Виктор Телегин

НаСССРи

"Ебись конем, младой читатель!"

Виктор Телегин.

"Сниматься в порно я мечтала с детства"

Настя Ривас.

Пункт 0

– Прилягте.

Си Унь покорно улеглась на кушетку.

Мужчина в белом халате склонился над ней.

– Я доктор Фэн Юйсян, заместитель руководителя по медицинской части секретного проекта «Китаизатор».

– Я знаю, кто вы.

– Хорошо.

Доктор отошел от кушетки к столу. Зашелестел бумагами. Он уже тысячу раз проверял анализы Си Унь, но не мог удержаться и не проверить в тысяча первый. Доктор Фэн Юйсян был чрезвычайно аккуратен.

Си Унь таращилась в белоснежный потолок. Ей было скучно, но девушка не испытывала того чувства, что ведомо многим посетителям медицинских учреждений: скорее бы убраться отсюда. Потому что знала, какой ценой обретается право посещать больницу. Ее родители, крестьяне из Манчжурии, нищие, грязные, всю свою жизнь копили деньги на однокомнатную квартиру в Харбине, чтобы иметь возможность мыться в ванной, посещать врача, а также отдать дочь в школу. Они купили квартиру, когда Си Унь уже не требовалась школа: она выросла. Родители недолго мылись в ванной – сначала мать, а потом и отец, скоропостижно скончались от засекреченной эпидемии русского гриппа. Шестнадцатилетняя Си Унь осталась одна-одинешенька, без образования и профессии, зато с однокомнатной квартирой. Сама жизнь диктовала ей линию поведения. Первым мужчиной, заплатившим ей за секс 100 юаней, был сосед по лестничной клетке, лишивший Си Унь девственности на кровати ее покойных родителей. Затем мужчины пошли сплошным потоком. Она работала для себя и вскоре привлекла внимание бандитов. Три ублюдка вывезли ее за город, жестоко изнасиловали, привязали к дереву и оставили умирать. Если бы в тот холодный осенний день человеку по имени Чу Хвон не приспичило пойти в лес за грибами (которые неделю как отошли), Си Унь уже не было бы на этом свете. Чу Хвон на спине дотащил умирающую девушку до трассы. Там ему удалось остановить машину и отвезти Си Унь в больницу. После того, как она оклемалась, ее допрашивали полицейские. Потом был суд, срок за проституцию, два года в колонии и встреча с неким Го Боем, координатором проекта «Китаизатор»…

– Все в порядке, – пробормотал Фэн Юйсян.

– Что?

– Я говорю: все просто замечательно.

Доктор улыбнулся во весь рот: зубы желтые, лошадиные.

Он подошел к кушетке, сел на табурет. Натянул перчатки.

– Приступим.

Си Унь стало не по себе, как во время посещения дантиста.

Доктор придвинул к себе столик на колесиках, на котором лежали устрашающего вида приборы.

– Раздвиньте ноги.

Си Унь повиновалась.

Доктор Фэн Юйсян наклонился к пизде, раздвинул пальцами губы. Его мизинец чиркнул по клитору, и Си Унь едва слышно застонала.

Фэн Юйсян взял металлический прибор, напоминающий мужской фаллос.

– Не бойтесь, – приободрил доктор. – Он теплый.

Фаллос и вправду оказался теплым, прямо как настоящий.

– Так. Сейчас будет немножко больно.

Фэн Юйсян нажал рычажок на фаллосе и тот вдруг раскрылся, подобно цветку лотоса, раздвигая во все стороны стенки влагалища. Си Унь ойкнула.

– Все в порядке, – приободрил доктор.

Девушке показалось, что его дыхание достает ей до матки.

Доктор заглянул в открывшуюся перед ним пещеру. Взял со столика фонарик. Посветил.

Си Унь могла бы поклясться памятью о родителях, что физически ощутила свет этого фонарика.

Фэн Юйсян взял зеркало. Наблюдая за его манипуляциями, девушка увидела в зеркальце свое нутро: багровое, как флаг Страны.

– Замечательно, – улыбнулся доктор, взглянув на Си Унь.

Си Унь улыбнулась в ответ, надеясь, что улыбка не получилась жалкой.

Рука в белой перчатке нащупала на столике какую-то банку, наполненную розоватой жидкостью.

Си Унь присмотрелась, и ей стало не по себе: в банке что-то плавало. Что-то живое.

– Доктор, что это?

Он взглянул на нее строго, суховато ответил:

– Это китаизатор.

Фэн Юйсян открутил с банки крышку и сунул в нее два пальца. Жидкость плеснулась на пол.

Си Унь с ужасом увидела, как пальцы доктора выудили из банки нечто извивающееся, скользкое. Какого-то червяка.

– Доктор.

– Лежите смирно.

Он наклонился к пещере. Лоб его покрыла испарина.

– Счастливого путешествия, малыш, – вдруг сказал он родительски-ласковым голосом и положил червячка во влагалище Си Унь.

Сначала девушка чувствовала холодок, но затем резкая боль пронзила низ живота, точно кто-то вгрызался в плоть. Она закричала, расширенными глазами глядя на доктора. Тот спокойно наблюдал за ней. Снял запотевшие очки, принялся вытирать полой халата.

Пункт 1

С утра жарил дождь.

Аня Ведута шла, с трудом доставая ноги в резиновых сапогах из хлябистой земли. Вода лилась с капюшона на ее красивое личико, девушка поминутно вытирала лицо ладонью.

– Илья, чуть помедленнее, – простонала она.

Яшин обернулся, его лицо осунулось, почернело от усталости.

– Нельзя, мы и так опаздываем.

Аня возненавидела звук его голоса, и эти слова, принуждающие брести по колена в грязи, с тяжелым рюкзаком за плечами.

На груди Яшина зашипела рация.

Илья надавил на «прием» и притихшие, мокрые ели, услышали мягкий голос Гельмана.

– Сокол, отзовитесь, говорит Орел.

– Да, Орел, Сокол на связи.

– Гдевыгдевыгдыевы.

Илья встряхнул рацию.

– Орел, мы на подходе. Пока все в норме.

– Постарайтесь не шуметь, Сокол. Постарайтесь не шуметь.

– Ясно, Орел. Это все?

Марат отключился.

Яшин недовольно пробормотал:

– Вот ведь параноик. Зачем он трезвонил?

– Волнуется, – едва слышно сказала Ведута. – Ты же его знаешь.

Между тем лес начал редеть и, наконец, они вышли к оврагу, на дне которого разлеглась железная дорога.

Яшин высунулся из-за дерева, посмотрел вниз, повернулся к девушке.

– Привал, Ань.

Ведута повернулась спиной к напарнику, приглашая того помочь ей с рюкзаком.

Яшин вцепился в лямки, стянул с хрупких плеч девушки тяжеленный рюкзак. Ведута опустилась на корточки под деревом, тяжело дыша.

Илья снял свой рюкзак, достал из-за пазухи сигареты. Хотел было закурить, но спохватился.

– Еб твою мать, – улыбнулся щербато.- Нервы совсем расходились.

Спрятал сигареты.

– Ань.

– Да?

– Достань колбаски, жрать пиздец охота.

Ведута сморщилась от боли, пронзающей поясницу и плечи, потянулась к рюкзаку. Во внешнем кармане торчала палка сырокопченой краковской.

– Держи.

Яшин отломил кусок, жадно вцепился зубами в краковскую.

– А ты? – проговорил, неистово пережевывая.

Анна отрицательно качнула головой.

– Давай-давай, – настаивал Илья. – Нам нужны силенки для последнего броска.

Ведута нехотя взяла протянутый кусок.

Яшин отошел в сторону, помочился на толстый ствол ели. Взглянул на часы.

– Пора.

Они спускались вниз осторожно, поминутно оглядываясь.

Когда до железной дороги осталось метров двадцать, Яшин шепнул:

– Присядь, Ань.

И сам опустился на карачки, пополз, постанывая от ломящей боли во всем теле.

Достигнув железной дороги, Илья принялся разбрасывать в стороны гравий прямо под рельсом. Пальцы его окровянились, на мизинце сломался ноготь, но Яшин не замечал этого. Когда под рельсом образовалось довольно обширное углубление, остановился.

– Помоги.

– Что?

– Да рюкзак же, еб твою мать.

Анна вцепилась дрожащими руками в лямки на плечах Яшина.

Илья аккуратно уложил пакеты со взрывчаткой в углубление под рельсом, принялся устанавливать детонатор.

– Что вы тут делаете, блядь?

Яшин вскочил было, схватившись рукой за кобуру, но автоматная очередь прорезала его от груди до лба.

Аня закричала. Тело ее товарища упало на рельсы, заливая кровью только что заложенную взрывчатку.

Ведута не пыталась достать пистолет, широко распахнутыми глазами глядя, как подходили к ней двое в форме Имперской Гвардии. Здоровые гвардейцы, путинские ублюдки с сытыми широкими рожами.

– Что, сука, добегалась?

– Не стреляйте, – прошелестела Аня, представив вдруг, что она тоже лежит на земле, как Яшин, и таращится в небо стеклянными глазами. – Пожалуйста, не стреляйте.

Она зарыдала.

Гвардеец пнул труп Яшина, посмотрел в углубление под рельсом, присвистнул.

– Ни хуя себе. Взгляни-ка, Толян.

– Да нечего там смотреть. Ясно – берлогеры.

Толян вынул из кармана мобильник. Затренькал кнопками.

– Алло. Алексей Иванович, тут такое дело. На сто двадцатом двух задержали… То есть, тьфу. Девку задержали. С ней пацан был, так мы его успокоили. Да. Берлогеры. Взрывчатку закладывали. Что, Алексей Иванович? Так точно, Алексей Иванович.

– Ну, Толян?

– Иваныч говорит, пристрелить суку, – гвардеец сплюнул. – Надо же чего надумали, твари, военный состав долбануть.

Толян шагнул к Анне, замахнулся. Девушка вскрикнула.

– Ты хоть понимаешь, блядюга, что война идет. Твоя страна кровью обливается, а ты поезд собралась взорвать, сука.

– Да что с ней говорить, Толян. Завалить – да дело с концом.

– Погоди, Андрюх, я хочу хоть что-то до этой твари донести. Может, хоть перед смертью мозги прочистятся.

Толян снова повернулся к Ведуте, сжавшейся в комок, как намокший котенок. Она, дрожа, смотрела в раскрасневшееся от ярости лицо гвардейца.

– Война идет с нашими историческими врагами. Ты что, радио не слушаешь? Каждый поезд, везущий танки на фронт, приближает нашу победу. Наш Вождь…

– Путин – хуй, – вдруг отчетливо проговорила девушка.

Гвардеец словно бы получил пощечину.

– Что ты сказала?

– Путин хуй, – крикнула Аня и, закрыв глаза, заверещала, – Хуй, хуй, хуй, хуй!

– Да заткни ты ей пасть!

– Хуй-хуй-хуй-хуй, – зажмурившись, кричала девушка.

Выстрел.

«Я умерла», – подумала Аня, и тут же поняла, что мертвые не могут думать. Осторожно она разлепила веки.

Андрюха со снесенной напрочь макушкой, лежал рядом с мертвым Яшиным, над ними стоял Толян и удивленно смотрел на пистолет в своей руке.

– Что я наделал? – пробомотал он.

Посмотрел на Аню, повторил свой вопрос. Ведута испуганно затрясла головой.

– Н-не знаю.

Гвардеец сжал виски.

– О, черт, что же я наделал.

Мало-помалу самообладание вернулось к нему.

– Послушай, берлогерша, – он присел на корточки рядом с Анютой. Та невольно отстранилась.

– Да не бойся… Понимаешь, на меня что-то нашло… Я не хотел… Не мог тебя убить… Ты это… Ты красивая… Да, красивая. Я не смог.

Аня во все глаза следила за гвардейцем, и до нее постепенно дошла вся прелесть ситуации: этот здоровенный детина пожалел ее, просто так, как красивую девушку. Из-за нее он только что убил своего напарника.

Она разлепила пересохшие губы, сказала хрипло:

– Спасибо. Спасибо, что не убил меня.

– Что же мне делать-то теперь? – вслух размышлял гвардеец. – Я не могу вернуться… О, черт!

Он схватился руками за голову.

Аня осторожно отстегнула застежку на кобуре. Рука ее легла на рукоять пистолета.

– Что же делать? О, черт, – выл гвардеец.

– Слушай ты, урод.

Толян поднял голову.

На него пялился черный зрак пистолета.

– Что ты… Ах ты сука.

Анна смотрела на сраного путинца, разжигая в себе ненависть. В этой лопоухой стриженной башке одни лишь имперские лозунги и здравницы Великому Вождю. Его не переделать. Легче просто отключить эту башку от любой мыслительной деятельности. При помощи пули.

Гвардеец хлопал глазами, как теленок, ведомый на убой.

Ведута опустила пистолет.

– Поднимайся, путинская тварь.

Толян послушался, с ненавистью глядя на Аню.

– Умеешь управляться с детонаторами?

– Нет, – быстро сказал гвардеец.

– Тогда ты мне ни к чему.

Пистолет вновь уперся в лоб Толяна.

– У-умею, – заикаясь, заорал он. – Не стреляй, я умею.

Пункт 2

25 августа 2016 года

Военный грузовик полз по разбитой проселочной дороге где-то на окраине Империи. Солдат-шофер курил самокрутку. Из приемника лился голос (не понятно, мужской или женский), сообщающий об успехах Государства под Мудрым Руководством во Всех Отраслях.

– В Магаданской области собрано более миллиона центнеров зерна с гектара, – сообщил голос. – А теперь, как всегда по истечению часа, прозвучит Государственный Гимн.

Громыхнули фанфары. Солдат заерзал на сиденье. Он привык вставать, когда Кремлевский Хор пел (не пел, вещал) о Мудром и Сильном Вожде, о Стабильности и Процветании.

– Славься, Владимир, славься, Страна.

Солдат оторвал зад от сиденья, буквально повис на руле, пыхтя и отдуваясь. Машина заерзала, из кузова раздались недовольные выкрики. Но шофер терпеливо ждал, когда закончится Гимн. Краска залила его лицо и шею. На лбу выступил пот.

– Мы горди-имся тобо-ой.

Охнув, солдат упал на сиденье, выровнял ход грузовика. Вытер лоб.

– Ухххх!

Началась передача «Лейся, песня», шофер усилил громкость. Он был счастлив.

До Суркова (бывшего Новосибирска) оставалось не меньше часа езды. В крытом кузове грузовика находились два солдата – срочника и девушка-китаянка. Китаезу подобрали в тайге, и было непонятно, как она там очутилась. Но китайцы – Наши Добрые Друзья, и солдаты подобрали девушку. Тем более, что китаянка была красивая: стройная, поджарая. Верхняя пуговка гимнастерки расстегнута и из выреза выглядывают плотные белые сиськи.

– Как тебя зовут-то? – спросил солдат по фамилии Егоров.

Девушка взглянула на него: черные, раскосые глаза. Лицо неподвижное.

– Си Унь.

– Как ты в тайге оказалась? – «официальным» голосом осведомился второй солдат, Севко.

Китаеза вдруг усмехнулась.

– За шишками ходила. Кедровыми.

Солдаты недоуменно уставились на нее, потом расхохотались.

– За шишками ходила, – смеясь, выдавил Егоров. – Далеко ж тебя занесло, блин. От самого Пекина, небось, шуровала?

– От Харбина.

Китаеза скрестила руки на груди, вытянула ноги. Стройные, длинные ноги в обтягивающих штанах цвета хаки.

– Ребят, а вы куда едете?

– В Сурков.

Мрачное облачко набежало на лицо Си Унь.

– А тебе куда надо? – спросил Севко.

Китаеза не ответила, склонилась к ботинку проверить шнуровку.

– Так куда тебе надо? Черт!

В руке Си Унь блеснул маленький пистолет. Маленький, но выстрел из него оказался на удивление громким. Егоров завалился на бок. Во лбу – аккуратная дырочка.

Севко дернул с плеча автомат, но пуля, угодившая прямо в сердце, угомонила его.

Си Унь шмыгнула носом, спрятала пистолет.

Подобрала автомат, упавший с плеча солдата.

Перешагнув через труп Севко (глаза выпучены, на губах – пена), девушка добралась до тента, отгораживающего кузов от кабины. Отодвинула тент. Стекло. Затылок шофера. Глаза шофера, с ужасом глядящие на Си Унь в зеркало.

Его испуг позабавил Си Унь. Какие они птенчики, эти русские. Жалкие.

Коротко размахнувшись, она въехала прикладом автомата в стекло. Ни хрена. Только трещина. Еще раз. Стекло прогнулось и ввалилось в кабину, прямо на спину шофера.

– Что тебе надо? – заорал тот, крутя баранку.

Отверстие, образовавшееся после выноса стекла, было маленьким. Но не для Си Унь. Когда-то в детстве, в деревеньке неподалеку от Харбина, она лазала за яйцами в сарай соседа через дверцу для птицы.

Шоферу, наблюдающему за ней через зеркало, показалось, что эта китаеза резиновая.

Си Унь проникла в кабину и, сев на сиденье рядом с шофером, направила дуло автомата ему в бок.

– Привет.

Она улыбнулась.

Шофер кинул на нее дикий взгляд.

– Деревня Клюки, Сурковская область, наш новый маршрут, – сообщила Си Унь.

Пункт 3

26 августа 2016 года

С пригорка виднелись крыши деревни Клюки.

– Останови, – приказала Си Унь.

Шофер вдавил педаль тормоза, испуганно посмотрел на девушку.

– Вылезай.

Солдат не шелохнулся.

– Вылезай, говорю.

Он заплакал.

– Послушай, не убивай меня. Я никому не скажу.

«Конечно, не скажешь».

– Вылезай, я тебе ничего не сделаю.

Солдат выпрыгнул из кабины на дорогу, побежал к лесу. Беги-беги, заяц.

Си Унь неторопливо покинула машину и направилась следом, на ходу проверяя автомат.

Заяц спрятался за деревом. Девушка усмехнулась и дала короткую очередь. Посыпалась кора, с криком поднялась стая ворон.

– Ты обещала!

Она приблизилась. Солдат сидел у комля, вжавшись спиной в ствол дерева.

– Ты обещала. Сука узкогла…

Вторая автоматная очередь огласила лес. На гимнастерке солдата появилась пунктирная линия, через мгновение ставшая багровым пятном.

Си Унь вернулась к машине. Откинула тент, заглянула в кузов. Мясные мухи облепили лица Севко и Егорова.

Раздумчивая морщинка возникла на лбу Си Унь и сразу разгладилась.

Девушка влезла в кабину. Завела мотор. Сдала назад, развернула грузовик.

Через триста метров грунтовка пересекалась с просекой. Си Унь свернула. Грузовик запрыгал по колдобинам.

Когда девушка остановила машину, кругом был лес. Суровый русский лес. Надежный помощник для китаянки.

Бензин из канистры хлынул на лицо Севко, эскадрилья мясных мух взлетела, но несколько пилотов погибли. «Так вам, мушки», – ухмыльнулась Си Унь. Облив Севко, она принялась за Егорова. Запах бензина стал невыносим, голова закружилась. Девушка поспешила выпрыгнуть из кузова, вдохнула лесного воздуха.

«Что же я делаю-то? Дура китайская».

Она представила, как запылает грузовик, затем – лес. Как взметнется дымное пламя, понесутся сломя голову олени и лоси с дымящейся шерстью. В самом Владибурге почуют жар. Начнется суета, пришлют самолеты-амфибии. Суета… А ведь это именно то, что ей нужно.

Си Унь чиркнула зажигалкой.

До деревни Клюки девушка шла в сумерках, время от времени оглядываясь. Пока что ни огня, ни дыма над лесом заметно не было.

Си Унь сорвала и прикусила травинку.

Трещали цикады. Из-за горизонта, как детский мячик, выкатилась луна.

На отшибе, у водонапорной башни, притулился покосившийся дом, крытый новым железом. Перед домом огород – лук, картошка, помидоры. Крыжовниковые и смородиновые кусты.

Си Унь невольно улыбнулась: обустраивается.

Она прошла по тропинку к дому. Постучалась в обитую войлоком дверь.

Тишина.

Еще раз: тук-тук-тук.

– Кто? – мужской напряженный голос.

– Дэй Жикианг, открой. Это Си Унь.

Дверь распахнулась. Сильная рука ухватила девушку за ворот гимнастерки, втянула в пахнущую малиной темноту.

– Си Унь! Наконец-то. И, ради бога, называй меня Иваном: у стен есть уши.

– Хорошо, Иван.

Иван подошел к окну, плотно закрыл занавески. На минуту наступила полная темнота, затем под потолком вспыхнула лампочка. Си Унь огляделась. Хата, похожая на дом ее родителей, пока они не накопили на однокомнатную квартиру в Харбине… Печка, колченогий шкаф, стол. Пол из некрашеной доски. Грязные обои.

Желтое лицо Дэй Жикианга (Ивана) осунулось, в щелках глаз поселился страх. Одет в рубашку с закатанными рукавами, в шорты. Бос.

Си Унь вспомнила, как вместе с Дэй Жикиангом проходила обучение в Специальной Народной Дружине, как им досталась поощрительная путевка в Пекин и они ели мороженое на площади Тянь Ань Мэй, как трахались в одной из кабинок колеса обозрения в Парке Аттракционов.

– Как добралась? – кашлянув, спросил Иван.

Его скулы слегка порозовели, и Си Унь подумала: уж не вспомнил ли он ту кабинку?

– Превосходно.

– Хочешь есть?

Девушка поняла, что дико проголодалась.

– Да.

Иван кинулся к печке, загремел заслонкой.

– Ты садись, садись к столу, – бросил через плечо.

Си Унь опустилась на стул, вытянула ноги. Черт подери, как она устала.

Иван поставил перед ней котелок. Картошка в мундире. В голове девушки промелькнула картинка: ее мать ставит посреди стола миску с картошкой, отец потирает руки, радостно улыбается: «Картошечка», берет горячую картофелину и ест ее, не очищая.

– Вот соль и сало, – несколько смущенно сообщил Иван, положив перед девушкой кусок сала, нож и солонку. – Сейчас схожу за пореем.

– Отлично, – вполне искренне сказала Си Унь и набросилась на еду.

Пункт 4

27 августа 2016 года

Ночью он забрался к ней в постель, принялся лизать сиськи, ковыряться в пизде, тереться об ее тело возбужденным членом.

– Иван, уйди, – жестко сказала Си Унь.

– Детка, ну чего ты?- прерывисто зашептал он, покусывая ей ухо. – Помнишь, как тогда, в Пекине, в кабинке аттракционов? Или в Общежитии СНД? Ну, помнишь? Я ждал тебя.

– Дэй Жикианг, уйди!

– Сука, – озлобленно бросил он, выбираясь из-под ватного одеяла.

Си Унь ухмыльнулась в темноте и отпустила рукоятку ножа, спрятанного под подушкой.

Убила бы она Ивана-Дэй Жикианга, если бы тот не отступился? Да, разумеется. Ей бы пришлось это сделать.

Ранним утром они вышли из дома. Иван надел пузырящиеся на коленях джинсы, застиранную футболку с изображением Вождя. В руках держал небольшую сумку. Си Унь осталась в форме ИА.

– Постой.

Иван вынул из кармана ключ, запер дверь.

– Пошли.

Они проследовали мимо росистых грядок к калитке, вышли на пыльную деревенскую дорогу. Си Унь с наслаждением вдохнула прохладного утреннего воздуха. Благодать! Почти, как дома.

Улица пустынна. Где-то закричал петух.

– Как тебе тут живется, Иван?

Дэй Жикианг неприязненно взглянул на Си Унь: обижен после ночного инцидента.

– Отлично живется.

И он не соврал. Жители деревни Клюки полюбили обрусевшего китаезу, всегда готового придти на помощь: ворочать сено, травить колорада, чистить колодец. А в особенности полюбила Ивана-Дэй Жикианга доярка Фрося за его неутомимость и фантазию в ебле. Впрочем, о Фросе говорить с Си Унь Иван не собирался.

Они вышли на «трассу» – грунтовую дорогу, скованную с обеих сторон сосновым бором. Перед желтой автобусной остановкой колыхался прогретый воздух. Си Унь вытерла лоб тыльной стороной ладони: день будет жарким.

– Садись – сказал Иван, поставив на скамейку сумку.

Си Унь послушалась.

Иван отошел к расписанию: деревянной табличке, прибитой ко вкопанному шесту.

– Ну, скоро? – капризным голосом окликнула Си Унь.

– Через пятнадцать минут должен быть, – неуверенно отозвался Иван.

Раздались шаркающие шаги, Си Унь повернула голову. К остановке подошел старик в толстом костюме и зимнем картузе. В одной руке – лыжная палка, переделанная в костыль, в другой – авоська.

– Ванек, здоров.

– Утро доброе, Ефимыч.

Ефимыч беззубо улыбнулся, глядя на Си Унь.

– А енто кто?

– Енто сестра моя, – подстраиваясь под манеру старика говорить, сообщил Иван. – Маруся. Сержант. Приезжала меня проведать.

– Серджант, – восхитился Ефимыч, опускаясь на лавку рядом с Си Унь. – Енто дело.

Он искоса смотрел на девушку и все улыбался.

– А ты, Ефимыч, куда лыжи навострил?

– Ииих, Ванек! Ды в больничку, куды ищщо. Болит, проклятая.

Он вытянул ногу, точно бахвалясь. Си Унь невольно улыбнулась.

– Серджант, енто дело, – повторил старик, легонько коснувшись руки девушки. – Когда Анперия наша воюя, когда Тредья Меровая грямит вовсю, пиндосы ебаные, да кеберпанки эти нападают, життя не дают.

– Мы победим, дедушка, – сказала Си Унь.

На глаза старика навернулись слезы: девушке стало не по себе.

– Уж победите, родненьки, уж победите, поджалуйста, – взмолился Ефимыч. – А то ж придут кеберпанки эти сраные, хлеба нашы сытные отнимут, да женщин да мужчин да старух да стариков да детей изнасилуют.

Си Унь бросила на старика быстрый оценивающий взгляд: ей показалось, что он… ерничает.

– Ефимыч, как Авдотья Макаровна?

– Иииих, Ванек! Болея.

«Где же автобус?», – тоскливо подумала Си Унь.

Старик принялся чертить что-то в пыли. Девушка присмотрелась и оторопела: Ефимыч чертил свастики, буквы SS и Wolfs. Почуяв внимание «серджанта» Ефимыч мигом стер чертежи здоровой ногой.

– Ванек, а ты слыхал-то?

– Что, Ефимыч?

– Поджар то, Сосновая Горка-то запылала.

– Да ну?

Си Унь вспомнила мясных мух, залитое бензином лицо солдата.

– Вот те и да ну. Глядишь, и деревня наша сгорит к ебани матери.

Старик вдруг откинулся назад, упершись в стенку будки, и расхохотался, показывая голые десны.

– А дыма не видно, – равнодушным тоном сказала Си Унь.

– Дык ветер-то в обратную сторону был, к Кириллограду вся гарь направилась. Каб в нашу сторону ветер, дык уж сгорела бы деревня к хуебене матери. Только косточки б осталися.

Тон, с которым старик говорил это, заставил Си Унь поежиться: казалось, Ефимыч жалеет, что ветер направился не в сторону деревни.

– Автобус, – сообщил Иван.

Раздолбанный ПАЗик подрулил к остановке. Шофер был чем-то похож на Ефимыча, только моложе.

– Где ты там ездишь, еб твою мать? Полчаса тут жаримся.

– Заткнись, дед.

Старик полез в автобус, остановился перед водителем, забренчал мелочью.

– Ну, до свиданья, – шепнул Иван, передавая Си Унь сумку.

– Да, прощай.

Девушка поцеловала Ивана в горячую щеку. Тот шмыгнул носом.

Си Унь взбежала по ступенькам.

– Докуда? – сумрачно осведомился водитель.

– До конечной, до Столыпина.

Она протянула водителю деньги за проезд и прошла в пахнущий луговыми травами салон.

Когда ПАЗик тронулся, она оглянулась и помахала Дэй Жикиангу. Тот кисло улыбнулся, кивнул и, развернувшись, пошел в сторону деревни.

Пункт 5

27 августа 2016 года

Си Унь смотрела на проплывающие за окном автобуса овраги, березки, заросли малины, покосившиеся лачуги.

Проехали мимо кладбища, пестреющего венками из-за плотной стены соснового бора. Девушка вспомнила, как хоронила отца. На муниципальном кладбище Харбина кроме нее, были только нанятые за 28 юаней копатели: молодой и старый. Молодой копатель (это ее покоробило) пытался заигрывать с ней. Он улыбался, лопата за лопатой выбрасывая из могилы черную землю, улыбался, когда гроб был опущен и комья земли забарабанили по крышке. Си Унь вспомнила, как дико ей захотелось пихнуть копателя, чтоб он упал в могилу. Когда установили плиту (самую дешевую), Си Унь расплакалась. Старый могильщик сказал: «Все там будем», молодой попытался приобнять девушку, но та скинула с плеча его руку.

Вой заставил Си Унь вздрогнуть: на одно страшное мгновение ей показалось: это воет в могиле ее отец.

Из-за поворота показалась колонна пожарной техники. Впереди со включенным проблесковым маячком – полицейский джип. ПАЗик прижался к обочине.

– Спешат, да поздно.

Дед Ефимыч опустился на сиденье рядом с Си Унь, зажал коленями авоську.

– Что?

– Поздно, говорю, колонну из Столыпина снарядили – сгорело все к ебени матери.

Ефимыч крякнул, сунул руку в авоську, достал огурец.

– Угощайся, серджант.

Си Унь взяла огурец, надкусила.

– Спасибо.

– Да чего там, – беззубо улыбнулся старик. – Чай, не колбаса. У нас ентого добра навалом.

Колонну замыкал военный грузовик – брат-близнец того грузовика, что сожгла в лесу Си Унь.

Опять замелькали сосны, овраги, малинник.

– Вот она, Россия наша, Анперия, – задумчиво проговорил Ефимыч. – Простор. У кеберпанков этих, в Европе, по телевизуру говорят, земля кончилась, вот они на нас и поперли. Вся Африка к ним перебралась, да и кончилась земля. Муравейник, бля. Друг у дружке на головах живут. Вчера новости глядела?

– Нет.

– В Латвии наши с ихними схлестнулись, с французским легиеном. Ригу развалили к ебени матери.

Старик хрипло засмеялся.

– Вождь выступил: после Риги дальше пойдем, заразу дерьмократическую выжигать. Говорят, новая мобилизация будет.

– Мы победим, дедушка, – сказала Си Унь, выбросив в открытое окно зеленый хвост огурца.

– Победим, конечно, – согласился Ефимыч. – Сейчас пизды старые напряжем, нарожаем парней, вырастим на огурцах, и можно мобилизацию провесть.

Си Унь взглянула на старика.

– Дедушка.

– Да?

– А у тебя воевал кто-нибудь?

Ефимыч нахмурился.

– Еще б не воевал. Старшой Данила при Нью-Йоркском десанте погиб, младшенький Сереня на мине подорвался под Бухарестом. Даже сисек полапать не успел.

Си Унь стало жалко старика.

– Вот у тебя добротные сиськи, – сказал Ефимыч. – Вона, как топорщат гимнастерку-то… Ну, пошутил, чего глаза-то таращишь?

Он засмеялся, полез в авоську за огурцом.

ПАЗик вырулил с грунтовки на асфальтированную дорогу, по которой изредка проносились автомобили.

– Скоро у городе будем.

И правда: мелькнул указатель – «Столыпин, 10 км».

– Надеюсь, положат, суки, – вздохнул Ефимыч.

– Что, дедушка?

– Да, говорю, надеюсь, в больничку положат.

Ефимыч поерзал на сиденье, крикнул водителю:

– Эй, паря! Будет автобус на Клюки сегодня?

– Не будет.

– Надеюсь, положат в больничку, – как заклинание, проговорил старик.

Через двадцать минут автобус въехал в Столыпин.

У автовокзала Си Унь попрощалась с Ефимычем, снабдившим ее огурцами. Девушка пожелала старику удачи с больничкой, и тот поплелся прочь, приволакивая ногу, стуча лыжной палкой по асфальту.

Жара…

Си Унь расстегнула второю пуговку на гимнастерке. Как там сказал Ефимыч? «Добротные сиськи»?

Девушка улыбнулась и зашагала вверх по улице.

Пункт 6

– Дурак, сколько повторять можно, никакой войны нет.

Аня оторвала ножку жареного зайца, принялась есть.

– Слушай, до каких пор ты будешь это делать?

– Что делать?

– Дураком меня обзывать, вот что.

Ведута взглянула на Толяна, цыкнула зубом, в котором застряла зайчатина (зайца, кстати, добыл Толян).

– До тех пор, пока не поумнеешь.

– Умнеть нужно тебе, а не мне, – сердито сказал Толян. – Что значит, нет войны? А куда идут все эти пушки, танки? Куда посылаются солдаты?

– Пушки, танки, солдаты, – Аня засмеялась. – Путину нужно удерживать власть любой ценой, а в том обществе, что он создал, сделать это можно только при наличии угрозы извне. Такой угрозой, естественно, нарисовали Запад. Быдлу объявили, что «кеберпанки» напали на нас у западных границ и рвутся к Владибургу. На деле же, западу остро не до нас, своих проблем по горло, отстраивают Париж и Берлин после ядерных ударов Ирана. А воюете вы, хочешь, скажу с кем?

– Ну?

– С самими собой.

Гвардеец вытаращил глаза.

– Как это?

– А вот так. У Западных границ Путин расположил армию с артиллерией и подбамбливает себе по своей же территории. Ну, а вы подбамбливаете по ним.

Толян заржал.

– Ты серьезно?

Аня кивнула.

– А как же потери? Убитые, раненые?

– Басни имперской газеты и Единственного телеканала. Ну, бывает, от технического спирта солдат помрет, так его объявляют геройски погибшим. Или от несчастного случая, или дезертирует. Да мало ли.

Толян недоверчиво покачал головой. Достал сигарету, закурил.

– В газете пишут, что вы, берлогеры, собираетесь из России Америку сделать.

– Ну да, собираемся, – засмеялась Аня, – Чтобы у нас, как в Америке, дети с голоду на улицах помирали, чтобы все ресурсы принадлежали кучке олигархов, шакалящих при власти, чтобы людей забирали из постелей без суда и следствия.

– Где-то так, – согласился Толян.

– Только дело все в том, что Америка живет ровно наоборот, а так, как пишет имперская газета, живем мы. Все принадлежит Путину…

– Путин живет в обыкновенной квартире.

– Да-да, с тремя котами и собакой. Цветочки сам поливает. Дурак, у Путина дворцы по всей стране. Но это не столь важно. Главное – свобода.

– А что свобода?

– Нет ее. Просто нет и все. После того, как закрыли Интернет.

– А что такое Интернет?

Аня посмотрела на гвардейца с нескрываемым презрением.

– Интернет – это территория свободы, где каждый может высказать свое мнение. Чего ты ухмыляешься?

– А того, что если все будут трепаться, то что же хорошего? Кто дело будет делать, хлеб сеять, детей рожать? Так ведь все нахрен развалиться.

– Дурачок ты, – не очень уверенно сказала Аня.

Где-то в глубине леса заухала сова.

До Берлоги оставалось не меньше дня ходу.

Пункт 7

Около речушки сделали привал.

День выдался жаркий, солнце стояло высоко и нещадно палило. Толян постоянно порывался собирать в траве землянику, но Аня торопила его.

– Ну-ка отвернись, – сказала Ведута.

– Это зачем.

– Помыться хочу, гвардия. Помираю от жары.

– А.

Толян отвернулся.

– Смотри не подглядывай.

– Не буду.

Гвардеец вынул из сумки колбасу, принялся есть, прислушиваясь к плеску воды за спиной.

Если бы он обернулся, то увидел бы, что у Ани Ведуты красивые, ровные ноги, небольшие упругие сиськи, и аппетитная загорелая попка. Но гвардеец не мог ослушаться приказа.

– Ах, хорошо, – засмеялась Аня. – Эй, на берегу!

– Да.

– Не хочешь искупаться.

Гвардеец перестал жевать.

– Нет, пожалуй, – ответил не совсем уверенно. – Вдруг чего…

– Да что тут может быть-то? От твоих мы уже достаточно оторвались, а мои тебя не тронут. Давай, путинец! Не бойся.

Толян пожал плечами. Поднялся. Снял рубаху, портки, оставшись в армейских зеленых труселях.

Анна смотрела на него, стоя по шейку в воде.

Она сразу отметила широкую спину гвардейца, сильные, мускулистые руки, ноги, покрытые узлами мышщ.

«Ахиллес» – пришло ей на ум, и она покраснела. Нырнула, чтобы этот дурак не заметил.

Толян разбежался и с гаком прыгнул в реку. Туча брызг взметнулась в воздух.

Вынырнул, захохотал во все горло, проплыл на спине с десяток метров. Аня наблюдала за ним.

– Ну, как тебе?

– Хорошо. Ух, хорошо! – отозвался Толян, выпуская изо рта струйку воды, подобно кашалоту.

Он подплыл к ней.

– Наперегонки?

– Еще чего, – надула губки Аня. – С таким здоровяком соревноваться.

– По-твоему, я здоровяк? Ты нашего комбата не видела.

– Ладно, буду вылезать, – сообщила Аня.

– Вылезай.

– Ты отплыви вон к той иве.

– Это зачем?

– Так я же голая.

При слове «голая» Аня почувствовала, как что-то изменилось. Глаза Толяна сверкнули, и от него по воде Ане передалось нечто, заставившее увлажниться пизду. Похоть.

Толян приблизился к девушке, обнял ее, их губы слились в поцелуе.

Руки Ани скользнули вниз и нащупали твердую корягу.

Гвардеец охнул, и девушка поняла, что это не коряга.

– Толян, Толик, – проговорила она, чувствуя, как в вагину проникает нечто огромное и горячее.

Аня застонала.

Толян схватил руками ее ноги, приподнял девушку, хорошенько насаживая на член. Начал равномерные движения жопой. Волосы Ани разметались по его плечам. Она вскрикивала при каждом толчке.

Когда они расцепились, на поверхность реки всплыли их выделения – сперма и вагинальный секрет и поплыли по течению.

Пункт 8

Вечером восьмого дня Ведута заявила, что они почти дошли до Берлоги.

– Толик, – трещала Аня. – Ты понравишься всем. И Гельману, и Чириковой, и Венедиктову. Всем-всем.

Гвардеец был насторожен и поминутно озирался.

Когда преодолели негустой лесок и вышли в поле за которым виднелось кладбище самолетов, Аня побежала.

– Скорее, Толик. Мне не терпится увидеть их.

Толян трусцой направился за ней.

Ему было не по себе. Сейчас он увидит Берлогу и берлогеров. Неужели, все они такие, как Анечка? В имперской газете их называют кровопийцами и отступниками, этих берлогеров.

Но Аня… Аня она хорошая. Она не кровопийца и не отступник.

Толян представил, что этот ублюдок-Андрюха мог тогда, у железки, убить ее. Ему стало плохо.

Впереди раздались рыдания Ани, и Толян ринулся вперед.

Девушка сидела на земле около бетонной таблетки, вошедшей глубоко в почву.

– Что это?

– Что? Дурак, это Берлога! – истерически закричала Аня. – Твой Путин убил их всех.

Толян обошел таблетку вокруг и все понял. Берлога – это бункер, подземное убежище. Там, в глубине, были люди и кто-то залил этих людей бетоном. Кто-то? Кто же? Путин?

Аня рыдала.

Толян подошел, дотронулся до хрупкого плеча. Девушка обхватила его за шею, сотрясаясь от рыданий.

Теперь у нее никого-никого не осталось. Чирикова, Навальный, Гельман, Венедиктов, Кичанова, Адагамов, Немцов, Понамарь, Гудок – все они, там, на дне, в своих постелях, под многотонным бетонным столбом. У нее остался только Толик. Ее Толик.

Девушка крепко прижалась к груди гвардейца.

Берлогу ликвидировали утром 3 июня 2017 года. Колонна БЕЛазов, бетономешалок и подъемный кран выдвинулась из городка Бутримовск, еще в сумерках, чтоб не дай бог, местные жители чего не заподозрили. Прямо на месте был изготовлен бетон и несколько грузовиков-исполинов одновременно залили в горло Берлоги жидкую массу.

– Теперь не вылезут, крысы, – сказал, смеясь, бригадир.

Эту фразу применительно к данной ситуации запомнил молодой водитель БЕЛаза Говоров, впоследствии, в 2024 году – президент новой России.

Пункт 9

Лейла Абдурахманова прибыла в аэропорт Столыпина ранним утром 28 августа 2016 года, за два часа до начала посадки на регулярный рейс Аэрофлота Столыпин-Владибург. Привезший ее Абдул Кизлярский передал женщине билет и деньги – четыре тысячи долларов – четыре аккуратные пачки, каждая перехвачена резинкой. Одну пачку Лейла уже успела всучить начальнику охраны аэропорта, чтобы беспрепятственно оказаться в зале ожидания.

Все прошло гладко, и теперь женщина сидела у витражного окна, разглядывая других пассажиров. На рейс 245, судя по всему, собиралась сесть группа детей с воспитательницей.

Что-то ткнулось в ногу Абдурахмановой.

Мячик.

Карапуз в шортах и матроске подбежал к Лейле, поднял мячик. Женщина уловила сладковатый запах детских волос.

Кроме детей посадки ждали несколько пожилых женщин, влюбленная парочка, два полицейских и китаянка, читающая книгу. Китаянка была красивая. Взгляд Абдурахмановой отметил васильковое платье открывающее стройные, загорелые ноги, высокую грудь, плавно поднимающуюся и так же плавно опускающуюся. Обута китаянка в легкие сандалии, демонстрирующие городу и миру аккуратные пальчики с ярко-красным педикюром. Такие пальчики приятно держать во рту, посасывать. А еще приятнее, когда они щекочут твой клитор… Лейла заерзала на стуле.

Китаянка захлопнула книжку, спрятала в сумочку.

Сердце Абдурахмановой почему-то забилось быстрее.

Китаянка подняла глаза, посмотрела на Лейлу. Долго, строго. Встала и проследовала мимо Лейлы к туалету.

Абдурахманова вспомнила суровые наставления Абдула Кизлярского, его несвежее лицо, запах изо рта… Мужик… Мерзкий, вонючий мужик.

Язык Лейлы жаждал клитора. Она поднялась и направилась за китаянкой.

Абдурахманова замерла перед рядом белых кабинок. В одной из них скрывается красивая китаянка. Уже пописала и ждет Лейлу. Какой приторно-сладкий вкус у только что пописавшей вагины!

Лейла пошла вдоль кабинок, прислушиваясь.

Белая дверь внезапно распахнулась перед женщиной и ударила ее в лицо. Абдурахманова охнула, падая на пол. Из кабинки вышла китаянка. Она улыбалась.

– Я… я, – залепетала Лейла, размазывая по лицу хлещущую из носа кровь. – Я просто пописать…

В глазах китаянки сидела смерть. Абдурахмановой стало так страшно, как никогда в жизни. Даже во время зачистки в лесах Урус-Мартановского района.

– Кто ты? – простонала она.

Си Унь приблизилась к Лейле и наступила ногой ей на живот. Взрывчатка вдавилась под ребра Абдурахмановой.

– Рожать собралась? – холодно спросила Си Унь.

– Да, я беременная, – соврала шахидка.

– Рада за тебя.

Си Унь вынула из сумочки небольшой пистолет с глушителем. Абдурахманова следила за ней, как кролик за выписывающим коленца удавом.

– Не подумай, что мне жалко самолет, – сказала Си Унь. – Просто мне нужно лететь.

Шахидка заплакала, глядя в дуло пистолета. Ей вдруг чертовски, до боли, до дрожи захотелось жить. Но жить было нельзя.

Си Унь спрятала пистолет, и, ухватив шахидку за ноги, втянула труп в одну из кабинок. Плотно закрыла дверь. Подошла к рукомойнику, вымыла и высушила руки. Посмотрела в зеркало. Вынула из сумочки красную помаду.

За иллюминатором кучерявились облака.

Дети просили стюардессу принести лимонаду. Одна старушка усердно молилась. Пожилой мужик сбоку разглядывал ноги китаянки.

А Си Унь читала книжку. Книжка называлась «Околоноля».

Пункт 10

3 марта 2017 года

«Трясясь в пломбированном вагоне… Черт, не так»

Алексей отошел от окна, за которым наматывались на клубок пустоты версты Империи. Сел к столику, отпил из пластиковой бутылки сыворотки.

Он знал, что приказ Путина о его ликвидации усилен особым приложением; что по следу идет Спецподразделение Нацгвардии – отборные ублюдки, кормящиеся с руки Вождя; что Берлога и ее жители находятся под угрозой. Знал, но в данную минуту почему-то думал о запавшем в голову дурацком стихотворении.

«Трясясь в вагоне… В каком вагоне, черт подери?»

Рука потянулась за сигаретами, и он вспомнил.

– В прокуренном! – голос Алексея распространился по пустому купе, как огненный шар при взрыве газа.

– Трясясь в прокуренном вагоне… Как там дальше?

Поезд замедлил ход. Показалась станция.

«Он стал безмолвным и смиренным».

Ну, нет, суки! Не дождетесь, чтобы он, Алексей Навальный, лидер свободцев (по имперской терминологии, берлогеров), стал безмолвным и смиренным. Мы будем бороться. Мы еще живы. Путин не сможет спать спокойно.

Поезд дернулся и остановился.

«Что такое?»

Алексей подошел к окну.

Полустанок. Похожее на деревенскую избу здание вокзала. Табличка: «147 км». Ни души. Сто сорок семь километров до Владибурга. До столицы Империи. До логова Путина.

«Почему стоим?»

За зданием вокзала – черный мартовский лес. Мрак.

Алексей смотрел в окно. Он все ждал: сейчас платформа заполнится людьми в форме Личного Батальона, начнется проверка поезда. Но этого не случилось.

Поезд тронулся.

Алексей выдохнул, взял бутылку с сывороткой. Отхлебнул.

Пока все идет по плану. Через два часа он будет во Владибурге, где его ждет встреча с загадочным мистером Б.

Навальный вспомнил разговор с мистером Б по Телефону. Свободцам стоило колоссальных трудов установить соединение, внедрившись в линии китайской сотовой компании. Ради этого соединения погибла Воробушек. Мистер Б. говорил очень убедительно. Он назвал Код Немцова. Ему можно верить. Наверное.

«Наверное, можно верить», – Алексей достал сигарету, закурил.

Поднялся, подошел к зеркалу на двери купе. На него смотрела несимпатичная черноволосая женщина с ярко-накрашенными губами, с неаккуратно подрисованными глазами, одетая в кофточку с вырезом из которого выглядывали сиськи. Конспирация, блядь.

Поезд пошатывался от скорости.

Алексей почувствовал голод, наклонился, чтобы поднять сиденье и достать тормозок, заботливо собранный Кичановой.

Тут-то все и произошло.

Что-то громыхнуло. Алексей ударился головой об полку, упал. Снова грохот. Навального подкинуло, швырнуло к потолку, потом он закувыркался, ударяясь о твердость вагона.

Последнее, что мелькнуло у него в голове:

«Нечеловеческая сила в одной давильне всех калеча».

Пункт 11

3 марта 2017 года

Последствия катастрофы были чудовищными.

Чиновник для особых поручений Фондорин понял это сразу.

Скорый лежал под откосом, несколько мощных елей, переломленных, как спички, придавили его к земле.

Однажды в детстве (таком далеком!) Петр Эрастович наблюдал, как его дед выволок из погреба крысу. Ножи крысоловки перерубили зверю хребет. Так вот поезд напомнил Фондорину ту крысу.

– Петр Эрастович, – скользя по грязи, к нему спешил следователь прокуратуры Горчаков с двумя амбалами – полицейскими и священником. Как ни были черны думы Петра Эрастовича, он не мог внутренне не улыбнуться комизму, с которым святой отец подобрал подол рясы, стремясь не окунуть его в слякоть.

– Что случилось, Евгений Николаевич? – болезненно сморщившись, осведомился Фондорин.

Горчаков подошел. Дышал тяжело, лицо и шею залила краска.

– Ну, не молчите, – взмолился чиновник. – Говорите же. Сколько погибших?

– На данный момент четыреста восемьдесят, из них девяносто восемь дети, – отрапортовал Горчаков и махнул рукой. – Да дело не в том.

– Что значит не в том?

Изумление с изрядной долей гнева отразились на холеном лице Петра Эрастовича.

Как раз в этот момент мимо прошлепали по грязи санитары с носилками. Петр Эрастович прижал к носу платок. На носилках лежала девушка. Одна нога (Петр Эрастович взглядом опытного донжуана отметил аккуратные пальчики с хорошим педикюром) беспомощно свисала с носилок, а другой ноги… Другой ноги не было вовсе.

– Боже милосердный Исусе Христе, – проговорил священник и, вдруг, отвернувшись, блеванул.

Петр Эрастович взглянул на него: молодой, бороденка жидкая. Видно, рукоположен недавно и не насмотрелся еще. Впрочем, как и он, чиновник особых поручений Фондорин. Петр Эрастович почувствовал нечто вроде благодарности святому отцу, так как тот своим походом в Ригу отвлек его самого от рвотных позывов.

– Извините, – отблевавшись, молвил священник. На бороденке его висела отвратительная слизь.

Горчаков потянул Фондорина за рукав.

– Пойдемте, Петр Эрастович. Вы должны это увидеть.

Тот покорно последовал за ним.

Они направились к замершему у раскуроченного полотна ремонтному поезду, в одном из вагонов которого расположился медицинский штаб.

Горчаков молчал, и это раздражало Фондорина. Чиновник не любил сюрпризы.

– Евгений Николаевич, да скажите вы, наконец, в чем дело.

– Увидите, Петр Эрастович.

Горчаков постучал в дверь штаб-вагона, ему открыли.

– Прошу.

Петр Эрастович, ухватившись за поручень, взбежал по ступенькам. В штабе находился врач и медсестра.

– Вы кто? – нахмурился врач.

– Это Фондорин, из Администрации, – представил чиновника Горчаков, стоящий у того за спиной.

Лица врача и медсестры вытянулись.

– Здравствуйте, – сказал Петр Эрастович, испытывая некоторое неудобство. – Ну, что тут у вас?

– Вот.

Врач суетливо отстранился и Фондорил увидел лежащую на кушетке женщину, черноволосую, крупную. Грудь женщины тяжело вздымалась.

– Что за хуйня? – не сдержался Петр Эрастович, – Извините, – взглянул на медсестру, затем на Горчакова. – Вы хотите показать мне раненую женщину? Я уже видел, не далее чем три минуты назад.

– Петр Эрастович, – врач поправил очки. – Проведите ей приватный осмотр.

Фондорин нахмурился.

– Какой осмотр?

– Приватный.

И тут произошло нечто, заставившее Петра Эрастовича охнуть. Врач сунул руку под юбку раненой женщине и ощупал ее гениталии. Вынул руку.

– Вот так.

– ВЫ ЕБАНУЛИСЬ?

– Петр Эрастович, – голос Горчакова стал жестким. – Вы обязаны это сделать. Как чиновник по особым поручениям.

Фондорин уставился на него: злость закипала в груди, скованной имперским мундиром. Но Горчаков выдержал этот взгляд.

– Вы обязаны, Петр Эрастович.

«Да, обязан», – мысленно согласился с ним Фондорин.

Если следователь прокуратуры и медик Специальной Группы Противодействия заявляют, что он обязан: он обязан. Но если это дурная шутка… Клянусь, они добавятся к спискам погибших при крушении…

Зажмурившись, Петр Эрастович сунул руку под юбку.

Сколько раз он делал это! Например, на светских раутах подходил к незнакомке, проверял, есть ли на ней трусики. Нащупывал клитор. Незнакомка закатывала глаза, не смея стонать (вокруг до черта людей), в ее руке дрожал бокал со вдовой клико. Она кончала, и Петр Эрастович скрывался в толпе, облизывая палец.

Так и сейчас он ожидал нащупать знакомые очертания: холмик, разделенный щелью, мягкие губы, обнимающие твердый клитор. Но нащупал чиновник иное.

– Еб твою сраку, – воскликнул он, бледнея.

Вместо холмика со щелью под юбкой раненой женщины был стандартный набор не слишком рьяного туриста: колбаса и два яйца.

Пункт 12

4 марта 2017 года

Когда Алексей очнулся и, открыв глаза, увидел сидящего в кресле холеного господина с усиками и седыми висками, он подумал: «Лучше б не просыпаться. Не просыпаться…»

В посттравматическом бреду Навальный, подобно Вере Павловне Чернышевского, видел государство с идеальным строем. В этом государстве выборы честные, чиновники неподкупные и нет Путина.

– Очнулись, мадам?

Алексей посмотрел на холеного господина.

– Пить…

– Скотч, пиво?

– Воды.

Господин с усиками хлопнул в ладоши. В палату вбежала медсестра.

– Воды принесите.

Алексей вырвал высокий стакан из рук медсестры и вмиг осушил. Вытер губы рукавом пижамы.

– Унесите стакан.

Господин с усиками дождался, когда за медсестрой закрылась дверь, повернулся к Навальному.

– Меня зовут Петр Эрастович Фондорин, я чиновник для особых поручений.

Фондорин мог бы не представляться: Алексей был наслышан про этого ублюдка, ручного пса Путина, готового перегрызть глотку родной матери за «покушение» на имперскую идею.

– Вижу, вы знаете, кто я, – холодно усмехнулся Петр Эрастович. – Но кто вы… мадам?

Алексей сжал кулаки.

– Молчите? Напрасно. Уверяю вас, у нас есть все возможности для того, чтобы помочь вам заговорить.

В голосе чиновника для особых поручений сквозила доброжелательность, но именно из-за нее холодок пробежал по спине Навального.

– То, что вы берлогер, очевидно, – сказал Фондорин, достал портсигар, подумал, спрятал обратно. – Эта конспирация, эти сиськи, – топорная робота. Надо же, имплантировать сиськи, и оставить хуй.

Фондорин откинулся на спинку кресла и расхохотался. Алексей с ненавистью смотрел на его коренные (превосходные) зубы.

– А может быть, – Петр Эрастович прищурился, – кому-то был очень дорог хуй? Может быть, кто-то был, так сказать, к нему привязан и не решился пожертвовать ЭТИМ ради идеи?

Алексей вздрогнул: на что намекает этот павлин?

– Мы поможем вам и в этом. Бурматов!

В палату вошел детина в форме батальона «Наши» с желтым чемоданчиком.

«Что там, что в желтом чемоданчике?» – в панике подумал Навальный.

Бурматов поставил чемоданчик на стол.

Щелкнул замочек.

Фондорин поднялся с кресла, запустил руку в чемодан. Металлический перезвон…

«Лучше б не просыпаться».

Петр Эрастович поднял скальпель (солнечные зайчики запрыгали по стенам), хищно улыбнулся.

– Неееееет!?- заорал Алексей. – Нет! Нет! НЕТ!

– Уже лучше, мадам, – кивнул Фондорин. – Мы еще не начинали, а язык уже развязался.

– Я расскажу все, – Навальный заплакал, как мальчик, которому в глаза попал песок. – Только, умоляю, оставьте мне его… Не кастрируйте меня.

Фондорин опустился в кресло. Скальпель подрагивал в тонких пальцах.

– Ты берлогер?

– Да.

– Имя?

– Алексей.

– Фамилия?

– Навальный.

Бурматов издал звук, похожий на отрыжку льва, только что сожравшего антилопу. В глазах Фондорина полыхнул огонь.

– Навальный, – хрипло повторил чиновник. – Неожиданно…

– Это успех, Петр Эрастович, – заискивающе вставил Бурматов.

Фондорин взглянул на помощника, процедил сквозь зубы:

– Пшел вон.

Бурматов, пятясь, скрылся за дверью. Фондорин вновь обратился к Навальному.

– Цель?

– Что?

– С какой целью вы ехали во Владибург?

Алексей посмотрел на сверкающий скальпель, затем в сверкающие глаза чиновника по особым поручениям: этого не обманешь, этот вытянет все жилы, выдавит кровь каплю за каплей, но своего добьется. Садист-аристократ, дьявол.

– У меня назначена встреча.

– С кем?

Навальный шмыгнул носом.

– С мистером Б.

Под глазом Фондорина задергалась жилка.

– Мистером Б?

– Да.

– Когда и где назначена встреча?

– Шестого марта на Красной площади.

Фондорин рассмеялся.

– Молодцы, берлогеры. Назначить встречу под боком у Вождя – это смело. И это может прокатить. Молодцы.

Он избытка чувств Петр Эрастович взмахнул рукой. Скальпель пронесся рядом с лицом Алексея, тот вскрикнул.

– Пардон.

Фондорин наклонился вперед.

– Скажу вам откровенно, Алексей, я давно вас ищу. Очень давно. Иногда мне казалось, что я никогда вас не поймаю. Это, знаете ли, угнетает.

Скальпель послал зайчика прямо на лоб Навальному.

– Да, угнетает. А я человек живой, люблю выпить и хорошенько потрахаться. Знаете, как мерзко трахаться в угнетенном состоянии.

На кончике скальпеля поселилось солнце.

– Но вы все-таки в моих руках, Алексей. И я намерен узнать все.

В голосе Фондорина звякнул металл.

– Я выжму вас, как губку, Алексей. Выжму. Как губку.

Чиновник резко поднялся. Навальный вжался в спиной в подушку.

Петр Эрастович кивнул и вышел из палаты.

Алексей ощутил мокроту и, опустив глаза, увидел расплывшуюся по простыни желтую лужицу.

Пункт 13

После разговора с Навальным Петру Эрастовичу Фандорину захотелось расслабиться. Много лет он гонялся за лидером берлогеров и всегда хитрый лис уходил он него. Но не в этот раз.

Ночной Владибург искрился огнями за окном бронированного Хаммера.

«Куда бы поехать? – размышлял Фандорин. – В бордель?»

Петр Эрастович представил, как шлюхи покрывают его тело засосами и его едва не стошнило. Как же надоели эти мерзкие сосалки!

Сегодня Фандорин хотел чего-то необычного, будоражещего нервы.

– Руслан, – окликнул он шофера. – Давай за город.

За окном мелькнула неоновая вывеска: «Парики и маски».

– Тормози! – заорал Петр Эрастович.

Фандорин примерил византийскую маску – птица с длинным клювом.

– Идеальная вещь, – любезным тоном сообщил продавец-консультант. – Точь-в-точь, как в фильме Кубрика «С широко закрытыми глазами».

– Беру, – глухо из-под маски.

Машина неслась по загородному шоссе. Сбоку показался одиноко стоящий коттедж, в котором светились окна.

Хаммер остановился. Шофер вышел из машины, достал из багажника раздвижную лестницу.

Две тени перемахнули забор и перебежками – к коттеджу. Заскрежетал стеклорез, звякнуло стекло.

Писатель Акунин, попивая кофе, неистово работал над очередной книгой. Главный герой – холеный имперский служака, разоблачив шпиона, думал, как бы отпраздновать сие событие. Молодая жена Акунина читала книгу. Она закричала в голос, когда в залу ворвались два человека в масках с птичьими клювами.

Акунин подскочил на полметра, ноутбук полетел на пол.

– Кто вы и что вам надо? – заорал он.

Фандорин огляделся, наслаждаясь произведенным эффектом. Взгляд опытного извращенца отметил красивые сиськи жены писателя.

– Вопрос не в том, кто мы, – развязным тоном заявил Фандорин. – Вопрос в том, что мы будем с вами делать.

– Подите прочь, негодяи!

Шофер Руслан, смеясь, сбил с ног кинувшегося на него писателя. Ударил. По лицу писателя заструилась кровь.

Фандорин навис над писателем.

– Вы, судя по всему, человек интеллигентный и, конечно, знаете про Заводной Апельсин?

Кун побледнел.

– Пожалуйста, не надо. Господа, пожалуйста. Возьмите все.

– Держи его крепче.

Фандорин поднялся и направился к девушке. На лице бедняжки застыл ужас.

– А ну-ка, что у нас здесь.

Петр Эрастович одним движением выдернул девушку из кресла. Та завизжала, отбиваясь.

– Ира, не сопротивляйся! – заорал писатель. – Ради бога, не сопротивляйся, или он убьет тебя!

Но девушка отчаянно вырывалась из железной хватки Фандорина.

– Ах, ты стерва, – заорал Петр Эрастович, отпустил девушку и, размахнувшись, влепил ей пощечину. Несчастная упала на пол. Фандорин пососал окровавленный палец и снова обратился к своей жертве.

Ухватившись за платье, он рванул. Ткань затрещала, обнажая хорошо просолярийное тело.

– Какая спелая попочка, – прокомментировал Фандорин, – И не носит трусиков, – взглянул на удерживаемого шофером Акунина. – Хорошо вы ее воспитали.

Петр Эрастович расстегнул ширинку, вытащив уд, торчащий книзу.

– Какая попочка, – повторил он, возбуждаясь.

– Постойте, – взмолился Акунин. – Это не честно.

– Не честно? – обратился к нему Фандорин.

– Я расплачиваюсь за чужой грех.

– Вот как. Это интересно.

Девушка пришла в себя, пошевелилась, застонала. Но Фандорина, похоже, она больше не занимала.

– Да-да, за чужой грех, – затарахтел Акунин. – Заводной Апельсин – фантазия другого писателя, Энтони Берджеса. Не моя.

– Так вы писатель, – присвистнул Фандорин. – Мне следовало догадаться. Постойте-постойте, ваша рожа мне смутно знакома. Вы…

– Акунин.

– Ах, Акунин. Да-да. Читал что-то. Постойте.

Петр Эрастович задумался.

– Постойте-ка, но в соответствии с грехом, как вы выразились, вашей фантазии, я должен буду отрезать этой девке руку.

– НЕТ!

Девушка зарыдала.

– Нож, – коротко бросил Фандорин.

Руслан вынул из кармана швейцарский ножик и кинул его шефу.

– Постойте!

– Да?

– Не делайте этого! Лучше вы…

– Лучше мы?

– Изнасилуйте ее.

Петр Эрастович подкинул нож на ладони. Засмеялся. Спрятал нож в карман, застегнул ширинку.

– Идем, Арлекин.

Двое в масках ушли, оставив писателя Акунина в полном недоумении.

Пункт 14

12 сентября 2017 года

Заключенный застонал, сел на холодном полу.

Пискнув, от тарелки с баландой метнулась в угол крыса.

Стукнул засов, дверь камеры отворилась. Вошла молодая белокурая женщина, закованная в кожу, с кобурой для ГШ-18 на поясе, с глубоким вырезом на груди.

– Федеральный комиссар Света Изиванова, – представилась она.

Заключенный шмыгнул носом, отозвался хрипло:

– Адагамов. Рустем.

Комиссар закурила тонкую сигарету. Ярко-красные губы выпустили облачко сизого дыма.

Заключенный смотрел на Изиванову, как затравленный зверь.

– Вас покормили? – осведомилась комиссар.

Адагамов растерянно захлопал глазами, выдавил:

– Да, комиссар.

Изиванова кивнула. Элегантным щелчком швырнула в угол окурок.

Ее глаза стали злыми, как у готовящейся напасть рыси.

– Кормить еще вас, берлогеров ебаных.

Пнула стоящую на полу миску. Расплескивая баланду, миска описала дугу и ударилась о стену. Адагамов вскрикнул от неожиданности.

– На вас, выродков, имперские деньги тратить.

Слегка дрожащими тонкими пальцами с прекрасным маникюром Света достала из пачки новую сигарету. Закурила.

– Хотите?

Рустем кивнул. В глазах его метался страх.

– Послушайте…

– Рустем.

– Да, Рустем. Вы хотите выйти отсюда? Смотреть на небо, на цветочки, ебать девок? Таких красивых, как я. И красивее. Хотите?

Адагамов проглотил возникший в горле комок.

– Хочу.

– Ну, вот, – комиссар улыбнулась и присела на корточки рядом с ним. – Это разумно, Рустем.

Света придвинулась к заключенному, заглянула в изможденное лицо. Ноздри Адагамова уловили запах шанели.

Он отвел глаза.

– Рустем, где прячутся берлогеры?

Если бы она ударила его, или даже поцеловала, он не испытал бы такого шока. Путин все знает.

– Какие берлогеры?

Лицо Изивановой вновь стало жестким. Она резко поднялась. Рустем закрыл лицо, ожидая удара.

– Не притворяйся идиотом, берлогер.

Комиссар заходила по камере. Туда-сюда. Как маятник. Адагамов наблюдал за ней расширенными от страха глазами.

– Что ты делал на территории ЛОНа?

– Я… Я заблудился, – едва слышно выдавил заключенный.

– Врешь!

Комиссар метнулась к Адагамову и сходу – сильно и точно – ударила его ногой в пах. Рустем взвыл, заваливаясь на бок. Комиссар схватилась за кобуру. Нахмурила лоб.

– Я имею полномочия убить тебя прямо здесь, берлогер.

Адагамов не слышал, корчась на полу от всепоглощающей боли. Света остановилась, принялась рассматривать наманикюренные ноготки, ожидая, пока боль отпустит заключенного. Когда тот перестал вопить и сел, бледный, как полотно, лицо комиссара уже приобрело «доброе» выражение.

– Давайте не ссориться, – весело сказала она (Рустем отметил про себя, что слышал эту фразу в каком-то фильме). – Ведь вы не хотите, чтобы вас били?

– Не хочу.

– А я не хочу вас бить.

– Рад слышать, – отозвался Рустем: пройдя через ад, он стал смелее.

Света вновь присела рядом с ним на корточки.

Глаза Адагамова непроизвольно скользнули по сиськам комиссара, выглядывающим из декольте. Это не осталось незамеченным.

– Хочешь меня чпокнуть? – мурлыкнула комиссар.

– Ты только что разбила мне яйца, – выдавил Рустем, не в силах оторвать взгляд от сисек Изивановой.

– Действительно, разбила, – согласилась Света, по – подростковому хохотнув. – А если так.

Она подалась вперед и окунула лицо Адагамова в свои сиськи. В океан своих сисек. Он вдохнул запах холеного женского тела, имперского тела, изнеженного ваннами из сливок и шампанского. Тела федерального комиссара. Тела, пользовать которое (по слухам) дозволено только лично Путину.

– Эге, а говорил, разбила яйца.

Рука Светы нащупала поднявшийся хуй Адагамова, подрочила через брюки. Рустем застонал, лизнул сиськи.

Света сразу отстранилась.

– Скажи.

Адагамов смотрел на сидящую перед ним женщину – зеленоглазую, пышногрудую, холеную имперскую шлюху.

«Женя»- пришло в голову имя, и он тут же вспомнил все. Захваченный китаезами поезд, убийство Навального, крах затеи Гельмана, мрачный потолок Берлоги (не даром их прозвали берлогерами), и ее – Женю Чирикову, тощую, изможденную, нелепую. Но любимую.

Если он скажет комиссару все, Берлогу зальют напалмом, и все они сгорят: добродушный толстяк – Гельман, порывистый Удальцов, глупышка – Кичанова, умница – Венедиктов, чудак – Кашин, старый мудрец Касьянов. Сгорит и Женя.

– Ты разбила мне яйца, тварь, – едва слышно простонал Рустем.

– Что?

Он повторил, с вызовом глядя ей в глаза.

– Значит, не хочешь по хорошему?

Адагамов не ответил.

– Ну что ж.

Комиссар поднялась.

– Рыков! Эй, Рыков, пойдите сюда.

Пункт 15

15 сентября 2017 года

Труп Адагамова едва виднелся из колченогой ржавой ванны, наполненной колотым льдом.

Комиссар Изиванова работала с бумагами. Люминесцентная лампа делала ее лицо синеватым. Рыков сидел в низком продавленном креслице, крутя в руках наградной ПСМ.

– Свет, – скучающим голосом протянул он.

– Заткнись, Костя, – комиссар недовольно повела плечом. – Мешаешь.

Она взяла из пачки листок бумаги.

«Дивизия Особого Назначения «НАШИ». Комдив Василий Якеменко» – оттиснуто в левой верхней части листка золотистой имперской вязью.

Света на секунду задумалась. Послюнила красный карандаш.

«Краткий очет об праделаной работе.

11 сентября 2012 года в 17. 00 бойцами дивизии Федоровым и Грыуз в районе Лагиря Особого Назночения пойман берлогер Рустем Адагамов. К берлогеру были преминены все пологающиеся процыдуры и мироприятия, но он не пошел на сотрудничество. В связи с чем были приняты меры.

Федеральный комиссар Светлана Изиванова.

Подпись подтверждаю Комдив Якеменко».

Света вытерла лоб.

– Закончила? – поинтересовался Рыков.

– Да. Теперь к Васе на подпись.

Дверь подвала отворилась, вошел комдив.

– Легок на помине, – ухмыльнулся Рыков, шутливо прицелившись в Якеменко.

– Убери эту штуку, бля, – недовольно буркнул комдив.

Рыков повиновался.

– Василий Григорьевич, подпишите.

Комдив подошел к столу, взял у Светы карандаш, не читая, завизировал бумагу.

– Все?

– Да, Василий Григорьевич.

Света упаковала документ в файл.

Якеменко сделал несколько гулких шагов по бетонному полу, замер у ванны.

– Вась, эта падаль уже подтаивать начала, – сообщил Рыков.

– Берлогер ебаный, – выдавил комдив, со злобой пнув ванну.

– Жаль, не удалось из него ничего выудить, – вздохнула Света.

– Значит, плохо выуживали.

– Плохо? – усмехнулся Рыков. – На нем живого места нет. Даже яйца расплющили. Хочешь, я выволоку его изо льда, поглядишь?

– Не нужно.

Якеменко достал портсигар. Закурил.

– Раз не сказал, значит, была причина. Видать, баба у него в Берлоге.

– Скорее всего, – согласился Рыков. – Ради идеи никто терпеть такое не станет.

Комдив бросил на помощника оценивающий взгляд.

– Думаешь?

– Ну, – Рыков слегка покраснел. – Во всяком случае, ради такой сраной идеи, как у них.

Якеменко кивнул.

– Ты прав, Костя.

– Интересно, красивая баба? – задумчиво проговорила Света.

– Что?

– Наверное, красивая баба была у этого берлогера, раз он ради нее яйцами пожертвовал.

– Да уж не красивее тебя, – похотливо осклабился Якеменко.

Наклонился, поцеловал алые губы девушки. Голова Светы запрокинулась, глаза закрылись, левая рука легла на ширинку комдива.

Рыков наблюдал за происходящим из кресла, улыбаясь.

Якеменко потянул Свету, та поднялась со стула.

– Василий Григорьевич, – хихикнула было, но комдив мигом залепил ее губы своими. Язык его проник Свете чуть ли не до гланд.

Холеная рука Якеменко задрала черную юбку, скользнула Свете в трусы.

– Там прокладка, – шепнула комиссар.

– Прокладка, – повторил Якеменко.

Влажная прокладка полетела на пол. Рыков потянулся за ней, поднял, окунулся лицом в сладковатый запах Светиных выделений.

Трусы Светы оказались у щиколоток, а в пизду – резко и властно – внедрилось нечто большое и горячее. Через плечо комдива Света взглянула на Рыкова. Тот дрочил, глядя на них.

Пункт 16

4 октября 2017 года

Владислав Юрьевич Сурков вынул из коробочки сигару, взял гильотинку. Стоящая навытяжку китаянка в желтой форме женского батальона «Цыплятки» и глазом не повела, когда гильотинка щелкнула, обрезав кончик сигары. Сурков закурил. Ноздри китаянки уловили запах табака – выросшая в нищей китайской провинции она едва ли могла отличить вонь самокрутки от изысканного аромата Cohiba Behike.

Суркову нравилось, как стоит эта девушка: неподвижно, как истукан. В самом деле, такое впечатление, что в его кабинете появилась статуя.

Жужжа, пролетела муха (откуда только взялась, нужно сделать выговор уборщикам) и села на подбородок китаянки. Сурков подался вперед: неужели девка не дрогнет? Не дрогнула.

Муха поползла по желтому лицу. Замерла на нижней губе. Китаеза не шелохнулась.

Муха продолжила свое путешествие, подползая к глазу китаянки. Сурков жадно следил за перемещением насекомого.

Девушка даже не моргнула, когда муха заползла ей прямо на глаз.

«Черт подери, – восхитился Владислав Юрьевич, – Да она будто мертвая».

Он щелкнул гильотинкой, размышляя: что будет, если вложить в отверстие мизинец китаезы и надавить. Неужели не шелохнется?

Отложил гильотинку.

Сурков был уверен, что девушка не дернется, даже если он обольет ее бензином и подожжет. Такие они, «цыплятки».

Специальное (секретное) приложение к Указу 13 (о создании Национальной Гвардии) предписывало ему, Владиславу Юрьевичу Суркову, Правой Руке и Личному Ассистенту в кротчайший срок и в тесном сотрудничестве с Нашими Китайскими Друзьями заменить устаревший Кремлевский полк на женский батальон «Цыплятки».

Глядя на девушку-истукана Сурков понимал, что работу он выполнил превосходно.

– Докладывай.

Китаянка щелкнула каблуками. Муха наконец-то покинула аэродром ее глаза.

– Господин Правая Рука и Личный Ассистент докладывает командир батальона «Цыплятки» Жу Киао.

«Жу Киао. Опытный бамбук. Почему ее так назвали?»

– Мероприятия по улучшению отношений с послом Соединенных Штатов, устранению неудобств с заместителем министра обороны Кривоколенко проведены успешно.

Эвфемизмы, используемые Жу Киао, были более чем понятны Владиславу Юрьевичу. Строго говоря, доклад «цыплятки» – формальность. В утреннем «Вестнике Империи» Сурков обвел красным карандашом заголовки двух статей: «Посол США Макфол пойман в сауне с китайскими шлюхами. Вот оно, истинное лицо западной дерьмократии!», «Заместитель министра обороны Сергей Владимирович Кривоколенко найден повешенным в своем загородном доме. Следствие склоняется к версии о самоубийстве».

Китаеза закончила доклад и вновь окаменела.

«Интересно, что будет, если я подойду, спущу ей штаны и выебу ее?» – подумал Сурков. Ответ он знал: ничего не будет. Выебет и выебет. Это его «цыплятки» и он может делать с ними все, что заблагорассудится.

– Я доволен, – сказал Владислав Юрьевич вполне искренне.

При всей окаменелости Жу Киао на лице ее промелькнуло облегчение.

– Да, я очень доволен батальоном.

Сурков затянулся сигарой, выпустил струйку дыма.

– Новое задание.

Китаеза вытянулась в струнку. Дотронешься – зазвенит.

– Писатель Телегин.

Лицо Владислава Юрьевича стало злым.

– Неудобный человек.

– Будет сделано, – взяла под козырек китаеза.

– Можешь идти, – кивнул Сурков.

Жу Киао шагнула к двери, но Владислав Юрьевич окликнул ее, заставив обернуться.

– Скажи-ка мне, почему тебя назвали «Опытный бамбук»?

Китаянка вдруг улыбнулась. Улыбка хищная, как оскал пантеры.

– Господин, я мастер по китайской бамбуковой пытке.

Жу Киао уже покинула кабинет, а Владислав Юрьевич все еще сидел в кресле, вспоминая оскал ее улыбки и холодный голос мастера по пытке.

Пункт 17

8 октября 2017 года

Писатель Телегин подошел к окну. Во дворе багровым пламенем красоты горела осень, дети с криками носились за мячом по пяточку, скованному припаркованными машинами; на балконе соседнего дома, как всегда, показывала сиськи сумасшедшая женщина. Но Телегин не замечал этих скромных проявлений человеческого бытия, он был погружен в себя.

Очередная глава третьего тома «НаСССРи» давалась тяжело. Ему нужна была связка – шаткий мостик, ведущий из одной части романа в другую.

Телегин отхлебнул из горла Chivas regal и вернулся к компу. Открыл Ворд, посидел, тря лысину и таращась в черные шпалы строчек. Мостик, где же он? Где же ты, ебаныйсукаврот, мостик?

– Дзззынь.

Что это?

– Дзынь-дзынь-дзынь.

Звонят в дверь. Как вовремя…

Телегин направился в коридор, думая, что если это Вика, они займутся самым жестким сексом с момента знакомства.

Но это была не Вика.

Это был мостик. Три китаезы в форме женского батальона «Цыплятки», приходящие в квартиру к писателю, – вот, что ему надо! Телегину дико захотелось вернуться к компу, пальцы покалывало предвкушение работы.

– Что вам угодно?

Одна из китаез отрывисто бросила:

– Вы Виктор Зенович Телегин?

– Так точно… Но что вам на…

Удар коленом в живот заставил писателя перегнуться пополам. Сильные руки схватили его, выволокли на лестничную площадку. Мостик! Плевок в харю, удар по лицу, кровь, хлынувшая из носа – все это мостик. Писательское нутро Телегина наслаждалось, но нутро человеческое испытывало мучительный рвотный позыв. Он блеванул. Ближайшая китаеза едва увернулась от струи из виски и съеденной на скорую руку пиццы.

– Ты мне чуть форму не запачкал, тварь, – прошипела, ударив Телегина в пах.

Писатель заверещал, как кролик. Мостик, мостик, дамы и господа!

Китаезы поволокли Телегина вниз по лестнице. Дом притих: облава.

Во дворе уже не было ни детей, ни старушек. Даже эксгибиционистка убралась с балкона от греха подальше.

Сквозь залитые кровью глаза писатель увидел желтый автомобиль с имперскими номерами. Его швырнули, он ударился головой обо что-то твердое и потерял сознание.

Виски!

Дайте мне виски, черт подери!

Мостик…

Я нащупал связку, я пройду через горный перевал двух частей моего романа. Верните меня к компу!

Телегин открыл глаза.

Три китаянки. Опять они.

Черт, как больно. И холодно.

Писатель взглянул на свою грудь и обнаружил, что он голый. А еще он привязан к стулу.

Эти китаезы смотрели Тарантино?

– Послушайте, – говорить было больно.- Я не знаю, кто отдал вам приказ насчет меня, но это ошибка.

Ни одна из китаез и бровью не повела.

– Понятия не имею, чем я заслужил внимания «Цыпляток», но повторяю, это ошибка. Скорей уж Лукьяненко нужно пресануть…

Они молчали, и Телегину стало по-настоящему страшно. Он закричал.

– Пресаните Лукьяненко! Он только притворяется имперцем. На деле он берлогер!

– Заткни ему пасть.

– Слушаюсь, Жу Киао.

Телегин задергался на стуле. Веревка впилась в голое тело, кое-где показалась кровь.

– Не надо! Я буду молчать! Ебвашусукама… Мммммм.

Молодая китаянка несколько раз обмотала скотчем голову писателя.

Подошла Жу Киао и, взглянув в ее холодные, с желтоватинкой, глаза, Телегин понял: это пиздец.

– Знаешь, что это? – спросила Жу Киао, показав кусок проволоки.

– Ммммммм.

– Неправильно, это твой самый большой кайф в жизни.

Китаянка опустилась на корточки.

«Зачем она трогает мои яйца? О, дьявол!»

– Ммммммммммммммммммммммммм!

Жу Киао вытянула мошонку Телегина и принялась стягивать ее проволокой, отделяя яйца и семенные протоки от уда.

– Ммммммммммммммммммммммммммммм!

Тонкая кожица лопнула, показались капельки крови.

– Мммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммм!

Жу Киао завершила манипуляции с мошонкой и поднялась, удовлетворенно крякнув.

– Приступайте, – кивнула «цыпляткам».

И тут началось самое страшное.

Девушки принялись раздеваться.

Сквозь боль, страх и ненависть Телегин увидел крепкие тела, упругие сиськи, розовые, припухшие соски, плотные спортивные жопы, узкие азиатские вагины.

«Не вставай. Не нужно. Умоляю».

Но тщетно.

Жу Киао ухмыльнулась, глядя, как вырастала из лобковых зарослей Пизданская Башня.

– Мммм!

Девушка приблизилась, лизнула Телегина в щеку.

– Мммммм!

Укусила сосок.

– Мммммммм!

Вторая «цыплятка» лизнула уздечку шершавым язычком, взяла в рот головку уда.

– Мммммммммм!

Китайская пизда прижалась к лицу писателя, он вдохнул сладковатый запах незрелой папайи. Между тем, на его уд наделось нечто узкое и горячее.

– Мммммммммммммм!

Телегин с ужасом ощущал, как ударяется по его лобку упругая жопа китаезы, как входит в азиатскую дырку его хуй. Розовым сосок очутился у него во рту, тонкой струйка молока ударила в нёбо.

– Мммммммммммммммммммммм!

Он старался думать о налоговой политике штата Колорадо, но горячий язычок, проникший ему в ухо, мешал сосредоточиться.

– Мммммммммммммммммммммммммм!

Девушка почувствовала, что конец близок, и задвигала сракой быстрее. Сука! Жестокая китайская сука! Прекрасная, как утро после Конца Света.

– Мммммммммммммммммммммммммммммммммммммммммм!

«Какой коктейль будете? Адская боль, смешанная с райским блаженством подойдет?»

Дааааа! Или: неееееееееееет!!!

Яйца Телегина взорвались, забрызгав девушек спермой и кровью.

Писатель все-таки прошел по мостику, но не по тому, что отделяет одну часть романа от другой, а по мостику, ведущему из мира живых в мир мертвых.

Пункт 18

Черный лимузин несся по вечернему городу.

Разноцветные огни Владибурга отражались в зрачках Си Унь, сидящей на обшитом кожей диване. Ноги скрещены, губы сжаты. Она была чертовски красива. Ее спутник, сидящий напротив, открыто любовался ею, отпивая из бокала абсент. Это был неопределенного возраста мужчина, черноволосый, с проседью, с явной чеченинкой во внешности. Холеный и… порочный.

– Си Унь.

– Да, Владислав Юрьевич?

Сурков подался вперед, взял ее руку.

– Что вы делаете, Владислав Юрьевич?

– Нечего. Си Унь, можно, я погадаю тебе? По руке?

Китаянка недоуменно посмотрела на Идеолога Империи. Засмеялась, показав некрупные белоснежные зубки.

– Ну, погадайте, Владислав Юрьевич.

– Си Унь, – поморщился Сурков. – Просто Влад.

– Хорошо, Влад.

Она назвала его «Владом» так просто, без жеманства, что Сурков невольно подумал: «До чего они иные, эти китайцы».

Он перевернул ее руку ладонью кверху. Рука была узкая с аккуратными ухоженными пальцами (сколько сил и денег пришлось потратить Правительству Братской Китайской Народной Республики, чтобы избавить ручки Си Унь от въевшейся деревенской грязи).

Си Унь смотрела на склоненную голову Суркова равнодушно, но улыбнулась, когда он взглянул на нее.

– Какая интересная ручка.

– Правда, Влад?

– О, да.

– Так что же вы увидели?

– Увидел, что ты будешь жить долго и счастливо.

Си Унь рассмеялась.

– Ты чего?

– Влад, извини, но эту фразу используют мошенники.

Сурков нахмурился.

– Мошенники?

– Да.

Он откинулся на спинку дивана, отпил из бокала.

– Не обижайтесь, Владислав Юрьевич.

– Что?

– Я не хотела вас обидеть.

Он хмыкнул.

– Ты меня не обидела, Си Унь.

Между тем, лимузин выехал из города. Вдоль дороги мелькали столетние сосны.

Китаянка перекрестила ноги. Сурков следил за ней.

– Влад, вы нагадали, что я буду жить долго и счастливо. И это все?

Он улыбнулся.

– Не все.

Он наклонился к ней, заглянул в черные бусины зрачков.

– Я увидел, что сейчас мы – ты и я – поедем ко мне.

Си Унь сделала вид, что удивлена.

– Какое интересное предсказание.

Сурков достал портсигар.

– Прошу.

Китаянка взяла папиросу, прикурила от поднесенной заботливой рукой Идеолога зажигалки. Ярко накрашенные губы выпустили струйку дыма, превратившись на секунду в очаровательное колечко. В голове Суркова невольно промелькнуло: его член внедряется в это колечко, расширяя его.

– Так что же, Си Унь?

– Что же, Влад?

– Сбудется мое предсказание?

Си Унь прекрасно понимала, что это – игра. Идеолог Империи хочет трахнуть ее и трахнет. На крайний случай у него есть мордовороты, способные подержать девушку за руки-ноги, пока шеф удовлетворяет похоть.

– Не знаю, – она продолжила игру. – Ведь это же предсказание и мы узнаем о его правдивости, лишь тогда, когда оно сбудется.

Лимузин остановился.

– Приехали, – сказал Сурков.

Сурков сидел в кресле, покуривая сигару. Си Унь танцевала перед ним. Она извивалась, двигая бедрами. Красное платье плотно стягивало упругие ягодицы.

Когда-то в Харбине ей пришлось исполнять такой же танец и затем отсасывать под дулом пистолета. У клиента, вызвавшего ее, не оказалось денег, а оказался пистолет. Впрочем, пистолета хватило для того, чтобы молоденькая Си Унь исполнила все прихоти безденежного клиента.

У Суркова не было пистолета. У него было нечто большее. У него была власть.

Танцуя, Си Унь приблизилась к Суркову, промурлыкала:

– Расстегните молнию, господин.

Дрожащими пальцами Владислав Юрьевич выполнил просьбу.

Си Унь повела плечами, платье скользнуло на пол. Сурков поспешил обнять горячее китайское тело, зубы его вцепились в розовый сосок, толстый палец проник в вагину.

Но Си Унь отстранилась, положив руку на ширинку Суркова, тут же начавшую наполняться плотью.

Китаянка вытащила из трусов хуй Идеолога и принялась дрочить. Сурков откинулся на спинку кресла, время от времени испуская продолжительные стоны. Когда Си Унь почувствовала, что Влад готов разрядить обойму, она прекратила дрочку. Сурков тяжело задышал. Си Унь провела по хую снизу вверх рукой, надавливая пальцами на семенной каналец. На залупе появилась прозрачная капля. Розовый язычок показался из сложенных в трубочку губок девушки, и она слизнула сперму, затем провела языком по уздечке.

– Оооо! – негромко закричал Сурков.

Си Унь протянула руку и сунула пальцы в рот Влада, вынула их, покрытыми слюной, увлажнила пизду.

Сурков хотел помочь ей вставить хуй, но Си Унь шепнула.

– Сама.

Хуй с трудом вонзился в узкое азиатское лоно. Китаянка задвигала задом, сначала медленно, затем все быстрее и быстрее. Суркову доводилось трахаться с лучшими шлюхами Владибурга, но то, что происходило с ним сейчас не было сексом. Это было что-то другое. Это был древний ритуал.

– А! А! А!

Хуй подрагивал, нагреваясь от быстрых движений.

– А! А! А!

И вновь Си Унь не дала своей жертве кончить.

Наклонившись, заглотила залупу, затем весь хуй исчез во рту. Показался на миг, вновь исчез. Показался-исчез.

Азиатский ротик! Что в тебе такого? Как ты умудряешься сдавливать залупу так, что в мозге вспыхивают сладостные картины, щекотать уздечку так, что райские трубы звучат в ушах?

Сурков закричал.

На этот раз Си Унь не мешала вольному порыву семени. Сперма хлынула ей в рот, Си Унь глотала, глядя на Идеолога Империи. Его лицо показалось ей сейчас удивительно уродливым.

Пункт 19

2 мая 2018 года

Путин напряженно взглянул на Си Унь.

– Вы от Владислава Юрьевича?

– Да, Владимир Владимирович.

Вождь воткнул лыжные палки в сугроб. Присел, расстегнул застежки, снял лыжи.

– Инструктор по китайской йоге?

– Не йоге, Владимир Владимирович. Особый Курс Омоложения, вершина мастерства великого мастера Вонг Пей.

Путин шмыгнул носом, сплюнул на снег.

– Вонг Пей?

– Да.

– Так почему Наши Китайские Друзья не прислали самого Вонг Пей?

– Она умерла, Владимир Владимирович, – понурилась Си Унь. – Я ее лучшая ученица.

Путин смотрел на девушку, точно не понимая, о чем идет речь. Метрах в двадцати от него темнели спины секьюрити.

– Ясно, – наконец, сказал он. – Одну минуту.

Путин сунул руку в карман куртки с вышитыми буквами «СССР» на груди. Достал телефон.

– Алло! Алло, Владислав! Влад, тут подошла девушка, китаянка. От тебя? Ну ладно. А то я думаю, что за дерьмо, откуда она знает Пароль. Мои молодцы ее чуть не пристрелили.

Путин засмеялся.

– Слушай, Влад, что это еще за Китайское Омоложение, о котором она толкует? Вот как? Ни хрена себе. Ясненько, Влад. Ну, до связи. А? Что делаю? Да на лыжах катался. Ну, бывай, брат. Мите привет.

Путин спрятал телефон в карман, застегнул пуговку. Посмотрел на Си Унь.

– Пойдемте.

Он взял лыжи в одну руку, палки – в другую и зашагал в сторону виднеющейся черепичной крыши большого дома.

Си Унь пошла рядышком, секьюрити следовали на все тот же почтительном двадцатиметровом расстоянии.

– Напомните, как вас зовут?

– Си Унь, Владимир Владимирович.

– Сурков лестно отозвался о вас.

– Я рада, – искренне улыбнулась девушка. – Владислав Юрьевич был так добр ко мне.

– Говорит, помолодел лет на двадцать от твоих манипуляций, – усмехнулся Путин. В его голосе отчетливо проскользнула зависть.

Секунд двадцать шли молча.

– Так вы хотите в штат, на зарплату? – осведомился Путин, стряхнув лыжной палкой снег с еловой лапы. – Нужно все это оформить, как положено.

– Я готова работать добровольно, Владимир Владимирович.

Путин удивленно вскинул бровь, и Си Унь поняла, что сморозила глупость.

– Ну, за символическую оплату, – поспешила вставить она.

– Сколько же для вас символическая оплата?

– Пять тысяч долларов.

В глазах Путина Си Унь прочла понимание, и мысленно обругав себя, решила быть впредь осторожней. Альтруизм здесь не в почете.

– Подумаем, – сказал Путин.

Они подошли к дому канадского типа, сложенному из толстых ошкуренных бревен. Крупный мохнатый пес с радостным лаем ринулся к ним, с ходу вскинул лапы Путину на грудь, чуть не повалив Вождя.

– Ну-ну, Кони, успокойся.

– Хозяин вернулся.

С заискивающей улыбкой к ним приблизилась молодая и очень красивая женщина. Путин посмотрел на нее холодно и пренебрежительно.

– Алина, забери собаку.

Алина вцепилась в ошейник и потащила пса к сараю.

Путин оставил лыжи-палки у крыльца. Распахнул дверь.

– Прошу.

Си Унь вошла в широкую прихожую, пахнущую кожей, мехом и деревом.

– Смелее, – Путин легонько подтолкнул ее в спину.

В гостиной горел камин. Повсюду на стенах – оружие. Ружья, снайпереки, автоматы. Какой-то из этих стволов подарил смерть архару, чья голова с толстыми спиралями рогов, бестолково таращилась на пришедших. На полу, – шкура медведя с разинутой пастью. Здесь пахло шашлыком, дымком, и, опять же, кожей, мехом и деревом.

– Берлога охотника, – скромно улыбнулся Путин. – Присядьте.

Си Унь уселась в плетеное кресло неподалеку от камина. Путин опустился во второе. Между ними – короткопалый столик, на котором – снедь.

– Угощайтесь.

Путин протянул Си Унь шампур. Рот девушки наполнился слюной, и она поняла, что дико голодна. Еще бы – перелет от Владибурга до Сочи, затем тряска в такси, электросани, пешкодрал по сугробам. Как не устать и не проголодаться?

– Благодарю.

Ее зубы скрипнули по железу, когда она сдирала с шампура кусок сочного мяса. Си Унь смущенно улыбнулась. Путин отвернулся, стал смотреть на огонь. Сам он ничего не ел.

Доев шашлык, Си Унь протянула руку за соком.

– Возьмите вина.

Путин собственноручно наполнил бокал, протянул китаянке. Девушка сделала глоток. Ого. Это было лучшее вино, что она пробовала в жизни.

В гостиную вошла Алина.

Путин раздраженно взмахнул рукой, и женщина скрылась. Как привидение.

– Я сыта, Владимир Владимирович, – сообщила Си Унь.

Ее губки жирно блестели.

Путин взял салфетку, протянул девушке.

– Расскажите мне про Омоложение.

В глазах Вождя отражался огонь камина.

– Это новейшая методика, вобравшая в себя секреты древних мастеров, – заученно выдала Си Унь. – Мы совмещаем несколько видов китайской медицины, направленной на омоложение организма, включая китайский массаж, китайские ванны, китайское иглоукалывание, китайскую травотерапию и китайский…

Она умолкла, глядя на Вождя.

– Китайский что? – спросил Путин.

– Китайский секс, Владимир Владимирович.

Пункт 20

2 мая 2018 года, Красная Поляна, Сочи

– Вы шутите?

Си Унь отрицательно покачала головой.

– Нет, Владимир Владимирович, я не шучу. Китайский секс – главнейшее условие омолаживания. Без него не получится.

Она развела руками и невольно улыбнулась: таким растерянным и жалким выглядел в эту секунду Вождь «величайшей» (а на деле – одичавшей) Империи. Русские: какие они все-таки птенчики.

– Но послушайте, Си Унь, – хрипловатым голосом сказал Путин. – У меня есть жена… Алина. Нельзя ли… без этого?

– Владимир Владимирович, никак невозможно, – отчеканила девушка.

Путин задумался, глядя на голову архара. Похрустел пальцами.

– Но что вы имеете ввиду под «китайским сексом»?

В голосе Вождя теплилась надежда.

«Как он верен своей Алине», – с некоторым уважением подумала Си Унь.

– Проникновение вашего члена в мое влагалище, разумеется.

Путин взял со столика яблоко. Откусил. Положил обратно.

«Старый импотент», – с неожиданной злобой подумала Си Унь. Ей еще не приходилось уламывать мужика заняться с ней еблей.

– А скажите, Сурков, он тоже… Ну…

– Да, Владимир Владимирович, Владислав Юрьевич выеб меня.

– Выеб, – повторил Путин. – Сурков вас выеб…

И тут он решился.

– Хорошо! Хорошо, Си Унь.

Девушка испытала громадное облегчение, никак, впрочем, на ее лице не отразившееся. Дорогой товарищ Си Цзиньпин, дорогой и нежно любимый Народ, пока все идет по Плану.

– Я рада, что вы пришли к такому решению, Владимир Владимирович, – вполне искренне сказала Си Унь.- А то, я уже подумала, что я уродина.

Она вытянула к огню длинные ноги, от одного вида которых у любого Члена Партии КНР задымились бы штаны, но Путин и бровью не повел.

– Сказать по правде, Си Унь, – Вождь улыбнулся, – я не большой любитель секса. Меня возбуждает другое.

– Что же?

Он долгим, оценивающим взглядом посмотрел на нее.

– Меня возбуждает власть.

«Ну, конечно, власть. Потому ты и желаешь омолодиться, чтобы и дальше править этой ущербной страной».

– Да, власть, – повторил Путин и кашлянул в кулак. – Черт, простыл. Что же касается секса, то, уверяю вас, выделывать то, что выделывает в постели Алина, не каждой женщине под силу. Она – олимпийская чемпионка по художественной гимнастике.

– Я не собираюсь соревноваться с вашей женой, Владимир Владимирович. Моя задача – омолодить вас.

– Прекрасная, возвышенная задача.

Путин усмехнулся.

– Однако, хотелось бы поговорить по функционалу наших… занятий.

– Что вы имеете ввиду, Владимир Владимирович?

– Ну, как все это будет происходить?

– Владимир Владимирович, разумеется, я составлю индивидуальный план и расписание…

– Си Унь, вы меня не поняли. Я хочу знать, как будет проходить наш с вами секс.

– Владимир Владимирович, – девушка улыбнулась, – я все еще не понимаю вас.

На самом деле, Си Унь все поняла.

– Можно ли использовать гондон?

– Разумеется, нет, – жестко сказала Си Унь.

– Вот как…

– Владимир Владимирович, у меня на руках все анализы, я абсолютно здорова. Меня, как вы помните, проверял Владислав Юрьевич.

– Да-да, я помню, – кивнул Путин.

– И я бесплодна. О чем также есть справка.

– Ясно.

Путин откинулся на спинку кресла. Си Унь видела: Вождь доволен.

С чего начинается Родина

С картинки в твоем букваре.

Путин вынул мобильник.

– Алло? Рашид Гумарович? Секунду.

Он прикрыл рукой нижнюю часть телефона.

– Си Унь, вы свободны. Алина или Сергей укажут ваши апартаменты.

Си Унь поклонилась, сложив руки на груди, и направилась к двери.

– Здравствуйте, Алина, – сказала китаянка, подходя к женщине с собакой.

Пес завилял хвостом, хозяйка же взглянула исподлобья.

– Здрасте.

Сразу от резиденции начинался горнолыжный спуск, по обе стороны которого – сосновый бор.

– Какой здесь воздух прекрасный. И солнце.

– Не крутись!

Си Унь вздрогнула.

– Чего ты крутишься? – Алина несильно ударила пса по холке, тот смешно зажмурился.

– Какой породы собачка?

– Кавказец, – хмуро буркнула Алина.

– Ишь, какой ласковый.

Си Унь собиралась сказать про апартаменты, но неприветливость Алины смутила ее.

«Поищу лучше Сергея», – решила китаянка.

Си Унь направилась было в сторону сараев, где возился у снегоката белобрысый парень, но Алина окликнула ее.

– Постой.

Си Унь замерла, обернувшись.

– Ты кто такая?

Алина подошла, сжимая ошейник в руке. Ее глаза лихорадочно блестели.

– Я… инструктор по йоге.

– Откуда ты здесь взялась?

– Владислав Юрьевич Сурков прислал меня, – отчеканила Си Унь. – Вчера я прилетела в Сочи из Владибурга.

– Сука, – сказал вдруг Алина. Бешенство перекосило ее лицо.

– Что?

– Ты, сука, я знаю. Хочешь чпокнуться с ним.

– Вы говорите глупости, Алина, – нахмурила брови Си Унь.

Алина недобро усмехнулась, и пес, которого она держала за ошейник, до того мирный, вдруг оскалил зубы.

– Я хочу тебя предупредить, сука. Если ты приблизишь свою сраную вагину к его хую, твое тело найдут вмерзшим в лед.

– Я вас поняла, Алина, – доброжелательно ответила Си Унь, но глаза ее блеснули холодным огнем.

Пункт 21

20 июня 2018 года, Красная Поляна

Два человека – мужчина и женщина – шли к сараю. Он положил ей руку на плечо, шептал что-то на ушко. Она негромко смеялась.

Си Унь выглянула из-за стены. Ее лицо было напряжено. К ногам китаянки прижался косматый пес.

– Тише, Кони, – шепнула Си Унь.

Алина и Сергей вошли в сарай.

«Пора».

Си Унь отделилась от стены дома и побежала к сараю. Снег скрипел.

Кони не побежал за ней, а растянувшись на снегу, замер. Все-таки сработала таблетка…

Достигнув цели, Си Унь прижалась спиной к прохладным бревнам, тяжело дыша. Теперь ей были слышны голоса.

– … сука уехала в Сочи.

– Алина, почему эта китаеза тебя так бесит?

– Почему? Ты что, не знаешь, какой «массаж» предоставляют азиатские шлюхи?

– Догадываюсь, – Сергей засмеялся. – Но тебе-то что с того, если старый пердун сунет своего краснокожего в пизду этой Си Унь? Сегодня он трахнет ее, завтра тебя.

– Много ты понимаешь в браке и женщинах.

Голос Алины стал теплым, как урчание самки рыси в период случки.

– Что ты там говорил про краснокожего?

Си Унь повернулась к стене, нашла круглое отверстие. Когда она проделывала его прошлой ночью, то чуть не оттяпала долотом палец…

Если бы Сергей и Алина были внимательнее, они увидели бы, как в отверстии в дощатой стене появился узкий блестящий глаз.

Но они были заняты другим.

Алина, присев на корточки, расстегнула ширинку и достала того самого краснокожего.

На губах Си Унь появилась усмешка. Китаянка сунула руку за пазуху и достала Canon PowerShot SX20 c 20 – мегапиксельной матрицей. Теперь вместо глаза в отверстии появился глазок объектива. Си Унь наблюдала по экрану, как Алина взяла краснокожего в рот. Руки Сергея легли на затылок, голова Алины задвигалась туда-сюда. Щелк! Кадр: рот Алины едва касается головки члена. Щелк! Член полностью исчез во рту, подбородок женщины касается яиц.

Сергей застонал. Алина поднялась на ноги. Они стали целоваться. Щелк!

Куртка Алины упала на пол сарая, следом кофта. Под кофтой – тело. Пальцы мужчины охватывают холмики грудей. Щелк!

Джинсы спущены. На Алине нет трусиков. Щелк!

Палец окунается в вагину, нащупывает клитор. Щелк!

Рука женщины дрочит хуй. Щелк!

Алина ложиться на пол, раздвигает ноги. Ее пизда открывается, как книжка. Щелк!

Сергей опускается на колени, впивается губами в клитор. Щелк!

Алина кончает с долгим стоном. Щелк!

Сергей медленно вставляет хуй в истекающее соками лоно. Щелк!

Хуй входит в пизду. Щелк!

Хуй выходит из пизды. Щелк!

Алина выгибается, как кошка. Щелк!

Руки Сергея сжимают груди. Щелк!

Алина кричит. Щелк!

Сергей вынимает хуй и дрочит, нависая на телом женщины. Щелк!

Сперма брызжет на аккуратный животик, на пизду Алины, застревает в курчавых зарослях лобка. Щелк!

Си Унь спрятала фотоаппарат за пазуху и побежала к лесу.

Разбросав лапник и снег, откопала электросани. Завела и, лихо развернувшись, направилась к городу. По дороге есть отличный бар, где можно выпить немного пива и съесть пару-тройку русских (уже полюбившихся) беляшей. Она заслужила небольшой отдых.

Пункт 22

Си Унь показала Вождю коробочку с иглами. Путин натянуто улыбнулся:

– Надеюсь, это не больно.

– Не больнее пощипываний младенца, Владимир Владимирович. И после игл Вонг Пей на теле не остается никаких следов.

– Ну, это я, пожалуй, вынесу.

«Это вынесешь», – подумала Си Унь, глядя, как Вождь снимает рубашку. Торс Путина был дряблым, морщинистым. Седые волоски топорщились на вислой, как у многажды рожавшей бабы, груди, выстроились в почетный караул вокруг коричневых неровных сосков, выглядывали подмышками.

Вождю и вправду было необходимо омоложение.

– Прилягте, Владимир Владимирович.

Путин улегся на массажную кровать.

Си Унь вынула из коробочки иглу и вонзила ее под правую лопатку Вождя. Путин хмыкнул.

– Не больно, Владимир Владимирович? – для порядка осведомилась девушка (ответ- она знала).

– Нисколько.

Вторая игла вонзилась под левую лопатку, третья – в район поясницы, четвертая -рядом с позвоночником. Скоро веснушчатая спина Вождя напоминала ежика.

– Переворачивайтесь на спину.

– Вы уверены?

– Так надо, Владимир Владимирович.

Путин перевалился на спину. Утыканная иголками спина на два-три сантиметра зависла над поверхностью массажной кровати.

По лицу Вождя разлилось блаженство.

– Чувствуете? – склонилась над ним Си Унь.

– Потрясающе. До чего приятно… Как… Как. Не могу подобрать слова.

– Как если бы крошечные человечки целовали каждую клеточку вашего тела.

Путин удивленно посмотрел на девушку.

– Абсолютно верно! Просто тютелька в тютельку.

Он зажмурился, как кот, наевшийся сметаны.

– Переворачивайтесь, Владимир Владимирович.

– Си Унь, – взмолился Вождь. – Еще минуту.

– Нельзя, иначе иглы начнут внедряться в зоны расслабленности.

Путин вздохнул, перевернулся на живот.

Китаянка вытащила иглы одну за другой.

Вождь сел на кровати.

– Через три дня морщинки на вашей спине разгладятся, она станет не такой… не такой…

– Дряблой?

– Кожа станет моложе на двадцать лет, – твердо сказала Си Унь, глядя в выцветшие глаза Путина. – А межкостные хрящи станут гораздо эластичней.

– Надеюсь на это.

Он встал, надел рубашку.

– Ну что же, до следующих процедур, Си Унь. Пойду, работа ждет.

– Владимир Владимирович, – выпалила девушка.

– Да.

– У меня есть еще кое-что для вас.

Он удивленно уставился на нее.

– Вот как? И что же?

Через USB шнур Си Унь подсоединила фотокамеру к плазменному экрану.

– Хотите порадовать меня сочинскими пейзажами? – спросил Путин, в голосе которого сквозила тревога.

– Не совсем, Владимир Владимирович.

Когда на экране появилась первая фотография: целующиеся Алина и Сергей, Путин издал звук, напомнивший Си Унь ворчание панды из Пекинского зоопарка.

Затем последовали:

Алина на полу. Ноги раздвинуты. Пизда раскрыта, как книжка.

Сергей на коленях, впиваясь губами в клитор.

Алина стонет.

Си Унь взглянула на Путина: тот метался в себе, как тигр в клетке. В расширившихся глазах сверкал смертный приговор для любовников с фото.

Сергей вставляет хуй в истекающее соками лоно.

Хуй входит в пизду.

Хуй выходит из пизды.

Алина выгибается, как кошка.

Руки Сергея сжимают груди.

Алина кричит.

– Сука ебаная!

Си Унь не успела и охнуть, как в руках Путина появилась китайская ваза. Через секунду эта ваза врезалась в плазменную панель, разлетевшись на черепки. Экран потух, на нем появилась радужная трещина.

– Выблядная проститутка! Хуебенапиздоебанотраховыблядочная уебанка!

Путин метался по помещению. Си Унь спокойно наблюдала за ним. Она улыбалась, но ни на губах, ни в глазах не было ни смешинки.

– Ваша жена не верна, вам, великий вождь, – спокойно констатировала Си Унь.

Путин остановился.

– Ты меня за идиота держишь, китаеза? Или за слепого?

Си Унь поднялась с кровати и приблизилась к Вождю. Ее глаза блестели, как звезды над Кремлем в ясный день.

– Она не достойна вас, великий вождь.

Спелые губы китаянки полетели навстречу тонким губам Владимира Владимировича.

– Что ты де…

Поцелуй был слаще зрелой китайской вишни.

– Си Унь.

Путин обхватил жаркое азиатское тело, чувствуя, как струится по старым жилам омоложенная иглоукалываем кровь.

На мгновение в голове его мелькнула мысль:

«А нельзя ли колоть иглы в хуй?».

Вождь опустился на колени перед Си Унь, задрал юбку, трясущимися руками стянул белые стринги, впился губами в пизду. Китаянка опустила руки на плешивую голову, покрытую бледно-коричневыми и синеватыми пятнами. Скорчила губы в гримасе отвращения, но, когда Путин отвлекся от пизды и поднял голову, Си Унь улыбнулась и сказала:

– Трахни меня, повелитель.

Пункт 23

Си Унь сделала два неуклюжих шажка назад (мешали спущенные до колен стринги), опустилась спиной на кровать. Путин, подрагивая от похоти, стянул с девушки трусики, отшвырнул в сторону. Резким движением снял туфлю-лодочку (красную, как зрелая китайская вишня). Напедикюренные пальчики Си Унь через мгновение оказались во рту Вождя. Он посасывал их, причмокивая, а руки его между тем мяли упругие сиськи китаянки.

Си Унь вдруг представила, что с нею не Путин, а Отец Нации Сунь Ятсен. Она застонала. Путин принял этот стон на счет своих заслуг и поспешил засунуть в рот стонущей девушки пятерню. Свободной рукой он расстегнул ширинку и вытащил хуй, синевато-багровый, со смотрящей куда-то вниз залупой.

– Давай же, сука, – пробормотал он.

Си Унь села на коленки и принялась сосать. Вождь вцепился в темные непослушные волосы, двигая голову китаянки туда -сюда, так, что залупа доставала до горла.

– Довольно.

Путин оттолкнул девушку, та завалилась на спину. Раздвинула ноги, приглашая Вождя посетить самое приятное место из созданных Тай-и. Он не замедлил воспользоваться приглашением.

Теперь Си Унь не сдерживала воображение, представив себя и Отца Нации Сунь Ятсена в саду цветущей вишни. Она стоит раком, а Отец Нации только что подписал указ о запрещении монархии в Китае, и на большом пальце правой руки – чернильное пятно. Он дрочит, глядя, как виляет жопой Си Унь. На хую Сунь Ятсена появляется синеватая чернильная полоска.

Хуй Отца Нации двигается в ее пизде. Все быстрее и быстрее.

Си Унь издала протяжный стон и включила китаизатор.

Путин лежал на полу лицом к потолку. Его руки-ноги мелко дрожали. На губах – желтоватая пена. Он издавал звук, похожий на плач новорожденного панды.

Си Унь встала с постели, на цыпочках прошлась по паркету, отыскала стринги. Так. Где туфелька?

Туфельку Путин зашвырнул под кровать. Урод паршивый.

Си Унь встала на карачки, достала туфельку.

Путин перестал плакать, как панда и начал реветь, как осел.

Си Унь подошла к зеркалу. Оправила юбку, поправила прическу. Застегнула пуговку на блузке.

Путин умолк.

Си Унь обернулась.

Бывший вождь величайшей империи сидел на полу, недоуменно озираясь.

– Где я?

– Ты в Сочи, болван, – отозвалась Си Унь, роясь в сумочке в поисках помады.

– Кто я?

Си Унь поставила сумочку на кресло и подошла к Путину. Взяла за шиворот.

– Ну-ка, поднимись.

Вождь послушался, как детсадовец.

Девушка подвела его к зеркалу.

В зеркале отразился желтолицый, узкоглазый, лысый мужчина.

– Ты Пу Тин, китаец. Верный слуга Великого Вождя Си Цзиньпина.

Пункт 24

– Выметайтесь отсюда!

Космонавты Падалка и Джонс растерянно глядели на направленное на них оружие.

Оружие было в руках у парня и девушки, неизвестно как попавших на борт готового к взлету «Прогресса».

– Кто вы и как вы…

– Закрой пасть и выметайся, – заорала девушка.

Падалка когда-то смотрел художественную гимнастику и узнал Алину Кабаеву.

– Пристрели их, Серег.

Парень сделал вид, что готов спустить курок и Падалка с Джонсом поспешили покинуть свои места.

– Пусть эти снимут… Как их… Скафандры.

– Умничка, Алина, – Сергей поцеловал девушку в макушку. – Разоблачайтесь уроды и поскорее, до запуска ракеты 23 минуты, а я не хочу.чтобы вы летели с нами.

Космонавты кое-как покинули неуклюжие костюмы.

– Бегом, бегом, бегом!

Сергей задраил люк. Поцеловал Алину.

– Все получилось, Сережа, – шепнула Кабаева. – Там нас ни Пу Тин ни его китайская шлюшка не достанет.

Провожающие и официальные лица выстроились на взлетной площадке. Военные отдали честь, штатские перекрестились. Ракета взмыла в воздух.

Когда она превратилась в желтую точку, кто-то разглядел двух полуголых мужчин, бредущих по казахской степи.

– Кто это?

– Дай-ка бинокль, – попросил начальник запуска – Еб твою мать!

– Что такое, Евгений Романович?

– Это Падалка и Джонс!

За иллюминатором МКС виднелся голубой шар.

– Красотища какая, – сказала Алина, выдавливая на язык содержимое тюбика. – И вкуснотища.

– Я уже проверил запасы, – сообщил Сергей. – Хавчика хватит на десятилетия. Будем жить – не тужить.

– Граждане, проникшие на МКС незаконно, – раздалось из динамика. – Просим вас одуматься и, следуя нашим инструкциям, вернуться на Землю.

– Идите вы в жопу со своими инструкциями и со своей Землей! – заорал Сергей.

Динамик повторил все ту же фразу.

– Заткни ему пасть, Сережа.

Парень треснул по динамику кулаком и, отлетев к стенке, больно ударился о торчащий прибор.

– Ну его к хуям, пусть болтает, – тря затылок, сказал Сергей.

– Пусть.

Алина подплыла к возлюбленному, они принялись целоваться.

Сергей потянул молнию на комбинезоне девушки, одним махом обнажив сиськи, живот и пизду. Алина, смеясь, потянула за молнию на комбинезоне парня, выпустив на свободу хуй.

Сергей притянул к себе девушку и засадил. Толчок.

– ААААА!

Неведомая сила разлучила любовников и понесла к стенкам станции. Два удара.

– Мы тут убьемся, в этой невесомости, – охнула Алина.

Оттолкнулась от стенки и поплыла к Сергею. Они вновь соединились. Хуй проник в пизду.

– Прижми меня к стенке и еби, – прошептала Алина.

– Я попробую.

Им предстояло многому научиться в новых условиях.

А на Земле наместник Пу Тин, вместе со своей великолепной женой – Си Унь, готовился к торжественной встрече Великого Императора всея Руси – Си Цзиньпина.

Конец.

Яндекс-кошелек Фонда Борьбы с Православным Мракобесием и Ханжеством: 41001951025273

Content

Виктор Телегин
НаСССРи

Пункт 9

Пункт 10

Пункт 14

Пункт 22