть Земли. Четыре дня, в продолжение которых все люди на Земле ожидали его прибытия. В течение девяноста шести часов были отменены все обычные телевизионные программы: вместо них передавалась бесконечная панихида: похоронный марш, песня “Возвращаемся на родину”, песни Лунного Дозора.

Девять кораблей приземлились в ракетном порту Чикаго. Гроб с маленького корабля был перенесен на самолет; после этого корабль снова заполнили горючим и взорвали, выбросив его в космос, чтобы он никогда не мог послужить менее возвышенной цели.

Панихида продолжалась, пока самолет направлялся в городок в штате Иллинойс, где родился лейтенант Далквист. Там гроб был поставлен на пьедестал, окруженный барьером, переступать который было небезопасно. В карауле стояла космическая гвардия, винтовки к ноге, с опущенными головами; толпа людей стояла вокруг. А панихида все продолжалась.

Бесчисленные цветы увяли, и прошло много-много времени до того, пока свинцовый гроб заделали в белый мрамор. Такой вы и видите эту могилу сегодня”.

Роберт Хайнлайн

ЛОГИКА ИМПЕРИИ

— Не будь таким сентиментальным болваном, Сэм!

— Сентиментальный я или кет, — упорствовал Сэм, — но, когда я вижу рабство, я понимаю, что это — рабство. А на Венере царит самое настоящее рабство!

Хэмпфри Уингейт фыркнул.

— Просто смешно! Клиенты Компании — служащие, работающие по законным, добровольно заключенным контрактам.

Джонс удивленно поднял брови:

— В самом деле? Что же это за контракт, на основании которого человека бросают в тюрьму, если он уходит с работы?

— Неверно! Каждый рабочий имеет право уволиться после обычного двухнедельного предупреждения, — уж мне ли не знать! Я…

— Да, да, — устало согласился Джонс. — Ты юрист. Тебе все известно насчет контрактов. Но дело в том, глупый ты человек, что все это — только юридическая видимость. Свободный контракт — великолепно! А то, о чем говорю я, — факты, а не казуистика. Мне безразлично, что написано в контракте, но фактически люди там — рабы!

Уингейт осушил свой бокал и поставил его на стол.

— Так что я, по-твоему, круглый дурак? Ну что ж, я скажу тебе, Сэм Хоустон Джонс, кто ты такой: обыкновенный салонный болтун! Тебе никогда в жизни не приходилось зарабатывать на хлеб, и ты находишь просто ужасным, что другому приходится это делать. Нет, погоди минутку, — продолжал он, увидев, что Джонс порывается что-то сказать, — послушай меня. Клиенты Компании на Венере гораздо лучше устроены, чем большинство людей их класса здесь, на Земле. Им обеспечены работа, питание, жилье. Если они заболевают, им оказывается медицинская помощь. Но беда в том, что эти люди не хотят работать…

— А кто хочет работать?

— Не будь смешным. Если бы они не были связаны довольно жестким контрактом, ничто не помешало бы им бросить хорошую работу, как только она им надоест, и потребовать от Компании бесплатного проезда обратно на Землю. Так вот, хоть это и не приходит тебе в голову, в твою благородную, свободолюбивую, милосердную голову, но Компания имеет обязательства по отношению к своим акционерам — к тебе, в частности! — и не может позволить себе гонять туда и обратно межпланетный транспорт для людей, считающих, что мир обязан их содержать.

— Ты убил меня своим сарказмом, дружище, — проговорил Джонс, сделав гримасу. — Я стыжусь того, что я акционер.

— Тогда почему же ты не продашь свои акции?

На лице Джонса отразилось негодование.

— Какое же это разрешение вопроса? Ты думаешь, что, спустив свои акции, я могу снять с себя ответственность за то, что мне известно о Венере?

— Да ну их к черту! — воскликнул Уингейт. — Пей!

— Ладно, — согласился Джонс. Это был его первый вечер после возвращения из учебного полета в качестве офицера запаса; теперь надо было наверстывать упущенное. Скверно, подумал Уингейт, что этот полет привел его именно на Венеру…

“Вставайте! Вставайте! Поднимайтесь! Поднимайтесь, бездельники! Выкатывайтесь отсюда! Пошевеливайтесь!”

Уингейту показалось, что этот хриплый голос пропиливает насквозь его больную голову. Едва он открыл глаза, как его ослепил резкий свет, и он тут же зажмурился. Но голос не собирался оставлять его в покое: “Десять минут до завтрака, — дребезжал он. — Идите, получайте свой завтрак, не то мы его выкинем!”

Уингейт опять открыл глаза и, напрягая всю силу воли, заставил себя поглядеть вокруг. На уровне его глаз двигались ноги, большей частью в обмотках, хотя некоторые были босые — то была отталкивающая, обросшая волосами нагота. Неразбериха мужских голосов, в которой он мог уловить отдельные слова, но не фразы, сопровождалась неотвязным аккомпанементом металлических звуков, приглушенных, но проникающих повсюду: шррг, шррг, бомм! Шррг, шррг, бомм! Каждое такое “бомм” ударяло по его трещавшей от боли голове. Но еще сильнее бил по нервам другой шум — беззвучное жужжание и шипение; он не мог определить, откуда идет этот шум.

Воздух был насыщен запахом человеческих тел, скученных на слишком тесном пространстве. Запах не был настолько отчетлив, чтобы назвать его зловонием, и в воздухе было достаточно кислорода; в помещении ощущался теплый, слегка отдающий мускусом запах тел, все еще согретых постелью, — не грязных, но и не свежевымытых. Это было угнетающе и неаппетитно, а в его нынешнем состоянии почти тошнотворно.

Уингейт мало-помалу начал осматриваться: он находился в каком-то помещении, тесно уставленном койками. Оно было полно народу — мужчин, которые вставали, шлепали ногами по полу, одевались. Уингейт лежал на нижней, первой из четырех узких коек, громоздившихся у стены. Сквозь просветы между ног, двигавшихся мимо его лица, он мог видеть такие же этажи коек вдоль стен, от пола до потолка. Кто-то присел на край койки и, натягивая носки, прижался широкой спиной к его ногам. Уингейт подтянул ноги. Незнакомец повернул к нему лицо.

— Я толкнул вас, голубок? Извините. — Затем добродушно добавил: — Лучше выматывайтесь отсюда. Жандарм будет орать, чтобы все койки были подняты. — Он широко зевнул и встал, уже позабыв об Уингейте и его делах.

— Погодите минутку! — быстро окликнул его Уингейт.

— А?

— Где я? В тюрьме?

Незнакомец с беззлобным интересом пристально посмотрел на залитые кровью глаза Уингейта, на его отекшее, неумытое лицо.

— Эх, парень-парень, вы, видно, здорово влопались, пропив свои подъемные!

— Подъемные? О чем вы, черт возьми, толкуете?

— Вот еще, господи! Вы что, не знаете, где находитесь?

— Нет.

— Да ведь… — у него, казалось, не было большой охоты говорить о вещах, само собой разумеющихся, однако по лицу Уингейта видно было, что тот действительно ничего не знает. — Что ж, вы на “Вечерней Звезде” летите на Венеру.

Несколько минут спустя незнакомец тронул его за рукав.

— Не огорчайтесь так, голубок. Право же, не стоит так волноваться.

Уингейт отнял руки от лица и прижал их к вискам.

— Не может быть, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к кому-либо другому, — не может быть…

— Да бросьте! Пойдемте, возьмете свой завтрак.

— Я не хочу есть.

— Пустяки. Я понимаю, что с вами происходит… Со мной тоже так бывало. Все же поесть надо.

Подошедший жандарм разрешил спор, ткнув Уингейта дубинкой в бок.

— Что здесь, по-вашему, лазарет или салон первого класса? Поднимите-ка койки на крюки!

— Потише, начальник, — примирительно сказал новый знакомый Уингейта, — нашему приятелю сегодня не по себе.

Он одной рукой стащил Уингейта с койки и поставил на ноги, а другой поднял койку вверх, плотно прижав ее к стене; крюки щелкнули, и койка закрепилась вдоль стены.

— Ему будет еще больше не по себе, если он вздумает нарушать заведенный порядок, — предупредил унтер-офицер и прошел дальше,

Уингейт неподвижно стоял босиком на плитах холодного пола; его охватило ощущение беспомощности и нерешительности, которое усиливалось оттого, что он был в одном нижнем белье. Его покровитель внимательно разглядывал эту жалкую фигуру.

— Вы забыли свой мешок. Вот… — Он просунул руку в углубление между нижней койкой и стеной и вытащил оттуда плоский пакет из прозрачной пластмассы. Сломав печать, он вынул содержимое — рабочий комбинезон из грубой бумажной ткани. Благодарный Уингейт надел его. — После завтрака добейтесь у надсмотрщика пары башмаков, — добавил его новый друг. — А сейчас нам надо поесть.

Когда они подходили к камбузу, последний из очереди как раз отошел от окошка и оно захлопнулось. Товарищ Уингейта застучал в него кулаком:

— Откройте!

Окошко с шумом распахнулось.

— Добавок нет! — изрекла появившаяся в просвете физиономия.

Незнакомец просунул в окошко руку, чтобы оно снова не захлопнулось.

— Мы не хотим добавки, друг, — сказал он, — мы еще не начинали.

— Почему же вы, черт подери, не можете являться вовремя? — заворчал человек в камбузе. Все же он кинул на широкий подоконник два порционных пакета. Рослый товарищ Уингейта передал ему один пакет и присел прямо на полу, прислонясь спиной к переборке камбуза.

— Как вас зовут, голубок? — спросил он, раскрывая свой картонный пакет. — Меня — Хартли, Сэтчел Хартли.

— А меня Хэмпфри Уингейт.

— Ладно, Хэмп. Рад с вами познакомиться. Так вот, что это за спектакль вы мне тут устроили? — Он подхватил ложкой огромной кусок яичницы и отпил глоток сладкого кофе из уголка бумажного пакетика.

— Да меня, наверно, напоили и втащили на корабль, — сказал Уингейт, и лицо его исказилось от тревоги. Он попытался выпить кофе, подражая Хартли, но коричневая жидкость вылилась ему на лицо.

— Эй, это не дело! — воскликнул Хартли. — Суньте уголок в рот и не нажимайте, а только сосите. Вот так! — Он продемонстрировал свой метод. — Ваша теория звучит для меня не очень убедительно. Компании не приходится вербовать людей обманным путем, когда целые толпы ждут очереди, чтобы завербоваться. Что же случилось? Вы не можете вспомнить?

Уингейт попытался это сделать.

— Последнее, что я помню, — проговорил он, — это инцидент с жиропилотом из-за проездной платы.

Хартли кивнул.

— Они всегда мошенничают. Вы полагаете, он вас оглушил?

— Ну нет… вряд ли. Я как будто чувствую себя недурно, если бы не проклятое похмелье…

— Пройдет. Можете быть довольны, что “Вечерняя Звезда” корабль с большой силой тяжести, а не траекторная штука. А то бы вы были по-настоящему больны, уж поверьте мне.

— Что это значит?

— А то, что на этом корабле регулируют скорость полета. Им приходится это делать, потому что это пассажирский корабль. Если бы нас послали на транспортном, было бы совсем другое дело. Вами просто-напросто выстреливают, и вы летите по траектории без тяжести весь остальной путь. Вот там новичкам достается! — Он ухмыльнулся.

Уингейт был не в состоянии распространяться насчет каких-нибудь других тяжких испытаний, кроме тех, что выпали на его долю в данный момент.

— Совершенно не могу себе представить, как я сюда попал, — повторил он. — Вы не думаете, что они могли втащить меня на борт по ошибке, принимая за кого-то другого?

— Не могу сказать. Послушайте, вы не собираетесь кончать свой завтрак?

— Мне хватит.

Хартли воспринял эти слова как приглашение и быстро управился с порцией Уингейта. Потом он встал, скомкал оба картонных пакета и, бросив их в мусоропровод, сказал:

— Что же вы теперь намерены делать?

— Что я намерен делать? — На лице Уингейта появилось выражение решимости. — Я собираюсь отправиться прямо к капитану и потребовать у него объяснений — вот что я намерен делать!

— Я действовал бы осторожнее, Хэмп, — заметил Хартли с сомнением в голосе.

— К черту осторожность! — Уингейт быстро вскочил. — Ох, моя голова!

Чтобы отделаться от лишних хлопот, жандарм направил его к своему начальнику. Хартли ждал вместе с Уингейтом за дверью каюты, чтобы составить ему компанию.

— Вы постарайтесь уладить дело как можно скорее, — посоветовал он.

— Почему?

— Мы через несколько минут остановимся на Луне, чтобы запастись горючим. Эта остановка будет вашим последним шансом выбраться отсюда, если вы, конечно, не захотите идти обратно пешком.

— Я не подумал об этом, — обрадовался Уингейт. — Я считал, что мне при всех условиях придется проделать весь круговой рейс.

— Это было бы вполне возможно; но вы через одну-две недели могли бы захватить на Луне “Утреннюю Звезду”. Если они допустили ошибку, им придется вернуть вас обратно на Землю.

— Это уж я устрою, — с воодушевлением сказал Уингейт. — Я пойду в Луна-Сити прямо в банк и поручу снестись с моим банком, чтобы получить аккредитив и купить билет на рейс Луна — Земля.

В обращении Хартли произошла еле уловимая перемена. Он никогда в жизни не получал в банке аккредитива. Может быть, такому человеку действительно достаточно пойти к капитану, чтобы добиться своего!

Жандармский офицер слушал историю Уингейта с явным нетерпением и скоро прервал его, чтобы просмотреть список эмигрантов. Проведя пальцем по всему списку до буквы “У”, он указал на соответствующую строчку Уингейт прочитал ее, чувствуя, как у него холодеет сердце. Тут стояло его имя, правильно написанное.

— А теперь уходите, — приказал офицер, — и не отнимайте у меня времени.

Но Уингейт был тверд.

— Этот вопрос не подлежит вашей компетенции, отнюдь нет. Я требую, чтобы вы провели меня к капитану.

— Да вы… — Один момент Уингейту казалось, что этот человек его ударит. Он решил предостеречь его.

— Будьте осторожны. Вы, видно, являетесь жертвой непреднамеренной ошибки, но перед законом ваша позиция будет весьма шаткой, если вы будете игнорировать статьи космического права, на основании которого этот корабль лицензирован. Не думаю, чтобы ваш капитан очень обрадовался, если ему придется давать объяснения по поводу ваших действий в федеральном суде.

Было ясно, что он разозлил этого полицейского. Но человек не становится старшим жандармом, если он подвергает риску своих начальников. По лицу офицера заходили желваки, но он молча нажал кнопку. Появился младший жандарм.

— Проводите этого человека к администратору. — Он повернулся спиной к Уингейту в знак того, что аудиенция окончена, и стал набирать номер по внутреннему телефону.

Уингейта быстро пропустили к администратору, который одновременно являлся коммерческим агентом Компании.

— Что произошло? — спросил администратор. — Если у вас есть жалоба, почему вы не можете подать ее в обычном порядке на утреннем приеме?

Уингейт объяснил свое дело насколько мог ясно и убедительно.

— Итак, — сказал он в заключение, — я хочу, чтобы меня высадили в Луна-Сити. У меня нет никакой охоты доставлять Компании какие-либо неприятности из-за того, что, несомненно, явилось следствием моей собственной непредумышленной ошибки. Тем более — я вынужден это признать — возлияния в этот вечер были довольно обильны, и, возможно, в какой-то степени я сам был виной недоразумения.

Рассеянно выслушавший его администратор ничего не ответил. Он стал рыться в возвышавшейся на одном конце стола груде папок, вынул одну и раскрыл. Перед ним лежала пачка официальных бумаг стандартного размера, скрепленных в верхнем углу. Несколько минут он внимательно изучал их. Уингейт ждал. Астматическое дыхание администратора с шумом вырывалось из его легких, и он то и дело постукивал ногтями по зубам. Уингейт сказал себе, что, если этот человек еще хоть раз протянет руку ко рту, он, Уингейт, завопит и начнет швырять вещи на пол. В этот момент администратор бросил ему через стол папку.

— Взгляните сюда, — сказал он.

Уингейт увидел, что одна из бумаг — это контракт между Хэмпфри Уингейтом и Компанией по эксплуатации Венеры сроком на шесть лет, оформленный по всем правилам.

— Это ваша подпись? — спросил администратор.

Профессиональная осторожность Уингейта сослужила ему хорошую службу. Желая выиграть время, он тщательно изучал подпись и старался овладеть собой.

— Что ж, — сказал он наконец. — Я согласен, что эта подпись очень похожа на мою, но я не признаю, что это — моя подпись. Я не графолог.

У администратора вырвался жест досады.

— У меня нет времени препираться с вами. Давайте проверим отпечаток пальца. Вот! — Он кинул через стол полоску бумаги для оттиска. Уингейт хотел было воспользоваться своим законным правом и отказаться… нет, это ему только повредило бы. Терять было нечего — на контракте не могло быть отпечатка его пальца. Если только не…

Но все было именно так. Даже своим неопытным глазом он видел, что оба оттиска тождественны. Он поборол охватившую его панику. Может быть, все это кошмар, вызванный его вчерашним спором с Джонсом? А если не кошмар, а явь, то не мистификация ли это, которую он должен раскрыть… Но людей его класса не мистифицируют; вся эта история слишком смехотворна. Он осторожно подбирал слова:

— Я не хочу оспаривать вашу позицию, мой дорогой сэр. Некоторым образом мы оба, вы и я, стали жертвами достойной сожаления шутки. Вряд ли приходится доказывать, что у человека в бессознательном состоянии, в каком я, очевидно, вчера находился, могли взять оттиск пальца без его ведома. С первого взгляда контракт действителен, и я, конечно, признаю вашу добросовестность в этом деле. Но фактически у документа не хватает одного необходимого для всякого контракта элемента.

— Какого?

— Намерения обеих сторон войти в договорные отношения. Невзирая на подпись и оттиск пальца, фактом является то, что у меня не было намерения заключить договор, и это легко может быть доказано другими фактами. Я преуспевающий адвокат с хорошей практикой, как покажут уплачиваемые мною налоги. Бессмысленно предполагать — и ни один суд этому не поверит, — что я добровольно отказался от моей привычной жизни ради шести лет работы по контракту со значительно меньшим доходом.

— Ах, так, значит, вы адвокат? А вы уверены, что это так? Почему в таком случае вы выдаете себя здесь за радиотехника?

При этой неожиданной фланговой атаке Уингейтом снова овладела паника. Он в самом деле был специалистом по радио — это была его страсть в часы досуга, — но как они это узнали? “Молчи! — сказал он себе. — Не признавай ничего!”

— Все это вздор, — запротестовал он. — Я требую, чтобы меня пропустили к капитану! Я могу расторгнуть этот договор в течение десяти минут!

Администратор немного выждал, прежде чем ответить.

— Вы кончили?

— Да.

— Очень хорошо. Теперь буду говорить я. Послушайте меня, господин космический адвокат. Проект этого контракта составлен одним из хитрейших юридических умов на двух планетах. При этом особенно учитывалось, что контракты будут подписывать лодыри, которые сначала пропьют свои подъемные, а затем решат, что вовсе не желают работать на Венере. Этот контракт предупреждает всякие возможные протесты, и он так хорошо продуман, что его не расторгнет сам дьявол. Ваши басни уличного адвоката вы в данном случае рассказываете тоже не дурачку; вы говорите с человеком, который знает — юридически, — на каком он свете. А насчет свидания с капитаном, — если вы думаете, что командиру такого корабля больше нечего делать, как слушать горячечный бред самозваного профессионального болтуна, то вы очень ошибаетесь! Возвращайтесь-ка в ваше помещение!

Уингейт хотел что-то сказать, но потом раздумал и повернулся, чтобы идти. Ему нужно было поразмыслить обо всем этом. Администратор остановил его.

— Постойте. Вот копия вашего контракта. — Он кинул бумаги, и тонкие белые листы рассыпались по полу. Уингейт подобрал их и молча вышел.

Хартли ждал его в коридоре.

— Как дела, Хэмп?

— Неважно. Я не хочу об этом говорить. Мне надо подумать.

Не говоря ни слова, они возвращались той же дорогой, которой пришли, и вскоре подошли к трапу, который вел на нижние палубы космического корабля. В этот момент с него спустился какой-то человек. Уингейт отметил это без всякого интереса.

Потом он еще раз поднял глаза. Внезапно нелепые события этого дня сплелись в единую цепь, и он, обрадованный, закричал:

— Сэм! Ах ты старый пьянчуга! Я должен был догадаться, что это твоя проделка!

Все теперь было ясно. Сэм инсценировал все это похищение и, напоив Хэмпфри, отправил его в полет. Шкипер был, вероятно, его приятель — какой-нибудь офицер запаса, и они вдвоем состряпали это дело. Разумеется, то была грубая шутка, но он был слишком счастлив, чтобы сердиться. Джонс все равно заплатит ему за свои штуки — как-нибудь на обратном пути из Луна-Сити!

Тут только он заметил, что Джонс оставался серьезным.

Более того, он был одет в такой же синий комбинезон, какой был на завербованных рабочих.

— Хэмп, — сказал он, — ты все еще пьян?

— Я? Нет. В чем де…

— Неужели ты не понимаешь, что мы попали в переделку?

— Ах, черт, Сэм, шутка шуткой, но теперь уж хватит! Я понимаю, говорю тебе. Я не сержусь, это было здорово разыграно!

— Разыграно? — проговорил Джонс с горечью. — Или ты тоже меня разыгрывал, когда уговаривал завербоваться?

— Я уговаривал тебя завербоваться?

— Да, конечно. Ты был так чертовски уверен, что знаешь, о чем говоришь. Ты утверждал, что мы можем завербоваться, провести месяц или около того на Венере и вернуться домой. Ты хотел держать со мной пари, и вот мы поехали в доки и нанялись. Нам это показалось блестящей идеей — единственным способом разрешить наш спор.

Уингейт тихо свистнул.

— Будь я… Сэм! Я ни черта не помню. Я, должно быть, изрядно выпил, прежде чем потерял сознание.

— Да, очевидно, так. Жаль, что ты не потерял сознание раньше. Но я не виню тебя. Не насильно же ты меня тащил. Во всяком случае, я сейчас пойду, чтобы попытаться поправить дело.

— Погоди-ка, послушай раньше, что случилось со мной. Ах да, Сэм, это Сэтчел Хартли. Хороший парень!

Хартли стоял рядом в нерешительном ожидании; он шагнул вперед и поздоровался.

Уингейт рассказал Джонсу обо всем и добавил:

— Так что, как видишь, тебе вряд ли окажут особенно радушный прием. Я, вероятно, уже все испортил. Но нам обязательно удастся расторгнуть контракт, как только мы сможем добиться разбора дела, если сошлемся на время заключения договора. Мы завербовались менее чем за двенадцать часов до отбытия корабля. Это противоречит Космическому предохранительному акту.

— Да, да, я понимаю. Луна находится в своей последней четверти; они, наверно, стартуют вскоре после полуночи, чтобы воспользоваться благоприятным положением Земли. Интересно, который был час, когда мы завербовались?

Уингейт достал копию своего контракта. Нотариальная печать указывала время одиннадцать часов тридцать две минуты.

— Слава богу! — крикнул он. — Я знал, что тут где-нибудь окажется ошибка. Контракт недействителен — сразу видно. Это докажет бортовой журнал.

Джонс внимательно изучал бумагу.

— Взгляни еще раз, — сказал он. — Печать показывает 11.32, а не 23.32.

— Но это невозможно, — запротестовал он.

— Да, конечно. Однако это — официальная отметка. Очевидно, их версия будет такова, что мы завербовались утром, нам выдали подъемные и мы устроили великолепный кутеж, после чего нас потащили на борт. Я как будто припоминаю, что у нас были хлопоты с вербовщиком, который не хотел нас нанимать. Возможно, мы уговорили его, отдав ему свои подъемные.

— Но ведь мы нанимались не утром. Это неправда, и я могу это доказать!

— Разумеется, ты можешь это доказать, но как ты можешь это доказать прежде, чем вернешься на Землю?

— Вот таково положение, — заключил Джонс после нескольких минут довольно бесплодной дискуссии. — Нет никакого смысла пытаться расторгнуть наши контракты, во всяком случае здесь: нас просто высмеют. Единственное, что остается, — это сделать попытку столковаться при помощи денег. Только таким образом нам, мне кажется, удастся выбраться отсюда в Луна-Сити — внести деньги в банк Компании, и к тому же много денег!

— Сколько?

— Тысяч двадцать по меньшей мере…

— Но это несправедливо!

— Перестань, пожалуйста, толковать о справедливости. Неужели ты не можешь понять, что мы у них в руках? Тут не будет никакого судебного решения; куш должен быть достаточно велик, чтобы побудить второстепенного служащего Компании пойти на риск и сделать то, что не предусмотрено регламентом.

— Но я не могу найти такую сумму.

— Об этом не беспокойся. Я беру все на себя.

Уингейт хотел было возразить, но передумал. Бывают моменты, когда очень удобно иметь богатого друга.

— Я должен дать радиограмму сестре, — продолжал Джонс, — чтобы она все устроила.

— Почему сестре, а не вашей фирме?

— Потому что надо действовать быстро. Юристы, ведущие дела нашей семьи, всячески будут добиваться подтверждения. Оки пошлют радиограмму капитану с запросом, действительно ли у него на борту находится Сэм Хоустон Джонс, а капитан ответит “нет”, так как я завербовался под именем Сэм Джонс. У меня была глупая мысль: как бы не попасть в “Новости по радио” и не повредить интересам семьи.

— Ты не можешь осуждать ваших юристов, — возразил Уингейт из чувства кастовой солидарности, — они распоряжаются чужими деньгами.

— Я не осуждаю их, но я хочу, чтобы были приняты срочные меры, а сестра сделает все. Она по тексту радиограммы поймет, что это я. Единственная трудность — добиться у администратора разрешения послать ее.

Джонс ушел, чтобы выполнить свое намерение. Хартли ждал вместе с Уингейтом — для компании, а также из понятного интереса к таким необычайным событиям. Когда Джонс наконец возвратился, его лицо отражало нескрываемую досаду. При взгляде на него Уингейтом внезапно овладело мрачное предчувствие.

— Тебе не удалось послать радиограмму? Он не разрешил?

— Нет, все-таки разрешил, — ответил Джонс, — но этот администратор… ну и крепкий же это орешек!

Даже без воя сирены Уингейт почувствовал бы, что они снижаются над Луна-Сити. Сила тяжести на поверхности Луны составляет всего одну шестую по сравнению с Землей, и это уменьшение немедленно сказалось на его расстроенном желудке. Хорошо еще, что он мало ел. Хартли и Джонс привыкли к космическому пространству и легко переносили такие изменения скорости. Странно, как мало сочувствия испытывают те, кто не подвержен космической болезни, к тем, кто от нее страдает. Трудно сказать, почему зрелище человека, мучимого рвотой, задыхающегося, со слезящимися глазами, извивающегося от боли в желудке, кажется чуть ли не забавным, но это так.

Ни у Хартли, ни у Джонса не было врожденного садизма, который так часто проявляется в подобных случаях, — как у того остряка, который предлагал солонину в качестве лекарства. Но сами они не страдали, и поэтому давно уже забыли о своем собственном мучительном опыте, когда они еще были новичками и просто не в состоянии были понять, что Уингейт буквально переживает “судьбу горше смерти”. Даже значительно горше, ибо мучение это длилось целую вечность, настолько искажено чувство времени у тех, кто страдает от космической и морской болезни, а также (как я слышал) у курильщиков гашиша”

В действительности же остановка на Луне длилась менее четырех часов. Лишь к концу стоянки Уингейт овладел собой настолько, что у него снова возник интерес к радиограмме Джонса. К тому же Джонс заверил его, что в Луна-Сити он сможет провести время до отправки обратно на Землю в отеле, снабженном центрифугой.

Но ответ на радиограмму запаздывал. Джонс ожидал вестей от сестры по истечении часа — возможно, еще до того, как “Вечерняя Звезда” опустится в доках Луна-Сити. По мере того как проходили часы, он стал получать из радиокаюты все менее дружелюбные ответы на свои вопросы. В семнадцатый раз обозленный техник резко предложил ему проваливать. Вслед за тем Джонс вдруг услышал предупредительный гудок к поднятию корабля; он вернулся и сообщил Уингейту, что его план, очевидно, рухнул.

— У нас, правда, еще в запасе десять минут, — произнес он с полной безнадежностью. — Если радиограмма придет до того, как нам дадут старт, капитан сможет высадить нас в последнюю минуту. Но похоже на то, что нет больше никаких шансов.

— Десять минут… — произнес Уингейт. — А мы не могли бы как-нибудь выбраться наружу и бежать?

Джонс, казалось, уже был доведен до белого каления.

— А тебе уже случалось когда-нибудь убегать в безвоздушном пространстве?

Во время перелета от Луна-Сити до Венеры Уингейт был слишком занят, чтобы мучиться от космической болезни. Он многому научился по части мытья уборных и проводил десять часов в день, совершенствуясь в своей новой профессии. Жандармы злопамятны.

Вскоре после того, как “Вечерняя Звезда” покинула Луна-Сити, она вышла за пределы, в которых возможна радиосвязь с Землей; оставалось только ждать прибытия в Адонис — порт Северной полярной колонии на Венере. Там Компания имела достаточно мощную радиостанцию, чтобы поддерживать непрерывную связь с Землей, за исключением шестидесяти дней прохождения Венеры по ту сторону Солнца и более короткого периода солнечных помех при ее прохождении между Землей и Солнцем.

— На Венере нас, наверно, будет ждать приказ об освобождении, — заверил Джонс Уингейта, — и мы тут же возвратимся с обратным рейсом “Вечерней Звезды”, но уже в каюте первого класса. В самом худшем случае нам придется ждать “Утреннюю Звезду”. Это будет не так плохо, раз мне переведут деньги: мы сможем потратить их в Венеробурге.

— Ты, наверно, был там во время своего учебного полета, — спросил Уингейт, и в его голосе послышалось любопытство. Он не был сибаритом, но сенсационная репутация самого ужасного или самого блестящего — в зависимости от взглядов ценителя — увеселительного заведения на трех планетах была достаточно велика, чтобы поразить воображение даже наименее падкого на удовольствия человека.

— Нет, к сожалению! — возразил Джонс. — Я все время находился на досмотре корпуса корабля. Кое-кто из наших ребят туда ездил… Ну и ну! — Он тихо свистнул и покачал головой.

Но оказалось, что никто не ожидал их прибытия, не было и никакой радиограммы. Снова стояли они возле помещения связи, пока им грубо не приказали вернуться в свои помещения и готовиться к высадке, “и живее!”

— Увидимся в приемочном бараке, Хэмп! — были последние слова Джонса, и он убежал в свое помещение.

Жандарм, в распоряжении которого находились Хартли и Уингейт, выстроил своих подчиненных в нестройную колонну по два в ряд. Неприятно резкий металлический голос громкоговорителя передал приказ. Их повели по центральному проходу вниз, через все четыре палубы, к нижним пассажирским воротам. Они прошли через воздушную камеру и сошли с корабля, но не на открытый воздух Венеры, а в туннель из листового металла, ведущий в какое-то здание, которое находилось на расстоянии примерно пятидесяти ярдов.

Воздух в туннеле был едким — здесь распыляли обеззараживающие средства, — но Уингейту он показался свежим и живительным после спертого воздуха на корабле. При силе тяжести на поверхности Венеры, составляющей пять шестых земной силы тяжести, этого было достаточно, чтобы предотвратить тошноту и вызвать чувство легкости и силы; все это вместе вселяло в него неразумный оптимизм, создавало бодрое настроение.

Туннель вел в довольно просторное помещение без окон, но ярко и ровно освещенное из скрытого источника. В нем не было никакой мебели.

— Команда, стой! — крикнул жандарм и передал бумаги худощавому, похожему на конторщика человеку, стоявшему у внутренней двери. Человек взглянул на бумаги, сосчитал людей, одну бумагу подписал, вернул ее унтер-офицеру, и тот ушел через туннель обратно на корабль.

Похожий на конторщика человек повернулся к иммигрантам. На нем, как заметил Уингейт, были надеты одни короткие трусы, не шире повязки, и все его тело, даже ноги, было покрыто сильным загаром.

— Ну, вот что, — сказал он мягким голосам, — скиньте одежду и бросьте ее в тот ящик! — Он указал на приспособление, вделанное в одну из стен.

— Зачем? — спросил Уингейт. Он сказал это без всякого вызова, но не сделал ни одного движения, чтобы повиноваться.

— Ну, ну, — обратился к нему конторщик, все еще мягко, но с ноткой раздражения в голосе. — Давайте не будем спорить. Это для вашей же безопасности. Мы не можем себе позволить импортировать болезни.

Уингейт сдержался, чтобы не ответить резко, и дернул молнию своего комбинезона. Несколько человек, ожидавших, чем кончится спор, последовали его примеру. Комбинезоны, башмаки, белье, носки — все было брошено в ящик.

— Следуйте за мной! — приказал их новый хозяин.

В следующем помещении их встретили четыре человека в резиновых перчатках, вооруженные электрическими ножницами. Началась стрижка. Уингейт снова хотел запротестовать, но решил, что игра не стоит свеч. Он лишь подумал: “Неужели и женщины вынуждены подвергаться таким жестким карантинным мерам? Как это, должно быть, обидно — пожертвовать красивой копной волос, которую растили двадцать лет”.

Затем их повели под душ. Завеса из теплой водяной пыли совершенно закрывала проход через комнату. Уингейт с удовольствием устремился к воде; с тех пор как он покинул Землю, ему впервые удалось сносно помыться. Было вдоволь жидкого зеленого мыла, и оно хорошо пенилось. Полдюжины служителей, одетых столь же скудно, как и их проводник, стояли у дальнего конца водяной стены и следили за тем, чтобы люди оставались под душем положенное время и хорошо помылись. В некоторых случаях они с этой целью делали весьма интимные замечания. У каждого служителя к поясу был прикреплен красный крест на белом поле, подтверждающий его официальное положение.

В коридоре Уингейт и остальные попали в поток горячего воздуха и быстро обсохли.

— Остановитесь! — Уингейт подчинился, и обратившийся к нему санитар со скучающим видом приложил к верхней части его руки тампон, от которого он почувствовал холод, затем поцарапал это место. — Это все, следуйте дальше! — Уингейт присоединился к очереди у одного из столов. То же самое было проделано с другой его рукой. К тому времени, когда он подошел к дальнему концу помещения, его руки были покрыты маленькими красными царапинами, более двадцати на каждой.

— Что все это значит? — спросил он последнего санитара, который сосчитал царапины и отметил его имя на листе.

— Анализы… чтобы установить вашу сопротивляемость и иммунитет.

— Сопротивляемость чему?

— Всему. Как земным болезням, так и здешним. Здешние — это по большей части грибковые заболевания. Проходите, вы задерживаете очередь!

Позднее Уингейт узнал об этом подробнее. Для того чтобы житель Земли приспособился к условиям жизни на Венере, требовалось от двух до трех недель. Пока он не будет обладать иммунитетом против опасностей этой планеты, было бы просто смертельно подвергать свою кожу и особенно слизистые оболочки действию прожорливых невидимых паразитов, которыми кишит поверхность Венеры.

Беспрестанная борьба за существование, которая повсюду является главным условием развития, на Венере особенно интенсивна. Это — следствие усиленного обмена веществ во влажных испарениях ее джунглей. Болезни, вызываемые на Земле патогенными микробами, были почти ликвидированы обычным бактериофагом. Здесь, на Венере, где болезни были почти те же, с некоторыми отличиями, тот же бактериофаг оказался способен на видоизменение, сделавшее его и здесь столь же сильно действующим средством. Но, кроме микробов, оставались еще голодные грибковые паразиты.

Представьте себе худшие из грибковых заболеваний кожи, которые вы когда-либо встречали, — стригущий лишай, чесотку, паршу, бластомикоз, споротрихоз. Добавьте к этому ваше представление о плесени, о влажной гнили, о питании гнилыми поганками. Затем представьте себе всех этих паразитов в их ускоренном движении: нарисуйте себе картину, как они кишат у вас прямо на глазах и атакуют вас — подмышки, глазные яблоки, мягкие влажные ткани вашего рта, как они устремляются в ваши легкие… Первая экспедиция на Венеру целиком погибла. Со второй поехал врач, у которого было достаточно воображения, чтобы запастись довольно большим, как ему казалось, запасом салициловой кислоты и ртутного салицилата, а также маленьким ультрафиолетовым излучателем. Трое из участников этой экспедиции вернулись. Но широкая колонизация требует приспособления к окружающей среде, изоляции от нее. Луна-Сити на первый взгляд может служить отрицанием этой аксиомы, но так только кажется. “Лунатики” всецело зависят от воздушного котла, вмещающего лишь пространство их герметически закупоренного города. Но Луна-Сити не является самоснабжающейся колонией. Это всего-навсего аванпост, обсерватория, место для разработки недр, станция для снабжения горючим.

Венера — колония. Колонисты дышат воздухом Венеры, едят ее продукты, подвергают свою кожу действию ее климата и себя — всем опасностям, таящимся в ее природе. При этом обитатели Земли могут жить только в холодных полярных районах Венеры, где климат напоминает джунгли Амазонки в жаркий день, во время сезона дождей. Здесь они босиком шлепают по болотам, не избегая главных опасностей новой среды. К этому их и готовят.

Уингейт съел свой обед — удовлетворительную, но пресную и грубо сервированную пищу — и закусил кисло-сладкой дыней; он съел такую огромную порцию, что в чикагском ресторане за нее взяли бы столько же, сколько стоит хороший обед для средней семьи. Устроившись на ночь в отведенном ему месте, он попытался разыскать Сэма Хоустона Джонса, но не мог найти никаких его следов, и никто из завербованных не мог припомнить, чтобы его видели. Один из служащих карантина посоветовал Уингейту разузнать о своем друге у агента Компании. Уингейт так и сделал — в своей обаятельной манере, которой он умел пользоваться, имея дело с мелкими служащими.

— Приходите завтра утром. Будут вывешены списки.

— Благодарю вас, сэр. Извините, что потревожил вас, но я не могу найти моего друга и беспокоюсь, не заболел ли он или не случилось с ним что-нибудь. Не могли бы вы мне сказать, нет ли его в списке больных.

— Что ж… подождите минуту, — служащий стал водить пальцем по своим записям. — Хм… вы говорите, он был на “Вечерней Звезде”?

— Да, сэр.

— Нет, он не… Мм, нет… О да, вот он! Он здесь не сходил.

— Что вы сказали?

— Его отправили на “Вечерней Звезде” дальше, в Новый Оклэнд, Южный полюс. Он был нанят как помощник машиниста. Если бы вы мне это сказали, я бы сразу сообразил. Все рабочие-металлисты из этой партии посланы на новую Южную электростанцию.

Через минуту Уингейт достаточно овладел собой, чтобы произнести:

— Очень благодарен за вашу любезность.

— Ничего, пожалуйста. — Служащий отвернулся.

— Колония Южного полюса! — пробормотал Уингейт. — Колония Южного полюса…

Его единственный друг — на расстоянии двенадцати тысяч миль. Теперь Уингейт почувствовал себя совершенно одиноким — одиноким, обманутым, покинутым. За время, прошедшее между его пробуждением на борту корабля и встречей с Джонсом, у него не было возможности ясно оценить свое тяжелое положение. Он еще сохранял высокомерие светского человека, инстинктивное убеждение в том, что все это несерьезно: такие вещи просто не случаются с людьми, во всяком случае с людьми известного круга.

Но с тех пор его человеческое достоинство было столько раз оскорблено и унижено (особенно постарался жандармский офицер), что он уже не был так уверен в том, что застрахован от несправедливости или произвола. Постриженный и вымытый помимо своей воли; лишенный своей одежды и облаченный в тропические рабочие штаны; увезенный на миллионы миль от своей привычной социальной среды; вынужденный подчиняться приказам людей, равнодушных к его чувствам и заявляющих свои права на его личность и поступки, и вот теперь отрезанный от общения с единственным человеком, на поддержку которого он мог рассчитывать, — Уингейт понял наконец с отчетливостью, от которой похолодел, что с ним, с ним, Хэмпфри Бэнтоном Уингейтом, преуспевающим адвокатом и членом всех юридических клубов, теперь может случиться все что угодно.

“Уингейт!”

— Это вы, Джек? Продолжайте, не заставляйте их ждать!

Уингейта протолкнули в пролет двери, и он оказался в переполненном помещении. Более тридцати человек сидели у стен. У стола, рядом с дверью, сидел служащий, занятый своими бумагами. В центре, возле невысокой, ярко освещенной трибуны стоял человек с чрезвычайно бойкими манерами. Служащий у двери поднял глаза и бросил Уингейту:

— Поднимитесь туда, чтобы все могли вас видеть! — Он указал на трибуну.

Уингейт, мигая от яркого света, двинулся вперед и выполнил то, что ему велели.

— Контракт номер 482–23–06, — прочитал служащий, — клиент Хэмпфри Уингейт, шесть лет, радиотехник, без свидетельства, разряд заработной платы шесть-Д, контракт представляется для найма.

Три недели понадобилось им, чтобы сделать его пригодным к работе. Три недели — и ни слова от Джонса. Он безропотно позволял проделывать над собой все опыты, а теперь должен был вступить в активный период своего принудительного труда. Затем заговорил бойкий человек.

— Ну вот, патроны, прошу вас — у нас есть человек, подающий исключительно большие надежды. Я едва решаюсь сказать вам, какие оценки он получил за свои способности, приспособляемость и общие знания. Скажу только, что администрация предлагает за него тысячу долларов. Но было бы неразумно использовать такого человека для обычной административной работы, когда мы так нуждаемся в хороших рабочих, чтобы вырывать богатства из дебрей и недр. Смею предсказать, что счастливый покупатель, который приобретет себе этого рабочего, уже через месяц поставит его производителем работ. Но осмотрите его сами, поговорите с ним и решайте!

Служащий что-то шепнул ему. Он кивнул и продолжал:

— Меня просят уведомить вас, джентльмены и патроны, что клиент сделал обычное законное предупреждение за две недели о своем увольнении, — разумеется, если он покроет все расходы!

Он весело рассмеялся и многозначительно подмигнул, как будто за его замечанием крылась необыкновенно удачная шутка. Никто не обратил внимания на его сообщение, один лишь Уингейт с отвращением оценил характер остроты. Он предупредил о своем желании уволиться на другой же день после того, как узнал, что Джонс направлен в колонию Южного полюса. Но он тут же обнаружил, что хотя теоретически он имел право уйти с работы, но фактически это лишь давало ему право умереть с голоду на Венере, если он не отработает свои подъемные и проезд в оба конца.

Несколько человек собрались вокруг трибуны и внимательно его рассматривали, обсуждая его качества: “Не особенно мускулист…” “У меня нет особой охоты предлагать цену за этих щеголеватых молодчиков, они смутьяны…” “Да, но тупой не оправдывает своих харчей…” “Что он может делать? Пойду, погляжу его анкету…” Они направились к столу служащего и стали рассматривать результаты многочисленных анализов и исследований, которым подвергался Уингейт во время своего карантина. Только один субъект, с маленькими блестящими глазками, остался возле трибуны; он боком придвинулся к Уингейту, поставил одну ногу на подмостки, приблизил к нему свою физиономию и заговорил доверительным тоном:

— Меня не интересуют те дутые, рекламные листы, парень. Расскажите мне сами о себе.

— Тут нечего много рассказывать.

— Говорите смелее. Вам у меня понравится. Совсем как дома. Я бесплатно вожу своих парней в Венеробург. Есть у вас опыт в обращении с неграми?

— Нет.

— Ну, здешние туземцы, собственно, не негры, это только так говорится. У вас такой вид, словно вы умеете командовать бригадой. Был у вас такой опыт?

— Не особенно большой.

— Ладно… может быть, вы слишком скромны. Я люблю, когда человек держит язык за зубами. Я никогда не позволяю моему надсмотрщику применять плетку.

— Еще бы, — перебил его другой патрон, подойдя к трибуне, — это вы оставляете для себя, Ригсби!

— А вы не лезьте не в свое дело, Ван-Хайзен!

Ван-Хайзен, пожилой, коренастый человек, не обратил на его слова никакого внимания и заговорил с Уингейтом:

— Вы предупредили о своем увольнении. Почему?

— Все это было ошибкой. Я был пьян.

— А пока — будете вы честно работать?

Уингейт задумался.

— Да, — сказал он наконец.

Ван-Хайзен кивнул, тяжелой походкой отошел к своему стулу и осторожно опустил на него свое массивное тело, подтянув штаны, такие же, как у рабочих.

Когда все расселись, агент весело объявил:

— Ну вот, джентльмены, если вы готовы, давайте послушаем первое предложение на этот контракт. Я был бы рад, если бы сам мог сделать на него заявку — на должность моего помощника, честное слово! Так вот… я не слышу предложений…

— Шестьсот!

— Прошу вас, патроны! Разве вы не слышали, что я упомянул о предложении на тысячу?

— Я не подумал, что вы сказали это серьезно. Он какой-то сонный.

Агент Компании поднял брови.

— Извините, мне придется попросить клиента сойти с трибуны.

Но, прежде чем Уингейт успел сойти, другой голос произнес:

— Тысяча!

— Ну, вот так-то лучше! — воскликнул агент. — Я должен был знать, что вы, джентльмены, не допустите, чтобы от вас ускользнула такая возможность. Но этого еще мало. Слышу ли я тысячу сто? Давайте, патроны, ведь не можете вы наживать свои богатства без клиентов! Слышу ли я…

— Тысяча сто!

— Тысяча сто от патрона Ригсби! Ну и дешевка это была бы — за такую цену! Сомневаюсь, однако, чтобы он вам достался. Слышу ли я тысячу двести?

Грузный коренастый человек поднял указательный палец.

— Тысяча двести от патрона Ван-Хайзена. Я вижу, что сделал ошибку и только отнимаю у вас время; интервалы должны быть не менее двухсот. Слышу ли я тысяча четыреста? Слышу ли я тысяча четыреста? Идет раз за тысячу двести… идет два…

— Тысяча четыреста! — бросил Ригсби мрачно.

— Тысяча семьсот! — сразу же добавил Ван-Хайзен.

— Тысяча восемьсот! — сердито отрезал Ригсби.

— Нет, — протянул агент. — Интервалы не менее двухсот! Прошу вас!

— Ладно, проклятье, тысяча девятьсот!

— Я слышу тысяча девятьсот. Эту цифру трудно написать. Кто даст две тысячи сто?

Ван-Хайзен снова поднял палец.

— Значит — две тысячи сто! Наживать деньги стоит денег! Что я слышу? Что я слышу? — Он сделал паузу. — Идет за две тысячи сто раз… идет за две тысячи сто два… Вы так легко отказываетесь, патрон Ригсби?

— Ван-Хайзен… — остальное было произнесено слишком невнятно, чтобы можно было разобрать.

— Еще один шанс, джентльмены! Идет… идет… Пошел! — Он громко хлопнул ладонями. — Продан Ван-Хайзену за две тысячи сто! Поздравляю, сэр, с удачной покупкой!

Уингейт пошел вслед за своим новым хозяином к дальней двери. В проходе их остановил Ригсби:

— Ладно, Ван, вы позабавились! Определяю ваши убытки в две тысячи.

— Прочь с дороги!

— Не будьте идиотом. Это — невыгодная сделка. Вы не умеете заставлять людей потеть, а я умею!

Ван-Хайзен, не слушая его, быстро прошел мимо. Уингейт последовал за ним в теплую зимнюю изморось, к стоянке, где параллельными рядами выстроились стальные “крокодилы”. Ван-Хайзен остановился возле тридцатифутового “Ремингтона”.

— Влезайте!

Длинный, похожий на ящик корпус амфибии был нагружен до самой ватерлинии запасами, приобретенными Ван-Хайзеном на базе. Растянувшись на брезенте, покрывавшем груз, лежало человек шесть. Один из них уставился на Уингейта, затем перемахнул через борт.

— Хэмп! О Хэмп!

Это был Хартли. Уингейт сам удивился радости, охватившей его при этой встрече. Он схватил руку Хартли и обменялся с ним обычными ласковыми ругательствами.

— Ребята! — крикнул Хартли, — познакомьтесь с Хэмпом Уингейтом. Это — замечательный малый. Хэмп, познакомьтесь с компанией. Вот Джимми — позади вас. Он крутит эту баранку. — Названный им парень весело кивнул Уингейту и, пройдя вперед, сел на место механика. По знаку Ван-Хайзена, втиснувшего свои телеса в маленькую кормовую кабину, он повернул руль, и “крокодил” пополз, шлепая по грязи и лязгая звеньями своих гусениц.

Трое из шести рабочих были старожилы, в том числе и Джимми. Они привезли с фермы на рынок продукты и теперь увозили закупленные припасы. Ван-Хайзен приобрел контракты еще на двух рабочих, кроме Уингейта и Сэтчела Хартли. Уингейт узнал этих людей, так как встречал их на “Вечерней Звезде” и в карантине. Они выглядели несколько удрученными, и Уингейту это было понятно. Но люди с фермы как будто чувствовали себя отлично. Они, очевидно, смотрели на поездку с грузом в город и обратно как на прогулку и лежали, непринужденно болтая и знакомясь с приезжими.

Нескромных вопросов они не задавали. Никто не расспрашивает вновь прибывшего на Венеру, кем он был до того, как попал на борт корабля, если он сам не заговорит об этом. Это не принято.

Как только они выбрались из предместья Адониса, машина скатилась по склону на пологий берег и тяжело шлепнулась в воду. Ван-Хайзен поднял окошко в перегородке, отделявшей кабину от трюма, и заорал:

— Дурак! Сколько раз я говорил тебе: спускайся на воду потихоньку!

— Извините, хозяин, я проглядел, — ответил Джимми.

— Ты не зевай, а то я найду себе другого механика! — и Ван-Хайзен захлопнул окошко.

Джимми оглянулся вокруг и подмигнул другим клиентам. Он был занят по горло; болото, которое они пересекали, выглядело как твердая почва — так густо оно поросло буйной растительностью. “Крокодил” теперь был на плаву, широкие звенья гусениц действовали, как гребные колеса. Клинообразный нос судна раздвигал в стороны кустарники и болотную траву, ломал и перемалывал деревца. По временам гусеницы врезались в тину грунта, и тогда “крокодил”, переползая через отмель, снова превращался в сухопутный транспорт. Тонкие, нервные руки Джимми твердо держали руль, он огибал большие деревья, но при этом выбирал самый краткий и прямой путь, внимательно следя за местностью и за судовым компасом.

Вскоре беседа стала затихать, и один из рабочих фермы затянул песню. У него был недурной тенор, и мало-помалу к нему присоединились другие. Уингейт заметил, что и он, запоминая слова, подтягивает певцу. Они спели “Расчетную книжку” и “С тех пор, как надсмотрщик увидел мою кузину”, затем грустную песенку под названием “Они нашли его в зарослях”. Но потом последовала легкая песенка “Ночью, когда прекратился дождь” — бесконечная вереница строф, рассказывающих о различных и маловероятных событиях, происшедших по этому случаю (“Заказал надсмотрщик круговую кружку…”).

За “Рыжую девчонку из Венеробурга” Джимми наградили аплодисментами. Все восторженно подхватили припев. Уингейт нашел эту песенку невозможно вульгарной. Однако у него не было времени задумываться над этим; теперь запели песню, которая вытеснила из его головы все предыдущие.

Ее начал тенор — мягко и протяжно. Другие пели припев, пока запевала отдыхал, — все, кроме Уингейта; он сидел глубоко задумавшись. В трех стихах второго куплета вместо тенора пел хор.

Ты тиснул палец и подписал свое имя.

(Уходи, уходи!)

Тебе подъемные уплатят, а ты стыд заглуши.

(Будь проклят этот день, будь он проклят!)

Тебя на ферму пошлют на острове Эллис,

Ты увидишь, что стало с нашим братом, рабом

на шесть лет.

Они не выплатили подъемных, и снова их запрягли!

(Чтоб остались тут, чтоб остались!)

Но я расплачусь и скоплю деньги на обратный путь!

(Ты так говоришь, ты так говоришь!)

И тогда, увидите, я отправлюсь на Землю!

(Настанет тот день, настанет!)

О, мы все это слышали тысячу и один раз!

Мы не скажем и теперь: “Лжешь!” Мы хотели бы,

чтоб так и случилось.

Но мы снова увидим тебя в Венеробурге, где ты

платишь за свои удовольствия!

(Очень медленно) и никогда ты не выплатишь

подъемных в этой петле!

(Уходи!)

Уингейт был подавлен. На него подействовала и песня, и тепловатый мелкий дождик, его угнетал непривлекательный ландшафт, низко нависший белый туман — то, что Венера неизменно предлагает вам вместо открытого неба. Он отодвинулся в дальний угол трюма и сидел один, пока Джимми не крикнул: “Свет впереди!”

Уингейт высунулся за борт и с любопытством посмотрел в направлении своего нового жилища.

Прошел месяц, а от Сэма Хоустона Джонса — ни слова! Венера уже повернулась один раз вокруг своей оси; за двухнедельной зимой последовало такое же короткое лето, ничем не отличающееся от зимы, только разве дождь лил немного сильнее и было несколько жарче. Теперь снова была зима. На ферме Ван-Хайзена, расположенной вблизи полюса, как и на большей части обитаемой территории Венеры, никогда не наступала полная тьма. Слой облаков высотой в несколько миль смягчает свет солнца, низко нависающего над планетой в течение длинного дня, и умеряет жару. В течение двухнедельных периодов, называемых “ночью” и “зимой”, рассеянный свет создает впечатление нескончаемых сумерек.

Месяц — и ни слова. Месяц — и ни солнца, ни луны, ни звезд, ни зари. Никогда здесь не бывает свежего, живительного дуновения утреннего ветерка, ни радостной игры лучей полуденного солнца, ни желанных вечерних теней — абсолютно ничего, чтобы отличить один знойный, удушливый час от другого. Одна только тяжелая монотонность сна, труда, еды и снова сна — ничего, кроме разрывающей сердце тоски по прохладному голубому небу далекой Земли.

Обычай требовал, чтобы новички ставили угощение старожилам. Уингейт заказал для надсмотрщика водки, называемой pupa, и когда он в первый раз расписался в своей расчетной книжке, то обнаружил, что этот товарищеский жест стоил ему дополнительного четырехмесячного пребывания, прежде чем он законным образом сможет покинуть свою “работу”. После этого он решил никогда больше не заказывать риры и отказался от короткого отпуска в Венеробург, поклявшись сберегать каждый грош, чтобы расплатиться за свои подъемные и проезд.

Но вскоре Уингейт понял, что рира, слабый алкогольный напиток, — это не порок, не роскошь, а необходимость. Для жизни человека на Венере она была так же нужна, как и ультрафиолетовые лучи, применяемые во всех осветительных системах колонии. Рира вызывала не опьянение, а душевную легкость, освобождение от тревог, и без этого напитка он не мог уснуть. Три ночи самобичевания и мучений, три дня он чувствовал себя изнуренным и ни на что не способным, ловя на себе суровый взгляд надсмотрщика, — и на четвертый день он вместе с другими заказал себе бутылку, с тупой болью сознавая, что цена этой бутылки еще раз наполовину сокращает его микроскопическое продвижение к свободе.

Уингейт не был допущен к работе на радиостанции: у Ван-Хайзена уже был радист. Хотя Уингейт и значился в списках как помощник радиста, его отправили на болото. Перечитывая свой контракт, он обнаружил пункт, предоставляющий его хозяину право так поступить.

Он отправился на болото. Вскоре он научился обольщением и запугиванием заставлять хрупкий туземный народец, существа-амфибии, собирать урожай луковиц подводных растений — венерианского гиацинта, болотных корнеплодов Венеры. Научился подкупом приобретать сотрудничество их матриархов, обещая им премии в виде “тигарек”. Это был термин, обозначавший не только сигареты, но и вообще табак — единицу обмена в торговых сделках с туземцами.

Он работал также в сарае, где очищали луковицы, и научился, хотя медленно и неловко, срезать верхнюю пористую кожуру с ядра луковицы размером в горошину. Только это ядро имело коммерческую ценность, и его следовало вынимать в целости, не повредив и не порезав. Руки Уингейта огрубели от сока, запах вызывал у него кашель и жег глаза, но это было приятнее, чем работать на топях, так как здесь он находился среди женщин. Женщины работали быстрее, чем мужчины, и их маленькие пальцы более умело очищали нежные ядра. Мужчины привлекались к этой работе только при обильном урожае, когда требовались дополнительные рабочие руки.

Уингейт научился своему новому ремеслу у работавшей в сарае старой женщины, по-матерински ласковой, которую другие женщины звали Хэйзл. Работая, она ни на минуту не умолкала, а ее искривленные пальцы спокойно, без всякого напряжения делали свое дело. Уингейт закрывал глаза и представлял себе, что он вернулся на Землю, что он снова мальчик и слоняется на кухне у бабушки, в то время как она шелушит горох и что-то непрерывно рассказывает.

— Не выматывайся, парень, — сказала ему Хэйзл, — делай свое дело, и пусть дьяволу будет стыдно, грядет великий день!

— Какой великий день, Хэйзл?

— День, когда ангелы господни поднимутся и поразят силы зла. День, когда князь тьмы будет сброшен в преисподнюю и пророк приимет власть над детьми неба. Так что ты не тревожься; не важно, где ты будешь, когда придет Великий день, — важно только, чтобы на тебя снизошла благодать.

— А ты уверена, Хэйзл, что мы доживем до этого дня?

Она оглянулась вокруг, затем с таинственным видом прошептала:

— Этот день почти уже наступил. Уже теперь пророк шествует по стране, собирая свои силы. Со светлой фермерской земли долины Миссисипи придет человек, известный в этом мире, — она зашептала еще тише, — под именем Нехемия Скэддер!

Уингейт надеялся, что ему удалось скрыть, как он поражен и как все это его рассмешило. Он вспомнил это имя. Какой-то пустозвон евангелист из лесной глуши, там, на Земле, — мелкое ничтожество, мишень для веселых шуток местных газетчиков!

К их скамье подошел надсмотрщик.

— Работайте, работайте, вы! Здорово отстаете!

Уингейт поспешил повиноваться, но Хэйзл пришла ему на помощь:

— Оставь его, Джо Томпсон. Требуется время, чтобы научиться этому делу.

— Ладно, мать, — ответил надсмотрщик с усмешкой, — ты заставляй его трудиться, слышишь!

— Хорошо, ты лучше позаботься о других. Эта скамья выполнит свою норму.

Уингейта лишили двухдневного заработка за порчу ядер. Хэйзл отдала ему тогда процент с общего заработка. Надсмотрщик это знал, но все ее любили, даже надсмотрщики, а они, как известно, никого не любят, даже самих себя.

Уингейт стоял возле ворот огороженного участка, где находился барак для холостяков. Оставалось пятнадцать минут до вечерней переклички; он вышел: его влекло подсознательное стремление отделаться от боязни пространства — от болезни, владевшей им все время пребывания на Венере. Но ничто не помогало. Здесь некуда было выходить на “открытый воздух” — заросли заполняли всю расчищенную территорию; покрытое облаками свинцовое небо низко нависало над головой, и влажный зной давил обнаженную грудь. Все же здесь было лучше, чем в бараке, хоть там имелись влагопоглощающие установки.

Он еще не получил своей вечерней порции риры и поэтому был угнетен и расстроен. Однако сохранившееся еще у него чувство собственного достоинства позволяло ему хоть на несколько минут предаваться своим мыслям, прежде чем уступить веселящему наркотику. “Я погиб, — подумал он. — Еще через пару месяцев я буду пользоваться каждым случаем, чтобы попасть в Венеробург. Или еще хуже: сделаю заявку на жилье для семейного и обреку себя и своих малышей на вечное прозябание”.

Когда Уингейт прибыл сюда, женщины-работницы со своим однообразным тупым умом и банальными лицами казались ему совершенно непривлекательными. Теперь он с ужасом обнаружил, что не был больше столь разборчив. Он даже начал лопотать, как другие, бессознательно подражая туземцам-амфибиям.

Он уже раньше заметил, что иммигрантов можно разделить примерно на две категории: одни — это дети природы, другие — надломленные. К первым относятся люди без воображения и умственно малоразвитые. Вероятно, они и там, на Земле, не знали ничего лучшего; жизнь в колониях казалась им не рабством, а свободой от ответственности: обеспеченное существование и возможность время от времени покутить. Другие — это изгои, те, кто некогда чем-то были, но из-за свойств своего характера или вследствие несчастного случая лишились места в обществе. Возможно, они услышали от судьи: “Исполнение приговора будет приостановлено, если поедете в колонии”.

Охваченный внезапной паникой, Уингейт понял, что теперь его собственное положение определяется почти так же и он становится одним из надломленных. Его жизнь на Земле рисовалась ему как в тумане; вот уже три дня он не мог заставить себя написать еще одно письмо Джонсу; он провел всю последнюю смену в размышлениях о том, не взять ли ему несколько дней отпуска для поездки в Венеробург. “Сознайся, мой милый, сознайся, — сказал он себе, — ты уже скользишь вниз, твой ум ищет успокоения в рабской психологии. Освобождение из своего бедственного положения ты полностью свалил на Джонса, но откуда ты знаешь, что он может тебе помочь? А вдруг его нет уже в живых?” Из глубин своей памяти он выловил фразу, которую когда-то вычитал у одного философа: “Раба никто не освободит, кроме него самого”. Ладно, ладно, возьми себя в руки, старина. Держись крепко. Больше ни капли риры! Хотя нет, это непрактично: человек не может не спать. Очень хорошо, — тогда никакой риры до выключения света в бараке: сохрани ясный ум и по вечерам думай над планом освобождения. Держи ухо востро, узнавай все что можешь, находи друзей и жди, когда подвернется случай.

Сквозь мрак он увидел приближающуюся к воротам человеческую фигуру. Это была женщина. Одна из эмигранток? Нет. Это была Аннек Ван-Хайзен, дочь патрона. Аннек была крепкая, рослая, белокурая девушка с печальными глазами. Он много раз видел, как она разглядывала рабочих, возвращающихся в свои бараки, или бродила в одиночестве на расчищенном от зарослей участке перед фермой. Аннек была не уродлива, но и не привлекательна. Чтобы украсить ее крупную фигуру, требовалось нечто большее, чем рабочие штаны, которые носили все колонисты, — наиболее терпимую в этом климате одежду.

Аннек остановилась перед ним, дернула молнию мешочка, заменявшего ей карман, и вынула пачку сигарет.

— Я нашла их тут, рядом. Это вы, наверно, потеряли?

Он знал, что она лжет, она ничего не поднимала с того момента, как он увидел ее издали, и сорт сигарет был такой, какой курили на Земле; здесь их имели только патроны: ни один завербованный не мог их себе позволить. Что было у нее на уме?

Уингейт заметил, как она волнуется, как часто дышит, и со смущением понял, что эта девушка пытается сделать ему подарок. Почему?

Уингейт не был высокого мнения о своей внешности или обаянии, да и не имел для этого никаких оснований. Но он не понимал, что среди иммигрантов он выделялся, как павлин на птичьем дворе. Все же он должен был признать, что Аннек находила его приятным; не могло быть другого объяснения ее выдумке, ее трогательному маленькому подарку.

Первым движением Уингейта было резко ее осадить. Он ничего не хотел от нее и был возмущен этим вторжением в его уединение. Он сознавал также, что это может осложнить его положение, даже сделать его опасным. Нарушение местных обычаев — а тут было именно такое нарушение — поставило бы под угрозу всю социальную и экономическую жизнь в колониях. С точки зрения патронов сношения с завербованными были невозможны в такой же мере, как и с амфибиеобразными туземцами. Связь между рабочим и женщиной из касты патронов легко могла бы разбудить старого судью Линча.

Но у Уингейта не хватало духу быть грубым с Аннек. Он увидел немое восхищение в ее глазах; было бы бессердечно оттолкнуть девушку. Кроме того, в манере Аннек не было ничего вызывающего, не было и робости; ее обращение было по-детски наивным и непосредственным. Уингейт вспомнил о своем намерении найти друзей; здесь ему предлагалась дружба, правда опасная дружба, но она могла бы оказаться полезной для него, для его освобождения. На какой-то момент он почувствовал стыд от того, что как бы взвешивал, насколько полезен для него этот беззащитный ребенок. Но Уингейт подавил это чувство, говоря себе, что ведь он не причинит ей зла. Во всяком случае, не надо забывать старой поговорки о мстительности разгневанной женщины!

— Да, возможно, я и потерял их, — сказал он. Затем добавил: — Это — мои любимые сигареты.

— Разве? — воскликнула она со счастливой улыбкой. — Тогда возьмите их, пожалуйста!

— Спасибо. А вы не выкурите со мной одну? Хотя нет, это, наверно, не годится: ваш отец будет недоволен, что вы здесь задерживаетесь.

— О, он сидит за своими расчетами. Я посмотрела, прежде чем выйти, — ответила Аннек и, казалось, не заметила, что сама раскрыла свой маленький обман. — Но вы курите, я… я вообще не курю.

— Может быть, вы предпочитаете пенковую трубку, как ваш отец?

Она смеялась дольше, чем того заслуживала его плоская острота. Они продолжали пустую болтовню: урожай созревает хорошо, погода как будто прохладнее, чем на прошлой неделе, нет ничего приятнее, как подышать немного свежим воздухом после ужина.

— А вы когда-нибудь гуляете после ужина? — спросила Аннек.

Уингейт не сказал, что за долгий день на болоте он слишком устает, а только подтвердил, что гуляет.

— Я тоже, — выпалила Аннек. — Очень часто… возле водонапорной башни.

Уингейт посмотрел на нее.

— Разве? Я это запомню. — Сигнал к перекличке дал ему желанный повод распрощаться. “Еще три минуты, — подумал он, — и мне пришлось бы назначить ей свидание”.

На следующий день Уингейта снова послали на болото: горячка с очисткой луковиц в сарае уже прошла. “Крокодил” с трудом продвигался вперед, высаживая на каждом участке одного или нескольких рабочих. На борту оставалось четверо — Уингейт, Сэтчел, механик Джимми и надсмотрщик. Снова остановились, и из воды с трех сторон показались плоские светлоглазые головы амфибиеобразных туземцев.

— Вот, Сэтчел, — сказал надсмотрщик, — это — твой участок. Полезай за борт!

Сэтчел оглянулся вокруг.

— А где мой ялик? — Колонисты пользовались маленькими плоскодонными яликами из дюралюминия, чтобы собирать в них урожай. Но на борту “крокодила” не осталось ни одного ялика.

— Он тебе не понадобится. Ты будешь очищать это поле для посева.

— Это-то ладно. Все же я никого тут не вижу и не вижу поблизости твердой почвы.

Ялики служили для двух целей: если человек работал отдельно от других людей с Земли и на некотором расстоянии от надежной сухой почвы — ялик становился для него спасательной лодкой, если “крокодил”, который должен был его забрать, выходил из строя или если по какой-либо причине приходилось сесть или лечь, будучи на посту. Старожилы рассказывали мрачные истории о людях, которые простаивали по колено в воде в течение двадцати четырех, сорока восьми, семидесяти двух часов, а затем тонули, лишившись рассудка только от усталости.

— Сухое место есть вон там! — Надсмотрщик указал рукой в направлении группы деревьев на расстоянии, может быть, четверти мили.

— Возможно, это и так, — ответил Сэтчел спокойно. — Посмотрим. — Он взглянул на Джимми, который повернулся к надсмотрщику в ожидании приказаний.

— Проклятье! Не спорь со мной! Перелезай за борт!

— Нет, — сказал Сэтчел. — Не раньше чем я увижу что-нибудь получше, чем два фута ила, где мне придется сидеть на корточках!

Маленький водяной народец с живым интересом следил за спором. Одни лопотали и сюсюкали на своем языке, а те, кто немного понимал речь колонистов, по-видимому, объясняли своим собратьям, что происходит. Это еще больше обозлило и без того взбешенного надсмотрщика.

— В последний раз говорю: выходи!

— Так вот, — сказал Сэтчел, поудобнее размещая свое большое тело на полу судна. — Я рад, что мы покончили с этим вопросом.

Уингейт стоял позади надсмотрщика, и это, вероятно, спасло Сэтчела Хартли по меньшей мере от пролома черепа. Уингейт схватил надсмотрщика за руку, когда тот замахнулся; одновременно на него бросился и Хартли; все трое сцепились и несколько секунд боролись на дне “крокодила”.

Хартли сидел на груди у надсмотрщика, в то время как Уингейт вырывал кистень из сжатых пальцев его правой руки.

— Счастье, что вы увидели, как он выхватил кистень, Хэмп, — проговорил Сэтчел. — А то мне сейчас уже не понадобился бы аспирин!

— Да, и я так думаю, — ответил Уингейт и отшвырнул оружие далеко в болото. За ним немедленно нырнули туземцы. — Мне кажется, теперь ты можешь его отпустить.

Надсмотрщик, быстро вскочив на ноги, ничего не сказал и повернулся к механику, спокойно остававшемуся все время на своем месте у руля. — Почему ты, черт тебя подери, не помог мне?

— Я полагал, что вы сами сможете постоять за себя, хозяин, — ответил Джимми уклончиво.

Уингейт и Хартли были оставлены работать помощниками тех, кто был высажен на другие участки. Надсмотрщик не обращал на них внимания и отдал только короткий приказ высадить их. Но когда они, вернувшись d барак, умывались перед ужином, им велели явиться в Большой дом.

Их ввели в кабинет патрона, и они увидели, что надсмотрщик уже там. Он самодовольно ухмылялся, в то время как выражение лица Ван-Хайзена было самое мрачное.

— Что я слышу о вас обоих? — налетел он на Уингейта и Хартли. — Отказываетесь работать, набрасываетесь на десятника — видит бог, я покажу вам, где раки зимуют!

— Позвольте, патрон Ван-Хайзен, — начал Уингейт тихо, почувствовав себя вдруг в привычной атмосфере судебного разбирательства. — Никто не отказывается от исполнения своих обязанностей. Хартли только протестовал против того, что его заставляли выполнять опасную работу, не обеспечив разумных мер безопасности. Что же касается драки, то это десятник напал на нас; мы действовали с целью самозащиты и остановились, как только обезоружили его.

Надсмотрщик наклонился к Ван-Хайзену и шепнул ему что-то на ухо. Патрон казался еще более рассерженным, чем раньше. — Вы вели себя так на виду у туземцев, у туземцев! Вам известен закон колоний? Я мог бы послать вас за это на рудники!

— Нет, — возразил Уингейт. — Это десятник вел себя так в присутствии туземцев. Наша роль была пассивной. Мы лишь оборонялись.

— Вы называете нападение на десятника пассивной ролью? Ну так вот, слушайте меня. Ваше дело — работать. Дело десятника — указывать вам, где и как работать. Он не такой болван, чтобы пускать на ветер деньги, которые я в вас вложил. Только он один может судить о том, опасна ли работа, а не вы!

Надсмотрщик снова шепнул ему что-то на ухо. Ван-Хайзен покачал головой. Десятник настаивал, но патрон прервал его нетерпеливым жестом и снова повернулся к обоим рабочим.

— Вы не получите сегодня ни ужина, ни риры. Завтра увидим, как будете себя вести.

— Но, патрон Ван-Хайз…

— Все. Идите в свой барак.

Когда огни были погашены и Уингейт прополз на свою койку, он обнаружил, что кто-то спрятал в ней еду. Он с благодарностью съел все, спрашивая себя, кто бы это мог сделать. Он был сыт, но при отсутствии риры этого было недостаточно, чтобы уснуть. Уставившись в гнетущую тьму барака, он обдумывал свое положение. Оно и до этого было почти невыносимо, теперь же мстительный и всесильный надсмотрщик превратит его жизнь в сущий ад. Уингейт уже достаточно видел и слышал, чтобы знать, что этот ад очень скоро наступит. Прошло, должно быть, около часа, когда он вдруг почувствовал, как чья-то рука толкнула его в бок.

— Хэмп, Хэмп, — услышал он шепот, — выходи наружу. Есть дело! — Это был Джимми.

Уингейт осторожно пробрался между рядами коек и выскользнул в дверь следом за Джимми. Сэтчел уже был на дворе, и рядом с ним виднелась четвертая фигура.

Это была Аннек Ван-Хайзен. Как она сумела пройти на запертый участок барака для холостяков? Глаза ее припухли, словно от слез.

Джимми заговорил полушепотом:

— Девушка сказала, что мне завтра прикажут отвезти вас обоих обратно в Адонис.

— Зачем?

— Она не знает. Но полагает, что вас хотят продать на Юг. Вообще говоря, это не очень правдоподобно, старик еще никогда никого не продавал на Юг, но ведь никто прежде и не бросался на его надсмотрщиков. В общем не знаю.

Они потеряли несколько минут на бесплодную дискуссию. Затем, после гнетущего молчания, Уингейт спросил Джимми:

— Ты не знаешь, где они хранят ключи от “крокодила”?

— Нет. Почему вы…

— Я могла бы достать их для вас, — предложила Аннек.

— Но вы не умеете управлять “крокодилом”, — сказал Джимми.

— Я несколько раз наблюдал, как ты это делаешь.

— Ну, положим, вы справитесь с этим, — продолжал возражать Джимми. — Положим, что вам удастся бежать на этом судне. Вы погибнете, проплыв лишь десять миль. Если вас даже не поймают, то вы умрете от голода.

Уингейт пожал плечами.

— Я не собираюсь позволить продать себя на Юг.

— Я тоже, — добавил Хартли.

— Погодите минуту.

— Что ж, я не вижу…

— Погодите минуту, — раздраженно повторил Джимми. — Разве вы не видите, что я думаю.

Некоторое время все молчали. Наконец Джимми сказал:

— Хорошо, дитя мое. Вы лучше отойдите немного в сторону и дайте нам поговорить. Чем меньше вы будете знать об этом, тем лучше для вас.

У Аннек был обиженный вид, но она послушно отошла. Трое мужчин коротко посовещались. Потом Уингейт сделал Аннек знак присоединиться к ним.

— Большое спасибо за все, что вы сделали для нас, Аннек, — сказал он. — Мы придумали выход из положения. — Он сделал паузу, затем смущенно добавил: — Ну что ж, спокойной ночи!

Она подняла на него глаза.

Уингейт не знал, что ему делать. Он проводил ее за угол барака и снова пожелал спокойной ночи. Когда он вернулся, его лицо было все таким же смущенным. Все трое вошли в барак.

Патрон Ван-Хайзен тоже никак не мог уснуть. Для него всегда было мучительно наказывать своих людей. Черт возьми, почему они не могут быть хорошими парнями и оставить его в покое! Правда, в эти дни у него было не очень-то много покоя. На сбор урожая он затрачивал больше, чем мог выручить в Адонисе, во всяком случае после уплаты процентов. В этот вечер он занялся своими счетами, чтобы как-нибудь отделаться от охватившего его неприятного чувства. Но ему трудно было сосредоточиться на цифрах. Этот Уингейт… Он купил его для того, чтобы он не достался проклятому Ригсби, а не затем, чтобы иметь еще одного рабочего. Он уже и так вложил в рабочих слишком много денег, хотя десятник все время жаловался, что не хватает рабочей силы. Теперь придется либо продать несколько человек, либо просить банк снова продлить закладную.

Рабочие больше не окупают затрат на их содержание. Это уже не тот сорт людей, которые прибывали на Венеру, когда он был молод.

Он снова склонился над своими книгами. Если рыночные цены снова немного поднимутся, банк за несколько более высокий процент, чем в прошлом сезоне, охотно учтет его векселя. Может быть, тогда все обойдется…

Его размышления были прерваны приходом дочери. Он всегда рад был видеть Аннек, но на этот раз то, что она хотела ему сказать и что наконец выпалила, лишь окончательно взбесило его. Занятая своими собственными думами, Аннек даже не заметила, что причинила отцу почти физическую боль.

Но тем самым вопрос разрешился, поскольку это касалось Уингейта. Он отделается от этого смутьяна. С резкостью, с какой он никогда не обращался с Аннек, Ван-Хайзен велел ей идти спать.

Разумеется, все это только его собственная ошибка, сказал он себе, ложась в постель. Ферма на Венере не место для воспитания молодой девушки, лишившейся матери. Его Аннекхен — теперь уже почти взрослая женщина, как может она найти мужа здесь, в этой глуши? Что она будет делать, когда он умрет? Она ведь не знает, что после него ничего не останется, ничего, даже на обратный билет до Земли. Нет, она не будет женой рабочего! Нет, пока останется хоть капля крови в его старом, усталом теле.

Что ж, Уингейту придется уехать, и тому, кого они называют Сэтчелом, — тоже. Но он не продаст их на Юг. Нет, нет, он никогда не поступал так ни с одним из своих людей. Он с отвращением подумал об огромных, напоминающих фабрики плантациях в нескольких милях к югу от полюса, где температура всегда на двадцать — тридцать градусов выше, чем на его болотах, и смертность среди рабочих составляет нормальную статью в калькуляции стоимости урожая. Нет, он отвезет их и продаст на вербовочной станции. Кто их там купит — уже не его дело. Но он не продаст их прямо на Юг.

Ему пришла на ум новая мысль. Он стал что-то вычислять и решил, что ему, быть может, удастся за контракты этих двух не выдохшихся еще рабочих получить достаточно денег, чтобы купить для Аннек билет на Землю. Он был уверен, что его сестра примет Аннек, вернее почти уверен, хотя она поссорилась с ним из-за его женитьбы на матери Аннек. Время от времени он мог бы посылать дочери немного денег. И, может быть, она сумеет там стать секретаршей или получит еще какую-нибудь превосходную профессию, как другие девушки на Земле.

Но как тоскливо будет на ферме без Аннекхен!

Он был так погружен в свои тяжелые думы, что не услышал, как его дочь выскользнула из своей комнаты и вышла во двор.

На следующее утро, собираясь на работу, Уингейт и Хартли притворились удивленными, когда их оставили в бараке. Джимми было приказано явиться в Большой дом; они увидели его несколькими минутами позже — он выкатывал из сарая “Ремингтон”. Джимми захватил их с собой, затем подкатил назад к Большому дому и стал ждать патрона. Вскоре вышел Ван-Хайзен и, не сказав никому ни слова и ни на кого не взглянув, влез в свою кабину.

“Крокодил” взял направление на Адонис, тяжело и шумно двигаясь со скоростью десять миль в час. Уингейт и Сэтчел беседовали вполголоса и с любопытством чего-то ждали. После томительно долгого ожидания Джимми вдруг остановил “крокодил”. Ван-Хайзен поднял окошко кабины.

— Что случилось? — спросил он. — Машина испортилась?

Джимми ответил ему с усмешкой:

— Нет, я сам остановил ее.

— Зачем?

— Выйдите, тогда узнаете.

— Я так и сделаю, черт возьми! — Окошко захлопнулось; Ван-Хайзен стал протискиваться своим жирным телом в узкие двери кабины.

— Это что за дурацкие штуки?

— Лучше вылезайте и идите пешком, патрон. Вашему путешествию — конец.

Ван-Хайзен, казалось, лишился дара речи, но выражение его лица было достаточно красноречиво.

— Я говорю серьезно, — продолжал Джимми. — Это — конец путешествия для вас. Я всю дорогу держался твердой почвы, чтобы вы могли вернуться назад пешком. Идите по следу, который я проложил. Вы сможете проделать этот путь за три — четыре часа, хоть вы и такой жирный.

Патрон перевел глаза с Джимми на других. Уингейт и Сэтчел наступали на него, их глаза были недружелюбны.

— Лучше ступайте, папаша, — сказал Сэтчел мягко, — пока вас не выкинули головой вперед.

Ван-Хайзен прижался спиной к перилам машины, схватившись за них руками.

— Я не покину моего собственного судна, — прохрипел он.

Сэтчел поплевал на ладонь, затем стал потирать руки.

— Ладно, Хэмп, он хотел этого…

— Постой минутку. — Уингейт обратился к Ван-Хайзену: — Послушайте, патрон Ван-Хайзен, мы не хотим обойтись с вами грубо, если не будем к этому вынуждены. Но нас трое, и мы полны решимости. Лучше вылезайте без скандала.

С лица старика градом лил пот, и, очевидно, не только от удушающей жары. Его грудь бурно поднималась, казалось, он готов к сопротивлению. Вдруг внутри у него будто что-то погасло. Все его тело обмякло, выражение лица, до этого вызывающее, стало настолько пришибленным, что на него было неприятно смотреть.

Не говоря больше ни слова, Ван-Хайзен перелез через борт, ступив прямо в грязь, которая была ему по щиколотку. Он долго стоял там, сутулый, с согнутыми коленями…

Когда они были уже далеко от места, где бросили своего хозяина, Джимми повернул “крокодил” в другом направлении.

— Дойдет он, как ты думаешь? — спросил Уингейт.

— Кто? Ван-Хайзен? Вероятно… Конечно, дойдет… — Он был теперь всецело поглощен машиной. Она сползла вниз по склону и шлепнулась в судоходный водоем. Через несколько минут болотная трава сменилась открытой водой; Уингейт увидел, что они находятся в широком озере, дальние берега которого терялись в тумане. Джимми взял курс по компасу.

Далекий берег оказался песчаной отмелью, скрывавшей заболоченный рукав. Некоторое время Джимми следовал по рукаву, затем остановил машину и неуверенно произнес:

— Это должно быть где-то здесь. — Он пошарил под брезентом, сложенным в углу пустого трюма, и вытащил широкое плоское весло. Затем подошел к перилам и, высунувшись, сильно ударил веслом по воде.

Шлеп!.. Шлеп, шлеп… Шлеп!

Он ждал.

Плоская голова амфибиеобразного туземца рассекла воду вблизи берега; он смотрел на Джимми светлыми веселыми глазами.

— Алло! — окликнул его Джимми.

Туземец сказал что-то на своем языке. Джимми отвечал на том же говоре, вытягивая губы, чтобы воспроизвести странные клохчущие звуки. Туземец выслушал, а затем снова нырнул в воду.

Он вернулся — по-видимому, следовало бы сказать, что она вернулась, — через несколько минут, и с нею еще одна.

— Тигарек? — с вожделением сказала вновь прибывшая.

— Тигарек, когда прибудем на место, голубушка! — Джимми старался выиграть время. — Вот… влезай! — Он протянул руку, туземка приняла ее; не человеческая, но все же странно приятная фигурка грациозно взвилась на борт. Она легко уселась на перила, рядом с механиком. Джимми пустил машину полным ходом.

Как долго вел их маленький лоцман, Уингейт не знал — часы на пульте управления были испорчены, — но его желудок подсказал ему, что это продолжается уже слишком долго. Он порылся в кабине и вытащил оттуда скудный рацион, который поделил с Сэтчелом и Джимми. Предложил немного еды и туземке, но она понюхала ее и отвернула голову.

Вскоре после этого вдруг раздался свистящий звук, и в десяти ярдах впереди них поднялся столб дыма. Джимми сразу остановил судно.

— Не стреляйте! — крикнул он. — Это мы, ребята!

— Кто вы такие? — раздался невидимый голос.

— Путешественники!

— Вылезайте, чтобы мы могли вас видеть!

— Хорошо.

Туземка толкнула Джимми в бок.

— Тигарек! — заявила она твердо.

— А? Да, конечно. — Он стал отсыпать ей табак, пока она не признала количество достаточным, затем прибавил пачку сигарет. Туземка вытащила из-за левой щеки веревку, завязала свою добычу и скользнула за борт. Они увидели, как она поплыла, подняв пакет высоко над водой.

— Живей, покажитесь! — торопили их из зарослей.

— Мы идем! — Они вылезли в воду, которая была им по пояс, и пошли вперед, держа руки над головой. Отряд в составе четырех человек вышел из укрытия и осмотрел их, держа оружие наготове. Старший разведчик обыскал карманы их рабочих штанов и послал одного из солдат осмотреть “крокодил”.

— У вас строгая охрана, — заметил Уингейт. Старший разведчик взглянул на него.

— И да и нет, — сказал он. — Этот маленький народец сообщил нам, что вы плывете. Они стоят всех сторожевых псов на свете!

Они снова отправились в путь. Теперь машиной управлял один из разведчиков. Их конвоиры не были недружелюбны, но и не желали разговаривать.

— Подождите, пока вас примет Начальник, — отвечали они на вопросы.

Местом их назначения оказалась широкая полоса довольно высоко расположенной равнины. Уингейт был поражен, когда увидел множество строений и массу народа.

— Как же они могут сохранить такое место в тайне? — спросил он Джимми.

— Если бы штат Техас был покрыт вечным туманом, а жителей было бы столько, сколько в Уокегана или в Иллинойсе, вы тоже могли бы там многое скрыть!

— Но разве все это не обозначено на карте?

— На карте Венеры? Не будьте наивным.

На основании нескольких слов, которыми он раньше обменялся с Джимми, Уингейт ожидал увидеть лагерь беглых рабочих, которые скрываются в зарослях и находят случайное пропитание в окружающих болотах. Но он обнаружил здесь культуру и энергичную администрацию. Правда, это была неотесанная поселенческая культура и несложное административное устройство, с малым числом законов и неписаной конституцией, но зато тут действовала система правил общежития. Нарушители подвергались наказанию, не более несправедливому, чем на Земле.

Хэмпфри Уингейта поразило, что беглые рабы — пена, выброшенная с Земли человеческим прибоем, — были способны создать общество. Его предков удивляло, когда ссыльные уголовники с Ботани Бэй развили высокую цивилизацию в Австралии. Уингейта феномен Ботани Бэй, конечно, не удивлял: это принадлежало истории, а история никогда не вызывает удивления, если она уже свершилась.

Успех этой колонии стал понятнее Уингейту, когда он больше узнал о характере Начальника, который был вдобавок и генералиссимусом и верховным судьей, избираемым всей общиной. В качестве судьи Начальник выносил решения, не скрывая своего отвращения к системе свидетельских показаний и к теории права, что напоминало Уингейту рассказы, слышанные им об апокрифическом старом судье Бине; но общине это, как видно, нравилось.

Чаще всего Начальнику приходилось выносить решения по поводу инцидентов, вызываемых большим недостатком женщин в колонии (мужчин было втрое больше). Уингейту пришлось признать, что тут действительно возникала ситуация, в которой традиционный обычай мог быть только источником бед; он восторгался проницательностью, здравым смыслом и знанием человеческой природы, с какой Начальник разбивался в сильных человеческих страстях, создавая условия для терпимого сосуществования. Человек, которому удавалось сохранить мир при таких обстоятельствах, не нуждался в юридическом образовании.

Начальник избирался всеобщим голосованием, а его советниками были члены выборного совета. Уингейт был убежден, что Начальник мог бы стать во главе любого общества. Этот человек обладал беспредельной энергией, большой жизненной силой, у него был громогласный смех, смелость и умение выносить решения. Он был “натурализованным” жителем Венеры.

Трем беглецам было предоставлено несколько недель отдыха, чтобы прийти в себя и найти себе занятие, которое было бы полезно для общины и обеспечило бы их самих. Джимми оставался при своей машине, конфискованной для общины. По молчаливому согласию, существовавшему в общине, тот, кто привел машину, имеет право ею управлять. Сэтчел получил назначение на работу в поле и делал почти то же, что у Ван-Хайзена. Он признался Уингейту, что теперь ему приходится трудиться больше, но все же он был доволен, потому что, как он выразился, “здесь как-то свободнее”.

Мысль о том, чтобы вернуться к сельскому хозяйству, внушала Уингейту отвращение, хотя для этого у него не было никаких разумных оснований. Однако на этот раз его опыт в области радио сослужил ему хорошую службу. Община имела временную маломощную радиостанцию, которая постоянно использовалась для перехватов, но редко — для передач из опасения, как бы община не была обнаружена. Прежде лагери беглых рабов нередко уничтожались полицией Компании вследствие неосторожного пользования радио. Поэтому в общине осмеливались включать радиопередатчик только в случае крайней необходимости.

Но без радио им обойтись было трудно. Помощь маленького народца давала им возможность поддерживать контакт с другими общинами беглецов, но это была крайне ненадежная связь, и обычно сообщения, кроме самых простых, искажались до неузнаваемости.

Когда обнаружилось, что у Уингейта были соответствующие технические познания, ему была доверена радиоаппаратура общины. Предыдущий радиотехник пропал без вести в зарослях. Помощником Уингейта был приятный старик, по кличке Доктор, который мог слушать сигналы, но ничего не понимал в эксплуатации и ремонте радиоаппаратуры.

Уингейт горячо взялся за исследование устаревшей установки. Проблемы, возникавшие у него из-за нехватки оборудования, и необходимость пустить в ход радиостанцию, доставляли ему такое удовольствие, какого он не испытывал с тех пор, как был мальчишкой.

Он с увлечением пытался сделать радиосвязь безопасной. Его захватила идея, заимствованная из какого-то описания эпохи первых шагов радио. Его радиоустановка, как и все другие, действовала на основе модуляции частот. Он где-то нашел чертеж передатчика совершенно устаревшего типа. Не имея почти никаких деталей, чтобы продолжать свои опыты, он выработал схему, которая, как ему казалось, должна будет действовать и сможет быть присоединена к имеющемуся у него аппарату.

Он попросил у Начальника разрешения проделать необходимые опыты.

— Почему же нет? — прогремел в ответ Начальник. — Я не имею ни малейшего представления о вещах, о которых вы говорите, голубчик, но если вы считаете, что можно построить радиостанцию, которую Компания не обнаружит, возьмитесь за это. Вам бы не надо и спрашивать меня, это — ваше дело!

Проблема была более сложной, чем Уингейт себе представлял. Он работал над ней, пользуясь неловкой, но беззаветной помощью Доктора. Первые схемы соединений Уингейту не удались; но пять недель спустя, после сорок третьей попытки, схема уже действовала. Доктор, находившийся в зарослях на расстоянии нескольких миль, сообщил, что ему удалось услышать передачу при помощи маленького специально сконструированного приемника.

Одновременно Уингейт работал над своей книгой. Он не мог бы сказать, зачем он ее пишет. Пожалуй, ее можно было назвать политическим памфлетом против колониальной системы. Но здесь ему некого было убеждать в правильности своих тезисов; не мог он также ожидать, что когда-нибудь предложит книгу вниманию читающей публики. Теперь его родиной была Венера. Он знал, что у него нет никаких шансов вернуться; единственный путь лежал через Адонис, а там его ожидал ордер на арест за все преступления, значащиеся в кодексе, — нарушение контракта, хищение, увод, заговор. Если бы полиция Компании его поймала, она заточила бы его в тюрьму на веки вечные.

Нет, книга возникла не потому, что он надеялся ее опубликовать, но вследствие полуосознанной потребности привести в порядок свои мысли. Он произвел полную переоценку ценностей, которыми прежде жил; для его душевного покоя было необходимо сформулировать новые. Для его педантичного, лишенного особенного воображения ума было естественным желание изложить на бумаге все свои соображения и заключения.

Несколько неуверенный в себе, он показал рукопись

Доктору. Он знал, что прозвище этого человека связано с его прежней профессией на Земле. Доктор был профессором экономики и философии в одном из университетов, и он рассказал ему кое-что о том, как он попал на Венеру.

— Маленькая история, в которой была замешана одна из моих студенток, — признался он. — Моя жена заняла неблагожелательную позицию в этом деле, и так же поступило правление университета. Правление давно уже расценивало мои воззрения как слишком радикальные.

— А это так и было?

— О боже, нет! Я был твердокаменным консерватором, но у меня была неудачная тенденция выражать консервативные принципы скорее реалистическим, чем аллегорическим языком.

— Сейчас вы, вероятно, радикал?

Доктор слегка поднял бровь.

— Отнюдь нет! Радикал или консерватор — все эти термины существуют для эмоциональных позиций, а не для социологических воззрений.

Доктор взял рукопись, прочитал ее до конца и возвратил Уингейту без всяких замечаний. Но Уингейт настаивал, чтобы он сказал ему свое мнение.

— Ладно, если вы требуете, мой друг…

— Да.

— Я сказал бы, что вы впали в самое распространенное из всех заблуждений относительно социальных и экономических факторов — уверовали в “дьявольскую теорию”!

— Как вы сказали?

— Вы приписываете экономической подлости создание условий, являющихся просто следствием человеческой глупости. В колониальном рабстве нет ничего нового; это — неизбежный результат империалистической экспансии, естественный результат устарелой финансовой системы.

— Я подчеркиваю в моей книге роль, которую играют банки.

— Нет, нет и нет. Вы полагаете, что банкиры — негодяи. Вовсе нет. Так же, как и служащие Компании, или патроны, или правящие классы там, на Земле, не являются негодяями. Людей вынуждает необходимость, и вот они вводят разные усовершенствования, которые оправдывали бы их действия. Это даже не алчность. Рабство экономически невыгодно, непродуктивно, но люди втягиваются в эту систему, как только обстоятельства вынуждают их к этому. Другая финансовая система… но это уже другой вопрос.

— Я все же думаю, что все это коренится в извращенности людей, — сказал Уингейт упрямо.

— Не извращенность, а просто глупость. Я не могу доказать вам, но вы убедитесь сами.

Ввиду успеха “тихого радио” Начальник послал Уингейта в большую поездку по другим лагерям Свободной Федерации, чтобы и им помочь установить новое оборудование и научить, как с ним обращаться. Уингейт провел в поездке месяц, много работал и получил огромное удовлетворение от своей работы; свою поездку он закончил с приятным сознанием, что сделал для свободных людей в борьбе против их врагов больше, чем это могло быть достигнуто в результате кровавого сражения.

Когда он вернулся в свою общину, то нашел там ожидавшего его Сэма Хоустона Джонса.

Уингейт бросился к нему.

— Сэм! — крикнул он. — Сэм! Сэм! — Он схватил его за руку, колотил по спине и осыпал его ласковыми ругательствами, как все сентиментальные люди, когда пытаются таким образом скрыть свои чувства. — Сэм! Ах ты старый негодяй! Когда ты прибыл сюда? Как тебе удалось бежать? И как это ты, черт тебя побери, сумел проделать весь путь от Южного полюса? Или тебя перевели до того, как ты бежал?

— Здорово, Хэмп, — сказал Сэм. — А теперь спрашивай по порядку и не так быстро!

Но Уингейт продолжал возбужденно тараторить:

— Господи боже мой, как приятно видеть такого урода, старина! Как я рад, что ты приехал сюда, это замечательное место. У нас тут самое предприимчивое маленькое государство во всей Федерации. Оно тебе понравится. Здесь все — замечательные ребята!

— А ты у них кем будешь? — спросил Джонс, разглядывая его. — Президентом местной торговой палаты?

Уингейт взглянул на него, затем рассмеялся.

— Я понял. Но серьезно, тебе здесь понравится. Разумеется, тут все иначе, чем на Земле, но Земля — это дело прошлое. Не лучше ли забыть о том, чего не вернешь, а?

— Погоди минуту, тут явное недоразумение, Хэмп. Послушай, я не бежавший раб. Я здесь для того, чтобы увезти тебя домой.

Уингейт открыл рот, закрыл его, потом снова открыл.

— Но, Сэм, — сказал он, — это невозможно. Ты не знаешь!..

— Думаю, что знаю.

— Но ты ошибаешься. Для меня не может быть возврата. Если бы я вернулся, мне пришлось бы предстать перед судом, и они, несомненно, воздали бы мне по заслугам. Даже если бы я отдался на милость суда и сумел бы отделаться легким приговором, то прошло бы двадцать лет, прежде чем я был бы свободным человеком. Нет, Сам, это невозможно. Ты не знаешь всех обвинений, которые мне предъявят.

— Я-то не знаю, а? Это обошлось мне в кругленькую сумму, пока я все распутал.

— Как?

— Я знаю, как ты бежал. Я знаю, что вы похитили “крокодил” и высадили своего патрона, что ты уговорил двух других батраков бежать вместе с тобой. Мне пришлось действовать самой тонкой лестью и дать, уж не буду говорить сколько, отступного, чтобы уладить все дело. Господи помилуй, Хэмп, почему ты не совершил что-нибудь более невинное, например убийство, изнасилование или ограбление почтовой конторы?

— Ну что ж, Сэм, то, что я совершил, я сделал не для того, чтобы причинить тебе хлопоты. Я совсем выкинул тебя из моих расчетов. Я действовал на собственный страх и риск. Мне, право, очень жаль твоих денег…

— Забудь об этом. Деньги не имеют для меня значения. Мне они достаточно опротивели; у меня их много просто потому, что я был осторожен в выборе родителей. Я пошутил, но, видно, это получилось не совсем удачно.

— Ладно, извини. — Смех Уингейта был несколько искусственный. Никто не любит благотворительности. — Но расскажи мне, что случилось. Я все еще пребываю во мраке неизвестности.

— Хорошо.

Джонс был так же поражен и расстроен разлукой со своим другом после высадки в Адонисе, как и Уингейт. Но он знал, что ничего не сможет сделать, пока не получит помощь с Земли. Он много недель работал в качестве рабочего-металлиста на Южном полюсе в беспрестанном ожидании и ломая себе голову, почему сестра не отвечала на его обращения. Он написал ей несколько писем в дополнение к первой радиограмме, так как это был единственный род связи, который он мог себе теперь позволить. Но дни тянулись за днями, а ответа не было.

Когда он получил наконец радиограмму от сестры, все разъяснилось. Сестра не могла сразу получить его радиограмму, потому что она сама находилась не на Земле, а на борту той же самой “Вечерней Звезды”, в каюте первого класса, под именем своей горничной. “Это — обычай моей семьи, чтобы избежать публичности, — пояснил Джонс. — Если бы я радировал не ей, а нашим поверенным или если бы на корабле было известно настоящее имя сестры, мы бы встретились с ней в первый же день”.

Радиограмма не была ей передана также и на Венере, потому что к тому времени планета проходила по другую сторону солнца. Примерно на протяжении шестидесяти земных дней не было связи между Землей и Венерой. Радиограмма оставалась в конторе фирмы до тех пор, пока поверенным не удалось связаться с его сестрой.

Получив радиограмму, она подняла целую бурю. Джонс был освобожден, неустойка по его контракту уплачена, и достаточно крупная сумма денег переведена на его имя на Венеру менее чем за двадцать четыре часа.

— И это все, — закончил Джонс, — за исключением того, что мне придется по возвращении объяснить сестрице, как я попал в эту историю. Уж и задаст она мне трепку!

Джонс нанял ракету на Северный полюс и там сразу же напал на след Уингейта.

— Если бы ты задержался еще хоть на один день, я бы тебя застал. Мы нашли твоего бывшего хозяина примерно в одной миле от ворот его фермы.

— А, старая каналья все же добрался. Я очень рад.

— И славу богу, а то бы я не нашел тебя. Он был страшно изможден, и сердце его бешено колотилось. А ты знаешь, что на Венере бросить человека на произвол судьбы считается уголовным преступлением и с обязательным смертным приговором, если жертва умирает?

Уингейт кивнул.

— Да, я знаю. Правда, я никогда не слышал, чтобы какой-нибудь патрон был наказан, если находили труп рабочего. Но это — между прочим. Продолжай.

— Ну вот. Он был ужасно обижен. Я его не виню, хотя и тебя не осуждаю. Никто не хочег быть проданным на Юг, а я догадываюсь, что ты ожидал именно этого. Итак, я заплатил ему за твой контракт — погляди на меня, я теперь твой новый владелец! — и за контракты двух твоих друзей. Все же он не был удовлетворен. Мне наконец пришлось добавить к этому билет первого класса на Землю для его дочери и пообещать найти ей работу. Полагаю, что наша фирма может себе позволить еще одну служащую. Как бы то ни было, старина, ты теперь свободный человек. Единственный вопрос — разрешит ли нам Начальник уехать отсюда. Это как будто не полагается.

— Да, в том-то и дело. Кстати, я и забыл: как же ты нашел нашу общину?

— Пришлось заняться сыском, но это долго рассказывать. Вот потому-то я так и задержался. Рабы не любят болтать. Во всяком случае, Начальник назначил нам прием на завтра.

Уингейт долго не мог уснуть. После первого взрыва бурной радости он начал размышлять. Действительно ли он хочет вернуться? Вернуться к закону, к специфической терминологии, к действиям в интересах той стороны, которая его нанимает, к бессмысленным светским обязанностям, к пустой, бесплодной, полной всякого вздора жизни богатого, преуспевающего класса, в среде которого он ро-> дился и которому служил? Хотел ли он этого, — он, который боролся и трудился среди настоящих людей? Ему казалось, что устаревшее маленькое “изобретение” в области радио представляло собой большую ценность, чем все, что он когда-либо делал на Земле.

Затем он вспомнил о своей книге. Может быть, он мог бы добиться ее опубликования? Может быть, ему удалось бы разоблачить позорную, бесчеловечную систему продаж жи людей и законное рабство?.. Сон разом слетел с него. Вот где его ожидало настоящее дело! Он должен вернуться на Землю и защищать права рабочих-эмигрантов. Возможно все же, что судьба предопределяет жизнь человека. Может быть, он как раз тот избранник, которому удастся это сделать: подходящее социальное положение, большой опыт… Он может заставить себя слушать!

Уингейт заснул, и ему снился прохладный, сухой ветерок, ясное голубое небо, лунный свет…

Сэтчел и Джимми решили остаться на Венере, хотя Джонс мог бы договориться с Начальником и об их отъезде. “Да ведь дело в том, — сказал Сэтчел, — что нас там, на Земле, ничего не ожидает, не то мы просто не уехали бы оттуда. И, кроме того, нельзя же вам взять на себя содержание еще двух безбилетных пассажиров! Да здесь вовсе не так уж плохо. Когда-нибудь тут будет замечательно. Мы останемся здесь и будем расти вместе с общиной!”

Они повезли Джонса и Уингейта в Адонис. В этом теперь не было опасности, ибо Джонс официально стал их владельцем. “Крокодил” возвратился из Адониса в общину, нагруженный различными товарами, которые, как настоял Джонс, должны были считаться их выкупом. В сущности, разрешение, данное Начальником, никогда не рисковавшим тайнами своих доверителей, было получено именно потому, что его привлекла возможность послать надежного и не вызывающего подозрения властей агента за запасами, в которых община сильно нуждалась. Начальник отнюдь не был заинтересован в планах Уингейта начать борьбу за отмену работорговли.

Прощание с Сэтчелом и Джимми оказалось для Уингейта более тяжелым и грустным, чем он мог ожидать.

В первые две недели по возвращении на Землю Уингейт и Джонс были слишком заняты, чтобы часто встречаться. За время обратного путешествия Уингейт обработал свою рукопись и теперь проводил целые дни, знакомясь с приемными издателей. Только один из них проявил к нему больший интерес, чем того требовало формальное письмо с отказом.

— Мне очень жаль, мой друг, — сказал ему этот издатель. — Я охотно опубликовал бы вашу книгу, несмотря на ее спорный характер, если бы она имела хоть малейший шанс на успех. Но, откровенно говоря, она не имеет никаких литературных достоинств. Я охотнее прочитал бы краткое резюме.

— Я вас понимаю, — ответил Уингейт сердито. — Крупная издательская фирма не может себе позволить печатать то, что вызовет раздражение у сильных мира сего. Издатель вынул сигару изо рта и взглянул на молодого человека, прежде чем ответить.

— Я, очевидно, должен был бы обидеться, но я не обижаюсь. Все это — широко распространенное недоразумение. Сильные мира сего, как вы их называете, не прибегают к насилию в нашей стране. Мы издаем то, что публика будет покупать, для этого мы и занимаемся изданием книг. Я предложил бы вам, если вы меня послушаетесь, один способ привлечь к вашей книге внимание читающей публики. Вам нужен соавтор, человек, владеющий искусством писать книги, он сделает вашу книгу интересной.

Как раз в тот день, когда Уингейту вернули от его тайного соавтора переработанную рукопись, его посетил Джонс.

— Сэм, — обратился к нему Уингейт. — Погляди, что эти грязные пачкуны сделали с моей книгой! Слушай: “…Я снова услышал свист бича надсмотрщика. Хилое тело моего товарища покачнулось от удара. Он закашлялся и медленно соскользнул в воду, доходившую ему до пояса; цепи на ногах потянули его вниз”. Честное слово, Сэм, ты когда-нибудь слышал подобный вздор? И взгляни на новое название книги: “Я был рабом на Венере”! Это звучит как признание в суде.

Джонс молча кивнул.

— Послушай-ка это, — продолжал Уингейт. — Рабыни, “битком набитые в тесном помещении, как скот в загоне, с обнаженными телами, блестевшими от пота, отпрянули от…” — о черт, я не могу читать дальше!

— Да ведь на них ничего и не было надето, кроме рабочих штанов!

— Да, но это не имеет никакого отношения к делу. Костюм работниц Венеры — это необходимость в тех климатических условиях. Нет оснований ухмыляться по этому поводу. Этот человек превратил мою книгу в идиотскую эротическую писанину, и у него хватает наглости защищать свой текст! Он утверждает, что полемическую брошюру на социальную тему надо писать сочным языком.

— Ну что ж, он, может быть, и прав в некотором отношении. В “Путешествиях Гулливера” имеется несколько колоритных эпизодов, а сцены бичевания в “Хижине дяди Тома” — отнюдь не подходящее чтение для детей, не говоря уже о “Гроздьях гнева”.

— Будь я проклят, если прибегну к такого рода дешевой сенсации. Я борюсь за честное дело, которое каждый может понять.

— Так ли это? — Джонс вынул трубку изо рта. — Интересно, сколько пройдет времени, пока у тебя откроются глаза. Что представляет собой твое дело? В нем нет ничего нового; то же самое происходило на Старом Юге, а затем в Калифорнии, в Мексике, в Австралии, в Южной Африке. Почему? Потому что в условиях свободного предпринимательства, когда денежная система не может удовлетворить его нужды, использование капитала метрополии для развития колоний неизбежно приводит к снижению жизненного уровня в стране и к рабскому труду в колониях. Богатые становятся богаче, а бедные — беднее. Любая добрая воля так называемых правящих классов не изменит этого положения, потому что основная проблема требует научного анализа и математического ума. Ты полагаешь, что сможешь объяснить эти проблемы широкой публике?

— Я могу попытаться.

— А чего я достиг, когда пытался разъяснить это тебе, до того, как ты своими глазами увидел последствия? А ты ведь — малый не дурак. Нет, Хэмп, эти вещи слишком трудно объяснить людям; они слишком абстрактны, чтобы заинтересовать кого бы то ни было. Ты ведь на днях выступал в женском клубе?

— Да.

— И что же, ты имел успех?

— Да вот… Председательница позвонила мне заранее и попросила ограничить мое выступление десятью минутами, так как должна прибыть президентша и у них будет мало времени в запасе.

— Хм… Ты видишь теперь, с чем конкурируют твои великие социальные откровения! Но это не беда. Десяти минут вполне достаточно, чтобы объяснить эту проблему человеку, если он способен ее понять. Ты кого-нибудь убедил?

— Да… Я не уверен.

— Ты меня не убеждай, что не уверен! Может быть, они тебе и хлопали, но сколько человек подошли к тебе после выступления и выразили желание подписать чеки? Нет, Хэмп, благоразумные рассуждения никуда не приведут тебя в этом развращенном мире. Для того чтобы заставить себя слушать, ты должен быть демагогом или политическим проповедником, вроде этого типа — Нехемии Скэддера. Мы весело и с треском несемся на всех парах в преисподнюю, и это не прекратится, пока все не провалится ко всем чертям!

— Но… О черт, что же мы можем сделать?

— Ничего. Все должно стать гораздо хуже, прежде чем стать немного лучше. Давай выпьем!

Теодор Томас

ДВОЕ С ЛУНЫ

“Недвижны, немы были все мы,

Как камни горных стран,

Но сердце с силой било, словно

Безумец в барабан”.

Оскар Уайльд “Баллада Рэдингской тюрьмы”

Корабль показался низко над горизонтом — сначала в виде точки. Телевизионные камеры тотчас же поймали его. Казалось, корабль не летит, а неподвижно висит в воздухе, лишь увеличиваясь в размерах. Но вот он пронесся мимо первой телевизионной станции, и его пронзительный рев слегка поколебал телекамеру.

Пролетев еще миль тридцать над пустыней Нью-Мексико, он приземлился, его фюзеляжные костыли взбороздили плотный песок. Из-под хвостовой части корабля взметнулся огромный столб пыли и стал медленно расстилаться по пустыне.

Как только корабль начал спускаться, вверх поднялись вертолеты, чтобы встретить его. Когда корабль приземлился, они находились еще на расстоянии десяти миль. Пыль осела на земле. Корабль лежал теперь неподвижно. В наступающих сумерках его четкие линии как бы расплывались и он напоминал диковинного зверя, притаившегося в пустыне.

Только после того, как головной вертолет приблизился на расстояние мили, его телекамера отчетливо уловила корабль.

Телеобъектив дал его наплывом, и телезрители смотрели на экран, затаив дыхание. Они с восхищением разглядывали короткие, стреловидные крылья и зияющее отверстие в хвостовой части корабля, из которого еще вырывалось пламя, как из самого ада. Но наибольшее любопытство вызывала у них средняя часть корабля, где находилась дверь.

И вдруг дверь распахнулась. В косых лучах закатного солнца показались две фигуры. Они остановились на пороге, глядя наружу неподвижным взором — казалось, бесконечно долго. Затем переглянулись и спрыгнули на землю.

До земли было всего лишь четыре фута, но оба они упали на колени. Однако тут же вскочили, отряхнули пыль с одежды и направились к месту, где их ожидали вертолеты. И люди по всей стране наблюдали уже знакомую им лунную походку — раскачивание тела из стороны в сторону, чтобы оторвать от земли слишком тяжелые ноги, а при опускании ног ступня будто шлепала о землю.

Телекамеры приблизились к ним, и на экранах крупным планом вспыхнули лица этих двух мужчин, стоящих рядом. Даже с первого взгляда лица казались необычными. А когда телекамеры задержались на них, стало ясно, что необычное заключалось в глазах: выражение глаз было спокойное, непреклонное, проницательное, испытующее, однако исполненное сочувствия. Их взгляд словно исходил из глубины и был направлен на что-то такое, что находилось вне обычного поля зрения. Это был как бы отсутствующий взгляд, неотразимый, полный мощной силы, хотя и принадлежал просто человеку. И даже когда глаза их были закрыты, они казались необычными. Сеть мельчайших морщинок собиралась у уголков глаз. Из-за этих морщинок вокруг глаз оба они выглядели старше своих лет, старше и какими-то странно высохшими.

Телекамеры задержались на их лицах, когда они неуклюжей походкой шли к вертолетам. Несмотря на то, что навстречу им поспешили многие известные люди, телекамеры держали в объективе только лица новоприбывших, и все могли видеть этот странный взгляд.

В Мэконе, штат Джорджия, миссис Сайндермэн, смочив языком кончик пальца, приложила его к утюгу. Услышав шипение, она взглянула на экран телевизора в тот момент, когда на нем возникли лица новоприбывших.

— Чарли, Чарли! — позвала она. — Вот они!

В комнату вошел темноволосый, приземистый человек и взглянул на экран.

— Да, — ворчливо заметил он. — Уж им-то досталось, будь здоров. Обоим.

— Ну разве они не прелесть?! — воскликнула жена.

Он метнул на нее мрачный взгляд.

— Нет! — ответил он и вышел.

В Стэмфорде, штат Коннектикут, Уолтер Дуайер отложил газету, которую читал, и стал всматриваться в лица на экране.

— Гляди-ка, душа моя, — сказал он, обращаясь к жене. Она молча кивнула. Усмехнувшись, он добавил: — Еще двое, дорогая. Если так пойдет дальше, все мы сможем уйти на покой и предоставить им делать дела!

Она тоже коротко рассмеялась, продолжая смотреть на экран.

В Бойс, штат Айдахо, трактир “К пивной кружке” не был переполнен. Телевизор, стоявший на одном конце стойки, был включен. Когда на экране возникли лица новоприбывших, в комнате воцарилась тишина. Один из сидящих поближе к телевизору высоко поднял кружку с пивом в знак приветствия.

В длинном низком здании “Домов Нью-Мексико” худощавый молодой человек в сильных очках, сидя очень прямо на раскладном стуле, всматривался в лица двух человек на экране настенного телевизора

— Доктор Скотт, — сказал он, — у них обоих тот самый взгляд.

Скотт молча кивнул.

— Думаете, вам на этот раз удастся что-либо выяснить, доктор? — спросил молодой Уэбб.

У Скотта появилось сильное желание посоветовать этому молодому человеку помолчать. Но он подавил в себе это острое желание вместе с другим острым желанием высказать все этим молодым оптимистам, которые хотят знать только то, чему их обучали в колледже, и ничего больше.

— Не знаю, доктор Уэбб, — ответил он. — Мы обследовали шестнадцать таких парней, и пока еще нам ничего не удалось выяснить.

Прибывшие поднялись на вертолет. Экран погас под звуки военной музыки и затем снова ожил с изображением зубастого диктора, восхваляющего достоинства нового шампуня для мытья волос… Уэбб щелкнул выключателем и обратился к Скотту:

— Вы, конечно, уточнили все факты, подтверждающие преимущества вашей системы отбора?

Скотт крепко сжал зубами уже потухшую трубку. Он помедлил, чиркнул спичкой, чтобы снова прикурить, и лишь после этого смог спокойно ответить.

— Уточнил. Первые десять человек были подобраны по той же системе, которой мы придерживаемся и сейчас. Двое из них погибли на Луне, но большинству из тех, кто вернулся, свойствен этот отсутствующий взгляд. Изменение системы отбора, по-видимому, не поможет уничтожить этот отсутствующий взгляд.

— Значит, это, очевидно, связано с тем, что им приходится там пережить. Не испытывают ли эти люди на Луне что-то общее?

— Эти люди испытывают очень много общего, — ответил Скотт. — Они в течение двух лет проходят усиленное обучение. Они совершают полет в космос и высаживаются на Луне. Они проводят двадцать восемь страшных дней, наблюдая за показаниями измерительных приборов, проводя изыскания и отбирая различные пробы. Они страдают от такого одиночества, какого еще не знал человек. Их жизнь находится в постоянной опасности. Каждая пара пережила за время своего пребывания на Луне по меньшей мере одну катастрофу… Затем прибывает смена, и они возвращаются на Землю. Да, это верно, у всех у них есть что-то общее. Но некоторые все же возвращаются без этого отсутствующего взгляда. Те, кто был на Луне, душевно совершенствуются, они становятся лучше большинства людей здесь, на Земле. Но это уже люди из другого мира.

Уэбб смотрел в окно, ожидая появления вертолета. Он неуверенно покачал головой.

— Нам чего-то недостает, какого-то звена. И сознательно или бессознательно, но эти люди знают, чего нам не хватает.

Скотт вынул трубку изо рта и сказал спокойно:

— Я в этом сомневаюсь. Ведь мы пичкали их наркотиками, чтобы добиться от них правды. Мы одурманивали их и подвергали гипнозу. Возможно, они что-то утаивают, но я считаю это маловероятным.

Уэбб снова покачал головой и, отвернувшись от окна, сказал:

— Не знаю. Но тут явно чего-то не хватает. Я намерен подвергнуть этих субъектов всесторонним испытаниям.

Скотт побагровел от гнева. Быстрыми шагами он вплотную подошел к Уэббу и, коснувшись трубкой отворота его пиджака, процедил сквозь зубы:

— Послушайте, молодой человек. Эти “субъекты”, как вы их называете, не похожи ни на каких других субъектов, с которыми вы когда-либо имели дело или которых вы себе представляли. Эти люди могут и вас и меня в бараний рог согнуть, если того пожелают. Они больше понимают в людях, чем все психиатры мира узнают в ближайшие сто лет.

Сунув трубку в рот, он прибавил уже спокойнее:

— Вам предстоит пережить большое потрясение, Уэбб. Как раз эти двое только что с Луны и они еще не совсем понимают, какое воздействие имеют на других… — Скотт замолчал, услышав гул приближающихся моторов. — Вам лучше приготовиться к опытам, доктор Уэбб, — сказал он.

Гул перешел в рев, когда вертолеты приземлились возле здания. Через минуту в вестибюле послышались шаги и дверь отворилась.

Два человека вошли в комнату. Один из них, высокий, пристально посмотрел на Уэбба, и Уэбб почувствовал, будто его обжег порыв знойного ветра. Спокойные глаза сверкающей голубизны, казалось, проникали Уэббу в самую душу, мягко теребя его нервы. Он почувствовал большой душевный подъем У него было такое же ощущение, как когда-то давным-давно, когда он оказался один во мраке леса, сотрясаемого бурным ветром. Не в силах произнести ни слова, он тяжело дышал. Во всем теле чувствовалась слабость. Взгляд голубых глаз пронзил его, оставив смущенным, встревоженным и глубоко разочарованным.

Уэбб смутно видел, как Скотт, пройдя через комнату, поздоровался со вторым, который был ниже ростом. Скотт сказал:

— Здравствуйте. Очень рады, что вы вернулись целыми и невредимыми. Все было в порядке, когда вы покинули Луну?

Тот, к кому он обратился, улыбнулся, пожимая ему руку.

— Благодарю вас, доктор. Да, все было в порядке. Наши два сменщика уже крепко взялись за дело.

Он взглянул на своего товарища, и оба улыбнулись.

— Да, — сказал второй. — Фоулер и Мэкинтош прекрасно справятся.

Прошло уже шесть дней после прилунения, но Дон Фоулер и Эл Мэкинтош все еще ощущали дрожь при одном воспоминании о первых минутах после высадки на Луну.

Корабль резко пошел на снижение. Фоулер первый неловко вылез через воздушную камеру. Он оглянулся, чтобы убедиться, что Мэкинтош следует за ним, затем стал обходить корабль, ища тех, кого они должны были сменить.

Корабль сел вблизи расщелины. Покрытый бороздами блестяще-черный базальт вокруг расщелины был скользок от пара, выходившего из корабля. Нога Фоулера попала в углубление у края расщелины, и он, потеряв равновесие, с трудом удержался, чтобы не упасть. При силе земного притяжения он, конечно, упал бы, но при силе притяжения Луны ему удалось остаться на ногах. И все же, спотыкаясь на каменистой ряби, он покачнулся. Мэкинтош хотел поддержать его, но Фоулер, взмахнув руками, извиваясь всем телом, внезапно исчез в глубине расщелины. Мэкинтош рванулся за ним, его ноги скользнули по ряби на твердом гладком базальте, и он тоже упал в расщелину.

На глубине тридцати футов расщелина сужалась, поэтому они упали неглубоко. Фоулер висел головой вниз, в четырех футах от Макинтоша. Они не ушиблись, но когда они, сделав несколько попыток вылезти из расщелины, обнаружили, как крепко они в своих космических костюмах застряли между гладкими стенами, то сильно испугались. Пилот космического корабля, герметически закрытый в своей кабине, не мог им помочь. Те двое, которых они прибыли сменить, находились, быть может, на расстоянии многих миль. Так они висели, ожидая нивесть чего.

Первым заговорил Фоулер:

— Послушай, Мак, удалось тебе посмотреть хоть, как она выглядит, Луна, прежде чем ты провалился сюда?

— Нет. Я надеялся, что может быть, ты что-то увидел. А теперь нам не о чем даже поговорить.

Молчание, затем снова заговорил Фоулер:

— Об этом прямо-таки книгу можно написать. Тебе что-нибудь видно?

— Всего только дно этой ямы — и одно могу тебе сообщить, что там все черным-черно.

— А я здесь, снаружи, тоже ничего не вижу. Передо мной лишь приятный вид противоположной стены. Плотная, вулканическая, вероятно, основной плагиоклаз. Заметь себе это, хорошо?

— Можешь добраться до меня?

— Нет. Я даже не вижу тебя. А ты можешь…

— Что это вы там делаете, юноши? — новый голос вступил в беседу. Ни Фоулер, ни Мэкинтош не нашли, что ответить.

— Оставайтесь на месте, — продолжал голос, и что-то подозрительно похожее на смешок послышалось в нем. — Мы сейчас спустимся и вызволим вас.

Фоулер и Мэкинтош сквозь свои костюмы услышали царапанье о скалу. Две пары рук высвобождали их из каменных объятий стен. Мэкинтоша вытащили первого, и он с интересом наблюдал, как двое одетых в космические костюмы людей ловкими движениями вытаскивали Фоулера, повернув его головой кверху и подняв до надежного места в расщелине, где он сам мог удержаться. Затем все четверо стали карабкаться вверх по гладким стенам, скользя спиной по одной и упираясь ногами в другую.

Эти двое, которых они должны были сменить, обошли корабль и указали Фоулеру и Мэкинтошу на запад, в направлении Моря дождей. Один из них сказал:

— За той возвышенностью, в полумиле отсюда, вы найдете купол. На расстоянии примерно восьми миль к югу лежит последняя транспортная ракета — она упала там два дня назад. Местность здесь труднопроходимая, так что вам лучше подождать несколько дней, пока не привыкнете к силе притяжения, а потом уже начнете исследования. Мы приготовили для вас горячий чай в куполе. Ну, теперь будьте начеку!

Все четверо торжественно пожали друг другу руки. Звякание металлических ладоней космических костюмов, скрип шарниров пальцев, запястий и локтей превратили простое рукопожатие в шумную церемонию.

Фоулер и Мэкинтош тщетно пытались разглядеть лица своих предшественников на Луне: был лунный день, и пластины их лицевых фильтров были закрыты. Их голоса в микрофоне звучали так же, как звучали бы на Земле.

Фоулер и Мэкинтош осторожно и неуклюже стали продвигаться к западу от корабля. Пройдя около четверти мили, они обернулись назад, чтобы еще раз взглянуть на него, и тут впервые увидели лунный ландшафт.

Описания и изображения часто могут дать достаточно ясное представление о месте или о событии. Но в тех случаях, когда человеческие чувства не обогащены опытом, одних только описаний и изображений недостаточно.

Возможно, и на Земле существуют такие же пустынные и дикие местности, но их немного, и люди живут только по краю их. Люди пересекают и исследуют их, а попав в беду и оказавшись беззащитными, могут выжить, могут перенести привычный для них дневной зной и ночной холод. Здесь же беззащитного человека ждала только смерть, мгновенная смерть, какой никогда не бывает на Земле. И не было здесь ни одного живого существа, не было возможности для существования человека. Только более темные или более светлые серые пятна, никаких красок, черное небо, белые точки вместо звезд, и во всем лунном пейзаже ничего, кроме сверкающих серых тонов и полутонов между белыми звездами и черным небом.

Хотя Фоулер и Мэкинтош заранее знали, что их ожидало на Луне, но, оказавшись в месте, где не существует людей, они должны были сделать над собой усилие, чтобы подавить непреоборимое желание громко закричать. С широко открытыми глазами, сильно бьющимся сердцем и капельками пота на лбу они через дымчатые фильтры пристально вглядывались в окружающую их природу. Каждый из них мог слышать в наушниках тяжелое дыхание другого, и их немного успокаивало лишь сознание, что оба чувствуют одно и то же.

Внезапно возникшая в небе огненная струя привлекла их внимание. Они оглянулись: космический корабль все еще стоял на месте, громадный и неповоротливый. Огненная струя превратилась в огромный столб. Корабль задрожал. Затем столб сжался в плоский огненный пласт и корабль медленно стал подниматься. Пыли не было видно. Небольшой поток огня взметнулся в сторону — это взвилась уравновешивающая ракета. Корабль поднимался со все увеличивающейся скоростью; Фоулер и Мэкинтош откинулись назад, чтобы лучше видеть. Корабль над линией горизонта казался почти неподвижным. Они смотрели, как он все уменьшался, пока не исчез среди звезд. Теперь они огляделись кругом.

На этот раз все показалось им не столь удручающим, они были уже немного подготовлены, их чувства уже воспринимали окружающую картину. Но теперь они действительно были совершенно одни. Не думая о- том, что делают, они приблизились друг к другу, пока их космические костюмы не соприкоснулись. Слабый стук от этого соприкосновения отметился в их сознании, и они на мгновенье прижались друг к другу, силясь привести в порядок свои мысли.

Мэкинтош глубоко вздохнул и неистово затряс головой. Фоулер почувствовал облегчение. Они двинулись дальше порознь, всматриваясь в окружающий их ландшафт.

Наконец Мэкинтош сказал:

— Пойдем поглядим, где этот чай, который они нам обещали.

— Пойдем, — согласился Фоулер. — Я не откажусь от чая А вот и купол!

Они направились к нему. Теперь купол уже был отчетливо виден и по мере приближения к нему он все увеличивался. На Луне почти невозможно было судить о расстоянии. Все предметы выделялись со сверкающей ясностью независимо от их отдаленности. Единственное, что указывало на расстояние, было уменьшение предметов в размерах.

Купол показался им поразительно знакомым. Он представлял собой точную копию того дома с разреженной атмосферой, в котором они жили и работали в течение многих месяцев своего обучения на Земле.

Воздушная камера была устроена так, чтобы в случае необходимости вместить сразу двух человек. Фоулер и Мэкинтош загнули антенны, которые торчали из ранцев, и вместе втиснулись в камеру, так как не хотели входить один за другим. Подождав, пока насос накачает воздух в купол, они вошли туда и, остановившись на пороге, оглядели все кругом.

Их глаза механически перебегали с одного прибора на другой. Надо было тщательно осмотреть помещение и удостовериться, что в куполе все в исправности. Затем они сняли шлемы и принялись обследовать все более основательно. Давление воздуха было довольно высокое — восемь фунтов. Фоулер протянул руку к рычагу, желая снизить давление, но вдруг вспомнил, что перед их отлетом с Земли было решено поддерживать давление несколько выше, чем это практиковалось ранее. От этого лучше спалось.

— А как тетраоксидный калий? — спросил Мэкинтош.

Фоулер сразу заметил, что голос Мэкинтоша звучал не так, как на Земле, — причиной была различная плотность воздуха. Он сел на корточки, чтобы заглянуть в бункер, одна из стенок которого была прозрачной. На бункере была рельефная надпись: “Тетраоксид калия”.

Первое, о чем заботятся на Земле путешественники в пустынной местности, — это вода. Затем уже о пище и почти одновременно о ночлеге, в зависимости от климата. На Луне главное — кислород. Основным источником кислорода является тетраоксид калия — превосходное вещество, которое, соединяясь с водой, выделяет кислород и затем поглощает из атмосферы углекислый газ. Одному человеку требуется около тысячи фунтов этого вещества, чтобы прожить на Луне двадцать восемь дней. Купол пополнялся воздухом из баллона, громоздкого и тяжелого, установленного под санями. А хорошо изолированный бак снабжал купол водой и частично, когда это требовалось, давал воду для выделения кислорода из тетраоксида калия.

Внимательно обследовав купол, Фоулер и Мэкинтош в едином порыве бросились к радиоаппарату: они жаждали услышать успокоительные звуки еще одного человеческого голоса. Мэкинтош настроил аппарат и сказал в микрофон: “Луна вызывает Землю. Фоулер и Мэкинтош делают проверку. Все в порядке. Перехожу на прием”.

Через четыре секунды они услышали то, чего так нетерпеливо ждали: “Полярная станция номер один вызывает Луну. Рады услышать вас. Как вы там, ребята? Все в полном порядке? Перехожу на прием”.

Мэкинтош поднял глаза на Фоулера, и перед их мысленным взором всплыла расщелина. Мэкинтош сказал: “Все благополучно, полярная станция номер один. Купол в исправности. Люди в отличной форме. Все превосходно на Луне. Перехожу на прием”.

Трехсекундная пауза, затем: “Хорошо. Теперь мы будем держать регулярную связь. Время 06.41. Следующая настройка в 09.00. Выключаю”.

Мэкинтош быстро повесил микрофон и повернул выключатель, чтобы не расходовать лишнюю энергию.

Они сняли космические костюмы, сели на низкую скамью и стали разливать чай из термоса.

Мэкинтош был коренастый человек с голубыми глазами и рыжеватыми коротко остриженными волосами. Телосложение его напоминало прямоугольный гранитный блок: широкая грудь, широкая спина, широко расставленные ноги. Движения его были неторопливы и спокойны.

Фоулер был несколько выше своего товарища, черноволосый и черноглазый, со смуглой кожей. Он был худощав, ходил, слегка сутулясь.

— Довольно мрачное место, не правда ли? — произнес Фоулер.

Мэкинтош кивнул.

Попивая маленькими глотками чай, они взирали на лунный пейзаж, пытаясь вникнуть в него, настроить на его лад свое душевное состояние, думая о днях, которые им еще предстояло здесь провести.

Покончив с чаем, Фоулер сказал:

— Ну, пора за дело. Ты готов?

— Да.

Они снова влезли в свои космические костюмы и прошли через воздушную камеру, один за другим. Затем они обследовали наружную сторону купола и каждую деталь механизмов. Фоулер взобрался на сиденье саней и включил мотор. Большие сани на огромных шинах из губчатой резины вместе с куполом, параболическим зеркалом, антеннами и другим снаряжением медленно покатились вперед. Мэкинтош шел рядом. Фоулер следил за спидометром. Когда сани продвинулись на пятьсот ярдов, он остановил их, и они с Мэ-кинтошем приступили к изысканиям, начатым много месяцев назад их предшественниками.

Они отбирали пробы, записывали уровень излучения, производили исследования местности, ели и спали и снова отбирали пробы. Они установили жесткий распорядок, ибо только таким образом можно было скоротать время, только так можно было сохранить разум.

Проходили дни. Оба они мало-помалу начали привыкать к небольшой силе притяжения и вскоре разгрузили транспортную ракету. Они двигались по местности с крайней осторожностью, так как знали уже по опыту, что малейшая оплошность может стоить им жизни. Вскоре они познакомились с другой стороной “лунной” жизни. На Земле, например, оказавшись в тяжелом и опасном положении, можно постепенно привыкнуть к окружающей обстановке и достигнуть некоторого душевного равновесия. Другое дело на Луне. Угнетающе серые тона, мрачная оголенность серого лунного ландшафта, бесконечное одиночество двух людей в дикой, серой пустынности — все постепенно стало казаться им зловещим роком, подстерегающим каждый их неосторожный шаг. И чем дольше они здесь находились, тем им становилось тяжелее. Поэтому, стараясь всегда быть занятыми, они доводили себя до физического изнеможения, затем погружались в беспокойный сон, а проснувшись, снова брались за работу. Они все чаще делали пятьсотярдовые переходы и все больше расширяли площадь своих изысканий. В глубоких расщелинах они искали застывшую воду или застывший воздух, но находили один лишь застывший углекислый газ. Они тщательно следили за тетраоксидным калием, ибо при физическом труде люди потребляют больше кислорода, а запас его был ограничен. И всякий раз, проверяя оставшийся запас, они вспоминали историю с Букером и Уитменом.

У них промерз трубопровод. Букер взял ведро воды и начал поливать край крышки бункера с тетраоксидным калием. Ручка ведра зацепилась за угол крышки. Букер стал осторожно тянуть ведро, стараясь освободить его. Крышка отскочила, брезентовое ведро ударилось об угол, и вода вылилась в бункер. Мгновенно купол наполнился кислородом и паром. Открылись предохранительные клапаны, пар и кислород хлынули наружу, тотчас же замерзая, падая вниз снежными хлопьями и медленно улетучиваясь. От высокой температуры бункер дал трещину и лопнул гидравлический трубопровод. Двадцать галлонов жидкости, вылившиеся в тетраоксид калия, вступили с ним в реакцию, образуя калийные соли с кремнеуглеводородом, выделяя немного кислорода и образуя нереакционноспособный остаток.

Букер отскочил назад и его подбросило к потолку купола. Это его спасло. После сграшной минуты Букер и Уитмен принялись определять нанесенный ущерб, потом спокойно радировали на Землю, что у них остался запас кислорода на семь земных дней. Они зарядили один космический косгюм оставшимся тетраоксидным калием и легли на спину. Целых шесть земных дней они пролежали неподвижно — при движении человек потребляет больше кислорода. Они лежали спокойно, ибо страх заставляет сердце биться учащенно и при усиленном кровообращении тоже потребляется больше кислорода.

Четверо суток более двух тысяч человек на Земле прилагали неимоверные усилия, чтобы организовать отправку на Луну внеочередной ракеты. Пришлось увеличить и без того фантастические количества горючего и снаряжения, расходуемые на отправку ежемесячно двух человек и запасов на Луну. Скорость полета туда и обратно возросла до невообразимых величин: два человека неподвижно лежат на Луне!

Не хватало всего лишь нескольких часов до окончания семидневного срока, когда Букер и Уитмен вдруг почувствовали сотрясение и поняли, что поблизости произошла посадка аварийной ракеты. Приподнявшись, они посмотрели друг на друга: было ясно, что у Уитмена осталось больше сил, чем у Букера. Уитмен снова лег, а Букер влез в космический костюм и, окрепший от свежего кислорода в космическом костюме, пошел к упавшей ракете. Он набрал в бак тетраоксида калия, смешанного с песком, и понес все это в купол. Пока Букер вернулся и налил воды в тетраоксид калия, Уитмен был уже почти без сознания. Но оба выжили. К тому времени, когда прибыла смена, купол был в таком же превосходном состоянии, как и прежде, если не считать того, что на бункере с тетраоксидом калия появилась новая крышка

Так Фоулер и Мэкинтош неутомимо трудились, уходя в своих поисках все дальше от купола. Но состояние душевного напряжения у обоих все усиливалось, ибо худшее было еще впереди. Долгий лунный день быстро угасал и предстояла ночь, беспросветная ночь, длящаяся четырнадцать земных суток.

— Ну вот она и наступает! — воскликнул однажды Мэкинтош. Это было на двенадцатый земной день. Он указал рукой на запад. Фоулер поднялся на ближайший холмик и посмотрел в том направлении. Он увидел, что нижняя часть Солнца как бы раздавлена громадой далекой горной цепи и под нею простирается широкая полоса тени. Тень распространялась на север и на юг насколько хватал глаз.

— Да, — тихо произнес Фоулер, — теперь уже недолго ждать. Нам лучше вернуться.

Они спрыгнули с холмика и быстро направились к куполу, позабыв даже свои пробы. Они шли, оглядываясь назад через плечо, но постепенно ускоряли шаги и наконец помчались плавными скачками, как бегут люди только на Луне.

В купол они вошли вместе. Внутри они сняли шлемы, и Мэкинтош бросился к радиоаппарату.

— Погоди, Мак, — сказал Фоулер, положив ему руку на плечо. — Осталось еще полчаса до передачи.

Мэкинтош вытер платком влажный лоб.

— Ты прав, — проговорил он. — Если мы вызовем их раньше времени, поднимется тревога. Давай пить чай.

Они сняли костюмы и заварили чай. Не торопясь, они пили обжигающую жидкость; это успокаивало их.

— Знаешь, — заговорил Фоулер, — именно теперь я очень рад, что у нас имеется ни от чего не зависящий запас воды. У переочищенной жидкости теперь уже появился бы дурной привкус.

Мэкинтош кивнул,

— Я заметил это уже два дня назад. Думаю, что я не вынес бы, если бы вода была несвежей.

И оба замолчали, вспоминая историю с Тилтоном и Беком.

Тилтон и Бек были второй парой людей на Луне. В то время на Луну посылалось очень мало воды, ее хватало только для пополнения. Ионнообменная смола в маленьких котелках очищала отбросы, и получалась чистая, прозрачная вода. Тилтон и Бек пили эту воду в продолжение многих недель на Земле и находили ее столь же годной для питья, как ключевую.

Затем они отправились на Луну. Спустя двое земных суток после наступления лунной ночи Беку показалось, что у воды дурной привкус. Тилтону тоже так показалось. Они знали, что вода сладкая и чистая, знали, что привкус — это плод их воображения, но ничего не могли с собой поделать. Они дошли до того, что у них выворачивало внутренности, вода вызывала у них страшное отвращение, и они не могли ее пить. Тогда они по радио попросили помощи и стали пить воду, предназначенную для пополнения. Но в то время еще не имели опыта посылки аварийных ракет. Призывы о помощи двух человек с Луны становились все слабее. Первая ракета, отправленная на Луну, могла бы еще спасти их, но она потерпела аварию, не долетев всего пятисот миль до купола. Со второй ракетой прибыла смена, но когда космонавты забрались в купол, они нашли Тилтона и Бека мертвыми, с ввалившимися щеками, иссушенной кожей, запекшимися губами — умершими от жажды. И совсем рядом с высохшими телами стояли двадцать пять галлонов прозрачной, чистой, почти химически чистой воды, без привкуса, без запаха, искрящейся и шипучей от растворенного кислорода,

Фоулер и Мэкинтош покончили с чаем и в назначенное время настроили радиоаппарат. Они сообщили на Землю, что на Луне наступила ночь. Было введено новое расписание, по которому радиосвязь была более частой, и они сразу же взялись за выполнение своих новых задач. Больше никаких походов далеко от купола, никаких изысканий. Сняв чехол с телескопа, они установили спектрометр. Внутри купола они превратили часть чертежного стола в маленькую, но удивительно полную лабораторию аналитической химии.

Исследователи Луны с самого начала определили, что ночь на Луне представляет особые трудности. Поэтому они составили расписание полетов космических кораблей таким образом, чтобы очередная смена прибывала на Луну примерно через сорок восемь часов после начала лунного дня. Эта система обеспечивала возможность посадки космического корабля на Луне при дневном свете, а также создавала наиболее благоприятные условия для психологической подготовки к тяжелым испытаниям долгой ночи. Уменьшать срок пребывания на Луне было нецелесообразно, так как требовалось полных двадцать восемь суток для полета от Земли до Космической станции, от Космической станции до Луны и обратно. Кроме того, ежемесячно приходилось отправлять на Луну также не менее одной аварийной ракеты с запасами, которая делала посадку поблизости от купола. Государство расходовало на все это невероятно большие средства, и они оправдывались только перспективой тех богатств, которые должно было дать исследование и освоение Луны.

Фоулер, подняв глаза от устанавливаемого им телескопа, воскликнул:

— Взгляни-ка, Эл! — Он рукой указал на озаренную мягким светом Землю, плывущую в расцвеченном звездами море черноты.

Они увидели западное полушарие, усеянное белыми облаками, и ослепительно сверкающее белое пятно в южной части Тихого океана, на широте побережья Перу, где в океане отражался свет Солнца.

— Красиво, правда? — произнес Мэкинтош. — Я прямо-таки вижу Флориду, милое Орландо. Наверно, теперь дивно пахнут лимонные цветы. Знаешь, ночью все это даже прекраснее, чем днем.

Фоулер кивнул.

— Я вот о чем подумал, — мы просто взяли и испори тили добрую старую традицию.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, вообрази себе: парень с девушкой гуляют там внизу при лунном свете. Они вздыхают, они переполнены своей любовью и глядят на Луну. А теперь, когда они поднимают на нее глаза, то знают, что там наверху бегают двое эдаких слюнтяев. Тут уж вся поэзия пропадает.

— Еще бы! — Мэкинтош коротко рассмеялся.

Фоулер обвел глазами лунный пейзаж и сказал:

— Да, правда, ночью все здесь кажется совсем другим.

Они смотрели на мрачную до жути картину. Как всегда, они различали только оттенки серого цвета, но теперь тона были темные и зловещие. Резкий свет звезд и мягкое сияние Земли не бросали теней, но распространяли над грядой гор и призрачное свечение, и мглу. Трудно было понять, где кончалось видимое и начиналось воображаемое.

Фоулер пробормотал, прерывисто дыша: “Ночь полна видений страха”.

— Как ты сказал?

— “Ночь полна видений страха”. Это строфа из какого-то стихотворения.

Они молча озирались кругом, неловко поворачиваясь в своих неуклюжих космических костюмах.

— Эти слова и в самом деле соответствуют пейзажу, — отозвался Мэкинтош.

Прошло несколько земных дней.

Фоулер и Мэкинтош были заняты своими астрономическими наблюдениями и делали контрольные анализы некоторых минералов, собранных ими в течение долгого дня. Они предпринимали небольшие вылазки поблизости от купола, но проб не отбирали. И обычно, находясь снаружи и бродя по лунной пыли, каждый в одиночку, каждый своей тропой, один из них окликал другого: “Как дела?”, а другой отзывался: “Все в порядке, а у тебя как?” Беспрестанно и властно ощущали они потребность слышать человеческий голос.

Но однажды их охватила настоящая паника. Это случилось во время одной из вылазок. Они находились на разных сторонах купола, их разделяло расстояние примерно в сто ярдов. Мэкинтош не заметил под ногами предательского углубления в пыли — неглубокую щель, почти доверху забитую светлым мучнистым веществом. Одна его нога увязла в нем. Он пошатнулся и упал на спину. Нога согнулась в колене, но не согнула коленное сочленение комбинезона. Удар от падения был не сильный, но он громко отдался внутри комбинезона. Пробурчав “проклятие!”, Мэкинтош сел и попытался освободить ногу. Вдруг в его наушниках послышался голос Фоулера:

— Мак, у тебя все в порядке?

— Да, — ответил Мэкинтош. — Я упал, но не ушибся. Все хорошо.

— Мак! — голос Фоулера прозвучал пронзительно. — Ты жив?

— Да, конечно же. Ничего особенного не случилось. Я только…

— Ради бога, Мак, ответь мне! — это был почти вопль, и в нем звучал ужас.

Страх заразителен. Мэкинтош выдернул ногу из щели, вскочил и пустился бежать к куполу, крича:

— Эл, что случилось? В чем дело, я иду! Что такое? — И, пока он бежал, Мэкинтош слышал, как Фоулер непрестанно его зовет и молит ответить.

Обогнув купол, Мэкинтош едва не столкнулся с Фоулером, бежавшим с противоположной стороны. Оба поскользнулись и, силясь удержаться на ногах, подняли вокруг себя облако пыли. Остановившись, они бросились друг к другу, соприкоснувшись своими шлемами.

— Что такое стряслось с тобой, Уолт? — воскликнул Мэкинтош.

— С тобою что стряслось? — раздался отрывистый, задыхающийся голос Фоулера.

— Я просто шлепнулся — вот и все. Я ведь крикнул тебе в микрофон, что не ушибся. Разве ты не слышал?

— Нет! — Фоулер старался овладеть собой. — Я все кричал тебе и не получал ответа. Наверное, радиоаппараты не в исправности.

— Наверно. Твой приемник или мой передатчик. Пойдем в купол, проверим их.

Они вместе вошли в купол и сняли комбинезоны. Вытерев пот с лица, автоматически поставили вскипятить чай, но тут же снова выключили чайник — во время лунной ночи электроэнергию надо было экономить и поэтому употребление горячей воды они свели до минимума. Вместо чаепития они взялись проверять свои радиоаппараты.

Сначала они исследовали передатчик Мэкинтоша — не был ли он поврежден при падении. Сразу же выяснилось, в чем дело. Крошечная крупинка кремниевого ангидрида, попавшая в конденсатор, вывела из строя усилитель. Повреждение легко было устранить, и передатчик снова заработал. Надев комбинезоны, они опять вышли. Но перенесенное потрясение не так легко было забыть. И после этого, находясь снаружи, они никогда не выпускали друг друга из поля зрения.

Время шло. Все теснее смыкалось вокруг них беспредельное одиночество, исходившее от унылого лунного ландшафта. Окружающая природа приняла образ живого существа, угрожающего, выжидающего, подстерегающего. Даже радиосвязь с Землей не доставляла им прежней радости — голоса были всего лишь голосами, они как будто не принадлежали людям.

На Земле человек может находиться в глубоких дебрях непроходимых джунглей, но там всегда есть возможность встретить другое человеческое существо. Человек может оказаться один на отдаленнейшем необитаемом острове и все же сохранить надежду, что на каком-нибудь судне, или челне, или самолете прибудет другое человеческое существо. Человек, приговоренный к пожизненному одиночному заключению, твердо знает, что за тюремными стенами находятся люди.

Но на Луне — это полнейшее и абсолютнейшее одиночество. Там нет человеческих существ и — что еще хуже — нет даже возможности появления человеческих существ. И никогда прежде люди, два человека, не находились в таком положении. Человеческому разуму, невзирая на всю его способность приспособляться к окружающей обстановке, пришлось проникнуть за ее пределы, чтобы воспринять реальность совершенной изоляции.

Медленно тянулась лунная ночь. Однажды Фоулер и Мэкинтош расстилали неподалеку от купола свою грязную одежду, чтобы, как обычно, выдержать ее в течение трех часов в лунной атмосфере, прежде чем вытряхнуть и убрать, пока она снова не понадобится.

Вдруг Фоулер выпрямился, с минуту пристально глядел на Землю, затем сказал:

— Мак, ты обедал когда-нибудь в вагон-ресторане?

— Конечно, много раз.

— Помнишь, как старший официант рассаживает обедающих?

Мэкинтош подумал немного, потом ответил:

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Он рассаживает их поодиночке. До тех пор, пока уже не останется пустых столиков; тогда он начинает сажать людей по двое.

— Совершенно верно. Он сохраняет иллюзию обособленности. Я думаю, люди и представления не имеют, как они нуждаются друг в друге.

— Мне кажется, ты не прав. Люди ведь странные существа.

Они улыбнулись друг другу сквозь пластины своих лицевых фильтров, хотя все равно было слишком темно, чтобы заглянуть внутрь шлема. Покончив с одеждой, они вместе вошли в купол. Оба лишь недавно осознали одну поразительную вещь: умри один из них, другой его не переживет. Даже вдвоем трудно было сохранить разум. Никто, оставшись наедине с собой, не мог бы прожить здесь и одного земного дня. Люди на Луне жили парой, и умирали они парой. И если бы Фоулер и Мэкинтош вздумали повнимательнее присмотреться друг к другу, они обнаружили бы несколько едва заметных морщинок у глаз. Больше ничего. Ничего особенного, ничего необычного; и уж тем более не было в них того отсутствующего выражения — только эти морщинки вокруг глаз.

Ночь должна была продлиться всего еще два земных дня. Фоулер и Мэкинтош начали уже подумывать о путешествии домой — не с тоской или душевным томлением, а как о чем-то вполне возможном, достижимом. Но все-таки это представлялось им нереальным, почти неправдоподобным. Правдоподобней казался другой жестокий исход: ракета может не прилуниться — ведь это случалось и раньше. Поэтому, хотя они смутно представляли себе, что через четыре земных дня, вероятно, покинут этот мрачный серый мир, это их не очень волновало.

Программа изысканий была выполнена. Фоулер и Мэкинтош сидели в куполе и с удовольствием пили чай, стараясь согреться. Фоулер устроился с ногами на скамье, Мэкинтош с чашкой в руках стоял у окна, хмуро разглядывая сумрачный пейзаж, не в силах оторвать от него завороженный взгляд. В куполе воцарилась тишина.

— Дон! — раздался вдруг сдавленный крик Мэкинтоша, глухо, словно он не успел проглотить чай.

Фоулер удивленно поднял на него глаза. Он увидел, как Мэкинтош выронил чашку и она упала на пол, как потом Мэкинтош весь подался вперед, прижав руку к прозрачному пластику окна — весь натянутый как струна; мускулы его шеи напряглись, рот был перекошен.

— Дон! Какое-то движение там. — Голос звучал пронзительно, жестко, в каждой ноте скрывался страх.

Одним прыжком Фоулер подскочил к нему и взглянул не в окно, а на лицо Мэкинтоша, на его остановившиеся, полные ужаса глаза, на стиснутые зубы. Крепко обняв его и прижав к себе, Фоулер говорил:

— Спокойно, Мак, спокойно. Это только тени. Все в порядке.

— Да нет же, что-то двигалось там, вблизи того бугра, немного правее. Что-то двигалось, Дон! — и он глубоко вдохнул воздух.

Все еще сжимая его в объятиях, Фоулер выглянул в окно. Он увидел лишь смутно выступающую во мгле зубчатую поверхность Луны. Долгую минуту он вглядывался в нее, прислушиваясь к прерывистому дыханию Мэкинтоша, и в нем постепенно поднимался безотчетный, неудержимый страх. Он снова повернул голову к Мэкинтошу, но вдруг уголком глаза уловил на ландшафте какое-то слабое колебание. Опустив руки, он быстро оглянулся, но в этот момент Мэкинтош снова вскрикнул:

— Вот, вот оно опять, вот оно движется!

Оба они, тяжело и часто дыша, прижались к окну. Целую минуту они стояли, с мускулами, напряженными до предела, с трудом глотая воздух. Пот струился у них со лба, стекая на лицо и шею. В призрачном свете им представлялись фантастические картины, но разум подсказывал, что это игра воображения.

Вдруг они увидели все совершенно отчетливо. На некотором отдалении, ярдов сто от окна, забил вверх крошечный фонтан лунной пыли с раскаленным докрасна основанием, затем замер так же быстро, как и возник. Словно вдруг распустившаяся, окрашенная цветом смерти серая роза, пыль взвилась небольшим кругом и так же внезапно упала на мертвую поверхность.

— Что это? — с трудом выдавил из себя Фоулер.

— Не знаю.

Они смотрели. Их нервы были так напряжены, что они дрожали мелкой дрожью. Теперь взметнулся второй фонтан, выше первого, на большем отдалении и правее. Они все смотрели. Еще один, но поменьше, гораздо ближе, — плотное белое основание мгновенно вспыхнуло темно-красными огоньками и погасло.

— Комбинезоны! — Фоулер почти задыхался. — Скорее надевай комбинезон.

Он повернулся и бросился к вешалке, Мэкинтош за ним. Они скользнули в свои громоздкие космические костюмы с ловкостью, приобретенной долгой практикой.

— Радио в исправности? — спросил Мэкинтош.

— Проверим.

Они устремились назад к окну. Снаружи, как казалось, все снова замерло. Прошло не менее шести минут, прежде чем Фоулер и Мэкинтош увидели еще один из этих пылевидных фонтанов. Они подняли шлемы, чтобы взглянуть друг на друга, всеми силами стараясь совладать со своими чувствами. Взяв себя в руки, они стали раздумывать над причиной того, что увидели.

— Ты можешь что-нибудь понять? — спросил Мэкинтош.

— Нет, — ответил Фоулер. — Посмотрим из других окон.

Они подошли к двум другим окнам купола.

— Видишь что-нибудь?

— Ничего. Только этот ужасающий ландшафт. Мне кажется, все это произошло у того… Постой, вот еще один. Прямо впереди нас. Я бы мог…

— Я тоже вижу один, — прервал его Фоулер. — Они повсюду вокруг нас. Надо вызвать Землю.

Они бросились к радиоаппарату. Фоулер повернул ручку громкости, а Мэкинтош — выключатель. Почти тотчас же послышался голос, который все усиливался. “Полярная станция номер один вызывает Лунную станцию. Полярная станция номер один вызывает Лунную станцию”, — голос все снова и снова повторял эти слова.

Мэкинтош приложил микрофон к шлему, перекинул выключатель передатчика и сказал: “Лунная станция вызывает Полярную станцию номер один" Мы слышим вас. Перехожу на прием”.

“Слава богу! — отозвался голос. — Слушайте. Вас может настигнуть метеорный поток Леониды. Найдите укрытие — пещеру или навес — и уходите с открытого места. Повторяю. Вас может настигнуть метеорный поток Леониды. Найдите укрытие. Перехожу на прием”.

При словах “метеорный поток” Мэкинтош стремительно обернулся к Фоулеру, рванулся к нему, и оба через пластаны своих лицевых фильтров взглянули друг на друга. Улыбка осветила их лица, теперь они узнали наконец, что, собственно, происходит.

Мэкинтош снова приложил микрофон к шлему и ответил: “Он нас уже настиг. Здесь нет пещеры или другого укрытия в радиусе сорока миль. Как долго, по вашим сведениям, может длиться поток…”

В этот миг раздался оглушительный взрыв, сверкнул ослепительный огонь, что-то тяжелое придавило и словно облепило комбинезоны. Тщетно пытались Фоулер и Мэкинтош отбиться от окутывавшей их Мягкой массы. Мэкинтош выпустил микрофон и беспомощно махал руками. Фоулер, опустившись на одно колено, силился стряхнуть с себя отвратительную массу и отчаянно от нее отмахивался. Оба боролись вслепую — мягкая, душившая их масса погрузила их в полный мрак.

Вдруг Мэкинтош почувствовал, как что-то схватило его за лодыжку, и он яростно лягнул ногой. Он ощутил, как его нога тяжело ударилась о какую-то твердую штуку, которая покатилась от его пинка, затем снова возвратилась и опрокинула его на пол. Его руки завязли в отвратительном веществе, но он пытался отбросить твердую штуку. Вдруг он сквозь слой мягкой массы нащупал знакомые очертания шлема с вытянутой сзади короткой, гибкой антенной и понял, что сражался с Фоулером.

— Мак, это я. Купол пробит и свалился на нас. Ты слышишь меня?

— Да, — ответил Мэкинтош, ловя ртом воздух. — Но я не понимаю, что происходит. Ты цел?

— Да. Надо выбираться отсюда. Давай держаться вместе, пока не найдем воздушную камеру. Пошли!

Они поползли рядом, разгребая перед собой тяжелые глыбы освинцованного пластика. Наткнувшись на чертёжный стол, они поняли, куда двигаться дальше. Через бесполезную теперь воздушную камеру они выползли наружу и посмотрели на купол. Очень страшно, когда у человека разрушен его дом. Но на Земле человек может найти другой, ведь у него есть родные, друзья, которые его приютят. Он в отчаянии, но жизнь его в безопасности.

Фоулер и Мэкинтош глядели на провалившийся купол, и тяжелое чувство обреченности сжало им сердце. Они были так одиноки в этом окаменелом, человеконенавистническом мире. Они стояли рука об руку со смертью.

Они смотрели на разрушенный купол, на столь хорошо им знакомое оборудование, торчащее теперь из-под обломков. Снаружи на фоне светящихся серых красок развалины выглядели огромными и застывшими.

Мэкинтош глубоко вздохнул. Тут взгляд его упал на антенну.

— Вызовем Землю и сообщим, что случилось, — сказал он. — Мы разговаривали с ними в момент, когда произошла катастрофа.

Фоулер молча пошел за ним к ящику, стоявшему возле саней, и смотрел, как он вынул оттуда запасной микрофон и приемник. Мэкинтош приложил приемник к одной стороне шлема, а микрофон — к другой, Фоулер стал спиной к нему. Мэкинтош должен был говорить, а Фоулер — настроить и слушать. Он включил передатчик, но тот был безмолвен. Земля молчала, словно прислушиваясь, ждала. Фоулер настроил передатчик и подтолкнул локтем Мэкинтоша.

“Лунная станция вызывает Космическую станцию. Перехожу на прием”.

Через пять секунд послышался голос:

“Полярная станция вызывает Лунную станцию. Космическая станция вне поля слышимости. Что случилось? Вы живы?”

“Да. Метеор пробил купол. Мы выбрались из него. Перехожу на прием”.

Прошло значительно больше пяти секунд, прежде чем вновь послышался голос, спокойный, но более напряженный.

“Вы можете его восстановить?”

“Трудно сказать. Мы обследуем разрушения и вскоре вызовем вас. Выключаю”.

Мэкинтош опустил руку с микрофоном, и Фоулер повернул выключатель.

— Ну вот, — сказал Мэкинтош, — давай теперь поглядим, каковы масштабы бедствия. Им, чего доброго, может прийти в голову свернуть тут все дело.

Чтобы отправить на Луну сани, купол и оборудование, потребовались невероятные усилия и баснословные средства. Трудно будет начинать все заново. Им на смену высланы люди, они уже в пути. Остаться здесь возможно только в том случае, если будет восстановлен купол. Да и космический корабль может захватить отсюда только двух человек…

— Давай приступим, — предложил Фоулер. Они стали взбираться на сани, но в этот миг справа от них поднялся фонтан пыли высотой около десяти футов… Мрачная картина вновь предстала перед ними. Метеоры продолжали падать, но Фоулер и Мэкинтош уже не обращали на них внимания. Они пробирались по обломкам туда, где их застиг взрыв. Убрав несколько кусков пластика, они увидели в куполе дыру и стали рассматривать ее со все возрастающим волнением.

Дыра была круглая, почти фут в диаметре. Ее толстые края с внутренней стороны были обожжены. Термоустойчивый пластик местами расплавился и отвалился. Все же обожженные края придали пластику прочность, поэтому-то купол и не раскололся, когда из него наружу устремился воздух. Внутри дыра была в диаметре около восемнадцати дюймов, а вместе с обожженными краями еще больше.

При свете фонаря Фоулер тщательно исследовал отверстие изнутри.

— Мак, — сказал он. — Мы сможем все восстановить. У нас достаточно кусков пластика, отколовшихся от купола, чтобы заделать эту дыру. Давай поглядим, не пробил ли метеор цоколь купола.

Вскоре они обнаружили в нем четырехдюймовое отверстие. Заглянув внутрь, они увидели маленький кратер, уходящий в лунную почву и наполовину заполненный каким-то твердым веществом.

— У нас ведь есть куски пластика от пола и немного изоляционного материала. Эту дыру тоже заделаем, — сказал Мэкинтош. — Кроме того, у нас хороший запас воздуха для пополнения… Дон, — он встал, — мы обязательно справимся.

— Да, — отозвался Фоулер, погасив свой фонарь. — Давай вызывать Землю.

Они вернулись к радиоаппарату, связались с Землей, и Фоулер доложил, как обстоят у них дела. По голосу радиста на Земле слышно было, какую радость вызвала эта весть. Он пожелал им успеха и сообщил, что дополнительная ракета с запасом воздуха скоро уже будет в пути.

— А как насчет потока метеоров? — спросил он.

Фоулер и Мэкинтош оглянулись вокруг — они совершенно забыли о метеорах. На фоне серых и черных теней ясно выделялись струйки лунной пыли.

— Все еще падают, — сказал Фоулер. — Не остается ничего другого, как набраться терпения. Мы еще вызовем вас попоздней.

Они присели на обломках пластика. Вся страна переживала эту катастрофу вместе с ними. Весь народ испытывал за них беспокойство — за двух людей там, на Луне, таких одиноких среди груды развалин, под ливнем невидимых космических метеоров, падающих с невероятной скоростью. Но не было никакой мыслимой возможности хоть чем-нибудь им помочь.

Так сидели они, тихо и безмолвно. Метеоры, забытые на минуту, представлялись им теперь как вызов самому присутствию людей в этом месте. Легчайшее прикосновение космического камушка, даже только к руке или йоге, — и человеческая жизнь угасла. Для этого так мало нужно! Они жили теперь особняком от всего человеческого рода — люди и все же не люди. Ибо ни один человек не мог быть таким одиноким, такой былинкой, пустяком, ничем, как были они. Так они сидели, тихо и безмолвно. Но сердце каждого из них било громко и часто, словно безумец в барабан. А метеориты все падали.

— Мак!

— Да?

— Почему мы здесь сидим? Почему не чиним купол?

— А если в него снова ударит?

— Да, но ведь в него может ударить независимо от того, разрушен он или цел. По крайней мере, мы можем заделать эти дыры. Тогда нам легче будет во вторую очередь…

Мэкинтош поднялся.

— Разумеется, — улыбнулся он. — Мы можем это сделать, что бы далее ни случилось.

Фоулер тоже поднялся и стал поворачивать сани, чтобы вскарабкаться на них. Вдруг он увидел, как на левом плече Мэкинтоша вспыхнула яркая огненная точка. С таким чувством, словно он провалился куда-то в мрак, Фоулер кинулся к Мэкинтошу и прижал руку к тому месту, где он увидел искру. Тяжестью своего тела он повалил Мэкинтоша, прильнул к нему, не снимая руки с его плеча.

— Мак, — произнес Фоулер, ощущая вкус меди во рту. — Мак, ты слышишь меня?

— Прекрасно тебя слышу. Что с тобой? Ты испугал меня до смерти.

— В тебя попал метеор. В левое плечо. Твой комбинезон, наверно, продырявлен. Я держу руку на этом месте.

— Я ничего не почувствовал, Дон. Тут не может быть дырки, а то я ощутил бы, как выходит воздух. Погляди.

Фоулер не снимал руки с плеча Мэкинтоша, одновременно зажигая свой электрический фонарь. Быстро убрав руку, он направил свет на прожженную точку. Сначала он ничего не заметил, затем увидел на блестящей поверхности комбинезона крошечное пятнышко, меньше булавочной головки.

Наконец Фоулер проговорил хриплым от волнения голосом:

— По-видимому, метеор был крохотный, меньше песчинки. Никакого повреждения.

— Прекрасно. Ну, а теперь за работу!

Они вырезали два четырехфутовых квадрата материала, из которого был сделан купол, и несколько кусков пластмассовых листов, из которых был сделан пол. Затем они заполнили основание отверстия в полу изоляционным материалом слоем в пять дюймов. Забили туда клинообразный паяльник, расплавили пластик и доверху заполнили дыру трехдюймовым слоем покрытия, сделав подрез, чтобы плотно заделать ее. Пол они таким образом починили.

Фоулер натянул квадратные куски пластика от купола, в то время как Мэкинтош регулировал нагрев паяльника, чтобы температура была ниже точки плавления этого материала. Фоулер положил первый квадратный кусок внутрь отверстия в качестве нижнего слоя. Он проводил раскаленным паяльником по краю плавящегося пластика; пластмасса застывала хорошо — толстый, освинцованный блестящий материал купола быстро сплавлялся и затвердевал. Фоулер заделал места сварки последовательно пятью расплавленными кругами, концентрически к отверстию и с промежутками между ними около пяти дюймов. Внутренний край отверстия обрабатывать было труднее, но Фоулер и с этим справился. Внешний край отверстия затвердел. Купол был теперь столь же прочен, как и раньше.

Закончив работу, они снова огляделись кругом. Долго и напряженно всматривались они в лунный ландшафт. Нигде больше не видно было этих наводящих ужас фонтанов пыли.

Они подошли к краю саней и соскочили вниз. Присев, они продолжали осматривать местность, сосредоточившись, чтобы воображение не рисовало им картины еще более фантастические, чем те, которые окружали их в действительности. Через десять минут уже не оставалось сомнения: поток метеоров прекратился.

Мэкинтош проверил сплавленный клапан воздушного баллона, затем через змеевики, нагревавшие сам баллон, пустил поток воздуха. Услышав “о’кэй”, Фоулер отвернул вентиль, и купол начал наполняться воздухом. Они внимательно следили, не появятся ли контрольные белые струйки, которые указывали бы на течь. Струек не было. Полчаса спустя купол был заполнен воздухом. Внутри установилось нормальное давление. Фоулер и Мэкинтош вместе вошли через воздушную камеру.

Мэкинтош включил световую трубку, в то время как Фоулер стал проверять измерительные приборы. Через десять минут стало ясно, что теперь все в порядке. Купол уже стал нагреваться, так что они сняли шлемы, не сводя все же утомленных глаз с измерительных приборов. Вскоре они сняли и комбинезоны.

Радиоаппарат все еще был включен; Фоулер снова вызвал Землю и сообщил, что у них все благополучно. Голос радиста с Земли звучал тепло и дружественно, он поздравил их с успешной работой и передал приветствия от людей со всей Земли. Он известил их также, что корабль с их сменой летит точно по расписанию.

Фоулер и Мэкинтош взглянули на пятно в потолке, затем друг на друга. Фоулер принялся готовить чай. Мэкинтош направился к окну, но вдруг поскользнулся. Наклонившись, он обнаружил на полу тонкий слой льда.

— Откуда здесь лед? — спросил он с недоумением.

Фоулер посмотрел и улыбнулся.

— А помнишь, ты пролил чай, когда увидел первый метеор.

— Ах, да! — сказал Мэкинтош и стал соскребать лед.

Они напились чаю. Спали долго и тревожно. А затем снова взялись за работу. И вот на западе нежно засеребрились вершины гор. Вставало солнце.

Но это их не радовало. Теперь они ни на что не реагировали: ночь или день, светло-серые или темно-серые краски — какая разница? Все равно это была Луна.

На второй земной день солнечного света они разговаривали по радио с приближающимся космическим кораблем и стали готовиться к отъезду. Все было вычищено, купол прибран. Их последним делом было заварить чай и налить его в термос, чтобы сохранить горячим для своих сменщиков.

Они надели комбинезоны — в последний раз на Луне — и вместе вышли из воздушной камеры, чтобы следить за тем, как маленькое пламя на черном небе становилось все больше и больше.

Наконец корабль прилунился, пыль поднятая им, вскоре осела. Фоулер и Мэкинтош не торопясь направились к кораблю. Отворилась боковая дверь, и две фигуры в космических костюмах стали неуклюже спускаться по стремянке. Прежде чем они успели оглянуться вокруг, Мэкинтош окликнул их:

— Сюда! Купол находится здесь!

Четыре человека подошли друг к другу и обменялись шумными рукопожатиями. Фоулер сказал:

— Вон купол, он виден отсюда! — и он указал рукой на строение, находившееся на расстоянии полумили. — Мы оставили вам там горячего чаю. Местность труднопроходимая, будьте осторожны первые несколько дней. Желаем успеха!

Они снова пожали друг другу руки. Новоприбывшие направились к куполу, а Фоулер с Мэкинтошем подошли к кораблю и, не оглянувшись назад, поднялись на борт. Они задвинули затвор, сняли космические костюмы, растянулись на койках и по внутреннему телефону крикнули “О’кэй!”

— Есть! — откликнулся пилот из своего отделения. — Добро пожаловать. Приготовиться к полету.

Через мгновенье они почувствовали, как быстро увеличивается скорость. Но затем она стала уменьшаться и они уснули. Большую часть времени пятидневного путешествия они спали. И если бы они вздумали взглянуть друг другу в лицо, то не заметили бы ничего необычного — несколько едва заметных морщинок вокруг глаз, и все. Взгляд не казался отсутствующим.

Корабль достиг Космической станции, Фоулер и Мэкинтош пересели на корабль ближнего сообщения, который стал быстро спускаться на Землю. Воздух, уплотняясь, резко свистел в ушах.

Телекамеры первые уловили корабль, показавшийся сначала в виде маленькой точки. Люди у телевизоров напряженно вглядывались в экран, боясь пропустить его появление. Они с волнением наблюдали, как корабль скользнул по песку, остановился и как постепенно оседало поднятое им облако пыли.

Наконец в средней части корабля распахнулась дверь, и в ней словно выросли двое. Они остановились в дверях. И стояли там неподвижно, глядя наружу, как показалось всем, бесконечно долго.

…Когда Фоулер и Мэкинтош выглянули в дверь, они увидели сверкавшие пески пустыни Нью-Мексико. Но они увидели больше чем это. Они увидели больше чем родную землю. Они увидели место зарождения человеческого рода. Как молния, пронзило их сознание, что для них произошло нечто гораздо более значительное, чем просто возвращение на Землю. Они снова присоединились к роду человеческому. Они были обособлены от него, а теперь они снова одно с этим драчливым, надоедливым, беспокойным родом, в котором все братья и все едины. Это было не возвращение на Землю, это был возврат в лоно матери, в лоно, которое вскормило их и сделало людьми. Их наполнил поток сочувствия и глубокого понимания. Странности и особенности каждой личности отпали и остались только люди непреоборимого духа.

Фоулер и Мэкинтош переглянулись, кивнули и спрыгнули вниз. Они упали на колени из-за непривычной силы притяжения. Но быстро поднялись и направились туда, где их ждали вертолеты.

Телекамера дала лица Фоулера и Мэкинтоша крупным планом, их увидела вся страна.

У них теперь были другие глаза. Сеть мелких глубоких морщинок в уголках глаз — оба казались старше своих лет. Их взгляд словно устремлен в себя. Это был отсутствующий взгляд, он был неотразим, полон какой-то дьявольски мощной силы, хотя и принадлежал просто человеку.

Алан Иннес

ПУТЕШЕСТВИЕ БУДЕТ ДОЛГИМ

Стэнли сидел вместе со всеми в общей каюте и пил уже третью чашку кофе, когда наконец появился навигатор. Вид у Хэмриджа был угрюмый. Он нес листки с вычислениями.

— Ну и улов: из трех планет одна слишком далеко, другая слишком близко, разве что последняя подойдет, — он взял чашку, которую ему протянул инженер Леман.

— После двадцати трех недель путешествия это не так то много.

— Вот и хорошо, — заметил Леман, — меньше работы, скорее вернемся домой.

— Да, но чем больше мы откроем, тем выше будет премия, — возразил Клайен. Он вопросительно улыбнулся Торну.

— Верно, док?

Торн не ответил. Он глядел через плечо капитана на листок с цифрами.

— Ну как? Подойдет, кэп? — спросил он.

— Посмотрим. — Стэнли, нахмурившись, разглядывал запись. — Средняя температура — тридцать пять по Цельсию. Ледяных пиков нет, океанов тоже, сплошь пустыня и остатки гор. Больших площадей, занятых растительностью, не видно. — Он взглянул на астронавигатора. — Вы здорово все это успели заметить. Должно быть, мы подошли к ней совсем близко.

— Слишком близко, — ответил Хэмридж, — нам повезло.

Он не сказал почему — все знали это сами. Если случалось, что координаты кораблей совпадали с координатами какой-нибудь планеты или Солнца, — такие корабли исчезали бесследно. Два предмета не могут находиться в одной точке в одно и то же время, и тот, кто пытается добиться этого, дорого платит.

— Что же мы будем делать? — Леман придвинулся ближе. — Облетим вокруг нее и произведем телесъемку или приземлимся и займемся исследованием? Сколько у нас осталось времени, кэп?

— Не так много. У нас было долгое путешествие “туда”, а ведь будет еще и “обратно”.

— Надо беречь запасы. — Стэнли отодвинул листки и откинулся на спинку кресла. — Правда, перед нами только одна планета. Что вы предлагаете, Торн?

— Облететь планету, — немедленно отозвался доктор, — как обычно. Не будем спешить, произведем съемку. Можно даже послать трассирующий снаряд, и мы получим точный спектральный анализ воздуха и почвы. Нет никакой необходимости садиться.

— Не согласен, — раздраженно сказал Клайен. — Чего нам бояться, черт возьми?! Мы легко отобьем любое нападение. — Если там есть разумная жизнь, надо узнать о ней побольше, а если нет, нечего и опасаться.

— Позвольте напомнить вам, что это — разведывательный корабль, — спокойно сказал Стэнли. — Наша цель состоит в том, чтобы найти планету типа Земли, пригодную для заселения. Для этого нам вовсе незачем садиться на нее. Если у нее нормальная атмосфера, сила тяжести не слишком отличается от нашей, имеется питьевая вода и климат годится для жизни, мы отметим, что она подходит для колонизации. Вот и все, что от нас требуется, и вы знаете, перед кем мы отвечаем за полет.

— Перед старым чучелом, — фыркнул Леман. — Я думал, он давно уже не в счет. Но сейчас речь идет не о нем, а о нас. Мы сидим взаперти в этой коробке уже шесть месяцев, и по крайней мере еще столько же нам предстоит. Пора бы для разнообразия размять ноги. — Он с надеждой посмотрел на капитана. — Мы примем все меры предосторожности. Мы же не дети — знаем, что делаем.

— А вы как думаете, Хэмридж?

— Я согласен с Леманом, — отвечал астронавигатор, — я за посадку.

— Они сошли с ума, — с яростью сказал доктор. — Черт побери, Стэнли, ведь они не хуже меня знают, почему не следует садиться. Это не наше дело, а колонистов.

Да, доктор, конечно, был прав. Это не их дело. Стэнли вздохнул и выпрямился в кресле.

— Облетим вокруг планеты и произведем съемку, — сказал он твердо.

Он сделал вид, будто поглощен изучением данных: так он мог не видеть выражения их лиц.

Судя по фотографиям, планета не была находкой: и не хуже и не лучше других. Сила тяжести здесь была немного больше, чем на Земле, кислорода в воздухе немного меньше, воды совсем мало. С точки зрения колонизации этот новый мир был не очень привлекателен: пустыня, скудная растительность, незначительные природные богатства. Здесь давно уже прошел период расцвета, и теперь этот мир потихоньку умирал. Однако фотографии показали еще кое-что.

— Цивилизация! — Леман поднял глаза от снимков. — Смотрите, цивилизация!

— Где? — Клаймен наклонился над столом. — Неужели города? Не может быть.

— Смотрите сами. — Леман протянул ему снимок. — Видите? Вот здесь углубление, а тут длинная линия, прямая, слишком прямая. В природе таких не бывает. На этой планете есть жизнь или, — поправился он, — была. Ребята, мы, кажется, попали в точку.

— Погодите. — Хэмридж старался побороть этот заражавший и его энтузиазм, энтузиазм человека, который посвятил жизнь поискам разумных существ на других планетах, но никогда не находил их.

— Вот они. — Леман пододвинул снимки к Хэмриджу. — Ну, как? Прав я?

— Откуда я знаю? — Хэмридж поднял голову: в каюту вошли Стэнли и Торн. Общая каюта была самой большой на корабле, ее использовали для всего — от импровизированных состязаний по борьбе до обработки фотографий. — Послушайте, капитан, вы ведь уже рассматривали эти снимки! Как вы думаете, Леман прав? Неужели это и в самом деле здания?

— Возможно, — осторожно ответил Стэнли, — но твердо уверенным быть нельзя.

Он попросил жестом, чтобы ему освободили стол, и принялся раскладывать фотографии.

— Вот эти были сделаны над северным полярным районом. При помощи инфракрасной пленки нам удалось обнаружить линии, которых не дает обычная пленка: в самом деле они скорее искусственного происхождения, чем естественного.

Он взял еще несколько снимков.

— Вот те же фотографии, только увеличенные. Обратите внимание на круги неправильной формы, они действительно похожи на постройки.

Стэнли постучал пальцем по блестящей поверхности снимка.

— Видите линии, которые расходятся к периферии круга и постепенно исчезают? Напоминают марсианские “каналы”. — Он пожал плечами. — Ну, а “каналы”, как известно, оказались природными трещинами, возникшими в результате сжатия коры Марса.

— Но эти ни в коем случае не природные, — настаивал Клайен. В нем заговорил ученый. — Это не открытые трещины, ведь никакой эрозии нет, да и, кроме того, линии необычайно прямые.

Клайен поглядел на фотографии.

— Они похожи на туннели, — медленно произнес он, — подземные туннели, которые когда-то находились глубоко под поверхностью, а теперь частично обнажились. Они отчетливо видны на пленке, чувствительной к тепловым лучам. Поэтому я думаю, что температура в них выше, чем на поверхности.

— Но не забывайте о масштабе, — запротестовал Хэмридж. — Кто мог построить такие туннели?

— А эти гигантские здания… — пробормотал Клайен.

— Существа, способные строить такие грандиозные сооружения, должны находиться на неизмеримо более высоком уровне развития, чем мы. — Леман, казалось, был потрясен открытием. — Ну и величина! Интересно, что они еще могут?

— Это — старая планета, — напомнил Клайен, — не такая, как Марс, но гораздо старше Земли. Вполне могло случиться, что цивилизация на ней возникла, расцвела, а затем угасла. На Земле было то же самое: вспомните пирамиды в Египте и Мексике.

Он задумчиво посмотрел на фотографии.

— Хотел бы я знать, что случилось с обитателями этой планеты.

— А почему бы не предположить, что они и сейчас там? — спросил Леман. — Допустим, они находятся в стадии вымирания, это вовсе не значит, что они уже вымерли. Этот мир еще способен поддерживать жизнь.

— Быть может, нашу, но не их, — сухо заметил Торн.

— А почему бы и нет? Они могли приспособиться.

— И динозавры могли, однако этого не случилось.

— Динозавры не умели строить, — огрызнулся Леман, — а этот народ умеет. И, судя по этим зданиям, у него хватит мозгов на то, чтобы приспособить окружающий мир к своим требованиям.

— Ну, что ж, весьма возможно. — Стэнли решил быть терпеливым. — Все-таки мы не можем сказать наверняка, что эти линии означают искусственные сооружения и что на планете существовала разумная жизнь. Вы же ученый; неопределенные предположения еще не есть доказательства. — Он помолчал. — Во всяком случае, мы недостаточно подготовлены для самостоятельного исследования. За нами последуют экспедиции, они привезут с собой экскаваторы, специалистов…

— Итак, мы садимся, — прервал его Леман. Это звучало не как вопрос, а как утверждение.

— Мы не садимся, — решительно сказал Торн.

Стэнли вздохнул. Каждый раз, когда они попадали к порогу нового мира, возникал один и тот же спор. Инстинкт и чувство были за посадку, хотелось посмотреть, потрогать; хотелось вдохнуть свежий воздух вместо газов, не имеющих запаха, ощутить под ногами настоящую, твердую почву, насладиться ароматом зелени. Логика приказывала держаться подальше от чужой атмосферы, от возможности заражения. Холодный рассудок говорил то же самое. Но был ли когда-нибудь рассудок сильнее чувства?

— Решив сесть, мы рискуем многим, — медленно начал Стэнли. — Вы знаете, что предохранить себя как следует мы не можем, и, если там, внизу, есть какая-нибудь болезнь, мы ее непременно подхватим. Правда, на обратном пути мы так или иначе окажемся в шестимесячном карантине. — Он помолчал немного. — Ну что ж, вы рискуете собственной головой. Если вы настаиваете, спустимся.

Они спустились.

Они сели на полюсе и немедленно приступили к работе. Забыв свои колебания, Стэнли загорелся так же, как и остальные.

— Они были огромного роста, — сказал как-то вечером Клайен, когда они отдыхали. — Не меньше пятнадцати футов, судя по величине помещений и соединительных туннелей.

— И к тому же превосходными инженерами, — с завистью произнес Леман. — Не понимаю, как это они ухитрялись строить такие здания без опорных колонн. Такое впечатление, будто все они сделаны из одного куска.

— Где же все-таки они сами? — спросил Торн; он один не разделял общего энтузиазма. — Они для того только и строили так хорошо, чтобы потом исчезнуть?

— Не знаем мы этого, не знаем, — Клайен не скрывал своего раздражения. — Этим развалинам очень много лет, можете ли вы это понять? Полмиллиона, а то и весь миллион. Самый прочный скелет превратился бы за это время в порошок. Вряд ли мы найдем следы строителей. Может быть, нам удастся обнаружить резное изображение, фреску или что-нибудь в этом роде. Да и то вряд ли. Развитые народы редко украшают свои постройки собственными изображениями. Они используют символику, абстракцию, простейший орнамент, если вообще прибегают к этому. — Он взглянул на Хэмриджа. — Вы сделали анализ металла?

— Не выходит. — Хэмридж был явно расстроен. — Получился совершенно незнакомый спектрографический рисунок. Я могу различить отдельные металлы, но сплав мне неизвестен. Он очень непрочен и больше похож на соты, чем на сплошной кусок металла. При самом слабом нагревании он расплавился почти в ничто. Достаньте мне еще кусок, хорошо?

— Достанем. — Клайен перешел к другой теме. — Не могу понять, что произошло с наземным сооружением?

— А было ли оно? — сказал Стэнли. — Это мы строим вверх, но делают ли так все народы? Может, этим и объясняется характер их металла. — Металл мягкий, зато прочный благодаря своей легкости. Стенки необычайно толсты; больше всего все это похоже на губку. Они могли строить вниз, чтобы создать большую силу сопротивления. Быть может, строение было одето тонкой скорлупой из камня и песка, только она выветрилась?

— А может быть, верхний слой земли просто накопился за прошедшие столетия? — задумчиво проговорил Хэмридж. Он посмотрел на Клайена. — Имеете ли вы какое-нибудь представление о том, как выглядели жители этой планеты?

— Я уже говорил: они отличались большими размерами. Лестниц у них нет; это наводит на мысль, что они имели несколько конечностей. Лестницы удобны лишь для двуногих: если вы когда-либо наблюдали, как взбирается по лестнице собака, вы поймете почему.

— Ну, а еще что?

— Нет ни углов, ни плоских поверхностей, и тем не менее они, должно быть, отделывали внутренности постройки при помощи машин — металл абсолютно гладкий.

— Машины? — Стэнли нахмурился. — Без плоских поверхностей?

— Что ж такого? — вступился Леман. — Если плоские поверхности доставляют эстетическое удовольствие нам, это еще не значит, что они распространены во всей вселенной. А может быть, им нравились кривые? — он улыбнулся. — Кстати, о кривых: не пора ли посмотреть осциллограммы?

— Позже. Как подвигается анализ минералов, Клайен?

— Как я и предполагал, планета минералами небогата, — ответил геолог. — В песке их нет вовсе. Но на большой глубине их, вероятно, очень много: когда я направил детектор вглубь, стрелка заметалась как бешеная.

— Вполне вероятно. В общем, колонистам не видать этого мира, но ученые ухватятся за него и построят здесь исследовательскую станцию. — Стэнли задумался. — Я бы хотел остаться и посмотреть, что из этого выйдет, но боюсь, что до тех пор успею умереть. Во всяком случае, мы скоро отлетаем.

— Как? — Хэмридж был поражен. — Это невозможно!

— Рано или поздно нам придется это сделать. У нас разведывательный корабль, мы не можем держать его здесь вечно. Чем скорее мы вернемся домой, тем скорее вылетит настоящая экспедиция. В конце концов это не наше дело. Мы для него не приспособлены. — Он улыбнулся, глядя на их унылые лица. — Очень жалко, конечно, но ничего не поделаешь. Остается еще пять дней, так что поторапливайтесь и сделайте за это время все, что можно. — Он кивнул Леману. — Как там с кривыми?

Он снова улыбнулся, когда осветился экран: это светлое пятно напоминало о доме и заставляло с нетерпением стремиться обратно.

Все было готово к старту. Как только в тишину ворвался шум двигателей, Хэмридж занялся своими инструментами. Он наметил звезды, которые должны были вести их к Солнцу, и, точно выверив курс, поднял палец. Стэнли нажал кнопку на щите. Напряженные секунды, почти незаметное вращение, затем пронзительный звук, крутящаяся радуга на экране — и вот они уже мчатся в пустоте.

Теперь они были на пути к дому. Взяв нужный курс, они могли спокойно беседовать или заниматься своими делами. Речь, естественно, шла об этом замечательном открытии.

— Работы будет много, на раскопки понадобится лет десять, — сказал Клайен. — Я попрошу перевести меня на здешнюю станцию. Вы не хотите присоединиться, Леман?

— Разумеется. Мне тоже интересно узнать, что там произошло.

— Может быть, война? — вяло спросил Хэмридж. Он сидел сгорбившись в кресле. На лице его блестели капельки пота. — Они могли уничтожить друг друга, как это делаем время от времени мы.

— Не думаю, — возразил Стэнли. — Война означает разрушение, а это сооружение… оно покинуто, заброшено, если хотите, но не уничтожено. Жаль, что нам не удалось найти еще каких-нибудь следов материальной культуры.

— Я уже говорил, что планета очень велика и стара, — пожал плечами Клайен. — Мы едва затронули верхний слой, но уже сейчас видно, что город уходит на большую глубину. Ниже могут оказаться склады, цехи… институты, музеи, библиотеки — все что угодно. — Он улыбнулся при мысли об этом. — Никто никогда не находил такого крупного подземного города.

— Ну, так что же? Оттого что он так велик, он обязательно хорош? — вопрос Торна звучал как издевательство.

— Я говорю серьезно, Торн. — Открытие это означает… — Клайен сделал широкий жест рукой. — Я даже не могу сказать, как это много. Прежде всего мы теперь не единственные мыслящие существа во вселенной; оказывается, интеллект не есть какая-то аномалия, возникшая только на одной планете. А это значит, что мы еще не раз встретим разумные существа.

— Да поможет им господь, если такое случится, — раздраженно сказал Торн. — Если бы только они знали нашу историю! Они бы давно вымерли.

— Циник, — бросил Леман. — Вам не приходит в голову, что движение — это развитие. Я не отрицаю, мы совершали ошибки, но теперь с этим покончено. Во всяком случае, — он ухмыльнулся, — если бы не кровожадное притеснение одних народов другими, что заставило бы людей броситься в межпланетное пространство? Да, люди много страдали, но в конце концов человечество от этого только выиграло. Как вы думаете, Хэмридж?

— Не знаю, может быть, вы и правы, — тихо сказал навигатор. — Я неважно разбираюсь в древней истории. — Он зевнул. — Я что-то устал, пойду прилягу.

Он с трудом поднялся и теперь стоял, покачиваясь и часто моргая.

— Мы договорим завтра, когда я приду в себя.

— Ладно, — сказал Леман, — завтра этот вопрос еще не устареет. Это — один из тех споров, которые длятся вечно.

Когда за астронавигатором закрылась дверь, Леман с улыбкой посмотрел на Торна.

— Вы ему не верьте, когда он говорит, что не знает истории. Я раз слышал, как он довел двух профессоров истории до полного изнеможения. Он нарисует цикличную схему, чтобы доказать свою точку зрения. Завтра мы позабавимся.

Но назавтра Хэмридж был мертв.

Он лежал навзничь на своей койке. Одна рука у него свесилась вниз, колени были слегка приподняты, лицо спокойное, как у всех умерших во сне.

— Когда это произошло? — спросил потрясенный Стэнли.

— Ночью. — Голос Торна звучал хрипло и напряженно. — Леман спит в одной каюте с ним. Утром он окликнул Хэмриджа, тот не ответил. Леман сразу же кинулся ко мне.

Торн тяжело перевел дух.

— Мне это не нравится.

— А что? — Стэнли невольно отошел от койки. — Может быть, это какая-нибудь обычная болезнь? — Он и сам знал, что цепляется за соломинку. — Почему он должен был непременно подхватить болезнь на этой планете?

— Во всяком случае, он умер от какой-то неизвестной нам болезни: никакой боли, никаких симптомов вообще. — Торн нахмурился. — Подождите, ведь я забыл вчерашний вечер. Он тогда уже был болен, а я ничего не заметил. Помните, как он выглядел?

— Он сказал, что чувствует себя усталым, — вспомнил Стэнли. — Но это понятно: было много работы. Мы все немного скисли. А боль… он мог просто не обратить на нее внимания, забыть о ней в горячке работы. Так бывает. Попробуйте выяснить, что убило его.

— Попытаюсь, — неохотно ответил Торн. — Это будет нелегко. У меня есть только то, что нужно для лечения, патологическое исследование не предусмотрено. Мне придется производить вскрытие, брать мазки, выращивать культуру и все прочее. На это нужно время.

— Все время в вашем распоряжении, — хмуро произнес Стэнли. — Я знаю только одно: мы не вернемся на Землю, пока не выясним, отчего умер Хэмридж. Чем я могу помочь вам?

— Помогите мне отнести его в лазарет.

Стэнли и Торн взялись за концы простыни и перенесли тело в тесный врачебный кабинет. Там они положили его на операционный стол. Пока Торн готовился к вскрытию, Стэнли сообщил обо всем остальным членам команды.

— Хэмридж умер, — сказал он резко. — Отчего — мы пока не знаем. Не мне говорить вам, что это значит.

Да, они все понимали без объяснений; они пошли на риск, и теперь, возможно, им придется расплачиваться за это. Раньше они в глубине души считали, что с ними такого случиться не может. Теперь же они вели себя так, как и многие другие люди в подобных случаях.

— Вы дотрагивались до него! — закричал Клайен, отступая от Лемана. — Вы находились с ним в одной комнате, не подходите ко мне.

— Что делать, кэп? — Леман побледнел. — Какие есть способы предохранить себя?

— Никаких.

— Не может быть, — Леман встревожился. — Это чепуха. Если Хэмридж умер от какой-то болезни, это не значит, что мы тоже должны заболеть.

— Откуда вы знаете? Может быть, вы уже заболели, — нетерпеливо сказал Стэнли. — Мы ели и пили вместе, мы дышали одним воздухом. Мы все покидали корабль и все время общались друг с другом. Если Хэмридж погиб от какого-то неизвестного вируса, мы не сможем ничего поделать. Тогда мы уже заражены. Если нет, он нам не опасен. В любом случае нам остается только ждать.

Всякое ожидание мучительно. Каково же кучке исследователей ждать известия о скорой смерти!

Они были оптимистами и крепились как могли. Однако покончить с их страхами мог лишь один человек.

Ждать пришлось долго.

Наконец появился Торн. Его глаза покраснели от напряженной работы без сна и отдыха, лицо осунулось. Он молча поставил на стол микроскоп и положил под объектив предметное стекло.

— Ну? — Стэнли старался не думать о благополучном исходе. — Вы знаете, что убило Хэмриджа?

— Да, знаю.

— Что же?

— Не вирус. — Торн криво усмехнулся, услышав вздох облегчения. — Но от этого нам не легче.

— Почему? — Лицо Лемана покраснело и покрылось капельками пота. — Я чувствовал, что это не мог быть чужой вирус. Уж слишком мы отличаемся от обитателей той планеты, чтобы их болезни могли действовать на нас. Идея о вирусе была совершенно нелепой.

— Что же убило Хэмриджа? — нетерпеливо спросил Клайен.

Торн кивнул на микроскоп.

— Посмотрите. И вы, Леман. Вам тоже будет интересно.

Леман долго сидел, склонившись над окуляром. Когда он выпрямился, на лице его было написано недоумение. Он снова нагнулся.

— Насекомые, — сказал он. — Вроде муравьев, пауков или жуков…

— Что-то среднее, — кивнул Торн. — Забавно, не правда ли?

— Вы нашли их на Хэмридже?

Леман уступил место Клайену.

— Да.

— Это они убили его?

— Да, они.

— Тогда мы спасены! — с облегчением воскликнул Клайен. — Мы можем уничтожить их. — Он засмеялся. — Черт возьми, да у себя дома мы всю жизнь боремся с насекомыми и всегда побеждаем.

— Всегда? — Торн пожал плечами. — Сомневаюсь, чтобы людям удалось победить, если на каждого из них приходится по нескольку миллионов насекомых. Но дело не в этом. Все вы упускаете из виду одно: эти твари обладают размерами вируса. Они размножаются с жуткой быстротой, а главное, они могут размножаться в теле человека. — Он проглотил комок в горле. — Хэмридж прямо кишел ими.

— Я не понимаю, откуда они взялись, — беспомощно сказал Леман. — Почему они напали на нас? Торн, скажите ради бога, если вы знаете, есть ли у нас какая-нибудь надежда?

— Нет. — Торн с жалостью посмотрел на Лемана. — Вы все еще не понимаете? Эти насекомые… Ведь это и есть обитатели планеты, которых мы искали. Мы нашли их и сами не знали об этом. А они все время находились там.

— Не может быть! Ведь город обширен, туннели громадны, а эти существа так малы, что их видно только под микроскопом. По-моему, это чепуха.

— Велики, малы, — устало сказал Торн, — каков истинный смысл этих понятий? Мы привыкли к тому, что крошечные насекомые строят маленькие сооружения, большие — более крупные, и мы ко всему подходим с этой меркой. Ну, а то, что сооружают в Африке термиты? Не слишком ли велики их постройки для такого маленького насекомого? А коралловые рифы, а целые острова, сооруженные крохотными организмами? В нашем собственном мире. А здесь… в сущности, весь этот город и даже сама планета, все это — один колоссальный коралловый риф. Мы бродили в самом его центре.

— Но ведь там было все из металла, — запинаясь проговорил Клайен. — Хэмридж делал анализ.

— Поэтому он и умер. Первым. Он работал голыми руками. А мы были в перчатках, вот и вся разница. Это — лишь отсрочка, но не спасение.

— Но ведь это металл?

— Ну и что? — с горечью сказал Стэнли. — Вот вам еще пример ограниченности наших представлений. Мы стремимся дать названия всем вещам и явлениям и после этого начинаем относиться к ним как к знакомым. У нас металл не содержит насекомых — и вот мы не допускаем и мысли о том, что в каких-то иных условиях это возможно. — Он взглянул на свои руки. — У них другой обмен веществ, они питаются металлом, их сооружение построено из мертвых тел, так же как коралловые острова.

— Да, — сказал Торн, — они проникли в поры нашего тела и там, внутри, окруженные питательной средой, начали размножаться. В человеческом теле есть железо, есть и другие металлы, которыми они могут питаться. Вот только почему мы не чувствуем боли? Вероятно, они выделяют какую-то жидкость, делают нечувствительными наши нервы и ткани. Да и к тому же уж очень малы. Так или иначе, в конце концов они вызывают смерть и полное разрушение тканей. — Он содрогнулся. — Тело Хэмриджа превратилось буквально в жидкий студень.

— Значит, мы все умрем! — фраза не содержала в себе вопроса. Прежде чем Торн кивнул, Стэнли уже знал ответ.

— Да. Они заполонили весь корабль. Металл, несомненно, заражен ими. Со временем они превратят корабль в бесформенный комок губчатого сплава. Мы ничего не можем поделать. Если мы спустимся на Землю, они размножатся на ней. Против них нельзя выработать иммунитета, как против вирусов. Единственный выход — полная изоляция корабля. — Торн посмотрел на капитана. — Полная.

…Стэнли вошел в машинное отделение и долго стоял там, глядя на гудящий двигатель. Силовое поле, которое заставляет корабль двигаться к намеченной цели, сохранится очень долго. Гораздо больше, чем если бы понадобилось вывести корабль из нашей Галактики. Чтобы уничтожить это поле, требовалась сила. А если такой силы не будет…

Стэнли сделал, чтобы такой силы не было. Теперь уже ничто не сможет уничтожить созданного поля. Затем он медленно прошел в рубку управления и, усевшись в кресло, стал пристально разглядывать крутящиеся на экране радуги.

Их путешествие будет долгим.

Самым долгим из всех, какие совершали люди; оно будет продолжаться до конца их жизни.

Мюррей Лейнстер

ОТРЯД ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ

I

Луна прошла совсем низко. У нее была неправильная форма, с зазубренными краями. Очевидно, это пролетел заселенный астероид. Хайгенс уже не раз видел его и поэтому даже не вышел посмотреть, как он пронесся по небу со скоростью воздушного экспресса, заслоняя по пути звезды. Хайгенс корпел над какими-то бумагами. Для

преступника это было не совсем обычное занятие. А все, что он делал на Лорене Втором, считалось преступлением.

Странное занятие — составлять отчет в комнате со стальными шторами в обществе огромного плешивого орла, дремлющего на вделанном в стену трехдюймовом насесте. Раньше это не входило в обязанности Хайгенса. Но после схватки с “ночным бродягой” корабль “Кодиус компани” увез его единственного помощника туда, откуда тайком приходили все эти корабли, и теперь Хайгенсу пришлось работать за двоих. Он понимал, что остался сейчас единственным человеком в этой звездной системе.

Внизу, в загоне, спали медведи. Вот тяжело поднялся Ситка Пит и побрел к своей миске. Слышно было, как он глотал охлажденную воду, а затем вдруг громко чихнул. Недовольно заворчал и проснулся Сурду Чарли. Снизу донеслись рычание и возня.

Хайгенс крикнул: “Потише там!” — и снова углубился в работу. Он закончил донесение о климате и включил счетную машину. Пока она считала, он проверил по инвентарной книге, как у него обстояло дело с запасами. Затем снова принялся за отчет.

“Ситка Пит, — писал он, — по всей вероятности, разрешил проблему борьбы с отдельными экземплярами сфиксов. Он понял, что не имеет смысла душить их и что когти не могут пробить даже верхний слой их шкуры. Сегодня Семпер оповестил нас, что стая сфиксов разнюхала дорогу на станцию. Ситка, спрятавшись с подветренной стороны, ожидал их прихода. Затем он сзади напал на сфикса и обрушил на его голову два страшных удара, равных по силе, вероятно, взрывам двух двенадцатидюймовых снарядов, выпущенных одновременно с разных сторон. Голова сфикса треснула, как яйцо, и он свалился замертво. Такими же мощными ударами Ситка убил еще двух сфиксов. Сурду Чарли с ворчанием наблюдал за схваткой, но, когда сфиксы набросились сзади на Ситку, он поспешил ему на выручку. Я не мог стрелять, так как боялся попасть в него, и ему бы пришлось совсем плохо, если бы из медвежьего загона на помощь не подоспела Фаро Нелл. Ее появление отвлекло внимание сфиксов и дало возможность Ситке еще раз применить свою новую технику. Поднявшись на задние лапы, он наносил свои ужасные удары. Битва закончилась быстро. Семпер все время кричал и летал над дерущимися, но, как обычно, к ним не присоединился.

Примечание: Медвежонок Наджет пытался ввязаться в драку, но мать пинками отогнала его Сурду и Ситка как всегда не обращали на него никакого внимания. Я прихожу к выводу, что гены Чемпиона Кодъяка очень устойчивы”.

Снаружи доносились ночные шумы. Голоса поющих ящериц, похожие на звуки органа; хихиканье “ночных бродяг”; звуки, напоминающие удары молотка и скрип дверей. Слышались всхлипывания, напоминающие икоту. Их производили совсем крошечные существа, которые на Ло-рене Втором заменяли наших насекомых.

Хайгенс продолжал писать:

“После окончания битвы Ситка никак не мог успокоиться. Он наносил удар за ударом по головам мертвых и раненых сфиксов, за исключением тех, на ком он уже испробовал свой новый способ. Он словно хотел показать Сурду Чарли, как это делается. Медведи страшно рычали, когда тащили трупы к мусоросжигательной печи. И мне показалось, что…”

Внезапно раздался звонок, извещающий о посадке космического корабля. Хайгенс поднял голову и посмотрел на приборы. Семпер приоткрыл ледяной глаз, взглянул на хозяина и снова закрыл его. Хайгенс прислушался. Снизу доносился спокойный глубокий храп. Кто-то пронзительно закричал в чаще. Икота, стук молотка и звуки органа…

Звонок зазвенел снова. Это означало, что какой-то корабль уловил сигнальный луч, о котором было известно только пилотам “Кодиус компани”, и теперь предупреждал, что идет на посадку. Но ведь Хайгенс отлично знал, что в этой звездной системе сейчас не могло быть никаких кораблей. Лорен Второй был единственной обитаемой планетой. Официально и она считалась необитаемой из-за этих самых сфиксов. Именно поэтому была запрещена колонизация, а “Кодиус компани” нарушила закон. Едва ли существовало более тяжкое преступление, чем самовольный захват новой планеты

Звонок прозвенел в третий раз. Хайгенс выругался. Он протянул руку, чтобы выключить световой сигнал, но тут же подумал, что это бесполезно. Радиолокатор уже засек станцию. Корабль все равно сможет отыскать это место и спуститься — не сейчас, так днем.

— Дьявол! — выругался Хайгенс. Он не двигался и ждал, не будет ли еще звонков. Корабль “Кодиус компани” должен был бы дать двойной сигнал. Но вот уже много месяцев в этой части космоса не показывался ни один корабль “Кодиус компани”.

Снова прозвенел звонок.

Мембрана космофона слабо осветилась, и вдруг голос, искаженный расстоянием, отчетливо произнес:

— Вызываю Землю! Вызываю Землю! Корабль Крит Лайна “Одиссей” вызывает Землю на Лорене Втором. Спускается один пассажир в лодке. Включите полевые огни.

Хайгенс застыл от изумления. Он бы обрадовался кораблю “Кодиус компани”; отнюдь не был бы для него желанным гостем корабль Колониальной службы: люди с него наверняка уничтожили бы и Ситку, и Сурду, и даже маленького Наджета, а Хайгенса привлекли бы к суду за незаконную колонизацию планеты. Но появление здесь, над нелегальной станцией, торгового корабля было просто необъяснимо.

Хайгенс включил огни на посадочной площадке. Он увидел, как осветилось поле. Затем он поднялся. Его убежище было раскрыто, необходимо было принять меры. Он вложил свои записи в специальный сейф, затем отправил туда же все документы, свидетельствующие, что “Кодиус компани” финансировала станцию на Лорене Втором. Он захлопнул дверцу. Оставалось нажать кнопку, и все содержимое сейфа превратится в пепел. Однако он не решался сделать это. Он без колебания нажал бы кнопку и обрек себя на долгие годы тюремного заключения, если бы твердо знал, что это — корабль Колониальной службы. Но если космофон сказал правду, если это — корабль Крит Лайна, то его появление не было опасным, оно было просто невероятным.

Натянув комбинезон, Хайгенс взял ружье и спустился вниз, в медвежий загон. Он повернул выключатель. Разбуженные ярким светом звери удивленно смотрели на него. Ситка Пит сел и смешно заморгал. Сурду Чарли лежал на спине, задрав лапы кверху; он с шумом перекувырнулся и засопел в знак дружеского расположения к Хайгенсу.

Фаро Нелл, ковыляя, подошла к дверям своего отдельного загона, специально устроенного ради ее Наджета, чтобы он не болтался под ногами и не раздражал взрослых медведей.

Хайгенс, единственный человек на этой планете, осматривал своих четвероногих земляков, свою рабочую и боевую силу. Все они были видоизмененными кодьякскими[1] медведями, потомками Чемпиона Кодьяка, в честь которого называлась и компания. Ситка Пит, самый большой самец, весил добрых двадцать две сотни фунтов, Сурду Чарли — почти столько же. Фаро Нелл, в которой страшная свирепость удивительно сочеталась с мягкой женственностью, весила около тысячи восьмисот фунтов, а в маленьком резвом медвежонке Наджете, высунувшем любопытную морду из-за мохнатого бока матери, было не менее шестисот фунтов. Звери выжидающе смотрели на Хайгенса. Когда на плече у хозяина сидел Семпер, они хорошо знали, что от них потребуется.

— Пошли, — сказал Хайгенс, — уже темно. Кто-то приземляется. Боюсь, как бы дело не обернулось худо.

Он снял запоры с наружной двери загона. Ситка Пит неуклюже проковылял через нее. Сурду вперевалку последовал за ним. Ситка встал на задние лапы и потянул носом воздух. Сурду, переваливаясь с боку на бок, подошел к нему и тоже стал нюхать воздух. Все было спокойно. Последней появилась Фаро Нелл. Она зарычала на Наджета, который вертелся около нее. Хайгенс стоял в дверях. Он чувствовал себя неловко из-за того, что отправил медведей вперед. Им придется идти через чащу, а уже наступила ночь. Однако иного выхода не было: они прекрасно чуяли опасность.

Огромные сплетенные арки гигантских папоротников, стройные колонны деревьев над ними, причудливые стрельчатые кусты — и фонари на широкой тропинке, ведущей к посадочному полю, освещающие все это каким-то таинственным светом. Лампы, установленные на уровне земли, подсвечивали лес снизу, создавая удивительные контрастные сочетания. Четко выделялась листва на фоне черного ночного неба.

— Вперед! — скомандовал Хайгенс, махнув рукой.

Он с силой захлопнул дверь загона, и процессия двинулась к посадочному полю через полосу освещенного леса. Первым ковылял Ситка, следом, переваливаясь из стороны в сторону, брел Сурду Чарли, Хайгенс шел за ними, напряженно всматриваясь в темноту. Фаро Нелл с Наджетом замыкали шествие.

Они составляли великолепный боевой отряд, хорошо приспособленный для передвижения по этой дикой чаще, полной опасностей; Ситка и Чарли всегда находились в авангарде. Фаро Нелл защищала тыл. Наджет шел за ней. О нем приходилось все время заботиться и охранять его от возможного нападения сзади, поэтому мать всегда была начеку. Главной ударной силой был Хайгенс. Разрывные пули могли поражать даже сфиксов, а фонарь его ружья, светящийся конус которого загорался при первом прикосновении к спусковому крючку, хорошо освещал цель.

Ружье было совсем не похоже на обычное охотничье ружье. Но обитатели Лорена Второго тоже ничем не напоминали обычную дичь.

“Ночные бродяги” боялись света. Они могли напасть только в состоянии истерии, вызываемой у них слишком ярким освещением.

Хайгенс быстро шел к посадочной площадке. Он был в ярости. О станции “Кодиус компани” на Лорене Втором никому не было известно. Серьезные причины побудили компанию создать ее, но сделано это было втайне. По металлическому голосу в космофоне он не смог определить, как отнеслись на корабле к существованию нелегальной станции. Во всяком случае, если корабль приземлится, Хайгенс успеет вернуться и уничтожить сейф, чтобы спасти тех, кто прислал его сюда.

Пробираясь сквозь фантастически освещенную чащу, Хайгенс слышал отдаленный рев ракетной лодки. По мере того как отряд приближался к аэродрому, рев становился громче. Два огромных медведя, нюхая воздух, двигались впереди.

Они подошли к краю посадочного поля, залитого слепящим светом. Мощные прожекторы были косо направлены вверх, облегчая кораблю посадку. Такие площадки и раньше были повсюду. Теперь же на всех освоенных планетах их сменили посадочные решетки — мощные сооружения, которые с необычайной легкостью и осторожностью поднимали и опускали звездолеты.

Устаревшие площадки можно было встретить теперь либо на планетах, где велись исследовательские работы, чаще всего по бактериологии или экологии, либо в новых колониях, еще не успевших построить типовой аэродром.

Когда Хайгенс дошел до края поля, ночные обитатели уже успели слететься на свет, как мошкара на Земле. Они были всевозможного вида и размера — от крошечных белых существ, напоминающих ночных мошек и многокрылых летающих червей, до непрерывно вращающихся голых тварей, которые могли бы сойти за ощипанных обезьян. Все они жужжали, плясали и описывали в воздухе сумасшедшие круги. Они издавали какие-то особенные свистящие звуки.

Этих существ было так много, что они образовали над посадочным полем нечто вроде потолка.

Взглянув наверх сквозь завесу из крыльев и тел, Хайгенс сразу увидел голубовато-белое пламя ракетной лодки. Пламя росло на глазах. Один раз оно отклонилось в сторону. Очевидно, пилот сбился с курса. Потом ракета вновь вернулась в нормальное положение. Светящаяся точка сначала увеличилась до размеров большой звезды, затем очень яркой луны и, наконец, превратилась в безжалостно слепящий глаз. Хайгенс отвернулся. Тяжелый, неуклюжий Ситка Пит благоразумно последовал примеру хозяина и стал смотреть на темную чащу. Сурду, казалось, не замечал все усиливающегося глухого рева ракеты. Он все время осторожно нюхал воздух. Фаро Нелл, прижав к себе огромной лапой голову Наджета, старательно вылизывала его перед приходом гостей. Наджет вырывался, как капризный ребенок. Рев перешел в чудовищные, громовые раскаты. С посадочной площадки потянуло горячим ветром. Ракетная лодка метнулась вниз, и ее пламя опалило стену летающих существ. Затем все покрылось облаком пыли. Середина поля ярко вспыхнула. Что-то быстро скользнуло в огонь, примяло его. Пламя сразу исчезло, и Хайгенс увидел ракетную лодку. Она покоилась на хвосте, устремив нос к звездам, с которых спустилась.

Наступила мертвая тишина. И постепенно, очень медленно, стали возвращаться ночные звуки — пение органа и робкое, похожее на икоту всхлипывание. Звуки становились все отчетливее, и наконец к Хайгенсу вернулся нормальный слух. Боковая дверь лодки с лязгом открылась, и оттуда выбросили какой-то предмет. Он быстро развернулся, перекрыв выжженную пламенем площадку, где стояла лодка.

Это был металлический трап.

Из лодки вышел человек. Он повернулся лицом к кабине и обменялся с кем-то рукопожатием. Спустившись по лесенке к металлическому трапу, он прошел над дымящимся полем. В руках у него был небольшой саквояж. Дойдя до конца трапа, незнакомец ловко спрыгнул на землю и быстро направился к краю посадочной площадки. Затем он махнул рукой тому, кто остался в кабине. Трап тут же поднялся и исчез в конусе лодки. Из-под хвостового оперения вырвалось пламя и за ним — столб удушливой пыли. Затем опять — яркая вспышка и невыносимый рев. Пламя стало быстро подниматься сквозь дымовую завесу. Когда к Хайгенсу снова вернулся слух, он услышал только гул. Маленькая светящаяся точка в небе уходила все дальше и дальше на восток, где ее ждал корабль.

Из чащи опять донеслись ночные звуки. Жизнь на Лорене Втором протекала независимо от людей. Но все же что-то изменилось. Посреди ярко освещенного поля стоял теперь человек небольшого роста с саквояжем в руках и удивленно оглядывался. Как только поле перестало дымиться, Хайгенс направился к нему. Сурду и Ситка шли впереди. Фаро Нелл, как преданная собака, плелась за хозяином, не спуская заботливого материнского взгляда со своего детища.

Человек на площадке во все глаза смотрел на этот парад. Не очень-то приятно спуститься ночью на незнакомую планету и, утратив после отлета корабля связь с космосом, очутиться лицом к лицу с семейством гигантских медведей. Одинокая человеческая фигура в такой компании казалась нереальной.

Незнакомец растерянно смотрел на приближающийся отряд. Когда медведи подошли к нему, он испуганно отшатнулся. Хайгенс крикнул:

— Привет! Не бойтесь медведей. Это — друзья.

Ситка подошел к приезжему и осторожно обнюхал его. Запах был вполне удовлетворительный, запах человека. Затем он грузно опустился прямо в грязь, не спуская с незнакомца дружелюбного взгляда. Сурду усиленно обнюхивал край площадки. Подошел Хайгенс. Он сразу заметил, что на прибывшем была форма офицера Колониальной службы. По знакам отличия было видно, что он в высоких чинах. Все это не предвещало ничего хорошего.

— Где же ваши роботы? — спросил незнакомец. — Какого черта они там делают? И почему вы перенесли станцию? Меня зовут Роун. Я прибыл сюда, чтобы составить отчет о вашей колонии.

— О какой колонии? — удивился Хайгенс.

Роун начал раздражаться.

— Колония роботов на Лорене Втором. И не пытайтесь доказывать, что идиот водитель высадил меня не на той планете. Это ведь — Лорен Второй? А это — посадочное поле? Но где же ваши роботы? Вы должны были уже сооружать решетку. Что здесь произошло и на кой дьявол здесь эти звери?

Хайгенс усмехнулся.

— Здесь, — сказал он вежливо, — нелегальное, незаконное поселение. Я — преступник, а эти звери — мои сообщники. Если хотите, можете не иметь дел с преступниками, но я не ручаюсь, что вы доживете до утра, если не воспользуетесь моим гостеприимством. А я тем временем обдумаю, что мне делать с вами дальше. Честно говоря, у меня есть все основания убить вас.

Фаро Нелл стала на задние лапы возле Хайгенса. Наджет заметил нового человека. Настоящий ребенок, он вел себя весьма дружелюбно. Застенчиво ворча, он стал мелкими шажками приближаться к гостю и вдруг чихнул от смущения. Мать одним прыжком очутилась рядом и шлепнула его. Наджет отчаянно завизжал. Визг шестисотфунтового кодьякского медвежонка звучал внушительно. Роун переступил через низкую ограду поля.

— Я думаю, — сказал он нерешительно, — что нам лучше всего спокойно поговорить. Но если это — нелегальная колония, то вы арестованы и все, что бы вы ни сказали, обернется против вас.

Хайгенс снова ухмыльнулся.

— Вы правы, — сказал он. — Но теперь вы должны держаться возле меня, и тогда мы сможем вернуться на станцию. Я бы поручил Сурду нести ваш чемодан, он любит таскать вещи, но боюсь, что ему могут понадобиться зубы. Нам идти почти милю.

Он повернулся к медведям:

— Ну, пошли на станцию!

Ситка Пит, ворча, поднялся и занял свое обычное место впереди. За ним нехотя последовал Сурду.

Хайгенс и Роун шли рядом между Сурду и Фаро Нелл с Наджетом. Только так можно было на Лорене Втором пробираться по лесу в полумиле от укрепленного жилища. На пути они встретились с “ночным бродягой”, которого яркий свет привел в состояние истерии. С безумным страхом он стремительно несся сквозь чащу. Ударом лапы Сурду свалил его на землю в десяти ярдах от Хайгенса. При виде мертвого зверя Наджет ощерился и даже сделал вид, что собирается напасть на врага. Мать его отогнала.

II

Снизу послышалось умиротворенное ворчание. Звери наконец успокоились. Свет на посадочном поле погас. Тропинка, ведущая через чащу, погрузилась в мрак.

Хайгенс ввел гостя в комнату. Послышался шелест крыльев. Орел высунул голову из-под крыла и холодно посмотрел на людей.

— Это Семпер, — сказал Хайгенс. — Семпер Тираннис. Он тоже житель Земли. Но он не ночная птица и поэтому не встречал вас.

Роун испуганно смотрел на огромную птицу, сидящую на вделанном в стену насесте.

— Орел? — спросил он. — Раньше были кодьякские медведи, видоизмененные, если вам верить, но все же медведи, а теперь почему-то орел… Да, ваши медведи — неплохой боевой отряд.

— Они еще и вьючные животные, — сказал Хайгенс. — Они могут тащить на себе несколько сот фунтов и при этом почти не терять своих боевых качеств. И их питание не проблема. Они кормятся в чаще. Не сфиксами, конечно. Сфикса есть невозможно.

Он достал бутылку и стаканы и пригласил Роуна к столу. Роун поставил на пол свой саквояж и взял стакан.

— Интересно, — спросил он, — почему Семпер Тираннис? Я еще могу понять такие имена, как Ситка Пит или Сурду Чарли. Очевидно, они названы в честь мест, где жили их предки. Но откуда Семпер?

— Его обучали для охоты, — ответил Хайгенс. — Его науськивают на дичь, как собаку. Его зовут Семпер Тираннис — вечно жестокий. Он слишком велик, чтобы сидеть на руке, и ее заменяют мои плечи. Это — летающий разведчик. Я обучил его извещать нас о приближении сфиксов. Во время полета он несет крошечный телевизионный аппарат. Вообще от него много пользы, но все-таки до медведей ему далеко.

Роун сел и отпил из стакана.

— Любопытно… очень любопытно. Значит, это — нелегальное поселение. А я инспектор Колониальной службы. Мое дело — составить отчет о ходе работ, но тем не менее я должен вас арестовать. Вы, кажется, говорили, что собираетесь застрелить меня?

— Я пытаюсь найти какой-нибудь выход, — упрямо сказал Хайгенс. — Я попал в скверную историю, это — незаконная колонизация, и за нее полагается большое наказание. Самое логичное было бы убить вас.

— Я понимаю, — проговорил медленно Роун. — Но если уж мы об этом заговорили, то дуло моего пистолета из кармана направлено прямо на вас.

Хайгенс пожал плечами.

— Вполне вероятно, что мои люди вернутся сюда раньше, чем ваши. Боюсь, что вы окажетесь в незавидном положении, если они застанут вас сидящим на моем трупе.

Роун кивнул.

— Это — тоже правда. Вероятно, ваши земляки не обрадуются мне. А вы, я вижу, не из тех, кто теряется, когда на него направлен пистолет. Но ведь вы легко могли меня убить, когда ушла ракетная лодка. Я тогда ни о чем не подозревал. Впрочем, мне кажется, что это не входит в ваши намерения.

Хайгенс снова пожал плечами.

— Знаете, — сказал Роун, — часто секрет хороших отношений между людьми кроется в том, что ссоры откладываются. Давайте отложим обсуждение вопроса о том, кто кого убьет. Я вас честно предупредил, что при первой же возможности отправлю вас в тюрьму. Незаконная колонизация — скверное дело. Но вы, как я понимаю, тоже собираетесь что-то предпринять в отношении меня. На вашем месте я, очевидно, поступил бы так же. Все ясно. А пока я предлагаю заключить перемирие.

Хайгенс молчал.

— Тогда беру это на себя, — раздраженно сказал Роун. — Итак…

Он вытащил руку из кармана и положил на стол пистолет. Затем с вызовом посмотрел на Хайгенса.

— Держите его при себе, — сказал Хайгенс. — Лорен Второй не такое место, где можно жить без оружия. Кстати, хотите есть? — спросил он.

— Пожалуй.

Хайгенс вынул из стенного шкафа два пакета, развернул и выложил содержимое в электроплиту. Затем достал тарелки.

— Но все-таки, что же произошло с колонией? — спросил Роун. — Разрешение на колонизацию было дано восемнадцать месяцев тому назад. Здесь высадили колонистов с необходимым оборудованием и запасами продовольствия. С тех пор на Лорене побывало четыре корабля. Сегодня здесь должно было быть несколько тысяч роботов, управляемых людьми. Планом намечалось, что они очистят сотни квадратных миль и построят посадочную решетку. Я не видел даже сигнального маяка. С высоты не видно вырубленных участков. Корабль Крит Лайна целых три дня находился на орбите в поисках места, куда бы меня спустить. Представляете, в каком бешенстве был пилот? Ваш сигнальный луч — единственный на этой планете, да и то мы совершенно случайно его заметили. Что же произошло?

Хайгенс готовил ужин. Он сухо ответил:

— Будь на этой планете даже сотни колоний, они могут ничего не знать о существовании друг друга. Можно только догадываться о том, что случилось с вашими роботами. Подозреваю, что они столкнулись со сфиксами.

Роун застыл с вилкой в руке.

— Я много читал о Лорене Втором, когда готовился к поездке, — сказал он. — Про сфиксов все известно. Пресмыкающиеся, очень свирепые, с особыми генами, не такими, как у нашей ящерицы. Охотятся стаями. Вес взрослого экземпляра — от семи до восьми сотен фунтов. Очень многочисленны и смертельно опасны. Ведь именно поэтому людям и не давали разрешение на колонизацию этой планеты. Здесь могут жить только роботы, потому что это — машины. А какое животное станет нападать на машину?

— А какие машины могут напасть на животных? — спросил его Хайгенс. — Сфиксы, разумеется, не станут беспокоить роботов, но разве роботы могут побеспокоить сфиксов?

Роун прожевал и проглотил кусок.

— Ну, конечно, нельзя сделать робота-охотника. Машина может различать, но она не в состоянии решать. Вот поэтому нам никогда не угрожает опасность, что роботы могут взбунтоваться. Они не способны действовать без предварительных указаний. Но эта колония была запланирована с полным учетом возможностей роботов Когда участок очистили, его обнесли электрическим забором, который зажарил бы любого сфикса, если бы он попытался перелезть через него.

Хайгенс молча резал мясо. После небольшой паузы он сказал:

— Колонисты высадились зимой. Думаю, что это было именно так, судя по тому, что колония некоторое время еще продержалась. И ручаюсь, что последний корабль был здесь до весеннего таяния снегов. Год здесь длится восемнадцать месяцев, вы это знаете.

— Да. Высадка была зимой. А последний звездолет побывал здесь до наступления весны. План состоял в том, чтобы пустить рудники, очистить поля и обнести все электрической изгородью до возвращения сфиксов из тропиков. Насколько я понимаю, они зимуют там.

— А вы видели когда-нибудь сфиксов? — спросил Хайгенс. — Впрочем, конечно, нет. Если взять ядовитую кобру, скрестить ее с дикой кошкой, выкрасить в рыжий и синий цвет, наделить ее водобоязнью и маньякальной жаждой убийства, то вы получите сфикса. Но есть еще кое-что пострашнее, это — стая сфиксов. Кстати, они прекрасно лазают по деревьям и никакой забор их не остановит.

— А электрическая изгородь! — возразил Роун. — Через нее никто не может перелезть.

— Ни одно животное. Но сфиксы — особая категория. Запах мертвого сфикса заставляет целое стадо метаться с налитыми кровью глазами. Оставьте труп сфикса на шесть часов, и вокруг него соберутся десятки сородичей. А через два дня их будут сотни. Они начнут выть над трупом, а потом будут рыскать вокруг.

Хайгенс некоторое время молча ел, а затем продолжил:

— Поэтому можно себе представить, что произошло с колонией. За зиму роботы очистили участок для лагеря и сделали электрический забор. Затем настала весна и вернулись сфиксы. Вдобавок ко всем своим качествам они чертовски любопытны. Вряд ли сфикс мог пройти мимо забора и не поглядеть, что за ним делается. Его убило током. Запах трупа привлек других сфиксов, разъяренных смертью товарища. Некоторые из них, конечно, полезли на изгородь и погибли. На запах мертвечины сбежались новые сфиксы. В конце концов забор рухнул под тяжестью висящих на нем тел. Или из трупов получилось что-то вроде моста, и по нему орда обезумевших чудовищ обрушилась на лагерь и с визгом кинулась на поиски жертв. И я думаю, что сфиксы их нашли.

Роун перестал есть. Он был очень бледен.

— В материалах, которые я читал, были изображения сфиксов. Думаю, вам понятно мое состояние”…

Он взял вилку, но снова положил ее.

— Не могу есть, — сказал он отрывисто.

Хайгенс ничего не ответил. Он молча окончил ужин, затем поднялся и вложил тарелки в электрическую судомойку. Послышалось жужжание; через минуту он вынул чистые тарелки и убрал их в шкаф.

— Вы дадите мне посмотреть материалы? — спросил он угрюмо. — Мне интересно, что за поселение у этих роботов.

После некоторого колебания Роун открыл свой саквояж и достал микропроектор и несколько катушек пленки. На одной из катушек была этикетка с надписью “Инструкции по строительным работам. Колониальная служба”. Это были подробные планы и описания для колонии — от строительных материалов и сырья до административного устройства. Хайгенса все это интересовало мало. Наконец он нашел нужную пленку, вложил ее в микропроектор и начал медленно поворачивать регулятор, задерживаясь только для того, чтобы прочитать надписи. Но вот он обнаружил то, что искал, и стал с возрастающим нетерпением изучать фотографии.

— Роботы, роботы, — проворчал он. — Почему вы не держите их там, где они на месте, — в больших городах для грязных работ? Или на безатмосферных планетах, где ничего неожиданного произойти не может? Роботы не годятся для освоения новых планет. Подумать только! Защита колонистов целиком зависела от этих машин! Дьявольщина! Если человек поживет подольше в обществе роботов, мир покажется ему таким же ограниченным, как эти автоматы. Вот подробный план по устройству управляемой защиты. Управляемая защита на Лорене Втором! Самодовольные, тупоголовые, безмозглые идиоты!

— Роботы не так уж плохи, — сказал Роун. — Мы не могли бы без них создать цивилизацию.

— Однако вряд ли вы сможете с ними освоить пустыню, — оборвал его Хайгенс. — Вы высаживали дюжину людей и пятьдесят роботов, которые начинали строительство. В следующих партиях их бывало в сотни раз больше. Держу пари, что потом корабли привозили еще.

— Так все и было, — сказал Роун.

— Я презираю их! — взорвался Хайгенс. — У меня к ним чувство, которое древние греки и римляне испытывали к рабам. Они созданы для работы, которую каждый человек может сделать для себя, но не станет делать за другого. Унизительная работа!

— Какой аристократизм, — сказал Роун насмешливо. — Насколько я понимаю, медвежий загон чистят роботы.

— Нет, — отрезал Хайгенс. — Это делаю я сам. Медведи — мои друзья. Они дерутся за меня; просто они не всегда понимают сами, что нужно делать. Ни один робот не вычистит достаточно хорошо их помещение.

Он снова нахмурился. За стенами дома не прекращался ночной концерт — звуки органа, икота, стук молотка и скрип дверей. Иногда в этот нестройный ансамбль врывался визг ржавого насоса.

— Я ищу записи о их рудных разработках, — сказал Хайгенс, вращая регулятор. — Если у них были открытые шахты, то не о чем и говорить. Но если они вырыли туннель и там находились люди, наблюдавшие за роботами, то есть надежда, что они могли уцелеть.

Роун вдруг пристально посмотрел на него.

— И тогда… — продолжал Хайгенс. Роун резко прервал его.

— К черту! Теперь мне понятно… Нет никакой надежды.

Он нахмурился.

— Я инспектор Колониальной службы. Я уже вам говорил, что отправлю вас в тюрьму при первом удобном случае. Вы рисковали жизнью миллионов людей, поддерживая бескарантинную связь с незаконно заселенной планетой. И, если бы вы спасли кого-нибудь из колонии, это значило бы, что появились нежелательные свидетели вашего пребывания здесь. Вам это не приходило в голову?

Хайгенс продолжал сосредоточенно крутить регулятор. Вдруг он остановился и пробормотал:

— Они проложили туннель. — Затем он сказал громко: — А о свидетелях я буду думать, когда это понадобится.

Он открыл другую дверцу шкафа и достал ящик, наполненный всякой всячиной. Там была проволока, болты, шурупы, разные винтики — вещи, необходимые для человека, который считает себя единственным жителем солнечной системы.

— Что вы собираетесь делать? — резко спросил Роун,

— Попытаюсь узнать, остался ли кто-нибудь в живых, — спокойно произнес Хайгенс. — Я сделал бы это раньше, если бы знал о существовании колонии. Я не в состоянии доказать, что они погибли, но я могу доказать, что кто-то из них еще жив. До них — полторы недели пути. Странно, что две колонии находились так близко друг от друга.

Он отобрал нужные инструменты.

— Как вы можете узнать, остался ли там на расстоянии нескольких сот миль кто-нибудь в живых, если вы еще полчаса назад не подозревали, что колония существует?

Хайгенс нажал кнопку и опустил часть деревянной обшивки стены, за которой оказалась электродная аппаратура.

Он начал что-то вывинчивать отверткой.

— Вы когда-нибудь думали о том, что такое поиски потерпевших аварию? — спросил он, не поворачивая головы. — Есть планеты, площадь которых составляет миллионы квадратных миль. Вам известно, что где-то приземлился корабль, но вы не представляете, где он. Вы считаете, что у тех, кто уцелел, есть источник энергии, так как ни один цивилизованный человек, с тех пор как он научился обрабатывать металлы, не может долго существовать без этого. Для того чтобы подать сигналы помощи, нужны очень точные вычисления и инструменты. Смастерить их самим невозможно. Как по-вашему, что будет делать потерпевший аварию цивилизованный человек, чтобы спасательный корабль отыскал его на клочке земли в квадратную милю?

Роуна явно раздражал этот разговор.

— Человек начнет с того, что вернется к первобытному состоянию, — продолжал Хайгенс. — Он будет жарить мясо на костре, как и его далекие предки. Он должен наладить самую простую сигнализацию. Без микрометров и специальных приборов больше ничего сделать нельзя. Однако этого будет достаточно, чтобы наполнить эфир сигналами, которые не смогут не услышать люди, отправившиеся на поиски. Вы согласны со мной?

Роун отрицательно покачал головой.

— Он сделает искровой передатчик, — не смущаясь, сказал Хайгенс, — и настроит его выход на самые короткие волны, какие только удастся получить, примерно от пяти до пятидесяти метров. Он получит самые примитивные сигналы и начнет их передавать. Некоторые волны обойдут вокруг всей планеты под ионосферой, и любой корабль, который пройдет ниже ионосферы, примет их, зафиксирует место, откуда они исходят, и направится прямо туда, где потерпевший аварию, лежа в самодельном гамаке, потягивает перебродивший сок местных растений. Мой космофон принимает только микроволны. Я могу поменять несколько элементов, чтобы настроить его на более длинные волны, и, если в эфире есть сигналы бедствия, мы их услышим. Но не думаю, что они есть.

Он продолжал работать. Роун молча наблюдал за ним. Снизу доносился равномерный храп Сурду Чарли. Медведь лежал на спине, задрав лапы. Однажды он обнаружил, что так спать значительно прохладней. Ситка заворчал во сне. Ему, очевидно, что-то снилось. В жилой комнате Семпер приоткрыл глаза, затем сунул голову под гигантское крыло и снова заснул. Звуки из чащи проникали даже сквозь стальные шторы. Низкая луна, которая прошла незадолго до того, как раздался сигнал прибытия, снова появилась над восточным горизонтом.

Она была хорошо видна, эта металлическая или каменная глыба с неровными краями, промчавшаяся по небу со скоростью воздушного экспресса.

— Послушайте, Хайгенс! — сердито сказал Роун. — У вас есть все основания меня убить. Но, очевидно, вы не намерены этого делать. Вам было бы выгоднее оставить в покое колонию роботов. А вместо этого вы собираетесь помочь людям, которых, наверно, вообще нет в живых. И все же вы преступник. Я в этом убежден, потому что именно с таких планет, как Лорен Второй, были завезены ужасные бактерии, и это многим стоило жизни. Вы продолжаете рисковать. Для чего вы это делаете? Для чего вы совершаете поступки, которые могут стать причиной гибели других людей?

Хайгенс усмехнулся.

— Вы напрасно считаете, что не было принято никаких санитарных мер. Вы ошибаетесь. Все правила соблюдены. Что же касается остального… вы все равно не поймете.

— Да, я не понимаю, — ответил Роун. — Это еще не доказывает, что я не смогу понять, если мне объяснят. Но почему же тогда вы и сами считаете себя преступником?

Хайгенс с трудом всунул отвертку в деревянную обшивку. Затем он осторожно вынул маленький электродный блок и начал ввинчивать новый, значительно большей мощности.

— Черт! Перерезал усиление, — с досадой сказал он. — Ну, ничего. Думаю, что все будет в порядке. А поступаю я так, как считаю нужным, — добавил он уже спокойным тоном. — Я преступник потому, что меня эта роль вполне устраивает. Каждый ведет себя согласно своей натуре. Вот вы порядочный гражданин и честный служащий. Вы считаете себя разумным, мыслящим животным, а поступаете совсем не так, как следовало бы. Вы напоминаете мне, что я должен вас убить, в то время как разумное животное сделало бы все, чтобы заставить меня забыть о моем намерении. Дело в том, Роун, что вы человек, как и я. Но я это понимаю и поэтому сознательно совершаю поступки, на которые не решилось бы ни одно просто разумное животное. Таково мое представление о том, как должен поступать человек, который гораздо выше разумного животного. — Он тщательно укрепил один за другим все винты.

— Да это — целая религия, — все еще раздраженно сказал Роун.

— Самоуважение, — поправил Хайгенс. — Я не люблю роботов. Они слишком похожи на разумных животных. Робот будет делать все, что он может, если этого потребует от него человек. А просто разумное животное сделает то, что потребуют от него обстоятельства. Я уважал бы робота, если бы он плюнул мне в глаза, когда я заставлю его делать то, чего он не хочет. Возьмите медведей. Это вам не роботы. Они разорвали бы меня в клочья, если бы я попытался заставить их сделать то, что им не по нраву. Фаро Нелл вступила бы в единоборство со мною, да и со всем человечеством, попробуй я обидеть Наджета. С ее стороны это было бы неразумно, бессмысленно и нелогично. Она, конечно, проиграла бы и погибла. Но я именно за это ее и люблю. Я тоже вступил бы в единоборство с вами и со всем человечеством, если бы вы попытались заставить меня сделать что-то против моей природы. Я тоже вел бы себя глупо, неразумно и нелогично. — Затем он добавил, не поворачивая головы: — И вы тоже. Только вы не понимаете этого.

Он закрепил регулятор,

— А что вас заставляли делать? — спросил Роун, который никак не мог успокоиться. — Почему вы стали преступником? Против чего вы взбунтовались?

Хайгенс нажал кнопку и начал крутить ручку настройки своего переделанного приемника.

— Против чего? — переспросил он насмешливо. — Я вам скажу. Когда я был молод, все вокруг пытались сделать из меня сознательного гражданина и порядочного служащего. Они хотели превратить меня в высокоинтеллектуальное, разумное животное и ни во что больше. Разница межу нами, Роун, в том, что я это понял вовремя. Естественно, я взбун…

Он не закончил фразы. Слабое потрескивание вдруг донеслось из космофона, приспособленного для приема волн, которые когда-то называли короткими.

Хайгенс, вскинув голову, напряженно слушал и медленно вращал регулятор. Роун поднял палец, чтобы обратить внимание Хайгенса на непонятные звуки, прорывающиеся сквозь треск. Продолжая настраивать приемник, Хайгенс молча кивнул. Звуки усилились. На фоне треска и свиста стало пробиваться какое-то бормотание. Затем бормотание стало явственнее, и наконец они услышали ряд последовательных звуков, сливающихся в какое-то нестройное жужжание, Три отрывистых жужжащих звука, затем пауза в две секунды, три долгих звука, пауза, и три коротких, Потом молчание, длящееся секунд пять, и все сначала.

— Дьявол! — выругался Хайгенс. — Сигнал, несомненно, получен механическим путем. Это — обычный сигнал о бедствии. Когда-то он назывался SOS. Понятия не имею, что это значит. Кто-то там, должно быть, начитался старинных романов, раз он знает о нем. Значит, в вашей законной, но ныне не существующей колонии роботов есть люди, и они просят о помощи. Думаю, что они в ней здорово нуждаются.

Он посмотрел на Роуна.

— Самое разумное было бы сидеть и ждать, когда появится корабль с вашими или моими друзьями, — продолжал Хайгенс. — Они могут помочь пострадавшим лучше, чем это сделаем мы. Кораблю проще отыскать их, Но ведь этим чертям, наверно, дорога каждая минута. Поэтому я возьму медведей и попытаюсь добраться к ним. Вы можете нас здесь подождать, если хотите. Путешествие на Лорене Втором не увеселительная прогулка. Нам придется отвоевывать каждый фут. Уж слишком много здесь вредоносной фауны.

— Не дурите, — сердито сказал Роун. — Я иду с вами. За кого вы меня принимаете? К тому же вдвоем у нас в четыре раза больше шансов.

Хайгенс усмехнулся.

— Не совсем так. Вы забываете Ситку, Сурду Чарли и Фаро Нелл. Если вы пойдете, нас будет пятеро вместо четырех. И Наджета, конечно, нужно взять. Помощи от него немного, но зато у нас есть Семпер. Вы не учетверите наших сил, Роун, но, уж коли вам так хочется быть глупым, неразумным и нелогичным, я буду рад, если вы пойдете с нами.

III

Острый каменный утес навис над речной долиной. Внизу широкий ручей стремительно бежал на запад, к морю. В двадцати милях к востоку, прямо на фоне неба, поднималась гряда гор. Их вершины, расположенные на одном уровне, сливались, образуя сплошную стену. Повсюду, насколько мог видеть глаз, простиралась вздыбленная земля.

Точка в небе быстро приближалась. Огромные крылья рассекали воздух, стальные глаза обозревали окрестность. Наконец Семпер опустился на землю. Резко повернув голову, он уставился немигающим взглядом на скалы. На груди у него был прикреплен ремешками маленький аппарат. Семпер прошел по гладкому камню к вершине утеса и застыл там — гордая и одинокая фигура на фоне пустыни.

Послышались треск, рычание, а затем сопение. Ситка Пит, переваливаясь с боку на бок, вышел из-за поворота. На спине он нес поклажу. Его сбруя была сложной конструкции, так как она должна была удерживать тюк во время сражений, когда медведю приходилось пускать в ход передние лапы. Он прошел по открытой площадке к утесу и посмотрел вниз: он явно кого-то искал. Когда он вплотную приблизился к Семперу, орел раскрыл свой огромный изогнутый клюв и издал негодующий крик.

Ситка не обратил на это внимания. Он с удовлетворением вздохнул и сел. Задние лапы смешно разъехались в стороны.

С шумом и сопением появился Сурду Чарли. За ним шли Хайгенс и Роун. Сурду тоже тащил тяжелый тюк. Наджет, подгоняемый шлепками матери, с отчаянным визгом бросился вперед. К сбруе Фаро Нелл была привязана туша какого-то животного, напоминающего оленя.

— Я выбрал это место по стереоснимку, чтобы определить направление, — сказал Хайгенс. — Хочу взять пеленг.

Он сбросил свой рюкзак, вынул оттуда самодельный приемник, заземлил его, а затем натянул антенну; Роун тоже снял с плеч мешок. Хайгенс надел наушники.

— Следите за медведями, Роун, — сказал он. — Ветер дует в нашем направлении. Медведи почуют, если кто-то пойдет по следу. Они дадут нам знать.

Он извлек из мешка инструменты и снова занялся приемником. Из аппарата отчетливо донеслись свистящие, потрескивающие звуки. Это были сигналы. Он передвинул маленькую антенну. Треск усилился. Самодельный портативный приемник, настроенный на короткие волны, оказался более эффективным, чем космофон. Хайгенс ясно услышал три коротких сигнала, затем три длинных и снова три коротких. Три точки. Три тире. Три точки. Снова и снова — SOS, SOS, SOS.

Хайгенс отметил пеленг и передвинул направленную антенну на тщательно отмеренное расстояние. Затем снова записал показания приемника. Закончив, он проверил направление сигналов не только по громкости, но и по силе, с максимальной точностью, возможной для его нехитрой аппаратуры.

Сурду тихо заворчал. Ситка Пит понюхал воздух и поднялся на ноги. Фаро Нелл опять дала оплеуху Наджету, и он, скуля, отправился в самый дальний конец площадки. Мать стояла, ощерившись, и смотрела на тропинку, по которой они поднялись.

— Проклятье! — сказал Хайгенс.

Он встал с земли и махнул рукой Семперу. Услышав шум, орел повернул голову, пронзительно, совсем не по-орлиному закричал, нырнул со скалы и через мгновение был на земле. Пока Хайгенс доставал оружие, Семпер отлетел на сотню футов и стал описывать в воздухе круги. Хайгенс посмотрел на лежащую у него на ладони маленькую пластинку. В ней отражалось все, что фиксировал телевизионный аппарат на груди Семпера, — кусок качающейся земли с движущимися между деревьями точками.

— Сфиксы, — мрачно сказал Хайгенс. — Восемь штук. И не ищите их на дороге, Роун. Они бегут параллельно нам по обеим сторонам тропинки. Они всегда пытаются напасть с флангов. Теперь слушайте. Медведи сами прекрасно справятся со сфиксами, которые нападут на них. Наша задача — помочь им и подстрелить остальных. Цельтесь в туловище. Пули разрываются у них внутри.

Он сдвинул предохранитель своего ружья. Фаро Нелл с громовым рычанием встала между Ситкой и Сурду. Ситка посмотрел на нее и презрительно засопел, как бы насмехаясь над ее страшными криками, от которых кровь застывала в жилах. Он и Сурду отодвинулись подальше от Нелл.

Вокруг все было спокойно. Мертвую тишину нарушали лишь крики лоренских “птиц” и рычание Фаро Нелл. Щелкнул предохранитель ружья Роуна.

Семпер снова закричал. Он летел низко над деревьями, следуя за пестро раскрашенными чудовищами. Восемь сине-рыжих дьяволов рысцой выбежали из-за кустов. Торчащие рога и острые шипы создавали впечатление, что они только что выскочили из ада. Разбрызгивая слюну, сфиксы бросились на медведей с визгом, похожим на многократно усиленные вопли дерущихся котов. Хайгенс поднял ружье. Пуля взорвалась в теле сфикса, и он свалился на землю. Фаро Нелл — грозное воплощение ярости- бросилась в бой. Роун выстрелил, но его пуля попала в дерево. Ситка Пит, стоя на задних лапах, наносил во все стороны мощные удары. Роун выстрелил еще раз, Сурду Чарли угрожающе зарычал, навалился всей тяжестью на двухцветное чудовище и покатился с ним по земле, царапая его когтями. Кожа на брюхе сфикса была чувствительнее, чем остальная шкура. Визжа от боли, сфикс отполз в сторону. Его сородич, воспользовавшись суматохой, готовился прыгнуть на Ситку сзади, но Хайгенс одним выстрелом уложил его. Два сфикса атаковали Фаро Нелл. Одного убил Роун, другого почти пополам разорвала сама медведица. Ситка вдруг выпрямился. На нем повисло несколько сфиксов. Сурду кинулся к нему, стащил одного из них и задушил. Затем он разделался с остальными. Непрерывно щелкали ружья. Вдруг Хайгенс и Роун увидели, что сражаться больше не с кем.

Звери бродили между трупами. Ситка, рыча, поднял безжизненную голову сфикса. Удар, затем другой… Так он расправился со всеми сфиксами и успокоился только тогда, когда увидел, что все они лежат неподвижно. Семпер, хлопая крыльями, опустился вниз. Во время битвы он кричал и летал над головами дерущихся. Хайгенс по очереди подходил к каждому медведю, стараясь его успокоить. Труднее всего было утихомирить Фаро Нелл. Она со свирепой страстностью вылизывала Наджета и, не переставая, рычала.

— За работу! — сказал Хайгенс, увидев, что Ситка собирается снова сесть. — Сбросьте трупы со скалы. Ситка! Сурду!

Он смотрел, как огромные медведи подняли мертвых сфиксов и потащили их к утесу. Кувыркаясь в воздухе, пестрые чудовища полетели вниз, в долину.

— Теперь, — заметил Хайгенс, — их сородичи соберутся вокруг и устроят плач, если только не нападут на наш след. Если бы мы были у реки, я бы отправил трупы вниз по течению, и пусть тогда их родственники ищут место для поминок. Около станции я всегда сжигаю трупы.

Он развязал мешок, который нес Сурду, и вытащил оттуда вату и несколько галлонов антисептической жидкости. Промыв все раны и царапины у медведей, он обильно полил их шерсть жидкостью в тех местах, где могла остаться ядовитая кровь сфиксов.

— Это средство хорошо тем, что уничтожает запах, — сказал он. — Не то все сфиксы побегут по нашим следам. Когда мы двинемся, я смажу медведям лапы.

Роун молчал, злясь на себя за неудачный выстрел. Он не сразу освоил новое оружие, и, хотя в конце битвы стрелял без промаха, тем не менее чувство досады не проходило.

— Если вы инструктируете меня, как действовать в случае вашей гибели, — сказал он с горечью Хайгенсу, — то, по-моему, не стоит стараться. Все равно не поможет.

Хайгенс порылся в мешке и достал пачку увеличенных стереоснимков той части планеты, по которой они шли. Он сориентировал карту по местности. Затем аккуратно провел линию через всю фотографию.

— Сигнал SOS исходит из какого-то места недалеко от колонии роботов, — произнес он. — Мне кажется, это — южнее колонии. Может быть, из шахты, которую они вырыли на окраине плато. Видите, на карте две отметки. Одна от станции, а вторая отсюда. Я нарочно взял в сторону, чтобы лучше запеленговать передатчик. Раньше мы могли предполагать, что сигналы идут с другого конца планеты. Теперь я твердо знаю, что это не так.

— Нелепо думать, что сигналы могут исходить не из колонии роботов, — возразил Роун.

— Вы неправы, — ответил Хайгенс. — Ведь в колонию роботов приходили корабли. Один из них мог потерпеть аварию. Да и у меня тоже есть друзья…

Он упаковал все снаряжение и сделал знак медведям. Отведя их подальше, он тщательно смазал им антисептической жидкостью лапы, на которых оставались следы вражеской крови, затем махнул рукой Семперу.

— Двинулись, — сказал он медведям. — Вперед!

Отряд спустился с горы и вошел в лес. Теперь настала очередь Сурду идти во главе. Ситка ковылял за Ним, Фаро Нелл шла за людьми. Она не спускала глаз с медвежонка: ведь он был совсем маленьким, несмотря на свои шестьсот фунтов.

Семпер описывал над головами гигантские круги и спирали. Он никогда не отлетал далеко. Время от времени Хайгенс смотрел на пластинку, изучая изображения, которые фиксировал аппарат, прикрепленный на груди у Семпера. Изображения смещались, двигались и переворачивались. Тем не менее это была настоящая воздушная разведка.

— Мы отклонились вправо, — сказал вдруг Хайгенс. — Но прямо идти опасно. Похоже, что стая сфиксов кого-то поймала и теперь пожирает добычу.

— Скопление такого количества плотоядных противоречит всем законам науки, — заметил Роун. — На каждое плотоядное обычно приходится большое количество других животных. Ведь если сфиксов разведется очень много, они уничтожат всю дичь и сами погибнут от голода.

— Они уходят на всю зиму, — ответил Хайгенс. — А зима здесь не такая суровая, как можно было думать. Когда сфиксы уходят на юг, здесь размножаются многие животные. Да и в хорошую погоду эти дьяволы не всегда здесь торчат. У них есть какое-то время “пик”, потом целыми неделями вы можете не встретить ни одного сфикса, и вдруг снова все леса кишат ими. Сейчас они движутся на юг. Очевидно, они переселяются, но непонятно, почему именно в этом направлении.

Затем он язвительно добавил:

— На этой планете почти не было натуралистов. Ведь здесь вредоносная фауна.

Роуну было не по себе. В качестве старшего инспектора Колониальной службы ему не раз приходилось высаживаться на незнакомых планетах для обследования новых колоний, но в такую враждебную обстановку он попал впервые. Жизнь его зависела от прихоти нарушителя закона. Теперь он оказался втянутым в какую-то нелепую историю только потому, что механическая искровая сигнализация продолжала действовать после гибели тех, кто ее создал. Все его привычные представления изменились. Сам он остался в живых благодаря трем медведям и одному плешивому орлу. И, даже если им удастся добраться до колонии роботов, вряд ли они сумеют справиться с ордой разъяренных сфиксов.

Да, все понятия Роуна о возможностях цивилизованного человека перевернулись. Роботы великолепно действовали по заранее намеченному плану, точно выполняя инструкции, но совершенно не были подготовлены к встрече со случайностями. Стоило им столкнуться с чем-нибудь не предусмотренным заранее — и они оказывались совершенно беспомощными. Цивилизация, создаваемая роботами, могла существовать только в среде, где вся жизнь протекала по намеченному плану, только там, где от роботов не могли потребовать ничего нового. Роун был испуган. Он тоже никогда не сталкивался с непредвиденными обстоятельствами.

Вдруг он обнаружил, что рядом с ним все время бежит Наджет. Медвежонок прижал уши и заскулил, когда Роун посмотрел на него. Роун подумал, что Наджет получает с воспитательной целью не больше ударов, чем он сам.

— Я тебя понимаю, друг, — сказал он грустно,

Наджет обрадовался. Он посмотрел на Роуна, надеясь, что человек поиграет с ним. Даже стоя на четырех лапах, он достигал четырех футов.

Роун погладил медвежонка по голове — впервые в жизни он приласкал животное, — и вдруг он услышал позади себя рычание. Мурашки поползли у него по спине. Он отпрянул от Наджета. В десяти шагах от него стояла Фаро Нелл и смотрела ему прямо в глаза. Роун почувствовал, как на лбу у него выступил холодный пот. Но взгляд медведицы был спокойным, и она рычала совсем не так, как тогда, на утесе, где Наджету грозила опасность. Немного спустя она равнодушно отвернулась и стала рассматривать какой-то предмет на скале.

Отряд продолжал свой путь. Теперь Наджет не отходил от Роуна. Время от времени он тыкался мордой ему в ноги и смотрел на него преданным, полным обожания взглядом, в котором отражалась вся сила внезапно вспыхнувшего чувства, свойственного ранней молодости. Роун устало тащился за медведями. Иногда он останавливался, чтобы приласкать Наджета. Теперь Фаро Нелл могла спокойно отходить от медвежонка. Казалось, она была довольна, что так надежно его пристроила и что он ей больше не докучает.

— Смотрите! — крикнул Роун Хайгенсу, — Фаро Нелл приставила меня нянькой к Наджету.

Хайгенс оглянулся.

— Шлепните его пару раз, и он вернется к матери, — сказал он.

— На кой черт? — рассердился Роун. — Мне это нравится.

Они продолжали идти вперед. Когда наступила ночь, они устроили привал. Боясь, что ночные обитатели Лорена могут слететься на огонь, они не разжигали костра. Но и в темноте было небезопасно, так как “ночные бродяги” с вечера выходили на охоту. Поэтому Хайгенс устроил заграждение из ламп, дававших слабый, сумеречный свет. Поужинав олениной, они легли спать. Однако спали только люди. Медведи чутко дремали и часто просыпались. Семпер неподвижно сидел на сухой ветке, спрятав голову под крыло. Потом как-то неожиданно наступила чудесная утренняя тишина, полная прохлады, и мир вокруг расцвел под лучами солнца, пробивающимися сквозь чащу. Они быстро поднялись и снова тронулись в путь.

Днем они вынуждены были остановиться на два часа, чтобы избавиться от сфиксов, напавших все-таки на след медведей.

— Эх, была бы у нас жидкость, полностью уничтожающая запах, — мечтательно сказал Хайгенс.

— А еще лучше такое средство, запах которого вызывал бы у сфиксов отвращение, — добавил Роун. — Ведь тогда люди смогут безбоязненно передвигаться по всей планете.

— Вроде средства против клопов, — рассмеялся Хайгенс. — Великолепная мысль, Роун, можете гордиться.

Ночью они снова сделали привал и только на третий день добрались до подножия плато, которое издали напоминало горную гряду. Оно оказалось пустынным плоскогорьем. Их удивило, что так высоко над уровнем моря лежала знойная пустыня, в то время как котловина обильно орошалась дождями. Но на следующий день им стало ясно, отчего это происходит. Далеко впереди, на краю плато, они увидели гигантский утес, похожий на нос большого корабля. Хайгенс сразу заметил, что гора лежала на пути всех ветров и разрезала их, как нос корабля режет воду. Несущие влагу воздушные потоки обмывали плато с двух сторон, и поэтому середину его палящие лучи солнца превратили в выжженную пустыню. Целый день ушел на то, чтобы подняться до середины склона. Семпер дважды во время подъема летал над большим скоплением сфиксов, которые бежали параллельно дороге — то с одной, то с другой стороны.

Их было великое множество — от пятидесяти до ста чудовищ в каждой стае. Хайгенс прежде никогда не видел столько сфиксов сразу. Обычно в стае их было не больше дюжины. Хайгенс все время смотрел на маленький экран, отражающий то, что видел Семпер на расстоянии от четырех до пяти миль. Сфиксы длинной вереницей двигались вверх по направлению к плато. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят лазурно-рыжих обитателей ада.

— Я с ужасом думаю о том, что эта свора может напасть на нас, — сказал Хайгенс. — И боюсь, что мы окажемся в незавидном положении.

— Вот здесь бы нам пригодился танк, управляемый роботами, — ответил Роун.

— Да, что-нибудь бронированное, — согласился Хайгенс. — Даже один человек может уцелеть на такой станции, как моя. Но если он убьет сфикса, все пропало. Он будет осажден, и ему придется долго просидеть в своей норе, вдыхая запах дохлого сфикса, пока этот аромат не улетучится. И ни в коем случае нельзя больше убить ни одного зверя, так как иначе придется сидеть в крепости до самой зимы.

Они карабкались по склону, который круто поднимался вверх, под углом примерно в пятьдесят градусов; медведи взбирались очень легко. Хайгенс не спускал глаз с пластинки.

— Ну и дьявольский подъем, — сказал он, отдуваясь, когда они остановились.

Медведи терпеливо ждали, когда люди отдохнут.

— А медведи у вас здорово вышколены, Хайгенс. Я вполне понимаю Семпера, у которого не хватает терпения.

— Не я их вышколил, — ответил Хайгенс, внимательно рассматривая изображение на пластинке. — Это ведь — видоизмененная порода, и все их качества передаются по наследству. Люди на моей родной планете разумно учли психический фактор, когда выводили новую породу. Им нужны были животные, которые могли бы драться, как дьяволы, жить вдали от родных мест, таскать тяжести и дружить с человеком, как собаки. Люди с давних времен делали попытку добиться необходимой степени физического развития у животных, обладающих высокой духовной организацией. Из этого должна была получиться какая-нибудь гигантская собака. На моей планете лет сто тому назад такой опыт решили проделать с медведями. Он оказался удачным. Первого медведя назвали Чемпионом Кодьяка, и он обладал уже всеми качествами, которые вы можете наблюдать у его потомков.

— Но вид у них как у вполне нормальных медведей, — заметил Роун.

— Они абсолютно нормальные. — В голосе Хайгенса появились теплые нотки. — Они ничем не хуже обычного честного пса. Их не нужно обучать, как Семпера. Они сами все схватывают.

Он снова посмотрел на пластинку, на которой появилось отражение верхней части склона.

— Семпер — ученая, но безмозглая птица. Он хорошо тренированный разведчик — и только. А медведи стараются дружить с людьми. Они всегда понимают наше состояние, как собаки. Семпер — слуга, а они помощники и друзья. Обстоятельства вынудили орла служить человеку, а медведи нас любят. Семпер, не задумываясь, бросил бы меня, если бы решил, что может прожить сам. Но он уверен, что может питаться только тем, что ему дают люди. А медведи от меня не уйдут никогда, и я к ним очень привязан. Может быть, за то, что они меня так любят.

— И кто вас дергает за язык, Хайгенс? — сказал Роун. — Ведь я инспектор Колониальной службы. Рано или поздно я все равно должен буду вас арестовать, а вы рассказали мне вещи, по которым я легко смогу установить, кто вас сюда прислал. Мне остается навести справки, на какой планете выращивали видоизмененных медведей и где остались потомки Чемпиона Кодьяка. Теперь я могу узнать, откуда вы прибыли, Хайгенс.

Хайгенс поднял глаза от пластинки, на которой покачивалось крошечное телевизионное изображение.

— Ничего страшного не произошло, — сказал он добродушно. — Там меня тоже считают преступником. Официально признано, что я похитил этих медведей и скрылся с ними. А на моей родине это — самое страшное преступление, которое только может совершить человек. Это даже хуже, чем конокрадство на Земле в старые времена. Такие медведи очень высоко ценятся. Так что и дома я преступник.

Роун внимательно на него посмотрел.

— Вы их украли? — спросил он.

— Между нами? Нет. Но пойдите докажите это, — он подмигнул Роуну и добавил: — Посмотрите. Хотите знать, что видит Семпер на краю плато? Взгляните на пластинку.

Роун поднял глаза наверх — туда, где кружил Семпер. Он уже по опыту знал, что Семпер всегда кричит при виде приближающейся опасности. Вдруг орел метнулся к границе плато. Роун посмотрел на пластинку: она была размером четыре на шесть дюймов, совершенно гладкая и блестящая. Изображение на ней двигалось и поворачивалось, так как телекамера, которую нес орел, тоже все время двигалась. На экране мелькнул крутой горный склон и на нем — черные точки. Это были люди и медведи. Затем появилась вершина плато, и на ней они увидели сфиксов. Около двухсот чудовищ рысцой бежали по направлению к пустынному ложу плато. Они двигались не спеша, совершенно открыто. Аппарат передвинулся, и Роун увидел новую стаю сфиксов. Орел поднялся выше. По краю плато двигались все новые и новые орды.

Они выходили из маленькой ложбины, образовавшейся от выветривания. Плато кишело дьявольскими отродьями. Трудно было представить себе, где они могли находить достаточное количество пищи. Издали они напоминали стада, рассыпавшиеся по пастбищу.

— Я же вам говорил, что они куда-то переселяются, — сказал Хайгенс. — Не думаю, чтобы нам сейчас стоило пересекать плато.

Роун выругался. Он был в боевом настроении.

— Но сигналы все еще доходят! — сказал он, — Кто-то жив в колонии роботов. Разве можем мы ждать, пока кончится переселение?

— Мы ведь не знаем, — сказал Хайгенс, — какие у них условия и смогут и они еще продержаться. Ясно одно: им очень нужна помощь, и мы во что бы то ни стало должны до них добраться. Но в то же время…

Он посмотрел на Сурду Чарли и Ситку, которые терпеливо стояли на склоне, пока люди отдыхали и разговаривали. Ситка ухитрился даже сесть, уцепившись тяжелой лапой за уступ скалы.

Хайгенс махнул рукой, указывая новое направление.

IV

— Пошли! — заторопил он медведей. — В путь! Вперед!

Они шли по склонам, не поднимаясь до верхнего уровня плато, где собрались сфиксы. Это значительно замедлило их продвижение. Им казалось, что они забыли, как ходят по ровной земле. Днем Семпер кружил в воздухе, не отлетая далеко от людей. Когда наступала ночь, он спускался за едой, которую Хайгенс доставал из тюка.

— У медведей осталось совсем мало еды, — сказал однажды Хайгенс. — Но они проявляют благородство по отношению к нам. Вот у Семпера его нет. Он слишком туп для этого. Медведи все понимают лучше, но они любят нас бескорыстно. За это они мне и нравятся.

Как-то раз они расположились на отдых на вершине огромного валуна, торчащего над гористой каменной стеной. На камне едва хватило места для всех. Фаро Нелл заволновалась и стала толкать Наджета в самый безопасный уголок около горного склона. Она готова была столкнуть с камня людей, чтобы устроить медвежонка. Но вдруг Наджет заскулил и стал проситься к Роуну. И, когда Роун подошел, чтобы его успокоить, медведица, довольная, отодвинулась и зарычала на Ситку и Сурду. Они потеснились и пропустили ее к самому краю скалы.

Это был невеселый привал. Все были голодны. Иногда они находили маленькие ручейки, которые текли вниз по склону. Медведи пили, а люди наполняли фляги. Уже третью ночь не было никакой дичи. Хайгенс ничего не предпринимал, чтобы достать еду для себя и Роуна. Роун молчал. Он тоже начал ощущать то особое духовное родство между медведями и людьми, которое делало медведей не рабами, а чем-то большим.

— Мне кажется, — сказал он мрачно, — что если сфиксы не охотятся, то где-то должна быть дичь. По-моему, они ни на что не обращают внимания, раз идут шеренгой.

Хайгенс задумался. Роун был прав. Обычно во время боя сфиксы выстраивались цепью, чтобы в любую минуту окружить жертву, если она сделает попытку к бегству. Если противник сопротивлялся, они нападали с флангов. На этот раз они поднимались в гору, выстроившись колонной, один за другим, видимо следуя по привычному пути. Ветер дул со склонов, и запах медведей, очевидно, доходил до сфиксов. Но они не сворачивали с намеченного пути. Длинная вереница сине-рыжих дьяволов упорно лезла вверх. Трудно было представить себе, что это были обычные плотоядные, делящиеся на самцов и самок и откладывающие яйца, как все пресмыкающиеся на других планетах.

— По этой дороге прошли тысячи сфиксов. По-моему, они идут уже несколько дней или даже недель. На пластинке мы видели не менее десяти тысяч. Пересчитать их невозможно. Первые партии, наверное, сожрали все, что нашли, а остальные…

Роун запротестовал.

— Не может быть в одном месте такого количества плотоядных. Я знаю, что их здесь несметное множество, и тем не менее это невозможно.

— Ведь им не нужны калории для поддержания температуры тела, — сказал Хайгенс. — Да и вообще многие животные могут долгое время обходиться без пищи. Даже медведи погружаются в зимнюю спячку.

Он начал устанавливать в темноте приемник. Роун не понимал, для чего он это делает. Передатчик был на другой стороне плато, кишевшего самыми свирепыми и опасными из всех обитателей Лорена Второго. Всякая попытка пересечь плато равнялась самоубийству.

Хайгенс настроил приемник. Послышался треск. Затем сигнал. Три точки, три тире, три точки. Три точки, три тире, три точки. Снова и снова. И так без конца. Хайгенс включил приемник.

— Почему мы не ответили на их сигналы, перед тем как уйти со станции? — спросил Роун. — Ведь их следовало подбодрить.

— У них наверняка нет приемники. Они знают, что многие месяцы не получат ответа. Едва ли они слушают все время, если живут в туннеле шахты. Они, наверно, иногда пробуют выбраться наверх, чтобы достать какую-нибудь пищу, — и только. Не думаю, что у них есть время и силы делать сложные аппараты и реле.

Роун молча слушал. Затем сказал:

— Мы должны раздобыть еду для медведей. Наджет ведь совсем недавно бросил сосать. Он голоден.

— Да, нужно попытаться, — согласился Хайгенс. — Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется, что сфиксов становится меньше, чем вчера или позавчера. Когда мы будем уже за пределами их обычных маршрутов, мы снова поищем чего-нибудь вроде “ночного бродяги”. Но боюсь, что они уничтожили все живое на своем пути.

Оказалось, однако, что он был не совсем прав. Ночью Хайгенса разбудило рычание медведей. В темноте слышались слабые удары. Легкий, как перышко, порыв ветра коснулся его лица. Он включил фонарь, висевший у него на поясе. Беловатая дымка, которой было окутано все вокруг, вдруг растаяла. Что-то метнулось в сторону. Затем Хайгенс увидел звезды и обрыв, на краю которого они устроили лагерь. Несколько белых существ бросились к нему. Ситка Пит зарычал во всю мощь своей огромной глотки. Потом послышался бас Фаро Нелл. Она вдруг высоко подпрыгнула и что-то схватила. Свет погас прежде, чем Хайгенс понял, что произошло. Он сказал только:

— Не стреляйте, Роун.

Они прислушивались. В темноте слышались хруст и чавканье. Затем снова стало тихо.

— Смотрите! — прошептал Хайгенс. Роун зажег свой фонарь. Какое-то странное существо цвета человеческой кожи, покачиваясь, приближалось к нему. За ним еще и еще. Четыре, пять, десять, двадцать. Огромная мохнатая лапа появилась в освещенном круге и выхватила из него летающее “привидение”. Затем вторая огромная лапа. Хайгенс поднял фонарь. Три огромных медведя, стоя на задних лапах, смотрели на странных ночных гостей, которые дрожали, зачарованные колдовским притяжением лампы. Они вращались с бешеной скоростью, и поэтому невозможно было рассмотреть их подробнее. Это были отвратительные ночные животные, напоминающие ощипанных обезьян.

Медведи не рычали. Они спокойно, с удивительным знанием дела доставали “обезьян” и отправляли их в пасть. У ног каждого уже образовались маленькие холмики из костей. Вдруг все исчезло. Хайгенс потушил фонарь. Медведи деловито жевали в темноте.

— Это — кровопийцы, — спокойно сказал Хайгенс. — Они высасывают кровь у жертвы, как вампиры, причем ухитряются не будить ее. — А когда жертва уже мертва, вся братия съедает труп. Но у медведей густая шерсть и они просыпаются от малейшего прикосновения. Кроме того, они всеядны. Они едят все, за исключением сфиксов. Я уверен, что эти ночные гости пришли позавтракать. Но обратно они уже не уйдут. Они сами оказались лакомым блюдом для медведей.

Роун вскрикнул. Он включил маленький фонарь и увидел, что вся рука у него в крови. Хайгенс вынул из кармана перевязочный пакет, смазал и забинтовал ранку. Только сейчас Роун заметил, что Наджет что-то жует. Когда зажгли яркий свет, медвежонок уже все проглотил. Это он поймал и съел вампира, который присосался к Роуну. К счастью, ранка оказалась пустяковой.

Утром они снова двинулись вдоль крутого откоса плато. Роун долго не мог успокоиться.

— Роботы не справились бы с этими вампирами, — сказал он наконец.

— Да, можно было бы сконструировать специального робота, который следил бы за ними, но есть их вам пришлось бы самому. Что касается меня, то я предпочитаю, чтобы это делали медведи, — ответил Хайгенс.

Он шел впереди. Здесь не нужно было сохранять строй, необходимый для путешествия по лесу. Медведи легко брали крутые подъемы, так как толстые подушки на лапах помогали им удерживаться на скользких скалах. Но Хайгенс и Роун с трудом волочили ноги. Дважды Хайгенс останавливался и в бинокль осматривал местность у подножия гор. Высокий пик, торчащий, как нос корабля, на краю плато, заметно приблизился. В полдень они увидели его над горизонтом, в пятнадцати милях от места их стоянки. Это был их последний привал.

— Проход свободен. Сфиксов внизу больше нет, — сказал весело Хайгенс. — И даже на склонах не видно. Теперь нам нужно воспользоваться тем, что одна стая прошла, а другая еще не появилась. Мне кажется, что мы пересекли путь их миграции. Поглядим, что там у Семпера.

Он подал знак орлу. Тот сразу же поднялся в воздух. Хайгенс стал смотреть на пластинку. Через несколько мин нут Семпер летел над краем плато. Там уже была растительность, затем земля на пластинке быстро завертелась, и они увидели пятна кустарника. Семпер поднялся еще выше. На экране появилась пустыня, лежащая в середине плато. Сфиксов нигде не было. Только один раз, когда орел резко накренился и аппарат запечатлел плато во всю длину, Хайгенс увидел сине-рыжие точки. Мелькнули какие-то темные пятна, похожие на сгрудившееся стадо. Это были не сфиксы, так как они никогда не собирались в такие стада.

— Лезем прямо наверх, — сказал Хайгенс. Он был чем-то очень доволен. — Мы здесь пересечем плато. Думаю, что по дороге к вашей колонии мы узнаем кое-что интересное.

Он сделал знак медведям, и те послушно стали карабкаться в гору.

Через несколько часов, незадолго до захода солнца, они достигли вершины, и здесь они увидели дичь. Правда, не очень много, но все же это была настоящая дичь на зеленой, покрытой травой и кустарником окраине пустыни. Хайгенс подстрелил какое-то животное, которое явно не было жителем пустыни.

К ночи стало холодно. Температура здесь была значительно ниже, чем на склонах. Воздух был очень разреженный. Роун вдруг сообразил в чем дело. В “носовой” части горы воздух был совершенно неподвижен. Там не было ни единого облачка. Тепло, исходившее от земли, попадало в пустое пространство. Ночью, по-видимому, там было дьявольски холодно. Он сказал об этом Хайгенсу.

— Да, и очень жарко днем, — ответил тот. — Там, где воздух разрежен, солнце сильно палит, а в горах всегда ветер. Днем земля здесь накаляется, как на планете, лишенной атмосферы. В полдень здесь, должно быть, не меньше ста сорока — ста пятидесяти градусов, а ночью очень холодно.

Вскоре они убедились в этом. Еще до наступления ночи Хайгенс разжег костер. Температура упала ниже нуля, и можно было спокойно спать, не опасаясь ночных гостей. К утру люди совершенно закоченели, но медведи спокойно храпели, и когда Хайгенс поднял их, бодро двигались вперед. Казалось, они наслаждались утренним морозом. Ситка и Сурду развеселились и начали бороться, награждая друг друга тумаками, которые могли бы размозжить человеку голову. Наджет так внимательно следил за ними, что от возбуждения даже чихнул. Во взгляде Фаро Нелл мелькнуло чисто женское осуждение.

Они пошли дальше. Семпер стал каким-то вялым. После каждого полета он отдыхал на тюке, что лежал на спине Ситки. Он сидел на самом верху и оттуда обозревал ландшафт, который все время менялся. Зеленые заросли перешли в унылую пустыню. Семпер сидел с важным видом и упорно не желал летать. Парящие птицы не любят летать, когда нет ветра, который создает воздушные потоки, облегчающие движение.

Хайгенс показал Роуну на увеличенном стереоснимке маршрут, по которому они шли, и место, откуда подавались сигналы бедствия.

— Вы все это мне объясняете, на случай если с вами что-нибудь произойдет? — спросил Роун. — Может быть, это и имеет смысл, но как я смогу помочь тем людям, даже если доберусь до них?

— Вам смогут пригодиться ваши познания о сфиксах, — ответил Хайгенс, — и медведи будут вам хорошими помощниками. На станции я оставил записку. Всякий, кто приземлится на посадочном поле — ведь сигнальные огни включены, — найдет указания, как добраться до нас.

Роун брел рядом с Хайгенсом, с трудом поспевая за ним. Узкая зеленая полоса осталась позади, и они шагали по мелкому песку.

— Послушайте! — сказал Роун. — Меня интересует одна вещь. Вы сказали, что вас считают похитителем медведей на вашей родной планете, и вы сами сознались, что это — ложь, которую вы придумали, чтобы спасти своих друзей от преследования Колониальной службы. Сейчас вы каждую минуту рискуете жизнью. Вы пошли на большой риск, оставив меня в живых. Теперь вы рискуете еще больше, отправляясь на поиски людей, которые смогут подтвердить, что вы преступник. Для чего вы все это делаете?

Хайгенс усмехнулся.

— Потому что я не люблю роботов. Мне противно думать о том, что они командуют людьми.

— Ну и что из этого следует? — нетерпеливо спросил Роун. — Не понимаю, почему ваша неприязнь к роботам могла толкнуть вас на преступление. Тем более что это неправда. Люди не подчиняются роботам.

— Нет, подчиняются, — упрямо повторил Хайгенс. — Я, конечно, человек с причудами, но я счастлив, что могу жить на этой планете по-человечески: ходить куда хочу и делать все, что мне нравится. Медведи — мои друзья и помощники. Скажите честно, Роун, если бы попытка создать здесь колонию роботов не потерпела неудачу, разве люди могли бы жить здесь так, как им хочется? Едва ли. Они бы строили свою жизнь под диктовку роботов. Они вынуждены были бы вечно находиться за заборами, которые построили роботы; они всегда ели бы только то, что им приготовят роботы. Человек не может даже подвинуть кровать поближе к окну, потому что роботы, занимающиеся домашней работой, перестанут действовать. Роботы хорошо обслуживают людей, как им и положено это делать, но за это людям больше ничего не остается, как служить роботам!

Роун покачал головой.

— Ну что ж! Пока люди пользуются услугами роботов, они должны довольствоваться тем, что роботы могут им дать. А если вы не хотите принимать их услуги…

— Я хочу решать сам, а не ограничиваться тем, что мне предлагают, — возразил Хайгенс. — На моей родной планете мы почти добились этого с помощью оружия и собак. Потом мы начали приручать медведей, которые частично избавили нас от услуг роботов. Но сейчас, когда появилась угроза перенаселения, когда не хватает места даже для людей, не то что для медведей и собак, человек все больше и больше попадает во власть роботов. Он вынужден пользоваться тем, что ему может дать цивилизация роботов. Чем больше мы зависим от них, тем больше ограничен наш выбор. Мы не хотим, чтобы наши дети зависели от этих машин и страдали из-за того, что роботы не могут обеспечить их всем необходимым. Мы хотим, чтобы они выросли полноценными мужчинами и женщинами, а не проклятыми автоматами, у которых в жизни одна цель — управлять роботами и постоянный страх, что без роботов они не смогут существовать. Вы считаете, что все это не похоже на подчинение роботам?

— Ваши доводы чисто субъективны, — не соглашался Роун. — Не все же чувствуют так, как вы.

— А я чувствую именно так, — сказал Хайгенс. — И не только я. Наша галактика велика, и в ней много неожиданного. Можно с уверенностью сказать, что роботы — и человек, который зависит от них, — совершенно не подготовлены к столкновению с непредвиденными обстоятельствами и им не под силу будет справиться с ними. Нам еще понадобятся люди, которые смогут преодолеть любые препятствия. На моей планете многие просили разрешить им колонизацию Лорена Второго. Нам было отказано. Считалось, что это слишком опасно. Но люди, если они настоящие люди, могут освоить любую планету. Я поселился здесь для того, чтобы изучить условия местной жизни. Особенно меня интересуют сфиксы. Еще раз добиваться разрешения мы собирались уже после того, как у нас будут доказательства, что можно справиться даже с этими чудовищами. Я уже добился кое-каких успехов, а в это самое время Колониальная служба дала разрешение на создание колонии роботов. Где же эта колония?

Роун не сдавался:

— Вы выбрали неверный путь, Хайгенс. То, что вы делаете, незаконно. Ваш исследовательский пыл, конечно, не может не вызывать восхищения, но, к сожалению, он направлен не туда, куда нужно. Я хорошо понимаю, что именно такие пионеры, как вы, впервые покинули Землю и отправились к звездам. Однако…

Сурду вдруг встал на задние лапы и стал принюхиваться. Хайгенс придвинул к себе ружье, а Роун даже снял предохранитель, но тревога оказалась ложной. Все было тихо.

— Собственно говоря, — продолжал Роун раздраженно, — вы говорите о свободе и равенстве, то есть о вещах, которые многие считают областью политики. Вы утверждаете, что это больше, чем политика. Принципиально я с вами согласен, но у вас все это звучит как какой-то религиозный выверт.

— Самоуважение, — поправил его Хайгенс.

— Может быть, вы…

Фаро Нелл зарычала и носом подтолкнула Наджета поближе к Роуну. После этого она рысцой пустилась бежать туда, где уже были Ситка и Сурду. Медведи выстроились лицом к широкой части плато, где раньше проходили сфиксы.

Хайгенс, приставив ладонь к глазам, стал вглядываться в том направлении, куда смотрели медведи.

— Они что-то учуяли! — сказал он тихо. — Но, к счастью, нет ветра. Впереди какой-то холмик. Пошли туда, Роун.

Он побежал вперед. Роун с Наджетом последовали за ним. Они быстро взобрались на невысокий, поросший кривыми колючими кустами холмик, который на пять-шесть футов торчал из окружающего песка. Хайгенс в бинокль оглядел местность.

— Один сфикс, — бросил он. — Всего один. Это так же странно, как огромные стаи в сотни тысяч голов, которые мы видели.

Он смочил палец слюной, поднял его и сказал:

— Ни малейшего ветерка.

Потом снова приложил к глазам бинокль.

— Сфикс не подозревает о том, что мы здесь, он удаляется, и больше ни одного не видно. — Хайгенс стоял в нерешительности, кусая губы.

— Послушайте, Роун, — сказал он наконец, — мне бы хотелось убить этого сфикса, чтобы выяснить одну вещь, и половина шансов за то, что удастся сделать очень важное открытие. Придется туда бежать. Эх, если бы я оказался прав! — Он взглянул на часы. — Однако нельзя терять времени. Все должно быть сделано очень быстро. Я хочу добраться туда верхом на Фаро Нелл. Ситка и Сурду без меня здесь не останутся. Но Наджет не может так быстро бегать. Вы не побудете с ним, Роун?

У Роуна перехватило дыхание. Но он спокойно сказал:

— Вы ведь всегда хорошо знаете, что вам следует делать, Хайгенс.

— Смотрите в оба. Если вы что-нибудь увидите, пусть даже вдалеке, мы моментально вернемся. Не ждите, пока опасность будет близко, стреляйте сразу.

Роун кивнул. Ему было трудно говорить. Хайгенс подошел к приготовившимся к бою медведям, взобрался на спину Фаро Нелл и крепко ухватился руками за густую шерсть.

— Ну, пошли! — крикнул он. — Вперед!

Три медведя понеслись с бешеной скоростью. Хайгенс трясся на спине у Фаро Нелл. Неожиданный поход поднял Семпера с места. Он изо всей силы захлопал крыльями и взлетел вверх, а затем неохотно последовал за медведями, летя над самой головой Хайгенса.

Дальнейшие события разворачивались очень быстро. Кодьякский медведь, когда это необходимо, может бегать со скоростью лошади. Медведи мгновенно одолели расстояние в пятьсот метров, отделявшее их от сине-рыжего гада. Сфикс встретил их рычанием; Хайгенс выстрелил, не слезая со спины Фаро Нелл. Выстрел и взрыв пули слились в один звук. Огромное рогатое чудовище подпрыгнуло и испустило дух.

Хайгенс соскочил с медведицы и стал что-то делать на земле, где лежал мертвый сфикс. Семпер, описывавший до этого круги в воздухе, сел возле них. Склонив набок голову, он наблюдал за Хайгенсом.

Роун, не отрываясь, тоже следил за движениями Хайгенса. Ситка и Сурду безучастно бродили вокруг, в то время как Фаро Нелл с любопытством смотрела на хозяина, который производил какую-то непонятную операцию над трупом сфикса. На холме тихо скулил Наджет. Роун потрепал его по голове. Наджет заскулил еще громче. Роун видел, как Хайгенс выпрямился и шагнул к Фаро Нелл. Затем он влез на нее. Ситка повернул голову и стал смотреть в ту сторону, где стоял Роун. Казалось, он почуял что-то подозрительное. Затем отряд двинулся обратно к холму. Семпер бешено хлопал крыльями и кричал, хотя воздух был совершенно неподвижен. Затем он спустился на плечо Хайгенса и вцепился в него когтями.

Вдруг Наджет истерически взвыл и прижался к Роуну, как щенок, который в минуту опасности ищет защиты у матери. Роун упал и увлек за собой медвежонка. Он увидел, как мелькнула чешуйчатая шкура. Воздух огласился пронзительным визгом сфикса, который сделал гигантский прыжок по направлению к Роуну. Но зверь не рассчитал и прыгнул слишком далеко.

Роун еще не успел осознать, что произошло и что означает этот дьявольский визг, как Ситка и Сурду уже летели обратно со скоростью ракеты. Фаро Нелл громко завыла, и мохнатый младенец, спотыкаясь, со всех ног бросился к матери. Роун поднялся на ноги и схватился за ружье. Сфикс был совсем близко. Пригнувшись, он пристально наблюдал за удирающим медвежонком, готовясь его преследовать. Роун пришел в ярость и ударил сфикса прикладом. Сфикс завертелся и сбил Роуна с ног. Трудно не упасть, когда адское чудовище весом в восемьсот фунтов со всей силой ударяет вам в грудь. Но в эту минуту появился Ситка Пит. Он встал на задние лапы и с громовым рычанием, как древний герой, вызывающий врага на битву, двинулся на сфикса. Подоспел Хайгенс. Он не мог стрелять, пока Роун был так близко от чудовища. Фаро Нелл мотала головой и рычала, раздираемая двумя желаниями: успокоить Наджета и разорвать обидчика, осмелившегося напасть на ее чадо.

Сидя на спине у Фаро Нелл с Семпером, судорожно цепляющимся за его плечо, Хайгенс беспомощно смотрел, как сфикс бросался и плевал на Ситку. Стоило ему только протянуть лапу, и от Роуна ничего бы не осталось.

V

Они поспешили прочь от этого места, хотя Ситку нелегко было оторвать от его жертвы. Он зажал ее в зубах и пытался со всего размаху ударить о землю. Казалось, он был вдвойне разъярен из-за того, что сфикс осмелился обидеть человека, с которым все кодьякские медведи состояли в духовном родстве. Но Роун получил только легкие царапины. Он смешно подпрыгивал и, не переставая, ругался. Хайгенс подсадил его на спину Сурду и велел крепко держаться. Но Роун сердито запротестовал:

— Черт возьми, Хайгенс, у Ситки глубокие раны. Эти ужасные когти могут быть ядовитыми.

Но Хайгенс в ответ только прикрикнул на медведей, и они продолжали свой путь. Не прошли и двух миль, как Наджет отчаянно завизжал от усталости. Фаро Нелл решительно остановилась и стала его вылизывать.

— Мы можем передохнуть, — сказал Хайгенс. — Сейчас нет ветра, и все эти твари находятся на плато. Может быть, они чем-нибудь очень заняты и даже ослабили бдительность. Однако… — он соскользнул на землю и вытащил вату и банку с антисептической жидкостью.

— Сначала Ситку, — сказал Роун. — Я могу потерпеть.

Хайгенс промыл раны огромного медведя. Они оказались неопасными. Ситка был испытанным бойцом. Затем Хайгенс смазал все царапины на груди Роуна. Жидкость пахла озоном и жгла так сильно, что у Роуна захватило дух, но он мужественно терпел и только сказал:

— Я сам виноват, Хайгенс. Я следил за вами, вместо того чтобы смотреть по сторонам. Я не мог понять, что вы делали.

— Я делал вскрытие, — ответил Хайгенс. — К счастью, сфикс, как я и думал, оказался самкой. Она собиралась откладывать яйца. Теперь я наконец знаю, куда они двигаются и почему они здесь охотятся. — Он наложил пластырь на грудь Роуна, и вскоре они снова двинулись на восток, оставив позади мертвых сфиксов.

Семпер летал над ними и хлопаньем крыльев выражал свое возмущение тем, что ему не разрешили ехать на спине у Ситки.

— Я уже вскрывал их и раньше, — сказал Хайгенс. — О них ведь почти ничего не известно. А нужно выяснить очень многое, чтобы люди когда-нибудь смогли здесь жить.

— С медведями? — спросил насмешливо Роун.

— Да, конечно, — ответил Хайгенс. — Дело в том, что сфиксы приходят сюда, в пустыню, размножаться. Они здесь спариваются и откладывают на солнце яйца. Это — их заветное место. Ведь тюлени всегда возвращаются в одно и то же место для спаривания. Их самки в это время неделями голодают. Лососи возвращаются для размножения в родные реки. Они тоже голодают и в конце концов погибают. Угри проплывают не одну сотню миль до Саргассова моря, чтобы вывести потомство и погибнуть. К несчастью, сфиксы при этом не умирают, но совершенно очевидно, что у них тоже есть унаследованное еще от предков место размножения и они приходят сюда на плато класть яйца.

Роун продолжал идти. Он был зол на себя за то, что забыл об элементарной осторожности. Он чувствовал себя слишком спокойно, эту невнимательность выработала у людей цивилизация, созданная роботами. Он ничего не заметил, даже когда медвежонок почувствовал опасность.

— А теперь, — сказал Хайгенс, — мне не мешало бы иметь оборудование, которое было у ваших роботов. При помощи техники, я уверен, мы сделаем первые шаги к освоению этой планеты и созданию на ней нормальных условий жизни.

— При помощи чего? — удивленно переспросил Роун.

— Техники, — нетерпеливо ответил Хайгенс. — Мы найдем в колонии много машин. Роботы оказались беспомощными потому, что они не могли активно бороться со сфиксами. Они и впредь будут вести себя не лучше. Но, если убрать роботов, машины вполне пригодны. Они ведь не чувствительны к смене температур.

Роун шел молча.

— Вот уж не думал, что вам понадобятся машины, сделанные руками роботов, — наконец сказал он.

Хайгенс обернулся.

— А что в этом ужасного? — спросил он. — Я не против того, чтобы люди заставляли машины выполнять свои желания, и роботы, когда они используются по назначению, не так уж плохи, но есть вещи, с которыми роботам не справиться. Здесь нам будут нужны огнеметы и стерилизаторы почвы, которые выжигают все вокруг и уничтожают семена ядовитых растений. Этим могут управлять только люди. Мы сюда еще вернемся, Роун, и уничтожим этот дьявольский посев, и если каждый год мы будем стерилизовать почву, то со временем совсем сотрем этих сфиксов с лица планеты. Я уверен, что у них есть другие места для откладывания яиц. Мы все их отыщем и превратим Лорен в планету, где люди смогут жить по-человечески.

— Если вы уничтожите сфиксов, то тем самым обезвредите планету для роботов, — язвительно заметил Роун.

Хайгенс рассмеялся.

— Вы видели только одного “ночного бродягу”, — сказал он. — А вы забыли об обитателях горных склонов? Они вполне в состоянии выпустить из вас кровь, а потом устроить пиршество над вашим трупом. Сознайтесь, Роун, могли бы вы отправиться в путешествие с роботом в качестве телохранителя? Сомневаюсь. Люди не смогут жить на этой планете, если защита их будет зависеть от роботов. Вы еще вспомните мои слова!

Только через десять дней они нашли колонию. За это время им пришлось выдержать не одну схватку со сфиксами. Они убили также нескольких животных, которых привыкли называть оленями.

Обнаружив колонию, они прежде всего отправились на поиски оставшихся в живых. Их было трое, заросших и израненных. Когда рухнул электрический забор, двое из них находились под землей в туннеле, где они устанавливали новый пульт управления роботами. Третий надзирал за рудными разработками. Обеспокоенные тем, что прервана связь с колонией, они направились туда в бронированной машине. У них не было с собой оружия, и только это спасло им жизнь. На территории колонии они нашли невероятное количество беснующихся сфиксов. Звери почуяли людей, но не могли пробить броню.

Колонисты прекратили добычу руды и решили использовать для борьбы со сфиксами роботов, управляемых на расстоянии. Но роботы не могли справиться с незнакомым заданием. Несчастные смастерили маленькие ручные гранаты и наполнили их горящим ракетным топливом. Несколько сфиксов, визжа, убежали прочь с обожженной шкурой, но гранаты не могли убить ни одного сфикса, а хуже всего оказалось то, что на их изготовление ушел почти весь запас горючего. В конце концов колонисты забаррикадировались в туннеле. Остатки топлива были им необходимы для устройства сигнализации. Они решили хранить их до того, когда прилетит корабль с очередной партией колонистов. Они были заключены в шахте, как в тюрьме. Строго распределив запасы еды, они терпеливо ждали помощи, почти утратив всякую надежду. С ненавистью созерцали они неподвижные фигуры роботов, которые из-за отсутствия топлива не могли выполнять даже ту единственную работу, на которую были способны.

Увидев Хайгенса и Роуна, они заплакали. Роботы и все с ними связанное вызывали у них едва ли не большее отвращение, чем сфиксы. Хайгенс дал им оружие, которое достал из мешка, и они двинулись к мертвой колонии. По дороге они убили еще шестнадцать сфиксов, а на расчищенной роботами площадке, уже заросшей травой, они обнаружили еще четырех. Останки несчастных колонистов были разбросаны по всей территории. Они нашли небольшие запасы пищи. Сфиксы уничтожили почти все пластикатовые пакеты со стерилизованными продуктами, но не тронули металлических ящиков.

Топливо, к счастью, было цело. Повсюду стояли сверкающие металлом роботы, которые, казалось, готовы были в любую минуту приступить к работе. Но они были неподвижны, и вокруг них уже поднималась молодая поросль. Люди даже не посмотрели на них. Переоборудовав огнеметательные машины так, чтобы ими можно было управлять без помощи роботов, они наполнили их доверху горючим, затем отыскали и привели в порядок гигантский стерилизатор, специально сконструированный для уничтожения растений. Закончив подготовку, они направились к плато.

За несколько дней колонисты совсем избаловали Наджета. Им было дорого все, что хотя бы в будущем смогло обратиться против сфиксов, и поэтому они все время кормили и ласкали его.

По следам сфиксов они добрались до вершины плато. Семпер помогал им выслеживать чудовищ. Всякий раз сфиксы с визгом и воем нападали на отряд. Медведи ловко отражали их атаки, а в это время Хайгенс и Роун пускали в ход новые орудия. Стерилизатор оказался пригодным не только для уничтожения яиц. Его диатермические лучи безошибочно попадали в цель. В руках человека машина превратилась в грозное оружие. Ни один робот не сообразил бы, когда и против какого врага можно его использовать.

Груды опаленных трупов привлекали сфиксов со всего плато, даже когда не было ветра. Они приходили повыть над мертвыми сородичами. Колонисты расположили орудия вокруг скопища мертвых исчадий ада и потоками огня встречали вновь пришедших. По расчетам Хайгенса, они уничтожили большую часть сфиксов в этом районе пустыни. Немало их, очевидно, оставалось еще в других местах, но на очищенной территории можно было спокойно жить, не опасаясь новых нашествий, так как лучи стерилизатора проникали через толстый слой песка и навсегда обезвреживали смертоносные яйца. К тому времени, как были закончены работы, Хайгенс и Роун устроили на краю плато лагерь и поселились там с медведями, предоставив колонистам самим отомстить за убитых товарищей.

Однажды вечером Хайгенс прикрикнул на Наджета, обнюхивавшего мясо, которое жарилось на вертеле над костром. Наджет жалобно заскулил и отправился искать защиты у Роуна.

— Хайгенс, — с усилием начал Роун, — пора нам поговорить о делах. Я инспектор Колониальной службы, а вы человек, нарушивший закон. Мой долг — арестовать вас.

Хайгенс посмотрел на него с любопытством.

— Вы предлагаете мне отступное, если я выдам своих сообщников? — спросил он тихо. — Или мне нужно доказывать, что я не обязан давать показания против своей совести?

— Оставьте этот тон, Хайгенс, — раздраженно сказал Роун. — Всю жизнь я был честным человеком, но больше я не верю, что роботы пригодны для всех условий. Здесь не место для них. Все было неверно с самого начала. Сфиксы уничтожили колонию потому, что роботы не смогли с ними справиться. Здесь должны жить только люди и медведи. В противном случае людям придется проводить всю жизнь за сфиксонепроницаемыми заборами и довольствоваться тем, что будут производить роботы. А здесь очень много интересного, и люди всего этого будут лишены. Мне кажется, что жить на таких планетах, как Лорен Второй, в полной зависимости от роботов — значит проявлять неуважение к себе.

— Надеюсь, вы не становитесь религиозным? — сухо спросил Хайгенс. — Вы прежде пользовались этим термином для определения самоуважения.

Семпер вскрикнул от негодования, так как Ситка чуть не наступил на него, подойдя к огню. Медведь втягивал в себя ароматный запах мяса. Хайгенс прикрикнул на него, и он снова уселся, не сводя глаз с куска мяса и все время облизываясь.

— Вы так и не дали мне закончить, — сердито сказал Роун. — Я инспектор Колониальной службы, и в мои обязанности входит проверка того, что сделано на планете до высадки основной партии колонистов. Первым делом я должен составить подробный отчет о колонии роботов, для обследования которой сюда прибыл. Колония фактически уничтожена, и, как я теперь понимаю, это не случайность: колония не могла здесь удержаться.

Хайгенс усмехнулся. Надвигалась ночь. Он перевернул вертел.

— В случае необходимости колонисты имеют право обратиться за помощью к любому проходящему мимо кораблю. Естественно, что… Я всегда был честным человеком, Хайгенс, и я напишу в отчете, что колония оказалась нежизнеспособной и была уничтожена. Все погибли, за исключением трех человек, которые спрятались и подавали сигналы о бедствии. Ведь все именно так и было. Вы сами это знаете.

— Продолжайте, — насмешливо сказал Хайгенс.

Роун снова начинал сердиться.

— И совершенно случайно, случайно — заметьте это — корабль, на борту которого находились вы, Ситка, Сурду, Фаро Нелл и, конечно, Наджет и Семпер, уловили сигналы о бедствии. Вы приземлились, чтобы помочь колонистам. Так все и было, и ваше пребывание здесь вполне законно. Ведь незаконным во всем этом деле было только то, что вы оказались здесь в тот момент, когда понадобилась ваша помощь. Но мы сделали вид, что вас здесь не было.

Хайгенс повернул голову и стал всматриваться в сгущающийся мрак. Затем он спокойно произнес:

— Я бы не поверил этой истории, если бы мне ее рассказали. А вы думаете, что в Колониальной службе поверят?

— Они не дураки, — резко ответил Роун. — Конечно, они не поверят. Но, когда они прочтут в моем отчете, что в результате многих невероятных событий установлена реальная возможность заселения этой планеты, они посмотрят на это дело иначе. Я им докажу, что колония роботов без людей на Лорене Втором — чистейшая ерунда и что только люди — с помощью медведей — могут сделать планету пригодной для высадки нескольких сот колонистов в год. И когда это станет реальным…

Тень Хайгенса как-то странно закачалась. Сидящий недалеко от костра Сурду с надеждой нюхал воздух. На яркий свет уже слетелись “ночные бродяги”; медведи легко сбивали их лапами и потом с аппетитом съедали.

— Мое мнение кое-что значит, — продолжал Роун. — К тому же в отчете будет слишком много заманчивых предложений. Организаторы колонии роботов вынуждены будут согласиться со мной, иначе они прогорят. А ваши друзья их поддержат.

Хайгенс трясся от смеха.

— Вы низкий лжец, Роун, — наконец сказал он. — Ведь очень неразумно и непредусмотрительно с вашей стороны пятнать свою безупречную репутацию только для того, чтобы выручить меня из беды. Вы ведете себя не как разумное животное, Роун. Но я знал, что из вас не выйдет разумного животного, когда наступит трудный момент

Роун смутился.

— Но ведь это — единственный выход из создавшегося положения, и, по-моему, он вполне приемлем.

— Я принимаю его, — сказал, улыбаясь, Хайгенс, — с благодарностью, так как это даст возможность нескольким поколениям людей жить по-человечески на этой планете. Если хотите знать правду, то я принимаю его еще и потому, что это спасет Сурду, Ситку, Нелл и Наджета, которых я незаконно привез сюда.

Что-то мягкое ткнулось в колени Роуна. Медвежонок толкал его, чтобы поближе придвинуться к лакомому куску. Наконец ему удалось протиснуться к огню. От дружеского толчка Роун покатился по земле, но Наджет ничего не замечал. Он упоенно вдыхал запах мяса.

— Шлепните его как следует, — посоветовал Хайгенс. — Он сразу уберется.

— Ни за что, — возмутился Роун, не двигаясь с места, — ни за что! Он мой друг!

Генри Бим Пайпер

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ЯЗЫК

Марта Дейн остановилась и посмотрела на медно-красное небо. Пока она была внутри здания, ветер переменился. Песчаный ураган, который раньше дул с пустынных нагорий на восток, теперь бушевал над Сиртисом. Солнце, увеличенное туманным ореолом, казалось великолепным красным шаром. Оно было почти такой же величины, как и над Землей.

Сегодня к вечеру осевшие тучи пыли добавят еще слой песка к той массе, под которой вот уже пятьдесят тысяч лет погребен этот город.

Все вокруг покрыто красным лёссом — улицы, площади, открытые участки парка. Под слоем красного песка обвалились и оплыли небольшие постройки. А камни, отлетевшие от высоких зданий уже после того, как рухнула крыша и развалились стены, тоже покрыты красным лессом. В том месте, где стояла Марта, улицы древнего города были на сто — сто пятьдесят футов ниже уровня современной поверхности, и теперь проход, пробитый в стене дома, вел прямо на шестой этаж. Отсюда был хорошо виден лагерь, сооруженный на поросшей кустарником равнине, где некогда располагался морской порт. Теперь на месте океана простиралась впадина Сиртис. Сверкающий металл лагерных построек тоже успел покрыться тонким слоем красной пыли. Затратив много времени и труда, переправив через пятьдесят миллионов миль космического пространства людей, оборудование и продовольствие, археологи в конце концов завершат раскопки этого города. Они используют технику — бульдозеры, экскаваторы, землечерпалки. Иначе здесь ничего не сделаешь. Машины ускорят работу, но они не заменят человеческих рук. Марта вспомнила раскопки Хараппы и Мохенджо-Даро в долине Инда и старательных, терпеливых местных рабочих, простых и неторопливых, как и цивилизация, которую они открывали. Она могла бы перечесть по пальцам случаи, когда кто-либо из ее рабочих повредил в земле ценную находку. Без этих низкооплачиваемых и безропотных туземцев археология не сдвинулась бы с места со времен Винкельмана. Но здесь, на Марсе, не было туземных рабочих. Последний марсианин умер пятьсот столетий назад.

В четырехстах ярдах слева от нее вдруг затрещал, как пулемет, пневматический молоток. Должно быть, Тони Латтимер выбрал наконец здание и приступил к его обследованию.

Марта ослабила ремни кислородной коробки, перекинула через плечо аппарат, подобрала с земли чертежные инструменты, доску и зарисовки и двинулась вниз по дороге. Она обошла нагромождение камней и мимо развалин, торчащих из-под лесса, мимо остовов уже пробитых зданий вышла к заросшей равнине. Лагерь был здесь.

Марта вошла в большую рабочую комнату здания № 1; там было человек десять. С облегчением Марта освободилась от своей кислородной ноши и, закурив сигарету, первую с утра, оглядела присутствующих. Старый Селим фон Олмхорст (наполовину турок, наполовину немец), один из двух ее коллег археологов, сидел в конце длинного стола, напротив стены, и курил большую изогнутую трубку. Он внимательно изучал какую-то записную книжку, в которой явно не хватало страниц. Сахико Коремицу, девушка-офицер Технической службы, низко склонилась над своей работой под ярким светом двух ламп. Пилот, вернувшийся с разведки, докладывал о своем полете. Его слушали полковник Хаберт Пенроуз — начальник Отдела технического снабжения Космической службы и капитан разведки Фильд. Две девушки из Службы сигнализации просматривали текст вчерашней телевизионной хроники, которая передавалась на “Сирано”, лежащий на орбите, удаленной на пять тысяч миль от планеты, а оттуда уже — через Луну на Землю. С ними сидел Сид Чемберлен, транспланетный корреспондент “Ньюс сервис”. Он был штатским, как Марта и Селим, о чем свидетельствовали белая рубашка и синяя безрукавка.

Майор Линдеманн из инженерных войск обсуждал с одним из своих помощников какие-то проекты на чертежной доске. Зачерпнув кружкой теплую воду, чтобы умыться, Марта с надеждой подумала, что было бы неплохо, если бы это оказался план постройки водопровода. Затем, захватив свои записи и зарисовки, она прошла в конец стола, где сидел Селим. Как обычно, по дороге она остановилась около Сахико. Девушка японка занималась реставрацией того, что пятьсот столетий назад было книгой. Толстая бинокулярная лупа прикрывала ее глаза. Черный ремешок почти не выделялся на фоне гладких блестящих волос. Осторожно, по кусочкам, собирала она поврежденную страницу с помощью тончайшей иголочки, вставленной в медную оправку. Выпустив на секунду крошечную, как снежинка, частичку, Сахико подхватывала ее пинцетом и опускала на лист прозрачного пластиката, на котором она восстанавливала страницу. Затем она обрызгивала ее закрепителем из маленького пульверизатора. Следить за ее работой было истинным наслаждением. Движения были точными и изящными, как взмах дирижерской палочки.

— Привет, Марта. Что, уже время коктейля? — спросила Сахико, не поднимая головы. Она боялась, что даже легкое движение может сдуть лежащую перед ней пушистую массу.

— Нет. Еще только пятнадцать тридцать. Я там все закончила. Не знаю, обрадует ли вас эта новость, но книг я больше не нашла.

Сахико сняла лупу и, прикрыв глаза ладонями, откинулась в кресле.

— Да нет. Мне нравится эта работа. Я ее называю микроребусом. Но вот эта книга — просто мучение. Селим нашел ее в раскрытом виде. На ней была навалена какая-то тяжесть. Страницы почти совсем уничтожены.

Затем после некоторого колебания она сказала:

— Но если бы можно было потом что-нибудь прочитать, после того как я закончу… — В голосе прозвучал легкий упрек.

Отвечая ей, Марта почувствовала, что невольно защищается:

— Когда-нибудь сможем. Вспомните, сколько времени понадобилось, чтобы прочитать египетские иероглифы уже после того, как нашли Розеттский камень.

Сахико улыбнулась.

— Да, я знаю. Но был Розеттский камень. А на Марсе такого камня нет. Последнее поколение марсиан вымирало в то время, когда первый кроманьонский пещерный художник рисовал оленей и бизонов, и не было моста, который связал бы две цивилизации. Между ними — пятьдесят тысяч лет и пятьдесят миллионов миль.

— Но мы найдем этот мост. Что-нибудь обязательно даст нам значение нескольких слов, а с их помощью мы докопаемся до смысла других. Вполне вероятно, что мы не сумеем разгадать этот язык, но первые шаги мы сделаем, а в будущем кто-нибудь продолжит нашу работу.

Сахико отняла руки от глаз. Она старалась не смотреть на яркий свет. Затем снова улыбнулась широкой дружеской улыбкой.

— Я верю, что так и будет. Я очень надеюсь. Будет просто замечательно, если вы первая сделаете это открытие, Марта, и мы получим возможность читать то, что писали эти люди. Тогда этот мертвый город вновь оживет, — ее улыбка медленно исчезала. — Но пока, кажется, нет никакой надежды.

— Вы не нашли больше картинок?

Сахико отрицательно покачала головой. Если бы она и нашла их, вряд ли это имело бы большое значение. Они нашли уже сотни картинок с надписями, но так и не могли установить связи между изображением и текстом.

Никто больше не сказал ни слова. Сахико опустила на глаза лупу и склонилась над книгой.

Селим фон Олмхорст оторвался от своих записей и вынул трубку изо рта.

— Все там закончили? — спросил он, выпуская дым.

— Все, как было намечено. — Она положила свои записи и зарисовки на стол.

— Капитан Джиквел уже начал продувать здание сжатым воздухом с пятого этажа вниз. Вход там на шестом этаже. Как только он кончит продувание, будут включены кислородные генераторы. Я очистила ему место для работы.

Фон Олмхорст кивнул головой.

— Там было совсем немного дела, — сказал он. — А вы не знаете, Марта, какое следующее здание выбрал Тони Латтимер?

— Кажется, то высокое, с конической верхушкой. Я слышала, как он там просверливал шпур для взрывателя.

— Ну что ж, надеюсь, что хоть здесь нам повезет и мы что-нибудь найдем.

Марсианские строения, которые они обследовали до сих пор, были нежилыми, и все содержимое их было, по-видимому, вывезено. Вещи, очевидно, растаскивали постепенно, пока здание не было полностью опустошено. В течение столетий, по мере того как город умирал, шел процесс самоуничтожения. Она сказала об этом Селиму.

— Да. И мы всегда с этим сталкиваемся, за исключением, может быть, таких мест, как Помпея. А вы видели хоть один римский город в Италии? Ну, скажем, Минтурны? Сначала жители разобрали одну часть города, чтобы привести в порядок другую, а, после того как они покинули город, пришел новый народ и разрушил до основания то, что еще сохранилось. Даже камни растаскивали для починки дорог, и этот процесс продолжался до тех пор, пока от города не осталось ничего, кроме следов фундамента. Но на сей раз нам повезло. Здесь погибли последние марсиане, и за ними уже никого не было, никакого нашествия варваров. — Он не спеша докуривал трубку. — В ближайшие дни, Марта, я собираюсь взломать одно из зданий и посмотреть, что же там было, когда умер последний из них. Вот тогда мы узнаем историю гибели этой цивилизации.

— Да, но если мы сможем читать их книги, то у нас будет все жизнеописание, а не только некролог. — Она помолчала, не решаясь высказать вслух свои мысли. — В один прекрасный день мы непременно узнаем это, — сказала она наконец и посмотрела на часы. — Я хочу до обеда еще немножко поработать над списками.

На мгновение на лице старого археолога промелькнуло недовольство. Он хотел что-то сказать, затем, видимо, передумал и снова сунул трубку в рот. По выражению его лица Марта поняла, что разговор окончен. Старый археолог размышлял. Он считал, что она напрасно тратит время и силы. То и другое принадлежало экспедиции, и с этой точки зрения он был прав — она понимала; но ведь, в конце концов, должны же быть какие-то пути к дешифровке.

Марта молча повернулась и пошла к своему месту, устроенному в центре стола из упаковочных ящиков.

Фотокопии восстановленных книжных страниц и пачки сделанных ею транскрипций лежали на столе вперемежку с тетрадями, в которые были выписаны слова. Марта села, закурила новую сигарету и взяла верхний листок из пачки еще не изученного материала. Это была фотокопия страницы, напоминающей титульный лист какого-то периодического издания. Марта вспомнила. Она сама нашла эту страницу дня два тому назад в стенном шкафу, в подвале, который только что кончила обследовать. Она внимательно рассматривала снимок. Ей удалось установить, правда еще очень предположительно, марсианскую систему произношения. Длинные вертикальные значки были гласными. Их было всего десять. Не очень много, принимая во внимание то, что существовали, по всей вероятности, отдельные буквы для обозначения долгих и кратких звуков. Двадцать начерченных горизонтально букв были согласными. Вряд ли разработанная ею система произношения точно соответствовала марсианской, однако она выписала несколько тысяч марсианских слов и могла все их произнести. На этом все кончалось. Она могла произносить около трех тысяч слов, но их значение оставалось для нее тайной.

Селим фон Олмхорст считал, что она этого так никогда и не узнает. Так думал и Тони Латтимер и, не стесняясь, говорил об этом; она была уверена, что и Сахико Коремицу держится того же мнения, и временами ей казалось, что они правы.

Буквы на странице, лежащей перед нею, начали вдруг съеживаться и танцевать — тоненькие изящные гласные с толстыми маленькими согласными. Они это проделывали теперь каждую ночь в ее снах. Были и другие сны, когда она читала по-марсиански так же свободно, как и на своем родном языке. Утром она лихорадочно пыталась вспомнить сон, но напрасно.

Марта зажмурилась и отвела глаза от страницы. Когда она снова взглянула на фотографию буквы успокоились и встали на свои места.

Строчка наверху страницы состояла из четырех слов. Они были подчеркнуты снизу и сверху. Было похоже, что так марсиане выделяли заглавие.

— Мастхар норвод Тадавас Сорнхульва, — прочитала Марта про себя.

Она начала листать записную книжку, чтобы проверить, встречала ли она раньше эти слова, а если встречала, то в каком контексте. Все три слова она нашла в списках” Кроме того, там было отмечено, что мастхар и норвод — полнозначные слова, в то время как давас и вод играют служебную роль. Слово давас, очевидно, было каким-то значимым элементом, а вод — суффиксом. Сорн и хулъва тоже были значимыми корнями. Марсиане, по всей вероятности, широко пользовались словосложением. Они наверняка издавали журналы, и один из этих журналов назывался “Мастхар норвод Тадавас Сорнхульва”.

Она старалась представить себе, как мог выглядеть журнал. Может быть, он напоминал “Археологический ежегодник”, а может быть, был чем-то вроде “Мира приключений”.

Под заголовком стояли дата и номер выпуска. Они не раз находили разные предметы, пронумерованные по порядку, и поэтому Марта смогла установить цифры и определить, что марсиане пользовались десятичной системой счисления. Это был тысяча семьсот пятьдесят четвертый выпуск. Дома 14837: дома, должно быть, было названием одного из марсианских месяцев. Слово это встречалось ей уже несколько раз.

Она беспрестанно курила и сосредоточенно листала свои записи.

Сахико с кем-то разговаривала, затем скрипнул стул в конце стола. Марта подняла голову и увидела огромного человека с багровым лицом, на нем была зеленая форма майора Космической службы. Он сел рядом с Сахико. Это был Айвн Фитцджеральд, врач экспедиции. Он поднял пресс с книги, очень похожей на ту, которую реставрировала Сахико.

— Совсем не было времени, — сказал он в ответ на вопрос Сахико.

— Эта девушка Финчли все еще лежит, а диагноза я так и не могу поставить. Я проверял культуру бактерий, а все свободное время препарировал образцы для Билла Чандлера. Он наконец нашел млекопитающее. Похоже на нашу ящерицу. Всего в четыре дюйма длиной, но теплокровное, живородящее — все как полагается. Роет нору и питается здешними так называемыми насекомыми.

— Неужели здесь достаточно кислорода для таких животных? — спросила Сахико.

— Очевидно, достаточно у самой земли. — Фитцджеральд укрепил ремешок свой лупы и надвинул ее на глаза. — Он нашел этого зверька внизу, в лощине, на дне моря. Ха! Да эта страница совсем целая… — Он продолжал что-то бормотать вполголоса. Время от времени он приподнимал страницу и подкладывал под нее прозрачный пластикат. Работал он так же безупречно, как Сахико. Маленькие руки японки двигались изящно, как кошачьи лапки, умывающие мордочку, а здесь была точность ударов парового молота, раскалывающего орех. Полевая археология тоже требует четкости и осторожности движений.

На работу этой пары Марта всегда смотрела с нескрываемым восхищением. Затем она снова вернулась к своим спискам.

Следующая страница, видимо, была началом статьи. Знакомых слов почти не встречалось. У Марты было впечатление, что перед ней — страница научного, может быть технического, журнала. Она была уверена, что это не беллетристика. Абзацы имели слишком внушительный и ученый вид.

Вдруг раздался торжествующий возглас Фитцджеральда:

— Ха! Наконец!

Марта подняла голову и посмотрела на него. Он отделил страницу книги и осторожно наложил сверху лист пластиката.

— Картинки? — спросила она.

— На этой стороне — нет. Подождите минуту, — он перевернул лист. — И на этой ничего…

Он приклеил с другой стороны еще один лист пластиката, затем взял со стола трубку и закурил. — Мне это дело доставляет удовольствие, а кроме того, — хорошая практика для рук, так что я не жалуюсь. Но, Марта, вы серьезно думаете, что из всего этого можно будет хоть что-нибудь извлечь?

Сахико подняла пинцетом кусочек кремниевого пластиката, который заменял марсианам бумагу. Он был величиной в квадратный дюйм.

— Смотрите! На этом кусочке — целых три слова, — проворковала она. — Айвн, вам повезло, у вас еще легкая книга!

Но Фитцджеральда не так легко было отвлечь.

— Ведь эта чепуха совершенно лишена смысла, — продолжал он. — Это имело смысл пятьсот столетий назад, а сейчас все это ничего не значит.

Марта покачала головой.

— Смысл — не то, что испаряется со временем, — возразила она, — и смысла в этой книге сейчас ничуть не меньше, чем когда-либо, но мы пока не знаем, как его расшифровать.

— Мне тоже кажется, что вся эта работа впустую, — вмешался в разговор Селим. — Сейчас не существует способов дешифровки.

— Но мы найдем их, — Марта говорила, чувствуя, что убеждает не собеседников, а себя.

— Каким образом? С помощью картинок и надписей? Мы нашли уже много картинок с надписями, а что они нам дали? Надпись делается для того, чтобы разъяснить картинку, а не наоборот. Представьте себе, что кто-нибудь, незнакомый с нашей культурой, нашел бы портрет человека с седой бородой и усами, распиливающего бревно. Он подумал бы, что надпись означает “Человек, распиливающий бревно”. Откуда ему знать, что на самом деле это — “Вильгельм II в изгнании в Дорне”?

Сахико сняла лупу и прикурила сигарету.

— Я могу еще представить себе картинки, сделанные для разъяснения надписей, — сказала она, — такие, как в учебниках иностранных языков: изображения в строчку и под ними — слово или фраза.

— Ну, конечно, если мы найдем что-нибудь подобное… — начал Селим.

— Михаил Вентрис нашел что-то вроде этого в пятидесятых годах, — раздался вдруг голос полковника Пенроуза. Марта обернулась. Полковник стоял у стола археологов. Капитан Фильд и пилот уже ушли.

— Он нашел инвентарные описи военных складов, — продолжал Пенроуз. — Они были сделаны критским линейным письмом, и сверху на каждом листе был маленький рисунок меча, шлема, треножника или колеса боевой колесницы, и эти изображения дали ему ключ к надписи.

— Полковник скоро превратится в археолога, — заметил Фитцджеральд. — Мы все здесь, в экспедиции, освоим новые специальности.

— Я слышал об этом еще задолго до того, как была задумана экспедиция. — Пенроуз постучал сигаретой о свой золотой портсигар. — Я слышал об этом еще до Тридцатидневной войны, в школе разведчиков. Речь шла об анализе шифра, а не об археологических открытиях.

— Анализ шифра, — проворчал фон Олмхорст. — Чтение незнакомого шифра на знакомом языке. Списки Вент-риса были на известном языке, на греческом. Ни он и никто другой никогда не прочитали бы ни слова по-критски, если бы не была найдена в 1963 году греко-критская двуязычная надпись. Ведь незнакомый древний текст может быть прочитан только с помощью двуязычной надписи, один язык должен быть известным. А у нас что? Разве у нас есть хоть что-нибудь подобное? Вот, Марта, вы бьетесь над этими марсианскими текстами с тех пор, как мы высадились, то есть уже целых шесть месяцев. Скажите мне, вы нашли хоть одно слово, смысл которого был бы вам ясен?

— Мне кажется, что одно я нашла. — Она старалась говорить спокойно. — Дома — это название одного из месяцев марсианского календаря.

— Где вы нашли это, — спросил фон Олмхорст, — и как вы это установили?

— Смотрите! — она взяла фотокопию и протянула ему через стол. — Мне кажется, что это — титульный лист журнала.

Некоторое время он молча рассматривал снимок.

— Да, — наконец произнес он, — мне тоже так кажется. У вас есть еще страницы этого журнала?

— Я как раз сейчас сижу над первой страницей первой статьи. Вот здесь выписаны слова. Я сейчас посмотрю. Да вот все, что я нашла. Я собрала все листы и тут же отдала Джерри и Розите снять копию, но внимательно я проработала только первый лист.

Старик поднялся, отряхнул пепел с куртки и подошел к столу, за которым сидела Марта. Она положила титульный лист и стала просматривать остальные.

— Вот и вторая статья на восьмой странице, а вот еще одна, — она дошла до последней страницы.

— Не хватает в конце двух страниц последней статьи. Удивительно, что такая вещь, как журнал, может так долго сохраняться.

— Это — кремниевое вещество, на котором писали марсиане, видимо, необычайно прочно, — сказал Хаберт Пенроуз.

— По-видимому, в его составе с самого начала не было жидкости, которая могла бы со временем испариться.

— Меня не удивляет, что материал пережил века. Мы ведь нашли уже огромное количество книг и документов в отличной сохранности. Только люди очень жизнеспособной и высокой культуры могли издавать такие журналы. Подумать только, эта цивилизация умирала в течение сотен лет, прежде чем наступил конец. Очень может быть, что книгопечатание прекратилось лет за тысячу до окончательной гибели культуры.

— Знаете, где я нашла журнал? В стенном шкафу в подвале. Должно быть, его забросили туда, забыли или не заметили, когда все выносили из здания. Такие вещи часто случаются.

Пенроуз взял со стола заглавный лист и стал внимательно его изучать.

— Сомневаться в том, что это — журнал, нет оснований. — Он снова поглядел на заглавие. Губы его беззвучно шевелились. — Мастхар норвод Тадавас Сорнхулъва. Очень интересно, что же все-таки это означает. Но вы правы относительно даты. Дома, кажется, действительно, похоже на название месяца. Да у вас есть уже целое слово, доктор Дейн!

Сид Чемберлен, заметив, что происходит что-то необычное, поднялся со своего места и подошел к столу.

Осмотрев листы “журнала”, он начал бормотать что-то в стенофон, который снял с пояса.

— Не пытайтесь раздувать это, Сид, — предупредила Марта. — Ведь название месяца — это все, что мы имеем. Бог знает, сколько времени понадобится для того, чтобы узнать хотя бы, что это за месяц.

— Да, но ведь это — начало. Разве не так? — сказал Пенроуз. — Гротефенд знал только одно слово “царь”, когда начал читать древнеперсидскую клинопись.

— Но у меня ведь нет слова “месяц”. Только название одного месяца. Всем были известны имена персидских царей задолго до Гротефенда.

— Это неважно, — сказал Чемберлен. — Людей там, на Земле, больше всего будет интересовать сам факт, что марсиане издавали журналы — такие, как у нас. Всегда волнует то, что знакомо, близко. Это все делает марсиан реальнее, человечнее.

В комнату вошли трое. Они сразу же сняли маски, шлемы, кислородные коробки и начали освобождаться от своих стеганых комбинезонов. Двое из них были лейтенантами Космической службы, третий оказался моложавого вида штатским с коротко остриженными светлыми волосами, в клетчатой шерстяной рубашке. Это был Тони Латтимер со своими помощниками.

— Уж не хотите ли вы сказать, что Марта наконец что-нибудь извлекла из всей этой ерунды? — спросил он, подходя к столу.

— Да, название одного из марсианских месяцев, — сказал Пенроуз и протянул ему фотокопию.

Тони едва взглянул на нее и бросил на стол.

— По звучанию вполне вероятно, но все же это не больше чем гипотеза. Это слово может быть названием месяца; с таким же успехом оно может означать “изданный”, “авторизованный перевод” или еще что-нибудь в этом роде. Сама мысль о том, что это — периодический журнал, кажется мне дикой. — Всем своим видом он показывал, что не хочет продолжать этот разговор. Затем он обратился к Пенроузу: — Я наконец выбрал здание, то, высокое, с конусом наверху, Мне кажется, что оно должно быть внутри в хорошем состоянии. Коническая верхушка не дает просачиваться пыли, а снаружи не видно никаких следов повреждений. Уровень поверхности там выше, чем в других местах, — примерно на высоте седьмого этажа. Я нашел удобное место для установки взрывателя. Завтра мы пробьем там брешь, и, если вы сможете дать мне людей, мы сразу же приступим к обследованию.

— Какие могут быть сомнения, доктор Латтимер! — воскликнул полковник. — Я могу вам выделить около дюжины рабочих, кроме того, я думаю, найдутся и еще желающие. А что вам нужно из оборудования?

— Около шести пакетов взрывчатки. Они все должны взорваться одновременно. Я нашел удобное место и просверлил шпуры. И, как обычно, — фонари, кирки, лопаты и альпинистское снаряжение, если вдруг встретятся ненадежные лестницы. Мы разделимся на две группы. Никуда нельзя входить без опытного археолога. Следует создать даже три группы, если Марта сможет оторваться от составления систематического каталога своей ерунды, которым она занимается вместо настоящей работы.

Марта почувствовала, как что-то сдавило ей грудь. Она крепко сжала губы, готовясь дать волю вспышке накопившегося гнева, но Хаберт Пенроуз опередил ее:

— Доктор Дейн делает не меньшую и не менее важную работу, чем вы. Даже более важную, я бы сказал.

Фон Олмхорст был явно огорчен. Он бросил беглый взгляд на Сида Чемберлена и тут же отвел глаза. Он боялся, как бы разногласия среди археологов не получили широкой огласки.

— Разработка системы произношения, с помощью которого можно транслитерировать марсианские надписи, — огромный и важный вклад в науку, — сказал он, — и Марта эту работу сделала почти без посторонней помощи.

— Уж во всяком случае, без помощи доктора Латтимера, — добавил полковник. — Кое-что сделали капитан Филд и лейтенант Коремицу, я помогал немного, но все же девять десятых работы она сделала сама.

— Но все ее доказательства ни на чем не основаны, — пренебрежительно ответил Латтимер. — Мы ведь даже не знаем, действительно ли марсиане могли произносить те же звуки, что и мы.

— Нет, это мы знаем, — раздался уверенный голос Айвна Фитцджеральда. — Я, правда, не видел черепов марсиан. Эти люди, кажется, очень заботились о том, как бы получше припрятать своих покойников. Но, насколько я могу судить по тем статуям, бюстам и изображениям, которые видел, органы речи у них ничем не отличаются от наших.

— Ну, хорошо, допустим. В самом деле, это будет очень эффектно, когда имена славных марсиан, чьи статуи мы находим, прогремят на весь мир, а географические названия, если только нам удастся их прочитать, будут звучать изящнее, чем та латынь коновалов, которую древние астрономы разбросали по всей карте Марса, — сказал Латтимер. — Я возражаю против бессмысленной траты времени на эту ерунду, из всего этого никто никогда не прочтет ни слова, даже если Марта провозится с этими списками до тех пор, пока новый стометровый слой лесса не покроет город, в то время как у нас так много настоящей работы и не хватает рабочих рук.

Впервые Тони высказался столь многословно. Марта была рада, что все это сказал Латтимер, а не Селим фон Олмхорст.

— Вы просто считаете, что моя работа не настолько сенсационна, как, например, открытие статуй, — отпарировала Марта,

Она сразу же увидела, что удар попал в цель.

Быстро взглянув на Сида Чемберлена, Тони ответил:

— Я считаю, что вы пытаетесь открыть то, чего, как хорошо известно любому археологу, да и вам в частности, не существует. Я не возражаю против того, что вы рискуете своей профессиональной репутацией и выставляете себя на посмешище, но я против того, чтобы ошибки одного археолога дискредитировали всю нашу науку в глазах общественного мнения.

Именно это и волновало Латтимера больше всего. Марта готовилась ему возразить, когда раздался свисток и резкий механический голос в рупоре выкрикнул:

— Время коктейля. Час до обеда. Коктейли — в библиотеке, здание номер четыре.

Библиотека, которая служила одновременно местом всех собраний, была переполнена. Большинство людей разместились за длинным столом, накрытым листами прозрачного, похожего на стекло пластиката, который сняли со стен в одном из полуразрушенных зданий.

Марта налила себе стакан здешнего мартини и подсела к Селиму, сидевшему в одиночестве в конце стола. Они заговорили о здании, которое только что закончили обследовать, а затем, как всегда, вернулись к воспоминаниям о раскопках на Земле. Селим копал в Малой Азии царство хеттов, а Марта в Пакистане — хараппскую культуру.

Они допили до конца мартини — смесь спирта и ароматических веществ, получаемых из марсианских овощей, — и Селим взял стаканы, чтобы наполнить их снова.

— Знаете, Марта, — сказал он, когда вернулся, — Тони прав в одном: вы ставите на карту свою научную репутацию и положение. Думать, что язык, который так давно мертв, — может быть дешифрован, — противоречит всем археологическим правилам. Между всеми древними языками было какое-то связующее звено. Зная греческий, Шамполион мог прочесть египетские надписи, а с помощью египетских иероглифов был изучен хеттский язык. Ни вы, ни ваши коллеги так и не смогли расшифровать иероглифы из Хараппы, потому что там не было преемственности, и, если вы будете настаивать на том, что этот мертвый язык может быть изучен, это явно нанесет ущерб вашей репутации.

— Я слышала, как однажды полковник Пенроуз сказал, что офицер, который боится рисковать своей репутацией, вряд ли сохранит ее. Это вполне применимо и к нам: если мы действительно хотим до чего-нибудь докопаться, приходится не бояться ошибок. Меня гораздо больше интересует суть открытия, чем собственная репутация.

Она посмотрела туда, где рядом с Глорией Стэндиш сидел Тони Латтимер, что-то с жаром ей объяснявший. Глория медленно потягивала из стакана густой напиток и внимательно его слушала. Она была основным претендентом на звание “Мисс Марс” 1996 года, если в моде будут пышногрудые, крупные блондинки. Что касается Тони, то его внимание к ней не ослабело бы, будь она даже похожей на злую колдунью из детской сказки: Глория была комментатором федеральной телевизионной системы при экспедиции.

— Да, я знаю, что это так, — сказал Селим, — и именно поэтому, когда меня просили назвать кандидатуру второго археолога, я назвал вас,

Кандидатура Тони Латтимер была выдвинута университетом, в котором он работал. Очевидно, тому было много всяких причин. Марта хотела бы знать всю историю этого дела. Сама она всегда стремилась держаться в стороне от университетов с их путаной, сложной политикой. Ее раскопки финансировались обычно неакадемическими учреждениями, чаще всего художественными музеями.

— У вас прекрасное положение, Марта, гораздо лучше, чем было у меня в ваши годы. Вы многого добились, и поэтому я всегда волнуюсь, когда вижу, как вы ставите все на карту из-за упорства, с которым пытаетесь доказать, что марсианские надписи можно прочесть. Я не вижу, каким образом вы собираетесь это сделать.

Марта пожала плечами, допила остатки коктейля и закурила. Она вдруг почувствовала, что ей смертельно надоели разговоры о том, что и сама она смутно ощущала.

— Я пока не знаю как, но я сделаю это. Может быть, мне удастся найти книжку с картинками — то, о чем говорила Сахико, детский учебник. Наверняка у них было что-нибудь в этом роде. Мы ведь здесь только шесть месяцев. Я могу ждать весь остаток жизни, если понадобится, но в конце концов я все же найду разгадку.

— А я не могу так долго ждать, — сказал Селим. — Остаток моей жизни — это всего несколько лет, и, когда “Скьяпарелли” выйдет на орбиту, я вернусь на борту “Сирано” на Землю.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы уезжали — Ведь перед нами — целый неизведанный археологический мир. В самом деле, Селим.

— Это так, — он допил коктейль и посмотрел на свою трубку, как бы раздумывая, стоит ли курить до обеда, затем положил ее в карман. — Да, целый неизведанный мир. Но я стар, и он уже не для меня. Я истратил жизнь на изучение хеттов. Я могу разговаривать на языке хеттов, хотя и не вполне уверен, что хеттский царь Нуватталис одобрил бы мое современное турецкое произношение. Но здесь мне нужно заново изучать химию, физику, технику, научиться проверять прочность стальных балок и разбираться в берилло-серебряных сплавах, пластических массах, кремниевых соединениях. Я куда увереннее чувствую себя в изучении культур, при которых ездили в колесницах, бились мечами и только начинали осваивать обработку железа. Марс — для молодых. А я лишь старый кавалерийский генерал, который уже не способен командовать танками и Авиацией. У вас достаточно времени, чтобы как следует изучить Марс, а у меня его уже нет.

Марта подумала, что его-то репутация, как главы хеттологической школы, была вполне прочной и устойчивой, но она тут же устыдилась своих мыслей. Нельзя же ставить Селима на одну доску с Тони Латтимером.

— Я приехал сюда только начать работы, — продолжал Селим. — Федеральное правительство считало, что это должно быть сделано опытной рукой. Теперь дело налажено, а уж продолжать будете вы и Тони и те, кто прибудут на “Скьяпарелли”. Вы сами сказали, что это — целый неизведанный мир. А ведь это-лишь один город марсианской цивилизации. Не забывайте, что есть еще поздняя культура Нагорий и Строителей каналов. А сколько было еще рас, цивилизаций, империй вплоть до марсианского каменного века! — После некоторого колебания он добавил: — Вы даже не представляете, сколько вам предстоит узнать, и именно поэтому сейчас не время узкой специализации.

Все вышли из грузовика, разминая затекшие ноги. Перед ними было огромное здание, увенчанное странным конусом. У стены копошились четыре фигурки. Потом они подошли к стоящему на дороге недалеко от здания джипу и сели в него. Машина медленно двинулась назад по дороге. Самая маленькая из четырех — это была Сахико — разматывала электрический кабель. Когда джип поравнялся с грузовиком, они вышли из машины. Сахико прикрепила свободный конец кабеля к электроатомной батарее, и тотчас же фонтан серого грязного дыма, смешанного с оранжевым песком, вырвался из стены здания. Через мгновенье последовал многоголосый гул взрыва. Марта, Тони Латтимер и майор Линдеманн взобрались на грузовик, который двинулся к зданию, оставив джип на дороге. Подъехав, они увидели, что в стене образовался довольно широкий пролом. Латтимер расположил взрывчатку в простенке между окнами: оба окна были выбиты вместе со стеной и лежали в полной сохранности на земле. Марта хорошо помнила, как они впервые входили в марсианское здание. Один из офицеров Космической службы поднял тогда камень и бросил в окно, уверенный, что этого будет достаточно. Но камень отскочил обратно. Тогда он вытащил пистолет и выстрелил четыре раза подряд. Пули со свистом отскакивали от стекол, оставляя лишь слабые царапины. Кто-то пустил в ход скорострельное ружье. Здесь, на Марсе, все носили оружие, считая, что неизвестность полна опасностей. Однако и на этот раз пуля ударилась о стекловидную массу, не пробив ее. Пришлось прибегнуть к помощи кислородно-ацетиленового резака, и только через час стекло поддалось. Таков был их первый опыт. Тони пошел впереди, освещая дорогу фонарем. Они с трудом различали его искаженный микрофоном голос.

— Я думал, мы пробили проход в коридор, а это — комната. Осторожно. Пол почти на два фута понижается к двери. Здесь — куча щебня от взрыва, — и он исчез в проломе. Остальные начали снимать с грузовика оборудование — лопаты, кирки, ломы, портативные фонари, аппаратуру, бумагу, альбомы для зарисовок, складную лестницу и даже альпинистское снаряжение. Хаберт Пенроуз нес на плече электроатомный отбойный молоток, похожий на пулемет. Марта выбрала для себя остроконечный альпинистский ледоруб, который мог одновременно служить и киркой, и лопатой, и палкой.

В стекла въелась тысячелетняя пыль, они едва пропускали дневной свет. Луч, проникший через пробитую брешь, падал на пол светлым пятном. Кто-то из присутствующих поднял фонарь и осветил потолок: огромная комната была совершенно пуста, пыль толстым слоем лежала на полу и окрашивала в красный цвет лёсса некогда белые стены. Должно быть, здесь находилось большое учреждение, но не было никаких следов, указывающих на его назначение.

— Все вывезено начисто, до самого седьмого этажа! — воскликнул Латтимер.

— Держу пари, на уровне улицы этажи тоже полностью очищены.

— Здание можно будет использовать под жилье и мастерские, — сказал Линдеманн. — Плюс к тому, что у нас есть. Мы разместим здесь всех со “Скьяпарелли”.

— Вдоль этой стены, кажется, размещалась электрическая или электронная аппаратура, — заметил один из офицеров Космической службы. — Здесь десять, нет, даже двенадцать отверстий. — Он провел перчаткой по пыльной стене, затем потер подошвой пол там, где были следы проводки.

Двустворчатая гладко отполированная дверь была наглухо закрыта. Селим фон Олмхорст толкнул ее. Дверь не поддалась. Металлические части замка плотно сомкнулись, с тех пор как дверь закрыли в последний раз. Хаберт Пенроуз поставил наконечник молотка на стык между двумя половинками двери, прижал его коленом и повернул выключатель. Молоток затрещал, как пулемет. Створки слегка раздвинулись и затем снова сошлись. Поднялось целое облако пыли.

Почти каждый раз им приходилось взламывать двери, и поэтому у них уже был некоторый опыт. Проем двери оказался достаточно широким. Они протащили фонари и инструменты и прошли из комнаты в коридор. Около половины дверей, выходивших в него, были распахнуты.

Над каждой дверью стоял номер и одно слово — Дарнхульва.

Профессор естественной экологии из Пенсильванского университета, — женщина, которая сама вызвалась присоединиться к группе, — сказала, осмотрев помещение:

— Знаете, я чувствую себя совсем как дома. У меня такое ощущение, что это — учебное заведение, какой-то колледж, а здесь — аудитории. Смотрите! Слово над дверью, очевидно, означает предмет, который здесь изучался, или название факультета. А эти электронные приборы устроены так, чтобы слушатели могли их видеть. Это, должно быть, наглядные пособия.

— Университет в двадцать пять этажей?! — усмехнулся Тони Латтимер. — Ведь такое здание могло бы вместить около тридцати тысяч студентов.

— А может быть, столько их и было. Ведь в дни расцвета это был большой город, — сказала Марта лишь для того, чтобы возразить Латтимеру.

— Да, но представьте себе, что творилось в коридорах, когда студенты переходили из одной аудитории в другую. Чтобы попасть с этажа на этаж, нужно не меньше получаса. — он повернулся к Селиму фон Олмхорсту. — Я хочу посмотреть верхние этажи. Здесь все пусто. Может быть, мы что-нибудь найдем наверху.

— Я пока останусь здесь, — ответил Селим. — Здесь будут ходить и носить вещи, и поэтому мы должны прежде всего хорошенько все обследовать и описать, а потом уже ваши ребята, майор Линдеманн, могут все портить.

— Ну, хорошо, если никто не возражает, я возьму нижние этажи, — сказала Марта.

— Я иду с вами, — тут же откликнулся Хаберт Пенроуз, — и, если нижние этажи не представляют археологической ценности, я использую их под жилье. Мне нравится это здание. Здесь всем хватит места. Можно будет наконец не болтаться под ногами друг у друга. — Он посмотрел вниз. — Здесь где-то в центре должен быть эскалатор.

На стенах и на полу в коридоре тоже лежал толстый слой пыли. Почти все комнаты были пусты. Только в четырех нашли мебель, в том числе маленькие столики со скамьями, действительно похожие на наши парты. Все это подтверждало предположение, что они находились в марсианском университете. С двух сторон большого вестибюля были обнаружены эскалаторы, затем они нашли еще один в правом ответвлении коридора.

— Вот так они и переправляли студентов с этажа на этаж, — сказала Марта, — и, держу пари, мы найдем еще не одну такую лестницу.

Коридор кончился. Перед ними был большой квадратный зал. Слева и справа помещались лифты и четыре эскалатора, которыми и теперь еще можно было пользоваться как лестницей. Но не эскалаторы заставили всех присутствующих застыть от изумления. Все стены зала снизу доверху были покрыты росписью. Рисунки, потемневшие от пыли и времени, были не очень отчетливы, потребовалась большая работа, чтобы очистить все стены. Но все же можно было разобрать слово “Дарнхулъва”, написанное золотыми буквами на каждой из четырех стен.

Марта не сразу даже осознала, что перед ней наконец — целое полнозначное марсианское слово. Вдоль стен по ходу часовой стрелки развертывалась грандиозная историческая панорама.

Несколько первобытных людей, одетых в шкуры, сидели на корточках вокруг костра; охотники, вооруженные луками и стрелами, тащили тушу какого-то похожего на свинью животного. Кочевники неслись верхом на стройных скакунах, напоминающих безрогих оленей, а дальше — крестьяне, засевающие поле и убирающие урожай; деревни с глинобитными домиками; изображения битв, сначала во времена мечей и стрел, а затем уже — пушек и мушкетов; галеры и парусные суда, а затем — корабли без видимых средств управления; авиация; смена костюмов, орудий и архитектурных стилей; богатые, плодородные земли, постепенно переходящие в голые, мертвые пустыни и заросли кустарника; время Великой засухи, охватившей всю планету: Строители каналов с помощью орудий, в которых легко узнать паровой ковш и подъемный ворот, трудятся в каменоломнях, копают и осушают пустынные равнины, перерезанные акведуками; большая часть городов — порты на берегах постепенно отступающих и мелеющих океанов; изображение какого-то покинутого города с четырьмя крошечными человекообразными фигурками и чем-то вроде военного орудия посреди заросшей кустарником площади — и люди и машина казались совсем маленькими на фоне огромных безжизненных зданий. У Марты не было ни малейших сомнений: слово “Дарнхулъва” означало “история”.

— Удивительно! — повторял фон Олмхорст. — Вся история человечества. И если художник правильно изобразил костюмы, оружие и орудия, если он точно воспроизвел архитектуру, то мы можем разбить историю этой планеты на эры, периоды и цивилизации.

— Можно даже считать, что такое деление соответствует нашему. Во всяком случае, название этого факультета — “Дарнхулъва” — точно соответствует названию “историческое отделение”, — сказала Марта.

— Да, “Дарнхульва” — история. А ваш журнал был журналом Сорнхулъва! — воскликнул Пенроуз. — У вас есть слово, Марта!

Марта не сразу осознала, что он впервые назвал ее по имени, а не “доктор Дейн”.

— Мне кажется, что, взятое отдельно, слово хулъва означает что-то вроде “наука”, “знание” или “предмет”, а в сочетании с другими словами оно равнозначно нашему “логия”. “Дари” обозначает, очевидно, “прошлое”, “старые времена”, “события”, “хроника”.

— Это дает вам три слова, Марта, — поздравила ее Сахико, — и это — ваше достижение.

— Но давайте не будем заходить так далеко, — сказал Латтимер, теперь уже без насмешки. — Я еще могу согласиться с тем, что “Дарнхулъва” — марсианское слово, обозначающее историю как предмет изучения. Я допускаю, что слово “хулъва” — носитель общего значения, а первый элемент определяет его и дает ему конкретное содержание. Но связывать это слово со специфическим понятием, которое мы вкладываем в слово “история”, нельзя. Мы даже не знаем, существовало ли у марсиан научное мышление. — Он замолк, ослепленный голубовато-белыми вспышками “Клигетта” Сида Чемберлена. Когда прекратился треск аппарата, они услышали голос Чемберлена:

— Однако это грандиозно! Вся история Марса от каменного века и до самого конца — на четырех стенах! Я пока хочу заснять отдельные кадры, а затем мы все это покажем в телепередаче в замедленном темпе и вы, Тони, будете комментировать весь этот показ, дадите истолкование сцен. Вы не возражаете?

Возражает ли он! Марта подумала, что если бы у него был хвост, то он бы завилял им при одной мысли об этом.

— Хорошо, друзья, но на других этажах есть, наверное, еще фрески, — сказала она, — кто хочет пойти с нами вниз?

Вызвались Сахико и Айвн Фитцджеральд. Сид решил пойти наверх с Тони Латтимером. Глория тоже выбрала верхний этаж. Было решено, что большинство останется на седьмом этаже, чтобы помочь Селиму фон Олмхорсту закончить работу.

Марта медленно начала спускаться вниз по эскалатору, проверяя своим топориком прочность каждой ступеньки.

На шестом этаже тоже была “Дарнхулъва” — судя по рисункам, история военного дела и техники. Они осмотрели центральный зал и спустились на пятый этаж. Он ничем не отличался от шестого, только большой четырехугольный зал был весь заставлен пыльной мебелью и какими-то ящиками. Айвн Фитцджеральд неожиданно поднял фонарь. Росписи здесь изображали марсиан. По виду они почти ничем не отличались от жителей Земли. Каждый марсианин держал что-нибудь в руке — книгу, пробирку или деталь научной аппаратуры. Все они были изображены на фоне лабораторий и фабрик, в отблеске пламени или при вспышке молнии. Над рисунками стояло уже знакомое Марте слово “Сорнхулъва”.

— Марта, посмотрите на это слово! — воскликнул Айвн Фитцджеральд. — То же, что и в заглавии вашего журнала. — Он посмотрел на стену и добавил: — Химия или физика.

— Или и то и другое вместе, — предположил Хаберт Пенроуз. — Не думаю, чтобы марсиане так строго делили эти предметы. Смотрите! Этот старик с длинными усами — должно быть, изобретатель спектроскопа. Он его держит в руках, а над головой у него — радуга. А женщина в голубом рядом с ним, наверное, что-то сделала в области органической химии. Видите над нею схемы молекулярных цепей? Какое слово передает одновременно идею химии и физики как единой дисциплины?

— Может быть, “Сорнхульва”, — сказала Сахико, — Если “хулъва” значит “наука”, то слово “сорн” должно означать “предмет”, “вещество” или “физическое тело”. Вы были правы, Марта. Цивилизованное общество непременно должно оставить после себя хоть какое-нибудь свидетельство своих научных достижений.

— Да, это должно стереть презрительную усмешку с лица Тони Латтимера, — сказал Фитцджеральд, когда они спускались по неподвижному эскалатору на следующий этаж. — Тони хочет стать крупной фигурой. А когда рассчитываешь на это, трудно примириться с мыслью, что кто-то может быть крупнее. Ученый, который первым начнет читать марсианские надписи, будет, без сомнения, самой крупной величиной в археологии нашего времени.

Фитцджеральд был прав. Раньше Марта сама не раз думала об этом, но в последнее время она гнала от себя все эти мысли. Ей хотелось только одного — научиться читать то, что писали марсиане, и узнать о них как можно больше.

Они спустились еще по двум эскалаторам и вышли в галерею, которая шла вокруг большого зала, расположенного на уровне улицы. В сорока футах под ними был пол. Они освещали внизу предмет за предметом — огромные скульптурные фигуры в центре: нечто вроде вагонетки с моторчиком, перевернутой, очевидно, для ремонта; какие-то предметы, напоминающие пулеметы и автоматические пушки; длинные столы, доверху заваленные пыльными деталями машин; коробки, клети для упаковки, ящики.

Они спустились и, с трудом пробираясь среди завала вещей, отыскали эскалатор, ведущий в подвальные помещения. Подвалов было три, один под другим, и наконец они очутились у подножия последнего эскалатора на твердом полу, освещая портативными фонарями груды ящиков, стеклянных бочек, круглых металлических коробок, густо обсыпанных слоем порошкообразной пыли.

Ящики были из какой-то пластмассы: за все время работ экспедиции в городе им ни разу не попадались деревянные предметы. Бочки и большие круглые коробки тоже были либо из металла, либо из стекла, вернее из какой-то особой стекловидной массы. В этом же подвале они обнаружили несколько холодильников. С помощью топорика Марты и похожего на пистолет вибратора, который Сахико всегда носила на поясе, им удалось вскрыть двери одной из комнат. Они нашли там гору окаменелостей, которые когда-то были овощами. Тут же на полках лежали превратившиеся в кожу куски мяса. По этим остаткам, переданным с очередной ракетой в лабораторию на корабль, ученые легко смогут определить радиокарбонным способом, сколько лет назад прекратилась жизнь этого здания.

Холодильная установка отличалась от всех холодильников, которые когда-либо производила наша культура, но работала так же — на электрической энергии. Сахико и Пенроуз обнаружили, что аппарат включен. Он перестал действовать только после того, как был поврежден источник энергии.

Центральным подвальным помещением, видимо, тоже пользовались как хранилищем. Оно было разделено перегородкой с дверью в середине. Полчаса они возились с этой дверью, пытаясь открыть ее, и готовы были уже послать наверх за специальными инструментами, как дверь неожиданно подалась. Они протиснулись сквозь нее.

Впереди шел Фитцджеральд с фонарем. Вдруг он остановился, оглядел комнату и издал какое-то восклицание. Они с трудом разобрали слова, неясно донесшиеся из микрофона:

— Нет! Не может быть!

— Что случилось, Айвн? — спросила обеспокоенная Сахико, входя за ним. Он отодвинулся, пропуская ее. — Смотрите, что здесь, Сахико! Мы должны все это реставрировать!

Марта протиснулась в комнату вслед за подругой, посмотрела вокруг и застыла на месте, От волнения у нее закружилась голова. Книги. Шкафы с книгами. Они тянулись вдоль всех стен до самого потолка на высоту до пятнадцати футов. Фитцджеральд и Пенроуз вдруг сразу громко заговорили. Марта слышала их возбужденные голоса, но не понимала ни слова. Они, должно быть, попали в главное хранилище университетской библиотеки. Здесь была собрана вся литература исчезнувших обитателей Марса. В центре между шкафами Марта заметила квадратный стол библиотекаря и рядом — лестницу, ведущую наверх.

Марта вдруг поняла, что она движется вслед за всеми к этой лестнице. Сахико сказала:

— Я самая легкая. Пустите меня вперед. — Должно быть, она говорила о металлической винтовой лестнице.

— Я убежден, что она абсолютно надежна, — сказал Пенроуз. — То, что мы так долго возились с дверью, — лучшее доказательство прочности металла.

В конце концов Сахико настояла на своем и ее пустили вперед. Она осторожно, совсем по-кошачьи, поднималась по ступенькам. Несмотря на видимую хрупкость, они оказались очень прочными.

Комната наверху была точной копией той, которую они только что осмотрели, и вмещала не меньшее количество книг. Они решили не взламывать дверь, чтобы не тратить зря времени, вернулись обратно и поднялись в первый этаж.

Здесь были кухни, судя по электрическим плитам, на которых еще стояли горшки и кастрюли. Рядом с кухонными помещениями был расположен огромный зал, где, по всей вероятности, находилась студенческая столовая, впоследствии переделанная под мастерскую. Как они и ожидали, читальный зал был на уровне улицы, прямо над книгохранилищем. Он тоже был превращен в жилую комнату последними обитателями здания. В соседних, примыкающих к залу аудиториях они нашли множество баков, колб и дистилляционных аппаратов. Здесь, очевидно, была химическая лаборатория или мастерская; металлическая перегонная труба проходила через отверстие, пробитое в потолке на высоте семидесяти футов. Часть мебели была поломана и приспособлена для каких-то новых целей. В остальных комнатах первого этажа тоже находились ремонтные и производственные мастерские. По всей вероятности, промышленное производство продолжало существовать еще долгое время после того, как университет перестал быть университетом.

На втором этаже размещался музей. Экспонаты были едва различимы за запыленными мутными витринами. Здесь же, видимо, находились административные учреждения. Двери большинства комнат были закрыты; открытые комнаты тоже оказались приспособленными под жилье. Сделав необходимые зарисовки и набросав предварительные планы, чтобы в будущем приступить к более детальному обследованию, они двинулись в обратный путь.

Когда они добрались до седьмого этажа, был уже полдень.

Селима фон Олмхорста они нашли в большой комнате в северной части здания, где он занимался зарисовкой и фиксацией расположения отдельных вещей перед их упаковкой. Он велел мелом разделить пол на квадраты и пронумеровать их.

— На этом этаже мы все уже сфотографировали, — сказал он. — У меня три группы, по количеству фонарей. Они делают обмеры и зарисовки. Мы надеемся все закончить к четырем часам, но, конечно, без завтрака.

— Вы быстро управились. Сказывается руководство опытного археолога, — заметил Пенроуз.

— Это же ребячество! — почти с раздражением ответил старый ученый. — Ваши офицеры не такие уж неучи. Все они были в школах разведчиков или на курсах криминалистов. Самые дотошные из археологов-любителей, которых мне когда-либо доводилось знать, были в прошлом либо военными, либо полицейскими. Но здесь не так уж много работы. Большинство комнат — пустые или вот как эта: здесь немного мебели, битая посуда, обрывки бумаги. А вы нашли что-нибудь на нижних этажах?

— О да, — сказал Пенроуз, загадочно улыбаясь. — Как по-вашему, Марта?

Она начала рассказывать Селиму об их открытии. Остальные не могли сдержать возбуждение и то и дело прерывали ее рассказ; фон Олмхорст слушал в немом изумлении.

— Но ведь этот этаж был почти полностью разграблен, как и здания, которые мы видели раньше, — произнес он наконец.

— Те, кто разграбил это здание, здесь и жили, — ответил Пенроуз. — Они до самого конца пользовались электроэнергией. Мы нашли рефрижераторы, набитые едой, нашли плиты с готовым обедом. Они, видимо, на лифтах спускали все необходимое с верхних этажей. Весь первый этаж они превратили в мастерские и лаборатории. Мне кажется, что здесь было что-то вроде монастыря, как в средние века в Европе. Вернее, если бы монастыри, известные нам по средневековью, появились в результате гибели высокоразвитой культуры, они могли бы быть такими вот убежищами. Мы нашли большое количество пулеметов и легких автоматических пушек на первом этаже. Все двери забаррикадированы. Люди, которые там жили, очевидно, пытались сохранить цивилизацию уже после того, как остальная часть планеты впала в состояние дикости. Я думаю, что время от времени им приходилось отражать набеги варваров.

— Я надеюсь, вы не собираетесь превратить это здание в квартиры для экспедиции, полковник? — обеспокоенно спросил Селим фон Олмхорст.

— Нет, что вы. Это здание — настоящая археологическая сокровищница. Более того, судя по тому, что я видел, здесь много нового и интересного для наших ученых-техников. Но вы все же постарайтесь поскорее все здесь закончить. Тогда я велю продуть сжатым воздухом все нижние помещения, начиная с седьмого этажа. Мы поставим кислородные генераторы и электроустановки и пустим пару лифтов. Верхние этажи мы будем продувать постепенно, этаж за этажом, с помощью портативных установок. Когда мы создадим нужную атмосферу, все проветрим и прожжем, вы с Мартой и Тони Латтимером сможете приступить к систематической работе уже в спокойной обстановке. Я вам буду помогать все свободное время. Ведь это — пожалуй, самое важное событие в жизни нашей экспедиции.

Вскоре на седьмом этаже появился и Тони Латтимер со своей группой.

— Мне не все здесь ясно, — сказал он, подойдя. — Это здание было опустошено каким-то особым образом, не так, как другие. Ведь вещи всегда начинают выносить с первого этажа, так мне кажется, а потом уже принимаются за верхние, а здесь все наоборот: они начали с верхних этажей, оттуда все вывезено, только самый верх не тронут. Кстати, теперь я выяснил, для чего наверху конус. Это — ветряная турбина, а под ней — электрогенератор. Здание питалось собственной электроэнергией.

— А в каком состоянии генераторы? — спросил Пенроуз.

— Как обычно. Полно пыли. Но мне кажется, что сама турбина в исправности. У них бы\а энергия, и они могли пользоваться лифтом для переброски людей и вещей вниз. Я уверен, что так все и было, но некоторые этажи они не тронули. — Он замолчал и, казалось, усмехнулся под своей кислородной маской.

— Не знаю, должен ли я говорить об этом в присутствии Марты, но двумя этажами ниже мы наткнулись на комнату, где, по-видимому, находилась подсобная библиотека одного из факультетов или справочный отдел. Там около пятисот книг.

В ответ раздался звук, напоминающий крик попугая. Это смеялся под шлемом своего скафандра Айвн Фитцджеральд.

Завтракали наскоро в библиотеке. За столом все время слышались возбужденные голоса. Хаберт Пенроуз и несколько офицеров, быстро покончив с едой, занялись обсуждением плана дальнейших работ. Человек пятьдесят были временно освобождены от работы на своих участках и направлены в университет. К вечеру было закончено обследование седьмого этажа; были сделаны все необходимые обмеры, снимки и зарисовки. Росписи в центральном зале были покрыты специальным защитным брезентом. После этого группа Лорента Джиквелла принялась за работу. Центральный зал решили герметически закупорить. Инженер, молодой француз из Канады, весь вечер разыскивал и заделывал вентиляционные отверстия. Было обнаружено, что клеть лифта в северной части здания шла до двадцать пятого этажа, второй лифт центрального зала вел вниз; таким образом соединялись все этажи. Никто не решался испробовать древний лифт. Только к следующему вечеру специальная ракета доставила лифтовую кабину и оборудование, изготовленное в мастерских на корабле. К этому времени закончили продувание комнат сжатым воздухом. Были установлены электроатомные трансформаторы и включены кислородные генераторы.

Прошло два дня; Марта работала в нижнем подвале, когда из лифта вышли два офицера Космической службы, которые принесли дополнительные фонари. На пришедших не было кислородных масок, и один из них даже курил. Она не сразу это осознала; потом она сняла шлем и маску, отстегнула коробку и осторожно вздохнула. Воздух был прохладным; пахло чем-то заплесневелым. Запах древности, первый запах Марса, который она почувствовала. Она зажгла сигарету. Легкое пламя горело спокойно, но табак попал в горло и сильно жег его.

В этот вечер пришло много народу — археологи, военные и штатские сотрудники экспедиции, Сид Чемберлен и Глория Стэндиш. Они расселись на складных стульях, которые принесли с собой. Офицеры установили электрические плитки и холодильник в старом читальном зале и оборудовали стойку и столы для завтрака.

В течение нескольких дней в древнем здании было людно и шумно, но постепенно офицеры Космической службы, а вскоре и все остальные вернулись к своей прерванной работе. Нужно было продуть сжатым воздухом те из обследованных раньше зданий, в которых можно было бы разместить пятьсот членов новой экспедиции: ее прибытие ожидалось через полтора года. Не были еще закончены и работы по расширению посадочной площадки для ракетных кораблей, предстояло также сооружение резервуаров для технического топлива. Решили очистить древние городские водохранилища — и сделать это до того, как новое весеннее таяние снегов принесет воды в подземные акведуки, которые наблюдатели с Земли в свое время неправильно назвали каналами.

Университет был почти полностью обитаемым, когда Марта, Селим и Тони со своими помощниками — по большей части девушками-офицерами — подошли к концу своей работы.

Они начали с нижних этажей: разделив весь пол на квадраты, целыми днями делали записи, зарисовки, снимки. Все образцы органических пород отправлялись в лабораторию на корабль для радиокарбонного анализа и датировки. Они открывали банки, кувшины и бутылки; жидкость, которая в них когда-то была, испарилась сквозь пористые стенки сосудов, если не было других отверстий. Повсюду, куда бы они ни заглядывали, их ожидали следы сознательной деятельности, неожиданно оборвавшейся и уже никогда не возобновившейся: тиски с зажатым в них куском железа, наполовину перерезанным; горшки и сковородки с окаменелыми остатками пищи; тонкий лист железа на столе, а рядом, под руками, — ножи; предметы туалета и умывальники; незастеленные кровати, на которых лежало постельное белье, рассыпающееся от прикосновения, но все еще сохраняющее очертания тела спящего; бумага и письменные принадлежности на столах создавали впечатление, что писавший вот-вот войдет и продолжит работу, прерванную на пятьдесят тысяч лет.

Все эти вещи как-то странно действовали на Марту. Ей казалось, что марсиане никогда не умирали, что они ходят вокруг и незаметно следят за каждым ее шагом, с неодобрением глядя на то, как она трогает оставленные ими вещи. Они являлись к ней во сне вместо своих загадочных надписей. Сначала все работавшие в здании университета заняли по отдельной комнате, чтобы избавиться наконец от шума, который всегда царил в лагере. Но уже через несколько дней к Марте пришла вечером Глория Стэндиш и сказала, извинившись, что ей очень тоскливо: не с кем даже перекинуться словом перед сном. На следующий вечер к ним присоединилась Сахико Коремицу, а затем зашла девушка-офицер, чтобы почистить и смазать перед сном свой пистолет.

Остальные тоже почувствовали одиночество. У Селима фон Олмхорста появилась манера быстро и неожиданно оборачиваться, как будто он хотел увидеть кого-то стоящего сзади. Как-то раз Тони Латтимер, взяв стакан со стойки, в которую превратили конторку библиотекаря в читальном зале, залпом выпил его и выругался.

— Знаете, куда мы попали? — спросил он. — Это — археологическая “Мария Целеста”. Это здание было обитаемым до самого конца, но каков был конец? Что с ними произошло? Куда они делись, черт их побери?

— Я надеюсь, вы не ожидали, что они выстроятся на красном ковре и со знаменем в руках будут приветствовать вас? — спросила Глория Стэндиш. — “Добро пожаловать, мистер Латтимер!”

— Нет, конечно. Они умерли пятьдесят тысяч лет назад. Но, если они были последними марсианами, почему мы не находим их тел? Кто их похоронил? — Он посмотрел на свой стакан из тонкого пористого стекла, взятый среди сотни таких же в шкафу наверху. Затем протянул руку к бутылке с коктейлем. — И все двери на уровне древней поверхности либо заколочены, либо забаррикадированы изнутри. Как же они выходили? И почему они ушли?

На второй вопрос Сахико неожиданно нашла ответ на другой день за завтраком. Пять инженеров-электриков спустились с корабля на ракете, и Сахико провела с ними утро в верхнем этаже здания.

— Тони, я слышала, как вы утверждали, что генераторы были целыми, — начала она, бросив взгляд на Латтимера. — Вы ошиблись. Они в ужасном состоянии. И вот что произошло: подпорки ветряного двигателя подкосились, он рухнул всей тяжестью и все там разрушил.

— Все могло случиться за пятьдесят тысяч лет, — ответил Латтимер. — Когда археолог говорит, что что-то в хорошей сохранности, это еще не значит, что остается только нажать кнопку — и все начнет действовать.

— Но вы не заметили, что катастрофа произошла, когда было включено электричество? — спросил один из инженеров, задетый высокомерным тоном Латтимера. — Там все сожжено, смещено и разорвано. Жаль, что мы не всегда находим вещи в хорошем состоянии даже с археологической точки зрения. Я видел на Марсе очень много интересных вещей, вещей, которые для нас — дело будущего. Но все же понадобится не меньше двух лет, чтобы разобраться и восстановить в первоначальном виде все там, наверху.

— А не кажется ли вам, что кто-то уже пытался навести там порядок? — спросила Марта.

Сахико покачала головой.

— Достаточно только взглянуть на турбину, чтобы отказаться от этой попытки. Я не верю, что там возможно хоть что-нибудь восстановить.

— Зато теперь понятно, почему они ушли. Им нужно было электричество. Это — свет и тепло, и все их производство работало на электричестве. Они могли жить здесь только при наличии энергии. И, когда ее не стало, им пришлось покинуть это здание.

— Да, но для чего же они забаррикадировали двери изнутри? И как они выходили? — снова спросил Латтимер.

— Для того чтобы кто-то не ворвался и не разграбил весь дом. А тот, очевидно, запер последнюю дверь и по веревке спустился вниз, — предположил Селим фон Олмхорст. — Эта загадка меня как-то на очень волнует. На этот вопрос мы найдем ответ так или иначе.

— Как раз тогда, когда Марта начнет читать по-марсиански, — усмехнулся Тони.

— Да, вот тогда мы и сможем все это узнать, — серьезно ответил фон Олмхорст. — И я не удивлюсь, если окажется, что они оставили записи, когда покидали здание.

— Вы серьезно начинаете думать о ее бесплодных мечтах как о реальной возможности, Селим? — спросил Тони. — Я понимаю, что это — чудесная вещь, но ведь чудеса не случаются только потому, что мы ждем их. Разрешите мне процитировать слова знаменитого хеттолога Иоганна Фридриха: “Ничто не может быть переведено из ничего”, — или не менее знаменитого, но жившего позже Селима фон Олмхорста: “Где вы собираетесь достать двуязычную надпись?”

— Да, но Фридрих дожил до того времени, когда был прочитан и дешифрован хеттский, — напомнил ему фон Олмхорст.

— Не раньше чем была найдена хетто-ассирийская двуязычная надпись. — Латтимер всыпал в чашку кофе и добавил кипятку. — Марта, вы должны знать лучше, чем кто-нибудь другой, как мало у вас шансов. Вы несколько лет работали в долине Инда. А сколько слов из хараппы вы смогли прочесть?

— Но ни в Хараппе, ни в Мохенджо-Даро мы не находили университета с полумиллионной библиотекой.

— Ив первый же день, когда мы вошли в здание, мы уже установили значение нескольких слов, — добавил Селим.

— Но с тех пор вы больше не нашли ни одного слова. Вы можете сказать, что знаете общее значение отдельных слов — и только. Для каждого элемента слова у вас — несколько различных толкований.

— Но это — только начало, — не сдавался фон Олмхорст. — У нас есть первое слово “царь” у Гротефенда. Я собираюсь прочитать хотя бы часть этих книг, если даже мне придется посвятить этому весь остаток своей жизни, и скорее всего так оно и будет.

— Как я понимаю, вы отказались от мысли уехать на “Сирано”? — спросила Марта. — Вы остаетесь здесь?

Старик кивнул головой.

— Я не могу уехать. Впереди — слишком много открытий. Старому псу придется выучить много новых хитрых вещей, но отныне моя работа — здесь.

Латтимер был изумлен.

— Как, такой знаток, такой специалист, как вы! — воскликнул он. — Неужели вы хотите зачеркнуть все, чего достигли в хеттологии, и начать здесь, на Марсе, все сначала? Марта, если вы подбили его на это безумное решение, то вы просто преступница!

— Никто меня ни на что не подбивал, — резко сказал фон Олмхорст. — Не знаю, какого черта вы здесь говорите об отказе от достижений в хеттологии. Все, что я знаю об империи хеттов, опубликовано и стало доступно каждому. Хеттологию постигла та же участь, что и египтологию: она перестала быть исследовательской работой и археологией и превратилась в чистую историю, в кабинетную науку. А я не кабинетный ученый и не историк. Я раскопщик, полевой исследователь, искусный гробокопатель, и на этой планете столько раскопочной работы, что не хватит даже ста жизней. Глупо было бы думать, что я могу повернуться спиной ко всему этому и по-прежнему царапать примечания к книгам о хеттских царях.

— Как хеттолог, вы могли бы получить на Земле все, что хотите. Десятки университетов предпочли бы вас самой лучшей футбольной команде. Но нет! Вам этого мало, вы должны быть главным действующим лицом и в марсологии тоже, вы, конечно, не можете упустить такую возможность! — Латтимер с грохотом отодвинул стул, резко поднялся и почти выбежал из-за стола.

Марта сидела, не смея поднять глаз. У нее было такое чувство, что на всех сидевших за столом опрокинули ушат грязи. Тони Латтимер, конечно, мечтал, чтобы Селим уехал на “Сирано”. Марсология — новая наука, и, если Селим войдет в нее с самого начала, он принесет с собой славу знаменитого ученого. Главная роль, которую Латтимер уготовил себе, механически перейдет Олмхорсту. Слова Айвна Фитцджеральда звучали в ушах Марты: “Тони хочет стать крупной фигурой. А когда ты рассчитываешь на это, трудно примириться с мыслью, что кто-то может быть крупнее”. Теперь ей стало понятно презрительное отношение Латтимера к ее работе. Он не был убежден, что она не сможет прочитать марсианской письменности. Напротив, он боялся, что в один прекрасный день она ее прочтет.

Айвну Фитцджеральду удалось наконец выявить бактерию, которая вызвала заболевание девушки по имени Финчли. Он легко смог поставить диагноз, После тяжелой лихорадки больная начала медленно поправляться. Никто больше не заболевал. Но Фитцджеральд так и не мог понять, откуда взялась бактерия.

В университете нашли глобус, сделанный, по-видимому, в то время, когда город был морским портом. Они установили, что он назывался Кукан или каким-то другим словом с тем же соотношением гласных и согласных.

Сразу же после этого открытия Сид Чемберлен и Глория Стэндиш начали давать телепередачи “из Кукана”, а Хаберт Пенроуз включил это название в свои официальные отчеты. Кроме того, они нашли марсианский календарь. Год делился на более или менее равные месяцы, и один из них назывался Дома. Еще один месяц назывался Нор. Это слово входило в заглавие найденного Мартой научного журнала.

Зоолог Билл Чандлер все глубже и глубже забирался на морское дно Сиртиса. В четырехстах милях от Кукана и на пятнадцать тысяч футов ниже его уровня он подстрелил птицу, вернее некое существо, напоминающее нашу птицу. Она была с крыльями, но почти совсем без перьев. Если судить по общепринятой классификации, это существо было скорее ползающим, чем летающим. Билл с Фитцджеральдом очистили ее от перьев, сняли кожу, а затем расчленили туловище, отделяя мышцу за мышцей. Около трех четвертей тела занимали легкие. “Птица”, несомненно, дышала воздухом, и этот воздух содержал по крайней мере половину количества кислорода, необходимого для поддержания человеческой жизни, и раз в пять больше, чем его было в атмосфере вокруг Кукана.

Это открытие несколько ослабило интерес к археологии, но вызвало новый взрыв энтузиазма. Вся наличная авиация, состоящая из четырех геликоптеров и трех бескрылых разведывательных истребителей, была брошена на тщательное обследование глубокого морского дна.

“Биологическая” молодежь пребывала в состоянии крайнего возбуждения и делала все новые и новые открытия во время каждого полета.

Университет был предоставлен археологам — Селиму, Марте и Тони. Последний совсем замкнулся и работал один. Научные сотрудники и военные из Космической службы, которые вначале помогали им, теперь совершали полеты на дно Сиртиса, чтобы выяснить, сколько там скопилось кислорода и какая жизнь там могла сохраниться.

Иногда заглядывала Сахико. Большую часть времени она теперь помогала Фитцджеральду препарировать образцы. У них уже было пять или шесть экземпляров птиц и несколько рептилий. Еще раньше Билл Чандлер нашел на дне Сиртиса плотоядное млекопитающее с птичьими когтями размером с кошку. Самыми крупными образцами оказались животные, очень похожие на “кабана” со стенных росписей в большой “Дарнхулъве”, и олень с рогом посреди лба, по виду близкий к газели.

В морской впадине, лежащей на тридцать тысяч футов ниже Кукана, один из отрядов обнаружил воздух, вполне пригодный для жизни человека. Это была сенсация. Все сняли маски. У одного из участников появились признаки легкой одышки, и его с криками “ура” на руках отнесли к врачу. Остальные чувствовали себя превосходно.

Теперь все заговорили о планете как о возможном месте обитания человечества, но вскоре Тони Латтимер вновь возродил интерес к прошлому Марса как среди членов экспедиции, так и у населения Земли.

Марта и Селим работали в музее на втором этаже; они стирали въевшуюся пыль со стеклянных ящиков, витрин, экспонатов и рельефных надписей. Тони обследовал так называемые “административные помещения” в другом крыле здания. Вдруг в комнату ворвался молодой лейтенант и, почти задыхаясь от волнения, крикнул:

— Марта! Доктор Олмхорст! Где вы? Тони нашел марсиан.

Селим уронил в ведро тряпку, которую держал в руке. Марта опустила клещи на стеклянную витрину.

— Где? — спросили они разом.

— Там, в северной части, — лейтенант уже пришел в себя и говорил спокойнее. — В маленькой комнате, за “конференц-залом”. Дверь была заперта изнутри. Пришлось открывать ее пилой. Там они и нашли, Восемнадцать человек. Сидят вокруг круглого стола.

Глория Стэндиш, заглянувшая к ним во время второго завтрака, немедленно помчалась в галерею, где находился радиофон. Вскоре они услышали ее взволнованный голос:

— …восемнадцать человек! Конечно, мертвые. Что за вопрос! Скелеты, обтянутые кожей. Нет. Я не знаю, отчего они умерли. Меня теперь совершенно не волнует, нашел ли Билл трехголового бегемота. Сид? Как, вы еще не знаете? Мы нашли марсиан!

Она повесила трубку и бросилась вперед. Селим и Марта последовали за ней.

Марта хорошо помнила запертую дверь. При первоначальном осмотре здания они даже не сделали попытки открыть ее. Теперь дверь, обугленная с обеих сторон, лежала на полу в большом зале; в задней комнате стоял фонарь, освещая фигуры Латтимера и офицера Космической службы.

Большую часть комнаты занимал стол, вокруг которого в креслах разместились восемнадцать мужчин и женщин — бессменных обитателей этой комнаты в течение пятидесяти тысячелетий. На столе стояли бутылки и стаканы. Если бы не яркий свет, Марта решила бы, что они просто задремали над своими бокалами. Один закинул ногу за ручку кресла и заснул вечным сном.

— Ну, что вы на это скажете? — торжествующе воскликнул Тони Латтимер. — Налицо массовое самоубийство. Заметили, что там, в углах?

Тони осветил фонарем жаровни, сделанные из двух металлических коробок. Белая стена над ними совсем почернела от дыма.

— Это — уголь. Я видел его следы и раньше вокруг горна в мастерской на первом этаже. Поэтому с таким трудом взломали дверь. Они закрылись изнутри. — Он прошелся по комнате и заглянул в вентилятор.

— Забит тряпками, как и следовало ожидать. Должно быть, это — все люди, которые здесь оставались. У них не было сил бороться. Они чувствовали себя старыми и усталыми. Привычный мир вокруг них умирал, и они собрались здесь, зажгли жаровню и пили до тех пор, пока не заснули навсегда. Теперь мы хоть знаем, что с ними произошло.

Сид и Глория сделали все что можно для создания шумихи.

Население Земли жаждало новостей о марсианах. Находка комнаты, наполненной древними покойниками, примирила их с отсутствием живых марсиан.

Герой дня Тони Латтимер пожинал плоды своей предусмотрительной дружбы с Глорией. Он без конца выступал по телевидению, принимая передачи с Земли. За один день он стал самым знаменитым археологом в истории.

— Это мне нужно не для себя лично, — повторял он. — Это — величайшее открытие для марсианской археологии. Нужно привлечь к нашему открытию интерес широких кругов, подать все в ярком свете. Селим, вы помните, в каком году лорд Карнарвон и Ховард Картер нашли гробницу Тутанхамона?

— Кажется, в двадцать третьем. Мне тогда было два года, — усмехнулся Селим. — Я как-то до сих пор не могу понять, что дал человечеству расцвет египтологии. Музеи расщедрились и отвели больше места для выставки египетских вещей, а Музейное управление выделило несколько дополнительных витрин. Очевидно, некоторое время было легче и с финансированием раскопок. Не знаю, принесет ли в конечном итоге пользу весь этот ажиотаж.

— Я все же думаю, что один из нас должен вернуться на Землю, когда “Скьяпарелли” выйдет на орбиту, — сказал Латтимер. — Я надеялся, что это будете вы. К вашему голосу прислушаются. Одному из нас просто необходимо вернуться, чтобы рассказать о нашей работе широкой публике, университетам, федеральному правительству. Их нужно ознакомить с нашими достижениями и дальнейшими планами. Нам предстоит огромная работа, и мы не можем допустить, чтобы другие отрасли науки и так называемые практические интересы лишили нас поддержки в общественных и научных кругах. Я считаю, что мне нужно хотя бы на некоторое время поехать и посмотреть, что я смогу предпринять.

Лекции. Организация общества марсианской археологии во главе с Антони Латтимером, доктором философии, единственным кандидатом на пост президента. Ученые степени. Поклонение широкой публики. Высокое положение с внушительными титулами и жалованьем — словом, все удовольствия, которые приносит слава.

Марта потушила сигарету и поднялась с места.

— Я еще должна сверить последние списки вещей, найденных в “Халъвнхулъве” — на биологическом факультете. Завтра я принимаюсь за “Сорнхулъву”, а до этого хочу привести в порядок все материалы, чтобы можно было заняться ими уже более детально.

Именно от этого и хотел уйти Тони Латтимер — от тщательной, кропотливой работы: пусть пехота пробирается по грязи, награды достанутся командованию.

Неделю спустя Марта, почти закончив работу на пятом этаже, завтракала в читальном зале. К ней подошел полковник Пенроуз и спросил, чем она занимается.

— Я как раз думаю о том, сможете ли вы дать мне двух человек на часок, — ответила она. — Мне нужно открыть две двери в центральном зале. Там, судя по плану нижнего этажа, находятся лекторий и библиотека.

— Могу предложить свои услуги. Я стал квалифицированным взломщиком, — он оглядел присутствующих. — Здесь Джеф Майлз. По-моему, он сейчас ничем особенным не занят. Для разнообразия не мешает потрудиться и Сиду Чемберлену. Я надеюсь, что вчетвером мы справимся с вашей дверью.

Он окликнул Чемберлена, который нес поднос с грязной посудой:

— Послушайте, Сид. Вы чем-нибудь заняты в ближайший час?

— Я собирался подняться на четвертый этаж и посмотреть, что там делает Тони.

— Бросьте! Тони выполнил свою норму по марсианам. Пойдемте лучше поможем Марте открыть пару дверей. Вполне вероятно, что мы найдем там целое марсианское кладбище.

Чемберлен пожал плечами.

— Ну что ж, все равно у Тони ничего нового нет, а что за этой заколоченной дверью — еще не известно.

К ним подошел Джеф Майлз, капитан Космической службы, в сопровождении лаборанта, который накануне прибыл с корабля.

— Вам это должно быть интересно, Монт, — сказал он своему спутнику. — Химический и физический факультеты. Пойдемте с нами.

Монт Грантер охотно согласился. Для того он и спустился на ракете, чтобы своими глазами увидеть находки.

Марта допила кофе, докурила сигарету и вышла вместе со всеми в зал. Захватив необходимые инструменты, они сошли на пятый этаж.

Дверь, ведущая в лекторий, была у самого лифта, С нее они и начали. Через десять минут им удалось с помощью специальных инструментов приоткрыть дверь и войти внутрь. Комната оказалась совсем пустой, и, как в большинстве помещений за закрытой дверью, в нее набилось сравнительно мало пыли. Студенты, очевидно, сидели спиной к двери, лицом к низкому помосту. Ни столов, ни кафедры преподавателя в комнате не было. Две стены были покрыты рисунками и надписями. На правой были изображены какие-то концентрические круги. Марта сразу же узнала в них схемы строения атомов. На левой стене они увидели сложную таблицу цифр и слов, расположенных в две колонки.

— Это же атом бора! — сказал Грантер, указывая на правую схему. — Впрочем, не совсем. Они знали об электронном заряде, но изображали ядро в виде одно — в родной массы. Никаких указаний на протоны и нейтроны нет. Держу пари, Марта, когда вы будете переводить их научные труды, вы обнаружите, что они считали атом неделимой частицей. Вот почему вы до сих пор не находили следов использования атомной энергии.

— Это — атом урана, — заметил капитан Майлз.

Сид Чемберлен так и подпрыгнул.

— Вы в этом уверены? — спросил он. — Они были знакомы с атомной энергией! Мы не находили здесь картинок с изображением взрывов водородной бомбы в виде грибов, но ведь это еще ничего не доказывает!..

Марта внимательно рассматривала стены. Эта мгновенная реакция Сида раздражала ее. Услышав слово “уран”, он тут же решил, что здесь не обошлось без атомной энергии.

Пытаясь разобраться в расположении цифр и слов, Марта слышала, как Грантер сказал: “О да, Сид, вы крупный специалист. Но мы узнали о существовании урана задолго до того, как обнаружили его радиоактивные свойства. Уран был открыт на Земле в 1789 году Клапротом”.

Таблица на левой стене показалась Марте знакомой. Она пыталась вызвать в памяти обрывки знаний по физике, вынесенных из школы. Вторая колонка была продолжением первой. В каждой было по сорок шесть пунктов. Следовательно, каждый пункт…

— Может быть, они нарисовали уран, потому что у него самый большой в природе атом, — сказал Пенроуз. — Судя по этой картинке, можно твердо сказать, что они не изобрели Transuranics. Студент подходил к этой таблице и мог указать внешний электрон любого из девяноста двух элементов.

Девяносто два! Так вот что это такое. В таблице на левой стене было девяносто два пункта. Водород стоял под номером один. Теперь она знала, что он называется “Сарфалъсорн”. Гелий шел вторым. Это был “Тирфалъдсорн”.

Марта не помнила, какой элемент по таблице был третьим, но по-марсиански это был “Сарфалъдавас”. Слово сорн могло означать “вещество”, “материя”, но… давас. Она пыталась сообразить, что же может означать это слово. Вдруг она быстро обернулась и схватила за руку Хаберта Пенроуза.

— Посмотрите сюда, — сказала она взволнованно, — и скажите, что вы об этом думаете? Может это быть таблицей элементов?

Все обернулись и посмотрели на стену. Через минуту Морт Грантер заявил:

— Да, но если бы я хоть что-нибудь мог понять в этих каракулях!

Конечно. Ведь он все это время был на корабле.

— Если бы вы могли читать цифры, вам бы это помогло? — спросила его Марта и начала записывать в блокноте арабские цифры и их марсианские начертания — Это — десятичная система, такая же, как у нас, — сказала она.

— Конечно, если это — таблица элементов, то мне нужны только цифры. Большое спасибо, — добавил он, когда Марта вырвала листок и протянула ему.

Пенроуз знал цифры, и поэтому ему было легче разобраться в таблице.

— Девяносто два пункта. Первый номер, очевидно, порядковый, за ним стоит слово — название элемента, а затем атомный вес.

Марта начала читать названия элементов.

— Я знаю водород и гелий, а что такое третий? “Тирфалъддавас”?

— Литий, — сказал Грантер. — Водород — один с плюсом, если этот двойной крючок — плюс. Гелий — четыре с плюсом. Это верно. А литий — семь, это не совсем точно. Его атомный вес — шесть целых девяносто четыре сотых. А может быть, эта вот штучка — марсианский значок для минуса?

— Вы правы. Смотрите! Плюс — крючок, чтобы вместе повесить предметы, а минус в виде ножа, чтобы что-то отрезать. Маленькая петля — рука, вот эта большая остроконечная петля — лезвие. Это, конечно, стилизация, но все же это минус. Четвертый элемент — “кирадавас”. Что это?

— Бериллий. Атомный вес — девятка и крючок. На самом деле это — девять целых и две сотых.

Сид Чемберлен был явно разочарован тем, что не получилась сенсация о применении марсианами атомной энергии. Он не сразу понял, что происходит на его глазах, но наконец до него дошло.

— Как, вы читаете! — воскликнул он. — Вы читаете по-марсиански?!

— Вы правы. Читаем прямо с листам, — сказал Пенроуз. — Я не могу разобрать двух слов после атомного веса. Они похожи на те названия марсианских месяцев. Что бы это могло означать, Монт?

Грантер задумался.

— После атомного веса должен стоять периодический номер, а затем номер группы. Но здесь ведь слова.

— А какие цифры для первого номера водорода?

— Период первый, группа первая. Один положительный заряд и один электрон внешней орбиты. Для гелия период первый. Он относится к группе нейтральных элементов.

— “Трав”, “Трав”, “Трав” — первый месяц года. Гелий — “Трав” и “Иенф”. А “Иенф” — восьмой месяц.

— Группа инертных элементов, очевидно, восьмая, третий элемент — литий. Этот период первый, группа первая. Подходит?

— Вполне. “Санв”, “Трав”, “Санв” — второй месяц. Какой первый элемент в третьем периоде?

— Садий, номер одиннадцать.

— Правильно, это будет “Крав”, “Крав”.

Ясно, что названия месяцев — порядковые числительные от одного до десяти, написанные словами.

— “Дома” — пятый месяц. Это — ваше первое марсианское слово, Марта, — сказал ей Пенроуз, — это значит “пять”. Если слово “давес” означает “металл”, а “Сорнхулъва” — “химия” и “физика”, то держу пари, что “Талавас Сорнхулъва” буквально переводится “знание о металле”, то есть “металловедение”. Я все думаю, что значит “Мастнарнорвод”.

Ее удивило, что после стольких событий он так подробно помнит о ее работе.

— Что-нибудь вроде “журнал” или “обозрение”, а может быть, “Ежегодник”.

— Мы дойдем и до этого тоже, — сказала уверенно Марта. После сегодняшнего открытия ей казалось, что нет ничего невозможного. — Может быть, мы сможем найти… — она остановилась. — Вы сказали — “Ежегодник”. Я думала, что скорее это “Ежемесячник”. Он ведь помечен определенным месяцем — пятым, и если “нор” — десять, то “Мастнарнорвод” может означать “Год десятый”. Я почти уверена, что “Мастнар” окажется словом “год”. — Она снова посмотрела на таблицу на стене. — Ну, хорошо. Теперь я могу записать эти слова, а там, где можно, — и с переводом.

— Давайте устроим небольшой перерыв, — предложил Пенроуз, доставая сигареты, — и сделаем это как можно комфортабельнее; Сид, сходите в соседнюю комнату и посмотрите, нет ли там чего-нибудь вроде кафедры и скамеек.

Сид Чемберлен, пытаясь сдержать свои чувства, извивался, как будто на него напали муравьи. Наконец он разразился довольно бессвязной речью:

— Вот это да! Это вам не резервуар и не животные. Это даже почище статуй и мертвых марсиан. Представляю, какую гримасу состроит Тони, когда увидит это. Вся Земля сойдет с ума после телепередачи. — Он повернулся к капитану Майлзу: — Джеф, будьте любезны, взгляните, что там в комнате, а я пока скажу Селиму, Тони и Глории. Подождите, пока они посмотрят.

— Не волнуйтесь, Сид, — предупредила его Марта. — Вы бы лучше дали нам просмотреть ваши записи, прежде чем передавать их по телевидению на Землю. Ведь это — только начало, и пройдут годы, прежде чем мы сможем читать книги.

— Это будет гораздо быстрее, чем вы думаете, Марта, — сказал ей Хаберт Пенроуз. — Мы все будем работать над этим. А копии материалов прямо по телевидению пошлем на Землю. Пускай ученые там потрудятся. Мы передадим им все, что сможем, все, что у нас есть, — копии книг и ваши списки слов. Я убежден, что мы найдем еще таблицы по астрономии, физике, механике, и еще не раз числа и слова будут равнозначны нашим.

Марта была убеждена, что в библиотечных фондах, наверное, много таких вещей. Все их сейчас можно будет транслитерировать латинским шрифтом и арабскими цифрами. Первым делом надо поискать в библиотеке учебники по химии. По текстам, в которых встречаются названия элементов, можно будет установить значения новых слов. Ей самой придется заняться химией и физикой.

Сахико заглянула в комнату и остановилась в дверях.

— Могу я чем-нибудь помочь? — Заметив взволнованные лица, она спросила: — Что случилось? Что-нибудь интересное?

— Интересное! — взорвался Сид Чемберлен. — Посмотрите сюда, Саки! Мы читаем надписи! Марта от крыла способ чтения марсианской письменности. — Он схватил капитана Майлза за руку. — Пошли, Джеф, я хочу позвать всех остальных.

Слышно было, как он, не переставая, трещал, пока они шли по коридору. Сахико поглядела на надпись.

— Это правда? — спросила она и вдруг, прежде чем Марта успела открыть рот, бросилась к ней и крепко ее обняла. — Эта правда! Я вижу, что правда! Вы читаете! Я так рада!

Когда пришел Селим фон Олмхорст, Марте пришлось объяснить все сначала.

— Но, Марта, вы абсолютно уверены в этом? Вы хорошо знаете, что открытие способа дешифровки надписей для меня не менее важно, чем для вас. Но все же, где у вас уверенность, что эти слова означают “водород”, “гелий”, “кислород”? Откуда вы знаете, что их таблица элементов была такая же, как наша?

Грантер, Пенроуз и Сахико посмотрели на него с удивлением.

— Это не только марсианская таблица элементов. Никакой другой быть не может, — почти возмущенно ответил Монт Грантер. — Смотрите, у атома водорода один протон и один электрон. И если бы было больше, то это был бы не водород, а какой-то другой элемент. А водород на Марсе ничем не отличается от водорода Земли, Альфы, Центавра или даже другой Галактики.

— Только поставьте цифры в правильном порядке, и любой студент-первокурсник скажет вам, какие элементы они обозначают, — сказал Пенроуз.

— Во всяком случае, он должен это знать, чтобы сдать зачет.

Старик покачал головой и улыбнулся.

— Я бы не сдал зачет. Я этого не знал или, во всяком случае, не сразу понял. Первое, что я сделаю, — это попрошу прислать мне со “Скьяпарелли” набор учебников по химии и физике для способного десятилетнего ребенка. Как оказалось, марсиологи должны знать множество вещей, о которых ни хеттологи, ни ассириологи никогда даже не слыхали.

Тони Латтимер пришел к концу рассказа Марты. Он поглядел на стены и, узнав, что произошло, подошел к Марте и пожал ей руку.

— Вы действительно добились своего, Марта. Вы нашли наконец свою двуязычную надпись. Я не верил, что это возможно. Разрешите мне вас поздравить.

Очевидно, он решил таким образом загладить все их прошлые стычки. Он собирался домой на Землю, где его ждала слава. Это тоже заставило его переменить тактику. Во всяком случае, дружба Тони для Марты значила так же мало, как и его насмешки.

— Да, такую вещь мы можем показать миру, и это оправдает все затраты времени и денег на археологические работы на Марсе. Когда я вернусь на Землю, я сделаю все от меня зависящее, чтобы этому достижению было отдано должное.

— Я думаю, нам не придется так долго ждать, — сухо сказал Хаберт Пенроуз. — Завтра я посылаю официальный отчет, и уж можете быть уверены, там сполна будет отдана дань достижениям доктора Дейн, и не только этому открытию, но и всей ее прежней работе, которая сделала его возможным.

— И вы можете добавить, — вмешался Селим фон Олмхорст, — что работа была сделана, невзирая на сомнения и даже возражения со стороны ее коллег, к которым, должен признаться, к моему глубокому стыду, принадлежал и я.

— Вы говорили, что мы должны найти двуязычную надпись. В этом вы были правы.

— Но это лучше, чем двуязычная надпись, — заключил разговор Хаберт Пенроуз. — Археология до сих пор имела дело только с донаучными культурами, а физика — универсальный язык для всех мыслящих существ.

Джозеф Шеллит

ЧУДО-РЕБЕНОК

— Почему бы вам все-таки не завести себе ребенка? — спросил доктор Эллиот.

Рой Кроули вынул изо рта трубку, посмотрел на маленького психолога и скорчил гримасу.

— Вам еще не надоело? — сказал он, а из угла комнаты послышался голос Филлис: “Выбрось отсюда эго чучело”.

— Давайте говорить серьезно, — сказал Эллиот. — Если так будет продолжаться, у вас не будет выбора, вы просто не сможете иметь ребенка.

— Угу, — сказала Филлис Кроули. Она уютно устроилась со своим альбомом в большом мягком кресле и делала карандашный набросок Моки, черно-белой кошки, которая, свернувшись, дремала на радиоприемнике.

— Слышали? — усмехнулся Рой Кроули. — Придется вам угомониться. Нельзя иметь ребенка, если жена не хочет, а муж категорически против.

Эллиот, румяный, круглолицый, с маленькими живыми глазами, нетерпеливо покачал головой.

— И все-таки вам следует на это решиться.

— Зачем? — Рой разнял скрещенные ноги, лениво вытянул их и снова откинулся в своем кресле. — Зачем это нам? Я писатель, Филлис — художница. У нас обоих — куча дел. Мы заняты каждый день с утра до ночи. Нас раздражает любая мелочь, похищающая наше время. К чему нам заводить в доме еще одного похитителя времени?

— Но ведь это — узкий взгляд…

— Конечно, — спокойно сказал Рой, — и мы не оправдываем его. — Почему вы сами не заведете ребенка и не перестанете надоедать нам?

— Я… Некоторым людям предназначено быть холостяками. — Вопрос был неприятен Эллиоту. — Это не имеет никакого отношения к делу. Я говорю о вас. Превосходные родители. Отец высокий, сильный, умный. Мать…

— Перестаньте, — сказала Филлис.

— Однако это так, — возразил Эллиот. — Все шансы в пользу отличного отпрыска.

— Видите ли, — сказал Рой, — только не поймите меня неправильно: я бы полюбил отличного отпрыска. Если бы мы могли получить его готовым, законченным до такой степени, чтобы можно было послать его в школу. Стерилизация бутылок, кормление в десять часов, приучение к уборной — эти жалкие занятия не для нас. Господи, мы не согласились бы пройти через это ни за какие деньги! Нам некогда. У нас масса более интересных дел.

Эллиот откинулся на спинку кресла, как будто услышал наконец признание, которого ждал.

— Этот период можно ускорить, — мягко сказал он.

— Ускорить? Каким образом?

Эллиот прищурил глаза.

— Даю вам слово. Его можно ускорить. Не ликвидировать, конечно, но чрезвычайно ускорить.

Рой скептически кашлянул.

— Вы, шарлатан, о чем вы толкуете? Вы хотите сказать, что можете сократить пеленочный период?

— Совершено верно. Правда, из всех открывающихся возможностей вы выбрали самую скучную, но бог с вами — у вас убогое воображение. Я думаю не только о пеленочном периоде, но и об умении ходить, о развитии речи, общении с людьми и так далее.

— Вы хотите сказать, что можете ускорить все это? — спросил Рой и, не давая Эллиоту возможности ответить, добавил: — Я не верю этому.

— Это ломает все мои представления о вас, — иронически сказал Эллиот — Я хочу, чтобы вы пришли ко мне в кабинет и позволили доказать вам это.

— Как? — спросила из своего угла Филлис. — Как вы это можете доказать?

— Приходите и посмотрите. Хотя бы завтра вечером.

Филлис встала с кресла и распушила свою оранжевую накидку. У нее была тонкая, гибкая мальчишеская фигура, пепельные волосы, подстриженные под пуделя.

— Как вы собираетесь надуть нас, док? — спросила она.

— Я хочу, чтобы вы оба пришли завтра вечером. У меня для вас кое-что будет.

— Не надейтесь! Вам не удастся сделать нас родителями даже с помощью диаграмм и графиков, — сказал Рой.

Филлис пристально посмотрела через всю комнату на психолога.

— Что вы хотите нам показать?

Большой, хорошо освещенный кабинет, стены которого были окрашены в бледно-зеленый цвет, производил очень приятное впечатление. Филлис и Рой бывали в нем, когда приходили к Эллиоту в гости, — сам доктор жил этажом выше. Каждый раз они замечали здесь новые приборы. Хотя Эллиот был врачом, специалистом по детским болезням, но постепенно отходил от чисто медицинской практики и все больше и больше занимался проблемами психологии — заиканием и дефектами речи. Он постоянно покупал новые приборы и совершенствовал их, но аппарат, который сейчас увидели муж и жена Кроули, представлял собой действительно что-то необыкновенное.

Это было странное сооружение размером с двуспальную кровать и в пять футов высотой. По углам возвышались черные стальные стойки, в центре находилась кожаная кушетка, какие стоят обычно в кабинетах врачей, а над ней был подвешен цилиндрический барабан, напоминавший воздушную камеру. С одной стороны аппарата между двумя стальными подпорками виднелось что-то вроде распределительного щита.

— Это — мой любимец, — сказал Эллиот, улыбаясь с застенчивостью новобрачного. — Перед вами — результат трехлетней работы.

— Замечательно, — сказал Рой. — Для чего эта штука — делать вафли?

— Я покажу вам, что он делает, — сказал Эллиот и прошел в соседнюю комнату — там он лечил своих больных с дефектами речи. Он вернулся оттуда, держа в руках серого котенка.

— Какой миленький! — сказала Филлис, протягивая руки к котенку.

— Подождите минутку, — сказал Эллиот. — Заметьте, пожалуйста, что это — совсем маленький котенок, если хотите знать, ему всего две с половиной недели.

Он вышел через другую дверь в ванную комнату и тотчас же возвратился с маленькой клеткой, в которой неистово металась белая мышь.

Филлис, прижимая к себе котенка, слабо запротестовала.

— Ну, а теперь, — сказал Эллиот, — опустите котенка на пол и смотрите хорошенько. Наблюдайте за тем, что он будет делать.

Он наклонился и открыл дверцу клетки. Мышь, видимо, не сразу поняла, что она свободна, и Эллиоту пришлось подталкивать ее авторучкой, пока она не выбежала на зеленый линолеум.

Котенок настиг ее одним прыжком. Охота была кончена мгновенно. Челюсти котенка явственно щелкнули в дальнем углу комнаты. Филлис слабо застонала и отвернулась. Котенок быстро подбежал к ним; в зубах у него торчала мягкая белая шкурка.

— Ловкий малыш, — сказал Эллиот, Он поднял котенка, вытащил у него изо рта жертву и каким-то таинственным способом отделался от нее в ванной комнате. Вернулся он улыбаясь. — Ну, как вам нравится этот котенок, а?

Филлис передернуло.

— По-моему, это ужасно.

— Вы только что видели замечательную вещь, хотя, по-видимому, не поняли этого., Вы никогда раньше не подумали бы, что котенок, которому всего две с половиной недели, способен так бегать. Он бежал, как взрослая кошка. Но самое поразительное — это ловкость, с какой он цапнул мышь.

— Ради бога! — запротестовала Филлис.

— Как взрослая кошка, — с гордостью сказал Эллиот.

— Э-э, — прервал его Рой, — какое отношение все это имеет к тому, что вы нам обещали?

— Мне не терпится объяснить вам это, — любезно ответил Эллиот. Он вдавил свое маленькое круглое тело в кожаное кресло. Прежде чем продолжать, он вынул из нагрудного кармана сигару, откусил кончик и как следует разжег ее.

— Если я спрошу вас, почему котенок убил мышь, вы, вероятно, скажете, что это — инстинкт. Неверно. Такого инстинкта нет. Единственно врожденное у кошки — это стремление прыгать на маленький движущийся предмет. Вот и все. Это — весьма распространенная неопределенная реакция. Охота на мышей — это техника, и ей надо научиться. Большинство котят учится, наблюдая, как это делает кошка-мать. Котята, которые никогда не видели этого, никогда не стремятся ловить мышей. Некоторые все же ловят, однако проходит много времени, прежде чем они смогут научиться этому сами путем опыта и ошибок. Кстати, это не моя теория, это проверено экспериментально. Теперь я подошел к самому главному. Этот маленький котенок никогда не видел кошки, убивающей мышь, но прикончил первую же мышь, которую встретил. Это было неделю назад, когда котенку было всего десять дней. Он был несколько неловок при этом, но лишь в первые десять секунд; столько времени понадобилось ему, чтобы понять, как это делается. Кто же помог ему так быстро научиться? — Он выпустил большую струю дыма. — Я.

Рой и Филлис изумленно взглянули друг на друга и разразились смехом.

— И на это я пришел смотреть! — простонал Рой. — На дока Эллиота, обучающего котят ловить мышей!

— Пожалуйста, перестаньте! — Эллиот еще больше раскраснелся. — Я рассказываю вам об одном из самых замечательных достижений в важнейшей области психологии животных, а вы прерываете меня идиотскими остротами. Слушайте внимательно, прошу вас. Своим преждевременным развитием котенок полностью обязан моей машине, вот этой красивой штуке в углу. Я назвал ее матуратором,[2] — правда, название не очень точное, но оно все же дает представление о характере машины. До того как этот котенок родился — в течение последних двух недель его утробной жизни, — его мать ежедневно по часу лежала под анестезией здесь на кушетке, и этот вот бомбообразный механизм был прижат к ее брюшной стенке в том месте, где находилась голова котенка. Я определял это место, конечно, флюороскопом. С момента рождения котенок по развитию и ловкости опередил своих сверстников. Он был первым среди них, выделяясь все больше с каждым днем. Сегодня он обогнал их примерно на месяц. Вывод ясен. Если мы сделаем то же самое для ребенка, он в считанные недели пройдет стадии, обычно требующие нескольких месяцев. Из грудного возраста он должен выйти за две-три недели, через два месяца он будет ходить, вскоре после этого — говорить… Фантастично, не так ли?

Рой молчал, пристально глядя на него. Он чувствовал напряженное удивление Филлис, сидевшей рядом.

— Вы думаете, что я когда-нибудь пущу ее в эту идиотскую машину пыток? — проворчал он.

Эллиот надменно поднял свои бесцветные брови.

— Вы довольно крепко выражаетесь о вещах, в которых ничего не смыслите, молодой человек. Никакой боли не ощущается. Я анестезировал кошку лишь для того, чтобы она лежала спокойно. В этой машине нет ничего таинственного или сверхъестественного. Главная ее часть — это просто род индукционной катушки. Основной принцип — индуцирование токов в нервных волокнах. Совсем просто.

— Несомненно, — сказал Рой. — Я ничего не понял, — прибавил он.

— Естественно. Но следите за моими рассуждениями. Вот что натолкнуло меня на эту мысль. Вы знаете об операции, при которой человеческий плод извлекается из материнской утробы. Неродившийся человек, недоразвитый плод… В последние несколько лет его подвергли особо внимательному исследованию и установили, что нервная система неродившегося ребенка изумительно хорошо развита уже в очень ранней стадии внутриутробной жизни. К концу четвертого месяца все мозговые и нервные клетки у плода всегда сформированы. Не все они, конечно, действуют, но все они уже имеются. В четырнадцать недель плод может глотать; в шестнадцать недель он уже дает дыхательные движения, хотя фактически не дышит, так как находится в жидкой среде. В восемнадцать недель он сжимает и разжимает руки. К концу шестого месяца он уже может сосать. Это все — сложные действия, в которые вовлечены многие мышцы и нервы. Как плод овладевает ими? Вы скажете — инстинкт. Но этим, в сущности, ничего не сказано. Рассмотрим акт сосания. Лично я не вижу существенной разницы между сосанием и свистом. В самом деле, какая разница? Вы, вероятно, скажете, что сосание — инстинктивный акт, тогда как свист — заученное действие. Но это — только словесные ухищрения. Термин “инстинкт” не означает чего-то реального, это — весьма туманное понятие. Единственное реальное различие между сосанием и свистом заключается в том, что первому ребенок научается до рождения, а второму — после. Но нервные пути — проводники, необходимые для свиста, — имеются уже задолго до того, как ребенок рождается. Просто они не активизированы, не включены, так сказать. Вот здесь-то и вступает в действие моя машина.

Эллиот встал с кресла и покатил свое маленькое круглое тело к машине, стоявшей в углу.

— Этот похожий на бомбу механизм в центре — аппарат, наводящий индукционные токи на находящиеся вблизи него объекты. Как вы, вероятно, знаете — а может быть, и не знаете, — такие индукционные аппараты создают обширное магнитное поле. Мой вклад состоит главным образом в концентрации этого поля на микроскопической площади. В результате я могу так управлять им, что поле воздействует одновременно только на немногие нервы. Я могу отбирать и выделять те нервы, которые хочу активизировать. Остальное должно быть понятно даже вам. В мозгу неродившегося ребенка уже имеются все нервные клетки — их насчитывают девять биллионов, — но большинство их еще не функционирует. Включению препятствуют так называемые синапсы. Моя машина преодолевает синаптическое сопротивление. Она индуцирует ток в нерв — импульс, ток проходит через синапс в конечные волокна ближайшего нерва. А раз проводящий путь открыт, он уже действует, и это — навсегда. Чтобы вы могли лучше представить себе, что я имею в виду, разберем, как вы научились ездить на велосипеде. Вы практиковались, приходили в уныние, снова практиковались, пока наконец не прорвались через синаптическую сопротивляемость и не установили новые проводящие пути. Как только вы этого добились, все пошло легко. Даже если вы перестанете ездить на велосипеде и снова попробуете сделать это через пять лет, вам удастся преодолеть свою скованность за несколько минут и вы сможете кататься так же хорошо, как и раньше. Почему? Потому что, если такие нервные проводящие пути были созданы, это уже навсегда, и вы в любое время можете их использовать. Итак, вот в чем заключается мой искусственный способ. Я возбуждаю выбранные нервы для образования проводящих путей. Когда ребенок рождается и ему надо учиться разным вещам, проводящие пути уже имеются. Не требуется никакой утомительной практики. Только несколько проб — и готово. Это действительно замечательно. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь проделал это со мной до моего рождения.

— Кое-что с вами, должно быть, все-таки сделали, — сказал Рой.

Эллиот сморщил свое маленькое круглое лицо.

— О чем вы скулите?

— Вы имеете наглость ожидать, что люди позволят вам так издеваться над своими детьми? А что если вы повредите мозг ребенка?

— Невозможно. — Эллиот плотно сжал свои тонкие губы. — Я не изменяю ни одной мозговой клетки. Я лишь активизирую некоторые проводящие пути, дремлющие в ожидании.

— Расскажите мне еще что-нибудь, — попросила Филлис. — Ведь это ужасно сложно — я говорю обо всех этих мозговых клетках и прочих вещах. Как вы узнаете, которые из них надо подтолкнуть?

— Хороший вопрос. — Эллиот благодарно взглянул на нее. — За эти последние несколько лет проделана огромная работа по локализации мозговых функций у животных и у человека. Многое действительно изучено до тонкости. Например, местонахождение центра речи установлено так точно, что при возбуждении соответствующей части мозга электричеством во время хирургических операций можно заставить гортань издавать звуки, фактически — говорить. Но при всем богатстве новых знаний никто не нашел им практического применения с точки зрения развития. Пока не появился Эллиот.

— И вы уже испытали это на нескольких младенцах? — спросил Рой.

— Нет. Первым будет ваш.

— Чей?!

— Счастливые Кроули первыми в истории будут иметь удовольствие воспитывать своего ребенка без волнений и забот.

— Док, пусть кто-нибудь другой делает историю, — сказал Рой. — Это не для нас. Правда, Филлис?

Она, по-видимому, не слушала.

— Док, сказала она, — расскажите нам что-нибудь еще…

Когда Рой и Филлис очутились в своей машине, они долго молчали. Наконец он сказал:

— Я никогда не знал, что ты хочешь ребенка.

— Ты никогда не спрашивал, — спокойно ответила она.

— Но ты же всегда высмеивала эту мысль, — возразил он.

— Это лишь потому, что ты был против.

— Но я никогда не был против. Я всегда думал, что ты не хочешь. Ты всегда боялась всего, что помешало бы нашей карьере…

— По-видимому, при новой системе Эллиота этого не случится.

— Ладно, я всегда был за ребенка.

— В таком случае скажи мне это, пожалуйста, сейчас…

Роды были легкие. Акушер применил небольшое обезболивание — закись азота в малых дозах. Он хотел увеличить дозу, но Эллиот уговорил Филлис пользоваться обезболивающим средством, только если будет совсем невмоготу. Он боялся, что глубокая анестезия может блокировать некоторые из проводящих путей, которые он открыл.

— Не нужно рисковать после стольких хлопот, — говорил он ей.

В течение последних трех месяцев она приходила к нему в кабинет ежедневно и каждый раз проводила час под действием его машины. Она читала или рисовала и совсем не думала об этом. — “Словно ходишь к парикмахеру”, — говорила она.

Родился мальчик с шелковистыми белокурыми волосами, голубоглазый, весом восемь с половиной фунтов, крепкий, хорошо сложенный. Они назвали его Дональд Ли Кроули. Эллиот явился выразить свой восторг, и, когда настало время кормить ребенка, Рою пришлось просто выставить психолога из комнаты Филлис.

— Проклятье, вы думаете, что вы отец? — зарычал на него Рой. — Если я увижу, что вы достаете сигары…

— Я потратил массу времени на этот проект и понес издержки, — заносчиво сказал Эллиот. — Я не хочу, чтобы его испортил путаник вроде вас.

Акушеру не было сказано ни слова об обработке, которой подвергалась Филлис, и он, по-видимому, не заметил ничего необыкновенного. Дональд орал совсем как другие младенцы. Он зевал и чихал. Он срыгивал. Он глотал воздух. Из него капало, как из сломанного крана.

— Эй, — кричал Рой по телефону Эллиоту. — Как быть? Долго еще будет у нас продолжаться этот вой и потоп? Филлис с младенцем послезавтра уже будут дома, а мы еще ровно ничего не видели.

— Потерпите…

— Терпеть? Я сломаю вашу жирную шею! Ведь вы обещали, что у нас не будет никаких хлопот. Неужели я должен буду теперь, обливаясь потом, каждую ночь таскать орущего младенца?

— Ладно, — спокойно сказал Эллиот. — Я лишь слегка воздействовал на область моторных связей, но, раз вы так дико нетерпеливы, я закреплю эти проводящие пути. Принесите ребенка сюда, когда увезете Филлис из больницы. Он проведет в матураторе целых три часа. Это должно ускорить для вас события, раз вы желаете этого.

— Раз я этого желаю? Черт вас подери, разве вы не уверены, что все идет правильно? Вы втянули нас в это дело, теперь извольте выручать.

На десятый день Рой привез Филлис и Дональда домой, по дороге заехав к Эллиоту для дополнительного сеанса в матураторе. На следующий день пришел Эллиот. Он принес с собой магнитофон.

— Я хочу оставить его в детской. Включайте его, когда ребенок будет особенно энергично подавать голос. Я думаю, что развитие речи даст нам очень интересную запись. Я слегка активизировал деятельность области Брока — центр речи.

Он нагнулся над кроваткой и пощекотал животик Дональда.

— Послушайте! Вы что-нибудь заметили? Заметили как он лежит с вытянутыми почти прямо руками?

— Разве так бывает не всегда? — спросила Филлис.

— Конечно нет. Младенцы примерно до четырех недель лежат в том же положении, что и в утробе матери: руки их согнуты и прижаты к телу, ладони находятся около лица. А этому ребенку нет еще и двух недель.

— Вы считаете, что все идет как надо?

— Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, он выглядит хорошо, — похвастался Эллиот. — У него превосходный вид.

Когда Эллиот через три дня пришел снова, Рой оставил свою пишущую машинку и спустился вниз приветствовать его.

— Док, хочу воздать вам должное. Стало легче: ребенок кричит все меньше и меньше. Он вообще почти не кричит, даже когда голоден. Он становится выносимым.

Жирное, красное лицо расплылось в восторженной улыбке.

— Я вам говорил! Я вам говорил! — Он, как птица, повернул голову к Филлис — Что он делает, когда голоден, — вертится?

— Да, — да, — сказала Филлис. — Он вертится и что-то лопочет, словно сам с собой разговаривает.

— Замечательно! Вы понимаете, что это значит? Восьминедельный возраст по крайней мере! Боже мой, это даже лучше, чем я предполагал. Восьминедельный уровень в две недели!

Он последовал за ними в детскую.

— Какие звуки он издает?

— Ну, — Филлис подумала, — вроде воркования.

— Воркования! — Эллиот так умильно произнес это, что казалось, будто он сам воркует. — Вы записали это?

— По-моему, да.

Он прислушался к голосу ребенка, раздававшемуся из магнитофона.

— Определенно воркование, — сказал он. — Это — восемь недель. Да, сэр, минимум восемь недель.

— Когда, по-вашему мнению, — нерешительно спросила Филлис, — мы можем начать… приучать его проситься на горшок?

— При такой степени развития я бы сказал — через десять дней.

— Вы не обманываете?

— Десять дней, — твердо сказал Эллиот.

В продолжение следующей недели, третьей недели жизни Донни, под аккомпанемент все возрастающего возбуждения Эллиота произошли следующие события: ребенок хорошо держал головку; он хватал игрушку; когда ему показывали в зеркале его лицо, он улыбался и хлопал по нему; он говорил что-то похожее на “ма” (“Шестимесячный уровень!” — кричал Эллиот).

В течение четвертой недели своей жизни Донни дошел до двусложных слов — “мама” и “дада”, научился показывать ручкой, что он хочет спать, стал говорить “бай-бай”, отзываться на свое имя, научился играть в ладушки. В середине этой недели Филлис ввела его в тайны горшка. К концу следующей недели он овладел ими.

Когда это свершилось, в семье Кроули было великое ликование. Рой выставил бутылку старого бренди. Он и Филлис изрядно выпили и даже дали лизнуть Донни. Он сиял от удовольствия и говорил “щё” “щё”, но они не дали ему больше ни капли. Они не хотели, чтобы в семье был пьяница.

В шесть недель Донни Кроули сам одевался — он не умел лишь завязывать шнурки ботинок, — сам управлялся за столом с ложкой, сам возился со своими игрушками. Филлис могла уделять рисованию четыре часа в день. Рой сидел за своей пишущей машинкой почти без помехи. Это была счастливая семья.

Осложняли жизнь только соседи: они были слишком любопытны; они все подмечали, они задавали вопросы. Ни Рой, ни Филлис не хотели говорить им о матураторе, Было как-то неловко признаваться в этом; это было бы почти равносильно признанию, что кто-то другой усыновил ребенка.

Но что они могли поделать, когда соседи, заглядывавшие к ним, обнаружили, что Донни сам ест за столом? Можно было представить себе их подозрения. “Что это за ребенок? Какой-нибудь урод? Ему не может быть только шесть недель. Может быть, Кроули потеряли своего ребенка, усыновили другого, постарше, и пытаются выдать его за своего собственного? Что-то здесь не так…”

Донни был несколько велик для своего возраста; он был не так уж крупен, но, конечно, был мало похож на грудного ребенка. “Сколько ему? — лукаво спрашивали соседи. — Сколько вы сказали?” — Это ставило чету Кроули в очень неудобное положение. Особенно потому, что Рой и Филлис всегда стеснялись правды, которую они скрывали, и соседи могли заметить их почти виноватый вид. Этого осложнения Рой и Филлис не предвидели. Им приходилось проявлять холодность к друзьям и знакомым, чтобы отбить у них охоту к посещениям. Каждый новый поразительный скачок в развитии Донни становился причиной беспокойства: а вдруг заметили соседи? Трудно даже представить себе, что об этом болтали вокруг. Рой и Филлис чувствовали себя словно на пограничной заставе, окруженной врагами — шпионами и предателями.

К тому времени, когда Донни исполнился год, Кроули ухитрились отдалить от себя всех. Филлис устроила праздничный ужин; это была грустная картина — только они втроем и маленький торт с одной свечой. У них еще осталось несколько друзей, которые могли бы прийти со своими детьми, но Рой и Филлис были слишком напуганы и не пригласили их. Они были бы ошеломлены, наблюдая Донни в течение трех — четырех часов. Гости увидели бы годовалого мальчика, который говорил: “Что это такое?” и “Мне это не нравится”, — произнося эти фразы совершенно правильно, который мог ходить, бегать и лазать и даже мастерить разные штуки с помощью детского конструктора.

Эллиот пришел на следующий день с поздравлением и подарком — книгой “Бобби и Дженни на ярмарке”, которая соответствовала уровню трех — четырехлетнего ребенка.

— Пора развивать общительность, — сказал он. — Ребенку надо начать играть с соседскими детьми.

— О нет, — захныкала Филлис.

— Надо. Или вы не хотите, чтобы ребенок развивался правильно?

— Не выходит. Все соседи считают Донни странным.

— Черт с ними! Пусть думают что хотят. Это меня не интересует. Мне важно знать, что способности Дональда развиваются полностью. Вы бы лучше начали выпускать его в сад играть с другими детьми. Лучше начать сразу.

— Но вы не знаете… — сказала Филлис.

Он не знал. Все это потерпело крах с самого начала. Когда Донни выходил играть, у соседских детей сразу наступало время обеда или сна. Или же маленький Джимми был болен — простуда, знаете… — и, конечно, не хотелось бы, чтобы ваш Донни заразился. Филлис храбро пыталась преодолеть сопротивление соседей, но после двух недель постоянных неудач она, упавшая духом и усталая, отступила. Донни сидел в комнате и жалобно спрашивал, где Джимми и Билли: он хотел играть с Джимми и Билли. Филлис не могла придумать никакого удовлетворительного ответа. Она должна была тратить все больше и больше времени, играя с ним и занимая его, и не могла проводить за мольбертом больше часа в день. Она попробовала рисовать по вечерам, когда Донни засыпал; однако она привыкла работать днем и электрический свет сводил ее с ума.

— Рой, — плакалась она, — как же мы попали в такое положение? Это убивает меня — я месяцами не выпускаю ни одной приличной картины.

— Из моей работы тоже ни черта не выходит, — сказал Рой. — Господи, такого со мной никогда не бывало. Я думал, что, если он рано развился, он потребует от нас меньше времени. Однако все получилось наоборот.

— Что же нам делать?

— Не знаю. Стой, погоди минутку. Что ты думаешь о детском саде? В самом деле. Почему бы не отдать его туда?

Филлис печально покачала головой.

— Они не принимают годовалых.

— Кто говорит, что ему один год? Ему три года. Они не спрашивают свидетельства о рождении. Может быть, он маловат для трехлетнего, но это не так уж заметно. Помести его вместе с трехлетними детьми, и он будет прямо на месте — он будет чувствовать себя прекрасно.

На следующее утро Рой привез Донни в детский сад в Хопуэлле, в другом конце города. Он внимательно изучил фамилии родителей, дети которых были внесены в список, и не нашел ни одного знакомого. Прекрасно.

— Донни три года, — сказал он регистратору, не дрогнув.

Это была блестящая идея, как признала Филлис на другой же день. Донни полюбил новое место. Он превосходно ужился с остальными детьми. Он без конца болтал, когда приехал в полдень домой, — о Джерри, Томми, Мэри и Ненси. Мисс Лоусон, инспектор, сказала, что он примерный ребенок. Кроули могут оставлять Донни на весь день, с тем чтобы он завтракал в детском саду. Она полагает, что ребенок достаточно вырос, чтобы долгое время находиться вне дома.

Они попробовали оставить его. Получилось великолепно. С девяти часов утра до половины пятого каждый день, кроме воскресенья, дом Кроули снова был спокойным, тихим убежищем.

Донни теперь рисовал картинки. После первой недели пребывания в детском саду он был переведен в рисовальный класс для особо одаренных четырех — пятилетних детей На следующей недели он сделал рисунки, которые, по мнению мисс Лоусон, были замечательными изображениями людей и животных.

— Конечно, — сказала она Филлис, — я уверена, что миссис Кроули немножко занималась с ним прежде.

— Угу, — пробормотала Филлис. Она ни разу не показала ему, как провести линию. Мальчик научился всему этому за несколько занятий в рисовальном классе. Рисунки были замечательны даже для трехлетнего ребенка, а ведь Донни — она старалась об этом забыть, — Донни было лишь немногим больше одного года!

— Рой, — с трепетом сказала Филлис, — у нас на руках чудо.

— По-моему, нет, — сказал Рой. — Он опередил свой возраст, мы это знаем, но все это пройдет, когда он станет старше.

Однажды после полудня раздался телефонный звонок. Это была взволнованная мисс Лоусон. Они должны прийти за Донни, прийти сию же минуту. Понятно? Мальчику не место среди приличных детей. Вот как миссис Кроули воспитала своего ребенка!

Рой поехал в детский сад и из бессвязных слов мисс Лоусон постарался понять все, что произошло. По мнению мисс Лоусон, то, что нарисовал Донни, было порнографией. Рой взглянул на рисунки. Один из них, он увидел это сразу, изображал его самого под душем. Он вспомнил, что Донни на прошлой неделе забрел в ванную комнату, в то время как он принимал душ. Мальчик не пропустил ничего в своем рисунке; некоторые подробности он скорее даже преувеличил. Другой рисунок был, очевидно, внушен Донни видом его матери, которая однажды промелькнула перед ним в одной из своих самых тонких ночных сорочек.

Рой зашел в телефонную будку рядом с детским садом и вызвал Эллиота.

— Что вас так волнует? — сказал психолог. — Мальчик лишь проявляет нормальное половое любопытство пятилетнего ребенка.

— Но они думают, что ему три с половиной, — прошептал Рой. — А на самом деле ему полтора года.

— Это все равно. По умственному развитию он на уровне пятилетнего, скорее даже шестилетнего. Вы должны были приготовиться к этому.

— Но что мне теперь делать? Они хотят выставить его из детского сада.

— Ну… — проворчал Эллиот, — скажите им, чтобы отобрали у него цветные карандаши. Он не должен рисовать. Пусть они займут его вышиванием или плетением — чем-нибудь вроде этого.

Мисс Лоусон наконец смягчилась.

— Ладно, — сказала она, — Донни может остаться, если будет вести себя хорошо. — Однако она хотела бы сказать, что миссис Кроули, бесспорно, проявила мало здравого смысла, научив своего ребенка изображать такие вещи.

Интерес Донни к рисованию пропал быстро. Новым его увлечением стали книги. В часы рассказов он был самым внимательным ребенком. Он всегда устраивался так, чтобы сидеть возле мисс Лоусон, и уже сам разбирал некоторые слова в то время, как она их читала.

Это продолжалось не больше трех недель. На этот раз, когда мисс Лоусон позвонила, она была непреклонна. Донни Кроули не мог ни минуты оставаться в Хопуэллском детском саду. Рой выругался, бросил свою пишущую машинку и помчался в детский сад. Мисс Лоусон решительно отказалась объяснить, что теперь натворил Донни. Это было нечто невероятное. Рой отыскал регистратора, который уже знал о происшествии. Поступок Донни состоял, кажется, в том, что он поднял руку, когда мисс Лоусон читала волшебную сказку, и спросил, как королева могла иметь ребенка, если король был далеко на войне уже пять лет.

— Любому ребенку свойственно половое любопытство, — недовольно заявил Рой. — Все они задают такие вопросы.

— Не в три года, — сказал регистратор. — Это, мягко выражаясь, указывает на болезненное половое любопытство. Это очень вредно действует на остальных наших детей. Боюсь, что мы не можем терпеть здесь такие вещи.

В полном унынии Рой посадил Донни в машину и повез домой. Голубые глаза мальчика тревожно смотрели на него, его маленький нос пуговкой был поднят к отцу.

— Что я сделал, папа? — жалобно спросил он.

— Ты паршивец, — сказал Рой.

Филлис ждала их. Рой должен был отвести Донни в его комнату и закрыть дверь, прежде чем смог объяснить ей, что случилось.

— Я уже не могу говорить при этом ребенке, — с горечью заметил он.

— Мы найдем другой детский сад, вот и все, — сказала Филлис.

— Какой в этом смысл? Он еще что-нибудь натворит — и его снова выгонят.

Он схватил телефонную трубку и набрал номер Эллиота. Как только психолог ответил, Рой оглушил его длинной тирадой.

— Отнеситесь к этому просто, — сказал Эллиот. — И вообще он стал слишком развит для детского сада. Теперь я готов взяться за него сам.

— Вы? Что вы имеете в виду?

— У меня есть группа детей в возрасте от шести до восьми лет, которые приходят сюда заниматься чтением и исправлением дефектов речи. Дональд должен быть примерно на таком же уровне. Он может проводить здесь по меньшей мере четыре часа в день; отныне я хочу иметь возможность по-настоящему наблюдать за ним.

Филлис это не понравилось.

— Я не уверена, что док Эллиот — подходящий воспитатель для ребенка.

— Черт подери, конечно, нет, — сказал Рой. — Но что же нам делать? Что мы будем делать с ребенком целый день? Нам надо отсылать его куда-нибудь.

За два месяца, с тех пор как Донни начал посещать частный класс Эллиота, он почти без посторонней помощи прочел такие книги, как “Ленивый маленький щенок”, “Болтливый кит”, “Тед и Нина идут в бакалейную лавку”. Через несколько недель после этого он одолел “Историю Фердинанда”, “Вздорного Уинни” и “Детский сад стихов”. Он даже сам сочинял простенькие стишки.

— Невероятно, — сказал Рой. — Филлис, наш ребенок — литературный талант.

— Сохрани нас боже от чего-нибудь подобного, — сказала Филлис. — Я скорее утоплю этого жалкого маленького негодяя, чем дам ему сделаться писателем.

— Хотел бы я знать, — пробормотал Рой, — не может ли док Эллиот научить его печатать на машинке…

Теперь Донни зарылся в книги, он превратился в книжного червя, библиофила, библиомана. Он читал или пытался читать все подряд в библиотеке Кроули. Каждый день он обрушивал на родителей поток вопросов:

— Папа, что такое периферический? Что означает, когда говорят: “Искусство этого периода было сковано рамками строгого академизма?”

Против этого Рой не возражал; он приходил в восторг, видя, как быстро овладевает Донни языком, и скоро избавился от его приставаний, научив мальчика пользоваться полным словарем.

Бесконечное чтение Донни стало им надоедать, с тех пор как он начал задавать каверзные вопросы. Это происходило примерно так:

— Папа, сколько костей у человека?

— Тысяча или около этого, — беспечно говорил Рой.

— Двести шесть! — с торжеством и насмешкой кричал Донни.

Подобные выходки болезненно задевали Роя. Он обнаружил, что перечитывает книги, в которые не заглядывал годами, особенно научные книги. Донни быстро начинял себя сведениями, охватывающими всю область естествознания. Каждый раз, когда Донни задавал вопрос, Рой ощущал некоторое беспокойство. Он никогда не знал, честный это вопрос или просто ловушка.

Однажды вечером, когда Рой и Филлис смотрели телевизионную передачу (Донни был в своей комнате, слишком занятый чтением, чтобы проводить свое время так же, как и они), Роя внезапно осенила идея. Он возбужденно смотрел на экран.

— Вот что я должен сделать!

— Что? — спросила Филлис.

Передавали постановку с участием Милтона Берли. Как раз в этот момент Милтон влюбился в девушку в трико.

— Что? — строго спросила Филлис.

— Да нет, не эта программа, — нетерпеливо сказал Рой. — В четверг вечером. Детская викторина. Как я не подумал об этом раньше? Это будет потрясающе.

Филлис пристально глядела на него.

— Что ты хочешь?

— Использовать часть этой энергии. Сделать, чтобы он всегда был занят. Дать определенное направление его чтению и заработать на этом несколько монет.

— Двухлетний ребенок должен зарабатывать себе на жизнь? — ядовито спросила Филлис.

— Ему не два года. Ему по крайней мере семь лет, а может быть, даже девять или десять. Я и сам не знаю Спроси дока Эллиота.

Руководитель телевизионной программы влюбился в Донни с первого взгляда; то же самое произошло с режиссером и представителем фирмы. Это нежное, невинное личико, светло-голубые глаза, золотистые волосы… Все дети, выступавшие по телевидению, были темными, брюнетами — зрительное однообразие. Администраторы месяцами охотились за белокурым чудом. Когда Донни справился с дюжиной их специальных вопросов, сделав только две небольшие ошибки, они поспешно заключили договор. Семьдесят пять долларов в неделю с повышением до ста, если он успешно выдержит четырехнедельный испытательный срок.

— Могу я воспользоваться вашей ручкой? — спросил Рой.

Они не ждали четырех недель; они повысили гонорар Донни до ста долларов после второй передачи. Письма зрителей свидетельствовали о потрясающем успехе. Портрет Донни решили поместить на обложке “Телевизионного журнала”, и Джон Кросби написал целый столбец о необыкновенном пятилетнем мальчике (этот возраст указал Рой), у которого совсем не было несносной шаблонности и жеманства большинства юных исполнителей.

В творчестве Роя давно наступил период упадка, и его не раз уже беспокоил вопрос о деньгах; теперь он решил, что может немного ослабить напряженность работы. Однако Филлис была неспокойна.

— Это неестественно — весь этот шум и суета вокруг двухлетнего ребенка, — говорила она. — Ему теперь будет еще труднее приспособиться к другим детям.

В действительности же отношение окружающих к Донни улучшилось. Соседи, внезапно обнаружившие, что в их среде имеется знаменитость, быстро смягчились. Теперь они сочли возможным забыть, как эти Кроули когда-то пытались выдать своего выросшего сына за младенца. Соседи снисходительно решили, что это была просто одна из тех эксцентричностей, которые выкидывают люди искусства. Не желают ли Кроули зайти? И, конечно, было бы очень мило, если бы маленький Донни пришел поиграть с их детьми.

Рой перестал водить Донни в клинику дока % Эллиота. Эллиот протестовал; он утверждал, что Донни нуждается в его личном наблюдении. Но Рой решительно сказал:

— Пора ему учиться играть с нормальными детьми.

Общество Донни составляли теперь дети семи-девяти лет. Он был меньше своих товарищей, но не слабее их. У него были крепкие кости и сильные мышцы, и ни в одной игре он не отставал от других.

Теперь в семействе Кроули наступила пора спокойствия и обеспеченности. Донни был уравновешенным, уживчивым ребенком, источником одной лишь родительской гордости. Рой, конечно, писал теперь очень мало. Он был слишком занят заботами об интересах Донни. Кроме детской викторины, у Донни был теперь свой собственный номер — “День с Донни”; это означало, что Рой должен был два раза в неделю ездить с ним в Нью-Йорк. Были и другие дела: новое блюдо на завтрак- “Овсянка Донни”; “Комбинезон Донни” — два предмета из грубой бумажной ткани, продававшиеся тысячами в универсальных магазинах; “Книга загадок Донни”; “Шляпа Донни” — измененный студенческий головной убор; “Собственный химический набор Донни”; “Велосипед Донни” с грушей, пищавшей “Я знаю”; “Таблетки Донни” — Любимый Способ Ваших Детей Принимать Витамины. По всем этим вещам Рой должен был заключать соглашения на получение процентов.

Вдобавок были письма поклонников, фотографии кинозвезд, интервью, личные свидания. Массу времени отнимало урегулирование путаницы с налогами. Донни получал двадцать шесть тысяч долларов в год за свои телевизионные выступления и еще около тридцати тысяч из других источников. Рой требовал высокого процента за амортизацию Донни, потому что он, безусловно, перестанет делать деньги, как только выйдет из детского возраста. Но местное налоговое управление не соглашалось с этим требованием, и Рой боролся с ним в судах.

Только Филлис казалась недовольной всем этим процветанием.

— Я думала, что ты писатель, — говорила она.

— Господи помилуй! — рявкнул Рой. — В мои лучшие годы я никогда не зарабатывал больше семи тысяч.

— Я думала, что ты любишь свою работу.

— Что ты болтаешь? Это ведь — крупное дело. Ты понимаешь, что на будущий год Донни у нас поднимется по меньшей мере до ста тысяч?

К несчастью, отношения Донни с окружающими опять начали вызывать тревогу. К тому времени, когда ему исполнилось три года, его семи- и восьмилетние соседи крайне надоели ему. Рой произвел разведку поблизости и нашел нескольких ребят в возрасте девяти — десяти лет, которые могли бы играть с Донни. Однако уже через несколько месяцев они ему надоели и Рою пришлось охотиться снова. Это начинало его раздражать.

Наконец Рою пришла мысль нанять друзей для Донни. Он добыл их через агентство талантов. Договор был заключен на группу из четырех мальчиков, которые приходили к Донни по согласованному расписанию. Примерно за три месяца Донни выжал их досуха, и Рой поручил агентству прислать новую партию. Донни догадывался, что посещения мальчиков оплачиваются, но не обращал на это внимания.

— Я понимаю, что мне каким-то образом надо общаться с людьми, — говорил он. — А это, кажется, наилучший способ.

Вскоре после того, как Донни исполнилось пять лет — он играл в это время с четырнадцатилетними, — произошло несчастье: Донни сломал одному мальчику руку. Это произошло во время игры в бейсбол. Донни играл со своей нанятой группой и с несколькими ребятами более старшего возраста, живущими по соседству. Один из соседских мальчиков приготовился бить, но Донни настаивал, что сейчас его очередь, и, когда мальчик отказался уступить, Донни закрутил биту и хладнокровно сломал мальчику предплечье.

Родители пострадавшего предъявили иск на двадцать пять тысяч долларов. Рой быстро добился в суде решения о пяти тысячах. Он был взбешен. Он разозлился не столько на Донни или на стяжательство соседей, сколько на дока Эллиота.

— Скажите на милость! — бушевал Рой. — Вы же предполагали развить ум ребенка. Кто говорил хоть что-нибудь о развитии его мышц? Он так чертовски силен, точно маленький штангист.

— Вы предпочитаете, чтобы он был хилым? — резко спросил Эллиот.

— Просто нормальным! — закричал Рой. — Только и всего. Просто нормальным.

— Жаль, Я-то думал, что вы обрадуетесь. Но сейчас речь не о том, что творится в вашем так называемом мозгу. Вам придется стерпеть все, что происходит. А происходит, бесспорно, следующее: произведенное нами возбуждение нервов вызывает большее разветвление их: их аксоны вын брасывают добавочные волокна, разветвляющиеся в мышцах. Постоянное возбуждение этих добавочных нервных волокон вызывает более быстрое развитие мышц. Вот и все. Нечто противоположное тому, что происходит при полиомиелите, когда повреждение нервов заставляет мышцы съеживаться.

— От этого объяснения мне не легче.

— Послушайте, вы, неблагодарный болван! Вы хотите, чтобы ваш сын был непротивленцем? Кто-то попытался занять его место у биты. Он не пожелал согласиться с этим. Что в этом плохого?

— Он не должен был ломать мальчику руку, черт возьми!

— Это только несчастный случай. Важно, что Донни достаточно настойчив и следит за тем, чтобы признавали его права.

— Не кажется ли вам, что у него слишком много этой самой настойчивости?

— Может быть, слишком много. На сегодня. Но вспомните: Донни — мальчик будущего. Он должен быть подготовлен для мира, в котором будет жить, когда вырастет. В обществе с каждым годом воцаряется все более жестокая конкуренция. Вы думаете, что теперешний мир — это лихорадочная гонка, но подождите, пока исчезнет еще одно поколение. Вот тогда действительно человек человеку будет волком. Донни подготовлен к этому. Если у него не будет высокоразвитой способности к соревнованию, он погибнет.

Рой был слишком раздражен, чтобы продолжать разговор. Из кабинета Эллиота он вышел, не простившись. В последний раз, сказал он себе, никогда больше не буду иметь никаких дел с этим болтуном.

Однако не прошло и двух недель, как Рой позвонил ему по телефону.

— Зачем я только связался с таким ничтожеством, как вы! — простонал он.

— Что еще стряслось? — спокойно спросил Эллиот.

— Все! Эта ваша проклятая способность к соревнованию. Донни теперь не может играть ни с кем. Даже те ребята, которым мы платим, — все бросили работу. Он невыносим. Он только что сбил с ног какого-то мальчика, выбил ему два зуба. Утром у меня будет письмо адвоката.

— За что он сшиб мальчика? — с любопытством спросил Эллиот.

— Ни за что. Какая-то глупость. Парень ошибся в счете во время игры в теннис.

— Понимаю, — мягко сказал Эллиот. — Донни блестяще подвигается вперед.

— Что-о?

— Несомненно. Никто не смеет быть лучше него. Он настоящий мальчик будущего.

— Что это такое — мальчик вашего паршивого будущего? — завопил Рой.

— Перестаньте кричать мне в ухо, и я скажу вам. В будущем все разумные родители будут заранее развивать своих детей так же, как мы сделали с Дональдом. Это — единственный путь к тому, чтобы ребенок мог выжить в условиях беспощадной конкуренции, которая тогда будет господствовать. Вы ведь знаете, я изучал развитие конкуренции в обществе за последние сто лет. Я вам могу показать график. Вы увидите, что кривая поднимается все круче и круче и под конец становится почти вертикальной. Говорю вам, Кроули, что в течение жизни ближайших двух поколений каждый вид конкуренции в нашем обществе усилится в тысячу раз. Донни — мальчик для той эпохи. Я хорошо позаботился об этом.

— Вы имеете в виду… Вы умышленно сделали его способным к соревнованию? — хрипло спросил Рой.

— Несомненно. Способность к конкуренции, конечно, не есть простая черта характера, которую вы можете отнести к одной части мозга. Но мы возбуждали и двигательную область мозга, а также гипоталамус — эмоциональный центр — за счет префронтальной области — той части мозга, в которой находятся задерживающие центры. Здесь мы достигли большей энергии, более свободной воли, так сказать. Теперь это проявляется, помимо других свойств, и в способности к соревнованию.

— Вы раньше никогда не говорили мне об этом.

— Господи, я не мог вам сказать все сразу. Вы бы все равно не поняли. Это — лишь часть сложного плана, в мозгу все взаимосвязано. Было очень тщательно изучено все в целом, прежде чем я решился на это.

— Если бы я только знал, к чему это приведет…

— Вы понимаете, что вы вызываете у меня отвращение? — набросился на него Эллиот. — Вы делаете меня совершенно больным. Что вы скулите? Вы не жаловались, когда были избавлены от небольшой неприятности, через которую проходят остальные люди, имеющие детей. Вы были вполне счастливы, получая все блага, которые я только был в состоянии вам дать. Не так ли? Мало того, вы были очень нетерпеливы при малейшем неудобстве: вы настаивали, чтобы ребенок еще раз подвергся обработке в матураторе. Так? И вас, кажется, вполне устраивало, что вы можете эксплуатировать способности ребенка и выжимать из него все до последнего доллара. Тогда вы не хныкали…

— Идите к черту! — огрызнулся Рой и бросил телефонную трубку.

Теперь Донни был один, без товарищей; он становился угрюмым, раздражительным, сварливым. Рой и Филлис почувствовали, что с ним очень трудно иметь дело. Это навело Роя на мысль, что стремление к соревнованию, находившее отдушину в играх с другими мальчиками, теперь обратилось против них. Эта догадка не сделала, однако, его поведение более приятным или извинительным. Все хитрые термины во всех книгах по психологии ничего не могли изменить: мальчик стал просто плохим. Он был груб с отцом, он пререкался с матерью, он непрестанно жаловался, он был всем недоволен, он хотел командовать всем домом.

Однажды он сидел в кресле и дергал кусок проволоки, заставляя его звенеть. Филлис велела ему перестать, потом подошла и вырвала у него проволоку. Донни вскочил и ударил мать кулаком в грудь. Как раз в этот момент в комнату вошел Рой. Он взбеленился, сгреб мальчишку и задал ему трепку, старомодную, ненаучную трепку. Это была жестокая борьба — мальчик был очень силен, — но Рой положил его себе на колени и отлупил, вложив в удары всю горечь, которая у него накопилась.

Он остановился, только когда устала рука, и приказал мальчику идти в свою комнату. Донни повиновался, он пошел, вызывающе покачивая плечами. Перед тем как выйти за дверь, он повернулся и посмотрел на Роя. Этот взгляд потряс Роя до глубины души. Это не был взгляд обиженного ребенка, выражавший понятное чувство возмущения или горя. Эго был взгляд твердого, как камень, и холодного, как камень, недоброжелательства; взгляд ледяной, бесчувственной отчужденности, полного отсутствия всякой близости…

С этого времени в доме Кроули появился чужой. Чужой, которого они однажды доверчиво приняли и который оказался врагом. Он не хотел сидеть с ними за столом. Он не хотел разговаривать. Он игнорировал все, что они говорили. Он отказывался ходить в телевизионную студию; туда сообщили, что он болен, и директор вынужден был искать заместителя. Он проводил дни, сидя в комнате и пристально глядя на своих родителей. Филлис приходила в бешенство.

— Он сведет меня с ума, — шептала она.

— Этого-то он и добивается, — говорил Рой. — Крепись.

Приближался день, когда Дональду должно было исполниться шесть лет. Филлис внезапно загорелась истерическим желанием отпраздновать этот день. Она хотела устроить это богато, полно, весело, значительно лучше, чем в прошлые годы. Она была уверена, что магическое действие зажженных свечей возродит всю близость, тепло и счастье прежних лет.

— Я сама испеку торт, — сказала она, возбужденная и радостная. — Рой, сходи накупи всяких украшений, все, что увидишь…

— Для этого чудовища? — мрачно спросил Рой.

— Рой, пожалуйста!

Он поехал в универсальный магазин, дал продавщице десять долларов и попросил ее завернуть набор украшений для праздничного вечера — он собирался захватить его на обратном пути. Затем он поехал к Эллиоту.

Он застал Эллиота в классе, в обществе полудюжины детей. Психолог что-то писал на доске. Рой поманил его в кабинет. Как только они вошли туда, Рой затворил дверь и схватил психолога за грудь.

— Где этот план? — прохрипел он.

— В чем… в чем дело? — затрепетал Эллиот.

— Тот план, диаграмма, которая показывает, какого мальчика вы собирались создать. Где она?

— Вы… вы не поймете…

Рой протащил его через комнату к письменному столу.

— Доставайте!

Он перекрутил лацканы пиджака, сдавил Эллиоту горло.

— У ме-меня нет его, — Эллиот, задыхаясь, старался освободиться.

— Доставайте!

Рой почти задушил психолога. Внезапно он увидел план; тетрадь лежала здесь, на столе. Очевидно, Эллиот просматривал ее еще сегодня. Коричневая тетрадь с напечатанным на машинке заголовком; “Ребенок будущего. Проспект”.

Рой отпустил маленького психолога, тот почти покатился по полу. Рывком открыл тетрадь: толстая пачка исписанных на машинке листов, больше сотни. Он бегло просматривал их. Изображение мозга. Нервные проводящие пути. Схема матуратора. Длинное рассуждение о направлениях в общественной конкуренции. Требования, необходимые для успешного существования в будущем. Рой нетерпеливо продолжал перелистывать. Внезапно он остановился. Вот оно. Перечень, месяц за месяцем, ожидаемого поведения. Слова, которые ребенок должен употреблять на каждой стадии. Туалет. Питание. Половые интересы. Отношение к товарищам по играм, к родителям. Рой читал быстро. Он подошел к шестому году. Он похолодел, по телу его пробежали мурашки:

“У ребенка будущего, обработанного матуратором, — читал он, — шестой год будет отмечен высоким развитием его стремлений к соревнованию; таким высоким, что теперь он, естественно, обратится против своих родителей и быстро уничтожит их, как помеху к своему дальнейшему развитию. Его увеличившиеся физические силы сделают это легко осуществимым…”

Рой отшвырнул бумаги и со свирепым видом направился к Эллиоту.

— Это… это — только теоретическое будущее, — заикался Эллиот.

— Я вам…

Психолог шмыгнул в дверь.

Рой остановился. Он бросился назад к письменному столу, схватил телефонную трубку и набрал собственный номер. Сердце его колотилось.

— Филлис! У тебя все в порядке?

— Конечно, — сказала она, — Что случилось?

— Ничего, ничего. Слушай, я иду прямо домой. Я несу то, что ты хотела. Что ты сейчас делаешь? Где мальчик?

— Он в своей комнате. Я делаю торт. Что же все-таки случилось?

— Да ничего, просто… Какого цвета ты делаешь глазурь для торта?

— Белую и розовую. А что?

— Сделай ее зеленой, — сказал он со злобой.

— Зеленой? С какой стати?

— Делай, как я говорю! Сделай ее зеленой.

— Хорошо, если ты так настаиваешь…

Когда Рой прошагал через классную комнату, Эллиота нигде не было видно. Рой вышел, вскочил в свою машину и помчался к универсальному магазину. Его пакет был готов. Затем он направился к отделу садоводства.

— Дайте мне банку парижской зелени, — сказал он.

Продавец достал с полки банку с изображением черепа.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Это все, что мне надо, — сказал Рой.

Он быстро поехал домой. Филлис не должна ничего знать об этом — ни теперь, ни после. Он придумает отговорку, чтобы она и мальчик вышли из комнаты, когда он станет разрезать торт и готовить кусок для мальчика. Рою пришло в голову, что он невольно уже подготовил почву для такого исхода, сообщив на телевидение, что мальчик заболел. Когда он умрет, не будет ни дознания, ни исследования, если только док Эллиот выдаст свидетельство о естественной смерти, а ему придется это сделать: у Роя есть что рассказать; это может погубить Эллиота, если он заупрямится.

Ничто не могло помешать. Поднимаясь по ступенькам, Рой испытывал огромное чувство облегчения и свободы. Он отпер дверь — и услышал последний, отчаянный крик своей жены.

Рэй Бредбери

ДЕТСКАЯ ПЛОЩАДКА

Еще при жизни жены мистер Чарльз Андерхил, спеша каждое утро на пригородный поезд или возвращаясь вечером домой, всегда проходил мимо детской площадки и никогда не обращал на нее внимания. Она не вызывала в нем ни неприязни, ни интереса, ибо ему вообще едва ли было известно о ее существовании.

Но вот сегодня за завтраком его сестра Кэрол, полгода назад занявшая за обеденным столом место его покойной жены, осторожно сказала:

— Джимми скоро три года. Завтра я отведу его на детскую площадку.

— На детскую площадку? — переспросил мистер Андерхил.

А у себя в конторе на листке блокнота записал и, чтобы не забыть, жирно подчеркнул черными чернилами: “Посмотреть детскую площадку”.

В тот же вечер, едва грохот поезда замер вдали, мистер Андерхил обычным путем, через город, устремился домой, сунув под мышку свернутую в трубку свежую газету, чтобы не зачитаться дорогой и не позабыть взглянуть на детскую площадку. Таким образом, ровно в пять часов десять минут пополудни он уже стоял перед голой чугунной оградой детского парка с распахнутыми настежь воротами — стоял, остолбенев от ужаса, не веря тому, что открылось его глазам…

Казалось, и глядеть-то было не на что. Но едва он прервал свою обычную безмолвную беседу с самим собой и вернулся в окружающий мир, постепенно, словно на экране телевизора, все стало обретать отчетливые очертания.

Он услышал голоса — приглушенные, словно из-под воды доносившиеся крики и возгласы, исходившие от каких-то расплывчатых пятен, ломаных линий и теней. Потом будто кто-то нажал рычаг машины, крики с силой обрушились на него, а глаза явственно увидели то, что прежде скрывалось словно в тумане. Он увидел детей! Они носились по лужайке, дрались, беспощадно колотили друг друга кулаками, царапались, падали, поднимались, снова бежали — все в кровоточащих или уже подживших ссадинах и царапинах. Казалось, дюжина кошек, брошенных в собачью конуру, не могла бы вопить сильнее. С почти неправдоподобной отчетливостью мистер Андерхил видел каждую ссадину, каждую подсыхающую болячку и царапину на лицах и коленях детей.

Ошеломленный, он выдержал первый шквал звуков. Когда же его глаза и уши были уже не способны воспринять что-либо, к ним на помощь пришло обоняние. Он ощутил едкий запах ртутной мази, липкого пластыря, камфары и свинцовых примочек. Запах был настолько сильный, что он почувствовал горьковатый привкус на языке. Сквозь железные прутья решетки, тускло поблескивавшие в сумерках уходящего дня, потянуло запахом йодистой настойки. Дети, как одержимые, метались по лужайке, налетали друг на друга, набивая синяки и шишки, оступались, падали — и все это с какой-то непонятной, необъяснимой жестокостью.

Свет на площадке был какой-то странный, слепяще-резкий — или, может быть, мистеру Андерхилу так показалось? — а фигурки детей отбрасывали сразу четыре тени: одну темную, почти черную, и три слабые серые полутени. Поэтому почти невозможно было сказать, в каком направлении мчатся эти маленькие стремительные фигурки, чтобы в конце концов на всем бегу врезаться во что-нибудь. Да, этот косо падающий, слепящий глаза свет, резко обозначая контуры предметов, странно отдалял их, и от этого площадка казалась нереальной, почти недосягаемой. Может быть, виной всему была чугунная ограда, напоминающая решетку зоопарка, за которой всякое может случиться.

“Обитель боли и страданий, — подумал мистер Андерхил. — Почему дети стремятся превратить свою жизнь в ад? А это вечное стремление истязать друг друга?” Вздох облегчения вырвался из его груди. Слава богу, его детство давно и безвозвратно ушло. Нет больше щипков и колотушек, бессмысленных страстей, обманутых надежд!

Внезапно налетевший ветер вырвал из-под руки газету. Мистер Андерхил бросился за ней. Схватив ее, он поспешно отступил назад, ибо за то короткое мгновение, что он находился по ту сторону ограды, он вдруг почувствовал, как тяжело повисло на нем пальто, как велика стала шляпа, как ремень, поддерживающий брюки, сделался слишком просторен, а ботинки сваливаются с ног. Ему показалось, что он маленький мальчик, нарядившийся в платье своего отца и вздумавший поиграть в почтенного бизнесмена. За его спиной грозно возвышались ворота парка, серое низкое небо давило свинцовой тяжестью, в лицо дул ветер, напоминавший дыхание зверя, отдававший запахом йода. Вдруг мистер Андерхил споткнулся и чуть не упал.

Выскочив за ограду, он остановился и облегченно вздохнул, словно человек, вырвавшийся из леденящих объятий океана и еще не вполне пришедший в себя от смертельного испуга.

— Хэлло, Чарли!

Мистер Андерхил круто обернулся. На самой верхушке металлической спусковой горки сидел мальчик лет девяти и приветственно махал рукой,

— Хэлло, Чарли!

Мистер Чарльз Андерхил машинально махнул ему в ответ. “Однако я совсем не знаю его, — тут же подумал он. — Почему он зовет меня Чарли?”

В серых сумерках незнакомый малыш продолжал улыбаться ему, пока вдруг вопящая орава детей не столкнула его вниз и с визгом и гиканьем не увлекла с собой. Ошеломленный Андерхил стоял и смотрел. Площадка казалась огромной фабрикой боли и страданий. Простояв у ограды даже целых полчаса, вы не нашли бы здесь ни одного детского лица, которое не было бы искажено гримасой вопля, не побагровело бы от злобы, не побелело бы от страха. Да, это было именно так. Кто сказал, что детство — самая счастливая пора в жизни человека? Нет, это — самая страшная, самая жестокая пора варварства, когда даже полиция бессильна защитить вас, а ваши родители слишком заняты собой и своим недосягаемым и непонятным для вас миром. Будь это в его власти — мистер Андерхил коснулся рукой холодных прутьев решетки, — он повесил бы здесь только одну надпись: “Юные торквемады”.[3]

Но кто же тот мальчик, окликнувший его? Отдаленно он кого-то напоминал, какого-то старого друга или знакомого. Должно быть, он сын преуспевающего бизнесмена, благополучно нажившего на склоне лет язву желудка.

“Так, значит, вот где будет играть мой Джимми”, — подумал мистер Андерхил.

* * *

В передней, повесив шляпу и, как обычно, рассеянно взглянув в мутное зеркало на свое вытянутое и расплывчатое отражение, мистер Андерхил вдруг почувствовал озноб и усталость, и, когда навстречу ему вышла сестра, а за ней, мягко ступая ножками, бесшумно, словно мышонок, выбежал Джимми, мистер Андерхил был менее приветлив с ними, чем обычно. Сынишка как всегда забрался к нему на плечи и начал свою любимую игру в “короля гор”. А мистер Андерхил, сосредоточенно глядя на кончик сигары, которую никак не мог раскурить, откашлялся и сказал:

— Я думал о детской площадке, Кэрол.

— Завтра я отведу туда Джима.

— Отведешь Джима? На площадку? Ты действительно решила?

Все возмутилось в нем при этой мысли. Воспоминания о площадке — даже все ее запахи — были слишком свежи в его памяти! Царапины, ссадины, разбитые носы… Там, как в кабинете зубного врача, самый воздух напоен болью и страхом. А этот ужасный топот множества бегущих ног, а копошащиеся в пыли дети — и ведь он всего лишь какую-то секунду пробыл там, погнавшись за унесенной ветром газетой! Как испугало, потрясло его все это!

— Ты против того, чтобы я отвела его туда?

— Да ты-то видела эту площадку? — И мистер Андерхил вдруг в замешательстве умолк. — Черт возьми, Кэрол, я хотел сказать, видела ли ты детей, что играют на ней? Да ведь это же банда живодеров!

— Это все — дети из приличных семей.

— Ио они толкаются и дерутся, как настоящие гестаповцы! — промолвил Андерхил. — Это все равно что отвести Джима на мельницу и сунуть головой в жернова. При одной только мысли, что Джим должен играть на этой живодерне, у меня кровь стынет в жилах!

— Ты прекрасно знаешь, что это — самая приличная детская площадка поблизости.

— Мне безразлично, какая она. Я знаю, что никаких других игрушек, кроме палок, биток и духовых ружей, я там не видел. К концу первого же дня от Джима останутся рожки да ножки. Он будет изжарен живьем, как новогодний поросенок!

— Ты преувеличиваешь.

— Нисколько, я говорю совершенно серьезно.

— Но не можешь же ты лишить Джимми его детства. Он должен пройти через это. Ну и что же, если его немножко поколотят и он сам поколотит других. Ведь это же мальчишки! Они все таковы.

— Мне не нравятся такие мальчишки.

— Но ведь это — самая счастливая пора их детства!

— Чепуха. Когда-то я с тоской и сожалением вспоминал о детстве. Но теперь я вижу, что был сентиментальным дураком. Этот сумасшедший визг и беготня, напоминающие кошмарный сон, и возвращение домой, когда ты весь с головы до ног пропитан страхом. Если бы мне только удалось уберечь Джима от этого!

— Неразумно и, слава богу, невозможно.

— Говорю тебе, что я и близко не подпущу его туда. Пусть лучше растет отшельником.

— Чарли!..

— Да, да! Посмотрела бы ты на этих маленьких зверей! Джим — мой сын, не так ли? Он мой сын, а не твой, запомни! — Мистер Андерхил чувствовал, как хрупкие слабенькие ножки сына обхватывают его шею, а нежные пальчики копошатся в его волосах. — Я не отдам его на эту живодерню.

— В таком случае ему придется пройти через это в школе. Лучше пусть привыкает сейчас, пока ему всего три года.

— Я уже думал об этом, — мистер Андерхил крепко сжал ножки сына, свисающие с его плеч, как две толстенькие теплые колбаски. — Я, возможно, даже пойду на то, чтобы взять для Джима частного репетитора…

— Чарльз!..

Они обедали молча. После обеда сестра ушла в кухню мыть посуду, а мистер Андерхил, взяв сына, пошел погулять.

Путь их лежал мимо детской площадки, освещенной теперь мутным светом вечерних фонарей. Был прохладный сентябрьский вечер, один из тех, когда в воздухе уже чувствуется сухой пряный запах осени. Еще неделя — и дети будут собраны в школы, словно сухая листва с полей, чтобы запылать там новым, ярким пламенем, и всю их шумную энергию постараются тогда направить на более разумные цели. Однако и после школы они будут приходить сюда, чтобы снова, как одержимые, носиться по площадке, словно метательные снаряды, пущенные невидимой рукой, будут натыкаться друг на друга и взрываться, и каждое такое миниатюрное сражение будет оставлять после себя след боли и страданий.

— Хочу туда, — вдруг промолвил маленький Джимми, уткнувшись лицом в ограду парка, глядя, как не успевшие еще разойтись по домам дети в бешеном беге сталкиваются друг с другом и разлетаются прочь.

— Нет, Джим, нет, ты не хочешь туда!

— Хочу играть, — упрямо повторил Джим, и глазенки его засверкали, когда он увидел, как большой мальчик ударил мальчика поменьше, а тот в свою очередь дал пинка совсем крошечному малышу.

— Папа, хочу играть!..

— Идем, Джим. Ты никогда не будешь там, пока в моих силах помешать этому! — И мистер Андерхил еще крепче сжал ручонку сына.

— Хочу играть! — уже захныкал Джимми. Глаза его наполнились слезами и стали похожи на мокрые мутные пятна, а лицо покраснело и искривилось гримасой плача.

Услышав плач, дети за оградой остановились, и лица их повернулись к отцу и сыну. Ужасное чувство охватило мистера Андерхила. Ему показалось, что он у решетки вольера, а за ней — острые хищные морды лис, оторвавшихся на секунду от лежащего перед ними пушистого и беспомощного тельца растерзанного зайчонка: злобный блеск зелено-желтых глаз, острые хищные морды, растерзанные вороты рубах и огрубевшая кожа рук, покрытых не поджившими еще ссадинами, следами недавних драк. Он слышал дыхание, пахнущее лакричными леденцами и мятой и еще чем-то приторно-сладким, от чего тошнота подкатывала к горлу. А над всем этим тяжкой завесой висел запах горчичных припарок — словно кто-то страдающий простудой слишком рано поднялся с постели — и густой запах камфарного спирта, смешанный с запахом пота.

Все эти отвратительные, гнетущие запахи грифельной доски, мела, мокрой губки, существующие в действительности или воображаемые, на мгновение воскресили давно забытые воспоминания. Рты детей были набиты леденцами, а из хищно раздувающихся ноздрей их сопящих носов текла отвратительная зеленовато-желтая жидкость. Боже мой, боже мой!

Дети увидели Джима. Новичок! Они молча разглядывали его, а, когда он захныкал громче и мистер Андерхил был вынужден насильно оторвать его от решетки и упирающегося, ставшего тяжелым, как куль с песком, потащить за собой, дети молча проводили их взглядом. Андерхилу вдруг захотелось обернуться, пригрозить им кулаком, закричать:

— Вам не заполучить моего Джима, нет, ни за что!

Вдруг снова как нельзя некстати раздался голос незнакомого мальчугана, сидевшего на горке, так высоко, что в сумерках он был почти неразличим, — мальчугана, в котором Андерхилу снова почудилось что-то знакомое. Приветливо махнув рукой, мальчик крикнул:

— Хэлло, Чарли!..

Андерхил остановился, притих и маленький Джим.

— До скорого свидания, Чарли!..

Лицо мальчика внезапно напомнило Андерхилу Томаса Маршалла, его прежнего сослуживца. Он жил всего лишь в одном квартале от Андерхила, но не виделись они уже несколько лет.

— До скорого свидания, Чарли!

“До скорого свидания? До скорого? Что за чушь говорит этот мальчишка!”

— А я тебя знаю, Чарли! — снова крикнул мальчик. — Хэлло!

— Что?! — мистер Андерхил даже поперхнулся от неожиданности.

— До завтрашнего вечера, Чарли. Э-эй! — и мальчик ринулся вниз. Вот он уже на земле, у подножия горки, с лицом белым как мел, а через него, падая и кувыркаясь, стремглав летят другие.

Ошеломленный мистер Андерхил замер на месте. Но маленький Джим снова захныкал, и мистер Андерхил, таща за руку упирающегося сына, провожаемый немигающими взглядами лисьих морд, устремленными через решетку, поспешил домой, остро чувствуя в воздухе холодок осени.

* * *

На следующий день, пораньше закончив дела в конторе, мистер Андерхил с трехчасовым поездом вернулся домой. В три двадцать семь он был уже в Грин-Тауне и вполне мог позволить себе насладиться теплом последних коротких и неярких лучей осеннего солнца. “Странно, как в один прекрасный день вдруг наступает осень, — думал он. — Вчера еще было лето, а сегодня ты уже в этом не уверен. То ли изменилось что-то в воздухе, то ли иным стало благоухание полей? Или просто старость, засевшая в костях, в один прекрасный вечер проникает в кровь, а потом и в сердце, и ты чувствуешь ее холодящее дыхание. Вот и еще год, еще один год, ушедший безвозвратно. Не это ли?”

Он шел мимо детской площадки и думал о будущем. Кажется, ни в одно время года человек не строит столько планов, как осенью Должно быть, причиной этому — вид умирающей природы. Человек и сам начинает думать о смерти и невольно припоминает все, чего не успел еще сделать. Итак, решено. Джиму нужен репетитор. Его сын не должен попасть в одну из этих ужасных школ. Правда, это отразится на его скромных сбережениях, но зато ничто не омрачит детства Джима, Они с сестрой сами будут подбирать ему друзей. Задиры, драчуны, лишь только они посмеют коснуться Джима, будут немедленно изгнаны прочь… А чго касается детской площадки, то, разумеется, о ней не может быть и речи.

— Здравствуй, Чарльз.

Мистер Андерхил быстро поднял голову. У чугунных ворот детской площадки стояла его сестра Кэрол. Она назвала его Чарльз вместо обычного Чарли — и он сразу заметил это. Значит, вчерашняя размолвка не была еще забыта.

— Почему ты здесь, Кэрол?

Она виновато покраснела и бросила взгляд за решетку парка.

— Нет, не может быть!.. — воскликнул мистер Андерхил, и его встревоженный, ищущий взгляд остановился на ораве дерущихся, куда-то мчащихся, визжащих детей. — Ты хочешь сказать, что…

Сестра посмотрела на него с еле заметным любопытством и кивнула головой.

— Я думала, что если отведу его пораньше…

— …то, вернувшись в обычное время, я ничего не узнаю об этом? Ты это хотела сказать, да?

Да, она именно это хотела сказать.

— Боже мой, Кэрол, где же он?

— Я сама только что пришла посмотреть, как он себя здесь чувствует.

— Неужели ты бросила его здесь одного? На весь день!..

— Нет, всего на несколько минут, пока я делала покупки…

— Ты оставила его здесь? Боже милосердный! — Андерхил схватил ее за руку, — Идем! Надо немедленно же забрать его отсюда.

Они оба посмотрели туда, где за оградой, словно преследуемые кем-то, носились мальчишки, девчонки отчаянно царапались и хлестали друг друга по щекам, а от одной из кучек ссорящейся и дерущейся детворы вдруг отделилась маленькая фигурка и понеслась куда-то, сшибая всех на пути.

— Он там, среди них, я знаю! — воскликнул в отчаянии мистер Андерхил, и в то же мгновение они увидели Джима. С воплем и плачем он мчался через лужайку, преследуемый несколькими сорванцами. Вот он упал, поднялся, снова упал, не переставая издавать дикие вопли, а его преследователи хладнокровно обстреливали его из духовых ружей.

— Я заткну эти проклятые ружья им в глотки! — разъярился мистер Андерхил. — Сюда, Джим! Сюда.

Джим устремился к воротам, на голос отца, и тот подхватил его на лету, словно брошенный кем-то узел с мокрой и грязной одеждой. У мальчика текла кровь из носа, штанишки были изодраны в клочья, и весь он с головы до ног был измазан грязью.

— Вот тебе твоя площадка! — сказал мистер Андерхил сестре и, опустившись на колени, прижал к себе сына. — Вот твои милые невинные малютки из хороших семей. Да это же настоящие маленькие фашисты! Если я еще раз увижу своего сына здесь, скандала не миновать! Идем, Джим. А вы, маленькие ублюдки, марш отсюда! — прикрикнул он на детей.

— Мы ничего не сделали, — хором ответили дети.

— Боже мой, куда мы идем! — патетически воскликнул мистер Андерхил.

— Хэлло, Чарли! — вдруг снова услышал он знакомый голос. Опять этот мальчишка! Он отделился от группы детей и, улыбаясь, небрежно помахал мистеру Андерхилу рукой.

— Кто это? — спросила Кэрол.

— Откуда я, черт побери, знаю! — в сердцах воскликнул мистер Андерхил.

— До свидания, Чарли. До скорого свидания, — крикнул мальчик и исчез.

Подхватив сына на руки и взяв за локоть сестру, мистер Андерхил направился домой.

— Отпусти мой локоть, — промолвила Кэрол.

* * *

Ложась спать, мистер Андерхил буквально дрожал от гнева. Чтобы успокоиться, он выпил кофе, но это не помогло. Он готов был размозжить головы этим отвратительным сорванцам; да, да, именно отвратительным, с дьявольски хищными лисьими мордами. Сколько хитрости, злобы, коварства, бессердечия запечатлелось на них! Во имя всего прекрасного, что существует еще на свете, — кто оно, это новое поколение? Банда головорезов, висельников, громил, молодая поросль кровожадных кретинов и истязателей, в кровь которых уже проник страшный яд безнадзорности? Мистер Андерхил беспокойно ворочался в постели. Наконец он встал и закурил папиросу. Но и это не помогало. Вернувшись домой, они с Кэрол сильно поссорились. Они некрасиво кричали друг на друга, подобно павлинам, дерущимся в прериях, где приличия и условности были бы смешной и нелепой причудой. Теперь ему было стыдно за свою невыдержанность. Нельзя отвечать грубостью на грубость, если ты настоящий джентльмен. Он хотел спокойно поговорить с ней, но Кэрол не дала ему. Черт возьми! Она решила сунуть мальчишку в эту чудовищную машину, чтобы она раздавила его. Она хотела, чтобы поскорее поставили на нем штамп, номер, чтобы побои и пинки сопровождали его от детской площадки и детского сада до самых дверей школы и университета, а потом даже и там. Если Джиму повезет, то в университете истязание и жестокость примут более утонченные формы, не будет крови и слюны, они останутся по ту сторону детства, и у Джима к годам его зрелости появится бог весть какой взгляд на жизнь, может, он сам захочет стать волком среди волков, псом среди псов, дьяволом среди дьяволов. Однако зла в мире слишком много и без этого, больше, чем следует. Мысль о десяти-пятнадцати годах мучений, которые предстоит перенести Джиму, заставила мистера Андерхила содрогнуться. Он чувствовал, как хлещут, жгут, молотят кулаками его собственное тело, как выворачивают суставы, как избивают и терзают его. Он содрогался, он чувствовал себя медузой, брошенной в камнедробилку. Джим не выдержит этого, он слишком хрупок, он слишком слаб!

Все эти мысли лихорадочно проносились в голове мистера Андерхила, пока он шагал по комнатам спящего дома. Он думал о себе, о сыне, о детской площадке и о том гнетущем чувстве страха, которое не покидало его. Казалось, не было вопроса, который он не задал бы себе мысленно, не переворошил бы и не обдумал.

Какие из его страхов являются результатом его одиночества и смерти Энн? Какие можно назвать собственными причудами и желаниями, а какие — реальной действительностью, тем, что есть, что существует на детской площадке, и в этих детях, которых он там видел? Что здесь разумно, а что — плод встревоженного страхом мозга? Мысленно он бросал крохотные гирьки на чашу весов и смотрел, как вздрагивает стрелка, качается, замирает, снова колеблется, в одну, в другую сторону — между ночью и рассветом, между светом и тьмой, рассудком и безумием. Он не должен так крепко держаться за сына, он должен отпустить его. Но, когда он глядел в глазенки Джима, он видел в них Энн: это ее глаза, ее губы, легкое трепетание ноздрей при каждом вздохе, биение ее крови под тонкой прозрачной кожей. “Я имею право бояться за Джима, — думал он. — Я имею полное право. Если у вас было два драгоценных фарфоровых сосуда и один из них разбился, а другой уцелел, он, единственный, еще у вас в руках, разве можно не испытывать постоянной тревоги, страха, беспокойства, что и его не станет? Разве можно оставаться спокойным и равнодушным? Нет, — думал он, — медленно меряя шагами коридоры дома, — нет, я могу испытывать только страх, страх и ничего больше”.

— Что ты бродишь ночью по дому? — раздался голос сестры, когда он проходил мимо открытых дверей ее спальни. — Не надо быть таким ребенком, Чарли. Мне очень жаль, если я кажусь тебе бессердечной и холодной. Но ты должен отказаться от своих предубеждений. Джим не может остаться вне школы. Если бы была жива Энн, она обязательно послала бы его в школу. Завтра он снова пойдет на детскую площадку. Он должен ходить туда, пока не научится твердо стоять на ногах, пока дети не привыкнут к нему. Тогда они перестанут трогать его.

Андерхил ничего не ответил. Он бесшумно оделся в темноте, спустился вниз и открыл дверь на улицу. Было без пяти двенадцать. Он быстро зашагал по тротуару, в тени высоких вязов, дубов и кленов, стараясь ходьбой умерить душивший его гнев. Он знал, что Кэрол права. Это — твой мир, ты в нем живешь, и ты должен принимать его таким, каков он есть. Но в этом-то и было самое ужасное. Ведь он уже прошел через это, он хорошо знал, что такое очутиться в клетке со львами. Воспоминания о собственном детстве терзали его все эти часы, воспоминания о поре страха и жестокости. Сама мысль, что Джиму предстоят годы подобных испытаний, Джиму, который не по своей вине был таким слабым и нежным ребенком с хрупкими косточками и бледным личиком, была страшна. Конечно, все будут обижать его, все будут его преследовать.

У детской площадки, все еще освещенной светом большого висячего фонаря, он остановился. Ворота на ночь запирались, но этот единственный фонарь горел здесь до двенадцати ночи. С каким наслаждением он стер бы с лица земли это проклятое место, разбил бы в куски чугунную ограду, уничтожил бы все эти ужасные спусковые горки и сказал бы детям: “Идите домой! Играйте дома, в своих дворах, но не здесь!”

Какое коварное, жестокое, холодное место эта площадка! Никто не знал, где живут дети, играющие на ней. Мальчик, выбивший тебе зубы, кто он? Никто не знает. Где он живет? Никто не знает. Как найти его? Никто не знает. В любой день ты можешь прийти сюда, избить до полусмерти любого малыша и убежать, а на другой день пойти на другую площадку и проделать то же самое. Никто не будет разыскивать тебя. Ты можешь ходить с площадки на площадку и везде давать волю своим преступным наклонностям — и все безнаказанно, никто не запомнит тебя, ибо никто никогда тебя и не знал. Через месяц ты снова сможешь вернуться на первую из них, и тот малыш, которому ты выбил зубы, будет там, и, если он узнает тебя, ты сможешь все отрицать: “Нет, это не я. Это, должно быть, кто-то другой. Я пришел сюда впервые. Нет, нет, это не я”. А когда малыш отвернется, ты можешь снова дать ему пинка и убежать, петляя по безымянным улицам, и снова остаться неизвестным.

“Что делать, как помочь?” — думал мистер Андерхил. Сестра была более чем великодушна. Джиму она отдавала все свое время, она была очень добра с ним. За этот год она отдала ему весь запас своей неистраченной любви и нежности, которую могла бы подарить собственным детям. Я не могу все время ссориться с ней, не могу просить ее покинуть мой дом. Может, уехать в деревню? Нет, это невозможно. Для этого нужны деньги. Но оставить Джима здесь я тоже не могу.

— Здравствуй, Чарли, — произнес чей-то тихий голос.

Андерхил резко обернулся. За оградой детского парка прямо на земле сидел серьезный девятилетний мальчуган и рисовал пальцем квадратики в прохладной пыли. Он даже не поднял головы и не посмотрел на Андерхила. Он просто сказал: “Здравствуй, Чарли”, — спокойно пребывая в этом зловещем мире по ту сторону железной ограды.

— Откуда ты знаешь мое имя? — спросил мистер Андерхил.

— Знаю. — Мальчик улыбнулся и поудобнее скрестил под собой ноги. — Вас что-то мучает.

— Почему ты сидишь здесь? Уже поздно. Кто ты?

— Меня зовут Маршалл.

— Ну, конечно же! Ты Томми Маршалл, сын Томаса Маршалла. Мне сразу показалось, что я тебя знаю.

— Еще бы. — Мальчик тихо засмеялся.

— Как поживает твой отец, Томми?

— А вы давно виделись с ним, сэр?

— Я видел его месяца два назад мельком на улице.

— Как он выглядит?

— Что ты сказал? — удивился мистер Андерхил.

— Как выглядит мистер Маршалл? — повторил свой вопрос мальчик. Было что-то странное в том, как он избегал произносить слово “отец”.

— По-моему, неплохо. Но почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Надеюсь, он счастлив, — промолвил мальчик. Мистер Андерхил смотрел на руки и колени мальчугана, покрытые ссадинами и царапинами.

— Разве ты не собираешься домой, Томми?

— Я убежал из дому, чтобы повидаться с вами. Я знал, что вы придете сюда. Вам страшно, мистер Андерхил.

От неожиданности мистер Андерхил не нашелся, что ответить.

— Да, эти маленькие чудовища, — наконец промолвил он.

— Возможно, я смогу помочь вам. — Мальчик нарисовал в пыли треугольник.

Мистеру Андерхилу это показалось почти забавным.

— Каким образом?

— Ведь вы сделали бы все для Джима, не так ли? Даже согласились бы поменяться с ним местами, если бы могли?

Мистер Андерхил, онемев от изумления, торопливо кивнул головой.

— Тогда приходите сюда завтра, ровно в четыре пополудни. Я смогу помочь вам.

— Помочь? Как можешь ты помочь мне?

— Сейчас я вам этого не скажу, — ответил мальчуган. — Но речь будет идти о детской площадке. О любом месте, похожем на это, где правит зло. Ведь вы сами это чувствуете, не так ли?

Ласковый теплый ветерок пролетел над пустынной лужайкой, освещенной светом единственного фонаря. Андерхил вздрогнул. Да, даже сейчас в ней было что-то зловещее. Площадка служила злу.

— Неужели все площадки похожи на эту?

— Почти все. Во всяком случае, большинство. Но, может быть, эта — единственная в своем роде. А может, и нет. Может, все зависит от того, как смотреть на нее. Вещи таковы, какими мы хотим их видеть, Чарли. Ведь очень многие считают, что это — прекрасная площадка, и они по-своему правы. Мне только хочется вам сказать, что Том Маршалл тоже пережил это. Он тоже боялся за своего сынишку Томми, думал об этой площадке и детях, игравших на ней. Он тоже хотел уберечь своего Томми от зла и страданий.

От этой странной манеры мальчика говорить о людях так, словно они были где-то очень далеко, мистеру Андерхилу стало не по себе.

— Вот мы и договорились, — сказал мальчик.

— Договорились? С кем же?

— Я думаю, с детской площадкой или с тем, кому она принадлежит.

— Кому же она принадлежит, кто ее владелец?

— Я никогда не видел его. Вон там, в конце площадки, за эстрадой, есть контора. Свет горит в ней всю ночь. Какой-то странный, синеватый, очень яркий свет. В конторе — совершенно пустой стол и стул, на котором никто никогда не сидел. На табличке надпись: “Управляющий”. Но никто никогда не видел его.

— Но должен же он быть где-нибудь здесь, поблизости?

— Да, должен, — ответил мальчик. — Иначе ни я, ни кто другой не смогли бы попасть сюда.

— Странно ты рассуждаешь, словно взрослый. Мальчик был заметно польщен.

— Хотите знать, кто я на самом деле? Ведь я не Томми. Я — Том Маршалл, его отец.

В этот поздний час, освещенный светом одинокого недосягаемого фонаря, мальчик неподвижно сидел в пыли, и ночной ветерок легонько трепал ворот его рубашки и поднимал с земли прохладную пыль.

— Да, я Том Маршалл, отец. Я знаю, вам трудно поверить, но это так. Я тоже боялся за Томми, боялся, как боитесь вы за своего Джима. Поэтому я согласился на эту сделку с детской площадкой. О, я здесь не один такой. Если вы повнимательнее вглядитесь в лица играющих детей, по выражению глаз вы сразу же найдете таких, как я. Вы тут же отличите нас от настоящих детей.

Андерхил растерянно смотрел на мальчика.

— Тебе пора спать, Томми.

— Ведь вам хочется поверить. Вам хочется, чтобы это было правдой. Я прочел это в ваших глазах в первый же день, когда вы подошли к этой ограде. Ведь если бы вы могли поменяться местами с Джимом, вы, не задумываясь, сделали бы это. Вы хотите спасти его от такого детства, хотите, чтобы он уже был взрослым и все это было у него позади.

— Каждый отец желает счастья своему сыну.

— А вы особенно. Ведь вы уже сейчас чувствуете каждый удар и пинок, который предстоит испытать Джиму. Ладно, приходите завтра. Вы тоже сможете договориться.

— Поменяться местами с Джимом?

Какая нелепая, неправдоподобная и вместе с тем странно успокаивающая мысль!

— Что надо сделать для этого?

— Только твердо решить.

Свой следующий вопрос мистер Андерхил постарался задать как можно более безразличным тоном, так, чтобы он походил скорее на шутку, хотя в душе его уже поднималось негодование.

— Сколько это будет стоить?

— Ничего. Вам только надо приходить сюда и играть на этой площадке.

— Весь день?

— И, разумеется, ходить в школу.

— И снова расти?

— Да, и снова расти. Приходите завтра в четыре.

— Я в это время занят в конторе.

— Итак, до завтра, — сказал мальчик.

— Ты бы лучше шел спать, Томми.

— Меня зовут Том Маршалл, — ответил мальчик, продолжая сидеть в пыли.

Фонарь над детской площадкой погас.

* * *

За завтраком мистер Андерхил и его сестра молчали. Он имел привычку звонить домой из конторы и болтать с сестрой о разных пустяках, но сегодня он не сделал этого. Однако в половине второго, после ленча, во время которого он почти не притронулся к еде, он позвонил домой. Услышав голос Кэрол, он тут же положил трубку. Но через пять минут снова снял ее и набрал номер.

— Это ты звонил, Чарли?

— Да, я, — ответил он.

— Мне показалось, что я слышу твое дыхание, а потом ты почему-то положил трубку. Ты что-то хотел сказать, дорогой?

Кэрол снова вела себя благоразумно.

— Нет, я просто так.

— Эти два дня были просто ужасны, Чарли, не правда ли? Надеюсь, ты догадываешься, о чем я говорю. Джим должен ходить на эту площадку, он должен получить свою порцию пинков и побоев.

— Да, свою порцию пинков и побоев.

Он снова увидел кровь, хищные лисьи морды и пушистое тельце зайчонка.

— Он должен уметь постоять за себя, — продолжала Кэрол, — и, если нужно, должен уметь дать сдачи.

— Уметь дать сдачи, — машинально повторял мистер Андерхил.

— Я так и знала, что ты одумаешься.

— Да, одумаюсь, — повторял он. — Да, да, ты права. Иного выхода нет. Он должен быть принесен в жертву.

— Чарли, какие странные слова ты говоришь!

Мистер Андерхил откашлялся.

— Итак, решено.

— Да.

“Интересно, как все это произойдет”, — думал он.

— Ну, а в остальном дома все в порядке? — спросил он в трубку.

Он думал о квадратах и треугольниках, которые чертил в пыли мальчик, чье лицо было странно знакомо, хотя он так и не смог разглядеть его как следует.

— Да, — ответила сестра.

— Я только что подумал, Кэрол, — вдруг сказал он.

— Что, милый?

— Я приеду сегодня в три, — он произносил слова медленно, словно человек, который еле перевел дыхание после сокрушительного удара в живот. — Мы втроем, ты, я и Джим, пройдемся немного. — Он закрыл глаза.

— Чудесно, милый!

— Пройдемся вместе до детской площадки, — добавил он и повесил трубку.

* * *

Была уже настоящая осень, с резкими ветрами и холодком. За ночь деревья расцветились огнями осенних красок и начали терять листву. Сухие листья кружились над головой мистера Андерхила, когда он подходил к детской площадке, где, укрывшись от ветра, его уже ждали Кэрол и маленький Джим.

— Хэлло. — Брат и сестра обменялись приветствиями и поцеловались. — А вот и папа, Джим.

Они улыбались, но мистер Андерхил чувствовал, как цепенеет его душа от леденящего страха.

Было почти четыре часа. Он взглянул на серое небо, ежеминутно угрожавшее дождем, похожее на застывшую лаву и пепел, дышавшее в лицо холодным ветром. Когда они пошли, мистер Андерхил крепко прижал к себе локоть сестры.

— Странно, как ты внимателен сегодня, Чарли, — улыбнувшись, заметила она.

— Да, да, странно, — ответил он, думая совсем о другом. Вот и ворота детской площадки.

— Хэлло, Чарли! Хи-и-э!

Высоко на верхушке чудовищной горки стоял маленький Маршалл и махал им рукой, но лицо его было серьезно.

— Подожди меня здесь, Кэрол, — сказал мистер Андерхил. — Я скоро вернусь. Я только отведу туда Джимми.

— Хорошо, я подожду. Он сжал ручонку сына.

— Идем, Джим. Держись крепко за папу.

По твердым бетонным ступеням они спустились вниз, на площадку, и остановились в пыли. Вот они, гигантские квадраты, чудовищные “классики”, непонятные цифры, треугольники, овалы, нарисованные детьми в этой серой неправдоподобной пыли.

Налетевший порыв ветра заставил мистера Андерхила вздрогнуть и еще крепче сжать ладошку сына, затем он обернулся и посмотрел на сестру.

— Прощай, — сказал он, ибо уже верил в то, что должно случиться. Он был на ней, на этой детской площадке, ибо так надо было, и он знал, что это к лучшему. Ради Джима он готов был теперь на все. Готов на все в этом ужасном мире. А сестра лишь засмеялась в ответ.

— Что ты, Чарли, глупый!

А потом они с Джимом побежали по дну каменного моря, которое гнало, толкало, бросало их вперед. Вот слышно, как закричал Джим: “Папа! Папа!” Дети бросились к нему, мальчик на спусковой горке что-то кричал, и гигантские “классики” кружились перед глазами. Безотчетный страх сковал тело мистера Андерхила, но он уже знал, чт ему нужно сделать, что ему обязательно, непременно нужно сделать.

В дальнем конце площадки в воздухе летал футбольный мяч, со свистом проносились бейсбольные мячи, хлопали битки, мелькали кулаки. Дверь конторы была широко открыта, стол пуст, на стуле — никого, а под потолком горела одинокая лампочка.

Андерхил споткнулся, зажмурил глаза и, издав вопль, упал на землю. Тело сжалось от острой боли, странные слова слетали с губ, все кружилось перед глазами.

— Ну, вот и ты, Джим, — произнес чей-то голос.

Зажмурив глаза, визжа и вопя, мистер Андерхил взбирался по высокой металлической лестнице; в горле першило от крика.

Открыв глаза, он увидел, что сидит на самой верхушке гигантской, отливающей свинцовой голубизной спусковой горки высотой не менее чем в десять тысяч футов, а сзади на него напирают другие дети. Они толкают и бьют его, требуя, чтобы он спускался вниз, спускался вниз!

Он посмотрел вниз и далеко в конце площадки увидел человека в черном пальто. А у ворот стояла женщина и махала рукой. Потом мужчина и женщина стояли рядом и смотрели на него, махали ему руками и кричали:

— Не скучай, Джим, не скучай!

Он закричал и, все поняв, в ужасе посмотрел на свои маленькие худые ручонки, а потом на далекую землю вниз. Он чувствовал, как из носа течет кровь. Вдруг рядом очутился этот мальчишка, Маршалл.

— Хи-э! — крикнул он и изо всех сил пнул его кулаком в зубы. — Всего каких-нибудь двенадцать лет, пустяки! — крикнул он, заглушая рев площадки.

— Двенадцать лет! — подумал мистер Андерхил, чувствуя себя в западне. У детей — свое чувство времени. Для них год равен десяти. Нет, перед ним не двенадцать лет детства, а целое столетие, столетие этого кошмара!

— Эй, ты, спускайся вниз!

Сзади его обдавали запахами горчичных припарок и скипидарной мази, земляных орехов и жевательной резинки, запахами чернил, бечевы для бумажного змея, борного мыла, тыквенных масок, оставшихся от праздника “всех святых”, и масок из папье-маше, запахами подсыхающих ссадин и болячек; его били, щипали и толкали вниз. Кулаки поднимались и опускались, он видел злые лисьи морды, а внизу у ограды стояли мужчина и женщина и махали ему рукой. Он закричал, он закрыл лицо руками, он чувствовал, как сочится из носа кровь. Его подталкивали все ближе и ближе к краю пропасти, за которой была бесконечность, было ничто.

Головой вперед, со скрежетом и свистом он ринулся вниз, а вслед за ним понеслись десятки тысяч чудовищ. За минуту до того, как он шлепнулся о землю, врезался в гущу барахтающихся тел, в голове его пронеслась, не задерживаясь, мысль: “Да ведь это же ад, сущий ад!” И никто из этой груды копошащихся существ не подумал бы опровергнуть ее.

Рэй Бредбери

И КАМНИ ЗАГОВОРИЛИ…

Освежеванные туши внезапно возникли перед взором и пронеслись мимо в дрожащем раскаленном воздухе зеленых джунглей. Тошнотворный запах падали ворвался в открытое окно машины. Леонора Уэбб нажала кнопку, и стекло со свистом поднялось.

— Как ужасны эти мясные лавки на открытом воздухе, — сказала она.

Зловоние все еще держалось в воздухе, напоминая о войне и несчастьях.

— Ты заметил, сколько мух!

— Да, чтобы выбрать кусок мяса в такой лавке, надо прежде хорошенько похлопать по туше рукой, чтобы мухи разлетелись.

Машина круто свернула на повороте.

— Как ты думаешь, нас пропустят через Хуаталу?

— Не знаю.

— Осторожно!..

Но он слишком поздно заметил на шоссе какие-то блестящие предметы. С пронзительным свистом спустила передняя шина. Подпрыгнув, машина остановилась. Уэбб открыл дверцу и вышел. Джунгли дышали зноем и молчали; шоссе в этот полуденный час было пустынно. Он осмотрел переднее колесо, не переставая ощупывать револьвер в кобуре под мышкой.

Блеснув на солнце, опустилось боковое стекло.

— Шина сильно повреждена? — спросила Леонора.

— Окончательно.

Он поднял с шоссе блестящий предмет.

— Куски мачете[4] и острия установлены навстречу машине. Наше счастье, что мы наехали только одним колесом.

— Но зачем это?

— Ты сама прекрасно знаешь зачем.

Он кивком указал на газету, лежавшую на сиденье.

“4 октября 1963 года.

Соединенные Штаты и Европа безмолвствуют. Радиостанции США и Европы молчат. Везде царит великое безмолвие. Война пришла к концу.

Предполагают, что большинство населения США погибло. Большая часть населения Европы, России, Сибири уничтожена, Век белой расы пришел к концу”.

— Все произошло так неожиданно, — промолвил Уэбб. — Еще неделю назад мы собирались провести наш отпуск, путешествуя. А потом свершилось все это.

Они оторвали взгляд от газетного заголовка и посмотрели на молчавшие джунгли. Громада джунглей ответила дыханием зноя, шелестом трав и листвы, сверканием миллиардов изумрудных и бриллиантовых глаз.

— Будь осторожен, Джон!

Автоматический домкрат со свистом приподнял машину, и она как будто повисла в воздухе. Джон Уэбб торопливо ткнул ключом в правое колесо. Оно тут же соскочило, хлопнув, как пробка, выбитая из бутылки. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы поставить на его место новое, а старое колесо с поврежденной шиной откатить назад и спрятать в багажнике. Проделывая все это, Джон Уэбб не снимал руки с револьвера.

— Пожалуйста, не стой на виду.

— Итак, началось. — Он чувствовал, как от зноя тлеют волосы на затылке. — У плохих вестей длинные ноги.

— Ради бога, Джон, помолчи. Тебя могут услышать.

Он взглянул в сторону джунглей.

— Что ж, я знаю — вы там!

— Джон!..

Он крикнул молчавшим джунглям:

— Я вижу вас!

Торопливо, лихорадочно послал в них пули — одну, вторую, третью, четвертую, пятую…

Джунгли проглотили их, не шелохнувшись. С резким звуком, напоминающим звук рвущегося шелка, пули исчезли в многомильной бездне изумрудной листвы, гигантских стволов, влажных запахов и безмолвия. Почти тут же замерло короткое эхо. За своей спиной Уэбб слышал мягкое пофыркивание автомобильного мотора. Он обошел вокруг машины. Сев в машину, он захлопнул дверцу и запер ее. Когда он перезарядил револьвер, они снова тронулись в путь.

* * *

Они ехали не останавливаясь.

— Ты что-нибудь видишь?

— Нет. А ты?

Она отрицательно мотнула головой.

— Ты ведешь машину слишком быстро.

Он вовремя уменьшил скорость. На повороте, справа у обочины снова сверкнули обломки мачете. Он свернул влево и объехал их.

— Негодяи!

— Нет, они всего лишь люди, у которых никогда не было таких машин, как эта, и еще многих других вещей.

Что-то ударилось о приспущенное боковое стекло, и по нему растеклась струйка бесцветной жидкости. Леонора посмотрела на небо.

— Будет дождь?

— Нет, это какое-то насекомое.

Еще легкий стук по стеклу.

— Ты уверен, что это насекомое?

Щелк, щелк, щелк…

— Подними стекло! — крикнул он, прибавляя скорость.

Что-то упало ей на колени. Он наклонился и посмотрел.

— Стекло, быстро!

Она нажала кнопку. Стекло поднялось. Она тоже взглянула на колени — в подоле юбки лежал, поблескивая, крошечный дротик, какими стреляют из духовых ружей.

— Не прикасайся к нему руками, — сказал он. — Заверни его в носовой платок, — потом мы выбросим его.

Машина мчалась со скоростью шестьдесят миль в час.

— Это только здесь опасно, — сказал он. — Мы скоро выберемся отсюда.

О стекло все время что-то ударялось и отскакивало, словно крупинки града.

— Зачем это? — спросила Леонора. — Ведь они даже не знают, кто мы.

— К сожалению. Людей, которых знаешь, труднее убивать.

— Я не хочу умирать, — сказала она просто. Он сунул руку под пиджак.

— Если со мной что-нибудь случится, револьвер вот здесь. Воспользуйся им и, ради бога, не раздумывай.

Она ближе придвинулась к нему. Машина мчалась со скоростью семьдесят пять миль в час по прямому как стрела шоссе. Они ехали молча.

* * *

Подняли стекла, и в машине стало легче дышать.

— Как глупо, — сказала она наконец. — Как глупо разбрасывать по дороге ножи, пытаться убить нас из духовых ружей. Откуда они знают, что в следующей машине не окажется кто-нибудь из их соотечественников?

— Не требуй от них благоразумия, — ответил он. — Автомобиль — это автомобиль. Он большой, он стоит денег. За него можно получить столько, что хватит на всю жизнь. Во всяком случае, они знают, что, если остановят на шоссе машину, ее владельцем наверняка окажется американский турист или богатый испанец, предкам которого следовало бы вести себя приличней в чужой стране. А если шину повредит свой брат, индеец, что ж, они помогут ему сменить колесо.

— Который час? — спросила она.

В какой уж раз по старой привычке он взглянул на пустое запястье, где прежде носил часы. А потом без тени удивления или замешательства вытащил тепло поблескивающие золотые часы из кармана. Это было год назад. Какой-то туземец впился взглядом в его часы. Он глядел и глядел на них с какой-то неистовой жадностью, а затем перевел взгляд на Уэбба. В этом взгляде не было ни презрения, ни ненависти, ни печали, ни радости. Ничего, кроме удивления. С тех пор он никогда больше не носил часы на руке.

— Полдень, — ответил он.

Полдень.

Перед ними была граница. Они одновременно увидели ее и одновременно вскрикнули от радости. Машина остановилась. Сами того не сознавая, они улыбались…

Джон Уэбб высунулся из окна и жестами стал подзывать часового, но вдруг опомнился и вышел из машины.

Он направился к зданию пограничной заставы, около которого стояли, разговаривая, три низкорослых парня в мешковатых мундирах пограничников. Они даже не взглянули на Уэбба, когда он подошел к ним. Не обращая на него внимания, они продолжали беседовать на испанском языке.

— Прошу прощения, — наконец промолвил Джон Уэбб. — Можно пересечь границу? Нам надо в Хуаталу.

Один из пограничников обернулся:

— К сожалению, нет, seňor.

Трое возобновили беседу.

— Вы меня не поняли, — сказал Уэбб, тронув за рукав того, кто ответил ему. — Нам необходимо попасть на ту сторону.

Пограничник отрицательно покачал головой.

— Все паспорта теперь недействительны. Да и зачем вам уезжать отсюда?

— По радио всем американцам предложено немедленно покинуть страну.

— А, si, si. — Трое закивали головами и, улыбаясь, обменялись торжествующими взглядами.

— В противном случае нам грозит штраф, или тюрьма, или то и другое вместе, — сказал Уэбб.

— Даже если мы пропустим вас через границу, Хуатала не примет вас; она прикажет вам убраться оттуда в двадцать четыре часа. Если не верите, можно спросить. Вот, слушайте. — Пограничник обернулся и крикнул по ту сторону заставы.

— Эй, ты! Эй!

В сорока ярдах от линии границы под палящими лучами солнца ходил часовой с ружьем на плече. Он обернулся.

— Эй, Пако, тебе нужны эти двое?

— Нет, gracias, gracias, нет, — ответил часовой.

— Вот видите, — сказал пограничник, повернувшись к Джону Уэббу.

И трое дружно засмеялись.

— У меня есть деньги, — сказал Уэбб.

Смех смолк.

Первый из пограничников сделал несколько шагов к Джону Уэббу, и лицо его уже не казалось спокойным и благодушным. Теперь оно казалось высеченным из коричневого камня.

— Вот как? — сказал он. — У вас всегда есть деньги. Это нам известно. Приезжают сюда и думают, что могут сделать здесь все что угодно на свои деньги. А что такое деньги? Всего лишь обещание, seňor. Я читал об этом в книгах. А что, если никто больше не нуждается в ваших обещаниях?

— Я дам вам все, чего вы пожелаете.

— Неужели? — пограничник повернулся к товарищам. — Слышите, он даст мне все, чего я пожелаю. — А затем, обращаясь к Уэббу, сказал: — Вы шутите, я знаю. Вам всегда нравилось смеяться над нами, не так ли?

— Нет.

— Maňana,[5] смеялись вы над нами. Maňana, смеялись вы над нашими siesta[6] и над нашими maňana. Разве не так?

— Нет, я не смеялся. Возможно, другие смеялись.

— Нет, вы тоже смеялись.

— Я здесь впервые. Я никогда не был здесь прежде.

— И все-таки я вас знаю. Сделай то, сделай это, принеси то, принеси это. Вот тебе пезо за услуги, можешь купить себе дом. Беги туда, беги сюда, сделай то, сделай это.

— Это был не я.

— Что ж, в таком случае, вы все очень похожи Друг на друга.

Трое пограничников стояли под ярким солнцем, и черные тени ложились у их ног, а пот темными пятнами проступал под мышками. Первый из пограничников подошел поближе к Джону Уэббу.

— Теперь я ничего не должен делать для вас.

— Вы и раньше ничего для меня не делали. Я никогда ни о чем вас не просил.

— Вы дрожите.

— Нет, ничего. Это от жары.

— Сколько у вас денег? — спросил пограничник.

— Тысяча пезо за переезд через эту границу и тысяча пезо за переезд через ту.

Пограничник снова крикнул часовому по ту сторону заставы.

— Тысячи пезо хватит?

— Нет, — ответил часовой. — Скажи ему, пусть идет жалуется!

— Да, — сказал пограничник, поворачиваясь к Уэббу. — Идите, жалуйтесь. Пусть меня увольняют со службы. Меня уже один раз уволили из-за вас.

— Нет, это был не я.

— Запишите мое имя. Карлос Родригес Изотл. А теперь уходите.

— Так, понимаю.

— Нет, пока вы еще не все понимаете, — сказал Карлос Родригес Изотл. — Давайте-ка сюда ваши две тысячи пезо.

Джон Уэбб достал бумажник и вынул деньги. Карлос Родригес Изотл, стоя под застывшим голубым небом своей родины, поплевал на палец и медленно пересчитал деньги, А в это время полуденные тени густели и зной становился все нестерпимее, поднимаясь неведомо откуда. Наступая на собственные тени, люди тяжело дышали, изнемогая от жары.

— Ровно две тысячи пезо, — сказал он и спокойно положил деньги в карман. — А теперь поворачивайте вашу машину и поищите другую заставу.

— Да пропустите же нас, черт побери! Пограничник посмотрел на него.

— Поворачивай!

Они долго молча глядели друг на друга, и солнечные блики играли на металлических частях винтовки часового. А потом Джон Уэбб повернулся и медленно побрел к машине, прикрыв лицо рукой. Он опустился на сиденье.

— Куда же теперь? — спросила Леонора.

— Не знаю. Попробуем добраться до Порто-Белло.

— Нам нужен бензин, нужно починить колесо. Возвращаться по этим дорогам!.. На этот раз их, возможно, завалят бревнами и…

— Я знаю, я все знаю. — Он потер руками глаза и затем какое-то время сидел, уткнувшись лицом в ладони. — Мы здесь одни, боже мой, совсем одни. Помнишь, в какой безопасности мы всегда себя чувствовали. В безопасности! Останавливались в самых больших городах, где непременно имелись американские консульства. Помнишь, как у нас было принято шутить: “Куда бы ты ни поехал, везде ты слышишь шелест орлиных крыльев”.[7] А может быть, это шелестели доллары? Я уже не помню. Господи, как быстро образовалась пустота. На чью помощь могу я теперь рассчитывать?

Она помолчала немного, а потом сказала:

— Должно быть, только на мою. Увы, это не много. Он обнял ее.

— Ты держишься молодцом. Ни истерики, ни слез.

— Сегодня, как только мы найдем кров и постель, если только мы найдем их, я, возможно, буду рыдать и биться в истерике.

Он дважды поцеловал ее в сухие растрескавшиеся губы. Затем медленно откинулся на спинку сиденья.

— Прежде всего надо раздобыть бензин. Если нам это удастся, мы направимся прямо в Порто-Белло.

Трое пограничников продолжали разговаривать и смеяться. Машина отъехала.

Спустя минуту он тихонько засмеялся.

— Что ты? — спросила жена.

— Я вспомнил старинный духовный гимн. Вот, послушай:

Я подошел к камням

И попросил укрыть меня,

И камни заговорили:

“Нет тебе места здесь, нет!”

— Я тоже помню эти слова, — сказала она.

— Очень подходящие для создавшейся ситуации, — сказал он. — Я спою тебе весь гимн, если вспомню его. И если мне захочется петь.

Он сильнее нажал ногой на стартер.

Они остановились перед заправочной станцией, и спустя минуту, когда никто не вышел, Джон Уэбб нажал кнопку сигнала. Но он тут же отдернул руку и посмотрел на нее с таким отвращением, словно это была рука прокаженного.

— Мне не следовало бы делать этого.

В темном провале двери появился человек. За ним вышли еще двое.

Все трое обошли вокруг машины, разглядывая и ощупывая ее.

Лица их были цвета пережженной бронзы. Они щупали упругие шины колес, вдыхали густой запах нагретого металла и суконной обивки.

— Seňor, что угодно? — наконец спросил хозяин заправочной станции.

— Мы хотели бы купить бензин, если можно.

— Бензин весь вышел, seňor, — ответил хозяин.

— Ваши баки полны, это видно даже отсюда.

— Бензин весь вышел.

— Я уплачу вам по десять пезо за галлон.

— Gracias, не надо.

— У нас так мало бензина, что мы никуда не сможем добраться. — Уэбб посмотрел на стрелку бензобака. — Осталось меньше четверти галлона. Придется оставить машину здесь и дойти пешком до города. Может, там достанем.

— Я присмотрю за вашей машиной, seňor, — сказал хозяин заправочной станции. — Если вы оставите ключи.

— Мы не можем сделать этого! — воскликнула Леонора. — Как же тогда?..

— У нас нет иного выхода. Или оставить ее здесь, или бросить на шоссе, где ее подберет каждый.

— Здесь будет лучше, — сказал владелец бензиновой колонки.

Они вышли из машины. Теперь они стояли и смотрели на нее.

— Это была хорошая машина, — промолвил Джон Уэбб

— Очень хорошая, — сказал владелец бензиновой колонки, протягивая руку за ключами. — Я присмотрю за ней.

— Но, Джон…

Она открыла дверцу машины и стала вытаскивать чемоданы. Через ее плечо он увидел яркие наклейки — целый вихрь цветов и красок на потертой коже чемоданов — следы многих лет путешествий в десятки стран, остановок в дорогих отелях.

Обливаясь потом, она тянула к себе чемоданы. Вдруг он остановил ее. Оба они, тяжело дыша, глядели в открытую дверцу машины на прекрасные дорогие саквояжи, в которых лежали великолепные вещи из шерсти и шелка, ставшие непременной принадлежностью их образа жизни, духи, стоившие сорок долларов за флакон, прекрасные бархатистые прохладные меха и отливающие серебром клюшки для гольфа. Двадцать лет жизни было в каждом из этих чемоданов. Двадцать лет жизни и по меньшей мере четыре десятка ролей, которые их владельцам приходилось играть в Рио,[8] Париже, Риме, Шанхае. Но больше всего, пожалуй, они любили роль богатой и счастливой четы Уэббов, веселых, всегда улыбающихся Уэббов, владеющих редким искусством готовить сложный и капризный коктейль “Сахара”.

— Мы не сможем сами донести их до города, — сказал он. — Мы потом вернемся за ними. Потом.

— Но, Джон…

Он заставил ее умолкнуть. Он повернул ее спиной к машине и подтолкнул в сторону шоссе.

— Мы не можем все бросить здесь, все наши вещи, нашу машину! Послушай, я останусь здесь, подниму окна, запрусь в машине, пока ты не вернешься с бензином!

Он остановился и посмотрел назад на мужчин, стоявших у сверкающей машины. Глаза мужчин, устремленные на женщину, жадно блестели.

— Вот тебе ответ, — сказал он. — Идем.

— Разве можно так просто уйти, бросив машину, которая стоит четыре тысячи долларов! — воскликнула она.

Но он спокойно и решительно вел ее вперед, крепко держа за локоть.

— Машина хороша, когда она на ходу. Когда она мертва, она ничего не стоит. А сейчас нам во что бы то ни стало надо идти вперед. Машина не стоит и цента, если в ней нет бензина. Пара сильных выносливых ног стоит ста машин, если умеешь ими пользоваться. Мы только начали освобождаться от лишнего груза. Мы будем выбрасывать балласт за борт до тех пор, пока при нас останется лишь собственная шкура.

Он отпустил ее локоть. Теперь она шла рядом, стараясь подладиться под его шаг.

— Странно. Как странно. Не помню уже, сколько лет я не ходила пешком.

Она смотрела вниз и видела, как мелькает шоссе под ногами, видела джунгли по бокам дороги и рядом с собой быстро шагающего мужа; наконец ритм быстрой ходьбы увлек и ее.

— Оказывается, многому можно снова научиться, — сказала она наконец.

Солнце плыло по небосклону. Они долго шли по раскаленному шоссе. Когда он все обдумал, он заговорил.

— Во всяком случае, хорошо понять самое главное. Вместо того чтобы беспокоиться о тысяче мелких вещей, мы будем думать теперь о самом главном — о нас самих.

— Осторожно, машина!.. Нам лучше…

Они обернулись, вскрикнули, отскочили. Лежа далеко от обочины дороги, они проводили взглядом машину, промчавшуюся со скоростью семьдесят пять миль в час. В ней пели, смеялись, кричали люди, махая им руками. Машина пронеслась в облаке пыли и исчезла за поворотом, оглашая воздух звуками двойного горна. Он помог ей подняться, и они снова вышли на шоссе.

— Ты видел ее?

Они смотрели, как медленно оседает пыль.

— Надеюсь, они догадаются сменить масло и перезарядить аккумулятор, — сказала она. — И налить свежей воды в радиатор, — добавила она и умолкла. — Они пели, не так ли?

Он кивнул. Они стояли и смотрели, как желтоватое пыльное облако оседало на одежду и волосы. Он заметил две блестящие слезинки, скатившиеся по ее щекам, когда она вдруг часто заморгала.

— Не надо, — сказал он. — В сущности, это — всего лишь машина, мертвая машина.

— Я так любила ее.

— Мы всегда привязываемся к тому, к чему не следует.

Они обошли лежавшую на шоссе разбитую бутылку и видели, как испарялось вино, пролившееся на горячий асфальт.

* * *

Они подходили к окраинам городка, жена впереди, муж сзади, опустив глаза на асфальт, как вдруг лязг металла, пыхтение мотора и бульканье воды в перегретом радиаторе заставили их обернуться. Их догонял старик в полуразвалившемся форде образца 1929 года. Машина была без подножек, сожженная солнцем краска облупилась, но старик со спокойным достоинством восседал за рулем. Его лицо, затененное полями грязной панамы, казалось задумчивым и печальным. Увидев их, он остановил дымящуюся и вздрагивающую машину и открыл заскрипевшую дверцу.

— В такое время опасно ходить пешком.

— Благодарим вас, — ответили они.

— Пустяки. — На старике был поношенный пожелтевший от времени белый летний костюм, вокруг старой морщинистой шеи был небрежно повязан узлом засаленный галстук. С изысканным поклоном старик помог женщине устроиться на заднем сиденье.

— А мы, мужчины, впереди, — сказал он мужу. И, когда тот сел рядом, старик тронул машину, оставившую после себя густое облако пара.

— Меня зовут Гарсиа.

Состоялось знакомство, обмен кивками.

— Ваша машина потерпела аварию? Вы идете в город за помощью? — спросил сеньор Гарсиа.

— Да.

— Тогда разрешите мне отвезти вас и механика обратно, — предложил старик.

Они вежливо поблагодарили и отказались. Старик настаивал, но, заметив, что его интерес и забота только смущают их, тактично перевел разговор на другую тему.

Он коснулся рукой небольшой пачки газет, лежавшей у него на коленях.

— Вы читаете газеты? Ну, конечно же, зачем я спрашиваю об этом! Но вы не читаете их так, как я. Не думаю, чтобы вам была известна моя система. Хотя не я сам придумал ее — обстоятельства вынудили меня к этому. Но теперь я знаю, какой чудесной находкой она является. Я читаю газеты недельной давности. Все, кто этого пожелают, могут получать свои газеты из столицы с недельным запозданием. Это позволяет человеку сохранять трезвость мышления. Человек, читая газеты недельной давности, невольно вынужден быть очень осторожным в своих суждениях.

Муж и жена попросили его продолжать.

— Помню, — сказал старик, — как я месяц жил в столице и покупал газеты каждый день. Я чуть с ума не сошел от любви, ненависти, возмущения, отчаяния. Страсти так и клокотали во мне. Я был молод и готов был взрываться по любому поводу. Я верил в то, что видел и что читал. Вы заметили? Когда читаешь газету в тот же день, почему-то веришь всему, что в ней написано. Думаешь: раз это случилось всего час назад, значит, это правда. — Он покачал головой. — Поэтому я приучил себя отходить в сторонку и выжидать, когда газета отстоится, устареет. Здесь, в нашем городке, газетные заголовки меркнут, превращаются в ничто. Газета недельной давности! Вы можете, если хотите, даже плюнуть на нее. Она похожа на женщину, которую вы когда-то любили, а теперь вдруг увидели, что она совсем не та, какой вам казалась. Она даже дурна собой, а душа ее не глубже блюдца с водой.

Он осторожно вел машину, бережно и нежно положив руки на руль, словно на головы любимых внуков.

— Вот я и возвращаюсь домой, чтобы прочесть газеты недельной давности, посмотреть на них со стороны, поиграть с ними. — Одну из них он развернул и держал на колене, время от времени заглядывая в нее. — Как пуст этот лист, словно разум слабоумного ребенка. Пустоту можно заполнить чем угодно. Вот, посмотрите! Эта газета утверждает, что все представители белой расы исчезли с лица земли. Какая глупость писать подобные вещи! И это тогда, когда на свете, возможно, имеются миллионы и миллионы белых мужчин и женщин, которые сейчас спокойно обедают или ужинают. Мир содрогается, рушатся города, люди с воплями бегут из них. Казалось, все погибло! А рядом, в деревушках, люди не понимают, откуда весь этот шум, поскольку они только что прекрасно выспались и с новыми силами встречают день. Аи, аи, как непостоянен и коварен этот мир! А люди не видят этого. Для них либо ночь, либо день. Слухи разносятся быстро. Здесь повсюду, в деревушках, позади и впереди нас, люди готовятся к карнавалу. Белые люди исчезли с лица земли, говорят слухи, а тут я въезжаю в город и у меня в машине их целых двое, живых и невредимых. Надеюсь, вас не обижают мои речи? Если не было бы вас, я разговаривал бы с мотором моего автомобиля. Иногда он возражает мне довольно шумно.

Они подъехали к городу.

— Пожалуйста, — промолвил Джон Уэбб, — будет неразумно, если вас увидят в нашем обществе. Мы сойдем здесь.

Старик неохотно остановил машину.

— Я ценю ваше великодушие. — Он обернулся и посмотрел на красивую женщину.

— Когда я был молод, я был полон самых невероятных замыслов и идей. Я перечитал все книги одного француза. Его звали Жюль Верн. Я вижу, вам знакомо это имя. По ночам мне часто казалось, что я изобретатель. Теперь уже все прошло. Я так ничего и не изобрел. Но я хорошо помню машину, которую хотел изобрести. Она должна была помочь людям понимать друг друга. Она состояла из запахов и красок, в ней был проекционный аппарат, как в кино, а сама она напоминала гроб. Человек ложился в нее и нажимал кнопку, и в течение целого часа вы могли быть эскимосом на льдине или арабом на коне. Вы испытывали все, что испытывал житель Нью-Йорка, вдыхали запахи, которые вдыхал швед, вкушали блюда, которые ел китаец. Машина была вашим вторым я. Вы меня понимаете? Нажимая ее кнопки, вы могли становиться то белым, то желтым, то негром. Вы могли стать даже ребенком или женщиной, если бы вам захотелось позабавиться.

Муж и жена вышли из автомобиля.

— Вы пытались изобрести ее?

— Это было очень давно. Я совсем забыл о ней и только сегодня вспомнил. Сегодня, подумал я, она очень пригодилась бы нам, она очень нужна нам сегодня. Как жаль, что мне не удалось создать ее. Но когда-нибудь это сделают за меня другие.

— Да, когда-нибудь, — промолвил Джон Уэбб.

— Я рад, что побеседовал с вами, — сказал старик. — Да хранит вас бог.

— Adios, seňior Гарсиа, — ответили они.

Машина медленно тронулась в облаке пара. С минуту они провожали ее взглядом. Затем муж молча взял жену за руку.

* * *

Они пешком вошли в небольшой городок Колонию. Они шли мимо маленьких лавчонок, открытой мясной лавки carnéceria, парикмахерской. Люди останавливались и долго глядели им вслед, пока они совсем не исчезали из виду. Каждые несколько секунд рука Уэбба осторожно и незаметно ощупывала револьвер в кобуре под мышкой, касаясь его легонько и бережно, словно нарыва, который с каждой минутой становился все больше и причинял боль.

В мощеном дворике отеля Эспоза было прохладно как в гроте, приютившемся под сенью голубого водопада. Пели птицы в клетках, а шаги отдавались эхом, гулким и звонким, словно короткие выстрелы.

— Помнишь? Мы останавливались здесь несколько лет назад, — сказал Уэбб, помогая жене подняться по ступенькам. Они стояли в тени грота, наслаждаясь его синей прохладой.

— Seňor Эспоза, — промолвил Джон Уэбб, когда навстречу им, щурясь, вышел из-за конторки тучный человек. — Вы помните меня? Я — Джон Уэбб. Пять лет назад мы как-то всю ночь проиграли с вами в карты.

— Конечно, конечно. — Seňor Эспоза отвесил даме поклон и быстро пожал гостям руки. Наступило неловкое молчание.

Уэбб откашлялся.

— Мы в затруднительном положении, seňor. He могли бы мы остановиться в вашем отеле, только на одни сутки?

— Ваши деньги всегда здесь в цене.

— Значит, вы не отказываете нам? Я с удовольствием уплачу вам вперед. Видит бог, нам очень нужен отдых. Но еще больше нам нужен бензин.

Леонора тронула мужа за рукав,

— Разве ты забыл, у нас нет теперь машины.

— Ах, да. — Он на мгновение умолк, а потом, вздохнув, сказал: — Ну что ж. Бог с ним, с бензином. Когда идет ближайший автобус в столицу?

— Я обо всем позабочусь, — сказал seňor Эспоза торопливо. — Сюда, пожалуйста.

Поднимаясь по лестнице, они услышали шум. Бросив взгляд в окно, они увидели свою машину. Она описывала круги по площади, набитая до отказа кричащими и смеющимися людьми, висящими даже на подножках. За машиной бежали дети и собаки.

— Неплохо иметь такую машину, — сказал seňor Эспоза.

* * *

В комнате на третьем этаже Эспоза наполнил три стакана прохладным вином.

— За перемены, — сказал seňor Эспоза.

— Охотно пью, за них.

Они выпили. Seňor Эспоза облизнул губы и вытер их рукавом.

— Нас всегда удивляют и застают врасплох перемены в этом мире. Это безумие, это так неожиданно, говорим мы. Это невероятно. А теперь… Во всяком случае, вы здесь в безопасности. Примите ванну, поужинайте. Я могу предоставить вам комнату только на один день, чтобы отплатить за вашу доброту ко мне пять лет назад.

— А завтра?

— Завтра? Только не вздумайте ехать в столицу на автобусе. На улицах столицы неспокойно. Были убиты несколько североамериканцев. Но это ненадолго. Это пройдет через несколько дней. Но эти несколько дней, пока не улягутся страсти, вы должны быть очень осторожны. Много недобрых людей постараются воспользоваться этими днями, seňor. В эти сорок восемь часов, пользуясь невиданной вспышкой национализма, они постараются оказать свое влияние. Личное тщеславие и патриотизм — мне так трудно теперь отличить их, seňor. Поэтому пока вам надо укрыться где-нибудь. Но где, вот вопрос. Через несколько часов в городе станет известно, что вы здесь. Это может повредить моему отелю. Как знать.

— Мы вас понимаем. Вы очень добры, что согласились сделать для нас хотя бы это.

— Если вам понадобится что-нибудь, позовите меня. — Эспоза допил остаток вина в стакане. — Можете допить всю бутылку, — сказал он.

* * *

Фейерверк начался в девять часов вечера. Сначала взлетела в небо одна ракета, за Ней взвилась и лопнула другая, нарисовав причудливый огненный узор на черном бархате неба. Каждая из следующих одна за другой ракет в конце своего полета, взрываясь, прочерчивала небо красно-белыми штрихами, и казалось, что вверху обрисовываются контуры какого-то величественного и прекрасного собора.

Леонора и Джон Уэбб стояли у открытого окна неосвещенной комнаты, смотрели и прислушивались. По мере того как спускалась ночь, на улицах города становилось все многолюднее; толпы стекались в город со всех концов, по всем дорогам и тропинкам. Взявшись за руки, с песнями и криками, подражая лаю собак, крику петухов, они плясали на площади. Устав, они тут же опускались на плиты тротуаров и, смеясь, подняв головы кверху, следили за огнями фейерверка, бросавшими яркие отсветы на их запрокинутые лица. Глухо заухал и засвистел духовой оркестр.

— Итак, вот к чему мы пришли после многовекового господства, — сказал Джон Уэбб. — Вот что осталось от превосходства белой расы: мы в этой темной комнате отеля, в городишке, расположенном в самом сердце ликующего вражеского стана.

— Надо постараться понять и их тоже.

— Ты думаешь, я не старался с тех самых пор, как помню себя? Отчасти я даже рад, что они счастливы. Видит бог, они долго ждали этого дня. Но я хотел бы знать, надолго ли это. Теперь, когда главный виновник уничтожен, кого будут винить они в своем бесправии, кто будет так же бесспорно виновен и так же легко доступен для расправы, как мы с тобой или человек, который ночевал здесь до нас?

— Не знаю.

— Ведь мы очень подходим для этого. И человек, который жил здесь до нас, тоже очень подходит, он просто сам напрашивается на это. Он откровенно смеялся над их сиестами. Он наотрез отказывался выучить хотя бы слово по-испански. Пусть они учат английский, черт бы их побрал, и говорят наконец на человеческом языке. Он слишком много пил и распутничал с их женщинами. — Он умолк, отпрянул от окна и окинул взглядом комнату.

Вот эта мебель, думал он. Он ставил свои грязные ботинки на этот диван, прожигал сигаретами дыры в коврах. Темное пятно на обоях — кто знает, как и зачем посадил он его? Поцарапанные ножки стульев, которые он пинал ногами. Это был не его отель, не его комната. Он только временно пользовался всем этим, и все это ровно ничего для него не значило. И этот негодяй хозяином разъезжал по стране последние сто лет — коммивояжер, представитель Торговой палаты. А теперь мы остановились здесь, похожие на него, как родные брат и сестра, а внизу ликуют люди, взявшие реванш. Они еще не знают — а даже если и знают, то не хотят думать об этом, — что они так же бедны и бесправны, как были прежде, и завтра старая машина завертится по-старому.

Оркестр внизу умолк; на помост вскочил человек и что-то крикнул в толпу. Засверкали мачете, блеснули полуобнаженные смуглые тела.

Человек на помосте стоял лицом к отелю, и взгляд его был устремлен на темное окно, в глубине которого, прячась от огненных вспышек фейерверка, стояли Джон и Леонора Уэбб.

Человек что-то кричал.

— Что он говорит? — спросила Леонора.

Джон Уэбб перевел:

— “Теперь это — свободный мир”.

Человек крикнул еще громче.

Джон Уэбб снова перевел:

— Он говорит: “Мы теперь свободны!”

Человек приподнялся на носки и сделал руками жест, словно разрывал цепи.

— Он говорит: “Теперь никто не владеет нами, никто на свете”.

Толпа ответила ему ревом голосов, снова заиграл оркестр, а человек на помосте стоял и смотрел на темное окно отеля, и в глазах его светилась вековая ненависть человечества.

* * *

Ночью слышен был шум драки и потасовок, громкие голоса, споры, выстрелы. Джон Уэбб, не смыкавший глаз, слышал, как seňor Эспоза кого-то увещевал тихим, спокойным, но твердым голосом. Затем шум утих, отдалился; последние ракеты взлетели в небо, последние пустые бутылки были разбиты о мостовую.

В пять часов утренняя прохлада, постепенно нагреваясь, стала переходить в новый день, В дверь еле слышно постучали.

— Это я, Эспоза, — произнес голос.

Джон Уэбб, полураздетый, с окоченевшим от бессонной ночи телом, в нерешительности встал с постели и отпер дверь.

— Что за ночь, что за ночь! — промолвил, входя в комнату, Эспоза и с легким смешком покачал головой. — Вы слышали шум? Да? Они хотели войти к вам. Я не пустил.

— Благодарю вас, — сказала Леонора. Она лежала в постели, отвернувшись лицом к стене.

— Это все старые друзья, приятели. Я с ними договорился. Они порядком выпили, были в хорошем настроении и согласились подождать. У меня к вам предложение. — Внезапно он смутился и отошел к окну. — Сегодня все встанут поздно. Бодрствуют лишь немногие. Всего несколько человек. Вон, смотрите, они в том конце площади.

Джон Уэбб посмотрел в окно. Группа темнокожих людей спокойно беседовала о чем-то — о погоде, мировых событиях, солнце, жизни своего городка или, быть может, о том, что не мешало бы выпить.

— Seňor, испытывали ли вы когда-нибудь чувство голода?

— Однажды, в течение одного дня.

— Только одного дня! Всегда ли был у вас свой дом и своя машина?

— Да, до вчерашнего дня.

— Были ли вы когда-нибудь без работы?

— Никогда.

— Дожили ли ваши братья и сестры до двадцати одного года?

— Все до одного.

— Даже я, — сказал seňor Эспоза, — даже я иногда ненавижу вас. Ибо у меня не было своего дома. Ибо я голодал. Ибо я отвез своих трех братьев и сестру на кладбище, что на горе за городом. Они все, один за другим, умерли от туберкулеза, как только им исполнилось девять лет.

Seňor Эспоза посмотрел на людей на площади.

— Теперь я не голодаю, я не беден, у меня есть своя машина, я жив. Но я один из тысячи. А что сможете вы сказать вот им?

— Я попытаюсь что-нибудь сказать им.

— Я давно оставил эти попытки, seňor. Нас, белых, всегда было меньшинство. Я испанец, но я родился здесь. Они приняли меня и примирились со мной.

— Мы никогда не хотели признаться себе в том, что нас меньшинство, — сказал Уэбб, — поэтому нам так страшно поверить этому сейчас.

— Вы вели себя достойно.

— Разве это так уж важно?

— На арене во время боя быков это важно, на войне — тоже, да и в любой другой ситуации, похожей на эту. Вы не жалуетесь, не ищете оправданий. Вы не обратились в бегство и не стали мишенью насмешек и оскорблений. Я считаю, что вы двое держитесь очень хорошо. — Хозяин отеля медленно и устало опустился на стул. — Я пришел, чтобы предложить вам остаться здесь.

— Мы предпочли бы продолжить наш путь, если это возможно.

Хозяин пожал плечами.

— У вас отняли машину, и я не в силах вернуть вам ее обратно. Теперь вам не удастся покинуть город. Оставайтесь и примите мое предложение — работать у меня в отеле.

— Не могли бы вы сказать, куда нам лучше всего держать путь?

— Это может продлиться двадцать дней seňor, или двадцать лет. Вы не проживете без денег, без пищи и крова. Подумайте о моем предложении, о работе, которую я могу вам дать.

Хозяин поднялся и с удрученным видом направился к двери. Он остановился у стула, на котором висел пиджак Уэбба, и легонько коснулся его рукой.

— Что вы хотите предложить нам? — спросил Уэбб.

— Работать у меня на кухне, — ответил хозяин и отвернулся.

Джон Уэбб, сидевший на кровати, ничего не ответил. Его жена не шелохнулась. Тогда senior Эспоза сказал:

— Это все, что я могу для вас сделать. Чего вы еще хотите от меня? Вчера ночью эти люди на площади требовали вас. Вы видели у них в руках мачете? Мне удалось договориться с ними. Вам повезло. Я сказал, что нанял вас на работу в отеле сроком на двадцать лет и теперь вы мои служащие и находитесь под моей защитой.

— Вы сказали им это!

— Seňor, seňor, вы должны благодарить меня за это. Подумайте сами, куда вы пойдете? В джунгли? Через два часа вы погибнете от укусов ядовитых змей. Сможете вы проделать пятьсот миль пешком до столицы, куда вас все разно не пустят? Нет, вы должны примириться с тем, что произошло. Seňor Эспоза открыл дверь в коридор. — Я предлагаю вам честную работу и твердую заработную плату — два пезо в день и харчи. Предпочитаете вы остаться у меня или хотите встретиться в полдень с моими друзьями, которые ждут вас на площади? Решайте.

Дверь закрылась. Seňor Эспоза ушел.

Уэбб встал и долго смотрел на дверь. Затем подошел к стулу и ощупал кобуру револьвера, прикрытую брошенной поверх пиджака белой рубашкой. Кобура была пуста. Он держал ее в руках и, растерянно моргая, смотрел в ее черную пустоту, а затем перевел взгляд на дверь, за которой скрылся сеньор Эспоза.

Он подошел к кровати и сел на нее. Затем он прилег рядом с женой и поцеловал ее. Так лежали они и смотрели, как светлеют в комнате стены и разгорается новый день.

* * *

В одиннадцать часов, открыв настежь окна и двери, они начали одеваться. В ванной нашлись мыло, полотенца, бритвенный прибор, одеколон, заботливо приготовленные сеньором Эспозой.

Джон Уэбб тщательно побрился и оделся. В одиннадцать часов тридцать минут он включил маленький радиоприемник у кровати. Такой приемник обычно легко ловил станции Нью-Йорка, Кливленда или Хюстона. Но теперь он молчал. Джон Уэбб выключил его.

Возвращаться не к чему, позади ничего нет. Жена неподвижно сидела у двери на стуле, устремив немигающий взгляд в стену.

— Мы можем остаться здесь и работать, — сказал он. Наконец она сделала какое-то движение.

— Нет, мы не можем. Право, не можем. Ведь ты сам это знаешь.

— Да, должно быть, не можем.

— Выхода нет. Мы избалованы, мы испорчены, но мы последовательны в своих поступках.

Он на минуту задумался.

— Мы можем уйти в джунгли.

— Не думаю, чтобы нам удалось выйти из отеля незамеченными. Ведь мы не собираемся бежать, чтобы за нами устроили погоню, чтобы нас поймали? Это еще больше все осложнит.

Он кивнул.

Оба какое-то время молчали.

— Может быть, остаться здесь и работать будет не так уж плохо, — сказал он.

— Для чего? Все умерли — твой отец и мой, твоя мать и моя, твои братья и мои, все наши друзья, погибло все, что было нам близко и понятно.

Он кивнул.

— Мы останемся здесь, начнем работать, и в один прекрасный день кто-нибудь тронет меня и ты не стерпишь, ты ведь сам знаешь, что не стерпишь. Или кто-нибудь тронет тебя, и тогда я не стерплю и что-нибудь сделаю.

Он снова кивнул головой.

Так они тихонько беседовали минут пятнадцать. Наконец он поднял трубку телефона.

— Bueno, — ответил голос.

— Seňor Эспоза?

— Si.

— Seňor Эспоза, — он передохнул и облизнул губы, — скажите вашим друзьям, что в полдень мы выйдем из отеля.

Ответ последовал не сразу. Затем послышался вздох и сеньор Эспоза сказал:

— Как вам угодно. Вы уверены, что…

Наступило молчание, длившееся с минуту. Затем на другом конце провода голос сеньора Эспозы тихо произнес:

— Мои друзья будут ждать вас в конце площади.

— Хорошо, мы встретимся с ними там, — ответил Джон Уэбб.

— Но, seňor…

— Да.

— Прошу вас, не вините меня, не вините нас.

— Я никого не виню.

— Это ужасный мир, seňor. Никто из нас не знает, зачем он здесь и что он здесь делает. Эти люди сами не знают, почему они так озлоблены, но они озлоблены. Простите их и не питайте к ним ненависти.

— Я не питаю ненависти ни к ним, ни к вам.

— Благодарю вас, благодарю.

Возможно, человек на другом конце провода плакал. Трудно сказать. Слова его прерывались паузами. Он тяжело дышал. Спустя какое-то время он промолвил:

— Мы сами не знаем, что делаем. Без всякой причины люди набрасываются друг на друга — только потому, что они очень несчастны. Запомните это. Я вам друг. Я помог бы вам, если бы это было в моих силах. Но я бессилен. Я один против целого города. Прощайте, seňor. — Он повесил трубку.

Джон Уэбб продолжал сидеть, не снимая руки с умолкшего телефонного аппарата. Прошла минута, пока наконец он поднял голову. Еще минута, пока его взгляд сосредоточился на чем-то, что было прямо перед ним. И, даже когда его глаза явственно разглядели то, на что он так пристально смотрел, прошло еще какое-то время, прежде чем на лице его появилась бесконечно усталая, ироническая улыбка.

— Посмотри — промолвил он наконец.

Леонора проследила направление его взгляда. Они смотрели на забытую сигарету — под ней на гладкой чистой поверхности стола чернела обуглившаяся впадина.

* * *

Был полдень, когда они покидали отель Эспоза. Солнце стояло над самой головой, сильно укорачивая тени. За их спиной щебетали птицы в бамбуковых клетках и тихо падали струйки воды в маленький бассейн фонтана. Они постарались выглядеть как можно чище и опрятнее, тщательно вымыли лицо и руки, отполировали ногти, до блеска начистили обувь.

В противоположном конце площади, в двухстах ярдах от них, у одного из магазинов, в тени нависающего над тротуаром верхнего этажа стояла группа людей. Среди них были те, кто пришли из джунглей, — в опущенных вдоль тела руках они держали мачете. Лица их были повернуты в сторону площади.

Джон Уэбб долго глядел на них. Нет, они — это еще не все, это еще не весь народ этой страны, это только то, что на поверхности. Это всего лишь оболочка, но не сама плоть. Всего лишь скорлупа, как на яйце. Помнишь ли там, дома, разъяренную толпу? Толпа везде одинакова — и здесь, и там. Десяток искаженных ненавистью лиц, а за ними молчаливые ряды тех, кто не участвует, стоит в стороне, не мешает событиям развиваться. Большинство стоит в стороне. Поэтому единицы, горстка делают за них все. Он не сводил с них немигающего взгляда. Только бы прорваться через этот тонкий барьер. Видит бог, он очень тонок! — думал он. — Если бы удалось уговорить их и прорваться к тем, что за ними… Смогу ли я сделать это? Найду ли нужные слова? Скажу ли все спокойно?

Он порылся в карманах и отыскал измятую пачку сигарет и коробок спичек.

Я попробую, думал он. Как поступил бы на моем месте старик в видавшем виде фордике? Я постараюсь поступить так, как поступил бы он. Когда мы пересечем площадь, я начну говорить, если надо, я готов говорить даже шепотом. И, если мы спокойно пройдем через толпу, мы, возможно, найдем дорогу к тем, что стоят за нею, и мы будем в безопасности.

Леонора была рядом. Какой свежей и опрятной выглядит она, несмотря ни на что, как необычно ее появление сейчас в этом старом городке, необычно и неуместно, — при этой мысли он даже вздрогнул и дернулся, словно от боли. Он обнаружил, что смотрит на нее так, словно она предала его своей сверкающей чистотой и свежестью, чудесно причесанными волосами, свежим маникюром и ярко накрашенными губами.

Спустившись на последнюю ступеньку крыльца, Уэбб закурил сигарету, сделал две — три глубокие затяжки, бросил сигарету, растоптал ее и далеко отшвырнул ногой растоптанный окурок.

— Ну, пойдем, — сказал он.

Они пошли по тротуару, огибавшему площадь, в дальний ее конец, мимо открытых дверей лавок. Они шли, не торопясь.

— Возможно, они не тронут нас.

— Будем надеяться.

Они прошли мимо лавчонки фотографа.

— Еще один день. За этот день все может случиться. Я уверена. Нет, в сущности, я не так уж уверена. Это я для того, чтобы что-нибудь сказать. Я должна говорить, иначе я не смогу вымолвить ни слова, — сказала она.

Они прошли мимо кондитерской.

— В таком случае говори, не останавливайся.

— Я боюсь, — сказала она. — С нами не должно этого случиться! Неужели мы единственные из оставшихся?

— Почти.

Они приближались к carnéceria.

Господи! — подумал он. — Как сузились горизонты, как сомкнулось все вокруг. Год назад не было каких-то четырех направлений, — их был целый миллион. А вчера их стало только четыре; мы могли ехать только в Хуаталу, Порто-Белло, Сан-Хуан-Клементас или Бриконбрико. Мы были рады, что у нас машина. А потом мы не смогли достать бензин и были рады, что у нас есть наши чемоданы, а потом, когда и их не стало, мы были рады, что есть где переночевать. Одно за другим они отнимали у нас то, что было нам дорого, однако мы все время находили что-то новое. Ты заметила, как, потеряв одно, мы тут же цеплялись за другое? Человек, должно быть, не может без этого. А потом они отняли все. Ничего не осталось. Кроме нас самих. Остались только ты да я, бредущие по тротуару, и я некстати, черт побери, много думающий обо всем этом. Единственное, что важно теперь, — это знать, отнимут они тебя у меня, Ли, или меня у тебя. Однако я хочу верить, что они не сделают этого. Они отняли у нас все, и я не виню их за это. Но они не должны тронуть нас. Если снять всю одежду и побрякушки, остаются всего два живых существа, которым или хорошо или плохо вместе, а мы с тобой никогда ведь не жаловались.

— Не спеши, иди медленно, — сказал Джон Уэбб.

— Я не спешу.

— Но не так медленно, чтобы казалось, будто ты боишься. И не так быстро, словно ты торопишься поскорее покончить с этим. Не давай им возможности торжествовать, Ли, не давай им больше ничего.

— Хорошо.

Они шли вперед.

— Не притрагивайся ко мне, — тихо промолвил он. — Не пытайся даже взять меня за руку.

— О, пожалуйста!

— Нет, нет, не делай даже этого.

Он отодвинулся от нее, продолжая шагать вперед. Он смотрел прямо перед собой. Шаг их был ровным и размеренным.

— Я сейчас разревусь, Джон.

— Проклятье! — медленно, не повышая голоса, сквозь зубы сказал он, даже не взглянув в ее сторону. — Перестань! Ты хочешь, чтобы я бросился бежать? Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я схватил тебя и бросился в джунгли, а потом чтобы они охотились за нами, — ты этого хочешь, черт побери, хочешь, чтобы я упал на землю, завизжал и забился в истерике? Перестань, сделаем все как надо, они не получат больше ничего!

Они шли вперед.

— Хорошо, — сказала она, крепко сжав руки и подняв голову. — Я уже не плачу. Я не буду плакать.

— Хорошо, черт побери, очень хорошо, что ты не плачешь.

Странно, они все еще не минули эту carnéceria. Они медленно шли по горячим плитам тротуара, а слева от них находилось это чудовищное видение. То, что свешивалось с крюков, напоминало о чем-то жестоком и постыдном, как нечистая совесть, кошмарные сны, растерзанные знамена и преданные надежды. Багровый цвет, зловещий запах сырости и крови — высоко подвешенные на крюках туши. Все было так ужасно, так непривычно.

Проходя мимо мясной лавки, Джон Уэбб сам не зная зачем вдруг поднял руку и с размаху хлопнул одну из туш. Сверкающим черно-синим конусом над головой взвились сердито жужжащие мухи.

Не замедляя шага, глядя перед собой, Леонора сказала:

— Они все нам чужие. Я никого не знаю. Мне хотелось бы знать хотя бы одного из них. Мне хотелось бы, чтобы хоть один из них знал меня.

Наконец они миновали carnéceria. Отвратительная багровая туша раскачивалась все медленнее и медленнее под жаркими лучами солнца.

И когда она остановилась совсем, жадные мухи снова облепили ее, словно укрыв черной мантией.

1

Кодьяк — город на Аляске. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

От английского глагола mature — созревать.

3

Торквемада — испанский инквизитор, славившийся своей жестокостью.

4

Мачете — большие ножи для резки сахарного тростника (исп.).

5

Maňana — завтра (исп.).

6

Siesta — полуденный отдых (в самое жаркое время дня) (исп.).

7

Орел с распростертыми крыльями — государственный герб США.

8

Сокращенное от Рио-де-Жанейро.

Content

Годвин Том и др Научно-фантастические рассказы американских писателей

Научно-фантастические рассказы АМЕРИКАНСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Том Годвин НЕУМОЛИМОЕ УРАВНЕНИЕ

Роберт Хайнлайн ДОЛГАЯ ВАХТА

I

II

III

Роберт Хайнлайн ЛОГИКА ИМПЕРИИ

Теодор Томас ДВОЕ С ЛУНЫ

Алан Иннес ПУТЕШЕСТВИЕ БУДЕТ ДОЛГИМ

Мюррей Лейнстер ОТРЯД ИССЛЕДОВАТЕЛЕЙ

I

II

III

IV

V

Генри Бим Пайпер УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ЯЗЫК

Джозеф Шеллит ЧУДО-РЕБЕНОК

Рэй Бредбери ДЕТСКАЯ ПЛОЩАДКА

Рэй Бредбери И КАМНИ ЗАГОВОРИЛИ…

1