Гарри ГОРДОН

ПОЗДНО. ТЕМНО. ДАЛЕКО

Роман

От автора

Эту книгу нельзя считать автобиографией, тем более, мемуарами, хоть и написана она на основе жизненного и духовного опыта автора.

Другого материала у него нет.

Ради художественной правды пришлось исказить образы и факты, бороться если не со временем, то с хронологией, так что в некотором смысле роман можно назвать историческим.

Первое прозаическое произведение стихотворца, данное повествование — по существу — последняя книга. В процессе работы автор с удивлением и удовольствием обнаружил, что концы с концами не сводятся, а смысл жизни стал еще туманнее, чем прежде. Оказалось, что это книга о любви. Ко всем персонажам сущим и вымышленным, узнаваемым и неузнаваемым.

Написав Последнюю книгу, можно с легкой душой предаваться теперь литературному творчеству.

Автор отдельно благодарит читателя Виктора Геннадиевича Охотина, радениями которого эта книга увидела свет.

Гарри Гордон

Июль 2000 года

ПРОЛОГ

«Кибитка ехала по узкой дороге»

А. С. Пушкин

Горная речка называлась Ходжа-Бакырган, в переводе с таджикского — Бешеный Паломник. Мой ослик переходил ее с трудом, задумчиво, сомневаясь. Я вел его, слабо защищенный его тонкими ножками, камни лупили меня по голеням. Холодея, я ждал своего дня рождения.

Неделю назад, хлебнув спирта из НЗ, выклянченного Володей, специалистом по костям, у начальницы экспедиции, я торжественно обещал двенадцатого июля, в день рождения, искупаться в Ходжа-Бакыргане. Начальница косо посмотрела на меня и, отвернувшись, заскучала. Володя, даром что кандидат наук, стал подпрыгивать в своих тренировочных штанах с оттянутыми коленями, гоготать и делать неприличные жесты. Этнограф Вера мрачно покрутила пальцем у виска. Зато девочки, повариха и лаборантка, что девочки, — они смотрели на меня как надо.

Речка прыгала по уклону градусов в пятнадцать, и валунов в ней было больше, чем воды. Вода, разумеется, была ледяная. Оставалось недели две, и я теперь не ходил со всеми через мост на раскоп и с раскопа, а переходил вброд с помощью ослика. Кто кому помогал, неизвестно.

Ослика я назвал Изя, даже нет — Иззя, с чувством. Он был мой, не экспедиционный, мне его то ли подарил, то ли дал на время мальчишка, нанятый рабочим. Привел, похлопал по холке, сказал: «Хутук», старый значит, и ткнул в меня пальцем. То ли «дарю», то ли «хутук» — это я.

Ослик мне очень понравился и, чтобы все было по-настоящему, я понемногу его нагружал: сумка с овощами, тючок с рабочей одеждой… Изя не был упрямым, как полагается ослам, напротив, был податливый и застенчивый, городской какой-то. В свободное время пасся он на большом хозяйском подворье, цепляя ушами развешанные для просушки табачные листья. Там и ночевал.

Темными таджикскими ночами я выводил команду на прогулку. Начальница слегка обижалась: был я, как сейчас говорят, теневым лидером. Но утром все вставали вовремя, и Ирина Анатольевна терпела.

Десятиклассники-рабочие называли ее «Ирина Анатольевич», пылили на отвале и, когда она морщилась и сердилась, пылили сильнее, радостно и возбужденно, кричали: «Пил! Пил!»

Мы карабкались на гору, с которой видны были огни Ленинабада, в тридцати километрах от нас. Иногда Каюм-Джон, колхозный шофер, мой личный приятель, привозил из райцентра Аучи-Калачи несколько бутылок отвратительного сладкого вина, и мы пили его из горлышка, шатаясь по бесконечному кремнистому пути.

Ровно в полночь осел пел. В ярком полнолунии, в тени карагача, он, лежащий, был незаметен.

Начиналось с покашливания, робкого, деликатного, как бы намекающего о его присутствии. Потом он тяжело вздыхал. Вздохи становились все глубже, все горестнее. Затем осел с трудом поднимался на ноги, опускал голову и задыхался, как неисправный насос. Постепенно работа насоса налаживалась, ноги осла напрягались, он задирал длинную фаллическую шею, ноздри его раздувались, и черный, громадный, обсидиановый, ассиро-вавилонский, шумерский зверь оглушал расцвеченную цикадами тишину. Это продолжалась долго, бесконечно, минут пять, и жизнь в это время меняла свои очертания.

И был его полночный крик

Тревожен, жалобен, восторжен —

Он пел, как о любви старик…

— Стоп! — сказал Мастер. — Вот я — старик. Неужели я осел, когда пою о любви?

— Если тревожно, жалобно, восторженно, — то да.

Мастер покрутил кайзеровскими усами:

— Продолжайте.

— А что касается купания в речке, то я выполнил свое обещание. Просто набрал побольше воздуха, лег и прошелестел по валунам метров триста. Голые фиолетовые ребятишки прыгали на берегу, как лягушки и кричали: «Хашпока! Хашпока!». Кажется, это черепаха.

За подвиг свой я удостоился сомнительного комплимента просвещенного таджика, архитектора.

— Карл, — сказал он, — орел с подрезанными крыльями.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Речь не о том,

Но все же, все же, все же…

А. Твардовский

1

Эдик проснулся рано, часов в десять. Было душно, хотя балконная дверь открыта, и форточка в кухне, кажется, тоже.

Во рту пересохло, это было привычно, но противно, и называлось «рот болит». В этом состоянии говорить было бы трудно, а главное — не о чем. Слава Богу, разговаривать не с кем. Валя ушла на работу давно, к восьми, а Ленка, — Ленка будет спать до посинения. Проснется она часа в четыре, а то и в пять, будет хлопать дверьми, шаркать тапочками, цепляться халатиком за какие-то появляющиеся на глазах гвозди, громко наполнять чайник водой. Сколько можно говорить, что незачем так сильно открывать кран, что клювик его аж подпрыгивает, и брызги летят вверх вертикально.

— Так быстрее, — огрызалась Лена.

Можно подумать, что она когда-нибудь куда-нибудь спешила.

Лена ложилась спать под утро. Ночами она сидела на диванчике, курила папиросы «Сальве», или «Приму», или «Пегас», — что было под рукой, или доставала из высокой банки окурки, если сигарет под рукой не было. Она, стесняясь, сочиняла стихи, переписывала, перечеркивала, сочиняла другие; когда уставала или было пусто на душе, печалилась, что она — «пришелец», и поэтому одинока, и нет на земле, в Одессе, другого пришельца, мужского пола, который понимал бы ее всегда, без разговоров и понтов, не то что какой-нибудь дегенерат из литобъединения. Когда-то давно, года два назад, пыталась Лена работать, писала какие-то корреспонденции для радио, еще работала в цехе, набитом бабами, на ювелирной фабрике, но ничего из этого, разумеется, не вышло. Ну и ладно, ей двадцать лет и жизнь, как говорят на фабрике, еще впереди.

Мать не беспокоилась, говорила, что в состоянии прокормить родное дитя и, если надо, мужа. Муж в ответ неизменно спрашивал: «А надо ли?» — и был посылаем к черту.

Эдик прошел в кухню. Из-под диванчика бешено, зубами вперед, выскочил Шарик и тяпнул за тапок.

— Гамно, — подумал Эдик, но рта не открыл.

За окном, на уровне четвертого этажа и выше, висели черешни, белые и розовые. Деревья были огромные, как тополя, ими был усажен весь микрорайон вперемежку с акациями и платанами. Эдик запрещал Лене есть эти черешни: «Канцероген!», — говорил он. Лена и не собиралась — не лезть же на дерево.

Эдик сел на узкий диванчик. Дед называл такие сооружения «кейвеле» — могилка значит. «Как же не могилка, — думал Эдик, — двадцать лет я просидел здесь, и Ленка выросла, и Валя потолстела, а я все сижу».

Недавно, года три назад, стала болеть нога под коленкой и позвоночник. Надо сходить к врачу. А что врач скажет? — Усиленное питание и витамины. Да ну их. А ходить, правда, трудно, до магазина и то два раза остановишься, и это в сорок-то восемь лет.

Ленка талантливая. Если б она была графоман, она бы писала много. А так — два раза в день по столовой ложке. У нее нет усидчивости. И у Карлика нет усидчивости. Но он в Москве, ему легче. Изька тоже — великий поэт! Зараза.

Эдик закурил. Ему сорок восемь, а он все — «Эдик» — и в котельной, откуда недавно уволился, и дома. И Ленкины друзья его называют «дядя Эдик». А что? — сам виноват. Ну, ничего. Враг будет разбит, победа будет за нами.

Роман продвигался быстро. Во-первых, об оккупированной Одессе еще никто не писал, а во-вторых, Эдик, и только он, знает такое…

Ой, надо ехать к Вовке, просить пишущую машинку. Вовка машинку даст, но долго и весело будет говорить, что пить вредно, и к врачу надо сходить, и курить надо меньше, — «Вот я…», — скажет он… Придурок. Все пишут, дегенераты. Ему-то зачем? Детей нет, и пенсия полковничья. Лежал бы на пляже целыми днями. Так нет — час полежит, свернет аккуратно подстилку, покажет пальцем в высокое солнце: «Режим!»

Если б Эдик мог, он целыми днями торчал бы на море. Так не доберешься. Карлик говорит: «Собирай бутылки, это такие бабки, и у моря». Что он понимает? — там же мафия. Бутылкой по голове и под скалу. Ходит там один, доцент университета бывший, так у него все схвачено.

Когда-то у Эдика была лодка на Бугазе, баркас или фелюга. Нет, все-таки фелюга. Стационарный мотор от зисовского автобуса, двенадцать узлов только так… Шесть человек на одном борту, а она едва накренится. Напарник, правда… Все норовят быть шкиперами. И приводил, приводил своих кугутов с самогоном. А море пьяных не любит.

Куда что девалось. Рыба ушла, скумбрии лет пятнадцать нет уже у берегов, пропал луфарь, камбалу и бычка сожрала экология. Мидии, даже мидии кушать нельзя, это же гроб, сплошной стронций. Одна ставридка плавает для дачников, мелкая, как тюлька. Продал Эдик свою половину лодки, деньги растаяли, Ленке только курточку купили.

Эдик глянул в угол: странное дело, рот болит, а посуды — кот наплакал.

Вовка. Вовка машинку даст, а попроси у него мелочь, с понтом на трамвай — даст талончики: «Удобно, правда?» Умник. Валя оставила на сигареты. Правильно, так сигареты ж нужны. Надо посмотреть в тех штанах, но на них спит кошка, жалко стряхивать.

Раздался звонок, залаял Шарик. На пороге стоял Парусенко.

— А, папуас! — поздоровался Эдик, — проходи.

Парусенко тяжело прошел в кухню, сел на «кейвеле». Он был в сером костюме, нейлоновая рубашка и темный галстук надежно крепили шею.

— Не жарко? — спросил Эдик. — Где взял гудок? — он потрогал галстук.

— Отстань, — отмахнулся Парусенко.

— Ню? — вопрошал Эдик.

Парусенко закатил глаза, сделал трагический жест:

— Что «ню»?!

Это было что-то вроде пароля, игра такая, изображающая диалог старых евреев.

Парусенко извинился, что ничего не принес, его две недели не было в Одессе и он не знал, дома ли Эдик, телефон давно пора иметь…

— А где же я должен быть, если не на кейвеле, — усмехнулся Эдик, — так ты идешь? Посуду на обмен захвати.

— Прекрати, — сказал Парусенко и вышел.

Вот, тоже, Паруселло. Геодезист занюханый, а ходит всегда при пакете. Врет напропалую, но — одессит, ничего не скажешь, хоть и пацан еще. Сколько ему? Тридцать два, тридцать три?.. Кажется, младше Карлика на год. Торчит в баре «Красном», со всеми знаком, брешет девочкам, что писатель. Но, слава Богу, не пишет. Интересно, что он возьмет. На Первой станции вчера был «три семерки», но он туда не пойдет, далеко, а здесь, на Массиве…

— Папа, — окликнула Лена из комнаты, — кто там приходил?

— Какая тебе разница! Ну, Парусенко, пошел за сигаретами, сейчас вернется.

— Тогда закрой двери в комнату, — угасающим голосом попросила Лена.

Парусенко медленно шел на Первую станцию Люстдорфской дороги.

«Эдик, Эдик, — размышлял он. — Сколько лет пьет и не спивается. Вот порода. А талантливый, собака, те главы, что он читал, просто блеск. Непрофессионально, конечно, но здорово. Надо бы где-то пристроить, но это дохлый номер. В Москве разве, но Карл пристроит, как же. Он и себя никак не протолкнет. Надо будет подумать… Пусть хотя бы допишет…»

Лена не могла заснуть, да и что толку, — опять позвонит этот чертов Парусенко, залает Шарик. Потом они начнут говорить, все громче и громче, потом капризный Парусенко постучится, начнет требовать закуски и ехидничать насчет творческих планов. Интересно, что он принесет. Хорошо бы сухого, хотя, если портвейн, можно и поспать, но поспать, гады, не дадут, поэтому, хорошо бы сухого, но не «Алиготе» и, не дай Бог, не «Ркацители», кислое очень, хорошо бы «Перлину степу», но оно дороже, или хотя бы «Каберне».

— Алиготе! — сказал дядя Изя.

Он стоял среди арбузов на сумеречной пристани. Баркас мачтой ковырял в просвете между туч. Тусклые блики лежали на арбузах, человек в капюшоне вытащил из моря дохлую рыбу и приблизил к Лениному лицу. Рядом какие-то монахи рубили мясо, холодный осколок упал ей на руку и зарычал…

Шарик тыкался в руку и норовил стащить простыню. В кухне спорили. Журчал баритон Парусенко, медленно, убеждающе. Затем Эдик громко произнес:

— Лев Николаевич — поц!

Лена вздохнула и подобрала с пола халатик.

Парусенко принес две бутылки — крепленое «Буджакское» и «Каберне». Пили из чашек — вчерашние стаканы и рюмки лежали в раковине, под тарелками, мисками, банками. Эдик сидел на своем месте на кейвеле в углу, сплетя ноги косицей, и посыпал пеплом колени.

«Надо Ленке сказать, — подумал он, — чтоб прибрала со стола и разогрела голубцы».

— Кто будет вчерашнюю картошку? — спросила Лена.

— Гретую! — возмутился Эдик, — ты с ума сошла!

Лена нашла чашку и налила себе «Каберне».

— А «Буджакское»? — спросил Парусенко.

— Нет, я сухого.

— Тогда ты лишаешься, — назидательно произнес Парусенко, — ты сухое выпьешь, а нам замутить будет нечем.

— Правильно, — громко сказал Эдик и прищурился, как будто вдаль глядел. Это называлось «мелкий глаз» и обозначало пристальное внимание к происходящему, подозрительность даже. Лена не возражала.

Парусенко рассказывал, что провел две недели на круизном судне «Тарас Шевченко», куда был приглашен на симпозиум геодезистов всех времен и народов. Теплоход шел по крымско-кавказской линии, было, конечно, скучно, но две датчанки… — Эдик сделал «мелкий глаз». — Да и не в датчанках дело, может, они и вовсе норвежки, так или иначе, — отдохнул и от проклятой конторы, и от этого гнусного бара, где сидят Карликовы друзья и выясняют между собой отношения.

Он сидел безвылазно в каюте, а волны плескались за иллюминатором… На этот раз Лена с Эдиком переглянулись, но «мелкий глаз» почему-то не сделали. Вечера он проводил в баре, где у него и вытащили двести рублей вместе с бумажником. Бумажник с документами, правда, подкинули, положили ночью под дверь каюты. Зато в Новороссийске, о, в Новороссийске, чуть было не забыл…

Судно стояло два дня в Цемесской бухте, было жарко и припоцанные иностранцы варились в маленьком бассейне. Парусенко же прыгал в море, прямо с борта, с разрешения капитана, разумеется, — учились в одной школе, капитан, правда, старше года на два, нет, кажется, на три, — прыгал в море и нырял под аплодисменты команды и пассажиров. Под водой он увидел несметные стада непуганых лобанов. И тогда он придумал. Выпросив у главного механика кусочек лески, сантиметров тридцать, ну сорок, и бычковый крючок, насадив на крючок шарик белого хлеба, он нырял и, затаив дыхание, ждал. На каждый нырок выходило по лобану. Сняв лобана с крючка, Парусенко размахивался изо всех сил и выбрасывал рыбу на палубу. «Сорок таких нырков, — и сорок лобанов были поджарены на камбузе к ужину. Лобаны, правда, небольшие, — Парусенко потупился, — килограмм, полтора, не больше, что делать…»

— Брехня, — сказал протрезвевший Эдик.

— Что брехня? — вежливо спросил Парусенко.

— А все. От галанских блядей до лобанов. Я уже не говорю про симпозиум.

— А что ты имеешь против симпозиума? — побледнел Парусенко.

— Та хрен с ним, с симпозиумом, — горячился Эдик, — ты кому тюлю гонишь? Во-первых, — Эдик стал загибать пальцы, — никто тебе не разрешит прыгать с корабля. Это подсудное дело. Во-вторых…

— Папа, перестань, — смеялась Лена, — Паруселло, рассказывай.

— Не буду я ему ничего рассказывать, — Парусенко встал и попытался пройтись по кухне, но было тесно, и он снова сел.

— И не рассказывай, — кричал Эдик, — сорок лобанов. Да ты и плавать-то не умеешь!

— Я не умею плавать? Дал бы я тебе по морде, если б ты не был такой больной и старый!

— Я больной и старый? Да я тебя так изметелю, что ты своих не узнаешь, хоть ты молодой и боксом занимался, что тоже врешь!

— Эдмунд, вы подлец! — выпрямился Парусенко. — Я тебя вызываю!

— Стукаться? — обрадовался Эдик. — Когда?

— Да хоть сейчас.

«Это серьезно, — подумала Лена, — надо замять». Она быстро разлила. Не чокаясь, выпили, словно поминая друг друга.

— Пошли, — сказал Эдик.

— Идиоты паршивые, — кричала Лена, — алкаши вонючие…

Эдик обернулся:

— Лена, — сказал он строго, — убери со стола.

Июньское солнце стояло колом, пронизывало темя и уходило в землю, не давая сойти с места. Беспорядочные дворы юго-западного массива за двадцать лет своего существования обросли, помимо деревьев, рощицами сирени, черемухи, лавровишни. В каждой такой рощице играли в домино старики во фланелевых ночных рубашках, пили из сифонов сельтерскую воду. Женщины с полными сумками останавливались «в тенечке», ставили сумки на землю, обтирались платочком, говорили «Ой, мамочки»…

— Поедем в Люстдорф, — сказал Эдик, — там на Тринадцатой станции я знаю одно место. Деньги на трамвай есть?

Парусенко кивнул.

До войны Люстдорфом называлась немецкая колония, расположенная в степи, у моря, километрах в восемнадцати к югу от Одессы. Когда-то туда ходила конка, и было пятнадцать коночных станций. Позднее они стали остановками трамвая. Немцев, огородников и виноградарей, изгнали во время войны, организовали колхоз и назвали его именем Карла Либкнехта. Добротные, великолепной кладки дома из ракушечника до отказа набили колхозниками. Теперь это место называлось Черноморкой, но для старых одесситов Люстдорф оставался Люстдорфом.

Толпа в набитом трамвае разлучила их, и вышли они на тринадцатой станции с разных площадок.

— Как будем, — спросил Парусенко, — до первой юшки или до пощады?

— До юшки хватит, — снисходительно ответил Эдик.

Парусенко остыл, ему было даже любопытно, но, зная серьезный нрав Эдика, он побаивался. Не бить же его в конце концов, ну а что делать, если он… Кроме того, старый-то он старый, больной-то он больной, но детство и юность его окрашены такими подвигами, что нам и не снилось.

Эдик же думал только об одном: его назвали подлецом, честь его задета, Парусенко надо побить, но не сильно, для науки.

Место, которое знал Эдик, нашли не сразу. Блуждали вдоль каких-то зеленых заборов, забрели на автобазу, было жарко, начиналось похмелье, заболевал рот. Вернулись к трамвайной линии. В затормозившем трамвае женщина у окна, блондинка лет тридцати, долго и хорошо смотрела на Эдика. Эдик мужественно поджал губы. В этот момент Парусенко ударил. Удар был несильный, к тому же реакция сработала, — кулак по касательной задел скулу. Эдик, собравшийся было провести двойной удар, левой крюком под дых и правой в наклонившуюся челюсть, ограничился ударом левой в нос. Потекла слабая юшка. Парусенко потрагивал ее пальцем, удивленно улыбаясь.

— Платок есть? На, возьми мой, — Эдик протянул что-то серенькое, похожее на мышку.

— Нет уж, не надо, — засмеялся Парусенко, уворачиваясь, как матадор.

Обернувшись, Парусенко увидел рядом, в двух шагах, место, которое знал Эдик. Возле трамвайной остановки, над глубоким подвалом зеленым по желтому было написано: «Вино».

— Открыто? — несмело спросил Эдик, спустившись на несколько ступенек.

А где ты видишь «закрыто»? — сердито откликнулся из глубины нежный голос.

2

Костя Плющ медленно брел вверх по Нарышкинскому спуску. Собственно, брести у него не получалось. Маленький свой корпус он держал прямо, а маленькие ноги передвигались сами по себе, на этот раз медленно.

Было жарко, пропотевшая фетровая шляпа, отцовская, наползала на лоб. Снять ее было нельзя — Костя держал марку. Страсть к старым и настоящим предметам, будь то шляпа, или кожаный портфель, оттягивающий сейчас руку, или подсвечник, или даже книга, — Плющ книг не читал, ссылаясь на маленькие буковки и шесть классов советской школы, — одолевала его давно, сколько себя помнил. А помнил он себя с двухлетнего возраста, целых двадцать девять лет. Ничего себе.

Трамвая не дождешься, да они все переполненные. Идти «в город» с Пересыпи приходилось, если не торопишься, пешком. Одесситы, где бы они ни жили, хоть на Дерибасовской, выходя из дома, шли «в город».

Костя Плющ торопился часто. В городе он назначал несколько деловых свиданий где-нибудь на углу, «у двух Карлов» например, — так назывался винный подвальчик на перекрестке улиц Карла Маркса и Карла Либкнехта. Или у Главпочтамта — Плющ был убежден, что настоящий мужчина обязан раз в месяц приходить на Главпочтамт и в окошке «до востребования» осведомляться, нет ли для него корреспонденции. Настоящий мужчина обязан также, если он повернул голову в сторону проходящей женщины более чем на сорок пять градусов, следовать за ней.

Деловые свидания, как правило, делами не кончались, так, иногда удавалось договориться об обмене песочных часов на золингеновскую стамеску. Плющ обиделся бы, если бы его назвали коллекционером, ему нравилось трогать хорошие вещи и пользоваться ими. У него были кисти начала века, старинный этюдник и палитра талантливого, но забытого художника, и поэтому картинки писались с особым, дополнительным наслаждением.

Иногда перепадала небольшая роспись или мозаика, иногда друзья, получавшие заказы в Худфонде, брали его в долю. В Художественный фонд его не принимали, обещали не принимать никогда. И дело не в недостатке образования, на это можно было закрыть глаза, — Плющ был одарен и профессионален, — а в безобразной выходке, совершенной им и Славой Филиным пять лет назад.

Молодой и маленький Плющик с великовозрастным Филиным устроили в Пале-рояле, дворике возле Оперного театра, ни много ни мало, а выставку своих произведений. Просто прибили веревочки к известняковой стене и развесили картины. Картины были хорошие, в основном одесские пейзажи, в духе и стиле южнорусской школы. Намерения были бескорыстные, живопись тогда никто не покупал, кроме немногочисленных коллекционеров, но коллекционеры знали авторов в лицо. Было это еще до знаменитой «бульдозерной» выставки. Продержалась экспозиция долго, часа полтора, после чего пришли дружинники, не милиционеры даже, что оскорбило Плющика и Филина.

Работы посрывали, но позволили взять с собой, груженых художников отвели в отделение, где весело и вежливо, не тронув пальцем, составили протокол. На этом и закончилось, если не считать крест, поставленный на них Художественным фондом и Союзом художников. Слава Филин после этого пил неделю, громадный и волосатый, в баре «Красном», пытался подбрасывать столик к потолку и кричал: «У-жа-са-ю-ще-е сос-то-я-ни-е».

Плющик же к этому времени был в глухой завязке, как он утверждал, на всю жизнь. «Я становлюсь дурной, когда напьюсь, — объяснял он, — то в чужую драку вляпаюсь, как тогда под Пересыпским мостом, а то и похуже. Представляешь — прихожу в себя на каком-то пыльном чердаке, рассвет в овальном таком красивом окошке, а на фоне, падла, рассвета — синяя задница с пупырышками!»

На этот раз Плющ никуда не торопился, просто дома бабушка, работать не хочется, — пройтись в город, повидать кого-нибудь. На всякий случай бросил в портфель несколько стамесок, мозеровские часы. Проходя мимо картинной галереи, подумал, не зайти ли, глянуть на Нилуса и Головкова, а может, и Костанди. Но было так жарко, что даже свернуть с дороги казалось большим и трудным делом. «Идется, — подумал Плющ, — ну и хорошо».

На Приморском бульваре было прохладно под платанами, платаны были огромными, в три, а то и четыре обхвата, самые, наверно, большие в мире. Пусто было на бульваре, только в конце аллеи томились на солнышке возле памятника Пушкину разноцветные пионеры.

Плющ сел на скамейку, снял шляпу и закурил. Происходят в общем-то не очень приятные вещи. Галка прислала письмо из Питера, обещала приехать в июле, это недели через две, а куда с ней деваться, непонятно. Переговоры с ЖЭКом на Балковской улице затянулись. То ли дадут подвал в аренду под мастерскую, то ли не дадут. Надо срочно давать на лапу, а денег нет, и занять, главное, не у кого. Все ребята сидят на дикофте, у Дюльфика наверняка есть, но он, падла, не даст. Галка, Галина Грациановна, наверняка притащится с кучей денег, только он ей не альфонс. Плющ вспомнил, как они познакомились, и усмехнулся. Было это в Питере, года четыре назад. Многие ребята учились тогда в Мухинском, — и Морозов, и Кока, и Карлик. Плющ приехал в Ленинград зимой, в длинном отцовском кожане, таком устрашающем, что богемные мальчики из «Сайгона», на углу Невского и Владимирского, разбегались при его появлении. Целые дни проводил Плющ в мастерской, его узнавали преподаватели и раскланивались с ним. Он писал, рисовал, изучал технологию фрески, мозаики, энкаустики. Занятия эти перемежались хождениями по Эрмитажу, где он бывал от открытия до закрытия, отдыхал, сидя в зале со старинным оружием. Однажды в лютый мороз его перехватил на Дворцовой площади турист с фотоаппаратом и, указывая на Александрийский столп, спросил: «Кому этот памятник?» Плющ, не сбавляя темпа отдельно идущих своих ножек, ответил: «Памятник Зусману!» — «Спасибо», — обрадовался турист.

В какой-то компании, куда затащил его Морозов, Плющ скучал среди благовоспитанных девушек и восторженных любителей джазовой музыки. Вдруг отворилась дверь и вошла… Плющ, конечно же, прибеднялся, ссылаясь на мелкий шрифт и советскую школу. Книги он время от времени почитывал, а Пушкина так просто любил. Так что образования хватало, чтоб назвать вошедшую даму хоть мимолетным видением, но она была ужасна. Плющ громко и неприлично расхохотался при ее появлении и долго не мог успокоиться. Даму вынули из дорогой волосатой шубы, она была черна, раскрашена яркой помадой и какими-то напоминающими синяки пятнами, морщины ее лица были густо набелены. Предполагалось, что если она выглядит на шестьдесят, ей по крайней мере лет восемьдесят. Дама нисколько не обиделась на смех Плюща, а стала сама смеяться, еще громче, показывая на него пальцем. Маленький Плющ, в курточке, с черной челочкой и раскосыми глазами выглядел четырнадцатилетним. В тот же вечер и образовалось гремучее соединение старческой инфантильности, доверчивости, неопытности и требовательной умудренности нового поколения. Они были такими разными, что между ними полыхали синие молнии, воздух рвался над ними с треском обивочной ткани, пахло озоном и серой…

Муж Галины Грациановны был капитаном дальнего плавания, и эта романтическая профессия ложилась «ложкой мэда на живит» приморского хлопчика.

За эти годы Галина Грациановна наезжала в Одессу несколько раз, кипучая, могучая, с кучей подарков и все нарастающей жаждой жизни. Плющ принимал ее в мастерских и квартирах друзей, о чем надо было долго и трудно предварительно договариваться. Только их красочная несовместимость и убеждала в конце концов посторониться какого-нибудь крепкого Кирилюка или Пасько. Две-три недели ее сокрушительного гостевания Плющ много и вкусно ел, но выматывался физически и, главное, нравственно. Мало того, что он не брал в руки кисть, Галка вышибала из-под него почву, меняла скорость его жизни, а самостоятельность свою, отдельность от всех, Плющ ценил больше всего.

В ранней юности, занявшись живописью по-настоящему, Костя много времени провел в гостях, в родительских домах своих друзей. Его кормили, укладывали спать и почему-то жалели.

У него были отец и мачеха, и бабушка, и полдома на Пересыпи, рабочей окраине, славившейся некогда темными ночными разбоями. Отец его, капитан порта Каролино-Бугаз (одно название — землечерпалка, баржа и два крана), был недоволен новым Костиковым увлечением, он считал рисование делом не мужским и позорным, и, встретив однажды своего сына с красавцем художником Эдом Павловым, принял того за педика и категорически запретил Костику с ним встречаться.

Новая жизнь требовала непрерывного общения с новыми друзьями, споров за стаканом вина и ослепительных озарений. Уже тогда чувствовал Плющ свою отдельность.

Друзья учились в художественном училище. Поступить туда Плющу мешало два досадных обстоятельства: не на что было купить аттестат зрелости или хотя бы справку об окончании восьми классов, и главное — чудовищная врожденная безграмотность. Он мог сделать в слове «абрикос» четыре ошибки: «оберкоса». Друзья пытались помочь, заставляли писать диктанты, он соглашался даже, но неизменно писал, как слышал, вернее, как хотел.

В училище Плющик был своим человеком, он мог зайти в мастерскую любого курса, ему давали место, и преподаватель распекал его, как и всех. Маленький рост, безукоризненная бандитская вежливость и имя «Костик», мешали многим относиться к нему серьезно. Между тем он в двенадцатилетнем возрасте складывал самостоятельно печь-голландку.

Море над портом пропадало, превращалось в небо, появлялось вновь у горизонта небрежной голубой растяжкой. «Прямо Рауль Дюфи», — подумал Плющ равнодушно, с некоторой даже досадой. Он поднялся со скамейки. Надо пойти в «Бристоль» отметиться.

Интуристовская гостиница «Красная» действительно называлась до революции «Бристоль». Располагалась она на улице Пушкинской — на этот раз без понта, действительно самой красивой улице в мире, так по крайней мере заявляли постояльцы гостиницы, туристы со всех сторон света. Был при гостинице ресторан, был и бар, обыкновенная, на первый взгляд, стекляшка с двумя дверями на улицу.

После знаменитого «Гамбринуса», потерявшего свое значение в незапамятные времена, по смерти не так даже Сашки-музыканта, как Александра Ивановича Куприна, после, особенно, переселения «Гамбринуса» с Преображенской на другое место, на престижную Дерибасовскую, бар «Красный» стал местом, где собиралась вся Одесса. Да и «вся Одесса» изменила свой облик. Вместо рыбаков, биндюжников и щипачей, ее представляли теперь фарцовщики, валютчики, художники и поэты. Проститутки, разумеется, остались, но и те претерпели изменения, называясь теперь манекенщицами, танцовщицами филармонии и продавщицами книжных магазинов.

Валютчиков и фарцовщиков, естественно, привлекала сюда зарубежная клиентура. Молодых художников и поэтов — дешевизна напитков и демократически настроенные бармены. Можно было вести себя кое-как, иногда лишь бармен Аркадий покрикивал: «Слава, выведу. Карлик, тебе хватит». Маститые же члены творческих «Спилок», Союзов значит, бывали здесь и потому, что рядом (Союз писателей находился в соседнем доме, где жил О. С. Пушкiн, как гласила мемориальная доска), и потому, что это Пушкинская, и пес его знает еще почему.

Это был Эдем, где за одним столиком мирно пили водку волчара председатель «Спилки Письмэнныкив» и молодой поэт, асоциальный разгильдяй, что не мешало их основным отношениям — матерый делал все, чтобы не принять своего собутыльника в Союз.

Представители же криминального мира жили здесь сами по себе, диффузии никакой не происходило. Встретившись где-нибудь на улице, художник и валютчик раскланивались друг с другом, здесь же как будто не замечали. Эта выработанная за несколько лет этика была удобна всем. Проститутки могли беспрепятственно садиться за любой столик. С поэтами они просто дружили, иногда угощая.

Бар был дневной, утренний даже, работал с восьми утра до пяти вечера, поэтому к закрытию здесь было особенно людно: не успевшие запланировать вечер поспешно стекались сюда. Здесь формировались компании, команды, отряды, отсюда они направлялись в разные концы города пить, спорить, петь старые песни.

В баре было прохладно и пусто, только за стойкой стояли трое. Один, высокий полуседой человек, лет за пятьдесят, — Измаил, старший брат Карлика.

Со времен Багрицкого он был первым в Одессе русским поэтом-евреем, принятым в Союз писателей. И то после четырех изданных книг и, главное, демарша, устроенного группой украинских поэтов. Они заявили в Киеве, что выйдут из Спилки, если Измаила не примут. Это грозило крупным скандалом, и киевляне, «помиркував», все-таки его приняли.

Один из скандалистов, Боря Череда, был тут же. Третьим был поэт и журналист Юрий Дольдик, лысый и солидный, похожий на несмешного Луи де Фюнеса. Плющ вежливо поздоровался.

— Алиготе! — откликнулся Измаил и протянул руку.

— А скажите, Изя, Карлик пишет?

— Стихи только, да и то вряд ли. Ню?

— Что «ню»? — без энтузиазма откликнулся Плющ. — Вы же знаете, я не пью.

— А тянет? — живо спросил Боря Череда. — Я вот был месяц в завязке, и ничего, не вспоминал даже.

— Ну, это ты, Боря, не пи…, не преувеличивай. Сколько лет уже, а как представлю неполный стакан водки, аж дух захватывает.

— Ну и воля, — отозвался Дольдик, прихлебывая кофе. — Ты, Костик, похож на фолкнеровского Минка. Не находишь?

— Я, Юра, ищу и не нахожу уже много дней двадцать пять рублей. У вас никого, случайно, нет?

Все рассмеялись, как хорошей шутке.

— Хочешь кофе? — спросил Дольдик.

— Спасибо, только двойной, пожалуйста.

У Измаила денег не было хронически. Даже на сигареты. Ляля, будучи врачом, хоть и педиатром, строго следила, чтоб он не пил, а главное, не курил. Шутка ли, мерцательная аритмия. Приходилось придумывать разные писательские дела, чтобы выйти в город и покурить. На море, куда он водил трех своих пацанов, это не получалось. Они могли невольно заложить, особенно младший. С питьем тоже было сложно. Самолюбие не позволяло Измаилу «садиться на хвост», и приходилось искренно отказываться раза три. Зато согласившись, он уже не жеманничал. Это качество раздражало Эдика, и еще — пренебрежительное отношение Измаила к писанию Эдиком романа.

— Ничего не выйдет, — убеждал Измаил, — ты же малограмотный!

— Малограмотный, но умный, — парировал Эдик.

— Все равно, помогать в проталкивании я не буду, и вообще, возьми псевдоним.

«Это не семья, — говорил Дольдик, — это популяция».

Писатели разошлись, Плющ взял кофе и сел за столик. Крупный ливень внезапно набежал на Пушкинскую, потемнело в баре, капли на асфальте подпрыгивали и падали в свои воронки. С мокрой газетой на голове вбежал Марик Ройтер.

— Фу ты, черт, — сказал он усаживаясь, — посмотри, Костик, усы не поплыли?

Марик снял с головы газету, скомкал и аккуратно положил на соседний стул. Плющ удивленно поднял голову: на бледном худом лице с маленькими коричневыми умными глазами, под большим свисающим носом были нарисованы тушью усы колечками.

— Не, не поплыли, — успокоил Костик, — ты что, сдурел?

Марик жил с мамой в мрачной комнате в коммуналке, ему было лет тридцать пять, но он не был женат, сначала, конечно, из-за мамы, потом это казалось все труднее и безнадежнее.

Был он талантлив, но писал мало и с трудом, приходилось все время ходить на службу для маминого спокойствия. А еще Мила Гальперина, главный архитектор Гипроторга, давала ему работу в интерьерах, монументальную, в основном роспись, эксплуатировала его нещадно, зато платила, хоть мало, но регулярно.

Марик раз и навсегда уныло решил, что он некрасив, не в женщинах даже дело, его эстетическая натура требовала немедленной красоты всегда и во всем. Поэтому он в припадках самоиронии развлекался, как и сейчас вот, с усами.

Не так давно он влюбился в бывшую жену товарища, благо не надо было знакомиться, давно знали друг друга. Дама, удивившись его объяснению, посмотрела на него другими глазами и увлеклась.

Скоро, однако, отношения их выродились в духовные, и возлюбленная его завела себе другого. Марика все же не отпускала и хвастала, что у нее полная гармония: один возлюбленный для души, другой — для тела. Марик бойцом не был и, не в силах что-либо изменить, страдал и издевался над собой. Другой же, «телесный», разозлился, что ему отказывают в духовности или там, в душевности, и скоро слинял.

— Ты что такой печальный, Костик? — спросил Ройтер, принеся себе рюмку водки.

Костик и не думал, печален он или нет, но говорить, что Марик ошибается, было неудобно, он быстро окинул в памяти сегодняшний день и с облегчением решил, что да, печален.

— Да, еще утром… Дала, сука, пирожок, а он, падла, с мясом!

У Ройтера подпрыгнули нарисованные усы:

— Ты, что ли, сыроедом стал?

— При чем тут сыроедение, просто я хотел с картошкой. Не люблю насилия. А что касается сыроедения, эти модные припряжки мне не по душе. Тем более, что я хрен люблю. Представляешь, каша с хреном! Не дашь ли ты мне, Марик, рублей двадцать пять? Месяца на два.

— Ой, Костик, с удовольствием, — грустно сказал Ройтер, — но только седьмого, в получку…

— Ну, до седьмого надо еще проторчать на этом свете.

— Трагедию хочешь?

Трагедией называлась трехрублевка.

— Спасибо, на хрена она мне. А вообще давай. Ну, комедия, — скаламбурил Плющ, — во всем городе нет четвертака…

— Что Паруселло, — спросил Ройтер, — продает он тебе то старинное ружье с сошками?

— А, карамультук? Хочет, падла, двести, а сто пятьдесят, сука, не хочет. У него еще булава есть. Говорит, гетманская. Я думаю, подделка начала века. За тридцатник отдаст.

Марик представил себе Плюща с булавой и развеселился.

— Дождь все идет. Не выпить ли еще?

— Я угощаю, — обрадовался Плющ.

Он подошел к стойке.

— Аркадий, сделай, пожалуйста, пятьдесят… Может сто? — обернулся он к Ройтеру.

— Нет-нет, пятьдесят.

— Значит, пятьдесят граммов водки, маленькую двойную кофе, и два бутерброда, ну, с рыбкой, тюлечкой, то есть.

— Девяносто три копейки, — подсчитал Аркадий.

Плющ протянул ему рубль, собственный, вчерашний.

— Сдачи не надо, — сказал он торжественно.

Аркадий рассмеялся:

— Гуляешь, Костик?

3

Трамвай въехал в тоннель Французского бульвара. На угловом доме висела табличка: «Пролетарский бульвар».

«Черт, — разозлился Николай Нелединский, — вот уже лет пятьдесят пять, как они талдычат свое, а спроси любого одессита, где Пролетарский бульвар, он долго будет думать, соображать, смекать, а потом предложит: „А Французский бульвар вам не годится?“».

Николай был ретроградом до такой степени, что даже теория эволюции казалась ему революционной и потому безобразной. Инерция руководила всеми его поступками. Она лишала его силы, или придавала ее, в зависимости от обстоятельств. Очень трудно было сдвинуть его с места, вытащить куда-нибудь, хоть в гости, но вытащенный и оказавшийся на месте, Нелединский уходить уже не хотел. Бывали по молодости случаи, когда он прятался под стол, чтобы его забыли.

Вот и сейчас, получив телеграмму, что мать заболела, он вертелся какое-то время по Ташкенту, не находя силы и денег на самолет. Мать заболела тяжело, воспаление легких в ее возрасте опасно, но, слава Богу, обошлось, и теперь ей легче. Брат, приславший телеграмму, не преувеличивал сознательно, вряд ли ему хотелось таким способом заманить Николая, чтобы повидать его, он испугался за мать и за себя, не зная, что делать в таких случаях. «Как будто я знаю», — ворчал Николай, но был доволен, что приехал, что едет в трамвае пятого маршрута в сторону Аркадии, даже не Аркадии, а «нашего места», робко подумывал, не остаться ли в Одессе насовсем. Конечно, в Ташкенте он художник номер, скажем, два — после Волкова, — усмехнулся Нелединский, — и в Союз приняли, и квартиру дадут вот-вот… А когда дадут, уже не вырвешься, неудобно, вроде замазан. Здесь же — мама старенькая, это да, но с работой будет трудно, ребята цепкие и своего не отдадут, да еще и чужое прихватят. Думай не думай, — знал Николай, — а будет как будет, и не надо делать резких движений.

За пять лет ничего вроде не изменилось, только тени на Французском бульваре стали прозрачнее, вылиняли, как на любительской фотографии. Это оттого, наверное, что в Ташкенте контрасты резче. Бывали и там моменты, когда где-нибудь на Чиланзаре, под серебристыми ивами, выцветут тени, и покажется, что море прямо здесь, за арыком. Это было тяжело и несправедливо, требовались срочно конкретные действия, резко, например, сдуть пену с пивной кружки, чтобы отряхнуть наваждение.

Трамвай проезжал мимо завода шампанских вин, мимо знаменитого забора с львиными мордами, фигурирующего чуть ли не во всех фильмах одесской киностудии, да и не только одесской.

Мощеный булыжником спуск не позволял идти медленно. Справа — высокая стена из ракушечника, укрепленный обрыв, слева, сквозь круглые прозрачные кусты дерезы, дикого барбариса, осторожно бликовало море.

Все было так знакомо, что не вызывало пока повышенных эмоций, только пожухло немного и почернело, как на юношеских этюдах.

«Привет, свободная стихия, — подумал Нелединский, чтобы, не дай Бог, не впасть в патетику, — а еще лучше, — здоров, свободная стихия!». Почувствовав, что ерничает, Николай нахмурился и закурил.

Спустившись на нижнюю террасу, неприятно удивился каким-то мелким дамбам, пирсам и волнорезам, перечеркивающим и перегораживающим прибрежную часть моря. Это было не нужно и навязчиво, как соринка в глазу, мешало почувствовать себя прежним Кокой. «И все им неймется», — досадовал он.

«Наше место», к счастью, было не тронуто, наоборот, даже заросло, помимо слегка потолстевших знакомых акаций и софор, стрелами чумака, дерезой и жасмином. Ничего особенного, ложбинка под обрывом, не видная с дороги, где в детстве можно было разжигать костер, почти не боясь пограничников и местных среднефонтанских жлобов. Над костром жарился на зеленых прутиках шашлык из хлеба и сала или колбасы, в золе пеклась картошка. Запивалось все это зеленоватым кислым вином. С пачки сигарет «Шипка» торжественно снималась целлофановая ленточка, прикуривать следовало от костра.

После трапезы спускались к воде в маленькую бухту с торчащей посередине скалой из желтого ракушечника. Невысокий обрыв бухты порос голубой травой без названия с сиреневыми мелкими цветочками, лебедой и полынью. Нужно было попасть галькой по уплывающей в море бутылке или щепке, а то и, если это было ранней весной, покататься на небольших опасных льдинах. Вода весной была почти пресной, серого речного цвета, иногда лишь в завороте небольшой волны чудился летний соленый запах гниющих водорослей.

Рыбу не ловили — не путали жанры, рыбалка была отдельным, серьезным делом, без вина и этюдников. К концу дня вспоминалось про этюды, нужно было показать что-нибудь дома, для отмазки. Писать было трудно и неинтересно, зато можно было молча смотреть на нырка, маленького и утлого по сравнению с мартынами. Черная уточка будто специально поджидала волну побольше и ныряла в последний момент, вот-вот накроет, под стеклянный ее гребень, долго, каждый раз слишком, пропадала под водой и выскакивала всегда в неожиданном месте.

Господи, и всего-то. Да все пацаны так живут, а то и поинтересней. Вот тебе и хадж.

Сидеть в ложбинке не хотелось, никакое это не «наше место», просто ямка в будяках, каких много. Нарастало раздражение, болела голова. «Сколько лет я уже здесь не был, — вспоминал Кока, — пять лет в Ташкенте, до этого — Питер… Неужели с тех самых пор?»

Та самая бухточка, именовавшаяся университетским пляжем, была неузнаваема. Скалу взорвали, а гальку, с лысинами крупного песка, засыпали зачем-то гранитным строительным щебнем. Слева незнакомый пирс неизвестного назначения уходил в море метров на пятьдесят. Бетонный поначалу, дальше был он просто сварной конструкцией из тавра и швеллера. На конце пирса к железяке проволокой прикручена белая доска, на которой красным художественно было выведено: ТЕБЕ ТУДА НАДО?

«Совсем с ума посходили, — решил Кока, — они что, на курортников работают?» Он огляделся. Над пирсом под невысоким обрывом стояла халабуда из фанеры с рубероидной крышей. Под халабудой в бурьяне спала собака приморской породы, спасибо не водолаз какой-нибудь. Курортников не было, только у самого уреза воды сидела одетая парочка. «Курортники правее, начиная от пляжа санатория „Россия“, и дальше, в сторону „Аркадии“», — вспомнил Кока. Далеко в воде лежал ничком какой-то мужик в белых плавках, лениво поводя руками и время от времени, удивленно как будто, поднимая голову.

Над морем стояла мирная, ни к чему не обязывающая жара. Идти дальше расхотелось, надо искупаться, смыть раздражение и привести голову в порядок.

Кока нырнул. Под водой все оказалось, как прежде: белел, двоясь, галечник, зеленые водоросли колыхались, в коричневых синели мелкие мидии. Проплыла медуза-корнерот. Маленький бычок быстро перебежал песчаную лужайку. Грудь распирало отработанным воздухом, но и еще чем-то, похожим на ликование. Кока выдохнул под водой, вынырнул и неожиданно закричал.

Чайка над ним резко шарахнулась в сторону, парочка на берегу не пошевелилась, только собака в бурьяне повела ухом.

Нелединский вытер руки рубашкой и закурил. Подсыхающая соль приятно стягивала кожу на лице. Мужик вышел из моря, и вовсе не в белых плавках, а совершенно голый. Не успел Кока испугаться — здесь же люди, — как мужик направился к парочке. Парочка приветствовала голого, девушка подвинулась, давая место на подстилке. «Етти твою мать!» — сказал Николай.

Раскрылась дверь в халабуде, вышел здоровый золотистый парень лет двадцати восьми с белой лохматой головой. Одной рукой он протирал глаза, в другой чернела подзорная труба. В плавках и тряпочных шлепанцах он спустился к воде и направился к пирсу. Дойдя до оконечности бетона, парень стал разглядывать в трубу пустой горизонт.

Парочка и голый сидели тихо и едва заметно жестикулировали. Отдавало такой мощной нереальностью, что Кока замер, невольно включаясь в сцену.

Был, наверное, пятый час. Солнце над дальним, высоким обрывом стояло еще высоко, но предчувствие вечернего бриза пошевеливалось уже в полыни, горький ее запах стал явственнее. Слева на горизонте, в сизом мареве желтел плоский берег Лузановки. Море посинело, кое-где срывались мелкие барашки.

Голый встал, осторожно, замедленно переступая по щебню, пересек бухточку, перебрался через пирс и направился, исчезая, как бы проваливаясь, в сторону пляжа правительственного санатория. Как только голова его исчезла, проснулась собака под будкой, по-кошачьи потянулась и жалобно зевнула. Парочка поднялась, молодой человек закинул подстилку на плечо, и они молча двинулись вправо. Парень на пирсе сплющил подзорную трубу и пошел в будку. Проходя мимо неподвижного еще Нелединского, остановился.

— С Москвы? — спросил он приветливо, выпятив губу.

— С Ташкента.

— Ё-о-о! — сказал парень и протянул руку, — Николай.

— Николай, — растерянно ответил Кока, и твердо добавил, — Георгиевич.

Парень кивнул.

— Слышишь, Кела, а я тут боцманом. Не спешишь, а то зайдем в будку.

Нелединский как завороженный пошел за ним. У входа Коля сбросил шлепанцы. Под будкой рядком лежали с полдюжины вымытых водочных бутылок. Посреди будки, торцом к окошку, стоял продолговатый стол. У левой стены была кровать, широковатая для такого помещения, у правой — то ли топчан, то ли деревенская лавка. Они были застелены голубыми казенными одеялами. Табуретка стояла у ближнего края стола. Под столом лежал какой-то нужный технический хлам — бухты канатов, спасательные жилеты, опасно торчала лапа якоря. В левом углу стопкой лежали красно-белые спасательные круги. Над кроватью, среди плащей и брезентовых курток, висела низка скумбрии. Нелединский глазам своим не поверил — как? откуда? Коля встал коленом на кровать, потянулся и сдернул низку. Рыбки постукивали, как кастаньеты.

— Видал, сам вырезал.

— Ух ты, а кто раскрашивал?

— Большое дело, сам и раскрашивал.

Вблизи и вправду было видно, что раскрашены они неумело.

— Люкс, — неожиданно для себя сказал Николай Георгиевич забытое слово.

— Или! — подтвердил Коля.

— А скажи, — освоился Нелединский, — что это ты там высматривал на горизонте?

— А, так, телки должны приехать.

— Из-за горизонта? — удивился Кока.

— Почему из-за горизонта — с Аркадии.

— Так ты же на горизонт смотрел?

— Так интересно же.

Золотистый Коля сообщил, что университет таки строит себе причал, что песок намоют, ничего, флот будет насчитывать двенадцать единиц, а то и больше, его взяли боцманом, но пока держат за сторожа. А лодка — лодка вон стоит, по ту сторону причала, просто ялик, а мотор — «вихрь». Но он со временем, гадом будет, если не выбьет себе настоящий адмиральский катер.

Жена у него есть, как же, они на Второй заставе, свой домик у мамы, и дочка есть — двухлетняя Сусанночка.

Коля беспечно болтал ногами, и Нелединский не мог разобрать, что на них вытатуировано. Это мешало разговаривать, раздражало, Николай схватил Колю за колено.

— Стой! Ну-ка, что там?

Коля послушно вытянул ноги, и Николай, изогнув шею, прочел: «Они устали, но до пивной дойдут».

— А-а, — разочарованно протянул Кока, он рассчитывал на что-нибудь более интересное, — сидел?

— Нет еще, — серьезно ответил Коля, как будто речь шла об армии. — Слышишь, Кела, — задумчиво сказал он, полулежа ковыряя в зубах, — бабки есть?

«Ну, начинается», — с тоской подумал Кока.

— А сколько?

— Та сколько… Пара копеек, пятёра, я знаю… Если нет, — Коля живо сел, — я дам. Не западло, надо сбегать, взять шмурдила. Сам знаешь, я на посту, да и телки вот-вот подъедут.

— Куда, аж в Аркадию?

— Та что ты гонишь, какая Аркадия? Тут, метров триста, под «Россией» навес такой, люля-кебабная.

— А что брать? — вздохнул Нелединский.

— Постой, сумку найду. Да любое, только не водку, устал пить ее каждый день как нанятый. Там есть белое «Европейское», знаешь, бомбы, по восемьдесят семь копеек. Они там с наценкой, по рубчику выйдет.

За дверью послышался шум, кто-то съезжал по крутой тропинке на пятках, обрывая руками верхушки бурьяна. Залаяла собака.

— Заткнись, Шурик, — вяло сказал Коля, — дурная совсем стала, старая…

— Шурик… Дурная?

— Так она ж сука.

— А почему Шурик?

— Есть тут один, — усмехнулся Коля, — тоже сука.

Послышался звонкий неумелый мат, и в будку вошел мальчик лет шестнадцати-семнадцати. Увидев постороннего, он покраснел и вежливо кивнул.

— А, Игорек, — обрадовался Коля, — а это — Николай Георгиевич, одессит с Ташкента.

Игорь еще раз кивнул и сделал попытку протянуть руку. Нелединский его опередил. Игорь был черноволос, волосы торчали ежиком, синие глаза с девичьими ресницами под прямыми бровями смотрели доверчиво, но с достоинством. Маленький рот выглядел странновато под многообещающим носом, загибающимся на конце. На веснушчатых щеках кругами вился белый пушок. При небольшом росте он ухитрялся сутулиться. Говорил быстро, проглатывая окончания слов. «Фаюмский портрет», — подумал Кока, так вот почему ему показалось, что он уже где-то видел этого пацана. Этого и правда не могло быть: когда Нелединский последний раз был в Одессе, тот был еще совсем маленьким…

— Их тут целая мешпуха, — рассказывал Коля. — И дядя приходит, и двоюродные братья, и второй дядя, и третий тоже иногда бывает. И еще один дядя в Москве.

— Постой, постой, — что-то забрезжило, — как зовут твоего московского дядю?

— Карл.

— Ну, ты даешь, — изумился Николай Георгиевич, — так ты… сын Розы?

Игорь вытаращил глаза: что-что, а имя мамы здесь еще не упоминалось.

— Я — Кока, — торжественно, как Дубровский, объявил Николай.

— Ну, школяр, теперь бежи за шмурдилом!

Игорь смутился:

— Вообще-то у меня завтра последний экзамен, я забежал скупаться, конечно, сбегаю, вот только окунусь, но мне скоро надо бежать, биология все-таки, а я не готовился, сейчас только окунусь. Кто-нибудь пойдет?

— Уже холодно, для меня во всяком случае, — улыбнулся Кока.

— Игорек, ты же знаешь, что я не купаюсь, — горделиво сказал боцман. — Иногда только, с сильного бодуна.

Мокрый Игорь побежал за шмурдилом. Они сидели на берегу. Заметно вечерело. Тень дальнего обрыва закрыла халабуду наползла на пирс.

Под пирсом вода было темно-зеленая, а дальше — молочная, белая, теплая. Розовое небо стало выпуклым, накатилось рулоном над горизонтом. Белый прогулочный кораблик плыл, освещенный, из Аркадии в порт. В иллюминаторах ослепительно полыхало солнце. Кораблик взвыл, и едва последняя нота сирены утихла, раздалось из рубки: «А-А-Арлекино, Арлекино, нужно быть смешным для всех…»

Справа, со стороны той же Аркадии, из-за скал, выскочила моторка, метрах в десяти от пирса сделала крутой вираж и уткнулась, заглохнув, в берег. Смеясь, выскочили две девушки, легко оттолкнули лодку. Парень в лодке повозился с мотором, дернул за веревочку, круто лег на левый борт и помчался обратно. Девушки, прихрамывая на высоких каблуках, подходили. Им было лет по восемнадцать-двадцать. Крупную блондинку звали Марина, она была в розовом и улыбалась. Вторая, маленькая и черная, была в серой кофточке с красным и зеленым люрексом, в плиссированной юбке и белых носочках при черных лодочках. Она явно стеснялась и поглядывала исподлобья, как землеройка. Звали ее Анжела.

— А этот штымп куда поехал? — поздоровался Коля.

— На хату, а может и нет, — смеялась Марина.

— Чего ж не зашел?

— Та то ж Димец!

— А-а, — понял Коля.

Кока ничего не понял, да он и не слышал. Встреча с Игорем была приятной неожиданностью, но было и неприятно и жаль себя, что мир так тесен, что племя младое ходит по его берегам, живет ими, и наверняка интереснее. Если бы это были чужие, ладно. Чужие везде, а так… Будто что-то у нас не получилось.

Скатился Игорь с полной сумкой, подсел к Нелединскому.

— Я вас… тебя хорошо помню. Вы еще с Плющом заходили к нам на Жуковского играть на моем детском бильярде. Помнишь, такой, с никелированными шариками…

Темнело, Анжела все смелее поглядывала на Нелединского, часто смеялась, быстро-быстро постукивая кулачком по коленке. После каждого стакана она становилась все привлекательнее. Кофточка ее оказалась черной, благородного покроя и без всяких блесток. Игорь что-то доказывал, говорил о йогах, о самосовершенстве, о карме. Николай объяснял, что все это модные бредни, и если говорить о творчестве, а Игорь, как он понимает, поэт, то вся эта ахинея и творчество несовместны. Игорь не соглашался, и Нелединский предложил поговорить об этом через десять лет ровно в шесть часов вечера тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года. На том и порешили. Игорь исчез. Кто-то темный и высокий подошел от берега, залаяла Шурик.

— Добрый вечер всем, — сказал благообразный старик с загорелой бритой головой.

— Привет, Семеныч, — ответил Коля.

Семеныч взял налитый стакан, пригляделся к Нелединскому и представился:

— Владислав Семенович Кучинский, профессор лингвистики. Новороссийский университет имени Мечникова. В смысле Новороссия — это край, куда входили губернии…

— Ладно, Семеныч, — устал Коля, — Кела сам бывший одессит.

— Нелединский, — представился Кока, — художник.

— Бывших одесситов не бывает, — строго назидал профессор Семеныч, — где бы они ни жили.

«Ох, бывают, — горестно думал Кока, — еще как бывают…»

Потом Семеныч принес из темноты еще какого-то питья. Пока он ходил, боцман объяснил, что Семеныч — какой там профессор, мелкая сошка КГБ, зухтер, стукач значит, по идеологической работе, вышел на пенсию, собирает по берегам стеклотару, от Аркадии до Чкаловского — его территория. «Километра два с половиной», — прикинул Кока.

Анжела смеялась и быстро-быстро била кулачком по коленке Нелединского.

Проснулся Кока, когда в серой дымке стояло над морем огромное сиреневое солнце. Голубые тени травинок лежали на брезентовой зюйдвестке, которой он был накрыт. У правого уха кто-то вздохнул. Кока с опаской приподнялся на локте. Рядом спала сука Шурик. Николай засмеялся и сел, сбросив зюйдвестку. От нее пахло мазутом, вином и еще чем-то, только не морем. Голова не болела, совесть не мучила. Кока закурил и стал вспоминать. Ничего не вспомнив, подумал: «Сколько у меня было денег? Много, кажется, шестнадцать рублей. Интересно, осталось ли что-нибудь… Хоть на трамвай». Он полез в задний карман и вытащил оттуда две смятые отсиженные пятерки и две трешки, сплющенной трубочкой. «Чудеса, — подумал Кока. — В такой ранний час я никогда здесь не был». Он поднялся и тихо пошел в сторону города, через парк Шевченко.

4

У ворот дома номер шестьдесят два по Пушкинской улице возле винного подвала стоял дядя Миша. Когда-то Карл со Светой снимали у него комнату. «Ничего себе, — думал тогда Парусенко, — винарка прямо в доме у ворот. Можно пить в кредит».

Семьдесят пять уже исполнилось дяде Мише, но и сейчас легко представлялось, что был он когда-то огромен и очень силен. С его круглого лица не сходила улыбка, печальная и нежная. Казалось, он давно, лет пятьдесят уже, безнадежно в вас влюблен, жизнь ему невмоготу, но он остался жить только ради вашего благополучия, ничего не требуя взамен, кроме счастия иногда с вами поговорить.

Вы пойдите на привоз, — умолял он, — и спросите, кто такой был Красавчик? Красавчик — это я. Я был самый лучший рубалыцик. Разве я имел тогда этот нарыв на голову, эту Бело? Я имел тогда все. В сорок пьятом году я привел в этот дом живую корову и поднял ее на второй этаж. Вы думаете, она у меня пикнула? Не-ет. Я разделал ее ночью, и весь двор потом кушал мое мьясо!

— Здравствуйте, дядя Миша, — сказал Парусенко, — вы меня помните?

Дядя Миша прижал руки к груди.

— Здравствуй, деточка. Как же я тебя не помню? Что слышно? Карлик пишет? А как Светочка? Она была такая миленькая, такая красивенькая, маленькая моя…

— Все нормально, дядя Миша.

— Тогда я тебя прошу. Сейчас вийдет моя фашистка, так я не хочу иметь неприятностей. Ты спустись в подвал, дай Люсе на два стакана вино, скажи, дядя Миша потом придет и випьет. Штоб ты был здоров.

«Вот так преимущество винарки у ворот», — помотал головой Парусенко, спускаясь в подвал. Он уплатил за дядю Мишу и сам заодно уж выпил стакан розового крепкого.

Невообразимо, что творилось в баре «Красном». Такого количества людей, разных и пьяных, Парусенко не видел никогда. Словно что-то ожидалось в природе, и неведомой силе необходимо было согнать всех этих людей в одно место, чтобы объявить о своей воле. Кто не был пьян, был просто возбужден. Плющ, с блестящими глазами, окликнул:

— А, Паруселло, шабаш жизни!

Рядом с Плющом сидел Слава Филин, пьяный Сыч. Он поднял дрожащую рюмку, мутно посмотрел на Парусенко и неожиданно внятно произнес:

— Водочка любит быть холодненькая, и — сразу!

Парусенко оглянулся на стойку — там была толпа, два бармена, Аркадий и Липа, работали не поднимая глаз.

— Выпей пока минералочки, — предложил Плющ, — может, Лиля подойдет.

Лиля была единственной официанткой в баре, уборщицей по совместительству, имела высшее образование и была всегда печальна.

Парусенко налил в чашечку из-под кофе Плющиковой минералки и с отвращением выпил.

— Женщины, — загадочно сказал Плющ, — как папуасы: им время от времени надо дарить что-то яркое.

Филин поднял голову.

— Женщине как бабе — надо дарить цветы!

— Ты чего, Костик, такой веселый? — спросил Парусенко.

— А как же мне не быть веселым, когда мне дают, наконец, мастерскую!

— Да ну? Поздравляю. А сколько метров?

— Одна комната тринадцать, вторая — десять.

— Ну, это не метраж для мастерской.

Плющ блеснул глазами.

— Метраж, может, падла, и небольшой, зато сколько, сука, пространства!

Неожиданно вошел Эдик. Он сходил-таки к врачу, и врач дал направление на ВТЭК. Возможно, дадут инвалидность. Хорошо бы вторую группу, это рублей шестьдесят и можно работать. Во всяком случае, можно продолжать роман, глядя в лицо Вале почаще. По этому случаю Эдик решительно направился к Вовке и потребовал три рубля. Вовка неожиданно сопротивления не оказал, видимо, был рад, что Эдик все-таки добрался до врача. «Надо идти в народ, — решил Эдик, — хватит на пять рюмок по пятьдесят грамм для независимости, на пачку „Экспресса“ и еще на трамвай, а там видно будет».

Эдик огляделся, понял обстановку и задергался.

— Или найди Лилю, — сказал он Парусенко, — или сходи в магазин.

Он протянул Парусенко под столом три рубля.

— Перестань, Эдик, — попросил Плющ. — Время есть, лучше расскажи, как дела.

Эдик рассказал про ВТЭК, не удержался. Неожиданно подошла Лиля.

— Лилечка, — сказал Парусенко, — дай нам бутылку водки, две бутылки минералки и, — он покосился на дремлющего Филина, — шесть бутербродов с колбасой.

— Восемь, — сказал Филин трезвым голосом, не открывая глаз.

— Тогда, — сказал Парусенко, — чтоб не бегать, две водки. Хороший день, — продолжал он, — и Плющу мастерскую дают, и Эдика на инвалидность отправляют.

— Не сглазь, — закричал Эдик.

— Вам хорошо, — трагически сказал Филин, — а мне впору повеситься. Талант мой иссяк, и свечи мои погасли.

— Если мужчина вешается от любви, — терпеливо начал Эдик, — то он не мужчина. Если человек вешается от скуки, значит, ему никогда не было весело. Если художник вешается от бездарности, значит, он — поц, и всегда был бездарный. Потому что ничего никуда не девается. Вешаться надо только от совести.

— Бог не велит вешаться, — сказал Парусенко.

— Ну, Бог разберется и поймет, — засмеялся Плющ, — если даже ты понимаешь.

Парусенко невозмутимо разлил на троих подоспевшую водку.

— Хай живе, — сказал Эдик.

— Да не тяните вы, пейте, — высоким голосом затосковал Плющ, — смотреть противно.

У сдвинутых столов, где гулял Степан Бадаенко, Эдик высмотрел Измаила. Тот усиленно жестикулировал и временами зажигал спичку. Три девушки, упершись локтями в стол, тыкались сигаретами в пламя, как щенята. Избегая прикосновений, Измаил отстранялся, держа спичку на отлете. Было душно. Измаил увидел Эдика, отъехал стулом, встал и подошел.

— Алиготе, — поздоровался он, — ну как?

— Измаил, поставь полбанки, — сказал Филин.

— Славик, имей совесть! У тебя же полный стол.

— Это Парусенкино, а я пью только свое, — гордо сказал Славик.

От неожиданности все, кроме Парусенко, засмеялись. Парусенко косо посмотрел на Филина и налил ему, потом себе.

— А мне? — возмутился Эдик.

— Нос в гамне, — опять же неожиданно сказал Филин и, положив тяжелую свою седеющую голову на плечо Парусенко, уснул.

— Пойдем, Эдик, там есть, — приглашал Измаил. — Я говорил о тебе Бодаенко, он хочет тебя видеть.

Степан Бодаенко, председатель Союза писателей, был прозаиком-маринистом. Свой человек в пароходстве, Степан Петрович отправлялся в творческие командировки на судах дальнего плавания, объездил весь свет, писал повести о суровых буднях советских моряков, о китобоях, а то и о тяжкой судьбе пуэрториканского мальчика. Был он высок, крепок в свои шестьдесят, весел и уважаем. Гадостей мелких в подвластном ему Союзе не делал, и, если кто-нибудь просил взаймы, скажем, двадцать пять рублей, давал не задумываясь.

— Ну конечно помню, еще пацаном. Мы ведь жили в одном доме, на Ольгиевской. Изя говорит, ты пишешь повесть?

— Роман, — сердито покосившись на Измаила, поправил Эдик.

— О, роман еще лучше, молодец.

Степан Петрович потянулся было с намерением хлопнуть Эдика по локтю, но, глянув на него, передумал.

— Как напишешь, принеси, почитаем. Выпьешь с нами коньяку?

— Благодарю вас, — ответил Эдик, кивнул и пошел к своему столику. «Где он со своим коньяком, когда надо?»

Филин спал, завалив собой почти весь стол, и даже похрапывал. Парусенко с Плющом, помучившись, отволокли его вместе со стулом, оставляющим синие следы на линолеуме, в угол и прислонили к стенке.

— Слышишь, Паруселло, — пикировал веселый Плющ, — а правда ли, что ты художником заделался? Ну как же, говорят ты в кухне на дверях колбасу нарисовал. Краковскую.

— Ну и что, если так?

— Напротив, очень хорошо. Я бы еще пририсовал маринованный чеснок. А? Розовый на коричневом.

— Будь здоров, Эдик, — сказал Парусенко и пошел к выходу.

— Зачем ты его так? — спросил Эдик, безо всякого, впрочем, интереса.

— Да хрен с ним, пусть обижается. Что они, падла, все лезут. То он писатель, скажи ему спасибо, теперь он художник, то он землемер. И что ее, бедную, мерить? Она, падла, давно измерена. И что характерно: когда ты свой роман допишешь, он будет каким-нибудь председателем и скажет: «Эдик, больше так не делай». Классно, правда?

Парусенко обиделся, но не очень. Было, правда, досадно и немного грустно. Болтают и болтают, делом надо заниматься. Колбасу он и вправду нарисовал, маслом на филенке кухонной двери, и, что ужасно, розовый чеснок тоже. Ужасно, что не скроешься от них, даже у себя дома. Надо разобраться, кто это мог трепануть…

Тикать надо из этого паршивого города. Парусенко стало жалко себя — Одессу он любил. Ничего, он выстроит свою жизнь почище всякого романа, жизнь, полную таких приключений и поступков, что дядя Хэм перевернется в своем дорогом гробу. Я вам покажу последний день Помпеи.

Вспомнилось, — Карлик рассказывал: пацаном на первом курсе, сколько ему было? шестнадцать? — писал он этюд на спуске Торговой, где лестница выходит на Приморскую. Писал он сверху лестницу в солнечных пятнах, по лестнице поднималась девушка в черном платье, получалось прямо левитановская аллея в Сокольниках.

Карлик посадил ее одним мазком, но она не вписывалась, была слишком черна и выскакивала — «как блоха на белой простыне» — говорил в таких случаях Павлюк Николай Артемович. Карлик возился, забыв обо всем, пока не ощутил жар на левой щеке. Девушка стояла рядом, почти прикасаясь, и смотрела на этюд.

— Умеешь рисовать людей? — зловеще спросила девушка.

— Умею, — оторопело ответил обожженный Карлик.

Девушка отпрыгнула, засмеялась и, взбегая по лестнице, закричала:

— А я умею их делать!

«Проститутка», — восхищенно догадался Карлик, глядя снизу вверх на удаляющуюся девицу.

Почему и вспомнилось, что все их картинки и книжки, как блоха на белой простыне, живое им не по плечу. «А я буду», — упрямо думал Парусенко. «Как проститутка?» — с интонацией Плющика спросил внутренний голос. Парусенко пожал плечами: «А хоть бы и так…».

На углу Успенской окликнула его старая знакомая. Аня некогда была подругой жены, приходила к ним в дом, что-то там они с Марией перебирали, рассматривали, тряпки какие-то, чашечки. Парусенко был недоволен ее посещениями, пока не заметил, что она строит ему зеленоватые, твердые, как оливки, глазки. Затем она незаметно исчезла, и даже Мария ее почти не вспоминала. Аня похорошела за эти год или два, вроде бы больше загорела, у нее был низкий зад и крепкие ноги.

Поздоровавшись, Парусенко прежде всего проверил глазки. Оливки были на месте, мало того, созрели еще больше, обещая стать в случае чего полноценными греческими маслинами. Она взяла Парусенко под руку, заявила, что не торопится и пойдет с ним хоть на край света. Довольный Парусенко прогнул спину и неторопливо, занося со стороны к центру левую ногу, затем правую ногу, левую, правую, левую, правую, повел свою даму на край света. Мария обрадовалась Ане, журила ее за то, что надолго пропала, Аня в ответ обещала рассказать такое…

Парусенко прошел в спальню, достал вишневую трубку, табак, сел в кресло и стал думать. Подумав минут двадцать, Парусенко вернулся в кухню, где дамы готовили чаепитие, неприязненно глянул на Аню, на нарисованную колбасу и, извинившись перед гостьей, отозвал Марию.

Нахмурившись, он открылся жене, что был сегодня, так получилось, в Союзе художников, а если честно, то его давно приглашали, но он не решался. Сегодня же он решился, взял папку с рисунками, нет, Мария не знает. Он рисовал по ночам, писал акварели на море, знал об этом только один человек, Плющ, он и снабжал бумагой и красками. Было неловко и даже вредно открываться до времени, но теперь он с облегчением покажет все, когда заберет папку из Союза.

В Союзе его очень ругали, особенно Юрий Егоров, что он зарывает талант в землю, что нет фундаментальной практики, директор художественного училища предлагал приходить и писать со студентами обнаженную натуру, но он не мальчишка, к тому же днем, как правило, бывает на работе. Поглядев сейчас на Аню, он вспомнил, что она была когда-то натурщицей, к тому же формы ее конкретны и просты для начинающего, как у Аристида Майоля, и если Аня даже не согласится позировать обнаженной, то и одетую рисовать ее тоже приятно, хоть обнаженную полезней, если, конечно, она согласится при Марии.

Мария слушала, сделала большие глаза в том месте, где хвалил Егоров, потом сказала:

— Я все равно собиралась к тетке. Трех часов тебе хватит?..

Попили чаю, и деликатная Мария спохватилась, что, Боже мой, обещала тетке навестить ее, уже сколько — четыре? — Аня, дождись меня обязательно, и больше не пропадай, — моргнула мужу, желаю, мол, успеха, и выкатилась.

Парусенко варил крепкий кофе по-турецки, морщась от табака трубки, напевая: «Гори-гори, моя звезда…»

Столпотворение в баре рассосалось внезапно. Ушел Бадаенко с девушками, Измаил помахал Эдику и Плющу рукой — Эдик не заметил, в ответ помахал один Плющ, вывез Морозов коляску с плачущим младенцем, надышавшимся табаку, Филина вывели давно. Плющ приподнял за подмышки легкого Эдика, Эдик встрепенулся, и они пошли к остановке троллейбуса на Греческую площадь.

Лиля протирала столы, барменша Липа возилась в подсобке. Из посетителей осталась одна пожилая женщина с желтым шелковым тюрбаном на голове. Экзотический тюрбан никак не соответствовал ее лицу — брови ее были аккуратно выщипаны, губы тронуты невпопад светлой помадой, но все лицо ее было умиротворенно и влажно, как выжженный бугорок после дождя. По вечерам в нем оживали цикады.

Она что-то вязала, у ног ее стояла хозяйственная сумка. Никто не знал, как ее зовут, но все знали, что она бандерша, кличка ее была Мата-Хари.

В конце сороковых и в пятидесятые годы девушка из пригорода, из Холодной балки, при всей своей беспородности была хорошенькой; ее любили лихие фронтовики, мясники и завмаги. Во время хрущевской оттепели она была пикантна, и ею заинтересовалась интеллигенция.

В начале шестидесятых Мата-Хари поняла, что так дальше продолжаться не может — новые красотки, похожие на кубинок, прекрасно одетые от китобойцев, не считали ее даже соперницей. Мата-Хари пошла работать в торговлю. Особенно не зарываясь, она купила себе однокомнатную кооперативную квартиру на Сегедской улице. Два года назад ее хуторское чутье снова сработало, и она вовремя унесла ноги из торговли. К тому же перспектива собачиться с покупателями до старости вызывала в ней уныние.

Оказавшись не у дел, Мата-Хари догадалась как ремесленник, что «мастерство не пропьешь», и взялась за прежнее, только в новом качестве. Говоря языком спортсменов, она стала тренером.

Ее однокомнатная квартира никак не тянула на бордель, но в этом было свое преимущество. Соседи знали, что у нее живут две студентки, снимают угол, платя по пятнадцать рублей каждая. Спали девушки вдвоем на двуспальной кровати с медными шариками, хозяйка — на раскладушке.

Бордель работал до одиннадцати. Девушки по очереди приводили клиентов на час, полтора, были еще девушки приходящие, но с ними было труднее, приходилось сговариваться предварительно.

Дни Мата-Хари проводила в баре, где вязала, беседовала и приторговывала из-под полы чем придется. Бывала она и дома во время работы девушек, сидела на кухне, жарила кабачки, смотрела телевизор. Если очередная девушка приводила клиента, а комната была занята, Мата-Хари занимала их на кухне, где они беседовали и пили вино, принесенное клиентом. Иногда клиент ел суп.

Зимой работы было меньше, слякоть и морось, видимо, действуют на фраеров угнетающе. Выручали тогда настоящие мужчины, старые приятели, которым некуда бывало деться со своими любовницами. Притаскивали приятели много еды и питья и платили Мата-Хари по четвертаку за сеанс. Жизнь была спокойна и содержательна, надвигающаяся старость не пугала.

За стеклянной стеной бара прошел Марик Ройтер, остановился было, пошел дальше, потом решительно вернулся и направился к стойке. «Хорошо, никого нет, — думал он, дожидаясь свои пятьдесят грамм. — А впрочем, что хорошего».

— Марик, — окликнула Мата-Хари, — подойди.

Марик удивился — они иногда здоровались, иногда — нет, принадлежа к разным кругам, — и то, что старая бандерша знает его имя, польстило самолюбию художника.

— Марик, купи шапку. Чистая ондатра, — не дожидаясь ответа, Мата-Хари копошилась в сумке.

— Зачем мне шапка летом? — искренне удивился Марик.

— А зиму, что, уже отменили?

— Ну, — засмеялся Ройтер, — до зимы надо еще, как говорит Плющик, проторчать на этом свете.

— Не хочешь — как хочешь. А Плющик был здесь недавно. Бодаенко их всех поил, и Плющика, и Эдика, Парусенко роман написал, так Бодаенко хвалил…

— Что-то вы путаете, — улыбался Марик, не зная, как к ней обращаться.

Мата-Хари поняла:

— Ты знаешь, как меня зовут? Слушай сюда, — она приблизила чуть ли не вплотную сероватое свое лицо и громко сказала: «Клавдия Петровна».

— Очень приятно, — сказал Марик и выпил.

— А ты знаешь, чем я занимаюсь?

— То, что я знаю, должно быть, неправда, — деликатно ответил Марик.

— Правда-правда, а чего ж не правда. Или ты против?

— Мне то что? Это даже интересно. Если возможно, расскажите подробнее.

— А чего рассказывать, — Мата-Хари решительно смотала вязание. — Поехали ко мне, сам все увидишь. Или нет денег? — посмотрела на него Мата-Хари, — так ты мой гость.

— Почетный? — не понял Марик.

— А чего бы нет? — зардевшись, не поняла Клавдия Петровна.

«Странное дело, — думал Ройтер, — ведь я почти согласен. Но не переть же, в самом деле, черт знает куда… Вот ведь, только расстояния меня и выручают».

— Идем, что ли?

«Провожу до остановки», — подумал Марик. Он поднял громоздкую, но не тяжелую сумку Клавдии Петровны. Они вышли из бара. Мата-Хари взяла его под руку. «Пройдет мимо какой-нибудь Морозов — и пропал Марик Ройтер», — потешался над собой Марик. Клавдия Петровна подняла руку:

— На Сегедскую, — сказала она подъехавшему таксисту.

Мата-Хари приотворила дверь комнаты и тут же прикрыла ее.

— Занято, — сказала она. — Да ты не стесняйся, садись вот в угол, сейчас кофе растворимый будем пить.

Кухня была чистенькая, с вязаными салфетками.

Над столом висела имитация грузинской чеканки из медной фольги. Клавдия Петровна принесла бархатный альбом с фотографиями.

— Смотри пока…

«Все по науке», — подумал Марик.

В альбоме, действительно, были фотографии каких-то девушек в купальниках, и совсем обнаженных. Были они худы, неловки, явно стеснялись. Над ними хотелось плакать. Однако больше было снимков хозяйки: девочка лет пяти у штакетника, несколько девушек в белых блузках и с буклями, в самой приятной угадывалась хозяйка, разношерстный раскрашенный розово-голубой коллектив у бетонной скульптуры с крупной косой надписью: «Пятигорск 1965 год».

Клавдия Петровна поставила печенье, сняла чайник, достала растворимый кофе одесского производства, шесть рублей за банку.

— Что там так долго, — заворчала она, наклонилась к электрической розетке и пропела туда: «Не спи, вставай, кудрявая…»

Когда Мария вернулась домой, уже темнело. Парусенко спал в кресле. Перед ним на стуле стоял кусок трехслойной фанеры, добытый на антресоли, с прикнопленной четвертушкой ватманского листа. Левая верхняя кнопка отвалилась, край загнулся, и трудно было разглядеть в сумерках, что там нацарапано твердым карандашом.

5

Что-то все-таки изменилось в мире с того дня, когда гулял в баре великий Бодаенко. Во всяком случае, начались затяжные дожди. Теплые, июльские, они тем не менее сбивали с привычного толку, заставляли сидеть дома и думать, а думать ох как не хотелось.

Незаконченный коричневый автопортрет не давал Марику покоя. Не то чтобы он не получался, напротив, он получался слишком, он уже получился и существовал сам по себе. Все то недоброе, грязное, что Марик знал о себе, или думал о себе, или знали и думали о нем другие, — все это теребило сейчас кисти, выдавливало краски, косо поглядывало на зеркало. На холсте же было нечто знакомое, давно забытое, мучительно вспоминаемое и бесконечно, беспощадно правое. Будто в один нехороший день отскочила в страхе душа, спряталась в недоступное измерение, за картинную плоскость, и смотрит оттуда с нарастающим сочувствием.

В дверь позвонили, три звонка, но Марик не пошел открывать, как будто боясь, что пришел Он, этот, с портрета. Открыла, шаркая и ворча, соседка. Пришла к маме патронажная сестра. Марик выбрал в букете кистей мягкую и упругую, колонковую, и аккуратно нарисовал на портрете черные усы колечками.

Плющ сидел в мастерской на белой грязной табуретке, опустив руки меж колен. Рулон грунтованного фабричного холста, ящик с красками — богатство, копимое на заказных работах, стопка ватмана, подрамники и рамки, некоторые из них очень хорошие, старинные, — все это Плющ приволок сгоряча, в три приема, и теперь не знал, куда с этим деваться и чего начинать.

С детства слышал он на Пересыпи поговорку мастеровых, плотников и печников, что глаза, мол, боятся, а руки делают, но руки висели праздно, а глаза — глаза не смотрели бы на этот продавленный пол, на дождевую воду, ползущую по оконной раме, собирающую пыль на подоконнике и шлепающуюся серой грязью на тот же продавленный пол; на нависающие желтые с синими цветочками обои, обнажающие другие, прежние, коричневые с зелеными ромбами.

Глаза глазами и руки руками, но требовалось, по крайней мере, двадцать пять рублей, чтобы купить оргалита и заделать дыры в полу, заделать и покрасить окна, оклеить стены хотя бы ватманом, — это в мастерской, а в будуаре — в будуаре нужны обои. Он прошел в комнатку, которую называл будуаром. Это и впрямь был будуар, во всяком случае, под окном на кирпичах стоял пружинный матрас. Плющ сел и попрыгал на нем, подступила тошнота.

«Ну, Костик, волка ноги кормят, — сказал он вслух. — Пойдем рысачить». Он взял черный зонтик, закрыл дверь на висячий замок и пошел в город.

Эдик сидел в кухне и смотрел в окно. Валя была дома, тут же в кухне, гремела посудой, шумела водой, переругивалась с Леной, проснувшейся в комнате. Эдика старалась не трогать, не замечать даже, чтоб не взорваться и не выкричать все, что она думает о нем и всех его родственниках. Эдик помалкивал, курил и грел лицо о большую кружку с чаем. Думать не получалась, он придвинул лист бумаги и стал писать дождь с натуры.

«Стал накрапывать дождь. Он чуть слышно, как разведчик, прошелестел в траве, проверяя местность, и затих. Следом налетел сам. Холодный и неистовый. Дикие капли, изголодавшиеся после долгого перелета, набрасывались на сухую пыль, глотали ее, гибли, освобождая место другим, еще более яростным и голодным, которые долбили все, что попадалось им на пути: голову, шею, глаза…»

— Очки надел, пишет, как порядочный, — не выдержала Валя, — пиши, пиши, будет Изе чем подтереться. Дитё не кормлено, срач в доме…

— Га? — оторвался от бумаги глуховатый Эдик.

— Что ты на меня гакаешь! Посмотри, на кого ты похож! — парила Валя.

— Валя, замолчи, — гаркнул Эдик.

В кухню в ночной рубашке влетела Лена, распатланная и разъяренная, как Анна Маньяни. Она слабо топнула босой ножкой и закричала страшным голосом:

— Кончайте этот неореализм!

Дюльфик писал обнаженную натуру. Пухленькая, розовая на белом, натурщица полулежала на диване и капризничала. Она устала, было скучно, в окне изредка мелькали мокрые ноги прохожих, все на одно лицо.

Дюльфик злой и молчит все время. Она почесалась.

— Аллочка, зараза, а по жопе не хочешь? — мрачно спросил Дюльфик.

Плотный, с кривоватым носом и кудрявый, Дюльфик был, говорили, похож на Марка Шагала. Он соглашался, но ограничиваться внешним сходством не хотел. Трудно было понять, чего в нем больше — таланта или амбиции. Но то и другое было несомненно. Кто-кто, а он не будет философствовать, как Филин, побираться, как Плющик, и комлексовать, как Марик Ройтер. Несколько скандалов на выставках, пара мордобоев в присутствии нужных людей — и о Дюльфике заговорили, записали в газетах, стали принюхиваться коллекционеры. Он был кипуч, блистателен, когда хотел, прекрасно владел одесским диалектом и дружил с завсегдатаями Староконного рынка, слободскими дедами, помнящими Беню Крика и слыхом не слышавшими о Бабеле. Благодаря бабелевским мансам и необузданному нахальству Дюльфик слыл среди них бывалым мальчиком тридцати четырех лет.

Для разнообразия его приняли в Союз художников и давали со скрежетом выгодные заказы. Начатая заказная работа — Маркс на фоне Вестминстерского аббатства, — была сейчас повернута к стене. Выполнение такого заказа требовало веселья и куража, не писать же серьезно халтуру, хоть и за восемьсот рублей.

Ни веселья, ни куража не было. К тому же эта сучка сейчас пойдет к Мацюку и расскажет, тому на радость, что у Дюльфика, кажется, неприятности. А неприятностей, как назло, не было. Может же у человека просто быть плохое настроение, когда идет дождь…

— Все, — бросил кисти Дюльфик, — одевайся и линяй по системе бикицер!

Аллочка соскочила с дивана, подошла сзади и уперлась грудью художнику под лопатки. Вздохнув, Дюльфик положил ей руку на бедро. В дверь постучали.

— Кого это несет? — радостно взорвался Дюльфик. — Написано же — работаю! Оденься, фуцерша!

Вошел Плющ, а с ним — о, Кока, это ты! Он обнял мокрого Коку.

— Когда приехал, надолго?

Коку подмывало сказать: «насовсем», но Дюльфик, испугавшись, замкнется или, наоборот, начнет горячо отговаривать. К тому же у Костика к нему дело. И вообще, хорош я, уже включаюсь в эти игрища.

— Да нет, недели через две поеду.

— Ну-у, — огорчился Дюльфик, — что тебе Одессочка, в чайник написяла?

— Кто что пьет, — он хлопнул в ладоши, — коньяк, водка, шмурдяк?

— Водки я бы выпил, — сказал Кока.

— И похавать, если можно, — добавил Плющ.

— Аллочка, кикни в холодильник, — распорядился Дюльфик, — борщ будешь?

— Борщ, Дюльфик, — это мечта всей моей жизни.

Вот уж у кого нельзя ничего просить. Аж противно. Не даст ведь, падла. Интересно, чем он отговорится.

Дюльфик показывал работы. Кока не ожидал: за эти годы Дюльфик сильно вырос, поумнел, что ли. Некоторые, особенно на библейские сюжеты были очень хороши. Все, что так трудно было найти в живом Дюльфике, было в нарочито небрежно натянутых холстах. Дюльфик поглядывал на Коку с волнением, он побаивался его мнения.

Аллочка поставила перед Плющом горячий борщ.

— Спасибо, Аллочка, — сказал Плющ и, глядя на грудь, выпирающую из сарафана, пропел: «У ней такая маленькая грудь…»

— Ну, я побежала, — сказала Аллочка.

— Канай, канай, — попрощался Дюльфик.

— Мацюку привет, — добавил Плющ.

Дюльфик рассказывал, что все бы ничего, но заедают эти жлобы из худсовета, обсуждение эскиза не протоколировали, а на следующем совете, который никак не мог собраться, месяца через полтора только, о старых поправках забыли, начались новые замечания, что-то там с левой ногой этого долбаного Маркса, пришлось им, сукам, напомнить, кто есть ху, начался базар-вокзал, чуть не дал по хавальнику этому фуцену Коробченко. В результате Маркса еще делать и делать, и бабки будут, хорошо, если через месяц.

«Кому он все это говорит, — злился про себя Кока, — дай Плющику такой заказ, — он год потом будет писать свои портреты и натюрморты, никто его и не увидит».

— Ну, ты барин, — только и сказал Нелединский.

— Та, — скромно отмахнулся Дюльфик.

Помолчав, вспомнил:

— Пацаны, а вам не страшно со мной общаться?

— Страшно, но приходится, — заметил Плющ.

— Да я серьезно. КГБ у меня на хвосте сидит. Гадом буду. На той неделе позвонили, не сюда, домой. Дюльфик, говорят, зайдите завтра на Бебеля пять, в десять часов утра. Я, конечно, перехезал, но спрашиваю: подмыться сухарями? — Нет, говорят, — сами подмоем, если надо. Это «если надо» меня успокоило, может, на понт берут.

— А что, за тобой что-нибудь есть? — удивился Кока.

— Нет, так найдут, — нетерпеливо продолжал Дюльфик, — литературка, во всяком случае, кое-какая… И вообще я им, как гвоздь в заднице. Так вот, прихожу, и сразу к начальнику, полковнику, отпихнул дежурного и зашел. Кик налево, кик направо — он один. Достаю в наглую лопатник, отстегиваю стольник. — Вот, говорю, выставка Дюльфика в Доме художника через месяц, а это — пригласительный на две персоны. И тикать. Пока тихо, но зухтер, чувствую, бродит вокруг, как одинокая гармонь.

«Кому ты всрался, — подумал Плющ, — если отлавливать всех дискоболов вроде тебя, кто в лагере работать будет?».

— Дюльфик, Дюльфик, — сказал он вслух, — не дашь ли ты мне Дюльфик, взаймы двадцать пять рублей? Ставраки, падла, купил у меня работу, помнишь, автопортрет с розочкой, обещал полтинник, но слинял куда-то, чуть ли не в Москву, а когда приедет, неизвестно.

— А как же ты живешь? — спросил Дюльфик.

— Приходится сдавать кое-какие железки на Староконном. — Отнес в воскресенье топорик, английский, лев на стреле фирма. Дали, падла, червонец.

— Так зачем тебе бабки? — удивился Дюльфик.

«Вот, гад!» — подумал Кока. Плющ объяснил, что надо делать ремонт в мастерской, и срочно, но о приезде Галки умолчал, не его собачье дело.

— Костик, — грустно сказал Дюльфик, — бабок нет, родной муторши не видать! Последний тридцатник отстегнул сегодня Алке, за неделю. Я могу тебе дать, сейчас найду, кое-что для ремонта.

Он полез в кладовку и оттуда сдавленным голосом перечислял:

— Краска для пола, 3 кг, зеленая, правда…

— Годится.

— Белила густотертые, 2 кг…

— Годится.

— Олифа… Обоев три рулона хватит?

Он попятился из кладовки, отряхивая штаны. Нелединский обрадовался за Плюща и налил себе полстакана водки.

— Что там еще? — вспомнил Дюльфик. — Ватман? Вон бери, листов двадцать хватит? Хороший, правда, по одиннадцать копеек, жалко на стенку…

— Дюльфик, Дюльфик, — растроганно сказал Плющ, — приходи, падла, на новоселье. Только не сразу.

— Да, уж, — утомленно ответил Дюльфик.

— И куда теперь с этими авоськами и под дождем?

— Я помогу, до самого дома, — успокоил Кока.

Они добрались, наконец, тридцатым трамваем почти до Банковской улицы.

— Подожди, — сказал Кока и задумался. Затем он стал шарить по карманам и медленно длинными прокуренными пальцами перебирать мелочь на ладони, сдувая табачные крошки.

— Я добавлю, если что, — понял Плющ.

— А тебя не смутит, что я один?

— Ой, Кока, мне приходится так смущаться каждый Божий день. Тут рядом, коло собачьего садика, есть «Бецман».

«Бецман» или «Билэ мицнэ», стоило рубль двенадцать.

— Понимаешь, — извиняясь сказал Кока, только на билет и осталось. И так братец дает каждый день то рубль, то трешку.

В подвале было сыро и сумрачно. Да и в природе, серой и так, приближались законные сумерки.

— Вот я не антисемит, — вспомнил Плющ, — а как увижу Дюльфика, так хочется. КГБ он, падла, боится.

— Зажрался просто, — сказал Кока.

— Нет, ты понимаешь, все эти подпольщики, замученные тяжелой неволей, просто недокушали. Дали ему кецык пирожка. А он, падла, еще хочет. А кто им чего должен? Они дошли до того, что не понимают, что жизнь прекрасна! Ну, скажи, — горячился Плющ, садясь на корточки рядом с Кокой, — когда государство хорошо относилось к художникам?

Кока поджигал спичкой пластмассовую пробку.

— Разве что при Перикле…

— При Перикле, падла, Дюльфик был бы рабом! Да он и так похож на скопасовкого раба-точильщика.

— А он, бедный, думает — на Шагала, — рассмеялся Кока.

— Нет, — не унимался Плющ, — если ты профессионал, делай, что можешь, и у тебя будет возможность делать, что хочешь. Карла-марла ему мешает жить! Я думаю, Ван-Гог обрадовался бы, если бы ему заказали Лукича на фоне Петропавловской крепости. Только он бы не справился.

— Он бы ему ухо отрезал, — догадался, смеясь, Кока.

— Ничего, кепочку бы натянули, — уточнил Плющ.

— Слушай, — помолчав, сказал Кока, — что, в самом деле, мы не найдем здесь, на Балковской, доску для пола? Или фанеру какую-нибудь отдерем…

— Мысль, — одобрил Плющ, — давай, на всякий случай, темноты дождемся.

Они сидели на корточках напротив окна, прислонившись к стене, перед ними на табуретке стояла бутылка белого крепкого. Темнело, дождь то ли лил, то ли перестал, струйка по раме все текла. К окну подошел кошачьего цвета голубь, заглянул, наклонив голову, в комнату, ничего хорошего не увидел, или не разглядел, повернулся хвостом и медленно ушел.

— Ты про Люду Лебедь знаешь? — спросил Плющ.

— Да, и тридцати не было. Ей то за что? Не пила, не сплетничала. Работать стала по-человечески…

— А как случилось с Вовкой Гуслиным? — спросил Кока.

— Ну, Гуслин не просто спился, а еще и скурвился. Он думал, что бабки — это ему все. Нахватал авансов по колхозам, и давай. И повесился он как-то неприлично. Сплошные понты. Напугать жену хотел. Рассчитал время, когда она придет, с петлей стоял. Дверь стукнула, он и спрыгнул. А это соседка в коридоре. Жена где-то задержалась. Наверное, Аннушка масло пролила.

Кока усмехнулся, вспомнив, как пять лет назад Плющик поражал своей эрудицией знаменитых одесских кавэнщиков. И Пастернака им цитировал, и, падла, Гоголя.

Время от времени по комнате веером пробегал свет проезжающих автомобилей. Загорался и мерк в темноте таитянский глаз Плюща. Кока курил непрерывно, втискивая окурки в пластмассовую пробку. Они рассыпались по табуретке, и Кока аккуратно сгребал их в кучку.

— Бросай на пол, — предложил Плющ.

— Не хватало еще сжечь твою хавиру. Мало тебе спаленного пространства?

— Что да, то да.

— А вот Алика Черногая таки жалко, — помолчав, сказал Плющ, — такой тонкий пацан!

— Это мы с Карликом виноваты, — медленно начал Нелединский, сильно отхлебнув, — забитый херсонский хлопчик, косил под приблатненного… ну, мы и, как это сказать, черт… ну, в общем… кх… посадили на иглу романтизма… ввуй, — поморщился, помотал головой Кока от высокопарного выражения, как от плохого портвейна. — Ну, и передозировка. Я ему потом объяснял, что художник, это не тот, кто пьет и дома не ночует, а тот, кто пишет. Но поздно уже было. А Карлик все — второй Кока, второй Кока… А на хер кому второй Кока. Да и первый тоже.

— Интересно, что там Карлик? — вспомнил Плющ.

— А, так он был у меня в Ташкенте, в позапрошлом году. Проездом из экспедиции какой-то, археологической, что ли.

— А что он там делал?

— А хрен его знает. В отпуске.

— Ну и как он?

— Да он пробыл недолго, дней десять. Стихи читал, правда, классные. Только все торопился на какую-то службу, мы ему справку сделали. Дизентерия.

— Усраться можно, — засмеялся Плющ.

— Вот именно. Ну что, пойдем? Спина чего-то болит и ноги затекли.

Он допил из бутылки.

— Бутылку оставь, — сказал Плющ, — первая бутылка, как кошка в новом жилище.

Балковская улица, граница между городом и слободкой, казалось, состояла вся из оторванных досок, фанеры и оргалита. Но, как всегда бывает, выяснилось, что нужную вещь вовремя найти невозможно. Они тыкались в темные углы, лабазы, слабо освещенные редкими уличными фонарями.

Остановились, наконец, у покосившегося внутрь забора из горбыля. Доски были мокрые, черные и склизкие. Плющ провел ногтем, появилась светлая царапина, но тут же затекла. Одна доска была полуоторвана, на звук она казалась не очень гнилой.

Скрипнули тормоза, хлопнула дверца, милиционер направил на них фонарик и решительно приближался. Следом неторопливо шел второй.

— Стоять! — приказал сержант. — Руки за голову. В машину.

Они сели в желтый газик на заднее сидение. Сержант сел за руль.

— Поехали? — спросил он лейтенанта.

— Подожди. Кто такие, что делали?

— Я печник, — быстро сказал Плющ.

Сержант осветил его фонариком.

— Где-то я твою рожу видел. Точно, скокарь. Поедем, лейтенант, оформим.

— Да подожди, я сказал, Сивчук.

— А ну дыхни, — повернулся он к Плющу, — надо же, не пахнет. Покажи вены.

— Женя, оформить надо, — не унимался Сивчук.

— Сержант, надо слушаться старшего по званию, — заметил Плющ.

— Я тебя щас урою, — взбеленился сержант.

Плющ вздохнул и медленно сказал:

— Вот я нынче врежусь глазиком об дверку, а завтра пойду к прокурору и скажу, что сержант Сивчук меня избил, да еще жидовской мордой называл…

— Грамотный, — скрипнул зубами Сивчук.

— Ваши документы, — сказал лейтенант Нелединскому.

— А этот точно бухой, — сказал Сивчук умоляюще.

Лейтенант рассматривал удостоверение члена Союза художников.

— Ого, Ташкент! — удивился он.

— Залетный, — радовался Сивчук, — гастролер.

— Так что вы все-таки делали? — любопытствовал лейтенант.

«Что бы такое придумать?..» — соображал Плющ.

— Ностальгия, — кратко сказал Кока.

— Что? — не понял лейтенант.

— Я жил здесь в детстве. Тогда мы под этим забором зарыли клад.

Сивчук, положив руки на баранку, тосковал, глядя в окошко. Лейтенант положил удостоверение себе в карман.

— Вот что, — сказал он, — Николай Георгиевич. Завтра придете в шестнадцатое отделение к десяти. Там и поговорим.

— А где это? — растерялся Кока.

— У Дюковского сада, я расскажу, — быстро сказал Плющ, — мы пошли?

— Выметайтесь, — разрешил лейтенант, — и чтоб — ни-ни!

Когда газик отъехал, Плющ схватился за живот и присел от смеха. Кока переждал и спросил:

— Зачем в отделение?

Плющ отдышался:

— В вытрезвитель не забрали — раз. Не отметелили — два. На пятнадцать суток отвезли бы сейчас — три. Придется тебе, Нелединский, как пить дать, рисовать портрет Дзержинского. Мусора это практикуют на халяву.

— И холст дадут?

Плющ опять рассмеялся.

— Догонят и еще дадут. У меня возьмешь. И краски.

Они пошли к Херсонскому скверу, чтоб там разъехаться на разных трамваях. Нелединский был задумчив, будто пытался что-то вспомнить.

— Плющик, — наконец сказал он, — а что лейтенант подразумевал под «ни-ни»?

6

Ле Корбюзье как-то заметил, что Париж строили ослы, в том смысле, что петляющие ослиные транспортные тропы со временем стали улицами. По аналогии можно сказать, что Одесса обретала свое лицо благодаря нетвердому шагу одессита, с ослиным упорством двигающегося от точки до точки, от одного винного подвала до другого. Эти винные подвалы, или винарки, и образовали Малый круг.

Большой круг возник чуть позже, но уже по другой логике. Он пролег по устоявшейся границе города, и винарки на нем располагались мерно, по шляхам, как бастионы. Большим кругом пользовались или уж совсем праздные и состоятельные одесситы, не жалеющие времени и денег на трамвай, или временно и охотно взявшие на себя роль гида и таскающие за собой вконец уставшего и все еще недоверчивого белокожего ленинградца. Экскурсия продолжалась до тех пор, пока ленинградец не менял недоверчивую улыбку на блаженную. Тогда гид снисходительно отвозил его домой, а сам нетерпеливо выходил в город, на Малый круг.

Малый круг существовал для внутреннего пользования.

Если плясать от вокзала, начинался он на упомянутой уже Пушкинской, 62. Затем, выйдя из подвала и выкурив сигарету («Мужчина, что вы курите в заведении, вы же умный человек!»), нужно пройти метров двести, до параллельной Ришельевской, к винарке колхоза им. Карла Либкнехта. Там, посетовав, что нет знаменитой «Лидии» с косточкой, а точнее, «Лидочки с бубочкой» — не сезон, следует выпить стакан «Шабского». Все еще в одиночестве вы утираете рот, но не курите еще, слишком рано, а медленно идете дальше по Ришельевской.

Надо сказать, что если в баре «Красном» собиралась «вся Одесса», то винарки посещала вся Одесса, уже без кавычек и исключений. Помимо действующих лиц и исполнителей, туда залетали разъяренные их жены, или жены безмолвные, тянувшие, поджав губы веревочкой, недоумевающих мужей за рукав. Некоторые оставались, в надежде увести их со временем домой, брали огонь на себя, и постепенно вникали в суть дела. Опытные мужья, весело поругиваясь, поддерживали их за талию. Забегали туда и дети, скромно, безучастно даже, подходили, предупреждали: «Батя, шухер, муторша бесится», — и получали за это соевую конфету, полагающуюся на закуску.

На углу Троицкой надолго останавливаться не следует, можно выпить сто граммов смеси, «Фетяски» и белого крепкого, послушав сетования продавщицы, что Сеня купил «вихер» и гонял его всю ночь в ванной. Вам отпускается несколько кварталов, до «Двух Карлов», чтобы догадаться, что купил Сеня «Вихрь», лодочный мотор, входящий в моду. В «Двух Карлах» к вам обратится ханыга, требующий двадцать копеек. Давать или не давать, это дело вашей совести, однако следует помнить, что он профессионал, и денег у него больше, чем у вас, сколько бы у вас ни было.

Вино здесь хуже, чем на Ришельевской, но ненамного. Кроме того, вы уже сделали значительный перерыв, и следует поддержать градус. Выпив двести граммов смеси и закусив половиной конфеты (вторая половина плотно оборачивается фантиком и кладется в нагрудный кармашек), вы поднимаетесь на улицу и садитесь на крашенные черной краской металлические перила.

Закурив, вы догадываетесь, что вчерашний ваш поступок, хоть и неблаговиден, но не бесповоротно, что он поправим, и исправить положение следует сейчас же. Вы замечаете также, что серый ствол старой акации похож на крокодила, и что это сравнение, впрочем, не вызывает в вас никаких эмоций. Забыв о ненужном крокодиле, вы задумываетесь, как это случилось, что все продавщицы Малого круга крашеные блондинки, Люси или Лиды, и только на Преображенской, на дальнем сегменте — Семен Маркович. Вы скучаете уже по Семену Марковичу и предвкушаете долгий путь к его винарке, полный разноцветных сюжетов и откровений. Тут к вам подходит знакомый, просит подождать и спускается в подвал. Едва вы успеваете докурить, он уже готов, уже рядом, и вместе вы направляетесь на Греческую площадь.

На этой площади когда-то давно был греческий базар, но никто из живущих ныне его уже не застал, зато посередине стоит, сколько вы себя помните, большой общественный туалет.

Слева и справа от туалета две альтернативные винарки: «Украинские вина» и «Российские вина». Разногласий между Россией и Украиной тогда не было, скорее всего, эти названия должны были означать дружбу народов, до, скажем, потери сознания. Альтернативность же была в том, что «Российские вина» открылись недавно, и вино там было приятное, неразбавленное, для привлечения публики. По этой причине там всегда много народа, и, чтобы не сбиться с ритма, вам следует зайти сначала в «Украинские вина». Кисло, ста граммами сухого, отметившись там, забежав в туалет, для того только, чтобы оправдать его существование, оказываетесь у «Российских вин».

Здесь к вам подъезжает Морозов. Не подъезжает, конечно, а подходит, но не один, а толкая перед собой детскую коляску, что и вызывает представление о некоем экипаже.

— Морозов, здоров! — сказал Могила, столяр худфондовских мастерских, старый человек, в коротких широких штанах. — Все разъезжаешь?

— Да уж, — улыбнулся Морозов, — Мороз-воевода дозором обходит владенья свои.

— Стакан поставь, — попросил Могила.

Могила был хороший человек. Когда работал, охотно делал художникам подрамники, брал дешево, копейку за сантиметр по большой стороне. Но и Морозов был непрост.

— Видишь, какая толпа!

— А ты с ребенком, без очереди, — подсказал Могила.

— Ай-ай-ай! — покачал головой Морозов. — Как не стыдно спекулировать на ребенке, — правда, Роночка? — обратился он в глубину коляски. — Видишь, молчание — знак согласия.

— Лида, — оглушительно закричал он продавщице, — передай, пожалуйста, стакан «Европейского». И запиши на меня.

Толпа в винарке уважительно, из рук в руки, вынесла на улицу стакан вина. Роночка, проснувшись, закричала. Двумя пальцами правой руки Морозов принял стакан, левой покачивая коляску. «Ш-ш-ш…ш-ш-ш», — убаюкивал он между глотками. Могила смотрел на него с обожанием и ненавистью. Допив, Морозов отпустил на секунду коляску, достал двадцать копеек и протянул Могиле.

— Давай стакан отнесу, — обрадовался Могила и врезался в толпу, — мне повторить, — грозно кричал он, — отвали, шакал.

Морозов медленно двигался вверх по Греческой улице мимо первого отделения милиции, где в кабинете начальника, над столом, висел портрет Дзержинского работы Славы Филина, мимо похоронного бюро с несколькими печальными женщинами у входа. Поглядев сначала налево, а потом направо, он перевез коляску через лязгающую и дребезжащую Преображенскую и оказался в Воронцовском садике, где стоял памятник Воронцову работы Мартоса.

В двадцатые годы рабочие и крестьяне с помощью краснофлотцев пытались сбросить скульптуру с постамента, но «полуподлец» стоял неожиданно крепко, видимо, пустил корни. Его оставили в покое.

Левее Воронцова, под каштанами толпились мужчины непонятного на вид содержания. Они были разных возрастов, разного общественного положения, разной солидности, как в бане. Одесса знала, что это болельщики «Черноморца» обсуждают дела команды, положение ее в таблице и мировом футболе.

Морозов постоял возле основной группы, за спинами, выждал момент и произнес:

— Ищак не забил пенальти — так его киевляне купили!

Когда удивленные, возмущенные, разгневанные лица повернулись на это наглое заявление, Морозов делал пальчиком перед волосатым носом апоплексического болельщика:

— Ай-ай-ай, зачем вы так говорите!

Тронул коляску и покатил по дорожке, не оглядываясь, в сторону Садовой, где над черной зеленью стояло предзакатное солнце. Морозов удалялся, охристые его волосы светились слабым ореолом, а длинная тень медлила, не догоняла его.

За печкой у бабушки Плющ нашел свои старые этюды. Он сел на пол и стал рассматривать. А ничего писал пацан — откуда что бралось. Вот, скажем, этот, на прессованном картоне, мотив простой, нет даже вовсе никакого мотива: дорожка на обрыве упирается в небо, а по бокам пыльная какая-то травка. Небо написано нахально, но кайфово — лессировочка чистой сиеной по голубому. Да и травка — сизая, серая, запутанная. Жалко, немножко выпирает охра тропинки. А вот еще, ты смотри, на Бугазе — белый песок, море синее, аж красное, как писал, кажется, Катаев, и действительно — английская красная по ультрамарину. Тоже на картоне, оно и понятно, холст отпугивал тогда, на холсте писали «настоящие художники», а серьезному Плющику играть в настоящего художника никогда не хотелось. Всему свое время.

А это что? Это ночная Дерибасовская. Магазин «Золотой ключик», осень, опадающие акации, тени от уличных фонарей. Наивно так, но интересно. Хрен сейчас так напишешь.

Были вместе с Карликом, зашел к нему в двенадцать ночи. Батя удивился, но не возражал. А, летчики какие-то подканали, из ресторана «Кавказ» вышли, из бывшего «Фанкони». Шампанским угощали за искусство, за Одессу… Сколько уже? — лет пятнадцать, шестнадцать?..

Плющ долго сидел на полу, вытянув ноги, как крестьянка на венециановском «Гумне». Затем кряхтя встал, собрал этюды, уже не рассматривая остальные. Упаковал их в газеты, взял под мышку, руки не хватало, — пачка поддерживалась кончиками пальцев, — и пошел в мастерскую.

Нелединский предлагал свою помощь, но Плющ отказался, — пусть, во-первых, гуляет, скоро уезжать, а во-вторых — сам разберусь. Тут, собственно, делать нечего, главное — последовательность.

На самом деле все было просто: чувство собственности много раз касалось Плюща хорошими и приятными предметами, — холстиками, тюбиками, кайфиками антиквариата. Но не было еще собственности, которая бы объяла его и, объяв, поглотила. Поэтому после холодной встречи отношения Плюща и подвала стали интимными, и любое вмешательство казалось кощунственным.

Ожидая приезда Галки с определенным волнением, Плющ тем не менее чувствовал себя предателем подвала, мастерской, новой жизни. Ничего себе, разве для этого он пробивал мастерскую! «Впрочем, Костик, — окорачивал он себя, — пусть такие вопросы одолевают Марика Ройтера или Коку Нелединского. Интеллигентские штучки оставим на потом».

Плющ нажал ногой на клавиш поломанной половой доски. Этот трамплин мы притянем, большой гвоздь есть, а сверху перекроем этюдами. Картон плотный, проминаться почти не будет. Сверху наклеить мешковину, проолифить, и можно красить. Будет люкс. Жаль только, резать придется. Ну и хрен с ним. В конце концов, его сегодняшние работы через двадцать лет тоже покажутся наивными и вызовут ностальгию. Так что мы ничего не теряем. Интересно, какие дырки придется латать через двадцать лет сегодняшними холстами.

Развеселившись, Плющ начал работать. Галка приезжает завтра в четыре с чем-то. Первое — дырка в полу, затем — покрасить. Краска эмалевая, до завтра высохнет два раза. Зеленая, падла, как травка, Галке должно понравиться. Ничего, подмешаем пару тюбиков сажи газовой, будет само то. В будуаре практически все готово. Обои Дюльфик дал клевые, ничего не скажешь. По светлому фону мелкие, мелкие, сдержанно розовые цветочки с серо-зелеными листиками. Ситчик получается, даже не ситчик, а батист. Хавает, зараза.

Одно непонятно: как встречать Галку. Надо же придумать обед, примус есть, и посуду кое-какую бабушка дала вместе с постелью. Сходить бы на Новый базар, выбрать крестьянскую курочку. Это рублей шесть. Всякие травки, редиски, помидоры, огурцы. Они же там, в Питере, только по радио все это слушают, даже с их бабками. И, естественно, — натюрморт. Цветов до хрена сейчас, и фруктов тоже. Для фруктов есть роскошное блюдо из фра-же, модерн, с литым каштаном на пятипалом листе, как на ладошке. И для цветов что-нибудь найдем. Короче, четвертак нужен, хоть стой, хоть падай. К тому же Галка наверняка навезет пару чемоданов какой-нибудь дряни, тряпок там, подарков, не в трамвае же ехать, такси — тоже рубля два. А с Галкой, так и все пять, рассмеялся Плющ, представив испугавшегося при виде Галки таксиста.

Пятясь, Плющ докрасил последний метр пола, в маленьком тамбуре обтер руки тряпкой с разбавителем и вышел.

Было не жарко, ветерок перепутывал кроны, в синих аллеях улиц вспыхивали и гасли белые и оранжевые пуговицы прохожих. На Софиевской он догнал Морозова с коляской.

— Ты знаешь, Костик, — сообщил Морозов, — Кока в Одессе.

— Да… знаю, — осторожно ответил Плющ.

— Странно, — задумчиво сказал Морозов, — ко мне не зашел.

— Зайдет еще, — обнадежил Плющ.

— Вряд ли, он в четверг уезжает. Последняя дурка, — оживился Морозов, — Шуревич завязал.

— Ну и что? — удивился Плющ, не увидев в этом никакой дурки.

— Слушай дальше, — продолжал Морозов, — проезжаю мимо окна и вижу: сидит Шуревич перед зеркалом, пьет из бутылки кефир, и после каждого глотка мацает свой бицепс. А?!

— Слушай, Морозов, — отсмеявшись, спросил Плющ, — ты не помнишь случайно адрес Розы, Карликовой сестры. С тех пор как они переехали, я был там только один раз.

Морозов закатил глаза:

— Значит так: Юго-Западный массив, улица Новоселов, угол Варненской.

— А, спасибо, я там найду. Теперь, с твоего разрешения, я тебя обгоню.

— Обгоняй, обгоняй, — усмехнулся Морозов.

7

«Что-то пошло не в ту степь», — маялся Эдик. Роман комкался, романом никак не становился, желаемой полифонией не пахло. Выпер острый сюжет, любопытный сам по себе, но все это сильно смахивало на приключенческую повесть. Все-таки без опыта не справиться, читай не читай, разбирайся сколько угодно, — материал гнется, ломается, звякают какие-то словечки, многозначительные пейзажи, точные сами по себе, изобличают дилетанта. Есть герои, характеры, опять же по-дилетантски, как живые, фотографические, или наоборот — лезет, зараза, какая-то символика, как в плохом кино. Слова, говорю, нет, а есть словечки.

Этот одесский жаргон, будь он проклят, вызывает смех там, где не надо. Бабелевщины, слава Богу, нет, но нет и Эдика. Нет самого главного, ради чего все и затевалось. Правда правдой, ни плохих ни хороших, но эта объективность и мешает, нет ощущения единственности, уникальности, смертельности, что ли, бытия. Пришел Измаил.

— Ну что, работаешь? — спросил он, закуривая.

— Работаю, — сердито ответил Эдик, — как бенгальский тигр, а толку…

— А ты думал…

— Я и сейчас думаю, — вызывающе ответил Эдик, — так редко заходишь, не мог на бутылку накопить?

— Ты же работаешь, — засмеялся Измаил. — Знаешь, чего я пришел? Сегодня же у Карлика день рождения.

— Правильно, — подумав, согласился Эдик, — двенадцатое июля. Как я забыл…

— Я и сам забыл, — успокоил Изя, — Розка позвонила.

— Тем более… Лена, — крикнул он в комнату, — где у нас вчерашний глинтвейн?

— Там где-то, в майонезной баночке, — недовольно откликнулась Лена.

— Да подожди, — усаживал Измаил, — часам к шести пойдем туда, к маме, они что-то готовят. Я ж специально за тобой зашел.

— Так еще больше часа, — беспокоился Эдик.

— Ну и что, поставь чайник и прочти что-нибудь.

— Нечего читать, — сказал Эдик.

— Ладно, старик, не жмись.

Эдик вздохнул, надел очки, и стал копошиться в бумаге.

— Все, — сказала Лионелла Архиповна, — идите в комнату, а я рассчитаюсь с этим, и в зале посмотрю, а то Зойка может выпустить меня в трубу.

— А где эта девочка, Маруся? — спросила Натка.

— Это разве девочка? Это жеребец, а не девочка!.. Ей только жрать! А к гостям выходить кто… Пушкин будет? Уволила я ее…

«Видали вы когда-нибудь такое паскудство? Нет, я не видела еще такого паскудства! Что придумал этот Антонеску! Этот лабух с навозом за ушами! Как вам это нравится? Мы теперь — Транснистрия! — Она швырнула газету на пол. — В гробу я его видела вместе с этой Транснистрией. Можно подумать, что Одесса для него какая-нибудь Бирзула или их вонючие Фокшаны…»

«… Генкин голос серебристо вытягивался и звенел, он пел о свободе, о лазурных морях, о поющих в тугих вантах южных пассатах, о белых коралловых рифах, о старых моряках, о мужской чести и гордой любви, возбуждая в Ильке горькую печаль по чему-то светлому и несбыточному и щемящую тоску по безвозвратно прошедшему. А песня трепетала, как бы надеясь вырваться на простор из прокуренной комнаты, билась о стекла окон, металась под потолком и, не найдя выхода, таяла в Илькиной груди теплой сиреневой болью…»

— Блеск, старик, — воскликнул Измаил, привстал и пожал Эдику руку. — А какая, нет, ты подожди, какая точность! Бабель! Паустовский! А характеры какие! Лена, а вам нравится?

Ко всем особам женского пола старше десяти-двенадцати лет Измаил обращался на «вы», невзирая на степень близости и родства. Даже к Ляле, в те минуты, когда она была им недовольна. Исключение составляли только мама и сестры.

Лена нехотя появилась в дверях.

— Конечно, нравится. Он, когда пишет, не ругается. Только курит еще больше.

— Нет, правда, здорово, — не унимался Измаил. — Знаешь, как мы сделаем? Я на днях получу за выступление, мы возьмем бутылку и пойдем к Голышеву. Он нормальный дядька, фронтовик, пишет очерки…

— И пьет водку, — продолжил Эдик.

— Ты не понимаешь, — рассердился Измаил, — он же парторг Союза. — Бодаенко тебе наобещает, сколько хочешь, а этот может сделать.

— Что он сделает? Убьет Коляду? Или отменит советскую власть?

Генерал в отставке Коляда был директором издательства. Однажды краем уха услышал он, что в очередной издаваемой книге есть стихи о Лорке.

— Кто така Лорка? — спросил Коляда рецензента.

— Испанский поэт, — оторопел профессор.

— А чи вин прогресивный?

— Его расстреляли фашисты.

— О це добре!

Измаил разволновался.

— Ты только напиши побольше, и пойдем.

— Напиши, напиши… Уже сто двадцать страниц, тебе хватит?

— Отлично, старик, на днях и пойдем. Ну а вы, Лена, пишете? А ну прочтите что-нибудь…

— Ой, дядя Изя, — закручинилась Лена, — это такое гамно…

— Ленка, не ломайся, — прикрикнул Эдик, — давай последнее, про мясо.

— Может на стул стать? — ломалась Лена.

— Что ты будешь делать! — сокрушался Измаил. — Читайте, я вам говорю, а не то хуже будет…

— Как, еще хуже? Ну ладно. — Она вздохнула.

— Громче, — крикнул Эдик, едва Лена начала.

«Ни пустоты, ни слов

В себе не нахожу я.

До следующих дней

Душой не добрести,

И все-таки туда

Веду себя, чужую,

Где не смогу себя

По-прежнему вести»

— Ну, так хорошо, — похвалил Измаил, — вам надо больше писать.

— Читайте Пушкина, Маяковского, — ехидно подхватил Эдик.

Измаил устало махнул рукой: «Ну тебя к черту».

Плющ ехал двадцать девятым трамваем по Люстдорфской дороге.

Сергеевы — люди, что называется, приличные, семья все-таки, кое-какие бабки наверняка есть.

Неловко, конечно, но не потому, что чужие, напротив, очень даже свои — сколько в юности провел с ними времени, неловко оттого, что если ты свой, то где же ты, падла, пропадал столько времени, и появился, когда пришла нужда. Ну, ничего, не так страшен черт… самое трудное — первый момент, удивление и вопросительные взгляды. Тут главное не частить и вести себя естественно и спокойно.

Ольга Михайловна, наверное, совсем старенькая, и сердце, помнится, у нее всегда болело. Вовчик, Владимир Сергеевич, «рыжий», как называет его Эдик, кажется, начальник какой-то пусконаладочный, все ездит куда-то в Дрогобыч, в командировку. Роза, классная тетка, сильно только строгая, где-то там, в исполкоме работает.

Трамвай проезжал вдоль длинной каменной стены Второго кладбища. У входа сидели старухи с маргаритками и ромашками, переругивались, тускло провожали глазами трамваи. Тени от кладбищенской кленовой листвы, нависавшей над оградой, пробегали по их лицам, как мысли или воспоминания.

Тут, на этом кладбище, их батя лежит лет уже, наверное, десять. Неделю он умирал от инсульта на Ольгиевской, лежал в коме, сердце только работало. Дочки дежурили круглосуточно, Карлик вылетал в окно с кислородной подушкой в аптеку. Ольга Михайловна сидела неподвижно.

Плющ, и Морозов, и Кока приходили, уводили Карлика через дорогу, у садика пили из горлышка вино — снимали напряжение; неподалеку, метрах в двадцати, тем же занимались Изя, и Эдик, и Мишка. Компании эти словно не замечали друг друга.

Курили в парадной, когда вышел из квартиры Вовчик, Владимир Сергеевич, и показал руками крест…

Плющ вышел на первой станции Люстдорфа. Район малознакомый, одесские Черемушки, однако платаны растут быстро, и улицы уже напоминают городские.

— О, Костик, привет, — сказал Владимир Сергеевич, — проходи.

— Как хорошо, — поднялась Роза, — молодец, помнишь…

Плющ растерянно смотрел на праздничный, почти накрытый стол.

— О, извините, у вас торжество, я потом как-нибудь, — заторопился Плющ.

— Как же так, Карлику же сегодня тридцать три!

— Конечно, конечно, — бормотал Плющ, — только я без подарка, да и меня ждут. — Плющ выдохнул. — Если честно, совсем забыл, — засмеялся он, — поздравляю вас. А где же Ольга Михайловна?

— Она в той комнате, пойдем, — Владимир Сергеевич приотворил дверь. — Ольга Михайловна, к вам гость…

Ольга Михайловна оторвалась от книги и всмотрелась:

— А, Костик, вот умница!

В больших очках она была похожа на черепаху из популярного мультфильма.

— Садись.

— Спасибо, Ольга Михайловна, — стоял Плющ. — Как ваше здоровье?

— Врачи говорят, что нормально, — засмеялась Ольга Михайловна, — а я думаю — не совсем. Так, ничего…

— Как у Карлика дела?

Ольга Михайловна вздохнула:

— Все хорошо, как же еще? Ну, а ты как, пишешь?

— А что еще делать, — как бы извиняясь, засмеялся Плющ.

— Молодец, — Ольга Михайловна помедлила и посмотрела в книгу.

Плющ, пятясь, вышел.

— Помочь чем-нибудь? — спросил он Розу.

— Та! — сказала Роза, — мужчины могут только мешать. — Сергеев, вот куда ты девал салфетки?

Вбежал Игорь с авоськой хлеба.

— Это Плющик? — полувопросительно сказал он.

— Какой он тебе Плющик, вот нахал, — возмутилась Роза. — Он — Костик, или даже дядя Костик.

— Плющик, Плющик, кто же еще, — Плющ обнял Игоря за плечи, — «Костик» — неинтересно, «Плющик» — интереснее. Ну, ты здоровый стал. Наверное, стихи уже пишешь?

— Какие стихи, Костя, он же безграмотный, — веселился Сергеев.

Игорь подошел к отцу, двумя пальцами сильно сжал ему запястье, заглянул в глаза:

— А-а-й?

— Игорек, совсем забыла, — сказала Роза, — сбегай, купи еще минералки.

— Рубчик, — быстро сказал Игорь.

— Опять нахал! Давай беги, у тебя еще осталось с хлеба?

— Хватит, — хлопнул Игорь по карману. Он вбежал к бабушке и поцеловал ее.

— Иди, иди, лизунчик, — оторвалась от книги Ольга Михайловна.

У двери Игорь остановился, сжал зубы и, сильно артикулируя, спросил с еврейским акцентом:

— Бабушка, ты жидовка-а-а?

— Да, да, — махала рукой бабушка, — иди уже.

— Где же это кодло? — Роза посмотрела на часы.

— Уже без двадцати. Не люблю, когда опаздывают.

— Розочка, как же опаздывают?

— Все равно. Полковник всегда приходит раньше.

Полковник пришел через минуту. Вот уже почти год, как он вышел в отставку и вернулся в Одессу. Ему предлагали в Москве квартиру и работу, что-то по части политпросвета, но он отказался, — тянуло в Одессу, хотелось заново родиться в пятьдесят лет.

С сорок третьего года на фронте, он, после нескольких лет в Германии, всю воинскую жизнь свою провел в Сибири, в Забайкалье, наезжая в Одессу только в отпуск. С фронта он привез боевую подругу Асю, все было как в советской сказке, или песне: он — лейтенант, она — регулировщица.

Ася на фотографиях тех лет была хорошенькая, с ямочками на щеках и в горжетке из чернобурки. На горжетке были лисьи лапки, и поэтому маленький Карлик был убежден, что Ася — мужественная женщина, стальной солдат, (был такой китайский фильм), или Зоя Космодемьянская. Ее пытали, но она не выдавала, на все вопросы отвечала «нет», и только улыбалась, пугая немцев ямочками на щеках.

Полковник потащил Плюща в опустевшую кухню.

— Поговорить надо, — бросил он Асе через плечо. — Костик, закури, — сказал он, — и дай мне потянуть.

Он жадно затянулся Костиковой «Примой».

— Возьми же целую, — сказал Плющ.

Он не любил, когда у него отнимали сигарету, хоть на затяжку. Это было насилие. И, вообще, что значит! Если ты выдумываешь себе проблемы, то при чем тут я?

— Нельзя, ты что, — округлил глаза полковник, — убьет!

Полковник охотно взял на себя роль подкаблучника, уступая жене в мелочах. Так было удобнее.

«Этот бабки видит только в день получки», — неожиданно подумал Костик и рассмеялся.

— А как с питьем?

— Ты же знаешь, какой я питок. Три рюмки. Печень! — важно сказал полковник и потрогал селезенку.

Пришли Измаил с Эдиком.

— Валя на работе? — спросила Роза. — А где Лена?

— Лена придет попозже. Она гладит.

— Понятно. Изя, ты без Ляли?

— Ляля не придет, — покачал головой Измаил, — Котя заболел.

«Как удобно, — подумала Роза, — три пацана, всегда кто-нибудь болеет…»

— Все, — сказала Роза, — Вовчик, позови маму, садимся. Майку ждать не будем, они придут в восемь.

— А Мишка? — спросил полковник.

— Ну его к черту, — рассердилась Роза. — Я ему звонить не буду. Тебе надо, ты и звони.

Полковник пожал плечами.

— Давайте уже выпьем, — скомандовал Эдик, когда все уселись, — я сегодня ничего не ел.

— Вот и поешь сначала, — посоветовал Сергеев.

— Умник. На голое тело выпить приятнее, — погладил Эдик себя по животу.

— Мальчишки, — очнулась Ася, — ручки все помыли? Костик, а ты?

— Помыл, тетя Ася, — растерялся Плющ.

— Вот кретинка, — сказал Эдик Игорю. — Давай уже, говори что-нибудь, — обратился он к Измаилу.

— Ну что, — неохотно сказал Измаил, — тридцать три — возраст Христа. Так дай ему Бог там, в Москве. Молодец, что уехал. Алиготе!

— И это все? — возмутилась Роза.

— Кошмар, тридцать три, — покачала головой Ольга Михайловна, — а как он болел в эвакуации, в Баба-юрте.

— В Курган-Тюбе, — уточнил Эдик.

— В Баба-юрте, в Баба-юрте, я точно помню, — сказала Роза, — у него тогда еще из-под подушки крысы лепешку утащили.

— Он не мог даже плакать, — продолжала мама, — пищал, как котенок…

— Дистрофик, — подтвердил Эдик и, не дождавшись, выпил.

Застолье постепенно разгоралось. Эдик время от времени выкрикивал: «Неважные именины!», и требовал налить. «А, — вспомнил Плющ. — Это батино выражение». Все праздники, будь то дни рождения или Первое мая, он называл именинами и классифицировал их как «приятные» или «неважные», в зависимости от настроения. Говорили все одновременно и обо всем сразу.

— Одного не прощу Карлику, — сказал Владимир Сергеевич, что он пятнадцатилетнего Игоря угощал вином.

— Как будто тот не квасил уже в тринадцать лет, — сказал Эдик.

Роза сделала предостерегающий жест. «Жаль, Мишки нет, — думал Плющ, — этот бы сейчас барабанил по столу и говорил: есть такая песня, и нес бы какую-нибудь веселую ахинею».

Слабый человек, Мишка пьяный гонял жену, а трезвый — боялся. Родственников избегал, как неприятных разговоров, обещал приходить только на похороны.

Пришла Мая с Юрием Андреевичем, молчаливым человеком с недовольным лицом. Казалось, возгласы, смех, питие и разговоры считал он делом неуместным, кощунственным даже. Непьющий Плющ при нем чувствовал себя легкомысленным алкоголиком.

Пил, однако, Юрий Андреевич большими рюмками, отворачиваясь, чтоб не чокаться. Он был парторгом станкостроительного завода. Только Роза не комплексовала при нем и называла его ласково коммунякой.

После четырех рюмок Юрий Андреевич неожиданно заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Карлик, слышь, очень несерьезный, у меня, как говорится, работал художником… Опаздывал все время… Слышь, стыдно. Опять же эта поэзия… Не надо было…

— Юра, положить тебе горячее? — спросила Мая.

Юрий Андреевич кивнул и замкнулся.

Эдик зорко следил, чтобы рюмки его и Игоря были полными, и на вопрос Май, не хватит ли ему, отвечал, что он не дефективный, и если его будут пасти, напьется зафантаж. Ольга Михайловна тихо ушла к себе.

Измаил читал стихи. «Что за манера, — думала Роза, — читать в застолье. Тебе приспичило, так собери народ специально и читай на здоровье. Обязательно надо праздник испортить».

Измаил читал сердито, бодаясь и размахивая в такт сжатым кулаком, как будто матерясь.

«Под сенью мглы и молний,

И трепета ракит,

Гремящий и безмолвный,

Наш полк идет и спит.

Железную усталость,

Свинцовый этот сон,

К тому ж снарядов малость

Мы на себе несем…»

— Знаешь, как говорят китайцы, — ласково перебил полковник, — китайцы говорят: — «торопица надо нету».

Он оглянулся, проверяя реакцию. Все вздохнули — про китайцев они слышали много раз на протяжении двадцати лет. Измаил сверкнул глазами и начал заново:

… Вот и я, с годами сладив,

Постучу в окошко вдруг.

Отведет соученица

Занавесочку рукой:

— Что за парень смуглолицый

И расстрелянный такой?

Ах, убит напропалую,

И осколок угодил,

В «не забуду мать родную»,

В ту неправду на груди.

Разговор в оконной раме

Над геранью до зари.

Я скажу: «Но только маме

Ничего не говори…»

Плющ потихоньку выбрался из-за стола. Стихи — это надолго, и вообще, темнеет уже, пора делать ноги. Из прихожей он поманил пальцем Владимира Сергеевича.

— Извини, Володя, пора восвояси. Я, собственно… Мне срочно нужен четвертак, ненадолго.

— Срочно — это как? Завтра можно?

— Можно и завтра, — согласился Плющ.

— Понимаешь, Костик, сейчас нет, мы на днях Таньку отправили в студенческий лагерь, и праздник вот… Постой, я спрошу у Ольги Михайловны…

— Ни в коем случае, — испугался Плющ, — я лучше перебьюсь.

— Что значит «перебьюсь», — рассердился Сергеев. — Значит так, давай завтра в двенадцать на Дерибасовской возле букинистического. Не поздно?

— Само то. Значит, ровно в полдень. Спасибо. Ну, я по-английски. До свидания.

— Пока, Костик, не опаздывай.

На улице было прохладно и тихо. Над фонарем в листве софоры мутно белели соцветия. «Надо же, софора зацветает, — удивился Плющ, — неужели снова осень?…»

— Мая, давай лучше споем, — предложила Роза, — Карлика любимую.

Она начала, «Ой, за гаем зэлэнэнькым, ой за гаем, зэлэнэ-энькы-ы-м…»

«Брала вдова лен дрибнэнький», — подхватили полковник и Мая.

Потом пели песни молодости, вспоминали шумную свою компанию, десятый класс вечерней школы, и как Карлик просился с ними на пляж, и приходилось его брать, хоть он и ломал пух — сидел в воде, пока не посинеет, или кривлялся, передразнивая взрослых.

«Сорвала я цветок полевой,

Приколола на кофточку белую…»

Потом Эдик потребовал тишины и, торопясь, чтоб не остановили, запел:

«Огни притона заманчиво мелькают,

Баян играет и песни там поють,

Там за столом мужчины совесть пропивают,

Девицы пивом заливают себе грудь…»

Душераздирающая песня о непутевом сыне и старушке-матери со слезой в седых ресницах почему-то оживила всех, даже развеселила. Наперебой стали вспоминать, кто куплет, а кто строку, забытые блатные песни. Когда Эдик спел: «Цыганочка Аза, Аза, сука, падла, блядь, зараза», Роза наклонилась к Игорю.

— Игорек, вытащи его как-нибудь и отведи домой, не то будет поздно.

— Эдик, — шепнул Игорь, — давай сходим на массив, здесь, сам видишь, тускло…

— А отпустят? — усомнился Эдик.

— А я с понтом пойду тебя провожать, ну и что-нибудь придумаем.

— Что-то Ленка не пришла, — громко сказал хитрый Эдик, — я пойду проверю. Кто-нибудь уходит?

— Пойдем и мы, Асенька, — сказал полковник, — заодно и Эдика проводим.

— Не надо меня провожать, что я, пяный? — запутался Эдик.

— Посидите еще, — сказала Роза, — Игорь проводит.

Эдик шел тяжело, ныряя при каждом шаге, как если бы плыл брассом или выполнял надоевшую и никому не нужную работу. Игорь, хоть и был одного с Эдиком роста, нависал над ним, или, забегая на полшага вперед, заглядывал снизу ему в лицо. Эдик был не очень пьян, и Игорь подумал: «Может, вправду взять что-нибудь, положить на запах, раз уж такая шара, и прочесть Эдику последний стишок». Он купил белое шипучее за рубль двенадцать.

— Только в темпе вальса, — попросил он Эдика, а то батьки разгневаются. Я тебя до дверей доведу, заходить не буду.

В темноте детской площадки они нащупали лодку-качалку.

— Давай ты первый, — сказал Эдик и посмотрел на звезды.

Владимир Сергеевич полагал, что прекрасно только то, что рационально. Он затеял ремонт своей квартиры с таким расчетом, чтобы нужная вещь всегда была под рукой. На третий год ремонта жизнь стала кошмаром. Тщательно продуманные и выполненные по чертежам полочки и шкафчики никак не оказывались под рукой, но загромождали то коридор, то кухню, то одну комнату, то все три сразу.

— Как ты не понимаешь, — убеждал он Розу, — когда все станет на место, ты не будешь делать ни одного лишнего движения.

— Я их уже столько сделала с твоим ремонтом, что могу больше не делать никаких до конца жизни.

Поэзию Сергеев не любил, но уважал, как всякую работу. Кроме того, он считал, что каждый культурный человек обязан быть осведомленным во всех сферах человеческой деятельности. Но было у него и пристрастие — история цивилизации, в которой он черпал вдохновение для философских своих изысканий.

В небольших городках и поселках, где он бывал в командировках, покупал Сергеев дефицитные книги, собрав таким образом неплохую библиотеку. Библиотека собиралась впрок, детям, но Владимир Сергеевич считал своим долгом если не прочитывать все купленные книги, то хотя бы просматривать их. Время от времени он проводил чистку на книжных полках, и книги, к которым потерял интерес, или счел их не очень содержательными, сдавал в букинистический магазин. Просьба Плюща как раз и натолкнула его на мысль об очередной чистке.

Несколько поэтических сборников, в том числе и Евтушенко с Вознесенским, пять-шесть краеведческих подарочных изданий и альбом Айвазовского, которого считал пошляком, отобрал на этот раз Сергеев. «Рублей на сорок», — прикинул он.

Книги были в отличном состоянии. «Если Плющик так нелогично, после долгого отсутствия, появился с такой просьбой, значит это серьезно», — размышлял Владимир Сергеевич, сидя в трамвае. Человек деликатный, Сергеев и не думал любопытствовать, тем более, что любая просьба была для него законом. Именно поэтому сам он никогда ничего не просил.

«Останется рублей пятнадцать, и хорошо, до получки дотянем», — рассеянно думал он.

Трамвай огибал Привоз. Узкую улицу загромождали грузовики, тачки, тележки с ящиками и мешками. Из-под трамвая выпорхнула стайка цыганок с детишками, пробежала босыми ногами по капустным листам и раздавленным помидорам. Под дверью магазина скобяных товаров сосредоточенно мочился трезвый человек.

«Вот страна, — думал Сергеев. — По всеобщей дебилизации догнали и перегнали Америку, а клоаку в центре города расчистить не хотят. Плюс электрификация всей страны».

Владимир Сергеевич большевиков не выносил, но о Ленине отзывался уважительно: «Где-то он допустил чудовищную ошибку».

В двенадцать у букинистического магазина Плюща еще не было. Владимир Сергеевич отстоял небольшую очередь и получил сорок три рубля с копейками. Вознесенского и Евтушенко можно было толкнуть с рук и гораздо дороже, но это было неприятно, да и время поджимало. Плющ все еще не появлялся. Сорок минут потолкался Владимир Сергеевич возле магазина, беседовал с уличными букинистами, вместо книг предлагавшими списки. Букинисты невозмутимо смотрели на кружащих милиционеров, и, договорившись с покупателем, брали его под руку и прогулочным шагом уводили на полквартала. Там задирали рубашку и из-под брючного ремня доставали товар.

Решив, что мужчины на сорок минут не опаздывают, Владимир Сергеевич купил ксерокопию Оруэлла «1984» за двадцать пять рублей и поехал домой в нетерпении. В трамвае, разумеется, читать было нельзя.

— С тех самых пор, как все тут с ума сходили, Плющ не появлялся, — сказал бармен Аркадий. — Спроси еще кого-нибудь.

«Странно», — думал Ройтер. Вот уже пятый день он таскал при себе деньги для Плюща, не то чтобы обещанные, но, понимал Ройтер, необходимые Костику. Деньги носить было неприятно, они жгли карман, и, появись сейчас кто-нибудь хороший, прожгут обязательно.

Кроме того, встретившийся вчера Дюльфик хвастал, что пробил в Союзе халтуру для Плющика, на свое, правда, имя, шесть сказок на холсте восемьдесят на шестьдесят, по сто двадцать рублей за штуку, впополаме, пусть Плющ правильно поймет. Работа проходила как творческая помощь, и когда теперь Дюльфик еще за ней обратится.

Сказки эти предназначались для райкомовских детских учреждений.

Была и еще причина, по которой надо найти Плюща: Афиногенов завтра уезжает по израильскому вызову, собирает сегодня отходняк.

Марик медленно шел по Пушкинской в сторону бульвара. Далеко внизу, под бульваром, за Приморской улицей, за переплетением подъездных путей, над морем происходило балетное действо. Оранжевые краны становились на пуанты, подбегали, подхватывали что-то черное буксиры, на синей волне плясал кордебалет яхт в белых пачках…

— Па-де-де? — скромно спросили сзади. Марик вздрогнул от неожиданности, а больше от жуткого проникновения в его состояние.

— Что? — переспросил он Морозова, подъехавшего с коляской и улыбающегося.

— Па-де-де, говорю, — объяснил Морозов. — Это значит, на двоих.

— Да нет, не хочется, — вздохнул с облегчением Ройтер.

— А кому когда хочется, — засмеялся Морозов. Под скрип немазаных колес Морозов объяснил Марику, как найти мастерскую Плюща.

— Афиногенову привет, — сказал он, попрощавшись, сворачивая возле Дюка на Екатерининскую площадь.

Найти мастерскую оказалось нетрудно. Все подвальные окна старого доходного дома были темными и немытыми, в некоторых были разбиты стекла, и только одно было занавешено портьерами из кремового подкладочного шелка. Ройтер вошел во двор. Свежеокрашенная зеленая дверь была заперта изнутри. Постучавшись безуспешно в эту слегка липнувшую дверь, Ройтер вернулся к окну. Никто не отозвался на брошенные камешки. «Ладно, спит так спит, — решил Ройтер, почувствовав себя свободным. — „Па-де-де“, — вспомнил он изысканного Морозова. — Какая жалость, что я не купаюсь в море. Сел бы сейчас здесь неподалеку в девятый трамвай и поехал бы в Лузановку. Лег бы на воду и задремал. Как они лежат на воде?»

Марик едва умел плавать, его укачивало. Можно бы и просто побарахтаться в прибрежной волне, но явить загорелым купальщицам в презрительных темных очках свое бледно-голубое тело — это уж слишком. «Нет, не доставлю я им такого удовольствия», — мстительно усмехнулся Марик.

К Афиногенову идти не хотелось, но и не попрощаться никак нельзя. Боже мой, кто придумал эти поминки!

Сам покойник, здоровый и нахальный Афиногенов, полон оптимизма. Да он никогда и не расстраивался, даже по пустякам. Черноволосый, с родинкой на белой щеке, Афиногенов нравился женщинам, принимал это как должное, не радуясь особенно и не печалясь.

Пережив период буйного натурализма, внезапно ударился в сюрреализм, и писал мастеровитые, холодные и бессмысленные картинки, недостойные его темперамента.

Устав от работы, Афиногенов охотно влюблялся. Он добросовестно и терпеливо ухаживал, с цветами, ресторанами и концертами в консерватории, не торопясь и не торопя, находя в этом процессе творчество, только более легкого жанра. Победив избранницу, он официально просил ее руки у родителей и приглашал знакомых на свадьбу.

Когда рождался младенец, Афиногенов забрасывал все дела, стирал, готовил, бегал по утрам на молочную кухню. Так проходил год. Отпраздновав день рождения ребенка, Афиногенов собирал вещи, и уходил.

Поначалу это казалось скандалом, или драмой, а может быть, и трагедией. Но Афиногенов в конце концов убедил всех в своей серьезности, и главное — вменяемости, когда повторил все эти операции пять раз на протяжении восьми или девяти лет. Его зауважали не на шутку, все, в том числе и брошенные жены. Почти со всеми из них Афиногенов дружил по сей день, и все они с детьми, разумеется, соберутся сегодня вечером на проводы. Причины эмиграции были темны: Афиногенов жил хорошо — делал что хотел, его любили в Союзе художников, и коллекционеры покупали его работы.

Для отъезда Афиногенов влюбился в пианистку Фаину, красивую женщину с профилем Нефертити, и женился на ней, не скрывая своих намерений. Уверенная в себе Фаина улыбалась чему-то, известному ей одной.

«Зачем такую красивую женщину увозить из страны, — печалился Ройтер, — увез бы лучше Риту». Рита была первая жена Афиногенова, модель и героиня его натуралистических ню.

Скорее всего, Афиногенов будет читать письма Ситникова из Парижа и уговаривать Марика не медлить с отъездом, благо ему и жениться для этого не надо. Мама? А что мама? именно о маме и надо подумать. Чем ей плохо будет в Израиле, или, скажем, на Брайтоне. В конце концов, Марику пора отделаться от этой жабы Гальпериной, которая, к тому же в последнее время таращится на него женскими, насколько возможно, глазами.

Так вот, пусть Афиногенов не гонит, потому что, по слухам, Гальперина и собирается как раз в Израиль. Хорошо бы, но что будет с работой?.. Впрочем, что-нибудь да будет. Афиногенов молодец, Марику предлагает Израиль, а сам едет в Париж.

«Подарить им что-то надо, — с тоской вспомнил Ройтер, — что-нибудь маленькое, невесомое и не представляющее художественной ценности. Задача неразрешимая, не дарить же ему штопор».

— Марик, что-то мне так темно, — сказала мама.

— День такой, мама, — ответил Марик, — пасмурный. Поспи еще.

Он встал на стул и снял со шкафа коробку с кинокамерой. Любительская эта камера чуть ли не первого отечественного выпуска была куплена им возле Привоза у ханыги за пятнадцать рублей. С ее помощью хотел было Марик снять фильм «за Одессу», непредсказуемый и веселый, но половину замысла выболтал на перекрестках, вторую половину сам же и высмеял.

Марик вышел на террасу, опоясывающую двор, и сел на посылочный ящик у зеркального шкафа, выставленного соседями. Чем не подарок! В чистеньком своем Париже, на пижонской ли Ривьере будет смотреть Афиногенов на одесский дворик и плакать об утраченных русских березках.

Неужто и вправду бывает такая лобовая, кондовая ностальгия? Разве недовольство наше всем этим набором несовершенств, всем этим заливистым враньем, хамством, всеобщей, всепоглощающей халтурой не есть тоска наша по себе, задуманному Божьим промыслом, легком и простодушном, как березка… Марик представил себе березку с еврейским носом и рассмеялся, искоса глянув в зеркало шкафа.

Двор был пуст, в нем ничего не происходило. Из темной арки подъезда вышла, вспыхнув на солнце, рыжая кошка и пошла вдоль стенки неторопливо, останавливаясь и оглядываясь. Марик стал снимать. Кошка посмотрела в упор, прямо в объектив, смутив на мгновение оператора.

Раскрылась дверь напротив, на террасу второго этажа вышел Гриша в тренировочных штанах и с женской грудью, вытряхнул во двор какую-то тряпочку, из которой посыпались бумажки и кусочки, внезапно увидел кинокамеру, отпрянул, как от струи, и, закрывая изнутри дверь, погрозил Марику кулаком.

Растопырив руки, с ужасом на личике вбежала во двор девочка лет девяти, подлетела к водопроводной колонке, и стала мыть, тихонько подвывая, ободранную коленку. Робко вошел во двор человек в темном костюме, по виду приезжий, может быть отдыхающий шахтер, повертел головой и, увидев в углу черную по извести надпись «Туалет не работает, штраф десять рублей», ринулся туда.

«Уже что-то», — подумал Марик. Затем распахнулось окно слева, на третьем этаже, в темном проеме показалась пожилая женщина с седой завивкой. В руке у нее висело что-то продолговатое.

— Фира, — сказала она басом в пустоту двора, — я вас спрашиваю. Разве это утка? Это же Мая Плисецкая!

— Ой, не говорите, мадам Китис, — отозвалась справа невидимая Фира. — Дурят нашего брата…

«Нет, здесь нужен магнитофон, — засмеялся Марик, — а нужен ли?» Внезапно Марик почувствовал себя скверно. Он представил себе, как хихикает, глядя на все это, веселый парижский баран-экспрессионист, приговаривая какое-нибудь «тре бьен» или «се жоли». «Засранец, — ругал себя Ройтер, — мародер».

Пусто и тихо было во дворе. Только в кроне большого ясеня тосковала на одной ноте горлица. Марик сполз с ящика на пол, прислонился к стене и стал снимать сверкающую крону.

Шестидесятые годы изрядно попортили город. Особенно пострадал ансамбль Потемкинской лестницы — гордость Одессы. Снесли старый фуникулер и вместо него соорудили стеклянный и пластмассовый пенал эскалатора, разрушив этим строгую симметрию, задуманную и воплощенную архитектором Боффо.

Эскалатор, тут же вышедший из строя, вел, как и лестница, к Приморской улице и, через улицу, к новому морскому вокзалу, построенному во всем блеске посохинской школы.

Громадная стеклянная коробка, по тонкому замыслу авторов, должна была изображать корабль. Она и изображала, с той же мерой достоверности, с какой монреальский павильон на ВДНХ изображал собой милицейскую фуражку. Естественно, в коробку эту натекла постепенно такая же уродливая и незатейливая жизнь.

Пассажиров, ради которых все и задумывалось, было мало, и они были незаметны, робки и транзиты. Постоянными же обитателями нового морвокзала стали хорошо одетые темные личности — торговцы иконами, фарцовщики, щипачи и завмаги. Повезло дешевым проституткам, обитающим неподалеку, на Приморской улице и на спуске Кангуна, в просторечии — канаве. «Бигсы с канавы», довольствовавшиеся прежде бутылкой портвейна, приоделись, покрасились, подорожали, и, казалось, отрастили себе длинные ноги.

Старое здание морвокзала, хоть и утратило свое международное значение, не пострадало. В темном маленьком ресторане с ложно-классическими пилястрами, лепным фризом и морскими пейзажами, собиралась прежняя публика. Помимо солидных мореманов — старпомов и стармехов с дамами, удалых аспирантов водного института, — никуда не делись воспитанные бандиты с Пересыпи и Молдаванки, карточные игроки по-крупному деятели эстрадного бизнеса и мелкие партийные функционеры, гарантированные здесь от нежелательных встреч.

Дел здесь почти не вели, преимущественно танцуя под оглушительный оркестр. Официантки были в основном пожилые и приветливые, не в пример молодым бесстрастным вышибалам нового морвокзала.

Сегодня здесь гулял Ляля, карточный шулер, выигравший, говорили, то ли двадцать, то ли тридцать тысяч. Ляля сосредоточенно плясал посреди зала, высоко подбрасывая ноги и размахивая руками. Ему было лет шестьдесят, был он строен, похож на провинциального актера, с печальным взглядом и бровями, как у Пьеро, — домиком. Прихлебатели хлопали в ладоши, какая-то толстая домашнего вида женщина пыталась плясать вприсядку.

«Но и Молдаванка, и Пересыпь, — убеждал оркестр, — обожали Лялю-игрока».

В зал вошел смуглый молодой человек небольшого роста, лет тридцати. На нем был роскошный английский коричневый костюм-тройка и старая, коричневая же фетровая шляпа. Китайскими глазами, какие бывают у украинцев южных провинций, мрачно смотрел он из-под черной челки на пляшущих. Затем увидел в углу пустующий столик на двоих и направился туда.

— Так, — сказал он подошедшей официантке, — бутылку минералки, кусок мяса и бутылку водки.

— Эскалоп, шашлык, шницель, люля-кебаб?

— Все равно, — сказал молодой человек — Кусок мяса. Натурального.

Официантка кивнула и отошла.

— Погодите, мамочка, — окликнул молодой человек, — отыщите мне, пожалуйста, ну, где-нибудь на кухне, граненый стакан. А?

«Улица, улица, улица родная, Мясоедовская улица моя-а-а-а…» — пел оркестр популярное сочинение Мориса Бенимовича.

Молодой человек ощерился, как от боли, достал прямую английскую трубку и стал набивать ее табаком из замшевого кисета, на котором голубым мулине был заботливо вышит запутанный вензель с росчерками.

Набив трубку, он опомнился, снял шляпу и положил ее на противоположный стул.

— Еле нашла, — сказала официантка, ставя перед ним граненый стакан. — Может, салатику? — спросила она. — Мясо надо подождать.

— Как хотите, — сказал молодой человек — Спасибо, мамочка.

— На здоровье, рыбонька, — отозвалась официантка и пошла в буфет. По дороге она оглянулась. Молодой человек медленно налил три четверти стакана водки, полфужера минеральной воды и, положив руки на стол, задумался. Затем залпом выпил водку, посомневался и отпил воды из фужера. Официантка вздохнула и пошла по своим делам.

«Ха-ва-нагила», — пел Ляля вместе с оркестром, большими пальцами зацепившись за лацканы пиджака и выделывая что-то ногами. За столиками в такт хлопали в ладоши. Две девицы вскочили и повисли на Ляле, мешая ему танцевать, Ляля засмеялся, слегка стукнул их лбами и закричал:

— Василий Петрович, закрывай, на хрен, кабак! Никого не выпускать, Ляля радуется жизни. И пусть никто себе ни в чем не отказывает.

Он обвел всех веселыми глазами, остановившись на незнакомом молодом человеке.

— А скажи, Ляля, честно, — дружелюбно спросил молодой человек, — а что, хвост у тебя есть?

Он, улыбаясь, ждал ответа, боковым зрением поглядывая на Лялиных соратников, среди которых то ли прошел, то ли почудился угрожающий ропот. Ляля засмеялся.

— У Ляли все есть, — сказал он с достоинством. — Дыши пока.

Веселье продолжалось, гремел оркестр, несколько посторонних посетителей, расплатившись, жались по стеночке к выходу. Молодой человек был пьян и, не допив бутылки, требовал вторую. Он стучал вилкой по столу и громко смеялся. От Лялиного стола отделился рябой мордоворот, сбросил шляпу на пол, подвинул стул и сел рядом.

— Сашя, — представился он. — Будем выступать дальше?

— Сережа Есенин, — назвался Плющ. — Не жалею, падла, не зову, не плачу. А моя толстожопенькая Айседора спит как младенец. А теперь, будь другом, подними, пожалуйста, шляпу. Она у меня отцовская как-никак.

Сашя грустно, по-матерински качал головой:

— Канал бы ты, дешевка, тихо и скромно, пока я тебе в роте не покарябал.

Плющ ликующе захохотал и крепко схватил Сашю за нос. Тот ударил Плюща плохо собранным кулаком по губе, но вырваться не смог. Плющ встал и потащил телохранителя к хозяину. Отпустив оторопевшего Сашю, Плющ достал из Лялиного кармашка батистовый платочек и приложил к кровоточащей губе.

Старчески присеменил швейцар Василий Петрович и коротко ударил Плюща в печень. Плющ согнулся, и Ляля спокойно ребром ладони ударил по шее.

— Ша, — сказал Ляля, — останавливая жестом ринувшихся было желающих. — Он такой маленький. Викиньте его…

Двое подхватили Плюща под мышки и бросили на мраморную лестницу. Сашя подобрал шляпу и бросил вслед.

«Ах, Одесса, — доносилось из зала, — жемчужина у моря, Ах, Одесса, ты знала много горя…»

Костик поднялся и, увидев, что костюм испачкан, улыбнулся: «Что и требовалось доказать. Позорники, и отметелить как следует не могут. Не хотят, Костик, не хотят», — грустно поправил он себя.

Прямо как тот неуловимый Джо, который на хрен никому не нужен. Плющ покрутил шеей. Вроде позвонки целы. Ну а за шляпу этому Саше зачтется. «Ну что, Плющик, пойдем дальше? Будем искать на свою задницу приключений?».

Закружилась вдруг голова, затошнило. Плющ сел на ступеньку. Вот что значит так долго не пить. Трехсот граммов хватило. Денег полный карман, и расплатиться не дали. Бред какой-то. Вспомнились изрезанные этюды, мелкие, никому не нужные заботы, только отравляющие душу. Одно слово — жемчужина, падла, у моря. Он закрыл глаза. Видение представилось ему, то ли из раннего детства, то ли из прошлой жизни: стол, а под столом стол, а под ним еще меньше стол, и так бесконечно, и очень хотелось забиться под тот, самый маленький.

Он с трудом заставил себя встать, и вышел на площадь. Было темно и ветрено. Акации расшумелись над головой, смахивали с неба крупные звезды, и те летали, и трещали, сталкиваясь, и били осколками по голове, по глазам…

— Мамочка родненькая, — сказал вслух.

Домой не хотелось, и не было во всем мире места, куда бы хотелось. Плющ двинулся по темной площади. Из-за деревьев выступили две фигуры, медленно приближались.

— Вот оно, — с облегчением подумал Плющ. — Бог не фраер. И вовсе это не страшно. Главное, ничего не говорить — все уже сказано-пересказано. Хорошо бы и они помолчали.

Звезды скатились с головы, стали на свои места. Деревья затихли.

— Молодой человек, — сказал женский голос, — водка нужна? Хорошая, польская.

Женщина сняла с руки дерматиновую кошелку. Молодой длинный парень молчал. «Сын, наверно», — буднично подумал Плющ.

— А давайте, ребята, на троих. Разумеется, я беру!

— Спасибо, я бы с удовольствием, — рассмеялась женщина, — нельзя нам, на работе как-никак. Возьмите, шесть рублей всего.

— Большое спасибо, — сказал Плющ, протягивая две пятерки, — удачи…

— Спасибо и вам, — сказала женщина, — всегда рады.

«И что же дальше, — думал Плющ, отвинчивая крышку. — „Сгуста вудка выборова“, — прочел он под фонарем. — Классная водка, в Питере пили». Он прислонился к дереву и сделал несколько глотков. Стало легче. Который теперь может быть час? Полночь, наверное. Надо же, спиртоносы ходят по Приморской. Он остановил такси.

— К Хаиму Френчу, — неожиданно для себя, по вспыхнувшей ассоциации сказал он.

Таксист кивнул. Все таксисты города знали адрес Хаима Френча. Жил он на Слободке, в «полутора-комнатной» квартирке на первом этаже, с дочкой и двумя внуками. Большую комнатку занимала дочка, жесткая сорокалетняя женщина, с младшим сыном, в маленькой, темной, почти чулане, ночевали Хаим и старший, пятнадцатилетний, внук.

Хаим торговал водкой всю ночь. На стук приоткрывал он дверь на цепочке и протягивал руку. Вынув из тьмы пять рублей, он просовывал в щель бутылку водки. Нехитрая эта операция не требовала слов.

В дверь постучали. Хаим приоткрыл дверь и протянул руку. Вместо сухой бумажки ощутил он на ладони что-то холодное и тяжелое. Хаим отдернул руку и посмотрел в щель. Молодой человек держал в руке початую бутылку. Шляпа, ухарски сдвинутая на затылок, никак не соответствовала выражению лица обиженного и постаревшего ребенка.

— Впусти меня, Хаим, — сказал молодой человек. — Я так устал.

Хаим, никогда не пускавший в дом посторонних, распахнул дверь.

— Что ты за один? — спросил он вошедшего.

— Я тебе должен, Хаим, — печально сказал молодой человек.

Хаим Френч прекрасно знал своих должников. «Если человек врет, что должен, значит у него горе», — решил старик. Он подтолкнул гостя в глубь комнаты и, кряхтя и приседая, вкатил его на кровать, в которой спал внук.

— Ну и как же тебя зовут, мальчик?

— Я — папа Геккельберри Финна, — пробормотал Плющ, засыпая.

Нелединскому снился Философ. Тот сидел на берегу арыка и стравливал двух бойцовых перепелок. Перепелки никак не стравливались, лениво кружили друг против друга, иногда останавливались рядом и дружно смотрели на Философа, как бы спрашивая, что делать дальше. «Странно, — подумал Нелединский, — бедана — птичка кровожадная и дерется, бывает, до смерти. Что это с ними?» Вокруг собралась толпа болельщиков, в основном собаки и кошки, они посмеивались и подбадривали бойцов по-узбекски.

Философ тяжело поднялся и пошел за вином. Он натаскал полную ванну бутылок и залил холодной водой. Этикетки отмокали, отклеивались и плавали тут же, под водой, во взвешенном состоянии. Над ванной стояло голубое небо, ровно выкрашенное, без единого облачка. «Опять, — с тоской подумал Нелединский, — глаза бы мои не смотрели».

Он сделал усилие и проснулся. Было, судя по солнцу, часов девять утра. Над светящейся перистой листвой акаций стояло ровное голубое небо.

По подоконнику ходили голуби, царапали когтями по жести, глотали какие-то слова. Кока вздохнул. Завтра в это время он выедет в аэропорт. Можно бы и не спешить, худсовет через две недели, но делать здесь совершенно нечего, с деньгами ли, без денег. Интересно, сжег ли Философ мастерскую, или еще нет. Оставлять его одного было опрометчиво. Ира уехала в Питер, сказала, что навсегда, велела чувствовать себя свободным. Он усмехнулся. Все равно, что приказать долго жить. Правильно сделала, погибать надо на родине, и поодиночке, это жить надо вместе.

В квартире было пусто. Брат на работе, мама, наверное, пошла на базар. Ну и хорошо, пусть ходит потихоньку.

Кока медленно шел к Пересыпскому мосту. Сохранился ли девятый маршрут? Автобусы, наверное, пустили, до поселка Котовского. Спрашивать не хотелось, и так он ведет себя, как приезжий.

Девятый трамвай оказался на месте, мало того, его не пришлось штурмовать, как когда-то, он был почти пуст. Пересыпь не изменилась. Те же двухэтажные домики с темными подворотнями, одноэтажные — частные, увитые толстыми, со ствол небольшого дерева, виноградными лозами с мелкими, слегка уже розовеющими гроздьями, тут же какие-то фабрики и заводики, свалки искореженного металла, угрожающие трубы заводской электростанции.

Вдоль трамвайных путей выросли, заматерели шелковицы, такие хилые еще вчера, в конце пятидесятых. Стволы их до пояса побелены известкой.

На ярмарочной площади шибанул знакомый запах мясокомбината — горелых копыт и еще чего-то тошнотворного, может, крови. Здесь на углу была когда-то пивная, с мокрыми опилками на полу, с пронизывающей сыростью. Стены и потолок были окрашены масляной краской бутылочного цвета, пар конденсировался на потолке, грязные капли щелкали по носу, подскакивали в кружках мутного, и без того разбавленного пива. Теперь здесь парикмахерская.

После Ярмарочной справа сквозь дома иногда прорывалось море, слева тянулась выжженная пологая Жевахова гора, за которой лежал в солнечном обмороке Куяльницкий лиман. Слабый норд-ост гнал по ковылям запах соли и знаменитой целебной грязи.

Совершенно опустевший трамвай побежал быстрее, раскачиваясь, походочкой приморского пижона. В Лузановке он вытряхнул Нелединского и, засипев тормозами, заликовав, пошел на круг. Когда-то на этом круге, на ходу, с боем брали его, возвращаясь с пляжа, гроздьями висели на подножках, нырком залетали в вагон, и пластались на скамейках, занимая места для девочек.

Резанула глаза вертикальная вода над плоским песчаным берегом, ветер подтолкнул в спину, ноги вязли в песке, поросшем голубой осокой.

Лузановский мыс — северная оконечность одесского залива, чуть левее, за Крыжановкой, было уже открытое море. Широкая полоса пляжа тянулась далеко, от Ярмарочной до Дофиновки, километров шесть-семь. Песок по мере удаления от моря зарастал, сначала клочками осоки и тростника, дальше — полынью, чабрецом, ковылем, кузнечиками, ящерицами, перепелками и дрофами. Хлебного цвета степь, изрезанная синими оврагами, лежала, как море, до самого горизонта.

Посаженный до войны Лузановский парк вырос серым, пыльным, колючим беспризорником. Чахлые акации, дикие дюралевые маслины и непролазный мелкий кустарник были прибежищем местных хулиганов и нетерпеливых любовников.

Над пляжем стоял чад, как над сковородкой с подгорающей рыбой. Тем не менее истинные одесситы ездили в Лузановку с удовольствием: сюда не добирались курортники — далеко и пыльно, здесь было мелко и вода всегда теплая, здесь было просторно, наконец, и можно было долго ходить по берегу, изобилующему приятными встречами.

Пыльный песок и постоянный ветер придавали загару особый, местный, сиреневатый оттенок, изобличающий настоящего приморского человека, а не какого-нибудь отдыхающего из Тирасполя или, чего доброго, Пензы.

Кока снял рубашку и пошел по твердому мокрому песку, по кромке прибоя, перепрыгивая через языки пены, к водной станции. Это был центр культурного пляжа, здесь давали лодки напрокат, стояла спасательная вышка, на которой крутили когда-то пластинки, была и раздевалка — камера хранения одежды, где выдавались жестяные номерки на резинках, которые полагалось надевать на руку, как часы, или на ногу. Пользовались раздевалкой преимущественно мальчишки, люди по-солиднее располагались на песке компаниями или семьями, расстилали большое покрывало, по углам его складывали одежду, а все остальное пространство занимала еда.

Состояла она из обжаренной в сливочном масле молодой картошки с укропом, жареной камбалы или скумбрии, или бычков, малосольной рыбацкой тюлечки с Привоза, триста граммов на рубль, брынзы, баклажанной икры, а также помидоров, огурцов, перцев, абрикосов, персиков, яблок и груш. Да, и еще редиска, и зеленый лук, и молодой чеснок перышками. В прибое были косо зарыты для охлаждения бутылки с сухим вином, иногда с водкой, попадались трехлитровые бутыли с квасом или компотом.

Нелединский отыскал более или менее знакомое место, чтобы не было ощущения, что он не туда попал. Вот знакомый белый магазинчик со ступенями, здесь, справа, было… Справа было все иначе, как, впрочем, и слева, и спереди. Только море было похоже, да чад над головой. «И то, слава Богу», — решил Кока и сел. Нет, и пляжники тоже похожи, если прищуриться, потолстели только и лицами стали мутней.

— «Мой адрес не дом и не улица», — радовался магнитофон на вышке.

Кока закрыл глаза.

— Млела, страдала гавайская гитара году в пятьдесят восьмом, пела Шульженко:

«Волны плещут о берег скалистый,

За кормой свет луны серебристый,

И прилива глухие удары»

— Гражданин, вы нарушили границу заплыва, вернитесь! — грубо вмешивался спасатель.

— «Мне с тобой хорошо в море грозном», — утешала Шульженко.

«Старый ты хрен, Нелединский, — думал Кока, — чего ты хочешь? Чтоб ничего не изменилось? А что, собственно, было хорошего, кроме семнадцати лет и волненья в крови, как говорит Шульженко. Вон, ходят счастливые мальчики, так же снимают с девочек косынки и повязывают себе на шею. Только трамвай не штурмуют. И кому нужны эти пирожки по четыре копейки с ностальгическим горохом. А Ирка все равно не вернется. И правильно: у тебя есть дело, а она будет спиваться вместо тебя? Ты можешь ей заменить дом, маму? Нет, не могу», — успокоился Нелединский и направился к воде. «Скоро тридцать три», — подумал он и пошел по водам. Зайдя по пояс, оглянулся, отыскал взглядом вещи — не хватало, чтоб стырили, и нырнул в мутную песчаную взвесь.

Если лечь ничком на горячий песок и положить голову на руки, окажется, что тебе и вовсе лет десять. Крохотные барханы рушатся и перемещаются от твоего дыхания, горелая спичка лежит, как бревно, вот под бревном зашевелился песок, появился телескопический суставчатый ус, потом второй, мохнатые локти чудовища легли на бревно, чудовище подтянулось и рывком вытащило продолговатое хитиновое тело, встало на задние лапки и опрокинулось на спину, сползло по осыпи вниз головой, болтая всеми своими ногами и, вероятно, матерясь. Кока засмеялся и протянул жуку спичку.

А вот муравьи сбились в кучку, оживленно, как негры, что-то обсуждая, потом разъехались на мотоциклах в разные стороны.

Звонкие запыхавшиеся голоса пронеслись над головой, спину забросало сухим песком, вывернутым мальчишеским бегом, очередь холодных капель ударила по плечам.

— Тюля, пас! — громче всех кричал худенький рыжий с синими губами.

«Не сгореть бы», — подумал Нелединский и набросил на плечи рубашку. Крашеная мамаша в купальнике цвета электрик несла на руках толстого мальчика лет пяти, он мусолил бублик с маком, пытаясь засунуть в рот поглубже, что-то не получалось, и мальчик с негодованием швырнул бублик в песок.

— Эй, бублик потеряли, — крикнул вслед сидящий по-турецки хлопец.

— Вин нэ хоче, — не оборачиваясь, констатировала мамаша.

— Женщина, — подскочил к ней фотограф в белой кепке и черных, закатанных по колено штанах, — давайте уже сниматься. У вас такое богатое тело!

День получался длинным и бездумным, у Нелединского отлегло на душе, он купался раза четыре, пил квас и ел какие-то пирожки с гнусным названием «сочни».

После третьего напоминания по радио, что теплоход «Капелла» следует рейсом в порт «Одесса», завелся мотор, матрос снял чалку с маленького кнехта, отступил на борт и закрыл за собой дверцы. Нелединский сел в тени рубки у левого, мористого борта. К теплоходику подлетали чайки, зависали, с ужасом в круглых глазах смотрели на пассажиров, валились на крыло и отставали. В темном окне буфета Нелединский видел свое отражение. Пепельные выгоревшие волосы торчали в разные стороны, нос и подглазья краснели свежим загаром, голубые глаза ошеломленно смотрели из-под серых бровей. Он встал, приблизился к окну, зачем-то потрогал нос и показал себе зубы. Затем по железному трапу спустился в буфет. Там было прохладно и темно после расплавленного моря, и пусто, один только пассажир бездельничал за столиком.

— А что, буфетчицы нет? — спросил Кока.

— Должна подойти, — ответил пассажир и весело, не отрываясь, смотрел на Нелединского.

— Сержик! — недоверчиво разглядел Нелединский.

— А я тебя сразу узнал, — радовался встрече Сержик.

Они учились вместе в седьмом классе, сидели за одной партой и даже начали писать научно-фантастическую повесть. В космическую экспедицию Кока предполагал взять десять килограммов пуль, практичный Сержик доказывал, что двух килограммов достаточно. Разногласия оказались неразрешимыми, и повесть увяла.

Сержик окончил медицинский институт и стал хирургом, заведовал уже отделением. Он весело и хорошо смеялся и производил впечатление простого и надежного человека.

— По кисляку? — спросил Кока, когда появилась буфетчица.

— Ой, Кока, я уже этого не могу, — извинился Сержик и заказал по сто граммов коньяка и по бутерброду с осетриной. Узнав, что Кока уезжает завтра, Сержик огорчился:

— Отчего ж не зашел?

Кока изобразил что-то мимикой и плечами.

— Вот что, — решил Сержик, — я сегодня вечером приглашен на дачу к друзьям, это на одиннадцатой Фонтана, поедем со мной.

Нелединский собирался провести вечер с мамой.

— А во сколько?

— Часам к семи и подъедем. Сейчас, — он глянул на часы с каким-то сложным циферблатом («Как у космонавта», — подумал Кока), — без двадцати четыре. Без четверти семь встретимся там уже, на остановке восемнадцатого. Успеешь и отдохнуть, и переодеться.

Про «переодеться» Нелединский как-то и не думал, но Сержик говорил с такой уверенностью и правотой, как будто обещал, что остаток вечера Кока проведет с мамой.

Смывать морскую соль не хотелось, была мысль увезти ее в Ташкент, но Нелединский обречено постоял-таки под теплым душем. Надев свежую рубашку и закатав рукава, он накинул на плечо серенькую шерстяную жилетку. Покончив с переодеванием, Кока сказал маме, что будет не поздно, и вышел на улицу.

Сержик был не один. Смуглая оживленная девушка протянула Нелединскому руку и сообщила, что она гречанка и зовут ее Машка, так, во всяком случае, обращаются к ней Сержик и все остальные. Сержик рассказал, что хозяина дачи зовут Юра Дольдик, что он поэт, автор двух поэтических сборников, член Союза, а служит в газете «Комсомольская искра», ведает там культурой, что соберутся сегодня интересные ребята, и Кока не пожалеет. «Это же тот Дольдик, который опубликовал Карлика в шестьдесят восьмом году, — вспомнил Кока. — Ну, тогда не страшно».

Он не любил новых знакомств, тем более на престижных дачах Большого Фонтана, он не любил «приличных» людей не за то, что они приличные — они вынуждали вести себя прилично в тех ситуациях, когда вести себя не хотелось никак.

Сержик был неточен, назвав Дольдика хозяином дачи, дача принадлежала теще поэта, Раисе Марковне. Раиса Марковна была филолог, и дочь ее Ида стала филологом, и зять ее в какой-то степени тоже филолог. «Что вы хотите, рабочая династия», — смеялась Раиса Марковна.

Прежде чем стать в некоторой степени филологом, Юра мотался по северам, плавал на сейнерах матросом и журналистом одновременно, с удовольствием нарабатывая биографию. Вернувшись в Одессу, он вступил в партию, по твердому убеждению, что заниматься литературой, бедствуя и злясь, бесплодно и неприлично. Коммунистический свой крест он нес среди друзей с достоинством, позволяя им слегка шутить по этому поводу. В партийной организации он слыл деятельным и принципиальным членом, к власти не рвался и был уважаем как профессионал.

Дача стояла над морем, у обрыва. Был небольшой фруктовый сад, где между персиками и яблонями торчали, ковыряниями Раисы Марковны, букеты сельдерея, кинзы, гладиолусов, львиного зева и маттиолы.

Каменный домик состоял из двух комнат и веранды. Дольдик бывал здесь наездами, по вечерам или в выходные дни, осенью брал отпуск и работал здесь в одиночестве.

Раньше всех пришла московская художница Надя, легкая блондинка, жена местного драматурга Важнецкого. Вместе с Идой они накрыли стол в саду белой скатертью, расставляли приборы. Раиса Марковна, сидя в шезлонге с книгой, поглядывала на них с удовольствием. Собирались сегодня без повода, под хорошее настроение.

Ида обернулась на стук калитки — по дорожке, обсаженной сиренью, шли Сержик с Машкой и незнакомый человек. Ида близоруко прищурилась, но гость не стал от этого знакомее.

— Это Кока, — представил Сержик. — Мой школьный приятель.

Машка закивала за спиной Нелединского и одобрительно показала большой палец. На белокожем лице Иды появилась розовая улыбка.

— Здравствуйте, — сказала она. — Сержик, ты как всегда слишком рано.

Сержик постучал пальцем по своим космонавтским часам.

— Все равно, — улыбалась Ида, — помогай теперь.

— А Машка на что? — удивился Сержик. — И где Юра?

— Он пошел купаться, сейчас придет.

— Пойдем и мы, — сказал Сержик.

Нелединский обрадовался, хоть купаться вечером ему не хотелось. Едва они подошли к обрыву, как над ним показалась лысая и свежая голова Дольдика.

— Я вас вычислил, — улыбнулся Дольдик, — вы друг Карлика. А знаете, — повел он за плечи гостей, — Карл сделал меня первым в городе поэтом.

— Как это? — не понял Нелединский.

— А тем, что уехал.

Было непонятно, шутит он или говорит серьезно. «Что за дурацкая манера», — про себя рассердился Нелединский, но вхолостую — Дольдик ему понравился.

— Давно из Москвы?

— Да я в Ташкенте живу, — извинился Кока.

— Вот хорошо, и в Ташкенте есть одессит, а то все Москва да Питер.

Гости собрались почти все сразу. Пришел Зелинский с женой, скромный человек с печальной улыбкой, интеллектуал, властитель дум и историк Одессы. Пришел популярный абстракционист, работник Музея западного искусства Мстислав Соколовский, пьяница и шарлатан, похожий на земского врача. Каждый уважающий себя дом имел хоть одну работу Соколовского, сделанную, впрочем, левой ногой.

Остепенившись, Соколовский полюбил Скрябина, устраивал в Доме ученых концерты цветомузыки, организовал клуб имени Чюрлениса, куда записал, с согласия и без, всех интересных людей Одессы. КГБ этот клуб охотно зарегистрировал.

— Мы с вами виделись, — ткнул Соколовский пальцем в Коку. — Вы тогда сомневались в подлинности нашего Маньяско.

— Теперь уже не сомневаюсь, — любезно ответил Нелединский.

Появился Важнецкий.

— Наденька, — поздоровавшись, сказал он, — я нашел здесь, рядом, на двенадцатой станции, прекрасную дачу. Хотят десять, но за восемь, я думаю, отдадут.

— Это с белым балкончиком? — спросила Надя, протирая бокал.

— Вот именно, вот именно, — обрадовался Важнецкий.

— Гамно, — сказала Надя.

— В таком случае, — не смутился Важнецкий, — мне нужна двушка. Сбегаю позвоню.

Нелединский протянул ему две монетки — вдруг провалится.

— Потрясающе! — вскрикнул Важнецкий и заглянул ему в глаза, затем раскланялся во все стороны и убежал. У калитки он столкнулся с Гасановым, Вениамином Вартанесовичем, лукавым ловеласом с седыми жесткими кудрями, главным архитектором города.

— Давайте усаживаться, — сказал Дольдик и предложил Коке сесть рядом. По правую руку Нелединского сел Сержик.

Были легкие закуски на столе, маслины, язык, и шпроты, и салаты, и сыр. Посередине — большая ваза с фруктами. Была бутылка коньяка и бутылка водки, болгарское белое вино «Диамант», в бутылках с длинным горлышком, и приземистая бутылочка «Токайского».

— Вам что налить? — спросил Дольдик.

— Водки, — решительно сказал Кока.

— Грамотно.

Сержик плеснул себе коньяку.

Зелинский заговорил о Бахтине, о поэтике Франсуа Рабле, о карнавальной амбивалентности, явно вызывая на спор, но спорить с ним никто не решался. Сержик похвастал, что достал за семьдесят рублей Мандельштама, в большой серии, с предисловием Дымшица. Зелинский кивнул с печальной улыбкой. Дольдик, щадя азиатского гостя, рассказал байку.

— Выхожу из ЧК, — он глянул на Нелединского — у нас две республиканские газеты, ЧК и ЗК — «Чорноморська Комуна» и «Знамя Коммунизма». — Так вот, иду по Пушкинской, подходит старый еврей («О Господи!» — подумал Кока) и спрашивает: «Молодой человек, как добраться на Фонтан?» Ну, я и рассказываю: пойдете вперед, сядете в троллейбус первого маршрута, доедете до вокзала. Пройдете влево, увидите восемнадцатый трамвай. Он и довезет вас на Фонтан.

— Значит, если я вас правильно понял, я иду на троллейбус. Как вы сказали, первый? Потом я иду на трамвай, что вы говорите, восемнадцатый?

— Правильно — сказал я.

— Спасибо, — сказал еврей и пошел в другую сторону.

— Куда же вы? — закричал я. — На Фонтан не туда!

— Ой, мне не надо на Фонтан! — отмахнулся старый еврей.

Дольдик рассказывал неторопливо, без улыбки, видимо, не в первый раз. Кока рассмеялся вместе со всеми.

Темнело, из-за моря натянуло облака, было прохладно, но хорошо, Кока выпил водки и закусил маслиной. В сумерках предстала женская фигура в сером платье, поздоровалась, нашла место рядом с Гасановым и села, наискосок от Нелединского.

— Представляю тем, кто незнаком — Ирина, живет, к нашему удовольствию, на соседней даче.

— «Знакомое имя, черт побери», — вздохнул Нелединский.

— «Оказались соседи по даче,

Стали видеться там каждый день,

От такой необычной удачи

Их любовь расцвела, как сирены» — пропел Сержик.

— Сержик, откуда ты знаешь эту песню? — удивилась Раиса Марковна и неожиданно продолжила оперным ГОЛОСОМ:

«Ой, вы косы, вы черные косы,

До чего паренька довели…»

Ида поставила на стол две керосиновые лампы. Кока разглядывал осветившуюся Ирину. Короткие каштановые волосы, отрешенные большие глаза цвета токайского вина, с темной кромкой, полные, слегка запекшиеся губы. «Это же портрет Траховой, карандашный врубелевский рисунок, — обрадовался он. — Богородица».

— Как вы думаете, — спросил Дольдик, — кто она то профессии?

— Возможно, Богородица, — осторожно предположил Кока.

— Архивариус, — подняв палец, торжественно сообщил Дольдик.

Ирина, наклонив голову, слушала возбужденного Гасанова и помалкивала, украдкой оглядывая гостей.

— Юра, спой про бульвар, — попросил Сержик.

Дольдик, не ломаясь, взял спичечный коробок и, постукивая по нему пальцем, запел приятным тихим голосом:

«Ах, Николаевский бульвар,

Красивый и обветренный,

Здесь я гулял,

здесь я бывал

В свой перерыв обеденный»

Далее пелось о болване-начальнике, обедавшем в «Лондонском» и жевавшем заживо цыпленка.

«Ах, Николаевский бульвар,

Кораблики качаются,

Я никогда не забывал,

Что перерыв кончается,

Что нету счастья без конца,

Что мне его отпущено

От Воронцовского дворца

До памятника Пушкину»

«А хорошо», — подумал Кока и встретился глазами с Ириной.

Сквозь облака над морем пробилась мутная, как мармеладка, луна.

— Пойдемте к морю, — закричала Машка и выдернула Сержика из-за стола.

Побежали к обрыву Машка с Сержиком, и Дольдик, и Надя. Кока посмотрел на Ирину. Она поднялась. Они подошли к тропинке, и Кока с сомнением разглядывал уходящие в темноту петли.

— Пойдемте дальше, там дорога, — сказала Ирина. — Она длинная, но мы ведь не торопимся.

На пологой призрачной дороге она взяла его под руку.

— Я наблюдала за вами. Мне понравилось, как вы молчали. Не люблю болтающих мужчин.

— У вас в архиве, наверное, тихо.

— Как когда, — загадочно ответила Ирина. Она глянула ему в глаза. — Неужели вы не можете уехать позже?

Сердце нерешительно сжалось. Так сжимается ладонь с найденным полудрагоценным камешком, сердоликом или агатом. Бросить жалко, а класть в карман вроде незачем. Кока промолчал.

— Я вас напугала, — засмеялась Ирина, — говорите же что-нибудь. Расскажите, как вы живете в своем Ташкенте.

Кока, собравшийся рассказать о черных азиатских ночах с младенческим плачем шакалов, о дальних горах, перевернутых в Сыр-Дарьинском море, о голубой керамике мечетей, услышал, что говорит он совершенно о другом, о вот этой дороге, которую, оказывается, знает наизусть, и о многих других по этим берегам, и о черных каракулях кустарника на обрывах, о ловле бычка в прибрежных скалах, бьющего током при поклевке. Ирина слушала хорошо, чуть ли не затаив дыхание.

Они перебрались через небольшой завал и спрыгнули в маленькую бухточку, на пружинящие бурые водоросли, выброшенные штормом. Ирина вздохнула. Что-то замаячило на горизонте, то ли дальний свет прожектора за Большефонтанским мысом, то ли зарница. Под их шагами из водорослей взлетали мелкие мушки, шуршали рачки-бокоплавки, белели пустые раковины мидий. Серые корочки высохших медуз потрескивали под ногами. Пахло даже не солью и не йодом — отдавало таким острым припадком детского счастья, что у Коки выступили слезы.

— Пойдемте отсюда, — сказала Ирина, — здесь воняет.

Ладонь медленно разжималась. Кока поспешно поднял плоский камешек и бросил его недалеко в море. Кругов было мало, и они быстро разошлись. Легкий камешек, планируя и меняя траекторию, упал на дно и лег меж больших заросших камней, ничего на дне не прибавив.

Неподалеку послышались голоса и смех.

— Наши, — закричал Нелединский, как осажденный пограничник, и, схватив Ирину за руку, потащил на голоса.

Сержик истолковал веселость Нелединского по-своему, подмигнул и спросил:

— Так не уедешь?

— А пойдемте еще выпьем, — требовательно сказал Кока.

— Слышу речь не Сержика, но мужа! — воскликнула Машка, схватила Коку сзади за локти и, упираясь, стала толкать его, как автомобиль.

На даче тихо говорили о Тарковском, об «Андрее Рублеве», сравнивали таланты отца и сына. Нелединский, улучив момент, тихонько пошел к выходу, заставляя себя не пригибаться, и тихо-тихо закрыл за собой калитку. «И черт меня дернул приехать, и встретить Плюща, и этого… Сержика». Часы на остановке показывали десять минут одиннадцатого, и Кока обрадовался — в одиннадцать буду дома. Подъехал ярко освещенный трамвай.

Крюк был небольшой, и Нелединский попросил таксиста ехать через Банковскую. Подойдя к занавешенному окну, он, упершись рукой в раму, постучал, затем попятился на несколько шагов, чтобы его разглядели из подвала. Портьера внизу зашевелилась, появилась рука на темном фоне, сделала неопределенный жест и канула. Кока помахал утонувшей руке и пошел к машине.

На Преображенской, угол Щепкина, остановились на светофоре, пропустили мужчину с коляской. Морозов обернулся, посмотрел невидящим взглядом на машину и пошел дальше, сутулясь. У Нелединского в горле появился ком. Он вдохнул до отказа и закрыл глаза. Машина тронулась. С закрытыми глазами укачивало, но он сидел так сколько мог. Затем с шумом вынырнул из темной глубины и стал на прощание смотреть по сторонам.

Июль еще постоял немного и ушел, громыхнув на прощание несильной грозой. В августе наступила глубокая старость. Все, что должно было быть зеленым, — оставалось еще зеленым, голубое — голубым, но бесконечная усталость была во всем. Море безучастно лежало на спине, глядя в небо, иногда хмурилось или дремало. Состарились дома на Молдаванке и в центре возле Привоза, состарились бревна, подпирающие их стены, крепко спали уличные собаки и гицели не ловили их, а сидели на жесткой короткой траве, поставив кружки с пивом между коленями.

Рыба не клевала, приелись кривые степные помидоры, теплая мякоть персика отдавала горечью разочарования, сморщенная косточка падала на размякший асфальт и погибала. Над Привозом желтым куполом стоял запах тления, медленно и обреченно двигались покупатели, продавцы устало соглашались.

Темное загадочное дерево софора с вызревающими стручками, набитыми зелеными шариками лака или клея, пыталось цвести по второму разу изжелта белыми старушечьими буклями. В винных подвалах было прохладно, но спускаться и подниматься стоило досадных усилий. Добравшийся все же до вина быстро старел, понимал всю тщету разнообразных своих попыток и грустно отвергал запоздавшую к обеду ложку.

Не звенели и не подпрыгивали, а беззвучно катились металлические рубли по полу бара «Красного», совершенно пустого, пускаемые единственным посетителем, полупьяным задумчивым бандитом. Бандит мог бы казаться молодым, но никому он не казался, никто его не видел — бармен Аркадий безнадежно старел в своей подсобке.

Жара была безысходная и обложная, как дождь. По ночам было душно, как после дождя, разочарованные шаги одиноких прохожих не давали эха, тускло и жирно блестели мощеные мостовые. Рухнул большой кусок резного карниза на Екатерининской улице, никого не убил, не зацепил даже, никого не было вокруг.

Посреди двора на Ольгиевской, на солнцепеке, сидел мальчик в трусах и бездумно, как заведенный, тер абрикосовую косточку о кирпич. Если вынуть сквозь протертую дырочку зернышко, получится свисток, а если кусочек зернышка оставить, свисток будет давать трели, совсем как милицейский.

Город, которому не было еще и двухсот, стремительно ветшал, был сморщен и старообразен, как дитя, зачатое алкоголиками. Да он и планировался как подделка под дряхлеющую Европу, кракелюры были заключены в идею.

Мудрость одесситов была скороспела, румяна и гидропонна, и плохо держала удары не только времени, но и погоды. Старики, чувствующие себя внучатыми ровесниками города, крепили связь времен вытертым, облысевшим фольклором, шикарной небрежностью и врожденным, историческим страхом, что отключат воду. «Воды нет», — доложили императрице. «Ассе д'о, — ответила Екатерина, — воды достаточно». Прочитанное наоборот заключение это и дало, говорят, название городу.

Лавой Везувия, привозимой в трюмах вместо балласта, мостили город, и лава время от времени просыпалась, напоминая о своем происхождении адским жаром. Все живое морщилось, кукожилось, возвращалось к своим истокам. Мирный бухгалтер Андрющенко где-нибудь на Слободке вскакивал ночами в трезвом бреду, будил дом криками: «Гэть, усих порубаю!» Женщины на Молдаванке переругивались через силу на чистом иврите.

Почва у обрывов между Большим Фонтаном и Люстдорфом трескалась, отделяя от материка то беседку, то кусок тропинки со скамейкой; пласты кирпичной глины высотой с трехэтажный дом оседали либо рушились плашмя, заваливая дорогу и сминая самостроенную хибару на нижнем ярусе.

В конце августа все заволокло в одночасье мутным дымом, плотным запахом гари и еще чего-то, забытого, и потому пугающего.

Оцепеневшие горожане не удивились концу света, а удивились несколько позже, догадавшись, что это туман пришел из-за моря, и пахнет он, помимо гари, чистой влагой. Размазанное солнце слабо светилось, как оброненный в бочку обмылок.

Очнувшись и обретя привычный голос, одесситы стали громко сетовать, что чудное лето пролетело так быстро, что только-только согрелись, и теперь вот опять предстоит слякоть, и ветры, и мокрый снег. Оптимисты сопротивлялись, утверждая, что это временное явление, что сентябрь еще даст, и вода еще не остынет, и мы еще скупаемся, вот увидите, но кто в Одессе слушает оптимистов…

Прохожие в тумане менялись в размерах и очертаниях и были интересны друг другу, как иностранцы или даже марсиане. Наиболее любопытные и очнувшиеся находили себе дополнительные дела и выбегали из дома, как на экскурсию. Голоса их раздавались приглушенно и широко, как на дне, откуда-то из-под солнца. Маяк-ревун висел над портом одной высокой безутешной нотой.

Туман постоял два дня, приподнялся, уплотняясь, и упал долгим холодным дождем.

Город наливался цветом. Посинели листья сирени, стволы каштанов и кленов излучали холодный черный свет. Капли с темной сердцевиной, как с зернышком, висели на колючках рожкового дерева.

Буксовали на пологих глиняных спусках у моря испачканные фанаты-рыболовы. Оживился малый круг. В винарках стоял запах мокрых дождевиков и накидок, посетители были приветливы и говорливы, как после болезни или долгой разлуки.

Через несколько дней проснувшиеся с головной болью оптимисты были вознаграждены — ясное голубое солнце полыхало в золотистом небе, слепило в промытых стеклах, что-то посвистывало в кронах, пищало, ворковало. С новой силой заливались трамваи, под бордюрами мостовых иссякли ручьи, оставив тонкую струйку распластанных желтых листьев.

Робко похаживали по мокрому песку Аркадии выбравшиеся из своих палат жители санаториев, трогали ладошкой воду, смотрели бессмысленно в плоскую маслянистую даль. Некоторые осмеливались, разбредались по сторонам, в незнакомые бухточки, взбирались на желтые, сверкающие вкрапленными ракушками скалы, и видели в раздавшемся море серые лодочки, заключенные внутрь стеклянного шара. Пошла ставридка.

Сентябрь набирал свежесть постепенно, исподволь, свежесть по утрам переходила в холод, деревья грецкого ореха белели, не желтели даже, осень вызревала, как яблоко белый налив, или, может быть, как дальнее, северное, антоновское. Первыми дрогнули каштаны, посерели сначала, потом заржавели, обращали на себя скорбное внимание среди зеленых как ни в чем не бывало акаций. В конце сентября в районе дач и предместий запахло кострами. Сжигались листья, садовые сучья и огородная ботва. Горький этот дым, смешиваясь с соленым морским туманом, выжимал слезы даже из крепких хуторян.

В начале октября над морем начался перелет паутины. Она летела низко вдоль берега, цепляя волны и камни, желтыми и серыми жгутами, рваной кисеей, неизвестно откуда бралась она в таком множестве, казалось, сама дымка, стоявшая над морем все лето, не выдержала напора северного ветра, продырявилась, сорвалась с небосвода, обнажив синий купол.

Начались штормы. Железного цвета волны быстро сменились белым месивом бешеного прибоя, начинавшегося далеко, чуть ли не у самого горизонта. Грязные мартыны, цвета пены, ходили беспокойно по берегу, как рыбацкие жены, ветер задирал им крылья, и они старались прижимать их покрепче, поднимали, переминаясь, мерзнущие сизые лапки.

Собака Шурик лежала за будкой в коричневом бурьяне. Монотонно трепетал надорванный рубероид на крыше, гремело море, и никого не было вокруг. Боцман Коля запер будку и ушел зимовать к семье на Заставу.

Нужно было добывать пищу, но собака медлила — под розовым животом была сухая пригретая земля. Наконец, она заставила себя, встала рывком и побрела на дорогу, ведущую в Аркадию. В маленькой шашлычной сняли с зонтиков полотняные тенты, но заведение еще работало, забредали еще сюда романтические парочки, запивали водкой говяжий шашлык. Собака неслышно улеглась под столом, железный стул сдвинулся со звуком дальнего ревуна.

Карл приехал во второй половине сентября. В Москве остался посветлевший асфальт, промерзающие за ночь грудки земли, перемешанной с черной палой листвой, ветры в подворотнях, чад от переполненных автобусов, серые лица угрюмых милиционеров, негнущиеся, брусничные от холода пальцы, проталкивающие пробку в бутылку портвейна, утренняя давка у входа в метро «ВДНХ».

В поезде было тепло, попутчиков в купе не было, или были, во всяком случае, Карл позволил себе не обращать на них внимание. Обычно это была проблема — он или замыкался, стесняясь даже есть, или нес из вежливости околесицу. Сейчас, после трех лет отсутствия, он ехал в Одессу, домой, в конце концов, на целых две недели, и был сосредоточен на себе и предстоящей встрече.

Было чувство вины и неловкости за редкие, относительно правдивые письма, за неверную, путаную их интонацию, то нарочито сдержанную, то игривую, а главное, за обиженность свою на то, что если и не выпихнули его из Одессы, то, по крайней мере, не удержали.

Поезд неохотно пробирался сквозь желтые полустанки, платформы с черными толпами ожидающих электрички, прозрачные перелески, торопливо начирканные карандашом. Проехали грязное, бедное какое-то Переделкино, лязгающий Нарофоминск. А вот и станция Обнинское. Там, подальше, в ольховой, осиновой, еловой глубине живет Сашка. Иногда туда долетают слабые алименты. Сколько ему уже? Десять.

Стемнело. После Калуги поезд побежал быстрее, сбиваясь, по настроению, с дактиля на амфибрахий, как бы подпрыгивая на ходу, меняя ногу.

«Мне удалось раздобыть билет,

И поезд еще не ушел.

Еду в Одессу, которой нет,

Это ли не хорошо?

Там свежесть сгоревшего огня

Серая тень таит.

Одесса забыла, что нет меня,

И ничего, стоит, — надо записать. —

Но где-нибудь на перекрестке лучей

Каждому по лучу

Одесса спросит меня: ты чей?

И я свое получу — журнальный вариант», — вздохнул Карл, но бумажку не порвал.

На верхней полке спалось долго, разнеженно, с приятной ломотой в костях. Утром, после Киева, появилось солнце. Березы стали попадаться реже, прибавилось сосен и осин, обрамленных лиловатыми листьями. В Виннице Карл выходил на платформу в одном джемпере, было тепло, как и предполагалось, но все равно удивительно и хорошо. Редкие старушки подходили к поезду с ведерками груш и яблок, желтой вареной кукурузой-пшенкой, домашней и ворованной кооперативной колбасой, криминальные тетки, значительно глядя махровыми глазами, лезли к себе за пазуху — предлагали водку, болгарские сигареты «Родопи». Не было изобилия шестидесятых годов, но все равно это была уже не Москва.

Под самой Одессой совсем запахло весной, тополя стояли темно-оливковые, на теплой земле подворий, под самой насыпью, белели астры, темнели на фоне белых хат слегка подсохшие розы, куры гуляли, и хлопец смотрел во все глаза, не отрываясь, на проходящие вагоны. На Одессе-малой, в пяти минутах от вокзала поезд стоял долго. Под мостом шли трамваи — двадцать девятый и тринадцатый, спрыгни — и ты в шести, нет семи остановках от дома…

«…Потом было утро. Холодное яркое солнце плавило через шапку голову. Иней отовсюду цветными иглами прокалывал глазные яблоки. Голубые тени редких сосен лежали очень правильно на розовом снегу. В ближнем воздухе медленно летали вороны и кричали продольными и поперечными голосами, запутывая сознание. Илька сел. Его тут же укачало и стошнило желчью. Тогда, чтобы восстановить равновесие, положил на голову под шапку снег, и пополз посмотреть, что с Генкой. Тот лежал, неловко повернув руку, очень похудевший и мертвый. Абрикосового цвета лицо его было покрыто серебристым инеем. Голубовато-белая пленка склеила темные сургучные губы…»

— Ну, в общем, концовка уже есть, — сказал Эдик. — Осталось только записать.

— Илька погибнет? — спросил Карл.

— Я знаю!? — рассердился Эдик. — Посмотрим. Валя поставила на стол миску с жареной рыбой.

— Это короп, — сказала она, — у нас давали. Некоторым не нравится, что он костлявый, но, по-моему, ничего.

— Валя, — взмолился Карл, — я же только что дома обедал!

— Ну и что. Тебе надо кушать. Вон ты какой худенький. Тебя что, в Москве не кормят? — игриво спросила она.

— Мама, оставь человека в покое, — заступилась Лена.

— Без сопливых обойдемся, — заметила Валя. — Брось папиросу, когда люди кушают. И не пей больше. А ты закусывай, — прикрикнула она на Эдика.

Разобравшись с домашними, она вздохнула:

— Как ты думаешь, Карлик, это когда-нибудь напечатают?

— Надо выйти на кого-нибудь маститого, — неопределенно ответил Карл.

Ему было стыдно, что он, вроде бы столичная штучка, а поделать ничего не может. Напечатать это невозможно — все в повести представало в новом свете, далеком от принципов социалистического реализма. «Здорово, — скажут в любом издательстве доброхоты, — свежо и талантливо. Но сам понимаешь, старик…»

— Если напечатают, я подарю тебе лодку — пообещал Эдик.

— Зачем мне лодка в Москве? — засмеялся Карл.

— Все равно, — настаивал Эдик, — у человека должна быть лодка и теплая писька.

— Тогда подари мне теплую письку.

— Старые дураки, — хмурилась Валя, — кушайте лучше.

Карл рассказывал о московской своей жизни, о семинаре Мастера, о службе от звонка до звонка в проектной организации. «Отчего это я в Одессе всегда стараюсь казаться добропорядочнее, чем на самом деле, — досадовал он, — кому это надо?» Пообещав зайти завтра, Карл торопливо поехал в город.

К бару «Красному» он подходил с легким нетерпением. До закрытия оставалось около часа, погода никакая, унылая, но довольно тепло, в баре, наверное, все удивятся, а кто-нибудь и обрадуется. Надо будет определиться.

С одной стороны, хорошо бы походить по мастерским, посмотреть, как теперь ребята работают, и самому почитать, что-то вроде творческого отчета. Художники, правда, странно относятся к поэзии, ищут в ней, прежде всего, подтверждение своей правоты, разбирают то, что не разобрать, слова не чувствуют или просто не ценят, так — «от пятна и в тоне…» Можно согнать их вместе, художников и поэтов, и посмотреть, что из этого выйдет. Плющ наверняка скажет что-нибудь вроде: «Как хорошо» — художники думают, что он хороший поэт, а поэты — «Какой он, наверное, хороший художник». Падла. Тонкий Ройтер будет мягко улыбаться, а Череда — Боря будет кипятиться и говорить все наоборот.

В то же время хотелось и другого — вываляться в грязи, как, ну, не свинья, конечно, а слегка, — как носорог или, скажем, слон, — для защитного слоя. В общем, нечего загадывать.

В баре действительно было много народу, но все — не знакомые, а чужие, с более светлыми, что ли, глазами. Когда он вошел, некоторые посмотрели на него с легким недоумением, как на человека, не умеющего вести себя в приличном обществе. Карл сел на высокий стул у стойки.

— Что для вас? — спросил Аркадий, и тщательно налил заказанные сто грамм и стакан томатного сока.

— Ты что, Аркадий, меня не узнаешь? — удивился Карл, отхлебнув.

— Нет, почему же. Как Москва?

— Ничего, стоит, — Карл с досадой допил водку и вышел.

На углу стоял Морозов и простирал руки. Он прижал Карлика к животу и, откинувшись, силился поднять. Тот помог ему, слегка оттолкнувшись от асфальта.

— Ню? — в один голос спросили они и рассмеялись.

— Ты не торопишься? — спросил Морозов и стал рассказывать.

Карл пытался сдвинуть его с места, увести его куда-нибудь, усесться и слушать хоть до утра, но Морозов говорил: «Подожди» — и продолжал. Карл давно уже знал, что все всегда бывает не так, но чтобы до такой степени… Морозов с места никак не сдвигался, Карл вздохнул и стал неохотно слушать…

Летом у Марика Ройтера умерла мама, а на той неделе Морозов проводил его в Америку. Приезжал Нелединский, пьянствовал месяц где-то на Фонтане, втрескался в стукачку, приболтал, как он это умеет, прижал на берегу, — а у нее из-под юбки пистолет выпал. Макаров. Ну, Кока ноги в руки — и в свое Ала-Тау. А с Плющом вообще… Приезжала Галина Грациановна, пробыла что-то уж слишком долго, Плющик никак ее не мог отправить, все искал деньги на дорогу, только сдыхался, холсты расставил, а, Карлик не знает, у Плющика была мастерская, как у порядочного, только, значит, прищурился, — бах в дверь! — Открывает, а там беременная, тетка не тетка, в общем — девушка на восьмом месяце. Я, говорит, буду у вас жить. Плющ удивился и спрашивает: «А на каком, извините, основании?» — «А какое вам еще нужно основание, козлы, одно лишь на уме, а мне теперь жить негде, мать выгнала». Плющ внимательно всмотрелся — нет, вроде никогда раньше не видел, обрадовался и сказал — живи. Месяц примерно он за ней ухаживал, в магазин ходил, ведро от бабушки приволок, портрет ее писал и читал ей по вечерам «Катерину» Тараса Шевченко. Как там — «кохайтэся, чернобриви, та нэ з москалямы…»

— Ну, насчет «Катерины» ты это загнул, — засмеялся заслушавшийся Карл, и пытался обойти Морозова, чтобы увлечь его за собой: стоять уже было трудно, да и прохладно. Но Морозов невозмутимо повернулся к нему лицом и продолжал. Про Шевченко, может, и загнул. Так или иначе, родила она у него там девочку, Катериной и назвала.

— Ну и что теперь Костик?

Морозов посмотрел на Карла с сомнением, понимает ли он вообще что-нибудь.

— Костик, — медленно сказал он, — продал свои железки и поехал в Москву искать голландское посольство.

Морозов, конечно, врал по мелочам, для декора, но голландское посольство… Карл поверил почему-то сразу, как бы невероятно это ни звучало.

— Пойдем, наконец, — раздраженно сказал он, как будто если бы они сидели, история Плюща была бы другой.

— Куда? — удивился Морозов. — Па-де-де, что ли? Так я же не пью.

— Достали вы со своими завязками, алканы, — разозлился Карл. — То один завяжет, то другой. Кстати, а как Парусенко? Надеюсь, не в Израиле?

— Не, — сказал Морозов и выдержал паузу. — Парусенко где-то под Салехардом, заведует пушной факторией, учит эвенков охотиться. Гадом буду, — добавил он серьезно. — А что касается завязки, то нет, не завязал. Могу и сейчас выпить, только учти — стакан столовского чая на меня действует, как стакан бецмана, а уж от стакана вина — я с копыт.

— Ого! — сказал Карл, — научи.

— Сыроедение, — скромно улыбнулся Морозов. Он в очередной раз повернулся лицом к собеседнику. — Ты что, Поля Брэгга не читал? Странно, у вас в Москве все это знают. Это к нам не доходит. Представляешь, кайф, я только что вернулся с Херсонщины, месяц ходил по баштанам, питался одними кавунами. И не просто, а по формуле. Хочешь, расскажу? Шлаки выводит, только так. У меня теперь стул, как у младенца. Трудно, конечно…

«Боже мой, — думал Карл, — трудно, конечно, представить. И это Морозов, дерзкого языка и убийственных пауз которого боялось пол-Одессы». Поверх морозовского плеча он разглядел невдалеке добрую обезьянью мордочку Бенимовича.

— Ну, я пошел, — сказал он поспешно. — Зайду к тебе…

— Напьешься? — поинтересовался Морозов вслед.

— Обязательно, — крикнул Карл тоном человека, вскочившего на подножку и обещающего телеграфировать благополучное прибытие.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Парки бабье лепетанье?..

А.С. Пушкин

По Херсонской ходили трамваи, по Софиевской, куда упирался наш квартал, тоже, поэтому гулять там было опасно: из трамвая знакомый мог увидеть папиросный бычок у тебя во рту и наябедничать бате. А прятать бычок в кулаке было недостойно, да и жалко уходящего напрасно дыма.

Собирать бычки — занятие рискованное. Мало того, что могли застукать, главная опасность была в бычках со следами помады. Губы красили расфуфыренные женщины темной породы, а у них, как известно, сифилис, и можно позорно умереть, и придется перед смертью признаваться, что курил. Но именно эти бычки и бывали большими, жирными, попадались едва початые, криво прикуренные папиросы, в основном толстые, дорогие, и были они не смяты по бокам, как галифе, а трубочкой, в которую нужно подуть. Если тщательно, с запасом, оторвать запомаженный кончик, то можно не бояться.

Лучше всего, завернув бычки в бумажку, залезть на каштан возле самого дома, с чувством превосходства и недосягаемости видеть сверху маму, сидящую под окном с соседкой, залезть на самую верхушку, спрятать бычки в дупло, развалиться на ветках, закурить, и закачаться в неровном дыхании кроны, и увидеть в конце улицы, в отвороте акаций, треугольник моря.

Можно задуматься о том, как непроста жизнь, — все люди как люди, — кто рыжий, кто курносый, голубоглазые есть и вихрастые, как герои читаемых книжек, и все они старше тебя — и пацаны во дворе, кто на три, а кто и на четыре года, а уж братья и вовсе, а у тебя на голове не волосы, а какая-то жесткая шерсть, и губы у тебя вытянуты, как для свиста, и тебе все время десять лет, и зовут тебя Карл.

И все, естественно, говорят о кораллах, которые ты украл у Клары, а Клара Львовна — вон, сидит рядом с мамой, зануда старая, и называет тебя вовсе «Карлушей». А кораллов ей не видать как своих ушей, кораллы носят те, с красными окурками, им дарят их китобойцы с флотилии «Слава», возвращаясь в мае домой. Весь город встречает флотилию, у каждого пацана есть пластина китового уса.

Было все-таки подозрение, что китобойцы — моряки не совсем настоящие, что-то в них есть от рабочих, производственников, недаром «Слава» называлась судном-заводом, а капитан Соляник — капитан-директором. Настоящие моряки, в гюйсах и бесках, зажимались с девицами под платанами или ходили строем по Ольгиевской.

«А море дарило покой красоты, — пела колонна непонятные захватывающие слова, — И где-то вдали пропадало».

Призраки героев и персонажей с легким сопротивлением проходят сквозь тебя, и не разберешь — твой это, или из тех, бывших, явленных многими поколениями стареющих писателей.

Вымышленные слегка отличаются от подлинных большей своей реальностью, живостью, и, как правило, снисходительнее. У них нет прошлого, но, если повезет, есть будущее, какое-никакое. У подлинных героев будущего нет, в лучшем случае обрастут они слабеющими слухами и станут неотличимы от вымышленных. Прошлого у них, впрочем, тоже нет.

Если залезть все-таки на дерево каштан и закурить сигарету и осмотреться, можно увидеть вечное настоящее — единственное, с чем можно считаться.

Старик со слезящимися глазами прибрел к столику, где играют в домино, сел на услужливо освобожденный кончик лавочки, спиной к играющим, и смотрит на ствол дерева, как вдаль. Пацан с рокотом проехал на самокате, подшипник отлетел на ходу, и пацан едет на боку по плитам тротуара, испуганно поглядывая, не видят ли взрослые. Дамочка в шляпке и горжетке прошла сквозь строй сидящих у подъезда старух, замолкнувших как по команде и поджавших губы. И над всем этим висят гулкие подземные голоса.

Всегда можно тронуть пальцем мягкие колючки каштанной кожуры, лопнувшей уже, с проглядывающим лоснящимся плодом, похожим на конский круп.

«А море дарило покой красоты,

И где-то вдали пропадало…»

Эти строки с тоской я неожиданно вспомнил среди ночи на берегу Пелус-озера, в Карелии, в доме Ян Яныча, писателя и рыболова, живущего по полгода в таежной вымершей деревне.

— Ага! — сказал я, — этой песни ты точно не знаешь!

Ян Яныч надел очки, вынул из ухи окушков, разложил по тарелкам, налил по полстопки, завинтил крышку на бутылке, снял очки, поднял голову и громко, церковным голосом, пропел всю песню от начала до конца.

Мы перепели в ту ночь все проявляющиеся неожиданно морские песни, нам не хватало воздуха, мы выходили под окошко, и, слабо освещенные, вытягивали шеи, как волки, рискуя разбудить единственную жительницу деревни, бабу Васину. У самых ног в неспокойном озере трепыхалась и вертелась, как пойманная, неполная луна.

«Казаки, казаки, едут, едут по Берлину наши казаки». Эту песню любил батя, как я понимаю теперь, скорее всего потому, что это был крик, узаконенный и всеобщий, хоровой, в котором тайно, под шумок можно было выдохнуть что-нибудь свое, собственное. Эх, казаки…

Так мы с ним кричали однажды в воскресенье, батя был навеселе и на редкость добр, какую тяжесть свою исторгал он в песне, не знаю, но кричал громко и вдохновенно, я радостно выдыхал в унисон, тяжесть великая лежала на моей слабой душе. Больше месяца я «казенил», убегал с уроков математики, в которой запутался безнадежно и навсегда, убегал с нахальством отчаяния, с ужасом ожидая возмездия.

На самой высокой ноте услышал я стук во входную дверь, три раза, к нам, и все понял.

Меня прогнали в другую комнату, а батя с учительницей Еленой Васильевной и мамой заседали, наверное, полчаса. С каждой минутой, понимал я, список моих злодеяний увеличивался. Вина моя была настолько велика, что я избежал злободневной кары, мне не дали по уху скрюченными подагрой пальцами, не отстегали ремнем. Наказание было серьезно и долгосрочно; какое — по счастливому свойству памяти начисто забыл. Помню только чувство великого облегчения, новорожденной невиновности.

Батя, мне кажется, так подобного состояния и не ощутил. Несмотря на повадки лидера, глаза он имел испуганные, просыпаясь, вскакивал, с ужасом озирался. Иногда, отрываясь от трофейного радиоприемника «Филипс», смотрел на меня долго и по-бабьи, как на сироту.

Коричневый свет, сначала послевоенной коптилки, затем оранжевого абажура, коричневый цвет маминого халата и одеял, цвет нищеты и сомнительной гигиены преследовал меня все раннее детство. Может быть, поэтому я до сих пор не люблю Рембрандта.

В коричневом этом свете увидел я однажды, в сорок шестом, громадного, спящего лицом вниз дядьку. Он не помещался на диване, ноги его лежали на спинке подставленного венского стула.

— Ш-ш-ш, — сказала мне мама, — это Изя. Он вернулся из плена. Пусть спит.

Я знал, что у меня есть старший брат, самый старший.

Звякнули медали, Изя перевернулся на спину, открыл глаза. Глаза оказались яркие, голубые, и я догадался, что плен — это возле моря, где ясное небо и белый песок, как в Крыжановке, куда меня возил батя однажды.

Изя сел, потрогал большие черные усы и протянул пятерню, похожую на географическую карту.

— Здоров, — важно сказал он.

Первые недели Изя лежал на диване и насвистывал румынские мелодии. Потом уехал на Урал, подальше от досужих соседей…

По нашей улице часто проезжали полуторки с деревянными или железными будками, на них большими буквами было написано «Хлеб», или «Мясо», или «Связь».

— Мама, а что такое «связь»? — спросил я однажды, подбегая к подоконнику, на котором сидела мама с соседками.

— О, деточка, связь, — ответила за маму Виргиния Антоновна, глубокая старуха, бывшая певица, итальянка, — связь бывает разная, например, между мужчиной и женщиной…

Непонятные вещи говорила Виргиния Антоновна, но мне нравился ее голос — тихий прореженный дальний рокот, будто где-то по Херсонской ехала мотоциклетка. Я был уверен, что так разговаривают верблюды.

Как-то Виргиния Антоновна окликнула меня из своего окошка на третьем этаже и попросила подняться. Я, робея, вошел в полутемную прохладную комнату. Виргиния Антоновна протянула мне бутерброд, масло было намазано густо, таинственно белело в полумраке.

Чудеса продолжались. Старуха раздвинула тяжелую портьеру подвела меня к стене, и я увидел довольно большую картину в темной раме. Это была самая лучшая картина в мире. Полную луну слегка припудрили перистые облака на темно-синем небе. На фоне неба темнели коричневые скалы, лунная дорожка бежала по волнам к берегу, к озаренным камням, где горел костер, в сто раз лучше, чем настоящий. Возле костра стояли разноцветные фигурки.

— Лаго Маджоре, — пророкотала Виргиния Антоновна чудесные слова, не требующие объяснения.

Я и не подозревал тогда, что стану художником, воспитаю в себе изысканный вкус и всю жизнь буду вызывать зрительское недоумение безотчетными проколами, ностальгическими ныряниями в темное мелководье Лаго Маджоре.

Тайна возникла между мной и Виргинией Антоновной, и я стал избегать ее, боясь многозначительных переглядываний. Итальянский этот пейзаж был поэзией чистой воды, первым ее глотком, который вкусил я, держа на отлете кусочек черного хлеба с подтекающим маслом.

О живописи я долго не имел представления. Натюрморт Хруцкого, висевший над маминой кроватью, был красив, пионы были как настоящие, фрукты были соблазнительны — но картина существовала сама по себе, не затрагивая воображения, не томя душу, как изделие, творимое умельцами, вроде шкафа или трофейного радиоприемника.

Виргиния Антоновна была состоятельная старуха — в сорок шестом, во время голода, она иногда присылала нам со своего третьего этажа ведро картофельных толстых очисток — лушпаек, мы садились вокруг чугунного казанка и пекли их. Лушпайки сипели и сворачивались, пальцам было горячо, Мишка мечтал:

— Открывается дверь и входит Халва. И говорит: «Здравствуй, Миша!»…

— Почему Миша? — ругался Эдик.

Летом батя, спасаясь от голода и партийных разборок, увез нас в деревню Красные Окны, где он раздобыл должность районного прокурора.

Из детского сада меня приводила сестра Майка. Ей было тринадцать лет, была она длинная, незлобивая и упрямая. Мы долго шли по мерцающей деревенской улице, текла речка с синей водой, возле хат на деревьях висели красные яблоки, в речке плавали утки, ныряли, выставляя гузки, елозили ими по поверхности, распугивая водомерок.

Мы отдыхали на берегу, я сидел в тени стрекозы, и разнеженно врал, что на обед нам давали раздавленных лягушек. Было жарко, нас сморило, торопиться было некуда и Майка предложила сочинять песни. Тут же, слегка подумав, она спела:

— Ласточка села, насрала и улетела.

Меня эта ласточка не удивила, я ее только что видел, все это была правда. Удивило меня, что песню можно придумать. Песни существовали всегда и независимо от нас, как ласточки, дома, облака и пасечник Иван Иванович, местный богатей.

Иван Иванович выглядел забитым, виновато потрагивал бородку, при разговоре с батей делал приличное лицо, как алкоголик перед непьющими. Завидев меня, умилялся: «бач, якый ты, хлопчик», — и давал что-нибудь.

Песен было немного, и все они были непонятные. Была какая-то Мурка, которая получила маслину. Маслины росли вокруг, они были дикими, с желтыми цветочками, плоды их, маленькие, серебристые, пахли пылью и вязали рот. Зачем кошка (Мурка) получила такую маслину, было непонятно. И как? Протянула лапу и расписалась в толстой книге строгой почтальонши?

Была колыбельная, которую пела мне мама, относительно понятная, про прекрасного младенца и ясный месяц. Младенцу дали на дорогу какой-то образок с водой. Колыбельная меня волновала. Но больше других меня волновала песня «Широка страна моя родная». Песня исполнялась по радиоточке густым голосом, и не было сомнения, что поет ее Клим Ворошилов.

Имя Ворошилова часто упоминалось в нашем доме. Как я позже узнал, году в тридцать восьмом, мама, боясь за батю, старого большевика, написала тайком письмо Ворошилову, в котором она перечисляла все батины заслуги перед партией. Ход был рискованный, но Ворошилов прислал-таки какую-то бумагу, охранную грамоту, которая в дальнейшем выручала.

Не помню, долго ли я ходил в детский сад, но времени свободного у меня было много. Я бродил в лопухах, натыкаясь на колючки татарника, мир состоял из светотени и насекомых. Больше всего мне нравилось играть в «развалке» — разрушенной бомбой школе, были там закоулки и тайники, перегородки из очерета и глины отваливались от моего прикосновения, и я чувствовал себя сильным и могущественным. Темные места развалки были загажены, но на освещенных, солнечных, росли помидоры, и запах распаренной ботвы стоял над развалкой густой, как еда.

Однажды из-за угла вышел человек, разделенный пополам светом и тенью. Он был в холщовой хламиде, загорелый, кучерявый, из холщового же мешочка, висевшего на шее, достал он луковицу, вытянул толстые губы на скуластом лице и откусил половину. Я узнал его.

— Эдька, Эдька, — закричал я, и вцепился в него, и поволок к дому, плача, — мама, мама, Эдька пришел!

Это был Эдик, изгнанный батей из дома за какую-то провинность. Мама захлопотала, заплакала, стала его кормить и ругать. Выглянул батя, махнул рукой и скрылся. Эдик был прощен.

Однажды в развалку забрели местные пацаны, здоровые хлопцы лет пятнадцати. Я лежал на каменной плите, на солнцепеке и играл доломитами, маленький и плоский, как геккон.

— Хлопци, жиденя! — обрадовался один, все сбежались, окружили меня, и под гогот и свист хлопец весело на меня помочился.

Помню батя громыхал — посажу! — мама умоляла этого не делать. Кончилось все благополучно: батя пожаловался отцу хлопца, и тот «трохи побыв» шалопая.

Несколько лет назад в Ясенево, в Москве, подходя к своему дому, я поскользнулся на голом льду и с размаху сел, больно ударившись.

Обида, чувство несправедливости, отчаяние одолели меня на ровном месте, я не хотел подниматься, жизнь моя легла на крыло, и я неисповедимым образом вспомнил моего первого, может быть, обидчика.

Я представил его, если он жив, где-нибудь в глухом северном поселке — старого, больного и пьяного, сидящего, как и я, на голом льду, на самом дне мироздания.

— Дядьку, дядьку, — сказал я ему, — что нам делать? Заспиваймо, дядьку, на луну, як той собака. Знаешь такую? — И я тихонько запел: «За тумано-ом ничого-й не видно…»

Ничего не было видно в морозном тумане, когда наш «Урал» забуксовал в высокой снежной колее, а потом и вовсе заглох километрах в пятидесяти от поселка Тарка-Сале, в Ямало-Ненецком округе.

Праздное любопытство, припадок туризма, подняли меня почти с края света — города Ноябрьска — на самый край — в занесенный снегами поселок буровиков, состоящий из металлических балков, контейнеров и еще чего-то несусветного — фанерных лазов в сугробах, откуда возникало внезапно закутанное существо с тазиком дымящихся помоев, которые и выплескивались тут же, сразу становясь серым дырчатым льдом. Посреди поселка громоздился ужасающих пропорций терем лакированного дерева, с резными наличниками, полотенцами и кокошниками, балкончиками и балясинами, и высоким крыльцом — воплощенный кошмарный сон секретаря райкома.

В холодном этом Доме культуры иногда показывали кино, по ночам временами внезапная музыка вспарывала Северное сияние, бесчисленные псы, потомки верного Руслана, подвывали.

Директор этого Дома с благословения начальства наладил производство гробов — местный художник с наслаждением полировал кедр.

Нефтяной начальник Левада приезжал в Ноябрьск, в доме Парусенко увидел меня и, услышав мое имя, потерял покой. В течение всей пьянки подходил он ко мне, подсаживался и с непонятным восхищением произносил: «Карл Борисыч, а, Карл Борисыч…» Парусенко возревновал и стал рассказывать о гадких моих поступках в молодости. Я и ездил верхом на бочке с дерьмом, чокаясь на ходу с сельским ассенизатором, распевая на всю деревню, я спасался от праведного гнева Парусенко в загородке цепного барана, которого боялся сам хозяин, я и…

— Ай да Карл Борисыч, — восхищался Левада, — одно слово — Карл!

И вовсе, конечно, не любопытство и не жажда приключений даже подвигнули меня на эту поездку, а слово, данное по пьянке Леваде, что, конечно же, приеду, что всю жизнь мечтал поохотиться на Севере, а уж поймать муксуна и нельму — святое дело. «Одного хотя бы муксуна, — говорят, рассуждал я реалистически, — и одну нельму».

Парусенко, которого якобы дела держали в городе, сделал вид, что расстроился, и охотно устроил мне попутную машину.

После многих скитаний по Северу Парусенко осел в Ноябрьске, и даже получил квартиру в бамовском доме — двухэтажном бледно-зеленом бараке с удивительно жарким отоплением. На торце барака в солнечные дни стояла во весь рост сиреневая тень сосны.

Числился он главным специалистом экспедиции и за два месяца моего пребывания ходил на работу раза три, возвращался усталый и злой — битый час прождал денег, а их не привезли.

Упорно творя свою судьбу, он был влюблен, как Пигмалион, и капризен, как Галатея. Друзей детства у него не сохранилось, это было неправильно и портило картину, поэтому задним числом определил мне Парусенко место в раннем своем детстве, чуть ли не в одном дворе. После настойчивых приглашений я прилетел к нему на заработки и работал теперь над эскизом…

Ямщик то слева пел, то справа,

За стеклами белела мгла,

И ледяная переправа

Была исправна, как могла.

Мы пробирались осторожно,

Молчал шофер в тоске острожной

И озирался оголтело,

Молчал и я, что было сил,

Но где-то рядом, дрожь по телу,

Ямщик упрямо голосил.

В конце концов мы заблудились,

Кружась по ступицы в снегу,

А может быть, перевернулись,

Сказать вам точно не могу,

Я помню — рвал мороз на части,

Упорно матерился ЗИЛ,

Шофер устал честить начальство,

И сигарету попросил.

Я сам, в надежде на кибитку,

Запел искательно и прытко,

О, как прельстительно я пел,

Как прибалтийская певичка,

Но голос, как сырая спичка,

Не зажигался и шипел.

— Песец котенку, — сказал шофер, — доездились.

Он хлопнул дверцей и открыл капот.

Мы выехали в ночь, и было теперь часов пять утра. Впереди стояло зарево газового факела, темнели на фоне его березовые жерди чапыжника, было это похоже на закат жизни на земле. Подрезанные мои крылья мелко подрагивали на остывающей спине.

Дурацкая эта колея, то глубокая, как сейчас, то невидимая, водит и водит меня от одного ложного положения к другому. Черт меня дернул заехать в этот Ноябрьск, где Парусенко, так настоятельно звавший, так мучительно обижавшийся по телефону, очень быстро обмяк, заскучал и стал меня терпеть. Нашел для проформы халтуру…

А сейчас — Парусенко здесь ни при чем — надо же посреди мировой лесотундры застрять, направляясь неизвестно зачем к незнакомому человеку. И не охотник я вовсе, и как добывать и почему эту загадочную нельму под метровым льдом, тоже непонятно.

Все мои нелепости, уводящие меня от моей, плохонькой, но собственной неповторимой жизни, складываются мал мала меньше в матрешку, самодельную, как подарок в безденежье, которую одаренный тихо спрячет и тут же забудет.

Вся окрестная неволя и, тем более, внутренняя, вместо опыта несет только печаль и старость. Да и в опыте ничего хорошего, опыт — сродни злопамятству — бесплодному, исключающему чудеса… Как там? —

Гулянье в чистом поле

Недолго выношу,

На властный зов неволи

По солнышку трушу

— Собачьи стихи, собачья жизнь…

— Собачья жизнь, бля, — хлопнул в сердцах шофер капотом. — Сколько раз говорил — на этой рухляди далеко не уедешь. Так они, козлы, что говорят: ты же, Савельев, мастер, ты наладишь! А новенький ЗИЛ, вон, салаге дали!

Вот и с шофером теперь разговаривать в остывающей кабине. Сколько же ненужных слов я наговорил в своей жизни. Полный рот жирных, приторных, как пресноводные моллюски, слов. Или сухих, пережаренных и пустых, как семечки. Горьких, ломающих кадык и вызывающих слезы…

Еще одна куколка в матрешке, с улыбкой, то ли загадочной, то ли распутной.

Несмертельность, смехотворность ситуации лишала ее всякого смысла — никому от этого ни пользы ни удовольствия. Да и несмертельность скоро оказалась сомнительной — кабина быстро остывала.

«Костер», — подумал я романтически. Но от промерзлого чапыжника трудно было ждать толку, да и снега вокруг него было по грудь. Шофер неожиданно складно стал рассказывать, что сам он родом из Крыма, из Алушты, где цветут олеандры и пожухшие розы мотаются на ветру всю, почитай, зиму. Где ветер с Яйлы наносит в город снег, смешанный с дубовыми и буковыми листьями, а горлица печально кличет в кронах: «Чеку-ушку, чеку-ушку»…

Жил он хорошо за счет курортников, которых держал везде — и в хате, и в сарайчике, и просто в загородках из полиэтилена, как свиней. Да они и вели себя, как свиньи, что их жалеть — то свет посреди ночи включат, то галдят, а то и вовсе ребенок орет. Случалось и выгонять их за такие подляны. А потом надоело. Сам он, Савельев, бывший цирковой гимнаст, и в Москве бывал, и в Курске. А за баранкой уже двадцать лет. Потянуло на севера, — тут и люди вроде другие, как в армии, и коэффициент один и восемь. А семья, семья нехай в Алуште пока живет.

— Может, вмажем?

— Ты ж за рулем, — кисло улыбнулся я.

— Само то, — ответил Савельев.

Я достал из сумки одну из трех драгоценных бутылок. Савельев навалился на меня плечом и стал рыться в бардачке. Порывшись, достал он мутный стакан, кусок черствого хлеба и кружок вареной колбасы с загнутыми потемневшими краями и оранжевой серединкой. Колбасу эту он разрезал на колене темным ногтем.

— А ты с самой Москвы? — начал светскую беседу Савельев, наливая. — Шишка, значит. То-то, смотрю, за триста километров порожняком погнали. Поставь, говорят, заодно в лесхозе печать, и все дела. А мне без разницы. Давай, говорю, двойной наряд. Что-то ты на шишку не похож, — продолжал шофер, занюхивая.

— Какая там шишка, — поскромничал я. — Так, референт замминистра.

— А-а-а!

Надо было как-то выбираться из этой беседы.

— Тихо, — сказал Савельев, — что-то гудит. Если вертушка, нам не по делу — стоит, бля, машина и стоит. Хрен они сядут.

Снежная пыль замерцала в зареве, показалась машина на гусеничном ходу, летящая по целине.

— Газушка, — удовлетворенно кивнул Савельев и, приоткрыв дверцу, замахал руками.

Проваливаясь, подошел чернобородый мужик в толстом свитере и легкой куртке. Савельев, побеседовав с ним минуты три, повернулся ко мне:

— Вылазь. Довезет, — кратко и, показалось, недовольно сказал он.

— А ты?

— Пришлет, сказал, техпомощь. Ну, давай. Водку оставишь?

— Конечно. Будь здоров, — сказал я и пошел за чернобородым.

Возле машины чернобородый глянул веселым цыганским глазом на мой овчинный тулупчик, как на заячий.

Светало, и мутно было вокруг, прозрачный серый свет не смешивался, а накладывался на тьму грубо смещаясь, образуя радужные закраины, как на репродукциях в журнале «Огонек» пятидесятых годов.

Репродукции эти были моим главным богатством, хранилищем, музеем, путеводителем по миру, загадочному, но едва ли не более реальному, чем тот, в котором я существовал. Море Айвазовского больше отвечало моим представлениям о Море, чем лузановское — плоское, синее, с красным буйком посередине. Левитан разочаровывал своей простотой и доступностью, казалось, я сам так мог нарисовать, если бы захотел. Зато Шишкин!.. Федор Васильев переполнял меня оптимизмом и гордостью, он был свой, — он, сказала мама, умер таким молодым. Но все это было ничто по сравнению с акварелями Климашина — прозрачные капли и подтеки, такие съедобные, кисло-сладкие, непостижимым образом составляли городские пейзажи, кляксы фигурок бегали по ним.

Вернувшийся с Урала Изя объяснил мне наглядно, что это возможно, — в моем школьном альбоме для рисования написал акварелью, с кляксами и подтеками, одежную щетку, которая получилась, как живая.

К этому времени Изя был настоящим художником — писал маслом на мешковине арбузы и виноград, и коричневые кувшины с сиренью. Батя заставлял его подписывать эти картины монограммой «Н. К.», что означало — «несчастный калека».

Изину щетку увидела в моем альбоме учительница рисования Крыса, несчастная распатланная женщина, — на шум, грохот и рев ее уроков прибегал разъяренный директор, вызывались родители. Восхищенная Крыса вырвала акварель из альбома, чмокнула меня в лоб и, торжествуя, убежала. Я догнал ее, умолял ее вернуть, плакал, давал честное слово, что это не я, но Крыса торжествовала неумолимо.

На следующий день я увидел эту злополучную щетку в постоянно меняющейся экспозиции школьной выставки за моей подписью. Картинка висела высоко, несколько дней я подпрыгивал, умолял длинных сорвать ее, но бесполезно. Я махнул рукой и оставался в этом ложном положении до тех пор, пока в школу за каким-то своим делом не заглянул Сметанин, Изин друг. Он пришел к нам и долго хвалил меня, а Изя смотрел пристально и печально.

Не знаю, поверил ли он моим оправданиям, но я на Крысу рассердился серьезно, по-взрослому, и решил ей отомстить. Карбид в чернильнице и кнопки в стуле меня не устраивали, это было буднично и мило, и это делали все. Я решил назло ей стать художником. На самом деле я не думаю, что назло можно сделать что-нибудь хорошее, но кто сказал, что быть художником — хорошо? Так или иначе, я стал рисовать под Изиным руководством, и в пятом классе мама с удовольствием повела меня в художественную четырехлетку при училище.

Наивная мама начертала мой жизненный путь, прямой и решительный, как Николаевская железная дорога, не повторив царственной небрежности с загогулиной в Бологом. «Сначала школа, за тем училище, институт, и, — с замиранием в голосе говорила мама, — академия». Я ничего не имел против, но батя был недоволен. Он считал, что это «майси мут а бер», — сказочки про медведя, что быть художником стыдно, и что лучше меня отдать Вайману учиться на виолончели, это профессия, во всяком случае, я смогу зарабатывать хорошие деньги в кинотеатре.

Был у бати в шестнадцатом году приятель, Марк Шагал, человек несерьезный, рисовал он, например, «мальчика, писяющего на свинью». В ответ на батины насмешки он только улыбался и тряс кудрявой головой.

— Ты что, тоже хочешь рисовать мальчика, писяющего на свинью? — подозрительно спрашивал меня батя.

Я искренне отвечал, что нет, таких глупостей я делать не стану.

Директор художественной школы Горб, крепкий человек с бельмом на глазу, был членом Товарищества художников. Сквозь приоткрытую дверь его кабинета увидел я однажды ужасную картину на мольбертах в ряд стояло штук десять «Девятых валов Айвазовского». Горб переходил от холста к холсту, как врач или гроссмейстер, склонял голову набок, не щурясь, и что-то поправлял. Чувство, которое я испытал, было мне уже знакомо: то же самое — омерзение и обида — овладели мной однажды в чахлом лузановском парке, когда я наткнулся среди колючих кустиков на барахтающихся мужчину и женщину, совершенно голых.

Жена Горба, рыжая и крикливая, преподавала нам историю искусства. Парочка эта тем не менее не очень мешала чудесам, происходившим в школе. С замиранием сердца я следил, как из-под моей руки проявлялись на ватмане оси, эллипсы, обрастали шерстью тушевки, становились плотью кувшина, или восковой груши, или чучела селезня. Мир, как селезень, переливался радугой, когда я узнал, что цвета можно смешивать. Я смешивал и раскладывал их постоянно, непрерывно, листва деревьев, да что листва — скучные стены, столы, табуретки, прохожие — все благоухало, шевелилось, распускалось и съеживалось всеми цветами спектра и производными от них, в рыжих волосах Горбихи гудели зеленые, ликовали сиреневые, таинственно помалкивали коричневые — она была прекрасна.

Занятия проходили четыре раза в неделю, после томительных и нервных — вызовут не вызовут — уроков в общеобразовательной школе, — и я обрел неожиданное, взрослое, как мне казалось, право располагать своим временем. Охотно и самоуверенно убегал я с занятий по рисунку, когда постановки были скучными — две табуретки, сплетенные ножками, или долговременными — наверстаю, — убегал вместе с Кокой Нелединским на Ланжерон, к морю.

Мы проканывали через дыру в чугунной литой ограде парка, вход был платный, проходили мимо башни, оставшейся от крепости Хаджибей, из стен башни торчала полынь и побеги чумака, рядом лежала черная пушечка, сильно нагревалось вплавленное в асфальт ядро.

Случалось, мы плевали на это ядро и тут же приникали к нему ушами, споря, шипит или не шипит. Максималист Кока уверял, что шипит, я же часто сомневался. Эта тяга к правдоподобию не дает мне покоя всю жизнь, мешает мне воспарить, порвать ниточку, нарисовать, наконец, «мальчика, писяющего на свинью».

Парк Шевченко был большой, парадный, с ухоженными аллеями, аттракционами и лекториями, вяжущими старушками в белых панамках и мамашами.

Вам приходилось бабочек ловить?

Румяный поролоновый отличник

Под бдительным надзором фребелички

Размахивает розовым сачком.

А может, на заброшенных задворках

Вам больше нравилось лежать ничком,

И добывать тарантула из норки,

И любоваться злобным паучком,

Когда на скользком дне стеклянной банки

Он бьет врага и жрет его останки…

Нам нечего было делать в красивом Парке культуры, и мы спускались на захламленный берег Ланжерона, к желтым и серым его скалам, к пустым бутылкам, валяющимся меж камней, мы бросали эти бутылки в море как можно дальше, и лупили по ним галькой, и попадали. Осколки со временем выбрасывал нам под ноги прибой, они были полупрозрачные, шершавые, с мягкими отшлифованными краями, мы смотрели сквозь эти осколки на солнце, клали их в карман, теряли, вновь находили целые бутылки, швыряли их и разбивали. Так проходили годы, десятилетия.

В конце марта на скале метрах в десяти от берега мы обнаружили девочку лет тринадцати. Она сидела прямо, в клетчатом пальто, и читала книгу. Никого не было вокруг, яркие страницы книги, должно быть, резали девочке глаза, и читать было трудно. Может быть, девочка увидела нас издали и подготовилась? Она была ослепительна — на белом лице полные красно-лаковые губы, черные брови. Добраться до нее можно было, лишь разувшись, по подводной грядке камней. Это препятствие подогревало нашу отвагу, оно ставило в исключительное положение всех троих: на берегу подойти мы бы не решились. Скала становилась необитаемым островом.

Решительно и одновременно мы разулись и стали подворачивать штаны. И тут я с ужасом обнаружил под штанами кальсоны со штрипками — мама категорически, хватаясь за сердце, просила их надеть — весна, самое обманчивое время, шутка ли… Позорно сверкнул белый краешек на моей ноге, девушка, с улыбкой следившая за нами поверх книги, громко книгу захлопнула и отвернулась к морю. Кока посмотрел на меня с бешенством.

Мы возвращались, повиснув на подножке трамвая, нас было много, висящих, мы держались не за поручни, а друг за друга, время от времени кондукторша лениво, нехотя даже, протягивала в окно руку и сдергивала с ближайшего пассажира тюбетейку и бросала на мостовую. Тот спрыгивал, громко стуча сандалиями, набегал новый, кричал: «Место!», — мы передвигались на пуантах, освобождая клочок подножки.

Внезапно трамвай остановился, не доезжая до остановки, и нас окружила милиция. Нас затолкали в детскую комнату, нас было много, мы оживленно переговаривались, как будто делали общее дело, голоса наши звучали гулко, как в бане.

Обслуживали нас двое — старший лейтенант и толстая тетка в форменной рубашке без погон. Деловито писались протоколы, давались показания, комната пустела. Кока наотрез отказался называть себя и свой адрес, был бледен и смотрел исподлобья, как герой-пионер Валя Котик, я им гордился, и, отчаянно хохмя, показаний не давал тоже. Наши мучители были невозмутимы, посадили нас в углу и занялись своими делами. Тетка приволокла авоську с продуктами, куриная голова вывалилась в ячейку авоськи, клювом елозила по линолеуму. Лейтенант курил «Беломор» и что-то писал. Мы сидели в полутемном своем углу, а рядом, в двух шагах, была свобода, она весело дымилась в зубах лейтенанта, она проветривала у форточки теткины подмышки, громыхала трамваями за окном. Даже мертвая курица в авоське была свободнее нас.

Мы молчали. Перед нами висел на стенке фотомонтаж о Сталине, была там глянцевая фотография — юный Сталин с бородкой, держась за тюремную решетку, кричит в окно заключенным, отправляемым на этап: «Берегите кандалы, они нам пригодятся для царского правительства!»

Я нашел, что когда у меня вырастет бородка, я буду похож на Сталина, детская колония была мне нипочем, я с презрением смотрел на тетку, роющуюся в ящике стола. Неожиданно спокойно, не глядя на нас, заговорил старший лейтенант. Он сказал, что понимает нас, сам был пацаном, и что любимый его фильм — «Подвиг разведчика», но там были враги, которых надо уничтожать, а здесь — трамвай, который мог перевернуться и задавить сограждан, и что мы здесь уже два часа, и что он и Варвара Степановна через час сдадут смену и уйдут домой, к детям, а нами займутся другие, и все начнется сначала, и завтра, и послезавтра, и так до суда, а родители, наверное, уже беспокоятся, а у него нет возможности сообщить, где мы…

Я представил себе батю, расхаживающего из угла в угол и ругающего маму, что вечно она мне потакает, маму, хватающуюся за сердце, пьющую валерьянку…

«Бедное сердце мамы, — вспомнил я песенку, жалостливо напеваемую Эдиком, — еле стучит в груди… доктора не зовите, сына мне возвратите…». Я заплакал в нашем полутемном углу, заплакал и раскололся.

Я подбросил сосновых веток в догорающий костер, сразу стало теплее, темнее стало вокруг. Голова не проходила, сухо было во рту, я пожевал немного твердого снега. Все-таки в похмелье что-то есть. Какой тяжелый и нелепый длится вчерашний день в полчетвертого утра. Часа через два пойдут автобусы. Я всегда знал, что март — самый смертельный месяц, все силы природы вымерзли, выветрились.

Хоронили сегодня Мастера. Мастер болел уже давно, несколько лет, после смерти жены перестал спать, уехал из Москвы и, как сам себя назвал однажды — «краснорожий, ражий», — превратился в худенького старичка с запредельным взглядом. На неосвоенном свежем кладбище топталось десятка три провожающих, говорились речи, критик Дымов плакал, обещал пробить полное собрание сочинений.

Синел лицом Окуджава, отвернувшись от толпы, в двубортном коричневом старческом довоенном пальто с налипшими соринками смотрел в серое небо Давид Самойлов, выпуклые его очки с сильными диоптриями были полны слез. Недобро, как загнанный, озирался Межиров в желтой дубленке. Мы, ученики, чернели вокруг.

Талый снег проваливался, смещался, менял очертания, тускло блестел оловянной фольгой, фантиком, оброненным Богом. На этом фантике копошились, оскальзываясь, темные маленькие существа, шевелили антеннами, доедали горькие, сладкие крохи…

Возвращались мы с Любой рейсовым автобусом, прилип к нам сумасшедший поэт Каширин, и говорил, говорил, то восторженно, то печально. Алеша уехал со всеми, вяло махнув мне рукой.

После их с Любой разрыва жизнь моя стала невыносимой. Они откусывали меня с двух сторон — единственного, связывающего их, вгрызались яростно, сквозь меня сближаясь, обвиняя, каждый отдельно, меня в двуличии и предательстве. Я терпел, грозно иногда обещая с понедельника начать жить для себя.

Наши планы насчет поминок нарушились — не тащить же сумасшедшего Каширина ко мне или к Любе. Бросать его, вдохновенного и растерянного, к тому же искренне любившего Мастера, тоже было нельзя.

Занесло нас в дымную холодную стекляшку на Малой Бронной. Стекляшка была набита майорами и подполковниками, местными розовоглазыми хулиганами, клохтанием бутылок, чадом люля-кебаба.

Замерзшие и раздавленные, с промокшими ногами, мы взяли три бутылки портвейна и, по требованию непьющего Каширина, бутылку «Ркацители», кислого уже на вид, вечно холодного, действующего исключительно на мочевой пузырь. Сумасшедший вел себя тихо, строил планы создания альманаха под эгидой покойного Мастера, рассказывал о талантливом своем сыне, художнике-модернисте, с надеждой говорил о перестройке и ускорении.

Мы с Любой проклинали борьбу с пьянством, — только в кафе, с большой наценкой, и можно было выпить без очереди, ругали западника Горбачева с его ветром перемен, тосковали о канувших в историю примусах и, чокаясь, пили за Мастера как за живого.

Мы пели о том, что в городском саду играет духовой оркестр, умоляли окружающих не погасить в душе огня, подполковники хлопали нам, Каширин незаметно исчез, за нашим столиком сидела хозяйка-директорша, пила по нашему требованию за Мастера, говорила, что они люди простые, но кое-какая литературка и у них имеется.

Темно было за стеклянными стенами дымного кафе. В ход пошли Любины деньги на перелицовку пальто, пошли и исчезли в дымном клекоте. Кафе закрывалось в одиннадцать, мы шли по подмерзшим темным бульварам, выкрикивая перед собой стихи, почему-то Давида Самойлова и Арсения Тарковского. У метро «Смоленская» мы перестали петь Окуджаву и долго желали друг другу встряхнуться, чтоб не замела милиция. Чудом каким-то в метро проскочили, путаясь в пересадках, добрались-таки до Любиной конечной, обнаружив, что второй час на дворе, метро закрыто, и домой мне не добраться.

Люба звала меня к себе, уверяла, что Борис Михайлович — рад не рад, а стерпит, в любом случае товарища она не бросит, не то, что я, такое же дерьмо, как Алеша. Я, торжествуя, объявил, что я еще хуже, чем дерьмо, что я дерьмо предусмотрительное, утаил трюндель, и вот он — довезет меня на такси. Я порылся, нашел трешку и торжественно положил ее на ладонь. Налетел порыв ветра, Люба ойкнула, — и трешка моя унеслась, как последний лист убогого деревца. Я убежал, оставив Любу возле ее дома, чтобы не испытывать неловкости при встрече с Борисом Михайловичем. Идти домой пешком было бессмысленно, это когда-то десять-пятнадцать километров меня только развлекали, к тому же в любой момент могла тихо подъехать сзади милицейская машина. Ночевать же в чужом подъезде в моем возрасте — это уж слишком.

Похоже, смутная, подсознательная заветная мечта идиота должна была осуществиться сейчас — до кольцевой автодороги рукой подать, а там — снегами подальше, сколько хватит сил — от Москвы, от людей, в лес, у небольшого костра прокоротать остаток ночи. Спички, похлопал я по карману, были с собой. Я протрезвел немного от предстоящего чуда, округлил глаза, будто что-то кому-то доказывал, и решительно двинулся.

В лесу было светлее, контрастнее, темные стволы елей, восковые березовые не таили подвоха, на городском буром небе радовала дюреровская графика сплетенных ветвей.

Я выбрал маленькую, размером с кухню полянку, и весело вытоптал в снегу пятачок. «Надо наломать лапника», — вспомнил я, но, отломив без труда две еловые ветки, эту затею бросил. Случай настолько незначителен, что деревья портить по этому поводу просто непристойно. Две эти ветки, скрестив, я под себя подложил, и этого оказалось достаточно. С хворостом проблем не было — разной толщины сухие ветки торчали в снегу повсюду. Они ломались с треском пистолетного выстрела, и, радовался я, отпугивали от меня возможных бродяг. Милиции в лесу я не боялся — не такие уж они идиоты. Костер горел, было не очень холодно, спать не хотелось. Вспоминались сегодняшние похороны, и другие — батины.

Было это в августе, я был молод и относительно мордат после армии. Батя лежал с инсультом, а я обещал беспомощному врачу сделать из него докторскую колбасу, если что.

Я покраснел в темноте и отодвинулся от огня. Нашел же время и силы хохмить. Каламбуры — шлаки, ядовитые отходы интеллекта, отравляют душу, заплетают язык. И вообще ирония, даже самая-самая… Помогла ли ирония Марику Ройтеру неожиданно для себя оказавшемуся в Америке?..

Около года он радовался свободе на Брайтоне, мыл автомобили, снимал маленькую студию за триста долларов. Негры, еще не вытесненные одесситами, не смущали Марика, они играли в баскетбол, ели, сидя на корточках, свои бигмаги, ловили рыбу в океане. Марик любовался их грацией, осмысленным взглядом и русской деревенской непосредственностью.

В один прекрасный осенний день встретил он на Оушен-Парквей Милу Гальперину, давнюю свою эксплуататоршу. Мила тут же предложила ему работать вместе. Марик никак не ожидал ее встретить: она собиралась в Израиль, и вообще это было настолько дико и отдавало таким тяжелым роком, что он сразу же согласился, с новыми, откуда только взявшимися силами издеваясь над собой.

Гальперина ухитрилась на скорую руку создать риэлтерскую контору, и Марику предлагалось макетировать проспекты, для начала, конечно. Мила жила в Бруклине, и Ройтер два раза в неделю ездил к ней на велосипеде. Деньги были небольшие, но для потребностей Марика достаточные, это было лучше мытья автомобилей, у Марика появилось свободное время.

Посмеиваясь, он понимал, что писать еще не может, и дело не в том, что воздух другой, другим был он сам, дальним своим же знакомым, вспоминаемым часто, но еще не встреченным. И он ждал себя спокойно, без истерики, поглядывая вокруг и сочиняя анекдоты. Он ходил по набережной и снимал своей маленькой кинокамерой все подряд: мартынов, подскакивающих над разломанной ракушкой, китайцев, собирающих на отливе устриц и мидий, старика в кителе с орденом Красной Звезды и медалями, сидящего на ящике для чистки обуви, глядящего неподвижно на северо-восток, в сторону Харькова.

На Кони-Айленде, напротив парка аттракционов тянулся длинный ряд лавочек старьевщиков — «Диснейлэнд» нищеты и порока. Маленькие и темные, лавочки эти таили в себе все атрибуты и приметы ночного мегаполиса — от откровенного мусора до наркотиков, от изысканного антиквариата до заказных убийств. Владели лавочками, в основном, латиноамериканцы. Они сидели у входа, время от времени нехотя зазывая посетителей — насмешливых знатоков с Брайтон Бич и нерешительно улыбающихся туристов из Манхеттена.

Эти лавочки давно привлекали Марика, они напоминали одесский Староконный рынок, где за десять копеек можно было купить какую-нибудь бесполезную вещь — циферблат от старинных часов или ржавый гвоздик. Ходили слухи о купленном здесь за два доллара этюде Сальвадора Дали.

Марик мечтал снять об этой барахолке большой, двадцатиминутный фильм, подробный, колоритный, остроумный. И, кто знает, — зарождался в нем американец, — может быть, удастся толкнуть его за хорошие бабки, выбраться из этой «Молдаванки», снять мастерскую на Манхеттене.

Но латиносы снимать не давали, даже на фото, грозно размахивая руками и оглушительно вереща. Особенно хороша была старуха, настоящая ведьма в длинной рубахе, без зубов, с седыми патлами, неизвестной расовой принадлежности. Она вылетала из темных недр лавки, едва розовый американец в шортах прицеливался фотоаппаратом, шипела и выбрасывала перед собой красные когти.

Можно предположить, что Марик таки решился, отправился снимать скрытой камерой. Можно предположить, что его ударили по голове тяжелым предметом — кажется, это был черный, чугунный, каслинского литья бюст Сергея Есенина… Какой пошлый анекдот, похабный каламбур судьбы…

Ирония, Хохма Израилевна, хватит с меня

Радости недопития, мудрости дули в кармане,

Скрипочка с подковырочкой, над горестями труня,

Не развлечет, не утешит, тем более не обманет.

Время ворчать и талдычить, и все принимать всерьез,

Милости от природы медленно ждать, уважая,

В зарослях простодушия какой бы ни вырос курьез —

Буду душою равен этому урожаю.

От изящной словесности, стало быть, отрекусь,

Та-та-та та-та та-та та-та породе, природе…

Родственник бедной Хохмы, старый бездельник Вкус

Ходит на тонких ножках и нос раздраженно воротит…

Странное дело: чем тоньше, совершеннее вкус у человека, тем откровеннее он высокомерен, спесив даже, будто все окружающее ему не вкусно и дурно пахнет. Между тем вкус — категория временная и зыбкая, дети, поголовно талантливые, о нем не ведают, неизвестен вкус, судя по всему, и на небесах…

Заменитель природного чутья, вкус с годами просто заполняет освободившиеся пространства, пустоты и раковины души. Это естественно, это норма, правила приличия, умение не сморкаться в скатерть, и кичиться тут особенно нечем. Как безвкусны, однако, оранжевые закаты, жирные махровые гвоздики, тот же Айвазовский или Ван-Гог.

— Ван-Гога знаешь? — сурово спросил меня Павлюк Николай Артемович, первый мой училищный преподаватель, — а Гогена?

— Откуда, Николай Артемович, откуда?..

Имена Ван-Гога и Сезанна были мне известны только по стихотворению Маяковского «Верлен и Сезанн». С Плющом и Вовкой Петровым мы чуть не подрались из-за репродукции Борисова-Мусатова «У водоема», измяли ее всю…

— Эх, люды, люды, нэбораки, — вздохнул Павлюк, насупив черные брови, — славных прадидив вэлыких правнуки погани. — И ласково похлопал меня по плечу, — работай дальше.

Как ни странно, самые юные, недисциплинированные, проказливые, притча во языцех всех педсоветов — Кока, Морозов, Карл, — на занятиях по специальности не только работали, но и дерзко одергивали взрослых, двадцатипятилетних, беседующих тихонько о своих подвигах.

Старики не обижались и списывали наше поведение на разгильдяйство. Впрочем, самый старый на курсе, Терентий Парасюк, покровительственно с нами дружил.

Ему было двадцать семь, на десять лет больше, чем нам, отслужил он на флоте, на подводной лодке. Одного только этого было достаточно для нашего уважения, но был он при этом эрудирован, склонен к философствованию и мужественно красив, похож на Олега Стриженова.

Училище наше называлось «Художним училыщем пидвыщенного тыпу», строилось специально, с просторными мастерскими, около века назад, имело до войны статус института. Впоследствии к столетию ему присвоили имя Грекова, художника-баталиста, на том только основании, что он здесь учился когда-то. Это было нелепо, сбивало с толку, и, конечно, несправедливо.

В недрах этого заведения зародилось некогда чудное направление в живописи, названное потом южно-русской школой, что-то вроде русского импрессионизма, но не совсем… Уместнее было бы назвать училище именем Костанди или Нилуса, но Костанди был греком, почти евреем, а Петр Нилус, друг Бунина, эмигрировал вместе с Иваном Алексеевичем. Это Нилусу сказал однажды Репин: «Мне бы, батенька, ваш талант».

О тайнах и перипетиях школы, несомненно, знал сторож дядя Коля, старый агрессивный неандерталец. Всезнающий Морозов утверждал, что при румынах дядя Коля разъезжал по Дерибасовской на белом коне. Сторож разводил во дворе голубей и поедал их.

Иногда наведывался в училище другой старик — профессор живописи Жук. Дядя Коля кидался на него, щелкая зубами, и они долго и злобно переругивались на непонятные нам темы. Выбегал Васька, директор, грозно смотрел на дядю Колю и уводил профессора в свой кабинет. О Ваське ходили слухи, что он написал однажды, по молодости, этюд.

Оставшись один, дядя Коля долго не мог успокоиться, мотал головой, плевался и повторял:

— Большое яйцо, етти его мать! Ишь ты, большое яйцо!

К Южно-русской школе принадлежал, конечно же, и третий старик, самый старый — училищный столяр Груев. Бессменно десятки лет его пожелтевшая прокуренная фотография висела на доске почета, в соответствии с демократическими Васькиными убеждениями. Груев, шаркая, возникал и тут же исчезал, всякий раз неожиданно, но часто. В коричневых усах его торчала непостижимая сигара. Он молчал.

Правее груевской на доске почета висели фотографии преподавателей, ниже, во втором ряду — студентов. Светловолосый сибиряк, сорокалетний мальчишечка Иван Спелых был залихватским педагогом и веселым человеком. Однажды, наткнувшись на Коку в коридоре, он радостно закричал:

— Нелединский, чего ты такой худенький! Ты, наверное, и серешь тоненькими колбасками?

Оторопевший Кока побледнел и сказал:

— Иван Дмитриевич, вы идиот.

Но Иван Дмитриевич заливался уже в другом конце коридора.

Спелых в ожидании квартиры жили в служебном помещении при училище. Его молодая жена Люба, смущая натурщиц, похаживала по училищу в халатике, с полотенцем на мокрой голове, сонно глядя перед собой, жестикулируя томным задом. Любовь Спелых пользовалась успехом у старшекурсников.

Фотография Федора Ивановича Педанова на доске почета не висела. Фотографию свою он показал нам как-то на занятиях: на фоне дореволюционной майской зелени стояли два очень похожих молодых господина в светлых костюмах — оба рослые, носатые, веселые.

«Это, — указывал Федор Иванович, — ваш покорный слуга, а это — Корней Иванович Чуковский.»

Мы обмирали от гордости за Федора Ивановича, дружившего со знаменитым Мойдодыром, и находили даже, что он лучше — крупнее и носатее. Было старику около восьмидесяти, ходил он подавшись вперед, волоча за собой ноги в калошах, приветливо раскланиваясь по сторонам. Преподавал он русский язык и литературу, два раза в неделю, в основном же читал лекции в университете.

Федор Иванович разрушил наш график пропуска занятий. Всем известно, что «править казенку» лучше целый день, или хотя бы полдня — легче найти уважительную причину. Но, карабкаясь ли по приморским обрывам вместо начертательной геометрии, играя ли в «пожара» или «пристеночку» вместо военного дела, мы неизменно появлялись в училище на паре Федора Ивановича, и исчезали вновь, часто застуканные вездесущим Наумом Борисовичем. Наум Борисович преподавал историю и был чем-то вроде комиссара, по средам бегал, заглядывал в аудитории, брызгал слюной и кричал:

— На политинфоймацию!

На политинформации он объявлял:

— Амеиканцы нагьы! У-у-у-у! — как они нагьы!

Ведя урок, он имел манеру, произнеся полслова, ждать, чтоб вторую половину ему подсказала аудитория. Получалось так:

— Скифи вица… что? — спрашивал Наум Борисович.

Мы искренне недоумевали, какое слово он имеет в виду.

— Скифи вица… что? — повышал голос Наум Борисович.

Мы пристыжено молчали, не в силах помочь симпатичному, в общем-то, преподавателю.

— Скифи вица-апывали на камнях изобъяжения… — терял терпение Наум Борисович.

Он-то нас и застукивал, взяв на себя ответственность за посещаемость, ругался, обрызгивал слюной, но закладывал редко.

На лекциях Федора Ивановича стояла торжественная и немного печальная тишина, как на обезлюдевшем пляже первого сентября, только негромко накатывал и откатывал, пришепетывая песком, бурля галькой, теплый голос Педанова. Вызвав студента к доске для разбора, скажем, предложения, он скоро забывал о нем, и горький серный запах русской культуры кружил нам головы. Федор Иванович рассказывал о неведомых обэриутах, цитировал Историю государства Российского Алексея Константиновича Толстого, читал Пастернака. Опомнившись, старик отпускал студента, ставил ему отлично, и продолжал.

Однажды, под давлением то ли молодых учительниц, то ли своей партийной совести, директор Васька решил расправиться с крамольным стариком. Не осмеливаясь брать его голыми руками, Васька пригласил комиссию от городского начальства.

«Педанова выгоняют, Педанова выгоняют», — пронеслось по коридорам, и весь курс как один, вымытый и бледный, пришел на занятие, полный решимости умереть, но победить.

Федор Иванович, казалось, ничего не заметил. Одинаково приветливо кивнув нам, Ваське, комиссии, он начал свою лекцию в своем духе. По окончании мы столпились в коридоре. Чиновник в костюме и при галстуке шагнул к вышедшему последним Педанову и проникновенно сказал:

— Спасибо, Федор Иванович.

— А-а, да-да, я вас помню, — всмотрелся старик, — вы были, кажется, неплохим студентом.

Мы взревели, Васька, злобно косясь, убежал. «Отак, диты, добро завжды пэрэмогае зло», — говорит дед Панько в передаче «Надобранич».

Вообще-то мы всегда это знали. Я был уверен, что любую несправедливость, любое недоразумение можно разрешить, внятно и не торопясь изложив дело вышестоящему. К счастью, очень скоро вышестоящим для нас оказался Паустовский.

Юра Кабельский, морской офицер, вследствие романических каких-то причин бросивший все и поступивший в училище, долго приглядывался ко мне и принес однажды «Золотую розу». Вскоре вышел знаменитый шеститомник, и жизнь наша была окончательно загублена. Повесть «Романтики» я знал почти наизусть, мы распределяли роли, я скромно решил, что Максимов — Кока, а для себя оставил втихаря авторский контекст.

От Паустовского узнали мы об импрессионистах, о Гогене и Ван-Гоге, о Мандельштаме и Багрицком.

Мы узнали, что нельзя убить человека в виду Сикстинской Мадонны, и что всякий, глядящий на женщину с вожделением — последний подонок. Мы ловили рыбу с Фраерманом и Гайдаром и обсуждали с Бабелем проблемы творчества. Мы обходили за два квартала «солидных людей» и ненавидели ханжество, влюблялись, дрались на ножах и распевали гордые песни спина к спине с Александром Грином.

Позже, уже в Ленинграде, влюбившись в циничного Хулио Хуренито, я почувствовал себя чуть ли не обманутым. Духовный мой отец возлежал предо мной обнаженный, пьяный от дегустации своего напитка. До хамства, правда, не дошло — я грустно прикрыл старика сиреневыми романтическими лохмотьями.

Похоже, я прозрел, но не тут-то было. Романтизм, оказалось, не предмет очарования или разочарования, а состояние врожденное и неизлечимое. Вот почему люди, якобы «романтически настроенные» — омерзительно лживы.

Загубив себя повторно и окончательно, я открыл для себя тонкого и глубокого Александра Грина, подаваемого нам алыми парусами вперед, чуть ли не едущим за туманом и за запахом тайги. Я догадался, что романтизм — мрачная поэзия обрезанных крыльев. «…А за гаванью, — признается Грин, — …витает Несбывшееся — таинственный и чудный олень вечной охоты».

Открыв Грина, я окончательно разлюбил Бабеля. Как ни доказывал себе и нам Константин Георгиевич, что проза должна быть литая, кованая, густая, выжатая и обезвоженная, никак не могу понять, зачем. Если в прозе стоит ложка, если ее можно мазать на хлеб — да, вероятно, это пища для ума, но она не утоляет жажды… И почему два эпитета в одной фразе может себе позволить только гений… И никакой писатель не инженер, еще чего, скорее — лопух, в конце своих стараний догадывающийся, и то не всегда, до того, что давно знают все…

Проза может быть стремительная, как признание, и бесконечно скучная, как сама жизнь. Проза может быть прозрачная и пузырчатая, как нарзан, но и тягучая, илистая, полная микроорганизмов.

Несет душеспасительная сила

Сплошной поток густеющего ила —

Обломки мух, древесная кора,

Окаменелая девонская икра,

Голубизна и зерна хлорофилла, —

Все это, камни подмывая, плыло,

Во мгле плывущим ландышем убило

Проснувшегося в муках комара.

Все может быть.

Предтечей Паустовского был Маяковский. Его любила и вслух читала Роза, Изя, бодаясь, читал его прямо на улице. В пятнадцать лет я знал «Облако в штанах» наизусть.

На верхнем этаже училища, на последней лестничной площадке, под лесенкой, ведущей на чердак, стоял хороший старый слепок Лаокоона. Кто и зачем туда его приволок, неизвестно, он был пыльный, с черным захватанным носом, на груди его было вырезано волшебное слово.

Мы освоили это тихое место, приносили вино, и говорили, и спорили до часу ночи, до двух. Дома мне доверяли в этом смысле, и я тихо влазил по ночам в открытое окно, никого не обеспокоив.

Под Лаокооном мы восхищались Клодом Лантье из «Творчества» Золя, робко любили «стариков» — Джотто или Гойю, догадывались, что нельзя ставить вопрос, что лучше — Русский музей или Третьяковская галерея.

Верховодил Терентий Парасюк, задавал тон, вершил третейский суд. Коку он называл тонкачом, обвиняя в чрезмерной любви к Ботичелли, мне сурово и, как показалось, неприязненно заявил, что я буду писать новеллы. «Вот увидишь», — грозя пальцем предупреждал он. Морозова заверил, что если он преодолеет легкомыслие свое и разгильдяйство, у него есть шанс стать хорошим человеком. Себя Парасюк считал человеком пропащим, загубившим свой талант, женившись на девушке из хорошей семьи.

Однажды Парасюк в мрачном расположении духа отказался встречать с нами Новый год, отослал в гости жену и тещу, и остался в большой интеллигентской квартире один. «Надо пофанатировать», — сказал он. Фанатирование это закончилось тем, что он сжег свои работы, заодно прихватив и несколько наших, висевших у него на стене, лучших, конечно. Хороший был у меня автопортрет с абажуром…

Морозова мы признали не сразу. Был он на год младше, с круглой головой-набалдашником на тонкой шее и нарочито мутными наглыми глазами. До поступления в училище спекулировал билетами возле кинотеатра им. XX-летия РКК, цыганил у иностранных моряков сигареты — «Кэмел», «Честерфилд» и «Лаки страйк», точнее — «Люки стрюки», на чистейшем английском выговаривая:

— Мистер бизнес сигарет! — и предлагал иностранцам «Приму».

Лет через восемь в костюме цвета пломбира Морозов в свите ректора Мухинского училища будет встречать знаменитого Луиса Канна, архитектора, как его называли, двадцать первого века, приезжавшего в Ленинград, и попытается впарить ему сигарету «Аврора».

Под Лаокооном я читал иногда «Облако», читал артистически, но не актерски, входя в образ, но акцентируя не мысль и фразу, а ритм и рифму. Кажется, я читал неплохо.

Доносились слухи о Пастернаке, мне он казался похожим на Маяковского, как Чуковский похож на Педанова. Я и сейчас думаю, что «Марбург» и «Флейта-позвоночник» сравнимы, только гипердактилические страдания «Марбурга» гораздо беднее.

Неприятный, целенаправленный шорох раздался впереди. Я всмотрелся поверх костра. Деловито, одна за другой, ко мне подканывали три собаки. Обыкновенные микрорайонные дворняги со слабыми следами былой породы, в лесу, за кольцевой, удивили меня и слегка встревожили. Им явно нечего было делать здесь, охотиться они не умели, на объедки рассчитывать не приходилось. Впрочем, я усмехнулся, увидев, что мне они удивились не меньше.

«Ничего себе, — мотал головой серый, похожий на пулли болван, — а этот что здесь делает?» Я вспомнил главную заповедь советского бытия — никогда не смотри в глаза ментам, пьяным и собакам — обязательно привяжутся. Но они, похоже, уже привязались, и я их рассматривал.

— Уставился, козел, — заворчал ублюдок дога, лидер, должно быть, — я тебя знаю, ты пасешься возле тридцать шестого, «Фрукты-Овощи». Поставь полкосточки, не то за жопу укушу!

— Точно, он, — мурлыкнула маленькая темная шавка, — ему еще на той неделе глаз набили.

— Слышь, турист, зевнул серый болван, — сучка не нужна? Породистая, закачаешься. Щас приведу — рубчик давай.

— Не надо, — чуть не ответил я вслух и засмеялся.

— Сержант Соболь, — обиделась шавка, — ваши документы!

Я громко сломал об колено ветку.

— Ханыга, — осклаблился полудог, — что с него взять. Пошли, мужики.

— Интеллигент вонючий, — обернулся на прощание серый.

— «Какое мне дело до всех до вас», — удаляясь, пела шавка независимым тоном, царапая когтями по насту.

— «А вам до меня», — подхватил я.

В летнем кинотеатре «Комсомолец» на Дерибасовской, мы смотрели этот фильм, «Последний дюйм», с Морозовым при тяжких для меня обстоятельствах.

Я чувствую себя ущербным, когда мне говорят о первой любви, вспоминают что-то, тоскуют по ней, сравнивают… Не разберу, по какому поводу следует мне снисходительно хлопать себя по плечу, печально и нежно улыбаться в ночи.

Она, всегда первая, она же последняя, существует не во времени, а залегает где-то глубоко, прорываясь иногда то гейзером, то сиплым паром, то извержением расплавленного кошмара, то илистым ручейком, пригибающим незабудки. Черт ногу сломит в ее божественной тектонике.

Помню, впрочем, девочку с Нарышкинского спуска, она приходила к подружкам в наш двор, мы играли в штандера, и я, выкрикивая ее имя, всякий раз гнусно перевирал его, кривляясь, и видел на ее лице недоумение, смешанное с омерзением. Сердце мое колотилось, когда она появлялась на углу, видная издалека, в вылинявшем алом сарафане, такая понятная и необходимая, как стаканчик слегка разбавленного томатного сока на жаре.

Или это была отличница в седьмом классе, в темно-коричневой школьной форме, смуглая, с родинкой на щеке, надменная, дружелюбная со всеми, кроме меня. У дома ее на улице Гоголя я похаживал с независимым видом, часами читал афиши Дома ученых, иногда посылал Коку вызвать ее и тут же возвращал.

К этому времени я уже перестал быть Печориным и силился поразить ее воображение нависшим на левый глаз чубом, остроумными репликами на уроках, курением на задних партах. Увы, клеши мои, перешитые из Мишкиных флотских, и черно-серая ковбойка с поломанной змейкой, удаль моя и маленький рост, усугубленный именем, не привлекали генеральскую дочь.

А может, это была старшекурсница университетского филфака, пришедшая однажды с друзьями к нам в училище на танцы.

Эти вечера по субботам славились на всю Одессу, магнитофон «Днипро» под надзором глухонемого Дубовика, умевшего произносить одну фразу: «Смтри в свою тарэ-элку» — это в ответ на наши просьбы поставить ту или иную бобину, — магнитофон выдавал классные, «законные» мелодии — и «Комперситу», и «Аргентинское танго», и «Маленький цветок». Эти вечера длились до упаду, до двух, а то и до трех ночи, начальство уходило в одиннадцать, оставляя за себя сознательных старшекурсников с наказом: «Дерибасовскую не пускать!».

У двери выставлялись дежурные, сменяемые каждый час, и мы с Нелединским оказались однажды такими дежурными, зарядившись предварительно на той же Дерибасовской в автомате четырьмя стаканами белого вина.

Она пришла в компании приличных молодых людей, им было слегка за двадцать, и мы их, куражась, не пускали.

— Не велено, — голосом дяди Коли отклоняли мы их просьбы, зная, что пропустим.

Наконец пришло время пароля.

— Паустовского знаете? — строго спросил я.

— Константина Георгиевича? — хором откликнулись они.

— Проходите, — расшаркались мы.

На следующий день я пришел к ней в общежитие, она весело сбежала ко мне в халатике, голова моя кружилась все лето.

Все лето она изводила меня, сразу раскусив, взрослой своей снисходительностью, читала мне Блока, и смеялась, и говорила, что я инфантилен.

Мы гуляли по парку Шевченко,

Над раковиной тлело танго,

И, напряженнее травы,

Я был ковбоем и мустангом,

И называл ее на «Вы»,

Я был бесстрашен, словно турок,

Но от волненья сильно взмок,

И воробей клевал окурок,

Растоптанный у стройных ног.

А там, где на разлив давали,

И ситцы реяли, пьяня,

Друзья мои негодовали

И отрекались от меня…

Осенью она окончательно разозлилась и посоветовала либо жениться на ком-нибудь, либо пойти в армию, чтобы стать мужчиной. Помахивая лопатками, я побежал к друзьям, туда, где давали на разлив…

Случалось и мне досадовать на безнадежно влюбленных — дворничихина Кудя кокетливо бросала в мою форточку высохшие серые собачьи какашки.

Или, в мои девять лет, положила на меня глаз Галка — Косая блямба. Ей было лет двенадцать, и была она на полторы головы выше меня. Длинными своими руками она отгоняла от меня обидчиков, лупила почем зря мальчишек, своих ровесников.

Мне надоело это, в конце концов, и я стал с ней драться. Откуда ни возьмись, появились пацаны, окружили нас, комментировали, болели за меня. Болел за меня и мой недруг Кризис, длинный костлявый жлоб, похожий на смерть в карикатурах Бориса Ефимова. Благосклонность Кризиса особенно придавала мне силы, но силы были неравные, Косая блямба одолевала. Я падал и вскакивал, быстро размахивая руками. Получив очередную оплеуху, я в отчаянии двинул ей ногой в низ живота. Противница моя согнулась, упала на колени и тихо заплакала. Бой был окончен, победителя тормошили, ерошили ему жесткие волосы.

— Молодец, — одобрил знаток Кризис, — попал по самой…

Слово было мне хорошо знакомо, оно встречалось в разных сочетаниях везде — его нацарапывали гвоздем в парадной, масляной краской писали на заборах, вырезали ножом на спинке лавочки возле дома, оно присутствовало в высших сферах разговоров старших пацанов. Я смутно представлял его значение, но чтобы вот так, конкретно… Я был ошеломлен.

Может, это была Валя Вивченко, но это уже история первого вероломства, причем предали меня сразу двое, все — весь мир — девушка и лучший друг.

Фугасный голос певца за кадром, усиленный мужественным видом Николая Крюкова, пел куплеты Бэна — произведение Марка Соболя.

— «Какое мне дело до всех до вас», — утешал меня настоящий мужчина.

Морозов искоса поглядывал на меня. Темные шумящие кроны окружали летний кинотеатр, мы курили «Шипку» под события суровой американской жизни, я прожег себе штаны.

Позавчера мы вернулись с уборки кукурузы, а вчера…

Нас поселили в колхозном клубе, в зале, на соломенных тюфяках. Девочки жили в конторе. По вечерам старшекурсники, обосновавшиеся на сцене за малиновой бархатной портьерой, давали концерты.

Портьера внезапно раздвигалась, выскакивал полуголый Филин в тюрбане, Джелялова исполняла танец живота. Марик Ройтер гремел листовым железом восточную мелодию. Поколебавшись минут десять, Филин обрушивался на Джелялову и они громко падали на пол. Гас свет, и что-то долго не зажигался. Гремело листовое железо под аплодисменты и выкрики зрителей. Наконец, музыка смолкала, лампочки загорались, Филин спускался в зал и собирал дань в фонд развития восточного искусства. Годилось все — десять копеек, вобла, сигарета, початок пшенки. Не принимались только этюды Кондрусина — их было слишком много и обесценивались они с каждым днем.

Кондрусин, несерьезный человек, отец четверых детей, единственный из нас писал — на картонках, на бумаге, даже на промасленной газете, писал непрерывно, до работы и вместо работы, отмахиваясь от руководителя нашего, нервного Наума Борисовича, грозившего отправить его домой. За Кондрусина вступался Шуревич.

— Шуевич, вы гъубиян пейвой майки, я это давно заметил! — брызгал слюной бедный руководитель.

Концерты перемежались танцами — возле клуба была бетонированная танцплощадка, маленькая и серая под высокой луной, как кружочек ливерной колбасы, собачьей радости.

Кока и я, мы не разлучались с Валей Вивченко, танцевали с ней по очереди, завтракали и ужинали за одним столом, в обед уносили свои миски в заросли лесопосадки. Валя с одинаковой благосклонностью позволяла нам выволакивать ее мешки с кукурузой на дорогу, стойко выдерживала недоумение подруг, терпела, Боже, как она терпела наши воздыхания — она была старше нас на два года.

Мы не торопили события, я, например, потому, что не знал, что и зачем делать дальше, мне было мучительно хорошо. Местные хлопцы вились вокруг клуба, вспыхивали иногда негромкие драки, к Вале же никто не подходил — так мы были пугающе смешны. Однажды, гуляя втроем по лунной дороге, услышали мы в кустах диалог:

— Нэ трэба, нэ трэба, — задыхалась дивчина.

— Треба, треба, — убеждал шкодливый голос Морозова.

Мы покраснели и дулись почему-то друг на друга остаток вечера, Валя же веселилась. А вчера…

Белая поплиновая рубашка холодила загорелое тело, я ждал Коку возле Валиного дома в семь часов вечера. Предполагалось гуляние по бульвару и Лунному парку, вино и томительное полусчастье. Без двадцати восемь сердце мое громко стукнуло один только раз, и я, набрав воздуха, позвонил в дверь Валиной квартиры.

— А ее нет, — приветливо сказала соседка, — она ушла с молодым человеком, уж с час, наверное. Какой? Да вроде вас, только беленький.

Как носорог, я трещал кустами в Лунном парке, пьяные хулиганы шарахались от меня. Вымотавшись, я сел на скамейку и с ненавистью слушал подвывание буксиров во тьме. Ко мне подошел извращенец, интеллигентный такой, в очочках, нежно звал, тут, в двух шагах, я дал ему кулаком в нос, заплакал и убежал домой.

После фильма мы зашли с Морозовым в училище. Бутылка столового была у нас, завернутая в газету, следовало посидеть под Лаокооном, белый жаркий песок стоял перед глазами. В темном дворе возле дяди Колиной голубятни что-то чернело, двигалось слегка — парочка, кто же еще.

«Какое мне дело до всех до вас», — вызывающе запел я в их сторону.

— Я тебе, блядь, покажу дело, — откликнулся пьяный дядя Коля, возившийся с замком. — А ну, стой!

На следующий день Валя прошла по коридору с независимым видом, Кока пытался смотреть прямо в глаза.

— Пойдем, — сказал я ему вечером.

Мы сели у ограды Мединовского садика, Кока с достоинством помалкивал, я прочел ему стихотворение, написанное ночью, что-то про волны железного цвета, я не помню сейчас, или делаю вид, что не помню. Оно было первое, или не первое, поэзия существует не во времени, она залегает… И черт сломит ногу в ее божественной тектонике.

Там не было ни слова о происшедшем, и Кока с облегчением пожал мне руку. Он виноват и готов ответить, подговорил его Юрка Браилов, этот носатый черт, турок из Херсона. Да, зажимались, целовались, что дальше — неизвестно. А стихи хорошие.

Через два месяца Валя Вивченко вышла замуж за штурмана дальнего плавания. Так вот, Соболь.

Ярким безжалостным январским днем отправились мы с Бердниковым самозванцами в Софрино, на Совещание молодых писателей. Совещание это было желательным звеном литературной карьеры — там замечали и благословляли молодых на публикации известные старики. Участники просеивались сквозь комиссию Союза писателей по борьбе с молодыми, как она неофициально называлась. Нас с Бердниковым не просеивали, а просто аккуратно вынули двумя пальчиками, чтобы не повредить агрегат. Тем не менее мы, слегка комплексуя, сели в автобус, набитый хорошо известными нам «молодыми», почти всем «молодым» было лет под сорок, я чувствовал себя двоечником, исключенным из школы. Два или три дружественные нам руководителя посоветовали ехать, обещая прослушивание.

Активным морозным бредом отдавали эти три дня в январе. Едва я уехал, в еще необжитом нашем доме погас свет, Таня вывихнула ногу и, плача, передвигалась по квартире с двухмесячной Катей на руках, подвязав к колену табуретку.

В темноте на нее охотилась кошка. Терпеливо, мерцая глазами, она поджидала Татьяну и прыгала на нее с антресоли, по всем правилам, на затылок, как рысь. С горем пополам уложив Катю, Таня разжигала в сковородке костер из газет, терпеливо держала в руке чайник.

В темном, построенном целиком микрорайоне заселены были только два дома, остальные, мертвые, мерцали отраженным в облицовочной плитке снегом, угрожающе дымили четыре трубы ТЭЦ, буксовали редкие автомобили. Свет и горячую воду вырубали попеременно четко, по неведомому нам графику. Это напоминало налеты фашистской авиации. Тем не менее это был дом, не квартира, не жилплощадь, а дом и жена, свалившиеся на меня, неверующего, Бог знает каким авансом…

В Софрино, в Доме творчества, оживленно формировались компании, распределялись комнаты, составлялись списки на довольствие. Ко мне подошла комиссионная девица, секретарь или администратор, строго посмотрела в глаза и проникновенно сказала:

— Надеюсь, вы понимаете, что вас с Бердниковым не существует?

Конечно, я понимал, понимал и Бердников, заливисто смеясь. Мы выбрали пустующую комнату на двоих, кое-как самостоятельно обустроили. В тот же вечер в нашей комнате Бердников открыл свой «семинар», многочисленные его поклонницы и несколько моих доброжелателей принесли с ужина еды, гораздо больше, чем нужно было несуществующим поэтам. Я был недоволен — Бердников решительно запретил курить в комнате.

Едва все разошлись и я выдохнул с облегчением, в комнату вернулся незнакомый мне ранее молодой человек и сказал, что хочет жить с нами.

Молодой человек был улыбчив, обходителен, с мохнатыми голубыми глазами. Я посмотрел на Бердникова.

— Живи, Юрочка, — вздохнул тот.

Юрочка поблагодарил, положил на пол тулупчик, смачно как-то расположился на нем и уснул.

Я попал в семинар старейшего из старших, Марка Андреевича Соболя, который благожелательно согласился обсудить меня наравне со всеми. Соболь проводил семинар в своей комнате, полулежа на кровати. Пока все рассаживались, Марк Андреевич поманил старосту, полувоенного на вид человека.

— Лекарство принесли? — ласково спросил он. Староста махнул бровями на подоконник: «Так точно».

Старик отодвинул занавеску, увидел бутылку коньяка и удовлетворенно кивнул.

Занятия проходили два раза в день, и к концу вечернего семинара Соболь бывал совершенно здоров. Это не имело особого значения — в нужный момент его заменяли Григорий Михайлович Левин и Олег Дмитриев. Я обсуждался в последний, третий день на вечернем семинаре.

Григорий Михайлович страстно меня хвалил, сердито поглядывая на окружающих, краснел, ерошил седые волосы, выкрикивал комплименты, как проклятия. Марк Андреевич вздрагивал, открывал глаза, снова закрывал их, согласно качая головой. Левин предложил мне почитать еще.

Соседка, старая карга,

Меня рассматривает косо,

В ее груди поет орган,

В зубах белеет папироса.

Старуха пела за стеной,

Вздыхала шумно, хлеб глотая,

И смерть моя была со мной,

Еще такая молодая.

Соболь проснулся, выпил полстопки.

— Олег, — спросил он Дмитриева, — ты можешь вздыхать шумно, хлеб глотая?

— Могу, — выдохнул грузный Дмитриев, грозно глядя на Соболя.

Марк Андреевич пожал плечами:

— Вы герой не моего романа, — сказал он мне тоном придворной дамы. Затем медленно положил подвядший кабачок лысой своей головы на мою кроличью шапку, лежащую на кровати.

Триумфатором был Юрочка. Окончивший Литинститут у Егора Исаева, стихи писал он крепкие и страстные, читал яростно, слегка рыча, как юный Маяковский. Возбужденный победой, он позвал меня в магазин за портвейном. Бывший сержант стройбата, Юрочка ориентировался на местности, как десантник.

Замысловатыми тропами, протоптанными в сугробах, он безошибочно вывел меня к сельскому магазину, где давали портвейн «777». По дороге я узнал, что он из Луганска, что был он хорошим сержантом, потом хорошим студентом и, наконец, классным дворником при Литинституте, что в дворницкой у него толпились, естественно, поэты, и что у него всегда находилась для них крупа, а иногда и картошка. Я представил себе поэтов, жующих крупу, и рассмеялся.

Юрочка мне понравился. Расставаясь, он загадочно говорил о новой своей жизни, извинялся, что не дает свой адрес, да и живет он у черта на куличках, а телефона нет… Вот ведь, и в Луганске, оказывается, бывают поэты. А я-то думал…

Думал конечно не я — семь лет к тому времени я жил в Москве, и, если меня хвалили, то, казалось мне, только потому, что я одессит. Хвалили, это куда ни шло — постоянно от меня требовали то хохмы, то блеска или безумия, то, на худой конец, просто колорита. Москвичи, побывавшие в Одессе, рассказывали мне байки, ожидая одобрения.

Катаев на старости лет владел умами, подавал на старости лет надежды. Старик, подающий надежды, — это что-то из Диккенса, это загадочное обещание неслыханного наследства для того только, чтобы почитали при жизни…

Семь лет к тому времени жил я в Москве, трижды побывал в Одессе, скучал по ней дождливыми утрами, но высшей точкой моей ностальгии была почему-то Жевахова гора — невысокий пологий холм под Одессой, разделяющий два лимана — Хаджибеевский и Куяльник. Может, потому, что не бывал там с детства и все забыл, и все придумал заново.

Пустынный день на берегу лимана,

Там ящерица в небе голубом,

В когтях у ястреба.

Из пыльного бурьяна

Выходит муравей с тяжелым лбом,

Два облака сошлись, как два барана,

И ливень, словно пыль, стоит столбом.

Такие вот критомикенские картинки набалтывает мне ностальгия, и, может быть, Одесса тут вовсе ни при чем.

Четырнадцатилетние, мы писали там этюды — черное солнечное небо и выжженную траву, купались в соленом Куяльницком лимане — соль разъедала глаза, мы кололи глосиков заостренной кочергой, подпрыгивали, наступая на колючки камбалы. Сморенные жарой, мы засыпали в будяках, высохшие, как мумии порубанных запорожцев.

«Полягало йих нэмало, а татарив — трое».

Извечная, может быть, мечта художника о необитаемом острове превращала меня из личинки в куколку, хрупкую ее скорлупу протыкала иногда острая реальность.

Однажды в бурьянной дреме послышалась мне мелодия, нарастающая, тревожная, неведомое болеро, на фоне которого тявкала жалобно беленькая собачка, в ужасе бегал кто-то по лестнице. Я проснулся, сердце мое билось, кружилась голова. «Маме плохо», — сказал я Коке и поехал домой. У мамы действительно был сердечный приступ.

Слабое мамино сердце отдавалось аритмией в моих поступках, планах моих и мечтаниях. В страхе я закапывал подальше от нее сигареты, врал об успехах в учебе и отважно улыбался, когда бывало совсем плохо. Улыбка получалась жалобная и, подозреваю, знала мама обо мне гораздо больше, чем казалось мне допустимым. К слову, умерла она восьмидесяти лет от роду, и вовсе не от болезни сердца.

Однажды в марте — когда же еще? — в Новороссийске по черным сморщенным лужам возвращались мы в первом часу ночи с работы с напарником по фамилии Пасых, делали мы мозаику на морвокзале, ответственную работу от Художественного фонда. Новое для меня дело давало свободу и хорошие, по моим аппетитам, деньги, следовало закрепиться. Пасых был опытным мастером, но я был художником, к тому же гораздо старше, было мне под сорок. Учение поэтому затруднялось, я терпеливо переделывал, выковыривал, выдалбливал, упражняясь в технике, но бледнел и хватался за молоток, когда речь шла о цвете…

Пасых, здоровый подмосковный парень лет тридцати, работать умел много и хорошо, обо всем имел суждение категорическое, матом не ругался — дал слово отцу, — но заменял мат такими чудовищными словами, что лучше бы матерился. К тому же был жаден и очень много жрал.

Уставшие от ругани и потому мирные, вошли мы в гостиницу.

— Вам телефонограмма, — сочувственно сказала дежурная. — Из Москвы.

— Ага, — подначил Пасых, — это из комбината, тебя выгоняют с работы.

Телефонограмма была от Тани — умерла мама.

Рейс на Одессу был на рассвете. Притихший Пасых предложил денег. Единственный самолетик, маленький, двухмоторный, то ли «Ан», то ли «Як», а может быть, «Ил», — не разбираюсь я в них, — вмещал двадцать с лишним пассажиров. Билетов не было давно и окончательно, собравшихся на похороны, кроме меня, было пятеро. У всех были телеграммы, заверенные, подтверждающие факт, являющиеся документом. У меня же — несколько слов, записанных дежурной с горького Таниного голоса.

«Неужели вы не понимаете, что вас не существует?»

С одним из обладателей телеграммы, крепким растерянным моряком, потерявшим отца, поехали мы в такси до Краснодара. Высокое уже солнце стояло над краснодарским аэропортом, градусов было под двадцать и было мне жарко и как-то дополнительно тревожно в теплой куртке, перешитой Таней из старого пальто.

Кричащие толпы атаковали кассы, и окошко администратора, и кабинет начальника. Казалось, весь мир осиротел и, обезумев, рвался поскорее похоронить своих близких, чтоб с этим покончить. Моряк мой быстро разобрался в ситуации и отыскал маклера, старого еврея с кроткими глазами.

— В чем дело, — сказал маклер, — ваш рейс в пятнадцать часов, и вам совсем необязательно рыпаться. Сколько? Червонец сверху — пять мне, пять — девочкам в кассе. Вы хотите на одиннадцать пятьдесят? Так я не Господь Бог, я даже не летаю. Всех похороним, молодой человек, это я вам обещаю. Давайте деньги и крутитесь в два часа коло того киоска.

Я махнул рукой и вынул деньги. Моряк же попросился на Киев в тринадцать с чем-то.

— Вот увидишь, — уговаривал он меня, — оттуда доберемся с песней.

Я не хотел добираться с песней из Киева, мы пожали друг другу руки, и маклер увел моряка. Все равно на кладбище я не успеваю, успеть хотя бы на поминки.

В киоске продавали в разлив белое вино. Я много ездил, я усвоил правило — не пить в дороге. Но дорога кончилась, я стоял один под несвоевременно жарким солнцем, крыльев у меня не было, а если бы и были, не осилил бы я этого расстояния.

«Заки морэ пэрэлэчу, крылонъка зитру, кру-кру…»

После второго стакана я догадался, что прав. Не в том прав, что пью вино в пути, не в том, что не полетел на Киев, не в том даже прав, что виноват, а прав, и все тут. Единственный раз в жизни бывает прав человек — когда у него умирает мама. Прав, как новорожденный, как не сделавший еще ни одного шага. Мамина душа, свободная и молодая, стояла надо мной, защищала меня от нелепого этого солнца. Я огляделся. Посторонние, жалобные, ни в чем не виноватые передо мной люди сновали вокруг. Я был вправе их покарать, но вправе и помиловать, и я миловал, миловал с каждым стаканом, осунувшийся, небритый, нелепый.

Я был трезв, слегка только озарен, когда меня нашел маклер.

— Молодой человек, вышло немножечко иначе. Такой наплыв, такой наплыв… Короче — вы летите, но только чуточку не в Одессу, а в Кишинев. Это даже лучше.

— Чем же лучше? — рассердился я.

— Тем, что летите, — мягко сказал маклер. — За Одессу я был не уверен.

Он протянул мне билет, на котором что-то было зачеркнуто, переправлено синей шариковой ручкой.

— Годится, годится, — быстро сказал он. — Если нет — найдете меня, в чем дело?

Билет, как ни странно, годился, и я полетел. Большой самолет «Ту-104» оказался полупустым. Серый немытый автовокзал в Кишиневе, синий к вечеру железнодорожный вокзал, полузнакомые, забытые улицы, таксисты, заломившие цену, за которую можно было долететь до Тюмени и обратно, — все это брезжило сквозь неправоту головной боли, досады и приступов отчаяния. К ночи я втиснулся в Ивано-Франковский поезд, в общий вагон, и сидя уснул.

В Одессе оказалось, что все-таки март, промокают ноги, капли с деревьев лупят по щеке, что смертельная усталость одолевает всех живых и ничего хорошего теперь никогда не случится. Когда умирают близкие, помимо естественных чувств, я нахожу в себе что-то гнусное, мне кажется, что я играю, делаю вид, стараюсь что-то изобразить, или меня в этом подозревают, и выражение моего лица становится в итоге действительно фальшивым.

— Что ты на меня так смотришь? — с досадой спросила Роза.

Вечером мы с Игорем шлялись, промокшие, по Юго-западному массиву и купили зачем-то лотерейный билет за пятьдесят копеек. Билет оказался выигрышным — десять желтых влажных рублей отсчитал нам невозмутимый продавец.

— Заначка бабы Оли, — грустно обрадовался Игорь.

И в стеклянной столовой, с видом на проходящих ментов, мы, не скрываясь, выпили две бутылки водки.

Жаль, что я так плохо и мало побывал тогда в Кишиневе — мне было что вспомнить, — с Кишиневом связана моя первая взрослая жизнь, длившаяся две недели. Я не оговорился — взрослых жизней у меня было несколько, несколько старостей и угасаний. Иногда старость наступала раньше жизни.

Слякоть на улице, в комнате мутной

Дымная сырость и липкий обед,

Кто так устроил, чтоб ежеминутно

Дверь открывалась сама по себе?

Громкие ведра застряли в проходе,

Лампа сочится, как кровь из десны,

Первая робкая старость приходит,

Волосы гладит и горло теснит.

Тогда, в Кишиневе, я сделал попытку самостоятельно повлиять на свою судьбу.

Меня, конечно, выгнали из училища. Это можно было предвидеть, причин было много, они возникали и исчезали каждый день: вольнодумие перетекало в нарушение дисциплины, разгильдяйство сменялось яростным, идеологически невыдержанным правдоискательством, хулиганскими проявлениями. Все это отдавало профессиональной непригодностью.

В глубине души меня это даже веселило — жизнь становилась непредсказуемой, непознанные сюжеты волновали меня. Предстоящая армейская служба ужасала только медкомиссией, где надлежало предстать перед многими врачами, женщинами в том числе, совершенно голым. Батю я тоже не особенно боялся — я уже научился щериться на него и прижимать уши. Но… Бедное сердце мамы…

Кишиневское художественное училище славилось своим директором. Хитрый хохол Майко охотно принимал изгнанных из Одесского, зная директора нашего Ваську, его нетерпимость ко всему живому. Это стало традицией, и одесситы не подводили — национальные молдавские культурные кадры крепли с каждым годом.

Печальным было первое сентября тысяча девятьсот шестидесятого года. Как ни в чем не бывало я вышел из дома в половине девятого, якобы на занятия, прихватив, сквозь слезы, пять рублей, полагающиеся на обед. С Костей Плющом, заранее договорившись, мы встретились на углу и поехали на Ланжерон. Плющ, не учившийся в училище, пожертвовал этим днем ради меня — он собирался было прийти к торжественному началу занятий, чтобы повидать кое-кого, дело у него было, как всегда.

Было пасмурно и тихо, белесое море сливалось с горизонтом, акварельные облака стекали в море, размывая листву на переднем плане. Все это меня уже не касалось — этюды, да еще акварелью, — это для студентов, мне же светило сквозь темное беспокойство желтое окно Ван-Гога. Я вдруг почувствовал мелкую неприязнь к Плющу: сидит, падла, маленький, крепкий, как японец, ничего не боится, ничего не теряет, щурится на море, сочувствует.

— Слышишь, Карла, — далеким голосом отозвался Костик, — а чего бы тебе не податься в Кишинев? Тебя точно примут — раз, второе — успокоишь мамашу, скажешь, — Плющ рассмеялся, — эмигрировал по политическим соображениям. А там — хоть в Советскую Армию. Ну а пока, — Костик встал, — давай свою пятерку. Видишь, открывается та зеленая будочка на фоне обрыва, желтого, как моя жизнь.

— Моя, моя, — поспешно развеселился я. Бутылка «Алб де Масэ» веселья не дала — было несколько часов вдохновения, мы спорили о Пюви-де-Шаванне, пустую бутылку швырнули в море, но разбивать не стали, повзрослели, наверное…

Через несколько дней, надергав взаймы рублей сорок, я объявил дома, что уезжаю на уборочную.

— Этюдник возьмешь? — спросила мама.

— Да нет, что я, Кондрусин? — выкрутился я, отбирая втихаря рубашку поприличнее. — Буду ходить на танцы. Возьму, пожалуй, те серые штаны.

«Свобода, бля, свобода, бля, свобода», — стучали колеса.

Через несколько дней я убедился, что свобода — это когда тебя уважают, или, на худой конец, просто не любят. Уважать меня было не за что, но и любить некому, и я взвалил на себя впервые эту непритертую ношу, еще не крест, но уже не рюкзак.

Во дворике художественного училища росли шелковицы и абрикосы, их побеленные стволы светились в контражуре, узорная тень цвета розового винограда лежала на земле. Солнечный, приморский пейзаж вдали от моря был странен. На круглой веранде, какие бывают в пионерлагере, сонно торчали несколько человек, две или три девицы среди них.

В зачуханной этой столице я почувствовал себя европейской штучкой и подошел, как можно ленивее, покачивая маленьким, модным своим чемоданчиком с закругленными краями. Загорелый парень поднял голову.

— Ого! — сказал Шева, изгнанный в прошлом году наш третьекурсник, — а я думал, первым из вашего кодла будет Морозов.

— Здоров, — равнодушно протянул он руку.

Светлые тени этого солнечного Зазеркалья слегка пошевелились.

— А Майко нет, в командировке, — продолжал Шева, — в Москве, на совещании. Будет на той неделе. Хочешь, сам спроси.

Не для того я приехал, чтобы поздороваться с Шевой и уйти, но заходить и спрашивать было неудобно, не было у меня основания ему не доверять.

— Пойдем, — вдруг сжалился Шева, — узнаем поточнее, когда он будет. Но ни к кому больше не обращайся. Дождись лучше.

Секретарша, полоснув меня острым взглядом, подтвердила, что директора ждут в следующий понедельник.

То есть, приедет он, может, и в пятницу, так что, если спешно, можно и домой позвонить, ничего страшного…

— Нет, нет, — испугался я, — спасибо. В понедельник так в понедельник.

Елки-палки, сегодня только вторник.

— Ты где остановился?

— Я хотел сегодня же назад, дома сказать…

— Ну, ты даешь, как поешь, — засмеялся Шева, — а поешь неважно. Ладно, к вечеру пойдем в общагу. Там комендант, правда, такой кугут… Бабки есть?

— Да, спасибо, — рассеянно ответил я.

— Из спасибо шубы не сошьешь, — невпопад на солнцепеке рассердился Шева. — Я же тебе не предлагаю.

— А-а-а, — догадался я, — конечно.

Мы помыли у колонки банку из-под томатного сока, мы сходили тут, неподалеку, слухи о дешевизне вина в Молдавии подтвердились, мы вернулись на веранду, девушки смотрели на меня серьезно.

В восемь часов утра синемордый отставник-комендант выгнал меня с матюками из общежития на тихой темно-зеленой улице Щусева, пригрозив зашевелившемуся Шеве лишить его койко-места, если такое, понимаешь, повторится.

Два дня, пока не кончились деньги, я слонялся с Шевой, забросившим занятия по этому поводу, с ним было скучно. Он, обругавший коменданта, сам был кугут из города Первомайска. Но с нами были девочки, то одна, то другая. Другая, керамистка, даже влюбилась в меня, о чем и сообщила, но прикладной, керамической, что ли, любовью, я же не терял высоты, буквально подпрыгнул и уцепился за высоту, болтая ногами…

Они потеряли ко мне интерес, отстали, и я решил до понедельника в училище не показываться. Пачка «Лайки» стоила рубль, тридцать копеек стоил стакан чая, а хлеб в те солнечные времена стоял вместе с солью и горчицей в столовых бесплатно. На несколько дней мне хватало. Шева, кроме того, обещал достать для меня червонец, в пятницу, гадом будет, или в понедельник, в крайнем случае.

Ночевал я на вокзале. Полутемный этот вокзал был рядом с базаром, ночами был полон бездомных, бродяг, цыган и просто алкоголиков, не говоря уже о пассажирах — колхозниках в основном, вечно ожидающих поезда на Сороки или загадочные Вадулуй-Воды.

Безумная женщина у входа сидела неподвижно сутками, с бледным лицом хищной птицы, чайки скорее всего, сидела молча, только поминутно зевала, широко и беззвучно, настаивая как будто на своем сходстве именно с чайкой. Густой запах сероводорода стоял в зале ожидания днем и ночью, запах транзитной Молдавии. Оказалось, он шел от фонтанчика питьевой воды. Вода была минеральная, называлась «буркутная».

Среди ночи спящие вздрагивали и просыпались от резкого стука, похожего на пулеметную очередь — это стучали чем-то металлическим, компостером, может быть, по деревянным скамейкам с вырезанными буквами «МПС» служащие вокзала, и это означало, что идет уборка и нужно встать и пересесть.

По утрам в сентябре даже в Молдавии бывает холодно, и окна затягивались синим безысходным тупиковым светом. Не выспавшийся, в мятой рубашке (главная, визитная, лежала нетронутая в чемоданчике), я бродил, продрогший, в ожидании открытия столовой, утреннего своего чая. Затем добирался до Комсомольского озера, валился на берегу спать под пригревающим уже солнцем, клал под голову чемоданчик, и даже во сне старался безмятежно улыбаться, изображая отдыхающего.

В понедельник утром в чистой рубашке я заглянул в приемную.

— Вы знаете, нет, еще не приехал, — мягко полоснула меня секретарша. — Да вы по какому делу? Может, я могу помочь…

Я вышел во двор, к пионерской веранде. Надо дождаться перерыва, разыскать Шеву скачать, наконец, червонец. Раздался звонок, во двор с шумом повалили. Выделился резкий голос Шевы:

— Нужна ты мне, милая, как жопе зубы, — сообщил он кому-то. — А, — равнодушно заметил он меня. — Ну как поживаешь?

Сдержавшись, я равнодушно же заметил, что пришел за обещанным червонцем.

— На дорогу, что ли?

Он явно изгалялся, поглядывая по сторонам в поисках зрителей. Зрителей было навалом. Шева, к моему удивлению, вынул из кармана червонец.

— Стоп, — сказал он и высоко поднял руку. — А слабо прожечь его сигаретой? На руке. Прожжешь — твой, а так — извини. Я у тебя не одалживал.

Это было уже оскорбление. Я бурно задышал. Публика затихла, как перед репликой знаменитого артиста. Только сильный поступок мог спасти мою честь. Не затевать же драку во дворе Художественного училища в ожидании мифического уже Директора.

— Давай сигарету, — принял я роль.

Я не только прожгу его, загорелся я, я тебя еще, паскуда, переиграю. Медленно и с удовольствием я затянулся «Шипкой» и положил бумажку на кулак между большим и указательным пальцами, сдвинул так, чтоб не испортить, не прожечь номер, приложил огонек и стал смотреть на розовые кроны абрикосов, в которых трепыхались горлицы. Выступили слезы, я потерпел еще несколько мгновений и небрежно глянул. Аккуратная сквозная дырочка была очевидна. Я затянулся и, не глядя на руку, протянул Шеве червонец.

— Хочешь, попробуй, червонец все-таки.

Шева нехорошо улыбался. Я положил деньги в карман и медленно пошел прочь под нерешительные аплодисменты нескольких слабых ладошек.

После этого случая в течение многих лет меня время от времени одолевали приступы «долоховщины». Однажды я даже выпил бутылку коньяку из горла на подоконнике третьего этажа гостиницы «Красная». И всякий раз я старался не замечать разницы между бретерством гусара и моим: я только, увы, развлекал… Теперь-то я доволен — не злоба, не гордыня, а творческое начало двигало мной.

Я слизнул пепел с кулака и пошел на Комсомольское озеро. Рука была красная и горела.

Дни проходили, Майко не ехал, время остановилось, я впал в прострацию. Одежда пропахла буркутной водой, резкий треск металла по дереву стоял в ушах, стиранные в озере носки плохо сохли на яркой в середине сентября буйной траве. Белые лодочки плавали по озеру, смех загорелых девушек скакал по воде, на открытой эстраде гремел ансамбль «Жок». Ощущение нереальности усиливали молдавские слова на вывесках — «карие», «лаптэ», «кэрць»… Над озером кружили, резко зевая, сумасшедшие чайки.

Я никуда уже не торопился, едва ли я помнил, зачем я здесь. В четверг, пересилив себя, я снова пришел в училище. Было тихо, шли занятия, секретарша раздраженно сказала, что ничего не знает. Улыбаясь, я вышел со двора. Навстречу шел высокий темноволосый красавец в белых штанах.

— Карл, — радостно закричал он, — что ты здесь делаешь?

Это был еще один изгнанный Васькой третьекурсник — Валера Гаузбрандт. Мы мало общались в Одессе, он смотрел на меня искоса, — я упорно называл его «брандспойтом». К тому же он был красавец, герой-любовник, все находили, что он похож на Пастернака, он и был похож, точнее, на написанный позже Катаевым портрет Пастернака, на Мулата.

Гаузбрандт рассказал, что он только что из Одессы, ему сделали справку, справку эту он сейчас отнесет в учебную часть, и мы пойдем, и я все расскажу. И я все рассказал, подробно и откровенно, стараясь не путаться в ощущениях, как не самому себе даже, а лучшему другу. Тонкий Гауз это почувствовал и растрогался до слез.

«Не знаю, — размышлял я, — стоит ли вообще здесь оставаться. Нужно, видимо, ехать домой, все рассказать, загреметь в армию, становиться мужчиной». Гаузбрандт горячо возражал, что все это успеется, надо дождаться Майко, он клевый мужик, кроме того, есть через кого поднажать, если надо, и мы зададим такого шороха на этом болоте…

— Ты понимаешь, тут все проверяется — кто был на корню жлоб с деревянной мордой, как твой Шева, тот им и оказывается. Не с кем слова перемолвить, — почти плакал Валера.

Мы сидели в шашлычной на улице Ленина, ели бастурму и запивали черным пуркарским.

— Хавай, хавай, — не сводил с меня материнского взгляда Валера, — бабки есть, до степухи хватит, а нет — достанем.

Удивительно и страшно, какой неограниченный кредит дает мне судьба, не говоря уже о главном —

Проматываясь, в нестерпимой тяге

К одной из самых благодарных магий,

Так много позаимствовал добра,

Что даже галилейскому бродяге

Я задолжал таланта полтора —

не говоря уже о главном —

ангел-хранитель внимателен ко мне по пустякам.

Однажды в Москве, в начале семидесятых, в конце сентября, оказалось, что солнечно и не очень холодно в легкой куртке, что я на улице Горького возле Центрального телеграфа, и у меня нет ни жилья, ни работы, ни пятака на метро, ни двухкопеечной монеты позвонить хоть кому-нибудь. И стало мне так легко, что я рассмеялся. Что-то должно было произойти — не пропадать же на ровном месте, посреди нарядной Москвы. Так не бывает. С легким головокружением я двинулся вверх по улице навстречу надвигающимся чудесам. Я едва не прошел мимо — удача сама, заметьте, — сама меня окликнула. Она прикинулась поэтом Гришей Кружковым и махала мне рукой. Мы говорили с Гришей минут пятнадцать обо всяких пустяках: о поэзии, о Кьеркегоре, о Джоне Донне. Потом Гриша извинился, что торопится на свидание, как-то не так глянул на меня, набрал воздуха и быстро спросил:

— А хочешь рубль? Больше нет, извини.

— Хочу, — сказал я просто и не краснея, мгновенно удивившись и обрадовавшись своей легкости.

В тот же день меня приняли на работу в проектную организацию старшим художником. «Ничего, — решил я, — Эль Греко просто художник, а я — старший».

А рубль я Грише так и не отдал.

Мы сидели с Гаузом в белой лодочке, я с наслаждением греб, на берегу стояли, лежали, сидели некрасивые девушки, чайки кричали над нами.

— Тебе какие больше нравятся — блонды или черненькие? — Гауз, развалясь на корме, разминал сигарету.

Я задумался.

— Знаешь, — продолжал он, — я прочел где-то: русским больше всего нравятся ножки, евреям — грудь…

— Ну и кто же ты? — поинтересовался я. Гауз был полукровка.

— Хрен его знает, — махнул рукой Гауз, — мне все нравится. Особенно животик. А тебе?

Я опять задумался.

— Лицо, наверное.

Всякий раз, увидев перед собой хорошую фигуру, я обгонял девушку, чтобы разглядеть лицо, и если лицо не соответствовало, или не нравилось его выражение, чувствовал я великое облегчение пополам с досадой.

Валера снимал комнату, один, это была роскошь, платил он двести рублей в месяц, стипендия была сто семьдесят. Он подрабатывал в художественном фонде и чувствовал себя белым человеком в своих белых штанах. Рисовал он плакаты по озеленению, лозунги на зеленом фоне: «Пионерь ши елев! — Юбиць флорие!» — что означало: «Пионеры и школьники! — Любите (или берегите?) цветы!»

— Завтра пойдем к Оскару Казарову — пообещал Гауз.

— Неужели знаком?

— Кореша, — скромно ответил Валера.

Оскар Казаров был знаменитый художник, несмотря на левизну свою, признанный и маститый, участник многих всесоюзных выставок, лучший в Молдавии, как Юрий Егоров в Одессе, чуть, конечно, поменьше Егорова. Работы его покупали иностранцы — оттепель еще длилась…

Побывать у него в мастерской, посмотреть работы живьем, было бы удачей, неожиданной и незаслуженной, окупающей мои кишиневские мытарства.

Гауз не наврал, созвонился с Казаровым, и в воскресенье я впервые попал в настоящую мастерскую настоящего художника.

Оскар Казаров оказался горским евреем с глазами раненной лани. Ему было лет тридцать пять, и, к удивлению моему, Валера был с ним на «ты», хоть и почтительно. Хозяин протянул мне твердую руку, отрекомендовался Оскаром, слегка поднял брови на мое: «Карл» — и пошел к длинному столу темного антикварного дерева.

В большой мельхиоровой или серебряной миске лежали натюрмортом персики муляжного вида, бледный, как рассветное небо, крупный виноград… Было бы кощунством отщипнуть виноградину и нарушить гармонию видом голой плодоножки с каплей слезящейся мякоти.

Я растерянно оглядывался — сосредоточиться на чем-либо было трудно. Холсты висели по стенам, стояли пачками у стен, на полках мерцали самовары, медные лампы, изразцовые кофемолки. Все это требовало срочного и внимательного разглядывания, но я пришел в гости, а не на экскурсию. Хозяин стоил внимания не меньшего, и я на ходу постигал неведомую мне этику.

— Коньяк, извините, у меня молдавский, — Оскар обвел нас страдающим взглядом, — некогда армянский искать.

Он поставил на стол круглую бутылку «Дойны».

— Вы не стесняйтесь, а я — немного. Мне завтра в ЦК, на беседу.

— В загранку? — понимающе спросил Гауз.

— Та… — печально махнул рукой Казаров. Видимо, художник действительно не придавал особого значения предстоящей загранке — наливал по полной и не пропускал.

Чудной и незнакомый мне напиток не то чтобы понравился — он окрасил мастерскую темным золотистым цветом, олень Пиросмани жал мне руку и помахивал виноградной гроздью.

— Майко — мой друг, — кивал головой Казаров, — считай, что ты принят.

— А, может, я бездарный, — вызывающе поднимал я подбородок.

— Это мы сейчас проверим, — Казаров почему-то за шиворот подвел меня к стене, — говори по работам.

Я напрягся, стряхнул золотистую дымку. Работы мне нравились, некоторые — восхищали, но хвалить было неприлично, объяснять же, почему нравятся, — безнадежно глупо, легче рассказать, почему не нравятся. Я пошел вдоль стены, слева направо, становясь постепенно красноречивее. Добравшись до поворота, я окончательно осерчал, махал руками, доказывал, что нельзя же так…

Наконец Казаров меня остановил.

— Молодец, вестовой Крапилин, — хлопнул он меня по плечу, — дело в шляпе. Пойдем жлекать коньяк.

Про вестового, какого-то Крапилина, я не понял, но тон был благожелательный, я с облегчением выпил стопку, победоносно глянув на Гаузбрандта. Гаузу торжество мое было по барабану — он дремал.

Персиковый сок затекал мне за ворот. Оскар ругал правительство, партию, еще кого-то, кто десять — десять лет! — Оскар поднимал палец, — держал его в черном теле. Рыдающие глаза Оскара разрывали мне сердце, я уговаривал его бросить все и ехать со мной в Одессу. А что, соберем братьев, — и Изю, и Эдика, и Мишку, прихватим Юру Егорова и поедем на Бугаз ловить бычков и писать этюды.

— Знаешь, как будет клево, — утешал я его.

— А потом что? — скорбно веселился хозяин.

— Потом, — сердился я, — я пойду в армию, но его не брошу, с этим невыносимым взглядом, я возьму его с собой…

Дождливым похмельным утром надо мной склонился Плющ. Я узнал, что дома полный завал, из военкомата пошли повестки, батя пошел в училище, и все раскрылось. Костика снарядил за мной Вова Сергеев, велел ехать не домой, а к ним, чтобы выработать тактику…

— А у меня здесь дела, — сказал Плющ, передавая мне сергеевские деньги на дорогу.

Луна, большая и прозрачная, выкатывалась из-за моря задолго до сумерек, она не имела никакого значения, разве что можно было показывать на нее пальцем. Постепенно уменьшаясь и накалясь, она уходила в кроны акаций, в розовое зарево, и там терялась, напоминая о себе теплой тенью листвы на белой стене, и то, как оказывалось, тень была от уличного фонаря.

А я родился под созвездьем Рака,

Под бледным покровительством луны.

Мощную, разъяренную, изматывающую луну впервые увидел я в Подмосковье показательно-морозной зимой. Маленькая, объемная, она трепыхалась в черном зените, подпрыгивала, звучала трелью, как горошинка в милицейском свистке, зеленые казармы истекали синими тенями, тени сосен полосовали кремовый снег, перебирались на светлые крыши.

Она изобличала меня в тайных моих путешествиях, в самоволках за двенадцать километров к будущей Сашкиной маме. Она помогала мне разглядеть вон там, за канавой, в чернотале, в пяти шагах, настоящего взрослого волка.

Луна и большие толстые березы были для меня открытием года. Березовые стволы можно было трогать, разглядывать мох, растущий, конечно же, с северной стороны. Теперь-то я знаю, что это вздор, и мох на стволах растет со всех сторон, как хочет.

Подмосковные сумерки на меня впечатления не произвели — у нас они роскошнее, загадочные, обещающие. Армейские сумерки — это «строиться на ужин», это стук мисок, летящие куски хлеба.

О как бы я ему ответил,

Тому, которого забыл,

Который где-то на рассвете

Меня когда-то оскорбил,

Который и во сне не снится —

Вода пустынная пылится,

Дороги связаны узлом,

Как сумерки, смягчает лица

Разлитое в природе зло.

Но иногда, по крайней мере,

Звонок внезапно прозвонит,

Приоткрываешь, вздрогнув, двери,

А на пороге друг стоит.

Так что я в расчете со своей армейской жизнью, и говорить о ней не хочется.

Да и разглядеть что-либо трудно — три года залиты давящим, унизительным темным светом ослабевшего напряжения электросети, желтой лампочкой, светом насильственного скопления людей, отдавленных ног.

— Мы все могем, — гремел в этой луже голос старшины по кличке Могем. — Могем наказать, могем поощрить, могем гектарами пол мыть.

Только и прорывов — луна вот, да синяя, брызжущая, неведомая русская осень.

Понятно, что городскому мальчику, да еще художнику, да еще с таким именем, не говоря о фамилии, нужно было самоутверждаться. Я, кажется, в этом преуспел, во всяком случае меня не затюкали. Начальство же признало меня «сугубо гражданским типом» и снисходительно махнуло на меня рукой. Вероятно, мне даже было уютно, особенно второй и третий год, только вспоминать не хочется.

Помню, содрогнулся, когда Гришка-молдаван, не вылазящий из гауптвахты, радостно сообщил мне, что наконец-то он под следствием, и его переведут в тюрягу, в КПЗ, и он теперь будет спать на настоящей кровати…

Много таилось маленьких радостей под лампочкой слабого накала.

Я попрощался дома, не позволив маме ехать со мной на сборный пункт. Это был клуб какого-то завода, кажется, им. Январского восстания, что на Ближних мельницах. Небольшой дворик перед клубом полон был ожидающими рекрутами, в основном деревенскими хлопцами с дореволюционными какими-то котомками, кое-где посверкивали фиксами одесситы. Вяло шлепались с тополей мокрые октябрьские листья, гармошка в углу двора играла собачий вальс.

Вдруг что-то нахальное, родное, оранжевое полыхнуло над забором бурого известняка — на заборе верхом сидел Морозов. Желтые его волосы развевались параллельно оранжевому шарфу.

— Вот бы я его постриг, — тихо облизнулся капитан.

Морозов замахнулся на капитана чем-то похожим на гранату, капитан присел — у моих ног на мягкой земле лежала бутылка красного вина. Я поднял голову — оранжевый шарф исчез.

Нас погрузили в настоящие теплушки, «телятники», деревенские новобранцы роптали, я же был счастлив: махровая паустовщина, повесть о жизни, муза дальних странствий поглотила меня. Вскоре, однако, может быть, в Жмеринке, нас пересадили в обыкновенный пассажирский поезд, но паустовщина не унималась, — прижимистые хохлы устроили шабаш альтруизма — содержимое котомок вываливалось на столы, на сидения, невиданные колбасы, зельцы, сальтисоны, соления, копчености и, конечно же, сало, сало, бутылки бурякового самогона, заткнутые кукурузными початками. Мои субтильные бутерброды и полдесятка крутых яиц бесславно погибли под тяжестью фламандского этого изобилия.

Сопровождающие не приставали, пили с нами по очереди, потом все вместе.

Трое суток мы добирались до Москвы. В Сухиничах оказалось, что все выпито, и стриженые толпы ринулись на вокзальные киоски. Все деньги, взятые про запас, были пропиты уже в Калуге, в ход пошли шапки, свитера, куртки…

Потоптавшись сутки в каком-то московском клубе, мы вернулись в грузовиках на Киевский вокзал. Вожделенная Москва блеснула Университетом на Ленинских горах, распахнула гражданскую электричку с ошарашенными пассажирами.

Мы вышли на станции Обнинское. Сухая, подмороженная, непривычно светлая земля была под ногами, в стеклянном небе темнели редкие снежинки. Черный бор стоял справа от станции, березовые метелки с уцелевшими на верхушках листьями качались.

Трое работниц в оранжевых жилетах двигали по рельсам, упираясь ломами, бетонную шпалу. Старшая, мрачная тетка в круглых очках, похожая на спившуюся библиотекаршу, монотонно командовала:

— Раз, два — сунем, раз, два — двинем. Раз, два — сунем, раз, два — двинем, раз, два — хоп, раз, два — еп!

Густым торфяным светом наполнена была бетонная баня. Хриплый горластый приблатненный одессит Жора Лазуткин неожиданно оказался хилым. Большими загорелыми кистями рук сжимал он свои слабые плечики и застенчиво улыбался. Мир оказался сложнее, чем я думал.

После бани нам выдали белье и обмундирование. Великолепные байковые кальсоны с начесом и рубашка с обтянутыми полотном пуговицами. Что-то угрожающе мужское обступило меня, сжало горло. Рано или поздно неизбежно предстояло стать «папой» — слова этого я не любил и боялся — бытовое какое-то, половое, пахнущее… Батя, батя — это другое, это звание, его надо заслужить.

Сержант-санинструктор, строгий очкарик Шапиро, учил заворачивать портянки. Недаром все-таки, недаром, прошли эти три года: два великих умения вынес я из армии — надевать портянки и сворачивать самокрутки. И не какие-нибудь дилетантские козьи ножки кулечком, а настоящие плотные махорочные сигареты. Другими умениями я, слава Богу, пренебрег.

— Футболист? — военврач майор Агрба рассматривал мою обнаженную фигуру.

— Да нет.

Майор долго смотрел на меня.

— Фраер, — с сожалением догадался он. — Хоть каким-нибудь спортом занимаешься?

— Настольный теннис, — гордо сказал я.

Я и правда играл профессионально, на уровне первого разряда.

— Еврейский бокс, — фыркнул Агрба. — Ладно, вали. Следующий.

Футболисты в нашей части, как, впрочем, и во всей стране, составляли интеллектуальную элиту. Какие имена! Месхи, Метревели, Биба, Сабо, Лобановский, не говоря уже о Яшине. Наша команда тоже состояла в основном из грузин и хохлов. Образованные, с десятью классами, а то и с техникумом, они были веселы, ироничны, серьезны, грубых армейских проделок себе не позволяли. Им полагались за завтраком лишние двадцать граммов сливочного масла. И, кажется, еще дополнительный сахар.

Начальником, тренером и душой команды был майор Агрба, Владимир Захарович. Фронтовой хирург, пятидесятилетний, коренастый, с полусогнутыми руками, он не вертел головой, а поворачивался всем корпусом, грозно глядя на собеседника, кем бы тот ни был. Симулянтов выгонял из санчасти пинком под зад, но отчаявшегося, забитого боксера Шурика Хигера отправил-таки в отпуск на десять суток домой в Одессу, категорически преодолев сопротивление начальства. Спортсменам он позволял называть себя просто «майор», без формального «товарищ», настолько товарищество было очевидно.

Презирая «еврейский бокс», он тем не менее разволновался, когда мы заняли третье место по Московскому военному округу, тыкал кулаком в плечо, обнимал и сердился, что первое место было в кармане, а мы его просрали. Мы — это москвич Коля Попов, Ведлуга из Каунаса, и я, половина баскетбольной команды, нами организованной. Тогда баскетбол не был еще таким длинномерным, самый высокий из нас, Ведлуга, ростом был метр восемьдесят два, мы как-то справлялись, во всяком случае, драли «ученых» — физиков из протвинского филиала Обнинской АЭС. А физики были настоящие — продолговатые, в очках, стриженные ежиком, в китайских кедах «два мяча».

Так или иначе мы ели свое дополнительное масло и сахар, ходили за территорию на тренировки и называли майора майором. Выезжал я иногда на тренировки и с футболистами, сидел на лавочке, критиковал, и мог, при крайней необходимости, сыграть на поле футболиста, не оправившегося после травмы.

Однажды Коля Попов, вернувшийся притихшим из Москвы, завел меня в дальний угол.

— Слушай, — только и сказал он и взял гитару.

«Девочка плачет,

Шарик улетел,

Ее утешают,

А шарик летит…»

Окуджава вплыл в нашу жизнь сразу и бесповоротно. Он был непонятен другим, а значит — наш, свой, заговорщик. К тому же он грузин и, наверняка, футболист.

Последним моим армейским летом майор Агрба привез из Ленинграда семью — толстую сердитую жену и двух дочек, шестнадцати и восемнадцати лет. Младшая была похожа на маму, толстенькая, только не сердитая еще, а смешливая. Старшая была Татьяна Ларина.

Мы с Сашкой Шапиро, разумеется, распустили хвосты, хоть и не опасно — сердце мое было занято. Майор, однако, очень серьезно пообещал нам поотрывать все, что нужно, если что… С Татьяной этой Лариной мы ухитрялись все-таки кружить меж сосен, подальше, не так из страха перед майором, как из нежелания компрометировать ее нашими солдатскими мундирами.

— А давайте, — предложил я, — встретимся ровно через пять лет — какое сегодня число? — ну, скажем, в шесть часов вечера.

Долго выбирали место, и романтичнее Тамани не нашли. Возле главпочтамта. Или нет — через пять лет и два месяца. В Тамани осенью хорошо и народу мало. И никаких уважительных причин. Только смерть.

Самое грустное, что они встретились, а я, вероятно, уже умер к этому времени. Что я делал через пять лет и два месяца?..

Долгой южной осенью мы двинулись на заработки с Парусенко. По обе стороны дороги скрежетали без ветра от собственного веса коричневые кукурузные поля, справа, над кукурузой, пасмурное море отливало серебром залитого костра.

Автобус, полупустой вначале, набивался постепенно плотными дядьками, кривыми жесткими степными старушками и круглыми плетеными корзинами, в которых мотались гусиные головы на слабых шеях, монотонно, не разжимая клювов, произносили горловое «О».

Парусенко был недоволен давкой, запахами, духотой и мелкой желтой пылью, проникавшей в пазы и щели Львовского автобуса. Между тем, геодезист, он в колхозы ездил часто, косолапо ходил с теодолитом по холмам, гоня перед собой местного придурка с рейкой. Так что, скорее всего, ворчание его адресовалось мне, для острастки, подозревал он меня в дешевом авантюризме и не верил, что за две-три недели сможет заработать несколько месячных своих зарплат. Тем более, что рисовал он, как Остап Бендер, и я определил ему конкретное занятие — аккуратно закрашивать обрисованные мной поверхности. Это была большая полноценная помощь, но Парусенко, лишенный геодезической мощи, чувствовал сильный комплекс неполноценности. Он не верил также, и не без основания, в мою способность договориться.

— Это ж надо, в такой хорошей куртке, та на село ехать! — розовый мужик весело и уважительно «мацал» край парусенковской чешской куртки. — От вы не правы!

Парусенко дернулся и злобно зашипел. Мужик посмотрел на меня, пожал плечами и отвернулся к окну. Мне захотелось домой. «Какое сегодня число?» — тоскливо вспомнил я то, что не хотел вспоминать. Я не очень-то верил, что кто-нибудь из них сейчас в Тамани. Да разве в них дело… Так тебе и надо.

Наконец автобус сделал крутой вираж, все попадали друг на друга, дверь открылась, и мы вышли. Обмазанные, с подсиненной побелкой хаты вокруг небольшой площади да внезапный свежий воздух обрадовали меня и успокоили. Было два часа пополудни, осенняя жара стояла еще высоко в абрикосовой листве. Мы спросили, где найти парторга.

— То вам трэба, — начала тетка… — Та ось його сынок. Юрко, видвэды товарищей до батька. Та ничого, пожалуйста.

Юрко, хлопчик лет семи, оглядел нас с головы до ног.

— Пишлы, — сказал он равнодушно.

Боюсь я детей. С ними надо разговаривать, причем стараться на равных.

— Ну и кем же ты, Юрко, будешь, когда вырастешь?

— Рыбинспектором, — не задумываясь, как о давно решенном деле, ответил Юрко. — А что!? — он посмотрел на нас, как на профанов, — они, знаешь, сколько получают!

Небольшого роста, парторг Николай Иванович стоял на крыльце правления и смотрел вдаль. На нем была серая кепка, серый костюм из патриотина, чудная такая ткань, хлопчатобумажная с фактурной полоской, верхняя пуговка на рубашке застегнута.

— Батько, до тэбэ, — доложил Юрко и исчез.

Николай Иванович кратко глянул на нас и вернулся в исходное положение.

— Пожды, — только и сказал.

Так стояли мы минуты две. Николай Иванович оглядывался, прислушивался, принюхивался. Потом обмяк и повернулся к нам.

— Пишлы, — сказал он и повел нас в кабинет.

Договорились мы удивительно быстро, тут же составили договор, и на мое предположение, что нужно завизировать его у председателя, Николай Иванович ответил, что председателя это не касается, что «вин мэнт», бывший начальник райотдела.

Едва мы вышли на крыльцо, — нужно было разобраться в деталях на месте, — как Николай Иванович снова сделал стойку. Затем, по мановению его руки вынырнул, как Сивка-Бурка, коренастый мужик и, приседая, медленно куда-то побежал. Мы молча стояли несколько минут. Мужик выглянул из-за хаты и помахал рукой.

— Пишлы, — сказал Николай Иванович.

Вся эта почти лермонтовская Тамань развлекала меня и обещала нестрашные приключения. Такого загадочного приема я еще не видывал. Парусенко вертел головой, не зная, как ко всему этому относиться, и на всякий случай тихонько бормотал что-то о хамстве.

В хате было все готово. На темном столе стояла горячая трехлитровая бутыль первака, на лавке — белое эмалированное ведро, полное простокваши. Возле бутыли, под вуалью ее отражений, прикорнул печеный молочный поросенок. Праздновали, оказывается, открытие экспозиции колхоза на областной сельскохозяйственной выставке.

Поросенок, как объяснил Николай Иванович, был бракованный — «ось, бачитэ, порез коло ушка» — и на выставку отправлен не был. В хате собрался партхозактив. Председателя-мента не пригласили.

С ужасом узнал я в одном из заседающих розового дядьку из автобуса, обиженного Парусенкой. «Все, — подумал я. — Плакал наш договор. Плакала осетрина, хранящаяся пока в холодных глубинах Тилигульского лимана, прощай вино в октябре. Чтоб ты скис, геодезист Парусенко!»

Парусенко тут же и скис, опознав дядьку. Дядька же, оказавшийся главным инженером, разливал. Возле каждого стояло по две эмалированных кружки — для самогона и для простокваши. Парусенко достались две коричневые, и я почему-то позлорадствовал. Мне — белая и голубая. Наполнив кружку, главный инженер склонился над Парусенко.

— От, — сказал он строго и ласково, — больше так не делайте. До вас по человечески, а вы… Художник все-таки. А люди — везде люди…

— Що там такэ? — повернулся Николай Иванович.

— Та ничого, то мы промиж собою. Ну, будемо!

Работали мы в пустующем клубе. Я рисовал, Парусенко, высунув язык, аккуратно закрашивал. По высохшему я проходился рукой мастера, обводил, бликовал, и плакат был готов.

Через несколько дней, в восемь утра, едва мы пришли на работу, к нам заглянул парторг. Я спешно расставлял готовые плакаты, наиболее получившиеся, и прятал полуфабрикаты. Полработы, как известно… Николай Иванович мрачно поглядел и вышел. Растерянный, я пошел следом. Подозвав пробегавшего мальчишку, парторг распорядился:

— Бежи до Нади, хай нэсэ ключи. — Пишлы, скачал он свое заветное слово, и я успокоился.

По прохладной оранжевой солнечной улице мы подошли к маленькому домику с надписью: «Кооп. Хозтовары». Одновременно прикатила кругленькая запыхавшаяся Надя, торопливо открыла висячий замок.

— Дай мэни, Надюша, пряникив, — все еще мрачно сказал парторг, — та ще одну… Тю! Дви косушки. Отак будэ, — успокоился он.

Парусенко расхаживал по клубу, с ненавистью глядя на плакаты. Николай Иванович достал из кармана стопку и обтер кепкой.

— Той! — окликнул он Парусенко, — иды сюды. А оце, — он показал ногой на плакаты, — билыне мэни нэ показуйтэ. Пока не закончите. Я все равно ни хрена не понимаю.

— Я не пью, — сказал Парусенко.

— Вин що, больный? — спросил меня Николай Иванович.

— Та не, дурный, — с наслаждением ответил я.

Долго наблюдал Парусенко, как мы чокались с парторгом, говорили, опять чокались на брудершафт. Николай Иванович поведал мне свои горести: был он простым механизатором, потом бригадиром, так нет же — избрали парторгом.

— За тою работою, — жаловался он, — и пьянку забросил, и блядки. Нельзя, — грозил он пальцем, — противоречит, бля, линии партии и правительства!

Жили мы у Гани, воспитательницы детского сада. Она уступила нам свою половину хаты и ушла жить в летнюю кухню. Вторую половину занимала ее глухонемая сестра. Она сидела у окошка и, когда мы проходили мимо, кокетничала с нами. Пальцы левой руки складывала в колечко, а кистью правой по этому колечку похлопывала, смеясь при этом взахлеб, до судорог. Грустное было зрелище, и мы старались у окошка не показываться.

Ганя гостеприимно полила все предметы нашей комнаты одеколоном «Кармен», запах этот держался все две недели нашего там пребывания. Иногда по вечерам Парусенко жаловался на головную боль, топал ногами и в изнеможении уходил, как я подглядел, в сторону летней кухни. Возвращался он не скоро, смущенный, с небольшим куском балыка.

Работа наша двигалась, Николай Иванович приходил еще несколько раз, все повторялось размеренно и прочно. По имени он нас не называл, Парусенко был «той», а я — «цей».

Осень густела, созревала, наливалась, и казалось, вот-вот сорвется. Что-то сочинялось по вечерам на выгоревшем берегу лимана.

Парусенко мой окреп в деле выкрашивания плоскостей, поверил в успех и ныл, требуя большую розовую голую женщину.

Наконец мы сдали работу, сдали так же легко, как получили. Принимал ее Николай Иванович и еще двое. Парторг был трезв. Походили, покивали и рассчитались в тот же день. Перед отъездом я зашел в библиотеку вернуть книгу. Дверь была открыта, посреди комнаты склонилась над ведром уборщица Маруся — большая, розовая и, по-видимому, голая женщина. Она подняла на меня большое лицо, улыбнулась и призывно покраснела.

— Не уходи, — сказал я поспешно, и побежал за геодезистом.

Мы зашли в контору попрощаться. Николая Ивановича поймали в коридоре. Он был прям и отчужден, как будто ехал в лифте с незнакомыми людьми, но быстро опомнился, попрощался приветливо, просил не забывать. Опытный Парусенко сунул ему конверт со сторублевкой.

— Що це? — удивился Николай Иванович, разглядывая конверт, но кто-то подошел, и мы улизнули. На площади, на полпути к автобусу, мы обернулись на крик. Николай Иванович стоял на крыльце, и в голосе его была тоска:

— Хлопци-и, за что!?

Заморосил мелкий осенний дождик, обволакивающий все — нас, с булькающим в сумках вином, автобус, желтую собаку, пацана с велосипедом — обволакивающий нас легкой пошлостью. Николай Иванович стоял под навесом крыльца и смотрел вдаль.

Ну не поехал и не поехал, наконец успокоил я себя. Виделся же я с ними — и с Сашкой Шапиро — приезжал к нему в Москву, пока он учился в Первом медицинском, и с Лариной Татьяной встретился через год с лишним после того армейского лета.

Шел мелкий октябрьский дождик, белое небо торчком стояло в асфальте Большого проспекта Петроградской стороны. На первую пару я безнадежно опаздывал. На трамвай денег не было, а ехать зайцем я не хотел — начиналась новая жизнь.

Мухинское, или училище барона Штиглица, предполагало новый дизайн, английскую добротность, глаженые штаны, в отличие от испачканных краской свитеров богемной Академии.

За углом я нарвался на хлопающий зонтик, чуть не упал, зонтик раскрылся наконец, в раковине его жемчужно улыбалась она. Я плюнул на лекции, проводил ее куда-то, она взяла с меня слово, что я зайду к ним на днях. Я запомнил адрес, пообещал, — «папа будет очень рад», — и на ходу вскочил в трамвай, забыв о своих новых принципах.

После стипендии я надел костюм, подаренный братом моим, полковником Вовкой, по случаю поступления в ВУЗ, коричневый дакроновый, купил бутылку водки и, поколебавшись, пучок астр. «Папа будет очень рад…». Да вспомнит ли он меня вообще, мимо него каждый год проходят тысячи человек, и все норовят называть просто майором.

Он выскочил на звонок из глубины квартиры в тренировочном костюме, он прижал меня к мозолистому пузу и стал раскачивать.

— А-а, фраер, — кричал он, — пришел-таки. Да что ты мне цветы суешь, ей отдай.

Мелькнула сердитая жена, обиженно поздоровалась и утонула в темной глубине. Один раз еще всплыл ее голос, через час примерно, у холодильника — недовольный голос, затем характерный выдох пинка — коленом под зад — и торжествующий майор появился со следующей бутылкой.

Мы вспоминали смешное — да общего плохого у нас и не было. Неожиданно Владимир Захарович спросил:

— А помнишь, я тебя застукал, когда ты из самоволки возвращался, еще обещал тебя заложить. Говорили, что там у тебя что-то серьезное.

— Да уж куда серьезнее, Владимир Захарович. Пацан растет.

— Эх, — расстроился Агрба, — все-таки надо было тебя заложить.

— Закладывать нехорошо, товарищ майор.

— Да уж, — Агрба налил и прищурился. — А знаешь, что из тебя стукача хотели сделать. Да я отмазал. Так и сказал: не оставишь хлопца в покое — морду начищу.

— Как это? — удивился я. — Разве можно из меня стукача сделать! Да ни за какие коврижки, да никакие пытки!..

— Ладно, фраер, захипешился, — помрачнел майор. — Можно, из всех можно. А из тебя, интеллигента, и подавно. Лейтенанта Румянцева помнишь? Из особого отдела… Так вот, майора Довгого скушать хотели. Не пришелся он им. Ну, времена не те, а на пенсию списали бы на раз. А что он, замполит, еще умеет?.. Подох бы со своими левами и бузями на руках.

Я протрезвел. Майор Довгий… Суетливый, седой, доверчивый хохол из Лисичанска, с местечковой женой и всей ее мешпухой. Он был расположен ко мне, менял свой «Казбек» на мою махорку, волновался, читая мне вслух с выражением «Наследники Сталина» Евтушенко. Однажды он обиделся на меня до слез:

— Этот доклад к девятому мая я готовил в расчете на тебя, думал, оценишь, а ты — в самоволку. Подвел ты меня, подвел. В душу плюнул!

Довгий отвернулся и деревянным голосом приказал:

— Доложите командиру роты, что я объявляю вам пять суток ареста. За аполитичность, обывательство, абстракционизм. Так пусть и напишет в записке об арестовании. И пусть не напутает.

— Не напутает, товарищ майор, — уж я прослежу, — обрадовался я формулировке.

Своей гауптвахты у нас не было, возили в гарнизонную, в Калугу. Ротный командир Полторанос меня терпеть не мог, но обиделся на Довгого, что тот сажает меня через его, капитана, голову.

Ладно, подождет. Пусть вас накопится побольше. Много чести — гонять из-за одного любимчика сопровождающего.

— Только не забудьте, товарищ капитан, — волновался я, — «аполитичность, обывательство, абстракционизм». Я вам на бумажке напишу.

Полторанос съел меня взглядом и тут же с отвращением выплюнул.

— Значит, лейтенант Румянцев. Розовый мальчик лет двадцати четырех в голубой, «жандармской» — радовался я — шинели приезжал из Москвы часто. Подполковники наши были с ним почтительны, старые фронтовики-неудачники знали, что такое Особый отдел. Мне было все равно — молодой лейтенант, почти ровесник, разыскивал меня, мы сидели то в курилке, то на бревнах и разговаривали, как на гражданке, чуть ли не как под Лаокооном, разве что не пили. Он не фамильярничал, я с удовольствием держал дистанцию, называя его «товарищ лейтенант», спорили, что лучше — море или лес, киевское «Динамо» или ЦСКА, Ремарк или Хемингуэй.

При желании он мог меня перевести в Москву, на блатное место, каким-нибудь вечным дежурным при штабе, но он уважал меня и ничего не предлагал, мечтал сводить меня на охоту, когда я отслужу, убеждал, что в институт я поступлю легко, — способный, и после армии. Привозил он свои рисунки, аккуратные, дилетантские, я искренне ругал, он искренне огорчался.

Коврижки коврижками — не куплюсь я на них, — насчет пыток теперь не знаю, боюсь думать даже, хотя хотелось бы надеяться. Но дружба… Нет ничего коварнее. Отбор «своих», балет чести и совести на фоне справедливости, мы, старик, одной крови — ты и я… Бр-р-р. Спасибо Агрбе, набил бы он ему морду не задумываясь. Только где напастись майоров, которые били бы за тебя морду…

Вот опять — проникся ко мне в Москве уже, через много лет, мордатый и рыжий Боря Лямкин. Мы работали с ним в артели, в шелкографии, об этом в другой раз как-нибудь. Боря Лямкин морду имел рязанскую, конопатую, был рецидивистом, две, а то и три ходки были за ним. Во мне видел существо едва ли не высшее, пьяный или трезвый, расставался со мной с сожалением.

Как-то в недопитии Боря предложил съездить с ним на Покровку к его бабушке, одолжить трешку.

— Старуха добрая, выручит.

В темной коммуналке у окна сидела тощая старая еврейка. Увидев Борю, она затряслась:

— Опьять принесло бандита, хвороба на твою голову. У меня ничего нет, слышишь, фашист! Как родители тебя не хотели, — сокрушалась она, — они хотели тебья сделать аборт.

— Заткнись, старая сволочь, — незнакомым мне голосом ответил Лямкин.

Он выдвинул ящичек секретера, пошарил и вынул десятку.

— Пошли, — ласково обратился он ко мне.

— До свидания, — нелепо выдавил я.

Товарищ майор, Владимир Захарович! Я не только не дал ему по морде, — я пил с ним портвейн, я читал ему стихи…

Несколько раз еще я посещал майора, прогуливался с его дочерью, это было все приятнее, все опаснее, и я, наконец, испугался. Не для того я от дедушки ушел…

Для чего, впрочем, ушел, было непонятно. Учеба моя покатилась, аглицкий дух современного института разочаровывал меня. Вместо пиршеств на холсте предлагались экзерсисы с материалами, аккуратнейшее выклеивание кубиков из ватмана для последующих композиций, это еще полбеды, но сопромат, теоретическая механика, аналитическая геометрия… Я попал, с легкой руки Морозова, не на тот факультет.

— Я тебе завидую, — убеждал Морозов, — в твоих руках современность. Интерьер, философия объемов, что может быть выше!

Выше был пятый этаж, отделение хоть монументальной, но живописи, где Морозов, насвистывая, писал фрески прямо на стене…

Наглый Морозов тоже попал в армию через год после меня. Осмотревшись, он назвал перед строем полковника болваном, так и сказал: «Полковник, вы болван», — и улегся после гауптвахты в госпиталь, где ночами разрабатывал сюжеты своей ненормальности. Ему повезло — лечащая старушка, по слухам, лечившая Блока, радовалась воображению Морозова, подолгу с ним беседуя. Морозов хвастался, что сын старушки, зав. отделением, написал по его случаю диссертацию.

Так или иначе Морозова комиссовали, и теперь он насвистывает на своем пятом этаже, бережно рассматривая кисти.

У него был свой круг, соприкасавшийся, вернее сталкивавшийся, с кругом Шемякина стремительными ехидными стычками, в ехидстве Морозов был непревзойден.

Меня же что-то томило, жало что-то и натирало, я оказался не в своей тарелке, забредал ночами в дебри Новой Голландии, оказывался на рассвете на Пряжке, возле Блоковского дома.

Этим летом умер батя, первая моя осознанная вина не давала мне покоя, я вспоминал все свои грубости, тупое свое непонимание… но было еще томление иного рода, пока неопознанное.

Жора Бутько, скульптор из Запорожья, отлил из бронзы барана в натуральную величину. Баран был как живой, это было глупо, к тому же дорого. Как он изловчился договориться с форматорами, неизвестно. Баран на просмотр представлен не был, а стоял в общежитии на деревянном барабане и поражал, боюсь, заражал даже своей тупостью.

— А что, — пожимал могучими плечами Бутько, — вон, клодтовские лошади тоже натуралистичны.

В конце концов мы к барану привыкли, чокались с ним, почтительно кланялись ему. Бутько, напившись, читал «Думу про Опанаса». Баран и Багрицкий органично уживались в одном человеке, он становился все симпатичнее, и когда предложил сходить с ним в литобъединение, я согласился почти сразу. Для понта я решил прикинуться поэтом из Одессы и два дня сочинял стихи.

— Чтобы были похожи на настоящие, — предупредил Бутько, — а то неудобно.

Я сочинял, поглядывая на барана:

Здесь древность в пепельной полыни,

И пряности тугих ветров,

Здесь проступает красной глиной

Земли запекшаяся кровь.

Обрывов поднятые плечи,

Песок в рассоле — добела,

И в крике чайки человечьем

И миг, и вечность — пополам.

— Ну, ты не очень, — испугался Бутько, — а впрочем, здорово. Зададим им шороху.

— А ты, — спросил я, — что будешь читать?

— Я иногда там читаю, — важно замялся Жора, — но вдвоем сподручнее.

Литобъединение было во Дворце Промкооперации на Петроградской стороне, руководил им Сергей Давыдов, известный поэт, снисходительный толстый жизнелюб.

По коридору пробегали посиневшие девушки в балетных пачках, за многочисленными дверьми продувались духовые инструменты, противный женский голос кричал: «Раз, два, три, раз, два, три…»

Я удрученно продвигался сквозь эту самодеятельность, жалея, что пришел. Сбежать — догадывался я — уже не удастся. На двери была приколота бумажка «Лито», и мы вошли.

Нет, ничего страшного, полтора десятка обыкновенных людей, никакого карнавала, сидят, слушают. Говорил худощавый молодой человек лет около тридцати, рассказывал что-то медленно, смачно, вытягивая губы вслед за улетающими словами:

— А я им говорю, смешные лю-уди, если вы меня не пустите, что скажет Арагон, что скажет Эльзочка…

Это знаменитый Виктор Соснора пришел в гости и рассказывал о своей поездке в Париж. Потом тощий, беззубый, страшный, как черт, Виктор Ширали читал: «Уедем, Ауа, за город, за город…»

Это «Ауа» меня восхитило. Я не знал, что это такое, да и не хотел знать, — это было похоже на заклинание. Вот это «Ауа» — сама поэзия, догадался я. Скоро, впрочем, оказалось, что Ауа — это просто Алла, которая сидела тут же, не сводя с Ширали влюбленных глаз.

Будько представил меня как одесского поэта.

— Не одесский поэт, а поэт из Одессы, — сердито поправил я.

Соснора с интересом скосил на меня коричневый рыбацкий глаз.

— Посидите пока, — сказал Давыдов. — Ну, давай, Жора.

Жора выдал:

«Ты свежа, как побеги мая,

Ты чиста, как роса на побеге,

Ты земная, нет, не земная,

Ты, наверно, оттуда, с Беги…»

Я не знал, куда деваться. Потупив голову, я чувствовал, что все почему-то смотрят на меня. «Вот тебе и Багрицкий… Баран!»

Когда пришла моя очередь, я уже ничего не чувствовал.

Звуки цвета, света запах

Бьют в глаза и сводят челюсть,

Помидоры на весах,

Словно девки на качелях.

Они пьянят и рвут зрачки,

Как кровь, как плащ тореадора,

И разъяренные бычки

Бросаются на помидоры.

— Еще, — сказал Давыдов.

Лягушка по морю плыла.

Она в отчаянъи была.

А крабы замерли на дне,

А чайки квакали над ней.

Ей виделись ее сородичи,

Кувшинки, над водой лоза,

И закрывала она с горечью

Свои соленые глаза…

— Еще, — сказал Давыдов.

Земля полна полночных скрипов,

Необъяснимых, может быть,

По побережью ходит рыба,

Стучится в двери, просит пить.

«Если попросит еще, сошлюсь на головную боль», — решил я, — больше читать было нечего.

— Да, — сказал Давыдов, — и что, печатали?

— Нет.

Давыдов кивнул.

— Некоторые строчки — просто шедевры, — протянул Соснора, — но, старик, нет платформы.

— Какой платформы? — уставился я на него.

— «Помидоры, словно девки на качелях» — это бриллиант, но нужна оправа…

Я опять ничего не понял и, счастливый, махнул рукой. Кого я хотел надуть?.. Я влип, и бесповоротно.

В коридоре ко мне подошел высокий сутулый человек с серыми глазами. Очевидно, мы были ровесники, но он казался гораздо старше.

— Вы давно пишете? — спросил он.

— Три дня, — не смог я соврать.

Саша Севостьянов покачал головой:

— Хотели подурачить? Не вышло.

Каждый вечер после работы он приходил ко мне в общежитие с неизменной бутылкой перцовки. Мы сидели на моей койке, степенно пили и разговаривали, а из угла синими своими глазами, как сама совесть, смотрел на меня Витька Корягин, мой дружок, староста курса. Он добросовестно выклеивал свои кубики.

— Витька, отвернись, — не выдерживал я, и мы снова погружались в пучины фолкнеровского языка, в пугающий и притягательный мир Заболоцкого.

Саша писал прозу, медленно и недовольно. Требовательность ко всем, особенно к себе, была в нем непомерна. Он ни разу не опоздал на работу, — работал он кочегаром в котельной, — ни разу никого не подвел. Морщась, он прощал мне мои моральные неточности, я боялся этих прощений едва ли не больше любого наказания. Говорили мы обо всем, одновременно иногда догадываясь. Впрочем, я был литературным мальчиком и порой нес такую ахинею, что Саша смотрел на меня с состраданием.

Иногда мы веселились и наказывали пижонов — словом, разумеется, словом, к удовольствию окружающих. Слоняясь по Питеру, мы продегустировали всю доступную нам литературу, а когда появилось первое кемеровское издание Платонова, мы обмякли и успокоились. Куклы узнали Буратино.

Я появился в Ленинграде вскоре после процесса над Бродским. Многочисленные его апостолы толпились в забегаловке на Малой Садовой, мерещились на Невском, пили кофе в кафе «Москва», на углу Невского и Владимирского… Они печально рассказывали о своей дружбе с гением и читали, старательно картавя, стихи, в духе Хлебникова. Много говорилось о пресловутой петербургской школе, цитатами вытягивались Мандельштам и Ахматова, вероятно, они говорили об акмеизме.

В живописи тоже было неспокойно — идеологизированный авангард злобно собачился с махровым соцреализмом.

Мы с Сашей парили над схваткой, другие горизонты были нам ведомы. Саша жил на Волкуше, в деревянном бараке, дворик зарос одуванчиками, иван-чаем, представлялась поленовская Москва. Тетя Аня кормила нас. Простая тетка из воронежских степей, она легко вникала в наши интересы, бывала третейским судьей в наших литературных спорах, была она теплым бликом в холодном стеклянном городе, кривым окошком, отраженным на бутылке темного стекла.

А в Питере бывало очень холодно. Я тосковал по помидорам на поле, по стойкой вызывающей плоти, все здесь было необязательно и мокро, на Сфинкса, завезенного Петром, смотреть было жалко и страшно — он наверняка давно уже умер от чахотки.

В мае предстояло испытание белыми ночами.

Так мерзнуть можно только в мае,

Когда лиловая сирень

Стоит, закат перенимая,

И тень наводит на плетень.

Теней, впрочем, не было, призрачно было и неуютно, как в раю в дурную погоду.

Раз в неделю мы обретались в газете «Смена», вел там литконсультацию для пожилых графоманов поэт Герман Гоппе, фронтовик, чувствующий поэзию с лета, вылавливающий ее из воздуха. Стихов его я не читал. Набиралось нас человек десять, мы помогали Гоппе разбираться с любителями поэзии, затем вожак наш, Алик Азизов, объявлял:

— Консультация окончена, тех, кто пишет пьесу, прошу остаться.

И мы сочиняли из недели в неделю свою многоактную пьесу. Иногда Гоппе угощал нас коньяком в редакционном буфете. Газетные остряки называли нас гопкомпанией.

Однажды, заметив, что я опьянел после третьей рюмки, Гоппе спросил в упор:

— Чего тебе надо?

— Всего ничего, Герман Борисович, — жеманничал я, — денег, любви, славы.

— Ну, это поправимо, — успокоился Герман. — Поезжай в командировку от газеты. Очерк напишешь, — будут тебе и деньги, и слава, и безграничная любовь. А не напишешь, что скорее всего, хоть проветришься.

— А куда? — озадаченно спросил я.

— Ну куда я тебя могу послать. Конечно же, в рыболовецкий колхоз. В Новую Ладогу.

Я подпрыгнул.

Был конец мая, сессия то ли еще не началась, то ли уже закончилась, во всяком случае, дней пять я мог себе позволить. Я получил настоящие командировочные и справку, что являюсь сотрудником молодежной газеты «Смена».

Светлая старушка, администратор и уборщица гостиницы, маленького домика с геранями в окошках, сочувственно сказала, что мест нет и не будет, что ожидается футбольная команда класса «Б» — она сделала ударение на классе «Б», едва ли понимая, что это такое.

«Вот те на, — испугался я, — что же делать?» Я, было, пошел к выходу, но решил, что нужно использовать все аргументы, даже самые дохлые.

— А что я скажу в редакции? — пробормотал я, показывая командировочное удостоверение и справку.

Старушка рассердилась.

— Молодой человек, не надо меня дурачить. Сразу надо было сказать… Пойдемте.

Она привела меня в отдельный номер, в белую чистую комнатку с вожделенными геранями.

«Ну его к черту, — подумал я, — не ждут же, в конце концов, от меня этого очерка. Просижу-ка я здесь пять дней безвылазно, стихов напишу кучу». Я посмотрел на розовые герани: «Нет, неудобно».

Отложив дела до утра, я пошел гулять. Маленький городок с суворовскими казармами внезапно кончился, я оказался на берегу Ладожского озера. Оно напоминало Финский залив, то есть ненастоящее море, радости по этому поводу я не испытывал, но было любопытно. Я побрел по берегу, взбирался на валуны и спрыгивал с них, как турист. По серой плоской воде плавали небольшие айсберги, набегала мелкая рябь, это были гравюры Рокуэлла Кента.

Мне стало скучно. Я свернул на дорогу, ведущую в лес. Дымились уже мелкой листвой березы, зелень была слабая, прозрачная, как крылышки сильфиды — то ли стрекозы, то ли бабочки, залетающей иногда в городские дома.

Березы и громадные сосны сменились вдруг мелкими зарослями какой-то чепухи: ольха, бузина, неизвестные мне кусты. Дорога выродилась в тропинку, заросшую посередине. Я собрался повернуть обратно, но лес внезапно поредел, показалась большая поляна, серебристые чешуйчатые крыши. Дома не были заколочены, но было очевидно, что деревня пуста.

Валялись истлевшие сети,

В траве поплавок потухал,

Вдруг треснуло что-то, и светел

Был яростный крик петуха.

Казалось, падет наважденье,

И в этот заливистый миг

Начнет на крыльцо восхожденье

Бесшумный веселый старик.

Казалось…

Но в лиственной раме

Краснел, лиловел, клокотал,

Корявыми топал ногами

Петух, наседал на кота.

На новом наречье, на страшном,

Лишенном корней и начал,

Мешая дичайший с домашним,

Проклятия хрипло кричал…

Кот втянул голову, неподвижно глядел на петуха, затем махнул лапой и исчез в траве.

Сердце мое запрыгало. Я понял, зачем я оказался здесь — вдали от Одессы, вдали от Питера, вдали даже от Новой Ладоги, на заросшей тропинке в пустой деревне.

Я вытянул носок правой ноги, как при строевом шаге, и медленно оттянул ногу. Затем стремительно выбросил ее вперед и попал.

Нога слегка завязла в пуховой теплой тяжести, раздался глухой стук, петух заблажил по-куриному, пролетел метров пять, приземлился, шлепнулся на бок, выпрямился и побежал не оглядываясь. Я вздохнул, усталость трудного этого года оставила меня.

— Черт, несешься, как угорелый, — раздался женский голос.

Я шагнул вперед. Пригнувшись, отводя ветку рукой, на тропинку вышла женщина. Она была в армейском бушлате, укутана коричневым платком, на левой руке висело коническое пожарное ведро, выкрашенное красным кадмием.

— Здравствуйте, — сказала женщина, — а я смотрю, что петух летит как угорелый.

— Это я его стукнул, — признался я.

Женщина долго рассматривала меня.

— Ну и правильно, — решила она.

— А скажите, что за деревня такая… странная?

Женщина махнула рукой:

— Какая деревня, погост. Ее уже и на карте нет. Неперспективная. А называется — Отречье.

— Серьезно?

— А что тут такого? — удивилась женщина, — название как название. От реки, наверное.

Она пошла вперед.

— А вы сами кто будете? — не оборачиваясь, спросила женщина.

Я догнал ее в два прыжка.

— Да так вот, из Ленинграда приехал в командировку.

В красном ведре болталась вода, в ней по кругу плавали небольшие серебряные рыбки с синим зловещим отливом.

— Что это? — удивился я.

— Да вот корюшка нынче нерестит. В мережу попалась. Нравится она мне, — мечтательно продолжала женщина. — Огурцом пахнет. Как попадется, держу ее несколько дней, наслаждаюсь. Потом коту отдаю.

Странная какая-то интонация, не интонация даже, а мелодия проступала сквозь речь этой женщины, то ли она кому-то подражала, то ли я слышал где-то подражание ей.

— А то зайдите ко мне, отдохните немного, отдохните. Как вас зовут?

— Карл, — ответил я с тоской.

— Очень приятно, Карл, — кивнула женщина. — А меня Лизавета Ивановна. Лиза.

«Внутри избитого сюжета, — думал я. — Сейчас тетка достанет запотевшую крынку с молоком, а я молоко не люблю, но стану пить с восхищением и вращать головой, постукивая пальцем по крынке, — старинная, наверно, — а на стене большая рамка со стеклом, в которую втиснуто штук сорок фотографий: старушки, усатые солдаты… Глядишь, дойдет и до ухватов, чугунки с кашей, я бы и правда что-нибудь съел».

Деревья шумели, мой приятель петух где-то заорал, это было похоже на закадровую музыку в кино. Не люблю я музыку в кино. Она может загубить самый талантливый фильм. Она усиливает картинку, делает ее понятной до отвращения, она предупреждает, ставит тебя «на старт», «внимание», и ты чувствуешь себя полным идиотом. Или, напротив, путает все и раздражает.

Мы взошли на высокое крыльцо, женщина что-то говорила, я прослушал и кивнул с улыбкой. Лиза размотала платок, сбросила бушлат и оказалась молодой женщиной лет двадцати семи, в коричневом, довоенном каком-то платье ниже колен. Черные волосы с прямым пробором, яркое пятнышко седины. Пока я оторопело пялился, Лиза доставала чашки, рылась в глубоком темном буфете. Кроме буфета в комнате стоял желтый зеркальный шкаф, швейная машинка «Зингер» на чугунной станине в стиле модерн, софа, застеленная полосатым пледом.

Фотографии были — пожилая женщина, голая девочка, еще кто-то. Немного книг на бамбуковой этажерке, я разглядел Чехова, О. Генри, Джека Лондона. На тумбочке под стеклом — Хемингуэй в свитере. На стене еще два портрета — Чехов и Салтыков-Щедрин, в деревянных рамках, густо окрашенных под дерево, — так красили трамваи изнутри.

— А хотите немного водки, — Лиза теребила на тонкой шее неизвестно когда повязанный зеленый платочек — под бушлатом его не было.

Глупая закадровая музыка усилилась. Печеный лещ появился на столе. Вспомнив крынку, я восхищенно покачал головой:

— Сами поймали?

— Идет иногда в сети, — скромно ответила Лизавета, ставя на стол початую бутылку водки.

В болотном сумеречном свете, сидя спиной к окну, Лиза рассказывала о себе. Жила она в Новгороде, окончила там педагогическое училище, вышла замуж за танкиста, старшего лейтенанта.

Веселый танкист быстро спился, чуть не сел за драку, бросил Лизу и уехал на север. Квартира была ведомственная, военная, ее отобрали, а Лиза подалась сюда, к маме. Было это год назад, маму схоронила зимой здесь же, на деревенском погосте. Работает Лизавета Ивановна в Новоладожской восьмилетке, преподает язык и литературу.

— Как же вы туда добираетесь?

— На велосипеде. Да что тут, три километра.

— А зимой?

— Зимой пешком, — улыбалась Лиза. — Да вы курите, сама я не курю, но мне нравится. Надежный запах.

Она поставила передо мной большую пепельницу из чешского стекла.

— Давайте, Лиза, выпьем за вас, — внезапно постарев, предложил я.

— Давайте, — издалека откликнулась Лиза. — «О подвигах, о доблести, о славе, — помолчав, сказала она, — Я забывал на горестной земле, Пока твое лицо в простой оправе Передо мной стояло на столе…»

Я боялся пошевелиться.

Прочитав стихотворение, Лиза начала другое: «Твое лицо мне так знакомо, Как будто ты, — извините, здесь неловко, — как будто ты жила со мной. В гостях на улице и дома Я вижу тонкий профиль твой…»

— «Я приближался, ты сидела, — не выдержал, подхватил я, — Я подошел, ты отошла».

Невообразимый шум стоял за окном, гул и грохот.

— Что это?

— Это соловьи, — сказала Лиза. — Самое время… Соловьи трясли кроны, как мальчишки трясут фруктовые деревья, с берез покатились красные плоды. «Соловьиный сад, — понял я. — Это судьба, надо делать ноги».

Скосив незаметно глаза на ходики, я обомлел: было двадцать минут двенадцатого.

— Что вы хотите, — не глядя на меня, засмеялась Лиза, — ведь белые ночи.

Я решительно встал.

— Пойду.

— Что ж, идите, идите, если надо.

Я почесал переносицу: как же я выберусь через лес? Я и хотел и не хотел, чтобы Лиза меня проводила.

— А что тут выбираться. Есть другой путь. Обогнете избу слева, будет дорожка, прямая и светлая. До самой главной улицы. Прощайте, Карл, я приятно провела время…

Я шел быстро, сбиваясь иногда на бег — неудобно перед дежурной в гостинице, ночь на дворе, что я ей скажу…

Я долго еще бегал от судьбы — из Питера в Одессу, из Одессы в Москву, пока не оказался загнанным в угол подвала, да-да, в буквальном смысле, — проектная организация, куда я прибился, помещалась в подвале, в центре Москвы, в Фурманном переулке. Был уже семьдесят четвертый год, было мне уже тридцать три.

Испросив половину не положенного мне еще отпуска, поехал я в Одессу в середине сентября.

Эдик был мрачен. На окошке пункта приема стеклопосуды висела табличка: «нет тары», но Эдик сделал «мелкий глаз», — это для широкой публики, — мы сунулись в заднюю дверь — жлоб в коротких штанах, что-то жуя, окрысился на Эдика.

— Тебе сказали, падла, что нет тары!

У Эдика запрыгали скулы, он протянул мне свою авоську. Но я авоську не взял, развернул его за плечи и вытолкал во двор. Больше всего, я думаю, его оскорбило, что не причислили к избранным. Теперь сердился я:

— Деньги же есть, какого черта мы поперлись с этой стеклотарой!

Но Эдик сопел:

— Во-первых, загромождает, во-вторых, сколько можно сидеть на хвосте…

— На моем долго не просидишь, — смеялся я, и, чтобы окончательно снять тему, взял сразу четыре бутылки портвейна «Приморский». Мы загромоздили балкон.

— Послушай, предложил я, — что мы будем тут в духоте. — Давай поедем на травку.

— О-о, это добираться. А моя нога?

— Доберемся, — сказал я, — гулять так гулять.

Мы вышли, и я остановил частника:

— В Отраду.

— Двоечка, — равнодушно сказал частник.

В машине Эдик озирался, как Тарзан.

— Ты все-таки столичная штучка, — по зрелом размышлении одобрил он.

Мы вышли к обрыву.

— А почему все-таки в Отраду? — с недоумением спросил Эдик.

— Догадайся с трех раз.

Эдик огляделся и начал шпарить наизусть: «Солнце еще косо щурилось сквозь утреннюю дымку, а они уже были в курене. Под крутым обрывом, заросшим серебристыми кустами диких маслин и барбариса, золотилась синяя морская зыбь, на ней покачивались белые чайки. Ветерок разносил йодистый запах гниющих водорослей, мидий и медуз. Стоя на табурете в одних плавках, Илька мыл снаружи окно куреня… Он ожесточенно растирал на стекле солнце и море, и они, смешиваясь, брызгали из-под тряпки золотисто-синими искрами. Гришка, кривя брезгливо рот, скреб куском жести деревянный порог…»

— Где же был курень?

— Вон там… Или, кажется, там. Какая разница.

Мы расположились в серебристых кустах диких маслин и барбариса.

— А почему три? — удивился Эдик, — а где четвертая?

— Я же не поц. Куда нам четыре. Четвертая у тебя дома под кейвеле у радиатора.

— Грамотно, — кивнул Эдик.

Трех бутылок оказалось предостаточно — мы поднимались по пологой тропе обрыва, обнявшись за плечи, напоминая известную скульптурную группу «Сильнее смерти». Эдик стонал:

— Оставь меня, тебе жить. Передай нашим… Вале скажи — образ ее я унесу с собой. Слышишь, Август…

— Я не Август, — смеялся я, — я Карлуша…

— Много ты знаешь, — сердился Эдик — Ты Август, а Карлуша умер.

Был у нас еще один брат, Август, на год старше меня, он умер в эвакуации двух лет от роду от малярии.

— Умер-шмумер, ладно. Пойдем.

— Нет, ты не понимаешь, — разозлился Эдик, отпихнул меня и сел на тропинку. — Ты думаешь, я пяный? Спроси у мамы. Август не был зарегистрирован, батя боялся засветиться в Одессе, он же лег на дно. А Карла зарегистрировали в эвакуации, в Курган-Тюбе, а когда Карлуша умер, Август остался с его документами.

— Сам ты Август, — сказал я, — август, сентябрь — кто тебе считает. Пойдем, ради Бога.

— «Скоро осень, — заорал Эдик, — за окнами август».

— «От дождя потемнели кусты», — подхватил я.

Каким-то чудом мы добрались, я передал Эдика Вале из рук, что называется, в руки. Что-то мне не хотелось домой, что-то меня от дома отталкивало, и я поехал к Бенимовичу.

— А-а, — закричал Морис Бенимович, — ты прав, что пришел. Да-да-да, без тебя было совсем не то, нет-нет-нет.

Сквозь дым улыбалась мне Мальвина, танцовщица из филармонии, красивая, но добрая, раздраженно кашляла певичка, еще какие-то барышни плавали под потолком, комната слоилась, пузырилась, напоминала питьевой гриб в трехлитровой банке.

Я угрюмо пил коньяк и трезвел с каждой рюмкой. Эдик был, конечно, бухой, но в чем-то он был так отчетлив!

Пришел Боря Тутман, загорелый, кучерявый, похожий на воина. Ему было лет сорок пять. Был он номенклатурным строителем, начальником треста. Вернувшись с Кубы, ждал нового назначения.

— А пока, — широко смеялся Боря, — работаю заместителем академика по строительству.

На Тендровской косе строился дельфинарий, небольшая экспедиция во главе с киевским академиком Шевляковым с помощью Тутмана что-то там разрушала и строила.

Узнав, что я в отпуске, Боря предложил поработать.

— Ну и в каком качестве? — пожал я плечами.

— Будешь зам. академика по художественной части. Заработаешь еще рублей девяносто.

— Да мне через неделю обратно в Москву.

— Справку сделаем, какие дела…

— Да-да-да, — обрадовался Бенимович, — в Одессе теперь нечего делать, нет-нет-нет, все уехали, — и нежно посмотрел на Мальвину.

— Нет, правда, там хорошо, — не унимался Тутман, — я провел там весь август.

«О Господи!» — я вышел на балкон. Что-то очень связное и тревожное плел Эдик. Август, Карл, документы… Бред пьяного инвалида?.. Казуистика старого большевика?

Я потрогал себя. Я попытался отразиться в небе, но там ничего не отражалось, я повернулся к балконному стеклу, но из оранжевой комнаты мне улыбался шимпанзе Бенимович. Бездарная ахинея Дюма-внука? Спроси у мамы!

— Так я — это вовсе не я? Я — свой собственный брат, у меня и гороскоп другой. Постой, значит, я лев, мне полагается смотреть на солнце не мигая, а я всю жизнь кукожился под луной. Так это не меня любили женщины, не меня, не меня в раннем детстве обоссал придурковатый подросток…

Все это было настолько неправдоподобно, что могло быть правдой. Я заплакал. На балкон вышла певичка.

— Брось, Карл, — сказала баритоном, — она не стоит твоих слез.

Я отвел ее рукой и вошел в комнату.

— Когда едем, Боря? — весело спросил я.

Боря задумался, закручинился даже, потом опомнился, поднял веселые глаза:

— Завтра позвони, послезавтра и поедем.

Пьянка ярко вспыхнула и погасла, кто-то с кем-то спал, да-да-да, мы сидели с Мальвиной на лестнице в парадной, Мальвина плакала на моем плече. Ей надоела эта двойная жизнь, и вовсе она не Мальвина, а Наталья, и живет на шестой станции Люстдорфа, в собственном доме. А вчера им привезли дрова, много дров, хватит на всю зиму…

— Это меняет дело, — сказал я. — Завтра же и поженимся. Вот будет парочка — Мальвина и Карлуша, два псевдонима.

У академика Шевлякова было одно очевидное достоинство — он ненавидел гитары и темные очки.

— Экспедиция, — сердился он, — это работа, а не прогулка и песни у костра.

Сам он, однако, выглядел подозрительно колоритно — загорелый, с бритой головой, в шортах, с кривой трубкой в зубах…

Я прибыл на косу в плавках, верхом на шести кубометрах пиломатериалов, буксируемых катером с баржи, бросившей якорь в полутора милях от берега, рядом с земснарядом, таскающим из моря песок круглые сутки, и заслужил у Шевлякова некоторое предварительное уважение. Во всяком случае в первый вечер мы пили втроем с Борей Тутманом растворимый — престижный — кофе, и я удостоился лекции по бионике. Мне рассказали о гениальном устройстве стрекозы, о совершенстве дельфинов.

В экспедиции работало шестнадцать человек — какие-то странные тетки и молодые ребята, все из Киева. Единственный одессит — аспирант водного института Юра был при катере. Все они — кандидаты и аспиранты — долбали глиняные стены с восьми до пяти.

До войны здесь была рыбная артель, остались постройки — лабазы, землянки — все это надо было для начала сровнять с землей, вернее с песком, поросшим синими колючими травами, лиловыми и голубыми.

Тендровская коса — узкая полоска песка в открытом море километров семьдесят длиной, шириной всего полтора-два километра, здесь, возле оконечности, она была уже. Говорят, здесь водятся лошади, одичавшие с довоенных лет, множество птиц я заметил в первый же день. Помимо чаек и бакланов, пролетали низко над сушей какие-то птеродактили — цапли или журавли…

Дрофы, зайцы, пятнистые олени, лисы, степные волки — все это таилось в высоких травах и рощицах низкорослых акаций, перебегало с места на место. Коса была необитаема, считалась пограничной зоной, и здесь, в двух километрах от нас, была застава.

Пограничники сидели тихо. Они были морские, патрулировали вдоль экстерриториальных вод, не то что городские, прибрежные, в кирзовых сапогах, тяжело топающие по пляжам к неудовольствию романтичных горожан.

Еду готовили научные тетки, по очереди, продукты каждый привозил на себе и сваливал в общий котел. График отлучек был скользящий: работали по десять дней, а четыре отдыхали, разумеется, в Одессе. Каждый день выходила из Холодной гавани баржа за песком и почти каждый день брала она кого-нибудь из отдохнувших с попутным грузом. Ходу было часов шесть.

В режиме жесткого сухого закона, лишенные гитар, тени научных работников у вечернего костра выглядели удручающе.

— «Хмуритжя не надо, Лада», — отчаянно вспыхивала иногда веселая песенка и тут же опадала.

Ночевали в палатках по трое-четверо, Шевляков с Тутманом жили в мазанке-люксе, из двух комнат, видимо, бывшей конторе. Меня пригласил на постой сын Шевлякова Славик — двенадцатилетний мальчик, начитанный и размышляющий.

Меня немного тяготила его дружба, я не умею обращаться с детьми, да и с какой стати. Из десяти Сашкиных лет я не видел его девять.

Но это было лучше, чем с кем-нибудь в палатке, в окошко мазанки залетали ласточки, Славик поставил для себя раскладушку, уступил мне кровать. Была у него книга без обложки, дореволюционное издание, что-то вроде антологии русской поэзии, где самыми младшими были Мандельштам и Волошин.

Днями я долбал с азартом стены, а вечерами мы пили кофе — у Славика была спиртовка, и говорили о поэзии, о Грине, о прочих мужских делах.

Иногда я сопровождал его на заставу. Степь на закате была восхитительна — Славик слал радиограммы матери. Игорь, начальник заставы, старший лейтенант, тайком от Славика угощал меня водкой, мичман Олег при этом хохотал, потирал руки, вытирал черные усы, прикладывал палец к губам.

Разрушать было легко и приятно, я долбил ломом, крушил кувалдой, рискованно подпрыгивал на крыше, помогая ей обрушиться, физическая усталость была мне в радость.

Отработав вечернее общение, я закрывал глаза. Сна не было, была тяжесть и неизбывное недоумение. Полежав с полчаса, я выходил покурить, таращился на звезды, избегая смотреть на луну. Мне казалось, она предала меня. Через некоторое время появлялся Славик, молча сидел у порога, как Саид из «Белого солнца пустыни».

Два раза мы с одесситом Юрой на катере отвозили Шевлякова к барже, баржа уходила, мы причаливали к землечерпалке, пили там, стесняясь, обещая возместить, белый портвейн.

Первый обед на косе оскорбил меня: ученая тетя сварила суп из частика в томате. Я бросился к Юре, вместе мы подошли к Шевлякову и объяснили, что находимся посреди моря, в котором обитает великолепная свежая рыба. Киевлянин сурово нахмурился, потом скомандовал:

— Ладно, берите «Шельф», только к восьми утра катер должен быть на работе. И еще — если рыбы не будет в должном количестве, сочту это баловством, недостойным серьезных людей.

Мы вышли в пять утра, прихватив с собой двух настырных охотников, мы стали на банке недалеко от землечерпалки, на глубине семи-восьми метров. Улов превзошел даже мои ожидания. За два часа мы наловили ведро великолепных бобырей, и второе ведро — никто не верит — кнутов невиданных размеров: восемь штук поместилось в ведре. После этого мы с Юрой выходили несколько раз после работы, но — вечерело, с нами был Славик, это было не то.

В отсутствие Шевлякова командовал Тутман, это ничего не меняло, но дышалось легче.

На восьмое утро прибежал матрос с заставы и объявил, что в Одессе холера. Шевляков с Тутманом бросились в «Шельфе» на заставу, прихватив Славика, все перестали работать и загалдели. У меня забилось сердце — любым способом я должен остаться.

Вернувшийся Шевляков собрал народ.

— Товарищи, в Одессе холера, рецидив семидесятого года. Нам предстоит срочная эвакуация. Объявлен карантин, вероятно, он продлится сорок дней, — мы не продержимся, — продуктов, сами понимаете, не хватит. Но если вы изъявите единодушное желание, мы останемся и будем, — он усмехнулся, — просить Карла снабжать нас рыбой.

Киевляне злобно покосились на меня.

— Желающих нет? — Шевляков посмотрел на часы. — Сейчас десять. В два часа уйдет последняя баржа. Земснаряд уйдет вечером. Вопросы есть? Тогда — собираться. Портящиеся продукты — зарыть. Консервы и крупы — оставить. Может, удастся пройти обсервацию — это шесть дней, — тогда вернемся. В любом случае продукты в порт не пропустят.

Славик аккуратно собирал сумку. Я сидел на пороге и курил. Люди суетились на берегу, собирали палатки, звонко, как никогда, перекликались. Две тетки понесли закапывать рыбу и сливочное масло. Большой кусок, килограмма полтора. Подошел Юра.

— Я поеду земснарядом. Надо «Шельф» притаранить. Ты как?

Я обрадовался.

— Подумаю, наверное, с тобой.

— Тогда чего суетиться, — сказал Юра. — Скупаться, что ли, напоследок? — и медленно пошел к морю.

— Представляешь, — сказал появившийся Боря, — досада какая, — он поднял тяжелый полиэтиленовый кулек, — семнадцать антрекотов. Это наш Жак Ив Кусто жидился. Я ему — давай скорее схаваем, еще привезем, а он… Вот теперь зарывай, не на заставу же везти.

— Давай я отвезу на землечерпалку, команда съест.

— А ты что, не с нами? Чего это?

— Да народу и так много. И потом — Юре надо с «Шельфом» помочь.

— Без тебя разберутся.

— Да я еще обещал Степану портрет его нарисовать. Когда теперь.

— Ну, смотри. Завтра вечером у Мориса?

— Постараюсь.

— Ну на, держи, — он протянул мне пакет с мясом. — Не напивайся. Пойду, погоняю всю эту черемшину. — Он направился к палаткам поступью Радамеса.

Славик вышел из мазанки.

— Так вы не с нами?

— Тесно, Славик.

— Я понимаю, я бы тоже. Но отцу нельзя — он должен быть со всеми, а мне не позволит — вы же придете ночью.

— Ничего, Славик, скоро увидимся, твой отец приглашал меня в гости, — соврал я.

— Возьмите на память, — Славик протянул мне антологию, — это моя собственная.

— А ты…

— Возьмите, — Славик нахмурился.

В два приема перебирались на баржу, Шевляков, садясь в катер, показывал пальцем в мою сторону, Боря, наклонившись, объяснил, Шевляков махнул рукой. Катер было завелся, потом заглох, Славик выскочил на берег и побежал ко мне. Я торопливо пошел навстречу.

— Карл, — запыхавшись, сказал пацан, — я вам оставил спиртовку. Она под кроватью. Счастливо. Я вам завидую…

От Юры отделаться было легко: когда он направился к землечерпалке, я был далеко в степи.

«30 сентября 1974 г. Ну вот я и один. Даже не верится. Перед Юрой неудобно, ну да ладно, ему то что. Уже забыл, наверное. Но Славик каков! Понятно, единственный живой человек. Как это пишут дневники? Стыдно и смешно. Мастер, правда, говорил: „писатель обязан вести дневник“. Ну веду. Тьфу. Как можно написать слово тьфу! Идиотизм. Я — Август? холодеет кровь… Будешь ерничать — порву! Эта инфантильная бодяга с необитаемым островом под боком у пограничников… Я не инфантильный, я бедный, как ребенок. Дети все бедные. Они зависят, я тоже завишу — и от людей, и от обстоятельств. Деньги не зависят от личных качеств, они на роду написаны. Нищета — тоже другое дело, как все крайнее. У нищих другая психология. И мораль другая. Они не экономят, им все должны. Нищие могут быть юродивыми, могут — царями. Или и то и другое вместе. Ван-Гог — типичный нищий. Я — нормальный мужик, только у меня нет имущества. Я как в той русской сказке — подкармливаю птицу, меня несущую, отрезая мало-помалу от собственной задницы.

Темнеет, сейчас зажгу свечу. У Славика их запас. Завтра с утра — посмотреть, пересчитать запасы. Наверное, кот наплакал. А ты чего хотел, Робинзон хренов… Хорошо — вода есть, цистерну под землей наполнили в августе. Господи, опять этот Август. Август украл у Клары кораллы. Только, пожалуйста, не двинься мозгами. Интересно, смогу ли я писать стихи. А вообще в этом что-то есть. В дневнике то есть. Когда я пытался писать дневник? На первом курсе училища. Представляю себе. Значит так. Завтра посмотреть, чем располагаю — раз. Два — наладить рыбалку. Три — придумать, как все это хранить. Ну тебя к черту, бухгалтер. Может, Карл был бы бухгалтером? Они же, раки, либо рыбаки и поэты, либо счетоводы какие-нибудь. Все. Бумагу видеть не могу. Пройтись и спать. Что-то небо затягивает.

1 октября. С утра накрапывало, но тепло. Градусов восемнадцать. Хотел было заняться реестром, но — сломало. Взял самолов и пошел на пирс (баржа затопленная). Выловил сачком десятка два мелких рачков. Решил: хватит. Какое „хватит“ — клева не было, почти всех и съел сырыми (не потому, что одичал, а всегда любил сырые рачки). Дернуло пару раз, поймал трех мелких бычков, выпустил. Нет, во-первых, это не наживка для серьезного бычка, а во-вторых, уходит рыба подальше, осень как-никак. Закидушки — еще может быть. И не на рачка, а на мясо. Есть же мясо. Надо побыстрее съесть — хоть и в погребе, а испортится. Погреб — это условно, яма метровой глубины.

Пересмотрел запасы. Писать об этом не хочется. Есть еда какая никакая, инструменты есть. Залез в окошко к Шевлякову нашел спининг — интересно, что он собирался им ловить. И, вот это да, — бутылку коньяка. И еще нашел метровую стальную линейку. Я думаю, если середину линейки обложить деревяшками с двух сторон, бутербродом, для жесткости, и оставить концы сантиметров по тридцать, будет классный лук. Тетиву можно сделать из лески 0,6. А чтобы она не растягивалась, подвесить ее на несколько дней с грузом. Вытянется и все. Стрел полно — вон сколько камыша. Подумать о наконечниках. Главное — нужен плот. Так называемое плавсредство. Если не рыбалка, что здесь делать…

Чисто и тихо от мерного гула,

Полынь, шевелясь, горчит,

Градом побило, ветром сдуло,

Палка в песке торчит.

Голубая его подоплека.

Шито белыми нитками

мрачное это блаженство.

Пропадет, пропадет человек,

укусивший свой локоть

Ядовито познанъе его,

пустяково его совершенство.

2 октября. Первая крупная неприятность. Полчаса тому назад. Хорошо, я оказался в хате. Хорошо, — посмотрел в окно. Прямо на меня в ста метрах от берега шла шестивесельная корабельная шлюпка. Трое матросов, на корме — усатый мичман. Я выскользнул, отбежал за развалины. Если наткнутся, — прикинусь спящим. Нажрался, скажу, и проспал землечерпалку. Вообще, хорошего мало. Хоть и поили меня водкой на заставе, но амбиций у них должно быть навалом. А тут — бродяга в погранзоне. Гостем на сорок дней не оставят, это уж точно. А оставят — еще хуже. Значит, вызовут вертолет, повезут куда-нибудь, промурыжат с проверками несколько дней и вышлют в Москву.

Пограничники пошли к навесу, где была врыта бочка с бензином.

— Кати осторожно, — командовал мичман.

— Побросали все, — раздался голос у моей хатки. — Ты смотри, сигареты!

— Полож, Сидоренко, — сказал мичман, — кончай мародерничать. Вернутся, — будем иметь бледный вид и розовые щечки.

— Чудные какие, — продолжал Сидоренко, — „Ява“ называются.

— А, — догадался мичман, — это того еврейчика из Москвы. Ну, он не вернется. А и вернется… Ладно, дней через пять не приедут, хорошо тут прошмонаем.

— А меня возьмешь? — с сомнением спросил Сидоренко.

— Бери доску, твою мать! — заорал мичман. Скоро они уплыли, затолкали бочку в лодку и уплыли. Плакали мои сигареты. Початый блок. Хорошо, есть еще пять с половиной пачек „Сальве“. Буду экономить. Надо линять в глубь косы. Построить халабуду. Плот тем более нужен — там и пирса нет…

Поработал на Шевлякова — разбивал развалины. Отработал коньяк. А если серьезно, — приглядел: каркас из хорошего бруса. 15x15. Должен выдержать, тем более — я легкий. С трудом повытягивал кованные довоенные гвозди. Пригодятся. Сегодня второе… Третье… Четвертого должен погрузить что можно на плотик и потарабанить подальше от заставы. Километра на три, а то и больше. Не забыть привесить леску для лука. Солнце шпарит, как летом. Посплю, а потом работать надо…

Когда я слонялся в отпетых,

Хранили меня непрестанно

Холодный бетон парапета,

Столярные почки каштана.

Кроме отдельных строчек, ничего у меня не получается. Паустовский писал: нельзя, мол, работать, когда за душой какая-то забота, нужно отрешиться. А какая у меня забота, я же отрешился. Не ври. Чего ты хочешь? Помереть? — вроде нет. Жить здесь? Какая же это жизнь. Может, отдохнуть? Ладно, окрестили меня заново, сорок дней в пустыне? Питаться акридами? Эдик бы сказал — аскаридами. Эдик… Да он же все наврал! Ему наверняка для романа все это надо. Тоже, психолог. И сел на землю как-то театрально. Наврал все, Эдик, наврал. Это надо отметить.

— С возвращеньицем, Карлуша. Вон полнолуние какое.

На сером граните бордюра

Зимы воробьиные лапки.

К черту бордюр, давай разберемся. Я один, как хотел, и мне не страшно.

Август: Еще бы, куда тебе. Страх — высокое чувство. А у тебя — боязнь. Ты боишься неловкости, неприятных разговоров, да просто правды.

Карл: Я не боюсь, я не хочу. Если мне это мешает. Ведь единственное, чего я хочу, — работать, и чтобы меня оставили в покое.

Август: О-хо-хо… Большое яйцо, как говаривал дядя Коля. Да ты всю идею извратил на корню. За счет чего выживали все эти выброшенные на берег? Только надежда, что мелькнет когда-нибудь парус. Костры годами жгли, а ты боишься развести дальше порога. Был бы ты беглый каторжник, — куда ни шло. А ты настолько ничтожен, что даже не виноват. Болтаешься со своим творчеством, как покрытка с младенцем, от тына к тыну. Как там у Шевченко…

Карл: Ладно, оставь. Я переберусь подальше, перестану бояться, построю халабуду буду безмятежен, пока тепло, а гром грянет — мужик перекрестится. Выпьем… Эй ты, как бы тебя ни звали. Говори что хочешь, напейся, а плот чтоб был».

Пять трехметровых брусьев я обшил досками, подумав, для остойчивости приколотил борта, получилось корыто три на ноль семьдесят пять. Вот бы увидел Игорь Сергеев, засмеял бы дядю.

Два печных кирпича положил я в авоську, завязал, получился приличный якорь. Грунт здесь песчаный, зацепов быть не должно. К бортам поперек прибил дощечку, комфортное получилось корыто.

С замиранием сердца я столкнул его в воду. Утро было пасмурное и душное, море было спокойно, широко колыхалось, будто редкие волны проходили под водой, не прорывая поверхности.

Идти на дальнюю банку за полторы мили от берега я не рискнул — выплыть, в случае чего, я выплыву, но лучше без приключений. Легонько оттолкнувшись, я отчалил. Ящик мой вел себя хорошо, борта торчали над водой сантиметров на семь, вода была прозрачная, я видел дно в редких пятнах водорослей, потом дно отодвинулось, замутилось, темно было на дне.

Я тихонько греб, осваиваясь, оглядывался уже по сторонам. Заставы отсюда не было видно, да и не могло — берег поворачивал влево. Справа, кроме горизонта, ничего не было, да и горизонт почти пропадал в сером небе.

Налетали иногда маленькие местные шквалы, шерстили веером воду. Дул легкий норд-ост, но, слава Богу, не знаменитый бора, а обыкновенный, низовой. «Отжимной, — подумал я с досадой, — унесет последнюю теплую воду, завтра вода будет градусов десять». Купаться я не собирался, но лучше все-таки, когда вода теплая.

Дно опять показалось, посветлело, вот и банка, как бы не переплыть, пора бросать якорь. Якорь мой улегся, веревка натянулась — корыто стояло. Глубина была метров шесть.

Сердце стучало, в ушах звенело, я насадил, стараясь не торопиться, мясо на два крючка. Мощная поклевка ударила током. Я подсек, подтянул леску — пусто. Поклевка повторилась, я вытащил леску — крючки были голые. «Ладно, — заулыбался я, — будем внимательнее».

Мощно дернуло, едва грузило коснулось дна. Что-то тяжелое уворачивалось, сопротивлялось, не хотело. Я вытащил камбалу, колесо диаметром с полметра. Килограмма на два с половиной.

Дрожащими руками смял я папиросу, долго не мог прикурить. Камбала лежала на свежих досках, желто-серая, изысканная, как древнеегипетский рельеф.

— Изида, — сказал я, — подожди. Будет тебе сейчас Осирис.

Я бросил грузило за борт, но дна не было — «Может, ямка» — я отпустил леску. Дна не было, леска косо уходила назад. Я глянул на берег — ориентиры менялись, якорь сорвало, снесло с банки, меня уносило в море.

Ветер усилился, не меняя направления, значит, несет меня на юго-запад, минуя Одесский залив, в Турцию, что ли.

Что-то высокое — то ли страх, то ли восторг какой странный — обернулось для меня непривычным, никогда не испытываемым покоем. Кем бы я ни был — спасибо, Господи, — я в открытом море, и плот, сделанный моими руками, пока не утонул.

У передней доски закипели буруны, скорость увеличилась, я был готов обернуться и увидеть за плечами небольшие крепкие крылья. Внезапно проступила голубизна в небе, пробились солнечные лучи, странные, голубые, они обжигали холодом шею, уши, глаза. Было что-то не так. Я сделал усилие и очнулся.

На черном кострище лежали слипшиеся пятна теплого снега. Светало, я отряхнул воротник, выбил о колено шапку и огляделся.

Метрах в двадцати за моей спиной стояла белая бетонная ограда с козырьком колючей проволоки. Она тянулась вправо и влево, теряясь в березах. За оградой тихо ворочалось и булькало что-то темное, огромное, государственное.

Я встал и, с трудом разминая затекшую поясницу, направился на шум Московской кольцевой автомобильной дороги.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Суворовский необитаем

И Гоголевский нелюдим

А. Королев

И узнаешь, один из ста,

Что бывает красная береста,

Что бывают гибельные места,

А других не бывает мест

Ян Гольцман

1

Как всегда, глаза разбегались, непонятно, с чего начинать, дом запущен, мусор по углам, шестилетняя Катя научилась подметать — пыль столбом кружилась иногда посреди комнаты, оседала на шарах светильника.

Стена в кухне исписана карандашом, а то и шариковой ручкой — номера телефонов, дурацкие цитаты, поздравления…

Татьяна вздохнула и решила начать с самого неглавного: отчего бы не покрасить кухонное окно.

Пейзаж за окном в любом случае стоил оформления, если не приличного, то выразительного, по крайней мере. Что может быть лучше свежих белил в контражуре, отдающих то ли, скажем, сиреневым, то ли наоборот, охристым, как тряпочка или тело на этюде Александра Иванова.

Бетонная коробка школы, дальние новостройки были уже не так устрашающи, — набухала вокруг, разбрызгивая тени, майская зелень, нахальная, говорливая, и в то же время… — Румяная! — радостно догадалась Татьяна.

Она убрала с подоконника горшки с бегонией, гортензией, геранью, обнаженный подоконник удручал тщедушием, облезлой немощью тонкой неширокой дощечки.

«В этих подоконниках — вся правда о наших жилищах, где ни архитектуры, ни быта…. Как там, у Чухонцева, — вспоминала Таня, — сейчас… „Дома, дома, но я не о жилищах, мы строим их, — они нас создают, вот я о чем, о доме, церкви нищих…“».

Татьяна вспомнила Мерзляковский переулок, подвал, где жили они с мамой и с папой, и с папиными чертежами, и с Шуриком.

Подоконник там был бесконечный, с темными углами, целая Швамбрания азалий и цикламенов на фоне падающих снежинок в глубине подвального проема.

Голое окно, лишенное цветов и занавесок, выглядело грязным и беззащитным, как беспризорник в предбаннике.

Таня вытерла вымытые стекла скрипучими газетами и закурила. Лужок под окном от стены до асфальтовой дорожки порос одуванчиками, — роскошный темно-зеленый штапель с желтыми вспышками, а может быть, желтый салют в зеленом сомовском небе.

Рискнуть выпустить Меркуцио погулять? Ему уж скоро год, а он земли не нюхал. Авось не убежит.

Кот на траве оказался неожиданно маленьким, слишком яркого песочного цвета, слишком нарядным, вырядившимся даже, как Карл после болезни. Он опасливо поднимал передние лапки, жалобно открывал розовый ротик. Карл тоже, после бесконечно долгого сидения на кухне, оказавшись на просторе, так же озирался, поджимал лапки, поначалу, во всяком случае.

А первые несколько лет его невозможно было уговорить переодеться в домашнее, так и ходил дома в единственных приличных, как ему казалось, штанах, в пиджаке и ботинках, готовый, похоже, слинять в любой момент и навсегда.

Меркуцио приник к траве и пополз, напрягая лопатки, уцепившись за ускользающий запах, как за воспоминание, мотал головой, отбрасывая постороннее, мешающее, замирал в тупиковом ужасе, и снова полз.

Фыркнул воробей над головой, кот сбился, выпрямился, разочарованно оглянулся на Татьяну, медленно и бесцельно побрел по асфальту дорожки.

Неопрятная местная кошка разбитной походкой пересекла ему путь.

Меркуцио неуверенно побежал за ней, жалобно окликая. Кошка понуро шла по своим делам в сторону Универсама, не отвлекаясь на призывы. Тогда кот обнаглел и громко заорал ей вслед что-то хамское. Кошка остановилась, села и, дождавшись победно подбежавшего соблазнителя, влепила ему пощечину.

— Позорище, — покачала головой Татьяна и взяла его на руки. — Пойдем домой.

На крыльце Татьяна оглянулась — что-то непонятное, но знакомое двигалось издалека, со стороны троллейбусной остановки. Существо это, или сооружение, казалось совершенным по нелепости и нежизнеспособности, дизайн его был случаен, детали отваливались и тут же оказывались на месте, нижних конечностей было то три, то одна, что-то вспыхивало и гасло, хрипло и непрерывно что-то шумело. Передвигался этот воплощенный бред подпольного изобретателя довольно быстро, и вскоре предстал перед Татьяной и загудел восторженным басом молодого парохода:

— У-у-у, Татьяна Ивановна, вы меня встречаете, как на дорогах Смоленщины, прижимая, — что там у вас? — кошку к груди.

— Что с вами, Фима, — испугалась Татьяна, подхватывая его под локоть, — вы пьяны?

— Со мной? Ничего, — удивился Магроли и засмеялся, — я понял, вы меня никогда не видели на природе, а на вашей кухне я кажусь, и, что важно, — оказываюсь нормальным человеком.

Ефим Яковлевич Магроли снисходительно позволял друзьям видеть в нем типичного ученого, человека не от мира сего, путаника и оригинала, да и трудно было иначе: все в нем работало на этот образ — и зеленая нейлоновая рубашка при коричневом костюме, измятом, но приличного покроя, и чудовищный астигматизм — за выпуклыми очками белели крупные глазные яблоки; жестикуляция его была опасна в малых помещениях — смахивались с полок банки, с треском рушился пластмассовый радиоприемник, болталась лампочка, задетая торчащими рыжими волосами. Рыжей, но светлее, была и борода его, на мясистом розовом носу при любом освещении лежал большой голубой блик.

Был он кандидатом наук, кинокритиком.

— Тоже, наука, — ругался Карл, — смотри себе кино, а потом истолковывай, причем, чем хуже ты поймешь авторов, тем талантливей окажешься.

Иногда Карл обзывал его Поганелем, а Ефим Яковлевич отзывался радостным басовым «У-у!».

— А где Дон Карлеоне? — спросил Магроли, усаживаясь, с треском ломая стул, — прочь мерзкое животное, — стряхнул он кота с колен. — А вы знаете, Татьяна Ивановна, кто озвучивает Маккенери, — ну, помните, Меркуцио, — так вот, это не Маккенери гениален, это Всеволод Ларионов гениален…

— Фимочка, я видела этот фильм не дублированным, а с субтитрами…

— Ничего вы не понимаете! Так, где же папа Карла?

— Почаще надо приходить. Он уже неделю в Барыбино, это где-то под Москвой.

— Что может делать поэт в Барыбино? — почему-то обрадовался Магроли и опасно запрыгал на стуле.

— Поэт в Барыбино может класть мозаику в бассейне племенного совхоза.

Магроли огорчился и рассеянно потащил в рот ложку сливочного масла.

— Может, с хлебом, Фимочка, — робко спросила Татьяна.

— Татьяна Ивановна, — погрустнев, сказал Магроли, — я вас очень напрягу, если приткнусь где-нибудь в уголке с пером и бумагой?

— Конечно, Фима, идите в комнату, и за столом, как белый человек… Что, срочно в номер?

— Да нет, — отмахнулся Магроли, — старикам две недели не писал в Луганск. По телефону много не наговоришь, к тому же матушка так ловит интонацию…

— Где вы сейчас живете, Фима?

— Та, у одного приятеля. Питерского знакомого. Вот надоем ему и к вам на кухню.

— Ладно пугать. Видали…. Жениться вам надо, Фима.

— А, это уже было.

— Нет, по-настоящему.

— По-настоящему? А где я найду похожую на вас?

— Зачем, разве вы похожи на Карла?

Что-то щелкнуло, верхние конечности Магроли пришли в движение.

— О, Карла, — загудел он, — старый жуир с павлиньим хвостом, — конечности замелькали, как пропеллер, изображая павлиний хвост, затем левая рука внезапно упала, а правая, с собранными пальцами, стала дергаться снизу вверх, изображая, по-видимому, вздымающийся бокал. — Когда меня Юрочка Винограев впервые повел к вам, я рассчитывал увидеть толстого вальяжного еврея с бантом, с носом, набитым волосами, и я боялся. А дверь открыло что-то сморщенное, кислое, — и я испугался еще больше.

— Павлиньи перья что-то не стыкуются с этим огурцом, — с сомнением сказала Татьяна.

— В том-то и дело, что стыкуются, — заволновались руки, — это называется — принцип обратного реализма! Представьте себе, когда…

— Не морочьте мне, Фима, голову. Мне еще окно докрашивать.

— Все, иду, иду. А Винограй давно заходил?

— Накликаете…

Раздался долгий звонок.

— Ну, вот, — обречено вздохнула Татьяна, — сами теперь расхлебывайте.

— Здравствуй, Танюша, — захлопал девичьими ресницами Юрочка. — Я на минутку. Как тут у вас? А где Катька, а где малая?

— Татуля в школе, здравствуй. А Катька, я же тебе говорила, — она в деревне, с бабушкой.

— Ох, извини, забыл.

Юрочка, преодолевая заикание, некоторые слова произносил, как бы разбегаясь на звуке «а». Никто не обращал на это внимание, пока он не назвал себя однажды «А советский, а писатель».

— Привет, — пройдя на кухню, поздоровался он с Магроли. — А ты что здесь делаешь?

— Нет, вы видели, Таня, каков нахал!

— Фимочка развивает принципы противоположного гуманизма, или что у вас там…

— Нет, я с вами не гуляюсь, — возмутился Магроли, — вы жалкие ничтожные личности, я пойду писать письмо на малую историческую родину.

— Давай покрашу, — предложил Винограев.

— Нет, Юрочка. А если так уж хочешь помочь, то сходи в магазин и купи хоть что-нибудь.

Татьяна вытерла руки и достала из кармана передника трешку.

— Хлеба, черного и белого, и — хоть рыбы, что ли, или колбасы. Татуля скоро придет, а я тут, видишь…

— Понял, — кивнул Юрочка и, взяв Татьяну за локоть, передвинул ее на метр. — Ничего, если я выкрою что-то около рубля? Не беспокойся, куплю все, что надо. Я умею.

— Ну, выкрой, — пожала Татьяна плечами.

— Что, ушел? — откликнулся на хлопнувшую дверь Магроли.

— Да нет, сейчас придет. Все-таки он трогательный, — сказала Татьяна, появляясь в дверях комнаты.

— Да-а, — вежливо протянул Магроли, не отрываясь от письма.

Юрочка вернулся скоро, выложил из портфеля мутный пакет наваги, батон и половинку черного. Затем торжествующе достал со дна портфеля темную бутылку.

— А «Кавказ», а розовый, — скромно сказал он.

— Тю, Заквак, — удивился Магроли. — Юрочка, это пошлость — так настойчиво оправдывать свою говорящую фамилию. Впрочем, ты самоотвержен. Ну что ж, — быть может, за глотком «Кавказа»…

— Ребята, я пожалуюсь в домоуправление. Я же ничего не успеваю. — Татьяна переводила растерянный взгляд с Магроли на Юрочку.

— А Танюша, а давай я пожарю рыбу.

— Танечка, не беспокойтесь, мы, как мичуринцы, то бишь тимуровцы, хотите, я помою посуду?

— А-а-а, — в отчаянии закричала Татьяна. — Фима, вы все-таки козел, — успокоилась она. — Посмотрите на рукав! Когда вы успели приложиться?

Магроли вывернул локоть и поднес его к носу:

— И правда, белила! Может солью посыпать?

— Хвост вам солью посыпать. Сейчас что-нибудь придумаем.

Винограев снисходительно помалкивал.

— А что, Танюша, — вдруг вспомнил он, — неужели ты с Магроликом до сих пор на «вы»?

— Мне нельзя, — твердо сказала Татьяна, — если перейду на «ты», тут же убью.

Щелкнула дверь, вбежала пятнадцатилетняя Татуля.

— О, — неуверенно обрадовалась она, — у нас гости.

— Малая, — торжественно встал Магроли, — приди в мои объятья!

Нижние конечности его задвигались, зашатался стол, Винограев подхватил падающую бутылку.

— Ужель та самая Татьяна, — плясал Ефим Яковлевич, — которой он наедине, не слишком трезв, не слишком пьяный, давал уроки в тишине, по математике, ой, вей, (Шишков, переводи скорей).

Длинным глотком Винограев вытянул полстакана. Когда потеплело, он стал благодушно озираться.

— Новую картинку Карл написал, опять Одесса, сплошные блики, никак не угомонится. Да пусть, в конце концов, это его ниша. У него своя, а у меня своя. Тушью сейчас мало кто работает, гризайлью — тем более, к тому же я поэт, что с меня взять, рисую для души.

— Карл пишет?

— Звонит, — ответила Татьяна, отпрянув от шипящей сковородки.

— Да нет, я имею в виду картинки.

Татьяна пожала плечами.

За окном пропадал солнечный день, невостребованная тишина стояла над школьным двором, примиряя дикую эту площадку с окрестной нормальной природой, хотелось на волю, но глупые, бодрые слова жужжали, летая по кухне, кружились над головой, впору отмахиваться вилкой.

— Я сейчас вернулся из Экибастуза, — рассказывал Винограев, — из творческой командировки от общества «Знание». Я уже был там в прошлом году. Так вот, принимали нормально. Но сам разрез, надо сказать, это преступление века…

— Постой, — очнулся закручинившийся Магроли, — ты же в прошлом году говорил, насколько я помню, что это подвиг века…

— Ефим, — надменно, с металлом в голосе, ответил Юрочка, — а прошу меня не перебивать!

Он налил себе и, покружив бутылкой, — Ефиму.

— Танечка, тебе как, налить?

— Спасибо, Юрочка, пейте сами.

— Ну, тогда мы за тебя и выпьем, — обрадовался Юрочка, — Фима, только с локтя.

— За Татьяну Ивановну я готов хоть с колена!

— Ой, не надо, — испугалась Татьяна.

— Так вот, — мечтательно помолчав, продолжил Винограев, — принимали нормально. Цены в райкомовской столовой смехотворные…

— А как же с подвигом века? — напомнил Магроли.

— Да, — горячился Юрочка, — в прошлом году мне так показалось. Но я живой, а человек, и могу изменить свое мнение. Было подвиг, стало преступление. И нечего…

— Да какая разница, — примирительно сказала Татьяна.

«Дорогие мои батьки, — писал Магроли, — низкий поклон вам от тридцатитрехлетнего вашего балбеса, распинаемого ежеминутно на перекрестках клятой москаливщины.

Простите, что долго не писал, времени совсем не стало — вольные хлеба радуют глаз, но мало что дают для моей долговязой плоти. Поэтому я устроился на службу, в кинопрокат, деньги небольшие, но если Отдел пропаганды не перестанет меня любить, то вкупе — очень даже ничего.

Все больше и больше убеждаюсь, что фиктивных браков не бывает, разве что на небесах. Мы живем с Элей душа, простите за банальность, в душу, Ренат замечательный пацан, очень разумный, даже непонятно — он мне пасынок, или я ему — сын. Скоро ему двенадцать, и я собираюсь подарить ему, ох, не знаю, хотелось бы Брокгауза… Кстати, о книгах, пришлите мне, будь ласка, того „Кобзаря“, а лучше, „Выбрани творы“ тридцать девятого года — подарю Карлу, очень обрадуется. Старый дурак замахнулся перевести „Заповит“. Очень любопытно. Александру Трифоновичу, как вы знаете, не слишком удалось. Петьке Тарасенко скажите, чтоб прислал свои вирши, я их читал Карлуше — тот загорелся. Перевести — переведет, а протолкнет Лида Михайлова. Хорошо бы. Как вы там? Батя, здорова ли мама, матушка, не давай бате много работать. Тетушке поклон и поцелуи, пусть поменьше вздыхает. Яшке-козлу скажите, чтоб написал.

Ну все, это я подал только голос, а письмо, настоящее, напишу на днях. Татьяна Ивановна и Юрочка вам кланяются, а Карлуша в отъезде. Целую, ваш Юхим».

2

Долгожданный отпуск начался, как обычно, внезапно, почти ничего к деревне не подготовлено, глубокой ночью Татьяна дошила себе сарафан — мешок из блеклого оранжевого ситца с цветочками, на лямках, со сборками, тут — так, а тут — вот так.

Татуля едет неохотно: скучно там, была бы дача, а то — деревня, бабушка командует, и мамина тетка Женя, и мама там другая, заодно с ними, пойти некуда, лес кругом, прямо беда — не для того она родилась, чтобы полоть клубнику и мыть посуду.

«Скорее, скорее», — торопилась Татьяна, — призрак прокуренных заплеванных подъездов с неумеренными, невыверенными подростковыми голосами, телогрейками, брошенными на бетонные ступеньки, истошными гитарами, — призрак отлаженной беспризорщины, отчаянного самоутверждения стоял перед ней. Ведь эта дурочка… Но, слава Богу, мы едем, мы уже уехали, и надо выдохнуть и прийти в себя.

«Гитаристы волосаты, — вспомнила Татьяна стихи Тихомирова, покойного Санечки, — долговязы и худы, а их девушки — носаты, не годятся никуды».

Вот уже третий год, как Саня погиб, мчался, влюбленный, из Переделкино в Москву по гололеду и электричка мчалась проходная, и задела его, когда он карабкался на оледенелый перрон.

Не прав был Саня, в Переделкино надо работать, или, на худой конец, пьянствовать, а не бегать по девушкам, или хотя бы не так далеко, но вся жизнь его была исполнена отчаянной неправоты — он был не прав перед издателями — стихи его знали и любили несколько десятков человек; перед вахтершами Дома литераторов — просроченным членским билетом, перед, разумеется, женой, и перед сыном, — пропадал на заработках в бесконечных поездках с выступлениями в клубах, районных и заводских.

Возвращался виноватый, и тут же был уличаем во вдохновенном пьянстве, в шампанской влюбленности, в чудесной поэзии.

«Во сыром бору-отчизне вырастал цветок.

Непостижный подвиг жизни совершал, как мог»

Неуместная — в Доме литераторов — панихида, завзятые писатели недоуменно шарахались, проходил Вознесенский в ресторан, заметил, попросил повязку и стал в почетный караул с таким чувством правоты, как будто это именно он, а не кто другой, убил поэта Александра Тихомирова.

Перекрестил покойника Владимир Леонович, за что и был на следующий день рассыпан набор его книги, выходившей было в издательстве «Советский писатель».

«Мы едем, едем, едем», — возбуждала в себе ликование Татьяна, но пока что не ликовалось: тяжелы были сумки, и Меркуцио в корзинке, затянутой марлей, норовил выскочить и противно выл, и Татуля подавленно молчала, а главное, еще не верилось, что впереди два месяца, а если с отгулами, то и два с половиной, деревни — с мамой, и с детьми, и с теткой, и Карл приедет, закончит работу и приедет.

— Из своего дома — отдыхать в свой же дом — не тяжело ли? — спрашивали Татьяну.

— Нет, — смеялась она, — для меня Чупеево, — с бабушками, собаками и кошками — что-то вроде коммунизма. И денег не нужно.

Деньги, действительно, если бы и были, тратить было негде — ближайший сельмаг был в десяти километрах бездорожья.

Главную, весеннюю перевозку продуктов совершал Шурик — набивал багажник и заднее сидение «Москвича» и прицеп коробками с надписями «МАМА», «ЖЕНЯ», «ТАНЯ» и двигал, матерясь, через Дубну на Кимры, захватив с собой за неимением места только маму.

Остальные добирались на электричке, и на причале у теплоходика разворачивался спектакль.

Зрителей было много, но они были недоброжелательны, так как тоже претендовали на место на теплоходе. Чем ярче был спектакль, тем мрачнее становились зрители.

Гора коробок, авосек, портфелей и рюкзаков была охраняема малолетней Катей, сжимающей в руке поводок с Мотей, дворовым шпицем, рвущемся обласкать весь мир. Белка, собака тети Жени, по старости сидела самостоятельно и горестно кивала.

Примерно за час до отправления мама обходила всех ожидающих и допрашивала:

— Скажите, пожалуйста, пароход будет?

— Должен быть.

— А его не отменили?

— Да вроде нигде не написано, — пожимали плечами допрашиваемые.

— Так, а к какому причалу он подойдет?

— Наверное, ко второму.

— А как вы думаете, с чем это связано?

Карл, зорко следивший за диалогом, подходил.

— Я все узнал, Антонина Георгиевна, пойдемте, расскажу.

И, отведя тещу в сторону, рассказывал, что теплоход ожидается по расписанию, в шестнадцать десять, и подойдет он, как всегда, ко второму причалу, а касса уже открылась, и Таня заняла очередь, и на покупку билетов уйдет минут десять.

Антонина Георгиевна тут же начинала действовать.

— Женя, Иня, — кричала она сестре и ее мужу Виргинию, — Карл говорит, что уже можно перетаскивать вещи!

И тут же вцеплялась птичьими своими лапками в самые тяжелые коробки с грозной и жалобной надписью «МАМА». Набегал Карл и, сопя, пытался отодрать ее прозрачные пальчики от коробки, но пальчики крепко оплетали веревку и заметно твердели. Побежденный Карл отшатывался и перелетал через тетку, склонившуюся над коробками с надписью «ЖЕНЯ».

Тетка звонко пугалась и на весь причал спрашивала, не ушибся ли Карлуша. В дверях конторы появлялась побледневшая Татьяна с билетами, на нее радостно, как Карл из командировки, налетал вырвавшийся Мотя и лизал ей щеки. Плакала Катя.

— Мама, убери Мотю, — громко умоляла Татьяна, — и сядь возле Кати, без тебя обойдемся.

Шурик с Виргинием молча несли на плечах что-то длинное. Карл напяливал рюкзаки и плелся за ними.

— Поближе кладите, поближе, — кричала тетя Женя, — Иня, я кому говорю!

— Да заткнись ты наконец, — не выдерживал Виргинии, фронтовой сталинградский шофер.

— Шурик, — звала Антонина Георгиевна, — Шу-у-рик! Ты не забыл мою цветную сумку? Там у меня, понимаешь, очень важные вещи!

— Карлуша, Карлуша, не побей яйца, — предупреждала тетя Женя.

Лаяла, проснувшись, Белка.

В канун майских праздников на теплоходике оказывалось много, человек десять односельчан, и Лариса Каменецкая, собрав со всех по полтиннику, царственно поднималась к капитану с просьбой остановиться в Чупеево, в ручье, а не в законном Шушпаново, откуда переть еще полтора километра. Капитан, искоса глянув на руку с деньгами, молча кивал.

Дом в Чупеево был куплен Антониной Георгиевной два года назад у сельского алкоголика Генки Печонкина за шестьсот пятьдесят рублей.

Две недели выгребались скопом смешанные с землей лежалые тлеющие тряпки, башмаки, почему-то на одну, правую ногу, голенища, ведра без дна, поломанные самовары, банки, чугунки, железяки, куски рубероида, расплющенные алюминиевые вилки, электрические лампочки, битая керамика, и много, очень много аптечных пузырьков — баловался Генка календулой и пустырником.

Расписка в получении денег, нацарапанная неверной рукой, была единственным документом, дающим зыбкие права на дом и шесть соток земли.

— И почему бы правительству не разрешить покупку участков? — сокрушалась законопослушная Антонина Георгиевна. — Люди бы себя сами обеспечивали овощами, чем у спекулянтов покупать.

Всех торгующих на базаре Антонина Георгиевна называла спекулянтами.

Обрадовавшись земле, бабушки решительно взялись за дело. Звон их голосов стоял над деревней, как весенний зной, утончался в вышине, раздражая жаворонков. Копала бабушка, копала тетя Женя, сердито выворачивал глыбы Виргинии, азартно, засекая время, ковырялся Карл.

Татьяна металась между огородом, детьми и обедом, тщетно пытаясь пристроить к этому делу старушек.

— Карлуша, — кокетливо окликала тетя Женя, — какой у меня замечательный червяк, иди скорее!

— Карл, — строго кричала теща, — возьми своего червяка, он такой противный!

У Карла давно коробка с червями была переполнена, червей была сотня на квадратный метр, но он из вежливости подходил, вонзив лопату в землю, произнеся короткое «ёбт!»

Карла мучили эти черви — все равно на рыбалку вырвешься разве что к вечеру, часам к восьми, а то и позже, когда устанут бабульки, иначе начнут коситься, да и Виргиния привлекут на свою сторону, благо он не рыболов, а что успеешь за два часа на незнакомой реке…

Деревенские осторожно поглядывали на новеньких, привели однажды восьмидесятипятилетнюю Фёклу. Фёкла постояла, посмотрела на грядки, на цветы и вынесла заключение:

— Горсад!

После этого Антонина Георгиевна почувствовала себя уверенно, домашних стала гонять с новой силой, а ближайшего соседа Славку Печонкина перестала бояться.

Славка был двоюродным братом Генки и на дом имел виды. Дачников возненавидел и грозился даже поджечь.

— Твой дом тоже хорошо горит, — отпарировала тетя Женя, и долго была довольна своей смелостью и находчивостью, рассказывала всем.

— Да перестань ты, — увещевал Виргинии, — тоже нашла чем хвастаться.

Татьяна тем не менее со Славкой быстро поладила, подарив ему бутылку и несколько пачек «Примы».

— Нет, — решительно отказала Антонина Георгиевна, — у Славки брать молоко не будем!

— Отчего же, мама? У Маши гораздо хуже, да и не хватит. У нее многие берут, а она и капризничает.

— Понимаешь, он мужик.

— Ну и что?

— Как что? Ты, Татьяна, как маленькая! Он хватает себя за это самое, прости Господи, а потом доит.

— Мама, а Маша за что хватается? Антонина Георгиевна задумалась.

Тихо было на кимрском причале в начале июня. Татуля сидела на траве, прислонившись к рюкзаку, дремала, подставив солнцу набухший подростковый нос.

Было жарко, но с Волги тянуло слабым холодом, и Татьяна то набрасывала кофточку, то снимала.

Бог с ним, с ликованием, в конце концов это та же тревога, только наоборот, но что-то большее, похожее на покой, кажется уже начинается.

Пьяная лимонница с заплетающимися крыльями тянется вдоль темного, недавно отцветшего сиреневого куста. Загудел буксир, толкающий перед собой баржу с песком, и так привычно загудел, так правильно, как будто есть ему и было постоянное место в повседневной Татьяниной жизни.

Там, в Чупеево, конечно коммунизм и светлое будущее, и дома, в Ясенево, тоже все хорошо, и Карл скоро вернется, и приедет в деревню, и будем мы с ним выбираться на рыбалку в лодочке, которую подарил ему Олег Каменецкий. И Каменецкие эти хороши — и Лариса баба ничего, и Юлька, Татулина ровесница, рыжая, с косой до попы, а Олег — и вовсе чудный. Все это хорошо, все это правильно, но вот сейчас, до катера два часа, и эти два часа — мои, и еще два с половиной хода до Чупеево — тоже мои, шутка ли…

Можно открыто и честно поразиться серой волжской воде и облакам, затосковать по этюднику — в юности Татьяна писала, и прилично; зеленый натюрморт с яблоками, написанный в семнадцать лет, Карл повесил на стенку и не позволяет снять, кажется, не только из вежливости, но на все его уговоры написать что-нибудь Татьяна шарахается, искренне боясь и холста и красок.

Блики, похожие на лунные, возникали в сознании, или это следы, оставленные ангелом-хранителем среди болота… Светлые эти пятна обращались словами, Татьяна следовала за ними, подбирая — одно подберет, второе заметит, а третье — третье имеет в виду, совсем как в сказке.

Ни в коем случае не числя себя поэтом, Татьяна собирала эти пятнышки в строку, а иногда и в стихотворение, случалось это редко, может быть, раз в год, но без этой цепочки, без этого лезвия ножа, все радости ее жизни были бы извращены, безраздельное слияние с домом, с семьей, с детьми превратило бы ее, чувствовала она, из собаки в корову.

«Собака, старая от рождения, — это я».

— Мам, — не открывая глаз, сказала Татуля, — когда Карлик приедет?

— Скоро, подожди, неважно, — не сразу очухалась Татьяна. — Ты вот что, посиди, а я схожу за хлебом, когда еще Карл привезет…

— Не буду я сидеть, — возмутилась Татуля, — пойдем вместе.

— Пойдем, только ты понесешь эту сумку, и эту…

— И понесу, — Татуля не сдавалась.

— Дурочка, — засмеялась Татьяна, — ну какой смысл? Посиди, я только в булочную и обратно.

— Сок купишь?

— Конечно. Тебе какой?

По заросшей лопухами улочке Татьяна поднялась к полуразрушенной церкви, на колокольне выросли березки, подход был загажен и порос высокой крапивой. Старый купеческий городок был хорош, при всей его живописности был он жилым, удобным и теплым, в нем можно было жить с удовольствием, если бы, например, Карла выслали из Москвы, за стихи, разумеется.

«Вот дурище, что я несу, — ужаснулась Татьяна. — Затейливые бредни праздного, неразмятого ума… Тем более, сейчас за стихи даже не высылают. — Сухим венком вокруг дочери обовьюсь».

Хлеба в ближайшем магазине не было, Татьяна пошла дальше по тенистой улице мимо деревянных особняков в стиле модерн. «Где еще может быть деревянный модерн, — думала Татьяна, разглядывая лекальные эркеры, — чудно».

Отыскав хлеб, Татьяна вспомнила о соке для Татули и заторопилась — где-то в центре есть хороший магазин.

Городок раздвинулся, стал жарче, пыль кружилась за автобусами. Сок нашелся вишневый в майонезных баночках, жутко дорогой — что-то около тридцати копеек. Укладывая баночки между батонами, Татьяна вдруг забеспокоилась: Татуля одна, и до катера меньше часа, но забежала все-таки в книжный, благо тут рядом. В провинциальном этом магазине, знала Татьяна, возможны чудеса — в прошлом году попался однотомник Тютчева, и недавно, в мае, возвращаясь из деревни, Карл обнаружил здесь Самойлова.

Ничего такого на этот раз не оказалось, и Татьяна купила для Кати книжечку с рисунками Пивоварова.

Надо же, Татуля сбила ее со строчки, сломала пух, как говорят в Одессе. Но ведь спросила про Карлика, скучает.

Они познакомились, когда Татуле было восемь, гуляли в Сокольниках. Карл, боясь детей и не находя нужного тона, затеял играть в футбол нежным желто-синим девичьим мячиком. Татьяну поставили на ворота, и рубились на полном серьезе, задыхаясь и падая, причем Татуля тонкими ножками, расположенными буквой «X», больно костыляла Карла по голени. Поддаваться в этой ситуации было неприлично, и тридцатипятилетний Карлуша, выиграв со счетом: пять два, торжествующе пробежался по лужайке.

Через полгода, когда они стали жить вместе, Карл вспомнил о своей педагогической находке и спуску Татуле не давал, колотя ее иногда почем зря.

— Это для того, чтобы она не чувствовала себя приемной, собственноручную я бы колотил так же, — оправдывался он. «Собственноручная», Катя, вскоре появилась, ей уже шесть, и папа уже поколачивает ее, правда слегка — то ли рано еще, то ли уже поздно, устал человек.

Футболом Татуля была сражена, смотрела на Карла, как тот смотрел бы на Бобби Чарльтона, и тащила к окну бабушку и тетю Женю, когда Карл маячил в кустах жасмина, поджидая Татьяну.

Высмотрев, женщины огорченно качали головой:

— Еврей, — говорили они, а бабушка добавляла, — тьфу!

Они не были антисемитами в хорошем, добротном смысле, вряд ли они вообще представляли, что это такое, но из жасмина выглядывал немолодой, — на шесть лет старше Тани, — мятый человек, одетый кое-как, и в стоптанных, наверняка, ботинках, с нерусским именем. Еврей — это самое мягкое, что можно было о нем сказать.

Когда Карл впервые позвонил и попросил к телефону Татьяну чуткое материнское сердце почувствовало беду, ошиблось только в масштабе и направлении — тут же Антонина Георгиевна отнесла соседке пять клубков ворованной шерсти, купленной по случаю очень дешево.

— Смеешься, — сердилась она, — а у тебя вон на полке какая-то гадость лежит. Выбросила бы или отнесла куда-нибудь.

Таня не сразу поняла о какой гадости идет речь, оказалась эта гадость булгаковским «Собачьим сердцем», бледным, пятым, наверное, машинописным оттиском.

Кончилось тем, что Татьяна была приговорена к пожизненным узам с этим самым мятым Карлом, причем Карл имел наглость еще и отбиваться.

— Поймите, Таня, — доказывал он мокрым летом семьдесят шестого, — мне едва хватает ответственности только на себя, а я непритязателен. Я не умею зарабатывать, потом — у меня алименты. И еще дочка в Подольске, ровесница Татули.

Лил дождь, они сидели в беседке в Сокольниках, Карл разрезал апельсин пополам, вынул мякоть и положил на колени, на мокрый плащ. Из кожуры получились две пиалы, и Карл налил в них портвейну «Хирсы», они мягко чокнулись, редкие капли с потолка падали в портвейн, вздымая фонтанчики.

— Видите, вы все можете, — улыбнулась Татьяна.

Они долго были на «вы», даже когда родилась Катя, Татьяна, осердясь, иногда говорила:

— Если вы вывариваете ползунки, какашки, извините, извольте выбрасывать.

Приходя на свидание в мокрый жасмин, Карл иногда предупреждал:

— Завтра мы не увидимся. У меня встреча.

— А мне нельзя с вами?

— Можно, наверное, но не нужно, — мялся Карл. Никакой встречи у него не было, он боялся обязательной ежедневности, обыденности в полете.

— Очень хорошо, — кивала Таня, — я тоже займусь своими делами.

На следующий день Карл звонил:

— В жасмине?

— В жасмине, — улыбался Танин голос.

— В семь?

— В семь.

Был еще неприятный для Карла момент непривычного имущественного свойства: достраивалась Татьянина кооперативная квартира, и невольная роль жениха квартировладелицы терзала его щепетильное сердце.

Катер вмещал человек пятьдесят, в страдные дни увозил и сотню, сейчас было просторно — несколько местных старушек с мешками, загорелый пенсионер в штормовке прижимал к колену саженцы, на палубе громко топали юные туристы.

«Все, считай, дома», — радовалась и беспокоилась Татьяна. Уехала она девятого мая, как они там, — сколько уже? — три недели без нее… Были б здоровы. Кате еще, по малолетству, нравится в деревне, делать ничего не заставляют.

Татьяна улыбнулась, вспомнив закутанную посиневшую Катю, сжимающую удочку ветреным холодным вечером. Вытащила-таки, посрамив папу, крупного окуня, граммов на триста.

Река Медведица здесь, в пяти километрах от устья, была шириной с Волгу, метров семьсот. Черный бор на противоположном высоком берегу. Все бы хорошо, только холодно, когда подует северо-запад. Тихая Медведица вскипает, отвратительно синеет, долбит береговые кочки короткой враждебной волной. Яма, что ли, здесь такая, вроде бы самый юг Калининской области, а смахивает на Архангельскую, и болота вокруг, набитые клюквой, и черника в бору, и брусника. Грибы были в прошлом году, и много, в основном подберезовики и подосиновики, это из благородных, а так — и моховики, и лисички попадаются, и сыроежки само собой. Странно, белых почти нет — два-три, не больше. Оттого это, говорят, что почвы здесь слишком кислые, хвощи да папоротники.

В тридцатые годы, когда построили Иваньковское водохранилище, разлились малые реки Волжского бассейна, и Медведица разлилась, а была она метров сто пятьдесят шириной.

Деревню сдвинули с места, переставили повыше, ниточкой, в одну улицу, а вода до старой деревни не дошла, так и стоят одичавшие яблони, да ямы на месте фундаментов поросли болиголовом.

Теперь на старой деревне Карл рыбу ловит, там ее больше всего, не ушла из деревни прикормленная некогда скотным двором рыба, видимо, чувство родины у нее покрепче…

Что касается чувства родины, то мама ведь дом искала не в этих краях, здесь получилось случайно, а искала она там, где корни, за Коломной, где речка Осетр впадает в Оку.

Берега Оки белейшего песка, в пресловутых есенинских ветреных свеях, заросли орешника, пологие горки и дубравы на них, пронзительные березняки и синие сосны, — все это Татьяна хорошо помнила — и названия лужаек, и окрестных деревень.

Берехино, довольно людная, тогда во всяком случае, деревня, тянулась вдоль Осетра, известной среди рыболовов речки, не раз поминаемой самим Сабанеевым.

Ледниковые валуны и теплые глыбы песчаника стискивали прозрачную воду, она вырывалась, выплескивалась через камни, разбрызгивая сияющую на солнце плотву и красноперку, мощные голавли с трудом стояли против течения, в глубоких омутах мрачно похаживали туда-сюда сытые раздраженные окуни, уткнувшись мордами в каменистое дно, спали по-собачьи налимы.

Одуряющие травы росли по берегам, свистели в лугах перепелки, белые грибы сотнями стояли в перелесках.

Татьянин прапрадедушка был, по деревенским слухам, побочным сыном графа Келлера, чье имение стояло неподалеку. Таня и Шурик, выросши, потешались иногда якобы графским своим происхождением, мама же только сжимала губы при упоминании об этом, видимо, накрепко забыла с тридцатых годов о своей генетической неполноценности.

Савву, барского бастарда, отдали на воспитание в деревню, дали ему фамилию Новиков. Савва вырос здоровым усатым мужиком, от нечего делать переходил по дну Осетр, прихватив под мышки два огромных валуна.

Георгий Авдеевич, внук Саввы, лицо имел породистое, с кинжальным носом, осанка его при небольшом росте была тем не менее величественная, и на деревне, где все «Федьки» да «Васьки», обращались к Георгию Авдеевичу, даже старшие, только по батюшке, здоровались с поклоном. И это уже не предание, Таня сама это помнит. Впрочем, отчего бы не уважать человека по делам его, тем более с такой осанкой и совершенно поседевшего смолоду.

А был дедушка видным рыболовом, даже среди таких капризных, по этим местам, мастаков.

Несколько лет назад на нашумевшей выставке «Сокровищницы Зарайского художественного музея» Татьяна наткнулась на портрет своего дедушки. Сходства было процентов девяносто, вряд ли нынешний мастер работая с натуры, смог бы написать более похоже, причем дедушка был похож не только формально — он пребывал в хорошо знакомом Тане состоянии, когда объявлял жене своей, бабе Шуре, бойкот.

Под портретом стояло: неизвестный художник. Портрет графа Де Бальмена.

Вот тебе и на! Правда, вспомнила Таня, имение Де Бальменов было тоже рядом, может быть, даже на полкилометра ближе, чем Келлеров.

В четырнадцатом году молодого потомка побочного графа призвали в действующую армию. Будучи грамотным, был он определен писарем, воевал в Галиции, быстро освоился и, презентабельно выглядя, выбился в небольшое начальство. С семнадцатого года примкнул к большевикам, вырос политически и профессионально, гонялся за Антоновым по тамбовским лесам, мгновенно поседел, едва не потеряв очаровательную жену свою Шурочку, когда антоновцы, выгнав население на площадь, рубили каждого второго. Шурочка, к счастью, спряталась в погребе.

В двадцатом году Георгий Авдеевич был назначен комиссаром Царицынского порта. Следовало собраться в течение суток. И тогда выступила очаровательная Александра. Она действительно была очаровательна — хрупкая, с тонкой талией и большой грудью, с круглым простодушным веснушчатым личиком.

Отец ее был серьезным мастеровым — портным Большого театра, четырех дочерей своих выдал замуж надежно, а одна из них и вовсе стала женой прославленного героя-летчика с детской фамилией Коккинаки.

Так вот, Александра не стала перечить грозному своему мужу, она просто и тихо сожгла его партийный билет. Если можно было поседеть второй раз, Георгий Авдеевич так бы и сделал. Он не развелся с Александрой, даже не побил ее, он поступил более жестоко — перестал ее замечать. Формально они жили вместе, вырастили дочек, Тоню и Женю, возились с внуком и внучкой, но — порознь.

Всю комнату на Трубной в течение, может быть, целого года загромождала делаемая дедом со всей аккуратностью лодка, пахло клеем, кожимитом, канифолью, домочадцы жались по углам — Георгий Авдеевич истово клеил, дырявил, протирал.

Лишившись партбилета, а следовательно — работы, соратников, будущего, находясь, наконец, и вовсе под угрозой уничтожения, дед подался в Москву, к брату своему — нэпману, вошел в долю, и стали они варить мыло. Варили, видимо, успешно — им принадлежал даже известный кинотеатр на Самотеке.

Тоня росла строгой девушкой, не в пример младшей — простодушной растеряхе Женечке. Учась на экономических курсах, несколько лет подряд принимала участие в физкультурных парадах на Красной площади, не исключено, что ее запечатлел в первых рядах сам Дейнека.

Ей исполнился двадцать один год, когда перед самой войной стал за ней ухаживать инженер Иван Никанорович. Поначалу Тоня была в ужасе: Иван был старый, было ему за тридцать, лицом смугл и широк, волосом черен, с раскосыми темными глазами, ни дать ни взять турка, прости Господи, хоть и родом из-под Волоколамска. Похоже, все-таки кровь была в нем северокавказская, Чечня или, скорее, Дагестан. Фамилия его была Алимов.

Иван Никанорович оказался терпелив в своей влюбленности, скрупулезно ухаживал, мрачность его была все-таки приветлива, оживленность его была надежна, в работе он был вдохновенен, и строгая Антонина сдалась.

Иван вскоре ушел на фронт командиром саперной роты, а осенью сорок первого родился Шурик.

После войны капитан Алимов никак не мог демобилизоваться, Антонина поехала к нему куда-то под Бобруйск, и в лютый мороз в заиндевелой теплушке в январе сорок седьмого родилась Татьяна.

— Понимаешь ли, — каждый год двадцать второго января рассказывает Антонина Георгиевна, — для того чтобы помыть ей попку, нужно было растапливать лед.

Гости чокались, пили за маму и поглядывали на зарумянившуюся виновницу торжества, с удовольствием представляя ее мытую попку.

Сохранилась фотография трехлетней Татьяны — Карл все собирается скопировать ее на большом холсте — румяная, в шляпке, в темном батистовом платье в горошек, с сачком в полной руке, щурит на солнце раскосые свои глаза. Берехино. 1950.

Снимали на лето для бабы Шуры и детей амбар у родственников Савиных, боковых потомков побочного Саввы. Наезжали старые друзья-нэпманы, ставшие ответственными работниками. Многие из них вышли уже на пенсию и прогуливались степенно по деревне вдоль Осетра, в дорогих пижамах, с махровыми полотенцами через плечо.

Особенно хорош был молодой отпрыск Бора — курчавились на пижамной груди черные волосы, в тени фетровой шляпы сверкали, едва ли не щелкали, жадные глаза. Бора был настройщиком Мурадели.

С наступлением темноты баба Шура, уложив детей, убегала тихонько к нэпманам играть в преферанс. Возвращалась, случалось, под утро, виноватая, но довольная — она всегда выигрывала. Спать хотелось смертельно, бабушка будила Таньку, с размаху сажала на горшок, сдергивала, снова укладывала, давала ей большую кружку чая с молоком или какао, сдобную булочку, наскоро все это впихивала в нее, укрывала теплой периной и приказывала: «Спи!» После этого укладывалась сама. Шурик уже большой — сам разберется.

В отпуск приезжали Георгий Авдеевич с Иваном, и начиналась титаническая борьба, за которой следила вся река. Ивану недоставало опыта и знания местности, зато самолюбия и нетерпения было в избытке.

Георгий Авдеевич рукой мастера выуживал голавля, и Иван Никанорович, потерпев, выуживал голавля. Клеенчатый метр растягивался на плоском камне, привлекались третейские судьи.

Загадочная рыба клевала у Ивана Никаноровича, дробно дергала, как плотва, клала поплавок, как лещ, и, наконец, с маху топила, как крупный окунь. Иван Никанорович мастерски подсекал и вытаскивал ерша величиной с мизинец. Ерш в ярости был тут же разбиваем о камень. Георгий Авдеевич, усмехаясь, доставал подъязка с ладонь и, посомневавшись, выпускал его.

Побледневший Иван не сдавался. Таня и Шурик мобилизовывались на ловлю кузнечиков. Шурик отделывался дюжиной, выкручивался, отговариваясь непогодой, и исчезал. Таня же добросовестно выполняла заданный урок — сто кузнечиков в день.

Благодаря добросовестности своей и праведности в первом классе была она сандружинницей, проветривала класс на переменках и проверяла ладони мальчишек — мытые ли. А в третьем — звеньевая Алимова стала тимуровкой.

Объект опекания найти было непросто — старушки, как правило, сопротивлялись. Мама посоветовала навестить дальнюю родственницу — бабу Паню, может, что и получится.

Баба Паня покорно сидела на высокой кровати, поджав ноги, грузная, в белой рубахе, с нечесаными желтенькими волосами, пока пионеры елозили мокрой тряпкой по сизому паркету. Обрадовавшись, тимуровцы ходили к ней каждый день — громыхали, толкались, выедали пальцем повидло.

Однажды баба Паня поманила Татьяну:

— Таньк, а Таньк, поди, что покажу.

Она достала стеклянную пол-литровую банку из-за подушки и поставила ее на колени. В банке зеленела какая-то травка.

— Таньк, — сказала баба Паня, — слышала я, при школах есть зверинцы какие-то.

— Живой уголок, — сообразила Таня, — у нас там ежик и морская свинка.

— Поди ж ты, свинка, — похвалила старуха. — Может, возьмешь? — она показала на банку. — У меня тут, понимаешь, давеча глист вышел, да здоровый такой, — старуха, как рыбак, выставила пальцы, раздвигая, — так шут его знает, чего ему надо. Я вот ему травки нащипала, а поди как помрет, ему, чай, особый уход полагается?

После этой истории Таня поостыла к тимуровскому движению, и отряд распался.

«И все-таки школа — самое страшное место на земле», — подумала Татьяна Ивановна, учительница рисования и черчения, глядя на проплывающие берега Медведицы. Именно в школе человек испытывает первую ненависть. Где ж еще? Дома при любых отношениях есть мощный противовес — родство. В садике — в садике ребенок сам по себе, временно, к вечеру его заберут. Там нет этого убийственного понятия — коллектив. Именно там, в коллективе, убивают наповал бабушкиного Бога, если он есть, а если нет — то того, личного, Детского, от которого прячешься по ночам, натягивая простыню на голову.

А трудовой коллектив… Где ж еще есть такое понятие? Да, наверное, везде. Вымотанные, ежедневно стареющие, не поспевающие за своей старостью училки, нервно курящие в туалете, вечная нехватка знаний, как и денег…

— Мам, смотри, смотри — цапля!

— Действительно, цапля, — обрадовалась Татьяна, — а вон еще.

Цапли стояли в береговом тростнике — одна, вторая и третья, слабые волны омывали им коленки. — «А в Берехино почему-то не помню цапель, — подумала Таня, — или не замечала».

В последний раз Таня была в Берехино лет восемь назад, да, перед самым Карлом, одна, вернее, — без Татули, а возила она туда Хайкина. Это был джентльмен лет около сорока, уверенный и снисходительный, он опекал Татьяну, формировал, воспитывал, имея конечной целью на ней жениться.

Татьяне он был интересен — ей надоела богемная архитекторская команда из Гипровуза, где она работала. Замуж она не собиралась, она боялась хайкинского трезвого ума, умеренных его взглядов. Но… «чем черт не шутит, если дремлет Бог», как сказал поэт…

Положительному Хайкину местная природа понравилась, он шутил, наклонялся, поднимал гриб и спрашивал, какой он породы, даже нюхал луговой мятлик — по всему чувствовалось, что готовится он к нелегкому и ответственному действу…

Перед вечером подошли они к причалу. Вода в Оке была белая, кисельные, розовые были берега.

Пришвартовался, покачиваясь под музыку Поля Мориа, белый пароходик. Хайкин резко замолчал. Через некоторое время заговорил сдавленным, не свойственным ему голосом.

— Вот оно, — с предсмертным любопытством почувствовала Татьяна.

Перед ней в пяти шагах плясал пароходик, вышло несколько пассажиров. «А до смерти четыре шага, — промелькнуло в голове. — Господи, да оставьте все меня в покое. Почему я должна что-то решать».

Татьяна вскинула голову — темный иллюминатор качался перед ней, и в нем, в нем — большая белая задница со спущенным сиреневым трико, не задница даже, а, что греха таить, просто жопа.

Пароходик гуднул, и задница, поблескивая стеклом иллюминатора, поплыла, покачиваясь, вверх по Оке под музыку Поля Мориа.

Умный Хайкин замолчал, потом засмеялся, с облегчением и досадой засмеялась Татьяна.

В последних пыльных лучах закатившегося уже солнца увидела Таня из окна автобуса шедших по высокому приокскому лугу слона, жирафа и ослика…

Карл, обрадовавшись этой истории, время от времени объяснял посвященным:

— Всем хорошим во мне я обязан жопе.

Бедный Карлик не станет тебе Татуля ловить кузнечиков. И Катя не станет. Да и зачем тебе это, не надо. Не надо такой ценой — взваливать на себя тяжесть угрюмой этой жестокости противостояния, гордыни, наконец, ради лишней рыбешки. Ты же ловишь другую рыбу, и ты никогда не хотел ничего лишнего. Сам же написал:

Но это не важно, а важно,

Что прыгает мой поплавок

В реке вечереющей, влажной,

Мечтательной, словно зевок.

Приехал бы скорей. Покрасим лодку в белый цвет. Нет, наверняка захочет в черный. Ну и ладно. Как там дальше:

Но вот из травы и тумана

Огромная выросла дочь,

И мы на заслуженный ужин

Идем, торопясь и дивясь,

Домой.

И никто нам не нужен —

Ни окунь, ни щука, ни язь.

3

Ничего лучшего не придумал Ефим Яковлевич, как прогуливаться с дамой по Новоясеневскому проспекту. Рассчитывал он, правда, на другое — привести даму к Карлу на смотрины, но никто не отзывался на звонки, и Магроли решил погулять, благо одна сторона проспекта была просто краем леса, а дамы, слыхал Магроли, природу любят.

Сам он не любил и боялся того, что называют природой, для него и асфальт был непредсказуемой стихией.

Его природой были книги. Он ловко скакал по литературоведческим терминам, отводил рукой нависающие постулаты, мечтательно бродил по жирмунским лесам, отдыхал на куртинах Эйхенбаума.

Не менее книг интересовали Магроли живые люди, но в них он слегка путался, применяя щедро и без разбора презумпцию незаурядности. Стоило человеку оговориться и сказать какую-нибудь глупость в непривычной форме, как Магроли издавал свое короткое восторженное «У!»

Карла бесило, когда Магролик радовался какой-нибудь незначительной, а то и вовсе плохой его строчке, а хорошую не замечал. Обидно, когда хвалят не за то, что ты заслуживаешь.

Магроли любил свои пристрастия, как друзей детства, как родителей, и в новом для него мраке московского бытия, где он пребывал уже два года, старался не сбиться, не порвать пуповину оплетающую его неловкие ноги. Видимо, отчасти этим и объясняется его чудовищная координация.

В идеале Ефим Яковлевич должен был бы лежать на диване, заложив руки за голову, и думать о хорошем.

Сомнительная его профессия была определена ему судьбой: не сходя с места мог он переживать множество жизней, быть героем-любовником и шутом, святым и злодеем, режиссером и осветителем.

— Не то, не то, — досадовал он, когда фильм сбивался с ритма, определенного им же, Магроли, а не создателями, — да что ж они делают!

И тут же катал донос будущим поколениям.

Воспитанный в традициях провинциальной интеллигенции, где папа и мама обожали друг друга, и оба — единственного Фиму, среди еврейской иронии и мировой литературы, Ефим по окончании педагогического института, отважно размахивая руками, ринулся в сельскую школу — один! — преподавать, или, как он говорил, — «Но-сыты воду школярам».

Вынес он оттуда несколько забавных случаев и непоколебимую уверенность, что можно не потерять лицо ни при каких обстоятельствах.

И то сказать, такое лицо потерять было трудно: селяне любили его как «божевильного», приносили ему яички и сало.

Из забавных случаев любил он рассказывать один: на выпускном экзамене в восьмом классе молчал ученик лет восемнадцати, «з вусамы», помощник комбайнера, мялся и хлопал глазами.

— Так что, — вытягивал из него Ефим Яковлевич, — может быть, героиню звали Татьяна?

— Тэтяна, — неохотно соглашался экзаменуемый.

— А что она написала?

Молчание.

— Ну что может писать дивчина, когда… соскучилась?

— Лыста.

— Великолепно. А кому она писала письмо, ну…

Хлопец вздохнул, с сомнением посмотрел на учителя и догадался:

— Мабуть, Гоголю…

— Так чей же это был ученик, Фимочка, ваш или комбайнера? — не понимала Татьяна Ивановна.

Пообщавшись с народом, Ефим решил, что в сельской школе обойдутся и без него, бросил забивать микроскопом гвозди и подался в Питер, в аспирантуру Института театра и кино.

Доброжелательная полная дама объяснила, что документы подавать уже поздно, теперь уже в следующем году, но пораньше.

«Приходите завтра», — восхитился тем не менее Ефим и запел сквозь огорчение, как Фрося Бурлакова, только не вслух.

Но Изольда Владимировна, кажется, расслышала.

— Вы где остановились? У вас есть, где ночевать?

— Угу, благодарю вас, — с достоинством поник Магроли, — до свидания.

И пошел в шкаф…

Магроли был принят в виде исключения как самородок, как киновед «от сохи». И не только в аспирантуру, а, что важнее, — и в доме Изольды Владимировны, ставшей его преподавателем и мамкой.

В городе Пушкине, на Пушкинской улице летали руки Ефима, доказывающего Олегу, мужу Изольды, что Тынянов, конечно, говно, но… А как пилась водка с Сережей, Изольдиным братом, неистовым химиком и, скорее всего, уланским поручиком!

Володя Лосев, друг Сережи, лысый, ушастый, беззубый любимец женщин, пытался вытаскивать Ефима по бабам, но «бабы» быстро уставали от Эйзенштейна, а на Марке Донском вскакивали, торопливо объясняя, что надо забрать ребенка из садика…

Была, была замечательная женщина, которая глаз с него не сводила, понимала его не понимая, восхищалась его непредсказуемыми жестами, но Магроли бегал от нее именно поэтому, считая извращенной.

Ефим Яковлевич не собирался завоевывать Москву, он был провинциалом, но не поэтессой какой-нибудь, просто в Москве происходило все, что могло происходить. Кроме того, в Белых Столбах под Москвой находился не только известный сумасшедший дом, но и богатейший Госфильмофонд.

— Не то, не то, — стучал кулаком по ладони Ефим Яковлевич, прогуливаясь с дамой по Новоясеневскому проспекту. Дама была вовсе и не дама, скорее барышня, а то и просто девица. У нее было белое, алебастровое, как маска, лицо, в прорезях глаз шевелились лоснящиеся спинки каких-то подземных зверьков.

Время от времени девушка увлекала его под навес автобусной остановки — целоваться. На остановке это могло походить на прощание, а к прощаниям прохожая публика бывает снисходительнее, чем к встречам.

Отцеловавшись, Магроли выскакивал на мостовую, рискуя угодить под автомобиль, и яростно колотил кулаком по ладони. Девица была ему подсунута сострадательной сослуживицей.

— Понимаете, — продолжал он, — это не пресловутая кухня, где диссиденствует, ничем не рискуя, богема. Это и не кухня вовсе — нет ничего хуже чужой кухни, где чужие запахи, и посуда расположена не так, как дома. Там вовсе нет запахов, кроме, разумеется, табачного дыма, там и еды нет как таковой, но закуска или борщ, или суп возникают всегда из того же дыма в нужное время. Там нет и шести квадратных метров, — гремел Магроли, но там помещается весь мир, там появляется четвертое измерение, это Нехорошая квартира, в булгаковском смысле…

— А целоваться там можно? — участливо спрашивала девица и поглядывала на остановку.

— Не то, не то, — скрипел зубами Ефим Яковлевич.

Темнело, следовало определиться: если Карл не пришел, срочно разбегаться по домам. А если пришел, — может, спровадить? Но это невозможно, не нагрубив…

Из кювета поднялись двое, местного вида, в тренировочных штанах, мужиков.

— О! — сказал один, обращаясь к Магроли, — ты где пропадал?

— Простите, — опешил Ефим Яковлевич, — я вас не знаю.

— Да ла-адно, — протянул мужик, — вчера только пили. Слушай, я тебе должен. Давай вмажем, а?

Второй дядька поглядывал на девицу.

— Не то, не то, — взревел Ефим Яковлевич и нелепыми своими руками очень как-то ловко схватил мужика за грудки.

Мужик оторопел, обиделся, потом легонько стукнул Магроли головой в нос. Слетели очки, Магроли выпустил жертву, стал на четвереньки и зашарил в сумерках по земле. Очки не находились, тогда Ефим Яковлевич, на четвереньках же, подкатил к мужику и неожиданно для себя тяпнул его крепкими зубами за икру. Мужик вскрикнул, схватился за ногу, но бить не стал.

— Пошли, — сказал он товарищу, — какой-то псих, блин!

Девушка подняла очки.

— Пойдем к твоему Карлу, — мягко сказала она, и погладила Ефима по спине. — Посмотришь на себя.

На переносице слезилась ссадина, в рыжие усы медленно втекала темная полоска.

— Да, благодарю вас, но это не то, — бормотал Магроли.

Кружилась голова, к языку прилипла синяя вискоза тренировочных штанов.

— За что мы все так? — обратился Магроли к автобусу.

Карл открыл дверь, оглядел вошедших и кисло улыбнулся.

— Ну и чего? — спросил он.

— Вот, представляю, — сказал Магроли. Девица сделала книксен.

— Пойдем, — сказал Карл и повел Ефима в ванную. — Честь дамы?

— Угу, — мычал Ефим, вытирая нос, — у тебя есть что-нибудь?

— Откуда? Я же один не пью. Представляешь, как приехал — пятый уже день — ни в одном глазу.

— А где Татьяна Ивановна?

— Во логика. В Чупеево, где же еще. И я в пятницу поеду. Надолго, недели на две.

— Опять меня все бросают, — разволновался Магроли.

— Да ты, я вижу, не очень-то и один…

— Та!

— Давайте чай пить.

Девушка озиралась — темные зверьки шевелили спинками в поисках четвертого измерения.

— Может, я сбегаю? Деньги у меня есть, — беспокоился Магроли.

— Да и у меня, как ни странно, — оживился Карл. — Представляешь, в первый раз так стремительно заплатили аванс. Приехал сегодня в комбинат, узнать. А-а, говорят, получите. Не иначе как скоро выгонят, или сами закроются.

С наступлением ночи скептицизм его разгорался синим пламенем, — глупо и без вдохновения сказал Магроли.

— Только куда ты сбегаешь, уже все закрыто.

— А к таксистам?

— Ну, — сказал Карл, глядя в белое лицо, — сейчас, чай допьем, пойдем провожать девушку на троллейбус, заодно и таксистов попытаем. Только, чур, ты. Я их ненавижу, и они это чувствуют. И потом — как к ним обращаться? Эу, шеф? Или — командир? А может, товарищ?

— А, — махнул рукой Магроли, — это несложно.

Такси проезжали не останавливаясь, бегло окинув их фарами, один, наконец, остановился, не дослушал, хлопнул дверцей и уехал.

— Да ну их, пойдем, — не выдержал Карл, — мне все равно вставать на рассвете, в ломбард надо ехать, гори он огнем.

— Выкупать, наконец?

— Какой выкупать, перезаложить хотя бы.

— Подожди, дядьку, — просил Магроли, — еще пять минут.

Подъехала желтая «Волга», приоткрылась дверца.

— Стой, Фима, — крикнул Карл, — это ж менты, — добавил он тише.

— Извините, пожалуйста, — склонил разбитый свой нос над улыбающимся милиционером Ефим, — не найдется ли у вас случайно бутылка водки?

— Садись, — сказал милиционер. Машина мягко тронулась.

— Вот кретин, — плюнул Карл и пошел домой.

Минут через пятнадцать раздался звонок. — Неужели? — Карл пошел открывать. Магроли смотрел поверх очков, вялая кисть руки, сложенная в щепоть, держала за самую крышку бутылку водки.

— Андроповка! — торжественно сообщил он.

— Ты, никак, в рубашке родился. В красной. Может, ты знаешь пароль? — допрашивал Карл.

— У! Очень просто, довезли до таксопарка и обратно отвезли — они все равно по проспекту патрулируют.

— Мне такой простоты и не снилось, — сказал Карл, доставая колбасу. — Слушай, а что это еще за гений чистой красоты?

— Ты не прав, — Магроли взмахнул рукой, как Пушкин, читающий перед Державиным, — это было мимолетное виденье.

— Ну, тогда ладно. Со свиданьицем.

— А где Мыл? — спросил Ефим.

— Сашка? Они с Гришкой Молодецким поехали на каникулы. Проводниками, куда-то в Среднюю Азию. Заработать надеются.

— А что, Гришаня ушлый. Дядьку, это ты родился в рубашке! Как Евтихиевна его тебе нашла!

В позапрошлом году, без звонка, ворвалась Алла Евтихиевна. Зная про ее клаустрофобию — Алла не ездила в метро, — Карл и Татьяна встревожились — добираться на перекладных через всю Москву — что-то должно было случиться. Так уже было однажды — Алла привезла весть о гибели Саши Тихомирова.

На этот раз некрасивое лицо ее сияло, мешки под глазами подпрыгнули — она была хороша.

— Моей приятельницы сын, — начала она, — поступает в Щукинское. С ним поступает мальчик, зовут его Саша, фамилия — твоя. Я просила осторожно узнать отчество. Отчество сходится. Отца не знает — есть где-то, говорит, — кажется, художник. Родился Саша в шестьдесят четвертом году.

— Аллочка, — заволновалась Татьяна, — как ты думаешь, он захочет прийти?

Алла посмотрела на Карла.

— Так как? — грубо спросил Карл и сглотнул. — Приведешь?

— Попробую.

На следующий день Алла позвонила и сказала, что придут втроем, с Пашей, сыном приятельницы — без него Саша идти не хочет.

«Что люди чувствуют в таких случаях?», — думал Карл, расхаживая по кухне. Он не мог определить своего состояния, одно лишь было очевидно — состояние было неприятное, как, впрочем, всякое ожидание, и еще что-то было, невнятное. Хорошо, что с Аллой. Она выручит.

Алла была само изящество пополам с иронией. Она была восхитительна, даже когда забрасывала своего возлюбленного маринованной килькой, на почве ревности, разумеется.

Наконец, раздался звонок. Таня не торопилась открывать, хоть была ближе к двери. Карл вздохнул и пошел. На пороге стоял Магроли.

— Еще не пришли? — быстро спросил он.

— Фу ты, черт, — ругнулся Карл, — ты-то как узнал?

— «Голос Америки» передавал, — Магроли тяжело дышал. — Надо же тебя поддержать.

— Ну что за литературный идиот, Танечка, я не могу на него…

Раздался звонок. Алла стояла посередине. Толстый невозмутимый молодой человек шагнул вперед, Алла поспешно взяла за руку второго, тощего и длинного, в очках, и с пафосом произнесла без тени иронии:

— Саша! Вот твой папа!

Первым засмеялся Карл, затем Саша, через несколько секунд смеялись все. Аллочка сконфуженно засмеялась последней. Так или иначе — она выручила.

— Пойдемте в кухню, — сказал Карл. Мальчики поставили на стол две бутылки сухого вина.

— Эка невидаль, у нас тоже есть, — как-то уж больно вычурно сказал Карл.

Потоптавшись, он взял тряпку и стал стирать со стола несуществующие крошки:

— Терпеть не могу богему.

Саша выпил стакан залпом.

— Отпустило, — сказал он озираясь.

Магроли сидел на низкой скамеечке и, как собака Мотя, смотрел в глаза то одному, то другому. Ох, как ему было интересно. Толстому Паше тоже было интересно, но он молча налегал на вино.

Видимо, чтобы сразу устранить все недоразумения, Саша начал рассказывать о бабушке своей, Марии Михайловне. Оказывается, она часто вспоминала Карла, и, что вовсе уж странно — по-хорошему.

— Саша, вы, наверное, в маму? — деликатно спросил Магроли. — Вон какой лобастый, голубоглазый…

— Фимочка, в таком случае, вы похожи на Довженко, — рассердилась Татьяна. — Вы что, не видите — рот и кадык — Эдика, глаза — Розы, овал лица — бабы Оли.

— Тю, ты дывы… — удивился Магроли, — и правда.

Вино быстро кончилось, Карл с ребятами пошли в магазин. Паша отстал.

— Это он из деликатности, — объяснил Сашка, — якобы нам есть о чем поговорить.

И они стали говорить, и выяснилось, что вино надо брать крепленое, и побольше…

Через час Магроли называл Сашку «Мыл», точнее, «Мл.», что значит — младший.

— Гришка Молодецкий — хам и ворюга, — возразил Карл. — Как бы Сашке с ним не вляпаться в историю.

Гришка учился на режиссерском факультете, был он маленький, черный, кучерявый, носатый, громко играл на гитаре, пел смешные антисоветские песни, впрочем, был обаятелен, и Карл напрасно так о нем отозвался, просто время пришло раздражаться.

Татьяну чуть не хватил удар, когда она обнаружила однажды утром Молодецкого, спящего в Катиной детской кроватке со стеночкой.

— В этой девице что-то есть, — сказал Магроли после четвертой рюмки. — Видал, какие у нее черные волосы. И челка. Как там у Александра Семеновича: «О, как черна твоя прямая челка!»

— Опять Кушнер, — застонал Карл, — чего доброго — до Бродского доберешься. Ну тебя, Фима, с твоей жидовской поэзией — мелочной, обидчивой, спесивой… Я Мандельштама люблю.

— Ну, ты силен разбрасываться. Такие поэты все-таки на дороге не валяются, согласись.

— Да, я согласен, — серьезно отвечал Карл, — мало того, кому-нибудь и морду за них набить не грех, но если на всю катушку — земноводные они какие-то…

Разговор явно не получался, Магроли скисал, то ли ныть начнет, то ли к таксистам побежит…

— Давай спать, Фима, мне вставать часов в шесть.

— Ты иди, я посижу еще…

— Ладно, смотри, не переворачивай ничего и дом не сожги.

«Дорогие мои батьки! У меня для вас два сообщения — одно хорошее, другое — плохое. Начну с плохого: жаркое лето в Москве невыносимо, портфель, набитый книгами тяжел, клонит долу, а то и ко сну, а отпуск, сами понимаете, еще не положен.

Теперь хорошее: мне обещали дать неделю, а то и полторы за свой счет, где-нибудь в июле я вскочу на лихой паровоз и, размахивая шаблюкой, поскачу в родные пенаты. Как написал про меня пасквильный Карла, —

Ни холода, ни зноя,

Но испытаешь ты Врожденное,

сквозное Блаженство правоты.

Это он таким образом выпихивает меня из Москвы, но я не дрогну, ибо за мной — Белые Столбы!

Как вы там, без меня? Батя, ешь помидоры, они выгоняют соль. Мама, скажи Лельке, что если она защитится здесь, в университете, да еще и по обэриутам, — ей цены не будет. Я все разузнаю. Впрочем, это осенью, а до этого, надеюсь, сам ее увижу и уболтаю. Как Мишаня себя чувствует? Сценарий, что мы с ним писали, я показал Карлу, но тот ругается, обвиняет в зубоскальстве и еще в чем-то, не уяснил. И он, кажется, тоже. Впрочем, он ничего не понимает. За сим — заканчиваю. Это я только подал голос. Скоро приеду и наговоримся. Целую и обнимаю. Фима».

4

Магроли спал на боку, свалив на пол желтые ноги, переносица его почернела, под глазами образовались узкие подтеки. Карл вздохнул, укрыл его съехавшим покрывалом, быстро собрался, проверил, все ли на месте — паспорт, деньги, квитанции, и оставил на кухне записку: «Дверь захлопни».

Было около семи, поздновато для ломбарда, можно не успеть. Ломбард закрывался ровно в пять вечера, ноль-ноль, ни секундой позже.

«Дергаться на этот раз не буду, — решил Карл, — не успею, — потрачу еще завтрашний день. Мало ли я их потратил».

Он понимал, что дергаться все-таки будет, да и без этого дерганья простоять восемь-девять часов в очереди невыносимо, а так все-таки развлечение — подсчитывать, с секундной стрелкой, сколько времени торчит человек у окошка, выводить среднюю цифру, считать, сколько людей в очереди, сколько отошло и еще придут, учитывать настроение приемщицы и т. п.

Солнце было уже высоко, круглые бока шестнадцатиэтажек озарены, сверкали стекла верхних этажей, прошла поливальная машина, в легком небе светился шлейф самолета, у самой остановки автобуса чернел влажный ворох леса.

И такой день — в гулком, сыром зале… Скорее в Чупеево. Зато отстреляюсь сегодня, — впереди июль, август, хорошо бы в сентябре получить остальные.

Больше двух недель в деревне — с бабушками, детьми и зверинцем — выдержать было трудно. Обиднее всего, что Таня там не принадлежала ни себе, ни ему, никому — всем. Она мужественно радовалась этому ковчегу, но — Карл знал — уставала от громкого взволнованного хора. Помочь нельзя, наоборот — вплетет и Карл свой недовольный голос, да еще и не в той тональности.

И все-таки холодным вечером, когда не клюет, а уйти невозможно — поплавок живет, дышит, сомневается, — препоручив детей усталым от огорода бабушкам, Таня, видная издалека, сиреневая от заката, медленно приближалась к Старой деревне, к толстым усадебным березам, приносила дедушкин брезентовый плащ, термос с крепким чаем и бутерброды. Карл отдавал Тане тяжелую удочку — телескоп, с наслаждением держал в посиневших руках горячую крышку с чаем, проглатывал бутерброд.

Обыкновенно, когда Таня была уже в десяти шагах, случалась поклевка, но Карл, как правило, опаздывал. Все равно, с приходом Татьяны происходило на дне оживление, случалось и ей, почти уже в темноте, вытащить окушка, а то и подлещика.

— Дай-ка мне сигарету, — отдавала удочку Таня, — я сегодня выкурила всего одну.

При маме она не курила, мало того, отчаянно, как в детстве, боялась, что та узнает.

Двух недель в деревне достаточно, а потом — Карл ждал этого целый год — побыть одному, дома, и поработать. Чем не Дом творчества, даже лучше, если суметь отфутболить надоедал — все привычно, отлажено, ничего не отвлекает.

Стихотворений двадцать в год, больше не получается, и половина из них приходится на такие вот летние дни.

Если суметь… Придет Винограев, естественно, в самый неподходящий момент — если стихи, ладно, можно отложить на ночь, а если футбол…

Юрочка устраивается поудобнее и начинает комментировать комментатора, смеяться над ним, придираться к словам, возмущаться всеобщей поголовной безграмотностью.

Садится он вполоборота к Карлу и к телевизору, поглядывая то туда, то сюда, но больше на Карла. Когда случается опасный момент, замолкает, потом презрительно фыркает:

— Ну, а пока там неинтересно, давай, я тебе стишок прочту.

— После, Юрочка, после, — стонет Карл.

Юрочка на миг замирает, обижается, вынужденно смотрит на экран, затем, как ни в чем не бывало, рассказывает о своей новой работе в музее Талантливейшего поэта, где он заведует сектором внемузейной работы, о грандиозном плане — устраивать по четвергам поэтические вечера.

— Бабы, конечно, заели, но директор, Светлана Евгеньевна, вроде бы ничего.

— Ну, — кричит Карл, — ну, отдай же налево!

Юрочка озадаченно смотрит на Карла, затем на поле и машет рукой.

Эмма, кажется, перестала его понимать — ну, выпил, так ведь надо. Ирочке еще пяти нет, а она бегло читает и, похоже, будет рисовать по-настоящему.

Странно, человек со страстями, бесстрашный, порой отчаянный, ухарь и гусар — ищет удовольствия от общения с людьми самыми разными, без разбора, радуется, как кошка, доброму слову — и не понимает футбола. Или у него детства не было? Или оно только начинается? Или он, как спящая красавица, грезит в ожидании поцелуя прекрасного принца? Не дай Бог, поцелуют его власти, он так расколдуется! Он смог бы, хотел бы стать начальником любого ранга, и тогда… Был он сержантом в стройбате, рассказывал. Уши вянут.

Футбол кто-то называет искусством, кто-то — азартной игрой. Это так же неверно, как утверждение, что футбол развивает здоровый дух и что «парни всей земли» и так далее.

Футбол — это история, история голого человека на зеленой траве, не записанная, не спетая, не придуманная, зеркало судьбы, жизнь в чистом виде, и твоя, зрителя, в том числе.

Медлительно и грозно разворачиваются полтора часа сомнений, удач, падений, приступов счастья и черной меланхолии. Люди взрослеют, понимают, влюбляются, изменяют, болеют и умирают.

Тренер, пресвитер, может только предполагать, надеяться, разводить руками и молиться, матерясь.

И в то же время эти люди безгрешны в Эдеме зеленой травы, белый мячик крутится под ногами, летает над головой.

Смотреть футбол надо одному, это из личной жизни, болельщики не понимают друг друга, а если и понимают, — исчезает волшебство, футбол превращается в зрелище, где допустима ненависть, даже к любимой команде, если она не оправдала ваших надежд.

Это уже скучно, лучше выпить водки.

После матча Карл надолго старел или молодел, в зависимости от содержания прожитой этой жизни.

До открытия ломбарда оставалось минут пятнадцать, но очередь стояла уже на лестничных маршах трех этажей, безмолвная еще, сонная, угрюмая.

Ломбард помещался на Арбате, во дворе мрачного здания, вход с переулка. Во дворе стояли деревянные решетчатые ящики из-под овощей, на них постелены были газеты, но никто еще не сидел. Это будет днем.

Если вы хотите время от времени отлучаться, и подолгу, следует сделать что-нибудь, чтобы вас запомнили с самого начала. Ни скандалить, ни гоготать Карлу не представлялось возможным, и он предпочитал запоминаться измором — первые несколько часов стоять на своем месте, отбегая только на короткие перекуры.

Самым долгим почему-то был первый лестничный марш, непонятный затор образовывался и на третьем, у самого входа в зал. Если вы попадали в зал до обеденного перерыва, до двенадцати, шансы ваши успеть возрастали.

В обеденный перерыв очередь почти вся расходится, освобождаются деревянные кресла вдоль стены, можно посидеть, но подремать вряд ли получится — опустевший зал долго еще полнится эхом перебранок, вздохов, смеха и откровенных истерик.

Лучше пройтись по Арбату, но всегда в этот перерыв Карлу выпадает дождь, а зимой — метель. И все-таки нужно идти — выпить томатного сока с бутербродом, зайти в «Украинскую книгу», обрадоваться там сборнику стихов одесского знакомого и — не купить.

Дело даже не в том, что жалко сорок копеек, — непонятные и потому неприятные знаки будто посылает Одесса, какая-то получается зависимость, но не та, которую чаешь, а формальная, никакая, даже враждебная. Как говорит Магроли — не то, не то!

А то — дойти до Смоленской и зайти в пивнушку. Народу в это время мало, кружки свободны. Двадцать копеек нужно бросить в автомат, немного отпить, и еще двадцать — полная получается кружка. Можно еще купить несколько баранок по две копейки, немного отсыревших, с серой напаянной солью.

Особенно кайфовать не стоит — и ливень разгорается, и перерыв скоро закончится. К тому же при тебе выкупленное только что золото (очередь выкупать — небольшая), а менты так любят заглядывать тебе в глаза…

Небо совсем заволокло, темно в зале ломбарда, мокрые посетители возвращаются с каникул, раздаются гулкие голоса:

— О-о, а я вас не узнала в этом плаще, где, думаю, моя, как сказать…

— Смотрите, что делается, вы видели — град…

— Молодой человек, я вам обещаю, раньше меня вы не пройдете…

Пахнет мокрым трикотажем, мокрым дымом с лестничной площадки.

— Закройте там кто-нибудь дверь! Невозможно…

Господи, когда это кончится! Все — с большой зарплаты выкупаю. И Танечка тоскует по обручальному кольцу, еще бабушкиному, платиновому, с золотым покрытием, и перед Ленкой Репченко неудобно — два года уже лежит ее перстень, с дурацким камнем, сапфир, кажется. И тетя Женечка недвусмысленно вздыхает по золотому корпусу старых часов. И мой серебряный портсигар с мягкими краями, обтекаемый, как лягушка.

Сколько сейчас? — три, виден, кажется, свет в конце трубы или чего там, сейчас очередь распадется по окошкам, тут надо не прогадать, выбрать лучшую. В окошке номер четыре — самая проворная, но там — цыгане, туда нельзя. У цыган целые мешки со столовым серебром, это очень долго, к тому же они галдят и спорят с приемщицей, мешают ей работать, так что она не выдерживает, кричит:

— Все. Или вы замолчите, или я закрываю.

И на что уходит время — все перезакладывается много раз, так нет, золото заново проверяется кислотой, серебро скоблится. Ведь сама же скоблила четыре месяца назад, вон, след остался.

Незнакомые люди здороваются друг с другом, так примелькались, печальные попадаются и красивые арбатские старушки. Известная актриса вертит головой, и часто — бережет, наверное, лицо — отгоняет взгляды, чтоб не налипли.

В четыре часа — десятиминутный перерыв. Оно понятно — работа у них собачья. Так, посмотрим: четыре, одна ушла, подойдет — пять человек на пятьдесят минут. Есть шанс…

Без десяти пять счастливый Карл вышел на Арбат — очередная заноза вынута, послезавтра можно ехать в деревню. И Таня обрадуется — тоже не рассчитывала на такой скорый аванс. Ладно, в сентябре выкуплю все раз и навсегда.

Все-таки я барствую, — думал Карл, — свободен, два, а то и три объекта в год — сколько это выходит в месяц? Тяжелая, правда, работа — в сорок три года скакать по лесам с ведрами раствора, с ящиками смальты. Но вот, и недели не прошло, а уж забыл — и гирлянды лампочек на лесах, то слепят, то темно, и подгибающиеся ноги в девять вечера, а еще убирать весь этот мусор, и ехидный голосок жаворонка Вовки Шорина в семь часов утра:

— Карл Борисыч! Извольте кашку кушать.

Ему хорошо, он в десять, пол-одиннадцатого спит, как младенец, а ты только разгуливаешься. Хорошо хоть ребята свои, и Вовка, и Илюха, а то такие в комбинате волчары, не дай Бог.

С появлением Илюхи и вовсе все изменилось. Молодой, шустрый, поначалу слегка пижонивший, он начисто изменил весь характер этих поездок.

— Мужики, вы что, с ума сошли? Почему вы картинки не пишете?

Шорин, монументалист с двадцатилетним стажем, окончивший Строгановку, махнул рукой:

— Эх, Илюха, баловство это. Семью кормить надо!

— Ты прямо сейчас, вечером, собрался кормить семью?

— Вечером надо спать, — сказал Вовка и накрыл голову одеялом, выставив, однако, ухо.

— Ну а ты, Борисыч, сдурел?

— Я, в некотором роде, стихотворец, — изобразил надменность Карл.

— Что-то ты не больно творишь после работы. В общем так, старый, — я заказываю завтра подрамники в столярке, скажу — надо для мозаики.

— Скажи — кассеты для сухого набора, — прошелестел Шорин из-под одеяла.

Илюха писал бойко, широко, в стиле Суриковского института, требовал критики:

— Я же пацан, так что, деды, давайте!

— Ладно, — прищуривался Шорин, — только ты не обижайся…

Карл после многолетнего перерыва долго не решался.

— У меня и красок-то нет, — отговаривался он.

— Да вот же краски, вот! — горячился Илюха. — Купим еще.

И Карл сломался — стал вспоминать какие-то блики, какие-то перистые акации, серое море, белый пароход… Через неделю дрогнул Шорин:

— Ну, и какой холст вы мне выделили?

По этому поводу напились, хоть и будний был день. Карл строго следил за протоколом: первая — со свиданьицем, вторая — простокваша (просто квасить), третья — здоровье дам, четвертая — за святое искусство. Дальше — по вдохновению.

У Вовки и Илюхи было общее редкое качество — они в разговоре применяли первые попавшиеся слова. Илюхины слова были изысканнее, например, «альтернатива», Вовкины зато — жизненные. На полном серьезе провозглашал он:

— За здоровых дам! — и еще сердился, когда смеялись. Или на стенке, где поется, как в бане, напевал:

— Мы дети Гагарина…

Из этой поездки Карл привез четыре работы.

Надо бы красок купить, но как дойдет до дела — жаба душит. Завтра же куплю рублей на тридцать. И фабричного картона. Вернусь из Чупеева — стихи ночью, картинки — днем. Дилетантствовать так дилетантствовать. В конце концов, Леонардо — чем не дилетант!

Шестой час, побродить немного и позвонить Алеше, должен скоро прийти с работы.

Алеша жил на Арбате, в Серебряном переулке, не виделись уже больше месяца. Но если покупать краски, сколько тогда можно пропить? С аванса — рублей двадцать-тридцать… Отложить сейчас, про остальные — забыть. Хорошо бы домой добраться. Завтра надо раскидать — что куда. Кооператив и коммунальные услуги — за три месяца. Репченкам — червонец. Продуктов в Чупеево — на полтинник. Больше все равно на себе не утащишь. Ладно, потом.

Карл вспомнил, как лет пять назад, когда он еще служил в ПТБ автомобильного транспорта и получал, за вычетом алиментов, девяносто, и Кате был год, и Таня сидела с ней дома, субботним мартовским утром свет стал немил, казалось, бесповоротно, Таня предложила:

— Поезжай-ка ты в Третьяковскую галерею, посмотри своего Ге, Николая Николаевича. Может, полегчает.

Карл с сомнением смотрел на снег в окне и, наконец, решился, оттого, скорее, что нельзя было не принять такого царственного Таниного предложения.

Меньше пятерки в доме не оказалось, больше — тоже, впереди было темно, и Карл осторожно, двумя пальцами, взял деньги, намереваясь потратить мелочь на билет и на дорогу.

Выход Карла был так торжественен, что Татьяна не стала его просить купить на обратном пути молока и хлеба. В сыром троллейбусе Карл поклялся в следующий раз отпустить Таню.

Поначалу галерея была холодна, Карл рассеянно перелистывал залы, как альбом с репродукциями, но уже в зале Иванова он посвежел, оживился, прежнее зрение вернулось к нему.

Возле Николая Ге Карл решил не торопиться, причесался, полез в карман за платочком, в другом кармане нащупал мелочь и обомлел: кроме мелочи никаких четырех рублей, никакой сдачи не было. Спокойно, надо проверить все карманы. Так, вот платочек, оботрись, теперь в этот… Номерок от гардероба. В пальто не мог оставить? Да нет, там перчатки и дырки. Вспомнить, как покупал билет. Карл вспомнил — никакой сдачи в воспоминании не было, ни рублей, ни трешки. Просто взял мелочь и пошел.

«Что есть истина?» — вопрошал Понтий Пилат, и затененный человек силился и не мог ответить, или не хотел.

«Се человек!» — гремела Голгофа.

Карл махнул рукой и пошел к выходу — его обескуражил страх, слишком сильный для этой ситуации. С тех пор не был он в Третьяковке, как, впрочем, и в Пушкинском музее.

Карл не любил музеи и публичные библиотеки — едва станет интересно — хочется курить, пойдешь курить — неинтересно…

Можно позвонить и без двушки, узнать, дома ли Алеша. Длинные гудки, никого нет. Дождь давно прошел, подсыхал асфальт, над Арбатом катились в сторону Ленинских гор черно-белые облака. Карл поплелся следом за облаками на Смоленскую, коротать время.

В пивнушке стало несколько оживленнее, появились идущие с работы инженеры, в серых и синих костюмчиках, с портфелями. Бабка-синюшка выразительно смотрела на Карла, и тот, стесняясь, сыпанул ей мелочи, быстро отвернувшись, чтоб не впутаться в беседу.

Пены было полкружки, соду, что ли, добавляют, и Карл ждал, глядя, как лопаются и оседают хлопья, появляются проталины. Вот почему немцы такие завзятые философы, все дело в пиве… Вернее, в пене. Он стоял у полки, сжатый двумя инженерами, было это неприятно: они ведь заговорят, а все эти разговоры Карл знал наизусть.

Около шести лет он пробыл среди них, они казались такими близкими и такими несчастными, что Карл испытывал что-то вроде угрызения совести.

Вся жизнь советского служащего проходит на работе, возвращаясь, измотанный, домой, он рассказывает, продолжает спорить, придумывает задним числом колкие ответы. Так заснувшая собака перебирает ногами, бежит во сне.

Комната художников была в подвале, их было трое — два старших художника и Малчик, здоровый семнадцатилетний воспитанный ребенок, сын хорошей мамы. Он старательно выписывал плакатным пером и фарцевал по телефону джинсами и пластинками.

Карл с Валей Паньковским решили сделать из него человека, да так старались, благо времени было много, что Малчик иногда бунтовал.

— Это мы тебя вынашиваем, — успокаивал его Карл, — как замысел.

Карл с Паньковским «компоновались», по выражению последнего, так случилось, что в одном подвале оказалось два художника, и не старших, а нормальных. Один писал стихи, другой — лаковые миниатюры федоскинской школы, по полной ее технологии, но уникальные по художественному своему существу. Им восхищались тетушки, называли Валюнчиком по причине малого роста, уважало начальство, видимо, по этой же причине. Впрочем, он был умел и исполнителен, и деликатен, и, что важно, никогда не опаздывал на работу.

Как правило, целый день бездельничали, читали и разговаривали, небольшие графики и соцобязательства спихивали Малчику, ждали квартального аврала. Тогда недели на полторы все трое вдохновлялись, работали допоздна, не считаясь со временем, это было, как правило, оформление тематических выставок, городских и областных.

Звонили из Управления, начальник Волчинский забегал часто, был внимателен и нежен. Зав. Отделом информации, Юрий Павлович, обычно стонущий по-поводу Карловой дисциплины, контуженный в Венгрии в пятьдесят шестом, заваривал для них чай.

В прочие, пустые дни толклись в комнате инженеры со всех отделов, рассказывали анекдоты, дамы сплетничали. Дым слоился под сводчатым потолком, Валюнчик морщился и мотал головой — у него была язва.

Карлу в конце концов это надоело, он попросил посетителей раньше обеда не заходить, потом повесил на дверях письменную просьбу, но это помогало слабо, стало даже темой для новых шуток, тогда Карл, ничтоже сумняшеся, стал швырять во входящих все, что было под рукой: коробку с кнопками, банку гуаши, книгу… Это озадачило сослуживцев, они поверили в серьезность Карловых претензий и поотстали.

В самом деле, едешь, задавленный, в автобусе, штурмуешь вагон метро, всего час пятнадцать, естественно, опаздываешь на полчаса…

— Карлик, — говорит Таня, — как бы ни опаздывал, всегда есть время выкурить сигарету.

И правда, эта утренняя сигарета с Таней за чаем стоила остального дня — Юрий Павлович ныдает, а то и комсомольцы подлавливают во дворе с фотоаппаратом — трое-четверо балбесов минут сорок болтаются поутру вместо того, чтобы работать, — усядешься, наконец, за разрисованный свой стол, и начинается… Бодрые заходят, веселые, жизнерадостные…

Исключение сделали только для Левы.

— Лева, ты отрицательный тип, — восхищался Валюнчик.

Лева приходил с утра, садился и молчал. Ему было за сорок, лицо его было мясисто и красно, был он ведущим инженером, ничего не понимал и не делал, при виде начальства склонял толстую шею и скорбно поджимал губы.

— Что же ты молчишь, Лева? — не выдерживал Карл.

— А что говорить? Я пришел, потому что мне — можно. А халяву я люблю.

— И что тебе в этой халяве?

— Не знаю, наверное, ничего, Малчик же рубчик не даст.

— Лева, не раскручивай, не дам, да у меня и нету.

— Нет так нет, — соглашался Лева. — Вы его плохо воспитываете. Он у вас лгунишка.

— Лева, а зачем тебе рубль? — предвкушая, спрашивал Валюнчик.

— Так, — печально ответствовал Лева. — Пойду, куплю себе книжку. «Кавалер золотой звезды».

— Карл, — помолчав, спросил Лева, — у тебя нет блата в ментойке?

Все засмеялись.

— А зачем тебе?

— Очень хочется туда устроиться, я бы взятки брал.

— Да кто ж тебе даст? И потом, что ты будешь там делать — алкашей подбирать?

— Вы забываете, что я инженер. Я могу проводить сигнализацию, например. А потом портить и опять проводить…

— Ну, это не романтично, — разочаровывался Паньковский.

— Тогда я буду следователем, — нагревался Лева.

Минут пять он сидел молча, поджав губы, толстые щеки его обвисли. Малчик скрипел пером, Карл читал книгу, Паньковский что-то чиркал карандашом.

— Галка у меня загуляла, — пожаловался Лева.

— А зачем женился на молоденькой?

— Так хочется же. Такие сиськи!

— А с чего это ты решил, что загуляла?

— Я же хитрый. Пришел вчера пораньше, а она одна дома сидит. Обычно подружки толкутся, я с тем и шел, чтоб обматюкать их и выгнать. А тут — одна. Ну, я и стал проверять.

— Как? — поднял голову Малчик.

— Есть способ.

— Ну и что?

— Ничего. Подозрительно все это.

— А она не обиделась?

— Не знаю. Ах ты, говорит, старый пидор! Перед обедом Лева похаживал по комнате.

— Карла, у тебя рубчик?

— Боюсь, что нет, Лева. Копеек семьдесят, сейчас посмотрю. Шестьдесят… Гривенник на дорогу…

— Валюнчик! — вызывал Лева.

— Надоели вы мне. — Валя ковырялся в кошельке. — Вот мелочь. Что мне за интерес, я бормотуху не пью, у меня вот, — кивнул он на бутылку альма-геля. — Если бы водки…

Лева что-то подсчитывал, шевеля губами.

— А мне что за интерес? — без спросу встрял Малчик. — Если бы сухого…

Лева подошел к Карлу:

— Что с ними делать? Если водка — ноль пять на троих. Если сухонькое — надо много. Давай бормотухи на двоих. С моим рубчиком хватит.

— Лева, Лева, — качал головой Карл, — ну как Малчик пойдет с тобой в разведку? Значит, так. С Малчика — рубчик, с Валюнчика — два. Получается — водка и сухое. Армянское белое по рубль четырнадцать.

— Только я не побегу, — предупредил Малчик.

— А кто? — неожиданно грозно вскинулся Валя.

— Тихо, тихо, — приседая сказал Лева, — я пойду. А ты, Малчик, пойди по теткам — в архив, в библиотеку — и попроси объедков.

— Ладно, — обрадовался Малчик.

— Нинель Семеновна, — слышался его голос из коридора, — Лева хочет объедков! Нонна, подайте голодному Льву Михайловичу! Шурочка, Валюнчик велел дать ему много хороших объедков!

— Вот сволочь, — засмеялся Паньковский. — Тем более, у меня вот суп диетический.

Малчик принес тарелку бутербродов — с колбасой, с сыром, соленый огурец, котлету и яблоко.

— Ну что? — спросил Карл.

— Ругаются, — пожал Малчик плечами.

По средам Карл и Лева ходили в Машковские бани, в соседнем дворе. Все ПТБ ходило в эти бани по разным дням. Начальство знало и, кажется, завидовало. Захватывался час до обеда, час после — времени было достаточно.

Времени было достаточно, дни повторялись с точностью до фразы, до грамма, все было заведомо известно, можно было бы и не приходить, можно было уже и не жить вовсе. Все правильно, думал Карл, тридцать семь, Пушкин бы на моем месте уже застрелился.

С утра лил сентябрьский дождь, по пыльному окну подвала текли широкие волнистые струи, трещала над головой трубка дневного света. Все молчали, шуршали чем-то, говорить было невмоготу. Вдруг Карл услышал лай, тоскливый собачий лай, и понял не сразу, что лает он сам, и, поняв, залаял свободнее, вдохновеннее, во весь голос, почти счастливо. Малчик оглянулся и жалобно подвыл без улыбки. Валя сидел, опустив голову.

— Але, але, — сказал Алеша, — а-а, приехал? Ты где? Давай, подруливай. Что взять? Никак забурел?

— А знаешь, ничего пока. У меня тут портвяшок есть, а там разберемся.

— Ну, ты совсем Вольтер, — сказал Карл, — работы Гудона.

— Гудон-мудон, — проворчал Алеша, — проходи в кабинет.

Узкую восьмиметровую свою комнату в коммуналке Алеша называл кабинетом. Была еще одна комната, побольше, спальня и гостиная, там некогда пребывали Ольга и Аленка, но Ольга ушла, забрав дочку, Алеша комнату запер.

Письменный стол стоял у окна, левую стену занимал стеллаж с книгами, на правой висела непомерно большая копия модильяньевской обнаженки, Ольгина работа, под картиной стоял диван.

— Ну, рассказывай, — Алеша достал из-под стола початую бутылку портвейна. — Когда приехал, что Татьяна, как дети-мети…

Карл знал, что это не простая вежливость, что Алеша ждет отчета, и рассказал что смог.

— Значит, в общих чертах все в порядке, — подытожил Алеша. — Ну давай, как ты говоришь, со свиданьицем. Стихи пишешь? — поморщился Алеша от колбасы. — А я вот перевожу туркмена. Говно полное, но, знаешь ведь, из всех форм литературных заработков эта самая приемлемая. А они ребята простые, приехал туркмен и говорит: «Алеша, что хочешь?» Коньяк какой-то местный приволок, чуть ли не ведро, ночевал даже у меня тут, на диванчике. По-русски едва «мама» говорит, и подстрочники такие же. Ну да пес с ним, разберемся.

В большом настоящем арбатском окне никак не успокаивалось небо, вечерело слегка, но было еще холодным и быстрым. Под высоким потолком кабинета медлил дым, подплывал к форточке и вываливался. Карл вытянул ноги и прикрыл глаза — все-таки устал.

— Устал все-таки? — спросил Алеша. — Мы вот что сделаем: допьем, я дождусь одного звонка, и мы, не загадамши, поплетемся в клуб. Годится? Да, кстати, хотел спросить, что там с Эдика повестью?

— Да ничего. Любка показала Борису Михайловичу. Прочел, обрадовался. Ребята, говорит, вы все мудаки, а Эдик талантливый…

— Ну, это само собой, а по делу?

— По делу, сказал, будет долбить то ли «Знамя», то ли «Октябрь», не помню. Шансов, говорит, немного. Да оно и естественно. Хоть и классик Борис Михайлович, но это не Шолохов.

— И даже не Михаил Алексеев, — скривил тонкие губы Алеша.

«Понятно», — подумал Карл.

— Ну а что девушки — Люба, Юля, Люся?

— Люба — Люба вся в старухах, Люся пашет в своей мастерской, а Юля — мать-героиня, по ночам переводит то Валери, то каких-то хохлушек для «Юности». Да я и сам их давно не видел. Ну да, с апреля.

— Ясно с вами, — сказал Алеша. — Никудышные ребята. — Да, Томка звонила из Одессы, сказала, Эдик собирается в Москву, собственноручно, так сказать, навести шороху. А что, неслабо было бы.

— Да врет он, не соберется…

Томка, подружка Эдиковой Ленки возила в Москву завмагов на экскурсию. Прошлым летом увидел ее Алеша на кухне у Карла — маленькую, клокочущую, колоритную, неслыханную, обалдел, и тут же скрал, свел с кухни прямо в ночь, в кедах сорок пятого размера, заменяющих шлепанцы.

Они вышли. В подъезде над Алешиной дверью Карл увидел дырку непонятного назначения.

— Небось, подслушивающее устройство, — косо как-то пошутил он.

— Хоть бы кто-нибудь подслушал, — вздохнул Алеша.

Переулками, мимо дома Цветаевой добрались они до ЦДЛ. Карл бывал здесь иногда, в основном с Алешей, если вместе — ничего, но когда они договаривались встретиться у входа и Алеша опаздывал, это была пытка.

Он не был членом Союза, и его не пускали, проходили, хлопая тяжелой дверью, деловитые и расслабленные, веселые и сердитые, Карл чувствовал себя рождественским мальчиком у барского подъезда, злился на себя, на Алешу, на знакомых, которые недоумевали:

— Что ты здесь мерзнешь? Пойдем. Или ты встречаешь кого-нибудь?

В Цветном зале, лягушатнике, было людно, у буфета была очередь. Они заняли. Алеша, извинившись, исчез, сказал, ненадолго.

— Давай, давай, — отпустил Карл. — Не торопись, бабки у меня есть, так что справлюсь.

Пожилая Валя работала быстро, фамильярничала по-матерински, очередь двигалась. Алеша все-таки подоспел, даже занял места за столиком, у стенки, под светловским шаржем Игина. Под Светловым была прибита полочка, на ней стояла стопка с вечной водкой, прикрытая сухариком. Карл подозревал, что эту стопку украдкой опорожняет время от времени какой-нибудь молодой разухабистый сибирский поэт, и даже придумал для него особый, светловский, мстительный колит.

Над залом шумел ветерок, теплый и затхлый, как на одесском базаре, где-нибудь под стеночкой, позвякивали ложечки. Красномордый, с бородкой клинышком, грозно читал стихи двум перепуганным с виду девицам, меж столиков высился кто-то белотелый, чернобородый, раскачивался с пятки на носок, зацепил не глядя пробегающего старичка, закричал, округлив глаза:

— Ты знаешь, кто я? Я — Копец! — поцеловал пойманного взасос и отшвырнул.

Когда водку выпили, а кофе остыл, Алеша подозвал то ли официанта, то ли уборщика, попросил:

— Эдюня, сделай нам два по сто.

Эдюня кивнул и вскоре принес две кофейных чашечки с водкой, да еще и на блюдечках.

— Прямо как в чайхане в твоей Туркмении, — усмехнулся Карл, — там тоже дуют водку из чайников, чтоб стариков не оскорблять.

— Да он не имеет права, — объяснил Алеша.

Трезвый человек за их столиком торопливо допил свой кофе и ушел. Алеша помахал кому-то рукой. Подошел, хромая, Петя Кишеня со стаканом сока.

— О, Карл, — удивился он, — сколько лет, сколько зим!

— Сколько Лен, сколько Зин, — озираясь, ответил Карл. — Здоров, Петя.

Карл боялся беспомощных — детей и убогих — и, боясь, плохо к ним относился. Инстинктивное сострадание, не подпитанное необходимостью или возможностью помочь, перекисало в неприязнь.

Не только хромота, но все в Кишене взывало к милосердию — деревенское лицо с серой кожей, трудная и темная биография, даже белорусский акцент. Когда они познакомились, Петю захлестывало:

— Так вы тот самый Карл! Знаете, я спал на вашей раскладушке в доме Маши Парусенко, я читал ваши стихи!

— Где ты живешь сейчас, Петя? — снисходительно спросил Карл.

Петя изумленно вытаращил на него глаза.

— Ничего, ничего, — подоспел Алеша, — Карл у нас человек отмороженный.

И тут же, при Кишене, объяснил, что тот уже два года как женат на дочери Члена Политбюро, живет на Котельнической набережной и кушает бутерброды с красной икрой.

— А может, с черной, Петя?

— И с черной, — кивнул Кишеня.

— Кстати, Петюнь, — вспомнил Алеша, — ты же редактируешь украинскую поэзию, отчего бы тебе Карлику не подкинуть. Ему и подстрочники не нужны. Ведь он Антонича переводил — Витковский позавидовал, а Грушко, так тот и вовсе по плечу похлопал.

— Кончай, Алеша, — сказал Карл.

— Нет, серьезно, — продолжал Алеша, — неужто ничего нет?

— Как не быть — важно сказал Кишеня, — давно бы обратился. Есть у меня полкниги, строк девятьсот, только срочно.

— Срочно, Петя, еще лучше, — обрадовался Карл.

— Запиши мой служебный. Петр Авдеевич меня зовут.

— Ну и ладно, — сказал Алеша и обернулся к Карлу, — так что ты там говорил про какие-то бабки?

Карл глянул — у буфета никого не было. Он принес три по сто пятьдесят.

Алеша был нарасхват. Он мелькал то за одним столиком, то за другим, ему читали, его ласково за что-то отчитывали. Кишеня поплыл на глазах.

— Вот ты, Карл, неумный человек. Отчего бы тебе меня не разыскать самому. Я многое могу. А ты вместо этого, помнишь, в прошлом году, со мной даже не поздоровался. А я что, я человек великодушный, только приди — дам.

— Петя, — в восторге проникновенно сказал Карл, — а пошел бы ты в жопу!

Кишеня со скрежетом отодвинул стул. Вернулся Алеша.

— Ты что, скучаешь? А где Петя?

— Та я его послал.

— Ну и правильно. На мороз… О-о, кого я вижу! Ян Яныч!

С Яном Яновичем Карл был знаком давно, но виделся редко. Это был загадочный человек, чуть ли не круглый год жил он где-то в дебрях Карелии, писал стихи и ловил рыбу. Ян Яныч был с юной девушкой.

— Здравствуй, Алеша, — сказал он. — Добрый вечер, — кивнул он Карлу, видимо, не узнав. — Это дочь моя, Анюта. Мы поужинали по поводу выхода грузинской книжки.

У Анюты было веселое личико с любопытными глазами, длинная шея, она была похожа на молодого Пушкина, написанного Вермеером.

— Что ж ты не в Карелии? — спросил Алеша, — вроде бы давно уж сезон.

— Да все из-за этой книжки, — с досадой ответил Ян Яныч. — На днях и поедем.

— Стихи пишешь?

— Да где там… Никаких впечатлений… Что я вижу, кроме лягушки… И леща, — добавил он с удовольствием.

— Садитесь.

— Нет, нет. Мы пойдем. Вы уж за нас…

Он достал двадцать пять рублей и сунул Алеше в нагрудный карман.

— Пока.

Потемнело от шума и дыма. Перед Карлом качалось лицо с усами. Покачавшись, лицо сказало:

— Я вас знаю, вы Пуцыло!

— Сам ты пуцыло, — отмахнулся Карл. Пошарив, он достал карандаш и нацарапал на салфетке: «Не забыть написать про Пуцыло». Поискал глазами Алешу и нашел его рядом с собой. Алеша был бледен, чуб его упал на глаза.

— Пойдем, Алеша, — поднялся Карл.

— Ты думаешь? — ехидно спросил Алеша. — Впрочем, пр-р-р, на мороз!

Бежевое пустое пятнышко на стене, исписанной цитатами, понравилось Карлу. Он подошел, уперся рукой в стену, нависая над сидящими, достал карандаш и написал: «Мир хищникам, война творцам. Ушат Помоев».

— Извините, — сказал он, оттолкнувшись от стены, — но «Ушат Помоев» — это не я придумал. Это Танечка!

Карла разбудил крик, протяжный, длиной в два-три квартала, то ли окликали, то ли звали на помощь. Голова болела, мерцали в комнате какие-то предметы. Ну да, книжные полки, справа стол, — так я у Алеши. Светало. Карл поднял циферблат к глазам — начало шестого, нужно еще поспать. Интересно, потерял ли я деньги или пропил? Потом, потом. Нет, так не уснуть. Карл приподнялся, увидел на полу одежду. Так, штаны. А вот пиджак. Пошарил во внутреннем кармане — бумажник на месте. Вынул, вгляделся — пачка денег, довольно толстая. Ну и ладно. Карл откинулся на твердую подушку. Теперь можно и поспать. Голова болела и не спалось. Слава Богу, никто не волнуется. Когда в Чупеево? Уже завтра.

Предметы обозначились резче. Как там у раннего Алеши:

«Но вот рассвет та-та та-та та-та

Забытой кем-то книги об искусстве,

И проявились контуры предметов, —

Стола и стула около стола»

Свет какой серый. Неужели будет пасмурно сегодня? Проступает серый свет… Проступает серый свет…

Кто-то загремел на кухне. Полилась с напором вода. Громко и высоко заныл набираемый чайник, потом успокоился, заворковал. Совсем рассвело, вошел мрачный Алеша.

— Живой?

— А как же мы добрались?

— Как-как, а пес его знает, на автопилоте. Ну, вставай кофе пить, мне на работу.

Кофе оказался очень крепким и очень сладким.

— Как ты с похмелки можешь пить такую гадость!

— Что делать, потерплю до буфета, а там пивка выпью.

— М-м-м, — сказал Карл, одевшись. — Пошли, что ли.

— Я на Библиотеку Ленина, — сказал Алеша, — а ты?

— Мне лучше на Смоленскую. — Хотелось расстаться скорее и молчать.

— Ну, тогда пока. Не пропадай. Танюшке привет.

В метро Карл не удержался, достал бумажник и пересчитал деньги. Потрачено было восемнадцать рублей. «Черт побери, как бы я ни зарывался, а ведет меня кто-то по струночке, на коротком поводке. Ну что за судьба — никакого полета. А какой тебе полет нужен? Валяться с подбитым глазом? Пиши — и будет тебе полет…»

Приехав домой, Карл увидел Магроли. Он стоял в кухне, босой, в розовой семейной майке, и варил, склонившись, яйцо.

Вздрогнув, Ефим Яковлевич повернул к Карлу лицо без очков с голыми, беззащитными глазами.

— Ты меня напугал. Где ты был?

— Ты почему здесь? — спросил Карл.

— Да вот, решил отлежаться. Позвонил на работу и лежал целый день. Тебя, идиёта, ждал. Беспокоился. А сейчас думаю — идти или не идти.

— Так ведь выгонят!

— Не, я еще позвоню. Они меня любят. Попрошу два дня за свой счет. У тебя есть чернослив? — напирал Магроли, — я могу сделать кисло-сладкое мясо.

— Делай, что хочешь, а я посплю.

— Тебе опохмелиться надо, так до одиннадцати еще два часа.

— Перебьюсь. Не опохмеляюсь и тебе не советую. Надо просто поспать. Часа три меня не трогай. Ладно?

Карл кинулся на постель — как все-таки дома хорошо. Минут через пятнадцать встал, открыл толстую свою тетрадь и записал:

Проступает серый свет,

Подтекает под герани,

В этой самой ранней рани

Не прозренье, а навет.

Возрастает подозренъе,

И ползет сквозь переплет,

То ли холод озаренья,

Толи ненависти лед.

Беспризорны, оробелы,

Взявшись за руки, летят

Ангел черный, ангел белый,

Друг на друга не глядят.

Ну так хорошо, — подумал он с Изиной интонацией и лег. — Все-таки в похмелье что-то есть, — улыбнулся он, засыпая.

В первом часу Карл легко открыл глаза. Пелена спала, голова была ясная, тихо и ясно было на душе. В раскрытом окне осторожно поворачивались листья березы, будто кто-то бережно и задумчиво их рассматривал. Протрещал мотоцикл и затих.

«Что-то хорошее произошло, — вспоминал Карл. — А, ну да, стишок. Сейчас проверим». Он прикрыл глаза и легко прочитал без запинки все стихотворение. Значит, получилось.

Может, поехать послезавтра? Но это суббота, народу в электричке — не продохнешь, а стоять два часа стиснутым…

Нет, значит надо вставать, проверить рюкзак и идти в Универсам. Список сначала составить.

Слабое шевеление донеслось из кухни, Карл встал, сунул ноги в босоножки. Магроли сидел в углу за чистым пустым столом, опустив голову. Перед ним стояла большая черная бутылка, «бомба», ноль восемь, с красной этикеткой. Вермут, да еще советский.

— Сдурел? — поинтересовался Карл.

— Угу, — безрадостно признался Магроли, — ничего хорошего.

— Ты дывы, яка падла, — Карл наполнил чайник, включил плиту, — ну как можно жить, если плита называется «Лысьва»! Так ничего, говоришь, хорошего?

— Меня не любит «Искусство кино»! — опрокинул стакан Ефим Яковлевич, — и не печатает.

— Вот гадина, кому ты это говоришь! — У Карла даже дыхание перехватило. — Без году неделя в Москве, кугутская твоя морда, лимита поганая.

Магроли несколько оживился, поднял голову.

— Не говоря уже о том, что разделенная любовь… Ну ладно, какие планы? — он взял второй стакан, — нешто разделить с тобой эту участь, тем более, что тебе много. Заведешься еще.

— Не, не заведусь. Я сейчас, дядьку, к Женьке Волынкину поеду. Отлеживаться.

— А здесь ты что делал? Слушай, Фима, — придумал Карл, — поживи-ка здесь две недели. Только когда я приеду, — выметайся. Ты мне здесь не нужен со своей кисло-сладкой рожей.

— Я понимаю, — поежился Ефим, — только я поеду к Женьке Волынкину. Мне жилетка нужна, плакаться.

— Унитаз тебе нужен, — разозлился Карл, — ты же не плачешься, ты испражняешься, и все в друзей. Вот я напишу сценарий, там у меня будет спаренный герой: один — гудящий, поющий, сумасшедший, очаровательный Магроли, и параллельно с ним — унылый, плаксивый и нервный жидяра с каплей на носу, назову его, скажем, Женькой Марголиком. Похожи, как близнецы братья, и появляются поочередно.

— Нет, — сбросил локтем пепельницу Ефим, — появляются вместе, только вместе! У-у-у, — загудел он, — с таким альтер эго я бы чувствовал себя Карлом, если не Первым, то, по крайней мере, Пятым!

— Ну, уже лучше, — удостоверился Карл, — ладно, тогда я займусь уборкой, пол протру, особенно по углам, и, кстати, унитаз надо помыть. Унитаз, Магроли, — это лицо хозяина! Впрочем, ты это знаешь. А потом я пойду за покупками, и, может быть, принесу еще вина.

В прихожей застучало, щелкнул замок.

— Что ж ты дверь не закрыл, — с досадой сказал Карл, — кто там еще?

На пороге кухни появился Володя Репченко.

— Что ж вы дверь не запираете, — поздоровался он, обтер усы, взял Карла за бока и троекратно поцеловал. — Здоров, Фимуля, — кивнул он Магроли.

— Гадость пьете? — искоса глянул Репченко на бутылку.

— Садись.

— Нет, мужики, я по делу. У меня дед помер, я рассказывал, генерал-полковник. Так сейчас машина придет с наследством. Он пол-Европы ограбил, а ты теперь разгружай. Так что подсобить надо. А потом уже, как водится, в свободной обстановке…

— Мне ж за покупками для деревни, — взмолился Карл.

— Посидим, и сходишь, какие дела.

— Ладно, — вздохнул Карл, — только этого козла не возьмем. Все равно от него молока… — Отлежись, Фимочка, я скоро, часа через два.

— Пошли, пошли, — торопил Репченко.

— Слушай, Карла, — сказал он, когда они вышли во двор. — Ты мне печать нарисуешь? В трудовой книжке.

— В трудовой боязно, Вовка, — вздохнул Карл.

— Что ж я тебя заложу, что ли? — возмутился Вовка.

— Да дело не в этом. А вдруг не получится, книжку испорчу. Это ж не справка. Я не профессионал все-таки.

— Не испортишь, ты талантливый, — заверил Репченко. — Меня, понимаешь, знакомая тетка из управления торопит, — давай, Володя, освободилось место заведующего мясным отделом. Кто-то подсел.

— А ты подсесть не боишься?

— А что ты предлагаешь, на завод идти? Железки точить? Что я, декабрист? А у меня в книжке пробел в полгода. Неудобно.

— А когда надо?

— Да вчера…

— Ох, — вздохнул Карл, — теперь точно не напьюсь.

— Ну, шампанского можно.

Большая белая Лена Репченко была дочерью адмирала, Володя, большой и усатый, с повадками десантника, генеральским сыном, они любили друг друга с детства, с шестого класса, весело и непосредственно чувствовали они в жизни смысл, не обременяя себя рассуждениями о нем.

Генеральское наследство составляло множество старинного хрусталя, окованного серебром, столового серебра с клеймом короля Михая, несколько фарфоровых ламп в стиле ампир, обеденных и чайных сервизов, отрезов габардина, шевиота, костюмов, макинтошей, шевровых и хромовых сапог, перламутровых театральных биноклей, горжеток, вееров из павлиньих перьев.

Среди прочего был огромный, с метр длиной, зеленый макет танка, стальной, с настоящими гусеницами, аккуратной пушкой и большой красной звездой на башне.

Репченко лег на него грудью и закричал:

— Берите что хотите, а это не отдам!

Еще восхитил его толстый альбом пластинок с фашистскими маршами.

— Ты не знаешь, Карлуша, кому все это можно продать? — спросила Лена.

— У меня таких знакомых нет, — улыбнулся Карл, — да и жалко, музейные вещи. Тряпки, разве что, да кто их купит?

Володя принес полдюжины шампанского. Неожиданно появился Винограев.

— А мне Магролик сказал, что надо помочь. А я и рад.

— Поздно помогать, — сказал Володя, — помоги вот с шампанским. Сейчас стихи будешь читать, мы с тобой мало знакомы.

— А чего не почитать, — пожал плечами Юрочка.

— Только не сразу, можно? — попросил Карл.

— Ребята, вот вы — поэты, ученые, чуть ли не печатаетесь, — сказала Лена. — А у меня тоже получаются стихи.

— О, и ты тоже в калашный ряд, — заорал Репченко.

— Подожди, Володя, — давай, Ленка, давай, — подзадорил Карл.

— Даю:

«Заяц прыгает хорошо, он животное,

А лисица за ним — дура рвотная.

Убежит — хорошо, а не станется —

Все лисе толстожопой достанется».

— Ну, как?

— Лена, ты прямо капитан Лебядкин, — похвалил Винограев.

— Что еще за капитан? — недовольно спросил Володя.

— Да это из Достоевского, — с досадой сказал Карл, — Лена, а еще есть?

— А как же:

«У меня собачка,

Маленькая Лотта,

Узкая зевачка,

Длинная зевота»

— Блеск! — восхитился Карл.

— Карлуша, помнишь, у вас было много гостей и мы захватили к себе ночевать поэтессу. Как ее, Лидуля…

— Михайлова, — подсказал Винограев.

— Да, она тут читала стихи, про Анри Руссо: «Анри Руссо живет в своем лесу». А я ей говорю, подумаешь! И тут же выдала:

«Анри Руссо живет в своем лесу,

На завтрак ловит рыбу путассу,

А по ночам ворует колбасу…

Анри Руссо в своем лесу живет,

И чешет свой задумчивый живот»

Обиделась.

— Хватит, — сказал Репченко.

— Как там Танюша? — спросила Лена. — Завидую я вам. Сейчас, говорят, грибы пошли. Колосовики. Мы с Вовкой на днях поехали в Шишкин лес, это за Коммунаркой, а у меня живот как заболит. От арабского бальзама. Знаешь, «Абу-симбел»?

— Жидомор, — кивнул Юрочка.

— Да уж точно. Промаялась весь день, а толку… Грибов нет.

— Как нет, — возразил Володя, — пока ты там маялась, я, знаешь, сколько видел. Подберезовики в основном, белые попадались.

— То-то ты с пустой корзиной пришел.

— Да что я, сволочь? — пожал плечами Володя.

Карл почти не пил, шампанское тем более, — напиток малознакомый и коварный. Юрочка освоился, читал стихи, Володя хватал его под ключик и целовал в губы, подбирался и к Карлу, но тот, трезвый, был на стрёме и уворачивался.

— Разбирайте подарки, — скомандовал Репченко.

— Охолони, Володя, — сказал Карл.

— Говна-пирога, — взревел тот и выбросил в окно соусник из сервиза «Мадонна».

— Восьмой этаж, ты что, с ума сошел, — закричала Лена и глянула вниз.

Слава Богу, под окном никого не оказалось.

— Бросай, да с оглядкой, — поучительно наставляла Лена.

— Ладно, — проворчал Репченко и, усевшись на подоконник, одну за другой стал сбрасывать позолоченные ложечки, заботясь о кучности.

— Вовка, а танк слабо сбросить? — спросил Карл, отвлекая.

— Я тебе сброшу, — отвлекся Володя, — это самая лучшая вещь на свете. — Карлуха, я знаю, что тебе подарить.

Квадратная, тяжелого хрусталя чернильница с бронзовой крышкой и вправду была хороша.

— О, это я с удовольствием, — обрадовался Карл, — может, напишу из нее чего.

Володя надел макинтош серого габардина, поставил пластинку с маршами и стал танцевать фокстрот.

— В плечах трещит, — огорчился он, — а ну, Карла, померь.

Карла примерил — подуло пятидесятыми годами, да так остро, что пришлось выпить шампанского.

— Прямо на тебя, — обрадовалась Лена, — как влитой.

— А Юрке мы подберем пальто, — копошился Володя, — вот вполне приличное.

Пальто было шикарное, ратиновое, двубортное, с серым каракулевым воротником.

Винограев пребывал в пузырьках шампанского, как в аквариуме. Мозг его дремал развалясь, а чувства, отважные и молодые, разбежались, как лейтенанты по окрестным деревням.

— Юрочка, ну-ка надень. Отлично, так и пойдешь.

Винограев взял со стола початую бутылку и пошел к выходу. Толстая бутылка в карман не влазила, шампанское выплескивалось на линолеум.

— Что за жлобство, — возмутился Репченко, — он всегда такой?

— Бывает, — переживал Карл, — не ел, наверное, ничего.

— Ленка, дай сумочку, вон ту, нейлоновую, — Володя положил в сумку непочатую бутылку, — а эту отдай.

— Ой, извините, — обаятельно улыбнулся Юрочка зеркалу.

— Пойду я с ним, — сказал Карл, — вечером принеси трудовую. Юрочка, да сними ты пальто, лето на дворе!

На улице Винограев твердым широким, с отмашкой, шагом, направился восвояси. Голубая нейлоновая сумка болталась в его руке, над седым каракулем торчали обнаженные, летние ушки.

«Догнать надо», — понимал Карл, но Юрочка уверенно удалялся, не оглядываясь. Дойти-то он дойдет, если менты не остановят, а дома…

«Как догнать, Карл Борисыч, у тебя дыхалки не хватает, вещать только можешь, благо бесплатно…»

Карл побрел к своему подъезду. Ефима Яковлевича уже не было. Карл понервничал полчаса и позвонил.

— Пришел, — сказала Эмма, — спасибо.

Легкого, парящего Юрочку занесло как-то на Северный Кавказ, горные вершины начисто лишили его остатков лермонтовского демонизма, он подружился с живыми людьми — художниками и пастухами, и в результате вывез оттуда кабардинскую княжну Эмму, ошеломленную, долго не приходившую в себя.

Эмма передвигалась по широкой Москве прямо, стараясь никоим образом не выплеснуть из кувшина ни капли чистого восхищения, перемешанного с ужасом.

Но это было трудно — Москва толкалась, со временем и Юрочка стал делать неосторожные движения — то налегал, то отталкивал. Стиснув губы, Эмма сопротивлялась, Юрочка сердился, жаловался на непонимание, но беда была в том, что Эмма, наоборот, понимала его все больше и больше.

В одном они сходились — ребенок должен быть ухожен и воспитан. Для Эммы это было естественно, Винограев видел в этом доказательство своей состоятельности.

Так или иначе, Ирочка росла упитанной и молчаливой. Она могла часами сидеть одна, рисуя, а то и просто так.

Поначалу во всех Юрочкиных подвигах Эмма обвиняла Карла, кого же еще, от кого же еще он приходил в таком состоянии, и едва ли не запрещала мужу с ним водиться, как с двоечником и хулиганом. Но постепенно, сближаясь с Татьяной, поняла, что все не так просто.

Карл не искал поводов выпить, пил с удовольствием, чаще всего со свиданьицем и за приятность.

— Если б я пил с горя, — говорил он, — я бы давно спился.

Чувствительная же Юрочкина душа горела по любому поводу, особенно, если беда — умер ли далекий старый приятель, поссорился ли с новым другом. Кроме того, существовали превратности погоды, усталость, простуда, неприятности на работе. В последнее время прибавилось Эммино непонимание.

Москва поигрывала с Эммой — то тесно обступала с каменным равнодушием, то протягивала ей какие-то непонятные руки.

Долго ее ошеломлял Универсам — толстые бабы в белых заляпанных тужурках врезались тележками в побледневшую от ожидания толпу, раздвигая ее, сминая, покрикивали, подъезжая к длинным кормушкам. На тележках лежали мертвые куры, или черное стратегическое мясо, или хеки цвета мерзлого асфальта.

Темное, как Восток, одиночество пронизывало Эмму, она отскакивала, уворачивалась, пока однажды, в голос, по-детски заплакав, не стукнула твердой, с гематомами, курицей первую попавшуюся обидчицу.

Что-то в ней изменилось с тех пор, то ли она лишилась чего-то, то ли приобрела, и Москвы бояться перестала, стала оглядываться, ей понравилась Метростроевская улица и арбатские переулки.

Винограев через многочисленных знакомых устроил ее, химика по образованию, в реставрационные мастерские. Со временем она стала даже ездить в командировки — в Великий Устюг, в Среднюю Азию.

Юрочка азартно оставался с дочкой, — ему нравились трудности, он креп морально, твердел в собственных глазах. Кроме того, с ними жила его бабушка, приехавшая из Ворошиловграда.

После очередных боев Юрочка прибегал жаловаться к Карлу. Татьяна сочувствовала обоим, переживала, но не советовать же Юре бросить пить… Карл пожимал плечами.

— Ты знаешь, я ведь и от дедушки ушел, и от бабушки. Семью бесполезно складывать, если надо — она сложиться сама, оглянуться не успеешь. Ну, если можешь, завяжи для начала. Только знаю, что так, механически, ничего не выйдет, все равно сорвешься. Вот если б ты попивал помаленьку, в охотку, и собой остался бы, и дома бы проблем не было. А не можешь — лучше разведись. Что бедную Эммку мучить.

— А я живу ради ребенка, — выпрямлялся Юрочка.

— Хорошо живешь. Думаешь, Ирке полезно на все это смотреть.

Эмма, приходя, помалкивала, или советовалась по конкретным, малым житейским делам. Получив совет, — хорошела, благодарила, и делала все наоборот.

Карла смущали все эти перипетии, давая советы, он чувствовал себя самодовольной скотиной, самозванным раввином, или парторгом. «Да кто я такой, в конце концов, чем я лучше Винограева! И дом этот, и кухня, все держится усилиями Танечки». И, спровадив домашних спать около часу ночи, — все оказались совами, — Карл сидел подолгу на кухне над листком бумаги, стараясь хоть как-нибудь оправдать свое существование.

6

Винограеву удалось-таки организовать еженедельные поэтические вечера в музее Лучшего поэта. И не то чтобы удалось, — он, как всегда, воевал с мельницами, — и директор, и «бабы», как он их называл, обрадовались этой идее.

Юрочка работал здесь первый год. После долгих поисков достойного места, после размытых обещаний чиновников и явных недоразумений вернулся он к ремеслу студенческих времен — скреб снег, посыпал тротуар солью, выгребал мусор. Так продолжалось несколько лет, зато теперь его неуемная общительность нашла, наконец, достойное применение — он водил по музею экскурсии, читал лекции, а его природная любовь к опрятности торжествовала: ходил он в костюме с иголочки, тщательно подбирал галстуки, ухаживал за седеющей своей бородкой.

До прихода в музей он не то чтобы не любил Маяковского, просто не знал его толком, и не интересовался, зато теперь личная жизнь «кормильца», случалось, отодвигала на задний план его собственную, и он прибегал в Карлу взволнованный, жаловаться на «эту суку Лиличку».

Чуть ли не первым поэтическим вечером в музее был вечер Алеши.

Поэт, в темном костюме, при галстуке, был неузнаваем. Небольшой, очень уютный зал амфитеатром вмещал человек сто двадцать. Карл озирался — все знакомые, полузабытые уже лица, многие из семинара Мастера.

Выступление Алеши совпало с выходом его последней, третьей книги, многие держали ее сейчас в руках, листали зачем-то, ждали автографа.

Книга вышла после большого перерыва. Мучительно долго, несколько лет, рукопись лежала неподвижно, затем неожиданно активизировался редактор, звонил, отговаривался нехваткой времени, или пил с Алешей коньяк и посмеивался над судьбой, кажется, своей тоже. Через некоторое время это ему надоело, и он быстро написал редакционное заключение, не погубив при этом ни одной мало-мальски серьезной строки.

Алеша волновался и был подчеркнуто невозмутим, читал тихо, заставляя зал прислушиваться, напрягаться, таить дыхание.

Карл знал почти все почти наизусть, но магия чтения, магия тишины заставляли его заново удивляться, мотать головой.

«А свет гнездится зрения на дне,

А слух пересыхает на закате,

И женщина, подобная цитате

Из Книги Царств, терзает память мне.

И, кажется, в картавой глубине

Полночного ее косноязычъя,

Творится что-то девичье и птичье,

Почти неразличимое извне»

— Это из старых, а вот:

«Пусть облик твой — Мадонна Литта,

А голос — фуга и токката, —

Ты только тем и знаменита,

Что я любил тебя когда-то.

Пересекла твоя орбита

Теснину старого Арбата,

Тебя сопровождает свита,

Глумлива и придурковата.

Но, по признанию Главлита,

По мнению Госкомиздата,

Ты только тем и знаменита,

Что я любил тебя когда-то»

Юрочка был счастлив. Посидев в кабинете Светланы Евгеньевны, осторожно выпили сухого вина и, порадовавшись, разошлись. Юрочка с Карлом ехали вместе — почти соседи.

Винограев был возбужден, мечтал охватить своими вечерами всех от мала до велика, от маститых, достойных, разумеется, до чуть ли не Карла. Карл, утомленный, помалкивал: «Так еще кружка воды», — смеется Роза, когда надо накормить борщом лишнего, неучтенного человека.

— Я друзей на друзей не меняю, — горделиво произнес Винограев непонятные слова.

Друзья менялись этой осенью, мелькали перед глазами, как будние дни: не успел уехать Вова Лосев из Питера, как приехал из Гусь-Хрустального крупный, облизывающийся Утинский. Утинского сменил Митяй, пропадавший в нетях года полтора, сибирский Есенин, мучительно карабкающийся из первозданной тьмы на неверный свет московских бульваров, завернул с Кавказа в родную деревню, наколол маме дров и вернулся в Москву, полюбив за это время «Мендельштама».

В конце октября северный ветер сорвал в одночасье листву с березовых верхушек, приехал Парусенко.

Он приехал с мороза, раскрасневшийся, как блоковская знакомая, требовательный, капризный. Случившийся при этом Магроли был сражен наповал. Парусенко тоже все понял и, не сговариваясь с Карлом, по чистому совпадению стал называть его Марголиком. Привез он малосол сига и муксуна и маленькую смешную рыбку под названием «мохтик», рассказал, что в Ямало-Ненецком округе есть озеро Вытягай-То.

Большое шумное сердце его по утрам хлопало, как парус, потерявший ветер, и требовалось не менее ста граммов, чтобы привести его в порядок.

Водку Парусенко пил за всех, нисколько не пьянея, только к вечеру, в разгар одесских воспоминаний, когда Карл скакал козлом, изображая маленького Карлика, из глаз Парусенко выкатилась одна сладостная слеза.

Пришел Сашка, Парусенко восхитился и стал его почему-то называть «наш сын», к неудовольствию Татьяны. Под закат вечера, когда были спеты все утесовские песни, и песни Шульженко, и Изабеллы Юрьевой, Парусенко признался, что награжден Орденом Ленина.

Карл вспомнил про знаменитые «сорок лобанов» и поразился: врать Парусенко стал гораздо меньше. «Неужто укатали Сивку», — подумал он и заплакал.

На следующий день Парусенко предложил съездить в ресторан.

— Да ну, — отмахнулся Карл, — Таня на работе, а я — в кабак? Да и что там делать? Ресторан — это рай бездомных, а я люблю свою кухню.

— Ну что хорошего, придет Татьяна, скажет: опять море разливанное! Дались тебе эти бабы!

Они проспорили до Таниного прихода. Парусенко стал рассказывать о расстегайчиках с бульоном, о котлетах по-киевски, о шашлыках на ребрышках, о неслыханных салатах. «Лучше б он врал», — подумал Карл.

— Ребята, поезжайте, я не поеду, хоть отдохну от вас. Давай, давай, Карлик, проветрись.

В такси было скучно, мутная розовая Москва была утыкана красными светофорами, за Большим Каменным мостом горели кремлевские звезды. «Хоть бы одна была зеленая», — подумал Карл.

В Славянском базаре было смешно — дух псевдокупечества был слаб и жалок. Внезапно вспыхивала музыка, и разговор спотыкался, был похож на езду в троллейбусе, когда пассажирская масса то швыряется вперед, то откидывается назад. Икра, правда, была свежая — Карл давно не ел такой свежей икры. Пили мало, не пилось — бутылку «Столичной», да по сто коньяку с кофе.

— Пошли, — торопил Карл, — пока вечер не загублен окончательно. Как хорошо — придем, — Таня уже отдохнула…

— Извини, старик, — ответил Парусенко. — Я поеду к падшим женщинам. А тебя в такси посажу.

— Ну и хрен с тобой, — сказал Карл, — поехали.

Швейцар нападал на Карла с распростертым пальто, настроение было испорчено окончательно.

На улице Двадцать пятого октября Парусенко посадил Карла в машину, заплатив таксисту пятерку.

— Нормально? — спросил он.

Шофер кивнул. Карл прикрыл глаза: «Ну их в баню с их толстыми мордами», — подумал он обо всех. Таксист затормозил.

— Я вот прикинул — по ночному делу до Ясенево пятерки маловато.

— Так договорились же!

— Мало что! Давай еще пять или выходи.

— И пес с тобой! Отдавай бабки!

— Какие бабки? — удивился таксист, — я у тебя ничего не брал.

У самой дверцы Карл увидел милицейского лейтенанта. Он вылез из машины, оставив дверь открытой.

— Лейтенант, — сказал Карл, — разберитесь, в конце концов. Это просто смешно.

Симпатичный молодой лейтенант поговорил о чем-то с таксистом, дверца захлопнулась, и машина уехала.

— В чем дело? — наскакивал Карл.

— Минутку, не волнуйтесь, — успокоил лейтенант и достал рацию.

Карл завелся, стал в лицах показывать, как все было. Потом махнул рукой и пошел было, но лейтенант сказал:

— Нет, постойте.

Через две минуты подъехал милицейский газик, вышел ефрейтор, лейтенант кивнул. Ефрейтор взял Карла под руку.

— Пойдем, присядем.

В машине Карл выдохнул оставшееся негодование и успокоился. Не все же сошли с ума, сейчас он все объяснит в отделении. Пахнет, правда, от него, но ведь только пахнет. Двести пятьдесят да стопка коньяка. Детский лепет.

— Что, Абгам, — сочувственно сказал ефрейтор, — кугочкой надо было закусывать…

Они зашли в небольшое полутемное помещение. Майор за деревянной стойкой посмотрел и ничего не сказал. Рядом с майором сидела женщина и скучала. Похожа на ту, из детской комнаты, когда их с Кокой сняли с трамвая. И возраст тот же, и подмышки. Только теперь она младше его.

— Вот, Людмила Павловна, установите факт опьянения.

Женщина равнодушно глянула на Карла и пробормотала:

— Состояние крайнего алкогольного опьянения.

«Слава Богу, не узнала, — подумал Карл, и тут же испугался, — что я, действительно пьяный?»

— Пойдем, — сказал ефрейтор.

Комната была огромная, под потолком тускло светила синяя лампочка, штук двадцать железных кроватей стояли в два ряда, несколько мужиков лежали ничком, один при их появлении встал и молча пошел к двери. Ефрейтор вернул его, толкнул на койку.

— А позвонить, — метнулся Карл, — два только слова.

— Не положено. Да давай, раздевайся скорей, буду я с тобой тут…

Ефрейтор унес вещи и запер дверь. «Танечка с ума сойдет», — с тоской подумал Карл и уснул.

Тихий, ласковый стук разбудил его. «Что же это?», — не открывая глаз гадал Карл. Будто девушка стучится, да осторожно так, чтобы не разбудить родителей. Опомнившись, Карл увидел в зарешеченном окне голые черные ветки. Одна из них, едва касаясь, постукивала о стекло.

Дверь наконец открылась. В одних трусах он проследовал за безмолвным сержантом по коридору в маленькую каморку, назвал фамилию и получил вещи. Одевшись, он обнаружил, что мелочь из кармана исчезла. Выкатилась, наверное.

— Место работы? — спросил дежурный капитан, записывая.

— Телега в комбинат. Ладно, это не так страшно. Там и не такое видели.

— Нет ли у вас пятака на метро?

Капитан не удивился, достал из кармана гривенник.

— Верну в следующий раз, — сказал Карл, повеселев.

— Лучше не надо. Всего хорошего.

Едва Парусенко улетел, приехал Эдик, собрался-таки. Карл встречал его на Киевском вокзале, было холодно, на перроне синели встречающие, по виду одесситы.

На Эдике была хорошая ондатровая шапка, — Жорик, наверное, дал, — теплая куртка с воротником голубого искусственного меха. Он похудел еще больше. Здесь, на платформе, он казался таким выпавшим из гнезда, что у Карла заболело сердце.

— Я был в Москве тридцать пять лет тому назад, проездом из армии, — заявил он, — она совсем не изменилась.

Эдик хромал, и при входе на эскалатор Карл взял его под локоть.

— Ты умеешь кататься на метро? — спросил он, чтобы Эдик не сопротивлялся.

— Да, — покачнулся Эдик.

— Мы тебя поправим, — сказала Таня, — будем тебя усиленно кормить.

— Что меня Валя не кормит?

— Господь с тобой, — смутилась Таня, — но ты же дома не кушаешь.

— Правильно. Ты знаешь, сколько калорий в бутылке шмурдила? Больше, чем в голубцах. Ню? — тут же спросил он.

Эдик прочно угнездился на почетном месте в кухне — в углу у окна, сидел там целыми днями, не соглашаясь полежать.

— Что я, дефективный! — возмущался он.

Роман, который он долго писал, оказался повестью в двести страниц. Были трудности с перепечаткой, машинистка стоила дорого, но в конце концов справились, Измаил отнес рукопись в Союз, показать.

Образовалась очередь, Эдику приходилось надевать глаженые штаны и ездить в город, слушать комплименты.

— Печатать нельзя, — хвалили все в один голос, — сам понимаешь, но какая свежесть, какие характеры! Ничего подобного о войне не писали.

— Ты заметил, — спрашивал Эдика «крепкий писмэнник», — там нет положительных и отрицательных героев. Поразительно.

— Страшно, — радовался известный лирик, — молодец!

— Эдуард, — наставлял писатель Коваливский, — вам треба взять псевдоним. Сами понимаете. Издавать, конечно, не будем, Киев не позволит, но вы должны помнить, что у нас с вами общий ворог — Москва.

После повести Эдик написал несколько рассказов, но неизданная повесть давила его. Из московского журнала пришел отзыв с уверениями в почтении, с просьбой прислать еще, когда напишется, но повесть противоречит устоявшемуся представлению о Великой Отечественной войне.

— Так это хорошо, идиоты, — недоумевал Эдик. Здесь, в Москве, читать было больше некому, обитатели кухни давно прочли, Борис Михайлович приглашал в гости. Магроли вызвался написать предисловие, но на полноценное не потянул, получилось что-то вроде аннотации:

«Эта повесть написана непрофессионалом. Таким диким, нелепым способом — сочинением книги — он отвоевывает право на свою собственную судьбу. Поединок с собственной судьбой — сюжет известный. Здесь же — поединок с отсутствием судьбы. Невостребованность делает возможным обратить в события жизни даже погоду. Дождь… Ветер… Шторм».

— Папуас, ты мне надоел, — повторял Эдик Ефиму Яковлевичу и нежно елозил кулаком по его теплому блестящему носу.

На Эдика приходили смотреть, он посылал Карла за шмурдилом, тот повиновался, но старался наливать ему меньше. Это было трудно: Эдик был на стреме.

— Знаешь, ничего, как ни странно, — отозвался Алеша о повести, — несовершенно, как впрочем, все живое.

Эдик дорожил этим отзывом и пытался втянуть Алешу в какой-нибудь литературный спор, но Алеша не втягивался.

— Давай-ка, мы с тобой съездим лучше в клубешник. Посмотришь хоть, какие бывают настоящие писатели. А этого не возьмем, — кивнул он в сторону Карла.

— Поезжайте, — обрадовался Карл.

С Эдиком было трудно в общественных местах, а Алеша человек надежный.

В Дубовом зале, с хоров, на которых некогда играли музыканты графа Ростова, озирал Эдик литературные горизонты и, как Наполеон на поклонной горе, недоумевал, почему так долго не несут горячее.

— Алеша, — громко по причине глухоты спрашивал Эдик, — а этот кто, ну тот, лысый?

— А-а, — нежно тянул Алеша, — это так, Ираклий Андронников…

— А этот, биндюжник с усами?

— Между прочим, тише, — увещевал Алеша, это Гриша Поженян. Знаменитый «Огонек». Не знаешь? Ну, ничего.

— А где Евтушенко? — беспокоился Эдик.

— Сейчас придет, куда он денется. А тебе что, очень нужно?

— Зачем, — обижался Эдик, — просто ассоциируется…

Гамном назвал Эдик фаршированную рыбу.

— Кто ж так делает! Кто их учил!

С соседнего столика недружелюбно поглядывали.

— Спокойно, — сказал Алеша и обнял Эдика за плечи, — это мой друг Эдик. А кому не нравится — на мороз…

— Где Евтушенко? — стонал Эдик.

— А Алеша ничего, развитой, — размышлял Эдик наутро, — не то что Вовка-полковник. Это же Маугли. Тридцать лет прожил в резервации.

— Если б не резервация, как ты говоришь, где б ты был, и мы все? Он же в армию пошел, как в заложники. Камикадзе. Права Роза — ему надо в ножки поклониться. Тридцать лет семью тянул. И когда уже вроде и не надо было.

— Правильно, а я что говорю. А Изька — гамно. И Мишка.

— Ты-то больно хорош, — рассердился Карл, — только чем?

Эдик задумался.

— Я валяжный, — неуверенно сказал он. Карл улыбнулся.

— Я добрый, — наращивал голос Эдик.

— Ну и в чем твоя доброта?

— Я помогаю товарищам…

7

Жгли на снегу ящики из-под марокканских апельсинов — палисандровую щепу. Дамы хлопали себя по бокам, как извозчики, огоньки сигарет светились терпеливо, не мигая, по-волчьи, люди мирно переговаривались — ждали завоза елок.

Синий снег пищал под валенками продавщицы, похаживающей в тулупе, в кроличьей шапке, с завязанными под губой ушами.

В углу загородки чернели оставшиеся, некондиционные, елки, время от времени к ним подходил кто-нибудь, ставил елку вертикально и тут же отпихивал, ворча, назад, в кучу. В массе же эти останки, если прищуриться и сместить масштабы, выглядели бором, чернеющим вдали.

Высокие дома, обступившие дворовую эту площадку, стояли хороводом наряженных елок, светились всеми окнами. Было около десяти часов. Елки обещали привезти к одиннадцати.

«До чего же все-таки холодно», — переминался Карл. Вот уже пятнадцать лет в Москве, а все не привыкается. Вернее, к холоду можно привыкнуть, можно даже полюбить его, вот только терпеть — трудно.

Ладно, еще какой-нибудь час. Картошка может быть мороженной, мясо может быть костлявым, фрукты — червивыми, вино — дешевым, но елка, елка должна быть классная. В крайнем случае, нужно взять две и составить.

Катя будет наряжать ее неохотно, капризно, может и вовсе отказаться — характер ее скакал еще, как металлический шарик детской игры, бился о борта, неизвестно, в какой лузе, крутясь, остановится.

Взлетела между домами ракета, рассыпалась по морозному небу, затмив звезды, вздох восхищения прошел по ожидающим. Карл с детства не любил салюты и фейерверки, в этом стыдно было признаться, и он вместе со всеми кричал, равнодушно глядя на искусственные букеты, выраставшие в небе, делающемся плоским, даже если они отражались в море. Когда ракеты гасли и сквозь слепящую тьму выступали нормальные, будничные огни на корабликах, Карл вздыхал с облегчением, темный мир их пребывания подразумевал огромную, таинственную жизнь. Позже, наткнувшись на гриновские гавани, он догадался, что его туда впустили.

Татуля будет наряжать азартно, руководить, спорить, в конце концов поссорится с мамой и убежит к себе, хлопнув дверью. Оставшись у елочки одна, Татьяна растерянно и сердито продолжит, потом увлечется, обрадуется, возникнут новые идеи.

Холодно, но терпеть еще можно. Карл вспомнил, как он мерз не где-нибудь, а в Крыму, в Рыбачьем. Делали там мозаику на фасаде пансионата, был апрель, мокрый ветер хлестал по лицу, выдувал слезы, не давал работать, белые штормы кидались на серую гальку, в поселке было сыро, в каменном бараке, где они жили, и того хуже, а вино Ковбасюк разбавлял немилосердно. Карл думал тогда, что холоднее не бывает. Он вспоминал московские морозы как нечто трескучее и безобидное, вроде фейерверка. Кто знал, что настоящий, безнадежный, нескончаемый холод еще впереди.

В Амурской области, в полувоенном поселке пытались они заработать с Мишиком Чопикяном…

Карл заканчивал работу в дальнем колхозе, в тридцати километрах от поселка. Рабочий поезд уходил в шесть с чем-то утра. Светлыми от снега переулками добрался Карл до состава из пяти заиндевевших коричневых вагонов, мороз был небольшой для этих мест, градусов за двадцать.

Несколько человек ожидали посадки, среди них заметил Карл одного — парня лет двадцати. Одет он был не по погоде — растянутый хлопчатый свитер и хлопчатый же серый пиджак. На ногах, правда, были собачьи унты.

Парень неотступно смотрел на Карла. Не то чтобы смотрел, — лицо его было ориентировано в сторону Карла, а взгляда не было. Круглые глаза парня были похожи на дверные глазки. В них ничего не было. Или, скорее, это были сквозные отверстия, в которых крупным планом виден был раскатанный наст перрона. Глаза эти не допускали возможности какого-либо контакта, спрашивать их, или тем более просить, было бы бессмысленно.

Парень держал правую руку в кармане пиджака.

Карл не страдал манией преследования, не говоря уже о мании величия, наоборот, заинтересованные взгляды, обращенные к нему, считал он случайными, а если это были женские взгляды, — прямым недоразумением.

Но парень не сводил с него отверстий, держал правую руку в кармане и норовил зайти за спину. Пропустив входящих в вагон, Карл подождал и парня, но тот сделал шаг назад. «Не думал, что смерть моя выглядит так омерзительно», — легкомысленно размышлял Карл, взбираясь на высокую ступеньку.

Поезд тронулся, парень легко вскочил на подножку. С неприятным ощущением между лопаток Карл вошел в вагон. Пассажиры прошли в дальний конец и разбрелись, Карл, чтобы проверить и избавиться, наконец, от этого бреда сел один, у входа. Парень сел сзади.

Поезд не торопясь шел вдоль окраины поселка. Цепные псы разрывались от ненависти, бегали по проволоке вдоль высоких заборов по верху, по специальным карнизам. Крепкие бревенчатые дома были обиты листовым железом — ветры ли в этих краях жестокие, или часты пожары, или много железа в окрестных гарнизонах и лагерях. Жители, в основном потомки раскулаченных хохлов, обзаводились новой культурой.

— Устал я, наверное, — думал Карл, — кому я нужен, вернее, не нужен до такой степени? Мишик очень даже легко может надуть, но чтобы… Была еще дюжина армянских бригадиров-строителей, шабашников, говорливых и нежных. Может, кому что не так сказал… Жизнь человека, тем более залетного, в этих краях ничего не стоила. Интересно, сколько. Бутылка спирта? Две бутылки портвейна?

Поезд шел, погромыхивая, в сторону белой зари. Что можно сделать? Подойти и прямо спросить? В этом было преимущество — едва ли тот ввяжется в откровенную драку. Но если все не так? Ох, как будет неудобно.

Карл встал и медленно прошел вперед, в другой вагон, и сел снова неподалеку от входа. Через минуту серой тенью возник и парень.

Так они и ехали около часа. Карл продышал на стекле лунку и смотрел сквозь нее на бесконечные болота, цепенеющие в малиновом рассвете.

Перед своим полустанком Карл вышел в тамбур, глянул на парня, не сомневаясь, как бы даже приглашая. Парень спокойно вышел следом. Они спрыгнули на твердый, слегка только подавшийся наст. Со ступенек соседнего вагона медленно сползала женщина в черном. Поезд неторопливо уходил, все трое ждали.

Дождавшись, женщина первая перешла пути и ступила на глубокую тропинку, протоптанную через поле, к виднеющимся метрах в трехстах сооружениям из силикатного кирпича. Карл пошел следом, сзади, метрах в пяти, скрипел парень.

«Другое дело, — думал Карл, — и светло, и женщина, и снег скрипит сзади. Изменится ритм, можно успеть среагировать».

Наконец они ступили на бетон, здесь начиналось перепутье тропинок. Женщина свернула направо, Карл пошел прямо к Дому культуры, парень — Карл впервые оглянулся — побрел по левой тропинке.

— Как холодно, — буднично подумал Карл, поднявшись по внешней металлической лестнице на площадку застекленной галереи, пытаясь попасть ключом в замочную скважину.

В галерее, где он работал, было чуть теплее, чем на улице. Труба, проходящая вдоль стеклянной стены, имела температуру живого человеческого тела, может быть слегка возбужденного, — тридцать семь, наверное, и пять.

Предстояло закончить большой плакат — шесть квадратных метров, и все — домой, домой, уже конец марта, а в Москве… Работы было дня на два, но Карл решил добить ее сегодня, во что бы то ни стало. Хватит с него серых призраков.

Сам Ленин был еще ничего, — большое, хорошее охристое лицо, да и был он почти готов. Но вместе с ним шли куда-то все пятнадцать республик с гербами на знаменах, гербы эти доканывали своей подробностью, нужно было их выписывать мягким колонком, прислоненная кисть руки примерзала к загрунтованному железу. Пальцы задеревенели, плохо держали кисть, ноги замерзли уже давно, галерея была узкая, метра три, — отойти, чтобы посмотреть, было некуда.

Листы железа, приколоченные к подрамнику, были вздуты, наподобие стеганого одеяла, преследовало сожаление о заведомой неопрятности.

Время от времени Карл плотно комкал газеты — ими был застелен пол под плакатом — и поджигал их: краткое живое пламя создавало иллюзию тепла. Пепел он сгребал ботинком под трубу.

По заросшему махровым льдом стеклу ползло оранжевое пятно — солнце поворачивало к вечеру. В шесть часов рабочий поезд шел обратно, но Карл понимал, что не успеет. Неважно.

Иногда синие, с фиолетовыми пятнами руки Карл засовывал под тулупчик, под свитер, грел под мышками, бегая по галерее. Клуб не работал, а другого теплого публичного заведения не было в деревне, да и, кажется, во всем мире. Кроме, разумеется, конторы. Еще чего.

Наконец, дошло до ленинских морщинок у глаз, оставленных на закуску. В сумерках тыкался Карл холодным ключом, ключ выписывал кривые вокруг скважины, не попадал. Карл плюнул, притянул покрепче дверь и непослушными ногами как-то одолел лесенку, сваренную из прутов арматуры. Посмотрел на часы — да, около двенадцати часов провел он в этом склепе.

Мороз, видимо, был сильный, но холоднее не стало, наоборот даже, Карл топал по тропе, направляясь к шоссе. Грузовик остановился.

— Что, замерзли? — спросил шофер с голой шеей в армейской шапке на затылке.

— Спасибо, что подобрали, — Карл вытянул ноги.

— В такую погоду я и фашиста подберу, — разглагольствовал шофер, — перед морозом все равны, верно?…

Карл не хотел рассказывать Татьяне историю про серого человека, только через несколько лет рассказал.

— До сих пор не понимаю, что это было.

— Это был твой страх, Карлик, — сказала Таня.

Новый год последнее время праздновался как-то не так. Девались куда-то веселые гости, то ли переженились и сидят дома, то ли остепенились, то ли просто устали. Куда-то девались катания с горки на детских саночках или на своих двоих, куча мала в снегу, помятые ребра, братание с бродячими компаниями под шампанское.

Приедет ранним вечером Антонина Георгиевна с тяжелой сумкой — банки собственноручно закатанных огурцов, Тане и Шурику, — встречать Новый год она будет у Шурика, там больше места, поедет через весь город часов в девять — достанет жестяную банку с безе, сама делала, и шарлотку — Тане и Шурику. Подарки привезет: Татуле и Кате — по книжке, Тане — шампунь импортный, Карлу покажет шерстяные носки:

— Понимаешь, я их не довязала, сейчас довяжу, чуть-чуть осталось.

— Спасибо, Антонина Георгиевна, потом довяжете, на двадцать третье февраля.

— Как знаешь, — слегка обидится теща, — дело твое.

И потихоньку довяжет перед телевизором.

Налетала Татуля с подарками, тщательно экономила деньги, старалась, изматывала всех — убьет, а подарок сделает.

Катя нехотя отделывалась рисунками со стихами:

«Под кроватью мокрый носик,

Оказалось — это песик»

Таня дарила Карлу что-нибудь мужское, ножик например, а Карл Тане — женское, крем какой-нибудь не такой, или духи «Быть может». Книги не считались подарком, это для общего пользования, вроде кастрюли.

Приедет Бекетов — матерый пятидесятилетний холостяк, лысый, бородатый, пишущий стихи по субботам и воскресеньям, поэт выходного дня. Работал он трубочистом, очень гордился если не профессией, то названием, громко гоготал. Жил с мамой, обзаводился время от времени женщиной и, едва заметив приметы посягательства на свою душу, выгонял ее, равнодушно зевая, почесывая мохнатый живот.

Изредка печатал его в «Московском комсомольце» старый знакомый, еще по «Магистрали», Аронов, в пионерской какой-то рубрике «Турнир поэтов» с изображением почему-то шахматного коня. Аронов и Карла с подачи Бекетова опубликовал в этой рубрике, два раза по одному стихотворению. Это были единственные его, Карла, публикации в Москве.

— Не пойму я тебя, Бекетов, — недоумевал Аронов, — почему ты не печатаешься? У тебя же фамилия, лучше, чем у Блока.

— Отчество подкачало, — гоготал Бекетов.

Придет Магроли, елочка затрепещет, зазвякает шарами, беззвучно упадет кусочек ваты. Часа в три Ефим Яковлевич притомится, завертится на одном месте, ища, где бы прилечь.

После часу ночи придет Винограев, веселый, нацеленный на общение. Запоет: «Цвите терен, цвите рясный…», хорошо запоет. Магроли приподнимет веки, выпьет и подтянет таинственным хрипловатым басом. У Ефима абсолютный слух, в детстве его учили «Играть на скрипочку».

Потом все начнут уговаривать спеть Татьяну, рассердят, наконец, особенно Карл, — Таня любила петь, и пела, но только когда хотела сама.

Карл пел не менее вдохновенно, чем все, если не вдохновеннее, но, путаясь в тональности, мешал остальным, приходилось на ходу подлаживаться под него.

— Это я хочу петь сразу за всех, — оправдывался он.

Среди ночи ввалится Сашка со своей студенческой компанией.

— Мыл! — загудит Магроли, а Винограев на всякий случай обидится.

В Сашкиной компании будет взрослый человек лет тридцати пяти по фамилии Утявкин, режиссер детского театра при Дворце пионеров, Сашкин учитель. Утявкин будет стесняться своего межеумочного положения — между детьми и ровесниками, но вскоре затеет с Магроли занимательный разговор.

У Сашки побледнеет лоб, и он будет солировать диким высоким голосом сложные народные песни. Большими юношескими промокшими ногами компания эта так уделает пол…

Январь, как всегда, был морозный и солнечный, Карла раздражало это бесполезное солнце, и он задергивал шторы. Январские каникулы прошли в суете, в трудных поездках Тани с Катей по праздничным елкам, с подарками в жутких затейливых упаковках из яркой пластмассы.

Таня дремала в метро рядом с нахмуренной Катей, а вокруг и напротив дремали или нервничали другие мамы, похожие друг на друга, как пластмассовые упаковки.

На Старый Новый год поехали к Каменецким. Карл с благоговением слушал рассказы Олега о выловленных лещах.

— Какой я профессионал, — отмахивался Олег, — самый большой мой лещ — два восемьсот.

Была там и Галка из Чупеево, Феклина дочь, молодая женщина. Татьяна с Ларисой решили ее выдать замуж за Магроли:

— А что? С ее трезвым умом и бабьей хваткой. А Магролик так хочет детей.

Карл обрадовался авантюре, грустно в то же время гадая, кому они собираются подложить свинью — Галке или Ефиму.

Карл маялся — он стеснялся малознакомых людей, напиться же и петь было неудобно. Стол был обилен и вкусен, они объелись и поехали домой.

Праздники наконец кончились, и Карл постепенно стал оживать. Таня с утра была на работе, дети — в школе и садике, вертелись по утрам какие-то строчки, и по ночам вертелись.

Часам к трем Карл готовил обед, или подогревал, или ходил в магазин, словом — приносил пользу. Давно прошли времена, когда он отстаивал права на ремесло, противоречий теперь не находил, вспомнив из некогда любимого Маяковского: «…мельчайшая пылинка живого ценнее всего, что и сделаю, и делал». Помог в этом и Алеша:

— А что, — сказал он высоким голосом, как всегда, когда говорил о значительном, — детишки бегают, святое дело, что еще надо! Окромя пива! — добавил он.

В конце января образовалась «халтура» — оформление кабинета Гражданской обороны при местной поликлинике. Начальник кабинета, дотошный отставник, считал Гражданскую оборону делом куда более важным, чем здравоохранение, — перед угрозой мирового империализма следовало быть начеку и выбил у главврача средства.

Работать предлагалось понемногу, дома, монтируя планшеты постепенно, за два месяца сделаешь — и хорошо, а деньги получать ежемесячно в течение полугода, по шестьдесят рублей.

Карла это устраивало — в комбинате работы пока не было. К тому же перспектива срочной поездки куда-либо пугала — с недавних пор чувствовал Карл постоянную боль в животе справа. Боль усилилась в марте, самом мрачном месяце —

Испятнанный, сырой, хоть выжми,

Приляжет ветер на пустырь,

Сомнет пырей, сломает пижму,

Ворону выбросит в кусты…

В апреле, впрочем, боль пропала, и Карл стал забывать о ней. Татьяна тем не менее встревожилась и позвонила давнему знакомому, экстрасенсу и хирургу. Экстрасенсорику эту Карл презирал, тем более, что Андрей попробовал как-то, смеха ради, заткнуть ему глотку во время чтения. Карл прокашлялся и продолжал как ни в чем не бывало.

Но Андрей был хирург с пятнадцатилетним стажем, а с профессионалами надо считаться.

Доктор весело сообщил по телефону, что у Карла — ничего страшного — язва двенадцатиперстной кишки, в какой-то пилобульбарной области, да еще с каким-то стенозом, и что надо встретиться и попить водки.

— При мне можно, — добавил он.

— Как будто без него нельзя, — рассердился Карл, слова диагноза были ему противны.

В конце мая оказалось, что страна вымирает от пьянства, начались алкогольные репрессии. Новый глава государства по сравнению с прежними старцами выглядел как новенький, он пугал своей молодостью, живостью глаз, дьявольским знаком на лбу. Новые песни придумала жизнь.

«Что ж ты жалобно поешь,

Алка Пугачева,

Хрен ты водочки попьешь

У Мишки Горбачева»

Эту песенку привезла в Ясенево Алла Евтихиевна. Пропев частушку, Алла встала на четвереньки, хрупкая, изящная, взгромоздила на себя Катю, и они поехали.

Сомнительная веселость Аллы объяснялась просто: Бердников ушел от нее окончательно — к бляди, как объяснила Алла, вывернул почему-то и унес все электрические лампочки. Вероятно, вкладывал в это какой-то символический смысл, но Алла увидела в этом только передоновщину:

— Мелкий бес, мелкий бес, — сокрушалась она.

Карл утешал ее как-то виновато, говорил о странностях, присущих всем поэтам, а гениальным — тем более, так или иначе он преуспел — Аллу развеселила его глупость. Почти простив Бердникова, она тут же начала сочинять:

«Великолепный рыжий колли,

Каких не видел Божий свет,

Ты чуешь острый запах воли,

Напав на свежий сучий след»

На прощанье Таня поцеловала ее и подарила килограмм гречки-ядрицы.

Оказавшись поздно вечером на тихой своей улице Гиляровского, Алла почувствовала, что ее преследуют. Она ускорила шаг, и преследователь ускорил шаг, она побежала — побежал и преследователь. Задохнувшись от бега и ужаса, Алла Евтихиевна остановилась и повернулась лицом к опасности. С глупой ухмылкой приближался к ней верзила, протягивал руки. Алла раскрутила авоську с пакетом гречки, как пращу, и грохнула верзилу по голове. Насильник щелкнул зубами, схватился за голову и перебежал на противоположную сторону улицы. Оттуда он стал показывать неприличные жесты, сгибая руку в локте, и дразниться:

— Недотрога-а-а, недотрога-а-а!

8

Среди лета, поздним утром раздался звонок в дверь. «Кто бы это мог быть?», — подумал Карл недовольно, — он разбирался со старыми стихами: Алеша убедил-таки его подготовить рукопись для издательства.

— Когда никогда, — сказал он высоким голосом, — а сделать это надо. Это, как смерть или роды, неизбежно. Получишь, правда, мордой об стол, но что поделаешь…

Нелединский узнал Карлика сразу, едва тот открыл дверь. Он стоял в полутемной прихожей, загорелый и седой, как негатив. «Как живой», — подумал Нелединский.

— Что вам угодно? — спросил Карл агрессивно. Николай Георгиевич даже как-то смутился, — если разыгрывает, — зачем же так талантливо?

— Мне Карла Борисовича, — подыграл он. Карл отступил в глубину прихожей.

— Проходите, — протянул он.

Незнакомый человек поднял серые брови, недоверчивость пополам с изумлением были в его глазах.

— Кока! — наконец задохнулся Карл. Они не виделись тринадцать лет.

— А я так удивился, когда мне дали твой адрес в справочном, — сказал Нелединский, отдышавшись. — Я думал ты нигде не живешь. То есть живешь, — смутился он, — но не числишься. А тут…

Он походил по комнате.

— Картинки…

— Застукал. Если б ты предупредил, я бы их убрал.

— Да ты что! А эта — так просто хорошая. Ух, ты, рукописи…

Он подошел к Карлу и потрогал его за рубашку.

— Ты прямо как настоящий.

«Как можно рассказать тринадцать лет?», — затосковал Карл.

— А ты вот что, — догадался Кока, — есть же альбом с фотографиями! Такой плюшевый, мещанский…

— Точно.

— Ну вот, показывай и объясняй. А потом стихи будешь читать. А я — в двух словах. Живу теперь в Чимкенте. Получил квартиру и отдал Ирке. Она продала ее и купила комнату в Питере.

— А ты как же?

— Так, по мастерским. Есть еще замечательная женщина, Нина Ивановна. Ну, и все. Живописью не занимаюсь, рисую, вот, шариковой ручкой. Блокнот в сумке, потом покажу, если захочешь. А как у вас с этим делом?

Карл посмотрел на часы.

— Как раз одиннадцать. Пойдем попытаемся. Есть хочешь?

— Потом, — махнул рукой Кока.

— Смотри, это надолго.

— Ладно. Пошли… Стой! — как бывало, крикнул Нелединский, — надолго, говоришь? Тогда возьми рукописи.

— Зачем?

— Затем, что мне уезжать завтра. Я ведь проездом.

— Как жалко. Только зачем рукописи, я ведь и так все помню.

— Не понимаешь, — крякнул Кока, — рукопись — это уже книга.

Очередь опоясывала Универсам и молчала.

— Понятно, сюда привезут после обеда. Пойдем на Паустовского.

— Что еще за шуточки насчет Паустовского, — подозрительно спросил Нелединский.

Карл понял и рассмеялся:

— Да нет, без понта, есть такая улица. А на ней — магазин.

— Ух, ты, — покачал головой Нелединский. — Ну, дает Константин Георгиевич.

Улица Паустовского вся шевелилась от множества возбужденных людей. Водка была — и лимонная, и простая, в поллитровках, «сабонисах» и шкаликах. Что-нибудь да достанется.

— А что такое «сабонис»? — робко спросил Николай Георгиевич.

— У вас так не говорят? Темные вы, как антрацит. Сабонис — знаменитый баскетболист, здоровый такой, два с чем-то. А бутылка — ноль восемь.

Нелединский серьезно кивнул. У двери магазина стоял милиционер. Это утешало.

— Думал ли ты, Карлуша, что будешь радоваться при виде ментов?

Они заняли очередь, постояли, пообвыклись и, выйдя на тротуар, уселись на бетонную стелу с высокими флагштоками из водопроводных труб. Карл машинально пересчитал их: пятнадцать.

— Пятнадцать, — сказал Нелединский, — все в порядке.

Отсюда им была видна очередь, счастливчики, запускаемые милиционером, по пять, по десять человек. В первую десятку втиснулся инвалид на деревянной ноге, очередь раздвинулась, давая ему место. Подошел сзади старикашка, потянул инвалида за рукав:

— Ты куда полез, хрен одноногий!

Толпа зароптала:

— Да оставь его в покое, видишь, инвалид!

— Знаем мы таких инвалидов, под трамвай попал по пьянке, — старикашка злобно вцепился ему в плечо, — вали отсюда, алкаш.

Одноногий резко повернулся, поднял костыль, не удержался и сел на асфальт.

— Завидуешь, сволочь, — в ярости кричал он, пытаясь встать, милиционер подошел, помог ему.

— А ну их, не смотри, Кока, — сказал Карл, — ну что, читать?

Он достал из торбочки рукопись и усмехнулся.

— Поехали, — сказал Нелединский.

В пять часов вечера были они уже свободны, шесть шкаликов, на все деньги, достались им.

— А это кто? — спрашивал Кока, рассматривая фотографии.

— Это — Татуля, — Танина дочь.

— Как… Татьяна Татьяновна?

— Вот именно.

Нелединский отодвинул альбом.

— Что я хотел тебе сказать… Ты, это… В-вуй, — помотал он головой, — состоялся.

— Не то чтобы состоялся, — ответил Карл, — Но волен в подборе беды. Скорее всего — отстоялся, как буря в стакане воды…

— Это что, экспромт? — недовольно спросил Нелединский.

— Да ты что, это из ненаписанного. Где-то какие-то строчки…

Зазвонил телефон.

— Мотай скорее, — сказал Карл звенящим голосом, — у меня тут… не угадаешь.

— Кто, не томи душу, — гудела трубка.

— Кока, кто еще, — сжалился Карл.

— Николай Георгиевич! — завыла буря в телефоне, — еду.

Нелединский посмотрел вопросительно, с опаской даже.

— Увидишь, понравится, — пообещал Карл.

— Наслышан, наслышан, — Магроли тряс руку Нелединского, пока Карл не остановил его.

Неожиданно приехал Сашка с бутылкой перцовки. Кока, знавший уже о его чудесном появлении, ходил вокруг него, как на выставке, поглядывал вверх, на лицо, махал рукой, как будто сбившись с мысли, и обходил снова.

Сашка постоял, постоял и погладил Николая Георгиевича по голове.

Николай Георгиевич выпил водки, ткнул пальцем в Ефима, и тихонько, проникновенно запел:

Грустные ивы склонились к пруду,

Вечер плывет над водой,

— он сделал жест, приглашающий остальных подхватить:

Тому границы стоял на посту

Ночью боец молодой —

В чаще лесной он шаги услыхал

— И с автоматом — Залег, — шепотом закончил Нелединский и дал отмашку, как бы приглашая всех залечь тоже.

Пели потом все вместе — Фатьянова, Исаковского, Ошанина…

— В соцреализме, особенно в песне, ковыряться еще специалистам и ковыряться, — сказал Карл, — ладно, социальный заказ. Но если совесть есть, а она есть, — я вам такое напишу…

— Естественно, — твердым голосом сказал Ефим Яковлевич, — под давлением увеличивается плотность.

Неожиданное это познание физических законов испугало всех и отрезвило.

— Что это с тобой, Фимочка? — спросил Карл, — спой лучше «Дубэ зелэный».

Магроли нетерпеливо разорвал пачку «Примы», прикурил и стал тянуть страстно, со свистом, будто старался добраться до самой ее сути.

«Дорогие мои батьки! Очень беспокоюсь за вашу хохляцкую перестройку. Представляю себе, если здесь все наперекосяк, то с вашим самостийным „Рухом“ вы далеко пойдете. Не дай Бог.

Кстати, неловко об этом писать, но когда еще увидимся, — я теперь крещеный, православный христианин Фома-верующий. Так уж получилось.

— Страшно стало за вас, за себя, за всех. Вот молюсь теперь и, кажется, помогает.

В Москве такая чехарда, что описать трудно. До вас дошел „Невозвращенец“ Кабакова? Совершенно гениально. Вот и Карлуша написал стишок… Кстати, он вам кланяется. Его Сашка с женой собираются сваливать в Америку, а Карла еще об этом не знает. Что-то будет…

Лелька с Мишаней живут в Ясенево, тут, где я прописан, рядом с Юрочкой, образовалась луганско-одесская мафия. Карла им понравился, Леля, правда, считает его диковатым. Он обозвал ее любимых обэриутов обер-иудами, за то якобы, что ради красного словца не пожалели Слова.

Винограй разошелся с Эммкой и пьет по-черному. Несчастная Ирочка. У меня на этом фоне, как ни странно, все хорошо. Аж совестно. Я теперь маститый критик и работаю старшим научным сотрудником в НИИ Киноискусства, где директором Лесь Адамович. Неслабо, как говорит гениальный Алеша, я вам о нем писал. Он, правда, ничего сейчас не пишет, рифмы, говорит, кончились.

Да, батьки мои, чуть не забыл — я женился. Ради Бога, не беспокойтесь — Кларисса Борисовна женщина хорошая, плавала штурманом по Охотскому морю. У нее трое детей: старшей — девятнадцать, а младшей — тринадцать. Среднему — Кузе — шестнадцать, совсем уже взрослый, и непонятно — он мне пасынок или я ему сын. Кларисса обещала мне родить девочку, ей ничего не стоит. Именно девочку, и я назову ее Машей и буду вытирать ей попу. Карла дразнится, говорит что я каждое утро оглядываю постель — не родилась ли дочь, не плачет ли.

Ладно, дорогие, когда все утихнет, мы всей семьей приедем к вам в гости, обязательно. Будьте мне здоровы, обнимаю вас, да хранит вас Бог».

Не знаю, насколько гениален был Кабаков, и Петрушевская, и другие, под знаменем какого — общественного ли? — садизма-мазохизма, под руководством какой партии трепетали они, только давно уже все рассказал поэт:

«Встает заря во мгле холодной,

На нивах шум работ умолк,

С своей волчихою голодной

Выходит на охоту волк;

Его почуя, конь дорожный Храпит. —

и путник осторожный

Несется в гору во весь дух;

На утренней заре пастух

Не гонит уж коров из хлева —

А главное —

В избушке распевая, дева

Прядет, и, зимних друг ночей,

Трещит лучинка перед ней»

В темном пятнышке этой лучинки не сразу заметила Татьяна, что дети выросли, у Татули у самой уже две девочки, да какие! — Сашенька и Машенька, и Женя Тихонов, тишайший и медлительнейший их папа, окончив художественное училище, учится на богословском факультете.

Уехали в Америку Сашка и жена его Мария, оба тощие, растерянные, с горшком в авоське, с годовалой Анькой, кричащей на весь аэровокзал: «Да-ай!».

Появилась Карликова дочка Маша из Подольска, у Маши тоже две девочки, а мужа, майора-танкиста, она выдернула из армии. Ходила к министру — не помогло, тогда Маша купила бутылку водки и сказала: «Пей, а на работу не ходи. И не смей платить партийные взносы».

Приезжала редко, с подарками, делилась своими тайнами, а подросшая Катя вела себя, как мачехина дочка — заставляла мыть посуду вместо себя. Помыв посуду, Маша учила недоверчивую Катерину нравиться мальчикам.

В свете лучины всплыл Ян Яныч, внезапно и не торопясь, как старая щука возле лодочки. Увлек Карла к себе на Пелус-озеро, показал пламенеющую калину, черные доски причала. В вымирающей деревне тихонько дышала у себя на печи последняя старуха. По ночам на озере в голос страдала гагара, не улетевшая со стаей, обреченная, подранок, видимо.

Промелькнули вернисажи на Битце. Торговать картинами Карл, оказалось, начисто не умел, стоял, замерзший и недружелюбный, не то что Илюха, — Илюха царил, убалтывал, негодовал, и очень скоро оброс поклонниками и коллекционерами. Тем не менее работал он все серьезнее, и Карл хвалил его:

— Как художник ты сначала научился говорить «мама», теперь ты умеешь говорить «здравствуйте». Если научишься говорить «спасибо», — большего и желать нечего.

Промелькнул, проездом из Печоры Морозов с Людой, лобастый, длиннобородый, набожный.

— Нехристи вы с Катькой, нехристи, — корила Татьяна Карла, — за вас и записку батюшке передать нельзя.

— Танечка, ты же знаешь, что я всегда последний, — отмахивался Карл. — Нет, я серьезно. Ну что за поветрие…

— И Ян Яныч — тоже по поветрию? И Тихоновы? И Морозов?

— Ну, для Морозова это очередное сыроедение…

— Молчи, — сердилась Татьяна, — старый человек, с чувством слова, а несешь иногда такое… При чем тут поветрие? Прежде чем родиться, никто не спрашивает, как там погода, и что надевать, и что скажут…

Морозов заставил-таки Карла надеть штаны, поймал на вежливости, и вывез в Коломенское гулять.

— До вас дошла книга протоиерея Александра Шмемана? — спрашивал он Татьяну, — а «Протоколы сионских мудрецов»?

Он читал святых отцов с удовлетворением посвященного, как читал некогда ксерокопии Солженицына и Набокова.

По Коломенскому Морозов ходил, как в гостях у знатного, но хорошего человека, мягко улыбался.

— Боже, как хорошо, — произнес он остановившись.

Карл недоверчиво глянул. Но Морозов не скосил ироничного взгляда, он и вовсе не ждал реакции — он смотрел на белое небо, как на картину.

— Не знаю, неизбежна ли книга, — размышлял Карл, — но это… «не стойте только над душой, над ухом не дышите».

В конце концов, куда торопиться? — время условно, как деньги, о нем договорились для удобства, нет его нигде на самом деле. Со стихийной своей религиозностью Карл управлялся уже плохо, он понимал, что это игра в одни ворота — сам себе исповедываясь, сам себе прощая или наказывая, не мог он быть ни объективным, ни добрым… Но вступить в члены, иметь право — это претило: казалось неловким и преступным о чем-то просить Бога.

— Крестись, — говорил доктор Андрей, — и язва пройдет.

Еще чего. Врачи, как известно, циники, Господь с ними. Ладно, не будем дергаться. В конце концов, гриб вылазит из земли за несколько часов — молодой, крепкий, совершенный. А кто знает, сколько он прозябал под землей в спорах, мучался, сомневался, пил, ругался с женой… В спорах рождается истина… Опять каламбур.

На тетрадке рисую,

Морщусь, сквозь пелену

Немощи.

Все же всуе Имя не помяну.

Скудны мои печали,

Спущенные с цепи,

Что бы ни означали —

Господи, потерпи.

Рикошетом задело,

Бросило средь руин,

Темное это дело,

Тут один на один.

Выскользнула монета,

Шарю который год,

Если выхода нету,

Должен быть где-то вход.

Без путеводных ниток

Вытащу, что имел,

Скаредным аммонитом

Через Девон и Мел.

Проступлю в одночасье,

Вытеку, как вода,

Господи, не печалься,

Я обращусь тогда.

Верю ли я в непорочное зачатье?.. Чудо-то оно, конечно, чудо, но разве мало чудес в моей жизни? Разве Таня из другой оперы? Или колодец в Чупеево, который я вырвал из окаменевшей в засуху земли… А Сашка с Машкой, пришедшие в дом? А те два с половиной слова, которые мне удалось произнести? А полторы картинки? А друзья? Магролик который заматерел, научился двигаться, нарастил щеки, и из гадкого утенка превратился в белоснежного адмирала из телевизионной рекламы, сделавшего свой выбор в пользу моющего средства «Дося». Алеша, который, несмотря на благоприобретенное «кто кого дурит», остается все-таки Ленькой Королевым с Арбата. А Ян Яныч, монотонно и надежно звучащий в тумане, как маяк-ревун… А легкий смех Лели и Мишечки, снимающий усталость в самый жаркий момент…

Видимо, с моей собачьей кличкой Господь не замечает меня и не наказывает. А это нечестно. Встань и скажи: «Да вот же я, Господи, Петр мое имя…»

Умер Эдик. В последнее время озяб совсем, помягчал, давал потрогать ледяные свои пальцы. Поняли внезапно, что это не вечное его недомогание, всполошились, показали врачам. Роза даже тайну открыла — подожди, Эдик, Карлик уже отнес повесть в издательство, печатается уже. За счет Парусенко. Но Эдику было некогда.

— Главное, чтобы костюмчик сидел, — говорил он, слабо улыбаясь.

— Дай сигарету, — сказал он брату Вове, когда боль стала невыносимой.

— У меня нет, ты же знаешь, — хитрил Вова.

— Возьми вон там, в штанах.

Вова штанов не находил.

— Идиот, — ласково сказал Эдик, поднялся и достал сигареты…

Ледяной декабрьский ветер шуршал и хрустел в виноградной лозе у парадной, где поставили гроб на прощанье.

Эдик лежал желтый, и с таким яростным лицом, будто выдернул чеку гранаты. Безмолвная взрывная волна оглушила предстоящих, в дальнем конце дома со звоном разлетелось стекло, послышался топот и следом женские проклятья:

— Чтоб тебя разорвало, паскуды кусок, я еще доберусь до тебя, байстрюк, все расскажу отцу, все твои проделки, он тебя не простит!

Хоронили на новом кладбище, в степи под Люстдорфом, белели невдалеке бетонные столбики виноградников, на косогоре чернела, догнивала несжатая полоска кукурузы.

Уныло так все и знакомо. Карл вдруг догадался — это же здесь Илька с Гришкой бежали по минному полю…

«Они бежали и бежали. И уже перестало хватать для легких всего мирового воздуха, они с хрипом втягивали его промерзшие остатки. Тяжелое цементное небо, казалось, опускается все ниже и ниже, и от тяжести его подгибаются ноги. Ильке отчаянно хотелось очутиться за горизонтом. Но земля не была круглая. Она была плоская, как блин, и только слева, у Люстдорфа, на покатости, как следы от грабель, бурели виноградники и в стороне города бронзовела полоса несжатой кукурузы…»

Эдик пережил Ильку на пятьдесят лет, но какие!..

На поминках Карл спросил Валю:

— Ты положила ему иконку. Когда же он крестился?

— Спроси у Лены, — сказала Валя и отвернулась.

— Недавно, — сказала Лена. — Сам себя и окрестил.

— Как?

— Очень просто. Мама была на работе. А я встала в этот день раньше обыкновенного, часов в двенадцать. Выхожу в кухню, а он бледный и тихий. «Иди, — говорит, — Ленка, поспи еще». Я удивилась, а тут оказалось: воду дали. Я пошла ванну принимать, долго кайфовала, выхожу — стоит на пороге кухни, странный такой, голова мокрая, и говорит: «Поздравь, Ленка, раба божьего Эдуарда». Ну, думаю, не иначе как заначка была. Вхожу в кухню — а на холодильнике свечка горит, стоит маленькая иконка — «Ангел златые власы» — и молитвослов лежит. Да, еще миска с водой на столе. «Сбегай, — говорит, — купи, раз уж встала. Сам хотел идти, — и протягивает деньги, копил, оказывается, — только не шмурдила, а водки…»

— Я попам не доверяю, — сказал он, чокнувшись с Леной, — воры и кагебешники.

Мрачно было в Одессе в декабре. Сухой асфальт вылинял от ночных морозов, по ночам слышались дальние крики, то ли угрожающие, то ли, наоборот, зовущие, не разберешь.

Город подрагивал под ветром, дома качались или крошились.

Измаил сидел дома безвылазно, холил черного кота Спонсика, удивлялся:

— Странно, мне уже семьдесят, а я еще мало чего хочу. Ну-ну.

Заходил Вовка-полковник, взлетал на пятый этаж в своей легкомысленной куртяке, тайком от себя выкуривал сигарету. Он вовсю печатал в газетах рассказы о довоенном детстве, Изя хвалил с удовольствием и злился, когда приходилось ругать.

После смерти Ляли написал Измаил цикл пронзительных стихов и затих. Пацаны, слава Богу, не забывали, Котик, ладно, он здесь, в Одессе, но плюнул на свою Калифорнию Сережка, мистер Шланг, похаживает по городу, по пляжам — дела какие-то непостижимые. Вытаскивает и его на море, весной ли, осенью — лечить мерцательную аритмию.

— Мечтательная аритмия! — восклицает Измаил, — Люкс!

Юрка летом приезжал из Италии, седой уже, как Карлик… Роза жила от звонка до звонка Таньки из Канады, внук вырос в огромного волосатого сэра, ударился в буддизм. Могли бы и приехать. Дорого. Майка тоже, умница, с коммунякой Юрием Андреевичем подалась в Торонто, правда, к Ирке и внучке, звонит иногда, легкость изображает. Коммуняка письмо прислал в протокольном стиле: «Пора подумать об эмиграции». Дебил. Сергеев занят очень важной проблемой — как поступить с большевиками.

— Для начала, — горячится он, — надо собрать все памятники Ленину со всего Союза и установить их в чернобыльской зоне…

Игорек ходит в буровых начальниках, а толку — заказов нет. Как пойдет на работу, так напьется… Слава Богу, ходит редко. Только заботы о Женьке-Боцмане, Игоря сыне, и отвлекают, и заставляют двигаться.

— Карлик, приезжай почаще, с кем я еще могу посплетничать, пожаловаться…

9

У Тихоновых на новоселье — наследство покойной тети Женечки, народу собралось много. Евгений, бледный и сосредоточенный, переставлял стулья с места на место, все наконец расселись, только Татьяну было невозможно выдернуть из кухни.

— Наших, — озирался Карл, — почти не было. Ян Яныч далеко, был зван Магролик, но он в очередной раз перегрыз веревку и где-то отлеживался…

Вовка Теряев, Сашкин однокурсник, посмеиваясь, цеплял девушку Ольгу. Оля сердилась, не знала, плакать ей или смеяться, путалась, проделывала поочередно то одно, то другое. Церковный молодняк сидел чинно, неодобрительно поглядывая то на веселящегося Теряева, то на мрачного Карла. Татуля блистала, жалобно поглядывала на Карла, спрашивала:

— Очень скучно, да?

— Нормально, — утешал Карл, понимая, что напьется.

Незнакомая женщина, Светлана Владимировна, сидела напротив, не пила ничего, смотрела праведными глазами, и Карл ежился.

Со временем все как-то образовалось: церковный молодняк шумел, Оля танцевала с Теряевым, улыбался Евгений. В прихожей увидел Карл тихо одевающуюся незнакомую Светлану Владимировну.

— Куда же вы? — спросил Карл, — побудьте еще — вот и танцы начинаются.

— Не могу, к сожалению, — сказала Светлана Владимировна. — Поздно. Темно. Далеко.

— Поздно, темно, далеко, — бормотал он весь вечер, — поздно, темно, далеко. Я напишу стихотворение, Танечка. Цикл стихотворений.

— Лучше сразу роман, — грустно сказала Таня: Карл давно уже ничего не писал.

— Нет, Танюша, — не понял он Таниной печали, — как можно писать беллетристику! Это же вздор. Ну как рука поднимется написать, скажем: «Он встал, подошел к форточке и открыл ее»? Это же неудобно, стыдно как-то…

— Поедем в деревню, — сказала Татьяна, — я вывезу маму, а ты оставайся, куда спешить? Грибы еще будут, рыбку половишь на свободе. Может, за клюквой сходишь, только если захочешь, а так не надо. Тяжело все-таки.

— Танечка, — сказал Карл, глядя в окно электрички на мокрые торфяники, — мы когда-нибудь побудем в Чупеево вдвоем?

— Подожди, Карлик, внучки вырастут, — неуверенно сказала Таня и, посмотрев на Карлово выражение лица, рассмеялась, — пойдем на пенсию, козу купим и бензопилу.

— И козла, — добавил он.

— Козел у меня уже есть.

— А у меня бензопила. Ну, а пока до пенсии далеко, я пойду покурю.

Для Антонины Георгиевны отъезд из деревни был катастрофой: шутка ли — все учесть, ничего не забыть, упаковать коробки с банками — огурцы эти пока вырастишь, никто помогать не хочет, Карла не допросишься, все на свою чертову рыбалку норовит удрать. Бывало, скажешь:

— Милок, принеси мне из леса палочек метровых, штук восемьдесят — помидоры подпирать — так волком смотрит.

— Сейчас? — спрашивает.

— Можно и не сейчас, можно и через полчаса, — отвечает Антонина Георгиевна. — Вон в лесу палочек полно.

Скрипнет зубами, возьмет топор и пропадет на целый день.

А тут еще Шурик угодил ногой в корзинку с зелеными помидорами — так плакала… Выращивала, понимаешь, целое лето.

Сил уже не стало, Татьяна уговорила весной, перед отъездом, сходить в храм, испросить у священника благословение. Благословил, а что толку! В насмешку, что ли. Спина болела целое лето.

У Тани только три дня, надо успеть. «Хорошо, — думала Татьяна, — если удастся уговорить маму не увозить хотя бы занавески. И телевизор».

— Ну, погоди, мама, Шурик тебе устроит! — припугнула она.

— Думаешь, не увезет?

Антонина Георгиевна боялась сына или не хотела расстраивать: Шурочек много болел в детстве. Да и сейчас — с радикулитом мотор таскает, хорошо, если Карл окажется рядом.

— Карл, Карлик, поди что скажу!

— Да, Антонина Георгиевна, — подошел Карл.

— Вот теперь наловишься без тещи, а?

— Это уж точно, — сказал Карл, недоумевая, неужто затем только и звала.

— Ты куда чайник спрячешь?

— В шкаф, как всегда, куда же еще!

— Так, а плитку?

— Завалю обувью.

— Молодец.

Дались кому-то ваши плитки и чайники, если уж взломают, — нашарят консервы и нагадят. Такое уже было. А то иконы искали, — в окно влезли, перевернули зачем-то матрасы и обратно вылезли. Василий пошел, окно забил, а я ему даже бутылку не поставил. Сердцу не прикажешь — все Славке. Наверно, он много болел в детстве.

За двенадцать лет многое изменилось в Чупеево. Александр Иванович очень скоро купил себе дом на другом краю, все что-то строил, пристраивал — рыбаком не был. Умер Виргинии, а следом, через год — тетя Женечка.

Татуля привозила детей на лето, Катя под любым предлогом старалась остаться в Москве. Давно уже не было Моти, Татуля подобрала что-то продолговатое, гладкое, с мордой, поросшей редкими черными волосами. Внучка Сашенька, начитавшись итальянских сказок, назвала было его Фабианом, но Карл засмеял:

— Какой же это Фабиан? Это самый настоящий Абыр.

Песик, действительно, походил на Шарикова в переходном состоянии. Так и стали звать его Быриком.

Александр Иванович ездил на машине до конца пути, до Неклюдова на речке Пудице, оставлял машину у бабы Ани и, переложив барахло на казанку, шел на моторе десять километров — по Пудице, по Медведице, до самого Чупеево.

Если случалось ехать с Карлом, их слышно было издалека, от Горшковой дачи, неуемный ликующий голос Александра Ивановича летел над вечерней рекой как западный ветер:

— «Лапти, да лапти, да лапти мои…»

Подошел, хромая, Славка — упал в гололед с лошади, ногу повредил. Всю весну да лето жевал анальгин, дачники выручали.

— Поехал, что ли?

Славка окал по-волжски, лицо его было черно от ветра и пьянства, волосы короткие и седые. Было ему под шестьдесят. Когда не пил, был аккуратен, верхняя пуговица на рубашке застегнута, грядки его огорода были в струнку, изба казалась свежевыкрашенной.

Жил Славка один, наезжала временами жена из Кимр — «она мне не жона», — отрекался Слава, — выгребала деньги, вырученные за молоко и творог, ругалась с дачниками, спаивают, мол, а корова не доена, и уезжала с проклятиями.

Пьяный Славка был нехорош — корову бил клюкой, а маленького котенка убил березовым поленом. Каялся потом, правда.

— Да я только приехал, — сказал Карл, — побуду еще. Вот бабку отправлю…

— И то правда, хероватая бабка, — одобрил Славка и замолчал.

Карл понял — пошел на террасу, вернулся с приготовленной бутылкой. Слава присел на лавочку в кустах сирени.

— Ты стаканы принеси. И корочку черную.

— А я, Слава, не буду.

— Как хочешь, дело твое.

Подошла Антонина Георгиевна.

— Здравствуй, бабка, — напряженно поздоровался Слава.

— Какая я тебе бабка, сколько можно говорить, я тебе, Слава, Георгиевна!

— А ху, — заулыбался Славка, — может, и Георгиевна.

Он стал делать знаки выходящему со стаканом Карлу.

— Да ладно, — сказал Карл, — Антонине Георгиевне нравится, когда мужики пьют.

— А ну вас, — махнула рукой Антонина Георгиевна, — у меня дел полно, на вас смотреть…

— Хорошая водка, — затеял Славка беседу, — не то что хохол в Шушпанове продает. Ты, если водку не пьешь, поди со мной, я бражку поставил на томатной пасте. Подоспела уже, угощу. Татьяна твоя где?

— Да здесь я, Слава, — Таня подошла и села рядом, — молока дашь?

— Вечером приходи, как всегда, часов в восемь. Бабка-то твоя у меня молоко не берет. Гордится.

— Да она вообще молоко не пьет. Слава, а творог есть?

— Тебе дам. Сейчас с твоим хозяином и передам.

— Я с вами пойду. Вы долго, наверное, а мне сейчас надо.

Славка встал.

— Таня, — торжественно сказал он, — видишь бережок? Ты молодая, красивая, походи по бережку, погуляй, а к нам, — Слава повысил голос, — к нам под окошко не ходи — прогоним!

Отстояв таким образом независимость, Слава сунул открытую бутылку в карман, посмотрел, вертикально ли стоит, махнул Карлу рукой и поковылял.

«Кой черт мне эта бражка», — ругал себя Карл, плетясь рядом со Славкой. Проходя мимо теленка, он вспомнил, как летом шла вот так же рядом со Славкой Татуля, за молоком.

— Ой, какой у вас теленок, дядя Слава, смотрите реснички какие! А что вы с ним сделаете когда он вырастет?

— Как что? — удивился Слава, — зарежу, на хер, и съем!

В избе пахло простоквашей и дымом. На столе был рассыпан табак — в тяжелые времена, когда сигарет было не достать, посадил Слава самосад, ухитрился вырастить незнакомое растение, табак ему понравился. С тех пор, хоть понемногу, но сажает.

Слава порылся в углу, откинул с трехведерной цинковой посудины телогрейки, тряпки и зачерпнул оттуда ковшом.

— Погоди, — сказал он и ополоснул две кружки. Брага была цвета борща со сметаной, слегка шипела. Славка подвинул Карлу табуретку, сел на лавочку и скрутил самокрутку.

— Кури, — подвинул он газетку, — или не умеешь?

Карл обрадовался возможности тряхнуть армейской стариной, скрутил, не так, правда, ловко, как хотелось, но Слава не сказал ничего, не покачал головой.

Славка тостов не говорил, не чокался, и Карл лишний раз порадовался, что никогда с ним не пьет. Эта бражка не в счет.

— У меня, вообще-то, язва, — сказал он на всякий случай.

— Пей, ничего, со мной можно.

Карл вспомнил экстрасенса и развеселился.

— Вашей национальности, — неторопливо начал Слава, — я тебя больше всех уважаю. А бабку — ненавижу.

— Бабка, Слава, не нашей национальности.

— Да? А отчего же она так орет? Хозяйка у тебя хорошая, — продолжал он, допив кружку, — справедливая.

Славу неожиданно повело.

— А Валентина мы с Васькой убьем.

— За что?

— Он поляк, — устало сказал Слава и замолчал.

Каждые четыре секунды капала в тазик сыворотка из подвешенной в марле простокваши. На четвертой капле Слава встрепенулся.

— А отчего они нас завоевывали!

— Тебя завоюешь, Славка, ты ж татарин.

— А ху — осклабился Славка, — может, и татарин. Ты вот что, — серьезно сказал он, — возьми тачку, хочешь — свою дам, и навези от меня говна побольше. Весной всю кучу разберут в момент. Долгов на телеге увезет. А я ее, корову, как выпущу весной, так она хер до хера насерет.

Он наполнил свою кружку, долил Карлу.

— Слушай, как тебя, Каря, хер, язык сломаешь. Лександр Иваныч, что, брат твоей хозяйки? Хороший мужик, богатый. А ты бедный, я знаю, Таня твоя — училка. Лариска — тоже училка, с голой жопой ходит. А его баба, Дина, татарка, что ли? Ох, справедливая. Бывалоча, привезет «Примы», чаю, бутылку и спросит — ничего, мол, Слава, не надо? Книжка такая была, там девочка-татарка, Дина тоже, все жратву носила какому-то мужику. Тот в яме сидел. Хорошая книжка, где бы достать.

«Ого, — обрадовался Карл, — надо будет привезти».

— Ладно, Слава, спасибо, пойду я. Да, творог давай.

Славка с трудом встал, снял с подоконника литровую банку с творогом.

— Скажи хозяйке, творог — бесплатно. И молоко сегодня бесплатно. Это за бутылку.

— Да брось, Слава.

— Нет, я так не люблю. Все по-честному. Пойду тоже, жерздины вырублю, холод обещали, дом пеледить надо.

— Слушай, — вспомнил он, — я вот справлюсь, а вечером напьюсь. Так ты мне утром, как болеть буду, налей что-нибудь. Хоть одеколону. Только все не наливай — хозяйке оставь, пусть подушится.

Перед вечером Таня спросила:

— Сигареты у тебя с собой? Пойдем за сарай.

Вид у нее был загадочный. Она подобрала по пути два полешка, установила их в мягкой земле под малиной. Затянувшись, посмотрела на Карла с некоторым сомнением, выдохнула:

— Слушай:

«Под вечер мы собрались за цветами,

В овраг с нетопырями и кротами,

Потом устали и пойти к реке,

И в темноте, ухабистой и тяжкой,

Белела только папина рубашка,

И ландышей пучок в моей руке»

Карл помолчал и поцеловал ее.

— Это лучшее твое стихотворение.

— Правда? — обрадовалась Таня.

Славка оказался прав. Холодно стало, северо-восточный ветер гнал с Волги волну против течения, низкие бежали облака, потом бег замедлили, обступили небо, пошел дождь. Была середина сентября, деревья были нетронуты, на березах изредка проступали желтые пятна, а ивы и вовсе голубели окисью хрома. Было не больше пяти градусов, в бабье лето не верилось, казалось, солнца нет в природе, не будет, по крайней мере, до зимы.

О рыбалке нечего было и думать — рыба забилась в ямы на фарватере, захлопнула рот и замерла, касаясь плавниками дна. А если бы и клевала, — никакой якорь не удержит на середине реки. Хозяйством заниматься тоже неуютно, да и дел-то — вывезти на кучу ботву с огорода, ободрать пленку с парника, поправить забор — два столба прогнили у земли, а так — ничего, сухие, на дрова пойдут. Срубить сосну, на столбы желательно сырую, тяжело таскать только. Может, с того берега, это когда утихнет, в лодке привезти, а от причала — на тележке, по тропинке. Разберемся. Времени полно, а дел — дня на два, не торопясь, как говорит Ян Яныч. Дров бы еще про запас, но это в охотку. А сейчас — в лес. Грибов было мало, ходили с Таней, за полтора часа едва по полкорзины набрали. Может, с дождями…

Пришлось надеть неудобную плащ-накидку — подарок полковника, главное в ней — капюшон. Дождь дождем, но лосиная вошь сейчас, в сентябре, уж больно активна. Квадратная букашка, крабик на хилых крылышках, планирует с деревьев, мягко падает на мокрую шею и ползет вверх, освобождаясь по пути от ненужных уже крыльев. Долго потом вытаскиваешь из-под корней волос мягкую эту дрянь, с омерзением бросаешь на землю, на пол у печки.

Полы плаща намокают в высокой траве, зато колени — сухие, и можно спокойно, хоть и неуклюже, пробираться меж тонких берез.

Летние подберезовики со светлыми шляпками, на тонких волокнистых ножках, были нехороши: самые крепкие на вид разваливались в руках, не стоит и наклоняться. Но уже попадались осенние — мраморные, скользкие, и совсем светлые, с маленькой круглой шляпкой, и длинными, хоть и достаточно толстыми ножками, серыми, слегка розоватыми, как будто разрисованными мягким карандашом. Радовал внезапно черный, матовый, с толстой ножкой. Этот стоил подосиновика.

В Катькином лесу, в березняке, нечего пока делать, слишком сухо пока, нужно пойти в бор, на ту сторону ручья. Для этого надо пройти луг с высокой травой, а это обидно, праздные триста метров, только время тратить.

«Куда ты все несешься? — услышал он Танин голос. — Выдохни, оглянись, ты же дома…»

«И жить торопится, и чувствовать спешит…» Что там еще… «Что за кони мне достались привередливые» — нет, это не отсюда.

«Обабки все, обабок что за гриб,

Болотные обабки — тонки лапки…»

Странно, Магроли полюбил Леоновича до колик, до вывернутых колен. Полуволжанин, полушляхтич, и — луганский очкарик. Впрочем, ничего странного нет:

«И это не базар,

(Что надо объяснить),

А неотвязный дар —

Платить, платить, платить,

За все, чего давно

На свете больше нет,

За Город, за Окно,

Где погасили свет»

В бору лежали сыроежки, как яблоки — красные, зеленые, желтые. Чернели останки моховиков. Кое-где дозревала запоздалая брусника, и — вот уж действительно странно, — полуоблетевшие кустики черники сплошь синели чуть примятыми уже, но вполне живыми ягодами. Из черники вытягивался, голубел, гонобобель, или пьяника. В Карелии, говорит Ян Яныч, его называют «ссыка». Мочегонное, наверно.

— Ого, подосиновик. Старый, правда, и не оранжевый, а малиновый, но ничего, чистый, на сушку пойдет. Кто-то прошел — разрезанный масленок. И еще — пенек от толстой ножки. Кто бы это мог быть? — в деревне никого нет. Славка с Васькой сюда не ходят, да и заготавливают они все больше волнушки да дуплянки.

— Березовый — это баловство, — говорит Славка, — дачный гриб, говно.

— Кто-то из Дома рыбака. Все равно, какой бы ни был грибник, а пропустит, иди следом, и найдешь обязательно.

«Вы слышите, грохочут сапоги…» Вот ведь память ассоциативная — в позапрошлом году, на этой опушке перепел всего раннего Окуджаву. И стоит теперь только ступить…

И еще, весной как-то у старой деревни рыбу ловил. Язва обострилась, сидел, корчился, а вокруг — понимал — все оживало, плескалось, ерзало. Птичка невидимая повторяла одно и то же:

— Вить-тя, Вить-тя, мессию видел? Попрос-си, попроси же!

И стоит теперь попасть на то место или услышать эту птичку, как начинает болеть живот.

Дождь перестал, немного прояснело, подул тугой ветер, дальний березняк отшатнулся, закипел, серо-зеленый, как море. У Плющика был такой этюд.

О Плюще ходят легенды — то он умер, то, наоборот, поселился здесь, недалеко, на Волге, в деревне Сволощи. Илюха рассказывал:

— О твоем Плюще только и говорят в тусовках, а живет он в еврейской общине под Москвой.

— А Парусенко — тот и вовсе встретил его на Пикадилли, идет с портфельчиком, в шляпе. Нет, не подошел, зачем.

В утихшем березняке было чисто, грибами и не пахло. Незаметно из-за деревьев вышли коровы, с любопытством обступили, черные, ухоженные, серые пятна на них меркли, как блики ушедшего лета.

Поднялся из травы Коля, чернобородый, без передних зубов, похожий на цыгана.

— А это ты, Карл. А я подоить пришел. Они здесь третий день, хорошо им здесь, травы много. Пускай, пока трава есть, загонять их сейчас — кормов не напасешься. Только тяжело — я ведь один, да мамке девяносто почти, набегаешься по пять верст туда и обратно. Веришь, по лесу в темноте. Вот скажи мне, я был пастух, а теперь вроде фермер — какой, к бесу, фермер? — семь гектаров, да вот двенадцать коровок. Жизни нет. Вот ты меня понял, рубашка истлела. А продать — никто не берет, только за живой вес, и то по закупочной цене. Зарезать — жалко, они же, как дети. Вот ты меня понял. Ты заметил, все хорошие слова начинаются на «М» — вот чудо-то — мама, молоко, мед, мир, что еще…

— Молодость, — подсказал Карл.

— Вот, правда, ты меня понял, — обрадовался Коля и тут же погрустнел, — меня тут все за сумасшедшего считают. Вот только вы с Таней. Слушай, выходи на пенсию, я тебе ульев дам. Пчелки, они ведь… Знаешь, как интересно? Весной пойдем, там, за Харпаевом, я дикие рои видел, привадим. Травы-то у нас, а, Карл? Ты надолго? А то зайди ко мне, в Кокариху. Я тебе сети дам. И на пятьдесят метров и на тридцать. Мне-то самому некогда… Какой зайди — не застанешь, я сам тебе привезу.

— Да нет, Коля. С сетями свяжешься, только этим и заниматься. Проверяй да переставляй, да еще в такую погоду. А я сегодня не знаю, в кои-то веки, что завтра буду делать.

— Тоже верно. Пойдем супчику похлебаем, тут у меня берлога.

Из берлоги Коля, согнувшись, вынес котелок и пол-лепешки. Костер прозрачно, бесшумно горел, похлебка была из козлятины, с непривычным и приятным привкусом. Было грустно. На прощание Коля чуть ли не силой втиснул Карлу полуторалитровую пластиковую бутылку из-под джин-тоника — с молоком.

— И мне легче везти будет, — кивнул он на велосипед. — Не пьешь молоко, так простоквашу сделаешь. Для язвы полезно. Вот ты меня понял.

Бутылка каталась по корзине, давила немногочисленные грибы. Карл шел домой. Низко над Катькиным лесом проступало сквозь облака матовое солнце. Если завтра будет сухо, схожу все-таки за клюквой. Пять километров до болота, там целый день, да обратно, тяжело, и куража уже нет.

Три года назад ходил через день, пятьдесят с чем-то литров принес, существование свое оправдывал. И так бездарно разошлась — втискивал всем помногу, друзья недоумевали — сколько той клюквы надо, брали, чтоб не обидеть. Только теща знает толк: «Не откажусь».

А летось, как Славка говорит, принес полведра — и хватило. Легче купить, ведро по шестьдесят, а то и по пятьдесят, но… Призрак неукушенного локтя не дает покоя. И потом — трудно на болоте, но помнится потом долго, как Север.

Читать нечего, все бабушкины «дрюоны» и детективы. На всякий случай надо лечь пораньше, если идти. Выходил ночью — вызвездило, иней на траве.

Ночь талая полна с краями,

И ветра нет.

Стоит звезда в глубокой яме,

А сверху — свет.

Зеленый воздух заструился

В пандан ручью,

Передний волхв остановился,

Задул свечу.

Таит цветных туманов сонмы,

Лесов альков,

Глиссандо над рекою сонной —

Каскад мальков.

В траве высокой не найти, чьи

Альты, басы,

Чисты посвистыванья птичьи —

Светлей росы.

Многоголосие несется —

Молчать невмочь,

Под дымчатым покровом солнца

Ликует ночь.

Утром вода на веранде замерзла. Выпил кофе, стараясь не спешить, — «Опять помчался» — сказал Танин голос, — выкурил сигарету. В рюкзак положил корзинку, литра, кажется, на два, и бутерброд с салом завернул в полиэтиленовый пакетик. Свитер и телогрейка — дождя наверняка не будет.

В желто-зеленом сияющем небе — ни облачка. На единственной улице в деревне лежали поперек чистые тени. У Славкиной калитки на столике стоял вымытый дождями фаянсовый чайник с отбитым носиком — пепельница. Сверкнул впереди на солнце ярко-зеленый свитер Василия.

— По ягоду, — спросил Василий, — один?

— А ты не пойдешь?

— Нет, я уже набрал, — Василий повернулся и побрел, сутулясь и кашляя, в избу.

Возле дома Шурика Карл свернул на лесную тропинку. Минут двадцать, перешагивая через поваленные деревья, до проселка, а там — прямо до Кокарихи, мимо двух злобных собачек, мимо угрюмого Андрея, бурчащего в ответ на приветствие, мимо Колькиного дома, дальше, по столбам.

Заржавленный, выбеленный годами автобус «ЗИС», неведомо как попавший сюда, сквозь бездорожье, справа, среди черных развалин, дикая плантация дягиля — четырехметровые трубчатые стволы, огромные зонтики диаметром с ведро, больше даже.

Перед Кокарихой — болотина, — вспомнил Карл, — как бы не вляпаться. Болотина оказалась еще более устрашающей, чем в прошлом году, обойти ее можно было, только свернув в густой ольшанник, продираясь, и то…

— Нет, не зачерпнул, — вздохнул Карл с облегчением и тут же почувствовал, как правый сапог наполняется ледяной тяжестью.

По лесу, по мокрому лугу, сквозь порез в подошве вода не поднималась, так, вечером носок оказывался влажным, а тут…

— Старый ты козел, — обозвал себя Карл, — дожил до пятидесяти пяти, а позаботиться о себе элементарно не можешь. Ведь это же непрофессионально. Как Эдик, ей Богу, недаром батя называл тебя Э-два. Ведь есть же другие сапоги, Виргиния, поискать только.

Дело плохо — если б зачерпнул через верх — куда ни шло — согрелась бы со временем вода, вышло бы что-то вроде мокрого гидрокостюма. Но когда подпитывается снизу, — долго не походишь, ломая ледяные корочки на лужах. Добро бы еще на обратном пути.

Повернуться и пойти домой — еще не родилось такое благоразумие… «Ино еще побредем». Карл вылил воду из сапога, отжал носки, хлопчатый и шерстяной, и снова надел. По твердой дороге еще можно было громко топать, особенно правой. Он посмотрел на себя со стороны и ухмыльнулся: прямо Магролик какой-то. На болоте будет хуже.

Проскочив пропитанной водой перелесок, Карл увидел болото. Поросшее у берега высокой рыжей осокой, дальше оно представляло собой унылое последовательное чередование равновеликих, примерно, кочек величиной с круглый кухонный стол, только гораздо ниже. На каждой кочке стояла полувысохшая елочка, метр-полтора, не выше, под ней индевели яркие или сизые маленькие игрушки — клюквины: Новый год прошел, и Рождество прошло, и хозяева исчезли бесследно. И так — до самого горизонта, только слева и справа темнели береговые мысы.

Кое-где на елках висели тряпочки или пакеты — сборщики клюквы оставляли ориентиры.

Карл менял положение — то упирался коленями в мокрую, холодную кочку, то склонялся над ней. За несколько десятков секунд выступившая под ногами вода поднималась до края сапога. Приходилось с трудом вытаскивать ноги, ставить их на новое место. Правая нога ныла нестерпимо, начал болеть затылок. Карл снял телогрейку, положил на кочку, сел и с трудом стащил сапог. Выкрутив носки, он повесил их на елочку, понимая, впрочем, что это бесполезно. Воду вытряхнул, стельку вытер досуха болотной травой, снял шерстяную шапочку, обмотал ногу и сунул в сапог. Несколько секунд он испытывал блаженство, затем, боясь промочить еще и телогрейку, встал, — и все началось сначала.

Клюквы было много, но первая корзинка, как всегда, была самая трудная. К полудню солнце пригрело, Карл снял телогрейку, промокшую шапочку развешивать не стал, а сунул вместе с носками в карман рюкзака. Срезал с кочек траву и запихивал ее в сапог. Стало полегче.

Корзинки Карл набирал доверху, с горкой, чтоб не оказалось, что собрано меньше, чем он думал. После третьей корзинки он позволил себе уйти. У самого берега, у осоки, увидел он нетронутые россыпи и снова сел.

Возвращался он весело — нога уже ныла привычно, рюкзак был легок, но и не болтался, висел приятным комочком. Было так тепло, что телогрейку пришлось нести в руке.

Кокарихинскую болотину пролетел напрямик, зафантаж. Ну, набрал еще воды, ну штаны намокли.

Домой он пришел около четырех. Есть не хотелось, но вспомнил, достал из рюкзака бутерброд, наткнулся на мокрые тряпки. Так Растопить печку, повесить эту мокрую дрянь, потом клюкву рассыпать, пусть сушится. Не удержался, тут же взял литровую кружку, оказалось — ровно восемь литров. Это за счет горки, да и корзинка, может, два с половиной.

— Хорошо, — сказал он, окая, не как Славка даже, а как Ян Яныч, окающий в шутку, но почти всегда.

Печка горела, Карл переоделся в теплое и сухое, открыл банку тушенки, нарезал хлеб, почистил и разрезал пополам луковицу. Налил водки, чуть повыше половины граненого стакана.

— Со свиданьицем, — отнесся он к печке.

Выпил залпом. Водка с шелестом упала на что-то твердое и холодное, поднялась теплым облачком, раздвинула грудную клетку. Потеплели уши.

«Пью один, как Юрочка» — подумалось без тревоги.

— Юрочка. Что натворил. И умер как-то по-детски, вот, дескать, посмотрю, как вы будете плакать. Знал ведь, что нельзя, а выпил бутылку водки всю, до последней капли.

— Ладно тетя Женечка — она младенец, на небесах она, Алла Евтихиевна — страстотерпица, ей зачтется. Даже Вовка Лосев — и то понятно. Был в нем какой-то лад, хоть и перепутанный, бешеный. Эдик. Эдик — просто победитель.

А Мишка на похоронах Эдика все хохмил, доказывал, что он на очереди, изображал в лицах как все будет. «Ничего святого» — говорили о нем с благородным негодованием. Да кто сказал, что негодование может быть благородным! Это как праведный гнев — чушь собачья. Может, он просто мудрый. Этакий приблатненный Пьеро, и всю жизнь самоотверженно валял спектакль, не мог не валять. И не боялся быть непонятым и неприличным. Во всяком случае, хорошей мины не строил даже при хорошей игре. А ты, приезжая в Одессу, добирался до него в последнюю очередь. Если вообще добирался.

Карл выпил полстакана.

— Прости меня, — сказал он и застеснялся.

— А Юрочка…

«Потому что превыше ночных разговоров ничего я не знаю и знать не хочу». Его кредо. А ночные разговоры как раз и опасны иллюзией понимания. Во всяком дерьме он искал друга, и платил, по бедности, чистой монетой. Даже в себе он искал друга, и не находил, потому что любил себя самозабвенно…

Книжку хотел назвать «Свет в окне». Очень точное название — не было, наверное, ночного стекла, на котором бы он, биясь, не оставил свою пыльцу.

Поразительно, как один человек вместил в себя все несовершенства — и свое, и своих друзей, и тех, кого считал друзьями. Какие мы были чистенькие рядом с ним…

Карл проверил печку, поворошил кочергой. Еще полчаса примерно. Надо выпить. То первое, чудное тепло не повторялось, тепло было в избе.

— И на том спасибо, — сказал Карл, помаялся немного, закрыл печку и лег спать.

Проснулся он перед рассветом, не вполне протрезвевший, выпил воды и снова лег. Тревожно было на душе и стыдно, будто буянил он вчера в приличном обществе, но спросить было не у кого, все разошлись.

Встал он в одиннадцатом часу, с теми же ощущениями, даже хуже — словно ребенка обидел. Голова не болела, а так — была неприятна.

Солнце не сияло, как вчера, оно пропадало и появлялось, менялось в лице, было тепло почти по-летнему, буднично прокрякали над головой две утки.

Карл взял тачку, вилы и стал вывозить растительный мусор. Всякий раз, подъезжая к яме, он смотрел на реку. Река была белая, спокойная, мелкую зыбь разводил южный ветер.

Карл двигался медленно, предвкушая и оттягивая долгую рыбалку. После пяти или шести тачек оказалось, что вывозить больше нечего. Он взял пассатижи, стамеску и пошел отдирать полиэтилен. Крыша парника в середине провисла, на ней лежала объемистая радужная линза дождевой воды. Часть лужи пролилась на руку, затекла в рукав, Карл сказал «ёбт!»… и повеселел.

Червей, как ни странно, почти не было, и это после таких дождей… Он резко поднял втоптанную доску у порога — земля была сухая, дырчатая, единственный червь пытался уйти. Карл догнал его и увидел еще одного с краю. Червяк был светло-розовый, тонкий, и едва шевелился. Карл взял и его. Вспомнил про парник — туда бабушка запихивает весь навоз. Несколько раз копнул — все правильно.

Заставил себя пообедать — сейчас только два, а стемнеет в восемь, а то и позже — день светлый. Выпил бульона из кубика, доел вчерашнюю тушенку.

Поплавок покачался, кто-то задел хвостом леску, потом надолго успокоился. «Одно и тоже, — думал Карл, — сначала „июль, июнь — на рыбу плюнь“, потом август, тоже нехорошо, теперь вот сентябрь. А рыбы полно, вон к вечеру как забухает. И что еще надо — тихо, ветер южный, погода после ненастья установилась, червяк живой, а по осени, как и весной, другой наживки и не нужно».

Карл постоял полчаса и погреб дальше. На глубине, может, она и стоит, но если свалилась, клевать уже не будет. И якорь тяжелый таскать туда-сюда. Надо стать в утильнике возле устья ручья — идеальное место и глубина метра два. Тем более, вечереет, скоро она пойдет к берегу.

Карл загнал нос лодки в утильник, она стала неподвижно без всякого якоря, пересел на корму и закинул, хорошо закинул, как раз куда хотел.

На берегу ручья, у пляжа, появились коровы, некоторые спустились к самой воде, над бугром показалась подпрыгивающая голова Коли, а вот и весь он, едет тихонько на велосипеде. Карл отвернулся, чтоб не махать рукой, не нарушать безнадежную эту гармонию.

Зазвенела моторка, показалась — красная, типа «Крым» — рыбинспекция. Человек в черной шапке с кокардой, проезжая, уставился на Карла, уже миновав, никак не отвернется, шею сломает. И то понятно — не каждый день увидишь в прибрежной куге идиота с удочкой, тем более, что закончился дачный сезон.

Заколебалась вода, волны от моторки подошли к берегу. Поплавок мягко поднялся, опустился, еще выше поднялся, опустился и… пропал. Карл подсек — окунь кинулся к траве, но был слаб, и скоро оказался в воздухе — раскачивался над лодкой. Строевой. Для ухи годится.

Поплавок стоял, как будто никогда и не погружался. У противоположного берега заштилело, в черной воде отразился бор. — Там-то уж точно, — в очередной раз обманулся Карл, знал, что обманывается, но вдруг… Он погреб к тому берегу, торопясь, поглядывая на солнце. Минут пятнадцать выпадает, это как через луг идти. «Опять дергаешься», — сказал себе сам, без помощи Татьяны, но темпа не сбавил.

У того берега оказалось прохладней, солнце осталось за излучиной. Мелкие окушки заклевали сразу, надежно, верно, Карл поймал штук шесть или семь. Явно вечерело, но солнце еще угадывалось.

Клев как отрезало, рыба плескала вокруг, не успевали круги разойтись, как их перебивали другие, накладывались, сопрягались. Карл разволновался, бросал прямо в эпицентр, понимая, что это глупо.

Поплавок продвинулся двумя толчками и медленно лег, вернее, улегся, будто устал. Это было подозрительно, и Карл боялся пошевелиться, стал зачем-то считать и, досчитав до шестидесяти семи, не выдержал, аккуратно подсек — Зацеп, — не успел подумать Карл, как кто-то тяжелый медленно пошел по дну, натягивая леску. — Это не окунь, — знал Карл, и потащил осторожно, но решительно.

Что-то белое всплывало медленно со дна, выворачивалось, похожее на утонувшее отражение улетевшей чайки. Перехватив леску пальцами, Карл, замирая, подтащил к борту — ясно уже — леща. Наклонившись, он цапнул его немилосердно левой рукой за голову. Рукав телогрейки намок, вода неожиданно оказалась теплой.

Лещ долго не отпускал крючок, далеко вытягивал мягкие губы. Было в нем около килограмма, а если честно — грамм восемьсот. Был он черен в спине и слегка золотился, будто смазанный маслом, как тщательно хранимая запасная деталь жизни.

Карл вдруг устал. Он снялся с якоря и погреб на середину реки, посматривая на леща. «На кого же он похож? — гадал Карл и не догадался. — На леща и похож, только на большого».

Досадная, посторонняя залетная туча заслонила запад. На ней стояли два маленьких белых облака, сначала неподвижно, затем поднялись выше и разбежались в разные стороны. Казалось, они поднимали занавес — туча пошла вверх, растворяясь в зените, и вдруг в полнеба открылась Высокая Безвкусица. Все свои — решили ангелы, оставим условности, забудем о приличиях, зачем нам эстетика…

Зеленое наливалось малиновым, по малиновому проносилось оранжевое, белое, белое светилось по голубому. Вода переливалась бирюзовым и розовым перламутром, на востоке небо было фиолетовое, прилип к нему прозрачный месяц, кружочек из марли.

Прямо у лодки плавали круглые колокольные облака, молчали великим молчанием. Тишина в колоколах гуще, тяжелей, прохладней.

По привычке Карл готов был обрадоваться — как все-таки хорошо, а в Москве… Но радоваться не хотелось, не хотелось вообще ничего, — ни удивляться, ни вглядываться в поплавок, ни даже курить.

«Наверное, я счастлив», — уныло подумал Карл.

Content

Гарри ГОРДОН
ПОЗДНО. ТЕМНО. ДАЛЕКО
Роман

От автора

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

2

3

4

6

7

8

9