Андрей Шляхов

КЛИНИКА С…

Только самые умные и самые глупые не могут измениться.

Конфуций

Кто-то кого-то режет, кто-то кого-то душит.

Всюду одна нажива, жульничество и ложь.

Ах, не смотрели б очи! ах, не слыхали б уши!

Лермонтов! ты ль не прав был: «Чем этот мир хорош?»

Мысль, даже мысль продажна. Даже любовь корыстна.

Нет воплотимой грезы. Все мишура, все прах.

В жизни не вижу счастья, в жизни не вижу смысла.

Я ощущаю ужас. Я постигаю страх.

Игорь Северянин, «Поэза отчаянья»

От автора

НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии имени академика Ланга — учреждение вымышленное. Нет смысла искать его в справочниках или на карте Москвы. Если взять какое-то реально существующее медицинское учреждение и написать о нем книгу, то всем другим медицинским учреждениям, обойденным вниманием, сразу же станет обидно. Вот и приходится выдумывать названия учреждений и имена героев. Все прочее уже не вымысел, а реальность, суровая правда наших будней. Возможно, иногда она покажется вам, дорогие читатели, слишком суровой, но не надо винить в том автора, ведь автор, как уже и было сказано, выдумал только названия и имена.

Отделение интервенционной аритмологии

Пятиминутка началась бурно. Заведующая вошла, нет — ворвалась, в ординаторскую, села на единственный оставшийся незанятым стул за столом у окна и сразу же вцепилась в полного брюнета, сидевшего на диване рядом с Моршанцевым.

— Михаил Яковлевич, почему вы позволяете себе давать обещания больным за моей спиной?! Причем — заведомо невыполнимые обещания?! Вы такой умный?! Или — наоборот?!

«Однако!» — подумал Моршанцев, отводя взгляд от наливающегося красным лица Михаила Яковлевича. Настроение, бывшее до того приподнято-торжественным (как-никак первый рабочий день, да еще где — в самом НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии!), немного потускнело.

— Я никому, Ирина Николаевна… — забормотал Михаил Яковлевич. — Какие обещания?

— Что вы вчера во время обхода наговорили Красикову?! Вспомнили?!

— Но это же были предположения, — на лбу Михаила Яковлевича выступила испарина. — Я просто поделился мнением…

— Делиться мнением вы можете дома или в гостях! — оборвала Лазуткина. — А здесь вы — врач! Должностное лицо! И каждое ваше слово воспринимается больными и их родственниками как истина в последней инстанции!

Моршанцев невольно залюбовался заведующей. Хороша, хоть и явная стерва. Ему нравились такие женщины — изящные, большеглазые, с классическими точеными чертами и бархатной персиковой кожей. Ну а если еще глаза сверкают, пусть даже и гнев тому причиной, а на загорелых высоких скулах проступает румянец… В какой-то момент Моршанцев поймал себя на том, что слишком уж бесцеремонно пялится на заведующую, и стал смотреть в окно на облака, проплывавшие по низкому пасмурному небу.

— Идите, я вас больше не задерживаю! — прозвучало в завершение разноса.

— Совсем идти? — Михаил Яковлевич встал и растерянно огляделся по сторонам, словно ища поддержки у собравшихся.

Собравшиеся старательно отводили глаза в сторону.

— К Красикову идти, — заведующая отделением понизила голос до обычного. — Идти и исправлять свою ошибку. Заодно и с женой поговорите, чтобы не стояла цербером у моего кабинета. И если что-то подобное повторится…

— Не повторится, Ирина Николаевна, — заверил Михаил Яковлевич и вышел из ординаторской, неслышно закрыв за собой дверь.

— Что по дежурству? — заведующая посмотрела на женщину в высоком накрахмаленном колпаке, больше подходящем повару, нежели медику.

— В отделении сорок шесть человек, двое выписаны, один переведен в реанимацию, один поступил…

Доцент Мокроусов, узнав о том, где собирается работать Моршанцев, многозначительно хмыкнул и посоветовал семь раз все взвесить и только потом действовать. Моршанцев, во всем любивший ясность, пристал с вопросами и узнал, что ему предстоит работать у самой молодой из заведующих отделениями, которая, несмотря на совсем юный для этой должности тридцатилетний возраст, профессионализмом и умением держать подчиненных в ежовых рукавицах может заткнуть за пояс любого из коллег. «Лазуткина фурия, Дима, настоящая фурия!»

Мокроусов любил преувеличить и приукрасить, поэтому Моршанцев не придал большого значения его словам. Мягкосердечные и слабохарактерные люди начальниками обычно не становятся, а про любого из заведующих отделением можно нарассказывать страшилок. Невозможно руководить людьми, время от времени не прищемляя кому-то хвост, а стоит только раз сделать это, как пойдут разговоры о суровости, необоснованных придирках и т. п. А что молодая — так это к лучшему, значит, скорее возьмет на работу молодого доктора, только что окончившего ординатуру, чем какого-нибудь заслуженного обладателя множества званий и регалий. И ежу понятно, что любой начальник подбирает подчиненных с таким расчетом, чтобы сиять самому на их фоне.

Собеседование получилось коротким. Сначала Моршанцев рассказал о себе. Затем Лазуткина поинтересовалась, знает ли он, что Институт кардиологии и кардиососудистой хирургии — учреждение федерального подчинения и потому здешние врачи получают меньше «городских», работающих в учреждениях, подведомственных Департаменту здравоохранения города Москвы. Моршанцев ответил, что он в курсе, но гонится не за деньгами, а за опытом. Лазуткина шевельнула уголками своих тонковатых, но красиво изогнутых губ, что, вероятно, должно было обозначать улыбку, и уточнила, понимает ли Дмитрий Константинович, как именно нарабатывается опыт. Моршанцев сказал, что он готов поселиться в отделении и пахать до бесконечности, лишь бы была такая возможность.

Заведующая отделением пообещала, что возможность непременно будет, и отправила Моршанцева к заместителю директора по лечебной работе Субботиной. Считалось, что заведующие отделениями ведут первичный отбор, отсеивая непригодных кандидатов в доктора, а Субботина делает окончательный выбор. На самом же деле Субботина после недолгой беседы с кандидатом утверждала решение заведующего отделением. Это было мудро вдвойне — как в смысле психологической атмосферы в коллективе, так и в смысле ответственности заведующих за все происходящее в их отделениях. «Бачылы очи що купувалы, тепер иште хоч повылазьте!» — старательно копируя украинский говор (сама она была москвичкой в невесть каком поколении), отвечала Субботина тем, кто приходил к ней с жалобами на подчиненных.

Субботина первым делом поинтересовалась, в каких отношениях двадцатишестилетний Моршанцев находится с воинской службой. Услышав, что по причине язвенной болезни двенадцатиперстной кишки (последствие скверной студенческой привычки питаться на ходу и всухомятку) Моршанцев признан ограниченно годным к воинской службе и призыву не подлежит, кивнула и наложила на заявление косую размашистую резолюцию. Подпись чуть было не съехала на стол, но Субботина вовремя остановилась. «Женщина с характером, эмоциональная, не слишком сдержанная», — диагностировал Моршанцев, предпочитавший на досуге психологическое чтиво развлекательному…

— Хорошего всем дня! — заведующая отделением встала и встретилась взглядом с пристально и немного недоуменно смотревшим на нее Моршанцевым. — Одну минуту! Познакомьтесь с нашим новым врачом, Дмитрием Константиновичем Моршанцевым. Дмитрий Константинович закончил ординатуру по сердечно-сосудистой хирургии в институте Вишневского…

— А что там не остался? — спросила бледная носатая женщина с капризно выпяченной нижней губой.

— Вас забыл спросить, Маргарита Семеновна! — ответила вперед Моршанцева заведующая отделением. — Прошу всех помочь Дмитрию Константиновичу поскорее освоиться. Дмитрий Константинович, сегодняшний день вы проведете с нашей старшей сестрой Аллой Анатольевной. Она познакомит вас с отделением и с институтом, а завтра уже вами займусь я…

— А какие палаты я буду вести, Ирина Николаевна? — спросил Моршанцев.

— Вы неправильно ставите вопрос! — нахмурилась заведующая. — Сначала я должна убедиться в том, что вам можно доверить больных, пусть даже и под присмотром, а потом уже вы получите палаты. Если получите. У нас — отделение интервенционной аритмологии, а не терапия в скоропомощной больнице, где к больным пускают кого попало!

Можно было возразить, что терапия в скоропомощной больнице — это не какой-нибудь санаторий, а хорошая, настоящая кузница кадров. Чего только не увидишь в таких отделениях, каких только диагностических поисков не проведешь. Моршанцев пошел учиться на врача по призванию, а не из каких-то иных соображений (хотя надо признать, что фактор престижности профессии тоже им учитывался), на старших курсах дневал и ночевал в стационарах, стремясь все увидеть и всему научиться, и элитарного презрения к обычным больницам разделить не мог. Но возражать, тем не менее, не стал — велик был риск превратить первый рабочий день в последний.

Алла Анатольевна, улыбчивая энергичная толстушка позднего бальзаковского возраста, первым делом отвела Моршанцева к сестре-хозяйке — приодеть. Затем усадила в своем маленьком кабинете, вручила чистый блокнотик из самых дешевых и начала вводить в курс дела, попутно занимаясь своей повседневной деятельностью.

По идее, работа всех медицинских учреждений организована по единому стандарту, но это только по идее, на первый взгляд. В каждом стационаре, в каждой поликлинике существуют свои, особые правила и порядки, начиная с того, как приглашаются к больным консультанты, и заканчивая нюансами распределения обязанностей во время дежурств.

Моршанцев слушал, исправно мотал сведения на несуществующий ус, то и дело черкал в блокнотике. Когда Алла Анатольевна выходила по делам, он читал различные инструкции и приказы, папки с которыми стояли рядом в шкафу, — даже вставать не надо, только руку протяни.

В половине второго Моршанцева отпустили пообедать.

— Отдохните, Дмитрий Константинович, подкрепитесь, а потом я расскажу вам самое главное, — сказала Алла Анатольевна.

«Самое главное» заинтриговало, поэтому Моршанцев пообедал быстро, за десять минут. На дорогу до столовой и обратно плюс стояние в длинной, но быстро движущейся очереди ушло вдвое больше времени. Вернувшись в отделение, он застал старшую медсестру за чашкой растворимого кофе и хотел было деликатно подождать в коридоре, но Алла Анатольевна махнула рукой, приглашая заходить. От предложенного кофе Моршанцев отказался. Не из стеснительности, а потому что не признавал никакого кофе, кроме молотого, крепчайшего, приготовляемого из расчета две полных «с горкой» ложки на чашку. Если кофе для язвенника яд, так пусть этот яд будет полноценным, а не какой-нибудь сублимированной бурдой. «Моршанцев — ты перфекционист!» — осуждающе говорила бывшая подруга Жанна. Моршанцев в ответ улыбался, разводил руками и говорил, что он таков, какой есть, и меняться уже поздно. Когда-то поначалу Жаннина критика умиляла, «критикует — значит, я ей небезразличен», думал Моршанцев, но со временем постоянные нападки начали утомлять и послужили одной из причин для расставания. Другой причиной стала избыточная любвеобильность подруги. Моршанцев не был ханжой, но и не считал возможным делить любимую женщину с кем-то еще. Под «кем-то еще» с учетом Жанниного романтического энтузиазма вполне можно было подразумевать не одного человека, а целую группу товарищей.

— Институт у нас особенный, — начала Алла Анатольевна. — Другого такого нет не только в России, но и в Европе…

«Рекламная пауза, — подумал Моршанцев. — Все верно — новичок должен проникнуться величием и осознать сопричастность».

— …И люди у нас работают особенные, — заметив мелькнувшую на лице собеседника улыбку, Алла Анатольевна улыбнулась в ответ. — Да-да, особенные. Лучшие специалисты. В ЦКБ[1] наших врачей встречают с распростертыми объятиями, только не больно они туда рвутся…

Моршанцев приготовился скучать, но вступительное слово оказалось коротким — Алла Анатольевна уже перешла к делу:

— То, что я вам скажу, Дмитрий Константинович, очень важно. Важно для вас, чтобы вы смогли правильно влиться в наш коллектив и занять в нем подобающее место. Вы же собираетесь долго у нас работать, не так ли?

Моршанцев кивнул.

— Тогда прошу запомнить следующее. — Алла Анатольевна сделала коротенькую паузу, словно подчеркивая, оттеняя важность того, что будет сказано. — У нас не принято лезть в чужие дела. Активность следует проявлять только по делу, то есть — по отношению к своим больным и только с ведома и одобрения завотделением. Вы же слышали, как сегодня досталось Микешину от Ирины Николаевны?

Нетрудно было догадаться, что речь идет о Михаиле Яковлевиче.

— А что именно он сделал? — спросил Моршанцев, оставив риторический вопрос без ответа.

— Он неверно сориентировал больного в отношении сроков. Получилось так, что заведующая говорит одно, а лечащий врач — другое. Вы понимаете, чем чревата подобная ситуация?

— Понимаю. Недовольством, скандалами, жалобами.

— Вот-вот. Вы не обижайтесь, Дмитрий Константинович, что я вам все это проговариваю, ведь вы хоть и новичок у нас, но доктор, а я хоть и старшая, но медсестра…

— Что вы, Алла Анатольевна! — поспешил ответить Моршанцев. — Какие обиды, о чем вы? Наоборот, я вам очень признателен за то, что вы…

— Это моя обязанность, — мягко улыбнулась старшая медсестра. — Ирина Николаевна поручила — я выполняю.

Последняя фраза прозвучала строго и многозначительно, мол, не по своей инициативе я вас, доктор, поучаю, а потому как велено. Моршанцев понял намек и немного удивился тому, почему заведующая отделением не сказала ему этого сама. Да и зачем проговаривать ему, врачу пусть и молодому, но закончившему ординатуру, набравшемуся кое-какого опыта, очевидные вещи, известные каждому третьекурснику?

— Всегда помните, что за каждым больным стоит чей-то интерес, — продолжила Анна Анатольевна. — У нас не принято перебегать дорогу коллегам, не принято, как это говорят, «тянуть на себя одеяло», не принято выносить сор из избы. Все, происходящее в стенах института, должно здесь и остаться. Репутация института — это наша с вами репутация, и пятнать ее нельзя. Вы это и сами понимаете, это все понимают, только иногда делают наоборот. А таких проступков у нас не прощают. Все что угодно простят, поправят, если можно поправить, прикроют, если поправить уже нельзя, но вот с невменяемыми, будь они хоть семи пядей во лбу и самые золотые руки Москвы, у нас принято расставаться сразу и бесповоротно. Да еще если кто-то будет справки наводить — расскажут все как есть, покрывать не станут, поэтому трудоустроиться будет проблематично. Я вас еще не очень запугала?

— Не очень, тем более что к невменяемым я не отношусь.

— Вот и славно.

Алла Анатольевна допила остывший кофе и удивленно посмотрела на сидевшего напротив Моршанцева.

— У вас есть какие-то вопросы, Дмитрий Константинович?

— Нет.

— Тогда идите домой, хватит с вас на сегодня.

— Но ведь рабочее время еще не закончилось, — Моршанцев сверил наручные часы с висевшими над дверью.

— У нас работают не от звонка до звонка, а столько, сколько требуется. Сегодня у вас первый день, обилие впечатлений, вот и ступайте домой их переваривать…

Поездка на автобусе до метро добавила впечатлений, только на этот раз несколько отвлеченных.

— Она мне говорит: «У вас в Екатеринбурге недавно открыли филиал нашего института. Почему бы вашему мужу не обратиться туда?» Ага! Обратись! Туда без денег и соваться нечего! — громко, на весь салон, возмущалась «астая» дама, сидевшая впереди Моршанцева.

Слово «астая» Моршанцев придумал еще в школе для обозначения женщин, обладающих избытком форм. Грудастая, задастая, щекастая — все это вмешалось в одно емкое слово. Самому Моршанцеву нравились изящные, субтильные женщины и непременно — с большими доверчивыми глазами. Избыток форм, на его взгляд, отдавал вульгарностью, а за маленькими глазками крылись коварство и расчетливость.

— Без денег сейчас вообще ничего сделать нельзя, — поджала губы собеседница, горбоносым профилем походившая на хищную птицу, — везде давать приходится.

— Так давать-то я готова! — колыхалась «астая». — Вопрос — сколько! У нас мне назвали какие-то бешеные цены! За госпитализацию без очереди — тридцать тысяч, за операцию — семьдесят…

— Семьдесят? — недоверчиво ахнула горбоносая.

— Это только хирургам! — уточнила «астая». — Анестезиолог и послеоперационное пребывание в реанимации оплачивается отдельно. Я прикинула — на круг вышло не меньше ста пятидесяти. Сестрам, то да се… Вот мы и решили попробовать лечь в Москве, мы же российские граждане с полисами! Я ей так все и объяснила.

— А она?

— А она улыбнулась с такой вот ехидцей и говорит: «Все же я вам советую лечиться по месту постоянного проживания. У нас очереди еще длиннее и все вопросы решать гораздо сложнее. Не теряйте время попусту». Вы понимаете?! Нет, вы понимаете?! Прямо так вот, в лоб, дала понять — валите обратно, у нас еще дороже! А откуда у нас такие деньги? Мы всю жизнь работали, но, кроме болячек, ничего не заработали. Раньше все по-другому было…

Часть пассажиров мгновенно заглотнула брошенную наживку и принялась восхвалять благословенные былые времена, когда на шестой части суши текли меж кисельных берегов молочные реки. Сразу же нашлись оппоненты, вспомнившие ГУЛАГ, репрессии и железный занавес. Моршанцев поспешил вытащить из кармана наушники, подсоединить их к телефону и врубить музыку на полную громкость.

Well I hope that I don't fall in love with you

'cause falling in love just makes me blue,

Well the music plays and you display

Your heart for me to see,

I had a beer and now I hear you

Calling out for me

And I hope that I don't fall in love with you…[2]

Tom Waits, «I Hope That I Don't Fall In Love With You»

Ехать в компании с Томом Уэйтсом было приятно. Моршанцев прикрыл глаза, чтобы не видеть разгоряченных спором лиц своих попутчиков, но быстро спохватился, что может проехать свою остановку, и стал смотреть в окно. Когда он (уже без «таблеток» в ушах) выходил из автобуса, в салоне царил мир — все дружно ругали Горбачева. Почему-то почти всегда споры противников и сторонников советского строя именно этим и заканчиваются, хотя, по логике вещей, противникам положено его любить за то, что он расшатал и развалил Советский Союз, а сторонникам, соответственно, ненавидеть. Однако же вот, парадоксально, но факт — ненавидят и те, и эти. Скорее всего потому, что люди вообще не любят перемен и переносят эту нелюбовь на тех, кто их в перемены втягивает.

Заместитель директора института по лечебной работе

Субботина Валерия Кирилловна

У медали под названием «жизнь», вручаемой нам непонятно за какие заслуги, две стороны. И как ни крути, как ни верти, как ни бейся — их все равно будет две. Если плохо — то не очень, если хорошо — то не совсем. Инь и Ян, гармония мироздания.

С одной стороны, Валерия Кирилловна имела все основания для того, чтобы гордиться собой и считать, что жизнь удалась. Заместитель директора НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии по лечебной работе — это фигура крупного масштаба, поважнее иного главного врача. Да что там главного врача! Статус директора института неофициально приравнивается к статусу заместителя министра, так что Валерия Кирилловна не без оснований ставила себя на одну ступеньку с министерскими директорами департаментов. Шутка ли — такой институт! Институтище! Два десятка корпусов! Шесть филиалов, седьмой строится! Три с половиной тысячи сотрудников, среди которых двести одиннадцать докторов наук и двадцать восемь академиков! Махина! Государство в государстве!

А с другой стороны — не все так здорово. Статус статусом, а доходы не бог весть какие, потому что конвертики с ежемесячной данью проходят мимо Валерии Кирилловны, попадая из рук заведующих отделениями прямиком в директорский карман. Да и вообще всегда все хорошее достается директору, а заместителям только хлопоты да проблемы. Как в той сказке про мужика и медведя — одному вершки, а другому корешки. Если ожидается, что на министерской коллегии институт станут ругать, то на коллегию едет Валерия Кирилловна, если же хвалить — то едет Сам, Всеволод Ревмирович Каплуненко. Он никогда не упустит шанса искупаться в лучах похвал и славы. А если вникнуть и разобраться, то на ком держится вся лечебная работа, а? Правильно — на Валерии Кирилловне. Она как ломовая лошадь — сколько на нее ни навали, все потянет-вытянет, любую ношу.

Валерия Кирилловна и в мыслях не держала подсиживать директора института, чтобы самой сесть в его кресло. Понимала разницу в масштабах, да и вообще такие пакости были не в ее характере. Но вот стать директором филиала она бы не отказалась. Где-нибудь в Екатеринбурге, в Калининграде или в родном Саратове (далекие Хабаровск с Красноярском не рассматривались). Лучше быть первой девушкой на деревне, чем вечным вторым, а если разобраться, то и не вторым — пятым, наверное, в городе. Директор филиала — центровая фигура, царь и бог местного значения. К директорам ведь не только конвертики с деньгами ежемесячно стекаются. Есть у них и другие финансовые потоки, из которых при известной осмотрительности и умении вести дела можно черпать постоянно.

Так нет же — стоило Валерии Кирилловне незадолго до сдачи калининградского филиала «провентилировать» в министерстве вопрос о возможности своего директорства («why not?», как говорят англичане и американцы, при наличии-то докторской степени и огромного административного опыта), как на следующий же день Всеволод Ревмирович высказал ей свое недоумение. Как же так, Валерия Кирилловна, на кого же вы нас, горемычных, покинете, мы же вас так любим, так ценим… и пошел попрекать всеми своими «благодеяниями». А взгляд при этом был такой, словно сейчас набросится и придушит. Или, как вариант, горло перегрызет. Умеет Всеволод Ревмирович посмотреть так, что сердце замирает и все сфинктеры расслабиться норовят, умеет. В общем, дал понять — сиди, мол, и не рыпайся, цени то, что имеешь. В Калининград директором Женька Козырев поехал, наш молодой сорокалетний гений, никудышный кардиохирург, но превосходный демагог и отменный интриган. Небось Всеволод Ревмирович решил сплавить его подальше, а то не ровен час потеснит. Ничего, этот фрукт Козырев и оттуда, из Калининграда, потеснит, с него станется. А Валерия Кирилловна сиди здесь в заместителях и на директорство больше не рассчитывай.

Стыдно сказать — надумала на старости лет сына с невесткой отселить (куда это годится, когда в одном доме две хозяйки?), так смогла купить квартиру только у черта на рогах, чуть ли не в Мытищах. Хорошая, правда, квартира, большая, планировка удобная, дом кирпичный, а не просто облицованный плиткой под кирпич, но — на самом краю света. Невестка, скотина ядовитая, сразу же окрестила новое место жительства «Зажопинскими выселками». Ишь ты, выселки. Купила бы на свои деньги напротив Кремля, если такая умная! А Всеволод Ревмирович не только в Москве, но и в Испании, и на Кипре недвижимость имеет. В Испании у него вообще, говорят, мраморный дворец в Марбелье, прямо на берегу Средиземного моря. И это у него, у Самого, а у дочери — своя недвижимость, купленная на свои доходы. А доходы там тоже не малые — как-никак заместитель папы по науке. Хваткая баба, своего нигде и никогда не упустит. Все диссертации — через нее, все клинические испытания препаратов — тоже только через нее, гранты с заказами — ну это вообще святое. Наш пострел везде поспел, то есть не пострел, конечно, а пигалица. Без слез на Инну Всеволодовну не взглянешь — маленькая, сутулая, шея кривоватая, левый глаз косит, а любовников меняет как перчатки. Наверное, темпераментом берет, темперамент у нее о-го-го какой, может на родного отца наорать прилюдно, а уж с подчиненными только на повышенных тонах и общается! Ну а чуть что не по ней, так хоть святых выноси и уши затыкай — такую бурю устроит. И был бы повод, а то так, по любому пустяку…

Валерия Кирилловна обреченно вздохнула, посмотрела на часы и придвинула к себе пухлую картонную папку. Развязала тесемки, разложила по столу документы, раскрыла свой карманный ежедневник, чтобы отмечать нужное по ходу дела, и еще раз наскоро «проработала» тему, которую через двадцать минут ей предстояло обсуждать с подчиненными.

Тема была неприятной и могла обернуться громким скандалом, пятном на кристально чистой репутации института. Если уж говорить начистоту, то кристально чистой эта репутация не была никогда, но Валерия Кирилловна всегда употребляла два этих слова, говоря о репутации родного (и искренне любимого!) института. Очернить можно все и всех, что угодно и кого угодно, тем более в наше время, когда все вокруг такие сознательные и юридически подкованные. Жить, конечно, стало лучше, никто не спорит, веселее стало жить, да и возможностей несравнимо больше, но раньше, четверть века назад, когда Валерия Кирилловна только начинала работать, население относилось к врачам совершенно иначе. Врачей уважали, ценили, сочувствовали их низким заработкам и часто «благодарили» не только словом, но и чем-то более весомым. Валерия Кирилловна, будучи ординатором со своими палатами в терапевтическом отделении пятнадцатой городской больницы, при зарплате в сто пять рублей (это еще без вычета налогов) могла позволить себе одеваться у спекулянтов, втридорога переплачивая за вещи, которые по государственным ценам купить было невозможно, и покупать мясо, овощи и фрукты на рынке, отборного качества и без очередей. Пациенты благодарили за внимание и хорошее отношение, благодарили как положено, не рассказывая об этом на каждом углу. Так тогда было принято, не то что сейчас, когда в обед дадут врачу сто долларов, а вечером об этом в своем блоге напишут, да еще и так изобразят, будто с них вымогали. Сейчас тяжело «окучивать грядки», осторожность нужна великая, чтобы не пострадать почем зря. Ей самой хорошо, она имеет дело только с надежными людьми — хорошо знакомыми или обратившимися по рекомендации от кого-то из близких людей, а каково заведующим отделениями? Там же косяком народ идет, надо уметь быстро и точно сообразить, с кем можно иметь дело, а с кем нельзя. А то ведь, смешно сказать, за какую-нибудь несчастную тысячу рублей (тридцать три доллара!) можно судимость получить. На пустом месте, ни за понюх табаку! Или если не судимость, то такое вот неприятное разбирательство, как, например, с этим Берковским, которому в рентгенохирургии (если официально — то в отделении рентгенохирургических методов диагностики и лечения) была проведена баллонная ангиопластика. Эта довольно простая, но полноценно восстанавливающая кровоток в суженном сосуде операция. Сперва больному делают ангиографию — вводят при помощи катетера в исследуемый сосуд контрастное вещество, чтобы сосуд был виден на рентгеновских снимках, и оценивают расположение и степень сужения сосудов. Затем к месту выявленного сужения проводят катетер с эластичным (полиэтиленовым, полиуретановым) баллоном и подают воздух. Баллон раздувается и расширяет сосуд до нормального состояния. При необходимости в просвет артерии вставляют специальную распорку — стент, предохраняющий сосуд от повторного сужения. Вскрывать грудную клетку, как, простите за сравнение, консервную банку, при баллонной ангиопластике не требуется — операционный доступ обеспечивается при помощи маленького, едва ли не сантиметрового разреза, в который вводится тонкий катетер, проходящий куда надо по сосудистой системе. Обезболивание местное, продолжительность — час-полтора. При отсутствии осложнений уже на следующий день можно ходить.

Гражданину Берковскому хотелось избавиться от стенокардии, которая, если верить записям в истории болезни, порядком ему досаждала. Консервативное лечение не давало существенного эффекта, поэтому встал вопрос о лечении хирургическом. История болезни Берковского была оформлена идеально («на уровне шедевра», как иногда говорила Валерия Кирилловна). В институте вообще было принято вести документацию как следует, без пофигизма. Люди умирают, вон, как тот же Берковский, а документы остаются, чтобы судить по ним о том, правильным ли было лечение или нет.

Берковский умер неожиданно, прямо во время операции. Стоило только катетеру достичь места сужения, как сердце пациента остановилось и больше не «завелось», несмотря на все старания врачей и помогавших им сестер. Случается такое, хорошо, хоть нечасто. Может, так проявился рефлекторный ответ на раздражение сосудистой стенки, а может, еще что. Непознанного в человеческом организме куда больше, чем познанного.

Все бы обошлось, в конце концов, Берковский был немолодым (семьдесят три года) и сильно больным человеком (перечень всех диагнозов в посмертном эпикризе занял половину страницы), если бы не начал мутить воду племянник из Тель-Авива. Племянник, врач-анестезиолог самого крупного израильского госпиталя, узнав о смерти дяди, заинтересовался обстоятельствами его лечения. Логичнее было бы интересоваться обстоятельствами при жизни дядюшки, да и не просто интересоваться, а поучаствовать, как вариант — пристроить на лечение в свой госпиталь, но вышло так, как вышло. Племянник ознакомился с данными обследования, оставшимися на руках у овдовевшей тетушки, расспросил ее о дядином самочувствии в последние месяцы жизни и сделал вывод (Шерлок Холмс доморощенный! Нет — скорее доктор Ватсон!) о том, что баллонная ангиопластика покойному Берковскому была не нужна. Да — имелось сужение артерии, да — наблюдалась клиника стенокардии, но кровь шла «в обход», по коллатералям,[3] причем шла в достаточном количестве. Частые приступы стенокардии племянник связал с повышением артериального давления… Заключение было таким: вместо того чтобы откорректировать схему лечения, то есть увеличить суточную дозу принимаемого Берковским капотена или заменить его на более эффективный препарат, пациента потащили на баллонную ангиопластику, во время которой он скончался.

Безутешная вдова прониклась духом мщения и наняла адвоката, причем не какого-то там бегуна-хлопотуна, а самого Княжичевского, погубителя репутаций и разбивателя судеб, славящегося отсутствием проигранных дел на протяжении всей своей более чем двадцатилетней практики.

Разумеется, директор института устранился от предстоящего судебного разбирательства, спихнув его на Валерию Кирилловну. Вызвал к себе, сунул в руки папку и пожелал успехов. Потом хлопнул себя по лбу (традиционный жест забывчивости всегда получался у Всеволода Ревмировича звонким-звонким, будто по пустой кастрюле стучат), вернул с порога и дал визитную карточку своего прикормленного юриста.

Перед встречей с юристом следовало переговорить с заведующим рентгенохирургическим отделением Яцыной, согласовать тактику, чтобы не противоречить друг другу, общаясь со служителями Фемиды и журналистами.

Яцына, по обыкновению, опоздал минут на десять.

— Прошу прощения, Валерия Кирилловна, никак из отделения уйти не мог!

Это так. Один у кабинета подстережет, другой у выхода, третий у лифта… и у всех что-то важное, у всех что-то нужное, приходится останавливаться, вникать, отвечать. Есть официальное установленное время для общения врачей с родственниками больных, но кто его соблюдает? Приезжай, когда тебе удобно, дай на входе стольник (с полтинником лучше не соваться, полтинник гневно-оскорбленно швырнут обратно, заберите, мол, свою подачку) и проходи куда хочешь. Ну, почти куда хочешь, кроме операционных, реанимационных залов и еще кое-каких помещений.

— Садитесь, Ростислав Васильевич, и рассказывайте.

— Так я же уже рассказывал! — удивился Яцына, опускаясь на стул, скрипнувший под его ста тридцатью без малого килограммами.

— То вы рассказывали мне, а теперь расскажите как…

— Как на духу? — хихикнул Яцына. — Извольте! Главным критерием для нас является платежеспособность…

— Славик! — Валерия Кирилловна для пущей убедительности сопроводила окрик ударом ладони о столешницу. — Не устраивай тут мне балаган! Дело серьезное!

В минуты гнева, и не только, например в интимно-доверительные моменты, Валерия Кирилловна со многими подчиненными переходила на «ты». Со многими, но не со всеми. Наглая гордячка Лазуткина в ответ на «Ирочка, а что, если мы передвинем твой отпуск?» ответила: «Нет, Лерочка, не сдвигай, пожалуйста, мой отпуск». Валерия Кирилловна потом полдня в себя прийти не могла. «Лерочкой» ее называли две-три самые близкие подруги и муж.

— Конфуций сказал: «не пошутишь — и не весело».

— Ты не о Конфуции думай, а о Берковском. Излагай свою официальную версию, а я послушаю.

Официальная версия Яцыны была выстроена толково. Причем именно выстроена на основании записей в истории болезни, а не высосана из пальца. Ничего лишнего — направлен поликлиникой ввиду неэффективности амбулаторного лечения, обследован, подготовлен, взят на операцию и так далее. Все четко, все верно, все по уму. Стрелки искусно переводятся на поликлинику, в которой наблюдался покойный, и на самого покойного, который, неизвестно по каким причинам, слегка дезинформировал своих врачей. В отношении самой остановки сердца позиция вообще была непробиваемой. Пациент был надлежащим образом подготовлен, надлежащим образом прооперирован (пусть и не до конца), надлежащим образом реанимирован (аж два ребра сломали, делая непрямой массаж сердца).

— Я хоть и не юрист, но скажу со всей уверенностью, что уесть нас не получится, — сказал в завершение Яцына. — Потрепыхаются и отстанут.

— Я тоже не юрист, — вздохнула Валерия Кирилловна, — но общаться с этой публикой мне приходится чаще, чем тебе. Это такие подонки, они наизнанку все вывернут и преподнесут на блюдечке как истину в последней инстанции. И какая-нибудь авторитетная экспертиза у них будет, и адвокатом сам Княжичевский. Так что победит тот, кто убедительнее подействует на судью, который ни разу не врач и в тонкостях наших не разбирается. Вот если бы речь шла о комиссии в министерстве, я бы с тобой согласилась — не уесть, как ты выражаешься. Кстати, деньги тебе кто передавал — покойник или его жена?

— Какие деньги? — Глаза Яцыны сделались круглыми. — Вы о чем, Валерия Кирилловна? Лечение гражданина Российской Федерации Берковского проводилось в рамках программы обязательного медицинского страхования…

— Значит — сам покойник, — констатировала Валерия Кирилловна. — Ладно, Ростислав Васильевич, идите. Как только приедет юрист, я вам позвоню.

— У меня еще одна проблема, Валерия Кирилловна, — Яцына отвел глаза в сторону и добавил: — Сложная и срочная.

— Ну! — подбодрила Валерия Кирилловна. — Что молчишь? Начал — так говори.

— У меня сложилось впечатление, что моя Ксюша стала колоться.

— Вот так новость! — Валерия Кирилловна, относившая себя к потомственной интеллигенции, по-деревенски всплеснула руками. — Ксюша — и колоться?

Ксюшей Яцына звал свою старшую медсестру Ксению Павловну, не по годам ответственную молодую особу с хронически неустроенной личной жизнью. Придя в отделение процедурной сестрой, она проявила себя столь хорошо, что через полтора года заняла кабинет старшей медсестры, ушедшей на пенсию. Разумеется, народная молва, вдохновленная столь стремительным карьерным ростом, сразу же записала Ксению в любовницы Яцыны, совершенно, надо сказать, безосновательно. «Можно всю жизнь есть картошку, но так и не стать ботаником», — отвечал Яцына тем из коллег, кто интересовался, почему он не предпочел кого-то из медсестер, давно работающих в отделении.

— Да! — кивнул Яцына. — Ксюша и колоться! Месяца три назад у нее появился новый бойфренд, какой-то музыкант из непризнанных гениев. Она вся такая воодушевленная порхала, ах — богема, ах — какие знакомства, ах — на Рождество мы поедем в Лондон! Девчонки просто дохли от зависти. А с прошлого месяца я начал замечать у нее перепады настроения, ранее ей не свойственные…

— Так, может, она беременна? — снисходя к мужской недогадливости, поинтересовалась Валерия Кирилловна.

— Так ведь не только одни перепады настроения. Еще и состояния перепады. То ходит бледная, снулая, носом шмыгает, глаза слезящиеся платочком трет, а вдруг, через какие-то полчаса, идет бодрая, румяная, никакого насморка. Это уже не на мысли о беременности наводит, а…

— Согласна, — Валерия Кирилловна в задумчивости пожевала губами. — Вены смотрел?

— Обратил внимание на руки. Руки чистые, но не такая уж она дура, чтобы колоться толстой иглой в локтевой сгиб, — Яцына то ли сожалеюще, то ли осуждающе мотнул головой. — Умные люди начинают с инсулинок[4] и колются между пальцев или в стопы.

— А зрачки?

— А со зрачками получается интересно. Зрачки у нее вроде как нормальные, но в кармане она зачем-то таскает флакончик с тропикамидом. Сам углядел, лично.

— Это что за препарат? — в офтальмологии Валерия Кирилловна была не сильна. — Расширяющий зрачки?

— Он самый. Мидриатик, более щадящего действия, нежели атропин. Расширение зрачков через пять минут после закапывания, эффект длится до двух часов. Вот зачем ей понадобилось постоянно иметь при себе препарат, используемый исключительно для диагностических целей?

— Пожалуй, ты прав, — согласилась Валерия Кирилловна. — Что предлагаешь?

— Избавляться! — Яцына решительно рубанул в воздухе ладонью. — Рано или поздно она начнет чудить, и тогда… Ну, не вам это объяснять, Валерия Кирилловна…

У старшей медсестры хирургического отделения благодаря ее служебному положению есть определенные возможности, иначе говоря — доступ к сильнодействующим и наркотическим препаратам. Контроль строг, злоупотребления обычно быстро вскрываются, но до того можно успеть натворить дел.

— …замену я найду, — продолжал Яцына, — у меня в отделении толковых сестер хватает. И на чем Ксюшу зацепить, чтобы предложить ей написать заявление «по собственному», тоже найду. От вас мне нужна поддержка. Она же непременно побежит жаловаться на меня к вам или к Галине Федоровне…

Галину Федоровну, главную медсестру института, сухопарую въедливую придиру, немного побаивался не только сам директор, но и его дочь, которая в стенах института ни с кем не считалась, ну, условно, вроде бы как признавала авторитет отца. Помимо ужасного во всех отношениях характера, Галина Федоровна имела двоюродного брата, занимавшего не самый последний пост в президентской администрации. Попробуй-ка кто тронь такую, рискни своим хилым здоровьем!

— С Галиной Федоровной я сама поговорю, — перебила Валерия Кирилловна. — Не бойся, поддержим. Нам наркоманы не нужны, тем более — в старших сестрах. А ты для начала попробуй с ней поговорить начистоту, по душам, может, тогда и гнобить не придется.

— Да какой наркоман признается в том, что он наркоманит? — искренне удивился Яцына. — Только лишний скандал получу.

— Возможно, ты и прав, Славик. А кого на ее место планируешь? Снова какую-нибудь молодую?

— Нет уж, спасибо! Вот где у меня эти молодые сидят! — Ростислав Васильевич чиркнул большим пальцем по горлу. — Скорее всего Тарасенкову, она, может, не такая шустрая, как Ксюша, но зато колоться не начнет и в декрет не уйдет. И в личной жизни у нее стабильность — обе дочери замуж вышли. Не женщина, а воплощение надежности.

Валерия Кирилловна не стала припоминать Яцыне, как он когда-то называл воплощением надежности свою нынешнюю старшую медсестру, восторгаясь ее умом и деловыми качествами.

Концы в воду

Самое обычное начало дня не предвещало никаких проблем. Моршанцева разбудил не будильник, а солнечный луч, что было несравнимо приятнее, хоть и проснуться пришлось на двадцать минут раньше. Верный правилу обращать все случившееся на пользу, Моршанцев вместо торопливого питья кофе устроил медленную, вдумчивую дегустацию, фоном для которой стал просмотр новостей Яндекса.

Новости оказались на удивление приятными. Никаких катастроф с убийствами и прочей чернухи. Прибавление в семействе панд, живущем в каком-то китайском зоопарке, открытие художественной выставки, выход нового ретродетектива писателя Георгия Бакунского («надо будет после работы заехать в книжный», сделал в уме зарубку Моршанцев), новое детище отечественного автопрома запущено в серийное производство… И погода, судя по прогнозам, не должна была испортиться за день. Плюс двадцать два градуса, солнечно — день чудесный, прощальный подарок бабьего лета. Скоро, совсем скоро надолго зарядят монотонные дожди, наступит унылая московская осень, после которой радуешься зиме как невесть какому чуду.

Моршанцев не любил жары и холода, он вообще не любил крайностей. Крайности, считал он, только напрягают и изнуряют, нисколько не закаляя характер и не принося никакой иной пользы. Впрочем, некоторые крайности были ему свойственны — врубить под настроение музыку погромче (в наушниках, только в наушниках, чтобы не раздражать соседей!), провести ночь без сна в приятной женской компании, скатиться на роликах с горки так, чтобы сердце на мгновение замерло в груди, обожраться какой-нибудь вкуснятины. Вкуснятина в понимании Моршанцева должна была быть пряно-мясной или бисквитно-кремовой. Коктейлем из морепродуктов, ризотто с артишоками или, скажем, творожно-йогуртово-клубничным тортом соблазнить его было невозможно.

По дороге от дома к метро (в хорошую погоду лучше не ждать автобуса, а идти напрямик, дворами) на Моршанцева не гавкнула ни одна собака, и ни одна машина не бибикнула ему сердито. И поезд подкатил не с народом, успевшим набиться за три остановки, а совершенно пустой, так что до кольцевой Моршанцев ехал сидя и читал с экрана своего андроида «Танцоров» Муркока. На кольцевой из-за тесноты читать было невозможно, а после следующей пересадки читать пришлось стоя, что немного снижало удовольствие.

Общеинститутские «пятиминутки», растягивавшиеся минут на сорок, были интересны Моршанцеву не только с медицинской точки зрения, но и с бытовой, как источник информации об институте вообще. Выступления, споры, вопросы, ответы, реплики с места — все это помогало узнать изнанку институтской жизни, понять невидимые механизмы, этой жизнью управляющие. Зачем? Странный вопрос! Конечно же для того, чтобы комфортнее было работать. И не только комфортнее, но и эффективнее. Надо же представлять, за какую именно ниточку надо дернуть, чтобы достичь того или иного результата. Взять хотя бы заведующих отделениями. Один придет на срочную консультацию по вызову любого врача, надо так надо. Другого лучше вызывать через Ирину Николаевну, с простым врачом, тем более недавно работающим в институте, они и разговаривать не станут. Ну а таких важных или важничающих персон, как заведующий отделением рентгенохирургии Яцына, вызывать бесполезно. Его можно только просить, причем желательно сопровождать просьбу комплиментами вроде: «Кроме вас, Ростислав Васильевич, и обратиться не к кому». Тогда Яцына отмякнет душой и придет, точнее — снизойдет до того, чтобы прийти. В каждой пробирной палатке свои заморочки, приколы и неполадки.

После того как были заслушаны отчеты дежурных врачей, со своего места в президиуме, образованном длинным столом на сцене большого конференц-зала, поднялась заместитель директора по лечебной части Субботина. Обвела взглядом аудиторию, открыла рот, что-то сказала и, спохватившись, взяла со стола микрофон.

— У меня — информационное сообщение.

Тишина в зале сменилась тихим, перекатывающимся по рядам гулом. Собравшиеся начали перешептываться, согласовывая друг с другом планы на сегодняшний день — консультации, переводы, обследования. Для всего есть установленный рабочий порядок, но ведь каждый день что-то случается, что-то меняется и необходимо вносить срочные коррективы.

— Это касается всех! — повысила голос Валерия Кирилловна.

Гул затих.

— У нас новый министр или новые оклады? — тихо спросил мужской голос где-то за спиной Моршанцева.

— Новые геморрои! — так же тихо ответил другой мужской голос.

— Как помнит большинство из присутствующих, в марте против врача Тихоновой из второго детского отделения хирургического лечения врожденных пороков сердца было возбуждено уголовное дело по… номера статьи я не помню, речь шла о причинении смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей…

Зал снова загудел. Валерия Кирилловна выдержала небольшую паузу и продолжила:

— Напомню для наших новых коллег и тех, кто забыл обстоятельства этой трагедии. Одному из наших пациентов, которому было десять лет, провели операцию по устранению изолированного дефекта межжелудочковой перегородки. Операция осложнилась инфекционным аортитом.[5] После операции ребенок находился под наблюдением доктора Тихоновой, которая проявила халатность — не обратила внимания на жалобы пациента на боль в области послеоперационной раны, повышение температуры и нарастающую слабость, не придала значения анализу крови и не назначила антибиотики. Более того, — Валерия Кирилловна повысила голос, — не желая выслушивать постоянные жалобы пациента и его матери, Тихонова поторопилась выписать тяжелобольного ребенка на амбулаторное лечение уже на шестой день после операции, указав в истории болезни, что выписка проводится по настоянию матери пациентки. Заявление от матери она не приложила, потому что такого заявления не было. Матери было сказано, что их выписывают, потому что в отделении нехватка свободных коек…

«Куда смотрели заведующий отделением и вы, уважаемая зам директора по лечебной работе? — подумал Моршанцев. — Ну вы-то ладно, вам в день по сотне, если не больше, выписных историй на подпись приносят, во все вникать времени не хватит, поэтому вы ориентируетесь на подпись заведующего: есть — значит, все в порядке. Но заведующий, заведующий куда глядел? Странно».

— Тихонова исполняла обязанности заведующей отделением и поэтому исправить ее ошибку было некому, — словно прочитав мысли Моршанцева, сказала заместитель директора. — Выписка прошла беспрепятственно, но на третий день после нее несчастный ребенок умер дома от разрыва воспаленного участка восходящего отдела аорты. По факту смерти было возбуждено уголовное дело, доктор Тихонова уволилась и ждала суда, находясь под подпиской о невыезде. Так вот, суд состоялся. Приговор — два года в колонии-поселении с лишением права заниматься врачебной деятельностью в течение двух лет.

— Катя так надеялась, что ей дадут условно, — сказал кто-то из женщин справа от Моршанцева.

— Могло быть и хуже, — ответила другая. — Колония-поселение — это все же не настоящая зона.

— По второй части сто девятой статьи могли и на три года посадить, — авторитетно заявил рыжебородый крепыш в тесноватом, явно не по размеру, халате. — Я эту проклятую статью наизусть помню!

Призвав сотрудников института ответственнее относиться к своей работе, Валерия Кирилловна переглянулась с главной медсестрой, также сидевшей в президиуме, и объявила пятиминутку закрытой. В толпе коллег Моршанцев вышел в коридор и пошел по переходу в свой восьмой корпус. Настроение, совсем недавно такое безоблачное и приподнятое, испортилось, и виной тому было информационное сообщение Субботиной. «Бедный ребенок, — думал Моршанцев. — Перенести операцию на открытом сердце (это ведь не вскрытие абсцесса или удаление вросшего ногтя!) и умереть спустя неделю от осложнения, которое попросту не лечили. А если бы лечили, то…»

На первом курсе Моршанцев истово верил в безграничные возможности медицины. Если что-то невозможно сегодня, так оно непременно будет возможно завтра.

К третьему курсу он скатился в скептицизм. Медицина, которую еще толком-то и понюхать не удалось, казалась нагромождением разрозненных, трудно постижимых и никак не связанных с жизнью наук. Однажды юный Дима Моршанцев дошел до того, что во всеуслышание назвал медицину «традиционно узаконенным шарлатанством».

Только на пятом курсе, поднаторев в клинических дисциплинах, Моршанцев начал смотреть на медицину трезво и непредвзято. Да — можем многое. Да — многого еще не можем. Но наука не стоит на месте, а перманентно движется вперед, и с каждым днем мы можем все больше и больше. Достаточно полистать любой из двух томов справочника практического врача 1959 года издания (всего полвека прошло ведь) и сравнить прочитанное с сегодняшним днем. Операции на открытом сердце стали обыденными, повседневными, чуть ли не рутинными. Это здорово, этим можно гордиться. Но никакой уровень развития науки и техники, насколько высок бы он ни был, не может уберечь от опасности, имя которой — человеческий фактор.

В ординаторской коллеги обсуждали новость. Моршанцев явился в самый разгар дискуссии.

— Отарик, ты не сравнивай Тбилиси с Москвой, — Маргарита Семеновна Довжик, высокая и широкая в кости, нависла над доктором Капанадзе, сидевшим за своим столом. — У вас там свои законы…

— Ритуля, я тысячу раз говорил, что я родился и вырос в Батуми! — Капанадзе сделал страдальческую мину и закатил глаза. — Учился в Саратове, потом переехал в Москву. В Тбилиси я только гостил у родственников! Разве трудно запомнить? Я же не говорю тебе «у вас в Киеве»! Я помню, что ты из Николаева!

— Я в общем смысле, Отарик. У вас там кровная месть, абреки, кунаки…

— Цинандали, Саперави, Боржоми… — обреченно вздохнул Капанадзе. — Только я не понимаю, какое это имеет отношение…

— Такое, что у вас строже относятся к врачебным ошибкам…

— Это так, да. От родственников у нас отвязаться труднее, чем от прокурора.

— Задним умом все мы крепки, — сказал Микешин. — Тихонова крайняя, значит, на нее можно повесить всех собак.

— Не можно, а нужно, Михаил Яковлевич, — вставила Довжик.

Моршанцев сел на диван. На него привычно не обратили внимания. Коллеги обращались к Моршанцеву только по делу, а если дел не было, то предпочитали его не замечать. Новая работа сильно проигрывала ординатуре в смысле морального комфорта. В Институте хирургии имени Вишневского к ординатору Моршанцеву врачи, в том числе и «остепененные», относились как к равному. Нынешние коллеги постоянно давали понять, что он им не ровня. Хуже всего, что это пренебрежительное отношение передавалось и медсестрам. Медсестры смотрели на Моршанцева нагловато и с вызовом, хихикали за его спиной, явно смеясь над ним, пробовали обращаться по имени, забывая про отчество. Моршанцев изо всех сил старался сохранять спокойствие, напоминал, что у него есть отчество, игнорировал смешки, якобы не замечал наглых взглядов, но скручивалась, скручивалась в его душе невидимая пружина, которая когда-нибудь должна была выстрелить. Пока же терпелось.

— Работаем, работаем, себя не жалеем, и вот она — благодарность. — Довжик уселась боком за свой стол и закинула ногу на ногу. — Бедная Катя! Два года за колючей проволокой!

— Колония-поселение — это не так уж и очень, — Капанадзе пренебрежительно махнул рукой. — Что-то вроде двухгодичного стройотряда.

— Боже сохрани от такого стройотряда! — Микешин истово перекрестился. — Два года где-нибудь в тайге лес валить!

— Женщины лес не валят, — возразил Капанадзе.

— А что же они там делают?

— Не знаю, одежду шьют, наверное.

— Зарплаты копеечные, престижа никакого, да еще и сажают ни за что, ни про что, — пригорюнилась Довжик. — Чувствуешь себя тряпкой, о которую каждый может вытереть ноги…

— При чем тут тряпка, Маргарита Семеновна? — вырвалось у Моршанцева. — И разве смерть ребенка — это «ни за что, ни про что»?

— Смерти бывают разные, молодой человек, — снисходительно ответил Капанадзе. — Слышали поговорку: «У каждого врача свое кладбище»?

— Слышал, Отари Автандилович, только, насколько я понимаю, эта поговорка в данном случае неуместна.

— О! — Маргарита Семеновна посмотрела на Моршанцева так, словно видела его впервые. — У вас, доктор, есть свое мнение по этому вопросу? Можно узнать, какое?

— Можно, — ответил Моршанцев. — Я считаю, что если кто и достоин сострадания, так это родители умершего мальчика. Будь моя воля, я бы доктору Тихоновой влепил бы лет семь, если не все десять, и запретил бы ей навсегда работать врачом.

— Так вот сразу — десять лет и вон из медицины? — Довжик склонила голову набок и прищурилась.

— Вон из врачей, — уточнил Моршанцев, сцепляя пальцы рук в замок, чтобы унять внезапно возникшую дрожь. — Если уж так хочется, то можно остаться в медицине. Санитаркой.

— А вы — радикал! — оценил Микешин.

— Скорее — демагог, — поправила Довжик.

— Не вешайте человеку ярлыки, — примиряюще сказал Капанадзе, ободряюще подмигивая Моршанцеву. — Он еще ни разу не наступал на грабли…

— При чем здесь грабли?! — возмутился Моршанцев. — Угробить пациента — это не грабли! Одно дело — когда врач добросовестно ошибается, и совсем другое…

— Когда он ошибается недобросовестно!

— Я бы попросил не перебивать меня, Маргарита Семеновна! «Проспать» аортит, да еще и поторопиться выписать домой ребенка, у которого явно не все в порядке, спрятать концы в воду, — это разве не преступление? Как вы можете говорить, что вашу Тихонову…

— Она такая же моя, как и ваша! — взвизгнула Довжик. — И не надо читать нам нотации! Яйца курицу не учат, разве не так? Зачем вы вообще влезли в наш разговор, Дмитрий Константинович? Мы вашим мнением не интересовались!

— А можно было бы и поинтересоваться! — выпалил Моршанцев. — Глядишь, и открыли бы для себя что-то новое! Хотя — нет, навряд ли. Это же про вас сказано: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас»![6]

— Вы к нам не из семинарии случайно пришли, такой правильный и начитанный? — съязвила Довжик.

— Я из дома пришел! — невпопад ответил Моршанцев.

— Что за базар-скандал? — в ординаторскую вошла заведующая отделением. — Что не поделили?

— Так, о жизни разговариваем, Ирина Николаевна, — уклонился от прямого ответа Капанадзе.

— Не разговариваем, а орем на все отделение, — поправила заведующая. — В чем дело?

— Дмитрий Константинович мечет громы и молнии на голову Кати Тихоновой, а мы пытаемся ему объяснить, что не все так просто.

Довжик умела так — вроде бы сказать правду и в то же время перевернуть все с ног на голову.

— Рано начинаете, Дмитрий Константинович, — заведующая отделением неодобрительно покосилась на Моршанцева. — Прежде чем высказывать суждения по таким вопросам, надо набраться опыта, проработать год-другой…

Моршанцев, как и подобало исконно русскому человеку, запрягал долго, но ехал быстро и, начав движение, останавливаться не собирался.

— Ирина Николаевна, позвольте мне высказывать мои суждения тогда, когда я сочту это целесообразным! — он не кричал, но говорил громче обычного. — Я взрослый человек и дипломированный врач!

— Дмитрий Константинович, пройдемте ко мне! — Заведующая отделением развернулась на своих высоченных каблуках (рискнул бы кто намекнуть ей, что подобная обувь, превосходно сочетающаяся с вечерними нарядами, не годится в качестве рабочей) и вышла из ординаторской, оставив дверь распахнутой.

Моршанцев встал и пошел за ней. Дверь, как и подобает воспитанному человеку, тихо закрыл за собой.

Заведующая отделением отчитывала Моршанцева тихо, не повышая голоса, — блюла приличия.

— Что вы себе позволяете, Дмитрий Константинович?! Кто вам дал право устраивать скандалы в ординаторской? Кто вам дал право повышать на меня голос? Вам еще рано учить жизни других, сначала самому надо бы научиться кое-чему…

Колючие слова, колючий тон, колючий взгляд. Объяснять не было смысла — все равно не поймет, поэтому Моршанцев молча ждал, пока начальница выговорится и отпустит его восвояси. Или потащит за собой в операционную. Или поручит описать больного. На исходе первого месяца своей работы он продолжал действовать «на подхвате», словно студент, и это не радовало, совсем не радовало. Может, и впрямь надо было попробовать остаться там, где проходил ординатуру? На «насиженном» месте, в знакомом и доброжелательном коллективе?

— Вы меня слушаете, Дмитрий Константинович?

— Слушаю.

— У вас такой отсутствующий взгляд… Кстати, я давно хотела спросить, а почему вы так часто улыбаетесь?

Вопрос озадачил. Что-то Моршанцев не замечал за собой такой привычки. Хотя если сравнить с неизменно строгой Ириной Николаевной, вечно недовольной Маргаритой Семеновной или перманентно унылым Михаилом Яковлевичем, то улыбался он и впрямь часто. Капанадзе тоже не улыбался, а скалил свои белоснежные зубы, совсем как горный барс, чью шкуру так любят носить на плечах витязи.

— Да так… — замялся Моршанцев, словно его уличили в чем-то недостойном. — Когда настроение хорошее — почему бы не улыбнуться?

— Когда хорошее — улыбаемся, когда плохое — нападаем на коллег! — Ирина Николаевна сдвинула брови на переносице. — Пора бы научиться владеть своими эмоциями.

— То есть — не улыбаться? — уточнил Моршанцев и улыбнулся, чтобы было видно, что он шутит.

Шутить, конечно, не стоило. Ирина Николаевна напряглась пуще прежнего и обрушила на Моршанцева свой праведный гнев.

— Вы что-то вконец обнаглели, Дмитрий Константинович! — прошипела она, так и сверкая глазами. — Может, у нас с вами незначительная разница в возрасте, но статусы совершенно несопоставимые…

«Какой изящный и в то же время убийственный укол!» — восхитился Моршанцев.

— …вы пока еще ничем себя не проявили, а уже столько себе позволяете. Зарубите себе на носу — со мной лучше не фамильярничать. Я никому не позволяю ничего подобного. Вы пока еще никто и зовут вас никак! С девушкой своей фамильярничайте!

Можно снисходительно относиться к причудам начальства, можно закрывать глаза на многое, утешаясь тем, что там, где дурак вякнет, умный промолчит, но чувством собственного достоинства, если оно есть, пренебрегать невозможно. Моршанцев секунду-другую поколебался с выбором тактики и остановился на более брутальном варианте. В конце концов, слова «вы пока еще никто и зовут вас никак» требовали возмездия.

— Это намек, Ирина Николаевна? — Моршанцев постарался как можно достовернее изобразить удивление.

— Какой намек? — опешила от неожиданности заведующая.

— Ну, вы намекаете, что я могу фамильярничать с вами только в том случае, если вы станете моей девушкой.

Немая пауза длилась секунд тридцать.

— Я? Стану? Вашей? Девушкой? Да вам, Дмитрий Константинович, лечиться надо! От излишнего самомнения! И хорошенько запомните, что вслед за еще одной подобной шуточкой последует ваше увольнение!

— Я понимаю, Ирина Николаевна. Отношения препятствуют совместной работе.

Адрес, по которому заведующая отделением отправила Моршанцева, нельзя было найти ни на одной карте. Это был не посыл, а скорее экспрессивно высказанная просьба уйти и оставить заведующую в покое.

Удивляясь тому, как легко ему удалось испортить отношения не только с коллегами по работе, но и с начальницей, Моршанцев вышел в коридор, успев напоследок услышать:

— Я жду ваше заявление, Дмитрий Константинович!

Заявление так заявление. Моршанцев уселся за свой стол (коллеги разошлись по делам, и в ординаторской было пусто) и быстро написал заявление об увольнении по собственному желанию с сегодняшнего числа. Ничего, на этом институте свет клином не сошелся, есть в Москве и другие места, может, даже и лучше. В отношении «лучше» Моршанцев, конечно же, кривил душой, ибо не было в России, а то и во всей Европе по его профилю учреждения круче, чем НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии имени академика Ланга. Но если уж здесь не сложилось, так и жалеть не о чем. И вообще, снявши голову, по волосам не плачут.

Заявлению Ирина Николаевна удивилась.

— Я думала, что вы просто извинитесь, — сказала она.

Скомканное заявление отправилось под стол, в корзину для мусора.

Моршанцев стоял и ждал. Извиняться он не собирался, во всяком случае первым.

— Из-за вас я опоздала на обход! — укорила заведующая, вставая из-за стола. — Что вы встали как памятник? Идемте…

Кардиологический пасьянс

С чей-то легкой руки (не иначе как острослова Капанадзе) Моршанцева в отделении прозвали Дон-Кихотом и очень скоро сократили до Дона. Моршанцеву было все равно, как его зовут за глаза, главное, чтобы в глаза звали Дмитрием Константиновичем, а не Димоном, Димчиком или Димочкой.

Сентябрь Моршанцев провел «на подхвате». Описывал новых больных, выписывал старых, организовывал консультации и переводы, присутствовал при установках кардиостимуляторов,[7] иногда даже ассистировал. В октябре, по его расчетам, должна была начаться «настоящая» работа — со своими больными, которых надо вести от поступления до выписки, с собственноручной установкой им кардиостимуляторов, с настоящей ответственностью.

Установка кардиостимулятора выполняется под местной анестезией. Прокалывается под ключицей вена, в нее вводится особая пластмассовая трубка, через которую проводят электрод и под контролем рентгена направляют его в полость сердца. Наиболее сложным этапом операции является установка и закрепление кончика электрода в предсердии или желудочке таким образом, чтобы получить хорошую реакцию сердца на стимуляцию, иначе говоря — надо найти, что называется наощупь, наиболее чувствительное место. После того, как место найдено, на груди пациента, в подкожной клетчатке (у очень худых — под мышцей) устанавливают стимулятор и зашивают рану наглухо. Все, установка завершена. Вся операция длится от часа до двух.

Ответственности Моршанцев не боялся, напротив — подобно всем неофитам, с нетерпением ждал возможности проявить себя и доказать всем (в первую очередь — Ирине Николаевне, а во вторую — Михаилу Яковлевичу, Отари Автандиловичу и Маргарите Семеновне), что он — настоящий врач, не хуже других.

Могло бы показаться удивительным, что Моршанцев, закончив ординатуру по кардиохирургии, остановил свой выбор на отделении интервенционной аритмологии, занимающейся установкой электрокардиостимуляторов тем больным с аритмиями, у которых неэффективно классическое лечение с использованием лекарственных антиаритмических препаратов. Установка кардиостимулятора относится к «малым», довольно простым операциям. То ли дело так называемые «операции на открытом сердце». Вот где она, истинная, большая кардиохирургия!

Моршанцев желал поскорее обрести полную профессиональную самостоятельность. Он понимал, что в «большой» кардиохирургии может простоять в ассистентах лет до сорока пяти, если не всю жизнь. Карьера складывается по-разному, пути ее неисповедимы, и если не посчастливится стать заведующим отделением или, скажем, каким-нибудь «ведущим» хирургом, то так и простоишь у операционного стола вторым или третьим номером. Конечно же, Моршанцев верил в себя и в свою счастливую звезду, а как же иначе, но в то же время отдавал себе отчет в том, что далеко не все зависит только от него. В отделении интервенционной аритмологии обрести самостоятельность можно было много раньше, тем более что на втором году пребывания в ординатуре Моршанцев установил под контролем наставников добрую дюжину кардиостимуляторов.

В речи заведующей отделением пару раз проскальзывали намеки на то, что вскоре Моршанцеву предстоит «подняться на следующую ступень». Как оказалось, представление об этой ступени у каждого было своим.

— Дмитрий Константинович, не желаете ли перейти на месяц в дежуранты?

Вопрос был задан тоном, не допускающим возражений.

— Как скажете, Ирина Николаевна.

Со времени последнего конфликта они стали относиться друг к другу более предупредительно. Натешились уже, нахамили взаимно друг другу, чуть до увольнения не дошло.

Пока еще Моршанцев не дежурил ни разу. Не доверяли.

— Подежурите месяц, освоитесь окончательно… Наши врачи дежурят по двум «плановым» отделениям — нашему и «тахиаритмическому». Ничего сложного в этих дежурствах нет…

«Тахиаритмическим» сокращенно называлось отделение хирургического лечения тахиаритмий.[8]

— …но первый раз отдежурите вместе с кем-то из наших врачей. С кем бы вас поставить на первое дежурство?

— Если можно — то с Капанадзе, — не раздумывая, попросил Моршанцев.

Из трех зол надо выбирать наименьшее. Дежурство с Маргаритой Семеновной было абсолютным злом, дежурство с Михаилом Яковлевичем — унылым злом, а вот с Отари Автандиловичем можно было подежурить. Кроме высокомерия, свойственного всем врачам отделения интервенционной аритмологии, других пороков за ним Моршанцев не замечал. Да и высокомерия за месяц, кажется, поубавилось, на днях даже анекдот рассказал, снизошел, так сказать, до неформального общения.

— Хорошо, с Капанадзе так с Капанадзе, — судя по выражению лица, именно такого ответа заведующая и ожидала.

Сама она не дежурила — одной из привилегий заведующих отделениями является отсутствие дежурств, правда, не всегда и не везде. Если дежурить некому, то приходится дежурить заведующим, а некоторые дежурят и по собственному почину, не желая «отрываться» от практики.

Дежурства в плановых отделениях, в которые пациенты поступают только днем, обычно сильно не напрягают. Новых больных принимать не надо, старые спокойно продолжают лечение, если никто не ухудшится, то и делать нечего. После вечернего обхода Отари Автандилович заговорщицки подмигнул Моршанцеву и ушел. Моршанцев подумал, что подмигивание было просьбой подстраховать если что, но подстраховывать никого не пришлось, потому что очень скоро коллега вернулся с пластиковым пакетом, из которого были последовательно извлечены и выложены на столе спиртовка, медная турка, железная банка из-под чая, чайная ложечка и цилиндрическая упаковка с надписью желтым по красному «сухое горючее».

— В раздевалке прятать приходится, чтобы администрация не ругалась, — пояснил Капанадзе. — Придумали себе какую-то пожароопасность. Как будто я не понимаю, как с этим хозяйством обращаться. Ты как любишь? (Они перешли на «ты» еще до вечернего обхода, где-то в седьмом часу вечера во время игры в шашки.) Крепкий? Сладкий? Или горький, как моя судьба?

— Крепкий и горький, — выбрал Моршанцев.

— Это правильно, — одобрил Капанадзе, — тем более что сахара у меня нет, потому что я его совсем не употребляю. Пришлось бы идти побираться к сестрам…

Чтобы никто не мешал процессу, дверь ординаторской заперли на ключ.

— Одно дело — подозревать, другое дело — видеть, — прокомментировал Капанадзе. — Какая спиртовка, какая джезва?

— Какой кофе? — поддержал Моршанцев. — Мы вообще чай пьем.

— Мой дед говорил, что чай хорош только в качестве средства от потливости ног! И это при том, что его жена, моя бабушка, всю жизнь проработала агрономом на чайной плантации. Сначала простым, потом — главным. Можешь себе представить, как доставалось деду дома за такие слова! Наши женщины только на людях покорные, лишнего слова не скажут. Дома они совсем другие. Темперамент, да…

Вымыв и насухо вытерев турку, Капанадзе насыпал в нее кофе, залил водой из двухлитровой пластиковой бутылки, стоявшей на подоконнике, зажег спиртовку и приступил к варке кофе. Попутно делился воспоминаниями:

— Я, можно сказать, у самой тети Ани учился варить кофе. Помнишь, была на закате социализма такая программа «Взгляд»? Ах да, ты на закате социализма «Спокойной ночи, малыши» смотрел и мультики. Сколько времени прошло, а? Так вот, в этой передаче тетя Аня учила весь Советский Союз варить правильный кофе. Так, чтобы пенка целый день стояла. Тетя Аня — это наша батумская буфетчица, которая славилась умением варить кофе. На весь Союз прославилась, представляешь? Только эта слава ей не очень помогла — странная она какая-то потом стала. Хотя, может, и не слава виновата, а возраст. Тетя Аня была на восемь лет старше моей бабушки Тинатин, которая жила на улице Камо, рядом с цирком. Интересно, вы сейчас знаете, кто такой Камо?

Моршанцев отрицательно мотнул головой.

— Товарищ Сталина, вместе банки грабили. Немножко в свой карман, немножко революционерам. Потом, когда Сталин уже стал главой государства, Камо погиб. Попал под единственный на то время в Закавказье грузовик. Шучу, не единственный, конечно, но близко к тому…

Кофе был настолько хорош, что его захотелось повторить. После второй чашки Капанадзе закончил с воспоминаниями и начал делиться опытом.

— Повышаем уровень? — спросил он, кивая на принесенное Моршанцевым толстенное «Руководство по клинической аритмологии», и сам же ответил на свой вопрос: — Повышаем. Только самого главного в книгах не пишут. Главному нас жизнь учит.

— Да, конечно. Опыт — лучший учитель.

— Конкретно в нашей специальности нет ничего сложного. Диагностика довольно простая, принципы лечения четкие, не размытые, операции несложные. Доктор Хаус от такой работы сразу бы заскучал. Но это только на первый взгляд. На самом же деле, если хочешь заработать, надо в первую очередь работать вот этим, — Капанадзе трижды постучал указательным пальцем по лбу. — Тот, кто плохо соображает, настоящих денег не заработает.

— Пример можно? — попросил Моршанцев, не совсем понимающий, к чему клонит Капанадзе.

— Можно, почему нельзя? Например — положили к тебе новенького. Официально положили, все как полагается, по состоянию здоровья показана установка ЭКС, в детали углубляться не стану, потому как они не имеют значения, россиянин с полисом. Что ты станешь делать?

— Лечить, — пожал плечами Моршанцев. — Чего тут еще делать?

— Очень многое! — воскликнул Капанадзе. — Больной должен понять, что его желания и показания — это еще не все. Необходимо схожее желание врача. Как говорил монтер Мечников, «согласие есть продукт при полном непротивлении сторон». «Двенадцать стульев» ты, надеюсь, читал?

— Читал.

— Очень хорошо, что читал. Умная книга и не занудливая, что редкость. Так вот, если ты что-то соображаешь, то начинаешь обстоятельно обследовать своего пациента и усердно искать любую зацепочку, уцепившись за которую можно потянуть время. Только, подчеркиваю, ищешь, а не создаешь на ровном месте. Всегда следует учитывать возможность жалоб, поэтому все должно быть задокументировано так, чтобы исключать возможность придирок. У меня друг работает терапевтом в призывной комиссии. Так они там делают деньги не на тех, кто здоров, ну их к черту, а на тех, кто реально болен. Пока не заплатишь, на твою болезнь внимания не обращают. Как только заплатил — делу дают зеленый свет. Если придут проверяющие — все у моего друга как положено и освобожденные от воинской службы больны по-настоящему. Понимаешь?

— Понимаю.

— Так и у нас, на случай жалобы нужно иметь документальное обоснование всех своих действий. Вот, прошу вас, смотрите — дважды назначали день операции, но по таким-то причинам приходилось его переносить. И вот для этого, для того чтобы обосновать свое желание и свое нежелание, нужны ум, знания и опыт.

— И многим пациентам так приходится обосновывать?

— Да почти всем! Вот, например, из тех, кто сейчас у меня лежит, на халяву проскочили только Тимошин и Перегудова. У Перегудовой сын в прокуратуре Юго-Западного округа работает, с этой публикой я предпочитаю не связываться, а Тимошин — ужасный человек, чуть что — пишет жалобы во все инстанции. На меня уже две написал, пока только директору института, а не президенту. Такого кверулянта надо обслужить как можно быстрее и так же быстро выписать, что я послезавтра и сделаю.

— А за что он писал на вас… на тебя жалобы? — полюбопытствовал Моршанцев.

— Первый раз он жаловался на то, что я не мою руки перед тем, как щупать его пульс во время обхода, а второй — на то, что я не стал назначать ему престариум, которого у нас нет, а назначил вместо него капотен. Если он не хочет за свои деньги покупать себе лекарства, то с какой стати это буду делать я? Лечись тем, что есть, и не выступай! Короче говоря — учись находить нужные аргументы и не балуй своих пациентов. И никогда не верь в эти сказки для идиотов о том, что тебя отблагодарят постфактум. Если бы я имел десятую долю того, что мне обещали, то давно бы уже бросил работу, купил бы себе виллу в Греции или на Кипре и жил бы в свое удовольствие, может, даже стихи бы писал. Люди несовершенны, пока ты им нужен — они готовы на все, как только нужда пропадает, они сразу же забывают о тебе. Или если не забывают, бывают же некоторые порядочные, то благодарят пятисотрублевой бутылкой коньяка московского розлива. У меня дома этим коньяком вся антресоль забита. Я сам такое не пью, держу для стимуляции сантехников и электриков. Иногда сосед-пенсионер просит опохмелиться, ему тоже даю. Вот на хрен мне нужна такая благодарность. Никого не интересует, что я ежемесячно должен… — тут Капанадзе запнулся и договаривать фразу не стал. — Мои проблемы никого не интересуют. Я врач, я клятву давал и поэтому всем по гроб жизни обязан. Разве это справедливо?

— У каждого свои понятия о справедливости, — уклончиво ответил Моршанцев, которого немного покоробила откровенность коллеги.

Уточнять, кому это Капанадзе «ежемесячно должен», не было нужды. По кое-каким обрывкам услышанных фраз Моршанцев успел понять, что врачи отделения интервенционной кардиологии ежемесячно передают заведующей отделением какую-то, судя по всему, довольно крупную сумму. Самому Моршанцеву никаких намеков на эту тему сделано не было, не говоря уже о прямой речи, из чего можно было сделать вывод о том, что «оброком» облагаются лишь доверенные и проверенные. Моршанцев не отказался бы, чисто из любопытства, узнать, о какой сумме или хотя бы сумме какого порядка идет речь, но спрашивать об этом у Капанадзе не стал. Такие вопросы задавать не принято, а правдиво отвечать на них — тем более.

— Ирина Николаевна — молодец! — продолжал Капанадзе. — Умная женщина, хваткая, нервная слишком, это есть, но на заведовании кто хочешь нервным станет. Моя мама терапевтическим отделением во второй городской больнице заведовала, так мы с братьями просто боялись ей под руку попадаться, когда она домой приходила. Ждали, пока она поест, кофе выпьет, бабушке новости расскажет… С людьми вообще нервно работать, а с больными — тем более. Это у патологоанатомов хорошая работа, ни пациенты их не достают, ни родственники. Забыл уже, к чему я эту песню завел?

— Про Ирину Николаевну зашел разговор, — ответил Моршанцев.

— Да-да, про нее. Так вот, обрати внимание, как она с клиентурой работает. Четко так все дает им понять, причем прямо ни одного слова не скажет, чтобы никто не смог за язык ее поймать. Довжик все время шипит, что заведующая нас всех в черном теле держит, сама все решает, а я ей говорю: «Ритуля, зато мы свой кусок хлеба спокойно едим, знаем, что не подавимся им». Разве этого мало? Кстати, Дима, ты в курсе, что своим трудоустройством ты в некотором роде обязан Рите?

Услышь Моршанцев, что солнце начало всходить на западе, а садиться на востоке, он удивился бы куда меньше.

— Я?! — вытаращился он. — Маргарите Семеновне?

— Да. Как только стало известно о переводе нашего доктора Черкасского в Калининград, Рита сразу же принялась «сватать» какую-то свою подругу. Не только Ирину Николаевну обрабатывала, но и к Валерии Кирилловне ходила. Так всех достала, что Ирина Николаевна поспешила… Ну, в общем…

— Взять кого попало, лишь бы не протеже Маргариты Семеновны, — докончил Моршанцев.

— Все мы когда-то были начинающими докторами. А насчет «кого попало» я ничего не говорил — это все твои выдумки. Мы, конечно, ожидали, что она возьмет врача с опытом работы, но кардиохирурги не стоматологи, нас не так уж и много…

Потом Моршанцев читал свое «Руководство по аритмологии», а Капанадзе достал колоду карт и принялся раскладывать пасьянс. Поймав удивленный взгляд Моршанцева, он улыбнулся и сказал:

— Кардиологический пасьянс «Червы».

— Почему кардиологический? — не понял Моршанцев.

— Потому что червовая масть имеет форму сердца.

Капанадзе трижды раскладывал пасьянс, всякий раз подолгу тасуя карты, затем убрал их в ящик стола и вздохнул.

— Не сошлось ни разу! Жаль.

— И что с того? — поинтересовался Моршанцев.

— Это означает, что ночью нам долго спать не дадут, — Капанадзе говорил серьезно, без тени улыбки. — Верная примета, я вообще в приметы верю. Так что давай, пока все спокойно, немного поспим. Ты постельное белье у сестры-хозяйки взял?

О постельном белье Моршанцев забыл. Пришлось сходить на пост и попросить у медсестер пододеяльник, простыню и наволочку из запаса, предназначенного для перестилки коек по дежурству. Капанадзе ушел спать в пустовавшую одноместную палату, местный отделенческий «люкс», предоставив в распоряжение Моршанцева ординаторскую.

Моршанцев застелил диван («дежурные» одеяло и подушка хранились в шкафу), снял халат, оставшись в зеленой хирургической пижаме, улегся, попытался было почитать «Руководство», но очень скоро заснул при включенном свете, который ему совершенно не мешал.

Проснулся Моршанцев от шума в коридоре. Какой-то крик, звук быстрых шагов. На автопилоте, еще не успев окончательно проснуться, Моршанцев выскочил в коридор, на ходу надевая и застегивая халат. О колпаке, положенном в левый карман халата, он впопыхах забыл.

Двери всех палат, кроме шестой, были закрыты. В шестой, четырехместной мужской палате, доктор Капанадзе реанимировал одного из пациентов.

Как и положено — пациент лежал на полу, потому что непрямой массаж сердца эффективнее проводить на жесткой поверхности, да и кровать не будет скрипеть на все отделение. Одна из дежурных медсестер ритмично нажимала на дыхательный мешок, обеспечивая поступление свежего воздуха в легкие реанимируемого, а другая хлопотала возле передвижного стола на колесиках. Чуть поодаль стоял передвижной монитор, от которого к груди пациента тянулись разноцветные провода. На экране монитора тянулась ровная светящаяся линия зеленого цвета, свидетельствующая об отсутствии сердечных сокращений.

Остальные «постояльцы» (их было трое) лежали на своих койках, отвернувшись к стене и натянув на голову одеяла. Своеобразная, пусть и наивная, попытка огородиться от происходящего, нечто вроде страусиного прятанья головы в песок или еще куда.

Моршанцев присел у головы пациента и принял из рук медсестры дыхательный мешок.

— Остановка сердца на фоне… Мобитц-два… — сообщил в такт надавливаниям Капанадзе. — Вдруг захрипел… сосед позвал…

Атриовентрикулярная блокада типа Мобитц-2 — это нарушение проводимости импульса в сердечной мышце, чреватое риском возникновения полной блокады, когда импульсы от предсердий к желудочкам не проводятся вообще. В таком случае сердце может остановиться, что, собственно, и случилось.

Освободившаяся медсестра прикатила аппарат для искусственной вентиляции легких. Моршанцев сменил подуставшего Капанадзе…

К положенным тридцати минутам добавили еще пятнадцать, но пациент так и не «завелся». Капанадзе едва слышно выругался и послал сестер за каталкой.

Перед тем как начать заполнять историю болезни, следовало выпить кофе, хотя бы для того, чтобы прояснилось в голове. Начало четвертого — не самое продуктивное для умственной деятельности время суток. Пока Капанадзе колдовал над джезвой, Моршанцев ознакомился с историей болезни умершего. Вел шестую палату доктор Микешин.

Шестьдесят два года, пенсионер, ИБС в течение последних десяти лет, год назад перенес передне-перегородочный инфаркт миокарда, осложнением которого стала блокада, лечился то амбулаторно, то стационарно, направлен в отделение из районной поликлиники, в которой наблюдался. Провел в отделении восемь дней, операция установки кардиостимулятора дважды откладывалась. В первый раз лечащему врачу не понравился клинический анализ крови, по которому можно было заподозрить, что в организме больного имеется какое-то воспаление, и он решил его повторить, а во второй раз у пациента резко подскочило артериальное давление, во всяком случае именно так было записано в истории болезни. Моршанцев подумал о том, что анализ крови и подъем давления могли быть поводами, и ничем более. Поводами, в итоге приведшими к смерти больного, ведь если бы кардиостимулятор был установлен, то и пациент был бы жив.

От таких мыслей стало противно и гадко, словно испачкался в чем-то липком, зловонном. Так же противно было Моршанцеву во время первого приезда на занятия в Онкоцентр, когда на подступах он увидел множество разномастных и разноцветных объявлений, обещавших полное и окончательное избавление от рака за два часа, два дня, две недели. Объявления были расклеены повсюду — на столбах, на заборах, на деревьях, на гаражах-ракушках, на мусорных баках… Конечно — каждый волен предлагать и каждый волен выбирать, но, по мнению Моршанцева, эти попытки обобрать отчаявшихся, хватающихся за последнюю соломинку были сродни мародерству. Моршанцев не был воплощением бескорыстия. В ординатуре случалось ему несколько раз принимать от пациентов благодарность, скажем так, выраженную в материальной форме. Но одно дело, когда ты не просишь, не вымогаешь и даже не ждешь, а тебе дают по своей воле, и совсем другое, когда ты заведомо обманываешь умирающего, чтобы обобрать его напоследок как липку. Что греха таить — от одного из онкологов Моршанцев услышал цинично-откровенное: «Зачем потенциальному покойнику деньги? Пусть уж лучше они достанутся мне». В ответ захотелось сказать что-то резкое, но мутно-белесые глаза собеседника излучали такую непрошибаемую уверенность в своей правоте, что слова здесь были излишни, потому как бесполезны. Моршанцев предпочел оборвать разговор на полуслове и уйти.

Это была первая смерть в отделении за время работы Моршанцева, поэтому ему было очень любопытно узнать, как отреагирует заведующая отделением. Не в эмоциональном смысле, а в профессиональном. Начнет ли задавать вопросы? Какие? Станет ли разбирать случай на пятиминутке?

Вопросов не было, как не было и разбора. Ирина Николаевна выслушала сообщение Капанадзе, бегло прочла то, что он написал по дежурству в истории болезни, и передала ее Микешину для написания посмертного эпикриза.

— На ходу меня не ловите! — предупредила она. — Пока не прочту — подписывать не стану.

Моршанцеву еще не представилось случая познакомиться с патологоанатомической службой института, но он не раз уже слышал, что с местными служителями Осириса[9] шутки плохи. Любой пробел в оформлении истории болезни пациента, направленного на вскрытие, сразу же доводился до сведения заместителя директора по лечебной работе, после чего лечащий врач вместе с заведующим отделением получали нагоняй. Каждая смерть, будь она хоть тысячу раз обусловлена течением болезни, — это всегда повод для жалобы, а во время разбирательств все «огрехи» в истории болезни трактуются не в пользу врачей, а против них. Невозможно представить, но врачей, работавших в институте с мировым именем, время от времени собирали для того, чтобы напомнить им, как следует оформлять истории болезни, отправляемые в патологоанатомию, и разобрать наиболее вопиющие ошибки, чтобы таковые никогда более не повторялись.

Царевна Лебедь

У руководителей фармацевтических фирм есть Заветная Мечта — включить свои препараты в документ с длинным названием: «Перечень лекарственных средств, отпускаемых по рецептам врача (фельдшера) при оказании дополнительной бесплатной медицинской помощи отдельным категориям граждан, имеющим право на получение государственной социальной помощи». Проще говоря — это перечень лекарств, которые врачи поликлиник могут выписывать льготникам.

Льготников у нас хватает (начиная с детей в возрасте до трех лет и заканчивая инвалидами войн), и лекарств им выписывается много. А перечень невелик — не дотягивает и до трех сотен препаратов. Можно представить, на какие ухищрения готовы пойти иные фирмы, чтобы только протолкнуть, пропихнуть, внести свою продукцию в заветный перечень.

Не нахвалишь — не продашь, это общеизвестно. Реклама — двигатель торговли. Некоторые лекарства (обычно те, которые можно купить без рецепта) рекламируются широко, в расчете на конечного потребителя, а некоторые только в профессиональных врачебных журналах. Можно просто напечатать рекламу: «Трахтарароксин незаменим при лечении язвенной болезни», а можно и поизящнее и поубедительнее — в виде научной статьи, в которой рассказывается о клинических испытаниях и приводятся убедительные статистические данные. Что-то вроде: «Динамика клиникоиммунологических показателей в оценке эффективности применения трахтарароксина при язвенной болезни двенадцатиперстной кишки». Вроде и не реклама уже, а авторитетная научная рекомендация.

Так уж сложилось, что на рынке антиаритмических препаратов было сразу два лидера, два гиганта, которые шли, как выражаются англичане, «neck and neck», что дословно переводится как «шея в шею», а художественно как «голова в голову». Компания «Перк, Сэндс энд Хаус», основанная более ста лет назад тремя предприимчивыми нью-йоркскими аптекарями, еще совсем недавно была абсолютным лидером, но в последние годы ее догнала и потеснила «Эбигейл лэбораториз», образовавшаяся в результате слияния двух солидных фирм — «Эбигейл» и «Лаборатуар Индюстриель де Сервильи». Обе компании активно сотрудничали с медицинскими кафедрами и научно-исследовательскими институтами. Обе компании стремились к абсолютному лидерству. Обе компании умели мягко постелить, но спать на этой постели иногда было жестко.

— Инна Всеволодовна, мы сотрудничаем с вами не первый год, и все это время вам не в чем было упрекнуть нашу компанию. Наша компания выгодно отличается от других своими взглядами на сотрудничество и умением ценить хорошее отношение…

Сочный баритон Оливье Жермена, директора российского представительства «Перк, Сэндс энд Хаус», умиротворяюще обволакивал и навевал сон. Инна Всеволодовна тряхнула головой, отгоняя колдовской морок.

— Тот, кто не умеет ценить хорошее отношение, быстро его лишается, — сказала она, подбавив в голос резкости, чтобы дать понять сладкоречивому месье Жермену, что он слегка перегибает палку.

В конце концов, не только он один выражает свою признательность кэшем. Другие тоже не лыком шиты, понимают особенности и традиции той страны, в которой они работают. Да, нельзя отрицать того, что «Перк, Сэндс энд Хаус» не скупится ради достижения своих целей и никогда не торгуется. Но это только потому, что кроме них Инна Всеволодовна дружит и с «Эбигейл лэбораториз». И не только с «Эбигейл лэбораториз», но и с другими фармацевтическими компаниями рангом поменьше. Глупо было бы «ложиться» под монополиста, как бы тебя ни обольщали. Как только деловой партнер поймет, что стал для тебя единственным и любимым, так сразу же начнет выкручивать тебе руки, выдвигая одно требование за другим. И ведь придется принять — деваться-то все равно некуда. Кстати, все сказанное касается не только деловых партнеров.

— Мы очень ценим ваше хорошее отношение, Инна Всеволодовна, — проникновенно сказал месье Жермен, улыбаясь во все свои тридцать два белоснежных зуба.

— Настолько, что даже научились правильно выговаривать мое отчество, — поддела его Инна Всеволодовна.

Кем она только не была поначалу — и Инной Солодовной, и Инной Вседоловной, и Инной Володьевной… Ничего, при должном терпении и настойчивости можно зайца научить играть на барабане, а уж француза произношению славянских имен — и подавно.

— Ах, Инна Всеволодовна! — француз прижал руки к сердцу и закатил глаза; не то восхищался своей собеседницей, не то у них так принято изображать раскаяние.

Общаться с Жерменом (заглазное прозвище «месье Салат», а как еще прозвать человека по имени Оливье?) было легко и в то же время трудно. Свойский, живой, артистичный стиль общения выгодно отличал его от других топ-менеджеров, которых точно прихватило морозцем. Но в то же время подобное поведение расслабляло оппонентов, а кто расслабился — тот проиграл. Дошло до того, что однажды Инну Всеволодовну посетила шальная, даже не шальная, а бредовая мысль о том, каков этот подтянутый сорокалетний красавчик в постели. Должно быть, месье Салат что-то почувствовал, потому что его приветливо-дружеский взгляд вдруг стал каким-то бархатным, а голос так прямо воркующим. Хорошо, что удалось сразу взять себя в руки, чтобы минутная слабость не превратилась в крупную ошибку. Инна Всеволодовна не привыкла отказывать себе в чем-либо, но интрижки с деловыми партнерами — это уже чересчур, это табу. Закрутить роман с кем-то из сотрудников института она могла совершенно спокойно. Девочке понравилась новая игрушка, девочка поиграла с ней, натешилась и отставила в сторону. Осложнения? Помилуйте, какие могут быть осложнения, если любой, кто посмеет создавать ей проблемы, пусть даже самые маленькие, пробкой вылетит из института. Навсегда! Качать права и молить о прощении бесполезно — отцовский авторитет непоколебим, а сама она никогда ничего не забывает и не прощает.

Закончив с реверансами, месье Салат взял быка за рога.

— Меня очень расстраивает, когда я получаю удары в спину, — сказал он, мгновенно погрустнев лицом и взором.

«Тебе бы из своего Монреаля не в Нью-Йорк надо было подаваться, а в Лос-Анджелес. Был бы сейчас кинозвездой, а не старшим аптекарем», — подумала Инна Всеволодовна.

Старшими аптекарями она про себя называла руководителей фармацевтических представительств.

— Ваше отделение клинической аритмологии демонстративно пренебрегает нашими препаратами, — продолжил месье Салат. — Зато «Эбби» (так он снисходительно-презрительно называл «Эбигейл лэбораториз») они уважают. Непонятно только почему.

— Мне непонятно, почему у вас сложилось такое мнение, Оливье? — Инна Всеволодовна откинулась на спинку своего огромного, очень удобного кресла и впилась глазами в собеседника. — Или вы знаете что-то, чего я не знаю? А-а, наверное, в нашем институте у вас есть агенты…

— Нет, — улыбнулся француз. — В нашем бюджете нет такого пункта. Просто мы сотрудничаем со многими медицинскими учреждениями, получаем от них информацию, в частности — копии выписок пациентов…

— Это же незаконно! Конфиденциальная информация медицинского характера…

— Простите, Инна Всеволодовна, наверное, я сказал что-то неправильно, — способность мгновенно уходить в закрытую наглухо оборону — одно из главных качеств делового человека. — Русский язык такой трудный…

— Особенно если ему учит ребенка с пеленок родная бабушка, — съязвила Инна Всеволодовна. — Ладно уж там, выкладывайте…

Оливье выполнил «приказ» дословно — щелкнул замками своего черного портфельчика и выложил на стол перед Инной Всеволодовной толстенькую пластиковую папку.

В папке были копии выписок пациентов отделения клинической аритмологии. Все они рекомендовали продолжать амбулаторное лечение препаратами, производимыми «Эбигейл лэбораториз». С учетом того, что амбулаторное лечение в девяносто девяти процентах случаев назначается согласно рекомендациям, данным в выписке из стационара (да еще и из такого авторитетного, как НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии имени академика Ланга!), это было ощутимым ударом по интересам «Перк, Сэндс энд Хаус». Не таким уж и большим ударом, но, с другой стороны, в бизнесе мелочей не бывает. Год назад они с месье Салатом договорились о целевом продвижении антиаритмических и гипотензивных препаратов производства «Перк, Сэндс энд Хаус», и вдруг такой сюрприз! Как будто отделение клинической аритмологии живет само по себе и не признает никаких авторитетов! Руководством института на основе тщательного изучения вопроса и анализа данных клинических испытаний рекомендованы определенные препараты как лучшие из лучших. А одна из заведующих, оказывается, гнет свою линию! Вот так номер!

— Я могу вам это оставить, — сказал Оливье, предвосхищая вопрос Инны Всеволодовны, и заодно позволил себе дерзость: — Мне было очень обидно…

— Давайте не будем устраивать трагедию из одного случая! — оборвала его Инна Всеволодовна. — Я разберусь. Кстати, если говорить насчет обид, то никто ведь не обещал вам полного отказа от сотрудничества с «Эбигейл лэбораториз». Или я ошибаюсь?

— Не обещал, — подтвердил собеседник. — Инна Всеволодовна, вы как та мудрая обезьяна, которая наблюдает с высокой горы за схваткой тигров…

Сказал и сразу осекся, потому что сравнивать женщину с обезьяной, пусть даже и в качестве комплимента, не очень-то стоит. Тем более если женщина лицом немного смахивает на предмет сравнения — слегка приплюснутым носом, надбровными валиками, массивной нижней челюстью.

Инна Всеволодовна пропустила сомнительный комплимент мимо ушей.

— Я далека от мысли стравливать вас и «Эбигейл лэбораториз». У меня несколько иные цели — я занимаюсь наукой…

Последняя фраза была сказана с долей пафоса. Наука — очень удобный, можно сказать, универсальный щит, которым можно прикрываться в любой ситуации.

— …И меня в первую очередь волнует то, что в одном из отделений нашего института происходит нечто…

— Антинаучное! — пошутил месье Салат.

— Давайте не будем перегибать палку, Оливье! Продукция «Эбигейл лэбораториз» соответствует всем требованиям, просто ваши антиаритмики и гипотензивные лучше зарекомендовали себя и, что немаловажно, стоят немного дешевле аналогов «Эбигейл лэбораториз». Поэтому мы и рекомендовали их. Кстати, Оливье, вы знаете, что сказал мне недавно ваш заклятый конкурент Паркер?

Ричард Паркер руководил российским представительством «Эбигейл лэбораториз».

Месье Салат поморщился, словно говоря: «Ах, ну что хорошего может сказать этот аферист?»

— Он сказал — «Эбигейл лэбораториз» готовит какой-то мощнейший демпинг, чуть ли не прорыв. Вы мне друг, Оливье, и поэтому я решила выдать вам эту тайну.

Паркер говорил нечто иное, но почему бы не подлить в неутихающий огонь конкурентной борьбы немного масла? Если даже Жермен сразу и не поверит, то, во всяком случае, задумается… А в следующую встречу можно будет сказать, каким был размер последнего пожертвования «Эбигейл лэбораториз» в благотворительный фонд «Мое сердце» при Российском научно-практическом объединении кардиологов и ревматологов. Можно будет и документы показать, если на слово не поверит.

Фонд и научно-практическое объединение были детищами Инны Всеволодовны, созданными в первую и главную очередь для себя и своих целей. В мыслях, а иногда и в разговоре с отцом или матерью, которых незачем было стесняться, она называла фонд «моя копилочка», а объединение — «мой паноптикум».

Только вот разговор о размерах взноса надо начинать после исправления ситуации в отделении клинической аритмологии. Сегодня это было бы преждевременно.

За Оливье Жерменом еще не успела закрыться дверь, а Инна Всеволодовна уже жала на кнопки телефона, подключенного к внутренней институтской сети.

Заведующая отделением Махова осматривала вместе с палатным врачом Даниелян одного из новых больных, когда в палату влетела старшая медсестра.

— Анна Ильинична, вас срочно требует Инна Всеволодовна!

— Продолжайте без меня, Карина Ашотовна, потом обсудим, — сказала Махова врачу и обернулась к лежавшему на кровати пациенту: — Извините, меня срочно вызывает руководство.

В коридоре она вопросительно посмотрела на старшую медсестру. Та пожала плечами и развела руками — не знаю, по какому вопросу. Но было ясно, что ничего хорошего ждать не стоит. От Инны Всеволодовны вообще не стоило ждать хорошего, а уж если она «срочно требует» — и подавно.

— Не уходи, пока я не вернусь! — предупредила Махова и, не заходя к себе в кабинет, отправилась, куда звали.

Шла она быстро, еще бы чуть-чуть — и сорвалась бы на бег, но бежать было несолидно. Но и заставлять ждать Инну Всеволодовну тоже не хотелось — каждая минута ее возмущенного ожидания могла обернуться лишними проблемами. Инну Всеволодовну не интересует, где в данный момент находится и чем занимается сотрудник, которого она пожелала видеть, — на операции, на обходе или вообще оказывает кому-то реанимационное пособие. Царевна Лебедь тебя вызвала — значит, как в сказке положено, стань передо мной (то есть перед ней), как лист перед травой. А то…

Впрочем, сегодня Анне Ильиничне можно было идти к директорской дочери медленно, не торопясь, — все равно хуже бы не было. Инна Всеволодовна предъявила доказательство — папку, оставленную Жерменом, и устроила Анне Ильиничне показательный разнос, недолгий, но очень бурный, завершившийся фразой: «Такие заведующие, как вы, институту не нужны!» Правда, не дала команду «паковать чемоданчик», то есть не отправила прямиком в отдел кадров со своим излюбленным напутствием: «Даю вам шанс уйти по-хорошему», что внушало надежду. «Может, и обойдется, — думала Анна Ильинична, возвращаясь к себе и кусая губы от обиды и злости. — Может, пронесет».

Обижалась она на наглую директорскую дочь, как-то незаметно, но очень скоро поставившую себя выше всех, в том числе и выше своего отца, директора института, а злилась на себя, на свою неосмотрительность и самонадеянность. Это же надо было так оплошать — поддаться на уговоры коммерческого представителя «Эбигейл лэбораториз» и начать рекомендовать препараты их производства выписывающимся пациентам. Казалось, что этого никто не заметит — все же знают, что Субботина подмахивает выписные истории не глядя, — а сумма за месяц набегала впечатляющая. И врачи были рады — им тоже перепадало. Ах, Сережа, Сережа (Сережей, или Сергеем Яковлевичем, звали представителя «Эбигейл лэбораториз»), змей-искуситель! Надо же было так тупо подставиться! Медицинский мир — большая деревня, в которой все тайное очень быстро становится явным, уж ей ли этого не знать, с ее-то опытом!

Хотелось рыдать, выть, заламывать руки, разбить что-либо хрупкое и чтобы непременно пожалели. Но вместо этого приходилось идти по коридорам и переходам, растягивать дрожащие губы в улыбке и на вопрос: «Что случилось, Анна Ильинична?» (красную, как свекла, физиономию в карман, увы, не спрячешь) отвечать: «Пустяки, давление слегка подскочило». Слегка! Ха-ха-ха, как бы не так! Померить, так все двести двадцать на сто пятьдесят намеряешь, вон как в ушах-то стучит и грудь стиснуло. А в глазах красные круги плавают. А в голове вопрос: «Неужели придется в скоропомощную больницу уходить?» Ох, мать моя женщина, иначе и не скажешь…

Инна Всеволодовна славилась умением обращать все происходящее себе на пользу и извлекать эту самую пользу даже из поражений и прочих ударов судьбы.

Прозвали в институте Царевной Лебедь с намеком на то, что директорская дочь (в пределах института — настоящая царевна) не блещет красотой? Прекрасно! Вскоре на одной из пресс-конференций Инна Всеволодовна сказала:

— Я работаю по двадцать пять часов в сутки, стараюсь, пока есть силы и возможности (неплохое заявление для тридцатипятилетней женщины!), успеть сделать как можно больше. Недаром же меня прозвали Царевной Лебедь — волшебницей из сказки Пушкина.

Вот так — разом всех уела. Ехидничайте, ехидничайте, что вам еще остается делать? Для усиления эффекта Инна Всеволодовна повесила в своем кабинете ужасную лубочную поделку в старорусском стиле, купленную на барахолке в Измайлово (по ее мнению, называть это убожество «вернисажем» было бы чересчур, Инна Всеволодовна была взыскательна ко всем, в какой-то мере и к себе самой). На лубке была изображена крылатая женщина, а ниже старославянской вязью, но почему-то без ятей и всяких там «и» десятеричных, было написано:

Лебедь тут, вздохнув глубоко,

Молвила: «Зачем далеко?

Знай, близка судьба твоя,

Ведь царевна эта — я».

Мерзкий лубок провисел больше года, пока не был отправлен «в топку», то есть — в мусорную корзину. Больше Инне Всеволодовне никаких прозвищ навесить не пытались.

Отделение клинической аритмологии следовало наказать. Поставить на место, дать понять, кто в институте хозяин, то есть — хозяйка. Но некоторое отклонение от принятых стандартов и пренебрежение рекомендациями свыше, отраженные в выписках, не давали возможности развернуться во всю ширь и мощь. Снять заведующую отделением или, если уж упросит, оставить на месте со строгим выговором (при качественном «прогибе» Маховой Инна Всеволодовна не исключала и такой возможности) за такую мелочовку было невозможно. Следовало докопаться получше, закинуть сеть пошире, чтобы вытащить на белый свет как можно больше полезного.

Пошире так пошире. Дочери великого человека, а Всеволод Ревмирович Каплуненко, вне всякого сомнения, был великим человеком, подобает мыслить масштабно, поэтому Инна Всеволодовна взялась за всю институтскую аритмологию — отделение клинической аритмологии, отделение интервенционной аритмологии и отделение хирургического лечения тахиаритмий. Как верно поет Александр Розенбаум (недаром же он начинал врачом!): «Лечить — так лечить! Любить — так любить! Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять!» Так лучше — и расправа над Маховой не будет выглядеть личной местью на фоне других расправ поменьше (в том, что поводы найдутся, было бы желание, Инна Всеволодовна не сомневалась), и отделения подтянутся. Да что там — весь институт подтянется, ведь любые репрессивные акции служат укреплению дисциплины и начальственного авторитета.

Приняв решение, Инна Всеволодовна пригласила к себе заместителя директора по лечебной работе. Статус у них с Субботиной был примерно равный, но Инне Всеволодовне и в голову бы не пришло идти самой к Валерии Кирилловне. Но и вызывать, как всех прочих, она ее тоже не вызывала. Приглашение обычно выглядело так: «Валерия Кирилловна, когда у вас найдется свободная минутка, загляните, пожалуйста, ко мне посовещаться». Свободная минутка находилась сразу — Валерия Кирилловна прекрасно понимала, с кем она имеет дело, и терпением Царевны Лебедь не злоупотребляла.

Услышав о том, какие отделения привлекли внимание Инны Всеволодовны, Валерия Кирилловна сложила в уме два и два и, поскольку была умным человеком, решила, что возражать не станет. Лучше на месте постарается «сгладить углы», а то ведь, чего доброго, ей придется сразу искать десяток врачей на опустевшие места, в том числе и на заведование. Да и вообще — все минусы отделений складываются в один большой и жирный минус ей лично, как заместителю директора по лечебной работе. Однако если сейчас взять и заявить, что, по ее мнению, в названных отделениях все в порядке и особых вопросов у нее к ним нет, то можно нарваться на неприятности. Инночке только покажи краешек красной тряпки — пока насмерть не забодает, не успокоится.

Часы показывали половину пятого, поэтому экзекуцию было решено отложить до завтра. На прощанье Инна Всеволодовна попросила Валерию Кирилловну «не афишировать наши намерения», но Валерия Кирилловна, вернувшись к себе, позвонила всем трем заведующим отделениями и «строго секретно, чтоб никому» предупредила их о грядущем визите Царевны Лебедь. «Praemonitus praemunitus», — говорили древние римляне, «кто предупрежден, тот вооружен».

Никто из заведующих не спустил секретную информацию по нисходящей, но все трое начали утренние пятиминутки в отделениях с напоминаний, требований и разносов. Те, кто поглупее, недоумевали: «Ну какая же муха укусила сегодня начальство? С какой цепи оно сорвалось?» Те, кто поумнее, понимали: «что-то будет» и даже догадывались, что именно, то есть — кто именно посетит отделение. К обходам заместителя директора по лечебной части готовиться особо принято не было. Кирилловна — свой человек, все понимает и, еще не заходя в отделение, знает, что она там увидит. Сам директор института практически никогда не снисходил до обходов, разве что за компанию с какими-нибудь высокопоставленными гостями. О прибытии этих самых высокопоставленных гостей всегда сообщали заранее, за неделю, а то и за три. Заместитель директора по общим вопросам, в просторечии — завхоз, обходил институт по утвержденному на год графику, проверяя соответствие того, что находится на балансе, с тем, что имеется в наличии. Методом исключения нетрудно было догадаться, что в скором будущем отделение посетит Инна Всеволодовна Каплуненко, заместитель своего отца по научной работе. Пикантная подробность — заместителю директора такого крупного учреждения, как НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии имени академика Ланга, полагалось быть доктором наук, профессором, желательно и академиком, ну на худой конец — членом-корреспондентом (и кому только пришло в голову обозвать младшую степень членства в Академии наук подобным словосочетанием, дающим острякам вечный повод для шуток?). Инна Всеволодовна заняла эту должность еще в бытность свою кандидатом наук, свою скороспелую, если не сказать «скоропалительную», докторскую диссертацию она защитила годом позже. И что же? Никто не возражал, все понимали, что лучшего заместителя по науке Всеволоду Ревмировичу не найти. Родная кровь — она ж всего дороже, а в медицине вообще очень принято передавать посты по наследству, будь то отделение в ничем не примечательной городской больнице или же институт с мировым именем. Если уж создавать династию, так не на пустом же месте!

Отделение интервенционной аритмологии оказалось первым, в которое пришли заместители директора по науке и лечебной работе, сопровождаемые главной медсестрой. Инна Всеволодовна была уверена, что найдет здесь много такого, к чему можно будет придраться, но отделение оказалось на удивление правильным, практически образцовым. Во всем — от оформления историй болезни (навскидку перебрали десяток) до состояния туалетов, а уж туалеты, как известно, редко где бывают такими, что к ним не получается придраться. И медикаменты хранились как положено, и стерильность соблюдалась, и буфет сиял чистотой… Инна Всеволодовна расценила это как вызов и придралась к внешнему виду процедурной медсестры Галкиной, один локон которой слегка выбился из-под колпака.

— Что это вы так сестер распускаете, Ирина Николаевна?! — громко спросила она посреди процедурного кабинета, да еще и при открытой двери. — Скоро они вообще у вас начнут работать в чем по улице ходят!

Есть неписаные правила, которые соблюдаются так же, как писаные, а подчас и строже. Согласно одному из них начальники не распекаются при подчиненных, чтобы не страдал их начальственный авторитет. Исключения из этого правила допускаются на пятиминутках, когда все сидят в одном помещении и обсуждают рабочие проблемы. Но обычно там делаются замечания, а не устраиваются разносы и выволочки. Инна Всеволодовна, настроение которой было плохим по целому ряду причин, включая и сугубо личные, что называется, сорвалась. В прямом смысле — на крик, моментами переходящий в визг.

— Малое начинается с большого, зарубите это себе на носу! — орала она в лицо побледневшей Лазуткиной, никак не ожидавшей подобной «экспрессии». — Помните стихотворение о том, как в кузнице не оказалось гвоздя?! Что у вас здесь вообще происходит?!

— Рабочий процесс, — затравленно огрызнулась Лазуткина.

— Что-о-о?!

— Вы спросили, что у нас происходит, я ответила, что происходит рабочий процесс.

— И это вы называете рабочим процессом? — Инна Всеволодовна ткнула пальцем в едва сдерживающую слезы медсестру, натянувшую колпак до самых бровей. — Нет, вы явно не соответствуете своей должности! Рано вам заведовать отделением, Ирина Николаевна!

Заместитель директора по лечебной работе и главная медсестра одновременно кашлянули, то ли изумленно, то ли предостерегающе. Скорее всего — изумленно, потому что предостерегать Инну Всеволодовну, да еще беснующуюся, было не только бесполезно, но и опасно.

Моршанцев не наблюдал происходящего, он был занят с пациентом в шестой палате, но прекрасно все слышал, несмотря на то, что дверь, ведущая в палату, была закрыта.

— Кто это там разоряется? — поинтересовался пациент.

— Начальство, — коротко ответил Моршанцев, испытывая некоторое смущение по поводу происходящего.

— Строго тут у вас! — хмыкнул пациент.

— А как же! — ответили ему с соседней койки. — Не Мухосранская районная поликлиника…

Моршанцеву, несмотря на недолгий срок своей работы и определенный пафосный настрой, с которым он пришел в институт, уже успели надоесть постоянные подчеркивания высокого статуса института, тем более что большая часть из них делалась с иронией, с сарказмом, а то и с негодованием.

— Институт с мировым именем, а над больными людьми издеваетесь! — орала на охранника какая-то тетка с перекошенным от ярости лицом и выпученными глазами. Обильные складчатые телеса тетки, обтянутые узким свитером пронзительно-ультрамаринового цвета, колыхались в такт движениям указательного пальца, которым она потрясала перед носом у охранника.

Охраннику было безразлично — на него орали, его стыдили и ему высказывали раз по сто за каждое дежурство, не задумываясь о том, какое отношение имеет сотрудник охранного предприятия к порядкам, установленным в институте? Ровным счетом никакого, но он сидит под рукой, у входа, в форменной одежде, а значит, отвечает за все.

— Гоняете из корпуса в корпус! Никто ничего толком объяснить не может! А еще институт с мировым именем! Фу-ты ну-ты, ножки гнуты! Сволочи!

Спешащие на работу сотрудники оттерли тетку в сторону, чтобы не мешала проходу, но она и оттуда продолжала выражать свое недовольство.

— Сидите тут! Все профессора, не подступишься! А мы, значит, никто?! Нам, значит, подыхать?!

«Я бы так не смог, — посочувствовал охраннику Моршанцев. — Мало того, что тупо сидеть у входа, да еще и слушать все это. Впрочем, кто-то находит в этой работе свою прелесть». Однажды, курсе на четвертом, Моршанцев услышал от разоткровенничавшегося со скуки охранника терапевтического корпуса шестьдесят четвертой больницы:

— Это же не работа, а праздник! Сидишь, ни хрена не делаешь, а к тебе подходят и деньги дают.

Каждому — свое, и от каждого по способностям…

Крик оборвался на полуслове, видимо, Инна Всеволодовна выдохлась. По коридору дробно и громко простучали ее двенадцатисантиметровые каблуки, а затем все стихло.

Минут через десять Моршанцев вышел из палаты и направился в кабинет заведующей. Он бы не стал попусту тревожить сейчас Ирину Николаевну, понимая, что после произошедшего ей надо успокоиться, но пациенту из шестой палаты, которую вел Микешин, надо было менять назначения, а сам Микешин на сегодня взял отгул. Так что без санкции заведующей отделением обойтись было нельзя.

Перед тем как открыть дверь кабинета (стучаться было не принято — зачем стучаться в рабочее время в рабочие кабинеты?), Моршанцев прислушался, но по ту сторону было тихо. Тогда он нажал на ручку и вошел. Ирина Николаевна сидела за столом и смотрела в окно. Когда она обернулась, Моршанцев обратил внимание на следы от зубов на ее нижней губе — закусывала, чтобы не плакать. Пунктир был неровным из-за немного скошенного левого центрального резца. «Следы останутся», — машинально отметил Моршанцев.

— Я по поводу Лебедева из шестой палаты, Ирина Николаевна… — начал было он, но вдруг, можно сказать, совершенно неожиданно для себя сменил тему: — Если она дура, то это ее проблемы, а не ваши!

— У нее не бывает проблем, — вздох Ирины Николаевны сорвался на всхлип. — А вот у меня будут!

Моршанцев хотел сказать еще что-то хорошее, успокаивающее, но заведующая отделением уже взяла себя в руки.

— Давайте не будем отвлекаться от работы! — приказным тоном сказала она. — И не привыкайте обсуждать руководство, это неэтично и вообще у нас не приветствуется!

— У меня нет такой привычки, — Моршанцев слегка опешил от столь резкой перемены — даже следы от зубов, казалось, стали бледнее. — Но и…

— Вот и хорошо! — перебила заведующая. — Не стойте столбом, давайте сюда историю вашего Лебедева.

— Он вообще-то микешинский, — поправил Моршанцев.

— Не считайте меня идиоткой, которая не помнит, как распределены палаты! — возмутилась Ирина Николаевна. — Сегодня-то он ваш?

— Мой.

— Об том и речь! Да сядьте вы, наконец!

Ирина Николаевна, и без того не слишком приветливая по жизни, сейчас разговаривала резче обычного, но Моршанцев не обиделся — вошел в положение. Он сел и стал ждать, пока заведующая прочтет дневники, написанные Микешиным после последнего совместного обхода. Как и повсюду, Ирина Николаевна обходила свое отделение раз в неделю и, кроме того, смотрела больных при поступлении и накануне выписки.

— И вы пришли ко мне, чтобы кардинально изменить терапию? — не столько вопросительно, сколько утвердительно произнесла она, кладя раскрытую на последней записи историю на стол.

— Да, — кивнул Моршанцев. — Он жалуется…

— На то же, что и при поступлении.

— Да, но лечение ему не помогает, давление сегодня при мне было сто восемьдесят пять на сто десять…

— Для начала дайте ему снотворного, а завтра посмотрим. И вообще, Дмитрий Константинович, не привыкайте чуть что, так сразу менять лечение. Мы ему ничего нового не дали, он по этой схеме и дома лечился. А в палате ему плохо спится, ясно дело — не дома, вот он и…

— Он сказал, что плохо спит из-за головной боли.

— Правильно, просыпается, и начинает болеть голова. Давайте попробуем нормализовать сон, а дальше решим. Кстати, Дмитрий Константинович, а почему вы разгуливаете без колпака в хирургическом отделении? Чтобы я еще и за вас получила?

— Извините, Ирина Николаевна, — Моршанцев надел колпак, который когда носил на голове, а когда и в кармане.

Все трое проверяющих видели его в ординаторской без колпака на голове, но замечания не сделали. В принципе — правильно, потому что в ординаторской можно позволить себе слегка расслабиться — расстегнуть халат, снять колпак.

— Если бы вы знали, как иногда… — заведующая отделением повернула голову и снова уставилась в окно.

— Вы хорошая, — совершенно искренне сказал Моршанцев. — Вы строгая, резкая, но вы не сволочь.

— Великолепный комплимент — «вы не сволочь»! Спасибо! — Ирина Николаевна посмотрела на Моршанцева и покачала головой. — А вы шустрый, Дмитрий Константинович, вовремя фишку рубите — пришли типа по делу, заодно и посочувствовали. Может, еще в любви признаетесь? Тогда уж ваши акции невероятно поднимутся в цене. Валяйте, чего уж там, пока у меня сердце мягкое.

Первым порывом было сказать в ответ какую-нибудь резкость. Вторым — просто встать и молча уйти. Но уйти молча было бы, наверное, еще хуже, чем сказать резкость. Поэтому Моршанцев ляпнул первое, что пришло на ум:

— Давайте, Ирина Николаевна, подождем с признанием до тех пор, когда вы успокоитесь. Хорошо?

А вот после этого уже можно было уходить, не дожидаясь ответа. Главное — дверью ненароком не хлопнуть.

Поликлиника НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии имени академика Ланга

Поликлиника — самое шумное и многолюдное подразделение института кардиологии и кардиососудистой хирургии. Громокипящий кубок, как выражались поэты Федор Тютчев и Игорь Северянин.

Здесь собираются люди со всей России и не только — из так называемого ближнего зарубежья тоже приезжают на лечение. Из дальнего не приезжают, скорее всего по причине дороговизны проезда.

Люди встречаются, знакомятся, беседуют, ссорятся, мирятся. Скованные одной цепью и связанные одной целью — обрести если не здоровье, то хотя бы некое подобие его.

— Я спросила, чем могу отблагодарить за консультацию, — рассказывает одна из сидящих в очереди женщин своей соседке, — а он мне говорит: «Принесите „Гленливет“, люблю я этот превосходный ячменный виски восемнадцатилетней выдержки. Перед таким подарком, мол, не устоит ни один ценитель. Если не будет восемнадцатилетней выдержки, несите пятнадцатилетней или двенадцатилетней, но если двенадцатилетней выдержки, то не одну литровую бутылку, а две. Ну вы же понимаете, что недостаток качества надо восполнять количеством». Очень хороший виски, наверное, за две бутылки двенадцатилетней выдержки я семь тысяч отдала.

— Сколько-сколько? — ужасается соседка, округляя глаза и становясь похожей на сову.

— Семь тысяч, по три с половиной за бутылку. Даже не вровень, а с копейками, но что их считать, копейки-то эти. Профессора — люди культурные, простую водку не пьют.

— Семь тысяч… — соседка звучно хлопает ладонями по коленям, — ох-ох-ох. А у нас во Владимире все проще — выходит из кабинета медсестра с коробкой из-под обуви и говорит: «Деньги для профессора складывайте сюда»…

— Прямо в коридоре? На людях? — теперь настал черед удивляться собеседнице.

— А чего стесняться — все свои!

— А органы куда смотрят?

— Куда надо, туда и смотрят! Я что-то не пойму — вы из Ульяновска приехали или с Луны свалились?

— Какое там — «с Луны»…

— Вы странные какие-то, — подключается к разговору ухоженная, сильно пожилая женщина, сидящая по левую руку от дамы из Ульяновска, — сначала сами благодарите, а потом жалеете. Вас же насильно не заставляют благодарить, верно?

— Как это «не заставляют»? — вскидывает голову жительница Владимира. — Намекают…

— А вы не давайте! — ровным голосом, с хорошо ощутимым оттенком назидательности, отвечает женщина. — Я, например, никогда не даю взяток. По закону — так по закону. Положено мне — так давайте. И ничего, получается.

— А вы откуда сами? Из Москвы, наверное? — интересуется дама из Ульяновска.

— Из Москвы.

— Ну, ясное дело, — машет рукой владимирская, — вы, москвичи, народ ушлый, вам пальца в рот не клади, права свои знаете.

— А вы что — не знаете, что вам положено, а что нет? — наигранно удивляется москвичка, вскидывая тонко выщипанные брови и склоняя голову набок.

— Знать-то знаем, — отвечает владимирская, — а она выходит. С коробкой…

— А вы ее пошлите. Адресок подсказать?

— Куда послать, мы и без вас знаем! Но как тут послать, когда мы к нему на прием пришли? А вдруг он нас пошлет? Куда мы потом денемся? К другому профессору? Это у вас в Москве профессоров как собак нерезаных, на каждом углу по профессору. А у нас не так!

— И другой так же скажет — гони деньги! — поддерживает ульяновская.

— Пусть только попробует! — сквозь пудру на щеках москвички проступает румянец. — Что, по-вашему, на профессоров управу найти нельзя? Им, между прочим, терять есть чего, в отличие от обычных врачей, которые сегодня здесь, а завтра там, поэтому профессора жалоб боятся больше.

— Может, и боятся, вам виднее, — поджимает губы владимирская, — только у нас не принято на каждом шагу сволочиться и права качать. Не в Москве живем.

— Странные вы люди! — качает головой москвичка, рассматривая своих собеседниц, как каких-то диковинных зверей. — Знать свои права — значит «сволочиться»? Ну вы даете! Темный вы народ, что еще можно сказать.

— Темный так темный, — соглашается владимирская. — Тогда чего же вы, такая умная, с нами разговариваете, роняете себя?

— Надо мне больно! — фыркает москвичка.

— А нам и подавно! — хором отвечают ее собеседницы.

— Эх, бабы, бабы, даже здесь не можете без того, чтоб не поцапаться! — подливает масла на гаснущие угли мужчина, сидящий напротив, и тут же получает достойный отпор от всей троицы.

Общий враг может объединить Советский Союз с Соединенными Штатами и Англией, чего уж говорить о трех женщинах. Когда мужчина, не выдержав натиска, бежит с поля боя, то есть пересаживается на другую банкетку, подальше, женщины продолжают беседу как задушевные подруги.

— Нам-то ничего, — машет рукой та, что из Ульяновска. — А вот с детишками-то как.

— Ах, не говорите! — подхватывает москвичка. — Я сегодня одну видела — сама месяце на седьмом, не меньше, и еще ребенка лет четырех за руку ведет. А мальчик бледный-пребледный, худой-прехудой, ну прямо как былинка…

— Господи!

Жительница Владимира трижды осеняет себя крестным знамением. Ее примеру следуют остальные.

— Что у вас тут за душегубка?! — кричит багроволицый мужчина, утирая платком вспотевший лоб. — Такую махину отгрохали, а на кондиционеры денег не хватило?

— От кондиционеров люди простужаются, — отвечает ему кто-то.

— А от духоты дохнут! — огрызается мужчина.

— Мы придышались, и ничего. А вы, наверное, с похмелья?

— Ну вы сказали! — Мужчина убирает скомканный платок в карман пиджака и выразительно стучит себя пальцем полбу. — У меня сердце больное, я крепче кефира ничего не пью. А тут забегался, вот в жар и кинуло. Вот зачем мы проходим специалистов, собираем анализы, делаем кардиограммы, эхо и флюорографии, если здесь надо проходить все по новой? Зачем двойное мучение?

— Чтобы жизнь медом не казалась.

— Мне она никогда медом не казалась, даже в детстве. Я седьмым ребенком в семье был, за братьями обноски донашивал и их сломанными игрушками играл. Вот опять рентген сделал, а это же радиация…

— Мне кто-нибудь скажет, куда я должна идти?! — капризно-требовательно говорит стоящая посреди коридора женщина в джинсовом костюме.

На плече у женщины большая и, как видно, тяжелая сумка. В правой руке она держит листок бумаги, в левую руку вцепилась испуганная худенькая девочка лет восьми. Губы у девочки синюшные, под глазами темные круги.

— В приемное отделение, — заглянув на ходу в бумажку, говорит длинноногая красавица в коротком белом халате.

— А потом? А где это?

Длинноногая уже скрылась за дверью одного из кабинетов.

Женщина пытается прорваться к врачу, от которого только что вышла, но безуспешно. Сначала возмущаются те, кто сидит в очереди, а потом, когда она все же заглядывает в кабинет, оттуда слышится грозно-повелительное:

— Закройте дверь! Не мешайте работать!

Женщина начинает плакать. Девочка дергает ее за руку.

— Мама, не надо, не плачь, ну мам…

Взрослая часть очереди, только что высказывавшая свое возмущение «нахалке, которая лезет по второму разу», мгновенно переносит свое возмущение на медиков:

— Объяснить по-человечески не могут!

— Видят же, что она с ребенком!

— Хрен что поймешь по их писулькам!

— Фашисты!

Двое самых активных вламываются в кабинет и высказывают врачу с медсестрой все, что думают о них и об отечественном здравоохранении. Из кабинета выбегает разъяренная медсестра. Ей тут же высказывают свое мнение те, кто поленился или постеснялся врываться в кабинет. Медсестра подходит к женщине и, тыча пальцем в бумажку, начинает объяснять:

— Ну чего тут непонятного? Выйдете на улицу, свернете направо, потом еще раз направо, за угол, через двести метров увидите большую вывеску красным по белому: «Приемное отделение». Заходите, идете прямо по коридору до лифта, на нем спускаетесь в подвал…

— Вот побегай так с вещами да с ребенком! — возмущается очередь.

Возмущение — основное состояние любой очереди. Не возмущающаяся очередь — это и не очередь вовсе, а так, стихийная неорганизованная группа людей.

— …находите кабинет переливания крови, это кабинет номер двадцать пять…

— Это же надо, после таких мучений еще и кровь сдавать! — ахает самая активная тетка из очереди, первой ринувшаяся в кабинет восстанавливать справедливость.

— Там только подписать! — не поворачивая головы, рявкает медсестра. — Сдавать сейчас ничего не надо! Затем идете дальше до следующего лифта и поднимаетесь на нем в отделение. Этаж третий, отделение четвертое, не перепутайте! Хэ дэ эс вэ вэ пэ эс, вот написано!

— Куда она их послала? — оживляется пожилой седовласый джентльмен, классический образец благородного старца из пьес вековой давности, до сих пор никак не реагировавший на происходящее.

Пожилой джентльмен сидит один — он занял очередь внуку, которого мать пока водит по другим кабинетам. Вдвоем в такие места ходить очень удобно — быстрее закончишь.

— Отделение хирургии детей старшего возраста с врожденным пороком сердца, — объясняет кто-то из просвещенных.

— Так и мы туда же ложимся. А мне-то послышалось…

Наконец женщина уходит. Медсестра обводит сидящих в коридоре взглядом, в котором так и кипит благородная ярость, и громко предупреждает:

— Если я каждому буду так объяснять, то половина из вас сегодня к доктору не попадет.

— Почему это? — волнуется пожилой джентльмен.

— Потому что, пока я тут стою, доктор сама занимается оформлением, а это — время!

— Но мы же уже заняли очередь… — мужчина растерянно оглядывает публику, ища поддержки.

— Гражданин, не надо путать, у нас поликлиника, а не ресторан, — язвит медсестра. — Мы работаем до пятнадцати часов, а не до последнего клиента. Кто не успел, тот опоздал!

Войдя в кабинет, медсестра громко хлопает дверью.

— Вот стерва! — негромко говорит одна из женщин. — Никакого сострадания к людям. С таким характером в охране надо работать. Собакой.

— Где вы видели сострадание? — вопрошает кто-то. — Это сейчас не модно.

— А что модно?! Вот так — модно?! Не хотите, чтобы вас отвлекали понапрасну, — так напишите нормальную инструкцию, развесьте указатели. Тогда люди не будут теряться…

— Указатели! Это не гипермаркет, чтобы кругом стрелки висели — мясо слева, пиво справа. Здесь всем на все наплевать.

— Зачем сравнивать магазин и больницу?

— Ладно, можно с аэропортом сравнить. Вот в Домодедово всюду стрелки, указатели. Потому что о клиентах заботятся.

— Вы скажете тоже! Там клиенты, а здесь больные.

— А больной что — не клиент? Тот же самый клиент. За лечение каждого из нас государство платит им деньги. Нет больных — нет денег. Поэтому они нас здесь по всем кабинетам гоняют, заработок свой накручивают.

— Не государство, а фонд медицинского страхования…

— А фонд медицинского страхования что, не государственный?

— Да кто их разберет? Главное — чтоб платили. А то пока квоту получишь — семь потов сойдет!..

В дальнем конце поликлинического подвала неофициальная подпольная курилка, на существование которой начальство закрывает глаза. Коридор наполовину перегорожен шкафом для бумаг без одной дверцы. За шкафом — две банкетки, возле них на полу стоит несколько разномастных консервных банок-пепельниц, а в самом углу притулилась пятилитровая пластиковая фляга с водопроводной водой, призванная обеспечивать противопожарную безопасность. На флягу какой-то шутник наклеил бумажку с надписью: «Sol. Morphini hydrochloridi 1 % — 5000 ml» («Раствор морфина гидрохлорида 1 % — 5000 мл»). Здесь ведут разговоры о жизни люди, стоящие по другую сторону баррикад и хорошо знакомые друг с другом. Потому и разговоры другие, и часто фразы обрываются на половине. Зачем договаривать до конца, если и так все ясно, тем более что времени на разговоры не очень много, потому что много работы.

Главных тем три — людская неблагодарность, усиление негативного отношения к медикам и низкие зарплаты. У каждого из членов «курительного клуба» непременно есть среди знакомых люди, получающие огромные деньги за чисто номинальную работу. По таким счастливчикам принято мерить свою горькую долю.

— Моя одноклассница работает логистиком в компании «Тратапак». Не перенапрягается, полдня кофе пьет, а получает на руки, то есть на карточку, три тысячи зеленых в месяц. Плюс бесплатная стоматология и две-три командировки в Европу за год.

— Устраиваются же люди… А тут сидишь, не разгибаясь, и не успеваешь плевки с лица утирать. Григорьевне моей сегодня одна зараза такой скандал устроила…

— Да мы слышали.

— Тон, видишь ли, ей не понравился. «Доктор, а почему вы так со мной разговариваете, будто я вам должна?» Ну Григорьевну мою вы знаете, она за словом в карман не полезет. Посмотрела так удивленно и спрашивает: «Может, еще и задницу вашу целовать прикажете?» Та — в ор, а Григорьевна ей тихо, с улыбочкой: «Орите, пожалуйста, на улице, а у меня прием».

— Жаловаться побежала?

— Не знаю. А если даже и пожалуется, что тогда? Григорьевна предупредила, что если ей еще раз попробуют премию срезать, то она тут же заявление на стол положит! Если нагрузку, как полагается, не оплачиваете, то нечего премии срезать. На одну копеечную ставку двойной объем работы делать? Дураков нет!

— Народ сходит с ума все больше и больше. Заходят — и вместо «здравствуйте» начинают оскорблять. Как будто мы весь этот маразм придумали! Я бы тоже не отказалась работать спокойно, без очередей под дверью.

— Надо министра менять.

— Народ надо менять, при чем тут министр? Моя супруга работает гастроэнтерологом в…

— Мы в курсе.

— Так там никаких очередей, оранжереи в коридорах, персонал больным чуть ли не кланяется, и все равно те недовольны. Один урод мою Женьку в глаза тупой сукой обозвал, с ней потом две истерики было — на работе и дома, вечером.

— Вот поэтому я, Петрович, в коммерческую медицину не ухожу. Здесь хоть на такое ответить можно, а что касается денег…

— То сидя у реки от жажды не умрешь.

— Вот именно! Справа на хлебушек заработаем, слева на маслице…

— А на икру, Зин?

— А от икры, Петрович, атеросклероз. Ну ее, эту икру. Только вчера литровую банку красной доели с Сережкой.

— Подарили?

— Уважили. Не все же сволочи, попадаются и нормальные люди. Их сразу видно, по глазам…

— Видно птицу по полету, добра молодца по соплям.

— Эдуардовна молодец — закладывает к себе без разбора, лишь бы платили.

— Она и оперирует без разбора.

— Не надо возводить напраслину — Алла Эдуардовна оперирует с большим разбором. У нее все выписываются посвежевшие, как огурчики.

— Я в том смысле, что две трети ее пациентов могут спокойно обойтись без операции.

— А я в том, что все сложновато-чреватое она отфутболивает.

— Умная женщина.

— Есть такое дело. Умеет распознать человека и влезть к нему в душу. Талант. Вот кто скажет — почему нам не преподавали правильной науки общения с пациентами? Морочили голову этикой и деонтологией, а по жизни приходится до всего доходить своим умом?

— Петрович, ты мне халат чуть не прожег! Размахался!

— Извини, Света, я нечаянно. Возьмем, к примеру, менеджеров по всяким там продажам. Их же специально обучают, как грамотно, по науке, раскручивать клиента на бабло. Тренинги регулярные проводят, семинары, учебники печатают. И никто в этом ничего зазорного не видит. А почему нет такого учебника для врачей? Я не имею в виду все эти душные и никчемные «Психологии работы с больными». Я говорю о полезной практической книге «Как грамотно раскручивать больных»!

— Ну, хватил, Петрович! А что бы самому не написать?

— Заболтался я с вами, меня же очередь сейчас сожрет!

— Никакого понятия у людей. Что мы — семь часов должны сидеть в кабинете, как привязанные?

— Петровичу больше подставляться нельзя — у него два неснятых выговора. Еще одна жалоба и — адью, мон амур!

— По теме жалоб — Роза Осиповна предупредила, что заявления с просьбами о госпитализации родственников теперь на особом контроле. А то очень много родственников у сотрудников развелось.

— Забей, это касается только тех, кто не делится. За родственников в кавычках. Понятно, что если я свекровь госпитализирую, то я никому ничего платить не должна…

— Свекровь хорошо к Чикишанскому пристроить.

— Ага! Чтобы, значит, гарантированно! Какой у него процент летальности?

— Цифр не помню, но, как выразилась Кирилловна, такой же, как у всех остальных вместе взятых.

— И ведь работает, оперирует…

— А что бы ему не работать и не оперировать, если есть желание и папа?

— Яблочко от яблони недалеко должно падать, а это вон куда укатилось.

— Да, папаша его в свое время, когда оперировал, корифеем считался. Золотые руки.

— По тому, сколько к этим рукам прилипло, их бриллиантовыми можно назвать.

— Можно. Я вот одного не пойму — ну зачем Чикишанскому непременно надо оперировать? Занимайся наукой, делай карьеру, а к столу не становись, если не умеешь.

— Мария Антоновна, она же простая, как три копейки, как-то раз задала ему этот вопрос. А он ей ответил, что…

— …у тех, кто берется за самые сложные операции, процент летальности всегда выше, чем у тех, кто вырезает аппендиксы.

— Ну язык у него хорошо подвешен. Руками бы так работал, цены ему не было бы. «Сложные операции»…

— Для районной больницы они, может, и сложные, но не для нашего института.

— Вы здесь что, к полу прилипли, а?! Ну-ка марш работать!

— Ой!

— Извините, Вера Владимировна!

— Уже бежим!

— Ликвидирую я ваш притон к е… матери! Дождетесь! Ну что за люди, а? Лиль Иванна, а вы что молчите? Нехорошо получается. Получается, что старшая сестра — мегера, а вы добрая.

— Да ты так на них рявкнула… дай зажигалку… Благодать! Чтобы получать от порока удовольствие, ему надо предаваться нечасто. Когда пачку в день выкуривала, не понимала, что курю, а как только перешла на пять сигарет, так просто кайфую.

— А я вот думаю на электронные сигареты перейти и через них совсем бросить.

— Лучше так бросай. Электронные сигареты — фигня, типа резинового атрибута. Ничего живого.

— Пока никого нет, Лиль Иванна, хочу сказать про Воронова. Он совсем нюх потерял — норовит отказать даже тем, кому отказать невозможно. Тянет со всех без разбору, будто на дворе девяносто пятый год.

— Не напоминай про девяносто пятый… Золотое было время — всем все до одного места. Деньги рекой текли, только успевай из кармана в сумку перекладывать. Я всегда говорю — чем меньше порядка, тем лучше! Люди сами организуются так, как им надо, главное — не мешать.

— Помню, никому до нас дела не было…

— Но мы от этого и не страдали. Зарплаты были меньше, я на свою, помню, за две квартиры заплатить могла и единый проездной купить, но жили мы лучше.

— Ну, мы еще и моложе на пятнадцать лет были, Лиль Иванна.

— Я в материальном и в моральном смыслах. Заработки были не сравнить с нынешними, и попробовал бы кто-то права мне качать! Пробовали, бывало, и такое, но я их в момент затыкала. Не нравится? Кругом, шагом марш, я вас не задерживаю! Я уже не говорю о том, что никто не боялся, что его с поличным застукают!

— Да и в мыслях такого не было. Органы не успевали с заказными убийствами разбираться, куда им до нас?

— Ладно, пошли, а то разболтались мы с тобой. Слушай, Вер, я вот что хочу спросить — а где мы курить будем, если ты курилку ликвидируешь?

— Да будет вам, Лиль Иванна! Сорвалось с языка, подумаешь…

Поднявшись на первый этаж, Лилия Ивановна и Вера обходят толпу возле окошка с надписью «Справочная» и понимающе переглядываются.

— Успокойтесь, пожалуйста! — устало говорит пожилая медсестра в окошке. — В соответствии с приказом Минздравсоцразвития России «О порядке формирования и утверждения государственного задания на оказание высокотехнологичной медицинской помощи гражданам Российской Федерации за счет ассигнований федерального бюджета» определен перечень учреждений, оказывающих высокотехнологичную медицинскую помощь, и список заболеваний, при которых осуществляется квотирование.

Речь отработана давным-давно и произносится без запинки, несмотря на обилие казенных слов. Увы — на лицах людей, столпившихся возле окошка, нет понимания, есть только решимость и готовность идти до конца. В любую сторону.

— Вы нам приказами мозги не пудрите!

— Я даю вам информацию, а не «пудрю мозги», как вы изволили выразиться! Мы, кажется, воспитанные люди, давайте будем выбирать выражения. При Департаменте здравоохранения города Москвы есть постоянно действующая комиссия по отбору пациентов для получения высокотехнологичной медицинской помощи. Вам надо получить направление на консультацию главного внештатного профильного специалиста, в вашем случае — кардиохирурга, в территориальной поликлинике по месту жительства для решения вопроса о направлении на лечение по ВМП.

— Что за БМП?

— Не БМП, а ВМП, — терпеливо поправляет медсестра и сразу же расшифровывает аббревиатуру: — Высокотехнологичная медицинская помощь. Предмет нашего разговора! По результатам консультации главный кардиохирург сформирует и передаст на рассмотрение комиссии пакет ваших документов.

— Какой пакет?

— Господи! — тихо произносит медсестра, закатывая глаза. — Документы ваши передаст и приложит к ним свое мнение. «Пакет», в смысле, — все документы. Комиссия рассмотрит представленные документы и вынесет решение, о котором вам будет сообщено.

— Значит — рассматривать будут…

— Конечно, а как вы хотели?

— Может, вынесут решение, а может, и не вынесут.

— Нет, я сейчас сойду с ума! — так же устало, только немного громче говорит медсестра. — Если есть показания — решение будет положительным. Ну, поймите же, это ведь высокотехнологичная медпомощь! Вы-со-ко-тех-но-ло-гич-ка-я! Понимаете? Прибор, который стоит больших денег — порядка ста тысяч или даже больше! Наверное, это надо как-то оформить! А? Как, по-вашему?

— А что вы на меня кричите, гражданочка?! На мужа своего кричите, а на меня не надо! Я, чтоб вы знали, ветеран труда! У меня медаль восемьсотпятидесятилетия Москвы! Я член президиума районного Совета ветеранов! Со мной Лужков за руку здоровался!

— Со мной, представьте себе, он тоже здоровался, когда приезжал к нам! Но это никак не влияет на вопрос обеспечения наших пациентов кардиостимуляторами!

— А вот раньше все было иначе! При прежней власти!

— Раньше, если хотите знать, и кардиостимуляторов никаких не было.

— А жили лучше нынешнего! Не сравнить!

— Хрен ли вы в том времени не остались?!

Медсестра окончательно выходит из себя и захлопывает дверцу. Дверца сделана из прочной фанеры да вдобавок усилена диагональной планкой. Петли, на которых она держится, вызывают уважение своей внушительной надежностью. Столь же уважаем и надежен шпингалет, фиксирующий дверцу в закрытом положении. Он вполне достоин того, чтобы называться засовом. А как иначе? Нетерпеливые и невоспитанные стучатся в закрытое окошко постоянно, хлипкие конструкции не выдерживают и одного дня.

— Иногда так хочется убить себя о стену, — делится медсестра со своим отражением в зеркале. — Прямо разбежаться и — бамс! Только бы не слышать изо дня в день одно и то же! За что мне такое наказание?

Зеркало висит на стене над умывальником. Медсестра обстоятельно моет руки. Целый день только и делать, что брать в руки принесенные непонятно кем и непонятно откуда документы — паспорта, выписки, направления, — это же сколько всякой грязи на руках остается! Медсестру зовут Серафима Антоновна, она уже третий год на пенсии, но на пенсию особо не разбежишься, да и скучно дома, вот и работает Серафима Антоновна, пока силы есть.

— Как будто им в поликлинике все не объяснили, — ворчит Серафима Антоновна, наливая в чашку чай из термоса; термос хороший, современный, подарок дочери, поэтому чай в нем долго не остывает. — Объяснили, да еще и памятку дали. Так нет же, они все равно вместо того, чтобы идти к главному кардиологу, приперлись сюда. Здравствуй, дерево. Зачем ты пришло? Где логика? Где разум? И нам еще не доплачивают за особые условия труда как психиатрам, несмотря на то, что мы ежедневно имеем дело с больными на всю голову!

В окошко стучат. Сразу ясно, что стучит кто-то чужой, свои непременно окликнут по имени-отчеству.

— У меня обед! — громко отвечает Серафима Антоновна.

Рядом с дымящейся чашкой разворачивается на столе фольга, в которую были завернуты бутерброды с сыром и маслом. Стук повторяется, но Серафима Антоновна не обращает на него никакого внимания. Обеденный перерыв — это святое.

Я убегу от тебя…

— Это несправедливо — одним два года, а другим — три или пять! Это чистой воды дискриминация!

— Зато теперь, Ритуль, можно поставить точку в вопросе, кто умнее — терапевты или хирурги.

— И кто же умнее?

— Хирурги, потому что они будут вдвое дольше учиться в ординатуре. Кто больше учится — тот умнее, так ведь?

— Не факт, Отари! Кто больше знает — тот умнее. Но ведь несправедливо, согласись…

Министерство объявило, что планируется увеличение срока ординатуры для хирургов. До трех, четырех или пяти лет в зависимости от конкретной специальности. Было еще сказано, что в дальнейшем планируется полный отказ от годичной интернатуры как явно недостаточной для подготовки современного квалифицированного врача и повсеместный переход на ординатуру.

Все министерские нововведения непременно обсуждались в ординаторской. Довжик воспринимала все новое, что называется, в штыки, Микешин пытался найти во всем рациональное зерно, а Капанадзе оценивал любое новшество с экономической точки зрения и, если оно было не выгодным, а затратным, пророчил ему скорую смерть. Попутно он подливал масла в огонь своими шуточками. Моршанцев в спорах обычно не участвовал, потому что не видел в этом никакого толка. Другое дело — обсудить интересного в клиническом плане больного или послушать рассказ Микешина о поездке на Кубу…

— Почему несправедливо — по отношению к терапевтам?

— По отношению к хирургам, Отари! Что такое ординатура? Два года полуголодного состояния! Получаешь смешные деньги, работаешь как вол…

— Это в лучшем случае получаешь, а если ординатура платная…

— То вообще труба! А вот тебе, кстати, еще один довод! Средняя стоимость года в ординатуре три штуки баксов. Почему терапевт может «обординатуриться» за шесть штук, а хирург за двенадцать-пятнадцать? Нет, я ничего не имею против долгой учебы, врач вообще всю жизнь учится, иначе никак, но голодать пять лет…

— Что, так сразу «голодать»? — флегматично удивился Микешин и посмотрел на Моршанцева. — Вот вы, Дмитрий Константинович, в ординатуре голодали?

— Ну ты сравнил! — Довжик всплеснула руками. — Доктор Моршанцев москвич, единственный сын у родителей. И жить есть где, и кусок хлеба всегда найдется!

— Какое у Риты доброе сердце! — притворно восхитился Капанадзе. — Так посмотришь — безжалостная женщина, а как переживает за каких-то незнакомых ей ординаторов! Если хотите знать, то никто ничего увеличивать не станет. Как подсчитают, во что это обойдется, так вздрогнут и забудут. Даже платная ординатура не покрывает расходов на себя… Я вам так скажу, говорить они могут что угодно, но в результате не от интернатуры откажутся, а от ординатуры!

— Почему? — хором спросили Довжик и Микешин.

— Потому что это выгодно! — Капанадзе потер большим пальцем правой руки о средний и указательный. — Экономика должна быть экономной.

— Ты хочешь сказать, что кардиохирургов или нейрохирургов будут готовить за год? — недоверчиво спросил Микешин.

— Оставят платную ординатуру за большие деньги, — ответил Капанадзе. — А потом разве за год нельзя научить азам специальности? Не дворника же учить, а человека, который окончил медицинский институт, ходил в кружок, дежурил, узлы научился вязать и скальпель держит не как вилку… Вы посмотрите, чем два года занимаются наши ординаторы. Есть такое хорошее русское слово: «слоняться». Вот они слоняются туда-сюда, сюда-туда. А можно посмотреть? А можно подержать? Пять лет станут так слоняться — вообще забудут все, чему в институте учили.

— А вот в Америке… — начала Довжик.

— В Америке не был, ничего сказать не могу, — перебил Капанадзе. — Только уверен, что как о наших врачах нельзя судить по сериалу «Интерны», так же об американских нельзя судить по «Доктору Хаусу».

— Да у доктора Хауса команда дебильнее, чем у доктора Быкова! — пренебрежительно скривилась Довжик. — Нас за такие диагностические поиски убили бы еще на пятом курсе. Кстати, а что, восьмой сезон действительно будет последним?

— Говорят, что да, — ответил Микешин, так же, как и Довжик, регулярно смотревший «Доктора Хауса». — Но про седьмой то же самое говорили…

— Ирина Николаевна не …? — старшая медсестра остановила взгляд на Микешине. — Михаил Яковлевич, у вас, то есть у нас, чэпэ. Елонов сбежал…

— Как — сбежал, Анна Анатольевна? — Микешин встал, да так и застыл стоя. — Куда он мог сбежать? Может, в туалете засиделся?

— И туалеты обшарили, и все отделение, и в тумбочку заглянули — там пусто.

— А что соседи?

— Михаил Яковлевич! — Алла Анатольевна укоризненно посмотрела на Микешина. — Вы же лучше меня знаете, кто там соседи. Гамбаров целыми днями спит, Малыгин слепой и глухой, а Юферов был на процедурах… судя по всему, он после вашего ухода и слинял.

— В спортивном костюме?! — Микешин достал из папки с номером «12» историю болезни и заглянул в конверт, приклеенный на предпоследней странице. — Расписки нет… значит, одежду забрали родственники.

— Они же ее и принесли, — подсказала старшая сестра.

— Я позвоню! — Микешин переставил городской телефон со стола Капанадзе на свой, сел, снял трубку и начал набирать номер, указанный на титульном листе истории болезни.

— Лучше позвоните с мобильного, — посоветовала Алла Анатольевна, продолжавшая стоять в дверях. — Номер ординаторской все знают…

— Да, лучше звонить с незнакомого номера, — спохватился Микешин.

Он достал из кармана халата мобильный телефон и начал лихорадочно жать на кнопки.

— Подождите, Алла Анатольевна, не уходите…

Довжик и Капанадзе смотрели на Микешина сочувственно.

«Чего он так всполошился? — подумал Моршанцев. — Ну сбежал и сбежал, с кем не бывает. Отделение — это же не тюрьма. Записал в историю болезни, и всех делов…»

— Алло! Здравствуйте! С вами говорят из института кардиоло… — Микешин сунул телефон в карман, вздохнул и доложил: — Отбой дали.

— Что и требовалось доказать! — сказала Алла Анатольевна и ушла.

— За что мне такое наказание? — Микешин в сердцах стукнул кулаком по столу. — Ай, Елонов, Елонов, ну и скотина! А такой был вежливый…

Микешин полистал историю болезни Елонова и вышел из ординаторской.

— Сейчас сестры получат! — многозначительно сказала Довжик.

— Как бы Миша сам не получил, — ответил Капанадзе.

— «Я убегу от тебя и побреду по пустынной ночи… — негромко пропела Довжик, отбивая такт ногой. — Я не могу тебя ждать…»[10]

— А можно узнать, почему такой переполох? — спросил Моршанцев. — Ушел, и ладно… Баба с возу — кобыле легче.

— Это был платный пациент, — объяснил Капанадзе.

Он встал, шагнул к столу Микешина, взял историю болезни, показал Моршанцеву титульный лист и вместе с историей вернулся на свое место.

— Вот, написано — гражданин Украины, постоянно проживает в Харькове.

— А по нашим правилам, — вмешалась Довжик, которой непременно надо было находиться в центре внимания, — при госпитализации вносится авансовый платеж из расчета среднего количества койко-дней, а в договоре указывается, что окончательный расчет пациент обязуется произвести при выписке.

— А кардиостимулятор?

— Кардиостимулятор, естественно, покупает пациент, мы только говорим, какой нужен. Но ведь кроме этого проводится обследование, назначаются какие-то препараты, вот за это надо доплачивать по факту.

— Лучше было бы брать при госпитализации с запасом, а потом возвращать неиспользованные деньги, — сказал Капанадзе. — Одно время Кирилловна проталкивала эту идею, но бухгалтерия ее зарубила на корню. Сказали, что это очень сложно, что…

— Короче — не захотели заморачиваться с возвратами! — На лице у Довжик было написано: «Вот, одни мы работаем, а все остальные только дурака валяют». — А мы отдуваемся. Выписки не отдаем, пока не оплатят, но нужны им эти выписки? Отари, а с чем этот Мишин фрукт лег?

— Три эс у.

Термином «три эс у» в отделении обозначали синдром слабости синусового узла, предпочитая его не вполне бонтонной аббревиатуре СССУ.

— И давно?

— Девять дней, считая сегодняшний.

— Тысяч двадцать, если не тридцать, он сэкономил, — со знанием дела сказала Довжик.

— Но ведь можно сообщить в милицию, то есть — в полицию, — Моршанцев не совсем еще привык к новому названию стражей порядка. — Если есть договор, есть свидетели…

— Ах оставьте вы свои идеалистические замашки! — Довжик пренебрежительно махнула рукой. — Кто этим будет заниматься? Что, думаете, потребуют его выдачи у Украины? Был бы он москвичом — еще можно было бы что-то сделать, но москвичи предпочитают лечиться условно-бесплатно…

«Условно-бесплатно» следовало понимать как «на бумаге — бесплатно, а на деле — платно».

— Так что теперь будет всем причастным не только на орехи, но и на сухофрукты тоже, — Капанадзе выпятил нижнюю губу и покачал головой, давая понять, что достанется этим самым причастным крепко. — Вот увидите — премии со всех поснимают в три раза больше ущерба, а то и в четыре.

— А причастные — это кто? — спросил Моршанцев.

— Постовые сестры — раз! — Капанадзе поднял вверх правую руку и начал загибать пальцы. — Они за порядком должны следить. Алла Анатольевна — два! Она за сестрами должна следить. Михаил Яковлевич, как лечащий врач, всегда виноват — это три! Ирина Николаевна, как заведующая, отвечает за все, что происходит в отделении — это четыре! Ну и охраннику на выходе из корпуса тоже влетит — это пять! Он же не только впускать без пропуска не должен, но и выпускать. Зачем мы тем, кому разрешены прогулки, отдельные бумажки пишем? Для охранника…

— Кому показываете кулак, Отари Автандилович?

В ординаторскую вошла заведующая отделением. Судя по всему, она уже узнала плохую новость, потому что выражение лица ее было сердитым.

— Никому, Ирина Николаевна, — Капанадзе опустил руку, — просто…

— Радуетесь, что не вас завтра будут чихвостить? — понимающе прищурилась Ирина Николаевна и села на диван. — Ну-ну…

— Чему тут можно радоваться? — начала оправдываться Довжик. — Как тут можно радоваться? Разве чужой беде можно радоваться? Вот когда у меня сбежал этот поганец Бобриков, чтобы он заживо сгнил, скотина бессовестная, разве кто-то этому радовался?..

— Не заводитесь, Маргарита Семеновна, — попросила заведующая. — Без вас тошно. Никакого порядка в отделении…

— А почему мы должны следить за больными? — Капанадзе явно настроился на дискуссию. — Администрация института заключает договор с пациентом, а мы всего лишь исполнители. Нельзя же вешать на медперсонал несвойственные ему обязанности! Нет, Ирина Николаевна, если бы мы с вами работали в отделении острых психозов, где на дверях замки, на окнах — решетки и порядки совсем другие, то я бы еще понял. Но у нас лежат свободные люди, которые имеют право свободного передвижения не только в пределах отделения, но и вообще! Мы же не вправе ограничивать их свободу, мы можем только просить или рекомендовать! Думаете, мне не обидно, когда из-за какого-то сбежавшего урода я три месяца премии не получаю?

— А с другой стороны, вы просто деретесь за платных больных, потому что за них доплачивают, — парировала Ирина Николаевна. — Маргарита Семеновна даже подсчет ведет в блокнотике, чтобы ненароком ее не обидели. Так какие могут быть вопросы? Любите кататься, любите и саночки возить.

— Да мне, если хотите знать, Ирина Николаевна, эти платные совсем не нужны! — возмутилась Довжик. — Я лучше с бесплатного получу, и больше получу…

— Вы, Маргарита Семеновна, и с платного получите столько же, сколько и с бесплатного, — усмехнулась Ирина Николаевна. — Вы же корифей, маэстро, вы кого угодно раскрутите на деньги.

— Разве я виновата, что работаю так хорошо, что людям непременно хочется меня отблагодарить? — скромно потупилась Довжик. — Мне много не надо. Курочка, как известно, по зернышку клюет…

— А ты продолжение этой поговорки знаешь? — спросил Капанадзе и, не дожидаясь ответа, выдал: —…а весь двор в дерьме.

— Отарик, не надо этих пошлых намеков, — попросила Довжик.

Дверь открылась, пропуская поникшего раскрасневшегося Микешина.

— Одна у меня мечта, — глядя в потолок, начал он, — заветная, другой не будет никогда, — чтобы у этого паразита стимулятор сломался! Прямо сейчас…

— У моей тещи сестра есть, двоюродная, — начал Капанадзе, — в Кобулети живет, это недалеко от Батуми. Настоящая ведьма, куда там теще до нее. Теща перед ней — одуванчик. Про таких говорят — непонятно, что у нее чернее, язык или душа. Какую гадость ни скажет — все сбывается. До мелочей. Скажет «чтоб тебе ногу сломать» — ногу сломаешь, скажет «чтоб тебе шею свернуть» — шею свернешь…

Микешин недоуменно уставился на коллегу, даже сесть забыл.

— Давай позвоним ей, — продолжил Капанадзе, — объясним ситуацию. Пошлешь долларов двести, и она так проклянет этого твоего Елонова, что у него не только стимулятор сломается, но и сердце остановится! Нет, лучше так проклясть, чтобы он спать-есть не мог, пока не заплатит все по договору и тебе магарыч не поставит.

— Что же ты сам не прибегаешь к ее услугам? — поинтересовался Микешин.

— Лишний раз напоминать о себе не хочу! — рассмеялся Капанадзе. — Но для тебя, Миша, я готов на любые жертвы, ты же знаешь!

— Если бы я не была заведующей, то я бы, наверное, тоже устраивала балаган по любому поводу, — Ирина Николаевна встала. — Что вы стоите, Михаил Яковлевич? Оформляйте историю, доложите Валерии Кирилловне, напишите объяснительную. Не в первый же раз замужем. А вас, Дмитрий Константинович, прошу ко мне! Я, собственно, за вами и пришла.

Моршанцев был чист, как стеклышко, и не чувствовал за собой никакой вины, поэтому решил, что разговор с глазу на глаз будет носить познавательно-образовательный характер. Однако он ошибся, потому что если человек сам не знает за собой никакой вины, то это еще не означает, что точно так же думает и его начальство.

— Дмитрий Константинович, вы постоянно торчите в ординаторской! — как-то укоризненно констатировала заведующая отделением и тут же умолкла в ожидании ответа.

Сказать, что начало разговора обескуражило Моршанцева, — значило не сказать ничего. Где еще быть врачу, как не в ординаторской? Там его рабочее место. У постели больного врач собирает данные, в операционной он оперирует, в манипуляционной производит манипуляции (ничего общего с манипуляцией сознанием, так в медицине называют действия с какими-то предметами, постановка клизмы есть не что иное, как манипуляция, плевральная пункция — тоже манипуляция), а в ординаторской врач мыслит, консультируется с коллегами, заполняет различную документацию от историй болезни до выписок… Упрекнуть врача в том, что он слишком много времени проводит в ординаторской, — все равно что упрекнуть водителя в том, что он слишком много времени проводит за рулем. Странно, по меньшей мере странно…

Закралось на миг подозрение, что заведующая отделением шутит, но тут же улетучилось. Не первое апреля сегодня, да и характер у начальницы не такой, чтобы шутить попусту. Поддеть мимоходом, между делом, — вот это она умеет, а приглашать к себе, чтобы шутить, не станет.

— Торчу, — согласился Моршанцев и натянуто пошутил: — А где же мне еще торчать, Ирина Николаевна, отдельного кабинета у меня нет.

Шутка заведующей не понравилась и была проигнорирована.

— Вы не ходите к знакомым в другие отделения, не пропадаете в буфете, вас вообще не надо искать. Где доктор Моршанцев? Да вот он — в ординаторской, где же ему еще быть?

— Это плохо, Ирина Николаевна?

— Это как-то необычно, — Ирина Николаевна покрутила рукой в воздухе, словно изображая нечто замысловатое. — Во всяком случае — меня это наводит на размышления, а размышления приводят к выводам.

— К каким же, позвольте узнать?

— Позволю, для того и пригласила. Вывод такой — вам очень интересно слушать разговоры других докторов, причем, насколько я заметила, сами вы почти ничего не говорите, только слушаете, слушаете и слушаете. Что — не так?

— Так, — не стал спорить Моршанцев. — Я — человек новый, и мне интересно слушать более опытных коллег. И полезно. Вот, например, сегодня сколько было сказано по поводу сбежавшего больного Михаила Яковлевича. Я, честно говоря, до сегодняшнего дня не только не представлял всех нюансов оформления платных пациентов, но и вообще не думал, что кто-то может сбежать, чтобы не платить…

— O, sancta simplicitas! — с иронией, достойной Яна Гуса, воскликнула заведующая отделением.[11]

— Мне интересно общаться с коллегами, — продолжил Моршанцев, — я вообще человек общительный, как вы уже, наверное, успели заметить…

— Я многое успела заметить, — туманно и в то же время многозначительно сказала Ирина Николаевна. — И, признаюсь честно, начала подозревать, что вы, Дмитрий Константинович, просиживаете в ординаторской неспроста.

— Вы хотите сказать… — Моршанцев наконец-то сообразил, к чему клонит заведующая, и от изумления чуть было язык не проглотил. — Что я… Типа стукач, да?

— Скажем так — чей-то информатор, — холодно улыбнулась Ирина Николаевна. — Может, признаетесь по-свойски, кто вас завербовал? Валерия Кирилловна или кто другой? А может, Инна Всеволодовна интересуется нашими грешными делишками? Она же всем интересуется, готовится директорствовать… Ну, что же вы? Я жду.

Вот оно — классическое идиотское положение, в которое так любят ставить своих героев классические драматурги. Если театр начинается с вешалки, то спектакль — с того, что герой попадает в идиотское положение, желательно безвыходное. Ну, главный герой пьесы к концу спектакля из этого положения непременно выберется, на то он и главный герой, а вот как можно в реальной жизни доказать, что ты не верблюд, когда тебя совершенно беспочвенно и безосновательно обвинили в принадлежности к семейству верблюдовых и ждут от тебя не оправданий, а информации к размышлению. На кого работать изволите, господин Моршанцев?

— Я понимаю, что вы мне вряд ли поверите, — начал Моршанцев, тщательно взвешивая каждое слово, — но я ни с кем никакой информацией не делюсь. Нет у меня склонности к стукачеству и никому я не стучу, но доказать это я не могу никак и ничем.

Повисла тягостная душная пауза. Моршанцев смотрел в глаза заведующей отделением, пытаясь понять, о чем, то есть — что именно, она думает. Заведующая, в свою очередь, скорее всего хотела того же — прочесть мысли Моршанцева. Поединок умов, ментальная дуэль.

— Искренне хочется вам верить, Дмитрий Константинович, — нарушила молчание начальница.

— Если получится — верьте, — ответил Моршанцев, постепенно напитываясь агрессивным чувством несправедливой обиды. — Если не получится — скажите, и я начну искать новое место работы.

— Прямо так сразу? — удивилась Ирина Николаевна. — Не попытавшись оправдаться? Сразу сдаться и начать поиски новой работы?

— Разве оправдания помогут? — в свою очередь удивился Моршанцев. — Если устроить театр, начать рвать на груди халат, стенать, заламывать руки — это что-то изменит? Или принести справку из районной поликлиники, что я не стукач? Боюсь, что не выдают там таких справок…

— В кардиохирургии небогато с вакансиями, Дмитрий Константинович. Это маленький узкий мирок…

— Я представляю, — кивнул Моршанцев. — Но вы же не дадите мне спокойно работать, если останетесь при своих подозрениях, Ирина Николаевна. Так что выхода у меня нет. Да и вряд ли возможно работать в подчинении у человека, который…

Не найдя нужных слов, Моршанцев замолчал.

— Который выдвигает надуманные, ничем не подкрепленные обвинения? — подсказала Ирина Николаевна.

— Примерно так.

Последовала еще одна пауза, оказавшаяся наиболее продолжительной. Заведующая отделением немного побарабанила пальцами по столу (классический признак нетерпения и нетерпимости, между прочим), порассматривала Моршанцева, зачем-то оглядела обстановку своего кабинета (стол, несколько стульев, книжный шкаф для бумаг, шкаф для одежды, узкий диванчик, керамическая напольная ваза для цветов) и вынесла приговор:

— Работайте, пока работается, Дмитрий Константинович. Если я ошиблась — прошу прощения. Если вы меня обманули, то это ненадолго и так вам с рук не сойдет. Будем считать, что этого разговора не было.

«Во всяком случае, у меня теперь есть хороший повод для отлучек из отделения», — подумал Моршанцев, закрыв за собой дверь начальственного кабинета.

Шутка не помогла, настроение было безнадежно испорчено. Ну, не совсем уж чтобы безнадежно, но на ближайшие два-три часа точно.

Основы корпоративной этики

— Смотреть невозможно, во что превратился наш институт! Сердце разрывается!

Довжик постоянно была чем-то недовольна. Ну а уж ее многострадальное сердце разрывалось или готово было разорваться по семь раз на дню, если не по двенадцать.

Микешин, искусно притворяясь глухим, печатал выписку, ожесточенно колотя по клавиатуре. Полчаса назад Микешину влетело за забывчивость (задержал пациента в отделении на день сверх положенного) от заведующей отделением, и теперь он вымещал зло на ни в чем не повинной клавиатуре.

Моршанцев имел неосторожность встретиться взглядом с Довжик, поэтому ему пришлось из вежливости спросить:

— В чем дело, Маргарита Семеновна?

— В кадрах! Дело во всем, но прежде всего в кадрах! Разбазарили кадры, упустили уникальных специалистов, и теперь приходится вместо них набирать вахтовиков по всей России!..

Иногородних сотрудников в институте хватало. Моршанцев не высчитывал процент, незачем было, но уж точно не меньше половины от общего количества. А то и больше. Правда, в отделении интервенционной аритмологии все врачи и большинство сестер были москвичами или жителями Подмосковья.

— Как может реаниматолог работать двое суток подряд! — Довжик, если уж «завелась», то должна была выговориться до конца, до последнего слова. — Если хотите знать мое мнение, то в таких ответственных отделениях, как реанимация, врачи должны дежурить по двенадцать часов, не больше…

— По тринадцать, — неожиданно сказал Микешин, не переставая печатать и не отрывая взгляда от экрана монитора.

— Почему по тринадцать?! — недовольно поинтересовалась Довжик, не любившая, чтобы ей возражали или чтобы ее перебивали.

— По полчаса перехлест в начале и конце смены, чтобы больные ни на минуту не оставались без наблюдения.

Микешин был педантом, правда, в работе его педантизм проявлялся не всегда. Или просто у него была особая разновидность забывчивого педантизма.

— Пусть тринадцать, но не сутки и не двое суток подряд! Мне же самой приходится дежурить, и я прекрасно знаю, как соображает голова и как работают руки на следующие сутки после дежурства!

— А разве у нас дежурят по двое суток? — удивился Моршанцев.

— Дежурят! Это у них такой полутораставочный график — двое суток отдежурил и на пять суток можно уезжать в свой Красноярск!

— Красноярск не вариант, — встрял Микешин, по-прежнему не отвлекаясь от своего занятия. — Красноярск довольно далеко, все выходные уйдут на дорогу, и, кажется, автобусы туда не ходят.

— Зато ходят поезда и летают самолеты!

— Поезда и самолеты стоят очень дорого, — ответил Микешин, — нет никакого резона — всю зарплату проездишь. Автобусы или электрички — другое дело.

— Разве автобус дешевле поезда? — усомнилась Довжик.

— Если сравнивать с купе — то существенно, чуть ли не вдвое, — Микешин закончил стучать по клавиатуре и стал читать написанное с экрана. — А если с плацкартом, то процентов на двадцать. Тоже деньги. Про самолет вообще говорить нечего. У жены вся родня живет в Волгограде, так на автобусе оттуда до Москвы можно доехать за полторы тысячи, плацкарт стоит примерно тысячу семьсот, а купе — три с половиной.

— А самолет?

— А самолет, Рита, от пяти с половиной и выше. Есть и по одиннадцать-двенадцать тысяч билеты, — Микешин отправил выписку на печать и повернулся к Довжик. — Чего удивляться-то? Сдвоенные дежурства вдвое сокращают дорожные расходы и время на дорогу, вот и дежурят люди по двое суток.

— Но так не должно быть! — возразила Довжик.

— Много чего не должно быть, — усмехнулся Микешин. — Если делать все, как положено, то три четверти сотрудников сразу же уйдут.

— Но двое суток!

— Рит, ты помнишь Бакинова?

— Помню, как не помнить! Этот тормоз столько моей крови выпил!

— Так он работал у нас, в шестьдесят пятой больнице и в гематологическом центре. Ездил с суток на сутки, потом один день отдыхал и — по новой. Ипотеку выплачивал. А в провинции, в районных больницах, народ практически живет на работе, потому что кадров не хватает. А почему тебя вдруг начали волновать чужие проблемы? Своих мало?

— Я хотела решить один вопрос, Миша, а сегодня и завтра дежурит человек, которого я терпеть не могу. А послезавтра уже суббота…

— Давай я попытаюсь решить этот вопрос! — предложил Микешин.

— А я тебе потом буду должна! — фыркнула Довжик.

— Свои люди — сочтемся.

— Ладно, сейчас закончу с делами, и поговорим, — Довжик покосилась на Моршанцева и уткнулась в историю болезни, лежавшую перед ней.

Нетрудно было догадаться, что ей не хочется озвучивать проблему в присутствии Моршанцева.

Моршанцев немного обиделся — пора бы уже было признать его своим и не скрывать от него всякие мелочи. Ведь ясно, что скорее всего Довжик хочет договориться по поводу одного из больных, лежавших в реанимации. Наверное, хочет попросить воздержаться от перевода до того, как у нее освободится место в «хорошей» палате, или еще что-то в этом роде. Другое дело, если бы она хотела пригласить Микешина на свидание, тогда еще секретность была бы уместной, а так…

Моршанцев сложил в папки истории болезни (в начале прошлой недели он закончил дежурить и наконец-то получил две четырехместные палаты — мужскую и женскую), аккуратно завязал тесемки и с папками в руках вышел в коридор, вроде как собрался отнести истории болезни на сестринский пост. Сидеть в ординаторской в качестве третьего лишнего ему не хотелось, но и уходить без повода, только потому, что коллегам захотелось посекретничать, было бы унизительно. А так все путем — и волки сыты, и овцы целы.

Возле сестринского поста наблюдалась резко повышенная влажность. Дежурная медсестра Ольга Гусь низко склонилась над столом и молча плакала, спрятав лицо в ладонях. Ее напарница Маша Попова сидела рядом, поглаживала Ольгу по вздрагивающей спине между остро выпиравших лопаток и приговаривала:

— Ну будет, будет, Оль, успокойся.

Со стороны, если не подходить вплотную к широкому «двухэтажному» сестринскому столу, ничего заметно не было. Сидит одна медсестра на посту и что-то там тихонько бубнит себе под нос, может — назначения проверяет или инструкцию какую-то читает.

Ольга Гусь была самой молодой из медсестер (только в прошлом году закончила медучилище), самой старательной и, как считал Моршанцев, самой вменяемой. Во всяком случае, она была единственной из сестер, не считая старшей медсестры Аллы Анатольевны, которая с первого дня работы Моршанцева вела себя с ним так, как полагается медсестре вести себя в общении с врачом. Никаких нагловато-ироничных взглядов, никаких смешков за спиной, никаких намеков на то, что она работает здесь дольше и лучше знает местные порядки, короче говоря — ничего лишнего.

Моршанцев знал про медсестер мало. Так, например, ему было известно, что Ольга живет в Коломне и что она собирается выходить замуж (другие медсестры то и дело отпускали шуточки по этому поводу). Первой мыслью, пришедшей в голову Моршанцева, была мысль о личной драме — жених полюбил другую, свадьбу отложили или еще что-то в этом роде… Он тихо положил папки на верхний «этаж» стола и уже повернулся, чтобы уйти (если не можешь помочь, то нечего и пялиться), но тут к нему обратилась Маша:

— Дмитрий Константинович, можно у вас проконсультироваться?

Машу Моршанцев слегка недолюбливал. Было за что — Маша, на правах медсестры с пятилетнем стажем, дважды вступала в открытые пререкания с новым доктором. В первый раз в ответ на просьбу перестелить постель пациента, обмочившегося во время дневного сна (восьмидесятилетний дед плохо спал ночью, вот и заснул после обеда крепко-накрепко), Маша ответила Моршанцеву: «Сейчас поедим — и перестелим». Моршанцев поинтересовался, уж не думает ли Маша, что пролежать в мокрой постели лишних полчаса приятно и полезно. Маша ответила, что вообще-то палата микешинская и отдавать распоряжения должен Микешин. Разговор, то есть уже не разговор, а спор, услышала проходящая мимо старшая медсестра. Благодаря ее вмешательству постель была перестелена безотлагательно, правда, потом, спустя час с небольшим, Алла Анатольевна с глазу на глаз сказала Моршанцеву, что время на обед дежурные медсестры выкраивают с трудом, поскольку нагрузка у них о-го-го какая, и потому «сдергивать» их с обеда без особых на то причин не стоит. Моршанцев так и не понял, считается ли замена мокрого постельного белья «особой причиной».

Второй конфликт, если это можно назвать конфликтом, произошел совсем недавно, когда Моршанцев увидел на тумбочках у своих пациентов маленькие самодельные бумажные конвертики с написанной ручкой буквой «В» на каждом. В конвертиках лежали вечерние порции таблеток. Маша раздавала конвертики вместе с дневной порцией, экономя таким образом время и силы.

Согласно должностной инструкции, раздача лекарств для внутреннего употребления производится непосредственно перед их приемом. Раздавать лекарства впрок запрещается. Пациенты могут забыть их принять, могут принять раньше или позже назначенного времени, да мало ли что может быть! Медсестре полагается не просто раздать таблетки, но и убедиться в том, что они приняты.

С раскрытым конвертиком в руках Моршанцев вышел из палаты, пригласил Машу в пустую ординаторскую и там потребовал объяснений. Маша, нисколько не смутившись, ответила, что так поступают многие медсестры и что вечером она заглядывает в каждую палату, проверяя, не осталось ли на тумбочках непринятых лекарств. Конечно же, в ответ дважды было вставлено: «Не первый день работаем» с прямым намеком на моршанцевское неофитство.[12] Моршанцев поинтересовался, почему бы в таком случае не раздавать лекарства как положено, если уж все равно приходится обходить все палаты, и услышал в ответ, что у врачей есть свои трудности, а у сестер — свои. В конце концов, Маша пообещала больше не оптимизировать раздачу лекарств, но по лукавым глазам ее явственно читалось, что обещанию этому грош цена. По-хорошему полагалось поговорить со старшей сестрой, возможно — написать докладную, но не хотелось зарабатывать репутацию убежденного ябедника, от которой потом уже никогда не удастся избавиться. Да и потом не годится врачу по каждому вопросу бегать к старшей медсестре, надо учиться решать проблемы самостоятельно, опираясь на собственный авторитет.

— Можно, — в доброжелательно-почтительном тоне медсестры Моршанцев почувствовал подвох.

— Анапроган[13] может вызывать тошноту и изжогу?

— Может, — Моршанцев удивился простоте вопроса. — Диспепсические явления — одно из побочных действий анапрогана, разве вы не знали?

— Слышишь, Оль, что Дмитрий Константинович говорит? — Маша легонько потрясла продолжающую рыдать напарницу за плечо.

— Слышу! — не меняя позы, глухо откликнулась Ольга.

— Спасибо, Дмитрий Константинович, — церемонно поблагодарила Маша.

— Пожалуйста, — так же церемонно ответил Моршанцев. — Еще вопросы будут?

Маша отрицательно покачала головой.

Моршанцев ушел в ординаторскую. Довжик и Микешин, должно быть, успели обо всем договориться, потому что увлеченно обсуждали сериал «Интерны», точнее — спорили, не сходясь во взглядах. Микешин считал «Интернов» прикольными, а Довжик возмущенно доказывала, что это никакая не комедия, а настоящее глумление над медициной и медиками.

— Да вы только вспомните, на каких фильмах о врачах выросли мы, — Довжик строго посмотрела на Моршанцева, не ища, а просто требуя поддержки, несмотря на то, что из-за разницы в возрасте росли они в разные эпохи и на разных фильмах. — «Дни хирурга Мишкина», «Дорогой мой человек», «Открытая книга»…

— «Молчание ягнят», — подсказал Микешин.

— При чем тут это?!

— При том, что маньяк Ганнибал — врач-психиатр, — без тени улыбки пояснил Микешин.

— Я говорю о наших фильмах, а он мне подсовывает какие-то похабные ужастики! — совсем по-базарному возмутилась Довжик. — Ты еще «Доктора Айболита» вспомни!

— Айболит не в тему — он ветеринар…

Микешин налил воды в электрический чайник и включил его.

— А у меня сегодня — особый чай! — сразу же объявила Довжик. — Его можно заваривать семь раз подряд, и каждый раз получается новый вкус.

— Самое то для дежурства, — одобрил Микешин. — Одной щепотки до утра хватит.

Сам, однако, угощаться чудесным чаем не пожелал — заварил кипятком пакетик «Липтона». Моршанцев же на работе пил только растворимый кофе, крепкий и сладкий. Две чашки подряд заменяли обед, отшибая аппетит часа на четыре.

Кормили в институте не очень. В смысле — не очень дорого (сто восемьдесят — двести рублей за обед из трех блюд плюс стакан сока — это по московским меркам доступно и терпимо), но и не очень вкусно. Никакие салаты, жиденькие супчики, котлеты, в которых хлеба было втрое больше, чем мяса… Соки отличались от воды только цветом, но не вкусом. Бутерброды с колбасой, ветчиной или сыром, прихваченные из дома, доставляли куда больше удовольствия и лучше насыщали, поэтому Моршанцев перешел на «сухой паек», а когда забывал его или если поутру дома не было колбасы или сыра (холостяцкая жизнь есть холостяцкая жизнь), то «обедал» кофе. Выигрыш был двойным — и в деньгах, и во времени. Пока дойдешь до столовой, пока отстоишь очередь, пока вернешься обратно… а тут вытащил из холодильника, стоящего в ординаторской, бутерброды, размешал в кипятке кофе с сахаром — и можно приступать… Впрочем, самые экономные из коллег, такие, как, например, Маргарита Семеновна, ни в столовые не ходили, ни из дома никакой провизии не приносили, а столовались «из буфета», то есть из больничного котла. Объедать больных вообще-то не полагалось, но процентов десять-пятнадцать сами отказывались есть «казенную» пишу, питаясь тем, что им приносили родственники, да вдобавок буфетчицы раздавали еду экономно-рачительно, выкраивая порции для себя, для постовых медсестер, помогавших в раздаче пищи и сборе грязной посуды, для старшей сестры и некоторых бережливых докторов.

Заведующая отделением смотрела на питающихся из больничного котла косо, но в то же время сквозь пальцы. Могла отпустить ехидное замечание, могла отчитать или даже уволить (случалось и такое) зарвавшуюся буфетчицу, чересчур увлекающуюся «ополовиниванием» порций, но всерьез с этой «традицией» не боролась, потому что понимала бесперспективность подобной борьбы. Стоит только лишить буфетчицу «приварка» к ее не ахти какому заработку, как та уволится, и до прихода новой возить с кухни тяжелые пятидесятилитровые фляги с едой придется старшей медсестре. Героизм, как и все на свете, имеет свои пределы, недели через три может уволиться и старшая медсестра… Поэтому лучше не обострять отношения. Умные заведующие отделениями, и не только заведующие отделениями, но и все прочие умные руководители, прекрасно понимают (во всяком случае, должны понимать), кто из подчиненных работает за зарплату, а кто не только за нее. Это понимание помогает руководить эффективно и без сбоев.

Сегодня утром Моршанцев не стал «досыпать минуточку», выключив будильник, а сразу же встал, и полки в холодильнике не были пустыми (их даже полупустыми назвать было нельзя), поэтому бутерброды вышли роскошными — тонкий ломтик ржаного хлеба, почти такой же толщины кусок нежно-розовой ветчины, тоненькие эллипсы соленого огурца, голландский сыр и еще один хлебный ломтик. Готовя бутерброды, Моршанцев негромко напевал:

С тобой мы, милая моя, целуемся, гуляем.

Тебе я нравлюсь, да и ты не безразлична мне.

В любовь играем, пустяки друг другу повторяем.

Нам просто в жизни повезло, а в частности — тебе.

Вот если бы с тобой вдвоем на остров мы попали,

Во мне бы голод пробудил коварный хищный нрав,

За ломтик хлеба, что нашла случайно ты в кармане,

Тебе бы шею я свернул, и в этом был бы прав.

А. Князев, «Ломтик хлеба»

Когда-то Моршанцев был фанатом «Короля и Шута», потом фанатизм сам собой прошел, а отдельные песни накрепко засели в памяти. И не выкинуть песню из памяти, как из песни не выкинуть слова.

Когда в ординаторскую заглянула старшая медсестра, Моршанцев хотел поинтересоваться у нее, что так расстроило медсестру Ольгу Гусь, но не успел, потому что Алла Анатольевна пригласила Довжик к себе и тут же ушла. «Узнаю потом, — решил Моршанцев, доедая последний, третий бутерброд. — Тайное всегда становится явным». Он и представить не мог, как скоро и сколь бурно обрушится на него это знание.

Пришедший с операции Капанадзе долго возмущался поведением родственников пациента. У того было три дочери. По каким-то причинам сестры враждовали друг с другом, но все трое переживали за исход операции. На пути от операционной до ординаторской Капанадзе пришлось трижды останавливаться и повторять одно и то же каждой из них.

— Замучили меня! Хоть бы догадались вместе подойти! Какое мне дело до их отношений?!

— Самое обидное, Отар, то, что с вопросами подходят по три раза, а с благодарностью только один, — поддел Микешин.

— Если бы каждая с конвертом подошла бы, я разве бы возмущался? Я бы песни пел от счастья! Но что было один раз, то было один раз, хорошо хоть, что один раз было…

На столе Довжик зазвонил местный телефон. У обоих телефонных аппаратов, местного и городского, не было постоянного места в ординаторской — длинные шнуры позволяли им свободно кочевать со стола на стол. Иногда шнуры запутывались так, что распутать их, не оборвав, мог только терпеливый Микешин.

— Орди… — успел сказать в трубку Моршанцев.

— Зайдите ко мне, Дмитрий Константинович, — «ледяные» нотки в голосе заведующей отделением не предвещали ничего хорошего. — Срочно.

В кабинете Ирины Николаевны сидела пунцовая от гнева Маргарита Семеновна. На Моршанцева она даже не взглянула.

— Садитесь и объясните, почему вы настраиваете персонал против ваших коллег и консультируете чужих пациентов без ведома лечащего врача.

Услышав такое, впору было не садиться на стул, а падать на него.

— Когда? Против кого, Ирина Николаевна? — Моршанцев посмотрел на Довжик. — Против Маргариты Семеновны? Это не я, а кто-то другой!

— Давайте пригласим свидетелей! — потребовала Довжик, по-прежнему не глядя на Моршанцева.

— Давайте не будем! — возразила Ирина Николаевна. — У нас не прокуратура, чтобы устраивать общие ставки. К тому же вы знаете, что я не люблю и не приветствую, когда врачи устраивают склоки между собой на глазах у сестер. Довольно и того, что знаем мы!

— Что же вы знаете? — Моршанцев не чувствовал за собой никакой вины и потому был спокоен.

— Прочтите вот это! — Ирина Николаевна протянула Моршанцеву исписанный вручную лист бумаги.

«Вот это» оказалось докладной запиской медсестры Ольги Гусь на имя заведующей отделением. Почерк у Ольги был четким, разборчивым.

«…ко мне обратился больной Воркутин из второй палаты и попросил дать ему что-то от изжоги. По мнению Воркутина, изжога с тошнотой были связаны с назначенным ему вчера анапроганом. Я отправила Воркутина в палату и доложила об изжоге врачу Довжик М. С., которая ответила, что она разберется. Примерно через час Воркутин снова обратился ко мне с просьбой дать ему хотя бы соды. Я подошла к врачу Довжик М. С., которая в это время находилась в комнате сестры-хозяйки, и напомнила ей. Врач Довжик обругала меня нецензурно и сказала, что не мое соплячье дело командовать врачами…»

Теперь ясно, почему плакала Ольга, — Маргарита Семеновна в очередной раз проявила свой «золотой» характер. Моршанцев дочитал докладную до конца, но своего имени в ней не нашел и потому удивленно спросил:

— А я-то тут при чем?

— При том, что вы в присутствии Поповой и Воркутина сказали, что анапроган действительно вызывает изжогу, и тем самым…

— Одну минуточку, Ирина Николаевна!

— Не перебивайте меня, Дмитрий Константинович!

— Может, тогда я лучше напишу? — предложил Моршанцев. — Как все было…

— Ладно, давайте вашу версию, — разрешила заведующая отделением.

— Когда я отнес истории на пост, медсестра Попова действительно спросила меня, вызывает ли анапроган изжогу. Я ответил, что да, есть у этого препарата такое побочное действие, и на этом разговор закончился. Воркутин при этом не присутствовал, чужие назначения я не критиковал, никого не консультировал и никого против Маргариты Семеновны не настраивал…

— А вот мне рассказали другое! — взвилась Довжик. — Что вы, Дмитрий Константинович, настраивали против меня…

— Против вас, Маргарита Семеновна, никого настраивать не надо, потому что вы прекрасно справляетесь с этой задачей сами! — огрызнулся Моршанцев.

— Успокойтесь и помолчите! — велела заведующая отделением, снимая трубку местного телефона. — Ольга? Мария там далеко? Пусть зайдет!

Встретившись взглядом с Моршанцевым, медсестра Попова покраснела, сравнявшись цветом лица с Довжик, и призналась, что, будучи обуреваема эмоциями, в частности состраданием к плачущей напарнице, она действительно немного преувеличила, то есть не так выразилась, то есть ее не так поняли… И Воркутин не то чтобы присутствовал при ее разговоре с Дмитрием Константиновичем, а сидел в коридоре метрах в двадцати и разговора слышать не мог, но она ему потом сама сказала, потому что… и так далее…

— Красота! — сказала Ирина Николаевна, выслушав до конца Попову. — Пиши заявление.

— Какое? — не поняла Попова.

— По собственному. Мне не нужны сестры, которые на пустом месте устраивают скандалы. Сегодня отдежуришь, не старшую же за тебя оставлять, а завтра катись на все четыре стороны!

— Ирина Николаевна!

— Еще одно слово, еще один вяк — и ты уйдешь не по-хорошему, а по-плохому!

— Я лучше по-хорошему, Ирина Николаевна! — поспешила ответить Попова.

— Тогда иди к старшей и напиши заявление, да не забудь сказать, что это я тебя отправила!

Дождавшись, пока Попова выйдет, заведующая отделением посмотрела на часы и сказала:

— Через пятнадцать минут будет небольшое совещание для врачей. Передайте Капанадзе и Микешину.

— В ординаторской или у вас? — уточнила Довжик.

— У меня.

В коридоре Довжик окинула Моршанцева презрительным взглядом и сказала:

— А вы, Дмитрий Константинович, не забывайтесь. И не таких обламывали…

— Не дождетесь, — приветливо улыбнулся Моршанцев, открывая дверь ординаторской и галантно пропуская даму вперед.

Довжик гневно фыркнула и слегка толкнула его плечом, не задавайся, мол, Дмитрий Константинович.

Совещание получилось не коротким, а очень коротким.

— Сегодня был очередной конфликт. Думаю, что все уже в курсе, так?

Микешин и Капанадзе кивнули. Пятнадцати минут до начала собрания как раз хватило Довжик для озвучивания своей версии произошедшего и собственного мнения об этом. Моршанцев не перебивал ее монолога, только украдкой раз-другой иронично подмигнул коллегам, давая понять, что рассказ Маргариты Семеновны изрядно приукрашен. Коллеги также украдкой, чтобы не раздражать и без того раздраженную даму, подмигнули в ответ.

— Сестры, конечно, все дуры — чего от них можно ожидать? — продолжила Ирина Николаевна.

Моршанцев не смог скрыть удивления, поэтому ему снисходительно пояснили, новичок же.

— Все умные медсестры становятся врачами или старшими сестрами, Дмитрий Константинович.

— А все умные врачи — заведующими? — продолжил логическую цепочку Моршанцев.

— Заметьте, что это сказали вы, а не я! — Ирина Николаевна улыбалась левой половиной рта. — Но вам, уважаемые мои доктора, следует быть поумнее и поосмотрительнее. Я прекрасно понимаю, что тот, кто проявляет уважение, достоин большего внимания, чем тот, кто уважения не проявляет…

Слово «уважение» было красноречиво проиллюстрировано потиранием большого пальца правой руки об указательный и средний.

— Но не надо зарываться! Зарываться нехорошо, опасно. К тем, кто не проявляет уважения, — на этот раз никаких жестов не последовало, — надо относиться ровно, дружелюбно, не выказывать пренебрежения, то есть — не нарываться! Не на-ры-вать-ся! Вот Отари Автандилович хорошо понимает, как надо общаться с больными…

— Как с больными с ними надо общаться! — хохотнул Капанадзе.

— Вот именно — как с больными! — согласно кивнула Ирина Николаевна. — Почему-то у Отари Автандиловича получается быть дружелюбным, а у Маргариты Семеновны не получается? В чем дело? Разве вы не работаете в одном отделении? Разве у вас разные дипломы?

— Если я буду со всеми сюсюкать, то никто не подумает раскошелиться! — ответила Довжик. — Мое хорошее отношение стоит денег, и немалых денег!

— Следователю тоже так скажете? — иронично поинтересовалась заведующая отделением.

— При чем тут следователь?! — Довжик решила пойти в атаку. — Воркутин нажалуется? Я с него ничего не получала и получать не собираюсь! Пусть он попридержит свой грязный язык!

— Эмоции оставим на потом, — Ирина Николаевна демонстративно посмотрела на настенные часы, давая понять, что времени до конца рабочего дня осталось не так уж и много, а дел хватает. — Сейчас я хочу сказать другое. Маргарита Семеновна! Ваша манера общения с больными, и, кстати говоря, с персоналом тоже, доставляет мне много проблем. Вы демонстративно игнорировали жалобы больного, оскорбили медсестру, причем самую вежливую и спокойную из наших сестер…

— Я просто поставила ее на место! Девчонка много возомнила о себе!

— Выражениями «е…ая проб…дь» и «п…да косорукая»? — удивилась Ирина Николаевна.

— Я вся была на эмоциях!

— Учитесь сдерживаться, Маргарита Семеновна. Если не получается самой, сходите к специалисту. А то вы завтра и меня так вот обложите, кто их знает, ваши эмоции? И запомните все, особенно вы, Маргарита Семеновна и Дмитрий Константинович, который только начал работать самостоятельно, — за выполнение своих обязанностей вы получаете зарплату, поэтому открыто игнорировать жалобы больных вы не имеете права! И вообще, чем спокойнее в отделении, тем лучше и спокойнее в нем работать. А тем, кто может зарабатывать только на контрастах, в моем отделении не место! Ко всем пациентам надо относиться хорошо, мы же врачи, а к избранным — еще лучше. Вопросы есть?

Вопросов не было.

— Михаил Яковлевич, у вас два свободных мужских места, я не ошибаюсь?

— Нет, Ирина Николаевна.

— Заберите Воркутина у Маргариты Семеновны и постарайтесь сделать так, чтобы он выписался довольным и в хорошем настроении.

— В задницу его целуй! — посоветовала Довжик.

— Методы меня не интересуют, — Ирина Николаевна покачала головой. — Целуйте куда хотите. Мне нужен результат. Все, можете идти. Повторение будет иметь административные последствия, не говорите потом, что я вас не предупреждала.

Довжик разъярилась настолько, что до конца дня ни с кем не разговаривала. Сидела, пыхтела-клокотала, как готовящийся к извержению вулкан, но не «извергалась», то ли боясь сорваться, то ли считая дальнейшее обсуждение ниже своего достоинства. Атмосфера в ординаторской стала накаленной, неприятной, поэтому, когда пришла консультант-эндокринолог, Моршанцев отправился вместе с ней в палату, хотя обычно при консультациях своих пациентов не присутствовал, если не было в том какой-то особой необходимости.

— Что во флебохирургии творится… — эндокринолог остановилась посреди коридора и закатила глаза.

Отделение флебохирургии занималось хирургическим лечением венозной патологии.

— Что же? — Моршанцев тоже остановился и выжидательно посмотрел на коллегу.

Эндокринолог Марина Михайловна была милой, приятной в общении молодой женщиной. Если бы не тяжелая роговая оправа, никак не гармонировавшая с узким, немного удлиненным лицом, то Марину Михайловну можно было бы назвать красивой. Моршанцев догадывался, что Марина Михайловна, окончившая институт годом раньше него, пытается при помощи массивных очков придать себе солидный вид.

— Одного больного не стали оперировать, потому что никак не удавалось стабилизировать его давление. Решили совсем отложить и перевести его куда-то в кардиологию, не запомнила номер больницы. А он в знак протеста заперся в туалете и вскрыл вены. Представляете?

— Жив остался?

— Да. Кровь потекла из-под двери, дверь сломали, порезы зашили, вызвали психиатров. Теперь вместо кардиологии придется в психосоматику переводить. Все отделение на взводе, соседи по палате скандал закатили… Врачей трясет, сестер трясет, заведующий матом ругается через слово. А у меня сразу двое — диабет и щитовидка…

«Вскрыть вены в отделении флебохирургии — это прямо по профилю, — подумал Моршанцев. — Типа — не хотите ноги оперировать, будете оперировать руки».

— А соседи-то чего?

— Возмущаются. Утверждают, что давление, наоборот, поднималось из-за постоянного откладывания операции. И еще недовольны тем, что гипертонию ему собрались лечить не у нас, а где-то там по месту жительства. Отфутболили, мол. Такое впечатление, что соседи мужика и накрутили, он один относительно молодой был в палате…

— Ну к нам всех не переведешь, — рассудительно сказал Моршанцев. — Да и ближе к дому лежать удобнее, хотя бы для родственников…

— Вот именно! — Марина Михайловна кивнула, и очки ее тут же сползли на самый кончик носа. — А он — сразу вены резать! А если бы он умер, представляете, что бы со всеми сотрудниками отделения было?

— Со всеми не со всеми, но заведующий, лечащий врач и постовые медсестры получили бы по-крупному, — согласился Моршанцев.

— Ох, я теперь никак не успокоюсь. Так неприятно…

— А у вас это последняя консультация, Марина Михайловна?

Моршанцеву вдруг пришла в голову мысль о том, что неплохо было бы познакомиться с Мариной Михайловной поближе. Последние пять месяцев он, можно сказать, вел монашеский образ жизни и изрядно этим тяготился.

— Да.

— Я тоже скоро заканчиваю. Может, мы посидим где-нибудь, поболтаем? Если у вас есть время?

— Спасибо за предложение, но я не могу, — Марина Михайловна покраснела и смущенно улыбнулась Моршанцеву. — Вообще, а не только сегодня. Муж, наверное, правильно ругает меня за то, что я не ношу на работу обручального кольца, но мне же приходится часто мыть руки, и я его то и дело забываю. Но мне очень приятно, Константин Дмитриевич…

Заведующая отделением интервенционной аритмологии

Лазуткина Ирина Николаевна

Дочь участкового педиатра может хотеть стать врачом. Благородная профессия, служение людям, врач — везде и всегда врач, и все такое. С другой стороны — не по стопам отца-артиллериста же идти? Женщина в артиллерии — это вообще нонсенс!

Отец Ирины Николаевны голову имел не только для того, чтобы фуражку на ней носить. Из тридцати двух лет службы он только первые семь, как было принято выражаться, «мыкался по гарнизонам», а остальные двадцать пять прослужил в Генштабе. Да и «мыкался» он не по Камчатке, Приамурью и Забайкалью, а по очень даже неплохим местам — начинал службу в Николаеве, продолжил в Каунасе (теперь оба этих города стали заграничными), а потом осел в Москве.

Считалось, что мать работает на участке ради семьи, ради того, чтобы больше оставалось времени на домашние дела и воспитание дочери. Но это только так считалось, потому что некоторый избыток свободного времени у участковых педиатров образуется только летом — примерно со второй недели июня по предпоследнюю неделю августа, когда большая часть их пациентов разъезжается по лагерям-побережьям-дачам. Все остальное время и на приеме приходится пересиживать (разве ж можно не принять кого-то из пришедших, сославшись на нехватку времени?), и по вызовам бегать до позднего вечера (педиатрические участки как минимум вдвое больше взрослых по территории, и вызывают к детям чаще, чем ко взрослым).

Ирина еще в четвертом классе решила стать врачом, но ни в коем случае не педиатром и тем более не участковым. Мать часто и искренне завидовала подругам, оставшимся на кафедрах или работавшим в крупных «именитых» стационарах, что не могло не сказаться на выборе дочери.

Отличница, заместитель председателя Совета СНО[14] по научным проектам, хороший английский, работоспособная, ответственная и организованная, едва не пролетела мимо заветной ординатуры по кардиохирургии в НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии им. академика Ланга, потому что у всех трех конкурентов было солидное преимущество — хорошие связи в медицинских кругах. Пришлось поднапрячь отца, у которого был сослуживец, жена которого, и так далее. Казалось бы — какая связь между Генштабом и НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии? Вроде бы и никакой, но место в ординатуре досталось Ирине. Главная конкурентка, дочь заведующего кафедрой патологоанатомии, толстая щекастая дура, которую, кроме медицинской статистики, и пускать никуда нельзя было, с ее-то безграмотностью, принародно намекнула на то, что Лазуткина добивается своего причинным местом, за что сразу же получила звонкую оплеуху. Оплеуха оплеухой, а с подобными намеками приходилось сталкиваться не раз. И не два, и не три… Разве женщина не может одновременно быть и красивой, и умной? Может, еще как может! Но дураки и завистники все равно будут намекать, что карьера делается передком, особенно если тебе удается делать карьеру.

Мы по десять лет корпим над диссертациями, а эта фря не успела прийти, как уже защитилась.

Мы полтора десятка лет работаем в институте, а эта проныра вылезла в заведующие, толком во врачах не отходив.

Мы тут — о-го-го, а она того-этого!

Хоть бы еще думали, прежде чем намекать! Кого она соблазнила? Директора института? Так ни для кого не секрет, что он в силу своего почтенного возраста женщинами давно не интересуется. А может, зама по лечебной работе Субботину? Или директорскую дочь — заместителя папы по науке? Люди болтают не думая, лишь бы сболтнуть. И чем неправдоподобнее слух, тем скорее ему верят и усерднее его разносят. Разумеется, проще «списать все на передок», нежели признать, что Лазуткина будет поумнее и повменяемее многих, и потому она в свои годы заведует отделением, да не каким-нибудь там, а отделением интервенционной аритмологии. Дура, привыкшая добиваться всего в жизни передком, а не мозгами, завалит заведование в считаные недели. Заведовать отделением — это не только распоряжаться и приказывать, это еще и контролировать, направлять и поправлять, причем вовремя. Чтобы лечение шло своим чередом и в положенные сроки, чтобы пациенты выписывались на амбулаторное лечение, а не вывозились в морг, чтобы пациенты были довольны и поменьше жаловались, чтобы персонал тоже был доволен и пореже увольнялись… заведующие отвечают за все, что творится в их отделениях, а отвечать за все могут только те, у кого есть голова на плечах. Те, у кого вместо головы, образно говоря, репа или тыква, и за себя-то ответить не в состоянии, не то что за других.

Хороший заведующий — это не тот, кто торчит в своем отделении с утра до ночи. Хороший заведующий — это не тот, кто стремится сделать все сам. Хороший заведующий — это не тот, кого любят подчиненные. Хороший заведующий — это тот, в чьем отделении все идет так, как должно идти. Ирина Николаевна не любила пересиживать сверх положенного, предпочитая делать свою работу в рабочее время. Если когда-то надо задержаться — так надо, но растягивать процесс, спокойно умещающийся в семь-восемь часов, на двенадцать нет никакой нужды. Однажды на собрании заведующих Алина Ханбекова, заведующая пятым кардиологическим отделением, специализирующимся на лечении артериальной гипертонии, поставила себе в заслугу постоянные уходы домой в девятом часу вечера. Валерия Кирилловна в ответ не без ехидцы посоветовала брать пример с Лазуткиной, подчеркнув, что ее как заместителя директора по лечебной работе интересует качество этой самой лечебной работы, а не количество отсиженных «на толстой попе» (так и сказала, намекнув на пышные габариты Ханбековой) сверхурочных часов. Проводить рабочее время можно по-разному — Лазуткина начинает работать сразу же, как приходит, а Ханбекова, с ее чаепитиями безумной длины (ну совсем как в льюис-кэрролловской «Алисе»), едва-едва раскачивается к часу дня. А там уже и до обеда рукой подать, а после обеда как по новой чаю не выпить… Вот и приходится постоянно задерживаться, делать обходы в седьмом часу вечера и на ночь глядя мучить дежурных сестер новыми назначениями. Сестры радуются, иногда прямо до слез: одно дело — днем назначения менять и больных предупреждать, кому завтра с утра не есть, а кому в баночку помочиться, и совсем другое — делать это, когда две трети отделения уже спит. И ведь чувствует себя героем, труженицей великой.

С местом работы Ирине Николаевне повезло. Во-первых, в институте была перспектива. Настоящая, а не условно-достойная, как, например, в районной поликлинике. Во-вторых, в НИИ кардиологии и кардиохирургии можно было делать научную карьеру, как говорится, «не отходя от станка». Институт имел свой ученый совет, председателем которого номинально считался директор, но на самом деле всеми делами заправляла его дочь. Свой, знакомый, ученый совет всегда лучше чужого. В-третьих, директор института не любил выносить сор из избы, считая, что все плохое должно умереть там же, где и родилось, то есть в стенах института. Подводить подчиненных под монастырь с далеко идущими последствиями в институте не было принято. Сотрудники делились на плохих и хороших, от плохих старались избавиться как можно скорее. В-четвертых, в институте можно было неплохо зарабатывать, если, конечно, хорошо зарекомендовать себя, не зевать, не тупить и не терять головы от алчности.

«Хорошо зарекомендовать» означало «молчать» и «делиться». Тем, кто умел это делать, доставались «сливки», то есть наиболее платежеспособные пациенты. Тем же, кто не успел или не смог хорошо себя зарекомендовать, закладывали «спасибочников», то есть пациентов, от которых, кроме проникновенного «спасибо вам, доктор!», ждать было нечего.

Ирина Николаевна хорошо зарекомендовала себя практически сразу, продемонстрировав умение, нет, не умение — дар, правильного общения с пациентами. Страх, перемешанный с надеждой, малая толика безысходности, щепотка уверенности, несколько капель сострадания… «От Лазуткиной больные просто тащатся!» — шептались медсестры в отделении. Медсестры слегка преувеличивали, или, точнее, искажали. От Лазуткиной никто не тащился, но ей верили и в нее верили. Она интуитивно нашла свою, особую, манеру разговора — доверительно резковатую, сразу же расставляющую все и всех по местам. Никакого сюсюканья — одна информация. Сейчас ваше состояние таково, после установки кардиостимулятора то-то и то-то изменится настолько-то, если кардиостимулятор не ставить, то возможно вот что. Я рекомендую поступить так, но решение в любом случае ваше. Здесь главное — взять правильный тон. Удалось — значит, все получится.

Понять, что в отделении делаются дела, было несложно, ведь шила в мешке не утаить. Разобравшись в ситуации, Ирина Николаевна переговорила с заведующим отделением и сравнялась в правах с прочими врачами отделения. С правами рука об руку, плечом к плечу идут обязанности. Отныне Ирина Николаевна должна была ежемесячно (разумеется, за исключением отпусков) передавать заведующей отделением некоторую сумму, размер которой зависел от размера ее «левых» доходов. Заведующая добавляла к собранным деньгам свою лепту (или брала оттуда малую толику за труды), клала в конверт и относила, или, как нынче говорят, «заносила», директору института. Таким образом сотрудники института покупали себе право действовать свободно, без помех, да вдобавок, случись что, можно было рассчитывать и на прикрытие. «Своих не выдаем!» — гордо повторял директор, а за ним и все остальные начальники.

Свой первый косяк Ирина Николаевна упорола на втором году работы. Это вообще очень опасное время для молодого врача, время, когда ему кажется, что он все знает, все умеет, все предвидит и ни в чьих советах и рекомендациях не нуждается.

Пациент, шестидесятипятилетний бизнесмен Каромоев, владелец сети ресторанов «Хинкал-лагман», прославившийся не столько благодаря своему богатству, сколько неистребимой привычке устраивать скандал везде, где только появлялся, сильно тяготился перенесенным инфарктом и его последствиями, в частности — урежением частоты сердечного ритма, то есть брадикардией. По идее, показанием к установке кардиостимулятора служит не брадикардия вообще, а только та, которая устойчива к медикаментозной терапии, или та, что приводит к выраженной гемодинамической недостаточности, иначе говоря, сказывается на нормальном кровотоке.

Каромоев пожелал установить кардиостимулятор. Как гражданину солнечного Узбекистана, никаких квот ему не полагалось, но если уж говорить начистоту, эти самые квоты не были нужны Каромоеву, потому что у него хватило денег как на покупку электростимулятора, так и на оплату пребывания в институте вместе со стимуляцией персонала. Пролежал он, на удивление, спокойно, не устроив ни одного из своих фирменных скандалов. Только на прощание Каромоев позволил себе немного лишнего, а именно, на правах пожилого человека, без пяти минут, можно сказать, аксакала, вознамерился потрепать Ирину Николаевну по щеке. Рука была перехвачена у самой щеки и опущена вниз не совсем по воле своего хозяина. Каромоев насупился, видно, пожалел денег, только что переданных врачу, и ушел.

Каромоев ушел, чтобы больше никогда не вернуться, хотя Ирина Николаевна приглашала его на плановые обследования и даже набросала на бумажке нечто вроде графика.

Иногда тромбу бывает достаточно самой малости для того, чтобы начать расти. Электрод, введенный в полость сердца, стал своеобразной «стартовой площадкой» для непоседливого тромба, который образовался, немного вырос и сорвался с места в большое путешествие по кровеносной системе. В склеротически суженной базилярной артерии[15] тромбу-гуляке понравилось настолько, что он решил там осесть.

Каромоев, как и подобает настоящему мужчине, умер на боевом посту. Он скоропостижно скончался во время чтения экспансивной и красочной нотации шеф-повару одной из своих «точек», уличенному в чрезмерных, не укладывающихся ни в какие рамки кражах провианта. На фразе «Я тебе покажу, коз…» Каромоев схватился за голову, захрипел, побагровел лицом и рухнул на выложенный серой плиткой кухонный пол. Несчастный шеф-повар так и не узнал, что ему хотел показать добрый хозяин и как именно намеревался обозвать — «козявкой», «козырем», «козодоем» или еще как-то иначе.

С учетом того, что незадолго до кончины Каромоев отобедал в этом же ресторане, заподозрили отравление, но вскрытие установило истинную причину смерти. Похоронив мужа, вдова отгоревала несколько дней, а потом написала жалобу на Ирину Николаевну, вот, дескать, если бы не она, то был бы мой муж жив и более-менее здоров. Мол, и кардиостимулятор покойному мужу на фиг не был нужен, это все врачи его раскрутили на установку, оказавшуюся роковой. Вдова была не слишком образованна, в административно-медицинских хитросплетениях не разбиралась, и потому, не мудрствуя лукаво, послала свою жалобу в министерство, откуда ее спустили директору института с пометкой «разобраться и сообщить о принятых мерах». Вот тут-то Ирина Николаевна и оценила, в каком чудесном месте она имеет счастье работать. Ее не отдали «на заклание», она вообще не пострадала, разве что выслушала краткую отповедь Валерии Кирилловны, ознакомившейся с историей болезни Каромоева и сделавшей вывод, что здесь можно было бы обойтись и без кардиостимулятора. «Всегда так бывает — если не очень надо, а сделано, то жди неприятностей», — сказала заместитель директора по лечебной работе. Лазуткина сокрушенно вздохнула, предвидя скорое и неприятное увольнение из института, но с увольнением она погорячилась, потому что в официальном ответе на жалобу, подписанном авторитетнейшими знатоками своего дела, было сказано, что «в действиях лечащего врача Лазуткиной И. Н. каких-либо ошибок и нарушений не выявлено». «С Дона выдачи нет!» — хмыкнула Валерия Кирилловна, ознакомив Ирину Николаевну и заведующую отделением с обеляющим их документом.

Не было бы счастья — да несчастье, то есть жалоба вдовы Каромоевой, помогло. Валерия Кирилловна запомнила молодую докторшу, которая не растерялась под градом вопросов, а попыталась грамотно оправдаться, и это, надо признать, у нее получилось. Годом позже в отделении интервенционной аритмологии летом сложилась серьезная ситуация. Заведующая отделением улеглась на долгое лечение, одна из докторов внезапно (это всегда случается внезапно) ушла в декретный отпуск, другая столь же внезапно уволилась, а у доктора Капанадзе в Батуми скончался родной дядя, старший брат матери, и отсутствовать на его похоронах было невозможно. Валерия Кирилловна вызвала Лазуткину и предложила ей поисполнять до приезда Капанадзе обязанности заведующей отделением. Лазуткина ужаснулась — ей пообещали помощника, клинического ординатора. А еще коварная обольстительница Валерия Кирилловна проникновенно и многозначительно сказала: «Это такой удачный шанс проявить себя, Ирина Николаевна…» Рубикон был перейден в одно мгновение — Ирина Николаевна согласилась, с трудом представляя себе, как на пару с клиническим ординатором, пусть и очень толковым, она будет тянуть такое сложное отделение.

Ничего — справилась. К возвращению Капанадзе освоилась настолько, что сдала ему не исполнение обязанностей, а часть палат. Когда месяц закончился, Ирина Николаевна принесла директорской секретарше Анне Сергеевне (сам Всеволод Ревмирович сбором дани себя никогда не утруждал) конверт с деньгами, несмотря на то что о необходимости соблюдения этого обычая ее, как начальника временного, никто не предупредил. Столь высокая сознательность и готовность следовать традициям не могли не остаться незамеченными, поэтому в день икс, когда старая заведующая окончательно сложила свои полномочия, Всеволод Ревмирович назначил вместо нее Ирину Николаевну, а на осторожное удивление кое-кого из подчиненных, смущенных молодостью новой заведующей, отвечал словами когда-то популярной, а ныне совершенно забытой песни: «Молодым везде у нас дорога».

Для полного профессионального комфорта Ирине Николаевне надо было постепенно заменить врачей своего отделения на более молодых, для которых она была бы не просто заведующей, а наставницей и непререкаемым авторитетом. Только тогда можно быть спокойной, как выражался отец, «за свой тыл». А пока до спокойствия далеко — тихоня Микешин из тех омутов, в которых водятся черти, никогда не поймешь, что у него на уме, Капанадзе спит и видит себя заведующим, сам не раз признавался, правда, с непременной оговоркой «уйти бы на заведование в какой-нибудь новый филиал», но знаем мы эти оговорки, а подколодная гадюка Довжик, хоть и не имеет никаких шансов на повышение, может сделать гадость чисто из зависти и вредности.

Моршанцевым Ирина Николаевна была довольна. Толковый, спокойный, умеет ладить и с пациентами, и с персоналом. Даже с Довжик нашел что-то вроде общего языка, во всяком случае, она нападает на него без злобы, вроде как по привычке. А еще Ирине Николаевне нравилось, как на нее смотрит Моршанцев. Иногда в его взгляде сквозил неприкрытый мужской интерес. «Какой прыткий юноша! — подумала польщенная Ирина Николаевна, впервые заметив этот интерес. — Заходит с обоих флангов — профессионального и личного». «Заходит с обоих флангов» — это тоже из лексикона отца. Однажды, когда Моршанцев сунулся к ней со своим сочувствием, Ирина Николаевна высказала, что она думает об этих его «поползновениях», и очень удивилась, что он не стал долго и бурно убеждать ее в обратном. Беспринципному карьеристу непременно полагалось долго и бурно убеждать. А Моршанцев, кажется, просто обиделся, культурно, по-московски, нахамил в ответ и ушел. Смешной… корчит из себя солидного человека, а иногда ведет себя как мальчишка.

«Мы, Лазуткины, народ непростой, гордый, — говорил отец. — На хромой кобыле к нам не подкатишь и на кривой козе нас не объедешь». Отец всегда стремился решать свои проблемы самостоятельно, отказываясь от помощи близких. А дальних за предложение помощи вообще мог послать куда подальше. Маленькая Иринка думала, что папа очень гордый (во всяком случае, так объясняла отцовское поведение мать), а когда подросла, поняла, что отец просто не любит ходить в должниках. Любое оказанное благодеяние делает человека несвободным, обязанным, и оттого благодеяния неразрывно связаны с унижением. Во всяком случае, Ирина Николаевна именно так и считала. Гены сыграли с ней странную шутку. Внешность сугубо материнская, изящно-утонченная, а вот характер — копия отцовского, ежисто-ершистого. И вдобавок постоянное стремление побеждать и преодолевать. Ирине Николаевне постоянно требовался допинг — пусть небольшая, но победа, самоутверждение, очередное доказательство своей состоятельности, подтверждение собственной исключительности. Перфекционизм чистейшей воды, впрочем, Ирина Николаевна не скрывала своего перфекционизма, даже более того — она им гордилась. И пусть некоторые склонны считать перфекционизм кратчайшим путем к сумасшествию, но если человек не стремится к совершенству, то он неизбежно деградирует. Прогресс или деградация — третьего не дано.

Ирина Николаевна трезво смотрела на вещи и не исключала, что, несмотря на все ее достоинства, выше заведования отделением ей подняться не удастся. Пост директора института — это из области несбыточного, в директорское кресло без особых связей и особой поддержки не попадешь. Максимум можно стать заместителем директора по лечебной работе, но и то лишь в том случае, если сам директор остановит на тебе свой выбор. Отсюда следовал вывод — за отделение следует держаться крепко, изо всех сил, и так же изо всех сил делать его все лучше и лучше. Прогрессировать, расти надо по-любому. Если не получается прогрессировать «количественно», то есть застреваешь на какой-то ступеньке карьерной лестницы, то надо прогрессировать качественно, всячески улучшая эту свою ступеньку. Считаться лучшей заведующей в институте или заведовать лучшим отделением института приятнее, чем быть просто заведующей отделением. Приятнее и прибыльнее.

Здравствуй, Дедушка Мороз, борода лопатой…

Есть традиции временные, преходящие, скоро забываемые, а есть и вечные, незыблемые в своей непоколебимой монументальности. К самым-самым незыблемым относится традиция, согласно которой новогодние дежурства достаются новичкам, тем, кто устроился на работу позже других. Данная традиция свято соблюдается в Новый год, как тридцать первого декабря, так и первого января, а во многих местах распространяется и на все прочие праздники, разве что восьмого марта новенькую сотрудницу подменит кто-то из более «зрелых» мужчин. Оттого и не любит народ наш — а народ наш любит все, что заслуживает любви, и, соответственно, не любит ничего, что любви не заслуживает, — так вот оттого-то и не любит он попадать в больницы под праздники. Все равно никакого толку, врачей мало, медсестер тоже не густо, а все, кто есть, или лыка не вяжут, или соображают плохо.

Отчасти с народом согласны и руководители медицинских учреждений (а попробуй-ка кто не согласиться с народом, пойти против его воли!), и потому если праздники с примкнувшими к ним выходными растягиваются более чем на три дня, то на работу выходят (точнее — выгоняются) заведующие отделениями. Чтобы, значит, обеспечить работу в лучшем виде, без сучка без задоринки.

Дежурство, выпавшее на первое января, Моршанцева не тяготило и не напрягало. Все равно Новый год встречается с родителями, в тихой, спокойной, лишенной всяческих безумств обстановке, и утром первого января можно спокойно, без головной боли и чувства общей развинченности, ехать на работу. Президентское поздравление, шампанское в потолок под бой курантов, ну а дальше по наезженному-накатанному — мать будет подкладывать салатов и сокрушаться, что Димочка ничего не ест, а отец щелкать пультом и критиковать подряд всех певцов и прочих эстрадных деятелей, которых покажут по телевизору. Уныние и тоска, но не присутствовать невозможно — единственный сын, как-никак. И без того еле удалось отселиться в однокомнатную квартиру, оставшуюся в наследство от бабушки, по окончании шестого курса. Родители не отпускали — они хотели сдавать квартиру (лишние двадцать тысяч всегда пригодятся) и не хотели отпускать от себя сына, родную кровиночку. Мать переживала, как бы ребенок (ребенок, а?!), оставшись без присмотра, не начал пить и вообще вести распутно-разнузданный образ жизни, а отец считал, что отселяться нужно обязательно, но только после женитьбы. Мол, есть своя комната, живи как хочешь, хоть каждый день новую девушку приводи или гостей зови, а бабушкина квартира пока пускай приносит доход. Отчаявшись решить дело миром, Моршанцев сгоряча ляпнул, что он сам не прочь платить родителям аренду и не будет ли ему, как близкому родственнику, какой-нибудь скидки? Родители обиделись, отец даже дал сыну нелицеприятную и не вполне цензурную характеристику, до вечера оба поколения (конфликт произошел за обедом) дулись друг на друга, но за ужином помирились и пришли к консенсусу. Моршанцев получил ключи, поклялся спиртным не злоупотреблять, наркотиками не баловаться, постоянно помнить о том, что секс должен быть безопасным, и ни в коем случае не отрываться от семьи. «Ни в коем случае не отрываться» означало регулярно приходить в гости по выходным и встречать вместе Новый год, который родители считали чисто семейным праздником.

В вагоне метро, а потом в салоне автобуса Моршанцев единственный выглядел свежим и бодрым. А чего бы не бодриться, если выпил всего два фужера шампанского и грамм сто коньяка, лег в два часа, а встал в половине восьмого, потому что ехать от родителей до института было ближе?

Город как вымер — редкие пешеходы, редкие автомобили, тихо, пустынно, да еще снег валит крупными хлопьями, навевая сказочное настроение. Крупные хлопья снега не сравнить с мелкими, особенно если эту колючую мелочь кидает в лицо ветром. Есть в крупных хлопьях нечто сюрреалистическое, потустороннее.

Бунтарь Том Уэйтс совершенно не подходил к сказочному настроению, но слушать его все равно было приятно.

Well these diamonds on my windshield

And these tears from heaven

Wfell I'm pulling into town on the Interstate

I got a steel train in the rain

And the wind bites my cheek through the wing

And it's these late nights and this freeway flying

It always makes me sing…[16]

Tom Waits, «Diamonds On My Windshield»

«Если капли воды — это небесные слезы, — подумал Моршанцев, глядя на улицу сквозь глазок, протертый в запотевшем окне, — то что такое снежинки?»

Вопрос остался без ответа, потому что на ум пришла только аналогия с перхотью, совершенно неуместная.

На проходной клевал носом краснолицый сонный охранник.

— С наступившим! — сказал ему Моршанцев.

Охранник в ответ улыбнулся и громко икнул.

Загрузив в холодильник контейнеры с остатками праздничных блюд, собранные матерью («Ничего не много, Дима, ты же на сутки уходишь! Сам не съешь, так угостишь кого-нибудь…»), Моршанцев посмотрел на часы, показывавшие без восьми десять, быстро переоделся и отправился в отделение хирургического лечения тахиаритмий принимать дежурство у врача Беляева, которого за глаза чаще звали не Валентином Валентиновичем, а Профессором. Прозвище произносилось с иронией, поскольку было дано не за выдающиеся знания, а за занудность и склонность к поучениям.

Беляев пил чай в ординаторской и читал книгу. После обмена традиционными поздравлениями он помассировал левой рукой безволосое глянцевое темя и пожаловался:

— Голова гудит.

— Хорошо встретили? — понимающе улыбнулся Моршанцев.

— Какое там! — поморщился Беляев. — До пяти утра носился как заведенный. Одна остановка, один отек легких, два гипертонических криза, почечная колика… Только внематочной беременности не хватало. Сейчас читаю Ерофеева, «Вальпургиеву ночь», и удивляюсь тому, как точно он описал мое нынешнее состояние. Вот, послушайте, — Беляев взял со стола книгу и начал читать, водя пальцем по строчкам: — «Мне это трудно сказать… Такое странное чувство… Ни-во-что-не-погруженность… ничем-не-взволнованность, ни-к-кому-не-расположенность… И как будто ты с кем-то помолвлен… а вот с кем, когда и зачем — уму непостижимо… Как будто ты оккупирован, и оккупирован-то по делу, в соответствии с договором о взаимопомощи и тесной дружбе, но все равно оккупирован…»

Моршанцев испугался, что Беляев завелся надолго. Перебивать или обрывать невежливо, еще обидится, а слушать — скучно, да и надо бы с больными разобраться, вон сколько всего за дежурство случилось.

— «…и такая… ничем-вроде-бы-непотревоженность, но и ни-на-чем-не-распятость… Короче, ощущаешь себя внутри благодати — и все-таки совсем не там… ну… как во чреве мачехи…» Как точно, а? Во чреве мачехи! Парадоксально, но убедительно! Вот и я сейчас во чреве мачехи!

— Через час-полтора вы будете уже дома, Валентин Валентинович, — улыбнулся Моршанцев и, опасаясь, что ему сейчас еще чего-нибудь зачитают, поспешил спросить: — Кого вы оставляете под мое наблюдение?

— Да никого, — махнул рукой Беляев. — Остановка не завелась, отек перевел в реанимацию, кризы и почечную колику купировал. Так что отдыхайте пока. Эта ночь была беспокойной…

— Значит, и мне достанется по закону парности случаев.

— Не факт, может быть и наоборот. Только не расслабляйтесь, — Беляев выразительно щелкнул себя по шее и подмигнул Моршанцеву, — потому что сегодня возможен начальственный рейд. Не исключено, что сама Кирилловна может нагрянуть!

— Первого-то числа? — не поверил Моршанцев.

— Ага. Чтобы с первого же дня был порядок… — Беляев плутовато стрельнул глазами в сторону девственно чистой корзины для мусора, стоявшей под раковиной.

Только сейчас Моршанцев ощутил запах спиртного, исходящий от коллеги.

— Всего хорошего, Валентин Валентинович, — сказал он и ушел к себе.

Сидеть в ординаторской было скучно. Моршанцев вышел на пост к дежурным медсестрам Гале и Веронике. Девушки, от которых сильно пахло табаком, обсуждали личную жизнь певицы Кончиты, недавно вышедшей замуж не то в седьмой, не то в восьмой раз.

— И что только они в ней находят? — Галя недоумевающе покачала головой.

— Чем выше стервистость, тем больше шансов, — назидательно сказала Вероника.

«Ты бы в таком случае давно была замужем», — подумал Моршанцев. Сказать, что Вероника стерва, — это означало не сказать ничего. Вероника была стервой в квадрате, если не в кубе, квинтэссенциальной, идейной, незамутненной. «Конченая сука», — говорят про таких, как Вероника, в российских деревнях (и не только в деревнях) и непременно, в подкрепление характеристики, сплевывают при этом. Вероника хамила пациентам, грызлась с другими сестрами, дерзила врачам, препиралась с Аллой Анатольевной, да и с самой Ириной Николаевной тоже, случалось, вступала в дискуссии. Вдобавок Веронику надо было постоянно контролировать, чтобы она не просаботировала половину работы, а то и две трети ее. Совокупность «грехов» давно бы привела Веронику к неизбежному и закономерному увольнению, если бы не одно ценное качество, величайшее достоинство, затмевающее в глазах администрации все недостатки. Вероника жила рядом с институтом, от двери до двери шла на работу десять минут, и то большая часть этого пути лежала по институтской территории, а не по улице. Вероника жила одна, ей не нужно было оставлять с кем-то ребенка или больную свекровь. Вероника никогда не отказывалась подменить внезапно заболевшую медсестру и была легка на ногу, на подъем, на сборы. Ей можно было позвонить в девять утра, сказать: «Очень надо», и через полчаса она, по обыкновению преувеличенно-деловитая, уже заступала на дежурство.

В одиночестве Вероники был виноват ее характер, но сама она считала, что характер у нее прекрасный, а вот внешность слегка подкачала. На самом деле внешность была очень даже ничего — большеглазое кукольное личико, россыпь кудряшек, едва убиравшаяся под колпак, выразительные формы, не очень длинные, но стройные ноги с изящными щиколотками. Пока Вероника не раскрывала своего чувственного рта, она производила хорошее впечатление даже с учетом постоянной складки на переносице, колкого взгляда и капризно оттопыренной нижней губы. Но стоило ей выдать свое «фирменное»: «Оно мне надо?» или «Поучайте лучше ваших паучат!», как приятное впечатление разбивалось вдребезги.

Галя была попроще. Во всем, как внешне, так и характером. Даже не попроще, а блеклой, тусклой, какой-то бесцветной. У Гали был ребенок — девочка дошкольного возраста и любовник, отец этой самой девочки, который все никак не мог созреть для женитьбы. Иногда любовник надолго исчезал с горизонта, и тогда Галя начинала увлекаться макияжем, красясь, как индеец племени ирокезов перед выступлением в боевой поход, и заигрывать со всеми напропалую — как с сотрудниками, так и с пациентами. Не избежал этой участи и Моршанцев, с которым весь октябрь Галя разговаривала трепетно, с придыханием, стараясь при этом продемонстрировать в наивыгоднейшем ракурсе свои прелести — чахлый бюст, плоскую попку и едва прикрытые халатом (халат укорачивался одновременно с боевой раскраской) ноги, при одном лишь взгляде на которые Моршанцеву хотелось воскликнуть вслед за поэтом Брюсовым: «О, закрой свои бледные ноги!» В начале ноября любовник возник из небытия, и Галя сразу же успокоилась.

Компашка для дежурства подобралась не самая лучшая, но Моршанцев представил на месте Гали недавно уволенную Машу и решил, что все не так уж и плохо. Могло бы быть и много хуже, Галю хоть контролировать не надо, она исполнительная, а Вероника хоть и немного разгильдяйка, но рукастая и сноровистая — не глядя попадает в любую вену, в экстренных ситуациях не теряется и не суетится.

— Как Новый год встретили? — преувеличенно бодро поинтересовался Моршанцев.

Галя в ответ пожала плечами, мол, ничего особенного, так же, как и в прошлом году, а Вероника закатила глаза и томно простонала:

— Феерически!

И сразу же пустилась в объяснения:

— С друзьями, в гостиничном комплексе «Четыре медведя», стол — просто сказка, номер — как из «Тысяча и одной ночи», бассейн, сауна… О-о-о!

— Номер? — переспросил Моршанцев.

— Да, номер. Это же гостиничный комплекс. Заезд тридцатого в шесть вечера, выезд первого… называется: «Новый год с комфортом». Жаль, что новогодний стол включен в стоимость, а напитки нет. Шампанское с пробкой стоит почти тысячу…

— А что, разве бывает шампанское без пробки? — удивился Моршанцев.

— Я имею в виду вино с натуральной пробкой, а не пойло, которое закупоривают вонючей пластмассой, — пояснила Вероника и, конечно же, не удержалась, чтобы не добавить: — Я абы чего не пью и не ем!

«Если не считать той еды, которую дают больным», — съязвил про себя Моршанцев.

Разговор с медсестрами как-то не склеился, поэтому Моршанцев вернулся в ординаторскую, прилег на диван и стал убивать время чтением Гарднера. Самое то для дежурства — не длинно, не нудно и довольно увлекательно. Перри Мейсон еще не успел в очередной раз оставить в дураках туповатого прокурора Гамильтона Бергера, когда зажужжал городской телефон.

— Интервенционная аритмология.

— Дмитрий Константинович? Здравствуйте. С Новым вас годом!

Моршанцев сразу же узнал голос заместителя директора по лечебной работе.

— Здравствуйте, Валерия Кирилловна! Спасибо, и вас также с Новым годом.

— Как дежурство?

— Пока нормально.

— Все на месте?

— Да.

— Ночь без происшествий?

— Без.

— Ну и хорошо. Ответственный по институту сегодня Дунаев.

— Я в курсе, Валерия Кирилловна.

Дунаев заведовал отделением неотложной кардиологии номер один. Звали его Георгием Варлаамовичем, и тот, будь то сотрудник или пациент, кто вместо «Варлаамович» говорил «Варламович», рисковал нарваться на резкое замечание.

— Если что — обращайтесь, он всегда поможет! Всего доброго!

На этом административный контроль завершился. Моршанцев продолжил чтение и читал до тех пор, пока у одной из пациенток Маргариты Семеновны не поднялось давление.

Врач или медсестра с тонометром в руках действуют на людей точно так же, как стройная красавица в супероткровенном купальнике на мужчин, собравшихся на пляже. Сразу хочется того… поиметь. Даже если есть свой собственный тонометр, даже если только что давление им измерено, даже если по телевизору транслируют захватывающий футбольный матч или показывают четыреста семьдесят девятую серию душещипательного в своей пронзительности сериала «Черная ворона», то все равно надо начать закатывать рукав и клянчить: «Мне тоже померяйте, а то как-то что-то мне не так…» Попутно еще на что-нибудь можно пожаловаться. В результате измерение давления кому-то одному превращается в обход всей палаты.

— Петарды замучили, — хором жаловались тетки. — Начали еще до двенадцати, в прошлом году, и так до самого утра.

— На территории? — не поверил Моршанцев.

— Нет, где-то там, в жилых домах, но все равно слышно. Ох…

— Так попросили бы на посту ваты заткнуть уши.

— Ну что вы такое говорите, доктор? А вдруг кому-то из нас плохо станет? Некому будет сестру позвать!

— Есть же кнопка вызова, — напомнил Моршанцев.

На стене у каждой кровати в удобном доступе располагалась кнопка вызова дежурной медсестры. Нажмешь — на посту раздается звонок и высвечивается номер палаты.

— Кнопка вызова работает только по будням, когда начальство на месте, — ответила одна из пациенток, а остальные согласно закивали.

— Попробуем? — предложил Моршанцев и, не дожидаясь ответа, нажал на ближайшую к нему кнопку.

Кнопка засветилась красным.

С минуту Моршанцев стоял под ироничными взглядами пациенток и ждал. Затем подошел к другой койке и нажал кнопку там.

— Бесполезно, доктор…

— Мы же не зря говорим…

— Напраслину не возводим…

— Через полчаса заглянут в лучшем случае…

— И еще облают…

По случаю праздника (Новый год, зимняя сказка за окном и все такое) портить настроение никому не хотелось. Но для Моршанцева наступил момент истины, тот самый момент, о который можно разбить свой врачебный авторитет. Уйти, никак не отреагировав на произошедшее, было невозможно. Следовало хотя бы отчитать нерадивых медсестер. «Стоп! — сказал себе Моршанцев. — Не надо брать разгон с места. Сначала надо посмотреть, чем заняты сестры».

На посту никого не было. Вместо того чтобы рыскать по палатам, Моршанцев направился к запасной лестнице, на которой обычно курили как медсестры, так и больные. Запрет на курение в стенах института (имелся на то особый директорский приказ) никого не сдерживал, а только усиливал удовольствие, потому что, как известно, запретный плод сладок вдвойне.

Расчет оказался верным — обе дежурные медсестры курили на лестничной площадке. Точнее — заканчивали курить, потому что Галя уже гасила окурок в консервной банке из-под горошка, выполнявшей роль пепельницы, а Вероника делала последнюю затяжку. Именно что последнюю, потому что сигарета тлела уже у самых пальцев. На Моршанцева обе посмотрели настороженно-выжидательно — ну что, мол, там случилось?

— Нельзя отлучаться вдвоем, — сказал Моршанцев. — Мало ли что.

— Так вы же в отделении, — возразила Вероника. — И потом мы услышим, не глухие.

— То, что я в отделении, еще не дает вам права…

— Ладно вам, Дмитрий Константинович, — Вероника бросила свой бычок в банку, которую Галя только что поставила на подоконник, и, подойдя вплотную к Моршанцеву, игриво погладила его по плечу. — Праздник сегодня. Не будьте таким букой, я же по глазам вижу, что вы хороший и добрый. Почему вы бука?

— Пожалуйста! Не отлучайтесь! По двое! — «хороший и добрый» доктор едва не сорвался на крик.

Сестры вернулись на пост, причем Галя рванула туда со скоростью, которой позавидовал бы любой спринтер, а Вероника шла медленно, соблазнительно покачивая своими полноватыми бедрами, точно надеясь умиротворить Моршанцева созерцанием. Умиротворить не получилось, Моршанцев только больше завелся и пообещал себе, что непременно найдет повод, чтобы до конца дежурства «прижучить» нахалку. «Не будьте таким букой…» — ничего себе!

«Прижучить» хотелось капитально, основательно, так, чтобы с написанием объяснительной. Тогда поймет. Повод? Да пусть еще раз попробуют вместе уйти с поста, хоть на перекур, хоть в туалет!

К трем часам дня Моршанцев немного поостыл, потому что набегался по обоим отделениям. Если человек встречает Новый год на больничной койке, то родственники непременно принесут ему «вкусненького к празднику». Все вкусненькое, ну ладно, пусть не все, а в подавляющем большинстве своем, непременно окажется скоропортящимся или же, в лучшем случае, не слишком подходящим пищеварительной системе. А кто-то ведь уберет контейнер с салатом в тумбочку, да так и простоит он там сутки с гаком, дожидаясь своего часа. Старшие медсестры регулярно делают обходы, безжалостно и бескомпромиссно выбрасывая из тумбочек все неположенное, в первую очередь — скоропортящуюся еду, но под Новый год старшим сестрам не до тумбочек. Совсем не до тумбочек. Вот так, по недосмотру и недомыслию, и превращаются совершенно невинные салаты в грозные отравляющие вещества. Поэтому жди первого января поносов, колик, изжог, рвот… И хорошо, если все обойдется без переводов в абдоминальную хирургию или инфекционную больницу. В бытность Моршанцева ординатором половина отделения (пациенты, не сотрудники) сурово отравились пирожками, которые любящая внучка напекла для лежавшего в стационаре дедушки-ветерана. То ли мясо было изначально тухлым, то ли перегрелись пирожочки, пока внучка ехала по пробкам из своего Сергиева Посада, но эффект был ошеломляющим до умопомрачения. Вкусившие от щедрот оккупировали туалеты, а те, кто не в силах был дождаться… Моршанцева аж передернуло от воспоминаний.

Но сегодня, слава богу, поносов было мало — всего два, причем в разных отделениях. Да и боли в животах оказались банальнейшими кишечными коликами, ради которых и хирурга на консультацию дергать совестно. Кому совет, кому но-шпы, кому активированного угля…

Героически умяв половину принесенной снеди (угощать медсестер не хотелось, нести домой с дежурства тоже), Моршанцев окончательно подобрел. Улучшению настроения способствовало и то, что, выйдя несколько раз в коридор, он неизменно заставал обеих медсестер за работой.

Послеобеденный тихий час — самое спокойное время в стационарах. Утренние проблемы решены, вечерние и ночные еще не обозначились, поэтому Моршанцев благоразумно решил немного поспать впрок. А то ведь неизвестно, какой будет ночь. По закону обратных явлений грядущей ночи полагалось быть спокойной, по закону парности случаев — совсем наоборот, так что не мешало поднакопить силенок. Спал сидя на диване, не раздеваясь и не снимая «рабочих» мокасин. Сел, удобно пристроил голову на верхней части диванной спинки, закрыл глаза и сразу же провалился в стремительный черный водоворот сна.

Проснулся Моршанцев оттого, что затекла шея. Посмотрел на часы, показывавшие без четверти семь (вот так придавил нехило!), покачал головой из стороны в сторону, разминая шею, освежил физиономию холодной водой из-под крана и вышел на вечерний обход.

Вечерний обход по дежурству — дело быстрое. «Добрый вечер… Как дела… Ну и хорошо… Спокойной вам ночи…» Осматриваются только те, кто предъявляет какие-то неотложные жалобы. Закончив обходить свое отделение, Моршанцев шел в «тахиаритмическое». Не было нужды говорить медсестрам, куда он идет, и так ведь ясно, но Моршанцев все же предупредил сидевшую на посту Галю. Интересоваться, куда делась Вероника, не стал, может, курит, может, в туалете, может, плановые вечерние инъекции кому-то делает… Одна медсестра на посту есть — и ладно.

В «тахиаритмическом» Моршанцев застрял на полтора часа. Поводы для жалоб были незначительными, но обильными, чуть ли не треть отделения что-нибудь да беспокоило, а скорее всего, просто хотелось лишний раз обратить на себя внимание врача. Оно, может, и к лучшему — за делами и время быстрее бежит. Чересчур спокойные дежурства тяготят скукой, излишне беспокойные — изнуряют, а так вот, когда есть чем заняться и в то же время пот ручьем не льет, дежурить лучше всего. Во всяком случае, Моршанцев так считал.

«Ну что ж, половина дежурства прошла без „сюрпризов“», — констатировал Моршанцев и, разумеется, немедленно сглазил оставшуюся половину.

То, что в родном отделении имеются проблемы, он понял еще на подходе, когда навстречу ему выбежал (именно что выбежал, а не вышел) раскрасневшийся от волнения больной. Больной был своим, из палаты Моршанцева. Установка кардиостимулятора прошла не совсем гладко, то есть к самому кардиостимулятору и к работе сердца претензий не было, но появилась откуда-то противная субфебрильная лихорадка,[17] вот и пришлось задержаться в отделении. Температурящих непонятно почему выписывать на амбулаторное лечение или переводить в другой стационар не совсем прилично, надо вначале установить причину повышения температуры или же дождаться ее исчезновения, если причиной стала простуда.

— Доктор! Дмитрий Константинович! Ну наконец-то! — запричитал больной, едва не сбив Моршанцева с ног. — Скорей! Там Борис Васильевич умирает, а помочь некому!

— А где сестры?

— Провалились куда-то обе!

На счастье Моршанцева, Борис Васильевич не умирал (легко можно было представить, чем обернулась бы для дежурного врача смерть пациента в оставшемся без присмотра отделении), а всего лишь задыхался от своей давней астмы. Неприятно, но не смертельно.

— Ингалятор не помогает, — прохрипел он, когда Моршанцев вбежал в палату.

— Час уже мучается, — добавил сосед.

— Час? — ахнул Моршанцев.

— Ну, час не час, а минут сорок — точно, — сказал тот, кто привел Моршанцева. — И никакой медицины в отделении…

Разборки Моршанцев отложил на потом. Вначале следовало купировать приступ, пока тот не перешел в астматический статус.[18] Пришлось Моршанцеву «тряхнуть стариной», вспомнить, как дежурил в студенческие годы в качестве медбрата в приемном покое седьмой городской больницы. За неимением ключа шкаф с лекарствами пришлось открыть разогнутой скрепкой, но это были мелочи. Спустя полчаса Борис Васильевич начал дышать более-менее пристойно, а потом и вовсе задремал под капельницей. Примечательно, что ни одна из сестер так и не появилась. И в курилке их не было, и в сестринской, и в кабинете старшей медсестры… Развоплотились, блин, истаяли.

Можно было отправиться на поиски, но куда? Бегать по всему корпусу? Обшарить подвал? Искать на территории? Да и отделение оставить нельзя, а ну как еще кто-то «ухудшится». Перед тем как докладывать ответственному дежурному, Моршанцев решил навести справки в «тахиаритмическом» отделении. Позвонил на пост и поинтересовался у дежурной медсестры, не в курсе ли она, где ее «боевые подруги» из интервенционной аритмологии.

— Они, наверное, в лаборатории, — предположила та.

— Что они могут там делать столько времени?

— Празднуют, наверное…

С четверть часа Моршанцев пытался дозвониться в лабораторию, но там упорно не желали снимать трубку, несмотря на то, что набираемый номер был «дежурным», предназначенным для срочного вызова лаборантов. Мало ли какие анализы срочно потребуются.

Моршанцев навестил Бориса Васильевича. Отсоединил капельницу, измерил давление, выслушал легкие и пожелал спокойной ночи. Приступ можно было считать купированным. Всячески оттягивая момент «ябедничанья», Моршанцев решил сходить в лабораторию и разобраться с дезертирками самостоятельно. Но сначала требовалось оставить кого-то вместо себя. Он снова позвонил в «тахиаритмию», но тамошние медсестры наотрез отказались войти в положение.

— Вы же там вдвоем на посту, — пытался урезонить Моршанцев, — а мне отделение оставить не на кого. Я же быстро, одна нога еще здесь, а другая уже здесь.

— У нас свой пост и своя работа, доктор, — твердо отвечала пожилая медсестра Серафима Ивановна, — и за ваших свиристелок мы работать не будем!

— Но я даже к вам прийти не смогу! Я же не могу выйти из отделения!

— Не надо меня шантажировать! Не придете так не придете, будете отвечать по статье о неоказании медицинской помощи!

— Да будьте же вы людьми! — взмолился Моршанцев и услышал в ответ потрясающее:

— Мы не люди, а дежурные сестры, и нечего нас укорять!

Моршанцев повесил трубку, сказал вслух, благо сидел он не на посту, а в пустой ординаторской, несколько нехороших слов и позвонил ответственному дежурному.

— Вот сучки! — сказал тот, узнав о случившемся. — Из переливания крови сегодня гонял, из реконструктивной хирургии гонял, из рентгена гонял, так еще в лаборатории! Ну уж я им сейчас задам, будут помнить!

Голос у Георгия Варлаамовича был не обычным, ровным и спокойным, а каким-то эмоциональным, взвинченным. Заподозрить ответственного дежурного по институту в употреблении алкоголя на рабочем месте было невозможно, никак в такое не верилось, поэтому Моршанцев решил, что во всем виноваты нервы. Разве приятно носиться по институту и разгонять пьяные сборища?

Ждать медсестер Моршанцев решил на посту. Ожидание растянулось на полчаса. О появлении медсестер возвестила громкая визгливая перебранка, донесшаяся через закрытые наружные двери отделения. Моршанцев поспешил навстречу, и взору его открылась незабываемая картина — повиснув на Гале, вдрабадан пьяная Вероника тянула ее куда-то вбок и попутно обзывала разными обидными словами, а Галя, отвечая на каждое слово не менее обидным аналогом, упорно продвигалась вперед, левой рукой придерживая напарницу за талию, чтобы та не убежала или не ушла своим путем. С усилием сфокусировав на Моршанцеве осовелые, разбегающиеся в сторону глаза, Вероника улыбнулась ему дурашливой пьяной улыбкой и сказала:

— Здравствуй, Дедушка Мороз, борода лопатой…

Моршанцев смог только покачать головой, дар речи покинул его.

— Ты подарки нам принес, пидорас горбатый?

— Молчи, дура! — более трезвая Галя сердито ткнула Веронику под ребро и обратилась к Моршанцеву: — Вы не сердитесь, Дмитрий Константинович, мы всего на минуточку отлучились, да немножко застряли. Сейчас все будет в порядке, мы сейчас, сейчас… да иди ты прямо, корова!

— Сама такая, — Вероника звучно рыгнула и добавила: — Коза нетраханая! Дай поговорить с человеком…

— Давай топай! — Галя уволокла напарницу в процедурный кабинет.

На шум повыглядывали из своих палат еще не успевшие заснуть или разбуженные пациенты.

— Все нормально, — сказал им Моршанцев. — Спокойной ночи.

Все, конечно, было не очень нормально, скорее даже совсем ненормально, но что еще можно сказать в подобной ситуации? Все хорошо, прекрасная маркиза…

Судя по звукам, доносившимся из процедурного кабинета, Вероника сначала получила две звучные оплеухи, потом блевала, потом умывалась, потом пила воду с нашатырем, потом ее еще раз вырвало и она снова умывалась… Наконец обе медсестры вышли и предстали перед Моршанцевым с виноватым детским выражением на избыточно румяных лицах. Халаты у обеих спереди были мокрыми.

— Разве так можно? — только и спросил Моршанцев.

— Мы больше никогда-никогда! — Вероника затрясла головой так, что с нее слетел колпак. — Мы все понимаем…

— Ночные таблетки раздавали? — перебила напарницу Галя.

— Нет, — ответил Моршанцев.

Галя укоризненно посмотрела на него — сидишь тут, бездельничаешь, а сам даже таблеток раздать не мог — и полезла в шкаф.

— Ой, а почему шкаф открыт, Дмитрий Константинович? Я же его закрывала перед уходом.

Моршанцев объяснил, почему открыт шкаф. Укора во взгляде Гали прибавилось: человек, умеющий открывать замки при помощи скрепки, ничего, кроме осуждения, не заслуживает. Моршанцев ушел в ординаторскую. По идее, давно пора было ужинать, но на нервной почве аппетит исчез. Моршанцев съел две ложки салата оливье, выпил кофе и написал докладную о случившемся на имя заведующей отделением. В том, что после звонка ответственному врачу без докладной не обойтись, он не сомневался. Такое чэпэ, как-никак.

Начиная со второго января заведующие отделениями начинали появляться на работе. Кто через день, а кто через два дня на третий — это уже в зависимости от ситуации в отделении. Моршанцев, сдав дежурство доктору из отделения хирургического лечения тахиаритмий, зашел к заведующей, рассказал ей о случившемся и положил на стол докладную. К огромному его удивлению, Ирина Николаевна слушала равнодушно, не ахая, не охая и не выказывая признаков начальственного гнева. Он-то ожидал большего, а все закончилось словами:

— Придется в январе им работать без премии.

— И все? — вырвалось у Моршанцева. — А если бы…

— Если бы да кабы, то во рту выросли бы бобы, — сухо оборвала его Ирина Николаевна. — Обошлось — и ладно. Бейся дальше, сердце!

— Но это такое…

— У нас на каждом шагу такое, Дмитрий Константинович! Каждый праздник сидим как на иголках. А в случившемся, между прочим, есть и ваша вина.

— Я-то тут при чем, Ирина Николаевна?

— Недоглядели, не предотвратили. Дежурный врач отвечает за все.

— Да у меня и в мыслях не было…

— Теперь будет. Восьмого марта ворон ловить уже не станете. Usus est optimus magister.[19] Латынь еще не успели забыть?

Директор НИИ кардиологии и кардиохирургии

Каплуненко Всеволод Ревмирович

В советское время Всеволод Ревмирович любил вставить к месту гордое: «Я лечил всех наших руководителей, кроме Ленина». После этой фразы окружающие почтительно умолкали.

Ленина Всеволод Ревмирович не смог бы лечить при всем своем желании, поскольку появился на свет через шесть лет после смерти «самого человечного человека». А вот при лечении Сталина успел поприсутствовать в качестве помощника своего учителя, тестя и наставника по жизни академика Резника, основоположника отечественной кардиологии. Впрочем, некоторые считали основоположником академика Ланга, имя которого носил институт, возглавляемый Всеволодом Ревмировичем, сколько людей — столько и мнений.

Насчет Сталина Всеволод Ревмирович слегка преувеличивал, потому что того лечил тесть, а он только помогал — измерял давление особым опломбированным тонометром, который приносил полковник из охраны вождя, да стенографировал беседу Сталина с тестем. Не для истории, а для того, чтобы у академика Резника была бы возможность на досуге еще раз оценить правильность своих действий и сделать правильные записи в медицинской карте вождя. Но, с другой стороны, участвовал ведь в лечении? Участвовал. Стало быть — лечил.

Всеволод Ревмирович часто вспоминал былые времена, когда его негласный статус был сопоставим чуть ли не со статусом членов Политбюро, большинство из которых являлись его пациентами. Благословенные времена, безвозвратно канувшие в Лету! Все, чего только можно было пожелать (в разумных, естественно, пределах), доставалось Всеволоду Ревмировичу даром или за сугубо символическую плату. Прекрасную дачу на шестидесяти сотках в престижном подмосковном «Елкино-1» подарил Всеволоду Ревмировичу Леонид Ильич Брежнев. Новенькая «Волга ГАЗ-24», предел мечтаний советского человека («Мерседес» Владимира Высоцкого, единственный в Советском Союзе, если не считать брежневского, в расчет не брался, как автомобиль, положенный лишь небожителям), была куплена Всеволодом Ревмировичем не по государственной, а по специальной цене для высшей партийной элиты. Цена была не только специальной, но и смехотворно низкой и умилительно «неровной» — шестьсот восемьдесят три рубля сорок девять копеек. Примерно столько же (а если точнее, то на три рубля сорок девять копеек дешевле) стоил в то время цветной телевизор «Радуга 716» производства Ленинградского завода имени Козицкого. От заграничных поездок, недоступных большинству советских граждан, Всеволод Ревмирович банально уставал, но что поделать — приходилось постоянно поддерживать честь отечественной науки на различных симпозиумах и конференциях. Эх, что там вспоминать…

В новой демократической России дела Всеволода Ревмировича поначалу рванули в гору. Это министрами и советниками можно назначить вчерашних учителей, младших научных сотрудников и завхозов, а вот с врачами такой номер не пройдет. В отличие от чего другого, свое драгоценное здоровье абы кому не доверишь. Первый президент увлеченно реформировал все структуры, перетасовывая кадры с ловкостью заправского шулера, но управления, ответственного за здоровье высшего эшелона власти, не тронул. Вернее, тронул, развалил, но тут же, то ли испугавшись, то ли одумавшись, восстановил, ну совсем как феникса из пепла.

Времена изменились — даром теперь ничего не доставалось, но золотой дождь регулярно проливался с неба, так что нуждаться не приходилось. Кадровые перетасовки привели Всеволода Ревмировича в кресло директора НИИ кардиологии и кардиохирургии. Прежний директор, коммунист до мозга костей, открыто выступил в поддержку ГКЧП (поговаривали, что путчисты обещали ему пост министра здравоохранения в возрожденном СССР) и вылетел из своего роскошного кабинета уже 26 августа 1991 года. Около полутора лет институт управлялся абы кем в статусе исполняющих директорские обязанности и разваливался буквально на глазах. Всеволод Ревмирович был назначен директором с наказом: «Чтобы, значит, навел порядок».

Порядок наводился тяжело. В первую очередь потому, что не хватало кадров. Кто свалил за границу, кто торговал на рынке, кто занимался остеклением балконов и установкой железных дверей, кто начал ездить в Турцию и Китай за товаром… В институте остались только подвижники и пассивно-инертные. Подвижники не представляли себя вне медицины, а пассивно-инертные ходили на работу по привычке. Всего остального — от одноразовых шприцев до простыней — тоже не хватало. Проблема с постельным бельем решалась легко — стараниями завхоза Валиева (ныне он гордо именуется заместителем директора по общим вопросам и производству) «одноэтажная» подсобка-склад превратилась в швейный цех, мощности которого не только удовлетворяют собственные потребности института, но и позволяют торговать продукцией, получая не очень большой, но стабильный доход.

Со швейным цехом была связана одна интересная история, «настоящий прикол», как сказала дочь. В один августовский день 1993 года в кабинет Всеволода Ревмировича, бесцеремонно отпихнув вставшую у них на пути секретаршу, ввалились два бритоголовых парня в скрипучих черных кожанках. Всеволод Ревмирович сначала подумал, что по его грешную душу явились наемные убийцы (мало ли кому дорогу перешел?), но то оказались рэкетиры.

— Медицины мы не касаемся, — объявил один из бритоголовых, — но вот с производства положено отстегивать тридцать процентов от прибыли. Прибыль-то есть?

— Вы кто? — выдавил из себя перепуганный Всеволод Ревмирович.

— Мы — твоя крыша, отец, — фамильярно ответил другой, бросая на полированную поверхность стола визитную карточку. — Наволочки уже третий месяц шьешь? Вот за три месяца с тебя и причитается.

Сразу после ухода рэкетиров Всеволод Ревмирович позвонил знакомому заместителю министра внутренних дел и зачитал в трубку то, что было написано на карточке. Больше к нему с подобными запросами никто не приходил, но Всеволод Ревмирович проникся духом времени и обложил своих заведующих отделениями ежемесячным налогом по принципу: «делайте что хотите, лишь бы шума не было, и не забывайте делиться». Что поделать — новые времена, новые традиции.

Первый российский президент был весьма непостоянен в своих симпатиях. В один прекрасный день Всеволод Ревмирович, доведенный до отчаяния упреками в непрофессионализме (никак не удавалось подобрать терапию, стабилизирующую артериальное давление), осмелился робко намекнуть, что систематическое употребление определенных напитков способно свести на нет любое лечение. В ответ получил гневную тираду о том, что настоящий врач подбирает лечение, исходя из привычек, предпочтений и образа жизни пациента, а не перекладывает, как всякие разные «лекари» (о, как презрительно было произнесено это слово!), с больной головы на здоровую. Чья голова больна, а чья здорова, уточнено не было. Остолбеневшего Всеволода Ревмировича под локотки довели до его служебной «тридцать первой» «Волги» и больше никогда консультировать в Кремль не приглашали. Всеволод Ревмирович боялся, что может лишиться и директорства, но обошлось. Скорее всего президент, всецело поглощенный противоборством с собственным Верховным Советом, забыл о нем…

Что ж — надо уметь довольствоваться тем, что имеешь, и извлекать из этого максимальную выгоду. Залогом спокойного и безбедного существования были хорошие отношения с министерством и всеми, кто стоит выше его, а также окружение института не только ореолом уникального заведения, равного которому в мире не найти, но и покровом тайны, сквозь который трудно было проникнуть постороннему, будь он хоть супершпион или супержурналист. В институте свято соблюдалось неписаное правило: «Молча делай свое дело и не суйся в чужие дела». Достижения получали широкую огласку, ошибки искусно скрывались. Оно и верно — зачем давать лишний козырь в руки очернителям и злопыхателям? Когда-то благородным ежедневным подвигом медиков было принято восхищаться, а сейчас только и норовят пнуть служителей Гиппократа или укусить побольнее.

Ко второй половине девяностых кадровая круговерть поутихла. В институте сформировался новый костяк. При назначении на тот или иной пост Всеволод Ревмирович всегда отдавал предпочтение вменяемости и лояльности перед профессионализмом. Профессиональный уровень нетрудно подтянуть, было бы желание, а вот склочника или упертого самодура переделать невозможно. Особенно тщательно, буквально человек к человеку формировались не только отделения, в которых производились сложные, подчас уникальные операции, но и отделение патологоанатомии, которое дает окончательную оценку лечению. Горе тому медицинскому учреждению, в котором патологоанатомы не учитывают интересов своих коллег-лечебников. При желании в любой истории болезни можно найти кучу ошибок, а можно и не найти.

Да и не одной патологоанатомии следует уделять особое внимание. Разве институтская поликлиника не должна работать как хорошо отлаженный механизм? А приемное отделение? И вообще — второстепенных отделений не существует.

В последние годы начала накапливаться усталость. Живешь-живешь — и не успеешь оглянуться, как разменяешь девятый десяток. До того, как отойти от дел, следовало обеспечить будущее единственной дочери Инны, позднего обожаемого ребенка. Мало быть назначенным на пост директора института, надо еще и удержаться на нем. Даже самого Всеволода Ревмировича несколько раз пытались тихо «снять», мотивируя это тем, что он терапевт, а институт у него больше чем наполовину хирургический.

Ну и что с того? Так и хирурга можно попереть из директоров, мотивируя тем, что он не досконально разбирается в терапии! Институт огромный, многопрофильный, и ни один человек не способен досконально во всем разбираться. Заместитель по лечебной работе Субботина тоже из терапевтов, но ничего, справляется так, что дай бог каждому. А на какой-то «узкий» случай существует заместитель по хирургии, статус которого ниже, чем у Субботиной, потому что он курирует не всю лечебную работу, а только хирургическую, и больше в профессионально-научном смысле, нежели в организационном.

Дочь Инна тоже терапевт, кардиолог. Характер у девчонки зубастый, своего не упустит и за себя постоять сможет. Надо бы ее поскорее в члены-корреспонденты пропихнуть, тогда уже можно будет передать свое кресло со спокойной душой. Регалии, они ведь тоже имеют значение, и какое! Хорошо бы еще Инне орденок… А что — заслужила. Своим вкладом в развитие отечественной науки на ее теперешнем посту заслужила. Надо бы подумать…

С течением времени Всеволод Ревмирович передавал своим заместителям все больше и больше полномочий, оставляя себе лишь то, что передавать было нельзя или неуместно. «Ты, папа, как Зевс, — шутила Инна. — Сидишь себе в кабинете, как на Олимпе, все видишь, все знаешь, но людям на глаза предпочитаешь не показываться. Человек — легенда». Еще бы не легенда — самого Сталина за руку держал…

При мысли о том, что бы стало с академиком Резником, посоветуй он отцу народов перейти с вина и коньяка на фруктовые соки, Всеволод Ревмирович вздрогнул. Нет, Илья Иосифович никогда бы не сказал ничего подобного, в отличие от своего излишне обидчивого ученика. Умный был человек академик Резник, потому и умер в восемьдесят три года своей смертью, окруженный домочадцами, а не конвоирами. И это при наличии отца-сахарозаводчика, купца первой гильдии! Отец Всеволода Ревмировича, искупая два года службы в жандармах на железной дороге, не только активно поддерживал большевиков, но даже имя сменил, став из Романа Ревмиром, сокращение не то от «революционный мир», не то от «революция мировая». В партию, правда, так и не рискнул вступать, а ну как припомнят прошлое. Сам Всеволод Ревмирович при вступлении в партию в анкете лишнего не писал, представляя свое социальное происхождение как рабоче-крестьянское. Как все резко меняется — раньше вокруг были одни рабочие с крестьянами, а теперь — одни дворяне. Ученый секретарь Ишутин дошел до того, что в рабочем кабинете вывесил генеалогическое древо, согласно которому происходил от побочной ветви давно пресекшегося княжеского рода Глинских, то есть находился в родстве с самим Иваном Грозным. Ничего, стоило только раз назвать Ишутина «вашим сиятельством», как он понял намек и дерево со стены снял.

— Всеволод Ревмирович, к вам пришли из министерства, — секретарша Анна Сергеевна ходила неслышно, как привидение. — Комиссия.

— Пусть заходят, — разрешил Всеволод Ревмирович, отвлекаясь от дум.

По раз и навсегда установленному порядку все проверяющие первым делом встречались с директором института, а он уже решал, чьим заботам их перепоручить. Сам Всеволод Ревмирович практически никогда проверяющих по институту не водил, считая, что сопровождение лиц рангом ниже мэра ущемляет его достоинство.

Иногда случалось и так, что прямо в присутствии проверяющих Всеволод Ревмирович звонил по телефону, высказывал недоумение, и проверяющим приходилось уходить обратно несолоно хлебавши.

С журналистами и представителями общественных организаций первоначально общался Фарид Фархатович Валиев, как заместитель директора по общим вопросам. Рассказывал, что нужно, показывал, что можно, а если сам не справлялся, то обращался за помощью к Инне Всеволодовне.

Журналисты в последнее время поутихли, перестали осаждать институт в поисках жареных фактов. Поняли, что ничего такого здесь нарыть не удастся, и переключились на другие, более многообещающие в смысле сенсаций учреждения здравоохранения.

Спокойствию в институте очень способствовал быстрый оборот коек, то есть быстрый оборот пациентов. Делалось это из экономических соображений (капитализм полностью завязан на оборот), но помимо материальной давало и моральные выгоды. Сегодня поступил — завтра прооперировали — через три-пять дней выписали на амбулаторное лечение… При таком подходе больные не залеживаются, не успевают полноценно обмениваться информацией, консолидироваться, накопить негатива и т. п. А потом они разъезжаются по шестой части суши и больше никогда не встретятся друг с другом. Разве что в Интернете можно будет обменяться впечатлениями, но на этот случай имелась своя подстраховка. Все заведующие отделениями были зарегистрированы сразу под несколькими разными никами на форумах, где оставлялись отзывы об институте. Их задачей было «разбавлять негатив», то есть — один-два раза в месяц просматривать отзывы, мотать на ус, делать выводы и писать рядом с отрицательными восторженно-положительные. Весь институт зачитывался отзывами о работе отделения хирургического лечения кардиомиопатий, которые писала жена заведующего, профессиональная журналистка. Каждый отзыв представлял собой искренне-подкупающий рассказ о человеческом горе, которому сумели помочь только здесь, в этом отделении. Каждый отзыв отличался от прочих манерой изложения. Так, например, водитель автобуса писал: «Дай Бог здоровья Владимиру Михайловичу Лаврусенко и его сотрудникам, которые вытянули меня за ногу с того света. И не фига поливать грязью отделение, в котором я лежал, как в раю». Школьная учительница истории выражалась более изящно и пафосно: «Добрые сильные руки Владимира Михайловича вернули мою маму к жизни, и нет таких слов, какими я могла бы выразить свою благодарность врачам и свое презрение тем, кто из зависти пытается их очернить». Иногда, в пароксизме профессионального хулиганства, супруга Владимира Михайловича писала отзывы вроде таких: «Тещу прооперировали, теперь скачет по дому, как коза, и трещит без умолку, как сорока. Эх, надо было в другую больницу класть!» Казалось странным, что обладательница столь выдающегося таланта работает простым корреспондентом заурядного женского журнала «Коробка сплетен».

Всеволод Ревмирович настолько вдохновился творчеством супруги заведующего хирургией кардиомиопатий, что вознамерился сделать ее пресс-секретарем института, но Лаврусенко попросил этого не делать, сказав, что ему не хотелось бы работать с женой в одном учреждении. Всеволод Ревмирович без труда догадался, где тут собака зарыта. Лаврусенко был одним из главных институтских донжуанов, любителем летучих служебных романов и дежурных совокуплений. Постоянное присутствие супруги в институте ничего хорошего ему не сулило.

Всеволод Ревмирович, как человек, воспитанный в старых, во многом пуританских традициях, служебных романов не признавал, хотя и монахом никогда не был. Несколько раз за всю жизнь случалось так, что возникали у Всеволода Ревмировича чувства к кому-нибудь из симпатичных молодых сотрудниц или аспиранток, но подобные чувства безжалостно им подавлялись, ибо удовольствия служебный роман приносит ровно столько же, сколько и неслужебный, а вот неприятностей — в десять раз больше. Начиная с ненужной огласки, чреватой проработкой по партийной линии (разве мало было случаев, когда подобные романтические шалости стоили людям должностей?), и заканчивая неизбежным падением дисциплины в коллективе. А сколько неприятностей доставляют отставные любовники и любовницы из числа сотрудников? Нет уж, правильно говорят люди: «Где живешь, там не воруй, а где работаешь, там не б…» Народ, он зря не скажет. Достаточно вспомнить, чем закончились для американского президента Билла Клинтона его (невинные в сущности своей) забавы с Моникой Левински. Едва до импичмента дело не дошло.

Комиссия состояла из трех человек, не знакомых Всеволоду Ревмировичу. Щекастый толстяк в тесноватом сером костюме шел первым, а значит, был главным. Две его спутницы были похожи, словно сестры — тощие, скуластые, курносые, коротко стриженные, только одна красила волосы в платину и носила челку, а другая, шатенка, зачесывала волосы на пробор. Взгляд у всей троицы был настороженным, опасливым, и в то же время в нем улавливались проблески значимости. Хомяк и две кошки.

Явно какая-то мелкая мелочь, решил Всеволод Ревмирович. Заявились без предупреждения, хотя, вообще-то, о комиссиях и проверках положено предупреждать. Не осмелились беспокоить? Или жаждут «нарыть» каких-нибудь нарушений, на которых можно будет построить свою карьеру? Наверное, жаждут. Сейчас принято строить свою карьеру на чужих проблемах. Опусти — и возвысишься.

У умного хозяина для каждого гостя приготовлен свой, особый, прием. Троицу Всеволод Ревмирович молча подпустил поближе, чуть ли не вплотную к своему внушительному столу (стол, единственный из всей мебели, был не казенным, а собственным, купленным страшно вспомнить за какие деньги — середина девятнадцатого века, а не какой-нибудь современный новодел), молча выслушал нестройное шипение, призванное изображать приветствие, что-то вроде: «здрассводриччч», молча, не обращая внимания на три визитные карточки, выложенные на стол, махнул рукой, приглашая садиться, после чего выждал еще с минуточку, рассматривая (хомяк и платиновая немного растерялись, а шатенке хоть бы что, сидела с сумочкой на коленях и так же бесцеремонно пялилась на Всеволода Ревмировича), и только потом спросил:

— С чем пожаловали, господа?

Господа встрепенулись, переглянулись, и ответил, как и ожидалось, Хомяк:

— Нам поручена проверка организации трансфузиологической помощи в вашем институте, Всеволод Ревмирович.

— Поручено — так проверяйте, — Всеволод Ревмирович удержался от вопроса: «Что вы по таким мелочам меня беспокоите?», но высказал свое недовольство несколько иначе: — Сейчас вас проводят к Субботиной, заму по лечебной работе, она вами займется. Надеюсь, вы понимаете, куда вы пришли с проверкой?

— В Институт кардиологии и кардиохирургии, — натянуто улыбнулся Хомяк, немного обескураженный холодным приемом.

Всеволод Ревмирович выразительно посмотрел влево, на стену, сплошь увешанную фотографиями, на которых он был снят с сильными мира сего, как бывшими, так и ныне стоящими у руля. Незваные гости любовались фотографиями до тех пор, пока их не увела секретарша. По лицам было видно, что впечатлились и осознали, куда они явились. Теперь можно было не опасаться ненужных осложнений.

Реноме своего института Всеволод Ревмирович берег трепетно, как в крупном, так и в мелочах. В вопросах репутации мелочей вообще не бывает, потому что любая мелочь может стать поводом для смены руководства, может стать камешком, о который споткнешься и больше уже не поднимешься. Достаточно вспомнить хотя бы министра здравоохранения Коврутского, который руководил отечественным здравоохранением всего четыре месяца и был уволен из-за крупных нарушений в деятельности Федерального фонда обязательного медицинского страхования. Разумеется, нарушения возникли не в эти несчастные четыре месяца, а много раньше, Генеральная прокуратура копала на несколько лет назад, но повод оказался подходящим, и Коврутский отправился туда, откуда пришел — руководить сто тридцать шестой московской больницей, той самой, которую за высокий процент летальности в народе прозвали «комбинатом смерти».

Дверь кабинета широко распахнулась, пропуская любимую дочь Инну Всеволодовну. Инна Всеволодовна была не в духе, причем основательно. Брови насуплены, глаза сузились, крылья носа раздуваются, и вообще вид такой, как будто хочет кого-то загрызть или разорвать.

Сев на стул, дочь страдальчески закатила глаза и сказала:

— Ну не …? Что за жизнь? Кругом …! Зла не хватает!…!

Всеволод Ревмирович поморщился (он не любил матерщины), но, хорошо зная свое чадо, волноваться не спешил, потому что подобный шквал эмоций мог быть вызван как пожаром в одном из корпусов института, так и зависшим ноутбуком или болезнью парикмахерши.

— «Каленика» больше не намерена заключать с нами договоров на клинические испытания! Ты можешь себе это представить?

«Каленика» была не самой крупной, но довольно солидной фармацевтической фирмой.

— Они переходят под крылышко Первого меда! Сволочи! Мало мы им добра сделали?! Ну как так можно — вести за моей спиной переговоры, держать все в секрете…

— Это обычная практика, — перебил Всеволод Ревмирович. — А что касается «Каленики», то удивительно, как они не расстались с нами раньше.

— Почему?

— Потому что ты постоянно выкручивала им руки. С каждым годом сотрудничество с нами обходилось им все дороже и дороже…

— Это бизнес! — запальчиво возразила Инна Всеволодовна. — Ты, папа, живешь старыми…

— Да-да, — не стал спорить Всеволод Ревмирович, — я консерватор, мои взгляды на жизнь безнадежно устарели, я за всю жизнь не прочел ни одной книжки из серии «Как заработать миллион за неделю», но даже я понимаю, что у каждого производителя в цену продукции заложен определенный лимит на рекламу…

— Папа!

— Инна! — прикрикнул Всеволод Ревмирович, вынуждая дочь замолчать. — У всех заложен определенный лимит на рекламу и продвижение продукции, и если партнер не укладывается в эти лимиты, то чаще всего меняют не лимиты, а партнера! Отсюда вывод — надо знать меру и не…

— Ну разве я могла предположить, что Кукшин перебежит нам дорогу! И в мыслях не было! Ты же можешь его в порошок стереть и не чихнуть!

— Может, еще киллера нанять? — недобро прищурился Всеволод Ревмирович. — В духе времени?

— Ну я образно…

— И я образно. Успокойся, дорогая моя, и впредь будь умнее, не забывай, что любое партнерство должно быть взаимовыгодным. Ну не мне ж тебя учить…

— Ты предлагаешь спустить все на тормозах?! — изумилась дочь. — Так вот смириться и забыть? Даже не высказать Кукшину, что мы о нем думаем?

— Я о нем ничего плохого не думаю, это первое, — веско сказал Всеволод Ревмирович. — Черт с ней, с «Каленикой», проживем и без нее, это второе. Если ты начнешь высказывать, а я-то знаю, в какой форме ты высказываешь, то испортишь отношения не только с Кукшиным, но и со всем руководством Первого меда. А там, знаешь ли, случайных людей нет, все тоже не лаптем щи хлебают. Могут в ответ серьезно испортить настроение. Это третье. И разве ты забыла, почему я до сих пор сижу в этом кресле?

— Потому что ты избегаешь конфликтов!

— Именно так. Худой мир лучше доброй ссоры. Это последнее. Я надеюсь, что ты еще не успела никому ничего высказать?

— Только «Каленике», — буркнула Инна Всеволодовна, вставая со стула.

— Им можно, — улыбнулся Всеволод Ревмирович. — Завтра позвони, скажи, что погорячилась, и предложи пересмотреть условия…

— Никог-да! — Инна Всеволодовна помахала в воздухе указательным пальцем. — Я под них ложиться не стану!

— Инна, следи, пожалуйста, за своим лексиконом! В академики метишь, а выражаешься, как Сонька Золотая Ручка! «Ложиться под них», «тянуть на себя одеяло», «задвигать фуфло»! Ужас! В нашем доме никогда таких слов не произносили!

Дочь скорчила гримасу, давая понять, что придирки ей надоели, и ушла. Всеволод Ревмирович не сомневался, что завтра она позвонит в представительство «Каленики» и предложит новые условия. Гонор гонором, а деньги Инночка любит больше всего на свете. Ей бы сдержанности чуток — и была бы идеальным руководителем.

Мне нравится, что можно быть смешной…

Встречаться с бывшими однокашниками можно только спонтанно. «Привет!» — «Привет!» — «Чем занимаешься?» — «Ничем!» — «Я тоже свободен. Не обзвонить ли нам ребят?» — «Хорошая идея. Я позвоню Сашке и Эдику». — «А я Паше, Вите и Борьке…» Часа через два в каком-нибудь кабачке, памятном по студенческим годам, собирается теплая компания. Потому что никто не строил далеко идущих планов за неделю вперед, и, соответственно, нечему было ломаться, меняться и переноситься.

Хуже всего, когда посиделки начинают рассыпаться в самый последний момент. Ты просыпаешься в выходной день в предвкушении приятного времяпрепровождения, припоминаешь какую-нибудь особенную историю, случившуюся с тобой в последнее время, чтобы эффектно преподнести ее приятелям, колеблешься с выбором одежды и в конце концов решаешь не надевать белый свитер, потому что жареные колбаски, поданные на раскаленной сковороде, уделают его до полной неносимости, решаешь выйти пораньше, чтобы было время зайти в «Медицинскую книгу» и неспешно покопаться в новинках… Ты уже стоишь на пороге, когда раздается первый звонок:

— Извини, я сегодня пас…

На выходе из подъезда мобильный звонит снова:

— Тут такое дело…

На третий и четвертый звонки ты реагируешь с обреченностью человека, не ждущего от жизни ничего хорошего. Пятый звонок выбивает тебя из колеи, потому что ты только что убедил себя в том, что два человека — это отличная компания для субботнего вечера. Да, два человека — это компания, а одному лучше пить пиво дома, перед телевизором. Так дешевле, приятнее и никто не заставит тебя смотреть унылое состязание регбистов вместо «Гудзонского ястреба», «Полицейского из Беверли-Хиллз», «Бриллиантовой руки» или еще какого-нибудь уютного старья, под которое так хорошо пьется пиво.

«А чего, собственно, расстраиваться? — спросил себя Моршанцев, идя по подземному переходу: — Сейчас пороюсь в книжках, а потом… потом можно будет сходить куда-нибудь… Да хотя бы на выставку старых плакатов в Пушкинском музее…»

Объявление о выставке попалось Моршанцеву на глаза вчера, во время вечернего сидения в «Фейсбуке». Зацепился за название «Мир без фотошопа», прочел информацию на сайте музея и подумал, что от нечего делать можно и поглазеть. А сейчас как раз тот случай, когда делать нечего. Домой возвращаться не хочется, набиваться к кому-то в гости как-то неприлично, визит к родителям запланирован на завтра… Нет, решительно сама судьба рекомендует познакомиться поближе с плакатами и постерами первой половины двадцатого века. Это даже интересней, чем посиделки с приятелями, которые проходят по раз и навсегда установившемуся церемониалу. Сначала женатые станут подшучивать над холостыми, потом — холостые над женатыми. Затем поочередно пожалуются на жизнь «представители», то есть те, кто ушел в торговлю медикаментами, и «лекари» — те, кто лечит. Затем Борька Линьков скажет свое любимое: «Зачем умирающему нужны деньги?» — и все поохают над тем, какие циники эти онкологи. Затем все по кругу похвастаются последними достижениями, уже известными по телефонным разговорам, и поделятся планами на будущее (знаем мы эти планы). Под конец Вите позвонит жена, и он будет смущенно бубнить в трубку: «Ну что ты, Чижик, я только две кружечки пива… Конечно, под закуску… Да мы уже заканчиваем… Куплю, не забуду…» Тоска зеленая, если разобраться, потому что все наперед известно. Плакаты, по крайней мере, привлекают своей новизной, то есть — стариной, ну, короче говоря, выставка плакатов — это самое то, то что надо. Если бы подобной выставки не существовало, то ее надо было бы срочно придумать!

Не купив ничего в «Медицинской книге» (привычка читать «с экрана» постепенно превращала посещения книжных магазинов из привычки в традицию), Моршанцев вышел на улицу и невольно залюбовался молодой женщиной, стоявшей прямо напротив входа. Задрав на верхнюю перекладину барьера длинную ногу, женщина шнуровала ботинок, не забывая поглядывать по сторонам — явно ждала кого-то. Модная короткая стрижка, «беспорядок» которой достигается путем долгой укладки, длинное, чуть ли не до земли, светло-коричневое кожаное пальто (или это был утепленный плащ?), быстрые движения рук. Закончив свое дело, женщина распрямилась, Моршанцев получше рассмотрел ее лицо и понял, что женщине не около тридцати лет, как ему показалось вначале, а хорошо за пятьдесят. Мысленно поставив незнакомке зачет за внешний вид, Моршанцев спустился в переход.

День был теплым, совсем не январским, а, скорее, мартовским. Слабый, легчайший морозец и солнце, тот самый вариант чудесного зимнего дня, описанного Пушкиным, только без предшествовавшей накануне вьюги. Соблазн прогуляться до выставки пешком был велик, но Моршанцев все же решил поехать на метро. Прогулка — дело хорошее, но лавировать между сугробами и машинами, припаркованными на тротуарах, не хотелось.

Выставка оказалась не просто большой, а огромной — около двух тысяч плакатов, что не могло не порадовать. Смотреть так смотреть. И посетителей было немного, никакой толкотни. Народ только начал отдыхать от новогодних каникул, приходить в себя, поправлять здоровье. Какие тут могут быть выставки?

Возле стены с рекламными плакатами Лондонского метрополитена оживленно спорили две девицы. Спорили вежливо, шепотом, но от того не менее ожесточенно.

— Как можно путать футуризм с сюрреализмом? Футуризм ближе к кубизму…

— Я не путаю, а говорю о сочетании.

— Эля, ты меня удивляешь! Как могут сочетаться разрушение стереотипов и уход в подсознание?

— Как раз уход в подсознание и приводит к разрушению стереотипов!

— Крашенинников на последней лекции сказал, что субъективная интерпретация действительности…

— Да болван он, твой Крашенинников! Самовлюбленный надутый болван, маскирующий свою профессиональную несостоятельность красивыми сентенциями.

— Просто он не обращает на тебя внимания, вот ты и злишься.

— Кто?! Я?..

Разговор из искусствоведческого превратился в сугубо интимный, и Моршанцев поспешил отойти подальше от девушек. Одно дело — узнать, к какому направлению относится плакат, на котором по карте Лондона ехал игрушечный состав, и совсем другое — интересоваться чужим личным. Интересу к чужой приватности нет оправдания.

У противоположной стены бородатый мужчина делился со своим спутником впечатлениями о Ливерпуле:

— У меня, старого битломана, было такое ощущение, словно я еду к родственникам, которых давно не видел. Возле входа в музей «Битлов» я даже прослезился от волнения и восторга. Заглянул в Каверн-клаб, побывал на Пенни-Лейн, постоял у дома тетушки Мими…

— Завидую!

— Ну, если честно, Ливерпуль интересен только как родина «Битлз», в остальном это довольно-таки мрачный, серый и весьма неуютный город. А Лондон… Лондон — это даже не город, это какое-то великолепие!

В списке городов, которые непременно следует посетить, Лондон и Париж шли первыми. В Париже Моршанцев дважды чуть не побывал, но «чуть», как известно, не считается. В первый раз сорвалось романтическое рождественское путешествие, сорвалось буквально накануне покупки путевок, потому что Она (от великой обиды до сих пор не хотелось называть Ее по имени) передумала. Не ехать в Париж передумала, а вообще разорвала отношения с Моршанцевым, резко и довольно грубовато, без объяснения причин. Впрочем, причина скоро «проявилась» — избалованный сынок богатого папаши. Во второй раз Моршанцев собрался в автобусное турне по Европе. Уже не с подругой, а в компании друзей. Варшава, Берлин, Париж, Брюссель, Амстердам, Варшава… Двенадцать дней, пять стран, настоящий «галоп по Европам» и всего за шестьсот евро, включая оформление виз и страховку. На сей раз что-то сорвалось у туристической фирмы, какие-то внутренние организационные проблемы, хорошо хоть деньги и паспорта вернули без проблем, а не растворились в небытии вместе с ними. Вот так дважды и обломился Париж.

Под мысли о Париже потянуло к французским плакатам, отличавшимся своей жизнерадостностью, обилием света и воздуха. Среди всей этой эфемерно-кружевной легкости резко выделялась черно-белая афиша фильма «Le voyage imaginaire». По аналогии с английским «imagine» нетрудно было перевести название как «Воображаемое путешествие». Афиша показалась Моршанцеву не просто мрачной, а какой-то зловещей — разорвавшаяся тьма (именно — разорвавшаяся) открывала перед героем какую-то странную дверь. Черный силуэт героя даже со спины выглядел ошеломленным и напуганным. Контраст завораживал, вынуждал остановиться, потому что за внешней простотой изображения таилось что-то, чего нельзя было разглядеть мимоходом.

— Дмитрий Константинович?

Моршанцев обернулся и в первый момент не узнал Ирину Николаевну. Без халата, в джинсах и ярком полосатом свитере, она выглядела лет на десять моложе. И еще узнаванию мешали очки — стильная, тонкая, почти невесомая оправа, переходящая в широкие, постепенно сужающиеся дужки.

— Здравствуйте, Дмитрий Константинович! — Ирина Николаевна явно наслаждалась произведенным эффектом. — Что, не ожидали меня здесь встретить? Представьте, что я хожу не только на «Медэкспо»![20]

— Здравствуйте, Ирина Николаевна, — Моршанцев постарался не слишком откровенно разглядывать свою начальницу. — Не узнал вас, разбогатеете…

— Вашими молитвами. Только пришли или уже заканчиваете?

— Только пришел.

— Я тоже. Можно превратить осмотр в совместный, — предложила Ирина Николаевна и добавила: — Я люблю обсуждать увиденное.

— Я в курсе, — улыбнулся Моршанцев.

— Откуда?

— Вы на каждой пятиминутке обсуждаете с нами увиденное, да и не только на пятиминутке.

— Чувство юмора — это хорошо, — одобрила Ирина Николаевна, но от улыбки воздержалась. — Я смотрю, вы выбрали самый «веселый» из постеров. Или любите немое кино?

— Просто заинтересовался.

— Мрачная картинка, — Ирина Николаевна склонила голову влево, затем вправо, как будто наклон головы мог изменить впечатление об афише. — Но что-то в ней есть. Духа времени нет ни на грамм, а что-то есть.

— Настроение? — предположил Моршанцев.

— Скорее мечта… Что вот так — раз — и можно вырваться, прорваться куда-то.

— Сбежать от реальности.

— Возможно и так. А вы здесь случайно или любите покопаться в прошлом?

— Отчасти — случайно, потому что изначально собирался встретиться с однокурсниками, но и прошлым интересуюсь немного.

— Встречи с однокурсниками — адский мрак, — сверкнула глазами Ирина Николаевна. — Такое впечатление, как будто склеиваешь из осколков вазу и понимаешь, что она никогда не склеится. Чему вы улыбаетесь? Разве это смешно? Это же грустно… наверное.

— Сравнение понравилось, — Моршанцев согнал с лица улыбку. — Очень точное.

— Точное? — недоверчиво сощурилась Ирина Николаевна. — Что же тогда ходите на встречи? Я вот однажды сходила — и бросила это дело.

— Я не совсем правильно выразился. Это не столько однокурсники, сколько приятели. Узкий круг — пять человек.

— А я-то поняла, что речь идет о «мэропрыятии»… Кстати, а как вам это? — Ирина Николаевна указала взглядом на молодую красотку демонического вида, искушавшую зрителей сигаретой, вставленной в мундштук умопомрачительной длины.

— Заманчиво, — ответил Моршанцев.

— Прочтите, что написано, — велела Ирина Николаевна и, не дожидаясь Моршанцева, прочла сама: — «Le mariage nuit gravement a la sante», что переводится как «Брак серьезно вредит здоровью».

— Так это реклама сигарет или агитация против брака?

— Непонятно.

Под плакатом были указаны только год и имя художника.

— Я бы повесила дома такой, — сказала Ирина Николаевна, — а вот этот, — она посмотрела на черно-белую афишу, — подарила бы нашим реаниматологам.

Моршанцев не понял — шутит она или говорит серьезно.

— А под ним написала бы, — взгляд Ирины Николаевны вернулся к демонической красавице, — «мне нравится, что можно быть смешной, распушенной — и не играть словами».[21] Любите Цветаеву?

— Нет, — честно признался Моршанцев.

— Вообще не любите поэзию?

— Разве что в качестве песен, вместе с музыкой.

— И кто же ваш любимый певец? Или нет, у вас, наверное, певица?

— Диапазон широк, — Моршанцев снова улыбнулся, — от Тома Уэйтса до Риты Кулидж.

— А из более современных?

— Есть такая питерская группа «Биллис Бэнд», знаете?

— Что-то припоминаю, но они, кажется, маргиналы? — На лице Ирины Николаевны мелькнула гримаса неодобрения.

— Я бы сказал — городские романтики, — мягко возразил Моршанцев. — А их лидер, между прочим, наш коллега, бывший патологоанатом.

— Это многое объясняет, — усмехнулась Ирина Николаевна. — Поэтому они и поют о смерти, гробах и кладбищах.

— Не только. Это вот тоже они: «Загадай желанье и закрой глаза, до рассвета. До утра осталось три часа и конфета. Где-то мчит по улицам она. Королева. Снежная. Нежная…»[22]

— Знакомо, — кивнула Ирина Николаевна. — Из серии: «Может, с толстыми ляжками, тайно придет „она“, и ты будешь читать свою дохлую томную лирику…»[23]

Моршанцев понял, что с поэзией пора завязывать, и предложил перейти в соседний зал. Попутно рассказал о том, как мучился Сергей Довлатов во время работы экскурсоводом в Пушкинском заповеднике под Псковом, придумывая «связки» для логичных переходов из одного музейного зала в другой, и наконец придумал универсальную: «Друзья мои! Здесь, я вижу, тесновато. Пройдемте в следующий зал!»

— Сегодня бы эта связка не сработала, — пошутила Ирина Николаевна, намекая на малое количество посетителей.

В общении сама собой установилась неожиданная легкость. Они обращались к друг другу на «вы», но, словно сговорившись, избегали имен и отчеств, как не совсем уместных в разговоре двух молодых людей. Когда же у Моршанцева вдруг сорвалось с языка: «Ирина Николаевна», то в ответ он услышал:

— Мы с вами не на работе, поэтому предлагаю на время забыть об официозе и обходиться без отчеств.

На словах «на время» было сделано ударение.

— Хорошо, Ирина Ни… — Моршанцев оборвал себя на полуслове, — так действительно проще. На время.

Уже через пять минут он из Дмитрия превратился в Диму, но заведующую неукоснительно называл Ириной, не скатываясь до фамильярного «Ира». Опять же, Дмитрий — немного тяжелое для произношения имя, два блока сдвоенных согласных, поэтому Дима — это не столько фамильярно, сколько удобно.

К концу осмотра Моршанцев освоился настолько, что пригласил начальницу продолжить обсуждение выставки в каком-нибудь заведении.

— Уточните, Дима, какое заведение вы имеете в виду? — потребовала Ирина Николаевна. — Заведения бывают разные, некоторые даже с номерами.

Моршанцев покраснел от смущения (все-таки манера общаться у начальницы всегда оставалась шокирующей), от смущения же стал многословным и начал путано, с запинками, объяснять, что имел в виду сугубо «едательные» заведения, и ничего более…

— Перекусить где-нибудь поблизости я не прочь, — ответила Ирина Николаевна и сразу же уточнила: — Только каждый платит за себя и чтобы была нормальная еда, а не суши с роллами.

— Не любите японскую кухню?

— Терпеть ненавижу. Хотя понимаю, почему эта мода на суши так старательно насаждается рестораторами.

— Почему? — полюбопытствовал Моршанцев.

— А вы попробуйте дорого продать порцию риса с куском селедки. Вряд ли получится. Но если взять и навертеть понтовых колобков, да подать их на дощечке с горсточкой имбиря… Вот маринованный имбирь я люблю, вкусная штука. А васаби — пакость и мерзость.

— Я, собственно, тоже не любитель азиатской кухни, — честно признался Моршанцев. — Суши предпочитаю пиццу или чебуреки.

— Я тоже люблю пиццу, а чебуреки как-то не очень…

В пиццерии, на которую они наткнулись случайно и быстро, Моршанцев замешкался с выбором напитков.

— Я буду вино, — сказала Ирина Николаевна. — Раз уж выбралась в центр своим ходом, то надо получить от этого максимум удовольствия.

— Красное? — уточнил Моршанцев.

— Кьянти, вернее, то, что здесь так называют. Хотя бы в названиях должна быть гармония.

Себе Моршанцев заказал пиво. Официант настойчиво советовал попробовать нефильтрованное бочковое из собственной пивоварни, но опытный Моршанцев предпочитал знакомые марки не поймешь чему.

— Пицца и пиво совершенно не сочетаются друг с другом, — прокомментировала Ирина Николаевна.

— Могу поспорить. Пиво превосходно сочетается с колбасами, анчоусами, ветчиной, то есть со многими компонентами пиццы, а следовательно…

— Убедили, сочетается, но с вином все равно вкуснее. Пиво больше подходит к тяжелым, жирным блюдам, всем этим баварским «швайнехаксе»[24] и «швайнбратенам».[25] Хотя вот сало хорошо только под горилку, с пивом оно не идет…

— Все зависит от стереотипов.

— Да, вы правы, — согласилась Ирина Николаевна. — Стереотипы — основа мироздания. Взять, к примеру, наш институт… Извините, я нечаянно. В выходные нельзя разговаривать о работе, тем более с теми, с кем вместе работаешь. Да еще за едой.

— Я не против, — ответил Моршанцев.

— Ценю вашу деликатность, но я точно против. Лучше расскажите мне, как вы любите отдыхать?

— По-разному, — пожал плечами Моршанцев. — Главное — делать что хочется. Хочется валяться перед телевизором — надо валяться перед телевизором, хочется рвануть на лыжах по Лосиному острову — надо рвануть. Летом люблю уезжать куда-нибудь далеко на велосипеде. Без определенной цели, куда глаза глядят…

— Почему так? — удивилась Ирина Николаевна. — Разве не лучше составить маршрут заранее? Чтобы избежать неопределенности…

— В жизни и без того много планирования. Иногда просто хочется от него отдохнуть.

— Я не люблю случайности и всячески стараюсь их избегать.

— Случайности бывают разные. Против приятных я ничего не имею. Вот, например, наша встреча — приятная случайность. Сам бы я никогда бы не подумал пригласить вас на выставку…

— Почему?

Официант принес кьянти и пиво, давая тем самым Моршанцеву возможность обдумать ответ.

— А когда будет пицца? — поинтересовалась Ирина Николаевна.

— Скоро. Мы ее готовим, а не разогреваем, — с достоинством ответил официант и ушел.

— Как он меня уел, а? — Ирина Николаевна пригубила вино и уважительно подняла вверх брови. — О, винцо неплохое, определенно неплохое. Так почему же вы, Дима, никогда бы не подумали пригласить меня на выставку? Я произвожу впечатление недалекой особы, не интересующейся ничем, кроме работы? Или я такая мегера, что даже страшно подумать…

— Ну что вы, Ирина! — запальчиво перебил Моршанцев. — Вы производите очень хорошее впечатление, и никакая вы не мегера! И вообще с вами очень интересно, только если предположить, что я бы… если бы я хотел, то есть собирался бы… — Моршанцев сделал глубокий вдох, собираясь с духом, и выдал концовку: — Вы бы решили, что я подхалим.

— Почему? — вроде бы непритворно удивилась начальница.

— Ну как же? — в свою очередь удивился Моршанцев. — Подхалимы же так себя ведут.

— А вы не такой?

— А разве я давал повод заподозрить меня в подхалимаже? — вопросом на вопрос отвечать не очень-то вежливо, но иногда приходится.

— Нет, — покачала головой Ирина Николаевна. — Но вы же первый заговорили о подхалимаже, вот я и развила тему. Ладно, давайте замнем, не будем портить вечер. Мне с вами тоже интересно, во всяком случае — не скучно. Если бы вы еще не держались так скованно…

— Я?

— Да, вы. Ну если не скованно, то напряженно. Я же чувствую. Вы меня боитесь или вас просто смущает сам факт нашего общения вне стен института?

— Ну да, — признался Моршанцев. — Немного непривычно.

— Почему? Мы же знакомы не первый день?

— Знакомы мы достаточно давно, но мы же общались чисто по работе, а не вот так. Это немного непривычно. И… — Моршанцев поколебался секунд десять, но все же договорил: — И вы, Ирина, вне стен института другая.

— Лучше или хуже?

— Просто другая.

— Я вас совсем замучила, — Ирина Николаевна улыбнулась, и в улыбке ее, как и в изменившемся выражении лица, Моршанцеву почудилось что-то виноватое. — Есть у меня такая отвратительная, но в то же время очень полезная привычка во всем докапываться до корней, все препарировать… Скажите, Дима, вам не кажется, что приготовление пиццы они начинают с выращивания пшеницы? Сколько можно ждать?

— Кажется, мы уже дождались, — ответил Моршанцев, увидев официанта, спешащего к ним с подносом, на котором дымилась большая пицца, заказанная одна на двоих…

От галантного предложения проводить ее до дома Ирина Николаевна наотрез отказалась, заявив, что время еще совсем детское и живет она около метро.

Проснувшись утром в воскресенье, Моршанцев подумал о том, что вчерашний день прошел хорошо, и совсем не жалел о сорвавшейся встрече с приятелями.

В понедельник он получил от заведующей отделением хороший нагоняй за пропавшее из истории болезни описание проведенной пациенту эхокардиографии.[26] Описание пропало за выходные, когда Моршанцева не было в отделении, но виноватым, то есть крайним, всегда оказывается лечащий врач.

— Я почему-то сразу обратила внимание на то, что нет «эха», стоило мне только открыть историю! — выговаривала Ирина Николаевна в своем обычном резком стиле. — А первым должны были заметить это вы, Дмитрий Константинович!

Моршанцев по достоинству оценил то обстоятельство, что заведующая отделением не стала отчитывать его прямо в ординаторской, где, собственно, и обнаружилась пропажа, а пригласила в кабинет и высказала все с глазу на глаз.

Кстати, что касается глаз, — он, считавший себя очень наблюдательным, только сегодня заметил, что Ирина Николаевна носит на работе контактные линзы.

Чертова дюжина

Патологоанатомическое отделение и архив уважал практически весь институт. Ну, с патологоанатомами все ясно — как-никак последняя инстанция, оценивающая качество проведенного лечения в тех случаях, когда это самое качество вызывает определенные сомнения. «Хорошо лечили бы — был бы жив» — кому не знакомо это расхожее выражение?

Патологоанатом может многое. Может заметить, а может и не заметить. Может вникнуть, а может и не вникать. Может истолковать, а может и не истолковывать. Короче говоря, патологоанатом может погубить любую репутацию, ибо в человеческом организме при желании всегда можно найти к чему придраться, совсем как в юриспруденции, а может и наоборот — спасти.

Роль работников больничного архива скромнее. Им всего лишь положено бережно хранить документацию, порученную их заботам, и выдавать ее по первому требованию тем, кому положено требовать — в первую очередь администрации, а во вторую — органам, ведущим дознание и следствие (те, кто думает, что дознание и следствие — это одно и то же, сильно ошибается). Согласно порядку, установленному аж в далеком 1949 году приказом Министерства здравоохранения СССР, истории болезни хранятся в медицинском архиве в течение двадцати пяти лет. По окончании этого срока истории сдаются в макулатуру или просто выбрасываются, но отдельные, особо ценные в научно-практическом значении истории болезни (бывают и такие!) могут храниться до тех пор, пока сохраняется их ценность. Можно представить, что такое архив крупного стационара, в котором ежемесячно пролечивается две-три тысячи человек. В НИИ кардиологии и кардиохирургии архив не ютился в подвале, как это нередко бывает, а занимал отдельное двухэтажное здание. Точнее, здание занимал организационно-методический отдел института, частью которого был архив.

Согласно давней, родившейся чуть ли не одновременно с институтом, традиции, если руководство требовало чью-то историю болезни, то об этом сразу же сообщалось заведующему отделением, в котором лечился пациент или пациентка. «Praemonitus praemunitus», — говорили древние римляне, — «Кто предупрежден, тот вооружен». Вскоре после затребования истории болезни из архива в девяносто девяти случаях из ста следует вызов на ковер, а на ковер приятнее идти, будучи в курсе того, о чем пойдет речь. Поэтому сотрудников архива в институте любили, им никогда не отказывали в маленьких, совершенно невинных просьбах, таких как обследование или госпитализация кого-то из родственников, их поздравляли с праздниками, заваливая столы конфетами и заставляя бутылками различного достоинства и калибра. Ничто не ценится столь высоко, как хорошее отношение…

— Ирина Николаевна, здравствуйте, дорогая моя, — в прошлом году двоюродному брату заведующей архивом Сорокиной в отделении интервенционной аритмологии установили кардиостимулятор, и с тех пор Ирина Николаевна стала «дорогой», — Валерия Кирилловна затребовала историю болезни Барчуковой…

— Барчукова… Барчукова… — фамилия была знакомой, но не более того. — Полина Сергеевна, а диагноз, возраст и лечащий врач?

— Лечащий врач Довжик, возраст семьдесят один год, «а-вэ»[27] блокада второй степени, сопровождающаяся синдромом Морганьи-Адамса-Стокса…[28]

— Теперь припоминаю.

— Я вам сняла ксерокопию, Ирина Николаевна. Присылайте кого-нибудь, а то мне сейчас передать не с кем.

— Сейчас пришлю, Полина Сергеевна, спасибо вам огромное.

— Ах, ну что вы, дорогуша, мы же свои люди. Валерия Кирилловна была немного не в духе…

— Валерия Кирилловна до обеда всегда не в духе.

— Но сегодня что-то особенно. Удачи вам, Ирина Николаевна.

За историей пришлось отправить Аллу Анатольевну, других более-менее свободных кандидатов на роль гонца под рукой не оказалось. Алла Анатольевна, понимая важность и срочность поручения, не возражала. Те, кто склонен возражать заведующим отделениями, в старших сестрах надолго не задерживаются, такая вот специфика у этой должности.

Отправив Аллу Анатольевну за ксерокопией, Ирина Николаевна разыскала в палатах Довжик, делавшую обход, и пригласила к себе. В предчувствии неприятного разговора (ради приятного никто с обхода сдергивать не станет, тем более — заведующая отделением) Довжик сразу же напряглась, покраснела ушами, стиснула губы в ниточку и всем своим видом выразила готовность к обороне. На стул села не как обычно — вразвалочку, а на краешек и спину держала прямо.

— Что такого могло произойти с вашей Барчуковой, Маргарита Семеновна? — Слово «такого» Ирина Николаевна произнесла с нажимом, вложив в него особый смысл. — Валерия Кирилловна затребовала историю из архива.

— Так спросите у нее, Ирина Николаевна! — Довжик демонстративно пожала плечами.

То, что Маргарита Семеновна не стала изображать провалы в памяти и долго, с симуляцией мыслительного напряжения, вспоминать, кто такая Барчукова, заведующая отделением расценила как плохой признак. Знает кошка, чье сало съела. Так и Довжик знает, что там такого с Барчуковой…

— Я спросила у вас, Маргарита Семеновна, и давайте, пожалуйста, не будем валять Ваньку. Рассказывайте…

— Там нечего рассказывать! — страдальчески вздохнула Довжик. — Легла, установили, выписалась. Коробку конфет мне подарила на прощанье. Если весь этот кипиш из-за конфет, я верну деньгами…

— Что вы там напортачили и как я это пропустила?! — Ирина Николаевна так и не вспомнила чего-то проблемного у Барчуковой. — Признавайтесь! Я все равно же узнаю, но тогда…

«Тогда» прозвучало крайне угрожающе, и Довжик пошла на попятный.

— Ничего я там не напортачила, возилась, как с родной бабушкой… — О том, что ее родная бабушка, позабытая дочерью и внучкой, умерла в доме престарелых под Черниговом, Маргарита Семеновна, разумеется, никому не рассказывала. — Если лаборатория напортачила в анализах, что я назначила перед выпиской, так я тут ни при чем!

— Что было в анализах?! — Ирина Николаевна, раздраженная тем, что из Довжик приходится вытягивать буквально каждое слово, повысила голос едва ли не до крика. — Ну, говорите же!

— Да ничего особенного — увеличение креатинина, моча не совсем в норме. При поступлении ничего такого не было, клянусь вам! Вот я и подумала, что лаборатория ошиблась!

— Ага, ошиблась! — с издевкой поддакнула заведующая отделением. — Одновременно и в «биохимии»[29] ошиблась, и в анализе мочи. Да так, чтобы почечная недостаточность…

— Жалоб у нее не было! — перебила Довжик. — Никаких! В истории все написано!

— Ах, оставьте вы, Маргарита Семеновна! — скривилась заведующая отделением, прекрасно знавшая не только то, что в историях болезни часто пишется не как было, а как надо, но и то, сколь стремительны и поверхностны обходы Маргариты Семеновны.

Довжик входила в палату, громко здоровалась и утверждающим тоном задавала вопрос: «Все в порядке?» Если все больные дружно кивали, Маргарита Семеновна шла в следующую палату. Измерения давления удостаивались лишь те, кто готовился к операции или к выписке. Если же кто-то предъявлял жалобы, то Маргарита Семеновна недовольно фыркала и устраивала «осмотр» — пару раз тыкала пациента в грудь головкой фонендоскопа, изображая выслушивание легких и сердца, касалась двумя пальцами запястья, вроде как оценивая пульс, и мерила давление. Капанадзе шутил, что Маргарита Семеновна достойна внесения в Книгу рекордов Гиннесса в номинации «скоростное измерение артериального давления». Лишь раз в неделю, во время совместного обхода с заведующей отделением, Довжик осматривала своих пациентов как положено. Результатами анализов, которые сестры регулярно подклеивали в историю болезни, Маргарита Семеновна интересовалась редко, в основном — во время тех же совместных обходов или же перед выпиской.

Но при всех своих недостатках Маргарита Семеновна Довжик умела «работать» с пациентами, выколачивая деньги из их кошельков, умела делиться и, зная свое место и предел своих возможностей, никогда всерьез не подкапывалась под Ирину Николаевну. Любила, конечно, порассуждать в ординаторской на тему: «Эх, вот если бы я была заведующей…», но дальше рассуждений дело не шло. А еще Маргарита Семеновна, если требовалось, могла подтвердить то, чего на самом деле не было, или отрицать то, что было, и вообще почитала интересы отделения наравне со своими. Перечисленные достоинства перевешивали ее недостатки. Если Ирина Николаевна в сердцах грозила Маргарите Семеновне увольнением, то обе они понимали, что эта угроза так и останется угрозой, а воплощать ее в жизнь никто не собирается.

— Да нечего мне оставлять! — огрызнулась Довжик. — Ну вылезли у бабки перед выпиской почечные проблемы, что теперь?

— Искать причину!

— Легко сказать — трудно сделать. Это ж надо обследовать, а вы меня постоянно торопите с выпиской…

— Вы еще скажите, что я виновата! — возмутилась Ирина Николаевна. — Никто вас с выпиской неясных больных никогда не торопил, скажите лучше, что самой неохота было возиться!

— А кому охота? — удивилась Довжик. — Я свое дело сделала, установила кардиомонитор, дальше пусть нефрологи разбираются. У нас вообще-то кардиологический институт!

— Так перевели бы ее в городскую сеть, Маргарита Семеновна! Основания же имеются — у нас узкоспециализированные койки, очередь… Вам бы никто не стал препятствовать.

— Ха-ха-ха! — Довжик откинулась на спинку стула и положила ногу на ногу. — Формально не стали бы, но замучили бы придирками и вопросами. Сделайте это и это, тогда возьмем, а покажите окулисту, без его осмотра не возьмем, а подержите до вторника, а то у нас мест нет. И вы бы каждый день пальчиком по столу стучали — ай-яй-яй, Маргарита Семеновна, сколько можно возиться. Думаете, я забыла, как переводила Сафиуллина в «пятнашку»? Да он мне потом полгода в страшных снах снился! Две недели с ним возилась, готова уже была отдаться забесплатно тамошнему заведующему, чтобы только он деда взял, да еще две объяснительные Валерии Кирилловне написала…

— И деда заодно выжали как лимон, — усмехнулась Ирина Николаевна. — Сноха замучилась к вам бегать. Помню-помню!

— Нет, еще забесплатно прикажете так мучиться! — Маргарита Семеновна всплеснула руками. — И потом я за это время двух человек на койке пролечила бы. Это же надо учитывать!

Ирина Николаевна ничего не ответила. Довжик приободрилась и решила закрепить успех:

— А как вы сами не любите всей этой бодяги, Ирина Николаевна!

— Той бодяги, которая бывает потом, я не люблю еще больше! — нахмурилась заведующая отделением. — Вы же знаете мой принцип — концы в воду надо прятать так, чтобы они не всплывали… некстати. Скажите, Маргарита Семеновна, а как я вам подписала выписку с такими анализами? Или вы расписались и за себя, и за меня…

— Как вы могли такое подумать! — Довжик в ужасе замахала руками. — Чтобы я подделывала вашу подпись! Да никогда в жизни! Я же не уголовница какая-нибудь! Все было проще — позвонила в лабораторию и попросила девочек написать пристойные анализы…

Практика написания «липовых» результатов родилась задолго до создания НИИ кардиологии и кардиохирургии имени академика Ланга и, скорее всего, будет существовать вечно. Кому-то надо ухудшить состояние, кому-то, наоборот, улучшить. Как отказать ближнему своему, если ему надо? Ведь завтра и тебе может что-то понадобиться, и тогда…

«Липовые» анализы ужасно раздражали администрацию института. С «липовыми» анализами боролись. Однажды даже сам Зевс снизошел с Олимпа, чтобы метнуть молнии в строптивых… то есть сам Всеволод Ревмирович почтил своим присутствием утреннюю конференцию и не только высказал свое сиятельное недовольство, но и даже соизволил постучать кулаком по столу, что означало крайнюю степень негодования. Если кто-то (например — сам директор) думал, что это поможет, то очень заблуждался. Как анализы высасывались из пальца, так они и продолжают высасываться. Это жизнь, а жизнь всегда возьмет свое, как бы ей ни препятствовали. Фальсифицируются не только результаты анализов, но и данные всех обследований, разница только в цене вопроса.

— Ясно — понятно… — больше вопросов у Ирины Николаевны не было. — Барчукова выписалась, в поликлинике…

— Или при очередной госпитализации…

— Не суть важно. Важно, что кто-то, родственники или коллеги, нажаловались на нас, и теперь мне придется расхлебывать вашу кашу.

— Нашу кашу, — многозначительно уточнила Довжик.

— Вашу кашу, — повторила Ирина Николаевна. — Я же ни сном, ни духом…

— Можно? — в кабинет заглянула старшая медсестра.

— Нужно! — ответила заведующая отделением. — Давайте-ка посмотрим…

Беглое изучение истории болезни гражданки Барчуковой Лидии Георгиевны показало, что история оформлена великолепно. Ни сучка, ни задоринки, ни, как говорил Микешин, «зацепочки для придирочки». Писать Маргарита Семеновна умела и концы с концами сводила куда лучше, чем прятала их в воду. Хотя в глубине души Ирина Николаевна понимала, что такие концы лучше и не спрятать, разве что только вместе с самой Барчуковой, но это уж чересчур. Не каморра, чай, неаполитанская…

— Что ж, сказав «а», надо сказать и «б». — Ирина Николаевна вырвала из сшитой степлером стопки два листа и протянула их Маргарите Семеновне.

— Вы думаете, что Валерия Кирилловна полезет в журналы? — удивилась та, беря листы. — Навряд ли…

В лаборатории среди дюжины различных журналов (какое же уважающее себя медицинское подразделение не ведет кучу разнообразной документации?) имелся и журнал регистрации анализов и их результатов, куда вручную, несмотря на то что на дворе стоял двадцать первый век и результаты распечатывал компьютер, записывались данные. А как иначе, ведь журнал в принтер не запихнуть?

В журнал списывались реальные данные, «липу» туда не вносили или вносили, но по отдельной просьбе. Если при «раскопках» выяснится, что результаты анализов, вклеенные в историю болезни, не совпадают с данными из журнала, то будут сделаны соответствующие выводы со всеми вытекающими последствиями.

— Валерия Кирилловна, может, и не полезет, а прокурор точно полезет, — ответила Ирина Николаевна. — Проконтролируйте, пожалуйста, чтобы не было явных помарок. Лучше всего заменить листы целиком.

— Станут они из-за одного несчастного анализа переписывать целый лист!

— Маргарита Семеновна, мне кажется, что вас не надо учить договариваться с людьми. Если хорошо попросите, они вам не то что лист, а весь журнал перепишут.

— Приложу все усилия, Ирина Николаевна.

Довжик встала, свернула листы вчетверо, убрала их в карман халата и вышла из кабинета.

— Валерия Кирилловна еще не звонила? — спросила старшая медсестра.

Заведующая отделением отрицательно покачала головой.

— Значит — что-то серьезное, раз сразу не позвонила.

— Не каркай, Алла, и без тебя тошно! — Ирина Николаевна не любила плохих прогнозов и предсказаний. — Может, Кирилловна чем-то занята.

— Может, и так. Полина сказала, что кроме нашей еще девять историй ей отправили. По одной из разных отделений.

— Ну вот видишь — девять историй плюс наша десятая. Просто руки еще не дошли…

Руки у заместителя главного врача по лечебной работе не дошли до отделения интервенционной аритмологии до конца дня. Уходя с работы, Ирина Николаевна подумала, что дело и впрямь принимает не лучший оборот. Обычно Валерия Кирилловна была скора на расправу. Получит жалобу, посмотрит историю и сразу же зовет перед свои светлые очи. На такие случаи у нее и присказка соответствующая имелась: «Чего тянуть с хорошим делом?» И верно — не стоит тянуть, так и забыть можно, закрутиться-завертеться.

На следующий день про Барчукову тоже никто не вспомнил. Мучимая неопределенностью, а еще больше — любопытством, Довжик не выдержала и позвонила домой к своей бывшей пациентке, благо телефонный номер был указан на первой странице истории болезни, то есть на первой странице снятой копии. Немного изменила голос, стараясь говорить басовито, представилась медсестрой из поликлиники и поинтересовалась номером пенсионного удостоверения (какая разница, с чего начинать разговор?). Номер ей узнать не удалось, потому что пенсионное свидетельство вместе с самой Барчуковой находилось в Белгороде.

— Там брат мой старший живет, у него дом собственный со всеми удобствами, просторно, у мамы отдельная комната, да и воздух там чистый и климат мягче, — сбивчиво тараторила дочь, словно оправдываясь в чем-то, — а то она здесь совсем расклеилась. Опять же — моторчик ей поставили, за сердце можно быть спокойным…

— Моторчик у Карлсона, а у вашей мамы кардиостимулятор, — строго поправила Довжик и, не прощаясь, дала отбой, потому что продолжать разговор не было смысла.

В ординаторской были все врачи, включая и заведующую отделением, и все были в курсе происходящего, поэтому Довжик без предисловий сказала:

— Бабка поправляет здоровье у сына в Белгороде. Не понимаю, что за кипиш с этой историей.

— Может, она там того, а оттуда сообщили, — предположил Микешин.

— Дочь вроде спокойно разговаривала…

— Так, может, рада без памяти, что от мамаши избавилась…

— Даже если рада, Миша, то показывать этого не должна, — вставил Капанадзе. — Существуют же приличия…

— Это у вас еще их соблюдают, — отмахнулся Микешин, — приличия, традиции, ритуалы… В Москве все проще — померла так померла.

— Она еще не померла, — поправила Довжик.

— Рано или поздно это случится, — усмехнулся Микешин.

Микешин, писавший дневники, подумал о том, что анекдоты о врачебном цинизме ничуть не преувеличены. Скорее — преуменьшены.

— Вряд ли Валерия Кирилловна развлекается чтением историй болезни, — сказала Ирина Николаевна. — Насколько мне известно, она любит детективы, как не зайдешь, у нее новая Донцова на столе лежит… Что-то там все равно неладно.

— Но что же? — спросила Довжик.

— Придет время — узнаем…

В детективах такое случается часто. Бьется главный герой над разгадкой таинственного убийства или еще какого-нибудь преступления, но лучше все же убийства, потому что так страшнее и вообще — убийство интригует сильнее всего, не находит себе места, ломает голову, а порой и ноги вместе с руками, и вот, когда он уже готов признать свое поражение, появляется соседка-сплетница (или дальняя родственница убитого, или разносчик пиццы, или почтальон, да кто угодно может появиться!) и говорит, что в тот самый злосчастный день, в тот самый злополучный час, в том самом зловещем месте она видела Того Самого Второстепенного Героя, Которого Никто Ни в Чем Не Подозревал. И сразу же все становится на свои места, сложнейший пазл складывается, тайна раскрыта, можно откладывать книгу в сторону и брать другую. Порой нечто подобное происходит и в реальной жизни.

— Какие в наше время пошли люди! — сокрушалась неделей позже в той же ординаторской отделения интервенционной аритмологии окулист Анжела Арутюновна. — В глаза улыбаются, сладкие слова говорят, а за глаза норовят помоями облить. Представляете, Маргарита Семеновна, какая-то сволочь сказала Валерии Кирилловне, что я приписываю нагрузку. Якобы показываю в отчете больше, чем сделала. Так Валерия Кирилловна проверку устроила. Затребовала несколько историй за прошлый месяц и сверилась — назначена ли там консультация окулиста и есть ли моя запись. Все совпало, потому что я приписками не занимаюсь.

— А когда она их затребовала? — спросила Маргарита Семеновна.

— Да на прошлой неделе. Во вторник она вызвала меня и сказала, что к ней поступила такая информация, а в пятницу встретилась со мной в коридоре и сказала, что претензий ко мне нет.

Довжик переваривала полученную информацию около минуты, после чего поспешила к заведующей отделением делиться выводами.

— Бутылку «Хеннесси» отдала в лабораторию! — сокрушалась она, трагически заламывая руки. — Ноль семь! «Вери спешл»! Сто баксов стоит! За два переписанных листка!

— А так убиваетесь, словно литровый «Экстра олд» отдали, — презрительно поморщилась Ирина Николаевна. — Будет вам урок на будущее.

— «Хеннесси»!!!

— Лучше перестраховаться, чем недостраховаться! — напомнила Ирина Николаевна. — Разве не так? А если бы вы сейчас сидели у следователя и давали бы показания?..

— Тьфу! Тьфу! Тьфу! — не удовлетворившись сплевыванием через левое плечо, Довжик трижды постучала по дверному косяку. — Не говорите таких слов, Ирина Николаевна! У меня от них давление прыгает. Я, если хотите знать, так и чувствовала, нет — знала, что с Барчуковой будут проблемы!

— Вы ясновидящая? — удивилась Ирина Николаевна. — Это интересно…

— Да не надо никакого ясновидения! Достаточно посмотреть на номер ее истории! Тринадцать-тринадцать, то есть двойная чертова дюжина. Но «Хеннесси»! Ноль семь! «Вери спешл»! За два листка!

— Рыдайте в коридоре, — посоветовала Ирина Николаевна. — Может, там кто-то вас и пожалеет.

Невинная жертва замкнутой цепи обстоятельств

— Да он просто-напросто чудак на букву «мэ». Вбил в свою голову, что я хорошо разбираюсь в людях и продолжаю хорошо к нему относиться, вот и пристает со своими переживаниями. Нечасто, но основательно.

— А как ты к нему относишься?

— Знаешь, я уже забыла, какой он на ощупь, что он любит на обед и когда у него день рождения. А он продолжает регулярно звонить мне раза два в месяц и жаловаться на жизнь и очередную подругу. Сейчас он нашел себе какую-то творческую натуру. Работает в «Останкино» корреспондентом и пишет стихи. Я ее раз видела по телику — бледновата, тощевата, но в целом ничего…

— А один мой знакомый пишет стихи. Но он четко с приветом, контуженный. При знакомстве представляется так: «Владислав, городской романтик, специалист широкого профиля». Стихи, правда, у него хорошие, складные, про несчастную любовь.

— Что мужчины понимают в любви? Им же только одно надо! Про любовь только женщина написать может…

Другого развлечения, кроме громкого разговора двух медсестер, в столовой не было, поэтому Моршанцев благосклонно кивнул в ответ на вопрос невысокого очкастого крепыша, свободно ли за его столиком. Время было не совсем урочным для обеда, нашествие оголодавших ожидалось не раньше чем через час, и совершенно свободных столов вокруг хватало. Спрашивающему явно хотелось пообщаться, что ж — пожалуйста.

— Игорь, — представился парень, поставив свой поднос на стол.

— Дмитрий, — ответил Моршанцев.

Обошлись без рукопожатий.

— Какое отделение?

— Интервенционная аритмология.

— Врач?

— Санитар, — ответил Моршанцев, покосившись на бейджик, прикрепленный к карману халата.

— Я думал — может, ординатор или аспирант, — смутился сосед. — Я — ординатор второго года. Кардиохирург. А вы здесь ординатуру проходили?

— Нет, в институте хирургии. Кстати, со мной можно и на «ты», — сказал Моршанцев и, сочтя церемонию знакомства законченной, вернулся к своему борщу, пока тот не остыл.

— Ну и как там? Такая же тоска, как здесь?

— Нормально, — чего-чего, а тоскливой свою ординатуру Моршанцев назвать не мог. — Почему тоска?

— Потому что.

Сосед мгновенно расправился с салатом, впечатление было такое, что глотает он не жуя, и, прежде чем так же быстро съесть куриный суп с лапшой, сказал:

— Никто ничему не учит, на все один ответ — тебе надо, вот и учись. На операцию не пробьешься, нечего под руками мешаться и дурацкие вопросы задавать, самостоятельности никакой, учиться приходится урывками. Ординатура уже заканчивается, а кардиохирург из меня, как из… ладно, не за столом…

За второе (оба остановились на рыбных котлетах с картофельным пюре) принялись одновременно и ели не спеша, под разговор.

— Жизнь научит, — сказал Моршанцев, вспомнив кое-что из своего недавнего прошлого. — Ординатура, какая бы она ни была, с самостоятельной работой не сравнится.

— Тут она никакая! — вздохнул Игорь. — Просто обидно заплатить сто семьдесят тысяч за два года и ничего не получить.

— Так у тебя платная…

— А как же? В бесплатную сюда не пробиться — только для своих, и то всем не хватает. Вместе со мной на платную ординатуру поступила дочь профессора Батьковского, даже ей бесплатного места не досталось. Но что такое сто семьдесят тысяч для Батьковского, если он за операцию меньше трех тонн зелени не берет? А у меня отец — невропатолог в восемьдесят первой больнице, а мать — бухгалтер в собесе. Улавливаешь разницу?

— Улавливаю.

— Обидно, — повторил Игорь. — Я, конечно, понимаю, что тут все на деньгах завязано, но я же не денег хочу, а опыта. Вот друг мой проходит ординатуру в институте урологии. Там тоже очень многое не бесплатно, но и ассистировать дают, и оперировать, и любые манипуляции доверяют. Уговор один — не вступать с больными в денежно-материальные отношения. А здесь просто не пускают учиться, чтобы лишних конкурентов не плодить.

— Кардиохирургических клиник мало…

— В России их около восьмидесяти, причем каждый год открываются новые. Скоро в каждой области будет своя кардиохирургия. Так что тут не конкуренция, а другое…

— Что же? — полюбопытствовал Моршанцев.

— Нежелание ничего делать забесплатно. Хочешь чему-то научиться — договаривайся с кем-то в частном порядке. Институт с мировым именем! И дернул же меня черт поступать сюда. Как же — престиж!

— И дешевле, — уточнил Моршанцев. — В институте хирургии два года обошлись бы в двести десять тысяч.

— Если там реально учат, то можно и двести десять заплатить.

— Учат, — подтвердил Моршанцев. — Бегать за тобой никто, конечно, не станет, но все, что сам захочешь, покажут, расскажут и попробовать дадут. А когда поймут, что ты уже кое-что умеешь, так могут и конкретно завалить работой.

— Ясно…

Доедали молча, а под чай Игорь пристально посмотрел на Моршанцева и спросил:

— Нескромный вопрос можно?

— Попробуй, — разрешил Моршанцев.

— Сколько стоит устроиться сюда врачом?

— Я попал бесплатно.

— По блату?

— Нет, сам по себе. Можно сказать — взяли с улицы.

— В интервенционную аритмологию? — недоверчиво протянул Игорь. — Рассказывай-рассказывай… Про вас даже шутка есть: «кардиостимулятор без стимуляции не установишь».

— Есть, — кивнул Моршанцев, — слышал…

Развивать затронутую тему не хотелось. Уже второй месяц Моршанцев работал «как все нормальные люди» и никак не мог разобраться до конца в своих ощущениях. Точнее говоря — не мог определиться и привыкнуть. Или определиться и уйти.

«Судьбоносный», если можно так выразиться, разговор произошел вскоре после посещения выставки в Политехническом музее, но вряд ли случайная встреча за пределами института послужила тому причиной. Скорее всего, заведующая отделением, до сих пор присматривавшаяся к Моршанцеву, решила, что яблочко, образно говоря, созрело.

Сразу стало ясно, что разговор предстоит необычный. Ирина Николаевна попросила Моршанцева задержаться по окончании работы, сказала дежурившему в этот день Капанадзе: «Автандилыч, меня уже нет, ни для кого», заперла дверь кабинета и выдернула из розеток оба телефонных провода — городской и внутренний. Честно сказать — столь значимые приготовления немного насторожили Моршанцева, ибо чаще всего люди не хотят, чтобы им мешали именно во время неприятных разговоров. О приятном можно говорить и с перерывами, а вот с неприятным лучше закончить поскорее, не отвлекаясь.

— Скоро будет полгода, как вы работаете у нас, Дмитрий Константинович, — начала заведующая. — Хотелось бы узнать — нравится ли вам работа и намерены ли вы задержаться в нашем отделении надолго?

— Нравится, и уходить я не планирую, — Моршанцев говорил искренне, — если только сами не прогоните.

— Хотела — давно бы прогнала. В целом вы меня устраиваете.

— Спасибо, Ирина Николаевна.

— …Вы знающий врач, быстро учитесь, руки у вас растут откуда надо, вы сумели без особых проблем вписаться в наш довольно сложный коллектив…

Моршанцев подумал о том, что если не обращать внимания на чужих тараканов и не давать расползаться своим, то без особых проблем можно вписаться куда угодно.

— …Вы хорошо общаетесь с пациентами — дружелюбно, но без панибратства, вас не ненавидят медсестры…

«Когда я соберусь давать дуба, — подумал Моршанцев, — то непременно попрошу написать на моем надгробии: „Его не ненавидели медсестры“. Лучшей эпитафии для врача не придумать».

— …а некоторые так просто откровенно вам симпатизируют… Почему вы улыбаетесь?

— Так приятно же, — смутился Моршанцев.

— У вас странная улыбка, Дмитрий Константинович. С каким-то подтекстом, ироничная.

— Вам показалось, Ирина Николаевна, разве можно относиться с иронией к тому, что тебя хвалят? Вот если хвалят другого, то уж тут…

— И еще вы находчивы, не теряетесь. Для врача это очень ценное качество. В целом все хорошо, осталось обсудить некоторые частности. Только прошу вас быть откровенным, потому что без взаимного доверия нет взаимопонимания. Разумеется — все сказанное останется между нами. Договорились?

— Договорились, — кивнул Моршанцев.

— Отлично. Скажите, Дмитрий Константинович, а зарплатой своей вы довольны?

— Ну… относительно. Хотелось бы, конечно, больше.

— Всем хочется больше, — улыбнулась заведующая. — Лишних денег не бывает. То есть зарплатой вы недовольны, так? Только не забывайте, что мы договорились говорить начистоту, как есть.

— Недоволен, — подтвердил Моршанцев.

Зарплаты в институте и впрямь были невелики, особенно у начинающих врачей. Вместе с дежурствами у Моршанцева чистыми выходило немногим более двадцати тысяч в месяц. Может, где-то в провинции двадцать тысяч рублей хорошие деньги, но по московским меркам — отнюдь нет. Тем более для кардиохирурга.

— Как можно работать, будучи недовольным зарплатой? — удивилась Ирина Николаевна. — На что вы рассчитываете?

— На будущее, — улыбнулся Моршанцев. — Со временем стану получать больше.

— Вы не читали последнее интервью нашего директора в «Медицинской газете»?

— Нет, я вообще газет не читаю.

В духе времени Моршанцев предпочитал узнавать новости из Интернета.

— В нем Всеволод Ревмирович с гордостью упомянул о том, что ведущие специалисты нашего института зарабатывают в месяц до трех тысяч в пересчете на доллары. Всеволод Ревмирович все считает в долларах, привык. До трех тысяч — это, конечно, небольшой перебор, но в среднем тысяч семьдесят — восемьдесят наши «золотые руки» с профессорскими званиями в месяц зарабатывают. Официально, так что из этой суммы надо еще вычесть подоходный налог. Вас устраивает такая перспектива? Двадцать лет идти к доходам риелтора средней паршивости, пардон — менеджера среднего звена?

— Надо же надеяться на лучшее…

— Лучшее должно быть достойным того, чтобы на него надеяться. И надеяться лучше на себя, а не на кого-то там, — Ирина Николаевна указала глазами вверх и вбок. — Спасение утопающих — дело рук утопающих. Да, платят у нас плохо, хуже даже, чем в городских больницах, потому что нам, как федеральному учреждению, не положены надбавки Московской мэрии. Но это же не значит, что мы не достойны нормальной жизни. Не какой-то там запредельной роскоши, а обычной нормальной жизни. Нормальной квартиры, нормальной машины, нормального отдыха… Если деньги не падают с неба, их надо поднимать с земли, вы согласны?

— Согласен, — не совсем искренне ответил Моршанцев, но «не согласен» прозвучало бы как-то неуместно.

— Считать себя невинной жертвой замкнутой цепи обстоятельств или выстраивать эти обстоятельства под себя — что вам ближе?

— «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнется под нас», — словами Андрея Макаревича ответил Моршанцев.

— «Однажды он прогнется под нас», — подхватила Ирина Николаевна, тоже, видно, знакомая с репертуаром «Машины времени». — Но самое главное сказано до того: «Я не горю желаньем лезть в чужой монастырь, я видел эту жизнь без прикрас». Вы понимаете, о чем я?

Моршанцев кивнул. После такого обстоятельного вступления только полный кретин не понял бы, о чем пойдет разговор.

— В нашем институте существуют определенные… традиции. В любом цивилизованном государстве граждане облагаются определенными налогами, а наш институт представляет собой государство в государстве… Треть своего дополнительного месячного заработка вы должны отдавать мне в качестве своеобразного подоходного налога…

— А если у меня нет никаких дополнительных заработков?

— Теперь будут, — улыбнулась заведующая отделением. — Только запомните наши негласные правила. Их мало, всего пять. Первое — никаких дел с чужими клиентами. Друг у друга ни при каких обстоятельствах больных не переманивать! Исключения делаются только по моему распоряжению, когда в случае непримиримых противоречий я передаю больного от одного врача другому. Второе — не наглеть. Сами понимаете, установленного прейскуранта на наши услуги не существует, но плата должна быть посильной. Когда плата непосильна, человек обращается в полицию, потому что у него просто не остается другого выхода. Третье — все деликатные разговоры вести только с глазу на глаз, без свидетелей. Четвертое — не верьте никому «на потом», редко кто платит, когда дело уже сделано. Лохов принято кидать. Лучше всего брать заранее, но тратить после того, как больной благополучно выпишется. И пятое, самое главное, — не пытайтесь обмануть меня в расчетах. Как только я утрачу доверие к вам, мы тут же расстанемся. Повод я всегда найду, поверьте. Да, к сведению — в среднем врачи нашего отделения зарабатывают дополнительно раза в три-четыре больше, чем получают по ведомости. Это за минусом того, что уходит мне. Строго между нами — наш вечный чемпион Маргарита Семеновна, еще никому не удалось ее превзойти. Пожалуй, у меня все. Что вы на это скажете?

— Все так неожиданно… — Моршанцев понимал и замечал многое, но к подобной откровенности готов не был; он хорошо понял скрытый намек, который Ирина Николаевна озвучивать не стала: «играй по нашим правилам или вали на все четыре стороны».

Валить Моршанцеву не хотелось. Начинать зарабатывать «по-настоящему» было как-то брезгливо, потому что и ежу было понятно, что речь идет не о простом приеме благодарностей, а о постановке пациентов в такие условия, когда у них просто не окажется другого выбора, кроме как заплатить. С другой стороны, зарплаты едва-едва хватало на жизнь. Три тысячи уходило на квартплату с электричеством и телефоном, почти две с половиной тысячи на единый проездной плюс еще где-то рублей от восьмисот до тысячи тратилось на маршрутки, в которых проездной не действовал. Из того, что оставалось, надо было питаться, одеваться, потихоньку обставляться (бабушкина мебель дышала на ладан), иногда развлекаться… Неплохо было бы уже начать помогать родителям, хватит, выкормили-вырастили-выучили сыночка, теперь пора им дивиденды получать. А еще ведь и машину хочется купить, а еще ведь и жениться когда-нибудь придется, а еще ведь некоторые, которые нисколько не олигархи и даже не миллионеры, два раза в год ездят отдыхать… А еще была у Моршанцева заветная мечта о собственной даче (родители этого «хобби» не признавали) в каком-нибудь тихом заповедном уголке, скромной такой даче, пусть в полтора этажа, но непременно с камином и чтобы мангал под навесом во дворе и маленькая баня… Скромная баня, но такая, чтобы все по уму и со всеми удобствами, обойдется в строительстве не дешевле миллиона, а уж к славному бревенчатому домику и прицениваться было страшно.

Короче говоря, расклад получался таким — если жить сегодняшним днем и продолжать при каждом случае рассчитывать на материальную помощь небогатых родителей, то зарплаты хоть и с натяжкой, но хватало. Если же заглянуть вперед, рассчитывать на перспективу, то плакать хотелось. И насчет перспектив Ирина Николаевна права — это сейчас две с половиной тысячи долларов в месяц можно считать суперской зарплатой, а для пятидесятилетнего человека, главы семьи, это не бог весть какие деньги. Отец в своем сервисном центре около пятидесяти тысяч в месяц зарабатывает, а живут они с матерью не шикуя, и это еще при том, что мать тоже работает. То одно надо, то другое, иногда сыну помочь, вот и утекают денежки сквозь пальцы. Максимум развлечения — двухнедельный отдых в каком-нибудь трехзвездочном турецком отеле, предел желаний — сделать дома капитальный ремонт, чтобы, как выразился отец, «на всю оставшуюся жизнь».

Обижаться не на кого, пенять некому. Каждому — свое. В мечтах можно видеть себя хоть директором института, хоть министром, да хоть президентом, только вот одними мечтами сыт не будешь. Если постоянно витать в облаках, то это будет не жизнь, а, как выражается Борька Линьков, «сплошной незавершенный гештальт».

— Вам требуется время, чтобы собраться с мыслями? — В голосе начальницы Моршанцеву послышалось удивление. — Хотите подумать или хотите о чем-то спросить, но не решаетесь? Валяйте, не стесняйтесь.

— Я не уверен, что у меня получится.

В мыслях и надеждах Моршанцева доходы связывались с благодарной признательностью, но не с вымогательством. Хотя и в этом права Ирина Николаевна, «до того» заискивают, с мольбой заглядывают в глаза, обещают золотые горы, а «после того» норовят отделаться бутылкой трехсотрублевого коньяка московского розлива или простым человеческим «спасибо».

— У вас, — Ирина Николаевна сделала ударение на слове «вас», — получится. Иначе бы я не заводила этот разговор. Если честно, то я ждала, что вы сами придете ко мне и заявите о своем желании работать, то есть зарабатывать, по-настоящему. Или хотя бы поинтересуетесь, почему в ваши палаты попадает… э-э… наименее платежеспособный контингент. Но потом я поняла, что лучше начать самой.

То, что к нему в палаты целенаправленно закладывается, как выразилась заведующая отделением, «наименее платежеспособный контингент», Моршанцев заметил давно, но роптать не роптал. Как-никак он был новичком, а «курс молодого бойца» в том или ином виде существует повсюду. «Старичкам» — лучшее, а новичкам — все, что останется.

— Деньги я обычно принимаю первого числа каждого месяца или же в ближайший к нему рабочий день. В конверте и желательно крупными купюрами — тысячными или пятитысячными. Никаких отчетов не надо, приносите треть, и все. Система работает на доверии, и потому она может дать сбой только один раз. И вот еще, Дмитрий Константинович, ко дню рождения директора у нас принято дарить подарки от каждого отделения. По-настоящему хорошие подарки, а не какое-нибудь барахло. Поэтому в сентябре к ежемесячному взносу добавляем еще тысяч пять-шесть…

Моршанцев произвел в уме несложный расчет, умножив пять тысяч на двадцать (точного числа работавших в отделении он не знал, но никак не меньше двадцати), но Ирина Николаевна, точно прочитав его мысли, добавила:

— На подарок Всеволоду Ревмировичу скидываются только врачи и администрация — я и старшая сестра.

«Тридцать или тридцать шесть тысяч — тоже неплохо», — подумал Моршанцев.

— С понедельника прекращаем вас дискриминировать и начинаем класть больных равномерно, по кругу. Привыкайте работать по-новому, что успеете срубить в январе — то полностью ваше, ну а первого марта не забудьте уплатить мне налог. Вопросы есть?

— Нет.

— Тогда я вас больше не задерживаю. Если хотите, могу подбросить до метро, все равно по пути.

— Спасибо, не откажусь, — Моршанцев и не подумал отнекиваться ради соблюдения каких-то мнимых приличий, сама ведь предложила.

Ирина Николаевна ездила на красной «матрешке», то есть на «Мазде» третьей модели. Яркий стильный автомобиль для яркой стильной женщины. Стиль ее вождения совершенно неожиданно для Моршанцева оказался предельно спокойным и плавным. Никаких резкостей, никаких эмоций, никакого лихачества. В качестве платы за проезд Моршанцев рассказал два анекдота, в ответ на которые Ирина Николаевна вежливо поулыбалась.

В метро Моршанцев наугад врубил музыку с телефона в режиме хаотичного воспроизведения (порой надоедал устаканившийся порядок песен), и первой песней пошла уэйтсовская «Yesterday Is Here»:

If you want money in your pocket

and a top hat on your head

a hot meal on your table

and a blanket on your bed

well today is grey skies

tomorrow is tears

you'll have to wait til yesterday is here

Well I'm going to New York City

and I'm leaving on a train

and if you want to stay behind and

wait til I come back again…[30]

Tom Waits, «Yesterday Is Here»

Что это, как не знак судьбы — песня о деньгах к разговору про деньги?

Институт смерти

Когда-то давно, в лохматом и шебутном девяносто третьем году, к Всеволоду Ревмировичу, ходившему в Главных Придворных Врачах, обратился главный редактор газеты «Московские сплетни». Обратился не за консультацией, а за информацией, причем весьма конфиденциальной — о состоянии здоровья тогдашнего президента. Главред, как и положено журналисту, был настырным — в ответ на «нет» перезвонил еще раз, заверил, что возглавляемая им редакция придерживается железного правила никогда не выдавать своих источников, и посулил «ну очень хорошие деньги». Всеволод Ревмирович хотел напомнить собеседнику о врачебной этике, сказать о том, что источник подобной информации установить будет нетрудно, и о том, что даже «ну очень хорошие деньги» не окупят последствий, но к месту вспомнил библейский завет «не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» и, не вдаваясь в подробности, послал настырного журналиста-редактора куда подальше.

Тот почти сразу же перезвонил еще раз (Всеволод Ревмирович был уверен, что больше звонков не будет, вот и не сказал секретарше, чтобы с главным редактором «Московских сплетен» его больше никогда не соединяли) и сказал:

— Зря вы так, уважаемый. С нами надо дружить.

Услышав совершенно хамское обращение «уважаемый» без упоминания имени-отчества, Всеволод Ревмирович вознегодовал так сильно, что не сразу нашел что ответить. Впрочем, даже если бы и нашел, то не успел бы, потому что сразу же после слова «дружить» в трубке раздались короткие гудки.

Довольно скоро Всеволод Ревмирович забыл об инциденте — других проблем хватало выше крыши, тем более что «Московские сплетни» не позволяли себе ничего недружелюбного, даже после того, как Всеволод Ревмирович из Главного Придворного Врача превратился в одного из самых известных и авторитетных врачей страны. Мало ли чего в жизни не бывает, поцапались и забыли.

Оказывается — главный редактор ничего не забыл, а просто ждал подходящего момента, не размениваясь по мелочам и ничем не выдавая своих намерений, ну совсем как граф Монте-Кристо. А когда дождался, то, образно говоря, ударил из крупнокалиберного оружия — напечатал в пятничном номере большую, на весь разворот статью о НИИ кардиологии и кардиохирургии имени академика Ланга под заголовком «Институт Смерти».

Статья была построена грамотно — два крупных бриллианта в обрамлении множества мелких. С первым «бриллиантом» удружила дочь Инна, несмотря на свой возраст и статус, не до конца понимавшая, что стоит произносить вслух, да еще при свидетелях, а о чем лучше умолчать. Или, может, она считала, что ее статус вкупе с крепким тылом в лице отца-папаши (совершенно дурацкое слово из лексикона дочери, неизменно приводившее Всеволода Ревмировича в состояние крайнего раздражения) дают ей право говорить, что вздумается.

Инцидент произошел во время обхода. Как заместитель директора по научной работе, Инна Всеволодовна регулярно обходила пациентов, участвующих в клинических испытаниях лекарств, и «тематический материал» (так она называла пациентов, участвовавших в научных исследованиях, проводимых в институте).

Один из пациентов, в испытаниях и исследованиях, кстати говоря, не участвовавший, пожаловался Инне Всеволодовне, как большому начальнику, на дороговизну препарата, который ему лечащий врач предложил покупать за свои деньги. Препарат и впрямь стоил нехило — месячный курс обходился почти в двести тысяч рублей. Институт подобным препаратом не располагал, и аналогами тоже не располагал, потому что аналогов у этой «панацеи» не было. Отсутствие аналогов, собственно, и объясняло неимоверно высокую цену лекарства. Любой монополист пытается извлечь из своей продукции максимально возможную выгоду.

Инна Всеволодовна, недолго думая, ответила:

— Если у вас нет денег на «тримагодон»,[31] то это ваши проблемы. Выписывайтесь, чтобы не занимать койку попусту, и лечитесь дома чем хотите!

Ее ответ слышали все четверо больных, лежавших в палате, и человек десять из свиты. Разве ж так можно — в резкой форме и при стольких свидетелях. Сам бы Всеволод Ревмирович выразился куда мягче, например, так: «К моему огромному сожалению, вопрос о закупке „тримагодона“ еще не решен, но я приложу все усилия…» А потом отвел бы в сторонку заведующего отделением и посоветовал поскорее выписать недовольного от греха подальше. Надо же понимать, что за каждым твоим словом следит куча народу. И ладно бы просто следили, так еще ведь и истолковывают! Как им вздумается, так истолковывают.

«В своих многочисленных выступлениях и интервью госпожа Каплуненко постоянно подчеркивает свою приверженность высоким идеалам гуманизма…» — писал автор статьи Аверьян Штайнхиль, широко известный в узких кругах под прозвищем «Ава-могильщик». Прозвище намекало как на непоправимый урон для репутаций всех тех, кто имел неосторожность попасться на острый кончик бойкого Аверьянова пера, так и на то, что копает Штайнхиль очень глубоко и обстоятельно, словно могилу роет. «Слушаешь и поневоле веришь, что в груди этой миниатюрной женщины бьется большое сердце, переполненное любовью к людям. Но это всего лишь умелая игра на публику, способ произвести хорошее впечатление на непосвященных. На посвященных госпожа Каплуненко вряд ли сможет произвести хорошее впечатление, потому что посвященные слышали много чего другого, не предназначенного для своих ушей. Инна Всеволодовна может сказать в глаза тяжело больному человеку, что если у него нет денег на приобретение дорогостоящих лекарств, конкретно — „тримагодона“, производства Cellen Pharmaceuticals Company, то нечего зря занимать койку в отделении, хотя по закону все граждане Российской Федерации, имеющие полис обязательного медицинского страхования, должны получать в НИИ кардиологии и кардиохирургии все полагающееся лечение в рамках этого самого обязательного медицинского страхования, тратя свои деньги разве что на цветы врачам при выписке. Странная получается ситуация, особенно если учесть слухи об особых связях госпожи Каплуненко с некоторыми крупными фармацевтическими компаниями. Это всего лишь слухи, но в каждом слухе, как известно, есть только доля слуха, а все остальное — правда. Интересно, как бы сама Инна Всеволодовна объяснила резкие смены мнений о продукции той или иной фармацевтической компании. Так, например, до середины прошлого года Инна Всеволодовна при каждом удобном случае критически отзывалась о препаратах производства Cellen Pharmaceuticals Company, но вдруг, можно сказать — в одночасье, резко переменила свое мнение, и теперь продукция Cellen Pharmaceuticals Company не только включается в рекомендованные стандарты лечения, но и рекомендуется пациентам для покупки за свой счет. Чужая душа потемки, но автору этих строк известно не так много способов, побуждающих человека к кардинальной перемене мнения…»

Не осталась без внимания и своеобразная манера общения заместителя директора НИИ кардиологии и кардиохирургии по научной работе. «„Тупая корова“, „безмозглая тварь“, „деревянное дерево дуб“, „бестолковая бездарь“… Перечисление всех красочных эпитетов, которыми Инна Всеволодовна любит награждать сотрудников института, займет очень много времени…»

Как следует потоптавшись на дочери, Ава-могильщик перешел к отцу и сразу же выложил «второй бриллиант» — недавнюю закупку НИИ кардиологии и кардиохирургии шестидесятичетырехсрезового компьютерного рентгеновского томографа у фирмы «Пансамшиба».

«Заслуживает внимания легкость, с которой директор института расходует бюджетные средства, причем расходует он их крайне неэффективно. Так, например, шестидесятичетырехсрезовый томограф Pansamshi TSS-01 был куплен институтом у фирмы „Пансамшиба“ за девяносто восемь (!) миллионов рублей, несмотря на то, что идентичную модель можно купить за сорок четыре миллиона четыреста восемьдесят пять тысяч рублей (согласно информации, размещенной на сайте Pansamshiba.com). Удобства ради округлим цену до сорока пяти миллионов и произведем несложный расчет — отнимем от девяноста восьми сорок пять. Получим пятьдесят три миллиона рублей или что-то около одного миллиона восьмисот тысяч долларов по текущему курсу! Впечатляющая разница, не правда ли? Интересно, как ее объяснит сам Всеволод Ревмирович Каплуненко? Неужели он заключает столь крупные сделки, не совершив простейшего мониторинга цен, который занимает не более двух-трех минут? Или бюджетные деньги, наши с вами деньги, деньги налогоплательщиков, не заслуживают такого внимания, как деньги самого господина Каплуненко? С легкостью выбросить пятьдесят три миллиона рублей… нет, на самом деле выброшено гораздо больше, потому что такие учреждения с мировым именем, как НИИ кардиологии и кардиохирургии, при закупке дорогостоящего медицинского оборудования (да и не дорогостоящего тоже) получают от фирм-производителей крупные скидки, ведь сам факт того, что твоей продукции отдает предпочтение такое уважаемое учреждение, сам по себе является отличной рекламой. Так что цену томографа можно смело сбрасывать до сорока миллионов, если не ниже…»

«А вот за это я тебя, гниду, засужу вместе с твоим главным редактором, — подумал Всеволод Ревмирович, закончив читать сентенции на томографическую тему. — Подставились вы по-крупному…»

Всеволод Ревмирович предпочитал делать дела так, чтобы потом не было мучительно больно, да и просто тревожно тоже бы не было. Семь раз отмерь, хорошенько подумай о последствиях, подстрахуйся и только потом отрезай. На покупке томографа у фирмы «Пансамшиба» Всеволод Ревмирович заработал всего двадцать миллионов рублей «комиссионных», остальную разницу пришлось отдать «наверх», чтобы не сильно вникали и совсем не мешали. Для того, чтобы в будущем ни один комар не подточил бы своего любопытного носа, было заключено дополнительное соглашение к договору о поставке, согласно которому фирма, в лице директора московского представительства Станислава Ковальски, брала на себя обязанность усовершенствовать поставляемый НИИ кардиологии и кардиохирургии томограф Pansamshi TSS-01 путем установки нештатных узлов, агрегатов и деталей, с целью улучшения потребительских свойств (а именно — повысить степень точности и достоверность) и срока службы. Институт в лице Всеволода Ревмировича, в свою очередь, должен был оплатить этот «тюнинг». Перечень улучшений, как и положено, прилагался. Все законно — за эксклюзив (а институт с мировым именем может удовлетвориться только эксклюзивом) надо доплачивать. Столько, сколько выходит по документам.

— Накося выкуси! — Всеволод Ревмирович показал развернутой газете кукиш.

В большом телефоне с множеством клавиш, стоявшем на столе, раздался щелчок и послышался приглушенный (Всеволод Ревмирович, несмотря на возраст, слышал хорошо, а вот громкие звуки его раздражали) голос секретарши:

— Всеволод Ревмирович, вам Давиденко звонит.

Олег Германович Давиденко был заместителем министра, курировавшим НИИ кардиологии и кардиохирургии.

Всеволод Ревмирович нажал на нужную клавишу и вместо «добрый день» услышал:

— Читали уже?

— Дочитываю, — так же пренебрегая приветствием (каков привет, таков и ответ), ответил Всеволод Ревмирович.

— Как впечатление?

— Отвратительное.

— Есть мнение (ох как любят все большие начальники эти слова!), что надо ответить.

— Я тоже так думаю, Олег Германович! Сегодня же проконсультируюсь с юристами.

— По поводу? — В голосе собеседника Всеволоду Ревмировичу послышалось некоторое недоумение. — Вы что — судиться хотите?

— Да. То, как они преподнесли покупку томографа…

— Судиться — это лишнее, — твердо заявил Олег Германович. — Они только этого и ждут. Вцепятся, сделают еще серию материалов, раздуют из маленькой искорки вселенское пламя…

— Но вы же сами сказали, что есть мнение, — напомнил Всеволод Ревмирович.

— Есть мнение ответить, а не судиться, — уточнил заместитель министра. — Сейчас вообще начинается кампания против различных очернителей и злопыхателей. Ну сколько можно кричать о том, как у нас все плохо? Сколько можно упиваться негативом? Вам надо выступить в «Медицинской газете» и аргументированно, веско, убедительно ответить этим писакам. Вот это будет правильно. Вы согласны, Всеволод Ревмирович?

— Конечно, согласен. Но хотелось бы и в суд… ведь по томографу, согласно документам… Я же смогу спокойно доказать, что это клевета.

— Формально, на первый взгляд, — да, сможете, — согласился Олег Германович, тоже не оставшийся без «комиссионных» от этой покупки. — Но если вдруг ответчики потребуют независимой экспертизы? Можем ли мы быть уверены, что фирма при расчете стоимости… индивидуального усовершенствования не завысила чего-нибудь там необоснованно?..

Оба собеседника прекрасно знали, что «тюнинг» томографа производился лишь на бумаге, для того чтобы дать возможность оправдать завышение цены более чем в два раза. По телефону не все можно сказать прямо, но смысл можно передать всегда. Всеволод Ревмирович впопыхах не подумал о возможной экспертизе, а подумав, был вынужден согласиться.

— Да, вы правы, Олег Германович, лучше обойтись без судебных тяжб, — сказал он после коротенькой паузы, — времени и так ни на что не хватает, где уж тут по судам бегать? Лучше я выступлю в «Медицинской газете». Могу хоть завтра.

— Чем скорее, тем лучше, — ответил Олег Германович. — Всего хорошего, Всеволод Ревмирович.

— И вам тоже, Олег Германович.

Всеволод Ревмирович вернулся к статье. От томографа Ава-могильщик перешел к оценке института. «Это странный замкнутый мир, живущий по своим собственным законам. Не всегда понятно, кто что решает, не всегда понятно, кто за что отвечает, но всегда понятно, кому и сколько надо дать. Надо — и дают, дают безропотно, отдают последнее, ведь речь идет о самом дорогом, что есть у человека, о его здоровье. Но деньги не могут решить всех проблем, то есть деньги берутся с традиционными обещаниями „сделать все возможное“, но на самом деле делается далеко не все. Рассказывает москвич Л. Р. Карвасарин: „Моему сыну Сереже сделали операцию по поводу клапанного стеноза аорты. Нам с женой было сказано, что хороший результат стоит денег, и мы в общей сложности раздали двадцать тысяч рублей, которые для нас являются очень большими деньгами. Операция, как нам сказали, прошла благополучно, оперировал сам заведующий отделением хирургического лечения врожденных пороков сердца у детей младшего возраста Пожимайло Ю. Ю., но спустя пять часов после нее наш сын умер в реанимационном отделении, как нам сообщили — от неожиданной остановки сердца. Мне лично кажется, что он мог умереть от банального недосмотра, потому что когда после операции я подходил к дверям реанимации, чтобы справиться о состоянии Сережи (внутрь меня не пустили), оттуда (из реанимации) доносились обрывки громких разговоров и смех, а от вышедшего ко мне врача, фамилии которого я, к сожалению, не запомнил, но в лицо, если что, узнаю, пахло спиртом…“»

Фамилия «Карвасарин» показалась Всеволоду Ревмировичу знакомой. Где-то совсем недавно он ее слышал или видел. После недолгих поисков он нашел среди бумаг на своем столе следующий документ:

«Директору НИИ кардиологии

и кардиососудистой хирургии

имени академика Ланга

Каплуненко В. Р.

от

Карвасарина Леонида Рудольфовича

законного представителя

Карвасарина Сергея Леонидовича,

проживающего по адресу:

472113, г. Москва, ул. Героев Таманцев,

д. 24, кв. 40.

ЗАЯВЛЕНИЕ

10.02.201* года моему сыну Карвасарину Сергею Леонидовичу в отделении хирургического лечения врожденных пороков сердца была проведена операция под руководством заведующего отделением Пожимайло Ю. Ю. После проведения операции мой сын умер 11.02.201*г. На основании статьи 31 „Основ законодательства РФ об охране здоровья граждан“, утвержденных ВС РФ 22.07.1993 г., прошу предоставить мне заверенные копии всех медицинских документов, касающихся заболевания, методов и процедуры лечения, проведенной операции, ее последствий, повлекших за собой смерть моего сына, а также результатов патологоанатомического вскрытия. Кроме того, прошу сообщить в письменной форме, была ли проведена служебная проверка по факту смерти моего сына, и о ее результатах.

Заверенные копии документов прошу выслать мне по адресу, указанному в заявлении».

На документе красовалась размашистая виза Всеволода Ревмировича: «Субботиной В. К.!!!». Три восклицательных знака говорили о том, что на заявление следует обратить особое внимание. Всеволод Ревмирович не знал подробностей, но тон заявления был настораживающим. Теперь же впору было дописывать четвертый восклицательный знак, но вместо этого Всеволод Ревмирович предпочел вызвать к себе заместителя по лечебной работе, а пока та шла, бегло дочитал статью до конца. Жалобы пациентов и их родственников перемежались сентенциями автора статьи.

«Непонятно, почему с нас, имевших на руках квоту, взяли деньги за обследование в поликлинике института. Я показывала врачам все свои бумаги, но в ответ слышала только одно: „Порядок одинаков для всех“. Правда, все врачи, включая и очень строгую тетю, которая смотрит ЭХО, сразу же выражали готовность войти в положение, предлагая заплатить мимо кассы прямо им в карман половину положенной стоимости. Два таких разговора мне даже удалось записать на диктофон…»

«Поликлиника вконец обнаглела, — подумал Всеволод Ревмирович, — разогнать бы всех к чертовой матери, да ведь наберешь не таких, а гораздо хуже». Большой опыт руководящей работы предостерегал от столь решительных действий. Ломать легко, ломать — это вам не строить.

«Я понимаю, что врач не может относиться к пациенту, как к своему близкому родственнику, потому что тогда никаких нервов не хватит, умрешь от инфаркта в первый год работы, но элементарное сострадание врач иметь должен. А еще врач должен соблюдать свои должностные инструкции, помнить клятву Гиппократа и ни в какой ситуации не допускать грубости и хамства, которые заведующий отделением рентгенохирургических методов диагностики и лечения Р. В. Яцына сделал нормой поведения. В ответ на мое законное недоумение по поводу отказа от операции я услышал от Яцыны: „Если ты такой умный, лечи себя сам“».

Ну это вообще чепуха. У любого из заведующих отделением за день хоть один раз да сорвется с языка нечто подобное. Пациенты пристают, буквально осаждают, треплют нервы, нет-нет и скажешь. Чего из таких пустяков истории раздувать? Действительно, если ты такой умный, что позволяешь себе учить жизни врачей, то чего же не лечишься? Хотя бы у психиатра?

«Когда я лежала в реанимации НИИ кардиологии и кардиохирургии, то приходила в ужас от того, что там творилось. Однажды устроили оргию прямо среди белого дня, никого не стесняясь. Я не могла повернуться или встать, потому что была слаба, но отчетливо слышала характерные ритмичные звуки, скрип койки, которые наводили на соответствующие мысли. Длилось все это очень долго, сколько точно, не помню, потому что в какой-то момент звуки меня убаюкали и я заснула…»

— Давайте, давайте, валите все в кучу! — сказал в пространство Всеволод Ревмирович.

— О чем это вы? — поинтересовалась вошедшая в этот момент Валерия Кирилловна.

— Об этом грязном пасквиле! — Всеволод Ревмирович с силой ткнул пальцем в продолжавшую лежать на столе газету. — Характерные ритмичные звуки они в реанимации слышали и сразу решили — оргия! Среди белого дня! А подумать, что это кого-то «качали», сердце завести пытались, оттуда и ритмичные звуки, нельзя! Это же не так интересно, как оргия! Читали уже?

— Начала и бросила! — Валерия Кирилловна села на стул и неприязненно покосилась на газету. — Точнее — выбросила и дважды вымыла с мылом руки. Такая грязь!

— Докуда дочитали?

— Когда начали Инну Всеволодовну грязью поливать, так сразу и перестала. Я сначала даже и не поняла, что это про наш институт. Мне Галина Федоровна газету принесла…

— Возьмите и дочитайте! — Всеволод Ревмирович сложил газету и не положил, а прямо швырнул ее на стол. — Вы, как мой заместитель, должны быть в курсе. Завтра-послезавтра я отвечу на это в «Медицинской газете», а сейчас прошу вас собрать всех заведующих и от моего имени дать распоряжение немедленно подготовить по два, а лучше — три или даже четыре — в общем, не меньше трех благодарственных писем от больных. С полными паспортными данными, адресами, собственноручно написанными, чтобы никто не мог сказать, что это мы сами написали! Я попрошу опубликовать отрывки из этих писем. Собирайте всех, дайте прочесть эту клевету тем, кто ее еще не читал, и пусть прямо сейчас подготовят письма! Все отделения, без исключения! Надо же — в рифму сказал. Все отделения и поликлиника.

— Патологоанатомии тоже подготовить три письма? — уточнила Валерия Кирилловна.

— Ну вы совсем… — Всеволод Ревмирович сокрушенно развел руками. — Сами-то хоть поняли, что сказали?

— Вы же сказали — всем без исключения, — обиделась Валерия Кирилловна. — Между прочим, я сама пару раз слышала, как нашу патологоанатомию благодарили за чуткость и деликатность. Это же очень важно…

— Важно, но не в тему. Я вообще планирую говорить не о смерти, а о жизни. У нас Институт Жизни, а не Институт Смерти, как пишут вот эти…

Матерное слово Всеволод Ревмирович произносить не стал.

— А вы вот так и назовите свою статью: «У нас Институт Жизни, а не Институт Смерти»! — посоветовала Валерия Кирилловна. — Чтобы всем было ясно… А я подготовлю вам статистику за последние годы. Цифра всегда впечатляет.

— Особенно если это цифра, над которой поработали вы, Валерия Кирилловна…

«Когда яблочки хороши, то к корешкам никто не докапывается», — приговаривала Валерия Кирилловна, смело подгоняя статистические данные таким образом, чтобы они отражали неуклонный рост всего хорошего и такой же неуклонный спад всего плохого. Это только скучные и недалекие люди считают статистику точной математической наукой. На самом же деле статистика представляет собой увлекательнейший творческий процесс. В цифрах есть своя, особая магия, которая открывается только посвященным, кроме писаных законов есть законы неписаные, что сродни тайному жреческому знанию, передаваемому из уст в уста. Взять хотя бы показатель больничной летальности, один из важных показателей качества лечебно-диагностической работы любого стационара, который представляет собой отношение общего числа умерших в стационаре к числу выписанных больных. Вроде бы, на первый взгляд, никак иначе, чем есть на самом деле, его не рассчитаешь. Поделил одно на другое и… вдумчиво изменил полученный результат до требуемого предела. Когда яблочки хороши, то к корешкам никто не докапывается, не так ли? Главное, работать с цифрами вдумчиво, про свой интерес не забывая, но и не наглея. И, конечно же, не забывая про то, что в будущем году показатели должны быть еще лучшими. А еще через год — еще… И так далее. Плох тот статистик, который не прослеживает свои действия на несколько лет вперед, подобно тому, как хороший шахматист продумывает партию на много последующих ходов. Валерия Кирилловна была статистиком, что называется, от бога. Цифру она чувствовала и работать с ней умела, как никто, потому что всегда понимала, какого отчета от нее ждут в министерстве.

— «У нас Институт Жизни, а не Институт Смерти»? — Всеволод Ревмирович на секунду призадумался и одобрил: — А что — хорошо! Звучно и сразу всем ясно… Спасибо за подсказку, Валерия Кирилловна.

— Не за что, Всеволод Ревмирович, — заместитель скромно потупила глаза. — Это же вы придумали.

— А вы первая оценили по достоинству…

На семейном совете, имевшем место вечером того же дня в скромном трехэтажном доме Всеволода Ревмировича, расположенном на Николиной Горе, по соседству с домами многих выдающихся людей современности, название, столь понравившееся Валерии Кирилловне, не утвердили.

— Папа, ну разве ты не понимаешь, что тебе надо быть выше всего этого?! — возмущенно жестикулировала Инна Всеволодовна. — Ты не должен обнаруживать никакой связи между своим выступлением и тем, что написали эти продажные ублюдки! Ты просто должен рассказать о нашем институте, сказать все, что считаешь нужным, но не подавать это как ответ на статью из «Московских сплетен»! Много им чести будет!

— Но ведь и так ясно…

— Не ясно! Мало ли что кому ясно! Это уже пусть каждый сам строит домыслы! А ты просто выступаешь. Лучше назови свое интервью «Сердце, тебе на хочется покоя»!

— Ну это как-то выспренно и шаблонно, — поморщился Всеволод Ревмирович.

— Тогда — «Большое сердце»!

— Может, лучше — «Больное сердце»?

— Нет, название должно быть оптимистичным, позитивным!

— Но не тупым и не заезженным!

— Тупее, чем твой «Институт Жизни», не придумаешь!

— Да будет вам препираться, — примиряюще сказала жена одного из спорщиков и мать другой. — Назови, Сева, свое интервью «Сердце в добрых руках» и побольше напирай на доброту, это будет так трогательно…

— Розовые сопли! — пренебрежительно фыркнула дочь, но дальше спорить не стала.

— «Сердце в добрых руках»? — Всеволод Ревмирович задумчиво пожевал губами. — Мне нравится. Доброта — это непременно, доброта — это наше все… Позитив, жизнь против смерти…

— Жизнь против денег, — плоско пошутила дочь.

— А тебе, Инночка, я бы посоветовал время от времени прикусывать язычок, — сказал Всеволод Ревмирович. — Ты же видишь, к каким последствиям приводит твоя несдержанность. Нельзя давать недоброжелателям даже мельчайшего повода для нападок и придирок…

— Да, доченька, — поддержала мать, — ты уж постарайся сдерживаться. А то ведь прочтешь и думаешь, что ты какая-нибудь мегера. А ведь ты на самом деле не такая…

— А еще хуже! — закончила Инна Всеволодовна и встала из-за стола. — Спасибо за ужин, я поеду к себе.

— Какое там «к себе»? — всполошился Всеволод Ревмирович. — А кто мне напишет тезисы моего интервью? Оставайся!

— Я прекрасно справлюсь с этим и в одиночку! — заверила дочь. — Ты мне будешь только мешать. Завтра утром тезисы будут в твоей почте.

— А ты представляешь…

— Представляю, папа, — Инна Всеволодовна наклонилась и поцеловала отца в безволосое темя. — Килограмм сахара, килограмм меда, килограмм елея… Все хорошенько размешать, добавить гуманности и чуткости, заправить любовью к ближнему, посыпать сахарной пудрой — и можно разливать по тарелкам!

— Инна!

— Папа! Не учи меня жить, лучше помоги материально!

— Если тезисы мне понравятся, я выпишу тебе премию! — пообещал Всеволод Ревмирович.

— Лучше подумай над тем, как реорганизовать наше швейное производство, — посоветовала дочь, стремившаяся прибрать к своим загребущим рукам все, что только можно. — Давно пора расширить ассортимент, начать шить медицинскую форму и другую рабочую одежду.

— Занимайся наукой, Инна, — отмахнулся Всеволод Ревмирович, — а швейный цех оставь Валиеву. Он прекрасно с ним справляется.

— Вот так всегда, мама! — вздохнула Инна Всеволодовна. — Посторонним достается все самое лучшее, а родной и единственной дочери — то, что останется. Как можно быть таким бессердечным?!

— Вот когда сядешь на мое место, тогда и шей что хочешь, хоть свадебные платья, — проворчал Всеволод Ревмирович. — А пока пусть все остается по-моему…

Пока лечился — покалечился

— Я называю это «принципом ДДД»! Диагноз, доступность, доверие. Диагноз — ясно и без комментариев, доступность означает проживание в Москве, что дает нам возможность постоянного мониторинга и легкий доступ к амбулаторной документации… — профессор Варакучин улыбнулся во все тридцать два искусственных зуба. — Ох, если бы вы только видели, что пишут эти, с позволения сказать, врачи поликлиник. Самые блистательные перлы я выписываю в особый блокнот, думаю собрать, систематизировать, снабдить комментариями и издать в назидание, как говорили раньше, потомкам! Ну и доверие, куда же без него? Доверие — основа любого сотрудничества.

Варакучин держался просто, без присущего многим профессорам апломба. Заглянул в ординаторскую, увидел Моршанцева, познакомился и сразу же начал объяснять принципы отбора больных для участия в клинических исследованиях. Внешне профессор напоминал актера Евгения Леонова — такой же невысокий, круглолицый, улыбчивый. Должно быть, легко находит общий язык с больными, да и с коллегами тоже.

— У нас как принято? Вы подбираете из числа своих больных подходящего для наших целей и ведете его вместе с кем-то из моих сотрудников. Разумеется — вы, как лечащий врач, отвечающий за все, что происходит, будете в курсе всего… Никаких действий за вашей спиной не будет, мы своих не подставляем. Вы делаете только свое дело, то, что вам положено как лечащему врачу, непосредственно к исследованию вы никакого отношения не имеете, то есть это вас ничем не затруднит и ни к чему не обяжет. Только снять трубочку, набрать номер, у меня он легкий — четыре тройки, и сказать: «Альберт Иванович, у меня есть кадр для вас». Я вам дам списочек…

Профессор полез в свою пухлую черную кожаную папку. Щелкнул замочком, вытащил пачечку листов, отделил несколько, сколотых вместе скрепкой, и положил на стол перед Моршанцевым.

— Это наша насущная потребность, то, что сейчас требуется. Здесь перечислены все критерии. На критериях особо не зацикливайтесь — подходит по основным, и ладно. Как не существует идеальных людей, так же и не существует идеальных кандидатов. Раньше мои сотрудники ходили по отделениям и отбирали подходящих больных, но сейчас работы столько, что они просто не успевают это делать. Работы — непочатый край, спасибо Инне Всеволодовне. Да, кстати, я вас агитирую не забесплатно, то есть, конечно, забесплатно, но не даром. Тех, кто активно с нами сотрудничает, мы время от времени включаем в списки авторов статей. Нам не жалко, а вам приятно: две-три статьи в год — это очень хорошо как для статуса, так и для получения категории. А там, чем черт не шутит, глядишь, и кандидатскую написать соберетесь. У нас очень удобно защищаться, потому что есть свой ученый совет. Поддержат, подскажут, короче говоря — в обиду не дадут. Вы как, еще не надумали продвигаться в кандидаты?

— Пока нет, — вежливо улыбнулся Моршанцев. — Но в отдаленной перспективе есть такая мысль.

— В отдаленной надо докторскую иметь, а кандидатскую в ближайшей, — ласково попенял профессор. — Время бежит, текучка заедает, не успеете оглянуться, а вам уже пятьдесят и вами командует какой-нибудь самодовольный юнец. Почему? Да потому что вы так и не удосужились обзавестись ученой степенью, а он вот обзавелся…

— Ну, до пятидесяти лет я тянуть не стану, — пообещал Моршанцев.

— Ну-ну, — то ли подбодрил, то ли одобрил профессор. — А вам, коллега, раньше доводилось подбирать пациентов для клинических исследований?

В устах профессора «коллега» звучало демократично и комплиментарно.

Моршанцев ответил, что нет, не доводилось. Профессор понимающе покивал, какие, мол, ваши годы, еще успеете, уточнил, есть ли у коллеги «еще совсем немножечко свободного времени», и стал делиться сокровенным знанием:

— Главное — это чтобы пациент не просто хотел, а прямо-таки горел желанием участвовать в исследовании. Тогда он будет с нами до конца, в хорошем смысле этого слова, не бросит прием препарата на полпути, будет аккуратен и добросовестен. Пациент должен понимать, что ему, не побоюсь этих выспренних слов, коллега, оказана великая честь, улыбнулась удача. Другим не предложили, а ему предложили. Избранность стимулирует, повышает самооценку, располагает к сотрудничеству. Поэтому не начинайте со слов: «Вы нам подходите», а говорите: «Я хочу вам предложить. Именно вам…» Подавайте это как выигрыш в лотерею, возможность бесплатно пролечиться суперсовременным, уникальным, не имеющим аналогов (даже если аналоги и есть, то незачем сообщать об этом) препаратом.

Лицо профессора на недолгое время стало строгим.

— Никогда не упоминайте про плацебо,[32] а если пациент спросит, народ ведь нынче грамотный, нахватавшийся всяких сведений, говорите, что в этом исследовании «пустышки» не участвуют. Мы всем всегда так говорим, иначе просто невозможно будет работать. Все люди мнительны, а больные — так в особенности.

— А разве пациенты не подписывают информированное согласие? — удивился Моршанцев, знавший, что перед участием в любом клиническом исследовании кандидатам должна даваться полная информация о нем.

— Подписывают, как не подписать! Как можно включать кого-то в исследование без информированного согласия? Да нас убьют за это, и убьют справедливо! Только вот, — губы профессора снова растянулись в улыбке, — кто читает эти несколько листов, написанных мелким шрифтом, да вдобавок написанных так заумно, что не сразу и ухватишь смысл. А экземпляр всего один, и остается он у нас. Очень важно уметь и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Кстати — о капиталах. За такую услугу, как включение в исследование, вы вправе ожидать от пациента какого-то вознаграждения. Непонятливым можно и намекнуть, так что выгода от сотрудничества получается двойной — научные статьи плюс вознаграждение. Разве плохо?

Уловив замешательство, мелькнувшее на лице Моршанцева, профессор сменил тон с бодро-делового на отечески-проникновенный и продолжил:

— Если больной поблагодарит вас за включение в исследование, так это только к лучшему. Значит, будет относиться к своему участию ответственно. Людям свойственно ценить то, за что они заплатили. Вы не представляете, как бывает обидно, когда пациент самовольно выходит из исследования. Особенно когда группа мала и каждый человек буквально на вес золота… Главным образом поэтому мы ориентируемся на москвичей, для которых не составляет труда приезжать к нам в институт. Метро, автобус — и на месте, а можно и такси взять. Не сравнить с приездом из Екатеринбурга или хотя бы той же Твери. Правда, и в иногородних участниках есть своя прелесть, но об этом я распространяться не стану, и так отнял у вас много времени. Как говорили в старину: «Засим откланяюсь». Понедельник — день тяжелый, у всех дел хватает…

Профессор встал, встал и Моршанцев. Крепко пожав Моршанцеву руку да еще и энергично встряхнув ее («Сколько пороху в его пороховницах!» — уважительно подумал Моршанцев), профессор Варакучин ушел, столкнувшись в дверях с Капанадзе.

— Агитировал? — поинтересовался Отари Автандилович, кивая на только что закрывшуюся дверь.

— Агитировал, — подтвердил Моршанцев.

— Нормальный мужик Альберт Иванович, с ним надо дружить. Если какой-нибудь скользкий случай надо проконсультировать — никогда не откажет, может даже задним числом в историю консультацию вписать, если хорошо попросишь. А если диссер писать — то лучшего научного руководителя и не найти. Пахать заставит, но и со своей стороны обеспечит, чтобы все прошло в срок и без срыва. В общем, он у нас вроде крестного отца в научной сфере. Все может, всех знает, хорошим людям помогает, плохим, соответственно, не помогает.

— Как все сурово… — протянул Моршанцев.

— Иногда — очень, — подтвердил Капанадзе. — Работал у нас доцент Терехов, тупой как пробка и простой как три копейки. Настолько тупой и простой был, что начал под Альберта Ивановича подкапываться. Других настраивал против, кляузы в министерство писал… Только недолго писал, потому что поймал его ОБЭП на левой консультации ценой в тысячу рублей. Увольнение, два года условно, как полагается, говорят, что он в институте питания теперь работает, только что там делать кардиологу, я не понимаю. Такие дела.

— Мафия.

— Мафия, — согласился Капанадзе. — Разве для кого-то это новость? Наша медицинская мафия круче всех других мафий! Такой круговой поруки больше нигде не найти! А насчет Альберта Ивановича помни. С учетом специфики нашего отделения, авторитетные консультации нужны часто.

— Какой именно специфики? — не понял Моршанцев.

— Той самой, — Капанадзе заговорщицки подмигнул. — Предположим, мы видим, что стимулятор устанавливать не надо, а больной свирепствует и грозит жалобами в министерство. В таком случае авторитетная профессорская консультация очень пригодится. Как говорили у нас в институте — «Tres faciunt collegium»…

— Трое составляют коллегию, — машинально перевел Моршанцев.

— Очень верно сказано! — Капанадзе многозначительно поднял вверх указательный палец. — Коллегия из лечащего врача, заведующего отделением и профессора или доцента — это гарантия нашего спокойного сна. Будь моя воля — я бы профессорские обходы два раза в неделю проводил.

— Профессоры не согласятся, — улыбнулся Моршанцев.

— Профессоры согласятся, Ирина Николаевна не согласится. Она не очень-то любит, когда вмешиваются в ее дела. Поэтому как-то так сложилось, что профессоры консультируют у нас, когда нам это надо. Институт большой — им есть где впечатление произвести. Потом, ведь у нас, так сказать, «прикладное» отделение, люди в основном ложатся для конкретной операции — установки стимулятора. Интересные диагностические поиски со множеством неясностей встречаются у нас редко. Засунь в наше отделение доктора Хауса, так он бы умер от скуки. Самая большая наша проблема — это объяснить пациенту, что ему нужен не кардиостимулятор, а правильно подобранное лечение…

— Самая большая наша проблема — это объяснить пациенту, что ему не новое сердце вставили, а всего лишь установили кардиостимулятор! — Доктор Довжик умела включиться в любой разговор с любого места, а сейчас у нее был повод, да еще какой!

Инфаркт сам по себе негативно влияет на потенцию. Многие мужчины вообще уверены, что после инфаркта не то чтобы нельзя, а просто ничего не получится. А если инфаркт осложнился нарушением ритма, то какой может быть секс? Неизвестно, о чем думать — «получится — не получится» или «остановится — не остановится».

Больной Бойченко сразу же нашел общий язык с лечащим врачом, пленив Маргариту Семеновну вопросом: «Сколько с меня полагается, чтобы все получилось как надо?» Маргарита Семеновна оценила все — и должность генерального директора в закрытом акционерном обществе со сложнопроизносимым, царапающим слух названием, и оправу, и фактуру спортивного костюма, и кроссовки «Пума» — потому и сумму назвала «по высшему разряду», с богатого грех не попользоваться. Бойченко кивнул, мол, потянем, и на следующий день заплатил.

Приятному человеку приятно оказать любезность. Бойченко можно было выписывать уже через сутки после установки кардиостимулятора, но он попросил оставить его в отделении до понедельника, откровенно признавшись, что как-то боязно сразу же после операции покидать отделение. Проблем со свободными местами не было, поэтому Маргарита Семеновна охотно пошла навстречу, но и про свой интерес не забыла — в красках рассказала о том, как долго пришлось ей упрашивать, нет — умолять, заведующую отделением, чтобы та разрешила отложить выписку Бойченко до понедельника. За свои старания, которых на самом деле не было, Маргарита Семеновна получила дополнительное вознаграждение в размере пяти тысяч рублей, как выразился Бойченко: «на что-нибудь вкусненькое к чаю».

Все бы обошлось благополучно, если бы в субботу утром у Бойченко, в первый раз после инфаркта, не случилось утренней эрекции. В общем-то все закономерно — успокоился человек, почувствовал себя возвращенным к жизни, спать начал хорошо, вот организм и отреагировал. После обеда Бойченко глотнул контрабандного коньяка, переданного сыном в маленьком термосе, и снова, к вящей радости, почувствовал себя полноценным мужчиной. Чувство было настолько глубоким и всеобъемлющим, что требовало удовлетворения. Как назло, дежурные медсестры были одна другой страшнее и совершенно не вдохновляли на подвиги, а уж про пациенток и говорить было нечего.

Счастье улыбнулось в воскресенье, когда на дежурство заступила медсестра Оксана Закусенина по прозвищу Закуска — симпатичная тридцатилетняя женщина с превосходно развитыми формами и неугасаемым любовным энтузиазмом. Оксану любили врачи (например — доктор Микешин), научные сотрудники, аспиранты, пациенты, ординаторы, студенты, охранники и даже заведующий оперблоком Родион Ефимович, с которым сам директор из уважения здоровался за руку, время от времени (разумеется, только после дежурства) зазывал Оксану к себе в кабинет «на чашку чая». Оксанины запасы любви были неиссякаемы, как скандалы в поликлинике, и неисчерпаемы, как жалобы ветерана.

Заметив, каким жадным взором поедает ее Бойченко, Оксана маняще запунцовела щеками, потупила глазки и задышала так, что халат на ее груди чуть не лопнул. Бойченко, пожилой, но обеспеченный и внешне смотревшийся довольно неплохо — подтянутый седовласый мужчина, был расценен Оксаной как перспективный кандидат в мужья. Тридцатилетняя разница в возрасте не пугала, а, наоборот, радовала. Во-первых, на руках носить будет, а во-вторых, есть шанс побыстрее стать богатой вдовой и тогда уж зажить в свое полное удовольствие…

Вдохновленный Бойченко закинул крючок — отпустил пару галантных комплиментов, словно невзначай, погладил по руке и поинтересовался, так уж ли надо в воскресенье безотлучно находиться на посту. Оксана, не убирая руки, сказала, что днем — это навряд ли, а вот ночью, после отбоя, можно спуститься на часок в физиотерапевтическое отделение, от которого у нее, благодаря задушевной дружбе со старшей сестрой (такой же сексуально озабоченной особой), есть ключи. По окончании рабочего дня в физиотерапии запиралась только наружная дверь, а все залы и кабинеты стояли открытыми. Хочешь — на матах располагайся, хочешь — на массажном столе, хочешь — в кресле, хочешь — на шведской стенке, хочешь — на фитболе. Простор фантазии и пространства… Впрочем, в отношении фитбола, на который ее как-то попробовал уложить один не в меру креативный клинический ординатор, у Оксаны сформировалось некоторое предубеждение, уж очень трудно на нем удержаться в ответственные моменты. А кому охота вместо удовольствия заработать сотрясение мозга?

Распалившийся Бойченко едва дождался заветного времени — половины второго ночи, когда напарница, понимающе улыбнувшись, отпустила Оксану «немного подышать свежим воздухом».

В качестве ристалища, то есть плацдарма, консервативно-благоразумно избрали диван в кабинете старшей сестры физиотерапевтического отделения. Оксана, знавшая секрет пружинного устройства (сначала толкнуть вперед и только потом поднимать), разложила диван и застелила его прихваченной из отделения чистой простыней. Бойченко помогал, то есть стоял рядом и хватал Оксану за что ни попадя…

Обоюдно великий любовный пыл требовал разнообразия, например — смены позиций. Во время перехода из миссионерской позы в коленно-локтевое положение разгоряченная Оксана допустила неосторожность — столкнула любовника на пол. Любовник от неожиданности упал так неудачно, что получил разгибательный перелом левой лучевой кости в типичном, как выражаются врачи, месте. Такое частенько случается при падении на разогнутую в лучезапястном суставе кисть. Высота не имеет большого значения, можно выпасть из окна, расположенного на третьем этаже, и отделаться легким испугом вкупе с непроизвольным мочеиспусканием (иногда, впрочем, и с дефекацией), а можно упасть с дивана и свернуть шею. Так что перелом лучевой кости — это еще не самое страшное.

Любовь прошла, оставив на память проблему. Бойченко повел себя по-мужски — терпел боль, пытался улыбаться, даже пошутил разок. Оксана, нифига не смыслившая в травматологии, расценила травму как ушиб, разорвала простыню, смастерила перевязь, умылась холодной водой, чтобы хоть как-то отвлечься от грызущей изнутри неудовлетворенности, и отвела незадачливого любовника в палату, где вколола ему в ягодицу первостатейный обезболивающий коктейль, да вдобавок, для закрепления эффекта, дала выпить три таблетки снотворного. Через четверть часа, когда похрапывание Бойченко перешло в заливистые рулады, Оксана сочла инцидент исчерпанным и, разбудив спящую на посту напарницу, отпросилась у нее еще на полчасика, каковые с огромной пользой для души и тела провела в комнате охранника.

Утром рука распухла и стало ясно, что никакой это не ушиб. Не вдаваясь в подробности, Бойченко сказал Маргарите Семеновне, что упал ночью в туалете. Поскользнулся — и вот.

Маргарита Семеновна, а вместе с ней и заведующая отделением были рады без памяти. Вызывать на консультацию травматологов, брать место в травматологическом отделении, организовывать перевод, писать объяснительную на имя заместителя директора по лечебной работе (а чего вы хотели, надо же объяснить, каким образом больные, находящиеся на стационарном лечении, получают переломы)…

— Чтоб я еще кого-то задержала! — вопила в пустой ординаторской Маргарита Семеновна (все коллеги уже ушли домой, а она, выполняя распоряжение Ирины Николаевны, ждала, пока перевозка заберет Бойченко). — Да никогда в жизни! Ни на день! Ни на час! Добрые дела никогда не остаются безнаказанными! Пока лечился — покалечился!

Даже если тебя некому слушать, выговориться все равно полезно. Выговорится человек — и облегчит душу. Маргарита Семеновна немного успокоилась и начала восхищаться нечаянно придуманной фразой: «Пока лечился — покалечился». Только никак не могла сообразить, что это такое — каламбур или, может быть, палиндром?

«I Want You To Come On, Come on, Come on, Come on…»

Супружеская пара — мамонтоподобная дама с короткой стрижкой, вся увешанная бижутерией, призванной изображать драгоценности, и ее худощавый, унылого вида муж в очках с невероятно толстыми стеклами — замучили Моршанцева чуть ли не насмерть, можно сказать, выжали как лимон. Говорила в основном жена, представившаяся главным специалистом какой-то районной управы, Моршанцев уже и забыл, какой именно. Сначала она перечислила учреждения, в которых лежала ее многострадальная мамаша (список был внушителен, даже очень), а потом начала выпытывать перспективы.

— Нет, вы мне прямо скажите — вы уверены в благополучном исходе операции? Я слышала, что во время установки этих ваших «моторчиков» сердце может остановиться, да так, что сразу и навсегда…

Моршанцев трижды повторил, что любое сердце вообще может остановиться сразу и навсегда в любой момент, и что у каждой операции есть свои подводные камни, и что он расскажет пациентке все в подробностях, прежде чем она подпишет информированное согласие на операцию, и что согласие это называется «информированным» не просто так…

— А тромбы?! — волновалась дама. — Я слышала, что во время операции могут оторваться тромбы…

Моршанцев рассказал про тромбы, даже кое-какую статистику привел.

— А сепсис, доктор?! У мамы из-за диабета очень плохой иммунитет, а я слышала…

«Любовь к родителям и забота о них — это прекрасно, — подумал Моршанцев и уточнил: — Если, конечно, не насиловать этими добродетелями окружающих».

Так бы, постепенно, они дошли бы, наверное, и до внематочной беременности (а почему бы и нет, тоже ведь угрожающее жизни состояние), но неожиданно подал признаки жизни муж, до того безучастно и неподвижно сидевший на стуле.

— Нам пора, Мариша, — сказал он. — Ехать больше часа, а в пять к Боне придет парикмахер…

— Идем! — мгновенно сорвалась с места жена. — Спасибо вам, доктор, мы еще увидимся!

«Мы еще увидимся» прозвучало очень грозно, совсем как «смотри тут у меня!».

Мысленно поблагодарив неведомого Боню (скорее всего это был не человек, а кот или пес), Моршанцев отправился к заведующей. По негласно установленному порядку полагалось извещать Ирину Николаевну о «проблемных» родственниках, то есть о тех, кто может создавать проблемы. Чиновница из районной управы как раз к таким и относилась. «Невелика зверина — комар, а от него и оберучь не отмашешься», — говорила Маргарита Семеновна.

Ирина Николаевна сидела за своим столом и ничего не делала — просто сидела, положив сцепленные в замок руки на стол, и смотрела перед собой. На Моршанцева посмотрела как-то равнодушно, без обычной своей административной пытливости.

— У вас что-то случилось? — спросил Моршанцев и испугался, что сейчас нарвется на отповедь.

— У меня каждый день что-то случается, — и голос у Ирины Николаевны был печальным. — Что у вас?

Моршанцев сообщил про родственницу, а потом обнаглел настолько, что пригласил заведующую поесть мороженого.

— Мороженого?! — удивилась Ирина Николаевна. — А вы оригинал, Моршанцев. Последний раз меня приглашали есть мороженое классе в десятом… Я не против, у меня как раз сегодня свободный вечер. Поедем прямо из института или в лучших традициях встретимся вечером уже в кафе? Куда именно вы меня приглашаете? В «Баскин Роббинс»?

— Лучше в «Айс-буфф» у метро «Третьяковская», — сказал Моршанцев, шалея от того, как неожиданно он пригласил заведующую отделением на свидание, а еще больше от того, что его не послали куда подальше вместе с мороженым. Бывают же в жизни удачные моменты. Иногда.

Мысль о том, что неплохо бы было пригласить куда-нибудь заведующую отделением, после совместного осмотра выставки английского плаката посещала Моршанцева довольно часто. Можно сказать, что эта мысль прочно засела в его подсознании, потому что из сознания он ее время от времени изгонял, напоминая самому себе, что служебные романы обычно ни к чему хорошему не приводят и что характер заведующей не слишком располагает к ухаживаниям. Ну, про характер Моршанцев точно кривил душой — ему по жизни нравились яркие, эмоциональные, самодостаточные женщины. «Ты у нас, Димон, стерволюб», — то ли в шутку, то ли всерьез говорил Борька Линьков. «А ты — амебофил», — привычно парировал Моршанцев, намекая на известных ему Борькиных пассий — бесцветных, каких-то снулых, лишенных собственного мнения.

А тут как-то само собой все сладилось — даже не верилось, в какой-то момент даже захотелось ущипнуть себя за ногу, чтобы убедиться, что это не сон.

— В восемь? — предложил Моршанцев.

— Давайте в восемь. Там парковка-то есть, около вашего «Айс-буффа»?

Насчет парковки «безлошадый» Моршанцев ничего не знал, поскольку вообще не обращал внимания на парковки, но уверенно соврал, что есть, а то как бы все не сорвалось. Понадеялся на то, что где-нибудь поблизости, хотя бы во дворе, найдется место для машины.

На его счастье, у «Айс-буффа» имелась своя парковка, только не на проезжей части прямо перед входом, а сбоку, и парковка эта без десяти восемь, когда Моршанцев подошел к кафе, оказалась полупустой.

Был соблазн явиться на свидание в солидном виде — в костюме и при галстуке, но Моршанцев соблазн переборол и остановил свой выбор на черном блейзере и черных джинсах. И хорошо, что переборол, потому что Ирина пришла не в вечернем платье, а в очередном ярком свитере и облегающих бежевых вельветовых брюках.

Для начала заказали ассорти из фисташкового, лимонного, кофейного, ванильного и еще какого-то мороженого.

— Здесь уютно, — оценила Ирина, благосклонно оглядывая небольшой зальчик. — И стулья удобные. Восемь баллов из двенадцати.

— А почему только восемь? — поинтересовался Моршанцев.

— Оставим четыре балла в запасе на мороженое и обслуживание.

— Мороженое не подкачает, — заверил Моршанцев, — да и обслуживание нормальное. Не Букингемский дворец, конечно…

— Бывали на приеме у королевы? — тут же поддела Ирина, да еще и бровями уважительно поиграла.

— Нет, просто к слову пришлось, — смутился Моршанцев.

— Помните фильм «Водитель для Веры»? Когда он ей говорит, что итальянки стонут ненатурально, а она спрашивает: «Имели связь?»

— А он отвечает: «По фильмам ихним сужу», — подхватил Моршанцев. — Неплохая картина.

— Мрачная, — поморщилась Ирина. — Не люблю тяжелые мрачные картины. Жизнь и без того редко радует, чтобы фильмами и книгами тоску нагонять…

Когда-то давно, еще будучи студенткой, Ирина Николаевна Лазуткина вышла замуж. Бурный студенческий роман получил логическое завершение. Желание поскорее доказать всем, в том числе и себе, что она уже взрослая, было удовлетворено сполна. Мужем ее стал сын состоятельного адвоката, даже не просто адвоката, а владельца собственной адвокатской конторы «Ягнецкий и партнеры». Хорошо зная изнанку адвокатской деятельности и совершенно не желая, чтобы сын пошел по его стопам, набивая себе те же самые синяки и шишки, Ягнецкий-старший убедил Ягнецкого-младшего в исключительной привлекательности врачебного поприща, о котором, если уж говорить начистоту, не имел никакого представления, то есть имел, но весьма ложное, составленное по книгам и фильмам. Но так уж устроен мир, что соседская корова всегда кажется лучше своей. Адвокаты завидуют врачам, врачи — адвокатам и так далее, все по кругу.

Сочетались браком в конце июня, сразу же после экзаменов. На следующий день отбыли в свадебное путешествие, точнее — улетели на Кипр, в Лимассол. Двух недель в раю обоим хватило для того, чтобы сделать вывод о полной несхожести характеров и абсолютной бесперспективности дальнейшей совместной жизни. По возвращении в Москву новобрачные подали заявление на развод, несказанно удивив этим родителей, и вскоре развелись. Развод прошел безболезненно, потому что делить супругам было нечего и вообще это ведь так прикольно — жениться, съездить в свадебное путешествие и развестись. Приключение, оно же — завершенный гештальт.

Как и положено культурным людям, после развода бывшие супруги поддерживали дружеские отношения. Здоровались, обменивались новостями, поздравляли друг друга с праздниками и днями рождения. По окончании института пути их разошлись. Ягнецкий, не слишком-то расположенный к медицине, сразу же ушел в коммерцию — стал представителем фармацевтического гиганта «Эбигейл лэбораториз», и очень скоро Ирина Николаевна забыла о том, что у нее вообще когда-то был «муж на месяц».

Бывший муж напомнил о себе весьма оригинальным способом — в один день, который язык не повернулся бы назвать прекрасным, несмотря на то, что это была нерабочая суббота, на домашний и мобильный телефоны Ирины начали по нескольку раз на дню названивать сотрудники коллекторского агентства «Форс-мажор». Звонили разные люди — двое мужчин и одна девушка. Мужчины представлялись «сотрудниками», а девушка — «руководителем отдела по взысканию задолженности физических лиц».

— Первые звонки были нормальными, — по мере углубления в тему, губы Ирины подергивались все чаще, а рука, держащая ложечку, дрожала все заметнее. — «Здравствуйте, мы ищем Юрия Станиславовича Ягнецкого, не могли бы вы помочь нам?» На вопросы, зачем и с какого перепугу я должна им помогать, мне ответили, что Юрий Станиславович просрочил возврат долгов и внезапно куда-то исчез. Я сказала, что у меня нет никаких сведений, и предложила дать номер его мобильного. Оказалось, что они уже не только звонили ему по всем телефонам, но и нанесли визиты домой и на работу. Квартира пуста, на работе он уже второй месяц не появляется, и сведений о нем там никто не имеет. Отец и мать, оказывается, три года назад эмигрировали в Литву. А я, к моему несказанному удивлению, была указана Юрием при оформлении какого-то там кредита в качестве лица, у которого в случае чего можно будет получить сведения о нем. Один из звонивших «сотрудников» проболтался, что речь идет о двадцати с чем-то миллионах…

— Рублей или баксов? — уточнил Моршанцев.

— Рублей, но это ведь и в рублях о-го-го какая сумма. Почти миллион долларов… Дальше началось давление. Сознаю ли я, что я некоторым образом тоже причастна к случившемуся…

— Это каким образом?! — изумился Моршанцев. — Причастным может быть только тот, кто выступал в роли поручителя, разве не так?

— Эти… м-м-м… деятели считают, что наш развод был фиктивным, а на самом деле мы продолжали жить вместе. Я ответила, что они, наверное, бредят, но они напирают на то, что иначе бы он не стал указывать меня в качестве лица, от которого можно получить информацию. Я предположить не могу, с какого перепугу он указал меня, да еще со старым моим номером телефона, новые они уже по базам пробили. Объяснять бесполезно, они продолжают звонить, пугают меня статьей за укрывательство… Бред!

— Вообще-то правила «предъявляешь — обоснуй» никто не отменял. Какие у них доказательства?

— В том-то и дело, что никаких! — Ирина воткнула ложечку в начинающие оплывать остатки мороженого. — Доказательств никаких, но и отделаться не получается. Посылать их бесполезно — они звонят снова и снова. Вроде как делают паузу для того, чтобы я справилась с эмоциями и одумалась, а затем возобновляют общение. Я пробовала не отвечать, но сразу же получила СМС, что, если я стану уклоняться от телефонных переговоров, они будут вынуждены посетить меня на работе или дома.

— Дома — это не страшно, — оценил Моршанцев, — можно просто дверь не открывать, потопчутся и уйдут, а вот на работе — неприятно.

— Да, — дважды кивнула Ирина, — просто страшно представить себе визит подобных придурков в институт. Вот и продолжаю общаться по телефону и отвечать, что не знаю, где мой бывший благоверный и не могу знать, почему он, гад такой, указал меня в качестве лица, у которого можно будет навести о нем справки. Хоррор в стиле нуар! Ах, вот еще что — теперь они угрожают сделать меня невыездной. Так и сказали: «Если вы будете продолжать запираться, то вряд ли сможете ездить в отпуск дальше Сочи».

— Бред.

— Бред, но его приходится выслушивать, что-то говорить в ответ. Я, конечно, понимаю, что рано или поздно они от меня отстанут, потому что реально предъявить им мне нечего, но боюсь, что нервов моих не хватит с ними общаться. Работала бы я в районной поликлинике — послала бы их сразу по телефону, а пришли бы на работу — так и в глаза бы послала. Но у нас же не районная поликлиника, у нас институт с мировым именем, пафосное учреждение, сверху донизу набитое сплетниками! Если пойдут слухи, что я замешана в финансовых махинациях, то моя репутация будет погублена.

— Какая связь? — не понял Моршанцев. — Это же не имеет никакого отношения к профессиональным качествам.

— На первый взгляд это так, но в нашем институте невозможно работать, если коллеги тебе не доверяют. Люди должны быть уверены в том, что я выполню обещанное, не забуду и не кину… Ну, вы понимаете, в нашей теневой экономике слишком многое завязано на доверии. Даже сам факт прихода на работу к человеку сотрудников коллекторского агентства уже говорит о многом, наводит на размышления и подозрения. Ладно пришли бы тихо, но я совершенно не уверена, что они не сообщат на проходной, кто они такие и откуда. Скорее наоборот — сообщат, это же еще один способ морального давления. Представляете, что обо мне тогда станут говорить? Один раз был случай — лежал у нас в отделении дед, установили мы ему стимулятор и выписали, благословясь. А у деда двое сыновей, и оба работают в полиции, тогда она еще милицией называлась. Они встречают меня в коридоре, я приглашаю их войти в кабинет, чтобы не разговаривать на ходу, рассказываю им про папашу, объясняю, как и что, потом они меня благодарят и уходят. А оба приходили в форме — майор и капитан, причем, насколько я поняла, младший уже майор, а старший еще в капитанах ходит, такой вот парадокс. Приходили они в конце рабочего дня, уже в пятом часу. Так на следующий день, стоило мне только войти в конференц-зал, все вытаращились, будто привидение увидели, а Ростислав Васильевич спросил: «А вас разве вчера не арестовали?» А если сюда придут коллекторы, да несколько раз… Боюсь даже представить!..

В итоге кафе получило одиннадцать баллов. Балл по-честному сняли за некоторую нерасторопность официантки. Выйдя на улицу, Моршанцев предложил прогуляться. Весна уже окончательно переборола зиму, и погода для прогулки стояла самая подходящая — не жарко, не холодно и сухо.

— Лучше покатаемся по вечернему городу, а потом я вас отвезу домой, — предложила Ирина.

— Домой можно и не отвозить, — Моршанцев подумал о том, что автомобильная прогулка даже лучше пешей, как-то интимнее. — Сам доеду.

— Так все равно кататься, — резонно заметила Ирина, доставая из сумочки ключи.

На Большом Каменном мосту Ирина спохватилась и включила плеер. Из колонок полился завораживающий голос Дженис Джоплин. Музыкальные пристрастия Моршанцева и Ирины, как оказалось, во многом совпадали.

«I want you to come on, come on, come on, come on

And take it

Take another little piece of my heart now baby

Break it

Break another little bit of my heart now darlin' yeah

Come on

Grab another little piece of my heart now baby

You know you got it if it makes you feel good, oh yes it did…»[33]

Jerry Ragovoy, Bert Berns «Piece of My Heart»

В половине первого Ирина остановила машину у подъезда шестнадцатиэтажной башни, в которой жил Моршанцев, и сказала:

— Спасибо за чудесный вечер, Дима.

В тоне, которым были сказаны эти слова, Моршанцеву послышался не то намек, не то некая неопределенность.

— Взаимно, — улыбнулся он и, используя шанс до конца, предложил: — Можно подняться ко мне. Я живу один, у меня есть много хорошей музыки, вкусный кофе, непочатая банка датского печенья и коллекция сувенирных значков…

— Коллекция сувенирных значков — это интересно, — в голосе Ирины зазвучала несвойственная хрипотца.

— А машину можно оставить напротив, в гаражах, — сказал Моршанцев, млея от собственной наглости. — Там с ней до утра ничего не случится…

Доение как точная наука

— Дмитрий Константинович! В седьмую мужчина поступил, Ферапонтов фамилия. Вот его история.

— Ходячий или лежачий?

— Скачущий, такой живчик! Не скажешь, что седьмой десяток пошел.

— Спасибо, Мариша… Постой! Попроси, пожалуйста, его подойти в ординаторскую прямо сейчас. Я здесь с ним поговорю…

В послеобеденный тихий час лучше не шуметь в палатах. Конечно, если нет возможности пообщаться в ординаторской, то ничего не поделаешь. Но если уж есть… К тому же это очень удобно — знакомиться с глазу на глаз, без посторонних. Капанадзе только что вызвала Валерия Кирилловна, это как минимум минут на сорок, а то и на час. Довжик отпросилась к стоматологу. Микешин ставит стимулятор. Удачное стечение обстоятельств.

Ферапонтов и впрямь оказался живчиком, бодрый такой дядечка, и взгляд живой, не тусклый, как у молодого. Коллега — врач-рентгенолог, правда, уже на пенсии. Прав был доцент Бургасов с кафедры рентгенологии, когда говорил, что на большинство людей радиация действует губительно, но на некоторых, избранных, она оказывает прямо противоположное, стимулирующее действие. В качестве примера Бургасов приводил своего шефа, заведующего кафедрой, который, несмотря на довольно почтенный возраст, был бодр, подтянут, а уж о любвеобильности его по медицинскому миру Москвы легенды ходили.

Инфаркт у Ферапонтова, однако, был. Трансмуральный, в просторечии именуемый «крупноочаговым», передний. После инфаркта развилась атриовентрикулярная блокада второй степени с приступами внезапного сильного головокружения, сопровождаемого перебоями в работе сердца.

— Это как репетиция смерти, Дмитрий Константинович. Слабость, все меркнет, сердце останавливается, и будто уплываю куда-то…

— Понятно. А чем вы занимаетесь, Олег Борисович? Как проходят ваши дни? Ходите ли на прогулки, выезжаете ли на отдых? Какие нагрузки себе позволяете?

Это только дуреха Довжик может спрашивать в лоб: «Вы, вообще, человек обеспеченный или от пенсии к пенсии существуете?» Моршанцев считал, что выяснять уровень благосостояния пациента надо деликатно, исподволь. Так, во-первых, более правильное впечатление создается, потому что обходной маневр почти всегда лучше лобовой атаки, а во-вторых, пациенты не настораживаются и никакой неловкости не возникает. Ну Марго — это Марго, королева наша. Ей хоть кол на голове теши, все равно без толку.

Работая рентгенологом, миллионером, конечно, не станешь, но разные бывают ситуации. Может — дети помогают, а может, гражданин Ферапонтов на досуге антиквариатом приторговывает или успешно играет на бирже. Чужая душа — потемки, а карман — тем более.

— Нагрузки небольшие, — улыбнулся Ферапонтов. — Если погода хорошая, могу пару часов провести в Лианозовском парке, правда, больше на скамейках сижу, чем хожу. Если плохая — дышу свежим воздухом на лоджии. За обедом могу рюмочку-другую махнуть под настроение.

— Рюмочку-другую — это сколько?

— Не больше ста грамм.

«Двести — двести пятьдесят», — Моршанцев привычно умножил дозу на так называемый «маскирующий коэффициент», чтобы получить данные, соответствующие реальным.

— А какие напитки предпочитаете?

Напитки — это один из главных критериев благосостояния. С человека, который предпочитает односолодовый виски, можно «стрясти» больше, чем с того, кто пьет сторублевую водку.

— Перцовочку! — доверительно признался Ферапонтов. — Сам настаиваю на меду да на перчике. Выписываться буду, скажу жене, чтобы принесла для вас бутылочку. Оцените сами.

— Спасибо, но это лишнее, Олег Борисович. Я не пью уже третий год.

— Кодировались? — во взгляде Ферапонтова появилось сочувствие.

— С ипотекой связался, — выдал заготовку Моршанцев. — А это при наших зарплатах сами понимаете, что такое. Живу по принципу: «Все для фронта, все для победы». Но не будем отвлекаться…

Отвлекаться на «декларацию намерений» больше незачем. Все нужное сказано, причем сказано очень удачно. Теперь можно продолжить сбор анамнеза и попутно решить, какую сумму озвучить в итоге.

— Отдыхать предпочитаете на море или в средней полосе?

— На даче. Она у меня в средней полосе и недалеко от Московского моря. Слыхали о таком?

— А как же. Не только слышал, но и видел. В хорошем месте у вас дача, можно позавидовать.

— Завидовать особо нечему, — вздохнул Ферапонтов. — Место хорошее, участок ровный, а вот дача — так себе. Обычный летний домик в полтора этажа, построенный еще при советской власти. Тогда капитального строительства на дачах не разрешали, но некоторые хитрили — ставили нормальный сруб, а поверху, для конспирации, обшивали досками, чтобы дом выглядел как летний…

По ходу разговора выяснилось, что дочь Ферапонтова руководит филиалом агентства недвижимости «Комком», а сын работает менеджером в сети гипермаркетов. Нормально. Разве двое более-менее устроенных по жизни детей не согласятся раскошелиться на лечение родного отца, тем более что отношения поддерживаются, и судя по тому, с какой теплотой говорит Ферапонтов о детях и внуке, сыне и дочери, отношения неплохие.

Осмотр Моршанцев провел бегло, торопился сказать главное, пока не помешали, а главное лучше говорить в самом конце. Да и какой смысл возиться с осмотром, если историю в приемном отделении оформляла старуха Семенищева, помимо скверного склочного характера славящаяся также дотошностью и аккуратностью? Прочитай, что Марина Григорьевна полтора часа назад написала — и ладно.

Закончив осмотр, Моршанцев усадил пациента на диван, сам сел рядом (доверительность, она ведь не только словами определяется) и для начала приободрил:

— Что ж, Олег Борисович, дела ваши не так уж и плохи. Нарушение проводимости можно считать единственным осложнением вашего инфаркта…

— Разве ж этого мало? — хмыкнул Ферапонтов.

— Лучше бы вообще без осложнений, кто спорит? Но вот аневризма с декомпенсацией была бы гораздо хуже, разве нет?

— Вы правы, — согласился Ферапонтов. — Мог бы я превратиться в «недвижимое имущество»…

— Вот-вот. А так — одна небольшая операция — и главная ваша проблема будет решена. Думаю, — Моршанцев потянулся, чтобы постучать по столешнице, вроде как сглазить боится, — что в начале следующей недели мы вам стимулятор и установим.

— А если прямо завтра? А? — Ферапонтов с надеждой заглянул в глаза лечащего врача. — Чтобы не залеживаться тут у вас?

— Олег Борисович! — точно таким же тоном, каким капитан милиции Михаил Иванович из «Бриллиантовой руки» говорил недотепе Горбункову свое коронное «Семен Семенович», произнес Моршанцев. — Вы же врач и должны понимать, как что делается. Установка кардиостимулятора немного отличается от постановки пломбы в зуб. Это хоть и не очень большая, но операция, к которой вас нужно подготовить. У меня нет причин не доверять тому, что написано в вашей выписке, но уровень районной поликлиники или даже кардиологического диспансера не идет ни в какое сравнение с уровнем нашего института.

Человек должен сознавать, как ему повезло, что он попал в НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии имени академика Ланга. Это понимание способствует установлению взаимопонимания между врачом и пациентом.

— Конечно, конечно, — закивал Ферапонтов. — Я понимаю…

Ничего ты пока еще не понимаешь… Моршанцев вспомнил, каким дурачком он пришел сюда два года назад, и едва удержался от неуместной сейчас улыбки. Он тоже поначалу ничего не понимал.

— Раз уж вы оказались у нас, то используйте возможность показаться лучшим в Европе специалистам на все сто процентов…

Лучшие в Европе… Клиника с мировым именем… Ведущее учреждение страны… Институт Жизни… Моршанцеву снова захотелось улыбнуться. Какой там, к чертям, Институт Жизни? Правильно журналисты обозвали родное учреждение Институтом Смерти, потому что только смерть, точнее — ее призрак, страх перед ней, заставляет пациентов раскошеливаться. На входе патологоанатомических отделений и кафедр принято писать: «Здесь смерть служит торжеству жизни». Над главными воротами НИИ кардиологии и кардиохирургии можно написать то же самое, не уточняя деталей. Ирина права, когда говорит, что только страх и тщеславие открывают кошельки, но страх гораздо лучше.

— …Наше отделение консультирует профессор Ардатов…

Глаза Ферапонтова уважительно округлились. Кто же не знает Ардатова, неофициального главного кардиолога России? Светило!

— …он конечно, безумно занят, сами понимаете, но для вас, как для коллеги, найдет время. Я его попрошу. И заодно хорошо бы показаться профессору Тер-Манучарян, про церебральный атеросклероз тоже следует помнить.

— Хорошо бы, Дмитрий Константинович. Раз уж попал к вам…

Ардатов и Тер-Манучарян, несмотря на свои регалии, были умными, незаносчивыми людьми. В отличие от многих других светил, они прекрасно понимали, что короля играет свита, иначе говоря — что постоянное пополнение клиентуры в первую очередь обеспечивает не громкое имя, а хорошее отношение рядовых врачей, и исправно платили процент с каждого платного клиента тому, кто этого клиента им обеспечил. Лечащий врач много общается с больным, и в любом случае к мнению лечащих врачей больные прислушиваются. К чьему-то мнению прислушиваются меньше, к чьему-то больше, но если при упоминании какого-нибудь светила врачи морщатся и говорят нечто вроде: «А-а, этот… Очки втирать он умеет, деньги брать тоже, но в медицине ничего не смыслит», то вряд ли захочется у него консультироваться. Поэтому умные люди всегда делятся с теми, кто прислал им клиента. Пусть даже они и светила — законы экономики одинаковы для всех. Никто ничего не делает без выгоды для себя.

Ну что ж, продолжим, благословясь.

— Олег Борисович, вы, наверное, захотите стимулятор получше?

Сейчас уже можно задать вопрос «в лоб». Плод созрел и готовится упасть в заботливо подставленные ладони.

— Я как-то не думал… но… — замялся Ферапонтов. — Да, конечно, хотелось бы лучше, только чтобы самому не пришлось покупать.

— Разумеется, Олег Борисович, установка стимулятора будет произведена в рамках высокотехнологической медицинской помощи, и вам покупать его не придется. Вопрос в другом — какой именно стимулятор мы вам установим. В нашем распоряжении сейчас есть три вида стимуляторов, которые могли бы вам подойти…

— Я в них совершенно не разбираюсь, Дмитрий Константинович!

— Я не стану грузить вас техническими подробностями, скажу только, что они отличаются по сроку службы и надежности, хотя все, безусловно, надежны. Производство тоже разное — наше и американское. Американский стоит почти как три наших, но он того стоит!

— Тогда, может, его и выберем, Дмитрий Константинович? — Ферапонтов заискивающе улыбнулся.

— Мне не жалко, Олег Борисович, — ответная улыбка Моршанцева лучилась дружелюбием. — Я постараюсь убедить мое руководство. Окончательное решение принимают там.

Моршанцев указал глазами на потолок.

— Я все понимаю, — тихо сказал Ферапонтов и еще тише, почти беззвучно, одними губами, спросил: — Сколько?

Чего-чего, а подслушивающих устройств в ординаторской не было, иначе бы давно всех выгнали бы или, не дай бог, посадили. Но в Моршанцеве вдруг проснулся мальчишка, который в лучших традициях отечественного кинематографа взял со стола «общественный» калькулятор, набрал на нем требуемую сумму и сунул под нос Ферапонтову.

Увидев цифру, Ферапонтов отшатнулся и затряс головой.

— Я не…

— В рублях, — прошептал Моршанцев.

Ферапонтов просветлел лицом и кивнул.

— До того! — строго уточнил Моршанцев.

Брать деньги «под выписку» придумали идиоты-перестраховщики, ничего не понимающие в психологии. Как сказано в известном анекдоте: «когда член твердый, сердце мягкое, а когда член мягкий — сердце твердое». Пока еще ничего не сделано — можно быть уверенным на девяносто девять процентов, что тебе заплатят столько, сколько было оговорено. Постфактум же платить нет особого желания, да и смысла, если честно, тоже нет — не выдерешь же стимулятор обратно. Так что только «до того». Утром деньги — вечером стулья. И не надо пугаться осложнений. Ну, бывает, что с того? Все мы смертны, все когда-нибудь того… Деньги? Какие деньги? Я вас умоляю! Вам приснилось, наверное. А свидетели у вас есть? То-то же, так и я могу наговорить о вас что угодно. Клеветать легко, но за клевету и ответить можно, вы в курсе?

«До того» означает — всегда при своем интересе. «Под выписку» — это русская рулетка. Если вдуматься, то «под выписку» подставу устроить проще, ведь добрый доктор сделал свое дело, отчего бы для пущего удовольствия под монастырь его не подвести? Вот смеху-то будет! А «до того» еще сто раз подумаешь, прежде чем заявление обэповцам писать, ведь если доктора возьмут с поличным, то кто же оперировать будет? Другой? А не зарежет ли этот другой меня на операционном столе? Медики — они же настоящая мафия!

Как ни крути, как ни верти, а «до того» или никак! И ни в коем случае не «половину до того, половину после», на что иногда соглашается Микешин! Это же надо быть совершенно безмозглым, чтобы увеличивать риск вдвое при тех же деньгах. Моршанцев однажды в неформальной обстановке, во время празднования дня рождения Капанадзе, посоветовал Микешину не умничать, разбивая один платеж на два, а поступать, как все люди. Микешин завелся, начал сбивчиво нести какую-то пургу о незавершенном гештальте, приплел карму, доказывал, что он «по глазам людей видит». Моршанцев пожалел, что начал этот разговор. Правильно говорят — его не тронь, оно вонять не будет.

Ферапонтов кивнул еще раз.

— Не обещаю, Олег Борисович, но, возможно, мне удастся включить вас в клиническое исследование по брадиаритмиям. Это совершенно бесплатно, но очень приятно, потому что в течение двух лет вы сможете наблюдаться на кафедре, а это, согласитесь, куда лучше, чем амбулаторное наблюдение по месту жительства.

Ферапонтов — рентгенолог и вряд ли что-то смыслит в клинических исследованиях, то есть вряд ли знаком с подоплекой большинства из них. Да не знаком, по лицу видно, вон как обрадовался. А за каждого «профильного» пациента кафедры платят бонус лечащему врачу. Это закономерно — ведь пациента, участвующего в клиническом исследовании, вести гораздо труднее.

Проговорив назначения, Моршанцев отпустил Ферапонтова в палату. Очень вовремя отпустил, потому что не прошло и минуты, как вернулся Капанадзе. Раскрасневшийся, весь какой-то взъерошенный, лохматые брови сдвинуты на переносице, левая щека едва заметно подрагивает.

— У нас есть такое ругательство: «маймуни виришвили», — начал он, расхаживая взад-вперед по ординаторской и то и дело хватаясь за голову, точно не давая ей соскочить с плеч. — Это означает «обезьяна — ишачий сын»! То есть не просто «обезьяна» и не просто «ишачий сын», а вот именно так, как сказано!

— Усиление эффекта.

— Да, усиление. Потому что про нашего нового невропатолога по-другому не скажешь…

Новый консультант-невропатолог и впрямь был далеко не лучшим врачом.

— Я пишу, что у больного боли в спине постоянного характера, иррадирующие в обе руки и усиливающиеся при движениях. Пишу, что кардиограмма без динамики, пишу «эхо», пишу, что пальпация грудного отдела позвоночника по остистым отросткам болезненна… Все пишу! Я и лечение назначить могу, мне этот невропатолог нужен только для того, чтобы страховая не придиралась…

Страховые компании ищут в историях болезни дефекты, позволяющие им оплачивать лечение не полностью. Закономерно — каждому своя копейка дорога. Если неврологический диагноз не подтвержден невропатологом и лечение не назначено им же — это косяк, за который непременно даст по ушам заместитель директора по лечебной работе. Под настроение можно не только без премии остаться, но и строгий выговор с занесением в личное дело получить.

— Отари, сядь, пожалуйста, — попросил Моршанцев. — Голова кружится…

Капанадзе плюхнулся на диван и продолжил:

— А этот кретин приходит и пишет: «данных за неврологическую патологию нет»! Как тебе это нравится?! Я сначала попробовал ему объяснить, но смотрю — не понимает. Тогда я вежливо говорю: «Уважаемый Игорь Филиппович, нельзя ли, чтобы к нам ходил другой консультант?» А то с вами, говорю, общего языка найти невозможно! Он разворачивается и молча уходит. Прямо к Субботиной. Наговаривает ей там с три, нет — с десять коробов, она заводится, вызывает меня и начинает орать: «Что вы себе позволяете?! Как вы смете выгонять врача?! Разве вы его принимали на работу?! А вы вообще знаете, чей он сын?!»…

— Чей же? — заинтересовался Моршанцев.

— Я так и не узнал! Очень мне надо знать, чей он сын! Маймуни виришвили, я уже сказал! Если кто-то думает, что о Капанадзе можно ноги вытирать, то он очень ошибается! Я требую к себе уважения!

— Все ясно, — улыбнулся Моршанцев. — Первые полчаса вы развлекались тем, что состязались в громкости ора. А чем все закончилось?

— Тем, что с завтрашнего дня к нам будет ходить Аида Генриховна. Она хоть и пенсионерка, но голова у нее светлая, дай бог каждому, и диагнозы она ставит правильно.

— А этого?

— А этому дадут другие отделения! Потом от него и там откажутся…

— А может, и не откажутся.

— Мне все равно. Я против него лично ничего не имею, хоть он повел себя не по-мужски. Я просто хочу, чтобы моих больных консультировал кто-то другой.

— Как ты сказал? — Моршанцев оторвал от стопки листочек для записей. — Маймуни виришвили? Надо записать, хорошее выражение.

— Имей в виду — это очень плохое выражение, — серьезно предупредил Капанадзе. — За него в лучшем случае морду бьют.

— А в худшем?

— Голову отрезают, — так же серьезно ответил Капанадзе.

— А у вас есть такие ругательства, за которые не бьют морду? Вот если я недоволен тем, что ты делаешь, как я могу это выразить, чтобы остаться в живых и с целой мордой?

— Так и выражай, скажи: «Отари, ты вот в этом неправ». Это нормально. А если сказать: «Ишачий сын, мать твою за ногу, что ты делаешь?» — то конструктивного разговора не получится. Так что лучше наши ругательства не запоминай, тебе своих, что ли, не хватает?..

Оформление истории болезни Ферапонтова заняло четверть часа. Отдав историю дежурной медсестре, Моршанцев направился в кабинет заведующей отделением.

Ирина Николаевна сидела за столом и листала ежедневник, не иначе как составляла план на завтрашний день. Она привычно улыбнулась Моршанцеву и сказала.

— Я через полчаса ухожу. Ты со мной?

— Да, — ответил Моршанцев.

Им до сих пор удавалось сохранить свои отношения в тайне от сотрудников института. Это было довольно несложно, разумеется — в том случае, если строго придерживаться установленных правил. Никаких знаков внимания на работе, уходить порознь и приходить порознь, на корпоративных празднествах держаться подальше друг от друга. Пока работало безотказно. «Ты со мной» означало, что Ирина Николаевна подберет Моршанцева, у которого все никак не получалось обзавестись своим автомобилем, в двух остановках от института, причем не на оживленной трассе, по которой ездят все сотрудники, а в тихом переулке. Конспирация так конспирация. Только в самый первый раз, когда между ними не было никаких отношений, заведующая отделением усадила Моршанцева в свою машину прямо на территории института и довезла до метро. Но это была чистой воды любезность, и ничего кроме любезности.

Проблема с автомобилем заключалась не в деньгах, а в самом Моршанцеве. Сначала он копил на подержанную, но не убитую иномарку. Когда собралась необходимая сумма, ему сразу же захотелось машину получше — новую и повыше классом. И так несколько раз. «Приценивайся к „Порше“, чего там!» — подзуживала Ирина, но так высоко запросы Моршанцева не задирались, во всяком случае пока. Покупать автомобиль в кредит было нецелесообразно и неправильно. Моршанцев не хотел растягивать платежи надолго, а вносить ежемесячно в банк сумму, значительно превышающую указанную в справке заработную плату, было опасно, а ну как кто-то ушлый обратит внимание. Береженого бог бережет, небереженого конвой стережет. Как-то так.

— У меня новенький в седьмой палате. Наш коллега, отставной рентгенолог, Ферапонтов Олег Борисович. Перспективный.

— Вроде как перспективный или точно перспективный? — уточнила Ирина Николаевна.

— Судя по всему — точно. Надеюсь, что завтра удастся пообщаться с его женой или кем-то из детей.

— Надежды юношей питают…

— Отраду старцам подают, — продолжил Моршанцев. — Давай завтра прямо с утра совместно его осмотрим, обнадежим, подогреем…

Примечания

1

ЦКБ — Центральная клиническая больница Управления делами Президента Российской Федерации.

2

Я надеюсь, что не влюблюсь в тебя,

Потому что любовь заставляет меня грустить.

Под музыку ты открываешь мне свое сердце,

Я пил пиво, когда ты позвала меня.

Я надеюсь, что не влюблюсь в тебя…

3

Коллатерали (от лат. con — «с», «вместе» и lateralis — «боковой») — ветви кровеносных сосудов, которые обеспечивают обходные пути кровотока при закупорке или сужении основного сосуда.

4

«Инсулинка» — жаргонное название шприца для инъекций инсулина, маленького с тонкой иглой, практически не оставляющей следов от инъекции на коже (чаще всего их можно разглядеть только через увеличительное стекло).

5

Аортит — воспаление стенок аорты.

6

Матф. 7:6.

7

Кардиостимулятор или, правильнее, «электрокардиостимулятор», сокращенно ЭКС — прибор, предназначенный для навязывания пациенту стабильного сердечного ритма, обеспечивая правильную, ритмичную работу сердца.

8

Тахиаритмия — патологически ускоренный сердечный ритм.

9

Осирис — бог в древнеегипетской мифологии, владыка загробного мира. «Служитель Осириса» перен. — патологоанатом.

10

Группа «Вирус», «Ты меня не ищи», автор текста Ольга Козина.

11

«O, sancta simplicitas!» (лат.) — «О, святая простота!» — выражение, которое легенда приписывает чешскому национальному герою Яну Гусу (1371–1415). Гус произнес эти слова, когда увидел, как старая женщина, убежденная в том, что совершает богоугодное дело, подбросила хвороста в костер, на котором его сжигали по обвинению в ереси.

12

Неофит, от древнегреч. «νεóφυτος» — недавно насажденный, новый приверженец какого-либо учения или движения, новичок в каком-либо деле.

13

Название препарата вымышлено.

14

СНО — студенческое научное общество.

15

Крупный мозговой сосуд.

16

Алмазы на лобовом стекле —

Совсем как небесные слезы.

Я въезжаю в город по трассе,

За мной — стальная завеса дождя,

А ветер бьет меня крыльями по щекам…

Ночи грохочущих трасс

Всегда вдохновляют меня петь…

17

Субфебрильная лихорадка — повышение температуры тела до 37–38 °C.

18

Астматический статус — грозное, опасное для жизни осложнение бронхиальной астмы, возникающее обычно в результате затянувшегося приступа и характеризующееся нарастанием удушья.

19

«Опыт — лучший учитель» (лат.).

20

«Медэкспо» — специализированная выставка фармацевтической продукции, медицинского оборудования и медицинских услуг.

21

Марина Цветаева, «Мне нравится, что вы больны не мной».

22

Billy's Band, «Снежная королева». Автор текста Билли Новик.

23

Сергей Есенин, «Черный человек».

24

Schweinehaxe — запеченная в духовке или жареная на гриле свиная нога.

25

Schweinebraten — жареная свинина в пряном пивном соусе, традиционно подается с квашеной капустой.

26

Ультразвуковое исследование сердца.

27

А-вэ (сокр.) — атриовентрикулярная.

28

Синдром Морганьи-Адамса-Стокса — обморок, вызванный недостаточностью кровоснабжения головного мозга, развивающейся вследствие резкого снижения сердечного выброса.

29

Имеется в виду биохимический анализ крови.

30

Если ты хочешь иметь много денег,

Носить крутую шляпу на голове,

Есть до отвала,

Спать под одеялом,

Смирись с сегодняшним серым небом,

Завтрашними слезами.

Вчерашнее еще здесь, с тобой.

Я уезжаю в Нью-Йорк,

Отправляюсь туда на поезде,

И если ты намерена остаться здесь и

дожидаться моего возвращения…

31

Название препарата вымышлено.

32

Плацебо — фармакологически индифферентное вещество в виде лекарственной формы, по всем свойствам имитирующей какое-то лекарственное средство. При клинических испытаниях плацебо используют для исключения неспецифического психотерапевтического воздействия проходящих испытание препаратов.

33

Я хочу, чтобы ты пришел, пришел, пришел, пришел

И взял ее —

Взял частичку моего сердца,

Взял и разбил!

Разбей сейчас еще одну частичку моего сердца, милый.

Приходи!

Возьми еще одну частичку моего сердца.

Если это доставляет тебе удовольствие, пусть будет так…

Content

Андрей Шляхов
КЛИНИКА С…

От автора

Отделение интервенционной аритмологии

Заместитель директора института по лечебной работе Субботина Валерия Кирилловна

Концы в воду

Кардиологический пасьянс

Царевна Лебедь

Поликлиника НИИ кардиологии и кардиососудистой хирургии имени академика Ланга

Я убегу от тебя…

Основы корпоративной этики

Заведующая отделением интервенционной аритмологии Лазуткина Ирина Николаевна

Здравствуй, Дедушка Мороз, борода лопатой…

Директор НИИ кардиологии и кардиохирургии Каплуненко Всеволод Ревмирович

Мне нравится, что можно быть смешной…

Чертова дюжина

Невинная жертва замкнутой цепи обстоятельств

Институт смерти

Пока лечился — покалечился

«I Want You To Come On, Come on, Come on, Come on…»

Доение как точная наука

Примечания