Барбоза Бенедиту Руй

Барбоза Эдилен

Барбоза Эдмара

Роковое наследство

Бенедиту Руй Барбоза

Эдилен Барбоза

Эдмара Барбоза

Роковое наследство

В прессе и деловых кругах его неофициально именовали Мясным Королем, и было это не прозвище, а своеобразный титул, которого удостоился крупнейший в Бразилии землевладелец, занимающийся производством говядины и разведением племенных быков.

Полное же имя этого человека было Бруну Б. Медзенга. Так, по крайней мере, он всегда подписывался на банковских счетах и прочих документах, а, знакомясь с новым человеком, представлялся еще короче: Бруну Медзенга.

Досужие репортеры не раз пытались выспросить у него, что означает буква Б с точкой, но Бруну неизменно уходил от ответа, давая газетчикам пищу для всевозможных догадок и пересудов.

Самые дотошные конечно же раскопали, что за буквой Б. скрывается фамилия Бердинацци, однако для них по-прежнему оставалось тайной, почему Мясной Король предпочитает об этом умалчивать. Чутье подсказывало журналистам, что здесь наверняка кроется какая-то загадочная история, способная пролить свет на многое в характере и поведении одного из влиятельных богачей страны, а возможно, и на происхождение его капитала.

Разумеется, они искали прежде всего криминальную подоплеку, вполне допуская, что Медзенга или его предки нажили свое богатство нечестным путем, как это частенько случается в среде бизнесменов. Но тут их ждало полное разочарование. Ни одной зацепки такого рода найти не удалось, и многочисленные журналистские расследования всякий раз лишь подтверждали репутацию Бруну, давно за ним закрепившуюся: деятельный, расчетливый трудяга, буквально помешанный на своих быках, а потому не уделяющий большого внимания политике и светским развлечениям.

Охотники за дешевыми сенсациями, они даже не допускали мысли, что деловой и с виду суровый Медзенга мог утаивать историю сколь романтическую, столь и жестокую, где пылали страсти, кипела кровь и рушились человеческие судьбы.

Мы, однако, не станем томить читателя и сразу же изложим ее во всех подробностях — примерно так, как она передавалась в семье Медзенга из поколения в поколение. Заметим только, что родители Бруну воспитывали его на этом семейном предании, а он в свою очередь воспитывал в том же духе сына и дочь.

Итак…

Часть 1

Вражда и любовь

Глава 1

Более века минуло с той поры, как прадед Бруну Медзенга покинул Италию и вместе с юной женой подался к берегам Бразилии — в поисках лучшей жизни. От заезжего моряка он слышал, что кофейные деревья растут там сами собой, не требуя никакого ухода, — только не ленись, собирай плоды и продавай их подороже охочим до этого напитка европейцам.

Однако, прибыв на другой континент, чета Медзенга столкнулась с непредвиденными трудностями: все океанское побережье, а также плодородные земли вдоль Амазонки и ее притоков были уже заняты такими же искателями счастья, в основном португальцами, заселившими эти края значительно раньше.

Новичкам пришлось переместиться вглубь страны, где осадков выпадало меньше и над землей следовало хорошенько попотеть, чтобы получить с нее приличный урожай. Правда, кофейные деревья росли и здесь, что успокоило Медзенгу, и он засучив рукава взялся за дело.

Вскоре жена родила ему сына, которого они назвали Антонио, а других детей им Господь не послал.

Так и управлялись они вдвоем на кофейных плантациях, пока не подрос Антонио и не стал надежным помощником родителям. Затем он женился на скромной девушке Нэне, и у них тоже родился сын — Энрико.

Старики же, отдавшие все силы возделыванию этой заморской земли, один за другим ушли в нее, оставив Антонио ухоженные кофейные плантации. Но на этих плантациях необходимо было трудиться до седьмого пота, чтобы они приносили прибыль.

К тому времени вокруг владений Медзенги образовалась целая колония итальянцев. Жить стало легче, поскольку земляки нередко приходили друг другу на выручку, хотя случались между ними и распри — дело ведь житейское. Но так или иначе все улаживалось, и соседи вновь устраивали общие застолья по праздникам.

Всерьез не поладил Антонио Медзенга лишь с ближайшим своим соседом — Джузеппе Бердинацци.

Тот приехал сюда позже всех, в двадцатом году уже нашего столетия, и земли ему, разумеется, достались не самые лучшие. Но Бердинацци никак не мог с этим смириться и сразу же попытался передвинуть межу, надеясь таким способом оттяпать у Медзенги приличный участок, на котором бил ключ и протекал небольшой ручей.

Медзенга вынужден бы поставить на место не только ограждение, но и самого Бердинацци, после чего между ними разгорелась открытая, никогда не затухавшая вражда.

Ручей, которым поначалу пользовался Бердинацци, отныне был для него закрыт, а другого источника воды на своем участке ему так и не удалось отыскать.

Впоследствии Медзенга вновь разрешил ему брать воду из ручья, но не для орошения плантаций, а только для бытовых нужд. И двигало им при этом отнюдь не сострадание к соседу и не великодушие — давая Бердинацци воду, Медзенга таким образом лишь подчеркивал его зависимое от себя положение.

Конечно же, это не могло не злить Бердинацци, и он везде, если только представлялся случай, поносил соседа самыми грязными словами, хотя и рисковал вовсе остаться без воды.

Чаще всего предметом его издевок была недостаточно высокая, как он считал, плодовитость рода Медзенга — в котором поколении там рождался лишь один ребенок. Возразить против этого Медзенге было нечего, и он молча сносил насмешки ненавистного соседа.

А у Бердинацци, наоборот, дети плодились как кролики — трое сыновей и дочь родились уже здесь, в Бразилии. Это обстоятельство позволяло Медзенге иногда покусывать соседа:

— На твоих грязнуль уходит слишком много воды. Если ты вздумаешь завести еще хотя бы одного, мой ручей не выдержит — пересохнет.

— Я бы сам с огромным удовольствием засыпал его землей и завалил камнями, да не могу остаться без воды. Но придет час, и уже не я, а ты будешь выпрашивать у меня каждую капельку, чтобы обмыть зад своему единственному отпрыску, — отвечал Бердинацци. — Запомни, когда-нибудь этот кусок земли будет моим!

Пытаясь осуществить свою угрозу, он не раз обращался к местным властям, но спорный участок по закону принадлежал Медзенге. И воздействовать на него представители власти могли только увещеваниями: дескать, продай Бердинацци хоть небольшую часть земли, по которой протекает ручей, и живи спокойно, не трать силы на извечную войну.

— Я же не запрещаю ему брать у меня воду, — резонно замечал Медзенга. — А земли моей он не получит ни за какие деньги!

Тогда Бердинацци, разочаровавшийся в открытых методах борьбы, стал действовать тихой сапой: каждую ночь передвигал ограду на небольшое расстояние, чтобы сосед не заметил, как уменьшается его земельный надел. В конечном счете Медзенга подловил его за этим грязным делом и попросту избил.

— Я подам на него в суд! — кричал Бердинацци в таверне, демонстрируя свои синяки.

Но, кроме насмешек, в ответ он ничего не получил: всем в округе надоела нескончаемая вражда двух упрямцев.

А сами они уже так втянулись в противостояние, что без него жизнь бы показалась им скучной и пресной.

По примеру родителей стали враждовать между собой и дети. Особенно в этом усердствовали младшие сыновья Бердинацци — Жеремиас и Джакомо. Вдвоем они частенько нападали на Энрико, не жалея для него тумаков, за что им всегда попадало от старшего брата, Бруну, спокойного мечтательного мальчика, вообще не любившего драчунов.

Энрико Медзенга тоже не слишком любил драться, хотя при случае и мог постоять за себя. Жеремиаса и Джакомо он считал своими врагами, к Бруну же относился с глубоко скрываемой симпатией.

Дочь Бердинацци, Джованна, в мальчишеских драках не участвовала, и братья однажды немало удивились, когда она вдруг приняла сторону Энрико Медзенги.

— Это подло! Подло! Двое на одного!.. — кричала Джованна, обеими руками вцепившись в волосы Жеремиаса и пытаясь таким образом остановить своих братьев-драчунов.

Те завопили как оглашенные, а Энрико впервые взглянул на юную соседку с изумлением и восхищением.

С той поры у них и начался тайный, во многом еще детский роман. Не сговариваясь, они постоянно оказывались в одних и тех же местах, где не было никого, кроме них, и делились своими представлениями о будущей жизни. Фантазия их не простиралась дальше кофейных плантаций, но обоим виделся некий тихий рай без вражды и свар.

Тайные встречи закономерно привели Джованну и Энрико к первому поцелую, а затем и к жарким клятвам в вечной любви.

Романтическое чувство, вспыхнувшее между представителями враждующих сторон, не долго оставалось секретом для окружающих. Медзенга же и Бердинацци, узнав об этом, пришли в ярость и ужесточили контроль за детьми.

Жеремиас и Джакомо теперь не спускали глаз с сестры и открыто угрожали Энрико, Бруну занимал нейтральную позицию, а Мариета Бердинацци — мать Джованны — втайне сочувствовала дочери, которая призналась ей, что любит Энрико Медзенгу.

Несмотря на все запреты, влюбленные продолжали встречаться, и Бердинацци решил положить этому конец, отправив дочь на учебу в Сан-Паулу.

— Там она увидит других парней и поймет, что свет не сошелся клином на этом Медзенге, — рассуждал наивный отец.

* * *

Джованна же поспешила с печальным известием к Энрико и в отчаянии попросила его:

— Придумай что-нибудь! Я не вынесу разлуки!

— Я тоже, — сказал он и предложил выход, казавшийся ему в той ситуации единственным: — Мы убежим с тобой туда, где нас не найдут, и обвенчаемся без благословения родителей.

Джованну это испугало. Она не могла жить без Энрико и в то же время не хотела навсегда порывать с семьей.

— Но надо же что-то делать! — волновался Энрико. Если ты уедешь в Сан-Паулу, я могу вообще потерять тебя.

— На что ты намекаешь? — обиделась Джованна. — Дни и ночи я буду думать только о тебе! Даже представить страшно, как это можно вытерпеть.

— Да, сейчас тебе страшно, а потом ты привыкнешь, рассуждал Энрико, и в нем все сильнее вскипала ревность. — Познакомишься с каким-нибудь красавцем… Нет, нельзя быть уверенным, что ты вернешься ко мне…

— Можно! Можно быть уверенным! — воскликнула Джованна, срывая с себя одежду.

Энрико оторопело смотрел на нее, не в силах пошевелиться и вымолвить хоть слово. А она тем временем — абсолютно нагая — упала в траву и решительно произнесла:

— Возьми меня навсегда!

От этих слов у Энрико закружилась голова, и он медленно, как завороженный, склонился над своей возлюбленной, не смея до нее дотронуться.

Тогда Джованна сама обхватила его шею руками, и лишь после этого их уста соприкоснулись.

Минуту спустя, когда поцелуи стали более жаркими и жадными, Энрико вдруг отстранился от Джованны и, с трудом переведя дыхание, твердо произнес: «Нет!»

Джованна, обескураженная, оскорбленная, не сразу нашла в себе силы спросить:

— Ты… меня не хочешь?

— Хочу. Но не так, не здесь, — ответил Энрико.

Она, сгорая от стыда, стала поспешно одеваться, но запуталась в рукавах.

— Ты боишься отца? — бросила она ему в сердцах. — Моего или своего?

— Я люблю тебя. И никого не боюсь, — пояснил он, но Джованна, злясь не столько на него, сколько на себя, истерично закричала:

— Уходи! Не желаю тебя видеть!

— Да пойми ты: я не могу принять от тебя эту жертву. Не хочу портить наше будущее, — принялся вразумлять ее Энрико. — Я очень люблю тебя. И если ты, не дай Бог, изменишь мне в Сан-Паулу, я убью и тебя, и себя!

Их возбужденные голоса донеслись до слуха братьев Бердинацци, находившихся неподалеку на той же кофейной плантации.

— Там Джованна с Медзенгой! — догадался Жеремиас, и все трое стремглав бросились туда, откуда слышались голоса.

— Беги! — шепнула Джованна возлюбленному. Сама же предстала перед братьями в полузастегнутой кофточке.

— Шлюха! — бросил ей в лицо Жеремиас. — Ты была с Медзенгой?

Джованна одарила его таким гневным взглядом, что сразу стало ясно: она будет молчать даже под пыткой. Поэтому, не теряя времени, Жеремиас и Джакомо помчались вдогонку за ненавистным соблазнителем их сестры.

Бруну же остался на месте, и Джованна припала к его груди, не в силах больше сдерживать слез:

— Да, это был Энрико. Я люблю его!

— Не рассказывай об этом никому, — посоветовал ей Бруну.

Не догнав Энрико, Жеремиас и Джакомо доложили отцу, что их сестра спит с кровным врагом Медзенгой.

— Я его оскоплю! — вскипел Бердинацци.

— Это неправда! Неправда! — закричала испуганная Джованна.

Больше ничего в тот вечер отец не смог от нее добиться. Но решил завтра же отправить ее в Сан-Паулу — от греха подальше.

Джованна долго рыдала на кухне, а когда мать попыталась ее успокоить, вдруг выпалила:

— Вы не знаете Энрико. Он — благороднейший человек на свете! Я сама хотела ему отдаться, но он меня остановил!

— Молчи, молчи, — зажала ей рот Мариета, боясь, как бы муж не услышал эти откровения дочери.

Поездку в Сан-Паулу, однако, пришлось отложить, так как на следующий день стало известно, что Бразилия вступила в войну с Германией.

Времена стояли суровые, шла Вторая мировая война, и все большее число стран втягивалось в нее. Теперь вот дошел черед и до Бразилии.

Бомбы и снаряды, разумеется, рвались вдалеке от Сан-Паулу, в Европе и Северной Африке, но Бердинацци все равно не рискнул отпускать дочь из дому.

— Проклятье! — ругался он. — По радио объявили о призыве холостых парней в Экспедиционный корпус. Наш Бруну, как совершеннолетний, может попасть под мобилизацию.

Энрико Медзенга тоже был совершеннолетним и холостым, а потому также волновались и его родители.

Не в силах справиться с тревогой и бессильным гневом, Антонио Медзенга возмущался в таверне:

— Правительство начало войну не на той стороне! Теперь мы должны воевать не только с Германией, но и с Японией, и с Италией! А это означает, что отношение к нам, «бразильянцам», вскоре переменится. На нас будут смотреть с опаской, помяните мое слово.

Он не ошибся: спустя несколько дней к нему в дом постучался полицейский с требованием отдать радиоприемник. Медзенга послал гостя куда подальше, но тот сообщил, что выполняет распоряжение властей и должен отобрать приемники у всех немцев, японцев, а также итальянцев.

— Тогда тебе следует идти к моему соседу Бердинацци! — расхохотался Медзенга. — Это он итальянец. А я родился в Бразилии.

Он пошел искать метрику, а Энрико пригрозил полицейскому, вознамерившемуся последовать за Медзенгой:

— Никто не посмеет войти в наш дом без приглашения. Мои дед и бабушка зачали отца в Италии, под оливами, но родился он здесь, под кофейным деревом.

— Хочешь сказать, что ты — бразилец? — криво усмехнулся полицейский. — Ну так и пойдешь воевать за нашу родину в первых рядах. Обещаю посодействовать!

Антонио тем временем отыскал свидетельство о рождении и с нескрываемым удовольствием сунул его полицейскому:

— На, сам убедись, что я — коренной бразилец!

Ему оставили радио, а у Бердинацци — отобрали. Это и дало повод Медзенге лишний раз позлословить над соседом. Пропустив стаканчик в таверне, он как бы между прочим заявил:

— Вот подумываю о покупке фазенды Бердинацци, — и, в ответ на недоуменные взгляды присутствующих пояснил: — Ходят слухи, что итальянцы, немцы и японцы больше не смогут иметь собственность в Бразилии.

Приятели оценили шутку Медзенги, отреагировав на нее дружным хохотом. А сидевший в дальнем углу Бердинацци лишь побагровел от гнева, но связываться с обидчиком не стал, потому что крыть ему в данном случае было нечем.

— А что, если и вправду у нас станут отбирать земли? — всерьез обеспокоились итальянцы, которых в этой таверне было немало.

— Умру, я не отдам! — стукнул кулаком по столу Бердинацци.

Домой он пришел в мрачном расположении духа, а там его ждало совсем уж печальное известие: Бруну получил повестку с призывного пункта.

— Не пущу! — разъярился Джузеппе. — Как приемник иметь, так мы — итальянцы, а как воевать, так бразильцы?!

— Не надо, отец, — тихим голосом одернул его Бруну. — Я родился здесь, на эти плантациях, и другой родины у меня нет. За нее я буду воевать и не погибну, потому что мне надо посадить еще много кофейных деревьев.

— Но по крови ты — итальянец и, значит, будешь стрелять в своих же? — не мог успокоиться Джузеппе. — У меня в голове такое не укладывается! Будь проклят этот сумасшедший мир с его дурацкими войнами!

На следующий день, однако, выяснилось, что Бруну будет проходить военную подготовку вблизи от дома, а об отправке на фронт речь пока не идет. У Мариеты несколько отлегло от сердца, а Джузеппе и вовсе благодушно предположил:

— Может, пока его обучат воинскому искусству и война успеет закончиться?

Энрико Медзенге тоже в любой момент могла прийти повестка, и он решил воспользоваться этой ситуацией.

— Я люблю Джованну Бердинацци и хочу на ней жениться, — заявил он отцу, нисколько не сомневаясь в его реакции.

— Только после моей смерти ты сможешь жениться на девке из семейства Бердинацци! — ответил Антонио.

— Тогда я отправлюсь на войну, добровольцем! — сделал очередной ход Энрико.

— Так ты вздумал меня шантажировать, мерзавец?! — возмутился отец.

— Нет, — возразил Энрико. — Просто без Джованны мне не нужна моя жизнь, и я пойду искать смерти.

Он вышел, хлопнув дверью, а Нэна с рыданиями бросилась к мужу:

— Догони его! Останови! Мальчик говорит разумные вещи: ведь женатых не берут в армию.

— Все так, — согласился Антонио, — но он мог бы жениться и на ком-нибудь другом…

— Нет! Он давно любит Джованну, я знаю! Беги за ним!

— Никуда он не денется до утра, — заверил ее Антонио. — А к тому времени я все обдумаю.

Ночью он ни на минуту не сомкнул глаз и, когда под утро Энрико вернулся домой, сказал ему скрепя сердце:

— Женись на ком хочешь.

— Хочу на Джованне! — засмеялся ободренный Энрико.

— Это я уже слышал, — мрачно произнес Антонио. — Только Бердинацци вряд ли отдаст за тебя свою дочку.

Энрико был готов к такому повороту событий и тотчас же выложил отцу единственно возможное решение:

— А ты уступи ему кусок земли, на который он давно зарится!

— Никогда этому не бывать!

— Не торопись с ответом, отец, — посоветовал ему Энрико. — Подумай хорошенько. Из-за несчастного клочка земли ты можешь лишиться не только работника, но и единственного наследника. На войне ведь убивают. А повестка может прийти уже сегодня…

Дождавшись рассвета, Медзенга обрядился в праздничную сорочку и, чертыхаясь про себя, пошел к соседу.

Бердинацци, как и следовало ожидать, встретил его враждебно, однако услышав, с чем пришел Медзенга, попросту потерял дар речи.

— Мне понятно твое изумление, — продолжил между тем Антонио. — Я и сам… того… не в восторге… Но мой сын пригрозил, что уйдет на фронт, если мы с тобой не позволим ему жениться на Джованне!

— А я тут при чем? — оправился наконец от шока Бердинацци. — Пусть идет под дули. Мне-то какое дело?

Услышав такой ответ отца, Джованна с истошным криком выбежала из кухни и пала на колени перед Джузеппе.

— Папа, не губи Энрико! Я не могу жить без него!

— Что?! — взревел от ярости Бердинацци. — Значит, все это правда? Ты путаешься с Медзенгой?!

Он замахнулся, чтобы ударить дочь, но Антонио перехватил его руку:

— Поостынь, сосед. Ты еще не услышал самого главного: я отдаю тебе спорный участок. Можем хоть сейчас пойти к нотариусу.

Это действительно был аргумент!

Бердинацци, не ожидавшей такого подарка, медленно вытер пот со лба и, обдумывая окончательный ответ, решил немного покочевряжиться:

— До чего ж трусливыми оказались на поверку эти «бразильянцы»! Готовы унижаться и отдавать задарма землю, только бы не проливать кровь за свою новую родину!

Антонио стоило больших усилий сдержать себя.

— Перестань, — произнес он с досадой. — Ты ведь не дурак! Всю жизнь ты воевал со мной из-за клочка земли, а теперь у тебя есть возможность получить мою фазенду целиком. Энрико ведь мой единственный наследник.

— Значит, ты пытаешься меня купить? — уже значительно миролюбивее спросил Бердинацци.

— Я всего лишь хочу сохранить жизнь моего сына, — с достоинством ответил Медзенга. — А ты понимай как хочешь.

— Папа, не отказывай ему! — вновь вступила Джованна. — Я не выйду замуж ни за кого, кроме Энрико.

Мариета, понимая, что муж готов сдаться, только его надо об этом хорошенько попросить, тоже стала повторять вслед за дочерью:

— Они давно любят друг друга. Мы не должны их разлучать. Ведь мы же не враги нашей девочке…

— Ладно, будь по-вашему, — махнул рукой Джузеппе, и счастливая Джованна завизжала от радости.

Дабы опередить возможную повестку, Энрико и Джованна в тот же день побежали регистрировать брак, но им пришлось выстоять огромную очередь, так как все потенциальные призывники в одночасье вздумали жениться.

Тем не менее событие, невозможное ни при каких условиях, кроме мировой войны, совершилось — дети двух враждующих семейств официально стали мужем и женой.

А вот их родители успели опять поссориться — прямо здесь, у здания суда. Ссора началась из-за того, что Бердинацци предложил Медзенге сразу же зайти к нотариусу и переоформить бумаги на даруемую землю.

— Подожди, хоть отгуляем свадьбу! — укоризненно посмотрел на него Медзенга.

— Я не верю твоему слову, — уперся Бердинацци.

— У тебя есть возможность сегодня же передвинуть ограду, пока мы будем пить за здоровье молодых, — не удержался от язвительности Антонио.

Этого оказалось достаточно, чтобы Джузеппе вспыхнул как спичка:

— Думаешь, если обманом женил своего сынка на Джованне, то я и дальше стану терпеть твои насмешки?

— Обманом?! — взвился в свою очередь Антонио. — Ну, если ты это утверждаешь, то я и в самом деле не стану переоформлять бумаги!

— А я не пущу твоего Энрико к себе на порог! — отрезал Бердинацци, тотчас же получив очередную издевку от Медзенги:

— Даже с твоим внуком не руках?

Для Джузеппе это был удар ниже пояса, и, забыв о выгодности сделки, он завопил что было мочи:

— Не будет никакого внука, потому что я забираю свою дочь домой! И твой задрипанный Энрико ее никогда не получит!

— Вы не имеете права, мы женаты! — тоже во весь голос заорал Энрико, крепко удерживая руку Джованны.

Толпа любопытствующих покатывалась от хохота, наблюдая эту сцену, но извечным врагам было наплевать на общественное мнение. По сигналу отца Жеремиас и Джакомо повалили наземь Энрико, а сам глава семейства поволок упирающуюся Джованну к своему дому.

— Ну и забирай, не больно-то нуждаемся! — крикнул ему вдогонку Медзенга-старший. — Главное, что моего сына теперь не заберут в солдаты. Да и земля моя осталась при мне, — подмигнул он хохочущим зрителям.

Энрико, сгорая от стыда, побежал прочь.

Дома он заявил, что все равно выкрадет Джованну.

А через несколько дней прибыл в увольнение Бруну Бердинацци — попрощаться с родителями перед отправкой на фронт. Узнав о том, что тут произошло, он попытался уговорить отца сменить гнев на милость. Но Джузеппе лишь указал ему на заряженное ружье:

— Оно у меня всегда под рукой. И я не промахнусь, если сюда вздумает заявиться этот неудавшийся жених.

Бруну, специально встретившись с Энрико, посоветовал ему выждать некоторое время, пока немного улягутся страсти, а потом убежать вместе с Джованной куда-нибудь подальше от этих мест.

То же самое он сказал сестре, обняв ее на прощание.

И однажды Джованна, улизнув из дома не без помощи матери, примчалась, запыхавшаяся, к своему Энрико.

Антонио и Нэне осталось только благословить их на побег и дать в дорогу немного денег.

Глава 2

Супруги Медзенга длительное время скрывали ото всех, что способствовали побегу сына и невестки. Но Мариета не верила им и тайком от мужа пришла на поклон к Нэне.

— Умоляю, скажи, где моя дочь, — со слезами на глазах обратилась она к соседке. — Ты же знаешь, куда они уехали. Может, от них приходят какие-нибудь вести?

— А разве Джованна не умерла для вас? — холодно встретила ее Нэна. — Я сама слышала, как об этом кричал на всю улицу Джузеппе.

— Да, он проклял Джованну, — подтвердила Мариета, и слезы хлынули из ее глаз рекой. — Но я ведь мать! Тебе это должно быть понятно.

Нэна прониклась к ней сочувствием и рассказала, что их дети живут далеко отсюда, в каком-то поместье. Энрико там ухаживает за скотом, а Джованна ждет ребенка.

— Ну, слава Богу, — облегченно вздохнула Мариета. — Адреса ты мне, конечно, не дашь, да я и не прошу. Не хочу, чтобы Джузеппе об этом узнал. Но привет от меня Джованне передай. Скажи, что я по ней очень скучаю. И еще напиши о Бруну. Он воюет в Италии.

— Конечно, я обо всем ей напишу, — пообещала Нэна. — Джованне будет легче рожать, когда она узнает, что хоть мы с тобой теперь живем в мире и думаем заодно.

Общая судьба детей и в самом деле сблизила Нэну и Мариету, несмотря на то что встречаться им приходилось тайком. А вот их мужья, как прежде, продолжали враждовать.

Когда стало ясно, что Энрико увез Джованну, Бердинацци вновь потребовал у Медзенги обещанную землю. Но тот ответил с вызовом:

— Энрико уехал со своей законной женой. А ты, насколько мне известно, публично отрекся от дочери. Так с какой же стати я должен отдавать тебе землю? Ты потерял ее вместе с Джованной!

— А ты остался один-одинешенек на своих плантациях! — злорадно парировал Бердинацци. — Не ровен час, загнешься от непосильного труда.

— Не надейся! Я уже нанял работников! — поставил победную точку Медзенга.

В другой раз они схлестнулись, когда газета опубликовала списки награжденных воинов, и среди них оказался Бруну Бердинацци.

Джузеппе несколько дней всюду похвалялся воинскими доблестями сына, и Медзенга наконец не выдержал — проговорился:

— А мой Энрико пишет, что его стадо уже насчитывает тысячу быков!

— Значит, ты поддерживаешь с ним связь? Ты и бежать ему помогал? — рассвирепел Бердинацци.

— Да, помогал, — не стал отрицать Медзенга. — Потому что твоя дочь пришла ко мне и попросила о помощи. Не мог же я отказать несчастной девочке только потому, что ее отец — изверг и придурок!

Эта ссора закончилась жестокой дракой, а, придя домой, Бердинацци потребовал, чтобы никто из членов семьи даже имени Джованны не произносил. Но «тысяча быков» не давала ему покоя, и он стал распускать слухи, что сын Медзенги нажил свое стадо воровством.

Сам же Энрико Медзенга, разумеется, не знал, какие страсти кипят вокруг его несуществующего стада. Изо дня в день он пас чужих — хозяйских — быков, понемногу откладывая деньги и мечтая когда-нибудь, в отдаленном будущем, самостоятельно заняться разведением скота. Об этом он говорил и своему новорожденному сыну, держа его на руках:

— Клянусь, я сделаю все, чтобы ты, когда вырастешь, смог иметь самое большое стадо в Бразилии!

Малыш молча смотрел на отца мутноватыми младенческими глазками, но Энрико воспринимал его молчание как знак согласия и одобрения.

Имя у мальчика было — Бруну. В честь дяди, брата Джованны. А фамилию он получил двойную — Бердинацци-Медзенга.

Между тем от старшего Бруну Бердинацци давно уже не было никаких вестей. Джузеппе ходил поникший, а Мариета, предчувствуя самое худшее, лила слезы втихомолку, чтобы не огорчать мужа, который и без того страдал.

Материнское чутье не обмануло Мариету: на митинге, посвященном победе над фашистской коалицией, бравый офицер назвал в числе погибших героев и лейтенанта Бруну Бердинацци. А затем торжественно вручил несчастному Джузеппе медаль, которой посмертно удостоили его сына.

— Зачем мне эта медаль? Верните мне сына, — пробормотал в ответ Джузеппе и молча побрел домой.

С того дня он стал неузнаваем: часами мог просиживать за столом, тупо уставившись на злосчастную медаль, перестал есть, лишился сна, потерял всякий интерес к тому, что прежде было его главной заботой, — к кофейным плантациям.

Обеспокоенная Мариета обратилась за помощью к доктору, но тот ничем не смог помочь бедняге, лишь посоветовал положиться на время, которое, как известно, лечит.

Однако и время оказалось бессильным перед горем Джузеппе Бердинацци. Он продолжал убиваться по Бруну, вызывая болезненную ревность у Жеремиаса и Джакомо. Зато они теперь были полновластными хозяевами на плантациях и постепенно стали пренебрегать советами отца, которые он иногда, в минуты просветления, пытался им давать.

Вскоре, однако, стало очевидным, что рассудок Джузеппе окончательно помутился.

Произошло это неожиданно. К тому вымени Джузеппе вроде бы даже поправился: к нему вернулся аппетит, он спокойно спал по ночам и начал улыбаться, глядя на сочную зелень кофейных деревьев. Но однажды он вдруг радостно вскрикнул, словно осененный счастливой идеей, и, быстро метнувшись в дом, вынес оттуда медаль, которую стал закапывать в землю.

— Что ты делаешь? — перепугалась Мариета.

— Не волнуйся, — обнял ее Джузеппе, улыбаясь как дитя. — Теперь все будет хорошо. Из нее прорастет новый Бруну, и у нас опять будет наш любимый сын, наш первенец!

Затем он каждый день ходил к тому месту, где закопал медаль, и ждал, когда из земли покажутся ростки.

Но дни шли за днями, месяцы за месяцами, и в какой-то момент Джузеппе наконец осознал своим поврежденным рассудком, что воскресить Бруну из мертвых или возродить его заново он уже не сможет никогда.

— Бруну погиб, — молвил он твердо, хотя и с печалью в голосе. А по-том, немного помолчав, добавил: — Но Джованна, моя доченька, — жива! Я не хочу помирать, не повидав ее и не повинившись перед нею.

Мариета и ее сыновья недоуменно переглянулись, боясь поверить в то, что Джузеппе вновь рассуждает как человек вполне здравый.

А он продолжил уже более настойчиво:

— Пойдемте к Медзенге. Пусть он даст нам адрес Джованны, и вы отвезете меня к ней.

Жеремиас и Джакомо уже открыли рты, чтобы возразить отцу, однако Мариета решительно пресекла эту попытку:

— Сейчас не время для споров. Вы обязаны исполнить волю отца.

Она не сказала: «последнюю волю», но Жеремиас и Джакомо отчетливо поняли это по ее тону.

Они подхватили отца под руки, намереваясь помочь ему дойти до соседей, но Джузеппе уже не мог сделать и шагу.

— Позовите этого негодяя Медзенгу сюда! — бросил он, злясь на свое бессилие. — Скажите, что я больше не держу на него зла.

Ошеломленные и перепутанные, братья бросились к Медзенге и путано изложили ему просьбу отца.

Нэна отнеслась к словам с недоверием и пыталась остановить Антонио, но он, зная, насколько сдал в последнее время его злейший враг, подумал, что Джузеппе и вправду может умереть.

Когда он вошел к Бердинацци, тот, лежа в постели и тяжело дыша, с трудом вымолвил:

— Верни мою дочь… Я хочу увидеть ее… Сейчас.

— Это невозможно. Джованна далеко отсюда, — с сочувствием произнес Антонио.

— Тогда хотя бы расскажи, как она живет, — попросил Бердинацци.

И Медзенга впервые рассказал ему всю правду:

— Живут они не слишком богато. Энрико пасет хозяйских быков, Джованна прислуживает в доме и растит твоего внука.

— Внука?! — просиял Джузеппе.

— Да, у тебя есть внук, — подтвердил Антонио. — Твой Бруну родился вновь. Теперь его зовут Бруну Бердинацци Медзенга.

Джузеппе шумно, с облегчением вздохнул, и этот вздох оказался для него последним.

Получив скорбное письмо, извещавшее о смерти отца и его запоздалом прощении, Джованна так затосковала по матери, по братьям, что Энрико, тоже скучавший по своим родителям, продал недавно купленных бычков и вместе с семьей отправился в родные места.

Вряд ли стоит говорить, как обрадовались их приезду старики Медзенга и Мариета. А вот Жеремиас и Джакомо встретили сестру настороженно и даже не попытались этого скрыть. Их вполне устраивал прежний расклад — когда Джузеппе в запальчивости лишил дочь наследства. Сделал он это, правда, на словах, а не в завещании, что и угнетало теперь братьев Бердинацци.

И они решили продать фазенду тайком, без ведома матери и сестры.

В тот год на кофейных плантациях Бразилии свирепствовал какой-то ужасно прожорливый и ранее неведомый жучок. Как с ним бороться, производители кофе не знали и оттого пребывали в панике.

Спасение неожиданно пришло из Англии — в виде сильнодействующего и весьма дорогостоящего яда.

Медзенга потратил на него все свои деньги и даже влез в долги, взяв банковский кредит. Энрико, приехав домой, застал отца за распылением этой отравы на плантациях.

— Разве можно так — голыми руками, с открытым лицом?! — напустился он на старика. — Ты же можешь отравиться! Надо хотя бы надеть перчатки, респиратор, защитить как-то глаза. А еще лучше — подрядить англичан, которые, я слышал, распыляют яд с самолетов. У меня есть немного денег, я могу заплатить.

— Спасибо, сынок, — растроганно ответил Антонио. — Но твои деньги мы побережем. Этот яд действует только на жучка, а для людей он, говорят, безопасен.

— Я в этом не уверен, — высказал сомнение Энрико. — Будь моя воля, так я бы вообще срубил все поврежденные деревья и устроил здесь пастбище для быков. Поверь, это более прибыльное дело! Сколько лет ты гнешь спину, выращивая кофе, но до сих пор едва сводишь концы с концами.

— Такая уж, видать, у меня судьба, — вздохнул Антонио. — Я ничем другим заниматься не умею, да и не хочу.

Энрико умолк, понимая, что отец уже стар и кофейные деревья для него не столько выгодный бизнес, сколько привычная среда обитания.

В отличие от Медзенги братья Бердинацци не стали влезать в долги и покупать отраву для вредителей. Они поступили иначе: подделав подписи матери и сестры, якобы отказывающихся от своих долей, продали имение англичанам — со всеми деревьями, а также с домом, в котором родились и выросли.

Так Мариета стала бездомной, а Жеремиас и Джакомо скрылись в неизвестном направлении.

Уличить их в подлоге Энрико не составило большого труда, и англичане были готовы аннулировать сделку, получив обратно свои деньги. Но денег-то как раз и не было — их увезли с собой братья Бердинацци.

Энрико пришлось смириться с поражением, но он не мог простить Жеремиаса и Джакомо, подло обворовавших его жену и тещу.

Мариета теперь жила в доме Медзенги, и там к ней было самое доброе отношение. Но ее присутствие не помешало Антонио высказать сыну и невестке свое настоятельное требование:

— После всего, что устроили эти негодяи, я не потерплю, чтобы мой внук носил фамилию Бердинацци. Бруну Медзенга. И все. Только так отныне его должны звать все.

Энрико и Джованна, в общем, были согласны со стариком, но исправить метрику оказалось не так-то просто, и они ограничились промежуточным вариантом: Бруну Б. Медзенга.

Мариета, не имевшая права голоса в этой семье, тогда промолчала, но с горечью подумала: «Вот и стерлась память о моем сыночке. Нет больше на свете Бруну Бердинацци».

Она не могла знать, что через несколько дней почтальон вручит ей письмо из Италии, от незнакомой девушки Джемы. Письмо, адресованное… Бруну Бердинацци!

С волнением вскрыв конверт, Мариета прочитала:

«Бруну, любимый! От тебя давно уже нет никаких вестей, и я решилась написать по тому адресу, который ты мне оставил. Теперь война закончилась, и мне хочется верить, что ты жив. Я частенько представляю, как ты возделываешь свои кофейные деревья и, может быть, вспоминаешь обо мне, о нашей любви. Ведь такое не забывается, правда?

Я по-прежнему очень люблю тебя и жду.

Вместе со мной ждет своего папу и наш сыночек, родившийся вскоре после твоего отъезда. Зовут его так же, как и тебя: Бруну Бердинацци.

Если не можешь приехать, то подай о себе хоть какую-нибудь весточку: мне важно знать, что ты жив.

Целую тебя.

Твоя Джема».

Порыдав над этим письмом, Мариета попросила дочь написать Джеме ответ и сообщить горестное известие.

— А ты уверена, что эта особа — не самозванка? — высказала опасение Джованна.

— Нет, Бруну писал нам о своей невесте Джеме, — ответила Мариета. — Наверное, он успел и жениться, если мальчик носит его фамилию.

— Выходит, Жеремиас и Джакомо обокрали еще одного наследника, — мрачно заметил Энрико.

Джованна послала Джеме довольно теплое письмо, но ответа из Италии почему-то не последовало.

Несмотря на то, что Медзенга усиленно посыпал деревья заморским ядом, извести жучка ему так и не удалось. И Энрико вновь, уже более настойчиво, заговорил о смене семейного бизнеса:

— Надо продать землю англичанам и уехать куда-нибудь, где есть хорошие пастбища для скота.

Мысль о разведении быков не давала ему покоя, однажды он признался Джованне:

— Я все равно не стану жить на эти мизерные доходы от кофе. Если не удастся уговорить отца, мы уедем отсюда сами.

— Надеюсь, мою мать мы возьмем с собой?

— Конечно, — ответил жене Энрико.

Но уговорить Антонио было делом нелегким. Умом он понимал, что в доводах сына есть резон, однако душа старого Медзенги навсегда прикипела к этим местам и к этим больным, изъеденным вредителями деревьям. Бросить их в такой беде для Антонио было равносильно предательству.

И он не жалея сил морил жучка, пока однажды не упал замертво под кофейным деревом.

Английский яд, как выяснилось позже, губительно воздействовал не только на насекомых. Его применение правительство вскоре запретило, но старого Медзенгу и многих других, поверивших в чудодейственное средство, уже невозможно было вернуть.

Энрико продал фазенду, расплатился с отцовскими долгами и увез свою семью поближе к сочным лугам, в долину Арагвайи.

Там он, начав с нуля, постепенно обзавелся собственной землей и быками.

Нэна не намного пережила своего мужа, а Мариете выпала долгая и в общем спокойная старость. Омрачало ее только одно: отсутствие вестей от Жеремиаса и Джакомо. И еще старушка сокрушалась, что в далекой Италии затерялся след ее другого внука — Бруну Бердинацци.

Позже, когда она уже умерла, до Энрико дошли слухи, что Жеремиас обобрал также и Джакомо и тот какое-то время прозябал в нищете, а потом погиб вместе с семьей в автокатастрофе.

Джованна всплакнула по брату, а Энрико увел Бруну на ферму и, сверкая от ненависти глазами, высказал свое отношение к роду Бердинацци:

— Запомни: все они — воры и мерзавцы. Единственный из них порядочный человек — Бруну — погиб на войне. Тебя назвали в его честь, но ты никогда не должен подписываться своим полным именем. Бруну Б. Медзенга — и все! Этого хотел мой отец, и этого же требую я.

— Можешь не сомневаться, папа. Я — Медзенга. И я сделаю все, что-бы приумножить нажитое тобой состояние, — ответил уже достаточно повзрослевший Бруну и, озорно улыбнувшись, добавил: — Твой сын сумеет осуществить твою давнюю заветную мечту — станет-таки Мясным Королем!

Часть 2

Наследники

Глава 1

На берегу живописной полноводной Арагвайи Бруну Медзенга сидел с удочкой в руках, но мысли его блуждали где-то далеко отсюда, и он уже не в первый раз упускал момент клева.

— Подсекайте, уйдет! — крикнул зазевавшемуся хозяину Зе ду Арагвайя, управляющий одним из имений Медзенги. — Ну вот, опять сорвалось…

— Да, не клеится у меня сегодня рыбалка, — подвел итог Медзенга. — Растерял все навыки. Сто лет ведь не прикасался к удочке.

— А мне кажется, вы не рыбу удить разучились, а отдыхать, — скорбно покачал головой Зе ду Арагвайя.

— Ты прав, — согласился с ним Бруну. — В кои веки позволил себе передышку, но так и не мог расслабиться. Голова занята черт знает чем!

Он помолчал, рассеяно глядя на воду, а затем произнес еще более откровенно:

— Иногда я думаю, что глупо распорядился своей жизнью, потратив ее на достижение сомнительных благ.

— И это говорит владелец огромного состояния, Мясной Король?! — изумился Зе. — Неужели вы не чувствуете себя счастливым?

— К сожалению, за пятьдесят с лишним лет моей жизни я так и не уяснил, что же это такое — счастье. Знаю только, что вырастить быка, и даже тысячу быков, гораздо легче, нежели воспитать детей… Я оказался никудышным отцом, Зе. Моим детям глубоко наплевать на семейный бизнес. Они вообще не привыкли ни к какому труду и способны лишь тратить деньги, но не зарабатывать. Так стоило ли мне убиваться на этих пастбищах?

Вопрос прозвучал риторически, и можно было бы не отвечать на него, но Зе все же попытался утешить хозяина:

— Лия и Маркус еще очень молоды. Не исключено, что со временем они станут более серьезными.

— Я в их годы уже работал наравне с отцом, — хмуро возразил Бруну. — Еще и учился в колледже.

— Вас вынуждали к этому обстоятельства, — напомнил ему Зе. — А Лия и Маркус росли совсем в других условиях. Не требуйте от своих детей слишком многого. Радуйтесь, что они у вас есть. Нам вот с Донаной худо жить на свете без ребеночка, тоскливо…

Бруну не ответил ему, почувствовав неловкость за минутную слабость: и с чего вдруг так раскис, что Арагвайе пришлось искать слова утешения?

— Ладно, — сказал он немного погодя, — как нибудь все утрясется. И у меня, и у тебя. Роптать на судьбу — самое последнее дело для мужчины. Не так ли.

Он улыбнулся своей широкой, обаятельной улыбкой, а Зе, демонстрируя согласие с хозяином, шутливо приосанился и высоко поднял голову, что должно было означать: «Какие наши годы?»

Внезапный звонок мобильного телефона стер улыбку с лица Бруну.

— Только что звонили из Перейра-Баррету: безземельные бродяги захватили там нашу ферму, — сообщила ему Лейя, жена.

— Ничего не предпринимайте без меня, — бросил в трубку Бруну. — Я сейчас же вылетаю в Перейра-Баррету.

— Ну вот, представляете, в каком настроении он вернется домой? — продолжила Лейя прерванный разговор с детьми. — А тут еще вы со своей яхтой! С меня достаточно и той, что вы купили в прошлый раз: стоит на приколе, гниет, а Бруну меня до сих пор пилит за нее. Говорит, что я чересчур потакаю вашим капризам.

— С предыдущей яхтой мы действительно дали промашку, — вынужден был признать Маркус. — Это же просто корыто, на нем стыдно выйти в море.

— Через неделю ты тоже самое будешь говорить и о новой покупке, — мрачно предсказала Лейя.

— Нет, мама, эта яхта — красавица! — заверила ее Лия. — Поедим в порт, сама убедишься.

— Значит, она и стоить должна значительно дороже нашей, — резонно заметила мать. — Как же вы собираетесь ее обменять?

— С доплатой, разумеется, — пояснил Маркус.

— И сколько быков для этого понадобится? — язвительно усмехнулась Лейя, намекая на то, что Бруну все на свете измеряет количеством быков.

— Примерно тысячи две, — в тон ей ответил Маркус, понимая, что мать больше не станет сопротивляться.

Лейе действительно надоело препираться с детьми — мысли ее сейчас были совсем о другом, — и она вяло вымолвила:

— Ох, боюсь, вы нарываетесь на неприятности. Отцу это не понравится.

— Но мы же возьмем недостающие деньги с твоего счета! — озорно подмигнул Маркус. — Давай номер.

— Лия благодарно чмокнула мать в щеку, и вскоре они с братом отправились оформлять сделку.

А Лейя тотчас же позвонила в Сан-Паулу своему возлюбленному Ралфу:

— У нас есть возможность встретиться сегодня! Бруну задерживается в поездке. А я по тебе очень соскучилась!

Они пощебетали минут пять, а затем Лейя села в свой автомобиль и помчалась в Сан-Паулу.

Служанки Лурдинья и Жулия понимающе переглянулись — роман госпожи был тайной только для членов семьи, но отнюдь не для прислуги.

— Скоро тебя уволят за ненадобностью, — насмешливо бросила Жулия водителю Димасу. — Сеньора совсем перестала пользоваться твоими услугами. С чего бы это?

— Я не задумывался, — строго ответил он. — И тебе советую не совать нос куда не следует.

— Но неужели сеньор Бруну ни о чем не догадывается? — продолжала свое Жулия. — Мне его просто жалко.

— Не волнуйся за него, — уверенно произнес Димас. — Он не так прост, как может показаться. Если предпочитает «не догадываться», значит, ему это зачем-то нужно.

Лагерь безземельных крестьян Бруну увидел еще издали, с борта своего самолета.

— Хорошо, что они еще не начали распахивать пастбища, — сказал он пилоту Олаву. — Так мне будет легче выдворить их отсюда.

— Я все же не понимаю, куда смотрит правительство, почему позволяет им бесчинствовать? — высказал свое отношение к происходящему Олаву.

— Ты очень точно выразился: «позволяет»! — ответил Бруну. — Правительство проводит аграрную реформу, чтобы увеличить производство посевных культур — зерна, овощей. Но не может заставить землевладельцев выращивать то, что им невыгодно. И отобрать пустующие земли у законных хозяев тоже не может. Потому и попустительствует этому движению безземельных. Пусть, дескать, вторгаются на нерентабельные земли и возделывают их, если хозяевам наплевать на аграрную реформу.

— Но разве ваши пастбища нерентабельны? — удивился Олаву. — Сколько быков на них кормится!

— Вот-вот — подхватил Бруну. — Десять тысяч голов я держу в Перейра-Баррету. Не знаю, кто еще использует землю с такой же эффективностью. Сейчас выясню, по чьей наводке они пришли сюда, и мы с тобой полетим прямо в столицу. Я не потерплю произвола!

— Слава Богу, вы успели, — встретил Бруну управляющий поместьем Маурити. — Они уже собирались заводить трактора, но я уговорил их немного подождать.

— Фантастика! У этих несчастных есть трактора, но нет, похоже, элементарной человеческой еды. Это же какие-то помои! — Бруну кивнул в сторону костра, на котором в огромном чане варилась жидкая похлебка.

— Не слишком жалейте их, — посоветовал Маурити. — Они такие наглые! Особенно этот Режину, их вожак.

Режину, вышедший навстречу Бруну, сказал, что эти земли они пришли распахивать по приказу своего руководства.

— То есть лидеров вашего движения? — уточнил Бруну.

— Да! — с подчеркнутым достоинством ответил Режину.

Бруну молча окинул взором этих нищих «захватчиков», среди которых было много детей и женщин. Одна из них привлекла особое внимание Бруну, потому что выделялась своей броской, можно сказать, ослепительной красотой. Молодая, чуть диковатая. «Эта девушка не знает своей истинной цены, подумал Бруну. — Ее бы вымыть и одеть как следует, и она смогла бы разбить не одно мужское сердце».

— Значит, поступим так, — обратился он к Режину. — Сейчас вам принесут нормальную еду — мясо, рис, фасоль…

— Нам не нужны подачки! — выкрикнул тот, но Бруну продолжал спокойно, будто не слышал этой реплики: — Вы отдохнете тут до завтра, а к тому времени я все улажу со своим руководством, — он многозначительно посмотрел в глаза Режину, намекая на то, что лидеры «безземельных» тайно служат правительству, хотя и кричат о своей оппозиционности. — Тут произошла какая-то ошибка: мои земли рентабельны. И если кто-то вздумает их распахивать, я засажу его за решетку. Поэтому надеюсь на ваше благоразумие.

— Ну, если руководство между собой договорится… — снисходительно пожал плечами Режину. — Мы только исполнители.

— Договорится, можете не сомневаться — заверил его Бруну и, прежде чем направиться к самолету, еще раз взглянул на ту девушку.

Она с достоинством выдержала его взгляд, что заставило Бруну смутиться.

Недовольный излишним либерализмом хозяина, Маурити все же велел забить быка для незваных гостей и выдать им прочие продукты.

— Впервые вижу землевладельца, которому пришло в голову нас кормить! — не удержалась от восторга Жасира, жена Режину.

— Да, сеньор Медзенга чересчур добр к вам, — проворчал Маурити.

Когда он ушел, та девушка, на которую обратил внимание Бруну, спросила у Жасиры:

— Медзенга — это фамилия здешнего хозяина? Что-то она мне напоминает. Кажется, я слышала ее в детстве.

— Не выдумывай, — раздраженно бросила ей Жасира. — Ты же говорила, что не помнишь даже своего настоящего имени, так как же можно вспомнить имя этого богача?

— Ко мне понемногу возвращается память, — нисколько не обидевшись, пояснила девушка. — Луаной меня действительно назвали в больнице, куда я попала после аварии. Мы ехали в грузовике, он перевернулся, это я хорошо помню. Мои родители и все другие люди, кто был в той машине, погибли. Поэтому врачам и пришлось выдумать мне имя и фамилию — Бердинацци. Мне тогда было лет двенадцать… Потом я долго скиталась по чужим людям, работала на тростниковых плантациях…

— Это я уже слышала, — прервала ее Жасира. — Ты хотела рассказать другое — как к тебе возвращается память.

— Ах, да, — спохватилась Луана. — Это началось не так давно. Я вспомнила, что моя фамилия, кажется, действительно Бердинацци. Еще смутно припоминаю, как мой отец рассказывал, что у него были кофейные плантации, но они все достались его брату, с которым он рассорился.

— Так ты была богата? Может, тебе стоит поискать родственников, — посоветовала Жасира.

— Я не уверена в своих родственниках, — сокрушенно покачала головой Луана. — Может, мне припомнились какие-то давние сны? Может, я где-то слышала фамилию Бердинацци, а потом мне приснилось, что она — моя? Я ведь ничего о себе не знаю! Сейчас вот мне показалось, что фамилию Медзенга часто повторял мой отец…

Жасира, сочувственно глядя на Луану, тем не менее решилась на откровенный разговор с ней:

— Ты хорошая девушка, Луана, только чересчур красивая. От тебя даже этот Медзенга не мог оторвать глаз. Не обижайся, но мне бы не хотелось, чтобы ты и дальше жила с нами. С тех пор как Режину подобрал тебя где-то на дороге и привез сюда, мне нет покоя.

— Да как вы могли обо мне такое подумать?! — возмутилась Луана. — Я ненавижу мужчин! Мне и с тростниковых плантаций пришлось уйти только потому, что там был один мерзкий тип. Я его ранила ножом, когда он вздумал ко мне сунуться.

— Я верю тебе, верю, — попыталась успокоить ее Жасира. — Не слепая же я! Вижу, что ты девушка порядочная. Но и то, что мой муж опекает тебя не только из сострадания, — тоже вижу. Может, попросишь управляющего дать тебе какую-нибудь работу здесь, на ферме?

— Кто меня возьмет — без документов, без рекомендаций? — грустно молвила Луана, и Жасира, тяжело вздохнув, вынуждена была с ней согласиться.

На следующий день Бруну вновь прилетел в Перейра-Баррету и весело сообщил Маурити:

— Я заявил в Бразилиа, что пригоню к Дому правительства пятнадцать тысяч быков, если эти безобразия не прекратятся. Так что наша гости, полагаю, вскоре нас покинут.

Он не ошибся: прибывший сюда же лидер безземельных приказал им свертывать лагерь и уходить в другое место.

Жасира и Режину стали собираться в дорогу, а Луана рискнула обратиться к Медзенге:

— Можно мне остаться здесь до той поры, пока я не найду какую-нибудь работу? Я прибилась к этим людям случайно.

— И тебе совсем негде жить? — озабочено спросил Бруну.

Луана отрицательно покачала головой и кратко изложила свою историю.

— Думаю, для тебя здесь найдется подходящая работа, — ответил Бруну, а Маурити тотчас же добавил:

— Будешь помогать моей жене по хозяйству.

Луана поблагодарила добрых сеньоров и Маурити с нескрываемым удовольствием проводил ее на кухню, где Жени — его супруга — в это время стряпала ужин.

Бруну тоже был весьма доволен собой, оттого что помог девушке, но после ужина к нему обратилась взволнованная Жени:

— Увезите Луану куда-нибудь на другую ферму! Пусть она помогает Донане и Зе.

— Но почему? — изумился Бруну. — Она тебе не понравилась?

— Дело не в этом. Просто я не хочу, чтобы она разбила нашу семью. Маурити так и пожирает ее глазами!

Бруну отнесся к просьбе Жени с пониманием и увез Луану к Зе ду Арагвайе.

— Позаботься о девушке, — сказал о ему и Донане. — У нее нет родителей, она с детских лет не знает, что такое дом.

Зе, провожая хозяина к самолету, не удержался от вопроса:

— Где вам удалось откопать этот бриллиант?

— Мне не нравится твой тон, — строго одернул его Бруну. — Смотри, чтоб к этой девушке никто пальцем не прикоснулся! Скоро я опять к вам загляну, а пока — надо ехать домой. Не был там уже две недели. Можно представить, сколько глупостей натворили за это время мои дети!

Приехав домой, он не застал там ни жены, ни детей. Зато от Димаса узнал, что Маркус и Лия купили новую яхту, на которой, вероятно, сейчас и проводят время.

Бруну ничего не осталось, как пойти спать.

Утром же выяснилось, что дома, кроме него, ночевала только Лия.

— Где Маркус? — сердито спросил он у дочери.

— Наверное, остался на яхте.

— А мама?

— Не знаю, — развела руками Лия. — Она собиралась в Сан-Паулу за покупками.

— На это требуется так много времени?

Лия предпочла промолчать.

— Сеньор, звонит жена сенатора, ищет здесь свою дочь. Лилиана не ночевала дома, — сообщила вошедшая Жулия. — Что ответить?

— Лилианы у нас нет, так и скажи. А может, ты знаешь, где она? — обратился Бруну к дочери. — На яхте? С Маркусом?

— Да, она была с Маркусом на яхте, — неохотно подтвердила Лия.

— Я оторву ему голову! — вскипел Бруну. — Он забыл, что Лилиана — дочь моего друга? Ну, пусть только заявится!..

Эту угрозу услышала вернувшаяся домой Лейя и, приняв ее на свой счет, поспешила оправдаться:

— Твой гнев совершенно неуместен! У меня сломалась машина!

— Что ж, такое порой случается, — язвительно усмехнулся Бруну. — Подождем теперь, как объяснит свое отсутствие Маркус.

Лейя изобразила на лице обиду, поспешила в свою комнату. Лия последовала за ней.

— Мама, тебе не кажется, что ты слишком рискуешь? Эти твои поездки в Сан-Паулу…

— Как ты позволяешь себе разговаривать с матерью! — прикрикнула на нее Лейя. — Оставь меня! Я устала с дороги.

Бруну тем временем уехал по делам и лишь вечером смог высказать сыну все, что о нем думает.

Маркус в свое оправдание говорил, что старую яхту продал дорого, а новую купил дешево, и клялся, что с Лилианой у него отношения сугубо дружеские, платонические.

Бруну в конце концов махнул рукой и удалился в спальню. Больше всего ему в тот момент хотелось спать. А Лейе, наоборот, хотелось загладить вину перед мужем, и она стала приставать к нему с любовными ласками. Бруну довольно грубо пресек эти намерения:

— Иди к себе. Я устал.

— Не пойду! — заупрямилась она. — Мне надо с тобой поговорить.

— Господи, о чем еще можно говорить! — с досадой произнес Бруну и услышал обескураживающий ответ:

— О разводе!

— Это действительно что-то новенькое, — согласился Бруну. — Ты хорошо подумала?

— Да! — ответила Лейя. — Мне надоело жить, вот так, без мужа. Ты все время думаешь только о быках!

— Но именно быки оплачивают все ваши глупости — яхты, машины, разбитые Маркусом витрины. Теперь вот — развод. Сколько он будет стоить?

— Оставь свою дурацкую иронию! — рассердилась Лейя. — При разводе я получу то, что принадлежит мне по праву: половину всей нашей общей собственности, в том числе и всех быков!

— А ты не хочешь вспомнить, как эта собственность была нажита? Я взял тебя в жены со всеми долгами твоего отца, лет десять их выплачивал, а потом накапливал все то, что мы сейчас имеем. Ты же палец о палец не ударила за все это время.

— Теперь это не имеет никакого значения! — отрезала Лейя.

— Ну, в таком случае — разводись, — уже вполне серьезно заявил Бруну. — И забирай всех своих быков, то есть ни одного!

— С этим мы разберемся в суде! — самонадеянно бросила Лейя.

— Что ж, тебе предстоит нелегкая задача, — ответил Бруну. — Подавай на развод хоть завтра. А сейчас оставь меня в покое.

Утром он без всяких объяснений сообщил детям, что разводится с их матерью.

А затем, охваченный смутной тревогой, улетел в Арагвайю: ему вдруг почудилось, что он может не застать там Луану.

Глава 2

Владения Жеремиаса Бердинацци располагались южнее Сан-Паулу, в штате Минас-Жерайс. Это были добротные, ухоженные пастбищах кофейные плантации, к которым Жеремиас сохранил привязанность с детства. На них он выращивал высококачественный кофе, но основной доход имел от реализации молочных продуктов, потому что в отличие от своего племянника Медзенги, разводил не мясной, а исключительно молочный скот.

Таким образом, финансовые интересы дяди и племянника никогда не пересекались, и оба они практически не вспоминали друг о друге, хотя и жили, в общем, по соседству.

Главное поместье Жеремиаса располагалось в Минас-Жерайс, где он провел большую часть своей жизни и где его настигла одинокая старость.

Оба его брака были не слишком удачными. Первая жена ушла от Жеремиаса, не выдержав его жестокого характера, вторая оказалась более покладистой, но умерла пять лет назад. Ни та, ни другая не оставили Жеремиасу наследника, и теперь, на склоне лет, он особенно горевал по этому поводу.

После смерти жены ему довелось пережить сложную операцию на сердце. Жизнь висела на волоске, Жеремиас это понимал, а потому попросил срочно разыскать его брата Джакомо, перед которым хотел, пусть и с опозданием, повиниться.

Доктор Фаусту, юрист, служивший у Жеремиаса секретарем, начал поиски, однако это оказалось делом непростым: следы Джакомо затерялись.

Жеремиас тем временем благополучно преодолел болезнь, вернулся к делам, но поиски брата не прекращал, и однажды Фаусту принес ему печальное информацию:

— К сожалению, Джакомо Бердинацци со своей семьей погиб в автомобильной катастрофе. Случилось это в штате Парана много лет назад. Может быть, только его дочь, которой тогда было двенадцать лет, выжила. Она долго находилась в коме, а когда очнулась, то ничего не помнила, даже своего имени. Ее пытались лечить, но ваша племянница однажды самовольно покинула больницу, и с тех пор о ней ничего не известно.

Убитый таким сообщением, Жеремиас не сразу нашел в себе силы спросить:

— Есть ли хоть какая-нибудь возможность отыскать эту девочку?

— Боюсь, что нет, — ответил Фаусту.

— И все же ты попытайся ее найти, — не хотел отступать Жеремиас. — Это моя единственная наследница!

— У тебя есть еще племянник по линии сестры, — напомнил ему Олегариу — верный друг и помощник, превративший заурядную ферму Бердинацци в весьма прибыльное производство.

— Ты говоришь о моей сестре Джованне? — нахмурился Жеремиас. — Но она не Бердинацци. Она — Медзенга! И ее отпрыск не имеет никакого права на мое наследство.

— По закону — имеет, — вставил Фаусту. — Если, конечно, завещание не будет составлено в пользу другого лица.

— Я лучше все оставлю вам, тем, кто работал со мной бок о бок на фермах и кофейных плантациях! — в запальчивости заявил Жеремиас. — Думаю, что ты, Олигариу, заслуживаешь этого гораздо больше, нежели сын моего кровного врага.

— Мне ничего не надо, — смутился Олегариу. — Живи еще сто лет и не думай о завещании.

— Нет, я не могу допустить, чтоб все, нажитое в таких трудах, пошло прахом, — возразил Бердинацци. — Надо подумать над уставом специального фонда, из которого будут выплачиваться пособия моим бывшим сотрудникам. Разумеется, после того, как я… уйду. Фаусту, займись этим, подготовь нужный документ. Но и поиски моей племянницы не прекращай!

— Боюсь, что ее нет в живых, печально молвил Олегариу. — Иначе она бы давно сама объявилась. Ведь у нее нет родителей, стало быть, надо искать помощи у родного дяди.

— Все так, — согласился Жеремиас, — только я был несправедлив к моему брату, обидел его. Девочка могла знать об этом… Так что я сам должен отыскать ее! С твоей помощью, Фаусту.

— Да-да, конечно, — ответил тот.

Однако многомесячные поиски племянницы не увенчались успехом, и Жеремиас Бердинацци сообщил уже большому числу служащих о своем посмертном фонде.

— Напрасно ты это сделал, — с досадой заметил Олегариу. — Преждевременно. Теперь каждый только и будет считать, сколько ему перепадет хозяйского добра.

— Ты хотел сказать: все станут мечтать, чтобы я поскорее умер?

— Ну, не совсем так, а все же…

— Нет, дорогой Олегариу, я не доставлю им такого удовольствия! Доктор, делавший мне операцию, обещал, что еще лет десять мое сердце будет работать без перебоев.

— Дай-то Бог! — улыбнулся Олегариу.

Служащие Бердинацци, действительно, с нескрываемым интересом обсуждали устав грядущего фонда, но их надежды рухнули в одночасье, когда в дом Жеремиаса прибыла незнакомка, представившаяся дочерью покойного Джакомо.

Жеремиас встретил девушку с недоверием и мягко отстранил ее, когда она попыталась по-родственному обнять его.

— Подожди, давай сначала поговорим. Я должен убедиться, что ты — моя племянница.

— Вы мне не верите? — растерянно произнесла девушка. — Я могу показать документы. Меня зовут Мариеты Бердинацци. Как бабушку. А мой отец — Джакомо Гильерме Бердинацци, ваш родной брат.

— Ты не волнуйся, — уже более приветливо сказал Жеремиас. — Не обижайся на меня, пожалуйста. Все так неожиданно.

— Да, я понимаю, — пробормотала Мариета.

— А скажи, почему ты не давала о себе знать столько лет и вдруг решилась приехать?

— Я только недавно прочитала о вас в журнале по животноводству. И вспомнила, как папа говорил, что у него был брат Жеремиас.

При воспоминании об отце глаза Мариеты увлажнились, и Жеремиас, пожалев ее, прекратил свой допрос.

— Жудити, покажи Мариете ее комнату, — обратился он к женщине, которая уже много лет служила здесь экономкой.

Проводив гостью в отведенную ей спальню, Жудити вновь вернулась в кабинет Жеремиаса, чтобы высказать свое мнение:

— Вы, конечно, вольны поступать, как считаете нужным, но чутье подсказывает мне, что она самозванка.

— Да? — всерьез отнесся к ее словам Жеремиас. — И что тебя в ней насторожило?

— Не знаю. Не могу сейчас определить. Просто чувствую, что она притворяется.

— Ну, это не довод, — разочарованно молвил Жеремиас. — Уверен, Мариета никому тут не нравится, потому что все уже привыкли к мысли о наследстве.

— И это вы говорите мне?! — возмутилась Жудити. — Я высказала вам свои опасения как другу, а вы!.. Да поступайте как угодно. Мне дела нет до вашего наследства!

Она резко повернулась, намереваясь уйти, но Жеремиас остановил ее:

— Не сердись, я не хотел тебя обидеть. Ты же знаешь, что твое мнение для меня — не пустой звук. Пригласи Фаусту, пусть проверит ее документы на подлинность.

Олегариу, пришедший вместе с Фаусту, тоже счел необходимым предостеречь Жеремиаса от ошибки:

— Ты только не спеши составлять завещание. Присмотрись как следует к этой племяннице. Если она аферистка, то наверняка ее поддельную метрику не отличишь от поддельной. Тут нужна какая-то особая проверка.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался Фаусту.

— Пока не знаю, — ответил Олегариу. — Но подумаю.

— А я знаю, что надо делать! — твердо произнес Фаусту. — Возьму ее свидетельство о рождении, если вы, конечно, не будете возражать, и поеду в тот город, где оно было выдано. Только так мы сможем установить, подлинник это или подделка.

— Ты прав, — согласился Жеремиас. — Но как ей об этом сказать, чтоб не обиделась? Вдруг она и вправду моя племянница?

— Позвольте мне поговорить с нею как вашему адвокату, — вызвался Фаусту. — Я объясню ей все деликатно.

— В этом нет нужды, — сказала, входя в кабинет Мариета. — Я случайно услышала, о чем идет речь, и сейчас принесу документ. Но прежде хочу сказать, что приехала сюда не за деньгами и даже не знала, насколько мой дядя богат!

Бруну не зря опасался, что может не застать на своей ферме Луану: девушка и в самом деле намеревалась оттуда уйти, когда нечаянно стала свидетельницей ссоры между Зе и Донаной.

— Я никогда не просила к себе в помощники! — горячилась Донана. — И ты вовсе не обо мне думал, когда привез ее сюда.

— Ее привез не я, а сеньор Бруну. Ты же сама видела, — с досадой отвечал Зе.

— Что из того? — не унималась Донана. — Ты где-то присмотрел эту красотку и уговорил хозяина взять ее к нам.

— А тебе не приходило в голову, что это хозяин ее присмотрел? Для себя! — услышала Луана и почувствовала, как жаром запылали ее щеки.

— Сеньор Бруну — серьезный человек! — решительно вступилась за хозяина Донана. — Он никогда не волочился за женщинами. В отличии от тебя!

В тот же день Луана объявила, что уходит. Но Донана и Зе стали умолять ее не делать этого:

— Хозяин на нас рассердится. Подумает, что мы тебя обидели. Не уходи, пожалуйста. Здесь ты ни в чем не будешь нуждаться.

Они говорили так искренне, что Луана не смогла доставить им неприятности. Да и уходить ей, в общем, было некуда.

— По-моему она — порядочная девушка, — заключила после этого разговора Донана. — А ты на нее наговариваешь всякие гадости.

— Ничего такого я про нее не говорил! — обиделся Зе. — Просто мне показалось, что наш хозяин к ней неравнодушен.

Донана и на сей раз не поверила мужу, но слишком скорое возвращение Бруну заставило ее внимательней отнестись к словам Зе.

Луана же, услышав, что прилетел хозяин, забилась в уголок на кухне и не хотела оттуда выходить.

— Ты его боишься? — спросила Донана.

— Нет. Просто не знаю, как себя вести в таких случаях, — ответила Луана. — Никто никогда не относился ко мне с такой добротой, как сеньор Медзенга.

— Пойдем, он хочет с тобой поговорить.

— Я не знаю, о чем с ним говорить, — совсем растерялась Луана. — Скажи, что ты меня не нашла на кухне, а я незаметно уйду к реке.

Донана, вздохнув, выполнила ее просьбу: сказала хозяину, что девушка, вероятно, прогуливается где-то у реки.

— Придется поискать ее так, — поднялся из-за стола Бруну.

Зе вышел его проводить и потихоньку сообщил то, что узнал от жены:

— Луана призналась Донане, что не выносит мужчин и оттого до сих пор остается девственницей.

— Неужели?! — изумился Бруну. — Ей ведь уже лет двадцать пять. К тому же она такая красивая…

— Да, вероятно, до нее всегда было много охотников, — предположил Зе, — потому она и возненавидела нашего брата.

— Бедная девочка, — сочувственно произнес Бруну. — Одного, я слышал, ей даже пришлось поранить ножом. Я хотел бы помочь Луане, только она, похоже, и мне не доверяет.

— Ничего, со временем поймет, что вы помогаете от чистого сердца, — успокоил его Зе и, проявляя деликатность, добавил: — Мне надо сходить в загон к молодым телятам.

Бруну же вскоре отыскал Луану на берегу и попросил ее поподробнее рассказать о себе.

Девушка промолчала, съежилась, как дикий зверек.

— Это правда, что вся твоя семья погибла в автомобильной катастрофе? — продолжил тем временем Бруну.

Луана в ответ беззвучно расплакалась, закрыв лицо руками.

— Ну прости, — смутился Бруну. — Я не хотел причинить тебе боли.

— Нет, это вы меня простите, — заговорила она сквозь слезы. — Не знаю, что со мной: разревелась тут перед вами.

— Ничего страшного…

— Поверьте, я очень редко плачу. А перед посторонними вообще никогда.

— Верю, верю, — тихо проговорил Бруну. Ему хотелось погладить ее вздрагивающие от рыданий плечи, но он не рискнул, опасаясь, что будет неверно понят.

— Я не люблю рассказывать о себе, потому что мне нечего рассказывать. Даже имя Луана мне дали в больнице, где я лежала с тяжелой травмой. У меня нет никаких документов.

— Это не беда, — сказал Бруну. — Я помогу тебе получить необходимые документы. Завтра же поговорю со своим адвокатом.

— Я живу не только под другим именем, но и фамилии своей в точности не знаю.

— Придумай любую! — тотчас же нашелся Бруну.

Луана взглянула на него с возмущением:

— Для вас все это настолько просто?

— Да! — подтвердил он, не ожидая с ее стороны подвоха.

— Ну если так… — она вся напружинилась, как перед броском, и выпалили: — Медзенга! Мне нравится фамилия Медзенга!

Теперь даже Бруну не знал, как ему следует себя вести.

— Я тебя опять обидел? — пролепетал он растерянно, и Луана почувствовала угрызения совести.

— Нет, это я вас обидела, простите. Не привыкла, что люди могут относиться ко мне по-доброму. А фамилия Медзенга мне действительно нравиться, потому что никто до сих пор не обращался со мной так хорошо, как вы.

— Ладно, не будем спешить с документами, — пошел на попятный Бруну. — Поживи тут, осмотрись, а потом решим, как быть дальше.

В тот же день он улетел в Рибейран-Прету, и у Донаны не осталось сомнений, что хозяин приезжал сюда исключительно из-за Луаны.

Фаусту, взяв для проверки документы, отправился в штат Парана, где Мариете было выдано свидетельство о рождении, а она в это время продолжала жить в у Жеремиаса.

— Я чувствую себя заложницей! — бросила она как-то Жудити. — Вы все подозреваете во мне аферистку.

— Тебе следовало быть готовой к такому отношению, — поставила ее на место Жудити. — И нечего тут выражать свое недовольство. Наберись терпения, подожди, пока вернется сеньор Фаусту.

— А если ему выгодно будет выставить меня самозванкой, чтоб самому получить часть наследства? — высказала свои опасения Мариета. — Почему я должна верить незнакомому человеку?

— По той же причине мы не обязаны верить и тебе! — отрезала Жудити. — Но вообще я бы посоветовал тебе не думать так плохо о людях, к которым ты пришла в дом.

— Я пришла к своему родному дяде. А сеньор Фаусту здесь всего лишь служащий.

— Я тоже здесь всего лишь служанка, — ответила, рассердившись Жудити, — но не потерплю, чтобы невесть откуда взявшаяся особа подозревала меня в дурных намерениях!

Позже она пожаловалась Олегариу:

— Эта девица ведет себя довольно нагло. Если окажется, что она и вправду племянница сеньора Жеремиаса, мы все от нее натерпимся лиха.

— Давай не будем опережать события, — посоветовал всегда уравновешенный Олегариу.

Вскоре вернулся из поездки Фаусту и вручил Жеремиасу справку из нотариальной конторы, подтверждавшую, что свидетельство о рождении Мариеты Бердинаццы подлинное.

Казалось бы, все сомнения после этого должны были развеяться, но Олегариу и тут позволил себе заметить:

— Свидетельство-то, может, и подлинное, а вот подлинная ли племянница?

— Что ты хочешь сказать? — неожиданно вскипел Фаусту. — Что эта девица украла метрику у настоящей Мариеты, а я в сговоре с нею?

— У меня бы не хватило воображения додуматься до такого, — спокойно ответил Олегариу. — Не понимаю, почему ты принял это на свой счет.

— Прости, — вынужден был повиниться Фаусту. — Сам не знаю, что на меня нашло.

Когда он вышел, Олегариу вновь посоветовал Жеремиасу не торопиться с завещанием и присмотреться к Мариете.

Жеремиасу это не понравилось.

— Я так долго искал свою племянницу, и теперь, когда она наконец нашлась, ты так и норовишь омрачить мою радость.

— Я только не хочу, чтобы ты выдавал желаемое за действительное, — пояснил Олегариу.

— Но у тебя же нет никаких доказательств, уличающих Мариету во лжи, — резонно возразил Жеремиас. — Фаусту привез мне официальную справку, а что можешь представить ты?

— Возможно, мне и придется заняться самостоятельным расследованием, — неожиданно заявил Олегариу. — Не могу же допустить, чтоб тебя на старости лет облапошили!

— А может, ты, как все, печешься лишь о собственном благе? — язвительно усмехнулся Жеремиас, и Олегариу буквально поперхнулся от обиды.

— Ну, такого я от тебя не ожидал услышать, — сказал он, переведя дыхание. — Ты сейчас одной фразой перечеркнул всю нашу дружбу!

— Не надо принимать это всерьез, — попытался исправить ошибку Жеремиас, но Олегариу уже понесло:

— Хорошо, отныне я не буду принимать всерьез нашу дружбу! Ты прав, я такой же, как все, и пекусь не только о твоем, но и о своем благе. Потому меня и удивляет, отчего это Фаусту вдруг оказался не таким, как все. Отчего он так легко отказался от своих интересов и сразу же поверил этой Мариете?

— Оттого что Фаусту уважает закон и, стало быть, верит официальным документам! — с пафосом ответил Жеремиас.

— Ну вот теперь я все понял, — усмехнулся Олегариу. — Благодарю за объяснение.

Он вышел, оставив Жеремиаса в одиночестве переживать эту серьезную ссору, впервые случившуюся за время их многолетней дружбы.

А Фаусту в это время, отыскав Мариету в саду, радостно сообщил ей:

— Все в порядке! Я привез необходимую справку. Теперь успех будет зависеть только от тебя. Завоевывай старика, Рафаэла!

— Не называй меня так! — испугалась она. — Я теперь — Мариета!

— Да-да, прости, — рассмеялся Фаусту.

Завидев приближающуюся Жудити, они чинно раскланялись друг с другом и направилась в разные стороны.

Глава 3

Заявление отца о разводе прозвучало для Маркуса и Лии как гром среди ясного неба. Но не добившись от Бруну никаких объяснений, они бросились к матери.

— Что между вами произошло? Вы поссорились? Он тебя, оскорбил, обидел? — засыпал ее вопросами Маркус, добавив: — Если это так, то я ему не прощу!

Лия же сохраняла внешнее спокойствие, ожидая, что ответит мать.

— Нет, мы, в общем, даже не ссорились, — усталым голосом произнесла Лейя. — Просто мне надоела такая жизнь, и я сказала вашему отцу, что хочу с ним развестись.

— Невероятно! — изумился Маркус. — Так не бывает, мама. Должна же быть какая-то причина!

— А разве недостаточно того, что ваш отец занимается только быками и вовсе не думает о своей жене? — задала встречный вопрос Лейя.

— Но мне казалось, ты к этому давно привыкла, — растеряно молвил Маркус, а Лия вдруг спросила резко и прямо:

— У тебя появился другой мужчина?

— Как ты смеешь?! — возмутилась Лейя, но это не остановило Лию.

— Ты ездишь к нему в Сан-Паулу? — продолжила она. — Мы вправе тебя спросить об этом, если дело дошло до развода.

Не желая открывать детям правды, Лейя от обороны перешла к атаке:

— Да? Вы считаете себя вправе задавать такие вопросы? Вы, которые замучили меня своими выходками! Вспомните хотя бы, что мне довелось пережить, когда вы начали колоться, а я была вынуждена была покрывать вас перед отцом!

— Но это же все в прошлом! — хором воскликнули Маркус и Лия. — Мы сразу же тогда и завязали.

— Нет, не сразу! — продолжала наступление Лейя. — Мне не удалось с вами справиться без вмешательства отца. Ты забыл уже, Маркус, тот скандал в ресторане и разбитую витрину? И то, что отец узнал о твоем пристрастии к наркотикам не от тебя, а от полицейского?

— Но после того как мы переехали в Рибейран-Прету, я больше не вожусь с той компанией, ты же знаешь, — оправдывался Маркус.

— Да, знаю. Но для этого нам пришлось оставить Сан-Паулу и перебраться в эту дыру!

— Положим, нам и здесь не так уж плохо, — робко возразила Лия. — Мы ведем себя вполне прилично и хотим, чтобы вы с отцом тоже жили мирно.

— К сожалению, это зависит не только от меня, — тяжело вздохнула Лейя, — давая понять, что разговор о разводе ей крайне неприятен.

Позже, когда дети вышли, она позвонила Ралфу и сказала, что какое-то время не сможет с ним встречаться.

— Почему? — спросил он.

— Потому что я потребовала у Бруну развода.

— На каких условиях? — заволновался Ралф.

— На таких, как мы с тобой оговорили. Я хочу получить половину всего состояния.

— А он? Что ответил он? — нетерпеливо спросил Ралф.

— Велел подавать заявление в суд, — печально молвила Лейя. — Поэтому я и решила временно воздержаться от встреч с тобой. А тут еще дети устроили мне обструкцию. Боюсь, они догадываются о наших свиданиях.

— Ну что ж, мне будет очень не хватать тебя! — елейным голосом произнес Ралф. — Ты хотя бы звони.

— Да, конечно, — пообещала Лейя. — Мне тоже будет плохо без тебя.

Положив трубку, Ралф обернулся к своей подружке Марите, которая лежала рядом с ним в постели и смотрела на него угрожающе.

— Не надо делать такое страшное лицо, — нежно улыбнулся он. — Это была жена Мясного Короля.

— Когда-нибудь я ее убью! — пригрозила Марита.

— Ты сделаешь непростительную глупость: потеряешь половину состояния, принадлежащего ныне Мясному Королю, — пояснил ей Ральф.

— А чем ты можешь гарантировать, что не обманешь меня, как эту дурочку? — спросила Марита.

— Ничем! — простодушно развел руками Ралф. — Но ты же чувствуешь, что тебя я люблю искренне, а из нее только выкачиваешь денежки?

— Я могу лишь подтвердить, что с меня ты не берешь денег. И то, наверное, только потому, что у меня их нет, — уже вполне миролюбиво произнесла Марита.

— Ну вот видишь, — ухватился за эту мысль Ралф, — стал бы я с тобой общаться, если б не любил!

Разговор с матерью не убедил Маркуса и Лию в том, что у нее нет любовника. И они прямо спросили об этом отца, когда тот вернулся из поместья Арагвайя. Бруну их вопрос немало озадачил.

— А почему вы об этом спрашиваете? У вас есть какие-то подозрения не сей счет?

— Нет. Просто мы ищем возможную причину вашего развода.

— Это была инициатива матери. Наверное, она устала от меня за долгие годы, — пояснил, как мог Бруну. — И если быть честным, то я не уверен, стоит ли нам и дальше сохранять семью.

Он прошел к себе в кабинет, а Лия и Маркус, обсудив услышанное, решили, что не все потеряно и родители могут помириться.

Бруну же впервые задумался о том, что ему следовало бы достоверно знать, имеется ли у его жены любовник.

— Ну что, ты еще не передумала разводиться со мной? — спросил он Лейю перед ужином.

— Нет. А ты не передумал поделить все по-хорошему, без вмешательства суда?

— Я похож на идиота? — был ей ответ.

— Это мы выясним, когда ты будешь защищаться в суде! — парировала Лейя.

«Пожалуй, мне все-таки придется нанять частного детектива, чтобы он подловил ее с любовником», — решил про себя Бруну.

Затем, желая отвлечься от неприятных семейных проблем, позвонил своему адвокату и спросил, сложно ли будет обеспечить документами Луану.

— Кто такая Луана? — подступила к мужу Лейя, слышавшая его разговор с доктором Жоэлом.

— Одна несчастная девушка, которой я хочу помочь, — ответил Бруну.

— С каких это пор у тебя появилось время заниматься попечительством сирот? — съязвила Лейя.

— Эта девушка работает в моем поместье в Арагваей.

— Отчего же ты не привез ее прямо сюда?

— Пока в этом не было нужды, — в тон ей ответил Бруну. — К тому же мне сейчас некогда будет заниматься ее воспитанием, так как я вынужден судиться с тобой.

«Что ж, ты сам дал мне козырь в руки, — подумала Лейя. — И я не упущу возможности им воспользоваться».

Вооружившись этой идеей, она позвала к себе детей и сообщила им с печалью в голосе:

— Вы искали не там, подозревая меня в супружеской неверности. Вам надо было спросить у вашего отца, кто такая Луана.

— Говори яснее, мама, — попросил Маркус.

— Я сама не знаю всех подробностей. Мне известно лишь то, что эта девица живет на ферме в Арагвайе и у нее нет даже свидетельства о рождении. Так что ваш отец связался с какой-то проходимкой. Сначала он выхлопочет для нее документы, а потом привезет ее в наш дом.

— Дикость какая-то! — заключила Лия. — Откуда ты все это знаешь?

— Он сам мне сказал! — сообщила Лейя, с удовольствием наблюдая за реакцией детей. — Так что все недостающие ответы вы можете получить у своего папаши.

Обескураженные Лия и Маркус последовали ее совету и задали отцу нелицеприятный вопрос:

— Скажи, кто такая Луана? Ты разводишься с матерью из-за нее?

— Нет, — твердо произнес Бруну.

Маркуса, однако, такой вопрос не убедил, и он проявил настойчивость:

— Мы с Лией хотели бы ее видеть. Это возможно?

— Что ж, если вам так хочется… — вынужден был согласиться Бруну. — На днях я полечу в Арагвайю и могу вас взять с собой.

Нотариальная справка, привезенная Фаусту, мало что изменила в отношении Жудити к Мариете — верная помощница Жеремиаса по-прежнему недолюбливала его племянницу, хотя и сама не могла объяснить почему. Предположения Жудити о том, что Мариета покажет свой норов после того, как ее признают законной наследницей, не подтвердилось: племянница вела себя тише воды, ниже травы. Это пожалуй, и раздражало Жудити больше всего.

— Какова нахалка! Прикидывается овечкой, чтобы покрепче привязать к себе сеньора Жеремиаса! — не сдержалась она однажды в присутствии Олегариу.

— Я советую тебе держать свое мнение при себе, — с горечью молвил он. — Не то накличешь на себя гнев хозяина, как это произошло со мной.

— Да я и так помалкиваю, — тяжело вздохнула Жудити.

Жеремиас действительно в короткий срок привязался к Мариете, как к родной дочери. Казалось, в отношениях с племянницей он стремился наверстать все то, что упустил за долгую жизнь, добровольно отказавшись от теплоты родственных связей.

Мариета тоже тянулась к этому теплу — Жеремиас не мог обмануться в ее искренности и потому резко пресекал каждого, кто пытался предостеречь его от излишней доверчивости.

Вечерами они подолгу беседовали с племянницей в его кабинете. Мариета в основном молчала, изредка задавая вопросы, а Жеремиас, найдя в ней благородного слушателя, рассказывал о своем детстве, о родителях, о братьях и даже о сестре, которой он до сих пор не мог простить увлечения Энрико Медзенга.

— Но тетя Джованна хоть была с ним счастлива? — задала неожиданный вопрос Мариета.

— Вероятно, да, — ответил Жеремиас после некоторого раздумья. — Но это лишь усугубляет ее вину перед семьей. Как можно быть счастливой с нашим заклятым врагом?!

— Да, я вас понимаю, — подольстила дяде Мариета. — Все это трудно простить. Мой отец тоже вспоминал о Медзенге только с ненавистью.

— Я очень виноват перед твоим отцом…

— Думаю, вы бы уже давно помирились, если б он был жив, — с уверенностью заявила Мариета. — А вот что вы будете делать, если здесь появится кто-нибудь из Бердинацци-Медзенга? Они ведь тоже ваши родственники.

— Нет, я никогда не считал их родственниками, а потому не пущу и на порог! — воскликнул Жеремиас. — У меня есть единственная племянница — ты. И все мое состояние достанется тебя!

— дядя, я уже в который раз вынуждена повторить, что приехала к вам не за этим. Для меня самое главное то, что я наконец обрела родного человека!

— Для меня тоже это дорого, — растроганно произнес Жеремиас. — Но я уже стар и должен составить завещание так, чтобы никакие Медзенги не вздумали затеять с тобой судебную тяжбу.

Мариета тактично промолчала, но после некоторой паузы вновь спросила:

— А вам ничего не известно о потомках дедушки Бруну? Помню, родители говорили, что у него в Италии родился сын?

— Во-первых, Бруну тебе доводился не дедушкой, а дядей, — поправил ее Жеремиас. — А во-вторых, об этом ребенке мы узнали из письма какой-то девицы, которая могла быть обыкновенной аферисткой. Закинув удочку на всякий случай — авось эти дураки поверят и станут посылать ей деньги. Но денег ей не послали, и она благополучно канула в небытие.

— А правда, что дедушка — ох, опять ошиблась! — дядя Бруну был очень добрым?

— Да, это так, — подтвердил Жеремиас. — Возможно, даже чересчур добрым.

— А я люблю добрых людей! — призналась Мариета. — Но их так мало! Всю жизнь мне недоставало доброты. Вот и сейчас ваши люди смотрят на меня косо, злятся, что я довожусь вам родственницей.

— Из-за этого не расстраивайся: скоро они будут тебя обожать! — жестко произнес Жеремиас.

— Нет, дядя, ничего не надо делать специально! — воскликнула Мариета. — Этих людей можно понять. Они не слишком богаты и рассчитывали поправить свои дела за счет вашего фонда. Я сама постараюсь заслужить их уважение! Буду работать по дому, изучать молочное производство. И со временем, возможно, стану даже вашей главной помощницей.

— Это было бы здорово, — расплылся в улыбке Жеремиас. — А еще лучше, если бы ты вышла замуж и я бы еще успел поняньчить внуков… У тебя есть возлюбленный?

— Нет, — потупившись, ответила Мариета.

— Ну ничего, это дело наживное. Ты красивая, умная. К тому же моя наследница. Теперь у тебя отбоя не будет от женихов!

Жеремиас рассмеялся, но Мариета не поддержала его веселья, а произнесла очень серьезно и даже торжественно:

— Дядя, когда появятся эти самые женихи, я хочу, чтобы окончательный выбор был за вами. Кого вы сочтете самым подходящим для меня, за того я и пойду замуж!

Жеремиас, не ожидавший от племянницы такого самопожертвования, смущенно пробормотал:

— Ладно, поживем — увидим. Когда влюбишься в кого-нибудь, мы вернемся к этому разговору.

Несмотря на очевидную привязанность к Мариете, Бердинацци тем не менее тянул с оформлением завещания, и это уже стало беспокоить Фаусту. Продолжая тайно встречаться с Рафаэлой — Мариетой, он однажды сказал ей:

— Думаю, пришла пора менять тактику. Ты должна спровоцировать старика на решительный шаг. Пусть докажет тебе свою любовь! А сделать это он сможет только одним способом: съездить к нотариусу и официально засвидетельствовать, что ты его единственная наследница.

— Но я не могу давить на него, — произнесла Рафаэла. — Он так добр со мной!

— Ты сошла с ума? — рассердился Фаусту. — Расслабилась, разжалобилась. Добрый дядя? Ну так подойди и расскажи ему всю правду: как я тебя разыскал, как ты согласилась на эту мистификацию!

— Не надо со мной разговаривать в таком тоне! — одернула его Рафаэла.

— А как прикажешь с тобой разговаривать, если у старика, кроме тебя имеются еще как минимум трое прямых наследников: Мясной Король Бруну Бердинацци Медзенга, а также его сын и дочь. Мы должны спешить. Не ровен час, с хозяином что-нибудь случится, и мы рискуем остаться в дураках.

— Но что конкретно я могу сделать?

— Почаще жалуйся на то, что тебя не любят в поместье, — посоветовал Фаусту. — Особенно же напирай на Олегариу, который и в самом деле не очень-то поверил моей справке. Из-за этого они даже поссорились с хозяином. Надо внушить старику одну простую мысль: пока он не оформит завещание, у его работников будет оставаться надежда на обещанный фонд и они будут враждебно относиться к тебе. А когда последняя надежда исчезнет, они постепенно с этим смирятся и станут почитать тебя как хозяйку.

— Я попробую… — не слишком уверенно пообещала Рафаэла.

Фаусту же со своей стороны тоже попытался воздействовать на Жеремиаса.

— До чего же странные люди! — бросил он как бы между прочим в разговоре с хозяином. — Все еще на что-то надеются. Постоянно спрашивают меня о фонде, который вы обещали для них учредить. И слышать не желают о Мариете как законной наследнице! Мне кажется, этому надо положить конец — составить завещание.

— Ты думаешь, я завтра помру? — своеобразно отреагировал на это Жеремиас.

— Ну что вы, сеньор… — изобразил смущение Фаусту. — Я только хотел, чтобы утихомирились страсти по поводу фонда.

— Предоставь это мне, — строго сказал Жеремиас. — А когда придет пора составить завещание, я тебя позову.

В тот же вечер Мариета-Рафаэла подкатилась к нему с очередной жалобой:

— Как трудно жить, когда у тебя за спиной постоянно шепчутся! Иногда до меня долетают обрывки разговоров, и я пришла к выводу, что это сеньор Олегариу настраивает всех против меня.

— Да? Я с ним разберусь! — гневно пообещал Жеремиас. — Мне следовало давно это понять и поставить Олегариу на место.

Не откладывая дела в долгий ящик, он вызвал к себе Фаусту и велел ему отправить Олегариу на пенсию, оформив для этого соответствующие документы.

— Речь идет о каком-то дополнительном пособии? — уточнил Фаусту.

— Нет. Он будет получать только то, что ему полагается по закону, — ответил Жеремиас.

— Но он так долго у вас работал, — неожиданно вступилась за Олегариу Рафаэла. — Может, вы дадите ему хотя бы единовременное вознаграждение? Так сказать, выходное пособие…

Жеремиас уступил просьбе племянницы.

А когда Фаусту рассказал об этом Олегариу, тот ядовито усмехнулся:

— Значит, авантюристка попыталась подсластить мне пилюлю? Далеко пойдет девочка! Однако скажи ей, что никакие деньги не заставят меня простить ту черную неблагодарность, которую я получил от сеньора Бердинацци.

Их разговор происходил в таверне, где Олегариу с помощью вина пытался смягчить полученный от Жеремиаса удар. Фаусту пил вместе с ним, демонстрируя свое искреннее сочувствие к потерпевшему. У него тоже была веская причина для недовольства хозяином, который вместо того, чтобы составить завещание, вдруг взял и уволил Олегариу.

— Поверь, я сделал все, чтобы защитить тебя, — клялся Фаусту, — но хозяин был неумолим.

— Бог ему судья, — сказал Олегариу и, осушив очередную рюмку, добавил: — Вообще-то если отбросить обиду, то придется признать, что Жеремиас в данном случае сам оказался жертвой. И я, пожалуй, готов сделать ему одну услугу.

— Какую? — испуганно спросил Фаусту.

— А я убью эту змеюку! — рассмеялся Олегариу.

— Ты пьян?!

— Да, я пьян, — подтвердил Олегариу. — Пьян и уволен. Теперь остаток жизни мне придется потратить на то, чтобы найти настоящую племянницу Жеремиаса — ту, что выжила после автомобильной катастрофы. Если она жива, я найду ее и привезу сюда!

— Ты действительно перебрал лишнего, — только и смог на это ответить Фаусту.

Глава 4

К очередному приезду хозяина Зе ду Арагвайя подготовил своеобразный сюрприз — приютил на ферме двух бродячих музыкантов, поющих в стиле кантри. Звали их Апарисиу и Зе Бенту, хотя, выступая в небольших тавернах, они прибегали к сценическим псевдонимам, дуэт их назывался «Светлячок и Кулик».

Познакомиться с этими ребятами Зе ду Арагвайе довелось в нелегкую годину. Зашел выпить в таверну, а там вдруг завязалась пьяная драка. Получив удар по голове, Зе вынужден был защищаться, и ему в этом здорово помогли Светлячок и Кулик. Полицейские, однако, не стали разбираться, кто зачинщик драки и кто потерпевший, и всех вместе увезли в участок.

Ночь, проведенная за решеткой, еще больше сблизила Зе с музыкантами, и он, выяснив, что у ребят нет постоянной работы, предложил им ухаживать за быками у себя на ферме. Светлячок и Кулик восприняли это предложение с благодарностью, и теперь Зе оставалось лишь уладить формальности с хозяином.

Бруну не стал возражать против новых работников, только заметил в шутку:

— С виду они ребята хоть куда! Но ты все же объясни им, где у быка хвост, а где рога.

— Мы можем взять их с испытательным сроком, — понял намек Зе ду Арагвайя.

На том и порешили.

Донана, правда, была уверена, что ребята здесь долго не задержатся:

— У них на уме одна музыка. А ходить за быками — это совсем не то, что бренчать на гитаре.

— Ты только не говори это сеньору Бруну, — попросил Зе.

— Я и так молчу. Мне-то что? — буркнула в ответ Донана. — А вот ты предупреди этих молодчиков, чтоб не слишком пялились на Луану, не то сеньор выгонит их в два счета.

— Уже предупредил, — усмехнулся в ответ Зе.

Вечером Светлячок и Кулик устроили на террасе большой, в два отделения, концерт, и у Маркуса и Лии, прибывших сюда вместе с отцом, была отличная возможность понаблюдать, с какой нежностью он поглядывал на Луану. Она же, ловя на себе его взгляды, смущалась, но было очевидно, что ей приятно такое внимание хозяина.

В антракте, пока музыканты курили, Лия завела разговор с Донаной:

— Скажи, что связывает моего отца с этой Луаной? Он смотрит на нее, как на драгоценное сокровище. А она, похоже и вовсе боготворит его!

— То, что она смотрит на сеньора Бруну с обожанием, понять не сложно, — ответила Донана. — Ведь когда вы ласкаете дворняжку, она лижет вам руку с благодарностью. Не так ли?

— Для дворняжки она слишком красивая, — недовольно заметила Лия.

Затем подошла к Луане и, немало удивив Донану, вдруг предложила:

— Поедем завтра утром кататься на лошадях?

— Я не умею ездить верхом, — испуганно отпрянула от нее Луана.

— А я с удовольствием составлю вам компанию! — вызвался наблюдавший за этой сценой Светлячок.

— Вам, насколько мне известно, с утра надо будет пасти быков, — довольно грубо осадила его Лия, но смутить парня ей не удалось.

— Ах да! — произнес он с досадой, скорчив при этом смешную гримасу. — Я совсем забыл, что теперь моя жизнь круто переменилась.

Утром, однако, он не упустил своего шанса: оседлал первую попавшуюся лошадь и поскакал в луга — догонять Лию. Увидев его, Лия прибавила скорости, но лошадь внезапно споткнулась, и всадница оказалась на земле.

Апарисиу вмиг спешился и подбежал к Лие. Она была без сознания. Но Светлячок не растерялся и принялся делать ей искусственное дыхание — методом «рот в рот». А когда увидел, что Лия очнулась, то поцеловал ее уже не ради первой медицинской помощи, а ради удовольствия. К его удивлению, хозяйская дочка отнюдь не воспротивилась.

Потом он помог ей добраться до дома, так как при падении Лия подвернула ногу.

— Он спас меня от смерти, — объявила Лия отцу, указав на Светлячка. — Вовремя сделал искусственное дыхание.

Бруну поблагодарил парня, но посмотрел на него при этом сурово, ясно давая понять: «Держись от моей дочери подальше!»

То же самое посоветовал Светлячку и его друг Кулик, когда услышал о происшествии на лугу.

— Ты ничего не понимаешь! — беспечно молвил Апарисиу. — Лия мне понравилась, и я ей — тоже. Может быть, это даже любовь!

— Ладно тебе паясничать! — улыбнулся Зе Бенту. — И оставь в покое хозяйскую дочь, не то нас выгонят отсюда с треском.

— Не вижу в том большой беды, — ответил Апарисиу. — Ты же сам слышал, как хозяйский сын вчера предлагал себя на роль нашего импресарио.

— И ты думаешь, ему можно верить? По-моему, он обыкновенный трепач.

— Мы сможем это проверить, когда нас отсюда и вправду выгонят, — сказал Апарисиу.

Им было неведомо, что Маркус и в самом деле решил стать менеджером у этих ребят, показавшихся ему весьма талантливыми. Об этом он и сказал отцу, но Бруну расценил его идею как откровенное издевательство над собой.

— Нет, я говорю вполне серьезно, — возразил Маркус. — У меня много знакомых на радио и телевидении. Я мог бы раскрутить этих ребят.

— Глядя на тебя, я начинаю думать, что ты никогда не повзрослеешь и не поумнеешь, — с горечью молвил Бруну. — Ты ведь уже мужчина, пора бы заняться настоящим делом.

— То есть быками? — насмешливо спросил Маркус. — Но я уже говорил тебе, что быки — не мое призвание.

— А в чем оно, твое призвание?

— Пока я этого еще не понял.

— Ну значит, пока ты полетишь со мной осматривать другие фазенды. Надо же когда-то вводить тебя в курс дел. А то, не дай Бог, помру, и что ты тогда будешь делать?

— Все продам и буду жить на проценты от вырученного капитала! — не задумываясь ответил Маркус и нагло подмигнул отцу.

— Собирайся лучше, полетим в Перейра-Баррету, — устало произнес Бруну.

Когда отец и брат улетели, Лия, прихрамывая, направилась к конюшне, откуда доносился звук гитары.

Увидев ее, Апарисиу перестал играть и с замиранием сердца ждал, что она скажет. Его волнение передалось и Лие. Апарисиу понял это и пришел девушке на помощь:

— А я думал, ты улетела вместе с отцом.

— Нет, прежде чем уехать, я захотела до конца познать вкус твоего поцелуя, который ты запечатлел на моих устах, когда меня сбросила лошадь.

Апарисиу не мог поверить услышанному, но все же отложил в сторону гитару и сделал шаг навстречу Лие. Они жадно припали друг к другу.

А полчаса спустя Зе Бенту вошел в комнату, которую они занимали вдвоем с Апарисиу, и выскочил оттуда как ошпаренный, потому что нашел своего друга в постели с дочерью хозяина.

— Ты спятил! — набросился он на Апарисиу, когда тот наконец расстался с Лией.

— Не волнуйся, — с блаженной улыбкой на лице ответил Светлячок. — Сеньор Бруну ни о чем не узнает, потому что его дочь потеряла девственность отнюдь не со мной. Но я все равно ее люблю!

Солнце уже клонилось к закату, скоро должен был вернуться отец, и Лия, сидя на террасе, с сожалением думала о том, что завтра ей придется от сюда уехать.

В это время послышался гул приближающегося самолета, и Лия увидела, как при этом вздрогнула Луана.

«Боже мой, какие страсти!» — подумала Лия, а вслух спросила:

— Извини, Луана, ты могла бы сказать, какие чувства испытываешь к моему отцу?

— Благодарность, — ответила та, нисколько не смутившись.

Лия ей не поверила:

— Но ведь он мужчина! Не слишком, правда, молодой, но еще достаточно привлекательный.

— Я ненавижу мужчин! — совсем озадачила ее своим ответом Луана.

Тем временем к дому приблизились Бруну и Маркус.

Луана поспешила на кухню, а Лия обратилась к отцу:

— Я хотела бы остаться здесь еще на несколько дней. Ты не возражаешь?

— И что ты будешь тут делать? — спросил он.

— Отдыхать.

— От чего?! — в раздражении бросил Бруну и ушел к реке, отказавшись от ужина.

Позже, когда он в одиночестве сидел на террасе, Луана все же принесла ему ужин туда, но лишь нарвалась на дурное настроение хозяина.

— Ты можешь оставить меня в покое? — раздраженно бросил он.

От растерянности Луана едва не выронила поднос.

— Вы сердитесь на меня за то, что я о вас забочусь? — спросила она упавшим голосом.

Бруну стало стыдно за свою несдержанность, и он, извинившись, вдруг выпалил:

— Собери вещи, завтра полетишь со мной в Рибейран-Прету. Будешь жить в моей доме.

Луана оцепенела от такого предложения и не сразу нашла в себе силы ответить решительным отказом:

— Я не поеду к вам! Лучше вернусь к Режину и Жасире.

— Ну нет, этого я не допущу! — тоже продемонстрировал твердость Бруну. — Не хочешь ехать в город — живи здесь. А если тебе так уж будет невмоготу, я сам отвезу тебя туда, где нашел!

— Вы считаете меня неблагодарной?

— Очень мне нужна твоя благодарность! — сердито ответил Бруну. — Просто не хочется, чтоб ты вновь скиталась по свету с разными бродягами. Иди спать.

Он еще долго сидел один на темной террасе и думал:

«Что мне вдруг взбрело в голову тащить эту дикарку к себе домой? Совсем выжил из ума. Нет, она оказалась гораздо рассудительней меня!»

Наутро Бруну с детьми покинул фазенду в Арагвайе. С Луаной он даже не простился, и она, чувствуя себя виноватой перед ним, попросила совета у Донаны:

— Скажи, что мне делать, как вести себя с хозяином?

— Он к тебе приставал?

— Нет. Но он хотел увезти меня к себе домой, а я отказалась.

— Домой? В Рибейран-Прету? — изумилась Донана. — Зачем?

— Чтобы я там жила и училась.

— Ну так что в этом плохого? Не понимаю. Чего ты испугалась?

— Я себя боюсь, — призналась Луана. — Боюсь того чувства, которое испытываю к сеньору Бруну.

— Это чувство называется любовь?

— Не знаю. Но я хожу словно без сил, у меня голова кружится.

Донана посмотрела на нее с явным сочувствием и спросила:

— А если сеньор Бруну позволит себе лишнее в отношении с тобой, у тебя достанет мужества поднять на него руку?

Луана, секунду подумав, со стыдом ответила:

— Нет… А что мне тогда делать?

— Да ты, я гляжу, совсем еще дитя, — пожалела ее Донана. — Думаю, тебе ничего не придется делать, потому что сеньор Бруну — человек женатый и серьезный. И смотрит он на тебя только как отец на дочку.

Она надеялась успокоить Луану, однако та расстроилась еще больше.

— Конечно, ты его лучше знаешь и если так уверена в нем, то, выходит, мне все только померещилось. И значит, я должна погасить в себе это чувство.

— Да, так было бы лучше для всех, — согласилась Донана. — Только с сердцем очень трудно управиться, имей это в виду.

Сразу же по приезде в Рибейран-Прету Бруну узнал от Димаса, что Лейя разбила свою машину и взамен купила новую, точно такую же.

— Она просила не говорить вам об этом, но я счел своим долгом все же рассказать, — оправдывался водитель.

— Как это произошло? — спросил Бруну.

— Сеньора возвращалась поздно ночью из Сан-Паулу и заснула за рулем.

Бруну стоило большого усилия выругаться про себя, а не вслух.

Зато войдя в дом и увидев Лейю, он вложил весь свой гнев в одну короткую фразу:

— Поздравляю с покупкой!

— Не зря я терпеть не могу этого Димаса, твоего прихвостня! — не растерялась Лейя.

— Напрасно, — в тон ей ответил Бруну. — Если бы за рулем была не ты, а Димас, то аварии, я уверен, не случилось бы.

У Лейи сдали нервы, и она истерично закричала:

— Оставь меня в покое!

Бруну тоже окончательно вышел из себя и не остался в долгу:

— Ради Бога! Ты думаешь, я о тебе так пекусь? Да если б ты разбилась вместе с машиной, то сразу бы отпала проблема развода!

Лейя, разрыдавшись, удалилась в свою спальню, но вскоре вышла оттуда свеженькая и накрашенная. Ей не терпелось расспросить Лию и Маркуса о таинственной Луане.

Лия ответила, что подозревать отца в связи с этой девушкой нет никаких оснований, а Маркус добавил, что Луана очень красивая, но совершенно дикая.

— В каком смысле? — не поняла Лейя.

— А в самом прямом, — рассмеялся Маркус. — Любого мужчину, который вздумает к ней сунуться, она усмиряет с помощью ножа. Говорят, уже не один бедняга пострадал от нее таким образом. Так что у нашего отца — надежное алиби: ты ведь не замечала у него какого-нибудь свежего увечья?

— И откуда ж он такую выкопал? — изумлено покачала головой Лейя.

— Ты лучше расскажи о себе, — с пристрастием подступила к ней Лия. — Что это за история с разбитой машиной? Я слышала, как ругался отец, но не все поняла. Ты опять возвращалась из Сан-Паулу ночью?

— Не надо учинять мне допрос! — рассердилась Лейя. — Я езжу в Сан-Паулу к своему адвокату, по делам развода.

— И остаешься у этого адвоката до глубокой ночи? — укоризненно молвила Лия.

Такого Лейя стерпеть не смогла и отвесила дочери звонкую пощечину.

Маркус в этой ситуации счел за благо удалиться в свою комнату.

Затем от нечего делать набрал номер Лилианы и услышал ее взволнованный голос:

— Ну слава Богу, ты наконец приехал. Мне надо срочно тебя увидеть!

— Объясни, с чего такой переполох, — с досадой произнес Маркус.

— Давай сейчас встретимся, и я все тебе объясню.

Сенатор Роберту Кашиас имел репутацию честного и неподкупного политика, что нравилось избирателям, но значительно осложняло его собственную жизнь. Порядочность и щепетильность не позволяла ему брать взятки, а потому и достаток в его семье был весьма скромный. Кашиас даже не мог перевести жену и дочь к себе в Бразилиа, где он жил в небольшой служебной квартире, полагавшейся ему по депутатскому статусу.

Из-за этого у них с женой и происходили нескончаемые ссоры. Роза, которой надоело жить в Рибейран-Прету без мужа и одной воспитывать дочь, постепенно пришла к выводу, что чрезмерная честность даже вредна для политика, так как тормозит его карьеру.

— От тебя же все шарахаются, никому не хочется иметь с тобой дело, — поясняла она свою точку зрения. — Нормальным людям неуютно рядом с тобой из-за твоей дурацкой непогрешимости.

— Заметь, честность не бывает чрезмерной, — возразил жене Роберту. — Она либо есть, либо ее нет вовсе.

Такие или примерно такие разговоры происходили у них всегда, когда Роберту удавалось на денек-другой вырваться к семье. Но случалось это весьма редко, как правило, во время депутатских каникул.

На сей раз, однако, сенатору пришлось отложить важные государственные дела по причине экстраординарной: Роза по телефону сообщила, что их дочь Лилиана беременна.

— От кого? — упавшим голосом спросил Кашиас.

— Она не хочет выдавать этого мерзавца.

— Ладно, держись. Я сейчас же к вам вылетаю.

Приехав домой, он не застал там Лилианы — она в это время как раз разговаривала с Маркусом.

Вид у нее был растерянный, и Маркусу сразу это не понравилось, а когда он услышал, о чем идет речь, то и вовсе пал духом.

— Я только призналась маме, что беременна, но о тебе и словечком не обмолвилась, — попробовала его приободрить Лилиана. — Что будем делать?

— Не знаю! — с нескрываемой злостью ответил Маркус. — Я вообще не уверен, что это мой ребенок. Мы ведь с тобой всегда предохранялись.

— И тем не менее это случилось, — печально констатировала она.

— Как такое могло случится? Объясни! Может, ты нарочно это сделала? Обманула меня, чтоб связать по рукам и ногам? Так знай: твоя уловка была напрасной. Я не собираюсь на тебе жениться и признавать этого ребенка. Единственное, чем готов помочь, — оплатить расходы на аборт.

По мере того как он это говорил, глаза Лилианы наполнялись слезами и дыхание становилось прерывистым от обиды и негодования.

— Ты… чудовище! — вымолвила она и, резко повернувшись, побежала прочь.

Выплакавшись на глухой скамейки в парке, она, понурив голову, побрела домой.

А там услышала, как ссорятся родители, упрекая друг друга в недостаточном внимании к ней, Лилиане.

— Не надо ссорится, — попросила она усталым голосом. — Я уже взрослая, и сама должна отвечать за свои поступки.

— Похвально слышать от тебя такие речи, — сказал Роберту. — Но почему ты считаешь, что дедушка должен быть при этом в стороне?

— Дедушка? — не сразу поняла Лилиана. — Ах, да!.. Как хорошо, что ты приехал, папа!

Отец и дочь обнялись, Роза украдкой смахнула слезу.

Но Лилиана так и не сказала родителям, от кого она ждет ребенка.

Глава 5

Маркус вернулся домой пьяным и не смог даже дойти до своей спальни — рухнул на диване в гостиной.

— С чего это ты вдруг так надрался? — подошла к нему Лия.

И он, едва ворочая языком, пояснил:

— Я теперь — отец.

— Да? — изумилась Лия. — А кто же мать?

— Лилиана, — ответил Маркус, грязно выругавшись.

Последнюю часть фразу услышал Бруну, и чаша его отцовского терпения переполнилась. Он сказал, что лишает Маркуса банковского счета. А утром, когда сын протрезвел, велел ему искать работу.

— Хорошо, — не стал спорить Маркус. — Но пока я буду ее искать, не закрывай, пожалуйста, мой счет.

— Нет, — проявил твердость Бруну. — Так ты никогда не устроишься на работу.

Маркус обиделся и заявил, что уходит из дома.

Когда он, хлопнув дверью, вышел, Лейя вступилась за сына. Между супругами возникла перепалка, и тут в недобрый час позвонил Ралф. Бруну автоматически взял трубку и затем передал ее жене.

— Это мой адвокат, — поспешила оправдаться Лейя, но ее фальшивая интонация не смогла обмануть Бруну: он понял, что жена водит его за нос.

После этого звонка их ссора вспыхнула с новой силой. Бруну кричал, что не потерпит измены, а Лейя сказала, что не потерпит такого оскорбления и переедет жить в отель.

— А ты можешь оставаться со своими быками, но лишь до той поры, пока я не отсужу у тебя половину твоего драгоценного стада.

— Скажи, кто твой любовник, и получишь все, что захочешь, — пообещал Бруну. — Но если я узнаю это сам, то вышвырну тебя отсюда ни с чем!

Лейе такая перспектива не понравилась, и она предпочла покинуть дом с гордо поднятой головой.

Затем по дороге в Сан-Паулу, позвонила Ралфу.

— Придется мне до развода пожить в отеле. Так безопаснее. А то мой муж как с цепи сорвался после твоего звонка.

— Поступай, как тебе удобнее, — ответил Ралф. — Главное, чтоб это не отразилось на условиях развода.

— Нет, Бруну думает, что я ушла, не стерпев обиды, а вовсе не из-за тебя. Да и сегодняшний звонок не может быть доказательством моей супружеской измены, — уверенно заявила Лейя.

Она и представить не могла, что Бруну уже позвонил детективу Кловису и попросил его раздобыть все необходимые доказательства!

А затем улетел на фазенду в Арагвайю.

Демонстративно хлопнув дверью, Маркус очень скоро понял, что погорячился, так как денег у него не было, а без них — куда уедешь?

День он провел на пляже, но уже к вечеру вернулся домой, зайдя туда не с парадного входа, а со стороны подсобных помещений. Облюбовав для ночлега одну из кладовок, он попросил Жулию принести туда ужин.

— Думаю, вам нет нужды прятаться, — ответила она, рассказав, какая буря пронеслась здесь после его ухода.

Маркус был потрясен случившимся.

— И мама с тех пор не звонила? Не сообщила, где остановилась? — пытал он Жулию, но та лишь отрицательно мотала головой.

Лия тоже была обеспокоена этим не меньше Маркуса: ей все мерещилось, что мать попала в какую-нибудь аварию и только поэтому не дает о себе знать.

— Завтра поеду искать ее по всем отелям Сан-Паулу, — решила она. — А тебе, брат, надо бы попросить прощения у Лилианы. Я сегодня утром была у нее. Она действительно беременна и любит тебя!

— Но я не люблю ее и не собираюсь на ней жениться. Пусть делает аборт.

— Нет, она твердо решила рожать, — огорчила его Лия.

— Все словно с ума сошли! — в сердцах воскликнул Маркус. — Отец лютует, мать вообще ушла из дома. Может, у нее и в самом деле есть любовник? Если это так, я его убью!

— Ты лучше подумай о себе, — одернула его Лия. — Теперь тебе уж точно придется искать работу. И надо решить, что будешь делать и Лилианой.

— Сенатор уже знает, что она беременна? — спросил Маркус.

— Да. Но о тебе Лилиана пока не проговорилась.

У Маркуса несколько отлегло от сердца, он даже почувствовал нечто вроде жалости к Лилиане.

А на следующий день поехал к ней и предложил компромиссное решение:

— Ребенка я, конечно, признаю. И даже готов женится на тебе. Но при условии, что после его рождения мы с тобой разведемся.

Лилиану больно ранили его слова, но она обещала подумать над этим, в общем, унизительным для нее предложением. Слабая надежда на то, что Маркус со временем привяжется к ребенку, помогла Лилиане сдержаться. Пусть все идет своим чередом. А пока надо помочь Маркусу устроиться на работу.

И она, подавив в себе обиду, позвонила отцу:

— Сможешь ты помочь сыну своего друга? Маркусу Медзенге. Найди ему работу в столице. Он ушел из дома.

— А почему ты за него хлопочешь? — насторожился Кашиас. — У твоей просьбы есть какая-то особая подоплека?

Лилиана прекрасно поняла, на что он намекает, но твердо ответила:

— Нет. Маркус даже не знает, что я за него прошу.

— Ну ладно, я этим займусь и на днях тебе позвоню, — пообещал сенатор.

Вскоре он выполнил свое обещание, но когда Лилиана позвонила Маркусу, надеясь его порадовать, то услышала, что он уехал в Минас-Жерайс по каким-то важным делам.

Поездка эта была со стороны Маркуса чистейшей авантюрой. В одной из газет он случайно прочитал о некоем Жеремиасе Бердинацци, производителе высококачественных молочных продуктов, и подумал, что речь наверняка идет о его дяде, которого отец считал вором и законченным негодяем.

Когда Димас спросил, зачем Маркусу надо ехать в Манас-Жерайс, тот не смог ответить вразумительно, поскольку и сам еще толком не знал зачем. Поэтому произнес несколько загадочно и высокопарно:

— Искать то, что принадлежит мне!

Димас удивленно пожал плечами, но задавать дополнительные вопросы не осмелился.

Пока Маркус ехал в Минас-Жерайс, соображая как лучше предстать перед дядей, там в это время происходили очень важные события.

После увольнения Олегариу служащие стали более осторожно вести себя с племянницей Жеремиаса, и, при всем желании, она больше не могла ни на кого пожаловаться.

Жеремиаса это радовало. Он решил, что все наконец успокоились, признав в Мариете истинную наследницу. И не очень удивился, когда Фаусту однажды намекнул ему, что влюблен в Мариету. Жеремиас счел Фаусту вполне подходящей парой для племянницы, но вслух об этом говорить не стал, а ответил уклончиво:

— Да, Мариета — девушка красивая. Она способна свести с ума не одного мужчину!

— Но вы не будете возражать, если я попытаю счастья за ней поухаживать? — гнул свое Фаусту.

— Я-то возражать не буду, — вынужден был согласиться Жеремиас. — Но последнее слово остается за Мариетой.

Такой ответ отнюдь не порадовал Фаусту, поскольку в последнее время Рафаэла стала его избегать. Фаусту вынужден был напомнить ей, что они — сообщники и что он не потерпит предательства.

— Перестань меня дергать и тем более угрожать мне! — рассердилась Рафаэла. — Я еще ничего не унаследовала. Надо проявить осторожность и терпение.

— Все так, но сегодня ночью ты оставишь окно своей комнаты открытым! — потребовал Фаусту.

— Нет, я не стану рисковать, — твердо ответила она, и Фаусту понял, что эта девица вышла из повиновения и намерена вести самостоятельную игру. Поэтому он счел необходимым пригрозить:

— Учти, ты играешь с огнем! Я не допущу, чтоб меня водили за нос!

— У тебя болезненное воображение, — ответила Рафаэла, заметно присмирев.

Когда же Бердинацци сказал ей о признании Фаусту и о том, что был бы рад такому союзу, она изобразила смущение:

— Дядя, мне надо не о женихах думать, а о том, как заслужить ваше уважение. Я должна много работать, чтобы стать вашей надежной помощницей.

Жеремиас растрогался, но все же спросил, нравится ли ей хоть немного Фаусту.

— Я присмотрюсь к нему, — скромно поджав губы, промолвила Рафаэла.

За день до своего внезапного увольнения Олегариу просматривал поступившую корреспонденцию, и его внимание привлек отчет сыскного агентства. Это был ответ на давний запрос Жеремиаса, разыскивавшего свою племянницу Мариету.

В письме говорилось, что дочь Джакомо Бердинацци, спасшаяся во время автокатастрофы, в больнице получила другое имя — Луана и под этим именем, вероятно, проживает до сих пор.

Олегариу разволновался. Чутье подсказывало ему, что с помощью полученной информации можно будет уличить самозванку во лжи. Надо будет ее невзначай окликнуть ее Луаной и посмотреть, как она отреагирует. А уж потом показать письмо Жеремиасу.

Но осуществить свой план Олегариу не успел, так как сам оказался в опале и был изгнан Жеремиасом. Письмо же осталось при нем, и он навел дополнительные справки о той больнице, в которой лечилась дочка Джакомо.

Теперь надо было лишь поехать туда, отыскать врачей, которые могли бы сказать, как выглядела настоящая Мариета, и, возможно, почерпнуть какие-то другие сведения.

Олегариу уже купил билет до штата Парана, но тут бывшие коллеги донесли ему, что Фаусту, увивается за Мариетой, а Жеремиас этому явно способствует.

«Хорошо, что я не показал им то письмо! — подумал Олегариу. — Фаусту, похоже, все равно, фальшивая Мариета или подлинная. Возможно первый вариант для него даже предпочтительнее: в этом случае аферистку можно склонить к замужеству с помощью шантажа.»

Размышляя таким образом, Олегариу припомнил, что примерно за месяц до появление Мариеты Фаусту вдруг с поразительной настойчивостью стал убеждать хозяина прекратить поиски племянницы, считая их безнадежными. Действовал он конечно же из корыстных побуждений, но Олегариу полагал, что адвокат печется лишь о той доле наследства, которая перепала бы ему от Жеремиаса, так же как и прочим служащим.

Теперь же Олегариу пришло на ум, сто Фаусту уже тогда замахивался на все состояние патрона и попросту готовил почву для своей сообщницы, которая затем представилась Мариетой.

От этой мысли Олегариу бросило в жар. Подумать так дурно о человеке, не имея против него никаких улик?! Это похоже на плод больного воображения. Нет ничего зазорного в том, что Фаусту вознамерился женится на богатой наследнице, к тому же молодой и красивой. Она тоже вполне могла влюбится в Фаусту. И это отнюдь не значит, что они изначально были сообщниками. Странно только, почему Фаусту — опытный юрист — так рассердился, когда Олегариу сказал, что подлинную метрику эта девица могла украсть у подлинной же Мариеты. Почему не стал проверять ее дополнительно? Не поехал в тот город, где она жила в последнее время, не нашел свидетелей, которые подтвердили, что это особа действительно Мариета Бердинаци. Или, наоборот, опровергли…

Совсем запутавшись в своих сомнениях, Олегариу решил переговорить с Фаусту и посмотреть, какой будет его реакция.

Встретившись с адвокатом на кофейной плантации, Олегариу показал ему последний отчет сыскного агентства. Прочитав его, Фаусту переменился в лице. Олегариу, внимательно наблюдавший за адвокатом, увидел в его глазах гнев, смешанный со страхом.

— Почему ты не отдал мне это раньше? — переведя дух, спросил Фаусту.

— Потому что не успел: меня в тот момент выгнали. Зато я раздобыл еще кое-какие сведения и теперь поеду искать Луану, а не Мариету! — с вызовом ответил Олегариу, желая окончательно убедиться в том, что Фаусту сам организовал эти мистификацию.

Теперь все зависело от того, как поведет себя Фаусту. Олегариу был почти уверен в том, что адвокат попробует усыпить его бдительность, а сам тем временем заставит «племянницу» исчезнуть.

Однако такое предположение оказалось не только ошибочным, но и смертельно опасным для Олегариу: Фаусту не стал с ним церемонится, а попросту выстрелил в него как в нежелательного свидетеля.

Затем, для верности, выстрелил еще раз и оттащил труп подальше в кусты, намереваясь закапать его ночью. Письмо положил себе в карман. И лишь после этого направился к дому Бердинацци, где его ждали к ужину.

Жеремиас с некоторых пор относился к Фаусту почти по-родственному, Рафаэла присмирела и безропотно исполняла отведенную ей роль. Так что дело неуклонно двигалось к свадьбе.

Теперь оставалось только получить от Жеремиаса завещание в качестве приданого для племянницы.

— Я слышал, Олегариу уехал в Соединенные Штаты к сыну, — будто бы между прочим сообщил за ужином Фаусту.

— Что ж, я рад за них обоих, — сказал Бердинацци. — Отавинью в этом году заканчивает университет. Возможно, он устроится в Штатах и Олегариу поселится там вместе с ним.

Ужин прошел по-семейному спокойно. А затем Фаусту, взяв необходимые инструменты, отправился на кофейную плантацию, чтобы скрыть следы преступления.

Однако там ему довелось испытать неописуемый ужас, так как трупа на месте не оказалось!

Испугавшись возможной засады, Фаусту стремглав побежал прочь и остаток ночи провел без сна.

Утром он шел на службу, не сомневаясь, что увидит там полицейских, расследующих убийство Олегариу, но его опасения не оправдались. Примерно к середине дня Фаусту понял, что труп Олегариу так и не был найден. «Значит, я только ранил его, и этот негодяй смог отползти в сторону!» — ужаснулся он.

Боясь, что Олегариу до сих пор жив и его в любой момент может кто-то найти, Фаусту вновь помчался на плантацию.

Однако Олегариу как в воду канул.

Прежде чем нагрянуть к дяде Жеремиасу, Маркус подробно расспросил о нем владельца бензоколонки и хозяина таверны. Оба подтвердили, что Бердинацци богат и не имеет семьи. Но так же и о племянницы, которая совсем недавно объявилась у него.

— Сеньор Жеремиас уже собирался составить завещание в пользу своих служащих, — пояснил хозяин таверны, — но тут как раз и возникла невесть откуда эта Мариета. Сеньор Олегариу, работавший у Бердинацци управляющим, считает ее обыкновенной авантюристкой. Правда, за это его патрон и уволил.

— А вы не скажите, где живет этот Олегариу? — заинтересовался Маркус. — Мне хотелось бы с ним поговорить.

Ему любезно объяснили, как проехать к дому Олегариу, но Маркус отложил этот визит на более позднее время. А для начала он остановился в отеле и стал соображать, чьей дочерью может быть эта Мариета Бердинацци. Он знал, что семья Джакомо Бердинацци погибла в автокатастрофе. Стало быть, это дочка Бруну Бердинацци? В Италии у него родился ребенок, но, кажется, это был сын, а не дочь. «Надо подробнее расспросить отца, — решил Маркус. — А пока придется действовать на свой страх и риск.»

Ближе к вечеру он появился в доме Жеремиаса, представившись начинающим скотопромышленником по имени Маркус Резенде Бернарду.

— Чем могу служить? — с некоторым недоумением спросил Жеремиас.

Маркус изложил свою легенду:

— Меня интересуют молочные породы скота. Я прочитал о вас в газете и понял, что производить выгоднее, нежели мясо.

— Простите, но вы сделали ошибочный вывод, — вежливо поправил его Жеремиас.

— Однако, вы насколько мне известно, работаете себе не в убыток, — заговорщицки усмехнулся Маркус.

— Да, это так, — подтвердил Бердинацци. — Но в этом деле есть свои, очень существенные особенности, о которых вы, вероятно, по молодости даже не подозреваете.

— Я догадывался об их существовании, потому и приехал сюда. Хотел услышать от вас, стоит ли мне вообще ввязываться в этот бизнес.

Такое простодушие не могло не подкупить Жеремиаса. Снисходительно улыбнувшись, он пригласил Маркуса в свой кабинет:

— Пойдемте. Сначала мы выясним, каков ваш стартовый капитал, а потом подсчитаем, хватит ли его для покупки ценных молочных коров и дорогостоящего доильного оборудования.

— Спасибо! Я в вас не ошибся! — выразил свой восторг Маркус.

Жеремиас же огорошил его неожиданным признанием:

— А меня не покидает ощущение, что я вас где-то видел.

— Вы не поверите, но у меня точно такое же ощущение! — не растерялся Маркус.

Около часа они поговорили о коровах и молоке, а затем Жеремиас предложил гостю ужин и ночлег. Маркус поблагодарил его, умолчав о том, что уже снял номер в отеле. Они направились в столовую, и Жеремиас представил гостя Мариете и Фаусту.

Племянница Жеремиаса произвела на Маркуса ошеломляющее впечатление. «Мне стоило сюда приехать хотя бы ради того, чтобы познакомиться с этой обворожительной красоткой!» — подумал он про себя.

Его восхищение Мариетой-Рафаэлой не укрылось от внимательного Фаусту, а во время ужина он подметил также, что и она поглядывает на Маркуса с явным интересом. Разумеется, это не могло понравится Фаусту, и, прощаясь с Рафаэлой, он счел необходимым сделать ей соответствующее замечание.

А Маркус в тот вечер сумел улучить момент, чтобы поговорить с Мариетой наедине, и выяснил, что она считает себя единственной племянницей Бердинацци.

— У дяди никогда не было детей, да и я чудом выжила после дорожной аварии, в которой погибли мои родители, — рассказала о себе девушка, предвосхитив тем самым вопрос Маркуса.

«Значит, это дочь Джакомо, — заключил он. — Если, конечно, не маскируется под нее».

После утренней дойки, на которую его любезно пригласил Жеремиас, Маркус простился с хозяевами и, прежде чем отправится в Рибейран-Прету, заехал к Олегариу.

Но того не оказалось дома.

Глава 6

Зе ду Арагвайя, вышедший встречать хозяина, выглядел подавленным и виноватым.

— Дурные новости? — сразу же догадался Бруну.

— Да не столько дурные, сколько неприятные, — с досадой ответил Зе. — В прошлый раз я уговаривал тебя взять на работу этих музыкантов, вы согласились, а они, неблагодарные, сегодня сбежали. До них, видите ли, только сейчас дошло, что бренчать на гитаре приятнее, нежели ухаживать за скотом!

— Ну и слава Богу, что мы избавились от таких работников. Не понимаю, с чего ты так расстроился, — удивился Бруну.

— А с того, что вместе с ними собиралась уехать Луана! Мы с Донаной едва ее удержали. Я уже не знаю, что делать. Хоть сторожа приставляй к этой девице. Убежит тайком, а вы потом будете не меня сердиты.

— Не буду, — пообещал Бруну. — Я никого не намерен удерживать возле себя силой. От меня вон сегодня ушла жена!

— Неужели? — воскликнул потрясенный Зе.

— Да, представь себе! Сама потребовала развода. Я подозреваю, у нее имеется любовник.

— И что вы намерены делать? Разводиться?

— У меня нет выбора. Но ты не огорчайся: может, так будет лучше для всех. Пойдем к Луане, я с ней поговорю.

Зе счел своим долгом предупредить хозяина:

— Имейте в виду: эта дикарка влюблена в вас.

— Откуда ты знаешь? — сразу же заволновался Бруну.

— Она сама призналась Донане.

Это была новость! У Бруну перехватило. Он не мог сейчас идти к Луане, ему надо было еще что-то обдумать и прояснить для себя перед встречей с ней. Зе, верно понявший его замешательство, предложил сначала заглянуть в загон к быкам.

А с Луаной Бруну решился поговорить только после ужина, когда в небе проступили яркие звезды, а в лугах дружно застрекотали цикады.

— Какой чудесный вечер! Пойдем прогуляемся к реке, — взволновано произнес Бруну, обращаясь к Луане.

Она не в силах вымолвить и слова, последовала за ним.

Там, у реки, Бруну и задал ей вопрос, на который не мог найти ответа:

— Почему ты все время пытаешься уйти отсюда?

Луана промолчала, не смея открыть правду. На тот же вопрос, заданный сегодня Донаной она ответила: «Я хочу убежать от любви, потому что боюсь ее». Но ответить так же откровенно Бруну она не могла.

— Ну почему ты молчишь? — вновь заговорил он. — Тебя здесь кто-нибудь обижает?

— Нет.

— А в чем же причина? Может, ты по кому-нибудь скучаешь?

— У меня никого нет! — чуть ли не с обидой ответила Луана.

И Бруну наконец решился вымолвить то, к чему готовился весь день:

— Теперь, если захочешь, — будет!

Луана, испугавшись, попросила:

— Можно мне уйти в дом?

— Ну что я должен сделать, чтобы ты мне поверила? Ты же чувствуешь, что нужна мне!

Бруну подступил к девушке совсем близко — глаза в глаза, и она, преодолевая страх, и радость, и волнение, робко вымолвила:

— Я верю вам.

Для Бруну это прозвучало как признание в любви. Он положил обе руки ей на плечи и резко притянул к себя:

— Тогда поцелуй меня!

— Зачем? Не надо… — растерянно пробормотала она, пытаясь высвободиться из его объятий.

— А затем, что, если ты уйдешь, этот поцелуй останется мне на память, — серьезно ответил Бруну, давая понять, что не станет удерживать Луану против ее воли.

Она благодарно кивнула и робко, неумело приблизила губы к его губам. Бруну больше не мог сдерживаться и поцеловал ее нежно и страстно, как до той поры не целовал еще никого в жизни.

Затем он, словно спохватившись, отстранил от себя Луану и сказал:

— Извини.

— За что? — изумилась она.

— За этот поцелуй, и вообще за все…

Она смотрела растеряно, на понимая произошедшей с ним перемены.

А он и сам в тот момент не понимал себя. Чувствовал только, что не может, не имеет права воспользоваться доверчивостью этой девушки, беззащитной в своей чистоте.

— Пойдем домой, уже поздно, — вымолвил он глухо.

Ночью, когда Бруну без сна лежал в темноте, дверь его спальни осторожно отворилась и он не столько увидел, сколько почувствовал рядом с собой Луану.

— Я хочу уснуть в твоих объятиях, — промолвила она с такой решительностью, что у Бруну не хватило сил отказать ей в этой просьбе.

Утром Донана прямо спросила у Луаны, где та спала.

— У себя в комнате, — не глядя ей в глаза, ответила Луана.

— Неправда. Я заходила туда часом раньше.

Луана, не привыкшая к вранью, предпочла сознаться:

— Я спала с хозяином. Но между нами ничего не было! Он только приласкал меня, и я уснула в его объятиях.

Донана посмотрела на нее с укоризной:

— А ты, конечно, хотела большего?

— Да, — не стала скрывать Луана. — Я решила: пусть Бруну станет первым мужчиной в моей жизни. Только не говори, пожалуйста, никому о том, что было сегодня ночью.

Донана сокрушено покачала головой:

— Ох, какое же ты еще дитя! Да если бы я кому и рассказала, ты думаешь, мне бы поверили? Никто не смог бы поверить, что такой жеребец, как наш хозяин, упустил свой шанс!

— Но ты же не сомневаешься, что я говорю правду?

— Таких, как я, немного, — ответила Донана.

Весь день Бруну провел в делах, явно избегая Луаны. Это ее обидело, и она решила, что больше никогда не войдет к нему в спальню и вообще не будет искать его внимания и ласки.

А чтобы снять возникшую неловкость, сказала Бруну после ужина:

— Простите меня. Я сделала большую глупость прошлой ночью.

Он словно обрадовался тому, что она первой начала этот нелегкий разговор, и подхватил его горячо, взволновано:

— Нет, это ты меня прости! Потому что это я сделал глупость, когда впустил тебя! Больше не приходи ко мне, ради Бога…

Он умолк, но Луана и без слов поняла то, чего он не захотел произнести в слух: «Не приходи, потому что в другой раз я не смогу совладеть со своими чувствами».

Обида и беспокойство, мучившие Луану в течение дня, разом отступили. Душа ее вновь ликовала! И, ничего не ответив Бруну, Луана сразу же решила, что не станет выполнять его просьбу, а поступит прямо наоборот.

Ночью она опять пришла в спальню Бруну и сказала:

— Тебе не надо сдерживаться, потому что я сама выбрала тебя.

— Нет, это безумие! Уходи… — простонал он, из последних сил пытаясь предотвратить неизбежное.

— То, что ты называешь безумием, для меня — любовь! — не отступала Луана. — Ведь ты же меня любишь? Ну, скажи!

— Да, я тебя люблю…

Утром, едва взглянув на Луану, Донана все поняла, но спросила так, на всякий случай:

— Опять только спала?

— Нет, на сей раз все было по-другому, — ответила Луана.

— И что теперь будет? Как ты представляешь свою дальнейшую жизнь?

— Не знаю, — развела руками Луана. — Могу только сказать, что сейчас я счастлива.

В отличие от Луаны, Бруну не смог сказать о себе то же самое, поскольку на нем теперь лежала ответственность еще и за эту девушку. Он понимал, что должен отважится на решительный шаг и в корне изменить свою жизнь. Но для этого надо сначала съездить в Сан-Паулу и встретиться с Кловисом. А затем уже, в зависимости от того, какие сведения собрал детектив о Лейе, решать, что делать с Луаной.

Несмотря на свои подозрения, Бруну был почти уверен в том, что Кловис скорее развеет их, нежели подтвердит, потому что считал Лейю способной лишь на легкий флирт, но отнюдь не на серьезную связь с другими мужчиной.

Однако магнитофонные записи, которые предъявил ему Кловис, заставили Бруну содрогнуться: Лейя не только занималась любовью с неким Ралфом, но и обсуждала с ним в постели, как лучше распорядиться капиталом, полученным в результате развода! А этот негодяй отвечал ей:

— Предоставь это мне, дорогая! Твоя задача сейчас — оттяпать у своего рогатого муженька половину состояния. А уж потом я сумею найти достойное применение этим деньгам!

Побелев от гнева, Бруну невольно сжал кулаки.

— Хватит! Выключите! Я все понял, и теперь мне нужны более веские доказательства: фотографии, свидетели… Ну, в общем, вы сами знаете, что считается неопровержимым доказательством в суде. Я дам ей развод, но больше она и ее любовник не получат от меня ничего!

Из сыскного агентства он заехал в магазин, где купил несколько платьев для Луаны, а потом — домой, повидать дочь.

Лия сказала, что Маркус дома не живет — зачем-то уехал в Минас-Жерайс. Но сенатор Кашиас нашел для него работу в столице.

— С чего это вдруг? — удивился Бруну.

— По просьбе Лилианы.

— Ну дай-то Бог. Только боюсь, что Маркус и там себя проявит очень скоро, — вздохнул Бруну.

Лия между тем завела разговор о матери:

— Она живет в Сан-Паулу, в отеле. Я была там. Держится она довольно бодро, но, думаю, вы вполне бы могли помирится. Она ведь ушла не к другому мужчине. А все эти разговоры о разводе — только способ привлечь к себе твое внимание, которого ей недостает.

Бруну, пожалев дочь, не стал убеждать ее в обратном. Зачем девочке знать о той грязи, в которую сегодня с головой окунулся он сам? А чтобы как-то успокоить дочь, сказал:

— Ты не волнуйся о маме. Она сама захотела жить отдельно от меня. Возможно, это и есть для нее наилучший выбор.

— А для тебя? — спросила Лия.

— И для меня тоже, — твердо произнес Бруну, поскольку после встречи с Кловисом уже не сомневался, что ему следует делать дальше.

Прилетев на следующий день в Арагвайю, он сказал Зе и Донане:

— С Лейей у меня все кончено. Детектив подтвердил, что у нее имеется любовник — наглый тип, мечтающий о половине моего капитала. Так что развод неизбежен. Лейя сама развязала мне руки. И отныне хозяйкой этого дома будет Луана. Прошу уважать ее как мою жену.

Из поездки в Минас-Жерайс Маркус вернулся взволнованным и озабоченным: во-первых, ему захотелось во что бы то ни стало получить от Жеремиаса свою долю наследства, а во-вторых, он мечтал о новой встрече с Мариетой.

— Но она же Бердинацци! — напомнила ему Лия. — Папа считает всех Бердинацци нашими врагами.

— Бердинацци — это и мы с тобой, — усмехнулся Маркус. — А Мариета, вполне возможно, — самозванка. По крайней мере, так думают многие в Минас-Жерайсе.

— И тебя не смущает даже это? — изумилась Лия.

— Нет! — беспечно ответил Маркус. — Если она и вправду самозванка, то, значит, не Бердинацци. Стало быть, одна проблема сразу же отпадает. Но я готов жениться и на своей кузине!

— Ты забыл, что собираешься жениться на Лилиане?

— Я предлагал Лилиане фиктивный брак, — возразил Маркус. — И кстати, она до сих пор не ответила на мое предложение.

— Зато она уговорила отца, и сенатор берет тебя одним из своих помощников, — сообщила Лия. — Так что завтра ты можешь приступать к работе в столице.

— Очень мило со стороны Лилианы, — согласился Маркус. — А сенатор знает, что я — отец его будущего внука?

— Нет. Лилиана хранит тайну.

— Да, она — надежная подруга! — заметил Маркус. — Жаль только, что я не питаю к ней никаких чувств.

На следующий день он улетел в Бразилиа, к сенатору Кашиасу.

Но Лия и Лилиана, гулявшие вечером вдоль пляжа, вынуждены были в этом усомниться, так как заметили, что в одной из кают на яхте Медзенга горит свет.

— Это Маркус! — огорчилась Лилиана. — Он обманул нас. Говорил, что едет в аэропорт, а сам привел сюда какую-то девицу.

Лия подумала о том же, но, не желая огорчать Лилиану, сказала:

— Нет, это не Маркус, я уверена. Возможно он оставил яхту кому-то из друзей. Ты постой здесь, а я сейчас пойду туда и все выясню у Жералдину, нашего матроса.

Она прошла в тот отсек, где должен был находиться Жералдину, но его там не оказалось. Тогда Лия направилась прямо в ту каюту, где горел свет.

Осторожно приоткрыв дверь, заглянула внутрь каюты и увидела два обнаженных тела — мужское и женское…

При виде открывшейся картины у Лии потемнело в глазах, и она быстро зашагала прочь.

А Лейя и Ралф были так увлечены друг другом, что даже не услышали ее удаляющихся шагов.

Зато, оставив дверь приоткрытой, Лия значительно облегчила задачу Жералдину, которого подкупил Кловис, поручив ему сделать компрометирующие фотоснимки.

Лия же, вернувшись к Лилиане, прямо сказала ей:

— Моя мать обманывает отца. Это она развлекается здесь с любовником.

Больше недели Бруну провел в поездках по своим фазендам, и все это время вместе с ним была Луана, которую он повсюду представлял как свою жену.

Однако когда пришла пора возвращаться в Рибейран-Прету и Бруну предложил Луане ехать вместе с ним, она отказалась наотрез, сказав, что будет ждать его в Арагвайе.

Таким образом, Бруну вернулся домой один. А тут ему, как всегда, пришлось выслушать самые необычные новости.

Одна из них, впрочем, была отрадной: Лия сообщила, что Маркус работает помощником у Кашиаса и сенатор им доволен.

— Неужели мой сын наконец взялся за ум? — не мог поверить Бруну.

— Не исключено, — сказала Лия. — В последнее время у Маркуса возникло много проблем.

Она хотела рассказать отцу о том, что Маркус ездил к Жеремиасу Бердинацци, но тут в гостиной появились Светлячок и Кулик, причем вошли они туда свободно, как к себе домой, и, лишь увидев Бруну, несколько смутились.

— Кажется, вы не ожидали меня здесь увидеть? — язвительно спросил Бруну. — Разве вас никто не предупредил, что это мой дом?

— Папа, я тебе сейчас все объясню, — вступилась за своих друзей Лия. — Светлячок и Кулик мои гости. Они приехали к нам, потому что Маркус обещал им устроить запись на радио и телевидении. В дом они входить побоялись и решили подождать Маркуса или меня в саду. А Жулия подумала, что это прячутся за кустами грабители, и вызвала полицию. Меня не было дома, и ребят увезли в участок. Но потом я их вызволила оттуда и предложила пока остаться у нас. Надеюсь, ты не будешь возражать?

Бруну не стал ссориться с дочерью из-за пустяка и ответил согласием.

Светлячок и Кулик отправились в свою комнату, а Лия наконец рассказала отцу о поездке Маркуса в Минас-Жерайс. Бруну выслушал ее с нескрываемым волнением и затем сказал:

— Зря Маркус предстал перед этим ворюгой под чужим именем. Надо было прямо сказать, что он — внук Энрико и Джованны Медзенга!

— Маркус не хотел скандала, — пояснила Лия. — Так или иначе, но мы ведь тоже Бердинацци, наследники Жеремиаса…

— Да-а, — в задумчивости произнес Бруну. — Вообще-то неплохо было бы вернуть назад все то, что он у нас украл. Может, мне тоже стоит съездить в Минас-Жерайс? Как ты считаешь?

Лия восприняла этот вопрос как шутку и перешла к самому главному — тому, что мучило ее уже несколько дней:

— Папа, а если бы ты узнал, что у мамы есть другой мужчина, то не пытался бы его избить или даже убить?

— Нет, я же не псих, — ответил Бруну. — А почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что у мамы действительно есть любовник. Я видела их вместе. Мне было так больно, что хотелось умереть.

Она заплакала, и Бруну обнял ее:

— Не надо так убиваться, доченька. Мама сделала свой выбор, это ее право. А я узнал обо всем гораздо раньше тебя, но, как видишь, сумел обойтись без рукоприкладства. Надеюсь, что и в дальнейшем смогу себя сдержать, чтобы разрешить все спокойно.

Глава 7

На третий день после исчезновения Олегариу — живого или мертвого — Фаусту пришло в голову, что этот правдолюбец мог каким-то чудом доползти до своего дома и, значит, искать его надо там.

Однако у дома Одегариу он увидел припаркованную машину Маркуса — скотовладельца гостившего у Бердинацци. Это было очень странно, и Фаусту, испугавшись, подумал, что так называемый скотовладелец может быть переодетым детективом, расследующим убийство Олегариу или — если тому удалось выжить — покушение на его жизнь.

Еще не зная, как лучше поступить, Фаусту свернул в сторону от дороги и заглушил мотор. Затем, немного успокоившись, стал размышлять. Если он, Фаусту, до сих пор не арестован, значит, Олегариу не смог сказать, кто в него стрелял, но, вероятно, дал понять, что это был человек из окружения Бердинацци. Вот полицейские и отправили туда свою ищейку. И шума решили не поднимать, надеясь, что Олегариу придет в сознание и сам расскажет, что с ним произошло.

Дойдя в своих размышлениях до этого, наиболее страшного предположения, Фаусту пришел к выводу, что любой ценой должен разыскать больницу, в которой находится Олегариу, и уничтожить его до того, как тот сможет заговорить. Добраться же до этой больницы легче всего будет с помощью «скотопромышленника».

И, преодолев страх, Фаусту направил свою машину вслед за машиной Маркуса, которая к тому времени уже отъехала от дома Олегариу.

Разумеется, Маркус и предположить не мог, что за ним кто-то станет следить. Спокойно подрулил к отелю, где накануне оставил дорожную сумку, вынес ее оттуда и направился домой, в Рибейран-Прету.

А Фаусту, воспользовавшись своим знакомством с хозяином отеля, быстренько выяснил, что «скотопромышленник» оплатил счет не наличными деньгами, а чеком, на котором указано имя: Маркус Медзенга.

Услышав это, Фаусту вздохнул с облегчением и обругал себя за свои недавние фантазии. Но то, что парень оказался Медзенгой, вселило в Фаусту новую тревогу: наверняка племянник Бердинацци появился здесь неспроста. Как бы он не составил серьезную конкуренцию Рафаэле! И уж совсем плохо, что Медзенга зачем-то заезжал к Олегариу. Интересно, какая между ними может быть связь?

«Об этом следует подумать в более спокойной обстановке, — решил Фаусту. — А пока надо обшарить каждый уголок вблизи дома Олегариу».

Именно этим он и занимался последующие полчаса, однако поиск и на сей раз ничего не дал.

Зато в доме Бердинацци ожидал неприятный сюрприз: Жеремиас заявил, что Олегариу вовсе не уехал в Соединенные Штаты.

Фаусту похолодел от ужаса, но все же спросил:

— А где же он?

— Не знаю, — ответил Жеремиас. — Но он даже не снял деньги со своего счета.

— А как вы об этом узнали, дядя? — подключилась к разговору Рафаэла.

— Если я о чем-то и беспокоился в этой жизни, то о банковских счетах, — пояснил Жеремиас.

— Зачем он тогда сказал, что едет к сыну? — изобразил удивление Фаусту.

— А затем, чтобы усыпить нашу бдительность! — сердито бросил Жеремиас. — Олегариу наверняка не успокоился и затевает против меня какую-то гадость. Я даже подумываю, не обратиться ли мне в связи с этим в полицию.

— Мне кажется, вы несколько преувеличиваете возможности Олегариу, — как можно спокойнее произнес Фаусту, но Жеремиас такой довод не убедил.

— Нет, — сказал он. — Поезжай в город, Фаусту, зайди в полицейский участок и скажи инспектору, что я хочу с ним поговорить.

Отдав это распоряжение, Жеремиас вышел, а Рафаэла прямо спросила Фаусту:

— Скажи, это твоих рук дело? Ты убил Олегариу?

— Нет. Он подозревал тебя. И если его убили, то это могла сделать только ты! — отрезал он. — Так что сиди и помалкивай.

— О чем вы тут спорите? — спросил неожиданно вернувшийся Жеремиас.

— Мы говорили о том парне, который к вам заезжал, — нашелся Фаусту. — Мне он показался подозрительным, и я решил навести о нем справки. Так вот, в отеле, где он первоначально остановился, мне сказали, что его зовут… Маркус Медзенга! Это имя стоит на чеке, которым он расплатился.

— Час от часу не легче! — разгневался Жеремиас. — Что понадобилось этому проклятому Медзенге? Почему он назвал вымышленную фамилия?

— Наверное, опасался, что вы его прогоните, — сказала Рафаэла. — неужели время так и не стерло ту давнюю ненависть?

Жеремиас посмотрел на нее с удивлением:

— А ты, похоже, его защищаешь?

— Нет, — потупилась Рафаэла.

— Запомни, племянница, — строго произнес Жеремиас, — все Медзенги — наши кровные враги. А ненависть… Это как сорная трава: выдернешь в одном месте вырастет в другом… Клянусь, я собственноручно расправлюсь с этим Медзенгой, если он вздумает еще раз ступит на мой порог.

Фаусту конечно же не выполнил поручения патрона и не стал привлекать полицию к поискам Олегариу.

Однако на труп несчастного вскоре наткнулись люди, работавшие на кофейной плантации. Доложили Жеремиасу, и тот уже сам вызвал по телефону полицию.

Инспектор Валдир, прибывший на место преступления, нашел рядом с трупом железнодорожный билет ии ручку. Сквозь пятна крови на билете можно было прочитать только одно слово: «Жеремиас». А дальше шли просто какие-то закорючки.

— Вероятно, потерпевший умер не сразу после выстрелов и, уже истекая кровью, попытался записать для вас какую-то важную информацию, — сказал Жеремиасу Валдамир.

— Он до конца остался моим другом, — с болью произнес Жеремиас. — А я его очень обидел… Но теперь не пожалею собственной жизни, чтобы расшифровать эти записи! Клянусь, я найду убийцу и сумею отомстить за Олегариу!

Валдир, искренне сочувствуя Жеремиасу, сказал, что расшифровкой записи займутся специалисты, а убийцу он попытается найти сам.

Спустя несколько дней в круг подозреваемых попал и Маркус Медзенга, чей приезд в Минас-Жерайс пришелся на день убийства Олегариу. Маркуса подвело то, что в отеле и на бензоколонке он использовал чековую книжку, а Бруну к тому времени уже закрыл его банковский счет.

Валдир не исключал, что Медзенга может быть обыкновенным мошенником, Но все же решил лично допросить его, для чего отправился в Рибейран-Прету.

Маркус же, сам того не ведая, значительно облегчил задачу детектива тем, что вернулся домой, отказавшись от работы у Кашиаса.

А вынудили его к этому семейные обстоятельства: в одном из телефонных разговоров Лия не удержалась и рассказала брату о том, что у матери есть любовник.

— Я убью его! — не задумываясь выпалил Маркус.

Говоря это, он вовсе не шутил, а потом и уволился официально — чтобы не бросать тень на сенатора, если придется расплачиваться в суде.

Но к тому времени, как Маркус приехал домой, Бруну уже сам успел разобраться и с Лейей, и с Ралфом: нагрянул в сопровождении Кловиса и двух свидетелей в номер жены, где застал любовников врасплох. А чтобы не предавать это дело широкой огласке, предложил:

— Я дам тебе развод и небольшое жалование, чтобы ты не жила в нищете. Об остальном не может быть и речи. Сейчас ты оденешься, и мы поедим заключать договор в присутствии судьи.

Лейя вынуждена была согласиться на эти условия, и Бруну, закончив столь неприятную процедуру, поспешил в Арагвайю, к своей возлюбленной Луане.

Маркус же учинил допрос Лие, пытаясь дознаться, где можно отыскать Ралфа.

Лия изо всех сил отговаривала брата от мести, и в этом ей неожиданно помог инспектор Валдир, пожелавший допросить Маркуса.

Услышав, что речь идет о чеках, Маркус принялся все отрицать:

— Не выписывал я никаких чеков и в Минас-Жерайс не ездил! Возможно, кто-то украл мою старую чековую книжку и пустил ее в ход.

— Но подпись-то на чеках ваша! Я проверил, — осадил его Валдир. — К тому же имеются свидетели, утверждающие, что вы интересовались сеньором Олегариу, который был убит в день вашего приезда в Минас-Жерайс.

Маркус понял, что лучше сказать правду, и пояснил, зачем ему понадобилось скрывать свое истинное имя.

— Я хотел познакомится с дядей Жеремиасом, но не посмел сказать ему, что принадлежу к роду Медзенга, с которым у Бердинацци давняя вражда.

— Вас интересует наследство Жеремиаса Бердинацци? — догадался Валдир.

— Да, я не прочь был бы вернуть то, что дядя Жеремиас когда-то украл у моей бабушки Мариеты, — откровенно признался Маркус.

— А зачем вы встречались с Олегариу? — спросил Валдир.

— Да не видел я его! — воскликнул Маркус. — Слышал только в баре, что он считает Мариету самозванкой. Так что вы не там ищете убийцу, инспектор!

Валдир, оставив его в покое, уехал. Но не успел Маркус перевести дух, как позвонила Лилиана и сказала, что согласна выйти за него замуж фиктивно.

— Мои родители уже знают, что я жду ребенка от тебя, — добавила она. — Но им не надо знать, на каких условиях мы поженимся.

— Ну спасибо и на этом, — уныло ответил Маркус.

Положив трубку, он признался Лие, что эта женитьба для него сейчас особенно некстати, поскольку ему запала в душу та девушка, которая, возможно, только выдает себя за Мариету Бердинацци.

Лия отнеслась к его признанию сочувственно и в свою очередь поведала, что любит Светлячка.

— Ты с ума сошла, сестра! — не удержался от замечания Маркус.

— Вовсе нет, — возразила Лия. — Светлячок очень талантлив, у него большое будущее, но самое главное — он меня тоже любит!

Маркус посоветовал ей быть осмотрительнее:

— А тебе не приходило в голову, что парень тебя попросту использует? Ты записала их с Куликом на радио, но они хотят завоевать с твоей помощью и телевидение…

— Не мерь всех по себе! — раздражено бросила Лия. — Я люблю Светлячка и верю ему.

— Ну, дай Бог, чтобы я оказался не прав, — примирительно ответил Маркус. — Только отцу пока ничего не говори о своем романе. Ему сейчас и без того трудно, а он еще должен узнать, что скоро станет дедом!

На следующий день, однако, Маркус и Лия смогли воочию убедится в том, что их отец вовсе не страдает от развода, а наоборот — счастлив с новой женой.

Приехав домой вместе с Луаной, он представил ее слугам как хозяйку, а детям сказал:

— Я люблю Луану и прошу, чтобы вы относились к ней с уважением.

— Хорошо, — изобразил смирение Маркус. — Мы будем называть ее мамой.

Бруну не одобрил его сарказма и объяснил, что брак с Лейей развалился давно, задолго до развода.

— Значит, ты тоже обманывал нас?! — истерично воскликнула Лия. — Нет, в этом насквозь прогнившем доме жить нельзя! Пусть здесь живет Луана! А я уйду отсюда!

— Я тоже не останусь с ней под одной крышей, — заявил Маркус.

— Прекратите истерику! — громовым голосом скомандовал Бруну. — И, прежде чем уйти из дома, подумайте, на какие деньги вы будете жить. Особенно ты, Маркус. Ты ведь, кажется, намерен жениться и обзавестись ребенком? Если я, конечно, верно понял моего друга Кашиаса.

— Он тебе звонил? — полюбопытствовал Маркус.

— Да. И мне стыдно, что я узнал обо всем от него, а не от тебя.

— Я просто не успел сказать… — пробормотал Маркус, но Бруну прервал его:

— Ладно, теперь уже поздно оправдываться. Сейчас нам с тобой надо ехать к родителям Лилианы и договариваться о свадьбе. Сенатор специально для этого прилетел из Бразилиа.

В ожидании гостей Роза и Роберту Кашиас тоже ссорились. И яблоком раздора, как всегда, были деньги, а точнее, их отсутствие. Роза упрекала мужа в непрактичности, из-за которой он не смог даже обеспечить Лилиану приданым.

— Не все счастье — в деньгах, — вяло огрызнулся Роберту. — Пример Лейи это лишний раз доказывает.

— Лейя бесится с жиру! — возразила Роза. — А я не имею ни денег, ни мужа. Мне остается только молиться, чтобы тебя не переизбрали на следующий срок.

— Тогда ты получишь мужа? — уточнил Роберту и рассмеялся: — Что ж, это самое очаровательное признание в любви, какое мне приходилось слышать!

Таким образом, семейный скандал был улажен.

А вскоре пришли отец и сын Медзенга. Бруну, чувствуя двусмысленность ситуации, сразу же сказал, что берет на себя все расходы, связанные со свадьбой. Теперь осталось только определиться со сроками, и тут уж Роза предложила сыграть свадьбу как можно раньше, пока у Лилианы еще не слишком вырос живот.

Прикинув, сколько времени понадобится на подготовку, все вместе решили, что свадьба состоится через две недели.

Бруну счел свою отцовскую миссию исполненной, но по дороге домой Маркус выдвинул еще одно требование:

— На моей свадьбе должна присутствовать мама. Иначе никакая сила не заставит меня войти в церковь. А Луану не желаю видеть в числе гостей!

— Тогда зачем ты ходил со мной к сенатору? — устало произнес Бруну. — Надо было сразу идти туда с матерью, и пусть бы она оплачивала все расходы.

Последняя неделя прошла для Бруну в постоянных пререканиях с детьми. Он не мог позволить им насмехаться над Луаной, а они делали это при каждом удобном случае. За обедом то и дело многозначительно переглядывались, наблюдая за тем, как Луана неумело пользовалась ножом и вилкой. А сколько издевательств она вынесла из-за дорогих нарядов, подаренных ей Бруну! Еще больший ужас ей довелось испытать, когда Бруну вызвал к ней парикмахера, а Лия и Маркус буквально прыснули от смеха, увидев ее с прической и макияжем.

Каждый вечер, плача на груди у Бруну, Луана умоляла его:

— Не заставляй меня носить эти платья и туфли. Я действительно выгляжу в них нелепой. Мне страшно ходить на высоких каблуках: все время кажется, что вот-вот упаду.

— Нет, ты должна привыкать к нормальной одежде и обуви, — стоял на своем Бруну. — Потерпи немного. Я уверен, скоро тебе самой понравится красиво одеваться.

— Может, я и сумею привыкнуть к этом каблукам, но всегда буду чужой в твоем доме, — говорила Луана. — Отпусти меня в Арагвайю! Я не могу жить здесь!

— Если ты меня любишь, то должна жить там, где живу я, — был неумолим Бруну.

— Но твои дети меня ненавидят! И даже слуги нарочно ставят меня в дурацкое положение, задавая всякие вопросы по хозяйству, на которые я конечно же не могу ответить.

— Этих я быстро урезоню! — заверил ее Бруну.

Со слугами у него действительно был разговор короткий: он попросту пообещал всех уволить.

Гораздо трудней было договорится с детьми. Тут требовался некий компромисс, и однажды Бруну вынужден был сказать Маркусу:

— Ты можешь пригласить маму. Я согласен вместе с нею проводить тебя к алтарю. Но Луана тоже будет присутствовать на свадьбе.

— А как быть с маминым любовником? Вдруг он тоже захочет прийти? — спросил Маркус.

— Я бы ему не советовал этого делать, — угрожающе произнес Бруну.

Лейя растрогалась до глубины души, получив приглашение на свадьбу сына. Это означало, что Маркус простил ее. Да и Лия теперь говорила с ней по телефону гораздо мягче и теплее.

А вот с Ралфом отношения день ото дня становились все напряженнее. После того как Лейя подписала невыгодный для себя договор с Бруну, Ралф напился и потребовал:

— Мясной Король оставил тебе дом и яхту.

— Но у нас пока есть деньги, — испуганно пролепетала Лейя.

— Господи, с какой же идиоткой я связался! — воскликнул Ралф. — Медзенге достались все быки, а мне — лишь одна корова!

Лейя обиделась, но Ралфа это не смутило: хлопнув дверью, он ушел.

Помаявшись несколько часов в одиночестве, Лейя побежала к Ралфу мириться. И — застала там Мариту, давнюю его любовницу. Правда, сам он к тому времени уже протрезвел и, не желая скандала, заявил, что безумно любит Лейю, а Марита за ним просто бегает.

Лейя поверила.

Однако к вечеру Ралф опять напился и, будучи в бессильной ярости от того, что план его провалился, попросту избил Лейю. Потом куда-то исчез. А Лейя несколько дней не показывалась на люди, стесняясь своих синяков.

Теперь же, когда с нею захотел встретится Маркус, она не смогла отказать себе в таком удовольствии, а потому придумала байку про очередную дорожную аварию, в которой будто бы получила синяки.

Маркус, глядя на нее, испытал острую жалость.

— Мне кажется, мама не слишком счастлива с этим Ралфом, — поведал он о своих наблюдениях сестре.

— Зато отец, похоже, на седьмом небе от счастья, — ревниво заметила Лия. — Сегодня я случайно увидела, как он учит Луану читать и писать.

— Непостижимо! — покачал головой Маркус.

Позже он спросил у Луаны, правда ли, что она учится читать.

— Да, — ответила Луана.

— Хочешь стать настоящей сеньорой, женой Бруну Медзенги?

— Нет, я не собираюсь замуж за Бруну. Мне и так хорошо с ним.

— Но если он тебя бросит, ты же не будешь иметь права даже на малую часть его собственности, — просветил ее Маркус.

— Ну и пусть, — нисколько не огорчилась Луана. — Я и сейчас не имею никакой собственности, но ведь счастлива же!

— Да, тут есть над чем задуматься, — произнес Маркус, искренне позавидовав и ей, и отцу.

Все дни, оставшиеся до свадьбы, он действительно был непривычно молчалив и задумчив.

А в самый последний момент, когда до церкви оставалось сделать всего несколько шагов, вдруг взял и повернул обратно.

Глава 8

Фаусту при каждом удобном случае пытался внушить патрону, что убийцей является не кто иной, как Маркус Медзенга, и если не отнестись к этому всерьез, то следующей жертвой может стать уже сам Жеремиас Бердинацци.

— Наверняка он вознамерился получить наследство как можно скорее. Пусть даже и пополам с Мариетой. Пока не существует завещания, Медзенга вправе рассчитывать на свою долю, — нагнетал страсти Фаусту. — А может, в его планы входит и устранение Мариеты, кто знает?

Жеремиас соглашался с ним лишь в одном: что надо поскорее составить завещание, в котором бы отсутствовали родственники по линии Джованны, чтобы лишить Маркуса всяческих надежд на получение наследства. В то же время он считал, что у молодого Медзенги не было никаких мотивов для убийства Олегариу.

— Это могло произойти спонтанно, — гнул свое Фаусту. — Медзенга встретился с Олегариу, чтобы выяснить у него, имеется ли завещание. А потом сообразил, что ему совершенно не к чему иметь в живых лишнего свидетеля.

Но и такой довод звучал для Жеремиаса неубедительно.

А затем из Рибейран-Прету вернулся Валдир и тоже высказал мнение, что Маркус Медзенга вряд ли причастен к убийству.

— Если бы он замышлял преступление, то не стал бы открыто расспрашивать в таверне о вас и Олегариу. Единственное, что его интересует, — это возможность получить наследство. Он мне сам об этом сказал.

— Не дождется! — вспыхнул Жеремиас и, вызвав к себе Фаусту, отдал ему указание: — Готовь текст завещания. Единственной наследницей является Мариета, но при одном условии: она должна выплачивать пожизненную пенсию всем моим нынешним сотрудникам. Я не хочу больше никого обидеть, как обидел Олегариу — моего единственного друга, который, несмотря ни на что, сохранил мне верность, даже перед лицом смерти.

Передавая слова патрона Рафаэле, Фаусту не скрывал своего неудовольствия таким решением, однако при этом не падал духом:

— Ладно, пусть будет только половина. Главное, чтобы он наконец подписал завещание и признал тебя законной наследницей. А там уж мы не станем с ним долго церемониться!

— Что ты задумал? — испуганно спросила Рафаэла.

— Ничего нового, — усмехнулся Фаусту. — Получим завещание, поженимся, а потом организуем старику сердечный приступ со смертельным исходом. У него ведь слабое сердце, это всем известно.

— Ты страшный человек, — сказала Рафаэла. — Тебе ничего не стоит отправить на тот свет и меня, чтобы единолично распоряжаться наследством. Нет, я не самоубийца, а потому никогда не выйду за тебя замуж!

— Что?! Я не ослышался? — угрожающе произнес Фаусту. — Ты вздумала бунтовать? В таком случае пойди к дядюшке и повинись перед ним. А я от себя смогу проинформировать его, что ты — обыкновенная авантюристка. Поверь, мне не сложно будет доказать, что ты не имеешь никакого отношения не только к Джакомо, но и к Бруну Бердинацци, за чью внучку себя выдаешь. Для этого достаточно запросить итальянское посольство.

Его угрозы подействовали на Рафаэлу отрезвляюще. Опустив голову, она молчала, и Фаусту даже счел нужным приободрить ее:

— Будь умницей, Рафаэла. Наберись терпения.

Чмокнув ее в щеку, он ушел готовить текст завещания, а Жудити, случайно услышавшая последнюю фразу, не удержалась от закономерного вопроса:

— Почему доктор Фаусту называет тебя Рафаэлой?

— Это у него шутка такая. Он цитировал какую-то пьесу, — после непродолжительного замешательства нашлась Рафаэла.

Но Жудити была далека от того, чтобы ей поверить.

— Ох, не нравится мне все это! Ты что-то скрываешь, голубушка! — сказала она. — Я не удивлюсь, если узнаю, что смерть сеньора Олегариу — твоих рук дело.

— Да ты совсем с ума сошла! — возмутилась Рафаэла. — Я знаю, что не вызываю у тебя симпатии, но всему же есть предел! Мое терпение может лопнуть.

— Хочешь сказать, что уберешь меня с дороги, как Олегариу? — спросила Жудити. — Он тоже в тебе сомневался и говорил об этом хозяину. Так вот, учти: я тебя не боюсь. Да и сеньор Жеремиас, думаю, тоже понял, кто ему друг, а кто — враг.

Она не сказала прямо, что поделится своими подозрениями с хозяином, но Рафаэле это и так было ясно. Жудити могла теперь не опасаться, что ее уволят так же, как Олегариу, потому что старик остро переживал собственную вину перед другом и второй раз подобной ошибки не допустил бы.

С ужасом ждала Рафаэла, что будет дальше. Ей даже пришло на ум бежать отсюда немедля, чтобы на нее и в самом деле не навесили это убийство. Но потом, правда сообразила, что в случае побега Фаусту не станет ее покрывать, а, наоборот, сделает все, чтобы свалить на нее собственное преступление. Нет, уж лучше оказаться разоблаченной в мошенничестве, чем попасть в тюрьму за убийство!

«У Жудити нет никаких улик против меня. И пусть она говорит, что хочет, а я все буду отрицать!» — наконец решила для себя Рафаэла.

Но к такой тактике ей не довелось прибегнуть, так как Валдир расшифровал предсмертную записку Олегариу и, показав текст Жеремиасу, захотел вновь допросить его племянницу.

— Позвольте мне сначала самому поговорить с ней, — попросил Жеремиас. — Почему-то я уверен, что со мной она будет более откровенной, нежели с вами.

— Только будьте осторожны, — посоветовал Валдир. — Если верить тому, что написал покойный, то от этой девицы можно ожидать чего угодно.

— Не беспокойтесь, я сумею постоять за себя, — сказал Жеремиас. — Подождите меня в кабинете, я скоро вернусь.

Он пошел в комнату к Рафаэле и протянул ей расшифрованную записку:

— Прочитай, пожалуйста, и скажи, что, по твоему мнению, имел в виду Олегариу, когда писал это.

Рафаэлу бросило в жар от прочитанного. Она поняла, что надо защищаться любой ценой, не щадя при этом Фаусту.

Жеремиас внимательно наблюдал, как меняется в лице племянница, но терпеливо ждал ее ответа. И Рафаэла наконец заговорила:

— Думаю, тут все ясно. «Она не ваша…» означает, что я — не ваша племянница. Так считал сеньор Олегариу. Когда же написал: «Фаусту любовник», то хотел сообщить вам, что я — любовница Фаусту.

— Так, понятно… — с волнением произнес Жеремиас. — А что означает фраза: «Тебя убьют»?

— Ну, это же очевидно, — не сумела скрыть раздражения Рафаэла. — Сеньор Олегариу предупреждает, что вас собираются убрать.

— Я понял, — сказал Жеремиас. — Меня только интересует, кто готовит убийство?

— Вероятно, тот же человек, который убил сеньора Олегариу, — ответила Рафаэла.

— А точнее? — настаивал Жеремиас, глядя на нее угрожающе.

— Доктор Фаусту, — произнесла она с явным облегчением, а Жеремиас, наоборот, еще больше помрачнел.

— Значит, все, что написал Олегариу, — правда? Он вас разоблачил, и за это вы его убили?

— Я тут ни при чем, дядя! — испугалась Рафаэла. — К убийству я не имею никакого отношения! Фаусту привязался ко мне, когда узнал, что я — ваша племянница и наследница. Из-за наследства он и хотел на мне жениться. Вот почему я без восторга принимала его ухаживания.

— Но все-таки принимала! — напомнил ей Жеремиас. — Зачем? Почему не сказала мне о корыстных планах Фаусту?

— Не хотела с ним ссориться. Ведь он единственный был убежден, что я — ваша племянница. А сеньор Олегариу сомневался во мне…

— Но если Фаусту его убил, значит у Оллегариу были какие-то веские доказательства?

— Никаких доказательств у него не могло быть, потому что я — Мариеты Бердинацци, дочь вашего брата Джакомо! — твердо произнесла Рафаэла. — Он просто сомневался и мог уговорить вас не подписывать завещание в мою пользу. А Фаусту хотел получить наследство как можно скорее. Поэтому он сначала убрал вашего друга, а потом, после того как вы подпишете завещание, собирается отравить вас.

— Но если ты не сообщница Фаусту, то почему до сих пор молчала? Почему не предупредила меня о готовящемся убийстве, как это сделал Олегариу? Не потому ли, что ты тоже заинтересована в моей смерти?

— Нет, дядя! Я не решалась вам сказать, потому что Фаусту мне угрожал. Я боюсь его! Да и вы бы мне не поверили. А теперь, когда появилась еще эта записка, мне было легче открыться.

— А если б Олегариу не успел ее написать? Ты бы и дальше ждала, когда меня убьют?

— Нет! Я хотела вооружится надежными уликами против Фаусту и потом вам все рассказать. А если бы мне не удалось их раздобыть, то я бы просто ушла тайком из вашего дома и оставила письмо, в котором написала бы всю правду о Фаусту. А уж вы бы сами решили, верить мне или не верить.

— Ладно, считай, что сейчас я тебе поверил, — сказал Жеремиас. — И не бойся Фаусту.

Затем он пошел в свой кабинет, где его ждал Валдир, и все только что услышанное пересказал детективу.

Тот посоветовал Жеремиасу не торопиться с оформлением завещания, поскольку теперь все больше склонялся к мысли, что Мариета — самозванка и что в сговоре с Фаусту она была с самого начала, еще до появления здесь.

Жеремиас же в свою очередь попросил его не устраивать очной ставки между Мариетой и Фаусту.

— И вообще не говорите ему пока о ее показаниях, — добавил он. — Мы с Жудити хорошенько понаблюдаем за этой парой и выясним, действительно ли Мариета боится Фаусту.

— Ваш план небезопасен, — предупредил его Валдир. — Но у меня, к сожалению, нет улик для ареста Фаусту. Показания Мариеты и записка Олегариу он вправе будет назвать голословными обвинениями, поклепом. Так что вы будьте осторожнее не только с Фаусту, но и с Мариетой. Она ведь может получить наследство и без завещания — как ваша родственница. Правда, ей придется разделить его с Бруну Медзенгай и его детьми.

— Этого я не допущу! — заявил Жеремиас.

— Вы так ненавидите Медзенгу, что предпочтете все отдать аферистке? — изумился Валдир. — А вдруг она вынашивает коварный замысел, какой и не снился Фаусту? Ведь адвокат уже фактически выведен из игры: выдав его нам, Мариета тем самым отказалась и от брака с ним. Стало быть, Фаусту нечего рассчитывать на наследство. А чтобы он не досаждал своими угрозами, Мариета может, простите, расправиться с вами, а пушку подбросить Фаусту, чтобы на сей раз против него имелось достаточно улик.

Жеремиас задумался, сверяя логические строения Валдира со своей интуицией. Затем твердо ответил:

— Нет. Вы заблуждаетесь в своих предположениях. Я еще могу допустить, что Мариета — самозванка, но она не способна на убийство! Поверьте, я немного разбираюсь в людях.

— Охотно верю, — улыбнулся Валдир. — И что вы в таком случае думаете о Фаусту?

— За него бы я не стал ручаться, — с сожалением произнес Жеремиас.

Жудити, не спускавшая глаз с Рафаэлы, вскоре доложила хозяину, что слышала, как Фаусту действительно угрожал девушке.

— Она его очень боится, — заключила Жудити.

— Что ж, это скорее отрадная новость, чем печальная, — сказал Жеремиас, немало удивив служанку.

Когда же к нему обратилась взволнованная Мариета и попросила хотя бы уволить Фаусту, чтобы он был подальше от их дома, Жеремиас ответил ей:

— Я бы мог, конечно, найти какой-нибудь предлог для увольнения, но боюсь, что Фаусту в этом случае станет еще опаснее. А у Валдира нет оснований для ареста.

— Но что же делать?! — в отчаянии воскликнула Мариета-Рафаэла. — Мне страшно.

— Потерпи немного, — посоветовал Жеремиас. — Я не позволю Фаусту совершить новое преступление. И сделаю все, чтобы оплатить ему за смерть Олегариу.

В тот же день адвоката нашли на кофейной плантации мертвым, с простреленной грудью.

Валдир, обследовав труп, сообщил, что выстрел на сей раз был только один, зато прицельный.

— И пока неясно, кто стрелял? — спросил Жеремиас.

— Да, пока неясно, подтвердил Валдир. — Но мне кажется, это убийство в какой-то мере положило конец вашим волнениям.

— И вашим тоже, — многозначительно добавил Жеремиас.

— Не скажите, — покачал головой Валдир. — Меня продолжает беспокоить ваша племянница.

— Оставьте Мариету в покое! — рассердился Жеремиас. — Она не причастна к этим убийствам.

— Дай-то Бог, — только и смог ответить Валдир.

Пока он беседовал с Жеремиасом в его кабинете, Жудити и Рафаэла не находили себе места от волнения. Правда, причины для волнения у них были абсолютно разные. Жудити боялась, что убивший двоих может убить и третьего, то есть и обожаемого ею Жеремиаса. А у Мариеты-Рафаэлы все не выходил из головы ее последний разговор с дядей. Неужели старик отважился учинить самосуд над Фаусту?!

Вечером она прямо спросила у Жеремиаса:

— Дядя, вы имеете какое-то отношение к случившемуся?

— То же самое я хотел выяснить у тебя, — ответил он, пристально глядя ей в глаза.

— Нет, я не убивала Фаусту! — клятвенно заверила Рафаэла.

— Ну, если так, то и забудь обо всем, — примирительно ответил Жеремиас. — Пусть это дело расследует инспектор Валдир.

Глава 9

Не получив половину состояния Медзенги, Ралф лютовал. На Лейю он не мог смотреть без раздражения. Однако сдерживался, надеясь урвать от нее хотя бы малую долю того, на что рассчитывал прежде.

Например, ему удалось уговорить ее на продажу яхты, попутно выкачивая и те деньги, что имелись у Лейи на счету.

— Это не яхта, а какая-то развалина, — говорил он. — Мы сможем получить за нее не более двух тысяч реалов.

— Но она обошлась нам в четыреста!

— Как выяснилось, там большие проблемы с двигателем, — врал напропалую Ралф. — Я велел Жералдину заменить его на новый. Тебе придется выписать мне чек на оплату этого ремонта.

И Лейя выписала ему чек…

А Ралф, не теряя времени, завел роман с другой жертвой — такой же легковерной Сузаной, у которой тоже имелся богатый муж. Без зазрения совести развлекался с нею на яхте и не скрывал, что это собственность Лейи Медзенги.

— Бабенка оказалась такой прилипчивой, — объяснял он Сузане, — что я до сих пор не могу от нее окончательно отделаться.

— То же самое ты потом будешь говорить и обо мне? — опечалилась Сузана.

— Нет, что ты! — возмутился Ралф. — В тебя я влюбился с первого взгляда и буду любить всю жизнь!

И Сузана, подобно Лейе, таяла от его сладких речей.

Но пока сделка по продаже яхты не была доведена до конца, Ралфу приходилось уделять время своей прежней любовнице. Лейе конечно же не нравилось проводить время в одиночестве, и однажды она устроила сцену ревности, за что вновь была избита пьяным Ралфом.

Потом он, разумеется, принес свои извинения, Лейя простила его, и лишь синяк под глазом напоминал о недавней ссоре. Но Лейя старалась не смотреть в зеркало.

Внезапный звонок Маркуса нарушил идиллию и поставил Лейю в сложное положение: с одной стороны, она хотела увидеть сына, который пропадал со дня своей несостоявшийся свадьбы, а с другой стороны, стеснялась в очередного синяка. Но Маркус не знал, в каком положении находится мать, и сказал в трубку:

— Я тут неподалеку. Через минуту буду у тебя.

— Мне, пожалуй, лучше уйти, — воспользовался случаем Ралф, но, пока он одевался, Маркус уже успел войти в апартаменты матери.

Лейя была вынуждена представить сыну своего возлюбленного. Ралф протянул руку для приветствия, однако Маркус пожимать ее не стал, ограничившись вежливым кивком головы.

Ралф ушел, а Маркус стал объяснять матери, почему в последний момент решил отказаться от женитьбы.

— Поверь, я не собирался доводить ситуацию до скандала, не хотел оскорбить Лилиану, отца и всех вас… Но в какое-то мгновение ноги перестали меня слушаться… Я хотел повиниться перед Лилианой, да меня к ней не пустили.

— Ты думаешь, Лилиана сможет тебя простить?

— Не знаю. Вообще-то она меня любит. Но что я могу для нее сделать? Разве только признать ребенка.

— Мне очень хочется, чтобы ты помирился сначала с отцом, — вздохнула Лейя. — Во многом он прав: тебе уже пора вникать в семейный бизнес.

— Мама, давай не будем об этом, — с досадой прервал ее Маркус. — Спасибо, что выслушала меня и не стала ругать. Я тоже не берусь осуждать тебя за твой выбор. Но если этот Ральф будет и впредь распускать руки, — он кивнул на синяк, красовавшийся у Лейи под глазом, — то я его убью!

Выходка Маркуса, не явившегося на собственную свадьбу, наделала много шума в прессе, возле его дома круглые сутки дежурили репортеры, надеясь подловить виновника скандала. Но Маркус где-то скрывался, и отдуваться приходилось Бруну. Поэтому он, взяв с собой Луану, улетел в Арагвайю.

Но и там ему не было покоя. Он ходил мрачный и задумчивый, укоряя себя в ошибках, которые допустил, воспитывая сына. И лишь Луана была для него отрадой. С нею Бруну оттаивал душой, забывая о семейных неурядицах. Но однажды и она доставила ему неприятность, заговорив об их будущем ребенке:

— Я хочу, чтобы он родился здесь, в Арагвайе.

Бруну охватил ужас.

— Ты… беременна?

— Нет, — ответила она и, заметив как он облегченно вздохнул, спросила с обидой и разочарованием: — А ты не хочешь ребенка?

— Не хочу! Мне достаточно и тех двоих, с которыми я не умею управляться.

— Но я же говорю о нашем ребенке!

— Все равно, — жестоко ответил Бруну.

— А если я все же захочу родить? — не унималась Луана.

— Пожалуйста, рожай. Только не от меня! — улыбнулся он, давая понять, что шутит, но Луану больно задели его слова.

Когда Бруну это осознал, то счел за благо переключиться на другую тему:

— Скажи, ты еще не дозрела до того, чтобы пройти курс лечения у психоаналитика? Надо же восстановить твою память.

— Нет, я почему-то боюсь идти к врачу, — призналась она. — Может, мне самой удастся все вспомнить? Иногда в моей памяти всплывают какие-то лица, имена, обрывки разговоров. Но это происходит как-то во сне… Знаешь, когда я впервые услышала твое имя, во мне тоже что-то словно зашевелилось внутри…

— О нет, нет! — прервал ее Бруну, весело смеясь. — Только не это! Я же говорил, что больше не хочу иметь детей.

Луана промолчала, не желая показать ему своей обиды.

Утром, после завтрака, Бруну сказал Донане и Зе:

— Я оставляю на ваше попечение Луану, а сам поеду на дальние фазенды и, вероятно, заверну в Минас-Жерайс.

— Хотите купить там землю? — высказал догадку Зе.

— Нет. Хочу удостовериться, что человек, ограбивший мою мать и бабушку, действительно жив, — ответил Бруну и, уловив недоуменный взгляд Зе, добавил: — Речь идет о Жеремиасе Бердинацци, которого ненавидели мой дед, мой отец и передали мне эту ненависть по наследству.

— Так вы едите туда ссорится? — встревожилась Донана.

— Нет. Просто хочу посмотреть на негодяя и подумать, как можно вернуть то, что он у нас когда-то украл.

Луана, бледная как полотно, встала из-за стола и, пошатываясь, направилась в свою спальню.

— Господи, что это с ней? — испуганно произнесла Донана, поспешив за нею вслед.

Бруну тоже обеспокоился: «Уж не беременна ли она в само деле?»

Донана подумала о том же и осторожно спросила у Луаны:

— Тебе плохо? Почему ты так неожиданно ушла?

— Потому что Бруну заговорил о каком-то Бердинацци. А я тоже Бердинацци. Правда, я не знаю, действительно ли это моя фамилия или ее придумал врач, который лечил меня после катастрофы… Прости, Донана, мне действительно плохо. У меня кружится голова…

— Ну полежи, полежи, — не стала больше расспрашивать ее Донана и вернулась к мужчинам.

Бруну, обеспокоенный болезненным состоянием Луаны, решил отложить поездку в Минас-Жерайс.

А спустя несколько часов Луана сама пришла к Донане на кухню — взволнованная, испуганная.

— У меня в голове, похоже, наступает прояснение, — промолвила она, тяжело дыша. — Эта фамилия… Бердинацци… Мой отец тоже с ненавистью вспоминал о Жеремиасе Бердинацци, своем брате. И тоже называл его вором… Выходит, я из рода Бердинацци. Моего отца звали Джакомо… Джакомо Гильерме Бердинацци…

— Ты вспомнила свою фамилию. А имя? — спросила Донана, однако Луана не ответила, потому что у нее вновь закружилась голова.

К вечеру ей стало значительно лучше, и за ужином Бруну опять заговорил о своей поездке в Минас-Жерайс.

— Мой отец не смог свести счеты с Бердинацци, но я должен это сделать.

— А стоит ли ворошить прошлое? — попытался отговорить его Зе.

— Для таких преступлений не существует срока давности, — уверенно заявил Бруну. — Жеремиас и его брат подделали подписи моей матери и бабушки, чтобы тайком от них продать фазенду. И затем скрылись куда-то с деньгами, оставив собственную мать без крова, без средств к существованию. Так могу ли я это простить Жеремиасу?

— Вы все время говорите только о нем, — заметил Зе. — А к его брату ваша ненависть уже прошла?

— С ним за меня поквитался сам Господь. Этот другой Бердинацци погиб в автокатастрофе вместе с семьей.

У Донаны все похолодело внутри, но она нашла силы спросить как можно деликатнее:

— Значит, с Бердинацци произошло то же, что с семьей Луаны?

Обе они — Донана и Луана — замерли, ожидая, что ответит Бруну. А он, не заметив их смятения, подтвердил:

— Да, там тоже выжила только одна девочка.

— И… как ее звали? — не удержалась от вопроса Донана.

— Ее зовут Мариетой, как мою бабушку, — ответил Бруну. — Эта девушка живет в доме Жеремиаса, Маркус ее видел, когда ездил туда.

У Луаны все поплыло перед глазами, но Донана, понимая, что происходит, крепко сжала ее руку и продолжала расспрашивать Бруну:

— А если бы той девушкой, выжившей в автокатастрофе, оказалась наша Луана? Как бы вы поступили?

— Я бы выбросил ее в реку! — рассмеялся Бруну.

— Господь с вами! — испуганно воскликнула Донана.

А Бруну, заметив наконец, как переменилась в лице Луана, обнял ее.

— Ну что ты, право… Я же не тебя имел в виду. Ты же не Бердинацци!

Она промолчала, но после ужина растеряно сказала Донане:

— Наверное, я таки не Бердинацци, если Жеремиас уже нашел свою племянницу.

— Но как же быть с твоими воспоминаниями? — тоже пребывая в растерянности, спросила Донана.

— Не знаю, — ответила Луана. — Я боюсь сойти с ума от всего этого.

Бруну все-таки съездил в Минас-Жерайс, где представился как Джакомо Бердинацци.

У Жеремиаса сердце оборвалось, когда Жудити доложила ему о госте: неужели брат каким-то чудом выжил?! Рафаэла же приросла к стулу, понимая, что теперь ее разоблачение неизбежно.

Однако Бруну тотчас же развеял их страх и смятение:

— Я назвал себя именем вашего брата лишь затем, чтобы вы меня приняли. На самом же деле меня зовут Бруну Бердинацци Медзенга. Я — ваш племянник.

— С Медзенгой мне говорить не о чем, — сразу же пришел в себя Жеремиас. — Убирайся вон из моего дома!

— Не беспокойтесь, я не собираюсь гостить у дядюшки, который обокрал не только мою мать, но и свою. Однако намерен потребовать от вас то, что по праву принадлежит мне и моим детям, — заявил Бруну.

Жеремиас язвительно усмехнулся:

— И как вы думаете, что же здесь принадлежит вашим детям?

— Полагаю, не меньше трети всего вашего капитала, — спокойно произнес Бруну.

— Меня не удивляет что в роду Медзенга появился сумасшедший. Именно этим вы и должны были кончить, — сказал Жеремиас.

— Поберегите свое остроумие для судей, — посоветовал ему Бруну. — Я ведь не стану действовать исподтишка, поскольку неспособен на такую подлость, как вы. Я приехал предупредить вас, Жеремиас Бердинацци: ждите моих адвокатов!

С этими словами он вышел.

А Жеремиас, выругавшись ему вслед, сказал Рафаэле:

— Ничего он не сможет у меня отсудить! Даже если раскопает ту злосчастную доверенность на продажу фазенды, то не докажет, что подписи там фальшивые. Потому что ни Джованны, ни моей матери, увы, уже нет в живых…

— Теперь я понимаю, дядя, почему вы так ненавидите весь род Медзенга, — подобострастно сказала Рафаэла.

— Да, эта ненависть умрет вместе со мной! — клятвенно произнес Жеремиас. — Но Медзенга не получат ничего и после моей смерти. Я все завещаю тебе! Только вместе с моим состоянием ты должна унаследовать и ненависть к роду Медзенга, запомни это.

И он без промедления отправился к нотариусу, где оформил завещание в пользу Мариеты Бердинацци.

— Теперь никакой Медзенга не может посягнуть на мою собственность, потому что ты — единственная наследница, — удовлетворенно сообщил он племяннице. — Правда, в тексте завещания я оговорил кое-какие условия, которые ты должна выполнить, иначе потеряешь все.

— Что это за условия? — нетерпеливо спросила Рафаэла, но Жеремиас предпочел об этом умолчать.

— Когда я умру, ты обо всем узнаешь.

— Живите сто лет, дядя! — улыбнулась она вполне искренне, потому что радость так и распирала ее, даже не смотря на какие-то оговорки в завещании.

Встреча с Жеремиасом Бердинацци окончательно вернула Бруну прежний, бойцовский, дух, утраченный им после скандала со свадьбой.

— Все, едим в город! — сообщил он Луане, вернувшись из Минас-Жерайс. — Хватит отсиживаться здесь, вдали от любопытствующих глаз. Мне надо потолковать со своими адвокатами, да и Маркуса необходимо отчитать, как он того заслуживает. Лия сказала мне по телефону, что этот горе-жених уже вышел из подполья и теперь живет дома.

Объяснения отца и сына вышло тяжелым, как того и следовало ожидать. Маркус, упреждая все возможные упреки, извинился перед отцом, но это не помогло унять ярости, в которой прибывал Бруну.

— Такого позора мне не доводилось испытывать за всю свою жизнь! — кричал он. — Скажи, ты нарочно хотел выставить меня на посмешище перед гостями, репортерами и вообще перед всей страной?

— Ничего я не хотел, — с досадой ответил Маркус. — А что же до позора, то позволь тебе не поверить. Ты ведь сам привел свидетелей к маме в номер, чтобы застукать ее с любовником. По-твоему это меньший позор?

— Да, меньший! — принял вызов Бруну. — Во-первых, поступая так, я защищал себя и вас, моих детей, у которых этот проходимец намеревался отобрать собственность. А во-вторых, у меня достало ума позаботится о том, чтобы этот инцидент не стал достоянием общественности и остался только между мной и Лейей. Улавливаешь разницу? Я постарался всячески избежать скандала, а ты, наоборот, раздул его до невероятных размеров. И ладно бы пострадал только я, но ты впутал сюда и своего друга сенатора! Как я после всего этого буду смотреть ему в глаза?

— Он сам не без греха, — заметил Маркус. — Ему надо было заниматься не политикой, а воспитанием собственной дочери.

— Насколько я понимаю, это камень и в мой огород, — мрачно молвил Бруну. — Да, в чем-то ты прав: и Роберту, и я где-то допустили серьезные ошибки в воспитании своих детей. Вот только где?

— Я охотно тебе подскажу! — пришел ему на помощь Маркус. — Ты, отец ошибся, когда женился на маме. И я совершил бы такую же ошибку, если бы женился на дочери твоего друга.

— Но Лилиана ведь беременна!

— Она сама виновата, — парировал Маркус. — Я же могу только признать ребенка.

— Ты просто обязан это сделать! — строго произнес Бруну, вызвав новую волну протеста в душе сына.

— А может, я и полюбить ее обязан? — с саркастической усмешкой спросил Маркус. — Или можно обойтись без любви и без свадьбы, а просто поселить Лилиану здесь. Пусть она живет себе и рожает на здоровье. Возможно, это был бы выход. Если ты привел в дом девицу с тростниковых плантаций, то мне, наверно, сам Бог велит привести сюда дочь сенатора.

— Ты женишься на Лилиане официально, только на сей раз мы обойдемся без гостей, — твердо произнес Бруну, оставив без ответа издевку сына.

Маркус, однако, тоже проявил характер:

— Нет, папа, женится на Лилиане меня не заставит никто.

Бруну понял, что переломить сына ему не удастся, и мысленно стал искать какой-то другой, компромиссный вариант.

Однако сосредоточится на этих мыслях ему помешало пение Светлячка и Кулика, доносившееся из гостиной. Не желая сдерживать раздражения, Бруну решил разогнать веселую компанию.

— Ты все еще водишься с этими бродягами? — гневно бросил он, перекрикивая своим громовым басом сладкоголосый дуэт.

— Папа, я прошу уважать моих гостей! — вспыхнула Лия. — Светлячок и Кулик — не бродяги. Они — музыканты, которых уже высоко оценили на радио и телевидении! А скоро у них появится свой диск!

Светлячок тоже счел необходимым дать отпор Бруну:

— Я полагаю, мы вас ничем не оскорбили, а потому и не заслужили оскорблений с вашей стороны!

Бруну заметил, как напряглась Лия, ожидая, что ответит отец, и предпочел сменить гнев на милость.

— Я вовсе не хотел вас оскорбить, — сказал он примирительно. — А бродягами назвал в шутку.

Лия облегченно перевела дух и с благодарностью улыбнулась отцу.

Позже, когда музыканты ушли, она призналась, что любит Светлячка и хочет выйти за него замуж.

Это был удар, на который следовало реагировать немедленно, и Бруну тотчас же послал Димаса за Светлячком:

— Мне надо поговорить с этим парнем.

Услышав, зачем его вызывает к себе Медзенга, Светлячок мрачно обронил:

— Кажется, я столкнулся с тяжелым грузовиком!

Но представ перед Мясным Королем, вел себя достойно и даже дерзко.

— Да, я люблю вашу дочь и хочу на ней жениться! — подтвердил он, отвечая на вопрос Бруну.

— А содержать ее ты собираешься с помощью своей гитары? — продолжил допрос Медзенга.

— Кроме гитары, у меня есть еще и руки и — главное — любовь к Лие, — не ударил лицом в грязь Светлячок.

— Увы, этого маловато, чтобы получить мою дочь, — покачал головой Бруну.

— Тогда назовите цену, которая, по-вашему, будет достаточна!

Услышав такое, Лия сжалась в комок от ужаса, не сомневаясь, что отец сейчас изобьет Светлячка и выставит его вон. Бруну, однако, вздумал уничтожить нахала более надежным способом.

— Ты сможешь получить мою дочь, когда у тебя будет десять тысяч голов скота! — заявил он с нескрываемым удовольствием, думая, что поставил победную точку в этом разговоре.

Однако Светлячок и не собирался сдаваться. Коса нашла на камень. Искры сыпались от двух самовлюбленных противников, не желающих уступить друг другу даже на йоту.

— Поскольку условие диктуете вы, то мне остается только с вами согласиться, — сказал Светлячок. — Я раздобуду десять тысяч быков, и тогда мы вернемся к этому разговору!

Бруну аж поперхнулся от такой дерзости. А Лия воскликнула в отчаянии:

— Но где же ты возьмешь этих чертовых быков?!

— Пока не знаю, — ответил Светлячок. — Но я их приведу твоему отцу, все десять тысяч! Это я обещаю тебе!

Ночью лежа в постели с Луаной, Бруну признался, что ему понравилось, как вел себя Светлячок.

— Парень явно с характером! Только задача эта для него невыполнимая.

— Ну так что тебе мешает смягчить условия? — спросила Луана. — Жаль будет, если эта любовь погибнет из-за каких-то быков.

— Нет, ты ничего не понимаешь, — улыбнулся Бруну. — Если парень действительно любит Лию, то придет за ней с десятью тысячами быков!

— И все равно мне жаль твою дочь, — печально молвила Луана.

Глава 10

Когда Бруну увидел входящего в его кабинет сенатора, он невольно по-бычьи пригнул голову. Многое таилось в этом движении: и чувство неловкости, которого он не мог не испытывать, и затаенный гнев, а главное — непреодолимое желание вырваться из пут той постыдной, дурацкой ситуации, в которую поставил его сын.

Но как ни странно, на лице Кашиаса он не прочел того ледяного высокомерия, маску которого обычно надевает на себя смертельная обида. Не прочел желания нанести ответный удар, отомстить. Лицо сенатора скорее выражало растерянность и что-то вроде сожаления или раскаяния.

— Больше всего мне жаль, что расстроилась наша с тобой дружба, — начал Кашиас, — такая верная, давняя, прочная. Хочешь не хочешь, а я чувствую себя в этом виноватым, так что прости…

Плечи Бруну распрямились, будто с них свалился тяжелый груз. Все опять встало на свои места. Осталась только злость на разгильдяя-сына, но и это тоже было поправимым: он скрутит Маркуса в бараний рог и заставит его помирится с Лилианой, хотя бы во имя того прочного согласия, которое за долгие годы установилось между их отцами.

— С нашей дружбой ничего не сделается, — с облегчением ответил Бруну. — Но, ясное дело, и твоя Лилиана не без греха, не один мой Маркус. Мне кажется, венчаны — не венчаны, пусть живут вместе. Как ты на это посмотришь?

Сенатор молчал, пребывая в тяжком раздумье. Было видно, что ответить ему нелегко.

— Ну а сама-то Лилиана что? — поторопил его Бруну.

— Влюблена как кошка, — с тяжелым вздохом отозвался сенатор. — На что ни пойдешь, лишь бы счастливы были эти чертовы дети! Как-никак она у меня одна, дружище!

— Ну жди! Скоро приедем за твоей красоткой. А внука нянчить будешь потом здесь, у меня!

И оба облегченно рассмеялись. С сердца Кашиаса спал не менее тяжкий груз, чем с плеч Бруну: его дипломатическая миссия удалась даже лучше, чем он ожидал.

«Дал всему семейству Медзенга вытереть о себя ноги, но своего добился», — не без самодовольной и вместе с тем невеселой усмешки думал он обратной дорогой. А дочери сказал:

— Как только Бруну обломает твоего дурачка Маркуса, будете жить вместе!

— Ой, папа! Расскажи, как все было, — радостно затеребила его дочь.

Однако Роза не разделяла воодушевления дочери. Очень нужен им этот проходимец Медзенга! Да его и на порог нельзя пускать, не то что в мужья брать. В ответ на возмущенные слова матери Лилиана расплакалась. А Роза, в сердцах хлопнув дверью, вылетела из комнаты.

Кашиас терпеливо пережидал, пока поднятая женщинами буря утихнет. Он знал, что прав: раз дочь беременна, пусть живет с мужем. Бруну прав: венчаны они, не венчаны, кому какое дело?!

Если в доме сенатора бушевала буря со слезами и криками, то в доме Бруну нависло затишье перед грозой, и гроза обещала быть страшной.

— Если не одумаешься, пущу по миру, — угрожающе сказал Бруну сыну. — Сенатор согласился отпустить к нам Лилиану.

— Вот уж не думал, что он может на такое согласится, — недовольно покрутил головой Маркус. — На что она мне сдалась, его Лилиана?

— На что-то тебе сдалась, если ты спал с ней, — так же грязно продолжал Бруну. — А раз сдалась, то и ты у меня сдашься и поклянешься бросить все свои глупости и жить с нею как с законной женой. Сегодня же съездим к ним и привезем ее сюда. Иначе… Ты уже слышал, что я сделаю. Повторять не буду.

Маркус молчал, понимая, что и согласия от него отец требует только для проформы, он уже сам все решил и поступит так, как решил.

За Лилианой они поехали во второй половине дня. За всю дорогу Маркус так и не проронил ни слова. Но когда в присутствии отца и будущего тестя Лилиана спросила его: «Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой?» — он уже не мог отделаться молчанием и выдавил из себя:

— Хочу…

И заслужил одобрительный кивок отца. Но тут к нему подступила пылающая негодованием Роза.

— А какие ты можешь дать гарантии моей дочке? — начала она возмущенно, но Бруну перебил ее, ответив очень твердо:

— Гарантии даю я. Они будут жить вместе. Их сожительство мы зарегистрируем у нотариуса.

Маркус не был готов к такому повороту. Гражданский брак с Лилианой?! Еще чего не хватало!

Но Роза поспешила задать Бруну следующий вопрос:

— А где будет жить моя дочь?

И Маркус знал, что будет жить с Лилианой в отцовском доме, пока Бруну не найдет для них подходящей квартиры.

Лилиана между тем уже собрала вещи. Сенатор за время визита не проронил ни слова и только нежно поцеловал дочь на прощание.

Лия расцеловала Лилиану и весело сказала брату:

— Как я рада, Маркус, что у тебя это получилось.

— Это у нее получилось, — огрызнулся Маркус.

А Роза в это время говорила с надрывом мужу:

— Вот увидишь, увидишь! Она еще к нам вернется, и вернется с горькими слезами.

Возможно, Роза была недалека от истины, потому что Лилиане, предвкушавшей счастливую ночь с любимым, пришлось спать одной: Маркус, демонстративно сославшись на нездоровье, улегся в гостиной. Бруну, найдя его там ранним утром, пришел в ярость.

Маркус появился в спальне под конвоем отца и так же демонстративно, как уходил, улегся в постель рядом с Лилианой. Бруну, бросив на сына хмурый взгляд, вышел из спальни.

Лилиана приникла к любимому. Истосковавшаяся, жаждущая, она верила, что ее огонь зажжет и его. Ей казалось, что помехой ей было только расстояние, а вблизи нее Маркус не сможет устоять и откликнется. Она не чувствовала даже унизительности своего положения. Призрачное, как болотный огонек, счастье манило ее, затягивая в трясину.

— Не смей прикасаться ко мне! — рявкнул Маркус с яростью, что свидетельствовало о наличии у него характера ничуть не меньше, чем у Бруну, и придет час, когда он потягается и с отцом.

Когда Лилиана утром вышла из спальни, то лишь наметанный женский глаз заметил бы, сто она долго и безутешно плакала.

Услышав, как Бруну говорит Луане, что через час они уезжают в имение Арагвайя, Лилиана попросила:

— А можно мне с вами?

Луана, увидев ее молящий взгляд, пожалела бедняжку, и тоже просительно посмотрела на Бруну.

Тот нехотя кивнул.

Оставшись в одиночестве, Маркус с облегчением вздохнул. Ему не терпелось отыскать дядюшкин телефон и позвонить Мариете. Эта девушка не выходила у него из головы. Да что там из головы! Думая о ней, они горел как в лихорадке. В горле у него пересыхало, он не мог есть, не мог спать. Что удивительного, что и на Лилиану он не мог смотреть. А сегодняшняя ночь, проведенная рядом с Лилианой, и вовсе для него все прояснила: он любил, впервые в жизни любил всерьез.

Набирая номер, Маркус загадал: если подойдет Мариета, значит, она ответит ему взаимностью.

— Алло, — раздался в трубке мелодичный девичий голос.

— Это Маркус, — хриплым от волнения и смущения голосом отозвался он. — Можно мне навестить тебя?

— Ты сошел с ума! — искренне испугалась Мариета. — Дядя…

— Сошел, как только тебя увидел! — пылко ответил Маркус.

— Дядя знает, что ты Медзенга. Он ненавидит всех Медзенга смертельной ненавистью, — взволновано продолжала Мариета. — Он считает, что ты приехал для того, чтобы оспорить его завещание и получить часть наследства.

— Я хочу получить тебя, — живо ответил Маркус.

— А наследство? — уже лукаво осведомилась Мариета.

— Отдам целиком за один твой поцелуй.

Мариета не устояла перед пылкостью Маркуса и согласилась с ним повидаться. Не в имении, разумеется. Дяде она сказала, что отправляется в ближайший городок за покупками. Помахала рукой и упорхнула.

«Как там Лия? Как там Маркус?» — думала Лейя, лежа в своем гостиничном номере. Дети были взрослыми, жили своей жизнью, но она скучала без них. Здесь, в безликой равнодушной комнате, отрадой был только Ралф, но и он куда-то запропастился. Лейя ждала от него хотя бы телефонного звонка. И телефон зазвонил. Она живо подняла трубку и нежно проворковала: «Алло». Женский голос попросил Ралфа.

— Ах, его нет? Передайте ему, что звонила Сузана.

Ностальгической тоски Лейи как не бывало. Она расхаживала по номеру, яростно осыпая проклятиями негодяя Ралфа. Наглость! Какая наглость! Звонить мне! Сюда! За кого они все меня принимают?! Ну, пусть только Ралф появится.

Но Ралф и не думал появляться. Он ласково похлопал по голой спине Сузану, только что положившей трубку. Глаза его весело смеялись. Ралф находил проделанную шутку очень забавной. Но как ни странно, Сузана не разделяла его веселости.

— Если ты когда-нибудь проделаешь такое со мной, — мрачно сказала она, — убью! Я не твоя размазня Лейя.

Ралф протянул ее к себе. У него почти всегда были две женщины одновременно. Одна была влюблена в него без памяти, в другую не без памяти, но был влюблен он. Сузана явно не любила его, и поэтому его к ней тянуло. Она была богата, избалованна и не любила отказывать себе в удовольствиях. Но она дорожила и своим мужем, который обеспечивал ей эту полную удовольствий жизнь. Ралф прекрасно понимал, какое место ему отведено в жизни Сузаны, и его поначалу изумила ее такая странная реакция. Но тут же он сообразил, что дело было вовсе не в привязанности к нему, а в самолюбии, которое пострадало. Его взяли в качестве инструмента, и он должен служить. Ранить ни при каких обстоятельствах он не имел права, и его об этом резко и однозначно предупредили. Ралфа неприятно покоробило предупреждение, хотя при других обстоятельствах оно бы ему польстило. Он привык, что женщины — инструменты в его руках, и в Сузане он предпочел бы иметь веселую и бесшабашную компаньонку по всевозможным развлечениям, а не мрачную, ревниво следящую за каждым его шагом хозяйку. Но он не стал сосредоточиваться на неприятных эмоциях. Зачем? Когда можно сейчас порадовать друг друга! Он, нежно поглаживая округлое плечо Сузаны, стал целовать ее шею. Нет, Ралф не находил удовольствия в сценах ревности, тем более что он не сомневался, что теперь, после звонка Сузаны, такая сцена была ему обеспечена. Хотя сделал это только из предосторожности — Лейя не должна была думать, что он с Сузаной.

И Ралф не ошибся. Когда он вернулся в отель, Лейя осыпала его упреками. Она не спала всю ночь! Она даже не ужинала! Чем она заслужила такое отношение?! Она, которая оставила ради него дом, мужа, детей?!

— Я тебя об этом не просил, — холодно отозвался Ралф.

После того как он понял, что ему не придется пользоваться деньгами Мясного Короля, Лейя не казалась ему такой уж привлекательной. Он был не прочь избавиться от нее, но хотел, чтобы она ушла от него сама, потому и вел себя так вызывающе. Лейя пусть подсознательно, но не могла догадываться, чего добивается от нее Ралф, однако не находила в себе сил на решающий шаг и только плакала, вызывая в любовнике еще большее раздражение.

Между тем обидные звонки продолжались а Ралф все чаще и чаще отсутствовал. Лейя всерьез страдала. Однажды женский голос посоветовал ей отправится на квартиру Ралфа и застать его с поличным. Лейя тут же помчалась туда, но, к счастью, никого не застала. Вернувшись к себе, она долго плакала, увидев вдруг всю унизительность своего положения: как она опустилась, если не замечает этого и готова мчаться сломя голову по первому оскорбительному звонку! Она стала игрушкой в чужих недобрых руках!

Наплакавшись, она решительно подошла к телефону, подняла трубку и набрала номер. Подошла Лия.

— Я хотела бы вернуться к вам, — сказала Лейя. — Что ты скажешь на это, дочка?

Лия считала, что они с Маркусом должны помирить родителей. Хотя в родительской ссоре, в том, что они разъехались, для нее лично были свои положительные стороны. С тех пор как она влюбилась в Аспарасиу и стала для дуэта Светлячок-Кулик менеджером, у нее появилось много забот. Но все они были ей в радость. Чего она только не делала! Продала драгоценности и устроила для своих подопечных несколько концертов. Организовала рекламу. Назначила очень высокие цены на билеты и дала об этом анонсы в газетах, и все для того, чтобы привлечь внимание к молодым исполнителям.

Концерты прошли с успехом, певцов заметили и даже предложили записать свой первый диск. Окрыленная успехом, Лия стала пробивать их выступление на радио. Она не сомневалась, что ее избранник станет звездой эстрады с мировой известностью. Но она совсем не хотела, чтобы отцу стали известны ее близкие отношения со Светлячком. Потому ей и была на руку ссора родителей. А когда в жизни Бруну появилась Луана, Лия и вовсе вздохнула с облегчением. В чем ее мог упрекнуть теперь отец? Но мать ей было очень жалко, ведь она связалась с откровенным негодяем. Так что ей все же очень хотелось, чтобы родители помирились. А когда Лия услышала полный отчаяния материнский голос, она тут же собралась в Сан-Паулу. У матери явно были неприятности, и кто ее мог утешить, как не родная дочь?

— Вернусь — расскажу, — бросила Лия на ходу Аспарасиу и села в машину.

Отзывчивость дочери растрогала Лейю до слез. Она успела отвыкнуть от тепла, от сердечности! Как опрометчиво она поступила, когда очертя голову бросилась за Ралфом!.. Говоря с Лией, она выдавала желаемое за действительное:

— Понимаешь, доченька, я рассталась с Ралфом. Люди, бывает, устают друг от друга.

Лия испытующе посмотрела на мать, и та выдержала ее взгляд.

— И после этого я подумала, что у меня больше нет причины жить в разлуке с вами, — продолжала Лейя. — Мне бы так хотелось жить дома — с тобой, с Маркусом. Как тебе кажется, у отца с той девушкой что-то серьезное? Он не даст мне еще один, последний шанс?

Глава 11

В чудесном имении Арагвайя Луана чувствовала себя счастливой. С каждым днем она любила Бруну еще больше. Этот грозный, и, возможно, жестокий для других человек поражал и пленял ее своей силой. Эту силу она ощущала во всем: и в поступках, и в чувствах. И убедилась, что Бруну способен любить глубоко, искренне, от всего сердца. Луана знала, что его любовь принадлежит ей безраздельно! Ей одной. Хозяин над всеми, Бруну становился с ней робким, опасливым, боясь нечаянно совершить какую-нибудь неловкость, причинить ей боль. Он относился к ней так бережно, так нежно, что она сама себе казалась цветком, который расцветает и набирается сил под щедрыми лучами солнца. Она мечтала о ребенке от Бруну, и единственной ее болью было то, что он больше не хотел детей. Бруну был недоволен своими взрослыми детьми, они доставали ему слишком много огорчений. Он считал, что дети — это пустая трата сердечных да и всех прочих сил, и не хотел больше тратиться впустую…

Ласково, но не без затаенной печали смотрела Луана на Лилиану — ждет ребенка! Счастливица!

А Донана взяла Лилиану под свое особое покровительство. В любом доме, стоит в нем только появиться беременной, все женщины сплачиваются вокруг нее, чувствуя свою причастность к великому таинству, что свершается день за днем у них на глазах. Им радостно всячески способствовать и помогать ему. Невольно и разговоры у них ведутся о родах да об ощущениях, которые испытывают беременные.

— Моя свекровь рожала, присев на корточки на берегу реки, и вон видите, каков вышел Зе ду Арагвайя! — рассказывала Донана.

«И я бы хотела так рожать, — мечтала про себя Луана, — чтобы и у меня сынок был таким же здоровым и крепким и прожил до преклонных лет, не старясь и не теряя силы».

— Нет уж, я предпочитаю обыкновенный родильный дом, — поморщившись, сказала Лилиана. Ей, казалось, претили все эти разговоры и вызывали даже что-то вроде брезгливости. И чувствуя это, Луана с удивлением поглядывала на нее.

— Как я тебе завидую, — как-то сказала Лилиана Луане, и Луана опять с удивлением посмотрела на нее.

— Чем же? — спросила она.

— Ты любишь, ты любима, — с горечью объяснила Лилиана.

— Не горюй. Вот появится у тебя малыш, и море любви окружит тебя. В нем потонет твоя горечь, оно растопит сердце Маркуса. Слушайся пока его, — кивком указала она на живот Лилианы. — Люби его, и все будет хорошо.

— Да я и не беременна вовсе, если хочешь знать, — вдруг выпалила Лилиана. — Я все выдумала, лишь бы быть вместе с Маркусом, но и это не помогло!

До чего же жаль стало Луане глупую девчонку! Как ей пусто, одиноко, бесприютно!

Но Лилиана тут же спохватилась:

— Только смотри, никому не проболтайся! Ладно? — с тревогой сказала она.

— Не бойся. От меня никто ничего не узнает, — пообещала Луана.

На губах Маркуса горел поцелуй Мариеты, который он отважился сорвать. Они должны были увидеться как можно скорее! И Маркус вновь позвонил Мариете и уговорил ее встретиться с ним.

Старик Жеремиас с недоумением посматривал на племянницу — глаза блестят, щеки так и полыхают, и все в город за покупками ездит. Разохотилась, что ли? Но он ей не препятствовал. Напротив.

— Если нравится что, покупай, детка, — повторял он. — Я и счет на твое имя открою. Денег хватит, покупай.

И Мариета отправилась в город. Ей не хотелось обманывать дядюшку, но поделать с собой она ничего не могла. Как ей было устоять перед голубыми глазами Маркуса, перед его такой страстной, такой безоглядной любовью? В ее сердце тоже вспыхивал огонь, как только она думала о нем.

«У Маркуса глаза Джованы, так говорил дядюшка, а Джована полюбила Энрико Медзенга и встречалась с ним на кофейной плантации. И я готова любить этого сумасшедшего Маркуса на земле под пальмами, как когда-то юная Джована», — мечтала Мариета.

Но в отель она поехала с Маркусом только потому, что им нужно было поговорить так, чтобы никто не мешал, что трудно было бы сделать в маленьком городе, где все знают друг друга. Сначала она не хотела ехать, но потом все-таки согласилась. Мариета не хотела, чтобы дядюшке донесли, с кем она встречается в городе.

— Расскажи, что замышляет твой отец против дядюшки Жеремиаса? — начала она, едва закрыв за собой дверь.

— А нам-то какое до этого дело? — со смехом спросил в свою очередь Маркус.

— Но ведь ты тоже, наверное, ненавидишь Бердинацци? — продолжала Мариета.

— Ненавидел, пока не познакомился с тобой, — совершенно искренне отозвался Маркус. — А ты? Ты что, ненавидишь всех Медзенга?

— Пробовала, но у меня не вышло, — так же честно ответила Мариета.

Больше они уже ни о чем не говорили. А вернее, говорили, но только о своей любви.

— Она, похоже, скупит весь город, — сказала Жудити старому Жеремиасу, который беспокоился, куда запропастилась племянница.

Мариета вскоре вернулась, и у нее опять блестели глаза и горели щеки, и поужинала она на радость дядюшке с огромным аппетитом.

И только Жудити насмешливо отметила про себя, что покупки у Мариеты какие-то невидимые…

Жудити неплохо относилась к Мариете и, когда та появилась на кухне, протянула ей несколько свертков.

— Я купила что под руку попалось в ближайшей лавочке, — объяснила она. — Хозяин не должен уличить тебя во лжи.

Мариета взглянула не нее с благодарностью.

— Вы встречаетесь с Маркусом Медзенгой, — продолжала Жудити. — Так ведь?

Но Мариета не собиралась делать Жудити своей наперсницей. Наперсница — всегда лишняя опасность.

— Встретилась, чтобы распроститься навсегда, — как могла холоднее ответила Мариета. — Я ненавижу Медзенга всех до единого.

Разве могла Мариета забыть слова дядюшки: «Все семейство Медзенга — враги. Ты не настоящая Бердинацци, если не ненавидишь их. Твоя ненависть к этому семейству — часть моего наследства».

После встречи с Мариетой в отеле Маркус окончательно понял, что комедию с Лилианой пора кончать, не будет он жить с ней, нечего и надеяться. Признаться отцу, что он полюбил одну из Бердинацци, Маркус не мог, но мог раз и навсегда отказаться от Лилианы. У него не было на нее зла — просто не хотел понапрасну морочить голову. Неужели Лилиане в радость то, что он постоянно ее избегает? И как не понимает этого отец? Но он ему все объяснит.

И случай объясниться не замедлил представиться. Бруну с Луаной и Лилианой вернулись из имения, и Маркус тотчас же поговорил с отцом.

— А что будет с ребенком, которого она носит? — услышал яростный голос Бруну Лилиана и заплакала. — Ты делаешь глупость за глупостью, сын! Я не могу тебя одобрить.

Одобрить сына Бруну не мог, но не мог не признать и его правоты. Если Маркус будет и дальше так обращаться с Лилианой, то она просто с ума сойдет. Как не повернешь, все выходило не на пользу несчастному ребенку. И Бруну со злостью махнул рукой — заварил кашу, а ему теперь расхлебывать! Ладно, пусть родится ребенок, он будет разбираться с ним, а с Лилианой не ему жить, не ему и решать!

Маркус облегченно вздохнул и пошел объясняться с Лилианой. Лилиана на этот раз не упорствовала. Она чувствовала, что Маркуса ей не переломить, что ждать ей больше нечего, и предпочла роль несчастной, но благородной жертвы.

— Я все поняла, Маркус, — сказала она дрожащим от слез голосом, — и никогда не буду тебе обузой. Я уеду к родителям и своего ребенка воспитаю сама.

Маркус почувствовал себя сволочью, но устоял.

— Зачем ты так, Лилиана? Я же не отказываюсь от ребенка, — сказал он. — Давай я тебя отвезу…

— Нет, спасибо! Я прекрасно доберусь сама, — ответила она.

Но вещи он ей отнес и сам уложил в машину. Увидев, как Лилиана уезжает, Маркус вздохнул с облегчением: хоть с одной историей было покончено.

У Розы упало сердце, когда она увидела осунувшуюся дочь на пороге гостиной. Да, она была права, когда не хотела иметь дела с негодяями Медзенга! Роза не была рада своей правоте, но все же некоторое удовлетворение она ей доставила. Как могла, она постаралась утешить дочь, но та не пожелала принимать никаких утешений.

— Оставь меня, мама, мы еще успеем наговориться и все обсудить, — сказала Лилиана и ушла к себе в комнату.

Роза решила, что неприятную новость она может сообщить мужу только сама и не по телефону. Раз дочь сейчас не нуждается в ее помощи, она съездит к мужу в Бразилиа. Им есть что обсудить.

К величайшему своему удивлению, в квартире своего мужа Роза обнаружила голубоглазую девицу, которая чувствовала себя там как дома. Девица удивилась не меньше Розы и даже осведомилась, кто она такая, чем довела Розу до белого каления.

— Нет, это уж ты мне доложись, милочка, кто ты такая, — грозно спросила она, и девица тут же сообразила, что имеет дело со своей законной хозяйкой.

— Горничная, Шакита, — представилась она без всяких церемоний.

— А еще и спишь со своим хозяином, — саркастически сказала Роза.

— Это вы уж с ним выясняйте, — флегматично сказала девица и вышла из комнаты.

Мужу Роза задала один-единственный вопрос: ночует ли Шакита здесь, в квартире? И, получив утвердительный ответ, решила немедленно выдворить ее вон.

Кашиас уперся как скала.

— Она честная, славная девушка, — заявил он. — Добросовестно исполняет свои обязанности. Я ей доволен и не стану выгонять из-за твоих капризов.

— Ах, так? Значит, я только и знаю, что капризничаю? — тут же завелась Роза. — А ты? Ты знаешь, что твои обожаемые Медзенги выставили нашу дочь?! А ведь, по-твоему, я и тогда капризничала!..

Возвращение Лилианы было страшным ударом для Кашиаса. Честно говоря, он не ждал столь плачевного исхода своей трудной дипломатической миссии. Возвращение дочери ставило под удар многие его планы. От огорчения он даже сел.

— Ты эгоист! Дочь ты не пожалел, потому что боялся лишиться финансовой поддержки Медзенги! А теперь из-за мелочного удобства — ведь эта девица обслуживает тебя и в постели, и здесь речь идет об удобстве — ты жертвуешь женой!

— Погоди, Роза! Скажи лучше, что теперь будет с Лилианой? — жалобно спросил сенатор.

— Лилиана — сильная девушка. Она справиться, — уверенно ответила Роза.

— С ребенком на руках, — устало и иронично добавил он.

— Я воспитаю нашего внука, — с достоинством ответила Роза.

По возвращению в Рибейран-Прету Роза узнала, что у Лилианы случился выкидыш.

— Немедленно к врачу! Немедленно! — закричала она, бросаясь к телефону, чтобы вызвать сеньора Аморину, их домашнего врача.

— Никакого врача! — заявила Лилиана. — Я прекрасно себя чувствую. Приму душ, лягу спать, а завтра начну новую жизнь. Эта ушла в прошлое.

Про себя Роза была восхищена мужеством своей дочери.

«Вся в меня», — гордо подумала она, но беспокойство ее не уменьшилось.

— Ты не понимаешь, деточка, — сказала она, — как это опасно. У тебя вся жизнь впереди, у тебя еще будет достойный муж, ты захочешь иметь детей. Давай проведем обследование, а если не хочешь, ограничимся консультацией, — уговаривала дочь Роза.

Но Лилиана уперлась и ни в какую.

— Будешь настаивать, уйду из дома, — пригрозила она.

И Роза на время оставила ее в покое. «У девочки стресс, — думала она, — одно несчастье за другим, не будем накликать следующего…»

Но она сочла своим долгом позвонить на виллу Медзенга и сообщить Бруну о случившемся несчастье.

Новость легла тяжелым камнем на совесть Бруну — он чувствовал себя виноватым в гибели этого существа, капли его собственной крови. Винил он и Маркуса.

«Плохо начинать жизнь с убийства, сын, — твердил он про себя Маркусу, который опять где-то шлялся, — очень плохо!»

В их жилах текла кровь тех, кто ненавидел друг друга, кто совершил обманы и подлоги, и, как видно, Бог не благословлял эту кровь…

Глава 12

— Поверь, Мариета, я никогда не обворовывал твоего отца, — Жеремиас был уже сильно под хмельком, если не сказать, что он был просто-напросто пьян, когда говорил это. Он попросил племянницу посидеть с ним после ужина и, выпив несколько бутылок, пустился в откровенность.

— Я никогда так и не думала, дядя, — отозвалась Мариета.

— Я… я хочу рассказать тебе все, как было, — продолжал старик.

При этих его словах в комнату вошла Жудити. Жеремиас налил себе еще стакан вину и теперь пил большими глотками. Жудити забрала пустые бутылки и вышла.

— Так о чем это я? — спросил старик, допив и поставив на стол стакан.

— Вы хотели рассказать мне все, как было, — ответила Мариета.

— Что все? — осведомился старик.

— Не знаю, — устало ответила девушка. — Честно говоря, я хочу спать.

— И что же? Ты уйдешь и оставишь меня рассказывать все самому себе? — ворчливо и недовольно спросил Жеремиас.

— А зачем мне сидеть и смотреть, как вы напиваетесь? — все так же устало сказала Мариета.

— А ты знаешь, Маркус-то, он ничего. Я тебе уже говорил, что глаза у него точь-в-точь, как у Джованы?

Мариета, услышав от дядюшки про Маркуса, похолодела: чего хочет от нее старик? Искренне он говорит или хочет подловить ее? Ох, кажется, попала она в историю!

В постели Мариета все ворочалась с боку на бок и не могла заснуть, ища и не находя выхода. Вдруг рама окна стукнула, и в комнату кто-то тихонько впрыгнул. Мариета оцепенела от ужаса.

— Это я, не бойся, — раздался шепот, и она узнала Маркуса. Ничего себе, не бойся! Да она теперь как на горячих углях!

Но как только он обнял ее, она позабыла обо всех своих страхах. Все показалось ей незначащими пустяками по сравнению с их счастьем, по сравнению с их любовью. Маркус ушел от нее на рассвете, и она заснула, как младенец. Счастливый младенец.

Пришел Маркус и на вторую ночь, и на третью. И в одну из таких сумасшедших ночей, когда, уже утомленные, они лежали, крепко прижавшись друг к другу, Мариета спросила:

— А ты слышал что-нибудь о дяде Бруну Бердинацци?

— Слышал, — сонно отозвался Маркус. — Отец говорил о нем, и немало. Он считает его самым достойным и порядочным из семейства Бердинацци.

— А как ты думаешь, может, у него остался кто-то в Италии?

— Бабушка говорила, что прабабка получила письмо с известием, что у Бруну в Италии родился ребенок. Но всерьез к этому никто не отнесся. Отец, может, знает еще что-то. Только почему тебя вдруг заинтересовали старые семейные истории? У нас будет своя история, и пусть у нее будет счастливый конец!

Только с Мариетой Бердинацци Маркус чувствовал себя счастливым и не собирался копаться в семейном архиве, полном ненависти Бердинацци к Медзенга, и наоборот. Он отважился на это безумство — на ночь любви в доме старого Бердинацци, — после того как Лилиана ему крикнула: «Ты не умеешь любить! Ты никого и никогда не полюбишь!» А он-то приехал к ней, чтобы ее утешить, чтобы побыть с ней, дать понять, что и ему тяжела потеря ребенка. Как ни странно, но так оно и было. Это неродившийся малыш уже занял какое-то место в нем, в его жизни, и теперь он чувствовал какую-то пустоту и забывал о ней, только обнимая Мариету. Лилиана выгнала его. Он на нее не обиделся, но обиделся на ее матушку, которая так откровенно торжествовала. Наверняка мегера Роза заставили Лилиану сделать аборт. И мысль об этом была почему-то нестерпима Маркусу.

Он видел, что и для отца потеря внука стала настоящим горем. Чувствовал, что отец винит его в гибели ребенка, и хотел поговорить с ним.

Но решился не сразу. А когда наконец собрался с силами и заговорил о ребенке, о Лилиане, Бруну неожиданно сказал ему:

— Успокойся, сынок. Я все понимаю. И тоже мучался, как ты, но Лилиана никогда не была беременна.

— Как так? — потрясенный Маркус взглянул на усмехающегося Бруну.

— Да-да, — подтвердил отец. — Мне об этом сказала Луана. Она видела, что я не сплю ночами, и пожалела меня. Ей же сказала Лилиана, пока они были в Арагвайе. Они же подружились…

Маркус вдруг расхохотался как сумасшедший, и, глядя на сына, расхохотался и Бруну.

— Только прошу тебя, не связывайся больше не с кем, сынок, — закончил Бруну и пристально посмотрел на Маркуса.

Все это сообщил Бруну и сенатору, приехавшему выяснить, как обращались с его несчастной дочерью в доме Медзенга, и тем самым обвиняя их в произошедшей трагедии.

Сенатор опешил и не поверил. Но… пока сказать ему было нечего. Дома он приступил с расспросами к дочери. Та расплакалась, обиделась, как смеют ей не верить!

— Только врач может сказать нам правду, — решил сенатор. — Мы пойдем к врачу.

Но дальнейшее поведение дочери убедило его в правоте старого друга. Лилиана ни за что не хотела обследоваться, потом, правда, согласилась, но, как выяснилось, соврала и все-таки не пошла. В конце концов она призналась матери, что да, она и не была никогда беременна, но ей хотелось выйти замуж за Маркуса!..

Роза вздохнула с облегчением. Хотя и рассердилась про себя тоже: надо же! Столько накрутить! Что за легкомысленная девчонка!

— Пусть папа достанет мне какую-нибудь стипендию в Штатах. Я уеду учиться, буду далеко от Маркуса и все забуду, — попросила Лилиана.

Роза не могла не согласиться, что просьба дочери — это самый разумный выход из создавшегося положения. На том они и порешили.

Жудити пристально смотрела на Мариету.

— От твоей постели пахнет мужчиной! — с негодованием заявила экономка. — Теперь я думаю, что ты и впрямь Бердинацци, ведь наглости тебе не занимать! Подумать только! Проводить Медзенгу прямо в дом! Это уж слишком!

— И что ты теперь сделаешь? Пожалуешься дяде? — с недоброй усмешкой осведомилась Мариета.

— Вот еще! Очень нужно! — ответила Жудити. — Я хочу, чтобы ты наконец стала хоть что-то соображать. Ты понимаешь, что и этот парень может погибнуть по твоей милости, как погиб Фаусту?

Правоту Жудити подтвердил Жеремиас, сказав несколько дней спустя Мариете:

— Работники мне сказали, что возле нашего имения останавливается какая-то машина с номерами Рибейран-Прету, за рулем которой сидит какой-то юноша.

— И что вы думаете по этому поводу? — осторожно осведомилась Мариета.

— Ничего не думаю. Просто распорядился: как только машина появится, стрелять без предупреждения.

Мариета ужаснулась. Но беда, как известно, никогда не ходит одна. Вскоре в Минас-Жерайс приехал следователь Валдир. Старый Жеремиас встретил его насупившись: он был не слишком рад встрече и не скрывал своего недовольства.

— Я полагал, что вы давно о нас позабыли, — проворчал он.

— Как можно забыть о двух совершенных преступлениях? — изумился инспектор. — Мой долг найти виновных.

— А почему вы их ищете у меня? — спросил Жеремиас.

Вместо ответа инспектор протянул ему листок бумаги.

— Это я нашел в архиве покойного Олегариу и расшифровал. Прошу вас прочитать. Для вас это будет небезынтересно.

Жеремиас прочитал и, подняв глаза от листка, спросил:

— А кто такая Луана?

— Понятия не имею, — ответил Валдир. — Но дорого бы дал, чтобы узнать. Во всяком случае, я советую вам внимательнее присмотреться к вашей так называемой племяннице. Она вполне может оказаться самозванкой. Подумайте, сеньор, стоит ли вам подвергать себя риску и быть обманутым.

— Благодарю вас, инспектор Валдир, я подумаю…

У старого Жеремиаса было время подумать. Но может быть, не так много, как ему хотелось. А сколько, он собирался узнать у врачей: он как раз уезжал на обследование и ему должны были сказать, как прижились искусственные сосуды. Да, многое зависело от этой консультации…

— Хотите, я поеду с вами, дядюшка? — предложила Мариета.

Ее отъезд самым естественным образом разрешил бы на какое-то время все возникшие проблемы.

— Нет, не хочу, племянница, — ответил старый Жеремиас.

Вопросом наследства Жеремиаса Бердинацци занялся вплотную и Бруну Медзенга. Чувство справедливости, которое являлось основой его характера, обратилось, после того как выяснилось, что не надо защищать ни будущего внука, ни несчастную невестку, целиком в прошлое. Теперь он ждал, чтобы справедливость наконец-то восторжествовала для обобранных матери и бабки. Он без конца советовался с адвокатом, с нотариусом и дома на все лады бранил бесчестных Бердинацци, заявляя, что никогда не простит им бесстыдства и наглости.

Луана с глухой тоской слушала его. И вот однажды она отчетливо увидела грузовик, с которого падает. Горящий грузовик. Гибнущих отца, мать. «Я и есть Мариета Бердинацци,» — с полной отчетливостью поняла она и заплакала.

И она решила, что уйдет от Бруну. Наплакавшись вдоволь, Луана твердо объявила, что покидает его дом.

— Тебя здесь травят? Оскорбляют? — взъярился он, готовый стереть в порошок всех обидчиков своей возлюбленной, подозревая разом и слуг, и детей.

— Нет. Я хочу жить с Режину и Жасирой. Я тебя разлюбила. У меня внутри все мертво. Сердце умерло.

Она не солгала, говоря, что сердце у нее умерло. Но умирало оно от любви к тому, кого она решилась оставить.

Бруну онемел. Он был слишком цельным, а значит, и слишком доверчивым человеком, чтобы усомнится в подлинности сказанного Луаной. Он сразу поверил ей, и такого объяснения ему было более чем достаточно.

— Димас, отвези Луану, куда она захочет, — приказал Бруну шоферу. — Она уходит от меня.

Онемел и Димас.

Всю вторую половину дня Бруну просидел неподвижно, и слезы то и дело набегали ему на глаза.

— Может, поесть дать, хозяин? — сочувственно спросила Жулия.

— Лучше дай мне яду, — отозвался Бруну.

Димас привез от Луаны записку. Она оставила ее, а сама сбежала, когда он остановился, чтобы заправиться.

«Меня зовут Мариета Бердинацци. Я тебя люблю. Поэтому ухожу», — прочитал Бруну. Его любимая девочка, похоже, была всерьез больна. Наверное, ее нужно лечить… Такой была первая мысль Бруну. А следом: что, если это правда?

Но пока он был не в состоянии ни думать, ни анализировать — он должен был как-то освоиться со своим новым положением, а потом принять решение…

Маркус и Лия обрадовались исчезновению Луаны: теперь они могли надеяться, что рано или поздно мать вернется в дом. Но Бруну ходил мрачнее тучи, и к нему нельзя было подступиться ни с какими разговорами. Лия пережидала, занимаясь по-прежнему делами дуэта «Светлячок-Кулик».

Увидев в очередной раз Апарасиу, Бруну мрачно спросил свою дочь:

— Тебе не надоел еще этот парень?

— Я его люблю, — бесстрашно ответила Лия.

— А он что думает? — насмешливо продолжал Бруну, словно не замечая присутствия Светлячка.

— Я хочу жениться на вашей дочери, — столь же бесстрашно отвечал Светлячок, становясь рядом с возлюбленной.

— Да ну? — еще более насмешливо процедил Бруну. — Даже жениться? А что, у тебя уже есть десять тысяч голов скота?

— Знаешь, папа, а мне показалось, что ты теперь понял, что такое любовь, — внезапно сказала Лия. — Мне показалось, что ты любил Луану точно так же, как Маркус полюбил Мариету Бердинацци, к которой при каждом удобном случае ездит в Минас-Жерайс. И как я полюбила Светлячка!

Бруну замолчал. Напоминание о Луане причинило ему нестерпимую боль. А тут еще Маркус, влюбленный в Мариету Бердинацци! И которая из этих двух Мариет настоящая? Но какая бы не оказалась, ничего хорошего все равно не выходило.

Своими сомнениями Бруну поделился с Зе ду Арагвайя и его женой, единственными людьми, которым доверял без всяких оглядок.

— Я не верю, что Луана — Бердинацци, — говорил Бруну. — Судьба поступила бы со мной слишком жестоко. Что же, выходит, она мне кузина?

— Двоюродные брат с сестрой — родство опасное, так и в поговорке говорится, — подхватила Донана, — а в больнице она лежала после автокатастрофы. Так что все может быть…

— А если вы уверены, что быть этого не может, то почему бы нам за ней не съездить? — тут же предложил Зе.

Бруну ничего не ответил. Впервые в жизни этот решительный человек был в нерешительности.

Мигом растерянности отца воспользовалась Лия, рассказав, как несчастна их бездомная мать. Почему бы отцу не совершить благородный поступок и не взять ее опять под свой кров?

— У тебя была Луана, у нее — Ралф, так что вы квиты, но теперь это в прошлом. Почему бы вам не простить друг другу прошлое? — спросила Лия.

— Что ты понимаешь в семейной жизни? — горько отозвался Бруну. — Мне ее даже видеть неприятно. Но если вашей матери негде жить, пусть приезжает.

Лия немедленно сообщила Лейе, что первый шаг к примирению сделан: она может вернуться, остальное в ее руках.

Еще неделю тому назад Лейя прилетела бы в оставленный дом как на крыльях. Она чувствовала бы свою вину перед мужем, старалась бы загладить ее и, значит, была готова на любые уступки. Она приняла бы близко к сердцу все горести и радости своих детей, потому что сама лишилась сердечной жизни.

Но неделя прошла, и все изменилось. Ралф вновь был около нее. Он нашел покупателя для яхты и, надеясь на львиную долю от продажи, вновь увивался вокруг Лейи. Быть верным рабом Сузаны, которая пообещала устроить ему райскую жизнь, но только при условии, что будет у него одна, Ралфа не устраивало. Смотреть из рук женщины? Никогда! Он предпочитал распоряжаться хоть какой-то суммой денег, пусть тоже полученной из женских рук.

Предложение Лии застало Лейю врасплох. Она опять надеялась на счастливую жизнь с Ралфом, опять верила в его любовь — ведь, несмотря ни на что, он опять к ней вернулся.

И хотя голос матери звучал радостно, Лия сразу уловила в нем фальшь. Но истолковала это по-своему — конечно, матери трудно возвращаться в дом, где она пережила столько горя и где ее ждет не такая уж сладкая жизнь.

— Вот увидишь, у вас все наладится, — постаралась она вселить надежду в сердце матери. — Я уверена, что отец откликнется на твою искренность, у него сейчас тоже не самый лучший период в жизни…

«Искренность, искренность, а где ее взять?» — посетовала Лейя, положив трубку. Но ехать было нужно, другого такого шанса ей уже не представится. Нужно было воспользоваться этим.

— Не ставь меня в ложное положение своими звонками, — сказала она любовнику после объяснения, — я буду звонить тебе сама…

— И если отношения у тебя с муженьком не наладятся, — весело подмигнув, сказал ей Ралф, — то мы с тобой вернемся к первоначальному плану.

Глава 13

Луана наконец добралась до лагеря безземельных, и Жасира сердечно обняла осунувшуюся, усталую Луану.

— Где ты пропадала? Снова работала на тростниковых плантациях? — спросила она.

— Нет, жила с Мясным Королем. Тем самым, который, помнишь, приказал забить для нас быка.

— Да что ты? А потом? Потом он…

— Нет, — слабо улыбнулась Луана. — Я сама ушла…

— Почему?

— Потому что слишком его любила, — печально сказала Луана и замолчала.

Жасира не стала ее больше расспрашивать. Уж больно все выглядело мудреным. А скорее всего, Луана все выдумала себе в утешение. Брошенные девушки частенько утешают себя всякими сказками, и Жасира принялась пересказывать Луане их новости.

Режину ранили, когда он попытался договориться миром с вооруженной охраной имения, где они надеялись занять землю, и он еще не поправился, лежит в палатке.

— Пойду, навещу его, — тут же подхватилась Луана. — А если нужно, то и поухаживаю.

— Иди, — кивнула Жасира. — Работы у нас всегда хватает, сама знаешь.

Ей было жаль эту девушку без роду без племени, которая сама-то хорошенько не знала, кто она и откуда…

И Луана опять зажила привычной трудовой и нищенской жизнью, но теперь ей захотелось учиться читать и писать, и учительница Бия стала заниматься с ней.

Как только они начали проходить буквы, Луана вспомнила, что когда-то училась и что учительницу ее звали Бранка. Картины прошлого проплывали одна за другой перед мысленным взором Луаны, и она уже не сомневалась, кто она и откуда родом. Вот только не было у нее никаких бумаг, никаких документов.

А еще Луана поняла, что ждет ребенка от Бруну…

— Почему тебе к нему не вернуться? — осторожно спросила Жасира, когда Луана поделилась с ней своим открытием.

— Потому что он больше не хочет детей, — горько сказала Луана, и Жасира поняла, что не ошиблась в своих предположениях.

— Мы должны помогать этой девушке, — сказала она Режину. — Она нуждается в помощи и защите.

Бруну сам поехал за Лейей. И пока ехал, успел страшно разозлиться на всех — на детей, из-за которых опять попал в ненавистную ему ситуацию, на Лейю, которая завела себе любовника, который так плохо обращался с его бывшей женой, что она опять вешается ему на шею.

Когда он увидел Лейю, злость его не прошла. Он понял, что даже не сочувствует ставшей для него чужой женщине. Но раз уж он решил поступать с ней по справедливости, то не в его правилах было идти на попятный.

— Ты что, правда хочешь вернуться к нам в дом? — спросил он холодно и отчужденно.

— Да, — невольно робея, ответила Лейя, которую муж всегда подавлял и пугал своей как духовной, так и физической силой.

— А почему ты рассталась со своим любовником? — продолжал допрос Бруну.

— Мы не нашли общего языка, — сухо ответила Лейя.

— Говорят, он тебя бил, — с неприятной усмешкой сказал Бруну.

— Говорят злые люди и говорят неправду, — так же сухо отвечала Лейя.

— Ну вот что, — подвела итог разговору Бруну, — ты можешь вернуться, но я запрещаю тебе говорить со мной и находиться там, где буду находиться я. Если согласна, можешь перебираться. А у меня еще кое-какие дела в городе.

Да, он решительно не переваривал эту женщину, и это ему не казалось, а так оно и было на самом деле. А от мысли, что он сам опять навязывал себе на шею, ярость просто закипала в нем. Ничего, кроме гадливой брезгливости, он к ней не испытывал. А еще испытывал сильнейшее желание набить морду ее любовнику, который попользовался ею и вернул опять же ему, Бруну.

Это свое желание Бруну и удовлетворил. Адрес любовника Лейи давно уже сообщили ему добрые люди.

Ралфа Бруну вытащил из постели, где он прохлаждался с какой-то бабенкой, и как следует вздул. На секунду ему стало легче, а потом еще гаже и хуже.

— Кто этот сумасшедший? — испуганно спросила Сузана.

Не отвечая на вопрос, Ралф, прикладывая к лицу холодной полотенце, бормотал:

— Ну погоди! Я еще с тобой рассчитаюсь…

После консультации Жеремиас вернулся домой в прекрасном настроении. Во всяком случае, он это всячески демонстрировал.

На вопрос Мариеты, что сказали врачи, он ответил:

— Сердце, сказали, как новое. Лет десять проживу спокойно, а если найду занятие, то и двадцать протяну!

— И какое же вы придумали занятие? — спросила, невольно улыбаясь бодрящему старику, Мариета.

— Представь себе, придумал! У Медзенга, оказывается, действительно куча денег…

— Больше, чем у вас? — спросила племянница.

— Не думаю. Но я хочу утереть им нос, уж больно он кичится своими быками. Я не я буду, если через пять лет быков у меня будет больше, чем у него. А если нет, ты свидетельница, откажусь от славного имени Бердинацци!

Мариета расхохоталась.

Но не все их разговоры были такими веселыми. В один прекрасный день Валдир сообщил Жеремиасу, что машина с городским номером принадлежит Маркусу Медзенга.

В тот день Жеремиас яростно метался по дому, наводя на всех страх своим безудержным гневом и готовностью запустить в любого чем попало.

Жудити и Мариета невольно холодели, мечтая не попасться разбушевавшемуся старику на глаза.

— Что ж, племянница-то с Медзенгой здесь спали? — напрямую спросил старик Жудити, показывая комнату Мариеты.

— Да что вы! — ответила Жудити, помертвев.

То же самое спросил дядюшка и у племянницы, но Мариета, к собственному удивлению, ответила спокойно:

— Да, представьте себе, я виделась с Маркусом, но, разумеется, не здесь и, разумеется, не спала. Он поссорился с отцом и хотел по старой памяти остановиться у нас. Но я сказала, что вы не позволите. Хорошо я сказала?

— Ох, по-моему, ты мне врешь, девочка, — сказал Жеремиас, не отвечая на ее вопрос.

— Значит, нехорошо? Другое придумать? — с какой-то веселой отчаянностью осведомилась Мариета.

И Жеремиас только головой покрутил: ну и ну! А потом все-таки сказал:

— Заруби себе на носу — ничего из того, что ты от меня получишь, не должно осесть в руках семейства Медзенга. Влюбляйся в кого угодно, кроме Медзенга. Поняла?

Мариета кивнула.

А вскоре Молочный Король удостоился визита Мясного Короля и его сына.

Поразмыслив на досуге, Бруну решил постоять за права несчастной, всеми оставленной, скитающейся по белу свету девушки. Если им не суждено быть счастливыми, то он хотя бы вернет ей имя, а вместе с именем и деньги. И он рассказал Маркусу о новоявленной Мариете Бердинацци. Маркусу очень по душе пришлась мысль, что его Мариета вовсе не Мариета. Авантюризм возлюбленной его ничуть не смущал, наоборот, придавал ей еще больше очарования. А главным было то, что, окажись она самозванкой, препятствий к женитьбе больше не было.

— Посмотрю я в лицо дядюшке вору, — говорил Маркус отцу, сидя с ним рядом в машине, — когда он услышит, что есть вторая Мариета Бердинацци.

— Ни в коем случае не вылезай, — оборвал его отец. — Не осложняй мне дело.

Гостей встретила Мариета и успела шепнуть Маркусу:

— Дядюшка узнал о наших встречах. Был вне себя, но я придумала оправдание.

— Какое? — успел спросить Маркус, но ответа не получил, так как вошел Жермиас.

— Мы приехали не с войной, а с миром, — начал Бруну.

— Что ж, посмотрим, что Медзенга называет миром, — процедил Бердинацци.

Он провел гостей в кабинет, усадил и приготовился слушать.

— Нам от вас ничего не нужно, — начал Бруну, и старик посмотрел на него недоверчиво, словно бы говоря: «То-то вы ко мне пожаловали!» — Да, не нужно, — повторил Бруну, — и я готов позабыть старые обиды, если только вы восстановите в правах одну Бердинацци, которую тоже зовут Мариета.

Мариета невольно вздрогнула, а Жеремиас стал слушать внимательнее. Похоже, теперь он всерьез заинтересовался.

Бруну в нескольких словах передал историю Луаны: падение с грузовика, потеря родителей, больница, амнезия, странствия с безземельными, затем жизнь у них в имении и случайная вспышка памяти — она Бердинацци!

Взволнованная Мариета не отрывала глаз от Маркуса: что? Что он думает об этой истории?!..

— Привезите ко мне эту девушку, — попросил Жеремиас. — Я хочу взглянуть на ее документы.

— Но у нее нет никаких документов и быть не может, — вступил в разговор Маркус.

— Все равно привезите мне ее, — решил старик. — Мы с ней потолкуем.

— Но нам придется еще искать ее, — со вздохом сказал Бруну. — Узнав, что мы Медзенга, она ушла.

Что ж, основной разговор был закончен, и хозяин пригласил гостей разделить с ним трапезу. Впервые за долгие годы Бердинацци и Медзенга сидели за одним столом, взволнованные, обеспокоенные, каждый со своими мыслями.

— Что случилось с Мариетой, моей матерью? — внезапно спросил Жеремиас. — И с моей сестрой Джованной?

— Обе умерли в нищете, — проклиная тебя, — ответил Бруну.

После этого трудно было надеяться на возобновление дружеского разговора.

Улучив миг после обеда, Мариета тихо спросила Маркуса:

— Вы приехали для того, чтобы меня погубить?

— Ты не Бердинацци? — напрямую спросил Маркус, мечтая получить отрицательный ответ и уехать с уверенностью в своем будущем счастье.

— Бердинацци, — твердо ответила Мариета. — Тем более что еще ничего не доказано.

Маркус вздохнул. Вскоре гости простились и уехали.

— Ну что, племянница, что ты об этом думаешь? — спросил Мариету старик после отъезда гостей.

— Не знаю, что и думать — отвечала Мариета. — Вообще-то я рассказывала свою жизнь Маркусу. Так что, мне кажется, они просто охотятся за вашим состоянием. И привезут к нам сюда какую-то проходимку.

— Что ж, может быть и такое, племянница, может быть и такое, — задумчиво отозвался старик.

— А может быть и другое тоже. Ваш брат Бруну Бердинацци мог нажит вам в Италии наследника, — внезапно сказала Мариета.

Жеремиас досадливо отмахнулся, словно бы говоря: что за чушь? При чем тут это? А про себя он думал: «Луана… Луана… Неужели кто-то еще прочитал бумаги Олегариу?..» А в слух сказал:

— Я с тобой согласен, Медзенги только и способны, что на всякие авантюры. Я не сомневаюсь, что настоящая моя наследница ты.

Дядюшка вышел из комнаты, а Жудити тихонько сказала Мариете:

— А я слышала, как Фаусту называл тебя Рафаэлой. Может, ты сама его и убила…

— Никого я не убивала, — рассердилась Мариета. — А Рафаэлой я назвалась, чтобы он и знать не знал, что я наследница такого большого состояния!

— Когда врешь, ври складнее, — недоверчиво бросила Жудити вслед уходящей Мариете.

Вернувшись от Жеремиаса, Бруну попросил Зе отправится на поиски Луаны.

— Ну как я найду ее а она со мной не поедет? Тогда что? — спросил дотошный Зе.

— Тогда я сам за ней поеду, — решительно сказал Бруну.

И видя взволнованное лицо отца, читая по нему, как по открытой книге, Маркус спросил:

— А ты уверен, что сможешь с ней расстаться?

Понурившись, Бруну ничего не ответил.

Пока Бруну восстанавливал справедливость, борясь за наследство для Луаны, Лейя опять вела двойную жизнь. Однако скрывалась она теперь не столько от мужа, который и знать ее не хотел, сколько от детей. Лейя понимала, что дети не одобрят, а может и не простят присутствия Ралфа в ее жизни. Однако Ралф нисколько не считался с ее просьбами вести себя поосторожнее.

Он воспрял духом после возвращения Лейи в дом Мясного Короля. А после того, как Бруну отколотил его, решил, что Король дорожит своей женой куда больше, чем ему, Ралфу, казалось, и, значит, шансы на получение миллионов опять увеличиваются. И он опять почувствовал прилив страстной и вполне искренней влюбленности в Лейю. Он ей звонил, назначал свидания, расписывал их будущую совместную жизнь, которую предлагал начать немедленно, продав яхту. На эти деньги они откроют свое дело — агентство по продаже недвижимости, снимут особняк. Особняк Ралф обставлял уже на деньги Бруну. А Лейя видела себя обаятельной и энергичной деловой женщиной. Оба витали в облаках, а в доме тем временем назревал очередной скандал, потому что Маркус видел, как его мать, будто последняя шлюха, входила со своим альфонсом Ралфом в отель, что вызвало у него приступ гневного удушья.

А Лия испытывала крайнее раздражение, устав отвечать на телефонные звонки Ралфа.

Глава 14

Зе ду Арагвайя примерно представлял себе, где расположился лагерем Режину. И не ошибся. Но когда он стал расспрашивать о Луане, никто не знал девушку с таким именем. Когда ему то же самое сказал Режину, Зе рассвирепел.

— Ты лжешь! — рявкнул он. — Отвечай, где она! Я здесь по поручению Мясного Короля!

— И много скота у твоего хозяина? — спросил, с любопытством глядя на Зе, Режину.

— Тебе что за дело? — сердито отвечал Зе.

— Ты, наверное, тоже из его стада, — с издевкой предположил Режину. — Мы здесь свободные люди, и нам твой Король не хозяин.

Между тем Жасира побежала к Луане и сказала ей, что Мясной Король прислал за ней.

— Неужели не поедешь? — спросила она, убедившись, что Луана рассказала им о себе правду. — Ну хотя бы поговори.

— Пожалуй, — согласилась Луана.

Увидев Зе, молодая женщина обрадовалась: и Зе, и Донана всегда были к ней добры! Она расспросила о новостях в имении, но возвращаться отказалась наотрез.

— Не имеет смысла. Я — Бердинацци, — объяснила она, — Бруну скоро и думать обо мне забудет.

— Нет, — твердо ответил Зе. — И потом, раз ты Бердинацци, значит, наследница старого Жеремиаса. Неужели допустишь, чтобы какая-то самозванка увела у тебя из-под носа миллионы?

Луана нахмурилась:

— Наследство это проклятое. Если оно причина твоего приезда, то ты напрасно бил ноги. Я никуда не поеду!

Зе видел, что девчонку не уговоришь, силой тоже не увезешь, так что придется возвращаться ни с чем.

— Пусть хозяин сам с тобой разговаривает, — в сердцах бросил он.

— Если Бруну сюда приедет, он меня не найдет, я уйду отсюда, так ему и передай!

Зе только плюнул на такое упрямство. И уехал.

— Ты что, в самом деле можешь получить миллионы? — с удивлением спросила Жасира.

— Нет, не могу, потому что мой отец ненавидел своего собственного брата. И вообще, я уже отдала это наследство.

— Кому? — все с большим удивлением продолжала свои расспросы Жасира.

— Понятия не имею, — устало ответила Луана. — Давай не будем больше об этом.

Она и впрямь не хотела никакого состояния и проблем, которые всегда связаны с деньгами. Она не хотела унаследовать вместе с деньгами ненависть, зависть и все прочие беды, которые погубили ее семейство.

«У меня есть руки и голова, и я всегда сумею прокормить себя и малыша. Я никому не позволю вмешиваться в нашу судьбу!» — таково было ее решение, и было оно твердо и непреложно.

Со своими нерадостными известиями Зе подоспел не слишком вовремя. Бруну и так находился в страшном раздражении. Он обнаружил, что Лия не ночует дома. Встретив ее на рассвете у двери, когда она все-таки возвращалась к себе он учинил ей настоящий допрос. И Лия не стала запираться.

— Ты что же, не девушка? — потрясенный, спросил Бруну.

— И уже давно, — последовал ответ дочери.

— Ну попляшет у меня этот твой негодяй! — спета его последняя песенка, — пробормотал Бруну, сжимая кулаки.

— Не стоит, папочка, он у меня не первый, — ответила Лия. — И вообще, мне кажется, что тебе не стоит читать мне нотации, спал же ты с Луаной, а она, кажется, досталась тебе девушкой… И что? «С ней покончено, она — Бердинацци» — ты ведь так сказал, папочка? — И Лия закрыла за собой дверь.

Тяжело дыша, Бруну сжимал и разжимал кулаки — Лия ударила его в самое больное место, хоть он и не сомневался, что рано или поздно ему этот удар нанесут.

А теперь Луана нанесла ему еще один, отказавшись от его забот. Болея душой за возлюбленную, он простил и дочь. Ему было нестерпимо оставаться с ней в ссоре.

— Наверное, я стал слишком стар. Я из тех времен, когда девушки блюли себя до замужества. Живи как хочешь. Раз это твоя жизнь, — сказал он Лие.

— Ненависть никогда не была гарантией счастья, — со вздохом ответила ему дочь.

Внутренне он согласился на свадьбу дочери с этим Светлячком. По понятием Бруну иного исхода подобные отношения иметь не могли. Но для начала он должен был удостовериться, что этот ветропрах хотя бы любит и ценит его дочь!

Он явился на городскую квартиру, где с недавних пор поселила своих подопечных Лия, и тут же в лоб спросил Светлячка:

— Ты любишь мою дочь?

Поскольку Светлячок мог ожидать каких угодно последствий от такого лобового начала, он не стал церемониться с Бруну и нахально заявил:

— Раз для сватовства мне не хватает десяти тысяч бычков, пока я с ней просто сплю!

Кулик, услышав подобную наглость, онемел. По лицу Бруну прошла грозная тень. Было видно, какого труда ему стоит не вышвырнуть парня в окно, но он сдержался. И молча вышел. Ему все было ясно. За всю свою жизнь он не потерял ни одного бычка. Жена и дочь были единственными, за кем он не уследил, кто отбился от его стада.

— Ты связалась с проходимцем, — сказал он дочери. — Больше чтобы я о нем не слышал!

С этого дня на вилле Медзенга было запрещено интересоваться делами Лии и как-то упоминать о ней. Лурдинья нарушила запрет, пытаясь образумить хозяина и защитить барышню, но тут же была уволена. Она не огорчилась — ей давным-давно нравился Кулик, и она словно птичка полетела к молодым людям и весело осведомилась:

— Стряпуха не нужна?

Молодые люди переглянулись. В общем, они не возражали, чтобы в их творческой студии кто-то наконец занялся хозяйством.

Лия страдала не столько из-за ссоры с отцом — она знала, что по натуре он прямодушен и справедлив, и не сомневалась, что рано или поздно одумается, — гораздо больше страданий причиняла ей мать. Лия считала, что матери от Ралфа ничего хорошего ждать нечего. И была права.

Пока Лейя мечтала о своих успехах в деловом мире, Ралф продал яхту и все деньги перевел на свой счет.

Появившейся у него на квартире Сузане, которая не скрывала своего недовольства его исчезновением, он объяснил:

— Видишь ли, бизнес, которым я начал заниматься два года назад и считал безнадежным, неожиданно начал приносить прибыль. Так что я занят выше головы.

— И что же это за бизнес, интересно узнать? — недоверчиво спросила Сузана. — И куда же ты вкладываешь свой капитал?

— В любовь красоток, недовольных своей семейной жизнью, — совершенно искренне ответил Ралф.

— Мне кажется, что наша матушка безнадежна, — сказала Лия брату. — Лично я умываю руки. Мне больше до нее и дела нет. Сколько мы потратили сил чтобы как-то помирить их с отцом, а она опять живет со своим подонком!

— И не говори! — негодующе подхватил Маркус. — Попадись мне этот мерзавец, я ему не спущу!

— А ты знаешь, что в нашей квартире в Рио-де-Жанейро будет жить Лилиана? У нее не вышло со стипендией в Штатах, а уехать куда-то надо. Она сказала, что будет любить тебя до гроба.

Маркус вздохнул и ничего не ответил. В гробу он видел Лилиану! У него хватало неприятностей и без нее. Когда в последний раз он приехал на условленное место в имение Жеремиаса, то вместо Мариеты встретил инспектора Валдира.

— Мой тебе совет, парень, — сказал ему инспектор, — уезжай отсюда и не появляйся больше!

У Валдира были основания для подобных советов. Он знал горячий характер старого Жеремиаса и его тяжелую руку. У него со стариком только что состоялся весьма примечательный разговор.

— Я пришел к выводу, что этот Фаусту убил Олегариу, — сообщил Валдир.

— А кто убил Фаусту? — спросил Жеремиас. — Дрянной был человечишко, жалеть о нем некому…

— А вы знаете кто? — подхватил Валдир.

— Понятия не имею, — ответил Жеремиас.

А возвращавшийся из имения Жеремиаса домой Маркус увидел и Мариету. Она ехала в машине с каким-то красавчиком и превесело смеялась. Чтобы это значило? Дозвонится Мариете он никак не мог — подходила все не она, а если вдруг она, то говорила: «Вы не туда попали» — и вешала трубку. И это после того, что было…

Маркус просто с ума сходил и не видел из создавшейся ситуации никакого выхода. Только что он был счастлив, только надеялся на еще большее счастье… А на него обрушилось горе, огромное, нестерпимое…

Красивым молодым человеком, которого Маркус видел в машине с Мариетой, был Отавинью, сын Олегариу. Он окончил свою учебу в Штатах и вернулся домой.

С глубокой скорбью сообщил ему Жеремиас о смерти его отца.

— Он был болен? — воскликнул потрясенный Отавинью. — Почему я не знал? Вы должны были мне сообщить!

— Его убили сынок!

Старик уговорил юношу пожить у него в имении. Он хотел, чтобы тот пришел в себя, оправился, осмотрелся и, возможно, принял его предложение — стать управляющим вместо отца. Специальностью Отавинью была агрономия и ветеринария.

— Сделай все от тебя зависящее, чтобы он остался с нами, — попросил Жеремиас Мариету.

Жеремиас всерьез занялся производством бычков и повел новое хозяйство на широкую ногу, оснастив его самой современной техникой и применяя самые передовые методы.

Мариета сама ознакомила Отавинью с вновь заведенным хозяйством, и тот высоко оценил его. Понравилось Отавинью и молочное хозяйство старого Бердинацци — оно было образцовым. Недаром его прозвали Молочным Королем.

— Молочное хозяйство мы осваивали с твоим отцом, — любовно сказал Жеремиас Отавинью и печально вздохнул.

Прожив в имении с неделю, Отавинью согласился остаться и на более длительное время.

— В Штатах меня никто не ждет, а здесь у меня дорогая могила, — грустно сказал он. — Но я, наверное, все-таки уехал бы, если бы не ты… — прибавил он.

Лицо его, обращенное к Мариете, говорило о многом.

Мариета про себя улыбнулась: дядюшка может быть доволен, она выполнила его просьбу. Что при этом она думала сама, сказать было трудно. Своими мыслями она ни с кем не делилась. Чаще всего замкнутая, сдержанная, она все время держалась будто настороже и ни с кем не откровенничала. Вполне возможно, так и должна была вести себя наследница такого большого состояния.

Да и что она могла ответить на вопрос, который так часто невольно задавал ей Отавинью:

— Кто же такой был этот доктор Фаусту? И какие у него были причины, чтобы убить моего отца? А потом убили и Фаусту. Кто же и почему?

Жудити не могла похвастаться такой же выдержкой. Вот уже несколько дней она не находила себе места от беспокойства. Да и не только от беспокойства. По ночам ее мучили кошмары, она просыпалась в холодном поту и часами лежала без сна. «Неужели? — думала она. — Неужели?»

И вот, вконец измучившись, она поделилась с Мариетой:

— Когда я убиралась в комнате твоего дяди, у него под кроватью я нашла пистолет. Представляешь?

— Ну и что? — недоуменно спросила Мариета.

— Я сразу подумала о докторе Фаусту, — призналась Жудити.

— Ты считаешь, что доктора Фаусту застрелил дядя? — совершенно хладнокровно переспросила Мариета. — Какая чушь! Выброси это из головы! — решительно сказала она.

«Легко сказать — выброси! — думала Жудити. — А если мне по ночам кошмары сняться?»

Громкий телефонный звонок заставил ее нервно вздрогнуть. Она подняла трубку. Мужской голос попросил Мариету. Жудити узнала Маркуса Медзенгу!

— Вы просто сумасшедший, если звоните к нам сюда, Маркус! — не удержалась она. — Вы видите, что даже я вас узнала!

— С кем Мариета ездила в город? — настойчиво стал допытываться Маркус. Предупреждения он, казалось, не слышал.

— Мариета нашла себе хорошую компанию. Больше не звоните нам, — резко сказала Жудити и повесила трубку.

Как бы там ни было, ей было жаль молодого человека.

А вот как относиться к Мариете-Рафаэле, она так и не знала. Кто она, эта девушка?..

Маркус некоторое время вертел в руках трубку, которая занудно и надсадно гудела: п-и-ип, п-и-ип…

«Что ж, придется опять лезть в окно!» — решил он.

— Как вы думаете, дядюшка, привезут Медзенги вторую Мариету? — спросила вечером племянница старого Жеремиаса.

— Я думаю, нет, — ответил старик.

Глава 15

Лия невольно сравнивала отца и мать и не могла отдать должное отцу — отец был человеком сильным, цельным. И действовал всегда из лучших побуждений. Хотя ничего хорошего из этого как правило не получалось. Похоже, он действительно разбирался только в быках. Поэтому Лие было жаль его.

Мама — совсем другое дело: она словно бы и не повзрослела и эгоистично цеплялась за уходящую молодость, ничего не видя вокруг. Так что можно было понять Маркуса, когда он злился на нее. В чем то они с братом стали старше своей не слишком-то счастливой и удачливой мамочки. И ей можно было только посочувствовать. Да и отцу тоже.

Услышав однажды, как отец, ужиная в столовой за большим столом один-одинешенек, пожаловался Жудити: «Работаешь, как каторжный, чтобы создать семью, оставить наследство, а кончается тем, что даже ешь в одиночестве…» — Лия невольно стала проводить больше времени дома.

Светлячок занервничал: ему показалось, что он теряет Лию. Неужели отец перетянул ее на свою сторону? А она должна была бы хоть порадоваться успеху своей деятельности — их дуэт записал отличный диск, с успехом прошла передача на радио, которая получила множество хороших откликов.

— О каких глупостях ты думаешь, — досадливо сказала Лия Светлячку в ответ на его жалобы. — Мне же нужно наладить отношения с отцом! Пока он ходит по дому как тень и мучается, мне самой не живется.

Лия пошла характером в отца, и ей всегда по душе был прямой разговор, а не выжидания и утайки. Поэтому она и спросила Бруну откровенно:

— Скажи, тебе было бы легче не знать, что я сплю со Светлячком? Да, отец?

— Да, дочка, мне было бы легче, — ответил так же откровенно Бруну.

— И что, ты хотел бы, чтобы я тебе врала?

— Нет, ну что ты! — тут же отозвался Бруну.

— Ну а тогда мне бы так хотелось смотреть тебе прямо в глаза и не чувствовать себя виноватой, — горячо сказала Лия. — Ты же знаешь, как я люблю тебя! И как хочу, чтобы мы всегда оставались друзьями!

— Мне все это не просто, — честно признался Бруну, — но я попробую, потому что, поверь, все, что я делаю, я делаю из любви к тебе — даже злюсь. Но я устал злиться и очень без тебя соскучился.

Разговор их прервал телефонный звонок, прервал, в общем, вовремя, потому что они сказали друг другу самое главное.

Бруну звонил старый друг сенатор.

— Слышал, слышал, — весело закричал в трубку Бруну. — Будешь выставлять свою кандидатуру на пост президента республики, рассчитывай на поддержку моих бычков! Что? Не так все просто? Нет, сам я, к сожалению, приехать не смогу, но сейчас же вышлю за тобой самолет!

Лия помахала рукой отцу и заторопилась из дома. Теперь, уладив свои проблемы, оба они могли заняться проблемами других, и она побежала по делам Кулика и Светляка.

А Бруну спустя несколько часов сидел у себя в кабинете со своим другом сенатором и обсуждал его проблемы. О том, что политическая игра — дело сложное, он знал давным-давно, но теперь выслушивал конкретные сложности, касающиеся его друга. По словам сенатора, выходило, что, став президентом, он окажется пешкой в руках одной из двух крупных партий, которым принадлежит реальная власть в стране. Обе они заинтересованы именно в нем, поскольку он ни в чем себя пока не скомпрометировал. Но стоит ему только связаться с одной из них, как на него тут же начнут оказывать давление и он будет служить не своей стране, а партийным и частным интересам тех лиц, которым отдаст предпочтение.

— Поэтому я вообще решил покинуть политическую арену, — подвел итог своим размышлениям вслух сенатор и вопросительно посмотрел на своего друга.

— Ну что ж, и в этом случае можешь рассчитывать на моих бычков, — смеясь, сказал ему Бруну. — Ты рассуждаешь и справедливо и трезво. И если впредь хочешь оставаться честным человеком, тебе действительно стоит уйти.

— Я знал, что ты поймешь меня, — с облегчением сказал сенатор. — Скажу тебе откровенно, чувствуя за спиной поддержку, мне легче оставаться честным, даже если твоя поддержка мне и не понадобится.

Оба расхохотались.

Когда сенатор вернулся домой, его ждали несколько телефонограмм, и очень срочных. Роза с нетерпением ждала, что решит муж. Близость президентского кресла бесконечно волновала ее. Теперь она была благодарна Лилиане, которая отговаривала ее начинать бракоразводный процесс. А она ведь уже готова была затеять его из-за Шакиты.

— Послушайся меня, — сказала Лилиана, — у отца и без тебя забот хватает. Не стоит его нервировать.

Да, нервировать его не стоило. Не стоило и портить вдруг ставшую блестящей карьеру.

Но несколько Роза была взволнована полученными ею телефонограммами, которые уже непосредственно обещали ее мужу президентское кресло, настолько сенатор остался к ним равнодушен.

— Ну что? Что ты решил? — приставала к нему жена.

— Решил, что первая леди страны из тебя выйдет никудышная, и поэтому ухожу из политики.

На секунду Роза онемела. Потом натянуто спросила:

— Шутка обидная, но все-таки шутка. Что же ты все-таки решил?

— Вернуться к преподаванию, — с великим облегчением сказал сеньор Кашиас, который вдруг почувствовал, что вместе с концом депутатского срока наконец-то кончится для него и каторга, на которую он пошел добровольно с грузом самых разнообразных иллюзий и которая принесла ему одни разочарования.

— Чтобы мы умерли с голоду? Я тебя правильно поняла? — продолжала свой допрос Роза.

— Нет, я буду читать лекции сразу в трех институтах, и мы умрем от ожирения.

— Перестань валять дурака! — истерически закричала Роза. — С тобой невозможно разговаривать!

— И не разговаривай, сделай одолжение, — все с той же блаженной улыбкой ответил разъяренной жене Кашиас.

Пока у него было слишком много дел и обязанностей, но скоро… Скоро… И вот тогда он займется Розой, Лилианой, да и самим собой тоже…

Лилиана с большим аппетитом поедала все, что ставила на стол экономка Марта.

— И на каком же вы месяце? — проницательно глядя на нее, спросила экономка, умудренная годами и опытом.

— А что, очень заметно? — спросила Лилиана.

— Еще не очень, но заметно, — отозвалась Марта. — А вы что, от отца прячетесь?

— От отца ребенка, — уточнила Лилиана, — а потом уж и от всех остальных.

— А родится ребенок, что будете делать?

— Сделаю вид, что ничего не произошло, — насмешливо ответила Лилиана, которой было не по душе настырность Марты.

А Марта всерьез перепугалась и через несколько дней сказала своей молодой хозяйке:

— Вы знаете, я мола бы вам порекомендовать одну очень симпатичную пару, которая с удовольствием взяла бы ребеночка.

— Какого? — не сразу поняла Лилиана.

— Да вашего. Вы же сами говорили…

— Я говорила глупости и ничего больше, — отрезала Лилиана и уткнулась в книгу.

А Марта сочувственно подумала: «Вон ей все время мать звонит. А ну как навестить соберется, и как-то она посмотрит на ее живот?!»

Маркус думал только о Мариете, и на все предупреждения ему было наплевать. Свидание с ней было для него вопросом жизни и смерти. Как всегда, он оставил машину неподалеку от имения, пробрался в комнату Мариеты, затаился и стал ждать.

А Мариета переживала не самые приятные мгновения своей жизни. Отавинью все расспрашивал об обстоятельствах гибели своего отца, интересовался, почему к этому времени он уже не занимался делами имения.

— А чем он занимался? — спрашивал молодой человек Жеремиаса. — Или все-таки он был болен?

Жеремиас взглянул на Мариету и увел молодого человека в свою кабинет.

— Я сказал ему все, как было, — спустя полчаса объявил старик племяннице.

И вот теперь Маркус услышал разговор Мариеты и Отавинью.

— Почему мой отец не доверял тебе? — спрашивал молодой человек.

— Когда я сюда приехала, я не знала, что дядя — миллионер, — ответила Мариета. — Я приехала не за деньгами, а к своему единственному родственнику. Доктор Фаусту доказал, что я вдобавок наследница. Сеньор Олегариу сомневался. Естественно, что они были не в ладах…

«Действительно, почему Олегариу в ней усомнился? Что он нашел?» — задал себе вопрос и Маркус, но тут же забыл о нем, увидев перед собой Мариету. Мариета хотела было рассердиться, но не успела — все растопил поцелуй.

Оказавшись друг у друга в объятиях, они забыли обо всем, и это было лучшее, что они могли сделать, потому что новый день готовил им новые неприятности. Ну если не Мариете, то уж Маркусу точно.

Когда он на рассвете, зябко поеживаясь, шел к своей машине, то никакой машины на месте не обнаружил. «Ах, черт! А я и страховку не возобновил!» — досадливо вспомнил Маркус.

Когда он сообщил о пропаже отцу, тот все-таки посоветовал ему заявить о краже в полицию.

— А куда ты ездил? — поинтересовался он.

— К Мариете. Она поклялась, что настоящая Бердинацци — она. И потом, ты же сам понимаешь, что Жеремиас совсем не дурак!

«А кто же такая Луана?» — задумался Бруну, тут же позабыв о машине.

О краже машины Маркуса Медзенги Жеремиасу сообщил инспектор Валдир.

— Она была украдена неподалеку от вашего имения, — прибавил он.

— Ах, вот как? — только и сказал Жеремиас, но после отъезда Валдира тут же позвонил одному из своих рабочих.

— Машину спрячь у своего брата, — распорядился он. — Да-да, ту самую машину.

— Какую машину? — заинтересовалась входившая Жудити.

— А какую машину? — переспросил Жеремиас с самым искренним недоумением. — Кто-то говорил про машину? — И, увидев входящую следом за Жудити Мариету, сказал: — Машину украли у Маркуса Медзенги, и украли неподалеку от нас.

— Он что, был здесь? — спросила Мариета, стараясь говорить как можно непринужденнее.

— Об этом я тебя и хотел спросить, племянница, — довольно грозно сказал старик.

— Если и был, то мне не докладывал, — внутренне содрогнувшись, ответила Мариета. — И вообще, мне кажется, что он сумасшедший. — И вот это признание прозвучало у нее необыкновенно искренне.

— Оставь мне свою машину, — попросил Маркус отца, узнав, что тот отправляется в очередную инспекционную поездку по имениям.

— Оставлю с единственным условием: ты не поедешь на ней в Минас-Жерайс, — ответил Бруну, и Маркус охотно согласился, хотя на уме у него было одно: он должен украсть Мариету. Украсть, и дело с концом.

Зазвонил телефон, звонила Лейя. Она сообщила, что собирается открыть собственное дело и нуждается в поручительстве.

— Я думаю, что поручителем мог бы стать Бруну, поговори с ним, — попросила она сына.

— Непременно, как только отец вернется, — согласился Маркус.

«Что ж, на это она имеет право, — подумал он, — как-никак, ей принадлежит и часть нашего состояния. Хотя в ее деловые качества я не верю. Какая муха ее укусила?»

Деловитость Лейи оказалась такой же неожиданностью и для Ралфа. Особняк для конторы по продаже недвижимости она собиралась арендовать на свое имя, и нашла очень симпатичный — старый, добротный, с маленьким садиком и небольшой площадкой для парковки машин.

— Пусть скромный, но зато по средствам, — заявила она.

— Что ж, я постараюсь как можно скорее открыть нашу фирму, — пообещал Ралф.

— Не стоит стараться, я сама ее открою, — вдруг твердо объявила Лейя.

— Но разве мы не компаньоны? — изумился Ралф.

— Нет, — жестоко ответила Лейя. — Но ты можешь им стать, если внесешь половину капитала наличными.

— По-моему ты сошла с ума, — растеряно сказал Ралф.

— А по-моему, я никогда еще не была в уме более здравом, — парировала Лейя. — Внеси свою долю, и мы станем компаньонами.

— Интересно, а какова же, по твоим расчетам, доля?

— По моим расчетам, — медленно проговорила Лейя, прищурившись, — она равна сумме, которую ты у меня украл, продав яхту!

Она нанесла ответный удар и наслаждалась местью. Ей не составило труда узнать о мошенничестве Ралфа, и поначалу она едва не заболела от боли, злобы и бессилия. Но, как часто бывает, оказавшись в безвыходном положении, люди не дают растоптать себя окончательно, а, напротив, начинают выбираться из ямы. Ралф устраивал Лейю как любовник.

— В постели ты само совершенство, — как-то призналась она ему.

И расставаться с ним она не хотела. Но все остальное решила взять в свои руки. И, уж во всяком случае, собиралась вернуть свои деньги. Иначе навсегда бы перестала себя уважать.

Лейя думала, что Ралфа потрясет нанесенный ему удар, что он смутится, будет просить у нее прощения или еще как-то попытается сгладить чувство вины перед ней. Но он нашелся на удивление быстро.

— Я хотел сделать тебе сюрприз, — тут же заявил он. — И радовать тебя деньгами всегда, как только они тебе понадобятся.

— Так вот: они нужны мне сейчас, — холодно произнесла Лейя. — Иначе я немедленно звоню в полицию.

Ралф застыл, соображая, способна ли Лейя, которая всегда только нюнила и ныла, на такой шаг. И решил, что, пожалуй, он ее недооценивал — Лейя, которая стояла перед ним, была способна и на это, и на многое другое…

«Если бы я была способна его забыть, — думала в этот миг Лейя. — Ведь он негодяй, отъявленный негодяй…»

Глава 16

Зе ду Арагвайя хорошо изучил своего хозяина. Он видел, что у того тяжело на сердце. Зе знал даже и причину, но ничем не мог помочь и сожалел об этом. На вопрос хозяина: «Как идут дела?» — он ответил: «Хорошо. Быки здоровы, и река все на том же месте…»

Будь Бруну в другом настроении, он бы непременно улыбнулся, но теперь только рассеяно сказал:

— Да-да, конечно…

Он и не слышал, что сказал ему управляющий. Здесь все напоминало ему о Луане. При каждом стуке двери он ждал ее легких шагов, готов был увидеть ее сияющие глаза, светлые волосы, улыбку… Но входил кто-то другой, и Бруну невольно чувствовал раздражение: чего им тут всем нужно? Чего они ходят туда-сюда?! И тут же понимал, как несправедливо его раздражение. И раздражался уже на самого себя: кто, как не он, не мог его принять. Не мог решить, Бердинацци Луана или не Бердинацци? Не мог решить, важно ему это или нет? И что вообще важно? Если из-за Луаны даже работа, которая всегда доставляла ему радость, потеряла для него всякий вкус…

Надолго в имении Бруну не задержался. Сделал необходимые распоряжения и снова сел в самолет, хотя погода к вечеру явно испортилась.

Донана недовольно покачала головой, поглядывая на затянутое тучами небо, но хозяину не сказала ни слова. Она знала, что Бруну не из тех, кому можно перечить или советовать.

Вечером, сидя за ужином, Зе сказал жене:

— Это все из-за Луаны. Но мне кажется, что, объехав все фермы, он отправиться за ней. Только бы за это время она куда куда-нибудь не сбежала…

«Ну и люди, — думала, слушая мужа Донана, — так и норовят все испортить. Какая разница сеньору Бруну, кто такая Луана, если они крепко полюбили друг друга и им было хорошо в постели?…»

Да, хотя Лейя, несмотря ни на что, любила Ралфа и им было хорошо в постели, она мало-помалу освобождалась от магического влияния своего любовника. Чаша горечи начинала перевешивать чашу сладости. И вот чаша горечи перевесила окончательно: случай свел Лейю с Сузаной, и не где-нибудь, а в квартире Ралфа.

— Это что же, Бычья Королева? — насмешливо осведомилась хорошенькая, выхоленная незнакомка.

— Которая не желает иметь дела с Королевой Потаскушек, — не осталась в долгу Лейя и хлопнула дверью.

Теперь с Ралфом было покончено навсегда. Вот только она должна получить обратно свои деньги.

На следующий после отъезда отца в имение день Лия услышала по радио, что в районе Арагвайи пропал самолет. Встревоженная, она побежала к Маркусу, который, лежа на кровати, строил планы похищения Мариеты.

— Самолет? — переспросил он. — Погоди, не бей в большой колокол раньше времени.

Он подошел к телефону и набрал номер Перейра-Баррету, очередной фермы, куда полетел отец.

— Что, отец прилетел? — спросил он Маурити, тамошнего управляющего.

— Нет, не прилетел, — последовал ответ, и Маркус почувствовал, что щемящее беспокойство засосало и у него под ложечкой.

— Сейчас позвоню Зе, — сказал он как можно спокойнее.

Зе сразу же стал успокаивать его, и Маркус понял, что и сам Зе волнуется.

— Беспокоится рано, — говорил Зе, — пропавший самолет летел совсем не по тому курсу, по которому должен был лететь ваш отец. Наберемся терпения и будем ждать.

Последнюю фразу управляющего Маркус повторил и Лие. Совет был правильным, вот только следовать ему было трудно. Терпения не было главной добродетелью Лии.

Куда легче было терпеливо ждать Донане. Она зажгла свечку перед статуэткой Пресвятой Девы Марии и горячо молилась о том, чтобы Господь спас и помиловал Бруну.

— Может, он полетел за Луаной? — предположила она, встревожено глядя на вошедшего в комнату мужа.

— На самолете есть рация. Он бы сообщил, — грустно ответил Зе.

Светлячок беспокоился о Лие. Ее не было уже два дня. Что могло произойти?

— А может, отец запретил ей встречаться с тобой? — предположил Кулик.

Светлячок досадливо отмахнулся — глупости! Никакими запретами его Лию не остановить! К тому же они с Бруну помирились. Нет, не отец был причиной исчезновения Лии. А что же тогда? Что?!

Светлячок рассеяно крутил ручку радиоприемника, ища музыку повеселее, и вдруг прислушался:

— Самолет, исчезнувший в районе Арагвайя, принадлежал сеньору Бруну Медзенге, известному в нашем городе Мясному Королю, — вещал бесстрастный голос диктора.

«Нет, похоже, что причина исчезновения Лии действительно в ее отце», — подумал встревоженный Светлячок.

Лия позвонила матери в Сан-Паулу и сообщила ей об исчезновении самолета.

— Сейчас я приеду, дочка, — пообещала Лейя. Ситуация была слишком серьезной, чтобы она могла оставаться вдали от своих детей. И ей предстояло о многом-многом подумать.

— Скоро приедет мама, — сообщила Лия брату.

— И что? — раздраженно спросил он. — Ты считаешь, что ради встречи с нашей мамочкой я должен отложить поиски отца?

Маркус собрался вылететь на вертолете и самолично заняться поисками. Он не мог больше оставаться в бездействии.

— Ты понимаешь, что с твоей стороны это эгоизм и больше ничего, — твердила ему сестра. — Я буду сходить с ума, думая о вас двоих, и в конце концов окажусь в сумасшедшем доме. Одумайся, прошу тебя!

Как ни тяжело было это признавать Маркусу, но сестра была права: он не был асом самолетного спорта и его личное участие в поисках мало чем могло помочь. Но сидеть сложа руки?

Все накопившееся в нем раздражение от собственной беспомощности он излил на приехавшую Лейю.

— На похороны приехала? — спросил он ее вместо приветствия и истерически заорал: — Отец не погиб! Слышите? Не погиб!

Лия, с неодобрением глядя на брата, обняла мать.

— Я нисколько не обижаюсь, дочка, — мягко сказала Лейя, — я прекрасно понимаю Маркуса.

Прошло две недели, и спустя эти две недели, которые не принесли никаких новостей, Маркус продолжал думать об одном и том же.

С каждым днем становился для него все дороже. Он чувствовал, что не способен принять на себя бремя ответственности, которое нес и с которым так хорошо справлялся отец. Поэтому он еще с большей судорожностью цеплялся за надежду.

Как-то, войдя в кабинет отца, Маркус застал Лейю за компьютером.

— Что ты делаешь? — недовольно спросил он.

— Пытаюсь разобраться в банковских делах отца, — ответила Лейя. — У него могли остаться задолженности, неоплаченные счета…

— А может, ты хочешь перевести деньги на какой-то еще счет? — злобно осведомился Маркус. — Вы мне не позволили искать отца, но имейте в виду: он вернется! Непременно вернется, и до этих пор не смей подходить к его компьютеру.

Лейя сочла за лучшее не спорить с Маркусом. Сейчас она во что бы то не стало должна была сохранять хорошие отношения с детьми. И хотя ей очень хотелось узнать, на что она может рассчитывать, оставшись вдовой Мясного Короля, она решила с этим не торопиться.

У Лейи изменилась даже походка, голос. Она больше не была провинившейся женой, которую терпят в доме из милости. Теперь она распоряжалась слугами и, похоже, была готова распорядится и всем богатством Бруну Медзенги.

— Выходит, хозяйкой-то у нас будет Лейя, — перешептывалась между собой прислуга и не знала, радоваться ей или печалиться. Слуги были привязаны к своему хозяину, но и к Лейи относились не плохо — никого из них она не обидела.

А Лейя все тверже чувствовала себя хозяйкой и понемногу набирала гонор.

Кроме Маркуса непоколебимую верность Бруну хранил Зе ду Арагвайя. На вопросы работников: «Правду ли говорят, что хозяин погиб?» — он отвечал:

— Мне лично ничего не сообщали. Вам что, задержали жалование? Нет? Тогда марш за работу!

Он и самому себе твердил каждое утро: ложь, ложь! Никто не погиб!

А Донана продолжала молиться, прося хозяину, живому или мертвому, спасения и милости.

Узнав о предполагаемой гибели друга, сенатор — а он был пока еще сенатором — был потрясен и приказал возобновить оставленные поиски.

На какой-то миг во всех любящих сердцах затеплилась надежда.

Но спустя несколько дней было объявлено, что и эти поиски ни к чему не привели. «Мясной Король скорее всего пасет своих быков на небесах», — как-то уж слишком развязано сообщил по радио диктор.

Лия, услышав это сообщение, заплакала, а Светлячок принялся ее утешать.

— Мы с Куликом отлично знаем этот район, — говорил он, — там полно никому не ведомых посадочных полос. Так что не отчаивайся, твой отец мог сесть на одну из них.

— А мне отец рассказывал, — говорила сквозь слезы Лия, — что, когда самолет падает в сельву, деревья смыкаются над ним и никто уже не может его отыскать. Как будто в море тонет…

— Но, может, Бог уберег твоего отца и он жив, — продолжал настаивать Светлячок.

— Но где же он тогда? Где? — рыдая, спрашивала Лия.

Светлячка так потрясло ее отчаяние, что он написал песню и назвал ее «Король быков».

Весть о смерти Мясного Короля дошла и до Луаны. И она почему-то сразу поверила. Может, потому, что сама распростилась с ним и давно уже вела себя так, будто его на свете не было. Хотя ни на одну секунду не забывала и вечерами молилась о нем. О нем и о ребенке, который должен был от него родиться. Но, как оказалось, жизненные силы она черпала из сознания того, что Бруну хотя и не рядом с ней, но все-таки существует. Узнав же, что его больше нет, Луана поняла, что и для нее больше нет жизни. Она не впала в безумие, не пыталась наложить на себя руки, потому что знала: она уже не принадлежит себе и должна заботиться о ребенке. Однако Луана чувствовала и в себе, и вокруг себя такую пустоту, что невольно удивлялась: как в один миг весь мир может потерять и вкус и цвет?

Какую радость все это время доставляло ей учение! Она делала огромные успехи, и Бия гордилась ею. Но теперь не могла учиться. Буквы вновь рассыпались и больше не хотели складываться в слова.

— Я ухожу от вас, — сказала Луана Бие, чувствуя, что только дорога, дорога в никуда, которую шаг за шагом она будет преодолевать, может притупить ее боль.

— Стоит ли? — попыталась отговорить ее Бия. — Ты подумала, что будет с твоим ребенком?

— Сын Мясного Короля станет Королем бродяг, — ответила Луана.

— Ты сильная и разумная женщина Луана, — не отступала Бия, — и ты не можешь хотеть такой страшной судьбы своему ребенку. Мы все собрались вместе, мы бьемся за другую жизнь для себя и для своих детей, а ты?! Если ты потеряла любимого человека, то тем больше твоя ответственность за того, кого он тебе оставил. Не слушай голос отчаяния, это всегда ведет к гибели!

Но Луане не хотелось возвращаться в мир разума, который призвал ее к ежечасным, ежеминутным усилиям…

И она просто застыла, растратив силы на взрыв отчаяния, толкавший ее на блуждание в пустоте. Сил не было ни на то, чтобы отстоять принятое решение, ни на то, чтобы согласиться на новое. Во всяком случае, Луана не ушла.

О пропаже самолета и возможной гибели Медзенги-старшего Лилиана услышала по радио. И услыхав, уже не могла успокоится. Она сожалела о Бруну, который так хотел видеть ее своей невесткой и делал для этого все возможное… Сожалела и о том, что ему еже не увидеть внука, которому он бы порадовался… Одна мысль приводила другую, и вот они тянулись бесконечной цепочкой. Пожалев Маркуса, которому особенно трудно приходилось в эти дни, а потом и Лию, она подумала, сколько им предстоит хлопот с наследством. А потом подумала, что часть этого наследства причитается и ей, вернее ее будущему ребенку. Эта мысль взбудоражила ее.

Звонок матери был как нельзя кстати. Роза собиралась приехать ее навестить, и Лилиана не стала возражать против этого.

Роза тоже была взбудоражена новостями. Но совсем другими. Она сообщила дочери о безумном решении отца, который надумал бросить политику и пустить их по миру.

— Вот увидишь, нам еще предстоят черные деньки, — твердила Роза. — Мы еще с тобой наголодаемся! А вот Лейя, которая доставила Бруну столько неприятностей, будет теперь купаться в роскоши! У меня это в голове не укладывается! — И тут же, переведя глаза на дочь, которая, уютно устроившись в глубоком кресле, едва виднелась из него, прибавила: — Но я все-таки рада, что у вас с Маркусом все позади. Мне никогда не нравилось это семейство. Представляю, как они обойдутся с наследством — пустят на ветер, да и все!

— А знаешь, мама, я решила вернуться домой. У меня тут было время поразмыслить, и я поняла, что мне пора всерьез подумать о своем будущем, — внезапно сказала Лилиана.

— Очень рада, доченька, — обрадовалась Роза.

— Мы обсудим все позже, вместе с папой, — прибавила Лилиана.

— Конечно, конечно, дорогая, поговорим и о твоем будущем, и о том, что будущее сулит нам всем, — не могла не съязвить Роза. Она была настолько поглощена своими тревогами, что не заметила никаких перемен в своей Лилиане.

Правда, Лилиана приложила немало усилий, чтобы мать их не заметила, и была очень довольна, что ей это удалось. О своей беременности она собиралась сообщить тогда, когда решит, как ей следует себя вести и чего она хочет.

Глава 17

Вот уж кто знал, чего он хочет, так это Ралф. Лейя, похоже, стала богатой наследницей, и он хотел во что бы то ни стало быть с ней рядом. После досадной встречи Сузаны и Лейи Лейя не отвечала на его телефонные звонки. Но он продолжал звонить, торопясь сказать что-то нежное, проникновенное. Ему важно было добиться согласия на свидание, а там уж он не сомневался в успехе. Наконец он сообразил, каким ключиком откроет так громко захлопнувшуюся дверь.

— Я приготовил для тебя чек, — торопливо сказал он в трубку. — Приезжай и получи его. У тебя наверняка большие расходы. Деньги тебе понадобятся.

— Непременно, — ответила Лейя сухо.

И они договорились о встрече, но, положив трубку, Лейя почувствовала, что растрогана. Ралф впервые проявил заботу, и она была ей небезразлична.

А деньги были действительно нужны. Надо платить жалование работникам, но ни Маркус, ни Лия не знали, какие суммы Бруну предназначал для этого, с какого счета снимал деньги. Маркус боялся притронутся к колонкам цифр, за которым скрывалась могучая империя, состоявшая из людей, быков, кормов, пастбищ, помещений, покупателей, кредитов, аренду и еще многого, чему он не знал и названия и что обычно, по-житейски, называлось «богатством».

Как он клял себя за то, что в свое время не помогал отцу, не вникал в его дело.

«Отец жив! Жив! Он не может погибнуть, — твердил себе Маркус. — И как только он вернется, я буду ходить за ним как собачонка, буду повсюду ездить с ним. Научусь покупать и продавать бычков. Научусь всему и рано или поздно тоже смогу управлять этой таинственной империей».

Однако срок кое-каких финансовых обязательств Мясного Короля истекал, и Маркус решил, что проще всего будет продать какое-то количество бычков, чтобы погасить задолженность. Но ему не хотелось вставать на этот путь, поэтому он нервничал.

— Давай смиримся, не будем себя больше обманывать и постараемся разобраться в его делах, — предложила сыну Лейя, желая его успокоить.

Резким движением Маркус сбросил материнскую руку с плеча.

— Торопишь смерть отца, чтобы получить свою часть поголовья на прокорм любовника-дармоеда? — злобно спросил он. — Не дождешься!

И не слыша уже слов матери, которая что-то говорила ему вслед, выбежал из комнаты.

Мариета ждала вестей от Маркуса, но их не было. Она нервничала и тосковала.

Отавинью всерьез заинтересовался отчетом, составленным его отцом, после того как поговорил с инспектором Валдиром. Слова Валдира: «Отец твой умер, потому что считал племянницу старого Жеремиаса самозванкой» — не выходило у него из головы. Валдир сказал ему и о том, что отчет находится у Жеремиаса.

— Твоему отцу было поручено выяснить, где находится Джакомо со своей семьей.

Жеремиас не слишком охотно, но дал Отавинью отчет, и, изучив его, молодой человек согласился с выводом покойного отца: ему тоже показалось, что Мариета — самозванка. Однако, когда он заговорил об этом со своим патроном, тот довольно грубо ему посоветовал:

— Не лезь не в свое дело!

Старому Жеремиасу отрадно было думать, что Отавинью с Мариетой поженятся, а он им оставит все свое состояние и таким образом хоть как-то загладить свою вину перед родней.

«Красивая получится парочка!» — думал он, глядя на молодых людей, и то и дело говорил Мариете:

— А тебе не кажется, что парень от тебя без ума?

При этом старик был недалек от истины. Отавинью было в конце концов наплевать, кем доводится Мариета старику, в ней было что-то необыкновенно влекущее, и он чувствовал, что не сможет устоять перед ней.

Вместе с тем в его сердце была еще слишком свежа рана от потери отца. А эта обольстительная девушка была причиной, хотя, возможно, невольной, его гибели, и Отавинью, как-то подсознательно старался держаться подальше от опасной красавицы.

— Вы что, хотите меня выдать замуж? — спросила напрямую Мариета, всерьез рассердившись наконец на подмигивание старика.

— Конечно, не завтра, но хотел бы, — ответил старик.

— Я люблю Маркуса Медзенгу, — внезапно выпалила Мариета, — и хочу быть только с ним.

Старика будто подменили. Глаза его налились злобой. Глаза его налились злобой, рот искривился.

— Только не Медзенга! — угрожающе проговорил он. — Кто угодно, только не Медзенга! — И, наступая на племянницу, заорал: — Ты что, думаешь, я дурак? Думаешь, я не видел, что он вскружил тебе голову и ты бегала к нему в гостиницу? А он на своей машине так и кружил возле нашего имения! Но я забрал его проклятую таратайку, поняла? И чтобы духу его здесь не было! Можешь крутить любовь с кем угодно, но только не с Медзенгой, Мариета Бердинацци!

— Я не Мариета Бердинацци, — вдруг с той же злобой выкрикнула Мариета. — И я не позволю вам распоряжаться своей жизнью, сколько бы у вас не было денег! Я не собираюсь спать с Маркусом под кустом, как спала бабушка Джованна!

— Ну-ка повтори, повтори, что ты сказала? — наступал Жеремиас.

— И повторю: я не Мариета, я не дочь вашего брата Джакомо! Я никогда не выпадала из грузовика! Никогда не работала на плантациях!.. — не отступая ни на шаг, так же громко орала бывшая Мариета.

— Господи Боже мой! А кто же ты тогда? — старик растерялся.

— Рафаэла Бердинацци, внучка вашего брата Бруну, погибшего на войне! И немедленно уезжаю к Маркусу на его машине. Извольте мне ее вернуть, и немедленно!

И уже ничего не боясь, с головокружительным чувством счастья Рафаэла набрала номер Медзенги и сказала:

— Маркус, сейчас я к тебе приеду!

А проходя мимо Жудити, обронила:

— Так устала от бесконечного вранья!

Потом Рафаэла поднялась к себе в комнату, собрала вещи. С собой она взяла только необходимое, оставив на самом видном месте чековую книжку.

— Я все сделала неправильно, — тяжело вздохнула Рафаэла. — А главное, совершенно напрасно поддалась на уговоры подонка Фаусту. Состояние нужно было ему, а не мне. И он с моей помощью хотел прибрать его к рукам. Но потом все так запуталось, что не врать уже было невозможно. Зато теперь все пойдет по-другому, хоть мне никто уже не поверить, что я все таки Бердинацци. Но пусть дядюшка-дедушка знает, что мне не нужны его паршивые деньги!

Высоко подняв голову, Мариета-Рафаэла спустилась по лестнице и уселась в машину, которая уже стояла у крыльца. Ей было жаль дядюшку, она успела к нему искренне привязаться, но что было делать? Маркус ей был дороже…

Мариета-Рафаэла уехала, и имение опустело. Старый Бердинацци вечером набрался до бесчувствия. Он пил и дальше, если бы Жудити не отобрала у него бутылку.

— Будет вам! Ничего вино не лечит. Никого оно до добра не довело.

— Медзенги! Проклятые Медзенги! — бормотал Жеремиас. — Ну погодите! Я скуплю все, что вы станете продавать. А вы продадите все — бычков, землю… Все! Видел я этого слюнтяя Маркуса, он подковы ломаной не стоит! Бруну тоже не был королем, но хватка у него была, а сынок его тряпка! Бруну? Она сказала Бруну? Тоже соврала, наверное? Он ушел на войну мальчиком, и там ему было не до романов…

На следующий день Жеремиас все рассказал Отавинью. И того тоже охватила тоска. Все разрешилось само собой, без него. А он-то, чтобы выяснить правду, собирался отправиться на поиски Луаны…

— И что же вы теперь будете делать? — спросил он.

— Ничего, — ответил старик, — больше я ничего не буду делать. Я буду ждать, когда объявится кто-то из семейства Джакомо.

Но старик тосковал, ему не хватало славной девушки, которая наполнила его существование дуновением жизни, обещанием счастья.

«Черт побери, может, она и в самом деле Бердинацци? — думал он, вдруг вспомнив ее голос, говорящий: «Домашние макароны делаются из муки, яиц, воды и любви». Он еще тогда удивился, откуда она могла узнать этот рецепт. Так говорил только Бруну, глядя, как мама ставит на стол миску с домашними макаронами. И потом, она так великолепно готовила подливу к этим макаронам. Нет, его брат Джакомо ничего в таких вещах не смыслил…»

И еще Жеремиас вспомнил, что не раз вместо тети Джованны она говорила «бабушка»… Может, она и впрямь Бердинацци? А может, только хитрая и ловкая авантюристка, которая все продумала? Но тогда почему бы ей было не прихватить с собой чековую книжку? Он отвалил ей не так уж мало денег! Или она предпочла старому дураку молодого и надеется на денежки Бруну, которые вот-вот начнет транжирить Маркус?

Вопросы, многочисленные вопросы теснились в голове Жеремиаса, и отвечала ему на них вечером бутылка вина…

В другое время, услышав, что Мариета, которую он желал похитить, едет к нему, Маркус был бы на седьмом небе, но сейчас ее приезд не порадовал его.

Узнав о приезде еще одной Мариеты Бердинацци к ним в дом, Лия с интересом спросила:

— И что ты будешь делать, Маркус?

— Пока не знаю, — честно ответил он.

— А в какой комнате она остановится? — поинтересовалась Жулия.

— Я хотел бы, чтобы в моей, — так же откровенно ответил Маркус.

Но в душе он по-прежнему чувствовал отчаяние — еще день-два, и ему придется приступить к продаже бычков, что явится первым шагом к разорению, он прекрасно понимал это.

В вечерних новостях радио сообщило: «В районе Арагвайя найден разбитый самолет. Среди обломков один обгоревший труп. Судя по всему, помощник летчика».

— Отец жив! Жив! — закричал Маркус. — Я не сомневался! Я верил!

Теперь он мог встретить Мариету! Теперь он был рад ей!

Глава 18

Зе ду Арагвайя верил, что найдет хозяина.

— Эта земля и наша река знают, что он мне как брат, — твердил он жене, — вот увидишь, я найду его, река с ним дурного не сделает.

И теперь он пропадал днями и ночами, ища Бруну Медзенгу.

Между тем работникам было задержано жалование, и, недовольные, они стали приходить к жене управляющего. Донана только руками разводила.

— Продай хоть немного бычков, — уговаривала она мужа, — не голодать же людям.

— А распоряжение продавать их кто мне отдаст? — интересовался усталый Зе.

Он уже всю округу исходил и на лошади изъездил, но все без толку. И потихоньку стал впадать в отчаяние.

— Знаешь, а ведь нам придется оставить насиженное место, — сказал он как-то жене. — Вряд ли мы с тобой уживемся с кем-нибудь из наследников.

— Я сама об этом думала, — покорно кивнула Донана, — и тоже так решила.

И они грустно посмотрели друг на друга. Даже у них оставалось все меньше и меньше надежды отыскать пропавших в сельве.

В семье Медзенга верил в то, что Бруну жив, один только Маркус. Рафаэла, глядя, как он изводится, от души жалела его.

Приехав, она рассказала свою историю, рассказала всем за обеденным столом, так что выслушали ее и Лейя, и Лия.

Лия потом спросила брата:

— Ты веришь, что она внучка Бруну Бердинацци?

— Когда я смотрю в ее глаза, то верю абсолютно всему, — со смехом ответил Маркус.

— А мне кажется, что она продолжает надеяться, что ей что-то перепадет от Жеремиаса, — задумчиво сказала Лия.

«Хотя, впрочем, кто знает, — продолжала размышлять она. — Ведь прабабушка Мариета просила похоронить ее с письмом из Италии в руках и коробкой из-под мебели, которую прислали за дядю Бруну. Рафаэла сказала, что она постоянно ходила с бабушкой Джемой на могилу Бруну и та там плакала. А пока не нашла могилы, писала письма в Бразилию, думая, что Бруну ее бросил… Жаль, впрочем, что некому подтвердить все это…»

Лейя тоже не слишком доверчиво отнеслась к рассказу Рафаэлы, но по большому счету ей сейчас было не до нее. Речь шла о ее собственном счастье — о наследстве, которое должно было достаться ей. Она могла унаследовать половину того, что принадлежало Бруну, могла стать полноправной хозяйкой!

Повидавшись с Ралфом и получив от него чек, она вновь стала надеяться на счастливую жизнь с ним. А почему бы нет! Да, Ралф любит жить широко, ему нужны деньги, но когда у нее их будет достаточно, то они и заживут счастливо, ведь все ее проблемы — и ее и Ралфа — будут решены!

Лейя прекрасно знала, что и Лия и особенно Маркус не одобряют ее связи с Ралфом, но она была еще и законной наследницей Бруну. Они успели только подписать у судьи соглашение на развод, но еще не развелись официально, поэтому она вполне может чувствовать себя полновластной хозяйкой. И все-таки Лейе хотелось действовать заодно с детьми. Неуютно чувствовать себя узурпаторшей. Все финансовые и правовые проблемы Лейе хотелось разрешить полюбовно. Видя, как мучается Маркус, отвечая на звонки с требованием денег, очень довольная, она подошла к нему.

— Я могу помочь тебе, сынок, — сказала она.

— Каким образом? — спросил Маркус.

— Возьми деньги и расплатись, — небрежно бросила Лейя. — Я продала яхту, зная, что нам понадобятся деньги.

— Отцу не понравились бы эти деньги, — сухо сказал Маркус. — На этой яхте ты развлекалась со своим проходимцем!

— Не смей так разговаривать с матерью! — вспылила Лейя. — Я же хочу помочь тебе!

— А мне не нужна твоя помощь! — резко ответил сын. — Пусть на эти деньги живет твой приживала!

— Ну что ж, придется мне запретить тебе совать нос в дела твоего покойного отца. По закону я становлюсь во главе всех дел, — заявила Лейя.

— Ты? Ты? — Маркус не мог найти слов от возмущения.

— Да, я, Лейя Медзенга, законная супруга твоего покойного отца! Поскольку тело не найдено, понадобится еще какое-то время, чтобы его гибель была официально признана, а затем я вступлю в права наследства.

— Успела все узнать, с ненавистью и горечью проговорил Маркус. — И что, хочешь забрать свою половину быков?

— И быков, и всего, что после него осталось, с улыбкой сказала Лейя.

— Только через мой труп, — крикнул Маркус и выбежал из комнаты.

На вопрос Лии, что произошло с Маркусом и отчего он вылетел из отцовского кабинета как сумасшедший, Лейя торжественно ответила:

— С сегодняшнего дня я взяла бразды правления в свои руки, Лия!

— Забудь об этом и думать, — с усмешкой ответила дочь.

— Но юридически в этом доме хозяйка я, — начала возмущенно Лейя.

— Только если отец мертв, а если он жив, двери этого дома закроются для тебя навсегда.

— Но он погиб! Погиб! Он должен был погибнуть! — взорвалась Лейя.

Лия не стала слушать материнскую истерику. Ей было и без нее и горько, и противно.

— А я все-таки верю, что ты жив, папочка, — горячо прошептала она.

Маркус забрал с собой Рафаэлу и отправился покататься с ней по городу. Он был так мрачен, что Рафаэла испугалась, уж не сердится ли он на нее?

— Нет, но я должен отстоять отцовское состояние, — объяснил ей Маркус. — И так жалею, что мы с отцом столько ссорились!..

— Не вовремя я приехала, — грустно вздохнула Рафаэла.

— Нет, что ты! — горячо сказал Маркус. — Просто я дал себе слово измениться и, если отец вернется, стану ему настоящим помощником. А пока… — он горестно махнул рукой, и потом вдруг с усмешкой сказал: — А ведь теперь выходит, что Луана и впрямь Мариета Бердинацци.

— Вполне возможно, — серьезно ответила Рафаэла и спросила: — А кем была Луана для твоего отца?

— Самой большой любовью и самым большим горем. Потому что ушла, — коротко ответил Маркус.

— Я хотела бы с ней познакомиться, — задумчиво сказала Рафаэла.

Перед тем как окончательно распроститься с политикой, сенатор Кашиас хотел хоть что-то сделать для обездоленных. Хотя бы в память о своем погибшем друге Бруну Медзенге.

Он приехал в лагерь безземельных, который организовал Режину, и был поражен царящим там порядком. Люди сделали все, что могли, для того чтобы жить по-человечески. В лагере работала даже школа для детей и взрослых.

Да, эти люди были достойны лучшей участи. Но пообещать им пока было нечего, и вместо выступления сенатор сказал:

— Я приехал к вам не для того, чтобы произносить речи, я хотел бы выслушать вас.

И люди, все как один, принялись скандировать:

— Земли! Земли! Хотим земли!

Режину успокаивающе поднял руки:

— Я расскажу сеньору сенатору все, что мы с вами хотели бы иметь, а потом мы посмотрим, что из этого получится.

Среди толпы, просившей земли, стояла Луана. Бия сумела переубедить ее, и она осталась в лагере.

Домой сенатор вернулся под впечатлением виденного, а там его ждала еще одна потрясающая новость.

— Я беременна! — заявила Лилиана.

— Как? Опять? — спросил сенатор, и сердце у него покатилось куда-то в низ. А Роза даже привстала от недоумения и негодования.

— Нет, не опять. Просто я наврала про выкидыш. И когда говорила, что не беременна, тоже врала. Теперь я готова пойти к врачу, я решила родить своего ребенка, и родить благополучно.

На этот раз Лилиана говорила правду. Период метаний и сомнений, по крайней мере относительно малыша, которого она ждала, кончился.

— Подожди, Лилиана, подожди, — заговорил сенатор, у которого голова пошла кругом, — что же получается? Сначала ты заявила Маркусу Медзенге, что ты не беременна, теперь объявишь, что беременна. Кто тебе поверит? И что подумают о нас?

— Как что? Что мы сумасшедшие! — возмущенно вступила в разговор Роза.

— Или, что еще хуже, что мы претендуем на часть состояния Бруну.

Про себя Роза подумала, что это было бы совсем неплохо. А главное — справедливо, потому что Лейя, которая доброго слова не стоила, уж точно не имела никакого права на это состояние. Но в слух она ничего говорить не стала, понимая, что мужу ее мнение опять не понравится.

— А Маркус ничего и не узнает о ребенке, — сказала Лилиана. — Я воспитаю его сама.

Она не стала говорить, что уже побывала в доме Медзенга с тем, чтобы выразить соболезнования Маркусу и, конечно, чтобы повидать его. Она надеялась, что за это время что-то изменилось, что он обрадуется ей и тогда… тогда все уладится само собой… Но Маркус встретил ее все так же холодно и отчужденно.

— Отец жив, и я вообще не понимаю, о чем ты, — недоброжелательно заявил он.

Но главное… Главное, она увидела, какими глазами Маркус смотрит на какую-то Рафаэлу, которая поселилась у них в доме. Посмотрев на эту парочку, она окончательно поняла, что ей в этом доме действительно делать нечего… В прежнее время она пришла бы отчаяние, но теперь, как ни странно, поддержкой ей оказался будущий ребенок. Многое стало казаться Лилиане куда менее важным, чем та жизнь, которую она носила в себе. И теперь она все чаще вспоминала Луану, которая говорила ей:

— Когда у тебя родится ребенок, все для тебя изменится.

Тогда она еще ничего такого не чувствовала. Головокружение, тошнота, нелюбовь Маркуса — нет, тогда она была самым несчастным существом на свете. Зато теперь! Лилиана с любовью и нежностью посмотрела на свой округлившейся живот.

Кашиас проследил за ее взглядом и в самом деле вдруг почувствовал нежность к дочери. В конце концов, она имеет право жить так, как считает нужным. Но все-таки он сказал:

— Погоди, Лилиана, не спиши! Давай мы еще подумаем.

Но Лилиана перебила его:

— Я не хочу думать, папа! Как только я начинаю думать, я придумываю глупость!

Кашиас не мог не отдать должного самокритичности дочери и расхохотался.

— Так что пусть уж лучше Маркус ничего не знает, — продолжала она.

— Но, наверное, Маркус все же имеет право знать, что у него будет ребенок, — нерешительно продолжал сенатор.

— Ты же сам сказал, что он не поверит. Или ты хочешь еще раз постоять со мной у дверей церкви? Или предложить нам с ним дружить? Или еще пострадать? — гневно задавала вопросы Лилиана. — Нет уж, спасибо! У моего ребенка просто-напросто нет отца. И больше никогда не будем возвращаться к этому вопросу. Иначе я сбегу из дома.

Роза хотела что-то сказать, но не сказала, а сенатор обнял свою не слишком счастливую, но такую любимую девочку.

Доктор Аморин, к которому пошла Лилиана, определил трехмесячный срок беременности.

Глава 19

Лейя всерьез почувствовала себя хозяйкой и принялась распоряжаться. Но распоряжение ее были куда более похожи на женские капризы, чем на управление делами. Перестала она стесняться и с прислугой, и очень скоро, молясь про себя, чтобы хозяин все-таки нашелся, все слуги в доме прикидывал, куда они пойдут, если Лейя станет в этом доме полноправной хозяйкой.

А Лейя тем временем отправилась в имение Арагвайя, чтобы выяснить кое-какие вопросы с управляющим. Она не сомневалась, что напала на след воровства и собиралась вывести Зе ду Арагвайя на чистую воду.

— Куда девались деньги, которые муж выручил за продажу мяса на хладокомбинат? — задала она вопрос таким оскорбительным тоном, который не оставлял сомнения, кого она подозревает в присвоении денег.

Зе не успел даже рта раскрыть, как вместо него разъяренная Донана выпалила:

— Вот и спросите на хладокомбинате! — и, с насмешкой глядя на недоумевающую Лейю, добавила: — Потому как и на хладокомбинат принадлежит хозяину.

Этого Лейя не знала. Нет, похоже, с делами Бруну так легко не управишься. Маркус прав, когда злится, сидя за компьютером. Но сдаваться Лейя не собиралась.

— После обеда я съезжу на хладокомбинат, — заявила она.

Донана нехотя принесла ей обед. Ей было противно прислуживать женщине, которая изменила ее хозяину.

Лейя брезгливо поджимала губы, пробуя подливу, половину оставила на тарелке, явно выражая неодобрение кулинарными способностями Донаны.

Ну уж этим пронять Донану было невозможно, но она знала, что в своем деле мастерица и готовит так, что все пальчики облизывали. После своих дурацких капризов Лейя перестала для нее существовать. И когда Лейя спросила:

— А как мне добраться до хладокомбината? — Донана холодно ответила:

— Верхом, сеньора.

— Но я не умею, — возмутилась Лейя.

— Тогда пешком, — пренебрежительно сказала Донана.

После своей не слишком удачной поездки Лейя решила, что полученную часть наследства она просто продаст. Об этом она и сообщила Ралфу, и тот остался чрезвычайно доволен ее решением. По его мнению, Лейя наконец-то взялась за ум.

Поглядев, как взялась за дело Лейя, Зе ду Арагвайя окончательно понял, что вместе с хозяином погибнут и все фермы, и все быки.

— Да-а, если хозяйкой станет сеньора Лейя, мы с тобой уйдем, дорогая, — сказал он жене, — но пока я хочу предпринять последнюю попытку. На этот раз я пойду не один, найду надежных людей и пойду с ними в сельву. Если остался хоть один-единственный шанс найти хозяина, мы не должны его упустить.

Зе тщательно продумал, каждую часть сельвы они должны будут обследовать. И взял с собой опытных следопытов, людей испытанных и крепких.

Донана прекрасно понимала, что подобная экспедиция опасна и для тех, кто отправляется в нее: сельва — грозная стихия и бывает, что она принимает людей, а потом не отпускает их. Дай Бог, чтобы сельва отпустила назад ее мужа и вернула живым Бруну Медзенгу.

Теперь Донана молилась еще и о муже, и о его спутниках.

Из разговора по телефону Лия поняла, как мать поступит со своей долей наследства, и до крайности возмутилась. То, что Лейя так легкомысленно отнеслась к гибели отца, что она раньше времени занялась дележом, и занялась потому, что хотела удержать при себе вульгарного прожигателя жизни, казалась Лие бесконечно оскорбительным. Если раньше она осуждала взрывы гнева Маркуса, то теперь была целиком на стороне брата.

А Маркус вдобавок совершено случайно узнал от прислуги, что Ралф звонил по телефону и спрашивал, продала ли Лейя своих быков. Теперь он был похож на бочку с порохом: поднеси спичку и взрыв обеспечен.

Этот взрыв был несколько отсрочен поездкой в лагерь безземельных. Рафаэла уговорила поехать туда и отыскать Луану. Ей очень хотелось познакомиться с еще одной наследницей.

Узнав о приезде Маркуса, Луана испугалась. Она не хотела видеть никого, кто напоминал ей о прошлой жизни. Ее пугала любая весточка из того мира, который казался ей враждебным. Но Жасира сочла, что Луана должна поговорить с теми, кто как-никак приходится ей родней. Почему судьба этой славной молодой женщины должна быть такой же беспросветной, как у остальных безземельных?

Однако было известно, что если уж Луана заупрямится, то с места ее никто не сдвинет. И Луана не заговорила бы с Маркусом, если бы Рафаэла не назвалась Мариетой Бердинацци.

— Ложь! — возмутилась Луана.

— Так это ты настоящая Мариета? — спросил Маркус, и Луане ничего не оставалось, как ответить «да».

— А почему ты сбежала из нашего дома? — продолжал спрашивать Маркус.

— Потому и сбежала, — коротко ответила Луана.

— А имеет ли смысл так рисковать своим счастьем? — вступила в разговор Рафаэла.

— Это счастье можешь забрать себе, — спокойно и пренебрежительно отозвалась Луана.

— Мы приехали за тобой, — сказал Маркус. — Приехали для того, чтобы ты получила свою долю наследства.

— Нет! Не уговаривайте! Мне ничего не нужно от человека, который ограбил моего отца и опозорил всю нашу семью!

— Вообще-то это правильно, — признал Маркус, — и я тебя понимаю. Но знаешь, если Жеремиас и был когда-то вором, то давным-давно уже стал честным работягой. И разбогател не от воровства, а день и ночь трудясь на своих молочных фермах.

— Да-да, так оно и есть, — подтвердила Рафаэла, которая немало времени провела на молочных фермах вместе с дядюшкой.

— В общем-то, речь идет даже не о деньгах, а о деле, оно должно попасть в трудолюбивые руки, — продолжал уговоры Маркус. — Знаешь, как я пожалел, оставшись без отца, что не работал с ним вместе? И очень боюсь, что теперь дело его жизни пойдет прахом.

При упоминание о Бруну глаза Луаны невольно наполнились слезами, которые она всячески пыталась скрыть. Но Маркус заметил ее слезы и пустил в ход последний аргумент.

— И потом, ты выполнишь последнее желание отца, он ведь посылал за тобой, желая представить дядюшке Жеремиасу…

— Ну хорошо, — внезапно согласилась Луана и пошла к машине.

Лейя не слишком обрадовалась, когда увидела приехавшую с Маркусом Луану. Она сразу догадалась, кто эта девица, и та мгновенно стала ее врагом.

Когда встал вопрос, где разместить Луану, Лейя тут же заявила:

— В комнате для прислуге, где же еще?

Совсем недавно, когда Бруну был жив, эту комнату занимала сама Лейя и пока еще она не могла забыть своего оскорбления.

— Нет, Луана будет жить в отцовской комнате, — заявил Маркус.

Лейя не хотела ссориться с детьми при чужом человеке, но позже высказала свое недовольство сыну:

— Как хозяйка дома, — начала она, — я, кажется, имею право…

— А с чего ты взяла, что ты здесь хозяйка? — с внезапным ледяным бешенством, так напоминающим Бруну, спросил Маркус. — И о каких правах ты говоришь? Какие права у изменившей жены, у матери, которая предпочла любовника детям? Если ты будешь претендовать хоть на малую часть наследства, ищи себе хорошего адвоката. Я сделаю все, чтобы ты не получила ни одного быка. Я не хочу, чтобы их профинтил твой мерзавец!

Лейя невольно потерялась перед вспышкой гнева сына, как терялась перед вспышками гнева мужа. Но последние слова возмутили ее.

— Этот мерзавец — человек, которого я люблю, — начала она.

— Ну так и живи вместе с ним вместе, — поддержала брата Лия.

— Вы что, оба против меня? Вы что, выгоняете меня из дома? — У Лейи уже дрожали губы, и выглядела она довольно жалко.

Сын и дочь молчали, но молчание их говорило яснее слов.

Когда Лейя вышла, Маркус увидел, что сестра плачет.

— Перестань, — ласково сказал он. — Ты же понимаешь, что без денег этот негодяй с ней жить не станет, так что рано или поздно она все равно будет жить здесь…

Лия кивнула сквозь слезы.

Из-за ссоры с матерью она совсем забыла сказать брату, что в его отсутствие приходила Лилиана и что теперь уже нет никаких сомнений, что она беременна, и беременна от него, от Маркуса…

«Маркус уехал со своей любовницей, Маркус уехал со своей любовницей», — твердила про себя Лилиана, возвращаясь домой, услышанные ею слова прислуги. И чувствовала, что никогда не сможет с этим смирится.

Почему все так легко, когда думаешь? Легко все разложить по полочкам, легко принять решение. И вдобавок такое благородное, такое хорошее… но все решения разлетаются в прах, когда ты видишь, что человек, которого ты любишь, счастлив с другой. Что он забыл и думать о тебе. А ты с каждым днем дурнеешь, толстеешь. И скоро станешь такой безобразной, что все будут от тебя шарахаться, а причиной этому он, которому на тебя наплевать. Как с этим смирится? Как с этим жить?

С теми же мыслями Лилиана бродила и по своей комнате, потом вышла в гостиную и сказала сидевшей там Розе:

— Знаешь, мама, я все-таки решила, что буду бороться за свою долю наследства Бруну Медзенги. Мне кажется, что это справедливо, ведь я должна подумать о будущем своего ребенка.

— Я всегда знала, что ты у меня умница, — одобрила ее обрадованная Роза. — Честно скажу, я без ужаса не могу и подумать, что с нами будет, когда твой отец уйдет со своего поста. Я в жизни не видела более легкомысленного человека. Будь он половчее, он бы обеспечил тебя прекрасной работой где-нибудь в правительстве.

— Не будем его ругать, мама, папа добрый и прекрасный человек. Он так привязан к семье…

— Как же, как же… А та девица, о которой я тебе рассказывала? Я так и не знаю, что она значит в его жизни…

Но Лилиане было не до материнских переживаний, переживаний у нее хватало и своих собственных.

— Уверена, что ничего, папа — не Бруну Медзенга, который поселил у себя Луану, а ты не Лейя, которая уехала с любовником, так ведь?

И Розе пришлось утешиться сознанием собственной добродетели.

Дорогой в Сан-Паулу Лейя подытожила свою жизнь с Бруну и с печалью приходила к выводу, что никогда не была с ним счастлива. Он всегда казался ей слишком крупным, слишком сильным, от него всегда пахло потом, он всегда занимался делами. А ей нравились совсем другие мужчины, утонченные, любезные, праздные.

И еще с большей печалью она подумала, что Ралф — ее единственная настоящая любовь…

Ралф, узнав, что у Лейи дела идут не так гладко, как ему хотелось, вновь почувствовал, что его любовь к ней не так уж и горяча.

— У меня связаны руки, пока не найдут тело или официально не признают Бруну мертвым, — говорила Лейя, — так что нам придется подождать.

— Да-да, придется, — рассеяно повторил Ралф, а сам подумал о хорошенькой Марите, с которой только сегодня целовался, а потом отправил домой, потому что ждал Лейю.

— Ты бедная, а она богатая, — сказал он девчонке. Но если выбирать из двух беднячек, то Марита куда соблазнительнее…

Глава 20

Зе бродил по сельве, а Донана, как всегда молилась своей любимой Деве Марии, уповая на Ее помощь и клятвенно заверяя:

— Я не разожгу огонь в своем очаге, пока Зе не найдет хозяина!

Обет свой Донана выполняла неукоснительно, и, видно, доходчивой оказалась на этот раз ее молитва, потому что Зе со своими помощниками вскоре наткнулись на следы, которые красноречиво говорила о том, что кто-то из попавших в аварию остался жив.

Зе окрылила надежда. Если бы не ночь, которая мешала им продвигаться вперед, он шел бы без остановки. Но падала темнота, и они останавливались, разжигали костер, готовили ужин и отдыхали.

— А что ты будешь делать, если мы все-таки не найдем твоего хозяина? — спросил один из спутников Зе, когда они сидели у костра.

— На его жену я уж точно работать не буду, — отвечал Зе со вздохом. — Наверное, присоединюсь к безземельным, приведу их сюда, приведу их сюда и мы займем земли хозяина.

— Да ты что, спятил? Здесь столько быков на пастбищах, а ты будешь их занимать? — не мог сдержать изумления собеседник.

— А знаешь почему меня зовут Зе ду Арагвайя? — спросил Зе и в ответ на недоуменное молчание сказал: — Потому что я родился прямо на берегу нашей реки. Она мне как сестра, а хозяин будто брат. И земля это моя, мои руки ставили на ней фермы и выращивали бычков. — Зе говорил очень серьезно и убежденно.

— А по-моему, ты все-таки спятил…

— Ничего подобного, — с той же убежденностью ответил Зе, — если мой хозяин погиб, то он слушает меня сейчас и в ладоши хлопает от радости.

А на следующий день они нашли свежую могилу. Увидев ее, Зе на секунду почувствовал, что сердце у него упало, но он тут же совладел со своим слишком чувствительным сердцем. Тот, кого похоронил погибшего, был его хозяин, однако нужно было в этом убедиться.

— Придется раскопать, — сказал один из помощников, и Зе кивнул. — Мы искали двоих, теперь осталось найти одного.

Старый Жеремиас удовлетворенно потирал руки.

— Вот уж и газеты стали забывать покойничка Бруну, — с насмешкой сказал он.

— Неужели вам ни капли не жаль его? Как-никак, он вам родственник, — не без удивления спросил Отавинью, который теперь не разлучался со стариком.

— Жалеть? Его? — с искренним изумлением переспросил Жеремиас. — Да я всю жизнь ненавидел его лютой ненавистью! Мне меняться поздно. Теперь я жду с нетерпением, когда его семейка начнет распродавать его добро. Сынок его Маркус — зряшный человек, на него ни в чем нельзя положиться. Но уж пусть начнут, я у них все куплю — и бычков, и землю, — все, что будут продавать.

— А если они все-таки привезут наследницу?

Старик присвистнул и засмеялся:

— Нет, теперь уж не жди, что привезут. Да по чести сказать, и я уж больше не хочу никаких наследниц. Будет с меня! Наигрался.

Из головы старика все не выходила Мариета, которая оказалась Рафаэлой. Старик сам себе не хотел признаваться, что прикипел к ней душой и сердцем и очень тосковал. Потому он и злился так на всех Медзенга. Особенно на Маркуса. Опять они ему подгадили!

Слушая старика, Отавинью жалел его — тяжело остаться на старости лет одному на всем белом свете.

— Я постараюсь быть вам вместо сына, — как-то в минуту откровения сказал он старику, и тот похлопал его по плечу.

— Разве ты не видишь, что я и так взял тебя в сыновья? — спросил он растроганно.

Однако пророком Жеремиас оказался плохим — в один прекрасный день к его дому подкатила машина, которую он прекрасно знал — недаром она простояла несколько дней у одного из его работников, — машина Маркуса.

Из нее вышли три девушки, и среди них Рафаэла, а потом и Маркус.

— Ты что, вернулась? — невольно спросил он Мариету-Рафаэлу. — И притащила с собой целую толпу?

— Вы только не волнуйтесь, дядя Жеремиас, — сказала Рафаэла.

Тут же опомнившись, старик оборвал ее:

— Не называй меня дядей! А этому проклятому что здесь надо? — спросил он, глядя на Маркуса.

— Выполняю обещание, данное отцом, — сухо ответил тот.

— Какое такое обещание? — прикинулся дурачком Жеремиас, а сам уже оглядывал приехавших девушек: какая из двух новая претендентка?

— Привезти настоящую Мариету Бердинацци, — так же сухо ответил Маркус.

— Подумать только! — издевательски произнес Жеремиас и направился к Лие.

— Нет, дядюшка, я ваша племянница Лия Медзенга, по линии вашей сестры Джованны, — с достоинством отрекомендовалась Лия.

— Значит, ты? — грубо ткнул Жеремиас в Луану.

— Значит, я, — ледяным тоном ответила Луана.

Дорогой Рафаэла давала ей всяческие наставления, она искренне хотела, чтобы дядюшка и Луана поладили.

— Подойди к нему под благословение, поцелуй руку, — учила она, — ему это понравится, в чем-то он придерживается ветхозаветных правил.

— Это уж точно, что ветхозаветных, точь-в-точь Каин, — вдруг сердито вспыхнула Луана. Нет, она не чувствовала в себе никакой кротости, никакого стремления к примирению. В ее доме не терпели Жеремиаса, и она тоже не собиралась его терпеть. И никаких его денег не надо!

Вид счастливой Рафаэле рядом с Маркусом вконец разозлил Жеремиаса, и он стал еще грубее. Обругал всех подряд Медзенга и приказал отойти подальше, потому что он хочет поговорить с новоявленной Мариетой наедине.

— Пойдемте, девушки, а то, глядишь, опять машину угонят, — насмешливо сказал Маркус.

— Угонят? Ты сказал: угонят? — вскипел Жеремиас. — Да я четыреста машин куплю, да таких, какие тебе и не снились! А ну иди отсюда и немедленно!

Вышла Жудити, вышел Отавинью, оставив Жеремиаса с Луаной наедине.

— Ну рассказывай свои байки, — все так же раздраженно предложил старик.

— Баек я рассказывать не умею, а правду скажу, — непримиримо заявила Луана.

— Ну-ну, насмешливо хмыкнул Жеремиас.

— Вы обокрали моего отца и уничтожили нашу семью.

— Старая песня, — досадливо отмахнулся он.

— Для вас старая песня, а для меня сегодняшняя реальность, — не без горечи сказала Луана.

— Так где же я его обокрал?

— В Паране, а еще точнее, в Мариальве, где у вас была общая плантация, и вы заставили его продать вам его долю за двадцать тысяч реалов, а самому с семьей приказали убираться. Вы тогда крупно поссорились и уже больше не виделись ни разу в жизни.

— Да, так оно и было, это правда, — признал Жеремиас.

— Правда и то, что вы подделали подпись тети Джованны и продали плантацию деда, а потом обманули бабушку, сбежав с ее деньгами.

— Ну, это мы проделали вместе с твоим отцом Джакомо. И как же мы с ним сбежали?

— На грузовике, который купили против воли дедушки Джузеппе.

Жеремиас вынужден был признать, что, скорее всего эта девушка действительно его племянница или была близко знакома с семьей его братца. Но наследство он не собирался ей оставлять. Он злился и на эту девицу, и на Рафаэлу. Ну что бы ей подождать и не вылезать со своими дурацкими признаниями! Глядишь бы, все и обошлось! Так нет, вылезла! Никогда не знаешь, что ждать от этих девчонок! Ненадежный народ!

Из-за своей привязанности к Мариете-Рафаэле он и не хотел признавать другую наследницу. А то, что он чувствовал эту привязанность, самого его страшно злило.

— Ну, дядюшка как был вором, так им и останется, — заявил он Луане, — он не оставит тебе не гроша! И им тоже, — кивнул он в сторону Маркуса.

— А нам и не нужны ваши деньги! — возмущенно крикнул Маркус.

— Да неужели? — издевательски спросил Жеремиас. — А зачем же вы тогда приехали? Да будь я нищим с деревянной плошкой, не было бы у меня столько родни!

Возмущенная молодежь торопливо села в машину и уехала. Грубиян дядюшка никому не понравился. Все возмущались и ругали его.

— Я вернусь обратно в лагерь, — сказала Луана. — Я же говорила, что не нужно было мне ехать. Но я хотя бы сказала ему то, что хотела.

— И правильно сделала, — поддержала ее Лия. — Но ты никуда не поедешь, ты же наша родственница. Будешь дожидаться с нами отца, а там будет видно.

Когда они приехали домой, прислуга сообщила, что несколько раз Маркусу звонила Лилиана.

— Это еще зачем? — возмутился он.

Лия тут же вспомнила то, что забыла передать брату, и, отозвав его в сторону, сообщила новость, которой было уже три месяца.

Маркус вздохнул и почесал в затылке.

— Да-а, видно, придется с ней поговорить, — грустно сказал он.

Вечером Рафаэла осторожно спросила его о Лилиане. Она хотела знать, что у него с этой девушкой.

— Да ничего, кроме ребенка, — рассеяно ответил Маркус и больше не захотел ничего говорить, давая тем самым понять, что и говорить-то не о чем.

Но Рафаэлу его слова повергли в смятение: что он хотел сказать? Как она должна была понимать его слова?

Лилиана появилась в гостиной Медзенга на следующий день. И Рафаэла не могла отказать себе в удовольствии посмотреть на нее. Когда Рафаэла вошла, Маркус представил ее:

— Познакомься, моя невеста!

Для Лилианы этого было достаточно.

— Ну и оставайся со своей невестой, Маркус Медзенга, а я останусь со своим ребенком! — выкрикнула она и хлопнула дверью.

— А почему ты представил меня как свою невесту? — тут же спросила Рафаэла.

— Потому что хотел, чтобы Лилиана от меня отвязалась, — откровенно сказал Маркус, нанеся рану в самое сердце той, которую искренне любил.

Но Маркусу сейчас было не до выяснения отношений. Он думал только об отце.

Совсем недавно позвонили из имения Арагвайя и сообщили, что управляющий Зе напал кажется, на его след.

— Немедленно еду туда! — решил Маркус. — Я должен быть с теми, кто ищет отца. Не могу больше оставаться в стороне!

И Маркус уехал, оставив два раненых женских сердца.

Зе вернулся лишь для того, чтобы обновить припасы. Он не слишком обрадовался появлению Маркуса, но сын есть сын и с этим приходилось считаться.

— Надень сапоги отца и возьми его рюкзак, вот увидишь, наши поиски не останутся бесплодными.

Зе собирался плыть на этот раз на двух лодках по реке.

— Если он выйдет к реке, река его не подведет. Смотри всюду, где будем идти, зарубки. Ищи букву «М», Медзенга, так всегда дают о себе знать в сельве…

И Маркусу, именно Маркусу и выпало счастье найти это вожделенное, это долгожданное «М», когда они вместе с Зе ду Арагвайей шли по нехоженой сельве.

Потрясенный, взволнованный он стоял он перед зарубкой, и такой же взволнованный Зе стоял рядом с ним.

Лия сообщила Лейе, а Лейя Ралфу о том, что надежда отыскать Бруну еще не потеряна.

— Неужели ты разговариваешь со своими детьми, которые посмели так обойтись с тобой? — возмущено спросил Ралф.

— Но это же мои дети, — с искренней кротостью ответила Лейя. — И если уж на то пошло, я хочу знать, что ты решил с Сузаной.

— Все решил, — нехотя отозвался Ралф.

Все последнее время у него с Сузаной были натянутые отношения. Дело было в том, что у Сузаны возникли неприятности с мужем, который, похоже, стал о чем-то догадываться. Ралф такого терпеть не мог и, когда начинались какие-то дрязги, старался избавиться от клиентки.

— Смотри, — погрозила ему пальцем Лейя, — иначе у нас с тобой ничего не получится!

— У нас с тобой и так не очень-то получается, — откровенно заявил Ралф.

— А почему же ты все-таки со мной? — негодующе спросила Лейя.

— Наверное, потому, что по-настоящему люблю тебя, — ответил Ралф, и после его довольно циничной откровенности это признание прозвучало так убедительно, что Лейя в очередной раз растаяла.

Глава 21

Отавинью стал с тревогой замечать, что старый Жеремиас что ни вечер сидит за бутылкой, что с каждым стаканом становится все мрачнее, а стаканам и счет готов потерять…

Своей тревогой он поделился с Жудити, и та подтвердила:

— Да, такое за хозяином водится. Раскаяние его мучает. Вот только когда у нас поселилась проклятая девка, без которой он теперь места себе не находит, он от своей привычки отказался. А теперь тоскует, что тут скажешь…

Так оно и было, старый Жеремиас тосковал: проклятая девчонка в самые печенки ему влезла — быстрая, ловкая, с характером, а как макароны стряпала! Пальчики оближешь! Чем дальше была от него Мариета-Рафаэла, тем больше достоинств он в ней открывал, хотя и сказал как-то Жудити:

— После моей смерти пусть тут Луана всем заправляет.

Но сказал это так, мимоходом, сам он этого не хотел и перед сном каждый вечер просил:

— Бруну! Подай мне знак! Ну хоть какой-нибудь знак, Бруну, чтобы я знал, что девчонка сказала правду!

Но знака он так и не получил и продолжал тосковать и маяться. Теперь даже на Отавинью он поглядывал с раздражением, думая про себя: «Мужик называется! Да когда этот проклятый Медзенга втюрился, он во все дыры лез. Вот уж воистину, гнал его в дверь, а он лез в окно! И звонил каждую секунду, и приезжал, и плевать ему было, что я об этом подумаю! Пер себе на рожон и получил, чего хотел. Какая девка против такой страсти устоит? Все они такие ненормальные, эти Медзенга! А этот рохля какой-то! «Я, кажется, влюбился в вашу племянницу», передразнил он. — Кажется ему, видите ли! Тьфу!»

И однажды старик не выдержал и высказал Отавинью все, что было у него на душе:

— Пока ты тут прохлаждался да разговоры разговаривал, проклятый Медзенга лазил к ней в окно! Сукин сын! Весь в деда, этого чертова Энрико Медзенгу. Тот сестру у меня украл прямо из дома и встречался с ней на плантации у нас под носом!

— Но я не Медзенга, — с некоторым высокомерием ответил Отавинью.

— Не-ет, ты не Медзенга! Будь ты Медзенга, ты бы уже был в Рибейран-Прету и зубами бы вырвал и притащил сюда. А я бы с ней в Италию съездил да и выяснил на месте, как обстоят дела с ее родством. То-то и беда, что ты не Медзенга!

Неожиданная речь старого Жеремиаса очень озадачила молодого человека.

Поначалу Рафаэла смертельно обиделась на Маркуса. Ей неприятна была сама по себе история с Лилианой, а еще неприятнее показалась откровенность, когда он сказал, что назвал ее невестой только затем, чтобы отвязаться от Лилианы.

Но когда Маркус уехал, она затосковала, и все ей стало видеться в другом свете. «Маркус — он просто одержимый, — думала Рафаэла. — Если он чем-то занят, то ничто другое для него не существует. Сейчас он занят поисками отца. А до этого я была его наваждением. А до меня…» Дальше она думать не стала. Мысль о Лилиане причиняла ей боль, и поэтому она предпочла думать о Маркусе. И чем больше думала, тем отчетливее понимала, что больше не может прожить без него ни единой секунды. Что с ним? Как он там? Вокруг него сельва! Смертельная опасность!..

Очень скоро Рафаэла была готова мчаться в Арагвайю. Своими тревогами она поделилась с Лией, и та ответила:

— Да, за Маркуса стоит беспокоиться, он странный, как все Медзенги.

— И Бердинацци, — отозвалась Рафаэла.

Но Лия дала ей понять, что не слишком доверяет ее истории, и Рафаэла не стала настаивать. Сейчас ей важнее было отправиться в Арагвайю. Луана тоже приготовилась ехать. Вместе с ними собралась и Лия. Всем им не терпелось увидеть мужчин Медзенга, без которых жизнь теряла и вкус и цвет…

Зе был не доволен появлением Маркуса не потому, что имел что-то против него лично, просто присутствие балованного горожанина очень замедляло поиски.

Сам-то Зе мог и заночевать в сельве, недаром в его жилах текла индейская кровь. Он знал язык сельвы, лучше других знал, как она опасна, и меньше других знал, как она опасна, и меньше других боялся ее. А с Маркусом в сельве уже не заночуешь — его комары заедят.

Однако Маркус вел себя мужественно, и его преданность отцу не могла не подкупить Зе, столь же преданного своему хозяину. В общем, он простил Маркусу всю его неумелость за готовность расстаться с ней.

Хотя по-житейски Зе был, конечно, прав — на второй же день Маркус схватил болотную лихорадку и Зе вытаскивал его из сельвы на своих собственных плечах.

Донана отпоила Маркуса травами, и на следующее утро Маркус готов был продолжать поиски, несмотря на перспективу вечером снова лежать в жару. Но отступать Маркус не собирался.

Утром они отправлялись на лодке в сельву, бродили весь день, а к вечеру возвращались. Зарубки то появлялись, то исчезали. Похоже, Бруну бродил кругами. Кругами бродили и они. Но круги их никак не совпадали, и выходило, что все они попали в замкнутый круг. От такой бестолковщины Зе терял надежду. Но Маркус как одержимый что ни день снова садился в лодку. Ему казалось, что именно в этот день он встретится с отцом!

За это время он многое узнал, многое перечувствовал и, когда Зе сказал ему: «Теперь вы понимаете, сеньор Маркус, что такая добротная, такая красивая ферма, на которой столько быков, стоила нам с отцом немало трудов», — ответил совершенно искренне:

— Теперь-то я понимаю, хотя понимаю и то, что понимаю не в полной мере.

Зе одобрительно кивнул — из парня выйдет толк, если он возьмется за дело.

А Маркус все отчетливее понимал, что безответственная продажа быков будет настоящим преступлением, он не в праве пустить все отцовские труды на ветер.

Но если Зе помрачнел, когда увидел приехавшего Маркуса, то, увидев перед собой трех особ женского пола, он просто впал в отчаяние. А они заявили, что завтра утром непременно отправятся вместе с ними в сельву.

— Вы сами понимаете, сеньор Маркус, что им там нечего делать, — шептал он Маркусу, так что надо встать пораньше да и отправиться без них.

Но у Луаны был слух как у кошки.

— Еще чего! — возмутилась она. — Тогда я сама возьму лодку и отправлюсь на поиски одна!

Днем она успела наговориться с Донаной, которая все расспрашивала ее, с чего это она сбежала от Бруну.

— Неужто ты думала, что свою ненависть к Бердинацци он и на тебя перенесет? Он же не сумасшедший. А тебя он любил как никого в мире. Души в тебе не чаял… А ты? — с упреком говорила Донана.

— У меня была и другая причина, — туманно ответила Луана.

— Уж не ребенок ли у тебя под сердцем? — проницательно спросила Донана.

Луана кивнула.

— Он не хотел детей и заставил бы меня от него избавиться, — сказала она, потупившись.

— Плохо ты знаешь Бруну Медзенгу, — сказала Донана. — Чтобы он да не хотел ребенка от любимой женщины? Я же говорю тебе, он тебя любил! Только твоя молодая глупость может служить тебе извинением, — продолжала умудренная жизнью женщина. — Моли теперь Пресвятую Деву Марию, чтобы она избавила Бруну от смерти и дала вам долгие годы счастья.

И вот после таких разговоров не отправиться на поиски, без кого Луане и так весь свет был не мил? Да такого и быть не могло!

Увидев, как решительно настроена Луана, Зе понял ее и смирился. Зато Донана была против поездки Луаны в сельву — не годиться беременной женщине скакать как козе. Не дай Бог, счастье-то ее и выскочит!

Но и Донане не дано было отговорить Луану. Что-то решив, Луана становилась как кремень.

А Рафаэла, которая наконец обрела покой возле своего беспокойного Маркуса, чье сердце билось как сумасшедшее, тихонько говорила ему:

— Я думаю, ты всего можешь добиться в жизни. Ты одержимый и веришь в самое невозможное.

— Все, во что я верю, возможно, — быстро ответил Маркус. — Невозможно, чтобы его не было.

— Я согласна, и поэтому завтра поеду с тобой, — сказала Рафаэла.

— Ни за что! — воспротивился Маркус.

— А ты веришь, что и я такая же одержимая и сумасшедшая, и я хочу жить и умереть вместе с тобой.

Больше Маркус не спорил. Каждый имел право жить и умереть так, как ему нравится, — таково было его твердое убеждение.

На рассвете в лодке рядом с мужчинами сидели две женщины.

Но и на этот раз они нашли только несколько зарубок. Сельва не хотела отдавать своего пленника.

— Зарубки свежие, — сказала Луана. — Он где-то совсем рядом. Завтра опять отправимся на поиски.

И хотя Зе не мог отказать в мужестве ни Рафаэле, ни Луаны, особенно Луане — про нее можно было просто сказать, что она будто из железа, — однако про себя он думал с печалью и безнадежностью: «Может, вы своей любовью его и погубите? Кто знает, на сколько еще кругов достанет у хозяина сил? Каждая лишняя ночь в сельве — это прыжок в объятия смерти…»

Ралф очень бы удивился, если бы увидел гостей, которые осматривали его квартиру. Гости были незваными. Но один из гостей чувствовал себя здесь чуть ли не хозяином.

— Тут и встречалась ваша жена со своим любовником. Если только они не отправляются в мотель.

Орестес со вздохом оглядел уютную квартирку, принадлежащую человеку, которого он ненавидел, пожалуй, больше всех в своей жизни.

— Вы уверены? — на всякий случай спросил он.

— Разумеется, — отвечал частный детектив Кловис. — Именно здесь я застал этого проходимца с женой Мясного Короля!

— Но мою жену заставать с ним не нужно, — быстро сказал Орестес.

Кловис посмотрел на него в полном недоумении.

— Как это? — не понял он.

— Я слишком люблю Сузану, чтобы подвергать ее такому позору, — продолжал Орестес. — Уж лучше я буду делать вид, что по-прежнему ничего не подозреваю. Но… Но… — в это время губы Кловиса невольно сложились в насмешливую улыбку, и Орестес, глядя на него, продолжал: — Так, значит, вы просили у меня десять тысяч крузейро за то, чтобы застать их врасплох?

Кловис молча кивнул.

— А сколько вы попросите, если я предложу вам убить Ралфа?

— Нисколько, — ответил Кловис, пожимая плечами. — Я частный детектив, а не наемный убийца.

— Тогда найдите кого-нибудь, кто умеет делать такую работу чисто, — требовательно сказал Орестос. — Ни на меня, ни на Сузану не должно пасть и тени подозрения. Ну, что скажете? — нетерпеливо спросил Орестес.

— Пока ничего. Вы загнали меня в тупик.

Перед отъездом в очередную деловую поездку Орестес повел Сузану в ресторан.

— Я что, опять забыла какую-то счастливую дату? — кокетливо спросила Сузана, припомнив, как позабыла в прошлый раз годовщину их свадьбы.

— Нет, дорогая, — ответил Орестес, — никаких дат. Мы празднуем твою верность, твою преданность мне — то, что все это время, несмотря ни на что, ты была со мной!

Смущение Сузаны не укрылось от Орестеса, но она мгновенно с ним справилась, и Орестос почувствовал, что его жена давно и привычно неискренна с ним. И это было не менее тяжкое открытие, чем наличие у Сузаны любовника.

Не мог же он признаться этому детективу Кловису, что у него уже давным-давно не ладится с Сузаной в постели. Как бы он себя не подстегивал, что бы ни пробовал — пил и не пил, ночевал с ней в мотелях и низкопробных гостиничках, водил в притоны, смотрел в стриптизы, порнофильмы, порножурналы, — ничего не помогал — в последнюю минуту все разлаживалось. И Сузана всегда прощала ему. До поры до времени он верил, что из любви, а потом догадался, что оттого, что завела себе любовника. И не ошибся.

Но пил он за верную Сузану, потому что искренне хотел, чтобы она была ему верна.

Как только Орестес уехал, Сузана позвонила Ралфу и сказала, что приедет к нему на целую ночь. Они так давно не были вместе, она так соскучилась.

Но на этот раз впервые в жизни в постели не ладилось у Ралфа.

— Что с тобой? — с изумлением спросила Сузана.

— Голова не тем занята, — ответил Ралф. — Мне звонят, угрожают убийством. Небось твой муженек старается. И сказать по чести, мне это не по нутру!

— Сейчас мой муженек в Атлантике, — сказала Сузана. — Но я тоже видела угрозы на твоем автоответчике, когда смотрела, сколько потаскушек тебе звонит!

И вдруг Ралф почувствовал ненависть к этой холеной и самоуверенной бабенке. «Черт! Неужели я и в самом деле люблю Лейю?» — с невольным удивлением подумал он.

А Лейя, в очередной раз сидя в одиночестве в своем номере, думала со ставшем уже привычным отчаянием:

«Я же знаю, что он с другой. С кем, не важно. Я знаю, что он бабник, подлец и сволочь и ухитряется изменять мне, живя у меня на содержании. И как он изворачивается, как врет, стоит ему попасться. И при этом всегда говорит, что любит. И самое ужасное, что я ему верю. И все время обманываю сама себя. Стоит ему подойти ко мне, я забываю обо всем на свете. А когда его нет, жду и умираю. Ты разрушил мою жизнь, Ралф, и топчешь то, что от нее осталось. Пока ты жив, мне от тебя не освободиться. А мертвеца уже никто не ревнует. Когда ты умрешь, я тебя кремирую и развею твой прах по ветру, чтобы ни одна из твоих любовниц не носила цветов тебе на могилу!»

А Сузана тем временем тщательно искала Ралфа. На квартире его не было, и тогда она решила прокрутить записи автоответчика, чтобы понять, куда он мог подеваться. Несколько женских голосов договаривались с ним о встрече. Мать требовала денег, и довольно резко. А вот и мужской голос: «Первое предупреждение. Оставьте в покое сеньору Сузану, иначе ваши дни сочтены».

Сузана похолодела. Ей стало по-настоящему страшно. Неужели за ними следят? И все-таки она предпочла стереть запись, она чувствовала: ради нее Ралф не станет рисковать жизнью…

Глава 22

После долгого размышления Отавинью наконец понял, что ему действительно имеет смысл поехать за Рафаэлой. Поначалу ему казалось, что не стоит всерьез принимать слова Жеремиаса, что старик просто-напросто пошутил, а вернее, сорвал свое раздражение. Но потом он пришел к выводу, что Жеремиас говорил совершенно искренне. Отавинью же посоветовался с Жудити, и та согласилась с ним.

— Хочешь получить наследство, поезжай, — сказала она.

Но видит Бог, для Отавинью дело было не в наследстве, он на самом деле не совсем понимал, чего от него ждут и как он должен поступать. Рафаэла ему очень нравилась, но если девушка была влюблена в другого и к тому же уже жила с этим другим, то не в его правилах было лезть в чужую жизнь. Но, как видно, старый Жеремиас смотрел на все это совершенно по другому, и не только Жеремиас, а вообще все в этом странном семействе.

Как бы там ни было, в один прекрасный день он сообщил старику:

— Попытаюсь привезти Рафаэлу назад, — и заслужил от старого Жеремиаса полный признательности взгляд.

Жеремиас похлопал его по плечу и сказал словами Жудити:

— Хочешь получить наследство — поезжай и привези ее.

После прямого приказа Отавинью вздохнул с облегчением — значит, он все понял правильно, и это ему было приятно.

А Жудити глядя на сборы Отавинью, подумала:

«Намучаешься ты еще, бедняга. Сколько тебе еще придется доказывать, что ты не хуже своего отца, покойного Олегариу, а сеньор Жеремиас уже и не скрывает, что начал сдавать. Был кремень, а теперь постарел».

Но когда он приехал в Рибейран-Прету и добрался до виллы Медзенги, то выяснил, что Рафаэла уехала в имение Арагвайя, чтобы участвовать в поисках Бруну Медзенги.

Вместо Рафаэлы Отавинью застал красивую девушку по имени Лилиана: как выяснилось, она тоже искала кого-то из молодых Медзенга.

Отавинью растерялся, и Лилиана, заметив нерешительность этого привлекательного и видного парня, которого прислали за Рафаэлой, тут же приняла решение.

— Мы, по-моему, друзья по несчастью, — сказала она, — так почему бы нам не познакомиться и не выпить сока в соседнем баре?

Отавинью охотно представился, и дальше они болтали как друзья и тут же перешли на «ты».

— Останешься в городе, пока не вернется Рафаэла? — с любопытством спросила она.

— Прямо не знаю, что и делать? — честно отвечал Отавинью, — я-то думал, что уеду сегодня же вечером. А ждать? Она ведь может надолго задержаться. А ты как думаешь?

— Я бы на твоем месте дождалась, — решительно сказала Лилиана.

— Тебе очень хочется, чтобы Рафаэла уехала? — вдруг с неожиданной проницательностью спросил Отавинью.

Лилиана не стала врать.

— Еще бы! — сказала она. — Я была бы просто счастлива.

— А в чем дело? — поинтересовался ее спутник.

— Она мне всю жизнь испортила, — так же откровенно продолжала Лилиана. — Я ведь жду ребенка от Маркуса.

— Вы что, женаты? — спросил Отавинью, еще раз убеждаясь, что в этой семейке все не как у людей. Во всяком случае, не как у людей, которых принято называть людьми порядочными…

— Почти, — ответила Лилиана, — Маркус оставил меня у порога церкви, эта ваша Рафаэла его просто с ума свела!

— Понимаю, понимаю, — кивнул головой Отавинью. Он действительно подумал, что и браки в этой семье заключаются именно так, а не иначе. — Ну что ж, тогда я остаюсь.

Лилиана благодарно улыбнулась ему и сказала:

— А я приглашаю тебя к нам на ужин.

Узнав, что отец Лилианы — сенатор, Отавинью был потрясен: еще ни разу в жизни он не ужинал в доме сенатора. Лилиану очень забавляло простодушие этого провинциала, который тем не менее окончил высшее учебное заведение в Штатах.

Роза очень благосклонно встретила Отавинью: хорошо бы ее дочь позабыла проклятущего Маркуса и нашла себе какого-нибудь приличного юношу вроде этого.

— Жаль, жаль, что дочка не сказала мне заранее, что у нас сегодня будет гость за ужином, но пойду распоряжусь — постараемся накормить вас повкуснее, — с улыбкой говорила она, направляясь к двери.

— Да что вы! Не стоит хлопотать. Я не привык к подобным церемониям, — бормотал смущенный Отавинью, чувствуя себя ужасно неловко.

Роза вышла, а Лилиана со смехом сказала:

— Вот и первая победа, ты очень понравился маме!

— А ты по-прежнему влюблена в Маркуса? — спросил Отавинью.

— По-прежнему, — вздохнула Лилиана. — А ты в кого?

— В Рафаэлу, — нерешительно сообщил Отавинью.

— Почему это в меня никто не влюблен? — обиженно, но не без кокетства спросила Лилиана.

Вошедший сенатор прервал их разговор. Ему тоже понравился скромный приятный молодой человек. А когда он выяснил, что Отавинью окончил университет в Бразилии, а потом еще продолжал учебу в Штатах по специальности «сельское хозяйство и ветеринария», то проникся к нему большей симпатией.

— У тебя что, есть имение? — спросил он.

— Нет, — засмеялся Отавинью, — я сын управляющего, и хозяин оплатил мою учебу, а теперь взял меня на работу.

— И кто же твой хозяин? — поинтересовался сенатор.

— Сеньор Жеремиас Бердинацци, — ответил Отавинью, к немалому удивлению супругов Кашиас.

— Хорошо, что не Медзенга, — ядовито сказала Роза, которая успела вернуться и внимательно прислушивалась к мужской беседе. — Этих я терпеть не могу.

— Мой хозяин тоже, — вежливо сказал Отавинью.

«Если девочка Бердинацци, я не позволю ей и часа оставаться у проклятых Медзенга», — бормотал Жеремиас, расхаживая в нетерпении по своему кабинету.

— Как бы я хотела, чтобы наша девочка забыла проходимца Маркуса и выбрала себе такого приличного человека, как этот Отавинью, — говорила Роза мужу. — Ну что ты скажешь?

Сенатор в ответ только вздохнул. Пора было спать, и все свои заботы он охотно оставлял до следующего дня.

Вот уже вторую ночь Луане снился один и тот же сон: Бруну звал ее пересохшими от жажды губами.

— Луана, — говорил он, — спаси меня, спаси!

Она отчетливо видела место, где он лежал, и, проснувшись, казалось, помнила каждое дерево, куст, травинку.

Спустившись вниз, она решительно сказала Донане:

— Дайте мне лодку, я сама поеду на поиски.

— Ты с ума сошла, девочка! — ответила ей Донана. — Скажи спасибо, что я отпускаю тебя в сельву с мужчинами. А по-хорошему, тебе полагалось бы сидеть возле меня дома и ждать у очага своего повелителя.

— Он снится мне, он меня зовет, — твердо сказала Луана.

Целый день она отыскивала то место, которое так явственно видела в своем воображении, кричала, звала своего возлюбленного, просила сельву отдать ей отца своего ребенка. Но все было тщетно. Сельва глухо молчала. Молчала и река, равнодушно катя свои воды. Та самая река, которую Зе называл своей сестрой.

В отчаянии вернулась Луана вечером домой, но твердо сказала:

— Завтра продолжу поиски.

— Мы продолжим все вместе, — сказал Маркус.

И она покорно кивнула. А Зе с безнадежностью посмотрел на двух одержимых.

Лия перехватила его взгляд. Она поняла, что даже Зе уже не слишком верит в возможность успеха.

«Похоже, пора вызывать самолет и всем нам возвращаться, — подумала она. — Иначе Маркус просто сойдет с ума!»

Вдобавок она уже чувствовала токи беспокойства, которые исходили от Светляка. Он наверняка не находит там себе места. И дела все стояли. Нет, она упорно верила, что отец жив, но дела были делами и их нельзя было оставлять надолго…

Ничего не говоря ни Маркусу, ни Рафаэле с Луаной, Лия решила назначить их отъезд на завтра.

Но утром они все, как всегда, отправились по реке в сельву…

Когда обессиливший Бруну увидел склонившиеся над ним лица Маркуса, Луаны и Зе, он понял, что умирает. Наверное, и река, к которой он столько дней стремился и наконец добрался, — только мираж.

Но в следующую секунду его захлестнула неистовая радость: он жив! Жив! И здесь все его близкие, которые его нашли! У всех у них в глазах стояли слезы.

— Господи, спасибо Тебе, — проникновенно сказал Бруну, когда Луана со счастливым стоном приникла к нему.

А Маркус как сумасшедший кричал:

— Я знал, что отец бессмертен!

— Какая красивая у нас река, — сказал Бруну уже полулежа в лодке.

— А что ты будешь делать, когда мы вернемся? — спросил Маркус.

— Я? Выкину эту одежду, приму ванну и съем целого быка, — улыбнулся Бруну.

Если бывает на земле небесное блаженство, то именно им наслаждались в этот вечер Бруну Медзенга и его близкие. Они плакали и смеялись одновременно, обнимались и не могли друг на друга наглядеться, а потом, усевшись тесным кружком около Бруну, слушали его рассказ:

— Когда я брел по самой непроходимой чащобе, не надеясь, что меня могут отыскать, умирая от голода и жажды, я неотступно думал о нашей реке, о воде, которая сделала благословенными наши земли. Я научился собирать росу с листьев. Когда шел дождь, я был счастлив. Никогда больше я не буду жаловаться на дождь, даже если он зальет все мои пастбища и затопит всех моих быков.

— Ты и тогда думал только о своих быках? — с улыбкой спросила Луана.

— Нет, тогда я думал о хорошем бифштексе, — тоже с улыбкой ответил ей Мясной Король.

Вечер они провели вместе, а наутро молодежь собиралась уезжать.

— А тебе, папа, пожалуй, нужно несколько отдохнуть, — сказал Маркус, и Бруну согласился с сыном.

Бруну заснул в объятиях Луаны, и она, глядя на него спящего, тихо шептала:

— Я жду от тебя ребенка, любимый, и завтра скажу тебе об этом…

«Мясной Король жив!» — это радиосообщение стало сенсацией дня. Сообщение это услышали самые разные люди и, услышав его, думали о разном. Разными были и их чувства. И совсем не всегда они были радостными…

Репортеры осадили виллу Медзенга, и тем, кому удалось прорваться через кордон слуг, допытывались у Маркуса:

— Где сейчас находится Бруну Медзенга?

— В одном из имений, — уклончиво отвечал Маркус.

— Неужели Мясной Король, проведя столько дней в сельве, остался отдыхать в одном из имений? — не поверил репортер.

— А думаете, он отдохнул бы здесь, отвечая на ваши вопросы? — парировал Маркус.

— Неужели вы были настолько уверены, что он жив, что до последнего дня продолжали поиски? — не отставал репортер.

— Как любой сын, я верил, что отец бессмертен. Даже если бы я увидел его в горбу со скрещенными руками, я подумал бы, что он просто спит!

— Какая у вас была первая реакция, когда вы увидели своего отца? Вы сказали, что он лежал без сознания на берегу реки?

— Да. И когда я увидел его, то заплакал. И все плакал, плакал и никак не мог остановиться. А потом побежал к нему…

Глава 23

Лилиана позвонила на виллу Медзенга как раз тогда, когда Маркус беседовал с репортером. К телефону подошла Лия, и Лилиана поздравила ее с возвращением Бруну. А потом, к удивлению Лии, попросила к телефону Рафаэлу.

— Хочешь скандал устроить? — поинтересовалась Лия.

— И в мыслях не имела, — ответила Лилиана. — Просто тут рядом со мной человек, который очень бы хотел с ней поговорить. Он приехал по поручению сеньора Жеремиаса Бердинацци. Некий Отавинью.

— Ты хочешь поговорить с Отавинью, который приехал по поручению твоего дяди Жеремиаса? — спросила Лия Рафаэлу.

Удивленная Рафаэла взяла трубку, и они договорились о встречи в небольшом уютном кафе, которое за это время успел приглядеть и полюбить Отавинью.

Маркус появился в гостиной необыкновенно счастливый. Все эти дни он будто на крыльях летал.

— Сегодня отпразднуем случившееся чудо, — обратился он к Рафаэле. — Я тебя приглашаю.

— Ты знаешь, у меня встреча. Дядя Жеремиас прислал за мной…

— Того самого красавчика? — тут же вскипел Маркус.

— Если ты считаешь его, что Отавинью красавчик, то да, именно его.

— А ты будто не считаешь?

— Представь себе, что нет. И я тороплюсь, он уже ждет.

— Ну ладно, я тебя отвезу, а потом мы отпразднуем.

— Может меня отвезет Димас? Ты мне что, не доверяешь?

— Тебе — да, а ему — нет! И потом лучше, если я буду поблизости.

Лилиана пришла вместе с Отавинью, она не сомневалась, что это лучший способ повидаться с Маркусом, и не ошиблась. Но ошиблась она в том, что сможет с ним поговорить. Хотя они устроились за соседним столиком, Маркус только что и делал, что следил за Отавинью и Рафаэлой. Лилиану он слушал вполуха. Он услышал только, как она сказала:

— Раз ты не хочешь говорить о нашем ребенке, то хотя бы знай, что я потребую для него всех прав как для настоящего Медзенги.

— И правильно сделаешь, — бросил уже на ходу Маркус, который счел, что беседа Рафаэлы с этим противным типчиком и так слишком затянулась. Подойдя к столику, он сказал:

— Рафаэла, пошли! Твое время истекло!

Он взял за руку Рафаэлу и увел ее.

— Ну и тип! — возмутился Отавинью.

— В этом весь Маркус Медзенга, — меланхолично сказала подошедшая Лилиана.

— Это уж точно. А ты очень хорошая девушка, Лилиана, и я очень-очень рад, что с тобой познакомился, — сказал Отавинью, глядя на Лилиану.

— Я тоже, Отавинью, и было бы еще лучше, если бы ты не был влюблен в Рафаэлу, а я в Маркуса, да?

— Да, — со вздохом признался Отавинью.

Поведение Маркуса совсем не понравилось Рафаэле, но в кафе она, разумеется, ничего говорить не стала. Еще не хватало прилюдно ссориться!

Но потом она не преминула высказать ему свое недовольство, упрекнув за то, что он, оказывается, плохо относится к ней.

— Ведь приезд Отавинью в моих же интересах, — сказала Рафаэла Маркусу.

— Интересно, какие же это интересы? — сердито спросил тот.

— Дядя зовет меня обратно к себе, он хочет со мной поговорить.

— Шутишь, что ли? И думать забудь! — решительно заявил Маркус.

Изумлению Рафаэлы не было придела.

— Да что это ты себе позволяешь? Ты что, мой хозяин, что ли?

— Я не разрешаю тебе туда возвращаться, и в особенности в обществе Отавинью.

— Знаешь, это буду решать я, — жестоко ответила Рафаэла. — Я не привыкла, чтобы мной командовали.

— А мне это не нравится! — продолжал злиться Маркус.

Но очень скоро ему стало стыдно за свою вспышку, и он попросил у нее прощения. Рафаэла и вправду ни в чем перед ним не провинилась и не дала ему никакого повода для ревности. Но разве он виноват, если все равно ревновал, и ревновал безумно?!

— Хочешь, я завтра сам отвезу тебя к Жеремиасу?

— Но ты же понимаешь, что если ты приедешь вместе со мной, то у нас с дядюшкой никакого разговора не получится.

— Ну тогда я отвезу тебя в аэропорт. И ты что, полетишь одна с этим типом?

— Нет, там будет еще один летчик. А ты знаешь, Маркус, я ведь тебя люблю.

— И я… Так, что просто голову теряю, — со вздохом признался Маркус.

С улыбкой благодарности думал о Маркусе Бруну. Зе сказал ему, что только благодаря сыну они не отказались от поисков… У него выросли хорошие дети. Надо сказать, что время, проведенное наедине со смертью, не прошло для Бруну даром. Вся его жизнь прошла у него перед глазами, и на многое он посмотрел совсем по-иному. Ему стало жаль, что прошла она в делах и заботах, дети выросли без него… Да, много, много было в его жизни ошибок. И теперь он хотел исправить хотя бы некоторые из них. И начать он хотел со своей бывшей жены. Они никогда не были вместе, и то, что случилось, случилось совершенно закономерно, но теперь он чувствовал благодарность и к Лейе, как-никак она родила ему двоих детей… теперь он хотел отплатить ей за это быками, они принадлежали ей по праву.

И еще он не хотел расставаться с Луаной. Луана была его женщиной, его любовью, и если Бог выпустил его живым из сельвы, то для того, чтобы он дал счастья этой девушке. А что она Бердинацци, то это его нисколько не волновало. Бердинацци обидели Медзенга, а не наоборот. Но он не чувствовал себя обиженным. Бог воздал ему за все: за труды — богатством, за неудачную семейную жизнь — хорошими детьми, а теперь вот и наградил его и жизнью и любовью.

— Больше ты не уйдешь от меня? — спросил он Луану. — Ты теперь поняла, что это была самая большая глупость с твоей жизни?

— Да, поняла, — застенчиво улыбнулась Луана. — Но ты знаешь, мне надо еще что-то сказать тебе, и боюсь, что ты на меня рассердишься.

— Что за глупость! — рассмеялся Бруну. — Как я могу на тебя сердиться?

— А я знаю, что можешь, ну если не сердиться, то… Во всяком случае, это сильно осложнит нам жизнь… Ты не догадываешься, о чем я?

И Бруну внезапно понял — понял все: и почему ушла от него Луана, и почему хочет и не может ему сказать свою новость. И сердце у него забилось и радостно, и тревожно. Смятение охватило его.

— Ребенок? — спросил он. — Да? Угадал? И что же нам теперь делать?

— Вот видишь, — печально сказала Луана, — я сделала правильно, что ушла. Не волнуйся. Я уйду. Я ведь знала, что делала.

— Нет, неправда, я хочу ребенка, я не хочу чтобы ты уходила, — сказал Бруну, обнимая ее.

И Луана, уткнувшись ему в грудь, заплакала.

А он думал, что хорошо, что узнал о ребенке после того, как побывал в лапах у смерти, — до этого неизвестно еще, что пришло бы ему в голову… и он опять поблагодарил Бога за Его милость к нему… Хотя прекрасно понимал, как осложнит появление ребенка их положение с Луаной и, может быть, отношения со старшими детьми… Но что об этом думать? Жизнь вообще не простая штука. Она и создана для того, чтобы преодолевать всевозможные трудности.

И он стал целовать заплаканные глаза Луаны, единственной своей возлюбленной. Теперь он уже не звал ее собой. Ей куда лучше было остаться возле преданной и умудренной житейским опытом Донаны. Теперь он понимал, почему Луана так хотела этого. А ему нужно возвращаться в город, браться за дела, которых за это время накопилось невпроворот, пора было выполнять принятые на себя деловые обязательства, — словом, опять начинать привычную деловую жизнь…

— Я вернусь, вернусь очень скоро, — пообещал он.

И Луана улыбнулась ему.

Приехав домой, Бруну удивился отсутствию Лейи, и Маркус объяснил:

— Мы поссорились с матерью, она хотела начать продавать быков, и все для того, чтобы содержать своего проходимца!

Бруну кивнул. Он хотел отдать Лейе быков, но теперь ему нужно было подумать. Хорошенько подумать обо всем. Не торопился он сообщать своим взрослым детям и о ребенке от Луаны.

Лейя узнала от Лии, что Бруну жив, и не замедлила сообщить новость Ралфу.

— Худшего известия ты сообщить мне не могла, — раздраженно заявил Ралф. — Верно, он заключил сделку с дьяволом, если выпуталась из такой переделки.

Как ни странно, Лейя теперь более объективно судила Бруну, она видела, как его помощь нужна детям, что свою империю он строил для семьи и он был не виноват, что на многое в жизни они смотрели по-разному. Но и она не была в этом виновата.

Что-то в этом духе она и попыталась объяснить Ралфу, чем разозлила его окончательно.

— Он для тебя теперь герой? — крикнул он. — Почему бы тебе не отправиться к нему? Поваляешься в ногах, и он опять тебя примет.

— И повалялась бы, если бы любила, — ответила Лейя, — но я люблю не его, а тебя.

— А я тебя нет, — выпалил Ралф. — Я устал от тебя. И с тобой я валандался только из-за денег твоего муженька! А теперь прощай!

Раздраженный Ралф хлопнул дверью.

И хоть было это не в первый раз, Лейя все равно пришла в отчаяние. Она приходила в отчаяние от того, что Ралф изгадил, испакостил ее и без того не слишком удачную жизнь, что он унижает ее на каждом шагу, а она опять и опять готова прощать его и ему верить, стоит ему сказать: «Я вернулся к тебе. Я погорячился».

И только смерть, смерть его, Ралфа, освободит ее от этой горькой, унизительной связи.

А Ралф, обнимая Сузану, клялся ей в неизменной любви, и, что самое интересное, сейчас он чувствовал, что, пожалуй, опять влюблен в эту опасную женщину.

«Интересно, кто она, — думал Отавинью, глядя на Рафаэлу, пока они летели в имение Жеремиаса, — опасная авантюристка или искренняя неопытная девушка, случайно попавшая в скверную историю?» при этом он чувствовал, что, каков бы ни был ответ, он не способен изменить его чувства — он был влюблен в Рафаэлу, и с каждой секундой все сильнее.

Тот же вопрос задавал себе Жеремиас и тоже чувствовал, что вообще-то ему наплевать, кто эта девочка, к которой он так привязался.

Но все-таки из тактических соображений он особой радости не выказал и учинил Рафаэле подлинный допрос. Перво-наперво он расспросил ее, как получилось, что она связалась с Фаусту и стала участницей обмана.

Рафаэла объяснила, что ехала без особой надежды, что ее примут, так как все равно не могла доказать, что она внучка Жеремиаса. А Фаусту знал, что сеньор Бердинацци ищет племянницу. Поэтому она и согласилась выдать себя за племянницу, чтобы уж действовать наверняка. Но для нее главным было не наследство — ей нужно было хоть на кого-то опереться.

— А теперь ты нашла себе опору в лице Маркуса Медзенги? — недовольно спросил старик.

Рафаэла дипломатично промолчала.

— А если мы поедим в Италию, — продолжал свой допрос старик, — я не могу надеяться, что ты внучка моего брата?

Рафаэла опять промолчала, пожав плечами: сколько можно повторять, что лично у нее никаких доказательств нет?

Разговор кончился почти ничем, но никто особенно ничего и не ждал от него — все дело было в том, что решит старый Бердинацци.

Перед сном Рафаэлу ждал еще один сюрприз. Отавинью признался ей в любви. Но, как часто бывает у людей застенчивых, свои самые искренние, самые чистые чувства он высказал в крайне грубой форме:

— Ты ведь знаешь, что я давным-давно по тебе сохну, может, откроешь мне окошко, а?

И заслужил в ответ такой взгляд, который прожог его насквозь.

А про себя Рафаэла рассмеялась над наивностью молодого человека, которому она не собиралась давать спуску. Как, впрочем, никому на свете! Даже своему любимому мужчине — Маркусу.

— А мне кажется, она не вернется, — сказал Маркус Лие, — на карту поставлено слишком большое состояние.

Глава 24

Старый Жеремиас, стуча своей палкой, расхаживал по дому. Он только что приказал племяннице, чтобы она забыла проклятого Медзенгу, а Отавинью он сказал:

— Она не настоящая Бердинацци, если не забудет Медзенгу.

— И что же в этом случае? — спросил Отавинью. — Кому достанется наследство?

— Половину отдам в фонд, а… — тут Жеремиас помедлил, — а вторую — тебе, если только сумеешь завоевать Рафаэлу, — закончил со смешком старик.

Отавинью только головой покрутил: после вчерашнего он вообще не знал, как к ней подступиться, и злился на себя и на нее. На нее даже больше. Очень она ему нужна! Спит с наглецом Медзенгой, а ее еще и завоевать нужно, и жениться на ней! Нет уж, увольте! Хотя про себя он знал, что многое бы отдал за ласковый взгляд Рафаэлы.

Рафаэла позвонила Маркусу, но он положил трубку, услышав ее голос. И теперь рвала и метала Рафаэла. Мало того, что он подозревает ее черт-те в чем, он еще и хамит! Нет, она была слишком снисходительна к нему! Не осадила его сразу, не поставила на место, и вот пожалуйста! Он продолжает свои штучки! Ну и пусть. Она тоже знать его не хочет! Характера ей не занимать. Она еще дождется, пока он ей сам позвонит!

Обедать она не стала и заперлась в своей комнате.

Жудити, вздыхая, доложила обеспокоенному старику:

— Поссорилась со своим Маркусом.

Старик довольно усмехнулся и подмигнул Отавинью — лови момент!

Но Отавинью мрачно уткнулся в свою тарелку — ему очень хотелось, чтобы Рафаэла поняла, что и он чего-то стоит, что не такой уж он тюфяк, как ей кажется. Ему хотелось дать ей почувствовать свою власть, свою значимость…

Маркус несколько раз звонил в Минас-Жерайс, чтобы попросить у Рафаэлы прощения. Как всегда, остыв, он стыдился своего неистового нрава. Но ему сначала ответили, что Рафаэлы нет, а потом, что она не хочет с ним разговаривать.

Ах вот как! Маркус вновь вспыхнул как порох. Если бы он знал, как Рафаэла ждет его звонка! Если бы он знал, что Жудити лжет ему и сама со вздохом думает: долго ли продолжится этот ее обман, если она имеет дело с двумя сумасшедшими!

Однако Рафаэле она не говорила о звонках Маркуса, и та совсем извелась в ожидании. Наконец, не вытерпев, позвонила опять, но узнала, что Маркус уехала с отцом по имениям и неизвестно когда вернется.

«Понятно, — решила про себя Рафаэла. — С глаз долой — из сердца вон! Теперь он займется, как собирался, делами с отцом. Он спал и видел, чтобы стать точь-в-точь, как Бруну. И Лилиана, которая ждет от него ребенка, у него под боком. Вряд ли отец доволен тем, что он бросил эту девицу. Ну что ж, придется мне самой разбираться во всем, и, будь спокоен, я разберусь, Маркус!»

Бруну наконец сообщил своим детям о будущем ребенке и был рад тому, что они по доброму приняли его новость. Но вот для кого эта новость была страшным ударом, так это для Лейи. Зная Бруну, она не сомневалась, что он, как только дождется официального развода с ней, тут же женится на жалкой бродяжке Луане, в которой оказалось столько хитрости, что она умудрилась забеременеть.

Теперь Лейе не видать ни быков, не алиментов, а значит, и Ралфа, которого при других обстоятельствах она могла бы еще вернуть…

И неистовая злоба проснулась в сердце Лейи: она то истерически рыдала, то металась по комнате, не зная, что ей предпринять. Наконец она позвонила Ралфу. Как бы там ни было, но он был единственным близким человеком, с которым она могла и должна была посоветоваться.

Звонок Лейи был скорее приятен Ралфу — как-никак, этот звонок свидетельствовал, что им по-прежнему дорожат. И потом, быть может, за это время у Лейи что-нибудь наладилось с Бруну, можно и ему, Ралфу, на что-то рассчитывать. Так что он был с ней почти нежен.

Но услышав, что Бруну скоро будет отцом, Ралф был потрясен не меньше, чем Лейя. Он прекрасно понял, что ее заботит.

— Безграмотная поденщина завладела твоими быками? — спросил он.

— Выходит, что так, она оказалась умнее меня, — со слезами в голосе ответила Лейя.

— Есть выход, — тут же сообразил Ралф. — Нужно убрать твоего муженька еще до развода. Цель оправдывает средства. Ты же знаешь, я всегда его ненавидел.

— Нет, Ралф, для меня это не выход. Я хочу заполучить быков. Но не такой ценой, — сразу придя в себя, испуганно сказала Лейя. — Нет-нет, Ралф, такого нельзя говорить даже в шутку.

— Ну тогда нужно убрать безземельную! — решительно предложил он, а Лейя, закусив губу, молчала, не зная, что отвечать… но тут же опомнилась. — Нет-нет, Ралф, это невозможно, на такое я не способна.

— Тогда прощайся со своими быками и вообще со всякой помощью от Мясного Короля. Тебе придется искать средства к существованию ты станешь нищей, Лейя Медзенга, — с насмешкой проговорил Ралф.

— Но я могла бы работать, — нерешительно возразила Лейя, — мы же собирались открыть агентство по продаже недвижимости. Мы даже уже начали что-то делать.

Ралф расхохотался.

— Не будь дурой, Лейя. Ты просто не представляешь себе, что такое работа. Всю жизнь ты жила на мужнины денежки и понятия не имеешь, что такое вкалывать.

— Можно подумать, что ты имеешь, — возмутилась Лейя, глядя на фотографию красавчика в шелковой рубашке, который жил за счет женщин.

— Представь себе, что имею. Навкалывался будь здоров и понял, что никогда не буду работать на чужого дядю. Но речь не обо мне, а о быках твоего мужа. Ты имеешь право на половину, а на эту половину жить припеваючи.

— Эти быки так тебе нужны? — с горечью спросила Лейя.

— Нет, мне нужна женщина, которую я люблю и с которой хочу прожить до конца своих дней.

— Но у этой женщины непременно должны быть быки, да? — продолжала все с той же горечью Лейя.

— А иначе на что ты будешь меня содержать? И кто тебе поможет об этих быках заботиться? Одной тебе не справиться.

— А ты поможешь, Ралф?

— Разумеется. Буду заботиться о каждом бычке как о малом ребенке. А если вдруг задурю, кто помешает сеньоре миллионерше выкинуть меня пинком под зад и найти себе другого? Разве не так?

— Так. Только я тебя ни на кого не променяю, — уже опять растрогавшись, отвечала Лейя.

— Так дай мне возможность развернуться, попробовать свои силы!

— Нет, Ралф. Меня ужас охватывает при одной только мысли.

— Да тебе и думать ни о чем не нужно. У меня есть на примете один человек, надежный, верный. Никто и не заметит пропажи. Несчастный случай, и все!

— Ты забываешь, что у нее есть муж, Ралф!

— Он ее оплачет, и дело с концом! Ты лучше подумай о себе, Лейя. Ты забыла, как с тобой обошлись? Выгнали из собственного дома! Подвергли таким унижениям!

— Да, это правда, Ралф, — согласилась Лейя, в которой вновь вспыхнули все обиды.

— Так что вперед! Весь риск я беру на себя. Ты ничего не знаешь. Пока, дорогая!

Лейя вертела в руках трубку, повторяя вслух: нет, нет, я ни с чем не соглашалась. Нет, нет, я не хочу…

Счастливой Луане, беззаботной Луане невольно припомнилась ее безрадостная, нищая жизнь.

После того как дядюшка Жеремиас обобрал их и выкинул с кофейной плантации, вся семья — и отец, и мать, и старшие братья — все работали на чужих, перебиваясь с хлеба на воду. Отец от такой жизни запил. По субботам уезжал в город с другими работягами и возвращался, лежа в повозке. А то приходилось искать его или подбирать прямо на улице… Кто станет терпеть такого работника? Подолгу он нигде не задерживался. Семья голодала. Переезжала с места на место, жили как цыгане. Дети даже учиться не могли — только поступят в школу, уже уезжать надо, новое место искать. И сама Луана родилась в дороге, прямо под повозкой. Отец приказал братишкам сидеть тихо в повозке, а мать под повозку забралась. Роды принимал сам отец, а мать ни разу даже не застонала, чтобы не напугать ребятишек. Шел проливной дождь, и мальчишки сидели под куском брезента. А для новорожденной и сухой тряпочки не нашлось. Повезло еще, что, несмотря на дождь, все равно было тепло. Родилась она маленькой, но сосала до того жадно, что мать звала ее «пожирательницей». И выправилась, выровнялась. Видно, было в ней заложена большая жажда к жизни. Потом они всей семьей стали рубить тростник. С двенадцати лет и она взяла в руки мачете. Отец к этому времени получше стал, немного одумался, решил бросить пить, зажить нормальной жизнью. И тут несчастье с грузовиком случилось, все погибли, одна она в живых осталась и продолжала горе мыкать с такими же горемыками. Разве такое простишь? Особенно после того, как посмотрела она на житье-бытье своего вора-дядюшки. Нет, она ему не завидовала — ни богатству его, ни деньгам. Она давно знала, что не в деньгах счастье. Но ведь речь-то не о счастье шла, а о жизни. Он их всех жизни лишил — хлеба, образования, возможности выбрать свою собственную судьбу! Вот этого она и не прощала.

Но к ней Бог был милостив, видно, хотел оделить ее счастьем за всех. И Луана улыбалась, думая о том, как переменилась ее жизнь и сколько чудес ее ждет впереди. Она так привыкла к своему новому имени — Луана, что ей не хотелось даже возвращаться к старому. Она и чувствовала себя Луаной безземельной, а вовсе не Мариетой Бердинацци.

Рожать ей хотелось здесь, в имении. Хотя Донана все твердила, что Бруну заберет ее в город под присмотр врача, что он не будет рисковать ее жизнью и жизнью ребенка. Но это будет еще не скоро. И будет так, как захочет Бруну. Она с ним спорить не станет.

Привыкшая к работе, Луана скучала от праздной жизни. И вдруг ее осенило: а почему бы ей не покататься на лошади? И развлечение, и прогулка и окрестности она узнает лучше.

Луана подошла к Донане и попросила оседлать ей лошадь.

— Да ты что! — всплеснула руками Донана. — Ты же ребенка ждешь!

— А что тут страшного, Донана? — удивилась Луана. — В детстве я иногда ездила на лошади в школу.

— Тогда у тебя в животе никого не было, — рассердилась Донана. — Какая же ты еще девчонка! Что скажет сеньор Бруну, если ты потеряешь ребеночка?

— Нет, своему ребеночку я никакой беды не хочу, — испугалась Луана. — Может, вы и правы, сеньора Донана!

— Конечно, я права, а хочешь прогуляться, так иди пешочком.

— И правда, пойду пройдусь, — согласилась Луана.

— А ты знаешь, что и у меня тоже скоро будет ребеночек? — спросила с улыбкой Донана.

Луана недоверчиво посмотрела на немолодую женщину. А Донана, став очень серьезной, продолжала:

— Я дала обет, пока искали сеньора Бруну, что если он останется жив, то я возьму на воспитание сироту и выращу его, и будет это только мой ребенок. По обету.

— А что скажет ваш муж?

— А что он может сказать? Это же мой обет, данный Деве Марии. Ну иди, иди, погуляй, а то засиделась….

И Луана не спеша пошла вдоль реки, доброй и щедрой, которая вернула ей Бруну, размышляя об обете, данном Донаной…

Дал себе обещание и Бруну. Он обещал себе поговорить с Апарасиу и устроить все-таки судьбу своей Лии. Когда он видел ее, такую хрупкую, совсем девчонку, которая действовала отважно и энергично, ему хотелось дать ей в жизни надежную опору. И он решил еще разок поговорить с упрямым и несговорчивым юношей.

А дела у дуэта Кулик-Светлячок шли, между прочим, очень успешно. Их первый диск пользовался большим успехом, и им предложили записать второй. На нем они записали песню «Король скота», посвященную Бруну Медзенге. Надо сказать, что Бруну их внимание тронуло.

Он пригласил ребят к себе поужинать и после ужина задержал Светлячка.

— Насколько ты любишь мою дочь, Апарисиу? — спросил он.

— Она знает, — ответил гордый парень.

— Но это я у тебя спрашиваю, — вздохнув, сказал Бруну.

— Настолько, что сижу перед вами и жду, что будет.

Бруну оценил меру любви Светлячка, а он прибавил:

— Я вас очень уважаю, сеньор Бруну, но хочу, чтобы и меня уважали.

— Все правильно, сеньор Апарисиу, но раз вы так любите мою дочь, то не хотите ли вы на ней жениться?

— Если бы не хотел, то не лез бы вон из кожи, чтобы заработать на десять тысяч быков. Первые две у меня уже есть, — сообщил с достоинством парень.

— Так ты это всерьез воспринял? — удивился Бруну.

— Всерьез, — ответил Апарисиу. — Я знаю, что вы человек серьезный.

Бруну это понравилось.

— Так вот, я делаю тебе серьезное предложение, — сказал он. — Если я забуду про десять тысяч быков, женишься на моей дочери? И станешь моим помощником, научишься обращаться с быками, чтобы потом по-хорошему управиться с той частью, что достанется Лие? Ну как?

— А гитару, значит, по боку? — спросил Апарисиу.

— Думаю, да.

— Нет, мне ваше предложение не подходит. Я родился с гитарой, с ней и умру.

И опять они не поладили двое мужчин, опять нашла коса на камень, опять ничего не вышло у Бруну.

Глава 25

Лию больше всего огорчало, что Бруну и Апарисиу никак не найдут общего языка. Оба были ей дороги, и она прекрасно понимала, что и она очень дорога обеим, тем более была для нее их непрекращающаяся вражда. Поэтому она попробовала как-то переубедить Апарасиу, примирить его с требованием отца.

— Ты, наверное, не понял, что хотел сказать тебе отец, — принялась убеждать она возлюбленного.

— Нет, я его прекрасно понял, он предложил мне на этот раз променять мою гитару на его быков.

— Он хочет, чтобы ты научился управлять тем, что я унаследую, — мягко сказала Лия.

— А кто тебе сказал, что мне нужны его фермы? И быки мне его ни к чему! Мое призвание — гитара, и я с ней никогда не расстанусь!

— А я? Ты готов расстаться со мной из-за быков и гитары?

— Ты прекрасно знаешь, что ни за что на свете я не расстанусь с тобой. Разве ты сама уйдешь к отцовским быкам…

— Знаешь, мне бы очень хотелось, чтобы вы с отцом договорились раз и навсегда, — печально проговорила Лия.

— Так оно и случится однажды, — вот увидишь, — весело пообещал Светлячок и заключил ее в объятия.

Лейя, позвонив на виллу, хотела переговорить с Бруну — в конце концов, он сам должен сообщить ей о том, что она узнала от Лии. И сообщить, что он намерен предпринять относительно нее впоследствии. Но Жулия сообщила ей, что Бруну вместе с Маркусом уехали осматривать фермы.

Лейя прекрасно знала, как ненавидит Маркус Ралфа. А вместе с Ралфом и ее, свою собственную мать. Куда было Бруну до его ненависти! Теперь, раз они поехали вместе, сомневаться не приходилось, что хорошего ей ждать нечего. Маркус непременно настроит Бруну против нее. Наговорит ему с три короба. Он умеет быть убедительным, когда захочет.

Душная волна гнева вновь поднялась и теснила дыхание Лейи. Они сами загоняют ее в тупик. Почему она должна жить жизнью, которую ей отмеряют эти недоброжелательные к ней люди? Почему они вообще, так не любят ее, вмешиваются в ее жизнь?

В этот миг ей и позвонил Ралф.

— Мне нужен чек на пятьдесят тысяч, — сказал он, — это половина стоимости нашего дела, остальное после.

— Приезжай и получи — сказала Лейя и подписала чек.

Когда Ралф вернулся к себе, Сузана, которая ждала его и, по своему обыкновению, слушала сообщения на автоответчике, устроила ему бешеный скандал.

— Ты снова с коровьей королевой?! — кричала она. — Она звонит тебе по сто раз на день, и отношения ваши как на ладони.

— А вот тут ты ошибаешься, голубка, — с усмешкой отвечал Ралф. — Я такую с ней завернул историю, что она больше в жизни звонить не будет!

— Какую же? — заинтересовалась Сузана.

— Сказал, что нанял убийцу, чтобы покончить с некой Луаной, любовницей Бруну Медзенги, — с усмешкой ответил Ралф.

— Ты? — изумилась Сузана. — И ты это сделаешь?

— Конечно, нет, — отвечал Ралф, — Но Лейя побоится меня тревожить звонками, опасаясь, как бы ее не уличили в чем-нибудь этаком. Поняла? Оба теперь будут жить в страхе и избегать меня…

Сузана вздохнула. Нет, шутки Ралфа никогда не были по вкусу. Но раз Лейя ушла из их жизни, то тем лучше. А то иначе она и впрямь не знала бы, что ей делать: она не привыкла ни с кем делить своего мужчину. И по временам она всерьез подумывала, а не убить ли ей изменника? Чего-чего, а темперамента ей было не занимать!

Но теперь была очередь Ралфа кое-что выяснить у Сузаны. Хоть он и предложил воспользоваться услугами наемного убийцы, сам он не хотел погибнуть точно так же.

— Твой муж, кажется, вернулся, и он знает, где ты? — спросил он.

— Знает, — совершенно спокойно ответила Сузана. — Ты же видел, последний чек, который я дала тебе, подписан им. Пока ты мне нужен, ты в безопасности.

— Даже так? — с легким оттенком недоверия осведомился Ралф.

— Да, вот так, — горделиво отозвалась Сузана.

Между тем Орестес выслушал отчет Кловиса о том, что в его отсутствие Сузана по-прежнему встречалась с Ралфом.

— И даже в моем присутствии, — меланхолично сказал Орестес, и его узкое лицо с холодными колючими глазами исказила злобная усмешка. — Я даже подписал ему чек…

— Но для чего? — не понял Кловис.

— Я хочу его успокоить. Вы-то ведь пока по-прежнему ничего не решили. Так ведь? — И Орестес испытывающее уставился на Кловиса.

— Вы уже знаете мое решение, — ответил Кловис.

— Я подожду, — сказал Орестес, — я умею ждать и хорошо плачу за услуги.

Старый Жеремиас опросил об услуге Отавинью, он должен был поехать с Рафаэлой в Италию за доказательствами. Худшего поручения Отавинью еще не получал! Рафаэла ходила мимо него как мимо стенки и, похоже, ни в какую Италию не собиралась. Вот об этом-то Отавинью и сказал Жеремиасу.

— По-моему, она вас обманывает, она такая же итальянка, как я китаец. Она и не собирается в Италию. И мне кажется, что она принимала непосредственное участие в смерти моего отца, и в смерти своего сообщника Фаусту. В общем, я собираюсь этим заняться.

И не стал откладывать свое обещание в долгий ящик. В тот же день он наведался к инспектору Валдиру и сообщил, что Рафаэла внушает ему серьезные подозрения.

— Дело закрыто за отсутствием улик, ничем не могу помочь, — устало сказал инспектор.

И тут Отавинью вспомнил о том, что Жудити говорила ему, как Рафаэла брала пистолет в комнате Жеремиаса Бердинацци.

— Пистолет? — Валдир удивился. Это было уже куда любопытнее. До сих пор ни о каких пистолетах в доме Жеремиаса речь не шла. Ну что ж, раз получено такое заявление, он на него отреагирует и непременно проведет экспертизу.

Об этом он и сообщил Отавинью. Тот торжествовал. Рафаэла узнает, что не так-то он прост. Она еще будет вынуждена с ним считаться!

Жеремиас решил поговорить с Рафаэлой напрямую.

— Почему ты не хочешь ехать в Италию с Отавинью? — спросил он, позвав ее к себе.

«Потому что я его ненавижу, — подумала Рафаэла, — потому что я уже ездила с ним и после этого Маркус мне ни разу не позвонил! Потому что он хам и дурак!» Но вслух она этого говорить не стала.

— Потому что в Италию и хочу поехать с вами, — сказала она. — Я хочу увидеть, как вы встанете на колени перед могилой вашего брата Бруну Бердинацци, хочу, чтобы вы увидели дом, где он встречался с моей бабушкой Джемой. Думаю, что дом, в котором я родилась, еще стоит. Что все это скажет сердцу Отавинью? Он чужой человек, ему нет дела до наших семейных реликвий.

— Но в один прекрасный день он может стать и не чужим тебе человеком, — продолжать гнуть свою линию старый Жеремиас.

— Бердинацци я или нет, но право выбирать мужа остается за мной, и только за мной, — высокомерно сказала Рафаэла. — Вы можете дать мне совет, но не больше.

— Ладно, посмотрим, отпустят ли меня дела с тобой в Италию, — проговорил Жеремиас, которому, собственно, и не нужны были никакие доказательства, но ему так хотелось, чтобы для молодых людей путешествие в Италию стало свадебным, в дороге они бы сблизились, переспали бы, а там, глядишь, и поженились… Но нет, упрямая девчонка никак не попадает на заброшенные им крючки.

Но поездка в Италию задержалась по вполне объективным обстоятельствам. В Минас-Жерайс приехал инспектор Валдир и забрал на экспертизу пистолет. Жеремиас был неприятно задет этим событием. Кто сообщил о пистолете? Почему он вдруг вспылил? О нем собственно, никто в доме не знал.

— А как вы узнали о его существовании? — спросил он в недоумении.

Инспектор не пожелал выдавать Отавинью и сказал:

— Поразмыслив, я предположил такую возможность и, как видите, оказался прав. А вы давно им не пользовались?

— Давно, — хмуро ответил Жеремиас.

— А кто-нибудь, кроме вас, мог им воспользоваться? — задал еще один вопрос инспектор.

— Нет, никто, — уверенно ответил старик.

— Должен предупредить, что, если окажется, что пули, которые убили Фаусту, вылетели из этого ствола, у вас будут неприятности, сеньор Бердинацци.

Последние слова Валдира не улучшили настроения Жеремиаса. В общем, поездка в Италию сразу перестала быть такой актуальной. Куда важнее стали результаты экспертизы. И, дожидаясь их, все должны были оставаться на своих местах.

Бруну с Маркусом объехали уже все фермы, и последней была Арагвайя, где Бруну дожидалась Луана. Как он стосковался по ней. А Луана так и светилась. Порадовал Бруну и Маркус и своей деловитостью во время поездки, и своим расположением к Луане.

— Я рад, что у меня будет братик, — сказал он ей, и его слова были лучшим подарком для Бруну.

Но в имении Бруну ждал еще один сюрприз. Казалось, что он все знает о своем управляющим, но Зе ду Арагвайе, но нет, он ошибался. И выяснилось это благодаря удивительному обету Донаны…

Почти у каждого человека в прошлом всегда имеется какая-нибудь таинственная история. Была своя история и у Зе ду Арагвайи, и он поведал ее Бруну, прося его помощи после того, как узнал об обете, данном женой.

Дело в том, что, как уже говорилось, в жилах Зе текла индейская кровь и голос крови тянул его по временам в индейскую деревню, где у него была какая-то давняя родня. Там и случилось у него любовь с одной индейской девушкой. Донану, свою жену, Зе бесконечно уважал за многие ее добродетели, но она не смогла родить ему ребенка, о чем он очень сожалел. И потом, много в ней было для него чужого, ее набожность например. Сам он чувствовал себя в ладу с духами здешней земли и не особенно нуждался в каких-то чужих божествах. А девушка из индейской деревни была во всем близка ему и понятна, и у Зе даже не было ощущения, что он изменяет своей жене, поскольку жили они в совершенно разных мирах. Любовь их длилась не долго, она умерла родами, оставив Зе сына. Сын этот был тайной Зе, воспитывала его старая индианка, мать девушки, а Зе только навещал. Оттого-то он так и любил походы в сельву, оттого-то так часто и уходил в нее… Судьба мальчика немало заботила его. И вот теперь ему представилась возможность устроить судьбу своего сына.

Все это Зе рассказал Бруну и попросил помощи.

— Что ж, — согласился Бруну, — я скажу Донане, что у меня есть на примете один маленький индеец, и если он приживется у вас в доме, то вы его усыновите, а если нет — обязуюсь отыскать младенца. Так я тебя понял, Зе?

Зе утвердительно кивнул, и странно было видеть взволнованным его такое обычно бесстрастное лицо.

Бруну сказал Донане об индейском мальчике, и вечером Донана с удивлением спрашивала Зе:

— Как ты думаешь, почему вдруг хозяин решил привезти к нам этого мальчика? Может, это его сын?

— Не знаю, — пожал плечами Зе. — Ничего такого он не говорил. Скорее всего, нет. Просто после того, как наш хозяин побывал в сельве, он очень изменился, она стала ему куда ближе. А почему ты спросила? Ты не хочешь принять этого парнишку? — И Зе с беспокойством ждал ответа.

— Да что ты! — отвечала Донана. — Жду не дождусь, когда вы за ним поедите, и приму с распростертыми объятиями.

Услышав ответ жены, Зе вздохнул с облегчением.

А на другой день они с хозяином тронулись в путь. Вновь они плыли по реке, вновь Бруну вспоминал свои блуждания по сельве и думал о превратностях судьбы, которые всегда всем идут на пользу.

Сколько судеб изменила случившаяся с ним катастрофа — Луаны, его самого, а также вот этого мальчика, о существовании которого он и не подозревал…

— А как зовут твоего сына? — спросил Бруну.

— Рафаэль, — ответил Зе.

— А он знает, что ты его отец?

— Конечно, я наведываюсь туда, и, по чести сказать, не так уж редко, — откровенно ответил Зе.

— А, если паренек будет звать тебя отцом, как ты объяснишь это Донане?

— Я постараюсь объяснить что-то своему сыну, он у меня смышленый, — не слишком уверено сказал Зе.

Беспокоило его и другое: как отпустит внука старуха? Для нее после смерти дочери — единственный свет в окошке. Но ведь рано или поздно она все равно должна его отпустить, так что это вопрос только времени. Она должна понять. Должна смериться. Но это легко только сказать. Зе понимал страдания старой женщины и заранее жалел ее и сочувствовал, но ничем не мог помочь и даже не мог пообещать утешения.

Старая индианка и впрямь не хотела отпускать внука. Нечего ему делать у белых людей. Он индеец и пусть остается индейцем.

— Он им и останется. Но только получит образование, сможет сам решить, чего он хочет от жизни, — пытался втолковать ей Бруну выгоды свершившейся перемены.

Но для старухи все это было пустым звуком. И тогда в разговор вступил Зе.

— Я отец, и я забираю сына. Женщины не растят воинов. Через год ты сама отдала бы его в мужские руки, а я его забираю сейчас.

Против этого старуха ничего не могла возразить. Зе говорил на понятном ей языке, и она вынуждена была смириться.

Проводив каноэ, увозившее в неведомые дали ее внука, старая индианка заплакала.

А Бруну и Зе, глядя на маленького индейца, тихо сидевшего в лодке, думали: как-то сложится его судьба?..

Глава 26

Наступила ночь, но Лейя не могла спать. Бессонница мучила ее с тех пор, как она подписала чек и отдала ее Ралфу. Боже! Что она наделала! В каком помрачении ума согласилась на это?! Лейя в ужасе не могла найти себе места. Она искала Ралфа, но его нигде не было, и в отчаянии она ходила по комнате, дожидаясь, когда он наконец соблаговолит явиться к ней.

Ралф пришел возбужденный, и, как показалось Лейи, нервничал.

— Умоляю тебя, Ралф, — заговорила она, — умоляю, давай немедленно прекратим это ужасное дело. Я просто с ума схожу от страха и омерзения. Никогда счастье не построишь на крови!

Лейя была как в лихорадке, в глазах испуг, лицо осунулось.

«Еще немного, и она окажется в лечебнице», — усмехнулся про себя Ралф.

— Но как я могу это сделать? — произнес он вслух. — Дело уже начато. Несчастный случай, она утонет — и все. Никаких следов! Никаких подозрений!

— Нет, нет и еще раз нет! — закричала Лейя. — Ты можешь, я знаю, что ты можешь, и умоляю, прошу: останови этого человека!

— Но ты же понимаешь, что в этом случае мы должны заплатить ему и вторую половину договоренной суммы, и немедленно!

— Да! Да! Заплатим немедленно, лишь бы избавиться от преследующего меня кошмара! Ты страшный человек, Ралф!

— Ты преувеличиваешь, дорогая, — сказал Ралф, с усмешкой пряча в карман второй подписанный Лейей чек.

Операция прошла на высшем уровне, и Ралф был доволен собой. Он не ошибся в Лейе: она играла как по нотам!

Лейя на этот раз не удерживала Ралфа. Он должен был торопиться, чтобы как можно скорее принести успокоительную весть.

Впервые ей было спокойно и радостно после ухода Ралфа.

Бруну и Зе с маленьким Рафаэлем, которого в индейской деревне звали Уере, наконец добрались до имения. Донана ждала их с нетерпением и приняла мальчика в свои объятия, но тот никак не откликнулся на ее ласку.

Дорогой Уере еще раз спросил у Зе, почему нельзя называть его отцом.

— Потому что у тебя нет отца, — ответил смущенный и недовольный Зе.

— А матери у меня тоже нет? — продолжал свои расспросы мальчик.

— И матери у тебя не было, — ответил так же сердито Зе.

— Так от кого же я родился? — удивился мальчуган. — От какого-нибудь ягуара?

Бруну не мог скрыть улыбки, услышав заключения маленького индейца.

Однако после этого мальчик замолчал и не заговорил, даже оказавшись в доме Зе. Ничего не сказал и за ужином, которым его с любовью кормила Донана.

— Он немой или просто не привык к нам? — спросила она.

— Думаю, не привык, чтобы с ним так возились, — нервничая, ответил Зе. Про себя он впервые в жизни молился Богу Донаны, прося Его, чтобы все обошлось по-хорошему и чтобы мальчик прижился у них в доме и стал сыном Донане.

За время отсутствия Бруну до Луаны дошла печальная весть о лагере Режину — его опять сожгли. Конечно, и в лагере люди жили не бог весть как, — спали в палатках из кусков старого полиэтилена, на подстилках из трав. Вымыться для них было уж немалой проблемой. А питались лишь тем, что давали им добрые люди. Кое-какое вспомоществование поступало от церкви. И все-таки они жили и даже учились. А теперь!..

— Понимаешь, они скитаются по дорогам без хлеба, без крова! — со слезами на глазах говорила Луана вечером Бруну.

— Ты считаешь, что я должен разыскать их и помочь?

— Я не знаю, — честно ответила Луана. — Но если бы ты как-то мог помочь им, я была бы тебе благодарна. Я так наголодалась в жизни, что не могу спокойно спать, зная, что мои друзья сидят без куска хлеба.

— Хорошо, — задумчиво сказал Бруну, — посмотрим, что можно будет сделать для этих несчастных.

И Луана благодарно улыбнулась человеку, которого любила больше жизни, который был так добр, благороден и великодушен.

Но для начала Бруну позвонил Лейе и попросил, чтобы она не тянула с бумагами: он хочет как можно скорее оформить развод.

— Чтобы женится на Луане? — уточнила Лейя.

— Да, — ответил Бруну.

— А как приняли ее беременность наши дети? — спросила она.

— Очень доброжелательно, — спокойно ответил Бруну. — Должен тебе сказать, что у нас в доме многое переменилось. Мы больше не ссоримся с детьми и, кажется, стали лучше понимать друг друга. А ты по-прежнему живешь со своим любовником?

— Я же ни разу не называла Луану твоей любовницей, — напомнила Лейя. — Ралф — это моя забота.

— Ты права, — признался Бруну, — хоть ты мне и изменила, но я признаю твое право на собственную жизнь. При разделе я оставляю в твоем владении ферму с двадцатью пятью тысячами быков. Это лучшая моя ферма.

— Спасибо, — с искренней благодарностью сказала Лейя, понимая, что оскорбленный изменой муж мог повести себя совсем по-иному.

Недоволен был как всегда Ралф.

— Ты могла бы поторговаться и получить побольше, — заявил он. — Но, надеюсь, он прибавил тебе алименты?

— Нет, с алиментами покончено, — с усмешкой сообщила Лейя. — Если ты хочешь жить со мной, то тебе придется заниматься моими быками! Разве ты не помнишь, как мечтал о них? Как просил дать тебе шанс, чтобы развернуться? — напомнила ему Лейя. — К тому же Бруну оставил мне две квартиры: в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро.

Но, похоже, Ралф уже успел позабыть все свои прежние намерения заняться делом. Про себя он уже прикидывал, сколько может принести это имение, если его продать.

А Лейя была счастлива тем, что наконец-то кончился кошмар, в котором она жила все последнее время… И пока еще не думала, что может начаться новый.

Для Жеремиаса наступили беспокойные дни. Он нисколько не сомневался, что о пистолете инспектору кто-то сообщил, но не мог понять кто. Когда он стал расспрашивать Жудити, кто еще мог знать о пистолете под кроватью, она отвечала:

— Не знаю.

Она уже жалела, что под горячую руку рассказала о пистолете Отавинью, но сделанного назад не вернешь.

А у Отавинью тем временем сложилась очень стройная и правдоподобная версия обоих убийств, и он не преминул поделится ею с Жеремиасом.

Главной и в том и в другом убийстве была Рафаэла. Сначала она была любовницей Фаусту и уговорила его убить человека, который проник в коварный замысел любовников завладеть богатством Мясного Короля. Так была решена участь несчастного отца Отавинью, сеньора Олегариу.

А затем коварная Рафаэла стала любовницей Маркуса Медзенги. Фаусту уже мешал ей, он был нежелательным сообщником первого этапа ее внедрения в дом Жеремиаса. Теперь она чувствовала себя достаточно прочно в качестве племянницы и боялась, что однажды Фаусту выдаст ее. Да и вообще он был ей уже ни к чему. И она подговорила Маркуса убрать Фаусту. Так что на пистолете непременно должны были быть отпечатки пальцев Маркуса…

— За что же ты так ее ненавидишь? — спросил невольно Жеремиас Отавинью, хотя прекрасно понимал причину такого отношения молодого человека, который не чувствовал себя в силах завоевать любовь девушки и мстил ей своей мнимой ненавистью.

— Нет, просто я слишком любил своего отца, — ответил Отавинью, — и мне больно, что его смерть осталась как бы нелепой случайностью. Мне бы не хотелось, чтобы все причастные к ней понесли наказание.

— Ну-ну, — хмыкнул Жеремиас.

— И на вашем месте я не был бы так спокоен! — продолжал с пафосом Отавинью. — Помните притчу о змее? Один человек нашел несчастную замершую змею и пожалел ее. Стал согревать у себя за пазухой, и, когда змея отогрелась, она ужалила своего благодетеля. Так вот, сеньор Бердинацци, вы отогрели у себя на груди змею!

— Боюсь, что так, — отозвался старик, пристально глядя на Отавинью и имея в виду совсем не Рафаэлу…

Он не мог не признаться себе, что не без тревоги ждет результатов экспертизы.

Отавинью не выдержал его пристального, испытывающего взгляда и, совершено забыв о только что рассказанной притче, вдруг сознался:

— О пистолете инспектору Валдиру сообщил я. А мне о нем как-то обмолвилась Жудити.

После этого признания старику легче не стало.

— А ты знаешь, что этот пистолет мне подарил отец? — только и сказал он.

— Да неужели? — удивился Отавинью. — Неужели он опасался, что Рафаэла может…

У Рафаэлы были совсем другие подозрения. Она не могла понять, почему Маркус до сих пор ни разу не позвонил ей. В том, что он ее любит ее, и любит по-настоящему, она не сомневалась. Она прекрасно понимала, что они могут разругаться, накричать друг на друга, смертельно обидеться, но только на короткое время, а потом… Что же произошло с ним? Неужели в этой поездке?.. Или… Или он звонит, но Жудити ничего не говорит ей?

Рафаэла была достаточно сообразительной, чтобы заподозрить своего дядюшку в кознях против Маркуса. Не сомневалась она и в преданности хозяину Жудити. Так что, похоже, они заточили ее здесь будто в тюрьме.

И она прямо спросила Жудити:

— Скажи, Маркус мне так и не звонит?

— Я думаю, он ревнует тебя к Отавинью, — обошла вопрос Жудити.

Теперь подозрения Рафаэлы превратились в уверенность — Жудити просто не просто не подзывает ее к телефону. Но поговорить с дядюшкой она не успела, потому что в имение приехал инспектор Валдир и стал у всех снимать отпечатки пальцев.

Рафаэла невольно занервничала.

— А почему ты не привез обратно мой пистолет? — спросил Жеремиас.

— Потому что пуля, убившая Фаусту, была выпущена из него, — ответил инспектор. — И пока на пистолете мы обнаружили отпечатки пальцев только одного человека, — добавил он.

— Что вы хотите этим сказать? — холодея, спросила Рафаэла.

— А то, что если на кобуре мы не найдем больше никаких отпечатков, то ваш дядюшка здорово влип, — ответил Валдир.

Кто знает, как бы провела остаток дня, а потом и ночь Рафаэла — все-таки она была очень привязана к дядюшке, но… только она вошла в свою комнату, села на кровать и задумалась, только успела проговорить вслух: «Ненависть, всему причиной ненависть…» — как со стуком открылось окно, и вошедший в него Маркус спросил:

— Ненависть к кому?

Глава 27

Маркус не сомневался, что стоит ему появиться — и Рафаэла отправится с ним хоть на край света. И если ошибся, то только чуть-чуть — Рафаэла захотела отправиться с ним на кофейную плантацию.

— Там все обсудим, — сказала она крепко обнявшему ее Маркусу, прижимаясь к нему так же крепко и обещая не одно только обсуждение.

— Окей! — одобрил Маркус, и, не теряя времени, они отправились на плантацию.

— Давай уедем отсюда, а? — тут же предложил Рафаэле Маркус, как только они оказались в машине.

— Нет, ни за что! Я вовсе не хочу, чтобы все они подумали, будто я удираю из-за этих дурацких отпечатков пальцев! — ответила Рафаэла и рассказала о последних событиях в имении Минас-Жерайс.

— Ну и дела! — вздохнул Маркус.

Они и нацеловаться не успели как следует, а уже надо было возвращаться.

В холле стоял Жеремиас, Отавинью и Валдир, обсуждая бегство парочки.

Жеремиас сыпал проклятиями. Увидев Маркуса, он остановился на секунду, но тут же вновь набрав в легкие воздуха и продолжал честить проклятых Медзенга.

— Я не потерплю в своем доме вора, который только и умеет, что лазить в окна! — кричал он.

— Если бы вы относились ко мне получше, я бы ходил через дверь, — совершенно спокойно ответил Маркус. — Ну что, Рафаэла, мы уезжаем? Скажи дядюшке «До свидания!».

Рафаэла стояла в нерешительности. А Жеремиас, брызгая слюной, кричал:

— Если ты только сделаешь хоть шаг к этому мерзавцу, ты не настоящая Бердинацци! Я все оставляю Отавинью, и дело с концом!

Рафаэла продолжала стоять молча, но тысячи мыслей теснились у нее в голове: «Лилиана ждет от Маркуса ребенка» — была одна из них, «Больше ни за что в жизни я не буду голодать!» — была другая.

Маркусу надоело ждать, нерешительность Рафаэлы показалась ему оскорбительной.

— Ну пока! — сказал он. — Я поехал! — Сел в машину и дал газ. Ему нужно было, чтобы решения Рафаэлы не зависели от этого сумасшедшего старика, а если она поставила себя от него в зависимость — что ж, ее дело!

Поглядев в след удаляющейся машине, а затем на невеселое лицо Рафаэлы, старый Жеремиас смягчившись, сказал, подозвав к себе Отавинью.

— Знаешь, племянница, если выйдешь замуж за этого парня, то я и в Италию не поеду выяснять, Бердинацци ты или не Бердинацци. Все на месте решу! Оставлю вам свое состояние и буду дожидаться внуков. А ты, парень, мою фамилию возьмешь, вот и выйдет все ладно.

И старик пошел к себе не спеша, чтобы молодые люди имели возможность хорошенько подумать над сказанным.

Маркус приехал домой не слишком-то веселый. Лия сообщила ему, что отец проявил благосклонность к ней и Апарасиу, разрешив им пожениться и подарив ферму. Без всяких дополнительных условий.

— И я не должен бросать гитару? — спросил Светлячок.

— У делового человека на все время найдется, — дипломатично ответил ему Бруну.

Было видно, что Бруну немало поработал над собой, прежде чем решился вновь поговорить с Апарасиу. Лия в полной мере оценила старания отца и была ему очень благодарна.

Обговорили они и предстоящую свадьбу. Лия заявила, что не хочет никаких празднеств.

— Да! Был у нас уже один праздник! — после колебаний согласился с молодежью Бруну. — Помню, помню, как я устраивал свадьбу Маркуса и он оставил свою невесту на пороге церкви.

— С нами такого не случится! — со смехом пообещал Светлячок.

— Так что скоро мы будем жить в имении, — закончила свой рассказ Лия.

И Бруну было отрадно слышать слова дочери. На зато сказанное сыном понравилось ему гораздо меньше.

— Похоже, и у меня дела неплохи, — заявил Маркус, — сегодня я понял, что единственный шанс получить наследство старого Жеремиаса — это женится на Рафаэле и дождаться наследника, потому что Луана в качестве наследницы старика теперь никак не устроит!

— Если ты так поступишь, я лишу тебя наследства, — с неожиданной резкостью заявил отец.

Ни Лия, ни Маркус не поняли этой его вспышки — с чем связан внезапный приступ родовой ненависти? Брат и сестра в недоумении переглянулись.

Единственным облачком, которое омрачало счастье Светлячка, была необходимость сообщить Кулику, что отныне их дуэт прекращает свое существование.

Но он не привык ходить вокруг да около и сказал своему другу все напрямик. Кулик, надо заметить, очень расстроился, но виду не подал. Да и какое он имел право расстраиваться? Друг нашел свое счастье, Зе Бенту тоже непременно найдет свое… Только пока он еще не знал, где оно, это счастье?..

Лурдинья, которая по-прежнему была влюблена в кулика, услышав о грядущих переменах, очень оживилась: а что, если, оставшись в одиночестве, Кулик наконец обратит на нее внимание и она утешит его?..

Вечером Лилиану попросил к телефону мужской голос. Она была страшно удивлена, услышав голос Отавинью. Но еще больше порадовало ее то, что он сообщил ей.

— Сегодня Маркус уехал из нашего имения один. Рафаэла не поехала с ним, так что перед тобой зеленая улица. Вперед!

— Спасибо, — от души поблагодарила его Лилиана.

Все это время она страдала, плакала и тосковала. Казалось бы, она приняла решение, но все таки успокоится не могла. И хотя отец вновь поговорил с Бруну и тот обнадежил своего друга, что от внука никогда не откажется, Лилиане этого было мало. В конце концов, она заботилась не столько о будущности ребенка, хоть и говорила об этом, сколько во что бы то ни стало хотела, чтобы Маркус был с ней.

Лилиана много времени проводила в Бразилиа с отцом, и Шакита, глядя, как мается хорошенькая дочка сенатора, жалела ее и сердилась.

Вообще Шакита считала, что такому необыкновенно хорошему человеку, как сеньор Кашиас, очень не повезло с женщинами в его доме. Обе они, что жена, что дочь, не умели ценить человека, который жил рядом с ними, и отравляли ему жизнь своими капризами.

Что-то подобное она и высказала Лилиане под горячую руку.

— А ты что, ценишь его больше? — насмешливо спросила Лилиана. — И в каких же, интересно, отношениях вы находитесь? — полюбопытствовала она.

— Мы бы находились в самых близких, — спокойно ответила Шакита, — не будь ваш отец таким замечательным, таким кристально чистым человеком.

И, поглядев в правдивые и тоже необыкновенно чистые голубые глаза Шакиты, Лилиана почему-то расхотела иронизировать.

И вот теперь вместе со звонком Отавинью ожили все надежды Лилианы — жизнь вновь предоставляла ей шанс быть счастливой и добиться своего. И то, что следующим звонком был звонок Бруну, она восприняла его как добрый знак. Показалось, что судьба наконец готова улыбнуться ей.

Бруну разыскивал сенатора. Он знал, что сенатор поддерживает отношения с Режину, и хотел отыскать его с помощью Кашиаса.

— Неужели ты хочешь отдать часть своей земли государству? — удивился сенатор, услышав просьбу старого друга.

— Знаешь, у меня есть несколько вариантов, — ответил Бруну, — но мне нужно обсудить их с Режину. Я хочу знать, какой их больше устроит…

— Конечно, я сделаю все, что смогу, — пообещал сенатор. — Мы их отыщем.

Этому известию обрадовалась и Шакита, которая очень близко к сердцу принимала судьбу безземельных.

Бруну очень хотелось, чтобы его взрослые дети наконец устроили свою судьбу. Тогда сам он смог бы спокойно зажить в Арагвайе вместе с Луаной. Он не собирался вторгаться в налаженное хозяйство и что-то менять на уже существующих фермах, которые предназначались старшим детям. Но ему предстояло позаботится о Луане и их будущем ребенке, поэтому хозяйство нужно было расширять, а для этого нужны дополнительные рабочие руки. Сотрудничество на новых землях он и хотел предложить Режину и Жасире, которых знал как порядочных и добросовестных людей.

А вот уж кто не собирался заниматься хозяйством, так это Ралф. Но пока он не говорил об этом Лейе. Напротив, он убаюкивал ее радужными картинами их будущей счастливой жизни в имении. И Лейя, как всегда, позволяла ему убаюкивать себя.

Сузане же при очередном свидании Ралф заявил, что расстается с ней навсегда.

— Я мало тебе плачу? — с вызовом спросила Сузана. — Это что, очередной шантаж?

— Нет, я говорю совершенно серьезно, — отвечал Ралф. — Должен тебе сказать, мне совсем не понравилось, что твой муж подписал мне чек. Не такой я дурак, как ему кажется. Я не намерен рисковать из-за тебя своей шкурой. Так что изволь оставить мне ключи от моей квартиры!

— Нет, не может этого быть! Ты шутишь! — не поверила ему Сузана. Ралфу она платила, он был ее собственностью и не имел права голоса в их отношениях!

Но Ралф не шутил и еще раз потребовал вернуть ему ключи, повторив, что не намерен рисковать своей жизнью.

— Ах вот как?! — разъярилась Сузана. — Значит, я пешка в твоей игре? Ты можешь выкинуть меня в любую минуту? И вдобавок ты очень дорожишь своей шкурой? Ну так я сейчас посмотрю, насколько она тебе дорога!

И достав из сумочки небольшой дамский пистолет, она навела его на Ралфа.

Надо признать, что он оказался в затруднительном положении. К счастью, его выручил телефон — он зазвонил громко, требовательно, и Ралф тут же поднял трубку.

— Любовница стреляет в меня, — было первое, что он сказал в трубку, и Сузана тут же опустила пистолет.

— Не думай, что наши взаимоотношения на этом закончились, — заявила она Ралфу, уходя.

Ралф и не думал. И обещание Сузаны тем более его не порадовало. Чем дальше, тем больше ему хотелось избавится от этой пары сумасшедших — доктора Орестеса и его жены. Как бы не раздражала его порой Лейя, но она была целиком предсказуема и управлял ею он. Эти же двое вздумали распоряжаться им угрозами и принуждением. Может, Ралф и не слишком верил во все их угрозы, но с принуждением мириться не собирался.

Однако всю максимальную выгоду из создавшейся ситуации он извлек, рассказав Лейе, что рисковал жизнью только из любви к ней. Что Сузана готова была убить его, когда он прогнал ее. Что своим звонком Лейя спасла и его, и их любовь…

Лейя слушала его, полузакрыв глаза. Даже если это была сказка, она понравилась ей куда больше, чем все предыдущие…

Глава 28

Рафаэла по-прежнему прибывала в нерешительности. Она познакомилась с Бруну и совсем не была уверена, что он так же обрадуется их с Маркусом бракосочетанию. Как-никак, беременная Лилиана была дочерью его друга, который был вдобавок сенатором. Наверное, поэтому Маркус и не торопился женится на ней, Рафаэле, так как опасался, что лишится финансовой поддержке отца…

Значит, у Маркуса были вполне объективные обстоятельства, которые мешали его женитьбе. А у самой Рафаэлы были еще и субъективные. Если у нее не будет собственных денег и придется полностью зависеть от мужа, их совместная жизнь превратиться в ад. Маркус будет с утра до ночи командовать ею. А она никогда и никому не позволила бы собой командовать. Так что очень скоро она от него уйдет и опять останется ни с чем на улице. Такое с ней уже было, но тогда она знала, что где-то в Бразилии у нее есть родня, и надеялась найти там кров и тепло… Расставшись с Маркусом, рассчитывать ей будет не на кого. Она окажется совсем одна и к тому же совершенно в чужой стране…

Было и еще одно соображение, которое Рафаэла не могла не принять в расчет: свою привязанность к дядюшке Бердинацци. Надо сказать, что по отношению к ней он был более чем великодушен. Хотел, чтобы она стала настоящей хозяйкой всего его добра, и поэтому, не жалея сил, учил ее управлять и фермами, и молокозаводами. Все показывал ей, вводил в курс всех дел, всегда брал с собой в деловые поездки и относился как к настоящей помощнице. Рафаэла не могла не оценить подобного отношения. Не жалел дядюшка для нее денег. Даже счет открыл на ее имя. А теперь он сам оказался в трудном положении. Совершенно не известно, чем кончится экспертиза. Сказал же Валдир, что если не найдут других отпечатков пальцев, то дядюшка здорово влип.

Она не верила, что Жеремиас убил Фаусту, но пока будет идти следствие, старик может сильно переволноваться, и кто знает, как это скажется на его здоровье?.. В общем, бросить его сейчас, в трудную для него минуту, было бы своего рода подлостью…

Рафаэла не преувеличивала собственного благородства, склоняясь к тому, чтобы принять предложение дядюшки, разумеется, из своих собственных интересов: она хотела получить наследство, но привязанность к дядюшке облегчала ее согласие. Не будь тут замешаны хоть какие-то чувства, она вряд ли бы согласилась.

Рафаэла была человеком порывистым, эмоциональным, и голый практицизм был ей чужд.

Теперь следовало выяснить еще одну вещь — способна ли она представить Отавинью своим мужем. И не только представить, но и выйти за него замуж и жить с ним…

Она решила поговорить с молодым человеком, который поначалу показался ей приятным, хотя недалеким и бесхитростным, но который повел себя теперь так агрессивно и недобро по отношению к ней…

Рафаэла постучалась в комнату Отавинью и попросила разрешение войти.

Отавинью был крайне удивлен ее визитом. Но про себя возликовал. Наконец-то эта гордая девица отдала ему должное, почувствовала свою зависимость от него. Нет, он не ошибся, когда вновь возбудил интерес инспектора Валдира к делу Фаусту.

— Я хочу, чтобы мы наконец поговорили начистоту, без вражды и взаимного раздражения, — начала она.

— Я готов тебя выслушать, — заявил Отавинью. Он уже не чувствовал никакой вражды к этой соблазнительной девушке, которая была так близко от него. И при одной только мысли, что Рафаэла в любую секунду могла стать его девушкой, у Отавинью начала кружиться голова.

— Как видишь, я осталась. Потому что не боюсь никаких экспертиз, не боюсь дядиной поездки в Италию. Так что дело совсем не в страхе. И ты напрасно надеялся, что страхом можно к чему-то меня принудить.

— Да нет, ничего такого я и не думал, — смущенно пробормотал Отавинью, который мгновенно потерял всю свою уверенность.

— Но мне кажется, ты мог бы попробовать расположить меня к себе, а не действовать так глупо и неосмотрительно. Как-никак, благодаря стараниям дядюшки мы уже в некотором роде зависим друг от друга…

Отавинью не мог не признать правоту Рафаэлы.

— Да, сеньор Бердинацци хотел бы видеть нас вместе, — согласился он. — Так почему бы нам не порадовать его? — и он притянул к себе Рафаэлу.

На этот раз Рафаэла не стала сопротивляться, наоборот, мягко и податливо она прильнула к Отавинью и не мешала ему целовать себя. А он, уже потеряв голову, шептал:

— Знаешь… знаешь… у меня еще никогда не было девушки…

Про себя Рафаэла не могла не улыбнутся — ну что ж, значит, это она лишит его невинности после свадьбы! Забавно!

И тут же воспротивилась попытке Отавинью увлечь ее в постель.

— Нет, нет, — сказала она, — и не думай об этом! И не пробуй влезть ко мне в окно! Ты войдешь ко мне через дверь, и только после свадьбы!

С этими словами она ушла, а Отавинью остался сидеть в полной растерянности. Как? Неужели она согласна стать его женой?

На следующей утро он спросил Рафаэлу о Маркусе.

— А кто это? — с невинно кокетливым видом осведомилась Рафаэла, и Отавинью почувствовал восхищение: вот это женщина! Потрясающая! Непредсказуемая!

Старый Жеремиас, видя, как сияет Отавинью, сообразил, что дело у молодежи пошло на лад. Он и не сомневался, что рано или поздно они возьмутся за ум — оба молодые, красивые, прекрасная парочка!

— Хотят разбогатеть, пусть слушаются, — сказал он Жудити, с довольным видом кивнув на Рафаэлу, которая явно кокетничала с Отавинью, и тот смотрел на нее откровенно влюбленным взором.

— А вы слышали, что Мясной Король сделал ребенка той девушке, с которой приезжал в имение, и собирается на ней женится? — спросила хозяина Жудити.

— Ну я так и думал, что все это грязные происки Медзенга, лакомых до моих денежек, — сказал, просияв, старик. — Эти Медзенги только на то и способны, что делать детей!

— Зато у Бердинацци дети не заладились, — вдруг не сдержалась и ляпнула Жудити, задев самое больное место старика, который похоронил двух жен, ни одна из которых не родила ему детей.

— Ты что, выпила лишнего? — оборвал экономку хозяин, и Жудити попросила прощения.

Вскоре в имение приехал инспектор Валдир.

— Никаких отпечатков, кроме ваших и Жудити, на пистолете не обнаружено, — сообщил он старику.

— И что ты хочешь этим сказать? — поинтересовался старик.

— Пока ничего. Видите ли, я вам доверяю, и прекрасно понимаю, что в вашем возрасте рука у вас совсем не тверда и вы не могли бы убить доктора Фаусту, так что все по-прежнему остается загадочным и непонятным.

— Но ты привез мне мой пистолет? — спросил нетерпеливо Жеремиас.

— Нет, не привез. Следствие еще не закончено, — сказал инспектор. — Я приехал только с результатами экспертизы.

— Ах, вот как, — кивнул старик. — Ну что ж, будем ждать, чем кончится следствие.

На том они и простились.

А буквально на следующее утро Отавинью сказал Жеремиасу:

— Я согласен с вашими условиями, сеньор, и хотел бы попросить руки вашей племянницы.

— Богатства захотелось? — засмеялся старик.

— И имени тоже, — засмеялся в ответ Отавинью.

— А ты, девочка, позабудешь мерзавца Медзенгу? — почел своим долгом поинтересоваться Жеремиас у Рафаэлы.

— А кто это? — сделав большие глаза, спросила она.

Старик расхохотался и скомандовал Жудити:

— А ну неси бутылку моего самого любимого вина! Нам есть что отпраздновать!

И когда уже все выпили по бокалу душистого легкого вина, старик заявил:

— Чтоб рожала мне по внуку в год, поняла?

— По внуку в год я не выдержу, — улыбнулась Рафаэла.

— Выдержишь! Моя бабушка девять месяцев в году была беременна, а три отдыхала с младенцем на руках. И на вашем месте, ребятки, я бы принялся за дело уже сегодня.

Но на этот счет у Рафаэлы было свое мнение…

Маркус не сомневался, что после светлой полосы в его жизни вновь наступила темная. Ему не нравилось то, что происходило вокруг него, и про себя он мечтал оказаться где-нибудь подальше вместе с Рафаэлой, которая наверняка думает о нем…

А вокруг происходило вот что: Бруну отправил Маурити разыскивать Режину.

— Я жду Режину с женой у себя, — сказал он. — Помоги им добраться и скажи, что их хочет видеть и Луана тоже, а они, сам знаешь, люди недоверчивые, что, впрочем, неудивительно…

Маурити выполнил распоряжения хозяина: отыскал новый лагерь Режину и уговорил его приехать и повидаться с Бруну.

Вместе с Режину поехали Жасира и Бия. Настроение у всех троих было хуже некуда. Чтобы они в последнее время не делали, все кончалось неудачей. Раньше им кое-что удавалось, а теперь?.. Последняя их надежда — сенатор Кашиас, — несмотря на все свои старания, ничем пока не смог им помочь.

— Нет, до нас никому нет дела! — печально твердила Жасира.

И тут вдруг приехал Маурити…

Луана расцеловала старых друзей, соскучившись по ним. Они были с ней в самые тяжелые времена, и она не забыла их участия и помощи.

Потом Бруну пригласил гостей к себе в кабинет и сказал:

— Я хочу помочь вам, но, к сожалению, не смогу помочь всем. В самом скором времени я буду покупать земли и готов предоставить необходимые средства, чтобы вы вошли со мной в долю и работали как скотопромышленники — организовали пастбища и пасли на них быков.

Бия, Режину и Жасира изумленно переглянулись — предложение было более чем щедрым, такого они не ждали. И оно скорее не обрадовало, а насторожило их. Особенно после того, как Бруну сказал, что, по его мнению, не все безземельные заслуживают земли и работы…

— Что вы под этим подразумеваете? — сухо спросил Режину.

— Ничего обидного лично для вас, — ответил Бруну. — Я думаю, вы со мной и сами согласитесь, что не все среди ваших людей хотят всерьез работать…

Да, так оно и было, Режину не мог этого не признать.

— А что должны сделать мои люди, чтобы заслужить такой щедрый дар от вас? — продолжил спрашивать Режину.

— Это не дар, — отвечал Бруну. — Я ничего не даю даром, я предлагаю вам дело, предлагаю сотрудничество. Я дам вам возможность взять ссуду в банке и стать моими партнерами, а все остальное зависит от вас.

Безземельные оценили щедрое предложение Бруну хотя бы потому, что от него зависят судьбы многих людей и он не может их бросить. Он поблагодарил сеньора Медзенгу и попросил немного времени, чтобы подумать.

Разумеется, Бруну дал ему такую возможность.

К удивлению Режину, Жасира, которая всегда была с ним заодно, на этот раз потребовала от него, чтобы он немедленно согласился и принял предложение Бруну.

— Ты вспомни, скольких мы устроили на земле, а они и думать о нас забыли. Мы по прежнему живем бездомные и голодные, наш сын болен, и мы не имеем возможности ему помочь. Я не молодею, Режину, мои силы на исходе! Это наш шанс, и, если ты откажешься от него, я от тебя уйду.

Что ж, это был веский аргумент, и Режину вновь вернулся в кабинет, чтобы продолжить разговор с Бруну.

— Много ли из своих друзей я смогу взять? — спросил он.

— Нет, не очень, — отвечал Бруну.

— Где находятся эти земли? — задал Режину еще один вопрос.

— Я сам еще точно не знаю, — честно ответил Бруну. — Я только покупаю их. Но когда ты вернешься со своим сыном, дело будет сделано, и обещаю, что ты выберешь самые лучшие.

— Спасибо, — поблагодарил Режину, но великодушие Бруну по-прежнему скорее смущало его, чем радовало.

И он опять попросил отсрочки, сказав, что договор они подпишут на днях.

Этот договор и раздосадовал Маркуса. Он считал, что отец делает страшную глупость, связываясь с безземельными.

— Я уверен, что этот Режину вовсе не желает работать, — заявил Маркус, — потому так и колебался.

Бруну не слушал сына. Он был доволен Маркусом, сын обнаружил хорошую деловую хватку и спустя определенное время из него мог выйти толковый скотопромышленник. Недовольство сына было следствием его внезапно проснувшейся деловитости — так считал Бруну; Маркус вошел во вкус и ничего не желал выпускать из своих рук. Бруну это даже нравилось. Но поступать он собирался так, как решил. Вновь купленные земли будут принадлежать только им с Луаной, их будущему ребенку и частично ее друзьям.

— Не хватало еще, чтобы отец раздал и наши фермы безземельным, — недовольно толковали между собой Маркус и Лия.

— А я боюсь другого: вот увидишь, все наши управляющие будут страшно недовольны решением отца, — сказал сестре Маркус.

И на этот раз деловое чутье не подвело его.

Глава 29

Управляющих и в самом деле не порадовало решение хозяина. Они были знатоками своего дела, разбирались в разведении бычков до тонкости, проработали на Бруну всю свою жизнь, но так и остались простыми работниками. Им и в голову не приходило, что они могут стать компаньонами своего патрона, Мясного Короля.

А теперь вышло так, что Король пригласил к себе людей неизвестных, неумелых, и не просто пригласил, а собирался сделать их своими компаньонами. Старые работники Бруну невольно почувствовали себя обиженными.

Маурити прямо высказал хозяину свое желание:

— Сеньор Бруну, я бы тоже хотел участвовать в обустройстве новых ферм. В быках я смыслю больше Режину.

Бруну в ответ только вздохнул, не сомневаясь в справедливости слов Маурити. Но ведь всем он помочь не мог. И потом, его работники не могли жаловаться на нищету. У них было все, чего только они могли пожелать. А те люди, которых он звал к себе, голодали.

Тем не менее Бруну чувствовал, что его новое решение вызвало у всех окружающих его недоброжелательство и настороженность. Однако это его нисколько не смущало — он привык принимать решение сам и всегда отвечал за них.

Но на этот раз выяснилось, что решение принимает ни он один.

Через несколько дней Режину позвонил и сказал, что благодарит за предложение, но, обсудив его, люди решили отказаться от заключения договора.

Бруну мгновенно вспыхнул и разозлился. Только что он был всемогущим благодетелем, он был добр, великодушен и чувствовал необыкновенный прилив расположения к тем, кого собирался облагодетельствовать. Но у обездоленных, голодных людей оказались свои представления о добре и справедливости, им не понадобился благодетель…

— Тому, кто отказывается от помощи, помочь невозможно, — сердито сказал Бруну Луане. — С меня, дорогая, довольно! И если ты вздумаешь по-прежнему дружить с ними, мы с тобой поссоримся!

Луана огорчилась, но подумала, что позже сумеет переубедить Бруну. Он слишком добрый, хотя и вспыльчивый человек и скоро переменит свое мнение о ее друзьях и поймет, что и бедные люди имеют право на уважение, а не только на кусок хлеба.

Оба они даже не подозревали, как не просто было Режину отказаться от столь заманчивого предложения.

Вернувшись из Рибейран-Прету, Режину собрал обитателей лагеря, рассказал о предложении Бруну и спросил:

— Кто пойдет со мной на земли, предоставленные нам Мясным Королем?

Ответом ему было молчание. Люди принялись мучительно думать. Они прекрасно поняли, что это выход только для небольшой горстки, а все остальные опять останутся без земли и вдобавок лишится своего предводителя Режину.

Потолковав между собой, покричав и поспорив, они наконец дали ответ Режину:

— Мы считаем, что нам всем лучше отказаться от этого предложения и продолжать борьбу за землю. Правительство должно принять закон и наделить нас землей, иначе мы навсегда останемся нищими!

Режину потратил немало времени на то, чтобы просветить темных и забитых людей, он старался научить их читать и писать, и мало-помалу они обучились грамоте и стали читать книги. Ответ, который он получил, был результатом его стараний, и Режину это оценил. Так как же он мог отвернуться от тех, в кого вложил столько сердца? Как мог променять их общую жизнь, общие надежды на каждодневное благополучие?

— Что ж, я согласен, — произнес он. — Вы правы так мы и поступим.

Режину был согласен с большинством голосов, а Жасира нет.

— До каких пор мы будем есть чужой хлеб, который получаем как милостыню? — возмущено спросила она. — Скольких людей мы устроили, а они промотали полученное? Другие и думать забыли о нас. Мы что, до конца своих дней будем скитаться по дорогам?

Она сердито и устало смотрела на мужа, а тот подавлено молчал. По-своему была права и Жасира. Люди приходили и уходили, а они вечно оставались среди тех, кто не нашел еще своего счастья. Неужели их судьба — это устраивать судьбы других людей?

— В общем, мы с сыном уходим, — спокойно и устало сказала Жасира. — Когда ты перестанешь мечтать, мы вернемся.

Такого Режину не ждал. Он не мог представить себе жизни без Жасиры, без сына… Жена всегда была ему верной помощницей.

— Ты не можешь оставить меня, — растеряно произнес он.

— Могу, — ответила Жасира. — Ты не знаешь, до какой степени я устала…

Бия увела Жасиру и принялась уговаривать ее не оставлять мужа.

— Нет, не уговаривай меня, — отвечала худенькая, измученная Жасира, которая была всегда такой отважной и мужественной. — У меня нет больше сил. Мы вступили в борьбу, потому что Режину хотел иметь свою собственную землю. А теперь, когда ему дают землю, он отказывается от нее и хочет продолжать борьбу. А я хочу воспитывать ребенка, хочу, чтобы он учился. Мне нужно думать о будущем!

Жасира хотела сказать еще что-то, но тут подошел Режину и обнял ее.

— Погоди! Не спеши! — попросил он. — Мы захватим еще одно имение и не дадим себя выгнать оттуда! Вот увидишь, у нас будет земля для всех!

Но Жасира печально, очень печально посмотрела на мужа, она чувствовала усталость.

Маркус был в бешенстве, он рвал и метал. Только что позвонила Лилиана и сказала ему, что Рафаэла стала невестой Отавинью и через неделю выйдет за него замуж.

Он готов был не поверить Лилиане, заподозрить ее в интриге, но Лия подтвердила:

— Так оно и есть. А что удивительного? Ведь на карту поставлено такое большое состояние!

— Ты с самого начала была настроена против Рафаэлы! — заорал Маркус. — Она никогда тебе не нравилась! Только поэтому ты так говоришь!

— Я говорю правду, — отрезала Лия. — Если не веришь, проверь!

Пусть не сразу, но Маркус все-таки поднял телефонную трубку и позвонил. Подошла Рафаэла.

— Это я, Маркус, — сказал он и тут же услышал короткие гудки.

Но он не собирался отступать и снова позвонил в Минас-Жерайс.

— Рафаэла, — начал он мягко и на этот раз удостоился ответа:

— Здесь есть только Мариета Бердинацци! Прошу вас больше не звонить!

Что ж, искомое доказательство он получил — Лия оказалась права: состояние было слишком большим! Маркус тут же подумал, что хорошо бы поехать и убить Отавинью. Взять пистолет и убить. Как собаку!

Но вместо Отавинью ему подвернулся под руку Светлячок. Его сияющие лицо было нестерпимо для Маркуса, и он с оскорбительной усмешкой процедил:

— Наконец-то отец купил счастье своей дочери! Я ведь не ошибся: он дал тебе быков и ты женишься на Лие?

Апарасиу мгновенно вспыхнул и хотел двинуть Маркуса в зубы, но сдержался. Много оскорблений он слышал в этом доме, но всему есть предел. Если он терпеливо выслушал отца Лии, то это было понятно. Но терпеть еще и Маркуса?! Стать мальчиком для битья в богатом доме Лии, где каждый под свое плохое настроение мог его шпынять и гонять? Нет уж, увольте!

Апарасиу с яростью хлопнул дверью. Семейство Медзенга преувеличивало значение своих денег. Нет, не все на свете можно было купить за деньги!

Лия искала Светлячка, звонила ему и не могла нигде найти. Она поняла, что брат что-то наговорил Апарасиу.

Маркус особенно и не отпирался: ну, ляпнул что-то про тебя да про быков! Глупость, наверное, сморозил!

Лия вспыхнула и обругала его:

— Какой же ты гад! Тебе плохо, и ты решил мне все испортить, — крикнула она звенящим от слез голосом, сжимая кулаки.

— Что-что, а жениться на ней не буду! — говорил, сжимая кулаки, Светлячок.

А Кулик слушал его, и радостный огонек загорался у него в глазах. Похоже, что их дуэт воскресал! Похоже, они снова будут петь вдвоем! Сказать по честь, он был рад решению друга!

— Правильно поступаешь, старик, — поддержал он друга.

Но тут в разговор вмешалась обиженная за Лию Лурдинья.

— Тогда ищите себе пристанище, потому что вы живете в ее квартире! — заявила она, и парни озабочено переглянулись.

Бруну хотел как можно скорее оформить брак с Луаной, но для этого ей было необходимо свидетельство о рождении.

— Послушай, а ты случайно не помнишь, где тебе было выдано это свидетельство? — спросил он ее. — Ты помнишь, где родилась?

— Под повозкой, — рассмеялась Луана, — а в свидетельстве… в свидетельстве было написано… — Луана старательно пыталась припомнить, что же было написано в ее свидетельстве, и вдруг отчетливо увидела буквы и радостно воскликнула: — Веракрус!

— Отлично! Туда мы с тобой и поедем, — отозвался обрадованный Бруну.

Он не стал откладывать поездки, и они с Луаной помчались в Веракрус прямо в контору нотариуса.

— Нам, пожалуйста, копию свидетельства о рождении Мариеты Бердинацци, — попросил Бруну.

Нотариус с любопытством посмотрел на него.

— Кто такая эта Мариета Бердинацци и почему так небрежно обращается со своими бумагами? Не так давно у меня уже брали копию свидетельства, — сказал он.

Луана с Бруну переглянулись. Они прекрасно поняли, кто именно брал это свидетельство.

Однако нотариус свидетельство им выдал, так что препятствий к женитьбе больше не было.

Вечером Бруну пытался образумить сына, который, казалось, совсем потерял голову от своей любви к племяннице вора Жеремиаса.

— Эта Рафаэла — самозванка. Думаю, что она и не Рафаэла вовсе. За свои бесчестные махинации старый вор заслужил и подлога, и обмана какой-то авантюристки, но ты-то тут причем? Пусть она и дальше морочит голову старому разбойнику. Забудь ее. Опасно иметь дело с ненадежными людьми. К тому же рано или поздно, она останется у разбитого корыта — все равно наследство отойдет Луане!

«Если бы я мог позабыть ее, как бы я был счастлив! — думал про себя Маркус, и в ушах его отчетливо звучал голос Рафаэлы: здесь есть только Мариета Бердинацци! — Я выясню, какую игру ведет Рафаэла! И выясню прямо у нее! Спрошу в лоб!» — пообещал он себе.

Действовала Рафаэла решительно, но чувствовала себя очень несчастной. Она постоянно думала о Маркусе. Она страдала без него и считала себя предательницей. Несмотря на согласие выйти замуж за Отавинью, она всячески избегала его. И когда он пытался поцеловать ее, тут же ссылалась на нездоровье и уходила. Отказалась Рафаэла и от венчания в церкви. Зачем ей было брать лишний грех на душу?

Отавинью не слишком нравилось отношение к нему невесты, но что он мог поделать? Только терпеть. Хотя бы до свадьбы, а уж там… Пока же он всячески убеждал себя и окружающих, что у них все в порядке, все идет лучше некуда!

— Рафаэла — такой прекрасный человек, — твердил он Жудити, а та молчала, лишь изредка недоверчиво покачивая головой.

Жудити понятия не имела, какой Рафаэла человек, хотя уже не один месяц прожила с ней бок о бок.

Зато старый Жеремиас был в восторге от перемены.

— Ну и свадьбу я вам закачу! Ну и праздник отгрохаю! — обещал он, прищуривая свои черные хитренькие глазки. Ему было на все наплевать, лишь бы все выходило так, как его устраивало!

Пока все шло как по маслу и у Ралфа с Лейей: на днях она должна была получить развод. Ралф больше уже не снимал своей собственной квартиры, а перебрался к ней в отель, с тем чтобы вскоре переехать в одну из квартир, которые подарил ей Бруну.

Квартиру Ралфа сняла Сузана. Так что он всегда при желании мог ее навестить там, в привычной для себя обстановке.

Лейя была уверена, что с Сузаной у Ралфа все кончено. Но Орестес совсем не был в том уверен. И однажды спросил жену, смертельно напугав ее:

— Я знаю, ты сняла квартиру Ралфа, но он ведь не приходит к тебе, правда?

Сузана похолодела от ужаса, однако постаралась сохранить хладнокровие:

— Тебе что-то померещилось, дорогой? — сказала она небрежно. — Я не понимаю, что, собственно, ты хочешь мне сказать?

— Что мне очень бы не хотелось делать то, к чему ты меня можешь вынудить, — сказал Орестес со своей едва заметной устрашающей усмешкой.

Сузана обеспокоилась настолько, что немедленно поехала на бывшую квартиру Ралфа и вызвала его.

— Приезжай немедленно. Иначе через час приеду к тебе сама, — сказала она и, положив трубку, поняла, что рядом с Ралфом находилась Лейя и поэтому он так ничего не пообещал ей. Но сейчас ей было наплевать не Лейю.

Когда раздался звонок в дверь, Сузана торопливо подбежала к ней, но за дверью стоял Орестес.

— Так ты встречаешься с ним здесь? — был первый его вопрос.

— А ты хочешь, чтобы я шлялась по мотелям? — рассвирепела Сузана.

— Нет. Именно потому, что я волнуюсь за твою репутацию, я и спрашиваю, — медленно произнес Орестес.

Раздраженная Сузана нравилась ему еще больше, да и сама обстановка как-то подстегивала, возбуждала. Он потащил жену в спальню, и Сузана, разумеется, не могла ему отказать.

Видно, мужская сила Ралфа не покинула еще этой спальни — впервые за много лет Орестес почувствовал себя полноценным мужчиной, который может доставить удовольствие женщине. Орестес был счастлив, в нем проснулась уверенность в себе.

— Это было восхитительно, — сказал он, но не мог удержаться и спросил: — А о ком ты думала: о Ралфе или обо мне?

И удивленная способностями мужа, Сузана искренне ответила:

— Поначалу о Ралфе, но кончила, думая о тебе.

Глава 30

Маркус решил довести задуманное до конца. Дорога ему была хорошо известна, он гнал машину, и мысли его были об одном: что? Что ответит ему Рафаэла на все его вопросы? Он собирался помешать ее свадьбе. Он не хотел, не мог смирится с тем, что она выйдет замуж за этого кретина Отавинью!

Машину Маркус оставил, как всегда, неподалеку от дома, в который проник с большой осторожностью, и так же осторожно стал пробираться по коридору, раздумывая, куда бы ему направиться и где он вернее всего отыщет Рафаэлу. В конце концов он решил дождаться в небольшой прохладной комнате.

«Похоже, что я в самом деле идиот, а Рафаэла еще та авантюристка. Но как только она сюда войдет, то объяснит мне все начистоту, за это я ручаюсь», — рассуждал Маркус.

Послышались шаги, и в комнату вошел Жеремиас. Но не один. С работниками. Он заметил машину Маркуса, искал его самого и нашел.

— Ты опять влез ко мне в дом как вор. А воров я убиваю на месте, — угрожающе сказал старый Жеремиас.

— Думаю, вы прекрасно знаете, что я кто угодно, но не вор, — вызывающе ответил Маркус.

— Гости у меня входят в дверь, — мрачно сказал Жеремиас.

— Тогда стреляйте! — равнодушно сказал Маркус.

«Проклятые Медзенги! — разъярился старик. — Ничем их не возьмешь, прут себе на рожон, и дело с концом! Но этот у меня попляшет!»

— Я буду действовать по закону, — сообщил он. — Держите его крепче, ребята!

Он вывел Маркуса в холл, где сидели Рафаэла и Отавинью, составляя список гостей, которых нужно пригласить на свадьбу.

Увидев Маркуса и рядом с ним торжествующего Жеремиаса, Рафаэла побледнела и напряглась.

— Племянница, ты знаешь этого человека? — спросил ее Жеремиас.

— Если вы не знаете, дядюшка, то я и подавно, — твердо ответила она, не глядя на Маркуса.

— Ну что ж, — вздохнул Жеремиас, — придется отвезти неизвестного в полицейский участок.

Отавинью тоже напрягся, увидев Маркуса, но еще отчетливее он почувствовал напряжение Рафаэлы, что ему было крайне досадно.

— Неужели ты еще не выбрала, с кем ты? — спросил он ее.

— Выбрала, — ответила она. — Ты же видишь.

Но сама она была белой, как мел и думала про себя: «Я всегда знала, что Маркус любит меня по-настоящему, иначе он никогда бы не пришел сюда. Быть Мариетой Бердинацци дорого стоит. Но я готова заплатить эту цену!»

Маркус получил ответы на все свои вопросы, и ответ так подавил его, что по началу он даже думать забыл о Жеремиасе. Равнодушно сел в машину, равнодушно вышел у полицейского участка.

Жеремиас сдал Маркуса инспектору Валдиру как нарушителя спокойствия и предполагаемого грабителя.

— Я хотел бы, чтобы вы освободили молодчика после свадьбы моей племянницы, — шепнул он инспектору.

И Маркуса отвели в камеру.

Да, такого конца своего путешествия он не ждал! Ладно! Пока ему надо выбираться отсюда, а дальше он со всем разберется! И Маркус потребовал, чтобы ему дали возможность поговорить с отцом и их семейным адвокатом.

— Да я отпущу тебя так, под честное слово, — со вздохом сказал инспектор Валдир, — а честное слово ты должен мне дать в том, что больше не явишься в имение Жеремиаса.

Маркус хорошенько подумал и сказал:

— Обещаю!

Жеремиас страшно разозлился, узнав, что Валдир отпустил Маркуса. Он не сомневался, что Маркус собирается выкрасть Рафаэлу. Нет, спокойным за нее можно быть только после свадьбы! А пока черт его знает, что может выкинуть проклятый Медзенга!

Хорошо хоть со свадьбой они поторопились. Так что все ближайшие дни проходили во всяческих хлопотах и приготовлениях. И мирную суету готовящегося к большому торжеству дома никто, к счастью, не потревожил.

Наконец долгожданный день настал. В холле просторного дома Жеремиаса Бердинацци собрались нарядные гости, приехал и мировой судья, который должен был зарегистрировать брак Рафаэлы и Отавинью.

Невеста была очень хороша в своем дорогом свадебном платье, хотя выглядела скорее сосредоточенной, чем счастливой.

Серьезен был и жених.

«Красивая парочка», — не мог не порадоваться старый Жеремиас и перед началом официальной церемонии произнес речь.

— Господь да благословит этот союз, — проговорил он, — благословляю его я. Жених будто мой сын. Невеста, моя племянница, единственная наследница, которую дала мне жизнь. Все вы, гости, свидетели того, что это бракосочетание осуществляется по моей воле и с моего благословения. Имя Бердинацци обретает сегодня новую жизнь. Все приглашенные распишутся потом в книге в качестве свидетелей. Мировой судья, можете начинать!

После объявления Рафаэлы и Отавинью мужем и женой, после соответствующей записи в книге Жеремиас подписал и заверил новое завещание, по которому все его состояние переходила к молодой чете Бердинацци.

«Проклятые Медзенги не смогут запустить руки в мои денежки», — с удовольствием повторял он.

После роскошной трапезы, оставив гостей танцевать и веселиться, молодые уехали в свадебное путешествие. Недолгое. Всего на неделю.

— Ну теперь-то вы отдохнете, — сказала Жудити старику на следующие утро. — Приедут молодые и переделают все ваши дела.

— Как бы не так, — отозвался Жеремиас. — А кто будет за ними присматривать? Иначе Бог знает сколько глупостей наделают! Хорошо бы племянница вернулась уже беременной. Им все достанется только после моей смерти. А умру я только тогда, когда захочу! — хвастливо закончил Жеремиас, и Жудити только вздохнула.

Бруну вручил Луане удостоверение личности, все прочие документы и сказал:

— Ну вот, теперь ты настоящая Мариета Бердинацци, но для меня по-прежнему останешься Луаной. И рано или поздно ты непременно получишь свое наследство, хотя бы в память своих ограбленных родителей и бабушки.

Луану слова Бруну не порадовали, она хотела только его любви. Проклятое наследство ей не было нужно. Поэтому она промолчала. Мысли Бруну были тоже заняты совсем другим. Его возмутило, что Жеремиас посмел отправить его сына за решетку. Беспокоила его и привязанность Маркуса к Рафаэле. Волей-неволей со всем этим ему придется еще разбираться!..

Как всегда после своих бешеных вспышек, Маркус смягчался и начинал раскаиваться. Теперь он очень сожалел, что наговорил глупых и обидных слов Светлячку. Сам страдая из-за Рафаэлы, он уже не хотел вымещать свои страдания на других, и ему было жаль Лию, которой он причинил такое несчастье.

Маркус разыскал Светлячка и попросил у него прощения. Тот простил Маркуса, но решения своего не переменил — что он, парусная лодка? Ветер в одну сторону — он туда, ветер в другую — он обратно? Нет, Светлячок решил, что проживет и без Лииных быков. Они с Куликом сами заработают кучу денег. А Лия, если ее это устраивает, может по-прежнему спать с ним! Вот купит он быков, тогда они и поженятся!

Решение Светлячка не порадовало Лию. Она даже обиделась на него и стала подумывать, не расстаться ли им, раз все складывается так неудачно и ссора следует за ссорой? Но очень скоро поняла, что Светлячок дорог ей несмотря ни на что! Точно так же, как и она ему. И пока им не нужно ничего решать, не нужно ни на что решаться. Жизнь сама подскажет решение, и оно будет самое правильное!

Как Донана мечтала о ребенке, которого будет растить! Заочно, еще не видя его, она уже любила малыша и готова была заботиться о нем с утра до ночи.

Но вот этот ребенок у нее в доме, а радости нет — одно разочарование. Маленький индеец упорно не желал признавать ее, несмотря на все ее заботы и старания. Огорченная Донана нет-нет да и жаловалась Зе на Уере.

— Ты слишком его облизываешь, — попробовал утешить Донану Зе, — индейцы к этому не приучены.

— Откуда только хозяин его выкопал? — говорила Донана. — Мне с ним так трудно…

Когда она пыталась дознаться у мальчика, кто его мать, кто отец, Уере отвечал, что мать исчезла, а отца он не знает.

Зе невольно замирал, слушая эти разговоры, он боялся, что правда того и гляди выплывет наружу. Но мальчуган и в самом деле был очень смышленым и своими ответами совсем сбивал Донану с толку.

Дни проходили за днями, а мальчик по-прежнему не желал признавать ее, и как-то Донана сказала мужу:

— Послушай, Зе, а нельзя ли отправить мальчика обратно? Меня он и знать не хочет. Вчера сказал, что сеньор Бруну украл его у бабушки и что он хочет вернуться обратно. Раз хочет, пусть возвращается.

— Может, подождем еще, Донана, — стал уговаривать ее Зе. — Прошло еще слишком мало времени, он к нам привыкнет…

— А зачем ждать, Зе? — удивилась Донана. — Он же говорит, что ему хочется обратно. Плохо и ему, и мне, так ради чего нам обоим мучится?

Зе молил Бога помочь ему. И клял себя за то, что так легкомысленно понадеялся на податливость маленького индейца. Разве он забыл, что индейцы крепче скалы? Наконец попробовал поговорить с Уере.

— Относись к Донане словно к своей матери, — попросил он. — Она заботится о тебе, готовит тебе еду, любит тебя.

— Нет, — отказался Уере, — нет, она мне не мать.

Зе пришел в отчаяние, ни разу еще не оказывался в таком сложном положении. Осунулся, плохо спал. Донана видела его беспокойство и жалела его. Она знала, что муж всегда хотел детей, и понимала, как дорога ему привязанность этого мальчика. Именно этим она и объяснила нежелание Зе расстаться с маленьким индейцем. Однажды Зе спросил ее, и в голосе его звучала безнадежность:

— Неужели ты в самом деле хочешь отправить его?

И Донана ответила ему печально:

— Нет, Зе, я только хочу, чтобы он любил меня.

Зе вздохнул с облегчением и сказал:

— Ты мудрая женщина, Донана, ты понимаешь, что маленький индеец не может сразу броситься тебе на грудь.

А про себя Зе решил, что сделает все, лишь бы Уере привязался к Донане.

Глава 31

Жеремиас, расхаживая по кухне, рассуждал вслух, посматривая на Жудити:

— Почему Медзенги мне враги? Потому что им плевать на Бердинацци. Но теперь у меня есть на кого положиться. Молодые продолжат мой род, мои труды не пропадут впустую! Слушай, Жудити, — старик остановился и с беспокойством посмотрел на экономку, — а что, если Отавинью не сможет, а?

— Ну зачем так думать, — принялась успокаивать его Жудити. — Он молод, он полон сил. Лишь в постели с Рафаэлой поладил, это главное!

— А я-то ведь не смог, — продолжал старик грустно, — два брака, и оба без детей.

— Тогда времена были другие, люди были темные, — утешала его Жудити, — откуда вам было знать, что для мужчин свинка — опасная болезнь? А вы себя не берегли, мешки с кофе таскали. Ну и надорвались.

— Это правда, так оно и было, — вздохнул старик. — А теперь и молодежь ученая, и врачей полно. Были бы деньги, с того света достанут! Так что хорошо бы они уже привезли мне из своего путешествия внука.

— Больно вы скорый! — засмеялась Жудити. — Да если Рафаэла сразу окажется беременной, то скорее всего это будет не от мужа.

— Как это не от мужа? — вскинулся старик.

— Да так, — ответила Жудити. — Спала же она несколько раз с Маркусом Медзенгой!

— Так что ты хочешь сказать? Моя племянница может забеременеть от Медзенги? Убью! И ее, и его! — сразу же раскипятился старик.

— А вы лучше никого не торопите, дождитесь спокойненько, и забеременеет Рафаэла в свой срок, — попыталась утихомирить старика Жудити.

Но успокоил старика звонок Рафаэлы из Рио-де-Жанейро. Голос у нее был веселый, и она сказала, что у них с Отавинью все в порядке.

— Зачем ты врешь старику? — раздражено спросил ее Отавинью. — Что это у нас, интересно, в порядке? То, что мы спим в разных постелях? Что ты и знать меня не желаешь?

— Наш брак всего лишь сделка, — отвечала Рафаэла. — Какие у тебя могут быть ко мне претензии?

— Но старик требует от нас наследника. Только тогда наша сделка принесет нам капитал, — с едва сдерживаемой яростью проговорил Отавинью. — А откуда ему взяться, наследнику-то? Из пробирки?

— Отличная идея! Я — за! — одобрила Рафаэла.

— Сегодня во сне ты звала Маркуса, — сообщил Отавинью.

— Раз во сне, то я тут ни при чем, — взорвалась она. — И вообще, что ты делал в моей комнате без приглашения? Дождись, пожалуйста, когда я тебя позову! — сердито отвечала Рафаэла.

— Неужели позовешь? Что-то не верится. Скажи, а что тебе для этого нужно?

— Мне нужно тебя захотеть, — со вздохом ответила Рафаэла.

Молодые вернулись из свадебного путешествия, но по их лицам нельзя было сказать, что мед совместной жизни показался им так уж сладок. Отавинью весьма хмуро поглядывал на свою жену, да и Рафаэла смотрела на него не слишком ласково.

Однако старый Жеремиас предпочитал не замечать этого. И как только молодые закрыли дверь своей комнаты, он начинал приставать к Жудити:

— Ну как ты думаешь, чем они там занимаются?

— Понятия не имею, — ответила наконец Жудити, которой до смерти надоели приставания старика. — Я в жизни ничем подобным не занималась, и ни охоты, ни нужды в этом не испытываю.

— Ты что, хочешь сказать, что ты у нас девушка?

— Да, именно это я и хочу сказать, — степенно и с достоинством отозвалась Жудити.

А искренне огорченный за нее старик подумал, покачивая головой: «Теперь-то кто же тебя захочет?..»

Лилиана надеялась, что Маркус будет искать утешения, как это бывало раньше, но надежды ее не оправдались. Он ей даже не позвонил. Однако она продолжала ждать его.

— Ничего! Вот когда я рожу, ты уж непременно появишься, Маркус Медзенга! — шептала она, поглаживая свой живот.

Лилиана теперь часто ездила к своему отцу в Бразилиа и даже подружилась с Шакитой, которая скорее исполняла обязанности секретаря у сенатора, чем горничной. Лилиане пришлась по душе славная прямодушная девушка.

— Не бережете вы своего отца, — упрекала Шакита Лилиану. — Всегда он от вас такой грустный приезжает.

— Вот ты бы его и утешила, — съязвила Лилиана.

— Да я бы с удовольствием, — простодушно вздохнула Шакита, — только уж больно он честный человек — не станет никого обманывать!

Она сказала это так искренне, что Лилиана сразу ей поверила и теперь на все подозрения матери отвечала, что у той нет никаких оснований сомневаться в супружеской верности отца.

Но Роза по-прежнему злилась и обижалась, и стоило сенатору появиться дома, как она донимала его своими капризами и претензиями. А сенатор только вздыхал и мечтал, когда окончится его сенаторский срок, — тогда он разделается хоть с одной из каторжных повинностей, которыми наделила его жизнь.

К Шаките Кашиас искренне привязался — она была сирота, ничего от него не требовала, заботилась о нем и в добавок всегда интересовалась его работой. Поэтому он был рад, что хотя бы у Лилианы к ней нет никаких претензий.

А Лилиана задумала пригласить Шакиту в Рибейран-Прету, чтобы показать, как они живут, да и вообще прогуляться по городу. И в один прекрасный день она осуществила свой замысел — привезла с собой Шакиту.

Как только Роза увидела девушку у себя в доме, сразу же устроила дочери и мужу грандиозный скандал. Она так кричала, что сенатор стал умолять ее:

— Пожалуйста, успокойся. Соседи услышат! Не порть ей репутацию!

— Да плевать мне на репутацию какой-то потаскухи! — кричала Роза. — Ты бы лучше о жене подумал! А если не хочешь, можешь завести себе новую, как сделал Бруну Медзенга. Только помни, что я родила тебе дочь!

Шакита тут же собралась уходить.

— Ничего, не переживайте, — сказала она Лилиане. — Я найду, где переночевать. Зачем вам иметь из-за меня столько неприятностей?..

— Нет уж, я пойду с тобой, — сказала Лилиана, — я сейчас устрою тебя у Лии Медзенги.

И они отправились на виллу Медзенга. Лилиана собиралась выдать Шакиту за свою подругу, но та прямо сказала Лие, что она горничная господина сенатора в Бразилия, и Лилиане пришлось рассказать о скандале, который разгорелся у них дома.

— Конечно, пусть ночует, — сказала Лия, посочувствовав девушке. — Я даже больше тебе скажу, может, для Шакиты и место у нас найдется, если твои отец с материю решат с ней расстаться. С тех пор как Лурдинья ушла, Жулия все ищет ей замену.

Лилиана поблагодарила, а Шакита вздохнула — не очень-то ей хотелось расставаться с господином сенатором.

Бруну наконец оформил развод.

— Ну вот, теперь мы с тобой свободные люди, — сказал он Лейе, пригласив ее к себе, чтобы вручить свидетельство и уладить имущественные дела.

Лейя становилась теперь официальной владелицей фазенды и двух квартир: в Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро.

— Обещаю тебе, что своими наследниками я сделаю наших детей, — сказала Лейя. — А ты теперь оформишь свои отношения с Луаной?

— С Мариетой Бердинацци, которая отныне станет Мариетой Медзенгой, — уточнил Бруну. — А ты? Выйдешь замуж за Ралфа?

— Скорее всего, да, — призналась Лейя.

— Тогда я советую тебе быть поосторожнее с Маркусом. Он так ненавидит Ралфа, что вряд ли простит тебе этот шаг.

Лейя только вздохнула — что можно поделать, если она по-прежнему надеялась на счастье с Ралфом? После истории с телефонным звонком соперницы, которая даже собиралась к ним сама приехать, отношения Ралфа с Сузаной окончательно разладились. Ралф наконец нашел в себе силы порвать с ней. И Лейя была счастлива.

Она не знала только одного, что, расставаясь с Сузаной, Ралф сказал:

— Я больше не хочу находить угрозы на своем автоответчике, поэтому прошу оставить меня в покое!

И не знала, что Сузана была в ярости…

Лейя полетела к Ралфу как на крыльях, она чувствовала себя богатой и совершено свободной, и это было такое счастливое, такое пьянящее чувство! Особенно если вспомнить все эти долгие унизительные годы! Как она мучилась, и ради чего? Почему так боялась развода? Ах, да! Бруну не собирался давать ей никаких средств к существованию… Как изменила его встреча со смертью! Она сделала его добрее, великодушнее… Но смотреть в прошлое уже не имело смысла. У Лейи было настоящее, и оно было прекрасно!

Лейя отлично понимала, что полученная от Бруну фазенда — это залог ее счастья, и поэтому сразу же принялась за дело.

— Для начала, — сказала она Ралфу, — нам надо будет переклеймить быков.

— Разумеется, — согласился он, — они должны носить наше клеймо.

— Мое, — сказала Лейя. — Мое! — и выразительно посмотрела на Ралфа, который вздохнул про себя.

Отказавшись сотрудничать с Бруну Медзенгой, Режину и его люди решили продолжать борьбу за свои права. Они предполагали вернуться в то имение, из которого их когда-то выгнали, вновь занять его и уже не поддаваться ни на какие уговоры. Правительство должно наконец позаботиться о них и устроить всех разом! Людям надоело полагаться на милостыню тех, кто захочет ее подать!

После долгих дней бездействия люди в лагере ощущали подъем и воодушевления. Они готовы были на смерть, потому что хотели жить по-человечески.

Общее настроение не смогло подействовать и на Жасиру. Конечно же, она была рядом со своим мужем, хотя червячок сомнения точил ее сердце. Сколько раз они уже занимали имения, и опять оставались без земли и без крова…

Когда множеством людей овладевает единое стремление, когда они готовы во имя него пожертвовать собой, то непременно добиваются успеха.

Люди Режину, плохо вооруженные, голодные, ослабленные физически, смели охрану имения, возле которого стояли лагерем и откуда их уже дважды выкинули, и заняли его.

Они тут же стали строить бараки, которые должны были послужить им защитой в случае вооруженного на них нападения. Воодушевление не покидало их.

— Мы будем защищаться до последней капли крови! — твердили они.

— Если закон решит нас отсюда прогнать, мы не сдвинемся с места, — пообещал своим сподвижникам Режину, заслужив всеобщее одобрение. Не пообещай он этого, люди перестали бы его уважать, и он прекрасно чувствовал их готовность стоять насмерть.

Вскоре прошел слух, что владельцы соседних имений стали вооружаться. Правительство пока молчало, но если слухи подтвердятся, то, значит, дело идет к гражданской войне.

Лагерь жужжал как растревоженный улей. Люди торопились закончить бараки. Продумывали, с какой стороны им вероятнее всего грозит нападение и как они могут оборониться. Решали, какие укрепления должны еще построить, где расставить дозорных, куда поместить женщин и детей.

Все, кто был способен держать в руках оружие, собрались с тем, чтобы разбиться на отряды и выбрать командиров. После того как это было сделано, командиры пришли к Режину.

— Люди готовы сражаться, — объяснили они. — Но беда в том, что у нас слишком мало оружия.

Да, Режину знал это. Нужно было срочно принимать меры, что-то придумывать…

— Я постараюсь достать денег, — пообещал он. Но где их брать, он пока даже не мог представить. Однако права гасить пыл своих соратников в борьбе за землю не имел. Наоборот, во что бы то ни стало он должен был поддерживать в них боевой дух.

Слухи о тревожных событиях дошли до сенатора Кашиаса. Он узнал, что люди Режину захватили пустующую фазенду, что владельцы соседних — вооружаются.

«Гражданская война? — с тревогой спросил он сам себя. — Нет, мы не должны допустить ее. Ни за что! Ни за что!»

Глава 32

А пока гражданская война шла у сенатора дома. Роза бушевала и требовала увольнения Шакиты.

— Если она пробудет еще хоть день под твоей крышей, — кричала она, — я немедленно начну бракоразводный процесс! И тебя, и ее я смешаю с грязью! Я не потерплю в своей семье подобного безобразия! Если у тебя с ней ничего нет, то почему ты не хочешь ее уволить? Все равно выходит, что какая-то паршивая девчонка тебе дороже спокойствия твой жены! А вот этого-то я не потерплю!

Сенатор Кашиас обескуражено покачивал головой. Он терпеть не мог семейных бурь и давно бы уступил жене, если бы речь не шла о живом человеке. Ему было неприятно все: обвинения Розы, ее дурацкое требование, ее уверенность, что она имеет право командовать всеми вокруг. Одним словом, коса нашла на камень, и сенатор не желал уступить своей разбушевавшейся жене.

А когда он думал о Шаките, то не мог не сказать себе, что ему бесконечно отрадна та преданность, с какой девушка на него смотрит. Обычно люди приходили к нему со своими проблемами и заботами, прося помочь им. Даже дочь. И, уж конечно, жена. И только один человек в целом свете словно бы предлагал ему: «Давай я помогу тебе. Я могу, я сильная!» и сенатору очень не хотелось лишиться этой эфемерной, но такой согревающей его поддержки…

Поэтому всякий раз, когда Шакита, чувствуя, как накалилась атмосфера в доме сенатора, начинала собирать свой чемодан, он удерживал ее. И она покорялась.

Наконец Роза, чувствуя, что муж так и не расстался с ненавистной горничной, объявила Лилиане:

— Ну хорошо же! Я немедленно отправляюсь в Бразилиа, и, если эта негодница будет там, устрою твоему папочке такой скандал! Такой… Это будет скандал года!

Даже Лилиана и та перепугалась: судя по лицу матери, она не шутила и действительно была способна учинить нечто невероятное.

Как только Роза уехала, Лилиана позвонила отцу.

— Ты только не выдавай меня, — начала она, — мама поехала к тебе и собирается устроить что-то феерическое, если найдет Шакиту у тебя. Устрой Шаките выходной день, что ли, или сделай что хочешь. Я тебя предупредила, а там как знаешь.

— Спасибо, дочка, — сенатор был тронут: что ни говори, а они с Лилианой любили и понимали друг друга.

Они не успели даже подумать, как ему следует поступить, а Шакита уже приняла решение. Ей уже давно надоело всегда быть начеку и ждать, появится или не появится в квартире сенатора его супруга. Надоело чувствовать себя виноватой в том, в чем она была не виновата. А главное, ей совсем не хотелось быть источником постоянных неприятностей для господина сенатора. И вот, оставив записку на кухонном столе, она исчезла.

Эту записку и нашел сенатор вместо Шакиты. С изумлением он прочитал: «Не могу больше скрывать своих чувств. Должно быть, ваша жена прочла у меня в глазах, что я вас люблю. Поверьте, это чистая и искренняя любовь, но она совершенно безнадежна. Я не хочу докучать вам ею и поэтому ухожу. Шакита.»

Сенатор растерялся, растрогался, рассердился. И решил, что, переговорив всерьез с Розой, непременно разыщет Шакиту, чтобы расставить по местам.

Все расставить по местам решил и Бруну Медзенга. А потому сказал Луане, что на следующий день они едут в Минас-Жерайс.

— Мне бы не хотелось туда возвращаться, — со вздохом сказала Луана. — Мы все равно ничего не добьемся. Старый Жеремиас ненавидит семейство Медзенга.

— Ненависть тут ни при чем. Ты — наследница по закону. И к тому же я обещал отцу, что сведу счеты с Жеремиасом, ведь он обокрал мою бабку, мою мать и мою бывшую жену.

Внутренне Луана не была согласна с Бруну, но чувствовала, что он завелся и перечить ему бессмысленно. Поэтому она согласилась, и на следующие утро они пустились в путь.

В Минас-Жерайс им никто не обрадовался. Старый Жеремиас тут же стал грубить.

— Не хочу никого из вас знать, — кричал он. — Я уже все оставил свои наследникам! — и он ткнул в сторону Рафаэлы и Отавинью, которые стояли в стороне и не участвовали в разговоре.

— Но Рафаэла вовсе не Мариета Бердинацци, — настойчиво проговорил Бруну. — Документы на имя Мариеты ей достал Фаусту, который был убит у вас в имении.

— Кто вам это сказал? — сердито закричал Жеремиас.

— Сама Рафаэла сказала моему сыну, когда лежала с ним в постели, — заявил, не особо церемонясь Бруну. Он сказал это очень громко, и Отавинью пошел красными пятнами. Рафаэла по-прежнему не желала с ним спать, она не подпускала его к себе не на шаг, и ему было нестерпимо было слышать о Маркусе, которого любила та, которая считалась его женой.

— Ах, вот как! — разъярился Жеремиас. — Вы продолжаете клеветать! Убирайтесь немедленно, иначе я вызову полицию!

— И замечательно! Вызывайте, и побыстрее! В присутствии полицейских мы потребуем у вас то, что вы украли у своей матери, моей матери и у собственной племянницы! Я думаю, что это как раз и составит половину вашего состояния, — не отступал Бруну.

В конце концов рассердилась на Жеремиаса и Луана — она не любила вспоминать свои обиды, но тут волей-неволей их припомнила и накинулась на дядю.

Старик насупился и сдался.

— Ладно, — заявил он, — присылайте своего адвоката. Если он докажет, что я должен деньги, я заплачу. Но теперь мотайте отсюда! Говорить нам с вами не о чем!

После отъезда незваных гостей Рафаэла спросила Жеремиаса:

— И что вы намерены делать, дядюшка? Вы с ними всерьез согласились?

— Еще чего! Спите спокойно. Если у Бруну хорошие адвокаты, то и у меня найдутся не хуже!

А Жудити, отведя Рафаэлу в сторону, сказала:

— Родила бы ты, девочка, поскорее наследника, и разговоров уже никаких бы не было.

— Ох, вот это для меня самое непростое! — тяжело вздохнула Рафаэла. — Не получается у меня ничего с Отавинью!

— А с Маркусом получалось? — с укоризной сказала Жудити. — Ты хоть предохранялась с Маркусом-то?

— Нет, я и думать об этом забыла, — честно призналась Рафаэла.

— Значит, если ты беременна… — начала Жудити.

— То уж никак не от Отавинью, — закончила со вздохом Рафаэла.

— Ну и заварили вы все кашу! — горестно всплеснула руками Жудити.

Надо сказать, с некоторых пор, а точнее, после разговора, в котором выяснилось, что Жудити до сих пор девушка, старый Жеремиас стал оказывать ей весьма специфические знаки внимания. Вот и на этот раз он подошел к ней и стал нежно поглаживать ее по спине и по ягодицам.

— Оставьте меня в покое, старый вы греховник, — в сердцах прикрикнула на него в сердцах Жудити. — Разберитесь сперва, сколько у вас племянниц, да сколько у каждой из них мужей и что из этого может получиться!..

Жеремиас пристыжено отошел, не слишком вслушиваясь в совет своей огорченной и рассерженной экономки.

Обратной дорогой Бруну и Луана обсуждали свой визит в Минас-Жерайс.

— Интересно, как составлено его завещание, — задумчиво сказала Луана. — Если на Мариету Бердинацци, то я сумею доказать, что Мариета — это я, тут ты не сомневайся, — обратилась она к Бруну.

Потом они обсуждали свой визит еще и в гостиной, вместе с Лией и Маркусом.

— Но ведь старый грабитель может еще сто раз изменить еще завещание, — сказал Маркус. — Например, если наш адвокат хорошенько поднажмет.

— Да, может, — согласился Бруну, — но именно поэтому мне и кажется, что после нашего с Луаной визита, старый негодяй рискует жизнью…

Все переглянулись, но не придали слишком большего значения его словам, потому что были заняты собственными переживаниями. Маркус сожалел, что не поехал с отцом в Минас-Жерайс, ему хотелось лично посмотреть на Рафаэлу после свадьбы: ее лицо многое бы ему сказало. Нет, он не сомневался, что она по нему сохнет. Слишком крепко они любили друг друга. И раз он не может никак позабыть ее, то и она его не забывает. Но все-таки лучше было бы в этом убедится.

Страдала и Лия, и винила Маркуса в том, что она по-прежнему в ссоре со Светлячком. Лурдинья сказала ей, что Светлячок с Куликом собираются куда-то отправиться, и это очень ее обеспокоило.

— Светлячок, знаешь, не из тех, кто повинуется чьим-то приказам, — сказала ей Лурдинья. — Раньше твои парни все перед тобой на коленях ползали из-за быков. А этому на них наплевать. Он независимый.

— Может, у него уже другая? — принялась допытываться Лия.

— Нет, другой у него нет, он верный. Верный и независимый.

Вот этого верного и независимого Светлячка и не могла забыть Лия. Как Маркус не мог забыть свою коварную и неверную Рафаэлу, которая вышла замуж за другого, которая спала с этим другим и слушалась вора Жеремиаса, ненавидящего всех Медзенга, и тем не менее эта коварная Рафаэла была для Маркуса дороже всех на свете.

Чтобы отвлечься от одолевающих его черных мыслей, Маркус отправился в имение Арагвайя — отец поручил ему там кое-какие дела.

Он был рад повидать Зе и Донану, старых и преданных друзей своей семьи.

— Ну как твой сын? — спросил он у Зе, глядя на маленького индейца.

— Чей сын? Какой сын? — тут же заинтересовалась Донана.

Маркус прикусил язык, поняв, что проговорился. Отец рассказал ему историю Зе, но под большим секретом, и Маркус постарался поправить дело.

— А разве он вам не сын? — исправил оплошность. — Я имел в виду вашего приемного.

Слова Маркуса будто вспышкой яркого света осветили перед Донаной правду. И она стала добиваться подтверждения того, в чем в глубине души уже не сомневалась. Подтверждения она хотела получить от самого мальчика.

— Где твой отец? — спросила она маленького Уере.

— Моего отца съела огромная змея, — отвечал мальчик.

— А где твоя мать?

— Ее увел белый охотник.

— А ты познакомился с Зе ду Арагвайя? — не унималась Донана.

— Он вытащил меня из живота огромной змеи, — ответил мальчуган. — И вас тоже съест большая змея.

Когда Зе услышал от мальчика про расспросы Донаны, он еще больше загрустил. За это время он успел понять, что на лжи далеко не уедешь. Из его задумки, такой, казалось, удачной и хитрой, ничего хорошего не выходило, — все были друг другом недовольны, все страдали.

Поэтому Зе наконец собрался с силами и во всем признался Донане. Нелегко далось ему это признание, но он не сомневался: правда всегда лучше лжи.

— И почему ты не остался с этой индианкой? — спросила Донана.

— Потому что люблю тебя и не на кого променяю, — отвечал Зе — А не сказал тебе правды сразу, потому что не хотел причинять боль.

— Значить, не променяешь? — переспросила Донана.

— Нет, — ответил Зе.

— Даже на своего сына?

— Даже на него, — ответил Зе.

— Ну тогда отвези его завтра обратно в селение, — попросила Донана. — Ты обманул меня, я брала ребенка по обету… а ты все решил за меня…

Случайно маленький Уере услышал разговор взрослых, что в этом доме для него нет больше места, и, поняв это, отправился в сельву искать дорогу в свое селение.

Зе искал его, звал, но безуспешно. И, когда вернулся к себе домой, где его всегда ждала вкусная еда и любящая и любимая женщина, дом показался ему темным и тесным.

— Ты беспокоишься о своем сыне? — спросила мужа Донана, чувствуя, что он далеко-далеко от нее, и пытаясь быть к нему поближе.

— Нет, — отвечал Зе, — не беспокоюсь.

— А я беспокоюсь, — быстро заговорила Донана. — Он может потеряться в глухой сельве, ведь он не знает дорогу домой.

— Нет, — отвечал Зе, — он не может потеряться в сельве, ведь он индеец.

— Может, пойдем ко мне в комнату и ляжем? — предложила Донана, прибегая к самому надежному и испытанному средству.

— Нет, Донана, мы никогда больше не будем спать вместе, — спокойно и отчужденно ответил Зе. — Я тебя никогда не брошу, но спать с тобой больше не буду. Я тебя не хочу.

Все перевернулось в душе Донаны. Зе был всем для нее в жизни. И невольно она чувствовала перед ним свою вину, потому что не смогла родить ему детей, а теперь лишила и сына. Но если бы мальчик привязался к ней, она бы приняла его. А так ей было слишком больно — она чувствовала себя отверженной в своем собственном доме. Она хотела бы обидеться на него, оскорбиться, но не могла. И только бы чувствовала боль одиночества.

— Может, мне уйти? — спросила она.

— Поступай, как считаешь нужным, — все так же тихо и спокойно ответил Зе.

Глава 33

Все новости о Светлячке Лия получала от Лурдиньи. Последняя новость привела ее в отчаяние. Кулик и Светлячок решили купить себе фургон и странствовать со своими песнями по дорогам. Раньше они странствовали пешком, теперь собирались странствовать в фургоне, — но суть оставалась неизменной — они были и оставались странствующими певцами. Пели они о своем родном крае и, любуясь им, бродя по дорогам, распевали о нем все новые и новые песни. Так поняла Лия поняла своего Светлячка. Он сделал свой выбор. Теперь она должна была сделать свой.

Лия любила песни Светлячка, любила самого Светлячка и почувствовала: уйдет из ее жизни Светлячок — и свет для нее померкнет. «Что мне останется? Чем я буду жить?» — спрашивала себя Лия. И будущее представало перед ней как гнетущая удушливая скука.

А жизнь со Светлячком? Нескончаемая лента дороги, рассветы и закаты, любые неожиданности, всяческие неудобства, но жизнь, жизнь! Напряженная и норовистая, словно горячий скакун…

«Ну что ж, — с внезапным озорством подумала Лия, — вполне возможно, что и я тоже сделаю свой выбор. Но только Светлячок все-таки должен мне сказать кое-что».

И она заторопилась на квартиру, где не была уже так давно!

Первое, что она спросила, увидев Светлячка, было: ты меня больше не любишь?

— Люблю, — серьезно ответил он. — А мы тут с Куликом задумали странствовать по дорогам: Лурдинья едет с нами. Поедим вместе!

И все вдруг стало так просто. То, что пять минут назад еще казалось Лие сказкой или озорством, теперь стало реальностью, и она уже принялась думать, что из вещей ей понадобиться в дороге.

— Да, — сказала она, — я поеду с вами. Непременно поеду. И чувствую, зря мы с тобой так долго не виделись.

— Нет, оказывается, не зря, раз ты едешь с нами, — сказал Светлячок, целуя ее. Он прижимал ее к себе все крепче, и она все горячей отвечала на его поцелуи…

— Я уезжаю со Светлячком, — заявила Лия Маркусу.

— Как? Он же так и не женился на тебе, а ты с ним уезжаешь? — опешил Маркус.

— Да, уезжаю! Женитьба оказалась делом слишком обременительным, — рассмеялась Лия. — Мы же любим друг друга, зачем де нам жить в разлуке?

— Отец может лишить тебя наследства, — предупредил Маркус.

— Ну и пусть, — тряхнула головой Лия. — Я хочу быть счастливой, а счастливой могу быть только со Светлячком!

Маркус тяжело вздохнул — он мог быть счастливым только с Рафаэлой, но она променяла его любовь на наследство. И разве мог он осудить сестру, которая поступала совсем по-другому, выбирая не деньги, а счастье?…

Рафаэла выбрала наследство, и Маркус тоже невольно стал ценить деньги куда больше, чем раньше. Он стал дорожить семейным капиталом, которым никогда прежде не дорожил. А могло ли быть иначе? Капитал стал для Маркуса залогом его будущего счастья. Ревниво следил Маркус и за тем, как распорядится своей фермой Лейя.

— Если она отдаст половину быков Ралфу, я этого негодяя убью, — пообещал он.

Но Лейя пока вела себя очень осмотрительно. На вопрос Ралфа, когда они поедут на ферму и Лейя представит его управляющему, она ответила:

— Я представлю тебя только как моего шофера, и прошу обращаться ко мне там на «вы».

— Ты с ума сошла? — разозлился Ралф.

— Нет, а не хочешь, можешь вообще не ехать, — твердо заявила Лейя.

— И не поеду, — окончательно разозлился Ралф.

Дело кончилось тем, что Лейя уехала на свою фазенду одна, а Ралф очень удачно созвонился с Сузаной и получил возможность провести с нею два дня, поскольку ее муж опять уехал в деловую поездку.

Бруну, который приехал на фазенду Лейи, чтобы помочь ей разобраться в делах, был очень доволен отсутствием Ралфа и успокоил на этот счет сына.

Но Маркуса продолжало одолевать беспокойство относительно их имущества.

— Если ты соберешься судиться со старым Жеремиасом, — сказал он отцу, — я буду на твоей стороне.

— Пока над этим делом работают мои адвокаты, — ответил Бруну, — у нас ведь две претендентки с совершено одинаковыми документами, поэтому подождем, что нам продолжит юриспруденция. А мы уж ей заплатим! Если у старого вора есть деньги, то и у нас они найдутся!

Жеремиас Бердинацци ждал, когда же наконец ему объявят о наследнике.

— Не родите мне внука, обоих лишу наследства, — заявил он, и молодые недовольно посмотрели друг на друга.

Сам Жеремиас теперь оказывал всевозможные знаки внимания Жудити, а та все гневалась на него. Старик же про себя все вздыхал и сетовал на несчастную свинку и мешки с кофе.

— Ну что, теперь ты поняла, что пора бросить свои глупости и жить как полагается замужней женщине? — спросил Рафаэлу Отавинью, когда она в очередной раз отодвинулась от него в супружеской постели. — Если наш брак — просто сделка, то, будь добра, выполняй условия.

Рафаэла молчала. Не могла она, ну никак не могла заставить себя спать с Отавинью. Хотя понимала, что рано или поздно такой день, а вернее ночь, придет. Ведь она прекрасно помнила нечаянно услышанный ею разговор старика с Жудити.

— Я хочу, чтобы мой дом наполнился маленькими Бердинацци. И сделаю все, чтобы фамилия наша не умерла.

— Но ведь есть и еще Бердинацци — сын и внуки вашей сестры Джованны.

— Они отказались от фамилии Бердинацци, — тут же вскипел старик. — Они — Медзенги. И я проклинаю их и ненавижу.

— А что, если среди будущих Бердинацци окажется один маленький Медзенга? — не утерпела и спросила Жудити.

Рафаэла при этом вопросе невольно вспыхнула.

— Убью! — взревел старик.

И Рафаэла с тяжелым вздохом поспешила к себе в комнату. Что ей было делать, если старик упорно стоял на своем и не собирался ни с чем мириться?! Рафаэле пора было бы уже знать своего дядюшку и не надеяться ни на что! Но беда была в том, что и в ней самой было что-то столь же крепкое и упорное, с чем сама она никак не могла сладить.

Взять хотя бы ее брак. Разве она думала, что так и не сможет спать с Отавинью? Мысленно ей все казалось куда проще. А вот не может, и все! Хоть застрели! Собственное упорство ей и самой было не в радость. Ведь она и в самом деле хотела позабыть Маркуса и начать совершено новую жизнь. Но пока не могла. Никак не могла.

Отавинью то приставал к ней, то злился и только еще больше раздражал ее. В общем, от этой жизни Рафаэлу тошнило, морально и физически! С некоторых пор ее даже от еды стало воротить. Так ей было худо от всех ее неприятностей.

Когда она отказалась от еды, сославшись на тошноту, Жудити вдруг пристально посмотрела на нее и спросила:

— Уж не беременна ли ты, наконец, голубушка?

— Ничего подобного, — ответила Рафаэла. — Съела что-то не то, вот и все!

Но Жудити не могла не порадовать старика: у молодых, похоже, дело в шляпе: Рафаэлу что-то тошнит.

Обрадованный Жеремиас поздравил Отавинью:

— Молодец, сынок, не зря стараешься, выполняйте, выполняйте свои обязательства, а уж в долгу я не останусь!

— Не спешите, дядюшка, — кисло ответил Отавинью, — у Рафаэлы просто что-то с желудком, ей еще рано быть беременной…

А Рафаэла с ужасом подумала: а что, если правда? Тогда непременно нужно переспать с Отавинью, иначе невозможно будет узаконить своего ребенка! Но сначала необходимо удостовериться, что она и на самом деле беременна.

«Да! Я должна убедиться в том, что Шакита еще с ним, и тогда я устрою ему такой скандал! Испорчу ему карьеру! Испорчу репутацию», — мечтала Роза, кипя жаждой мести.

И кто бы мог подумать! Розе действительно обнаружила Шакиту на месте! Дело было в том, что девушка заглянула в квартиру сенатора после того, как оставила письмо. Конечно, когда она уходила, намерения у нее были самые благородные. Но все-таки ей хотелось увидеть сенатора еще разок, увидеть после того, как он прочтет ее послание… Потом она так волновалась, уходя, что позабыла кое-какие вещи, и вот вернулась за ними… И вообще, если честно говорить, идти ей было некуда.

Сенатор не стал разбираться в путаных объяснениях Шакиты, когда она вновь появилась перед ним, только спросил:

— Ты уже нашла себе работу?

— Еще и не искала, — ответила она, глядя на него своими преданными голубыми глазами.

— Тогда оставайся и запомни: никогда не путай благодарность с любовью. Это совсем разные вещи. Я тебе в отцы гожусь, девочка.

— Я не хотела, чтобы у вас из-за меня были неприятности, — всхлипнула Шакита.

— Я сам с ними разберусь, — ответил сенатор и ушел к себе в кабинет.

Вот так и вышло, что Роза, приехав, нашла Шакиту на месте и немедленно выставила ее вон, а вернувшемуся после заседания сенатору заявила:

— Я твоя новая горничная!

Но Кашиас не поддержал ее игры. Он понял, что жена все-таки выгнала бедную Шакиту и глаза его гневно сверкнули.

Роза уже начала кричать, что она ославит его перед всеми. Она поняла, что потаскушка ему дороже жены. Но внезапно закрыла рот, наблюдая, как муж выносит ее чемоданы в коридор.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она довольно спокойно.

— Что я выставляю тебя из своей жизни, — так же спокойно ответил ей сенатор.

Роза онемела. Она ждала чего угодно, но только не этого. Ей казалось, что муж у нее в руках. Она не верила, что ему безразлична его карьера. Не сомневалась, что он дорожит своей репутацией, и надеялась, искусно манипулируя угрозами, добиться от него всего, чего ей хотелось.

— Я же тебе сказал, что ухожу из политики. Мой срок подходит к концу, и с тобой я разведусь тоже. Я устал от тебя, Роза.

Она истерично зарыдала, но впервые в жизни он не стал утешать ее. И Роза постепенно притихла, поняв, насколько серьезно его решение. Однако про себя по-прежнему во всем винила Шакиту.

— Подумать только! — с надрывом говорила Роза дочери. — Позорить себя на старости лет! Мы столько лет прожили вместе! Я всегда была ему верна, и теперь топтать меня ногами только из-за того, что ей каких-то там двадцать лет и у нее голубые гляделки!

Лилиана с болью и сожалением слушала мать.

— Ты не права, мама, — попыталась переубедить она ее. — У отца с Шакитой ничего не было! Он просто смертельно устал, разочаровался во всех своих идеалах.

— Ты хочешь сказать, что он разочаровался и во мне тоже? — спросила Роза.

— Да, именно это я и хочу сказать, — неумолимо заявила Лилиана. — Но давай постараемся, мама, чтобы отец не ушел от нас, — и в ее просьбе было столько любви и столько боли…

Тяжело переживал Зе ду Арагвайя исчезновение своего сына. Он и не подозревал, что мальчик так дорог ему. Наконец сердце его не выдержало, и он стал собираться на поиски в сельву.

— Я пойду с тобой, — сказала Донана.

— Нет, ты не пойдешь со мной, потому что, увидев тебя, он убежит еще дальше, и я никогда не найду его…

«Почем я знаю, может, Зе хочет повидаться с матерью мальчика и поэтому не хочет брать меня с собой?» — приходило Донане в голову ревнивые злые мысли, хотя в глубине души она и чувствовала, что Зе сказал ей правду и что думает он только о мальчике.

Однако после того, как Зе так переменился к ней, Донане и дом опостылел. «И во всем виноват был этот мальчик, — думала Донана. — Если бы маленький индеец принял ее, то и она бы его приняла… Разве она не делала все для того, чтобы он ее полюбил?.. Правда, очень скоро она стала требовать от него благодарности… Он раздражал ее. И это происходило, вероятно, потому, что она чувствовала висящую в воздухе недосказанность. Какой-то подвох. Обман. И была права. А когда узнала правду, не могла не поддаться обиде, которая поднялась в ней. Хоть и знала, что обиженный всегда не прав. Голос обиды всегда толкает к дурному».

С такими мыслями Донана потихоньку шла за мужем по сельве, не в силах оставаться дома. Когда было нужно, и она умела быть сельве сестрой.

Зе как всегда выручила река, не даром он носил ее имя. На берегу реки он и нашел своего маленького Уере, который спал в объятиях старой индианки.

Зе стал кормить старуху с мальчиком тем, что прихватил с собой из дома.

— Почему ты ушел? — спросил он сына.

— Потому что не нравлюсь Донане, — ответил мальчик.

И Донана, которая слышала его ответ, тяжело вздохнула. Глядя на старую женщину, на мальчика, она жалела обоих — у Донаны было доброе и щедрое сердце, хотя знало оно и обиду, и злобу и бывало порой жестоким и непримиримым.

Тихо побрела домой Донана, а Зе остался со старухой и мальчиком. Но к вечеру пришел и привел ночевать к себе сына и индианку.

Когда старуха вышла на кухню, Донана удивилась и спросила:

— Зачем вы ко мне пришли?

— Чтобы отдать тебе своего внука, — ответила индианка. — Я вижу, ты хорошая женщина.

Слезы закипели в сердце Донаны и очистили его от злобы — совсем другими глазами глянула она на ребенка.

И потом долго еще стояла в темноте во дворике и смотрела на спящих Уере и старуху. А когда вошла в дом, спросила, не могла не спросить:

— Ты любил его мать?

— Нет, — ответил Зе. — Я всегда любил только тебя. Но бывало, что я спал с ней, и она забеременела, а ты нет. Вот и все.

И Донана смирилась. Вспомнив о своем обете, она поняла, что Дева Мария знала, кого послать ей в дети. Значит, надо терпеть. Несмотря на гордое, самолюбивое и подчас такое обидчивое сердце…

Глава 34

Вернувшись с фазенды, Лейя обошла квартиру и поняла, что все это время Ралф здесь не ночевал. Она села и горько заплакала. Разумеется, он опять был с одной из своих любовниц. Может быть, с Сузаной, а может, еще с кем-то. По существу, это не имело значения. Имело значение то, что она переоценила важность своего богатства и сделала неверный шаг. Понадеялась, что Ралф будет при ней, раз у нее появилась собственность. Но, как видно, она преувеличила его корыстолюбие. Ралф был корыстолюбив, но он любил тратить деньги, а не иметь их. Она не удержит его, если не предоставит хотя бы какую-то часть денег в его распоряжение…

И вместе с тем Лейя чувствовала, что, отдав хоть что-то Ралфу, она сделает первый шаг к собственной погибели. Откроет путь лавине, которую ей не остановить. Ралф промотает все, пустит ее по миру и бросит. Потому что если бы он хотел быть с ней, если бы искал обеспеченной жизни, то был бы заинтересован в приумножении ее собственности и не бегал бы по-прежнему за каждой юбкой…

Да, Лейя все понимала правильно — беда была только в том, что ни одного правильного шага она сделать не могла…

Ралф появился очень скоро, был рассеян, в меру весел и, как всегда, выхолен и щеголеват.

Глядя на него, Лейя опять и опять восхищалась его красотой, небрежностью его манер и непринужденностью.

— Где ты провел эту ночь? — тяжело дыша от подступающей злобы, спросила она.

— Был уверен, что ты проведешь ее у себя в имении, — весело ответил Ралф — поэтому переночевал в объятиях Сузаны.

— И ты смеешь мне это говорить? — вспыхнула Лейя.

— Но ты же посмела обращаться со мной как с лакеем! Теперь ты убедилась, что я по-прежнему человек свободный и независимый.

Лейя и хотела бы возразить, но возразить ей было нечего. Нет, она не выказала Ралфу своего нерасположения, гнева, не выгнала его, наконец, потому что как бы там ни было, пока все козыри были у нее на руках. Она была и богата, и свободна, и Сузана по большому счету не могла ей быть соперницей. Однако Лейя спасовала, почувствовав себя виноватой, и захотела загладить свою вину. Ей вновь показалось, будто в измене Ралфа виновата она.

Ралф великолепно разбирался во всех переливах чувств своей любовницы. Он не сомневался, что она готова была сделать ему предложение, которое он был согласен принять.

И Лейя действительно сказала уже совсем другим, почти виноватым голосом:

— А что, если бы ты почувствовал себя хозяином? Если бы мог распоряжаться всем, что у меня есть, наравне со мной? Как бы ты посмотрел на это?

— А как ты думаешь, Лейя? — ответил он вопросом на вопрос. — Неужели мне не надоело питаться объедками с чужого стола и выслуживаться перед каждой барыней как собачонка?

Лейя прекрасно знала, что он ей скажет, и прекрасно знала, что он обманет ее. Знала она и то, что Ралф создан прихлебателем и любителем объедков. Что особый смак для него в том, чтобы поглумиться и посмеяться над всеми. Как он обманул ее тогда, в случае с Луаной, заставил пережить такие страшные минуты — провоцировал, подначивал, пугал и манил убийством, выманил деньги, довел чуть ли не до истерики и, уж точно, до бессонницы, а потом сказал со смехом:

— Ты что, не поняла, что я шутил? А деньги? Да я верну их тебе в любую минуту!

Да, Лейя знала, что делает шаг к собственной гибели, и все-таки сказала:

— Мы могли бы пожениться, Ралф.

— Ну что ж, попробуем, Лейя — снизошел великодушный красавец-мужчина к просьбе увядающей любовницы.

Оформить гражданский брак было делом несложным, и очень скоро Ралф Гомес и Лейя Медзенга были официально зарегистрированы как муж и жена. Затем Лейя дала Ралфу доверенность на ведение своих дел, и он уехал знакомиться с фазендой.

Теперь Лейя сделала для Ралфа все, что только могла сделать. Если он и сейчас отплатит ей черной неблагодарностью, то, может быть, ей не так больно будет с ним расстаться?..

Так думала Лейя, ожидая вестей с фазенды.

И вести не замедлили последовать. Ей позвонил Родригу, управляющий, весьма озабоченный распоряжениями, сделанными Ралфом. Очень осторожно он поинтересовался, должен ли выполнять эти распоряжения или можно с ними повременить.

— Мы еще посоветуемся с мужем, — дипломатично ответила Лейя, — и потом сообщим вам свое окончательное решение.

Сама она решила посоветоваться с Бруну — как бы там ни было, но в быках он понимал лучше всех. Но советоваться она собиралась, не вмешивая в это дело Ралфа.

Ралф же, побывав на фазенде, еще раз убедился, что разведение скота — совсем не его дело. Он никогда и не собирался заниматься быками. Его дело было — поскорее избавиться и от них, и от самой фазенды.

Жеремиас Бердинацци и Бруну Медзенга примерно одновременно узнали о продаже фазенды и двадцати пяти тысяч голов скота, читая «Бюллетень по продаже недвижимости». Но реакция на это у них была совершенно разная.

Бруну рассвирепел. «Не для этого я корячился столько лет и сделал из этой фазенды конфетку, чтобы ее пускали с молотка! — возмущался он. — Не иначе как к Лейиным делам приложил руку проходимец Ралф. Надо мне с ним разобраться!»

Когда он сообщил новость сыну, тот мгновенно взвился:

— Я поеду и разберусь! Я уверен, она вышла замуж за негодяя!

— Погоди, не спеши! Лучше сначала позвони матери, — предложил Бруну.

Не желая скандала, Бруну сам позвонил Лейе. Трубку взял Ралф и пренаглым образом нагрубил:

— Фазенда? А что, моя жена вам что-то должна? Или обязана перед вами отчитываться? Не советую совать нос в чужие дела, Медзенга!

— Да я годы жизни положил на эту фазенду, подонок ты этакий! — рявкнул Бруну. — Будешь распоряжаться чужим добром — убью!

И Бруну в раздражении бросил трубку.

— Ты можешь отнять у них быков, отец? — спросил Маркус.

— Нет, сынок. К сожалению, они действительно хозяева фазенды и могут делать с ней, что пожелают.

— Тогда я поеду в Сан-Паулу и разберусь, — заявил Маркус. — Я имею такое право. Мама обещала сделать нас с Лией своими наследниками.

«Нечего отцу мараться со всякой мразью, — думал при этом Маркус. — Я и сам могу убить этого гада. Не из-за быков, а из-за того, что не раз видел родную мамочку с синяками. И уверен, к продаже он тоже принудил ее побоями. Но он у меня за все заплатит!»

Видя, как у сына сжимаются кулаки, Бруну постарался успокоиться сам и успокоить его.

— Погоди, сынок, — повторил он. — Мы еще успеем со всем разобраться.

Но необходимость разбираться возникла скорее, чем они оба думали.

Следующий телефонный звонок был от Жеремиаса Бердинацци собственной персоной.

— Не интересует ли вас имение с двадцатью пятью тысячами быков? — осведомился он издевательски. — Я тут оформляю купчую, могу потом продать.

Жеремиас потирал руки. Он предсказывал, что рано или поздно все богатства Бруну пойдет с молотка. И вот начались продажи. Где одна, там и другая. А он, Жеремиас, купит все, до последнего быка. И там станет видно, кто из них настоящий Король.

Он поехал в город и встретился с Ралфом. Старый Жеремиас и сам был прожженным плутом, поэтому с первого взгляда понял, с кем имеет дело. Парень был просто мелким мошенником, который торопился положить в карман чужие денежки, поэтому с ним можно было не церемониться и приобрести фазенду задешево.

При встрече Жеремиас уточнил, в курсе ли продажи жена Ралфа и как она на нее смотрит. И может ли он подписывать без жены деловые бумаги?

Надутый как индюк Ралф ответил:

— Могу! Как я решу, так оно и будет!

Жеремиас понял, что не ошибся в своих расчетах, и предложил за фазенду смехотворную сумму. Аванс равнялся миллиону, и его Жеремиас выдал сразу. Зато за расторжение купчей он потребовал немалой компенсации.

Ралф поморщился, но согласился, и тут же сунул деньги в карман.

После этого позвонил Бруну. А племяннице с мужем сказал:

— Нарожайте мне как можно больше наследников, чтобы их хватило на все, что я вам оставлю.

И Рафаэла наконец решилась. Она поняла, что дальше тянуть крайне опасно, и поэтому, когда они остались с Отавинью одни, подошла к нему и сказала:

— Похоже, что я готова исполнить пожелание дядюшки, — она протянула мужу губы для поцелуя, давая понять, что согласна лечь с ним в постель.

Но Отавинью, который так стремился к ней, который так ее добивался, вдруг тихо ответил:

— А теперь мне есть над чем подумать.

Теперь наступила его очередь отодвигаться от жены в постели, заставляя Рафаэлу нервничать с каждым днем все больше и больше.

Рафаэла даже дошла до того, что пожаловалась Жудити:

— Я со всей душой к нему, а он что-то не торопится выполнять условия дядюшки. Представь себе, Отавинью не хочет меня в постели!

— Может, потому, что ты ждешь маленького Медзенгу? — настойчиво спросила ее Жудити.

— Ничего подобного, если и жду, то от Отавинью, — быстро сказала Рафаэла.

— А он об этом знает? — поинтересовалась Жудити.

— Никто еще ничего не знает, в том числе и я сама, — отрезала Рафаэла.

Она решила держаться до последнего, а там будь, что будет!

Жудити же, хоть и не слишком сочувствовала Рафаэле, все же сказала Отавинью:

— На вашем месте я бы не откладывала исполнение условия сеньора Жеремиаса. Он человек переменчивый, не ровен час, и завещание изменит. Пока жив, может и переписать.

— Да, может, — согласился Отавинью. — Пока жив…

Ралф прекрасно понимал, что совершил незаконную сделку, и поэтому нервничал. Боялся, что ему могут помешать: вмешается Бруну Медзенга — и плакали его денежки.

Но, получив миллион наличными, он почувствовал себя увереннее. И очень наглым тоном заявил Лейе о сделке.

— Остальная сумма — при подписании купчей, — небрежно сказал он. — Ты подпишешь и мы сразу все получим.

— Я не подпишу, — ответила Лейя, чувствуя, что все, о чем она думала, становится реальностью.

— Еще как подпишешь! — злобно заявил Ралф.

— Ни за что! — заявила она. — Доверенность, которую я тебе дала, не включает права на продажу!

— Ах, вот как?! — заорал Ралф и кинулся на Лейю с кулаками. — Но ты сама подпишешь эту купчую! Сама! Сама!

Он избил ее и хлопнул дверью. Он будет бить ее смертным боем до тех пор, пока она не подпишет! Средство было испытанное — оно не раз уже приносило желаемый результат. А пока у Ралфа было свидание с Сузаной, и он не хоте опаздывать.

Сузана уже ждала Ралфа. В последнее время она стала в постели еще горячее, еще нетерпеливее. В нее будто вселился бес. Ралфу это нравилось. А Сузану подстегивал страх. Она чувствовала, как медленно и неумолимо сжимается вокруг нее ледяное кольцо. Скоро оно сомкнется, и она останется навсегда один на один со своим мужем, которому больше уже не сможет смотреть в глаза. Останется в темнице, где ей будут отмерять глотками и свободу, и воздух. Но пока она была еще на свободе и спешила насладиться ею. Все отчаяннее. Все судорожнее.

— Я продаю имение, — сообщил Ралф, полуизвиняясь за невольное опоздание.

— Неужели Лейя согласна? — удивилась Сузана.

— В постели она на все согласна, — самодовольно сообщил Ралф, — но следом за фазендой я сплавлю и Лейю. Хватит с меня этой неврастенички! Она и в постели уже ни на что не годится!

— Зато ты у нас настоящий жеребец, — не то с осуждением, не то с восхищением произнесла Сузана.

И Ралф, желая слышать только восхищение, принялся умело раздевать ее, увлекая в постель.

Сегодня они оба были в ударе, и не слышали больше ничего. Впрочем, дверь отворилась бесшумно, Орестес прошел по коридору и со зловещей улыбкой посмотрел на резвящуюся в постели парочку.

Мысли его тоже невозможно было услышать, а подумал он, глядя на жену с любовником, вот что: «Ты, парень, подписал себе смертный приговор…»

Глава 35

Бруну, услышав от сенатора, что тот всерьез решил уйти с политической арены и разойтись с женой, понял, что его друг находится в состоянии тяжелой депрессии.

— На твоем месте я не стал бы решать так скоропалительно две такие важные проблемы, — осторожно начал Бруну. — Мне кажется, что ты должен дать себе время и хорошенько все продумать. Возьми отпуск, поезжай куда-нибудь подальше от всех, кто давит тебе на мозги, побудь сам с собой и прими решение.

— Может, ты и прав, — вяло согласился сенатор. — Может, мне действительно нужно отдохнуть…

— Конечно, нужно, — энергично стал настаивать Бруну. — Сейчас, когда ты устал, проблемы кажутся тебе неразрешимыми и ты считаешь, что лучший выход — это объявить себя банкротом и выйти из игры. Но вполне возможно, немного отдохнув, ты найдешь какое-то новое решение.

— Не найду, — упрямо сказал сенатор. — Все мне до чертиков надоели — и Роза, и мои коллеги!

— А безземельные? — спросил Бруну.

— Безземельные приводят меня в отчаяние. Я ничем не могу им помочь. Слава Богу, что сейчас все немного успокоилось — людям все-таки хочется жить мирно, а не воевать. Но мы сидим на пороховой бочке.

— И ты один из немногих, кто это понимает. Так что поезжай отдохни и подумай, стоит ли тебе уходить из политики.

После разговора с сенатором Бруну заторопился к Лейе в Сан-Паулу. Он должен был сам разобраться с продажей фазенды. Имение ни за что на свете не должно было достаться Бердинацци!

Маркус уехал в Сан-Паулу раньше Бруну. Он торопился свести счеты с негодяем Ралфом, который давным-давно сидел у него в печенках!

Но Ралфа он не застал, а мать выглядела просто ужасно.

— Дорожная катастрофа? — спросил Маркус, глядя на ее кровоподтеки.

— Да, очередной ухаб, — с подобием улыбки ответила Лейя.

— А где виновник торжества?

— Отдыхает на пляже в Гуаруже, — вновь закипая гневом, ответила Лейя.

— Ну, пока! Я в Гуаружу. В любом случае, позвоню! — и сын исчез.

Только после ухода сына Лейя сообразила, какой опасный смысл вкладывал Маркус в свой «любой случай», и решила тоже поехать в Гуаружу. Ведь скорее ей пристало разбираться с тем, кто теперь считался ее мужем…

Сузана ждала Ралфа на яхте. И ждала его не одна. Орестес то и дело с любопытством посматривал на нее.

— Я предупредила Ралфа, — нервничая, сообщила Сузана. — Что дальше?

— Разыгрываем нашу шутку до конца, — ласково сказал Орестес и ушел в свою каюту.

Ралф уже бывал на яхте Сузаны и удивился, увидев возле нее Жералдину, который когда-то служил на яхте Лейи.

— Теперь я работаю на сеньора Орестеса, — сообщил Жералдину в ответ на удивленный взгляд Ралфа.

Упоминание об Орестесе лишь на секунду омрачило лучезарное настроение Ралфа. Но он увидел Сузану и тут же забыл о ее муже, торопясь рассказать об удачной продаже, о скором разводе с Лейей, о том, что ему достанется половина всего, что принадлежит ей…

Цинизм Ралфа никогда не был по душе Сузане:

— Послушай, а ты хоть когда-нибудь кого-нибудь любил? — внезапно спросила она Ралфа.

Он почувствовал, что любовница не в настроении, и тут же сказал:

— Будешь занудствовать — уйду!

— Никуда вы не уйдете, вы — мой гость, — сообщил, внезапно появившись, Орестес, чем привел Ралфа в немалое замешательство. — Думаю, мы знакомы гораздо дольше, и для начала нам стоит выпить по рюмочке, — любезно сказал он, и обескураженный Ралф последовал за ним.

Орестес все подливал и подливал Ралфу, сам оставаясь трезвым, как стеклышко. Ралф в какой-то момент почувствовал, что это не к добру, и попытался отказаться.

— Я для вас же стараюсь, — все с той же коварной улыбкой уверял Орестес. — Я ведь знаю, в каких отношениях находитесь вы с Сузаной…

— Так это вы звонили мне по телефону и угрожали? — спросил Ралф, внезапно протрезвев.

— Я не угрожаю, я привожу угрозы в исполнение, — ответил Орестес, явно забавляясь испугом Ралфа.

— Что вы собираетесь со мной сделать? — уже не владея собой от подступившего ужаса, костенеющим языком спросил Ралф.

— Лично я ничего, — равнодушно ответил Орестес. — Мы поужинаем, потом вы отдохнете, а на рассвете мы снимемся с якоря. Интересно, много денег вы вытянули у Сузаны? — внезапно переменил он тему.

— Я все верну, — быстро ответил Ралф. — Все верну, до единой монеты!

— Чем? Деньгами, украденными у бывшей супруги Мясного Короля?

Ралф что-то лепетал, просил его отпустить, а Орестес, поиграв с ним как кошка с мышью, начал испытывать гадливость. В конце концов он распорядился, чтобы Ралфа проводили в его каюту. Почувствовав себя пленником, Ралф стучал кулаками в дверь, что-то кричал.

Слыша крики своего любовника, Сузана спросила мужа:

— Почему ты не оставил меня на берегу? Оставил же ты часть экипажа! Ты и мне что-то приготовил, как Ралфу? А с ним что ты собираешься сделать? Убить?

— Не волнуйся, дорогая, со мной ты всегда в безопасности, — отвечал с усмешкой Орестес. — А этот Ралф, кажется, позволяет себе бить женщин? Так на этот раз, очевидно, побьют его…

И Сузане пришлось удовлетвориться этим ответом.

Яхта снялась с якоря на рассвете, как и обещал Орестес, но Маркус успел ее застать еще на причале — он прилетел в Гуаружу на отцовском самолете. Увидев своего бывшего капитана, который теперь служил сеньору Орестесу и которого новый хозяин оставил на берегу, он обо всем расспросил его, уговорил взять лодку и последовать за яхтой…

Неожиданно приехавшему к ней Бруну Лейя рассказала, что Маркус отправился в Гуаружу сводить счеты с Ралфом, что она сама тоже едет туда, желая этому помешать. Бруну согласился с Лейей, что беспокойство ее не беспочвенно, и решил поехать с ней.

Перед отъездом он позвонил Луане и предупредил, что ночь проведет в Гуаруже, что ему нужно закончить кое-какие дела с Лейей.

Чем ближе был день свадьбы, тем задумчивее становилась Луана. Бруну все чаще повторял ей: «Ты будешь настоящая Медзенга», и это ее коробило. Она была Бердинацци и не видела в этом ничего ни хорошего, ни дурного. Выходя замуж за любимого человека, она не хотела бы делить с ним его предрассудки…

Больно обидела ее и Лия, сказав, что она не умеет есть за столом, не умеет одеваться, ходить и говорить. Луана и так знала, что это правда, и думала, стоит ли ей становиться женой Мясного Короля? Любить его она может и не будучи женой. Не слишком ли большая ответственность быть женой такого человека?

И вот теперь Бруну поехал к Лейе и потом позвонил, что не будет сегодня ночевать дома. Конечно, эта красивая, воспитанная и ухоженная женщина еще дорога ему. И он ей, очевидно, небезразличен. Конечно, их потянуло друг к другу, вот он и не вернулся…

Да, чем ближе был день свадьбы, тем печальнее становилась Луана. Она все больше и больше сомневалась, стоит ли ей выходить замуж за Бруну…

Инспектор Валдир принес сеньору Бердинацци пистолет.

— Что, отчаялись найти убийцу доктора Фаусту? — насмешливо спросил старик, забирая оружие, а у самого отлегло от сердца.

Нельзя сказать, что он так уж волновался за собственную участь: стоящие за его спиной капиталы внушали ему надежду на благополучный исход. Но все-таки порой неприятный червячок беспокойства посасывал где-то под ложечкой. А иногда сон не приходил до рассвета…

Зато теперь Жеремиас был в превосходном настроении и даже собрался позавтракать в постели, о чем и сообщил с лукавой усмешкой Жудити.

— Если вы будете лежать, я вам подавать не буду! — заявила целомудренная Жудити. — Я и в комнату к вам не зайду. Вы что, с ума сошли?

— Да я всегда был сумасшедшим, старушка! — заорал он в ответ. — А ну марш со мною в постель!

И расхохотался, страшно довольный своей шуткой. На радостях от того, что с него снято подозрение в убийстве, он готов был чудить и не сомневался, что так же победит и проклятых Медзенга.

В делах он смыслил куда больше Ралфа и прекрасно понимал, что их сделке еще можно дать обратный ход, но тем упорнее готовился отстаивать ее.

— Пусть судится со мной. Я дал задаток. Фазенда моя, а если захотят получить обратно, то только через суд, за двойную плату и с возмещением комиссионных, — так он говорил всем, потирая руки.

Он задумал и еще кое-что. И, помышляя о своем плане, радостно посмеивался.

Все чаще старик вспоминал Луану и думал о том, чтобы переманить ее к себе в имение.

«Глаза у нее точь-в-точь как у всех женщин нашей семьи. Да и судя по поступкам — она девушка решительная, тоже в нас. Так что, похоже, она и есть настоящая Бердинацци. А то, что ребенка ждет, так это даже лучше. Пусть здесь и рожает. Не должен этот ребенок достаться проклятым Медзенга. Родит, и будет у нас настоящий Бердинацци».

Рафаэла в последнее время расстраивала его, да и не было полной уверенности, — что она Бердинацци. И однажды Жеремиас заявил своим домашним:

— Сдается мне, что все-таки Луана дочка Джакомо. Так что никак нельзя ей рожать в проклятом доме Медзенга. Придется ее выкрасть! В общем, на днях я за ней поеду.

Рафаэла улыбнулась, но натянуто и неискренне. И хотя было понятно, что дядюшка в очередной раз чудит, ей стало не по себе.

Как только они остались с Отавинью наедине, она раздражено спросила:

— Что ты скажешь о заявлении дядюшки?

— Даже не знаю, что и думать, — нерешительно ответил Отавинью.

— Ничего не понимаю, — все более распаляясь продолжала Рафаэла. — Разве он не назначил меня своей официальной наследницей?

— Назначил, — повторил, как эхо, Отавинью.

— И что? Теперь он может раздумать? — наступала на мужа Рафаэла.

— Может раздумать, — кивнул головой Отавинью.

— И переписать завещание? — спросила Рафаэла.

— И переписать завещание, — подтвердил Отавинью.

— Так что же нам делать? — нервно спросила Рафаэла.

— Эх, — с искренней горечью подхватил Отавинью, — я и сам все время себя спрашиваю: что нам делать, Рафаэла?

В Гуаруже Бруну и Лейя выяснили, что яхта сеньора Орестеса отплыла в неизвестном направлении. Был ли на борту их сын, они выяснить не сумели и пошли искать его вдоль берега…

Когда в конце концов Маркус вернулся живой и невредимый, родители вздохнули с облегчением. Бруну нужно было торопится в Рибейран-Прету, а Маркус сослался на усталость и попросил разрешение у матери переночевать у нее в Сан-Паулу.

— А если вернется Ралф? — нерешительно спросила Лейя.

— В любом случае он тебя больше не тронет, — пообещал Маркус.

Когда он вернулся в Ребейран-Прету, ему позвонил Жералдину:

— Представляешь, один из купальщиков на дальнем пляже в Гуаруже нашел труп, — сказал он.

— Ну, тебе-то, я думаю, там делать нечего! — с нажимом сказал Маркус.

— Да это уж само собой разумеется, — согласился Жералдину.

На том их короткий разговор и закончился.

О трупе неизвестного, найденного в Гуаруже, было сообщено и в полицию.

Инспектор полиции и фоторепортер немедленно выехали, чтобы обследовать и сфотографировать труп.

Погибший оказался мужчиной средних лет и был почти засыпан песком. Когда его освободили от песка, на нем были обнаружены многочисленные следы побоев.

Глава 36

Бруну вернулся из поездке к Лейе очень озабоченным: хотя с Маркусом все обошлось, но вопрос с фазендой так и остался нерешенным. Ралф куда-то исчез, и фазенда могла остаться у Жеремиаса. То, что она оказалась в руках старого Бердинацци, страшно раздражала Бруну. Он беспрестанно ругал всех Бердинацци и повторял Луане, что она будет настоящая Медзенга. Луана в ответ только вздыхала.

Когда они стали обсуждать вопрос о гостях на их свадьбе, Луана спросила:

— А Зе с Донаной ты пригласил?

— И не думал, — ответил Бруну, — они нужны мне на фазенде.

Луана опять вздохнула — это были ее друзья, они были привязаны к ней…

Видя ее огорченное лицо, Бруну со снисходительной улыбкой сказал:

— Полно тебе выдумывать! Скоро ты захочешь, чтобы я пригласил и твоих безземельных бродяжек!

— А разве Режину с Жасирой нельзя быть на моей свадьбе? — спросила Луана. — Они же мои друзья!

— Но им даже надеть нечего по такому случаю! — отрезал Бруну.

И Луана без всякой радости вспомнила свой роскошный свадебный наряд. Да, таких нарядов у ее друзей никогда не было. Но нужны ли они, если из-за них теряешь друзей?

— А кто будет моими посажеными отцом и матерью? — спросила она.

Бруну замялся.

— Видишь ли, я просил сеньора Кашиаса, сенатора, но у него расхворалась жена, так что они не смогут. Думаю, проще всего пригласить посаженными отцом с матерью Маркуса и Лию.

«Лию разве что в мачехи», — подумала про себя Луана, а вслух сказала:

— Это потому что невеста — я, так ведь?

Бруну промолчал.

Да-а, после всех этих разговоров Луана вновь задумалась, стоит ли ей вообще выходить замуж за Бруну.

А Бруну не понимал, что теперь он невольно уподобился Лейе, которая вначале их супружеской жизни упрекала его в том, что для него не существует мира светских условностей. А как они могли существовать для тех, кто вырос вне этого мира?

На следующий день, к великому изумлению Бруну, к ним пожаловал старый Бердинацци собственной персоной. Бруну сгоряча собрался выставить его вон, но старик укоризненно покачал головой.

— Ты приезжал ко мне дважды, — сказал он, — и я позволил тебе говорить и в первый раз, и во второй. Я уже не упоминаю о том, что твой сын лазил в окно к Рафаэле… Так что будь любезен, выслушай, с чем я к тебе приехал.

Бруну ничего другого не оставалось — что-что, а чувство справедливости ему не изменило.

— Во-первых, я хочу расторгнуть заключенную с твоей бывшей женой сделку. А во-вторых, поговорить с Луаной наедине.

Бруну хоть и занервничал, но не мог не признать права старика поговорить с собственной племянницей.

На этот раз Луана не противилась разговору с Жеремиасом Бердинацци.

А старик, оставшись с ней наедине, стал уговаривать ее перебраться к нему и родить ребенка у него в имении.

— Ты же понимаешь, что мне нужен настоящий наследник. Ты Бердинацци, и ребенок будет Бердинацци. Я ведь забочусь о нашей фамилии. Поверь, я долго думал о тебе и пришел к выводу, что мы, Бединацци, должны держаться вместе.

Но Луана, не смотря на все сомнения относительно своего замужества, не была готова к такому решительному шагу. Она любила Бруну и рвать с ним не собиралась.

— А если я откажусь и не поеду? — спросила она.

— Тогда я все оставлю Рафаэле, — сказал старик. — Выбирай свою судьбу, дочка. Я тебя торопить не стану.

— И на том спасибо, — сдержано сказала Луана. — Мне и в самом деле нужно подумать.

На прощание Жеремиас еще раз сказал, что готов расторгнуть сделку, раскланялся и уехал.

Бруну, откровенно нервничая, спросил Луану, о чем велся разговор, и Луана все ему рассказала. Особенно рассердило Бруну то, что его ребенок будет Бердинацци. И еще, что старый Жеремиас не хочет брака.

— Надеюсь, ты отказалась поехать к нему? Ты же понимаешь, что это шантаж! — нетерпеливо и резко заговорил он. — В любом случае, он не может все оставить Рафаэле. Законная наследница — ты. Значит, ты отказалась, да?

— Я обещала подумать, — спокойно сказала Луана.

— Ах, вот как?! — взорвался Бруну. — Ну, если ты надумаешь ехать к нему, то между нами и в самом деле все будет кончено! — заявил он.

— Хорошо, я подумаю и об этом, — ответила Луана, а Бруну тут же почувствовал себя виноватым.

Проклятая несдержанность! Вечно она его подводит!

Он подошел к Луане, обнял, поцеловал ее, и она ответила ему с искренней нежностью, но что-то все-таки надломилось в их прежних, таких ясных, таких безмятежных отношениях…

Лейя узнала от Бруну, что есть возможность расторгнуть сделку, но для этого необходимо присутствия и ее, и Ралфа, а Ралфа не было. Его не было уже несколько дней. И где он был, она понятия не имела.

В теленовостях она услышала сообщение о трупе неизвестного, обнаруженном на пляже в Гуаруже. Потерпевший был сильно избит, потом засыпан песком и захлебнулся в прибое.

«Это Ралф, — ужаснулась Лейя. — Я чувствую, что это Ралф»

Она поспешила позвонить Маркусу, надеясь, что он как-то ее утешит или что-то объяснит. Но Маркус произнес только одну фразу:

— Ни с кем не говори об этом, мама!

Почему? Лейя напугалась еще больше. А когда к ней внезапно приехала Сузана, Лейе стало совсем худо. Эта женщина всегда была для нее вестницей всевозможных несчастий, хуже черного воронья…

— Я хочу поговорить о Ралфе, — начала Сузана.

— А я нет, я уже несколько дней не видела своего мужа. И не сомневаюсь, что он с тобой развлекался на яхте, — торопливо сказала Лейя.

— Ни на какой яхте его не было, — резко отозвалась Сузана. — И мне кажется, что теперь мы обе свободны от негодяя…

После ухода Сузаны, Лейя подумала, что та знает куда больше, чем говорит.

О найденном на полосе прибоя трупе Орестес и Сузана также узнали из теленовостей. У Орестеса сразу же неприятно засосало под ложечкой, сердце забухало, как колокол.

— По моему приказанию его только избили. Все остальное — дело несчастного случая, — с неприятной улыбкой сказал он. — Как ты понимаешь, я тут ни при чем. Но если вдруг труп опознают и обвинят меня, ты будешь со мной или против меня? — спросил он у жены, но Сузана молчала.

После первой минуты волнения Орестес успокоил себя тем, что труп так и похоронят неопознанным и дело скоро забудется.

Однако вскоре ему позвонил Кловис и попросил о встрече. Звонок растревожил Орестеса еще больше, ему совсем не хотелось встречаться с детективом, но отказаться от встречи он тоже не мог. Сославшись на страшную занятость, договорился с ним о встрече по дороге, и говорили они в машине.

Сыщик отметил про себя излишнюю осторожность Орестеса, и она сказала ему о многом.

Орестес разыгрывал полное неведение, что тоже только подтверждало подозрения Кловиса, и он сказал:

— В свое время вы просили меня найти надежного человека, чтобы убрать любовника своей жены. Предлагали убрать его и мне самому. Я отказался. Так как могло случиться, что Ралф погиб? Вы нашли для этой цели кого-то другого?

— Нет, я прекратил тогда же всякие поиски, — продолжал стоять на своем и все отрицать Орестес.

— Пока еще труп не опознали, — пропустив мимо ушей отрицание Орестеса, продолжал детектив, — но его могу опознать я и тогда буду вынужден заявить, что пьяного Ралфа выбросили с яхты и избили. А вот кто зарыл его в песок, чтобы он захлебнулся во время прилива, остается под вопросом, — испытывающее посмотрел он на Орестеса.

Но тот, откровенно повеселев, стал еще энергичнее отрицать свою причастность к гибели Ралфа.

— Я вообще не уверен, что Ралф жив, — заявил он. — А это еще какой-то проходимец.

Кловис с сомнением покачал головой и попрощался с Орестесом. У него были кое-какие основания, и весьма существенные, не доверять словам Орестеса.

Ралф все не появлялся, и дело с фазендой затягивалось. Бруну нервничал. Жеремиас был доволен. Он проявил добрую волю, но, поскольку фазенда сама плыла к нему в руки, он не собирался отказываться.

— Если Луана не дура, — говорил старик Жудити, — то она непременно приедет. Я сказал ей правду, сказал, что моя вина не дает мне спать по ночам. И ты тоже знаешь, что это правда, — Жудити согласно кивнула, а он продолжил: — Сказал, что только она способна избавить меня от угрызений совести. Я просил ее помочь мне. Она — добрая девушка и должна понять меня. Я уже старый человек, мы должны смыть позорное пятно с имени Бердинацци. Свое имя она должна носить с высоко поднятой головой. Вот чего я хочу. Вот чего я добиваюсь. И она должна понять меня.

— А Рафаэла? — невольно спросила Жудити. — Вы ведь привязались к ней. Заставили выйти замуж за Отавинью.

— Заставил, и правильно сделал! Ей рядом нужен надежный человек. Пусть привыкнет к нормальной жизни. А то вертит, крутит. И сейчас опять что-то заворачивает. А потомство — дело серьезное. Я тут промашки допустить не могу. Денег же у меня на всех хватит!

— А что, если она беременна от Маркуса Медзенги? — спросила Жудити, проверяя, не переменилось ли настроение старика — может, теперь он станет снисходительнее и ему можно будет открыть правду?

— Ну, если она мне этого не скажет, если и здесь соврет, то нет — она не настоящая Бердинацци, — заявил старик. — Мы все грешили, это верно, но откровенно, у всех на глазах. А потом расплачивались за свои грехи дорогой ценой. Даже не предполагай такого, Жудити, чтобы не огорчать меня, — попросил Жеремиас.

— Хорошо, не буду, — кротко ответила Жудити.

Но старик уже не сомневался, что она сказала чистую правду.

Рафаэла узнала от дядюшки, что к ним, возможно, приедет Луана и даже, возможно, останется здесь жить, была неприятно поражена.

Дядюшка говорил о приезде Луаны как о чем-то само собой разумеющееся, но что тогда будет с ними — с Рафаэлой, с Отавинью, он не сказал ни слова.

Растерянность сменялась у Рафаэлы приступами злобы. Как смеет дядюшка так поступать с ней? Она сломала собственную жизнь, принесла в жертву его прихоти собственное счастье — и что? Выходит, единственное, что она получит от него, будет Отавинью в качестве мужа? Хорошенькое наследство! Да разве этот Отавинью способен на что-то толковое — этот тюфяк, рохля, размазня?!

Рафаэла честила про себя Отавинью, но все-таки улыбалась ему. Ей не хотелось потерять своего единственного союзника в свалившейся на них обоих беде.

Как бы там ни было, беда их сближала. Теперь они подолгу сидели вместе и обсуждали случившееся. У них появились общие интересы, общие разговоры.

— Как ты думаешь, что отдаст дядюшка Луане? — спрашивала Рафаэла.

— Думаю, отдаст то, что сейчас принадлежит нам.

— И я так думаю, — соглашалась Рафаэла. — Нам необходимо сделать все, чтобы он не переменил своего завещания, — задумчиво продолжала она.

И внезапно повернувшись к Отавинью, спросила:

— А тебе хватило бы смелости убить дядю?

— Если бы это открыло путь к твоему сердцу, да, — вдруг с неожиданной для Рафаэлы пылкостью ответил он.

Рафаэла не могла не растрогаться и раскрыла губы для поцелуя, и Отавинью жадно впился в них.

Глава 37

Трудно давалось Луане решение о поездке к Бердинацци. Она не знала, задержится ли там, и если задержится, то надолго ли. Ей хотелось разобраться, что за человек ее дядюшка и в самом ли деле он так раскаивается, как говорит. Жизнь научила Луану быть готовой ко всему. В первый раз она сбежала от Бруну, потому что была не уверена в нем. И не хотела подчиняться тому решению, которое, по ее мнению, он должен был принять. Второй раз она уезжала от него, потому что он потребовал от нее безоговорочного подчинения в тех вещах, которые она не считала безоговорочными. А он даже не почувствовал, что требует слишком многого. Собравшись поехать к Бердинацци, Луана сказала Бруну:

— Я поеду, но скоро вернусь. Я не бросаю тебя.

А Бруну повторил:

— Если уедешь, можешь не возвращаться.

— Будь по-твоему, — со вздохом сказала Луана, — но помни хотя бы, что это ты так решил.

Она позвонила Жеремиасу и сказала, что хочет повидаться с ним.

— Я приеду за тобой в аэропорт, — радостно прокричал Жеремиас.

Проявив жестокость с Луаной и сразу же почувствовав себя и виноватым и несчастным, Бруну пожалел Лию. Сейчас он сам испытал, что такое разлука для любящих, и не хотел такой участи для дочери.

— Я слышал, Апарасиу купил фургон, — сказал он Лие, которая и стремилась, да все никак не могла решиться уехать со Светлячком.

А Дуэт уже вовсю разъезжал и показывал в дополнение к концерту еще и цирковые номера, которые тоже пользовались большим успехом. Чтобы отправиться в дальнее странствие, ждали только решения Лии.

— Да, папа, — подтвердила Лия. — И замечательный! На нем хоть на край света можно уехать.

— Ну и поезжай себе с Богом. А если что-то не заладится, всегда помни, что у тебя есть дом, — сказал Бруну и крепко обнял дочь.

— Едим! Едим! — на пороге квартиры появилась сияющая Лия, и Светлячок радостно заключил ее в объятия. — Хоть завтра! Отец согласился…

Согласие Бруну на самостоятельную жизнь дочери значило для нее даже больше, чем согласие на свадьбу, и Апарасиу понял это.

— Едим завтра же! — подхватил он, кружа Лию по комнате.

Настал новый день, а с ним и новая жизнь — путешествие началось!..

Новая жизнь началась и у Луаны. Жеремиас отвел ей прекрасную комнату и всячески баловал племянницу. Луана сразу же прониклась симпатией к Жудити и чувствовала, как настороженно относится к ней Рафаэла, хотя та всячески предлагала ей свою помощь. Сначала предложила показать имение и молочные фермы.

— Должна же ты знать свое хозяйство, — заявила она.

— Это не мое хозяйство, — равнодушно ответила Луана. — Спасибо, но я предпочитаю посидеть и поговорить с Жудити.

А Жудити, поглядев вслед не слишком довольной отказом Рафаэле, сказала:

— По-моему, тебе надо опасаться и ее, и ее муженька. Они тебе завидуют.

Второй раз Рафаэла предложила свою помощь, когда выяснилось, что Луана едва умеет читать и писать.

— Я могу заняться твоим образованием, — заявила она.

— Зачем, голубка? — ответил ей старый Жеремиас. — Уж лучше я найму ей учительницу. Жаль, жаль, что ты не нашла меня раньше, племянница, — посоветовал он. — Училась бы за границей, воспитана была бы как принцесса.

Луана не без насмешливости развела руками — мол, принимайте такую, какая есть.

Жеремиас сообразил, что сказал не то, и тут же поправился:

— Ты мне и так дороже всех на свете! А захочешь, все наверстаешь!

— Вы бы, дядюшка, как-нибудь разобрались с племянницами, — вступил в разговор Отавинью, — а то, выходит, что я женат разом на двух Мариетах Бердинацци.

— Нет, одна из них, совершенно точно, незамужняя, — резко ответила Луана.

— Но ты прав, Отавинью! Документами я займусь непременно, — пообещал старый Бердинацци, — с ними и впрямь нужно разобраться.

Вечером в спальне Рафаэла сказала Отавинью:

— Слыхал? Дядюшка собрался разбираться с бумагами. Хорошо бы дело не дошло до завещания. Или он хоть бы раньше помер, что ли!

— Ты уже во второй раз желаешь дядюшке смерти, — заметил Отавинью. — Не боишься?

— Чего? — рассмеялась Рафаэла. — Ты что, думаешь, я его убить хочу? Напрасно так думаешь.

— А как прикажешь тебя понимать? — недоуменно спросил Отавинью.

— Да никак. У меня, как и у дядюшки, семь пятниц на неделе!

С этим мнением о дядюшке Отавинью не мог не согласиться.

Не расторг Жеремиас и акта о купле-продаже фазенды Лейи, поскольку не явился поручитель. И волею обстоятельств выходило так, что она должна была остаться у Жеремиаса, чем он был весьма доволен.

Зато Лейя находилась на грани нервного стресса. Мало того что Ралф исчез и она потеряла свою фазенду, не получив за нее ни единого реала, так ее мучили еще и странные визиты, и не менее странные звонки.

К ней заявилась, например, Марита, молоденькая любовница Ралфа, с которой Лейя как-то застала в постели.

— Мне нужен Ралф, — заявила Марита. — Куда вы его дели? Ведь видела, что вы грозили ему пистолетом, так что могли убить!

Лейя с ужасом припомнила, что действительно так оно и было. И если Ралф действительно погиб, то подозрения могло пасть на нее.

А следом раздался звонок неизвестного, который советовал ей отправиться в морг и опознать труп, найденный на пляже.

Лейя в ужасе позвонила Маркусу, желая с ним посоветоваться.

— Не поддавайся паники, — сказал Маркус, — и сходи в морг. Поступай так, чтобы к тебе не прилипло никаких подозрений.

— Ты прав, ты прав, сынок, — пролепетала Лейя и на следующее же утро отправилась в морг.

То, что она там увидела, было так ужасно и так мало походило на Ралфа, что она с чистой совестью ответила: «Нет, не он». Да она и смотреть-то едва могла, так ей стало плохо в морге…

Придя домой, Лейя тут же сообщила об этом Маркусу и, похоже, обрадовала его.

А вскоре вновь раздался звонок неизвестного:

— Неужели вы не узнали собственного мужа? — удивился голос. — Значит, придется мне опознать его. Я его очень, очень хорошо знал…

Лейя с ужасом повесила трубку. И, несмотря ни на что, продолжала ждать Ралфа. Теперь всеми силами души она молила о том, чтобы он был жив.

Бруну никому не хотел признаваться в том, что свадьба расстроилась из-за Луаны. Он срочно выдумал себе дела, которые требовали его присутствия, и уехал в Рибейран-Прету. Но поехал он в Арагвайю к своему преданному другу Зе, от которого Бруну не скрывал правды.

— Не заслуживает она вас, — произнес мрачно верный Зе.

А когда Бруну сказал, что лучшая его фазенда досталась все тому же Бердинацци, то Зе так и затрясло от ненависти.

— Хотите, я убью его? — внезапно предложил он.

— Ты даже на это ради меня готов? — удивленно спросил Бруну.

— Только дайте знак, — так же серьезно ответил Зе. — Этот вор опять обокрал вас, он украл у вас не только состояние, но и счастье.

Тут Зе не ошибся. Бруну душила ненависть к бесчестному Бердинацци, но он с болью вспоминал, что и Луана тоже Бердинацци. Они ведь двоюродные брат и сестра, и наверняка любовь их была большим грехом.

«Но когда мы полюбили друг друга, мы не знали об этом. Ни она, ни я. А теперь Луана, которую я любил, мертва. Теперь есть только Мариета Бердинацци. И она права, что уехала к своему единственному родственнику», — наконец решил он.

И тут же его обожгла мысль о будущем ребенке: «Я выкраду его, — пообещал себе Бруну. — Это мой ребенок. Он — Медзенга!»

Так проводил он ночи без сна и не знал покоя. Мысленно он смерился со своей бедой, но плоть и кровь не желали считаться с разумом.

Какие только ужасы не мерещились Бруну! А что, если старый вор принудит Луану сделать аборт! Он на все способен, этот старый прожженный мерзавец! «В порошок! Сотру в порошок!» — стонал Бруну, стискивая зубы и сжимая кулаки.

Только время могло излечить его раны…

Маркус понимал, как страдает его отец, и очень ему сочувствовал. Он и сам переживал то же самое: и его возлюбленная предпочла богатство любви.

— Деньги, проклятые деньги, — скрежетал зубами Маркус. Он невольно стал лучше относиться к матери. Уж ее-то никто не мог упрекнуть в корыстолюбии — она любила страшного мерзавца, и любила без оглядки.

Но как только Маркус вспоминал о Ралфе, ему становилось не по себе. Всеми силами он старался отвлечь себя от мыслей о нем, но ему это не слишком-то удавалось.

«Я не виноват, я ни в чем не виноват, — твердил Маркус. — Этот человек был негодяем из негодяев, и он получил свое заслужено!»

Маркус внимательно следил за всем, что касалось неизвестного, найденного на пляже. Труп пока еще никто не опознал, и Маркус надеялся, что беднягу похоронят неопознанным и уже не нужно будет ни за чем следить. Однако невольно он и сам стал задумываться о смерти, которая, как оказалось, ходит буквально рядом с каждым человеком. И, думая о смерти, становился и мягче, и снисходительнее к людям.

Как-то к нему заглянула Лилиана. Маркус давно не видел ее. Сейчас она показалась ему лучше, чем когда была просто хорошенькой девчонкой. Поначалу он по старой памяти рассердился на нее, а потом смягчился.

Лилиана спросила о Лие, с которой хотела повидаться, и была удивлена тем, что та отправилась со Светлячком в странствие на фургоне.

— Как поживает наш малыш? — осведомился Маркус.

— Пока еще только мой, — улыбнулась Лилиана. — А чувствует он себя отлично.

— Может, он у тебя от кого-то другого? — сразу же насторожился Маркус.

— Кроме тебя, у меня никого не было, — очень серьезно ответила Лилиана.

И впервые Маркус подумал, что верность женщины не такое уж маленькое достоинство. Похудевшая, с животиком, Лилиана выглядела такой трогательной, такой беззащитной…

— Может, поужинаем вместе? — неожиданно для себя спросил Маркус и с удивлением отметил, что обрадовался тому выражению счастья, какое появилось на лице Лилианы.

У Лилианы последнее время было мало радостей. Дома царила напряженная, недоброжелательная атмосфера. Отношения отца и матери никак не налаживались. И причиной всему была, конечно, Роза. Она по-прежнему считала, что Шакита спит с ее мужем.

— Почему бы и нет? — шипела она. — Приехал отдохнувший, можно и поразвлечься!

Розу до крайности раздражало, что муж старается поменьше бывать дома, что он опять с головой ушел в свои политические дела.

Отдохнув, сенатор действительно согласился остаться и на следующий срок, как ему было предложено, но наотрез отказался выставлять свою кандидатуру на выборах президента. Он всерьез решил заняться проблемой безземельных и вновь поехал на встречу с Режину. Шакита деятельно помогала ему, теперь она практически стала его секретарем.

Лилиана видела, как серьезно работает отец, и ей были обидны постоянные наскоки матери. Она видела себялюбие Розы, ее мелочную обидчивость, ее тщеславие и порой думала про себя: «А что, если с Маркусом я веду себя точно так же, как мама? Требую от него чего-то несусветного. Совсем не хочу понять, что он живет своей мужской жизнью, а в ней мы, женщины, занимаем хотя и существенное, но совсем не первое и не главное место, как на то претендует моя мать…»

Приглашение Маркуса несказанно обрадовало ее. Сбылось то, о чем она не переставала мечтать. А мечтала она, чтобы Маркус перестал видеть в ней врага, перестал отмахиваться от нее как от назойливой мухи, и увидел в ней человека, который привязан к нему, верен ему и предан…

Глава 38

Возвращаясь после ужина с Лилианой, Маркус успел о многом подумать. С некоторых пор он стал остро чувствовать, что мирное течение его жизни может быть прервано в любую минуту. Видел, что у него не так уж мало долгов. И старался по мере сил рассчитаться с ними. А главным его долгом был долг перед будущим ребенком.

Прежде чем лечь спать, Маркус взял ручку, бумагу и написал:

«Родившегося у Лилианы Кашиас ребенка я признаю своим и тем самым даю ему все права, которыми пользуются Медзенги. Никто не имеет права оспаривать мою волю, и я прошу, чтобы настоящее письмо являлось документом». Поставил число и подпись.

Наутро он попросил Димаса отвезти письмо по адресу, но передать только лично сеньоре Лилиане. Лилиана спала, и, хотя Роза просила оставить письмо, Димас, помня строгое распоряжение хозяина, привез его обратно.

— Хорошо, я отдам его сам, — решил Маркус, а про себя подумал, что так оно будет и вернее, и лучше.

Получив от Маркуса такое необычное письмо, Лилиана встревожилась. С Маркусом происходило что-то странное: то ли его тревожило что-то, то ли он что-то задумал. Но она была довольна хотя бы тем, что у ее ребенка будет отец.

Зато Роза, которая никогда Маркуса не жаловала, возмущалась еще больше. Да и было отчего! На вопрос, почему его посыльный не мог оставить письмо ей, Розе, Маркус нахально ответил:

— Да потому, что я вам не верю. Я и на вашей дочери не женился только потому, что понял: я не смогу вас выносить всю жизнь.

У Розы дыхание перехватило от гнева, она слова не смогла вымолвить и только краснела все больше и больше.

Но у нее и своих бед хватало, так что ей было не до Маркуса. Она все никак не могла простить сенатору Шакиты. Их роман доводил ее до бешенства, исступления, сумасшествия!..

А Шакиту мучило отсутствие у нее романа с сенатором.

«И как он может хранить верность такой ужасной женщине? — думала она. — Я же чувствую, что я ему небезразлична. Так за чем дело стало? Сколько же можно изводить меня, и себя?»

Неизвестность — вот что было пыткой для Лейи. К ней опять приходила Марита и сообщила, что по звонку неизвестного была в морге, но человек, которого ей показали, совсем не походил на Ралфа. Между тем Ралф все не появлялся. Марите звонила его матушка, тревожилась из-за отсутствия денег — Ралф посылал ей каждый месяц пятьсот реалов.

— Я пошлю их ей, — внезапно решила Лейя. — Когда Ралф вернется, он мне отдаст.

Через несколько дней Марита пришла к ней снова.

— Деньги не успокоили матушку, — заявила она. — Старушка беспокоится, почему Ралф не появляется у нее. И хочет заявить в полицию о его исчезновении.

— Ралф звонил мне из Уругвая, — внезапно соврала Лейя. — Он там проматывает мои миллион и совсем не хочет, чтобы его разыскивала полиция. Хотя деньги обещал мне вернуть.

В возможность того, что Ралф жив, поверил и Кловис, после того как самолично посетил морг и тоже не опознал труп. Что ж, вполне может быть, что Орестес говорил правду: он приказал только избить любовника своей жены, и, получив по заслугам, Ралф теперь почел за лучшее исчезнуть подальше с глаз своих недоброжелателей.

Исчезновение Ралфа сделало неизбежной продажу фазенды, и теперь старый Жеремиас должен был встретиться с Лейей, чтобы, получив ее подпись, окончательно оформить купчую.

Лейя чувствовала себя очень несчастной и беспомощной в этой такой обидной и невыгодной для нее ситуации и попросила Бруну непременно присутствовать при подписании.

— Хорошо, непременно буду, — пообещал он, хотя и ему оформление этой купчей попортило ему много крови. — Как только ты сообщишь мне точную дату, я мгновенно прилечу.

Сам Бруну оставался пока в Арагвайе, пытаясь немного прийти в себя и обдумать, что ему делать дальше.

Если для Медзенги день подписания купчей был днем траура, то для Бердинацци — днем радости. При одной только мысли об этом дне старый Жеремиас довольно потирал руки.

Сам он внимательно присматривался к Луане, к Рафаэле и Отавинью — трем своим возможным наследникам. Уже кем-кем, а простаком он никогда не был, и ему было очень интересно, как проявляет себя в такой необычной ситуации те, кому он предназначал свое наследство. Собственно, в зависимости от того, как они себя поведут, он и собирался распределить доли.

Но пока всячески заботился о Луане. Они вместе съездили в город и закупили малышу приданое.

Поначалу Луана отказывалась, говоря, что все привезла с собой. А Жеремиас твердил, что вещи, купленные на деньги Медзенги, нужно немедленно выкинуть. Однако видя, что Луана изменилась в лице и даже собралась уехать, пошел на попятный. Тогда уступила и Луана и согласилась, чтобы старик что-то купил малышу.

Вообще все наскоки Бердинацци на Медзенга она отводила, говоря, что никогда не будет ненавидеть их.

— Ну хотя бы постарайся не думать о своем Бруну, — просил, насупившись, старик.

Как неприятны были Луане выпады Бруну против Бердинацци, так теперь ее обижали и сердили выпады Жеремиаса против Медзенга.

«Ненависть с обеих сторон одинакова, — с печалью думала Луана. — Но в моем ребенке сольются обе крови. И я не хочу растить его в атмосфере ненависти. Думаю, что мне придется уйти отсюда».

Когда она стала укладывать белье малыша в шкаф, то обнаружила, что все привезенное ею пропало. Луана страшно рассердилась, стала спрашивать Жудити, но та ничего не могла ответить. Луана впрямую обвинила в пропаже Жеремиаса, а тот с искренним недоумением стал отрицать свою вину.

— Мы же с тобой обо всем договорились! — твердил он. — Ничего я у тебя в комнате не трогал. Сделал это тот, кто хочет, чтобы ты уехала от меня. А я этого никак хотеть не могу.

Спустя два дня пеленки и распашонки лежали на месте.

Когда Луана поделилась новостью с Жудити, та сказала:

— Совсем твой дядюшка спятил на старости лет!

Луана только вздохнула и опять подумала про себя:

«Нет, придется мне уезжать и отсюда! Если дядюшка такое выделывает с приданым малыша, то что он будет делать с самим малышом, который — никуда не денешься — Медзенга!»

Да, Луана не могла не сказать себе, что была права, когда не хотела ни от кого зависеть, когда полагалась только на свои трудолюбивые руки и свой здравый смысл. Она чувствовала, что рано или поздно, но этим дело кончилось. Потому что жить в атмосфере постоянной ненависти было слишком уж тяжело…

Рафаэла же чувствовала, что Луана не слишком-то держится за наследство и может даже отказаться от него, и собиралась сделать все, чтобы так оно и вышло. Ее страшно раздражало, что теперь дядюшка был один свет в окошке — Луана, а ее, Рафаэлы, словно бы и вовсе не было. Она не могла понять, чем была вызвана эта внезапная перемена. Ведь не мог же старик узнать, что она ждет ребенка от Маркуса? Или кто-то ему проболтался?

Как-то Жудити спросила ее:

— Когда же ты признаешься, что беременна от Медзенги?

— Никогда! — твердо ответила Рафаэла, потому что и сама ни в чем до сих пор не была уверена.

Так что, если кто-то и наговорил на нее дядюшке, она была готова опровергнуть любой навет. Но старик молчал и вел себя так, словно ее и вовсе не было. И его равнодушие до глубины души уязвляло Рафаэлу, которая на самом деле успела привязаться к старику…

А что касается Луаны, то, конечно, Рафаэла хотела бы выжить ее из имения.

Забрав приданное малыша, она хотела восстановить Луану против дядюшки, а дядюшку против Луаны.

После того, как Луана очень расстроилась из-за пропажи, Рафаэла сказала старому Жеремиасу:

— Я не удивлюсь, если она уедет из-за такого ничтожного повода — она же спит и видит, как бы ей оказаться вместе со своим Медзенгой.

Жеремиас только взглянул на нее и ничего не сказал. Но когда он собрался в Сан-Паулу для подписания бумаги и Луана попросилась с ним, спросил:

— Чего ты там не видела?

— Ничего не видела, — ответила Луана. — Я никогда не была в Сан-Паулу.

Старик решил взять ее с собой, хотя и не сомневался, что дело все в том, что Луана действительно спит и видит, как бы ей повидать своего Медзенгу.

Подмигнув ей, он сказал:

— Пока что я Молочный Король и получаю сорок тысяч литров молока в день, но скоро буду и Мясным Королем, вот увидишь! Так что горевать тебе будет не о ком!

Луана только вздохнула. Разве могла она позабыть единственную любовь своей жизни? Она понимала, что дядюшка шуткой хочет ее утешить. Но какие тут шутки? Какое утешение? И конечно, в Сан-Паулу она попросилась только ради того, чтобы повидать Бруну. Она не сомневалась, что он приедет на подписание купчей. Понимала Луана и то, что для дядюшки это не секрет. Иначе бы он так не шутил. Но что толку от того, что они друг друга понимают? Это же не мешает Жеремиасу Бердинаци ненавидеть Бруну Медзенгу и стараться завладеть одним из лучших имений, воспользовавшись непростительной глупостью бывшей жены Бруну.

Однако Луана не чувствовала себя вправе осуждать Лейю — Бруну один, и уже не по вине Лейи, и наверняка несчастен. И она должна его повидать!

Глава 39

Лейя приехала на подписание купчей очень взвинченная. Она опять с тревогой думала о своем будущем — ведь сумма, которою она должна получить по этой купчей, оказалась просто ничтожной по сравнению с доходами, который приносила бы фазенда. Правда, прибыльной она могла быть только в умелых и добросовестных руках. А таких рук не было. Но в конце концов она передоверила бы ее Бруну, с тем чтобы он регулярно выплачивал ей доход… Впрочем, что теперь рассуждать — сделанного не воротишь!

Мучила ее и неопределенность в отношении Ралфа. Она уже не сомневалась, что Ралфа нет в живых, но поверить в то, что обезображенный труп, показанный ей в морге, был когда-то Ралфом, ей было невыносимо. И соврав про звонок Ралфа из Уругвая, она временами сама начинала верить, что все так и есть: Ралф жив, просто он сбежал с ее деньгами в Уругвай и прохлаждается там с новой любовницей. И тогда ее охватывала такая злоба и обида, что она вновь желала ему смерти, но потом, вдруг опомнившись, понимала, что, скорее всего, это уже свершилось. А желать теперь ему можно одного: чтобы все обиженные им женщины его простили.

Лейя подумала, не заявить ли ей в полицию об исчезновении Ралфа. Но сначала она хотела посоветоваться об этом с Бруну и Маркусом, заодно рассказав о визите Мариты и своей выдумке.

После рассказа Лейи Бруну и Маркус понимающе переглянулись и, похоже, вздохнули с облегчением.

— Преступления нет, раз труп отсутствует, — сказал Бруну, со значением посмотрев на Маркуса.

Маркус кивнул с невеселой усмешкой. Потом они обсудили, нужно ли Лейи заявлять об исчезновении Ралфа. После того, как она и Сузане, и Марите сказала о звонке из Уругвая, подобное заявление выглядело бы нелогично… А что, если она сошлется на анонимный звонок, который якобы известил ее о смерти Ралфа?.. Но еще лучше было бы известить не Лейю, а Мариту… И пусть бы Марита уже сообщила Лейе…

— Ну так кто позвонит Марите, — спросил Маркус отца, — ты или я?

Тут Бруну спохватился, что ему срочно нужно позвонить в Арагвайю. Зе и Донана, наверное, там места себе не находят, разыскивая Уере, а он тут, в Сан-Паулу, вместе с Бруну. Шустрый паренек забрался в самолет, и Бруну обнаружил его, когда они уже подлетали к дому, так что возвращаться было поздно. Мальчишка был счастлив!

И Бруну тотчас же набрал номер фазенды в Арагвайе.

— Уере со мной, скоро прилечу и привезу его обратно, — сказал он подошедшему к телефону Зе.

— А мы тут уж всю сельву прочесали, — с облегчением засмеялся Зе. — Донана все боялась, что он утонул. А я хоть и уверял ее, что чертенок плавает, как рыба, но и у меня сердце было не на месте. Спасибо, что позвонили, хозяин!

Донана, с тревогой слушая их разговор, по улыбке мужа догадалась, что мальчик нашелся, и бросилась обнимать Зе.

Самое трудное время для Донаны прошло. Она знала правду, смирилась с ней и успела привязаться к мальчику, уже не требуя от него благодарности.

Мальчишка был смышленый и очень шустрый. Что ни день, у него находились новый проказы, но тем он и радовал Донану. А что касается его ответной привязанности, то Донана приготовилась терпеливо ждать. Рано или поздно мальчик поймет, что и она ему родной человек…

Если Луана надеялась увидеть Бруну на подписании купчей, то для Бруну встреча с Луаной была полной неожиданностью. И то смятение, которое отразилось на его лице, в его глазах, ставших мгновенно страдальческими и молящими, столько сказали Луане, что на вопрос Бруну: «За что ты так со мной поступила?» — она ответила невпопад:

— Я тебя люблю!

И, глядя в ее синие правдивые глаза, Бруну знал, что Луана говорит правду.

Жеремиас хоть и знал все наперед про Бруну и Луану, увидев их вдвоем, страшно разозлился. Уж слишком очевидно, что для этих двоих больше никто не существует, когда они вместе. И опять закипела злоба в старике против проклятых Медзенга, которые дурят головы подряд всем женщинам и делают им ребят без счета.

И он поскорее увел Луану от Бруну. А то, не ровен час, прямо после подписания купчей и уедут вместе.

Вечером в гостинице старый Жеремиас принялся страшно ругать Луану за легкомыслие.

— Да если бы я знал, что ты ради Бруну Медзенги со мной просишься, никогда бы не взял тебя с собой! — кричал он.

Но Луана его и не слушала, в глазах у нее стояли слезы — она оплакивала свое счастье, которое казалось ей таким несбыточным…

И, глядя на нее, старик притих и сказал совсем уж мирно:

— Ладно, давай сделаем вид, будто ничего и не было. Я, например, ничего не видел…

— А я видела! Я его видела! — упрямо сказала Луана, и в этом «его» было столько страсти, что старик невольно позавидовал Бруну и опять на него разозлился.

— Да твой Бруну давно с женой помирился, — буркнул он. — Они там воркуют как голубки.

Луана только отмахнулась — не лезьте, мол, туда, в чем не бельмеса не смыслите, и попросила:

— Давайте лучше поговорим о чем-нибудь другом!

А Жеремиас вдруг грустно-грустно сказал:

— Эх, девочка, чувствую я, что ты и меня оставишь. Поманит тебя Бруну пальцем, ты и побежишь. И никакое мое наследство тебя не удержит.

— Наследство не удержит, — засмеялась Луана. — Но я теперь к вам по-другому отношусь, чем раньше. Вы же знаете, что раньше я вас ненавидела. Своей тяжелой жизни простить не могла.

— А теперь? — насторожился старик.

— А теперь вижу, что и вы прожили не счастливее со всеми своими деньгами. Да если сравнивать, то я еще, пожалуй, поудачливее буду — сколько добрых людей видела, сколько помощников! А вы всегда думаете: ко мне или к моим деньгам льнут? Так и живете в пустыне и всех подозреваете.

Старик только подивился уму-разуму племянницы. Не зря, видно, горе мыкала, научилась кое-чему в жизни. И его правильно поняла: кроме всего прочего, но старости лет хотел видеть возле себя настоящего человека. Признайся ему Рафаэла, что ждет от Маркуса ребенка, так он бы ее озолотил за искренность. Ведь так хорошо тогда вдруг взбрыкнула, убежала к своему проклятому Медзенге, и вернулась неплохо, видно было, что и он, старик, ей не безразличен. А теперь юлит. И Отавинью с толку сбила. Трудолюбием он в отца пошел, а вот как с честностью? Признает он за своего чужого ребенка, значит, барахло. А если плюнет в глаза бесстыжей девке, значит, жива в нем честь, значит, соблюдает свое человеческое достоинство…

Теперь невеселые мысли одолевали старика, и сидел он печально ссутулившись, так что Луана невольно стало жаль его. И, коснувшись его плеча рукой, она сказала:

— Да не тоскуйте вы так, не оставлю я вас, даже если…

Она не договорила, потому что пока ничего ей не сулило счастья с Бруну — все события поворачивались так, что она непременно должна была кем-то жертвовать. А она хотела бы всех примирить…

Домой Луана с Жеремиасом вернулась, уже помирившись. Они вместе купили детскую кроватку, и теперь старик торжественно внес ее в дом. Мечта Жеремиаса о веселых детских голосах под его крышей сбывались, и это настраивало старика на радостный и умиротворенный лад.

Дома Рафаэла сообщила ему еще одну новость.

— Мы с Отавинью ждем ребенка, — сказала она и выжидательно посмотрела на дядюшку.

Но дядюшка отнесся к ее словам как-то рассеяно. Он внимательно посмотрел на Отавинью, и тот утвердительно кивнул головой.

— Ну-ну, — только и сказал он, — что ж, поздравляю, — и пошел к себе в кабинет. Потом приостановился и спросил: — И давно ты об этом узнала, Рафаэла?

— На днях, — ответила она.

Старик словно бы еще подождал чего-то, и лишь потом ушел. «Нет, не хватило у нее смелости, — думал он. — Но, может, еще наберется»…

Вечером, уже лежа в постели, он просил: «Бруну, где бы ты ни был, скажи своей внучке, пусть не врет мне! Пусть она мне не врет!»

Рафаэла тем же вечером в страшном раздражении говорила Отавинью:

— Я-то думала, дядюшка обрадуется нашей новости. Устроит большой праздник. Чего он нам только не обещал! А теперь! Как только появилась в доме эта притворщица, его словно подменили!

— Ну погоди еще, — вяло возражал Отавинью, которому стало страшно неловко. Он не верил, что Рафаэла беременна. А если уж беременна, то не от него. И хоть она твердила, что их брак — сделка и ребенок — главное в ней, он не был так уж уверен, что он настолько деловой человек, что его устроят одни только деньги… когда он женился на Рафаэле, будущее рисовалось ему в радужных красках — он верил, что эта девушка, которая ему безумно нравилась, забудет о прошлом и со временем станет ему любящей женой. Но все складывалось так нелепо и так недобро, что он терялся. Временами Рафаэла просто пугала его. Он не верил, что она может думать так, как иногда говорит…

Сейчас для Отавинью все так запуталось, что ему во всем этом не хотелось копаться и разбираться. Слова Жудити о том, что Рафаэла держит его за дурочка, не выходило у него из головы. А похоже, так оно и было. И ему вдруг все стало противно и захотелось одного: быть от всего этого подальше.

Однако Рафаэла не унималась, продолжая честить Луану, в которой видела причину всех своих бед.

— Успокойся, прошу тебя, — попробовал остановить ее Отавинью.

— Скажешь тоже, успокойся! — вознегодовала Рафаэла. — А если она пролезет в завещание?

— Ну и что страшного? — устало повторил Отавинью. — Если дядя будет переделывать завещание, то вычеркнет меня, потому что я ему уж никак не родственник, и он оставит вас двоих! Вот и все!

— Да, но неизвестно, как он поделит все, если нас будет двое, — не унималась Рафаэла. — Нет, я ни за что не хочу, чтобы старик переписывал завещание. Не хочу — и все тут! Лучше уж дядюшке умереть, чем переписывать завещание!

Отавинью сердито посмотрел на нее — эти разговоры выводили его из себя.

Нет, он решительно хотел быть подальше от всех этих страстей вокруг завещания!

И будто кто-то подслушал его желания. Буквально на следующий день Жеремиас сообщил, что уезжает осматривать свою новую фазенду.

— Я беру с собой Отавинью, — прибавил он.

— А мне с вами можно? — спросила Рафаэла.

— Нет, — сухо ответил дядюшка, чем опять рассердил ее.

А Отавинью вздохнул с облегчением. На фазенде го ожидало дело, а работать он любил.

— Трудолюбием он пошел в отца, — любила повторять Жудити.

«А честностью? А достоинством? — задал себе вопрос Жеремиас, слыша ее слова. — Это мы еще должны проверить».

В имении их ожидали немалые трудности — там все работники вдруг объявили, что просят расчет. Собирался уйти и управляющий. Разумеется, дело тут не обошлось без Бруну. Он распустил слух, что с Бердинацци не ужиться, что он прижимист, капризен и требует от работников неведомо чего.

— Пусть, пусть попляшет, — мстительно говорил Бруну, — пусть попробует управиться с двадцатью пятью тысячами голов скота!

Он не знал, что Жеремиас рассчитывал на Отавинью, который достаточно хорошо смыслит в этом деле.

Когда Отавинью осмотрел ферму, то пришел в восторг. Дело здесь велось по высшему классу.

— Да-а, сеньору Медзенге трудно было расстаться с таким хозяйством, — признал он сочувственно.

Услышав его слова, Жеремиас самодовольно покрутил головой.

— То ли еще будет тут! — посулил он.

А Отавинью подумал про себя: «Если бы я получил в свое ведение такую фазенду, ничего в жизни больше не желал бы!»

Бруну отвез Уере обратно в Арагвайю. Оттуда он собирался лететь в Минас-Жерайс. «Я должен сам посмотреть, как там живет Луана. И если этот мерзавец хоть что-то предпримет против моего ребенка — убью!» — пообещал себе Бруну.

А в это время Рафаэла крадучись выходила из комнаты старого Жеремиаса. Она что-то выносила оттуда и явно очень не хотела, чтобы ее застали с добычей…

Глава 40

У Бруну слово не расходились с делом, и, оставив Уере в Арагвайе, он полетел в Минас-Жерайс. Жеремиас как раз отсутствовал — осматривал свою новую фазенду.

«Ну и отлично, — решил Бруну, — ему ферма, мне — жена».

Жудити страшно испугалась, увидев на пороге Бруну, который спросил, где ему найти Луану.

Но Луану не надо было искать. Услышав голос Бруну, она сама вышла в холл.

— Здравствуй! — поздоровался Бруну. — Ну что, поедем домой?

У Жудити замерло сердце: что она скажет хозяину, если он приедет и не найдет здесь Луаны? Он же весь дом разнесет!

— Не поговорив с сеньором Жеремиасом, по-моему, уезжать не следует, — осторожно проговорила она.

Луана тоже так думала и попросила Бруну не торопиться.

— А я бы не стала ждать! — заявила подошедшая на голоса Рафаэла. Она мгновенно поняла, что происходит и о чем идет речь, и всячески стал советовать Луане ехать немедленно.

Но толку от ее советов было немного, Луана привыкла все решать сама, и раз она сказала, что сейчас она не поедет, то ничто не могло ее заставить переменить решение.

Так встреча и кончилась, к великой радости Жудити и немалому огорчению Рафаэлы.

Но не таков был Медзенга, чтобы, получив отказ, удовлетвориться им.

Жудити стала хвалить Луану за то, что та не уехала без ведома дядюшки.

— Ты же сама понимаешь, увези тебя Бруну, старый Жеремиас начал бы против него настоящую войну, — сказала она.

А Луана про себя подумал: «Нет, я все хочу решить миром! Мой ребенок не должен расти и постоянно слышать «проклятый Медзенга!» или «проклятый Бердинацци!» и чувствовать себя проклятым. Он должен расти в атмосфере любви и доверия».

— Да, я все понимаю, — сказала она вслух, но сидеть и болтать с Жудити ей не хотелось, она тосковала по Бруну и жалела, что Медзенга с Бердинацци никак не могут сговориться.

— Я что-то устала, — сказала она вскоре, — пойду-ка лягу пораньше спать.

А когда пришла к себе в комнату, то нашла там Бруну, и сама не знала, радоваться ей или горевать.

Но горевать оказалось некогда: они так стосковались друг без друга, что даже не говорили, а обменивались жадными, отчаянными поцелуями.

Глубокой ночью, когда Жудити, по своему обыкновению, обходила дом, она услышала из комнаты Луаны голос Бруну и опять похолодела от ужаса.

— А на рассвете полетим домой, так, моя голубка? — слышался голос Бруну.

Что отвечала Луана, Жудити не расслышала, но поняла, что ей теперь не спать до рассвета. Она лежа и думала, пытаясь найти слова, какими можно было бы помягче рассказать хозяину о бегстве Луаны.

С утра пораньше Жудити заглянула к Луане в комнату и застыла на пороге со счастливой улыбкой: Луана мирно спала на своей кровати. Она была одна.

— Бруну только утречком улетел, — ехидно заявила за завтраком Рафаэла.

— А когда ты скажешь хозяину, что и твой ребенок Медзенга? — так же ехидно ответила ей Жудити.

— Никогда! — сердито бросила Рафаэла. — В этом доме стало что-то уж слишком много Медзенга. Мой ребенок будет Бердинацци. Я нисколько не сомневаюсь, что он от Отавинью.

— Зато я сомневаюсь, — сказала Жудити, поджимая губы.

«Вот еще одна змея на мою голову! — подумала про себя Рафаэла. — Того и гляди наговорит дядюшке с три короба. А он возьмет и переделает завещание! Но не так-то я проста, как вам кажется. Меня голыми руками не возьмешь. И раз я сказала, что никогда не буду больше голодать, так оно и будет!»

Видел поднимающийся самолет и старый Бердинацци, когда подъезжал к имению, и тут же учинил допрос.

Но Луана и не думала прятаться и что-то утаивать.

— Это самолет Бруну, — сказала она.

— Он хотел с вами поговорить, — тут же вступила в разговор Жудити, пытаясь избежать и опасной темы и скандала.

— А со мной переспать, — так же спокойно добавила Луана. — И он спал со мной.

Старый Жеремиас хотел было по своей старой привычке начать кричать, но потом передумал, потрепал Луану по плечу и промолчал. Однако затем сказал:

— А я знаю, он хотел тебя увезти. Почему ты не поехала с ним?

— Хотела сначала поговорить с вами, дожидалась, — в тон ему ответила Луана. — И вот вполне осознано заявляю вам: я хочу жить с Бруну, дядюшка!

— Ладно, ладно, не спиши! Поговорим еще, — скороговоркой отвечал старик. — Не горит у тебя, не горит! Вон она как мне нравится, — кивнул Жеремиас в сторону Жудити, — а она не хочет жить со мной! Нет, не хочет!

И с этими словами он торопливо зашагал к себе в кабинет, а обе женщины с невольными и недоуменными улыбками переглянулись.

Поздравив дядюшку с приездом, Рафаэла не преминула спросить, рассказала ли ему Жудити о Бруну, который лазил в окно к Луане.

— Луана мне сама все рассказала, — спокойно ответил Жеремиас.

— И как вы с ней теперь поступите? — спросила Рафаэла, собираясь подогреть его негодование.

— Никак, — пожал плечами старик. — Я рад, что она не врет мне. Я дорого ценю, когда мне говорят правду, — с нажимом сказал старик, глядя на Рафаэлу.

«Ну уж от меня вы правды не дождетесь, — тут же подумала Рафаэла. — На эту удочку я не попадусь. Только я скажу, что ребенок от Медзенги, мне тут же будет от ворот поворот. Не скажу — опять виновата! А причина всему — Луана. Дядюшка теперь ее опекает. Она теперь в любимцах ходит, а я в постылых. Ей все можно! А меня!.. А меня!..» И Рафаэла едва не захлебнулась в рыданиях, чувствуя себя обманутой и преданной. А вскоре она получила подтверждение, что ходит в постылых. Спросив, как понравилась дядюшке фазенда, получила ответ:

— Понравилась. И я решил оставить там Отавинью управляющим. Мне кажется, ему тоже понравилось. И даже больше, чем мне.

— Что же, я одна жить буду? — поинтересовалась Рафаэла.

— Почему одна? — удивился дядюшка. — Ты к нему поедешь. Или ты не жена ему?

Рафаэла опять почувствовала ком обиды в горле: значит, вот как дядюшка решил от них с Отавинью избавиться! Ему уже наплевать на то, что она ждет ребенка. Ведь он им золотые горы сулил, если будет наследник. Она ему поверила, а он отсылает ее с нелюбимым мужем куда подальше! И она даже не узнает, когда он перепишет завещание. Ни во что вмешаться не сможет, раз всем будет заправлять Луана! Луана и ее ребеночек. Старик к ребеночку привяжется, а на малыша Рафаэлы ему и вовсе будет наплевать. И останется она, Рафаэла, на бобах. А она-то всем для старика пожертвовала! Сердце разбила! Счастье потеряла! Но он обманул ее! Предал! Растоптал! Ну нет же! Не бывать такому! Не бывать! Не бывать!

Ни минуты покоя не знала теперь и Лейя. Незнакомец, который звонил ей и советовал опознать тело в морге, оказался частным детективом Кловисом. Он попросил ее о встрече, и она не могла отказать.

— Я хочу доказать, что Ралфа убили, — заявил он после первых, ничего не значащих слов.

А вот уж Лейя никак не хотела этого, поскольку не знала, на кого в этом случае может пасть подозрение — на нее саму? На Бруну? На Маркуса? Все они в разные минуты жизни желали Ралфу смерти, все таили на него зло, все громко кричали об этом, а иногда и грозили пистолетом… Поэтому она повторила ту же ложь:

— Он мне звонил из Уругвая…

— А я думаю, что с ним свел счеты какой-то рогатый ревнивец, — продолжал настаивать Кловис. — Хотел избить до полусмерти, а избил до смерти… Честно говоря, меня настораживает ваше равнодушие, я ждал, что вы будете более активно доискиваться, куда подевался ваш супруг и кто виноват в его гибели…

Лейя похолодела: вот оно, вот уже начались подозрения… Но она постаралась взять себя в руки и как можно равнодушнее сказала:

— Видите ли, если для вас Ралф исчезает впервые, то на моей памяти он исчезает в десятый раз. И причиной этому всегда бывает женщина. Так что не стоит удивляться, если я не спешу найти его с очередной любовницей. Как только у него кончаться деньги, он появится…

Кловис не мог не согласиться, что в поведении Лейи есть своя логика, тем более что не только она, но и он сам не мог опознать в найденном трупе Ралфа…

Однако Кловис не собирался бросать поиски. Он хотел заставить признаться Орестеса или найти того, кто прикончил избитого Ралфа, закопав его в песок. Без чьей-то посторонней помощи даже пьяный и избитый Ралф не мог захлебнуться.

Кловис поддерживал связь с Маритой, Марита приходила к Лейе… Наконец при очередном разговоре с Маритой раздраженная Лейя сказала:

— Нет, я нисколько не верю в смерть Ралфа. Больше того, убеждена, что он просто-напросто занимается какими-то темными делишками — наркотиками или еще чем-то в этом роде.

После этого визита она позвонила в Рибейран-Прету и попросила разрешения у Бруну немного пожить у них на вилле.

— Я совершенно перестала спать, — сказала она. — У вас в доме я буду чувствовать себя под защитой, которая так мне сейчас необходима.

Бруну, подумав, решил:

— Ты у нам будешь на правах гостьи и можешь гостить, сколько тебе угодно…

Лейя горячо поблагодарила его и не замедлила приехать. Маркусу очень понравилась выдумка Лейи насчет наркотиков.

— Ты просто молодец, мама! Ты это здорово придумала, — одобрил он.

Вообще, как только Ралф исчез, отношение сына к матери очень переменилось — теперь Маркус заботился о ней, стал гораздо нежнее, внимательнее, и Лейе от этого было и горько, и радостно.

Часто она сожалела, что доставила своим детям столько тяжелых минут, связавшись с низким и недостойным человеком…

Но потом вспоминала Ралфа и горевала о нем…

Между тем Кловис связался с полицией в Гуаружи. Инспектор Жозимар, расспрашивая местных рыбаков, успел установить, что несколько дней назад возле этого пляжа останавливалась яхта. Двое здоровых парней волокли какого-то бедолагу и принялись избивать его. С яхты за избиением наблюдали мужчина и женщина. Потом избитого бросили на берегу, и яхта отплыла. Но следом к берегу подошла лодка. Что произошло потом, рыбаки не могли сказать. Начался прилив, они занимались своими сетями, им было не до чужаков. Они даже не могли сказать, как называлась яхта. Вспомнили только, что неподалеку от берега находился еще и вертолет. Однако один из рыбаков передал Жозимару золотою цепочку с медальоном. Ее-то и предложил Кловису для опознания.

— Сам я не знаю, принадлежала ли она тому, кого я ищу, — сказал Кловис. — А ищу я человека по имени Ралф. Но женщины, которые с ним спали, должны знать о медальоне.

Кловис хотел выяснить насчет медальона у Сузаны, но трубку взял Орестес и принялся кричать на него:

— Не смейте нас шантажировать! Еще одно слово, и я буду вынужден обратиться в полицию!

— Которая уже знает, что на избиваемого с яхты смотрели мужчина и женщина, а я сообщу, кто именно, — хладнокровно парировал Кловис и положил трубку, оставив Орестеса беспомощно задыхаться на другом конце провода.

Беспомощно задыхался и Жеремиас. Он лежал на своей кофейной плантации, глядя широко открытыми глазами в безоблачное синее небо, и беспомощно хрипел. Работник, вместе с которым старик осматривал свои кофейные деревья, бросился вызывать медицинскую помощь. Старого Жеремиаса Бердинацци среди бела дня скосила пуля… Но чья? Неужели опять проклятые Медзенги?…

Рафаэла крадучись пробралась в комнату дядюшки и что-то судорожно сунула под кровать. Из комнаты вышла с явным облегчением. Когда же она спустилась в кухню, там плакали Луана и Жудити. Старого Жеремиаса только что отправили в реанимационное отделение.

— Кто же? Кто мог покусится на его жизнь? — дрожащим голосом спросила Рафаэла, садясь рядом с Жудити за стол и бессильно опустив руки, всем своим видом выражая крайнюю степень отчаяния.

— Я позвонила Бруну, он сейчас прилетит, — сказала Луана.

— Это еще зачем? — тут же возмутилась Рафаэла. — Зачем в нашем доме Медзенга! До похорон дело еще не дошло! Не торопишься ли ты, когда созываешь Медзенга к смертному одру Бердинацци?!

— Тише, тише, — попыталась утихомирить ее Жудити, которая зажгла свечку перед Пресвятой Девой Марией и потихоньку молилась за своего старого хозяина, прося, чтобы Господь продлил его дни…

Глава 41

Дорога до Минас-Жерайс казалась Бруну бесконечной, хотя сидевший за рулем Маркус гнал машину на предельной скорости.

— Зря я тебя послушался, — говорил он сыну, — лучше бы мы полетели самолетом. Сейчас были бы на месте.

— Ничего, и так скоро доедем, — отвечал Маркус, думая про себя: «Как же ему не терпится увидеть Луану!»

Бруну, действительно, ехал в Минас-Жерайс прежде всего из-за Луаны, боясь, что ей тоже может угрожать смертельная опасность. А Маркус увязался с ним из любопытства: ему просто хотелось узнать подробности покушения на Жеремиаса.

Поместье Жеремиаса открылось взору неожиданно, вынырнув из-за густой зелени кофейных плантаций. Маркус резко нажал на тормоз, и Бруну, не медля ни секунды, бросился к террасе, на которой еще издали приметил Луану.

Когда же он подошел поближе, сердце его сжалось от боли: подурневшая, осунувшаяся, с заплаканными глазами и круто выступающим животом, Луана выглядела беспомощной и несчастной.

Бруну обнял ее, и она припала к нему, не удержавшись от слез:

— У нас такое горе!..

— Да, я знаю, — пробормотал он, — потому и поспешил сюда.

На террасу вышла Рафаэла и, увидев Маркуса, сделала непроизвольное движение навстречу ему, однако натолкнулась на холодность и отчуждение. Сухо поздоровавшись с нею, Маркус направился к Валдиру, который в это время также подкатил к дому Жеремиаса.

— Могу вас порадовать, — обратился детектив к Луане, — сеньор Жеремиас пришел в сознание.

Говоря это, он боковым зрением наблюдал за реакцией Бруну и Рафаэлы, но оба они выразили нечто вроде облегчения и даже радости.

— Может, его надо перевезти в Сан-Паулу, к более квалифицированным врачам? — спросил Бруну, и Валдиру это показалось весьма подозрительным: с чего вдруг такая забота о непримиримом враге?

— Нет, наши врачи утверждают, что в этом нет нужды, — ответил он. — Пуля прошла навылет, не задев сердца. Сеньор Бердинацци поправляется и уже дал первые показания. Надеюсь, вы догадываетесь, какие?

Валдир пристально посмотрел на Бруну, однако прочитал на его лице только недоумение.

— К сожалению, я и предположить не могу, кто бы в него осмелился стрелять, — сказал Бруну. — А что он сам говорит?

— Сеньор Жеремиас утверждает, что в него стреляли вы, Бруну Медзенга! — заявил Валдир.

Луана, потрясенная услышанным, вскрикнула, но Бруну, сохраняя спокойствие, сказал ей:

— Не верь! Это какой-то бред! Да, Жеремиас бредит.

— Или… решил оговорить вас из ненависти.

— Увы, должен огорчить вас, — вновь заговорил Валдир. — Сеньор Жеремиас находится в полном сознании. А я вынужден официально спросить: как вы провели вчерашний день, сеньор Медзенга? Желательно припомнить все, с точностью до минуты.

— Что ж, пожалуйста! — ответил Бруну, не скрывая своего раздражения. — О покушении я узнал в Рибейран-Прету. А весь день провел вместе с пилотом Олаву и его помощником. Они подтвердит мое алиби. А кроме того, вы сможете выяснить у авиадиспетчеров, что наш самолет и близко не подлетал к Минас-Жерайсу!

— Как же вы, в таком случае, объясните показания сеньора Бердинацци? — спросил Валдир.

— Да что туту объяснять? Мерзавец обвинил меня, чтобы окончательно отлучить от племянницы, — уже без всяких сомнений произнес Бруну. — Но, я надеюсь, ты в это не веришь, Луана? Хотя бы потому, что если бы стрелял я, то не промахнулся бы!

Луана не ответила ему, лишь горько заплакала.

Валдир сказал, что проверит алиби Бруну и, если понадобится, устроит ему очную ставку с Жеремиасом. Затем он уехал, а Луана, сбитая с толку показаниями дяди, которым она в глубине души не верила, тем не менее истерично закричала:

— Зачем ты это сделал, Бруну? Я ненавижу тебя! Уходи и больше никогда не приезжай сюда! Я не могу тебя видеть!

Маркус едва ли не силой увел отца к машине. Но тронутся с места не мог, так как ему дорогу ему преградила Рафаэла, у которой уже началась истерика.

— Ты хочешь уехать вот так, даже не поговорив со мной? — кричала она. — Ведь я ношу твоего ребенка.

У Маркуса на мгновение потемнело в глазах, но он быстро справился с волнением и ответил твердо, решительно:

— Все, что связано с тобой, меня больше не интересует! Уйди, дай проехать! Или — я за себя не ручаюсь!..

Лейя не находила себе места, ожидая возвращения Бруну из Минас-Жерайса: ей казалось, что он непременно привезет Луану, и тогда все надежды на примирения разом рухнут. Наконец в какой-то момент она поняла, что не сможет вынести еще оного унижения, и решила уехать в Сан-Паулу, избежав тем самым встречи с более удачливой соперницы.

Однако внезапный телефонный звонок заставил ее мгновенно забыть и о Луане, и о Бруну, потому что позвонила ей Марита. И обвинила в убийстве Ралфа!

— Я не сомневаюсь, что это сделала ты! — кричала в трубку Марита. — Сегодня меня вызывали в полицию, где я узнала цепочку и медальон Ралфа, которые сама когда-то ему подарила. А полицейские нашли этот медальон на месте преступления!

— Не понимаю, к чему ты клонишь? — изобразила недоумение Лейя, вызвав еще больший гнев Мариты:

— Не прикидывайся овечкой! Это ты убила Ралфа. А теперь, если сможешь, спи спокойно!

В трубке зазвучали короткие гудки, но Лейя не сразу поняла, что разговор окончен. Теперь и речи не могло идти о том, чтобы уехать, не дождавшись Бруну и не посоветовавшись с ним.

К счастью для Лейи, он вернулся домой без Луаны, хотя и с не менее печальным известием: ему тоже инкриминировали попытку убийства.

— Да, такого и в дурном сне не привидится, — сказал Бруну, выслушав бывшую жену. — Значит, у нас с тобой есть возможность угодить в тюрьму одновременно, за два совершенно разных преступления, но оба тяжких.

Лейя не была расположена к подобного рода шуткам и прямо спросила, как ей следует себя вести со следователем.

— Продолжай врать. Больше тебе ничего не остается, — посоветовал Бруну.

— А что будет с тобой? Надо же как-то защищаться!

— У меня есть алиби, — успокоил ее Бруну. — Проклятому Бердинацци не удастся повесить на меня преступление, которого я не совершал!

В это время зазвонил телефон, и Бруну, взяв трубку, услышал:

— С вами говорит комиссар Жозимар из Гуаружи. Мне нужна сеньора Лейя Медзенга!

— Сеньоры нет дома, — не задумываясь, ответил Бруну. — А что вам от нее нужно, позвольте узнать? Я — Бруну Медзенга, ее бывший муж.

— Я хотел поговорить с нею об исчезновении Ралфа Гомеса.

— Он исчез? — изобразил удивление Бруну.

— Да, к нем поступило такое заявление, — не стал раскрывать всех карт Жозимар.

— Этого не может быть, — заявил Бруну, — потому что Ралф звонит моей бывшей жене чуть ли не каждый день откуда-то из рубежа.

— Спасибо, мы проверим ваши сведения, — поблагодарил его Жозимар.

Затем, положив трубку, он сказал Кловису:

— Я не верю Медзенге. Он врет так же, как муж другой любовницы — Сузаны.

— А вдруг Ралф и в самом деле жив? — предположил Кловис. — А мы растормошили столь важных людей и будем иметь большие неприятности.

— Я все-таки думаю, что он мертв, — вздохну Жазимир.

В первый сутки после покушения к Жеремиасу не пускали никого из близких, но Жудити все равно не уходила из больницы. Устроившись на стуле рядом с палатой, в которой лежал раненый хозяин, она узнавала от врачей о малейшем изменении в его состоянии.

Когда Жеремиас пришел в себя, Жудити разрешили войти к нему, и он с благодарностью погладил ее руку. Жудити замерла от счастья. А Жеремиас, видя ее смятение, озорно усмехнулся и произнес еще довольно слабым голосом:

— Мне сказали, ты ночевала в коридоре… Это никуда не годится. Ложись рядом со мной в койку.

— Вы бредите, сеньор!

— Да-да, мне действительно плохо… — пробормотал Жеремиас, почувствовав внезапную слабость.

Жудити позвала медсестру, Жеремиасу сделали укол, и он опять впал в забытье.

Луана и Рафаэла, ждавшие своей очереди повидать дядю, подступили с вопросами к врачу:

— Что означает это ухудшение? Неужели он может умереть?

— Кризис еще не миновал, — ответил врач неопределенно.

Спустя час Жеремиасу вновь полегчало, и обе его племянницы наконец вошли к нему в палату. Рафаэла тотчас же выразила готовность подежурить у его постели ночью, но Жеремиас жестом указал на Луану. Рафаэла, не скрывая обиды, ушла домой. А Жудити, хотя и валилась с ног от усталости, тоже осталась в больнице, пристроившись на кушетке рядом с Луаной.

Тихо, чтобы не потревожить зыбкий сон раненого, они вели нескончаемую беседу о том, что беспокоило их больше всего: выживет ли Жеремиас и кто мог в него стрелять? Луана не верила, что это сделал Бруну, Жудити же, наоборот, была настроена против него весьма враждебно:

— Самолет мог улететь в Ребейран-Прету и без Медзенги, летчиков он наверняка подкупил.

— Нет, я верю Бруну, — твердила Луана. — Дядя просто воспользовался случаем, чтобы засадить его в тюрьму.

— Но если так, то убийца — кто-то другой, и он попытается вновь убить хозяина! — испугалась Жудити. — Нет, я теперь не отойду от него ни на шаг.

Пока они гадали, кто может быть убийцей, Рафаэла рассказала о случившемся Отавинью, приехавшему с новой фазенды.

— Как ты думаешь, он успел изменить завещание? — спросил Отавинью.

— Нет, но теперь точно изменит. Если, конечно, не помрет. Можно не сомневаться, что единственной наследницей будет Луана. Не зря же он оставил ее сейчас при себе, а меня попросил уйти!

— Но есть хотя бы малая надежда на его выздоровление? — тревожился Отавинью, и Рафаэла посмотрела на него с изумлением:

— Не пойму, тебя беспокоит его самочувствие или наше наследство?

— Разумеется, я не хочу, чтобы дядя умер, — сказал Отавинью. — А ты… Разве ты думаешь иначе?..

Рафаэла промолчала, и Отавинью, превозмогая охвативший его ужас, спросил:

— Так, может, это ты в него стреляла?..

Опасность, нависшая над Бруну и Лейей, сблизила семейство Медзенга, как никогда прежде. Маркус даже не исключал, что отец и мать вновь могут объединиться в браке, поскольку Луана повела себя в такой сложной ситуации как предательница.

Лия же, не оправдывая Луаны, была уверена, что родители уже никогда не смогут жить вместе как супруги.

— Пойми, отец не сможет ее простить. К тому же он, несмотря ни на что, продолжает любить Луану.

— Ох, эти проклятые Бердинацци! — скрипнул зубами Маркус. — Сколько бед от них на нашу семью!

— Да, — вздохнула Лия. — От них можно ожидать только неприятностей… но кто же мог стрелять в старика? У тебя есть версия?

— Это мог быть кто угодно, только не ваш отец! — строго произнесла Лейя, услышав, о чем говорят дети.

— Мы вовсе не подозреваем отца, — обиделся Маркус. — Просто сочувствуем ему. Так же, впрочем, как и тебе.

Лейя посмотрела на него с укоризной: дескать, помолчал бы ты насчет сочувствия — после всего, что натворил.

Маркус виновато потупил взор.

А инспектор Кловис тем временем выяснил, что никаких телефонных переговоров с Ралфом Лейя последние дни не вела, и пригласил ее на допрос в полицию. Бруну поехал туда вместе с ней.

Для начала Кловис спросил, продолжает ли ей звонить Ралф. Лейя была готова к этому вопросу и ответила так, как они договаривались с Бруну, то есть отрицательно.

— А когда он звонил вам в последнее раз? — спросил Жозимар.

— Несколько дней тому назад. Точно не помню.

Жозимар понял, что большего от нее не добьется, и предложил опознать цепочку и медальон. Лейя сказала, что видит их впервые.

— А другая женщина эти вещи опознала, — заметил Жозимар. — Вы знали, что у сеньора Ралфа были любовницы?

— Когда мне это стало известно, я с ним порвала, — поморщилась Лейя от неприятного воспоминания.

— Простите, он вас… избивал? — задал очередной вопрос Жеремиас.

— Да, — не стала скрывать Лейя.

Домой они с Бруну вернулись в хорошем настроении.

— Мама держалась молодцом, — сообщил Бруну в ответ на вопрошающий взгляд Маркуса.

— А про вертолет они спрашивали?

— Наш вертолет никто не опознал, — успокоил сына Бруну.

Позже, когда Лия спросила у него: «Неужели мама и вправду могла убить этого типа?» — он ответил однозначно: «Нет!»

Валдир исследовал каждый клочок земли в том месте, где был ранен Жеремиас, но так и не нашел пули. Это чрезвычайно злило инспектора, потому что у него опять не было улик и оставалось только довольствоваться показаниями потерпевшего, которые тоже не выдерживали никакой критики.

Оба пилота Бруну подтвердили его алиби, и у Валдира не было оснований подозревать их в сговоре с патроном, но Жеремиас Бердинацци, благополучно миновавший кризис, продолжал твердить, что в него стрелял «проклятый Медзенга». При этом старик вел себя весьма странно, упрашивал Валдира не выдвигать пока официального обвинения против Бруну.

— Но почему? — допытывался инспектор. — Вы не уверены в своих показаниях? Плохо рассмотрели того, кто в вас стрелял?

— Нет, я же не слепой! — сердился Жеремиас. — Просто подождите, пока я сам напишу соответствующие заявление.

Валдир убеждал его, что в этом нет нужды, что достаточно и устных показаний, чтобы возбудить уголовное дело, а Жеремиаса это только раздражало:

— Если вы пойдете против моей воли, то не ждите, что я подтвержу свои показания в суде!

— Так вы хотите, чтобы Медзенга понес наказание?

— Он получит свое, не беспокойтесь! — туманно отвечал Жеремиас.

— Может, вы поступаете так из-за своей племянницы Луаны? Не хотите причинять ей боль? Ведь ни для кого не секрет, что она и Бруну Медзенга любят друг друга, — дотошно расспрашивал Валдир, на что Жеремиас отвечал категорично:

— Это была глупость со стороны Луаны. Она ушла от Медзенги и никогда к нему не вернется!

Не добившись от Жеремиаса ничего конкретного, Валдир пришел к выводу, что тут одно из двух: либо Бердинацци оговаривает Медзенгу, желая окончательно скомпрометировать его в глазах племянницы, либо Мясной Король действительно стрелял в старика, но тот не хочет поднимать шума опять же из-за Луаны.

И, чтобы прояснить ситуацию, инспектор вызвал Бруну для очной ставки с Жеремиасом.

Луана, узнав об этом, еще раз попросила дядю сказать правду. Жеремаис рассердился:

— Так ты думаешь, я вру?!

— Я не верю, что Бруну в вас стрелял, — ответила Луана, — и думаю, вы просто могли ошибиться.

— Да я видел его, как сейчас тебя! — заявил Жеремиас.

— И что вы с ним сделаете? Отдадите под суд? — упавшим голосом промолвила она.

— Нет. Наказанием для Медзенги будет то, что он потеряет тебя и ребенка! — гневно молвил Жеремиас.

На очной ставке он повторил все, что говорил до сих пор, чем привел Бруну в бессильное бешенство. А окончательно добила Медзенгу Луана, сказав, что теперь уж точно поверила дяде.

— Да неужели ты не видишь, как он нагло врет? — возмущался Бруну. — Во-первых, у меня есть надежное алиби, а во-вторых, я просто не смог бы выстрелить в этого жалкого старикашку!

— А я помню, как ты говорил, что все Бердинацци должны рождаться мертвыми, — сказала Луана и заплакала, заслонив обеими руками живот, словно хотела таким образом защитить будущего ребенка от его жестокого отца.

Бруну тоже готов был зарыдать от отчаяния:

— Ну что я должен сделать, чтобы ты мне поверила?!

— Ничего, — тихо молвила Луана, вытерев слезы. — Будем считать, что я никогда не знала Бруну Медзенгу и не жду от него никакого ребенка. Оставь меня. Мы расходимся навсегда.

Бруну понял, что уговаривать ее сейчас бессмысленно, и уехал.

А Жеремиас после очной ставки спросил у Валдира, нашел ли он пулю, и, получив отрицательный ответ, заявил:

— Ну и забудьте о ней. Закройте дело. Я не хочу больше никакого расследования.

Глава 42

С тех пор как сенатор Кашиас обнаружил у своей горничной неподдельный интерес к его либеральным идеям, он охотно просвещал ее в вопросах текущей политики, и Шакита всегда слушала его с огромным воодушевлением.

Однажды, когда сенатор особенно увлекался, излагая ей суть аграрной реформы, способной в короткий срок сделать Бразилию процветающей страной, Шакита в порыве благодарности обняла его и страстно поцеловала в губы.

Кашиас в первый момент опешил, но, увидев перед собой чистые, полные восторга и самоотверженности глаза Шакиты, уже сам притянул ее к себе и тоже поцеловал — с меньшей страстью, зато с гораздо большей нежностью.

Шакита, осмелев, также захотела продемонстрировать свою нежность, которую она давно уже втайне испытывала к хозяину… Словом, их поцелуи могли бы продолжаться до бесконечности, если бы не внезапный звонок Розы.

— Алло, — ответила Шакита, не сумев скрыть своего недовольства.

Розе такой тон не понравился, она стала отчитывать зарвавшуюся горничную и заодно спросила:

— Что ты там успела натворить с моим мужем?

Шакита смущено поджала губы, и сенатор вырвал у нее трубку, из чего Роза смогла заключить, что «голубки» находились рядышком, очень близко друг от друга.

— Ты лежишь с этой девкой в одной кровати? — грубо прервала она мужа.

Кашиас начал неумело оправдываться, чем накликал на себя еще больший гнев жены.

А кончился весь разговор тем, что Роза потребовала от него развода.

— Что ж, ты получишь развод, потому что мне надоела твоя подозрительность! — заявил Кашиас.

И не успела Роза опомнится, как он прилетел в Рибейран-Прету специально для того, чтобы развестись с нею. А Лилане он так объяснил свое решение:

— К сожалению, этот брак стал для меня невыносимым. Чтобы работать нормально, в полную силу, мне нужен мир и спокойствие. Я больше не могу с утра до ночи отвечать на исторические звонки.

Говоря это, сенатор старался не смотреть дочери в глаза, а когда она прямо спросила, влюблен ли он в Шакиту, неожиданно для себя соврал:

— Перед отъездом сюда я уволил эту девушку!

— Ну так, может, мама теперь успокоится? — высказала робкую надежду Лилиана.

— Нет, если я сейчас отступлю, то она тем более не даст мне спуску. За долгие годы я хорошо изучил ее мерзкий характер.

— Ты теперь постоянно будешь жить в Бразилиа?

— Да.

— А когда у меня родится ребенок, ты приедешь? — спросила Лилиана так печально, что у Кашиаса больно сжалось сердце.

— Ну конечно, моя девочка, — ответил он, нежно обняв дочь. — Я ведь развожусь с Розой, а не с тобой.

Судебное заседание длилось недолго и прошло для Кашиаса как в тумане. Получив развод, он торопливо простился с Лилианой и, уже из окно машины, мельком увидел вздрагивающие плечи Розы, плакавшей на груди у дочери.

Шакита встретила его в праздничном наряде, и это почему-то взбесило сенатора.

— Я сказал дочери, что ты уволена, — бросил он с порога. — И это была не ложь, а правда. Ищи себе другую работу, Шакита.

— Ты даже после развода не чувствуешь себя свободным, — промолвила она разочарованно.

— Я чувствую себя дрянью! — огорошил ее Кашиас.

Шакита помолчала, пытаясь осознать, что с ним происходит, а потом заявила решительно и твердо:

— Считай, что горничная — ушла. А женщина — осталась!

О разводе Кашиаса Бруну узнал от Маркуса и очень огорчился.

— Вот еще одна семья распалась, — промолвил он в задумчивости. — Не умеем мы жить, как наши родители — вместе до самой смерти… Лилиана конечно же страдает. Ты бы поддержал ее сейчас.

— Да, страдает, — подтвердил Маркус. — Но выглядит при этом очень неплохо. Знаешь, мне кажется, что она вообще похорошела. От беременности. И спокойнее стала, не давит на меня.

Бруну взглянул на сына с удивлением, а тот продолжил:

— Я уже сгораю от нетерпения — хочу поглядеть на моего ребенка. А ты? Когда родится твой, ты оставишь его Жеремиасу Бурдинацци?

— Ни за что на свете! — ответил Бруну. — Если понадобиться, я не остановлюсь ни перед чем, чтобы забрать своего ребенка. Даже у Луаны.

— Отобрать ребенка у матери практически невозможно, если только она сама его не отдаст, — заметил Маркус.

— Ты мудреешь прямо на глазах, — улыбнулся Бруну. — Надеюсь, и Луана вскоре поумнеет. Когда поймет, что ненависть — плохой советчик в любви.

— Но ты ведь тоже ненавидишь Бердинацци! — напомнил Маркус.

— Ну и что? Моя ненависть не распространяется на Луану и будущего ребенка. И я почему-то уверен, что она родит его прямо в мои руки.

Отец и сын Медзенги теперь часто беседовали вот так, по-дружески, проводя вечера вдвоем, поскольку Лейя вновь уехала в Сан-Паулу, почувствовав себя здесь лишней, а Лия много времени уделяла своему возлюбленному Светлячку.

Бруну не препятствовал их отношениям, все больше убеждаясь в том, что эти двое любят друг друга.

И однажды Лия поставила его перед фактом, торжественно сообщив, что вышла замуж.

— Без свадьбы? Без праздника?! — спросил огорчено Бруну.

— Мы заключили только светский брак, — пояснил Апарасиу. — А деньги, которые понадобились бы для банкета, решили поберечь для покупки быков.

— И ты не боишься связывать свою жизнь с таким жмотом? — вынужден был пошутить Бруну, обнимая дочь. А зятя предупредил: — Смотри не переусердствуй в накопительстве. Женщины этого не любят. И моя дочь может тебя бросить!

— Не бойтесь, уж ее-то я никогда не обижу! — расплылся в улыбке Светлячок, счастливый оттого, что ему не пришлось выдерживать бой с тестем.

Вместо свадебного путешествия новобрачные уехали на фазенду в Арагвайю. С ними туда отправились так же Зе Бенту и Лурдинья, по-прежнему не терявшая надежды завоевать сердце этого богатыря с соловьиным голосом.

На время медового месяца Светлячок отменил все концерты, но, как выяснилось в Арагвайе, праздность его тяготила, и он все чаще стал захаживать на ферму, к быкам.

— Что, примеряешь на себя хозяйство тестя? — пошутил однажды Зе ду Арагвайя.

— Да, присматриваюсь, но совсем по другой причине, — серьезно ответил Апарасиу. — Выведываю секреты технологии. А быки у меня будут свои.

— Я тоже когда-нибудь уеду отсюда, — мечтательно произнес Зе ду Арагвайя. — Захвачу кусок земли и буду разводить свои собственный скот!

Вернувшись из больницы, счастливая Жудити сообщила, что хозяин уже полностью выздоровел и завтра его отпустят домой.

Рафаэла натянуто улыбнулась, изображая радость, и Отавинью не удержался от укола, шепнув ей:

— На этот раз у тебя ничего не вышло, дорогая.

Рафаэла вспыхнула и, подождав, когда уйдет Жудити, обрушила свой гнев на мужа:

— Перестань меня обвинять в том, чего я не делала! Дядя видел, как в него стрелял Бруну Медзенга!

— У Медзенги есть алиби, — возразил Отавинью. — А твой дядя лжет, и ты знаешь почему.

— Думаешь, он выгораживает меня? — съязвила Рафаэла.

— Возможно, — в тон ей ответил Отавинью.

На следующий день они забрали Жеремиаса из больницы, и тот сразу заметил, что между супругами пробежала черная кошка. «Может, Отавинью догадывается, что ребенок, которого ждет Рафаэла, — не его? — подумал Жеремиас. — Или тут какая-нибудь другая причина? Вообще Рафаэла насквозь фальшивая. И не известно еще, действительно ли она Бердинацци, внучка Бруну. Надо бы наконец разобраться в этой истории».

— Врач сказал, что вам, дядя, еще необходим строгий режим отдыха и питания, — промолвила между тем Рафаэла. — Я пообещала ему заботится о вас.

— В этом нет нужды, — довольно сухо произнес Жеремиас. — При мне будут находится Луана и Жудити. А ты с Отавинью уедешь на свою фазенду.

— Но я не хочу туда ехать! — воспротивилась Рафаэла. — Мой долг — быть сейчас рядом с вами. И к тому же я не люблю эту фазенду, которая принадлежала бывшей жене Медзенги. Все, что связано с фамилией Медзенга, вызывает у меня отвращение!

— Ничего, потерпишь, — сказал Жеремиас. — У тебя нет выбора. Отправляйтесь туда завтра же.

Они уехали, но через несколько дней Отавинью позвонил Жудити и признался, что с трудом выносит капризы Рафаэлы и ее дурной характер. Жудити, естественно, рассказала об этом Жеремиасу, и он решил вызвать Отавинью для откровенного разговора.

Рафаэла конечно же увязалась вслед за мужем, но Жеремиас встретил ее холодно и сразу же увел Отавинью на кофейную плантацию, чтобы никто не мог их подслушать.

— Я сделал большую глупость, женив тебя на Рафаэле, — начал он с самого трудного для себя признания. — Дело в том, что ребенок, которого она ждет, не твой, а Маркуса Медзенги.

— Я подозревал это, но не был до конца уверен, — мрачно произнес Отавинью. — Что же мне теперь делать? Посоветуйте!

— Ничего не надо делать, — уверенно сказал Жеремиас. — Подожди немного. Я обратился за помощью в итальянское консульство. Хочу узнать, не завел ли мой брат детей во время войны и действительно ли Рафаэла — его внучка.

— Вы тоже думаете, что она не Бердинацци? — совсем расстроился Отавинью.

— Не исключаю такой вероятности. Но пока не пришел официальный ответ, держи это при себе, парень. Договорились?

Рафаэле очень не понравилось поведение дяди, вздумавшего посекретничать с Отавинью, и она, будучи готовой к любому повороту событий, рискнула на упреждающий маневр — затеяла «секретный» разговор с Жудити:

— Я бы на месте дяди остерегалась в первую очередь Луаны. Она очень опасна, потому что является сообщницей Бруну Медзенги. Даже если стрелял не он сам, а кого-то нанял, то Луана должна сообщить убийце, когда дядя отправился на кофейную плантацию.

— Луана не знала, когда сеньор ушел из дома, — возразила Жудити. — По крайней мере, так она сказала инспектору Валдиру.

— Вот именно! — подхватила Рафаэла. — Так она сказала сама! А что же ей оставалось говорить? Что она выкрала у дяди пистолет и дала его Бруну Медзенге? А потом спрятала пулю?

— Ты несешь какой-то бред! Луана не способна на такое! — возмутилась Жудити.

Рафаэла посмотрела на нее с сочувствием.

— Ты не испытала настоящей любви, бедняжка. Поэтому и не можешь знать, что влюбленная женщина способна на все, даже на преступление! Вот взять хотя бы меня… Признаюсь тебе по секрету, что я точно так же дала дядин пистолет Маркусу, чтобы он убил Фаусту.

— Боже мой! — испугано воскликнула Жудити. — Почему же ты не сказала об этом раньше?

— Ну, во-первых я тогда любила Маркуса и не хотела для него неприятностей. А во-вторых, Маркус мне очень помог, избавив от Фаусту. Ведь тот требовал, чтобы я отравила дядю Жеремиаса. Только ты не говори об этом никому, а лучше следи за Луаной, — попросила Рафаэла, уверенная в том, что Жудити не сможет сохранить тайну и доложит обо всем Жеремиасу.

Экономка, таким образом, оказалась в сложной положении: с одной стороны, она не верила в виновность Луаны и не хотела поставить ее под удар, а с другой — считала своим долгом предупредить хозяина об опасности. Рафаэлу же и Маркуса ей не было жалко. Если они убили Фаусту, то пусть и ответят за это.

Терзаемая сомнениями, Жудити решила сначала осторожно поговорить с Луаной.

— Скажи, когда Бруну Медзенга провел здесь с тобою ночь, он ходил по дому? — спросила она.

— Нет, — ответила Луана, удивившись такому вопросу.

— А пистолет, который лежит в комнате хозяина, ты когда-нибудь трогала? — продолжала вести дознание Жудити.

— Никогда! Почему ты об этом спрашиваешь? — встревожилась Луана.

Жудити не стала объяснять причину своего любопытства. Но поскольку ситуация и теперь не прояснилась, то отважилась все же на прямой разговор с патроном. Однако сделать это было не просто, и она начала издалека:

— Признайтесь мне, сеньор, вы действительно видели Бруну Медзенгу на плантации в тот ужасный день?

— Нет. Это был один из его приспешников, — сказал Жеремиас.

Такой ответ еще больше озадачил Жудити.

— Значит, у Медзенги все-таки был сообщник? — вымолвила она с ужасом. — И… кто?..

Жеремиасу не понравилась такая дотошность.

— Уж не Валдир ли тебя подослал ко мне? — отшутился он.

— Нет, как вы могли такое подумать?! — приняла все за чистую монету Жудити. — Я знаю, что нехорошо выдавать чужие тайны, но и молчать не могу. Рафаэла призналась мне, что доктора Фаусту убил Маркус Медзенга. И она сама дала оружие, потому что хотела защитить вас…

— Неужели? Это очень интересно! — оживился Жеремиас. — Ну-ну, продолжай. Что еще она тебе поведала?

— Рафаэла так же сказала, что в вас стрелял Бруну Медзенга, из вашего же пистолета, который он получил от Луаны.

Жудити облегченно вздохнула, избавившись от непосильного груза, а Жеремиас, обеспокоившись, тотчас же открыл ящик стола, в котором хранил пистолет.

Оружие оказалось на месте. Жеремиас взял пистолет в руки, желая осмотреть его внимательно, и тут внезапно грянул выстрел.

Жудити на мгновение лишилась чувств, а когда очнулась, то увидела склонившегося над нею патрона — живого и даже не раненного.

— Это чудо, что пуля никого из нас не зацепила, — сказал он. — Только остается тайной, кто же зарядил пистолет. Я этого не делал.

— Неужели Рафаэла говорила правду? — высказала робкое предположение Жудити.

— Если так, то я потеряю Луану, мою настоящую Мариету Бердинацци, — мрачно молвил Жеремиас.

В этот момент дверь отворилась и в кабинет вбежали испуганные Луана, Рафаэла и Отавинью. Жеремиас успокоил их, сказав, что сам неосторожно задел курок.

Затем он уединился с Отавинью и рассказал ему, что произошло на самом деле.

— Тебе понятно, что тот, кто зарядил пистолет, хотел меня таким образом убить?

— Вы думаете, это сделала Рафаэла? — задал встречный вопрос Отавинью.

— Я уже ничего не думаю, потому что никому не верю — ни Рафаэле, ни Луане.

Отавинью выразил удивление, поскольку до сих пор Жеремиас полностью доверял Луане.

— А ты никогда не слышал от Рафаэлы, как она помогала молодому Медзенге убить Фаусту, а Луана соответственно помогла Медзенге-старшему, который стрелял в меня?

Отавинью был поражен услышанным.

— Нет, Рафаэла не посвятила меня в свою тайну, — сказал он, переведя дух. — Но в любом случае я благодарен Маркусу Медзенге за то, что он убрал этого негодяя. Не понятно только, почему Рафаэла вдруг проговорилась. Тут что-то не так. И почему молчала до сих пор насчет Луаны, хотя едва выносит ее? Боюсь, это просто наговор. У Луаны нет причин желать вам смерти.

— Есть, с сожалением произнес Жеремиас. — Она может мстить за своего отца, которого я когда-то обидел. А вообще, мне эта история тоже кажется довольно странной, потому я и решил обсудить ее с тобой. Поговори с Рафаэлой, выведай у нее, откуда она знает, что Луана давала Медзенге мой пистолет.

Отавинью конечно же не сказал ему, что знает, какую цель преследует Рафаэла, но у нее спросил без обиняков:

— Ты оговорила Луану только затем, чтобы дядя переписал завещание в твою пользу?

— Нет. У меня есть серьезные улики против Луаны, и раз уж это все равно всплыло наружу, то я сама расскажу о них дяде. Хочешь послушать? Тогда идем вместе!

История, которую она поведала Жеремиасу, выглядела так:

— В день убийства я выглянула в окно и увидела, как Бруну Медзенга быстро уходил в сторону от дома. И в руках у него был небольшой сверток.

— Ну и что это доказывает? — разочаровано спросил Жеремиас. — Допустим, Бруну действительно крутился в тот день возле нашего дома. Но в свертке не обязательно мог быть пистолет.

— Нет, вы не все поняли, — возразила Рафаэла. — Это доказывает, что он вас выслеживал. И пошел за вами на плантацию. А уж там спокойно в вас выстрелил.

— Ладно, теперь понял, — сказал Жеремиас. — Но при чем тут Луана? На каком основании ты обвиняешь ее?

— А это пусть она расскажет вам сама! — ушла от ответа Рафаэла. — Позовите ее сюда и спросите, как она выкрала у вас пистолет и отдала его Медзенге. А потом, когда покушение не удалось, зарядила тот самый пистолет в надежде на несчастный случай.

— Я так редко вспоминаю о своем оружии, что случая пришлось бы ждать довольно долго, — заметил Жеремиас, но у Рафаэлы и тут нашелся веский довод:

— Нет, не скажите! Я сама слышала, как она говорила вам, что убийца может повторить покушение и вы должны принять меры предосторожности. То есть намекала, чтобы вы всегда имели при себе оружие.

— Да, я припоминаю, — согласился Жеремиас. — Но об этом мне говорили также и Жудити, и ты.

— Конечно, мы все о вас тревожимся. Но сейчас речь идет о Луане, — вернула его в нужное русло Рафаэла. — Вы будете говорить с нею?

— Нет. Сейчас не буду, — твердо произнес Жеремиас. — Подумаю до утра, а там решу, как с вами со всеми поступить.

Утром он все же допросил Луану, но, кроме обиды и слез, ничего от нее не добился.

— Если вы можете думать обо мне так плохо, то я сегодня же уйду от вас! — заявила она.

— Куда? К Медзенге? — рассвирепел Жеремиас.

— Это вас уже не должно волновать, — отрезала Луана.

— Нет, ошибаешься! — грозно сказал Жеремиас. — Ты моя племянница, и я тебя никуда не отпущу. Забудь все, о чем я тебя спрашивал, и спокойно вынашивай моего внука. Валдир не узнает о подозрениях Рафаэлы, а я сегодня же отправлю ее на новую фазенду.

Рафаэла пришла в бешенство, узнав о таком решении Жеремиаса, и заявила, что сама все расскажет инспектору Валдиру.

Жеремиас вынужден был осадить ее, прибегнув к шантажу:

— Ты от кого ждешь ребенка?

— От Маркуса! — ответила она с вызовом.

— То-то же, — удовлетворенно заключил Жеремиас, пологая, что одержал верх в схватке со строптивой племянницей.

Но он ошибся. Рафаэла и не думала сдаваться, а потому выложила свой главный козырь:

— Вас еще интересует та пуля, которую искал инспектор Валдир? Если да, то я, кажется могу ему помочь. Совсем недавно мне припомнилось, как в день покушения Луана что-то закапывала или раскапывала в дальнем угла сада. Пойдете туда, и мы найдем там пулю, я теперь в этом не сомневаюсь.

— Что ж, зови Отавинью и пойдем, — согласился Жеремиас.

Как и следовало ожидать, злосчастная пуля лежала в указанном месте.

Жеремиас в очередной раз задумался, не зная, как ему теперь поступить.

Глава 43

Жозимар и Кловис подозревали в убийстве Ралфа не только Лейю, но так же и Сузану, и ее мужа Орестеса.

На допросе Орестес не стал отрицать, что нанял людей, чтобы те избили Ралфа, но ни о каком убийстве и не помышлял.

— Его избивали в вашем присутствии? — спросил Жозимар.

— Да.

— А что там делала сеньора Сузана?

— Я сам привел ее туда, чтоб она увидела, как я поквитаюсь с Ралфом. Этот мерзавец сначала соблазнил мою жену, а потом стал распускать руки.

— То есть бил ее? — уточнил Жозимар.

— Да. И я могу то же самое сказать на суде. Последствия меня не пугают, — заявил Орестес.

— У меня имеются записи разговоров, которые подтверждают показания сеньора Орестеса, — вставил Кловис.

— Хорошо. Принесите кассеты, мы приобщим их к делу, — распорядился Жозимар. А Сузане и Орестесу задал следующий вопрос:

— Когда вы ушли с пляжа, Ралф был жив?

— Да, — хором ответили супруги.

— И в песок вы его не закапывали?

— Нет.

— А может, вам повезло увидеть, кто это сделал?

— Нет!

На этом допрос закончился. А уже сидя в машине, по дороге домой, Орестес сообщил жене, что подкупил человека, который уничтожил те компрометирующие записи, что находились у Кловиса.

— Спасибо, — улыбнулась в ответ Сузана. — Ты такой предусмотрительный и находчивый!

— Да, я такой, — горделиво молвил Орестес. — А ты собиралась променять меня на какого-то альфонса!

— Нет, это не так, ты же знаешь!

Орестес печально покачал головой и сказал:

— Я знаю только то, что приказал избить этого подонка. А все остальное, дорогая, — твоих рук дело. И, должен заметить, ты не плохо потрудилась.

Кловис понимал, что кассеты уничтожил Орестес, но доказать это не мог, так же как не мог доказать его причастность к убийству Ралфа.

Лейя Медзенга тоже оставалась только в числе подозреваемых, а никаких улик против нее у следствия не имелось.

И тогда Кловис решил подослать к ней Мариту, чтобы та спровоцировала Лейю на какие-то дополнительные действия, способные вывести следствие из тупика.

Получая инструкцию, как ей следует себя вести, Марита спросила Кловиса:

— Значит, вы все-таки думаете, что Ралфа убила Лейя?

— Ну, сделать это она одна не могла, — ответил Кловис. — Но в любом случае Лейя Медзенга знает, кто убийца.

Марита приехала к Лейе без приглашения и таинственным голосом сообщила, что ей звонил Ралф.

— Ему нужна помощь, — говорила она с растущим волнением. — Он просит денег, а у меня их нет.

По соображениям Кловиса, Лейя должна была понять эту фразу как шантаж со стороны Ралфа, который чудом выжил и теперь требовал денег за свое молчание. Лейя в этом случае не захочет, чтобы Ралф назвал имя того, кто на него покушался, и предпочтет выложить деньги, то есть откупиться.

Но Лейя повела себя иначе. Она возмутилась!

— Да он украл у меня целое состояние. Где же эти деньги? — спросила она у Мариты, изо всех сил стараясь не показать своего испуга.

— Он все проиграл, — пояснила Марита, но в Лейе это не вызвало сочувствия.

— Ты зря приехала, — твердо произнесла она. — Ралф от меня больше ничего не получит. Он для меня умер.

Марита уехала от нее ни с чем, и это весьма озадачило Кловиса. Но, не имея никаких других зацепок, он решил и дальше провоцировать Лейю с помощью Мариты. Для этого ему пришлось посвятить Мариту в некоторые подробности дела:

— Нам известно, что в ночь происшествия Лейя и Бруну Медзенга были на пляже Гуаружа. Не исключено, что они сами закопали избитого Ралфа в песок. Или не препятствовали сделать это кому-то другому, понимая, что во время прилива Ралф не сможет выбраться и непременно утонет.

Марита, до той поры еще надеявшаяся увидеть Ралфа живым, заплакала от горя. И, придя к Лейе в следующий раз, уже не стала прибегать кот лжи, а просто обрушила на соперницу гневные обвинения:

— Ралфа нет в живых! Ты убила моего мужчину, моего возлюбленного!

— Но разве не ты говорила, что он тебе на днях звонил и просил денег? — напомнила ей Лейя.

— Не прикидывайся дурочкой! — воскликнула Марита. — мы обе знаем, что Ралф погиб. И убила его ты!

— Господь с тобой! Ты, похоже, и вправду обезумела от потери, — совершенно искренне посочувствовала ей Лейя, но Марита ответила неожиданны ударом:

— Признайся, что ты делала на пляже в ту ночь вместе со своим бывшем мужем? Это вы закапали Ралфа в песок?

— Откуда у тебя такие сведения? — спросила Лейя, не сумев скрыть своего испуга.

— От детектива Кловиса! — с удовольствием ответила Марита! — Ну что, перепугалась? То-то же! Советую тебе больше не дурачить следователей, а во всем сознаться официально.

У Лейи тем не менее достало мужества выдержать и эту атаку.

— Мне не в чем сознаваться, — твердо произнесла она. — А вот тебе надо молить Бога, чтобы Ралф действительно оказался жив. Потому что ты была единственной из всех любовниц, кто не смирился с его женитьбой на мне. Ты постоянно ему угрожала. И я могу засвидетельствовать это у суде!

— Я бы никогда не смогла бы пойти на убийство, — уже менее воинственно промолвила Марита, — потому что всегда любила Ралфа без памяти.

— Вот-вот, без памяти, — подхватила Лейя. — Ты могла его убить из ревности. Разве это не понятно?

Отбившись таким образом от Мариты, она позвонила Бруну, чтобы вместе с ним выработать дальнейшую тактику поведения:

— Если Кловис меня вызовет, должна ли я отрицать, что ту ночь провела с тобой?

— Нет, — без колебаний ответил Бруну. — Объясни им, что я все еще в тебя влюблен и как раз в ту ночь намеревался с тобой помириться. А все остальное — лишь досадное совпадение.

«Я была бы счастлива, если бы в тебе осталась хоть капля любви ко мне», — с грустью подумала Лейя, положив трубку.

А Бруну некогда было печалится в одиночестве: он встречал дочь и зятя, вернувшихся из Арагвайи.

— Ну, по вашему счастливому виду я сразу могу определить, что вы еще не наскучили друг другу, — пошутил он. — А что там новенького на фазенде?

— Да ничего особенного. Все в порядке, — ответила Лия. — Зе хлопочет на ферме, а Донана учит Уере грамоте!

— Неужели? — изумился Бруну. — А сама-то она умеет читать и писать?

— Умеет, — засмеялась Лия. — Правда, Зе утверждает, что не слишком хорошо.

В таком шутливом настроении они беседовали до тех пор, пока Светлячок не сказал, что вновь отправляется на своем автобусе в гастрольную поездку.

— И ты будешь скитаться с ним по свету в захудалом автобусе? — спросил Бруну у дочери.

Лия согласно кивнула.

— Но я уже предлагал вам поселиться в нормальном доме и принять от меня в подарок самолет.

— Нет, это слишком роскошный подарок, я не могу его принять, — уперся Апарасиу.

Бруну расстроился, но ненадолго, потому что вскоре явились Маркус и Лилиана, лица которых светились неподдельным счастьем.

— У вас приятные новости? — догадался Бруну.

— Да, мы только что от врача, — сообщил Маркус. — Теперь уже точно известно, что у нас будет мальчик!

Не желая скрывать своего восторга, он здесь же, при всех, поцеловал Лилиану в губы.

Бруну искренне порадовался такому повороту событий, но уже в следующий момент с болью вспомнил о своем ребенке, которого вынашивала Луана. И решил поехать в Минас-Жерайс хотя бы затем, чтобы справиться о ее здоровье.

Однако вскоре позвонил Валдир и пригласил Бруну приехать туда вместе с Маркусом — для дачи показаний.

— А зачем вам понадобился Маркус? — встревожился Бруну.

— Как свидетель, — не стал объяснять истиной причины Валдир.

Пуля, найденная в саду по подсказке Рафаэлы, заставили Жеремиаса переменить решение и обратиться все-таки к Валдиру.

— Отдайте эту пулю на экспертизу. Я хочу знать, была ли она выпущена из моего пистолета, — сказал он инспектору. — А потом, в зависимости от результата экспертизы, вы получите дальнейшие объяснения.

На следующий день Валдир подтвердил опасения Жеремиаса, и тот рассказал, как и почему была найдена пуля.

— Что ж, я вынужден официально допросить ваших племянниц, — сказал Валдир.

Рафаэла слово в слово повторила все сказанное ранее и спросила Валдира:

— Теперь вы меня арестуете?

— Пока нет, — ответил он. — Но мне придется привлечь вас к ответу за соучастие в убийстве доктора Фаусту.

С Луаной же все вышло гораздо сложнее: она отрицала свою вину и прямо в лицо говорила Рафаэле, что та врет.

— Зачем ей врать, если она призналась в том, что помогла Маркусу Медзенге совершить убийство? — резонно заметил Валдир.

— Я не знаю, что у нее на уме, но если дядя верит в мою виновность, то можете сразу забрать меня в тюрьму, — сквозь слезы произнесла Луана.

Валдир ответил, что арестовать ее всегда успеет, а для начала устроит обеим племянницам очную ставку с отцом и сыном Медзенга.

Весь день Луана проплакала, закрывшись у себя в комнате. И постепенно в ней созрело решение, что ее ребенок не должен быть ни Медзенгой, ни Бердинацци.

— Ты будешь только моим, — шептала она, бережно поглаживая живот. — А все Медзенга и Бердинацци пусть продолжают упиваться своей ненавистью друг к другу!

Утром растерянная Жудити сообщила патрону, что Луана исчезла из дома, ни с кем не простившись и не оставив никакой записки.

Жеремиас тотчас же велел своим работникам прочесать ближайшие окрестности. Но найти Луану им так и не удалось.

Рафаэла же не скрывала своего торжества.

— Мне думается, бегство Луаны как раз и доказывает ее вину, — сказала она Жеремиасу.

— А может Луана уехала прямо к Бруну Медзенге? — высказала предположение Жудити, чем очень разгневала хозяина.

— Если она это сделала, то я не пожалею никаких сил, чтобы засадить Бруну и его сына за решетку! — заявил он.

Исчезновение Луаны выбило из колеи Отавинью, и он устроил Рафаэле скандал.

— Ну и что, добилась своего? — кричал он, глядя на нее с нескрываемой злобой. — Довела ни в чем не повинную девушку до того, что она может родить теперь где-нибудь на дороге? А сама ты сядешь в тюрьму за соучастие в убийстве!

— Успокойся, не спеши с выводами, — хладнокровно ответила Рафаэла. — на суде меня обязательно оправдают: учтут, что я действовала из благих побуждений, желая защитить дядю. И к тому же у меня есть еще одно смягчающее обстоятельство — я жду ребенка! А дядя теперь уж точно изменит завещание в мою пользу.

— Ты страшный человек! — сказал ей Отавинью. — Я уже боюсь, что ты и со мной можешь вот так же расправиться.

Узнав, зачем их на самом деле вызывали в Минас-Жерайс, Бруну и Маркус, конечно же, возмутились и сами потребовали очной ставки с Рафаэлой.

— Я уже пригласил сюда не только ее, но и Луану Бердинацци, — сказал Валдир, но тут как раз ему доложили, что Луана внезапно исчезла.

— Клянусь, вы ответите за этот произвол, — не сдержался Бруну. — Если с Луаной что-то случиться, я…

— В данной ситуации вам стоит подумать прежде всего о себе, — посоветовал ему Валдир и позвал в кабинет Рафаэлу.

Она, глядя Маркусу прямо в глаза, сказала, что сама дала ему пистолет, из которого он убил Фаусту.

Маркус был ошеломлен.

— Ты что, сдурела? — бросился он к Рафаэле и занес руку для удара, но вовремя был остановлен отцом.

— Разве ты не понимаешь, что это месть? — сказал ему Бруну. — Подлая месть семейства Бердинацци. Дядя и племянница действуют заодно и пытаются нанести нам двойной удар. Но у них ничего не получится, потому что я привлеку к этому делу самых лучших адвокатов Бразилии, а если понадобится, то и всего мира.

— Да уж, позаботься о своей защите, потому что вас обоих будут судить, — строго произнес Валдир. — А кроме того, я займусь розыском вашей сообщницы Луаны, сеньор Медзенга.

Когда они вышли из полицейского участка, Маркус спросил отца:

— Неужели Луана тоже обвинила тебя, как это проделала со мной гадюка Рафаэла?

— Нет, уверенно молвил Бруну. — Луана наверняка бежала ко мне. Поедим скорее домой: она, возможно, уже там и ждет меня.

В Рибейран-Прету, однако, Луаны не было. И не объявилась она и в последующие дни. Тогда обеспокоенный Бруну послал Маурити в лагерь Режину, надеясь отыскать ее там.

А Маркус находил утешение в общении с Лилианой, перед которой чувствовал себя очень виноватым.

— Мне страшно подумать, что наш ребенок родится, когда я буду сидеть в тюрьме, — сокрушался он. — Причем за преступление, которого не совершал.

Лилиана успокаивала его, говоря, что судьи во всем разберутся и вынесут справедливое решение, но Маркус был настроен более пессимистически:

— Нет, эти проклятые Бердинацци обложили нас со всех сторон. Выпутаться будет непросто. Я, конечно, сам виноват, что связался с мерзавкой Рафаэлой. А вот отец может пострадать ни за что. И чтобы спасти его, я готов признаться, будто стрелял также и в проклятого Жеремиаса Бердинацци! Мне только жаль тебя и нашего ребеночка.

Лилиана беззвучно плакала, слушая его, и все еще не могла поверить, что Маркус стал таким, каким виделся ей всегда: нежным, любящим, совестливым. Но если стало возможным такое чудо превращения, то почему невозможно, чтобы восторжествовала справедливость и Маркуса оправдали?!

— У нас все будет хорошо, — сказала она, вложив в эти слова всю свою любовь и веру в торжество добра над злом.

— Спасибо тебе, — поцеловал ее Маркус. — Когда ты со мной, я тоже начинаю верить, что все напасти кончатся и мы будем счастливы.

На следующий день он послал Лилиане подарок — новенький изящный автомобиль. Роза искренне порадовалась за дочь, добавив при этом с оттенком печали:

— Хоть бы у тебя все, наконец, наладилось…

Лилиана поняла, что мать имеет в виду, и попыталась ее утешить:

— Шакита не работает у отца и не живет у него. Я специально наводила справки. Так что, может, еще не все потеряно?

— Нет, прошлого не вернуть, — покачала головой Роза. — После всего, что произошло, я утратила интерес к Роберту и только сейчас почувствовала вкус к жизни.

— Лилиана посмотрела на нее с удивлением.

— У тебя… кто-то появился? Другой мужчина?

Роза смутилась и не стала отвечать на этот вопрос.

Глава 44

Не найдя Луаны в лагере безземельных крестьян и на фазенде Арагвайя, Бруну попросил своего давнего приятеля комиссара Бордона заняться ее розыском. При этом он не исключал, что Луану держит взаперти Жеремиас Бердинацци, чтоб она не смогла опровергнуть показания Рафаэлы. Бруну не терпелось поехать в Минас-Жерайс и перевернуть там все вверх дном, только бы вызволить Луану, но Бордону удалось отговорить его от столь рискованного поступка.

А между тем Луану искал также и Жеремиас, и Валдир. Прежде всего они выяснили, что в доме Бруну ее нет. Жеремиас, правда, высказал предположение, что Медзенга прячет Луану где-нибудь в другом месте, но у Жудити на сей счет имелось собственное мнение:

— А я думаю, она скрывается и от тех, и от других, потому что для нее невыносима эта вражда между Медзенга и Бердинацци.

Валдиру ее замечания показалось любопытным, и он счел необходимым поговорить с нею наедине, в отсутствие Жеремиаса.

— Насколько я мог понять из ваших слов, вы не верите в виновность Луаны?

— Нет, — твердо ответила Жудити. — И ее побег — лишнее тому доказательство. Она не смогла больше здесь находиться, потому что патрон усомнился в ее честности.

— А как вы думаете, в вашего хозяина стрелял Бруну Медзенга или кто-нибудь другой?

— Откуда мне знать? Я сама спрашивала об этом сеньора Жеремиаса, и он сказал, что это не Бруну.

— Вот как? — изумился Валдир. — А кто же?

— Больше он мне тогда ничего не сказал.

— Но если Бруну Медзенга и Луана непричастны к покушению, то как это соотнести с показаниями Рафаэлы?

Жудити на секунду задумалась, решая, стоит ли ей говорить всю правду инспектору, но страх за хозяина и злость на Рафаэлу пересилили ее сомнения.

— Рафаэла — змея! Она могла все выдумать, чтобы поссорить Луану с сеньором Жеремиасом.

— Но она же призналась и в собственной вине, — напомнил Валдир. — Как вы это объясните?

— Тут какая-то мудреная хитрость, которую мне не понять, — ответила Жудити. — Но Рафаэла способна на все, и я, честно говоря, опасаюсь за жизнь патрона.

— То есть, вы допускаете, что стрелять в него могла Рафаэла?

— Я не могу этого утверждать. Просто у меня нет никакого доверия к Рафаэле, — пояснила Жудити. — Слава Богу, хоть она сейчас далеко отсюда — сеньор отправил их с Отавинью на новую фазенду.

После разговора с экономкой Валдир понял, что внести ясность в ситуацию может только Луана, которую надо разыскать во что бы то ни стало. А пока у него имеются только двое подозреваемых — отец и сын Медзенги.

Покидая дом Жеремиаса, Луана не знала куда направляется. Просто вышла на дорогу, села в первый попавшийся грузовик и поехала в нем, желая только одного: оказаться как можно дальше от Минас-Жерайс.

Затем, немного успокоившись, она подумала, что ее наверняка будут искать — и дядя, и, вероятно, Бруну. О том, что она представляет интерес также для полиции, Луана даже не вспомнила.

Тем не менее надо было где-то найти пристанище. Она перебрала в памяти тех немногих людей, которые относились к ней хорошо, и поняла, что все они так или иначе были связаны с Бруну. Даже безземельные Режину и Жасира! Ведь благодаря им Луана познакомилась с ним. И он, скорее всего, станет искать именно там, у Режину и Жасиры. Поэтому путь туда ей был заказан.

А все, что происходило до встречи с Бруну, ассоциировалось в памяти только с рубкой сахарного тростника.

И, не найдя никакого другого решения, Луана отправилась на тростниковую плантацию, где ее тоже поначалу не хотели брать на работу из-за беременности, но две добрые женщины — Жоана и Мария — в конце концов уговорили хозяина, пообещав ему, что присмотрят за новенькой.

Поселилась Луана в доме Марии, которая рассказала ей свою печальную историю:

— Я совсем одна на свете. Отец и брат в прошлом году ушли к безземельным крестьянам, хотели отвоевать себе кусок земли, но погибли в перестрелке с охранниками. Эта хижина — все, что у меня осталось от отца.

Луана на всякий случай утаила некоторые подробности своей биографии. Сказала только, что еще в детстве лишилась родителей, а сюда приехала из штата Парана.

— Когда твой живот подрастет еще немного, я не пущу тебя на плантацию, — покровительственно сказала Мария. — Как-нибудь проживем! Родишь здесь, у меня. И вместе мы выходим твоего ребеночка, не волнуйся.

— Спасибо, ты очень добра ко мне, — ответила Луана. — Но я буду рубить тростник, насколько у меня хватит сил. Даже если моему сыну придется родиться прямо на плантации! Ты дала мне кров, и это уже само по себе очень много. А кормить себя и ребенка я должна сама.

И она работала. Сцепив зубы, превозмогая боль в спине. Когда становилось совсем невмоготу — вспоминала о том, ради чего бежала сюда: «Мой малыш появится на свет, и здесь его никто не возненавидит, потому что он не будет ни Медзенгой, ни Бердинацци!»

Мария же, видя, с каким упорством работает Луана, очень жалела ее и однажды заговорила об отце будущего ребенка: может, он не совсем законченный негодяй и захочет помочь своему дитяти?

Луана решительно пресекла этот разговор:

— Отец моего ребенка вовсе не подлец. Но он — несчастный человек, и мне от него ничего не надо.

— Он слишком беден? — по-своему поняла ее Мария.

— Нет, он богат. И, возможно, даже слишком, — совсем запутала Марию Луана.

Не добившись ничего от Лейи, Жозимар и Кловис решили сделать ставку на Сузану, а точнее, на ее мужа Орестеса. Кловис был зол на него за пропавшие кассеты и говорил Жозимару:

— Этот тип способен на все, даже на убийство. Он болезненно привязан к своей жене! Надо его еще раз прощупать.

И подобраться к Орестесу он намеревался через Жералдину, который наверняка должен был что-то выболтать во время официального допроса.

Жералдину действительно чувствовал себя неуютно, сидя перед комиссаром Жозимаром, был чересчур напряжен и явно испуган.

Жозимар спросил, кого из дам Ралф приводил на яхту. Жералдину назвал троих: Лейю, Сузану и Мариту.

— Вы выполняли какую-нибудь секретную работу для доктора Орестеса? — задал следующий вопрос Жозимар.

Жералдину ответил отрицательно, однако на лице его проступил еще больший испуг.

Комиссар же, не дав ему опомниться, бросил коротка:

— А для Бруну Медзенги?

Жералдину нервно заерзал на стуле, и Жозимар понял, что попал в болевую точку. Теперь оставалось только довериться профессиональной интуиции.

— Вы следили за яхтой Орестеса? Отвечайте, кто был там вместе с вами, в вертолете!

Жералдину совсем растерялся. Ему показалось, что комиссар уже сам все знает и отпираться нет смысла. Но и решиться на откровенное признание он тоже не мог. И потому, справившись с волнением, решил не выкладывать сразу все карты, а попытался проверить, что на самом деле известно комиссару.

— Ну, вы будете отвечать? — строго произнес тот.

— Да, я сейчас все расскажу, — вымолвил Жералдину. — Тот вертолет принадлежит Маркусу Медзенге. Он прилетел на нем в Гуаружу. И оба мы увидели, как на яхту доктора Орестеса прошли сеньор Ралф и донна Сузана. А потом туда же, крадучись, поднялся и сам Орестес вместе с какими-то здоровенными парнями. Нам стало ясно, что тут будет драка, и мы с Маркусом Медзенгой поплыли вслед за яхтой на лодке. Вскоре яхта причалила к берегу. Было уже темно. Мы спрятались и увидели, как те парни выбросили Ралфа на берег, отдубасили как следует и закопали в песок.

— Ралф в это время был еще жив?

— Да, он стонал от боли. Видимо, его крепко избили.

— И вы ничего не сделали, чтобы ему помочь?

— Нет. Мы же не думали, что прилив будет в ту ночь таким сильным и сеньор Ралф сможет захлебнуться.

— А просто помочь человеку, которого бьют, вы не считали нужным? — допытывался Жозимар.

— Ну, вообще-то, он получил поделом. Так я считаю, — Жералдину смутился, испугавшись, что сболтнул лишнее.

Комиссар поблагодарил его за признание и велел отправляться в камеру.

— За что? — возмутился Жералдину. — Я же вам все рассказал!

— За неоказание первой медицинской помощи, — пояснил Жозимар, а затем, когда Жералдину увели, сказал Кловису: — Я изолировал его, чтобы он не смог контактировать с Маркусом Медзеногой, пока мы того не допросим. Посмотрим, насколько совпадут их показания.

Маркус, однако, оказался в то время в отъезде, и Жозимар взялся за Орестеса, против которого теперь появились новые свидетельские показания.

Когда Орестес и Сузана вошли в кабинет комиссара, тот сразу же увидел, что настроены супруги по-разному: жена явно испугана, а муж буквально кипит от раздражения.

— Зачем вы нас вызвали? Сколько это может продолжаться? — не стал скрывать своего негодования Орестес. — В прошлый раз мы рассказали все, что нам было известно.

— Нет, не все, — строго произнес Жозимар. — Вы умолчали о главном — о том, как ваши люди не только избили Ралфа Гомеса, но и сами же зарыли его в песок.

— Это ложь! — закричал Орестес. — Не пытайтесь взять меня на испуг! Мне нечего скрывать, и я даже на суде повторю, что не убивал этого негодяя!

— У нас есть свидетельство матроса Жералдину, который видел, как нанятые вами люди закопали раненого Ралфа, — сказал Жозимар.

— Ваш матрос лжет! — стоял на своем Орестес.

— Чтобы убедиться в этом, мы должны найти тех двоих, которые по вашей просьбе избивали потерпевшего. В прошлый раз вы утверждали, что даже не знаете их имен.

— Я действительно их не знаю. А если вас интересуют имена, то спросите об этом у частного детектива Кловиса. Это он нанимал для меня тех двоих.

— Думайте, что говорите! — предостерегающе воскликнул Кловис, но Орестеса его окрик не остановил.

— Мне теперь нужно защищать себя и свою жену, а вовсе не вас, — сказал он. — Я, как никто, сейчас заинтересован, чтобы те двое пришли сюда и подтвердили мою невиновность.

— Мы их ищем, — сердито ответил Кловис. — А ваши нападки на меня тут совершенно неуместны. Держите себя в руках!

— Нет уж, извините, — возразил ему Орестес. — Если ищете вы, то никогда не найдете, потому что это не в ваших интересах. Те двое могут рассказать, как мы с Сузаной ушли на яхте, а они остались вместе с вами возле избитого Ралфа. И я не поручусь, что это не вы потом закопали его в песок.

Кловис вновь возмутился, но Жозимар велел Орестесу продолжать, причем попросил его рассказать более подробно об условиях сделки с Кловисом.

Орестес охотно пошел на встречу комиссару:

— Поначалу я нанял частного детектива Кловиса затем, чтобы он установил слежку за моей женой. А когда выяснилось, что у нее имеется любовник, который, к тому же, избил ее, то я просто обязан был проучить негодяя. И спросил детектива, как это лучше сделать без лишнего шума. Тогда ваш коллега сказал, что за миллион крузейро сможет устроить, чтобы Ралфа закопали как бродягу.

— Не верь ему, Жозимар! — закричал Кловис. — Это он хотел, чтобы я организовал смерть Ралфа, но я не согласился. И тех двоих тоже не нанимал!

— Ты арестован, — глухо произнес комиссар. — За пособничество в убийстве и за вымогательство денег у подозреваемых.

Из кабинета Жозимара Орестес вышел белый как полотно и всю дорогу молчал, тяжело дыша. Дома Сузана дала ему сердечных капель, и он понемногу пришел в себя.

— А это правда, что Кловис попросил у тебя миллион крузейро за то, что чтобы Ралфа закопали как бродягу? — спросила Сузана.

— Нет, — усмехнулся Орестес, — он попросил у меня два миллиона.

Сузана поняла, что муж шутит, а значит, а значит, и все кошмары сегодняшнего дня кончились.

Однако Орестесу вдруг вновь стало плохо, и, пока Сузана звонила в клинику, он умер.

Жозимар, узнав об это, выпустил из-под ареста Кловиса и велел ему где угодно разыскать тех двоих, что избили Ралфа.

А Сузана, похоронив мужа, нанесла визит Лейе.

— Скажи мне правду, — попросила умоляюще она, глядя на Лейю, — Ралф тебе действительно звонил уже после того происшествия?

Лейя, опасаясь очередной ловушки, ответила неопределенно:

— Я не помню, когда был его последний звонок — до или после.

— Пойми, для меня это очень важно, — продолжала умолять ее Сузана. — Комиссар обвинил Орестеса в убийстве. И теперь только Ралф, если он жив, способен восстановить честное имя моего мужа!

Лейя искренне ей посочувствовала, но никаких новых сведений о Ралфе не сообщила.

Внезапная смерть Орестеса привела Лейе не только Сузану, но и другую соперницу — Мариту.

— Прости, — сказала та. — Я тебя подозревала, но теперь уже точно известно, то ты была ни при чем. Ралфа убил Орестеса, и, надеюсь, он сам отправился прямо в ад. Эта гадина Сузана оплакивает своего муженька. Ралфа она никогда не любила, а он из-за нее погиб! Давай помянем его! — она вытащила из сумки бутылку виски и поставила ее на стол перед Лейей.

— Прости, но ты, по-моему, уже и так… помянула? — сказала та с некоторым высокомерием.

— Да, — нисколько не обиделась Марита. — Сегодня у меня на душе почему-то такая боль, что я не нахожу себе места. Вот и выпила с горя, и к тебе пришла… Только ты сможешь понять мою боль, потому что Ралф был тебе тоже небезразличен.

Лейя не стала обижать ее и выпила вместе с ней рюмку за упокой души Ралфа. Но затем осторожно спросила:

— А откуда ты знаешь, что убил его Орестес?

— Мне сказал Кловис.

— Так, может, это всего лишь какая-то хитроумная игра? — высказала предположение Лейя. — Ты не подумала, что он нарочно тебя дезинформировал?

— Нет, — уверенно произнесла Марита. — Он мне все рассказывает, потому что влюбился в меня. Кстати, от него я узнала и о том, что ваш матрос Жералдину тоже видел, как люди Орестеса закапывали Ралфа в песок.

Лейя, услышав это, похолодела.

— Я не знала, что Жералдину — свидетель, — сказала она, стараясь скрыть свое волнение. — Надо бы порасспросить его подробнее. Может, Ралфу и в самом деле удалось выжить?

— Нет, Ралф погиб, — заплакала Марита. — А с этим матросом мы не сможем поговорить, потому что он сидит под арестом.

— За что?! — воскликнула испуганно Лейя. — Ты же говоришь, он — только свидетель…

— За то, что не оказал Ралфу помощь, — пояснила Марита. — Представляешь, если б он хотя бы вытащил Ралфа из песка!.. Все могло закончиться совсем по-другому.

Глава 45

Когда Жозимар пытался вызвать Маркуса на допрос, тот находился вместе с отцом в Арагвайе. Бруну все казалось, что Луана бежала именно туда, к Зе и Донане, которые относились к ней как к дочери и где она всегда чувствовала себя легко и спокойно.

— У меня сердце сжимается от боли, когда я думаю, что Луана, беременная, бродит где-то неподалеку, не решаясь войти в дом, — признался он в разговоре с Зе ду Арагвайя.

— Может, она заблудилась на здешних дорогах? — сам того не желая, подлил масла в огонь Зе.

— Не дай Бог! — совсем разволновался Бруну. — Самое ужасное то, что я даже не знаю, жива ли она.

— Ну не надо думать о худшем, — попытался успокоить его Зе. — Я сам поеду искать Луану! И найду ее, даже если мне придется обшарить каждый самый глухой уголок в Бразилии.

Растроганный Бруну обнял его и произнес взволновано, как клятву.

— Если ты найдешь Луану и привезешь ее ко мне, то больше не будешь служащим на этой фазенде, а станешь моим полноправным партнером!

Зе ду Арагвайя тоже растрогался не меньше хозяина, но постарался скрыть свое смятение, а потом сразу перешел к делу:

— Мне тут пришло в голову… Луана много лет работала на тростниковых плантациях. Что, если она и сейчас подалась туда? Пожалуй, с этого я и начну поиск.

Бруну благословил его в дорогу и вернулся вместе с Маркусом домой, в Рибейран-Прету.

А там комиссар Бордон сообщил ему, что работает в контакте с инспектором Валдиром, но каких-либо сведений о Луане у того тоже не имеется.

— Он все еще разыскивает Луану как мою сообщницу? — раздраженно спросил Бруну.

— Ну, пока с тебя не снято подозрение, то, конечно, по этой причине, — мягко ответил Бордон. — Но не только. Он ведет розыск также по поручению Жеремиаса Бердинацци, который в настоящее время находится в Италии.

— Где? — удивился Бруну. — Что ему понадобилось в Италии? Неужели он увез Луану и решил спрятать ее там?

— С тобой невозможно разговаривать: ты все время думаешь только о своей Луане, — укорил его Бордон. — А Бердинацци поехал в Италию выяснить, действительно ли Рафаэла является внучкой его брата Бруну! По крайней мере, так он объяснил свой отъезд Валдиру.

Бруну был потрясен услышанным: неужели Жеремиас тоже сомневается в показаниях Рафаэлы? Значит, она действовала не по его наущению, выдвигая свои чудовищные обвинения? Или старый хитрец просто решил уйти в тень, пока Валдир занимается расследованием?

Ни на один из этих вопросов ответа у Бруну не было.

А Жеремиас между те действительно разыскивал в Италии семью своего покойного брата, или, точнее, то, что от нее осталось. Сделать это было непросто, поскольку Жеремиас не располагал какими-либо сведениями о девушке по имени Джема, которую упоминал в своем письме Бруну Бердинацци. Ему даже не было известно, в каком городе жила она во время войны и где Бруну зарегистрировал с нею свой брак.

Поэтому Жеремиас ничего не рассказывал Жудити о своих поисках, когда звонил ей из Италии, а только спрашивал, не нашлась ли Луана.

Жудити, не расстававшаяся с патроном на протяжении двадцати лет, очень скучала по нему и тяготилась своим одиночеством.

Правда, ей стало немного веселее, когда в Минас-Жерайс вернулся Отавинью, не вынесший совместного проживания с Рафаэлой.

— Я готов отказаться от своей доли наследства, — признался он Жудити, — только бы больше не видеть Рафаэлу. Дядя еще не установил, что она — не Бердинацци? Он же звонит оттуда.

— Нет. А ты тоже допускаешь, что Рафаэла нас всех обманывает? — спросила Жудити.

— Я допускаю не только это, — сокрушенно вымолвил Отавинью. — У меня есть подозрения, что она помогла Фаусту убить моего отца, а потом убрала его самого. И уж совсем не сомневаюсь в том, что Рафаэла оговорила Луану, а также Маркуса и Бруну Медзенга.

— Насчет Бруну я ничего не могу сказать, а вот Маркуса, насколько мне помнится, здесь и близко не было, когда погиб Фаусту, — заметила Жудити. — Что же касается Луаны, то она вообще на такое не способна.

— Ладно, подождем возвращения сеньора Жеремиаса, — устало произнес Отавинью. — Если, конечно, Рафаэле не вздумается устранить к тому времени и меня, как доктора Фаусту.

— Господь с тобой! — испугалась Жудити. — Ты говоришь страшные вещи. Неужели Рафаэла так опасна?

Отавинью не ответил, лишь тяжело вздохнул.

Кловис из кожи вон лез, стремясь реабилитировать себя в глазах комиссара и найти парней, избивших Ралфа, которые исчезли из Гуаружи, как только узнали, в какую неприятную историю вляпались. Отыскать их было непросто, но судьба оказалась благосклонна к проштрафившемуся детективу, и вскоре он доставил тех ребят в полицейский участок, где Жозимар устроил им допрос с причастием.

Они подтвердили то, что ранее говорил Орестес, и тем самым косвенно сняли подозрения с Кловиса.

А вот искренность другого свидетеля — Жералдину — у комиссара возникали большие сомнения. И тогда он вновь послал повестку Маркусу, предчувствуя, что на сей раз сможет докопаться до истины.

Маркус к тому времени уже знал от матери, что Жералдину арестован. А отец открыл ему тайну, от которой у Маркуса все похолодело внутри.

— Я видел, как ты и Жералдину закапывали в песок. Лейя тоже об этом знает.

— Папа, я вовсе не собирался его убивать, — стал оправдываться Маркус. — Только хотел припугнуть. Ведь он избивал маму! Но мне и в голову не пришло, что прилив может быть таким сильным. Мы оставили этого негодяя довольно далеко от воды, а он тем не менее все равно захлебнулся.

— Сынок, не надо себя казнить, — попытался утешить его Бруну. — Я на твоем месте поступил бы точно так же. А сейчас нам надо подумать, как ты будешь вести себя на допросе.

— Я во всем признаюсь, — глухо произнес Маркус. — Теперь, когда они арестовали Жералдину, у меня нет другого выхода.

— Если ты это сделаешь, я все опровергну и скажу, что Ралфа убил я! — рассердился Бруну. — В конце концов, обманутый муж — я, а не ты!

— Но у них есть показание Жералдину, — напомнил ему Маркус. — А это значит, что на пляже вместе с Жералдину был не ты, а я. Поэтому отпираться тут бесполезно.

В полицейский участок он отправился вместе с матерью и отцом. На вопросы комиссара отвечал четко и мужественно.

— Я хотел проучить этого типа за то, что он бил мою мать, — пояснил он причину своего поведения в ту ночь.

— Расскажите подробно, как все было, — попросил Жозимар.

Маркус повторил все то, о чем рассказывал и Жералдину, за исключением одной, но очень важной подробности:

— Те двое избили Ралфа и ушли, бросив его на берегу. А я и Жералдину зарыли его в песок, оставив снаружи только голову, чтобы он мог дышать. Поверьте, мы не знали и не предполагали, что вода в ту ночь поднимется так высоко!

— Это вы потом расскажете присяжным. А пока я вынужден вас арестовать за убийство, — подвел итог Жозимар.

— Но вы же слышали: он не хотел убивать! — воскликнула в отчаянии Лейя.

— Суд разберется, было убийство умышленным или случайным, — сухо ответил комиссар.

— Да Ралф вообще жив! — истерично закричала Лейя. — Он звонил мне откуда-то из-за границы. А вы нашли труп какого-то другого человека!

Жозимар посоветовал Бруну увести ее и как-нибудь успокоить.

Маркус же под конвоем отправился в камеру, где встретился с Жералдину.

— Спасибо, что защитил меня, — сказал ему, виновато улыбнувшись. — Не волнуйся, мой отец найдет хорошего адвоката и вытащит тебя отсюда.

— А какой срок нам могут дать? — спросил Жералдину.

— Думаю, небольшой, потому что Ралф недорого стоил, — позволил себе пошутить Маркус.

Лейя горько плакала, уткнувшись в плечо Бруну, а он, тоже едва держась на ногах от горя, пытался ее утешить:

— Если Маркусу не удастся избежать приговора, я всю вину возьму на себя. У нашего мальчика впереди огромная жизнь… Когда мой самолет упал в лесу, он искал меня как безумный. А когда нашел, то сказал, что любит меня! В тот самый момент он перестал быть мальчишкой и превратился в мужчину. Теперь он помогает мне в делах… Нет, я не допущу, чтобы мой сын провел в тюрьме свои лучшие годы!..

Лия, узнав об аресте брата, тоже зарыдала, и Апарасиу даже отменил концерт, не желая оставлять ее в такие тяжкие минуты без своего участия.

Теперь надо было как-то сообщить Лилиане об аресте Маркуса. Лия и Светлячок пригласили ее в дом Медзенги и начали трудный разговор издалека, осторожно подступая к главному. Но когда им все же пришлось сказать, что Маркус сейчас находится в тюрьме, Лилиана упала в обморок.

Лия бросилась звонить врачу, боясь, что подруга может потерять ребенка.

К счастью, Лилиана пришла в себя еще до приезда врача, но была очень слабой. Ее отвезли домой, и несколько дней Роза провела у постели дочери, опасаясь, как бы у той не начались преждевременные роды.

Лилиана была благодарна матери за то, что она, против ожидания, не ругала Маркуса, не называла его преступником, а, наоборот, сочувствовала ему:

— Он, бедняга, расплачивается за безответственное поведение Лейи. К сожалению, такое случается довольно часто: родители наломают дров, а дети потом страдают.

Лилиане было приятно, что мать говорит в том числе о себе, вероятно, уже раскаивалась в той поспешности, с какой расторгла свой собственный брак.

— Я думаю, для тебя с отцом еще не все потеряно. Вы не настолько испортили отношения, чтобы теперь не могли помириться, — сказала она, предполагая, что матери будет приятно это услышать.

Роза, однако, не поддержала ее:

— Мы с Роберту не стали врагами, и слава Богу. Но это не означает, что можно вернуть те чувства любви и доверия, которые объединяли нас в юности. Я теперь должна научиться жить, рассчитывая только на себя, и не зависеть от его успеха в политической карьере.

— Но это же очень трудно, мама! — заметила Лилиана.

— Ничего, я справлюсь со всеми трудностями, — уверено заявила Роза. — Неужели же я ничего не стою сама по себе — как человек, а не только как жена сенатора Кашиаса? Этого не может быть! Один знакомый обещал устроить меня на работу. На днях я с ним встречусь…

— И что это будет за работа? — спросила Лилиана.

— Пока не знаю. Но тот человек считает, что она придется мне по вкусу и будет по силам.

Здоровье Лилианы между тем наладилось, и Роза со спокойным сердцем смогла отправиться на деловую встречу, которая, впрочем, длилась до позднего вечера.

— Мой покровитель пригласил меня поужинать, — смущенно пояснила она в ответ на недоуменный взгляд дочери.

— Папа звонил, — сообщила Лилиана. — Он завтра приедет.

Роза не выразила по этому поводу ни радости, ни раздражения, но перед самым приездом Кашиаса ушла из дома, и Лилиана догадалась по ее смущенному виду, что это опять надолго. Поэтому, когда приехал отец, предложила ему поужинать в каком-нибудь ресторане.

— А может, нам стоит подождать маму и пойти вместе с ней? — спросил ничего не подозревающий сенатор.

— Вряд ли она вернется скоро, — вынуждена была сказать Лилиана.

Кашиас сразу же сник, в глазах его проступила неприкрытая печаль. Но, несмотря на это, он сказал, что рад за бывшую жену, которая пытается заново устроить свою жизнь.

— А как устраиваться твоя жизнь, папа? — спросила Лилиана, почувствовав острую жалость к отцу.

Он неопределенно пожал плечами, не зная, что ответить, поскольку жизнь его с некоторых пор утратила целостность, рассыпавшись на отдельные, не связанные между собой заботы: дочь, политика, Шакита… Да, и Шакита! Потому что и сейчас, не работая у него и не живя с ним под одной крышей, она продолжала искушать немолодого, уставшего Кашиаса своей юной энергией и какой-то самоотверженной преданностью. Ее телефонные звонки и дерзкие — без приглашения — визиты становились для него все более необходимыми, но внешне он продолжал сохранять сдержанность, потому что не был готов к новым, кардинальны переменам в собственной жизни и даже боялся их.

— Для меня сейчас главное — чтобы ты благополучно родила и чтобы у твоего Маркуса закончились все неприятности.

— Сеньор Бруну нашел ему очень хорошего адвоката, — сказала Лилиана, — так что будем надеяться на лучшее.

Доктор Валфриду, которого нанял Бруну для защиты Маркуса и Жералдину, действительно вскоре добился их временного, до суда, освобождения из-под стражи.

Маркус, вернувшись домой, выглядел веселым и бесшабашным.

— Со мной не случится ничего плохого, — говорил он. — Я не убивал этого подонка, только закапал его в песок. А все остальное сделало море.

— Интересно, кто-нибудь может посадить море в тюрьму? — поддавшись его веселому настроению, пошутила Жулия, но эта шутка не нашла одобрения у Лии.

— Думай, что говоришь! — одернула она служанку.

Маркус в свою очередь сделал замечание сестре.

— Да не будь ты такой занудой. И не смотри на меня как на обреченного!

— А меня бесит твоя неоправданная беспечность, — рассердилась Лия. — И я не понимаю, как можно шутить, когда тебе грозит тюрьма, возможно, на долгие годы! Мне страшно подумать об этом. Что будет с тобой, с Лилианой, твоим ребенком?

— Мне важно быть на свободе, когда он родится, — уже вполне серьезно произнес Маркус. — А что будет потом — не хочу сейчас думать.

Позже, беседуя с отцом, он попросил его:

— Если мне все же дадут срок, ты помогай, пожалуйста, Лилиане. Она ведь будет растить твоего внука!

— Ты мог бы и не говорить мне этого, — ответил Бруну. — Ребенка Лилианы я не оставлю без помощи. А что делать с тем, другим, которого ждет Рафаэла?

— Его я никогда не признаю! Он — просто Бердинацци!

— Ох, сынок, не все так просто, как тебе сейчас кажется, — вздохнул Бруну. — От собственного ребенка невозможно отмахнуться, тем более, что его мать оказалась такой сволочью. Это заведомо несчастное дитя.

— У него есть отец — Отавинью! — напомнил Маркус. — И не надо заранее оплакивать судьбу этого ребенка.

Бруну умолк, не желая дополнительно расстраивать сына, которому и без того сейчас было не сладко. От адвоката Бруну знал, что отстоять Маркуса в суде очень сложно, поскольку инспектор Валдир тоже выдвинул против него официальное обвинение в убийстве. Логика, которой при этом руководствовался Валдир, была предельно проста: если Маркус сам признался в убийстве Ралфа, пусть и непреднамеренном, то он вполне мог убить и Фаусту, а значит, показаниям Рафаэлы можно верить.

Правда, адвокат Валфриду уверял Бруну, что сумеет отвергнуть это обвинение как бездоказательное, но у присяжных все равно может сложиться неблагоприятное впечатление о Маркусе.

Поэтому Бруну не покидала тревога за сына, и он не всегда умел ее скрыть. А Маркус, видя, как переживают за него отец и сестра, тоже иногда не выдерживал и говорил им:

— Если в нашем доме и впредь будет такая нездоровая атмосфера, то я, пожалуй, лучше подожду суда в камере!

Как ни странно, только Лилиана в те дни вела себя так, что внушала Маркусу надежду на благополучный исход судебного разбирательства, и вообще каким-то чудом вселяла в него уверенность в завтрашнем дне.

А он, испытывая к ней непривычное чувство нежности и благодарности, однажды вымолвил то, чего Лилиана ждала от него прежде и о чем теперь боялась даже мечтать:

— Я люблю тебя!

Она едва не лишилась чувств, но Маркус поддержал ее под руку, потом обнял и, нежно целуя, произнес:

— Ничего не бойся! Когда начнутся роды, я буду с тобой! Наш сын с первого же мгновения, как появится на свет, увидит не только маму, но и папу! Запомни: мы всегда будем очень счастливы втроем — ты, я и наш сын!

Глава 46

Лейя тоже конечно тревожилась о судьбе Маркуса, и тревога была во сто крат сильнее, оттого что к ней примешивалось острое чувство вины. В том, что случилось с ее сыном, Лейя винила себя, испытывая глубокое раскаяние за свое недавнее легкомыслие и неразборчивость в людях.

А Жозимар между тем распорядился наконец похоронить Ралфа, до неузнаваемости изуродованного побоями и морем.

Из дальней провинции приехала несчастная мать покойного, и тут выяснилась, что у нее нет денег на похороны.

Узнав об этом от Мариты, Лейя дала ей нужную сумму и попросила все устроить как полагается. Но сама идти на похороны отказалась.

Зато Сузана поехала на кладбище и рыдала над гробом возлюбленного так же, как совсем недавно рыдала над могилой мужа. Горе Сузаны было настолько искреннем и глубоким, что даже Марита впервые посмотрела на нее без всегдашней ненависти и увидела в ней не более удачливую соперницу, а подругу по несчастью.

— Я так одинока, — призналась Сузана Марите. — Потерять сразу двоих!..

Та повезла ее с кладбища прямо к Лейе, с которой теперь особенно сблизилась. Там они втроем помянули покойного, а затем Сузана рассказала Лейе, что недавно у нее был разговор с адвокатом Маркуса.

— Что тебе от него было нужно? — сразу ощетинилась Лейя, но Сузана спокойно пояснила:

— Не мне, а ему! Он сам ко мне приехал и попросил, чтобы на суде я выступила как свидетель — в защиту Маркуса. Попросил честно рассказать судьям, как Ралфа меня бил.

— И у тебя хватит смелости в этом признаться? — спросила Лейя.

— Да, — твердо произнесла Сузана. — Я пойду на это, чтобы помочь твоему сыну. Ведь его признание следователю сняло все подозрения с Орестеса. Маркус не побоялся признаться, и тем восстановил доброе имя моего мужа. А я теперь не побоюсь вытерпеть любой позор, чтобы облегчить участь Маркуса!

— Спасибо тебе, — растроганно молвила Лейя.

— Нет, это я должна благодарить твоего сына, о чем и скажу непременно в суде, — взволнованно пообещала Сузана.

Лилиана позвонила Маркусу, как только почувствовала, что начинаются схватки. Он тотчас же помчался на машине к ней домой и вдвоем с Розой отвез ее в клинику.

Спустя несколько часов Бруну подошел к телефону и услышал взволнованный голос сына:

— Папа, я тут…

— Ну наконец-то! — не дал ему договорить Бруну — Где ты пропадаешь? Я уже хотел звонить комиссару, — боялся, что тебя опять арестовали.

— Я сейчас в клинике. У меня родился сын! Я сам присутствовал при родах… Это было ужасно. То есть я хотел сказать, что все прошло хорошо и я счастлив! Лилиана чувствует нормально… В общем, поздравляю тебя: ты теперь — дед!

— Назови адрес, я сейчас к вам приеду! — крикнул в трубку Бруну.

Вскоре он появился в родильном отделении с огромным букетом цветов, которые медсестра отнесла в палату Лилианы. Самого же Бруну туда не пустили, пояснив, что роженице сейчас требуется отдых.

Роза и Маркус тоже сидели в холле — уставшие, опустошенные.

Бруну обняв сына, поздравил с рождением внука Розу. Та заплакала.

— Я так переволновалась, — сказала она, извиняясь за свои слезы.

— Это же понятно, — пробормотал Бруну, чувствуя, что сам готов прослезиться от счастья.

— Я сейчас попрошу доктора, чтобы тебе показали малыша! — засуетился Маркус.

Он вошел в кабинет врача, а Роза растроганно сообщила Бруну:

— Не узнаю Маркуса! Он так переживал за Лилиану! И потом, когда все закончилось, я видела в его глазах слезы…

— Да, мой сын стал совсем взрослым, — согласился Бруну. — И я добьюсь для него оправдательного приговора, чего бы мне это ни стоило!

Маркус отсутствовал всего несколько минут и вновь появился вместе с доктором, который любезно проводил Бруну и Розу в палату к Лилиане.

Она приветливо улыбнулась Бруну и слабым голосом промолвила, поведя глазами в сторону букета:

— Спасибо…

Медсестра тем временем вынула из кроватки младенца:

— Видите, какой он хорошенький?

— Да он, по-моему, просто богатырь, расплылся в улыбке Бруну.

— А как ты считаешь, он похож на меня? — спросил Маркус, и, не дожидаясь ответа, сам воскликнул с гордостью: — Очень похож!

— Да, уже сейчас видно, что это — маленький Медзенга! — поддержал сына Бруну.

— Слава Богу, я видел, как мой сын родился, а все остальное для меня теперь не важно, — сказал Маркус, и в его голосе прозвучала невольная печаль.

Вечером вся семья Медзенга, включая Лейю, собралась за праздничным ужином. Все поздравляли Маркуса и старались не говорить о предстоящем суде.

— Как ты себя чувствуешь в роли бабушки? — спросил он Лейю.

— Постаревшей лет на сто! — пошутила она.

Лию же волновало другое: не собирается ли Маркус привезти Лилиану и ребенка к себе домой?

— Я еще не говорил с ней об этом, — ответил он уклончиво.

— Но ты хоть теперь-то на ней женишься? — не отступала Лия.

— Да. Ради нашего сына, — сказал Маркус, несколько смутившись.

Лию такой ответ не удовлетворил.

— И только?! — возмутилась она.

— Нет, — улыбнулся Маркус. — Ради Лилианы — тоже…

— Ой, как я за вас рада! — захлопала в ладоши Лия.

— А я, наоборот, не советовал бы тебе жениться, — с напускной серьезностью промолвил Светлячок. — Послушай меня как человека более опытного и уже достаточно претерпевшего от семейной жизни. Пока мы с твоей сестрой не были женаты, то ни разу не поссорились. А теперь скандалы чуть ли не каждый день.

— Неправда! Не верь ему, Маркус, — засмеялась Лия. — У нас иногда случаются небольшие размолвки, потому что я не могу сейчас колесить с ним по стране…

Она осеклась, поняв, что невольно коснулась запретной темы, но Маркус благодарно сжал ей руку:

— Я все знаю, сестричка. Ты не хочешь уезжать из дому из-за меня. Задал я вам всем хлопот!

Светлячок исправил положение, опять сведя все к шутке:

— Ты тут ни при чем, друг. Просто я ей наскучил.

Бруну слушал их шутки вполуха, с грустью думая о том, что вот празднует сейчас рождение внука и ничего не знает о своем сыне, который тоже скоро должен родиться. И о Луане ничего не знает! Зе ду Арагвайя уже объехал множество тростниковых плантаций, заезжал также к Режину и Жасире, но не нашел никаких следов Луаны. Бруну оставалось только молить Бога, чтобы ребенок родился нормальным и здоровым.

Как раз в то время, когда Лилиана рожала, корчась от боли, и Маркус, стоя над ней, ощущал эту боль, как свою собственную, Рафаэла упала с лошади.

Слуги помогли ей подняться и вызвали врача, но спасти ребенка все равно не удалось.

Доктор позвонил в Минас-Жерайс, вызвал Отавинью, и тот поехал к Рафаэле несмотря на их разрыв. А когда увидел ее в больничной палате — бледную, осунувшуюся, под капельницей, то и вовсе почувствовал к ней жалость.

— Нет больше моего ребеночка, — заплакала она. — Все-таки Господь наказал меня.

Отавинью молчал, не находя для нее слов утешения.

Позже, вытерев слезы, Рафаэла спросила, нет ли каких вестей от дяди, из Италии.

— Он иногда звонит из Жудити, но о результатах своего поиска не докладывает, — сказал Отавинью.

— Хоть бы он поскорее установил, что я — внучка Бруну Бердинацци, и наконец переписал на меня завещание, — произнесла она в своей обычной жесткой манере, от чего Отавинью стало не по себе.

— Ты все-таки не исправима! — произнес он с сожаление и досадой.

А Жудити в его отсутствие навестил инспектор Валдир.

— Вы знаете, где сеньор Бердинацци хранит патроны к пистолету?

— Да, — насторожилась Жудити. — А зачем они вам?

— В сеньора Жеремиаса стреляли из его же пистолета. И тот, кто держал в руках это оружие, стер все отпечатки пальцев, так же как и в случае с убийство доктора Фаусту. Но я все же хотел бы осмотреть коробку, в которой лежат патроны.

Жудити, после некоторого колебания, открыла ящик стола и указала Валдиру на небольшую пластиковую коробку.

Он осторожно положил ее в специальный пакет и попросил Жудити никому не рассказывать о том, что она отдала патроны на экспертизу.

— А если о них спросит Рафаэла, — добавил он, — то скажите ей, что патроны взял с собой сеньор Жеремиас.

— Она теперь постоянно живет на новой фазенде, — пояснила Жудити. — К тому же у нее случилось большое несчастье: бедняжка не уберегла ребенка и сейчас находится в больнице.

Валдир отреагировал на это сообщение своеобразно:

— Что ж, это многое для меня упрощает.

— Я вас не поняла, — недоуменно произнесла Жудити.

— Я имел в виду, что очень неприятно сажать в камеру беременную женщину, усмехнулся инспектор.

— Вы хотите арестовать Рафаэлу?!

— Нет, я подожду, пока вернется из Италии сеньор Бердинацци, — сказал Валдир, так и не объяснив, за что именно собирается взять под стражу Рафаэлу. — Только прошу: пусть все, о чем мы сейчас говорили, останется между нами, — еще раз напомнил он, прежде чем уйти.

К вечеру хлынул ливень и разразилась страшная гроза. На душе у Жудити стало тревожно. Она подумала о несчастной Луане, которая скитается неизвестно где, о своем дорогом сеньоре Жеремиасе, давненько не подававшем никаких вестей, и принялась творить молитву за их здравие и благополучие.

Внезапный звонок в дверь заставил Жудити вздрогнуть. Кто бы мог быть в такое ненастье?

— Откройте, это мы! — послышался из-за двери голос Отавинью.

— Да-да, сейчас, — засуетилась Жудити.

Вместе с Отавинью приехала и Рафаэла.

— Я подумал, что здесь она быстрее оправиться от болезни, — пояснил, оправдываясь, Отавинью.

— Разве можно беременной женщине ездить на лошади? — укорила Жудити Рафаэлу, но та ответила усталым отстраненным голосом — так, словно речь шла не о ней, а о каком-то постороннем человеке:

— Произошло то, что должно было произойти. Это судьба.

Затем, немного отдохнув с дороги, она спросила о Луане, а также поинтересовалась, нет ли каких новостей из Италии.

Отавинью, поручив Рафаэлу заботам экономки, ушел спать в свою комнату. Рафаэла же через какое-то время направилась в свою.

— Вы так и не помирились? — спросила ее Жудити

— Нет. Отавинью очень помог мне в эти трудные дни, но с нашим браком действительно покончено.

— Да, вы собственно, никогда и не были женаты, — заметила Жудити. — Потому что в свидетельстве о браке значится Мариета Бердинацци, а не Рафаэла.

— Это замужество было моей очередной глупостью, — призналась Рафаэла. — Я хотела, чтобы у ребенка был отец. Но теперь это уже не имеет никакого значения. Отавинью мне никогда не нравился. А Маркуса я люблю до сих пор!.. Ты позвони ему завтра, пожалуйста. Скажи, что нашего ребенка больше нет…

— Да, конечно, я все сделаю, — прониклась к ней сочувствием Жудити. — Ты теперь будешь жить здесь все время?

— Надеюсь, — довольно жестоко ответила Рафаэла. — Я терпеть не могу бывшую фазенду Медзенги! Пусть там живет Отавинью.

— А что на это скажет сеньор Жеремиас? — осторожно спросила Жудити.

— Дядя переменит свое отношение ко мне, когда узнает, что я действительно внучка Бруну Бердинацци.

— А сможешь ли ты ужиться тут с Луаной? — не удержалась от очередного вопроса Жудити.

— Я думаю, она сюда больше не вернется, — зло ответила Рафаэла.

Жудити напугали ее слова. Она даже подумала, не расправилась ли Рафаэла с Луаной, если так уверена, что та не вернется. Но, несмотря на все свои подозрения, утром позвонила Маркусу и сказала ему, что Рафаэла лишилась ребенка, которого ждала.

Маркус ответил на это весьма жестоко:

— Мне жаль, что так случилось, но я к этому ребенку не имею никакого отношения. Мой ребенок родился здесь, в Рибейран-Прету.

Когда Жудити передала эти слова Рафаэле, та буквально застонала от бессильной злобы.

А Маркус, наоборот, почувствовал облегчение от того, что все так удачно разрешилось.

— Ты меня опять огорчаешь, сын, — сказал ему Бруну. — Это ведь был твой ребенок! Как же можно радоваться тому, что он не появился на свет?

— Я вовсе не радуюсь, — возразил Маркус. — Но и не скрываю, что такой исход меня вполне устраивает. Во-первых, я не до конца уверен, что этот ребенок был моим. А во-вторых, не хочу иметь с этой злобной и насквозь фальшивой особой ничего общего. Она ведь — Бердинацци, и этим все сказано!

— Луана тоже Бердинацци, — напомнил ему Бруну. — Однако она никого не оклеветала. Что же касается того несчастного ребенка, то дай Бог, чтобы он и в самом деле оказался не Медзенгой.

Маркус уже пожалел, что разговор на эту не слишком приятную тему, а потому очень обрадовался звонку Лилианы.

— Меня навестил папа, — сообщила она. — Я ему сказала, что малыша мы назовем Маркус Роберто Кашиас Медзенга. Надеюсь, ты не будешь возражать против такого имени?

— Нет, конечно. Могу зарегистрировать его под этим именем хоть завтра! — порадовал ее Маркус.

— Я вижу, у вас с ним теперь полное единодушие, — удовлетворено заметил Кашиас.

— Да, Маркус очень внимателен ко мне. Буквально задарил подарками, — смущено улыбнулась Лилиана.

— А я ничего не могу оставить в наследство моему внуку, кроме имени, — грустно молвил сенатор.

— Разве этого мало? — возразила Лилиана. — Я горжусь твоим честным именем! И научу сына тоже гордиться своим дедушкой!

Кашиас растрогался до слез.

— И все-таки жаль, что я не могу одарить его еще и чем-то материальным.

— Но ведь ты купил ему кроватку! — напомнила Лилиана. — Для него это сейчас самая нужная вещь. А всем остальным его обеспечит другой дедушка. Он обещал! Да и Маркус не собирается сидеть сложа руки. Правда, у него большие неприятности…

— Я знаю, — сказал Кашиас. — И употреблю все свои связи, чтобы вызволить его из беды.

Глава 47

Рафаэла сгорала от ненависти к Маркусу Медзенге и мысленно посылала проклятия ему, Лилиане, а также их новорожденному сыну. Все Медзенги виделись ей теперь счастливчиками. Богатство само идет к ним в руки, а из всех переделок они выходят без потерь, и даже с прибылью! Бруну удалось выжить раненому, в непроходимой сельве. Она, Рафаэла, сделала все, чтобы обвинить их с Маркусом в убийстве, но они до сих пор гуляют на свободе и радуются рождению еще одного Медзенги.

Почему жизнь устроена так несправедливо, что одним дает все, а другим — ничего? Почему даже тот злосчастный ручей, с которого пошла эта многолетняя вражда, протекал на земле Медзенга, но сворачивал в сторону у фазенды Бердинацци?

Похоже, неудачи на роду написаны у тех, кто носит фамилию Бердинацци. Старый Джузеппе сошел с ума, Бруну погиб на войне, Джакомо — под колесами грузовика. Проклятую Луану тоже, в общем, нельзя назвать счастливицей: Господь обделил ее элементарной практичностью. А дядя Жеремиас хоть и богат, но тоже не знает покоя на старости лет — его замучила совесть и… сомнительные наследники вроде Бруну Медзенги и ее, Рафаэлы.

Если же говорить о ней самой, то более несчастного человека и сыскать трудно, потому что она к сегодняшнему дню лишилась всего — наследства, любви, ребенка…

— Почему инспектор Валдир до сих пор не арестовал Бруну и Маркуса Медзенга?! — истерично выкрикнула она, обращая свой вопрос к Отавинью. — Ведь я сама отдала ему в руки пулю, выпущенную Медзенгой-старшим в дядю! Сама призналась, что помогла Маркусу убить Фаусту. Какие еще нужны доказательства их вины?

— Наверное, твоих голословных обвинений недостаточно для Валдира, — раздраженно ответил Отавинью. — Придумай что-нибудь позаковыристее, чтобы Маркус и Бруну не могли доказать свою невиновность.

— Так ты считаешь, что я их попросту оговорила? — возмутилась Рафаэла.

— Да, я так считаю, — спокойно ответил Отавинью. — Но пусть в этом разбирается инспектор Валдир. Вот он, кстати, идет. Так что у тебя ест возможность вылить новый ушат грязи на своего возлюбленного Маркуса Медзенгу!

Инспектор Валдир, поприветствовав хозяев, выложил на стол коробку с патронами.

— Хотите узнать, кому принадлежат отпечатки пальцев, обнаруженные мной на этой коробке? — спросил он, обращаясь к Рафаэле.

— Нет! — ответил она резко.

— Почему? — изобразил удивление Валдир.

— Мне кажется, очень трудно обнаружить отпечатки пальцев на картонной коробке, — пояснила Рафаэла, добавив: — Если только у человека, их оставившего, не были грязные руки.

— Я вижу, вы весьма подкованы в подобных вещах, — заметил Валдир.

— По-моему, тут не надо семи пядей во лбу, — раздраженно бросила Рафаэла. — А вот почему вы до сих пор не арестовали Маркуса и Бруну Медзенга?

— Потому что не нашли Луану, которая могла бы подтвердить или опровергнуть ваши показания.

— Но разве бегство Луаны не является косвенным подтверждением ее соучастия в убийстве? — гнула свое Рафаэла.

— Нет, — развел руками Валдир.

— А пуля? Я же сама принесла ее вам на блюдечке!

— Вот это меня как раз и настораживает, — поймал ее на слове инспектор. — Все обвинения исходят только от вас, сеньора.

— Нет. Дядя тоже видел, как в него стрелял Бруну Медзенга.

— Сеньор Жеремиас утверждал это сразу после покушения, когда не знал, что у Бруну Медзенги имеется надежное алиби. А потом он уже не был столь категоричен и, по сути, отказался от своих прежних показаний, попросив замять дело о покушении.

— Я вам не верю! — протестующее замахала руками Рафаэла. — Зачем бы дяде понадобилось подвергать свою жизнь опасности, оставляя преступника на свободе?

— Возможно, потому, что он подозревал в преступлении кого-нибудь из родственников или друзей, — хитровато усмехнулся Валдир.

— Например, Луану, да? — подхватила Рафаэла. — Не зря же она сбежала!

— Сеньор Жеремиас не делился со мной своими подозрениями, — уклонился от ответа инспектор. — Вот он приедет из Италии, тогда вы у него сами и спросите.

— Хоть бы он уж скорее вернулся! — вздохнула Рафаэла

В это время из соседней комнаты раздался характерный междугородный звонок, и Жудити поспешила туда. Рафаэла последовала за ней, надеясь поговорить с дядей.

А Валдир извиняющим тоне пояснил Отавинью, зачем, собственно, пришел сюда:

— Я должен арестовать вашу жену, чтобы услышать от нее наконец правду. Надеюсь, вы понимаете, что она лжет? — Насколько мне известно, сеньор Бердинацци даже не уверен в том, что Рафаэла — его родственница. Потому он и поехал в Италию. Конечно, мне очень неприятно говорить все это вам. Да и сажать в тюрьму женщину, недавно потерявшую ребенка, тоже небольшое удовольствие…

— Вам не стоит передо мной оправдываться, — глухо произнес Отавинью. — Поступайте, как считаете нужным.

Валдир посмотрел на него с нескрываемым изумлением, однако задавать вопросов не стал.

Рафаэла вышла из соседней комнаты хмурая и злая.

— Мне не удалось поговорить с дядей, он расспросил Жудити о здешних новостях и положил трубку.

— А он не сказал, скоро ли приедет? — спросил Валдир экономку.

— Нет, — с сожалением ответила Жудити.

— Ну в таком случае я вынужден действовать, не дожидаясь его приезда, — решительно произнес Валдир. — Вам, сеньора Рафаэла, придется пойти со мной в полицейский участок. Возможно, там вы вспомните еще какие-нибудь подробности, что прольют свет на те преступления, которые так или иначе связаны с наследством вашего дядя.

— Да если бы дядя был здесь, он бы не позволил вам так унижать меня! — воскликнула Рафаэла. — Господи, хоть бы он поскорее вернулся.

Жеремиас же второй месяц находился и Италии, где неустанно, день за днем продавался ели приезда в страну своих предков.

Начал он этот сложный поиск с бразильского посольства в Риме, а потом, получив архивные справки, изъездил сотни километров по следам той воинской части, в которой некогда служил Бруну Бердинацци.

И везде — в каждом городе или малюсеньком поселке — выяснил, не проживала ли здесь во время войны некая Джема Бердинацци.

Иногда случалось, что женщин с таким именем и фамилией было несколько в одном городе, и тогда Жеремиас беседовал с каждой из тех, кто еще остался в живых, или с их ныне здравствующими родственниками. Но никто из них не знал бразильца Бруну Бердинацци, воевавшего в этих краях и погибшего на итальянской земле.

Много раз возвращался Жеремиас к братской могиле, в которой был похоронен Бруну и где на мраморной плите в числе других погибших было высечено его имя. Молча клал цветы и мысленно беседовал с братом, задавая ему одни и те же вопросы: «Бруну, дорогой, подскажи, где твоя семья? Где твой сын? Действительно ли Рафаэла — твоя внучка? Помоги мне, брат!»

Но ответом ему была лишь глухая кладбищенская тишина.

И Жеремиас вновь колесил по Италии, пока не нашел женщину, знавшую Джему Бердинацци, которая в войну вышла замуж за бразильского солдата, но вскоре после этого стала вдовой.

— Она жива?! — сгорая от нетерпения, спросил Жеремиас.

— Нет, Джема умерла очень давно…

— А Бруну, ее сын, жив?

— К сожалению, и он умер лет десять назад, — ответила женщина. — У него был рак.

— Но хоть кто-нибудь из их семьи остался на этом свете? — в отчаянии воскликнул Жеремиас.

— Да, я знаю внука Джемы, — сказала женщина, вернув Жеремиасу надежду. — Он работает недалеко, на оливковых плантациях. Его зовут Джузеппе Бердинацци.

Жеремиас почувствовал, как тяжелый камень упал с его души: Джузеппе! Имя отца прозвучало сейчас для Жеремиаса как своеобразный пароль. Он понял, что теперь уж точно увидит своего внучатого племянника и никаких накладок больше не случится.

Джузеппе Бердинацци оказался худощавым молодым человеком, в котором Жеремиас сразу нашел сходство со своим старшим братом: тот же рост, те же большие, чуть грустноватые глаза, та же застенчивая улыбка.

— Чем я вам обязан? — спросил парень приветливо и удивленно.

— Это я тебе очень многим обязан, сынок! — обнял его Жеремиас.

Потом они до поздней ночи сидели за столом, пили вино и говорили, говорили… Жеремиас рассказал юному Джузеппе всю историю семьи Бердинацци, а тот в свою очередь поведал ему то, ради чего старик и приехал в Италию.

— Теперь я могу спокойно умереть, — заключил Жеремиас. — Но ты должен поехать со мной в Бразилию!

С некоторых пор Апарасиу стало трудно уезжать из дома в длительные гастрольные поездки. И не только потому, что с ним отказывалась ехать Лия, считавшая себя не вправе оставлять отца и брата в такой сложный для них период. Если бы вся проблема заключалась в Лие, то он бы нашел какой-нибудь выход. Например, можно было выбирать маршруты покороче и заезжать домой почаще. Но Апарасиу поймал себя на мысли, что ему вообще наскучила эта бесконечная концертная гонка! Раньше он сочинял песни и пел их в свое удовольствие, а теперь это превратилось в какой-то конвейер, когда песни рождались не от душевной потребности, а от необходимости постоянно обновлять свой репертуар.

— Я устал, выдохся, — сказал он однажды Лие. — У меня пропал интерес к пению, не говоря уже о выступлениях на публике! Хочется спрятаться где-нибудь от этих вездесущих фанатов и жить тихо, размеренно…

— Выращивать скот, — иронически продолжила за него Лия.

— А ты зря, между прочим, насмехаешься, — серьезно молвил Апарасиу. — Мы скопили уже достаточно денег, чтобы купить хорошее стадо.

— Кулика ты возьмешь компаньоном? — спросила Лия, затронув болезненную для Апарасиу тему.

— Нет, он, наверное, так и умрет с гитарой в руках. И если я скажу ему, что хочу выйти из игры, это будет кровная обида.

— И обвинит он во всем меня! — добавила Лия.

— Ну, Зе Бенту не так примитивен, как ты думаешь, — возразил Апарасиу. — Для него не новость, что я когда-нибудь займусь разведением скота. Это моя мечта, и ты тут не при чем. Но он уверен, что это произойдет еще не скоро.

— А ты готов уйти из дуэта хоть сейчас? — уточнила Лия.

— Да, — твердо произнес Апарасиу. — Надо только набраться мужества и сказать обо всем Кулику.

Говоря это, он не знал, что его другу тоже надоело петь дуэтом. Зе Бенту вынашивал честолюбивый план своего сольного концерта. По ночам, тайком от Светлячка, он репетировал новые песни, искал для них наиболее выигрышные аранжировки, и так продолжалось до тех пор, пока он не поделился своей тайной с Лурдиньей.

А дальше все было очень просто: Лурдинья сказала Лие, Лия — Светлячку.

Дуэт распался безболезненно и легко.

— Папа, позволь представить тебе моего мужа Апарасиу, — пошутила за ужином Лия. — Его теперь следует называть только этим именем. А Светлячок остался в прошлом.

— Неужели ты все-таки решил бросить пение и заняться быками? — изумился Бруну.

— Да! — гордо подтвердил Апарасиу.

— Ну что ж, по-моему, ты еще раз доказал, насколько любишь мою дочь, — растроганно произнес Бруну. — Ведь ради нее ты оставил в прошлом не только сценический псевдоним, но и часть своей жизни.

— Не совсем так, — лукаво усмехнулся Апарасиу, желая снизить пафос столь трогательной сцены. — Я сделал это не ради жены, а всего лишь потому, что хочу стать таким же преуспевающим скотопромышленником, как мой тесть!

— Он все-таки нахал, я всегда это говорил, — шутя бросил дочке Бруну, а к зятю обратился вполне серьезно: — О быках мы обстоятельно потолкуем с тобой завтра. Я сегодня что-то устал…

Лия вздохнула, сочувственно глядя на отца, которого теперь нельзя было развеселить надолго — он пребывал в постоянной тревоге за Луану и своего будущего ребенка, по-прежнему ничего не зная об их судьбе.

По мере того как приближался день родов, Луане все труднее становилось работать на плантации. Дневную норму она выполняла из последних сил, а в глазах рябило от тростника, голова кружилась…

А однажды ей стало совсем плохо, и на мгновение она лишилась чувств.

Этого оказалось достаточно, чтобы управляющий предложил ей уволиться.

— Я же не изверг, — сказал он. — Не могу больше смотреть, как ты тут надрываешься.

— Пожалуйста, не прогоняйте меня, — взмолилась Луана. — Я сильная. И к работе такой привычная.

— Да твой живот по земле волочится, когда ты склоняешься над тростником! Не хватало еще, чтоб ты прямо тут и разродилась.

— Но мне надо еще немного заработать, чтобы купить все необходимое ребенку!

— Об этом надо было позаботиться раньше, — отрезал управляющий. — Я тебе, к сожалению, ничем не могу помочь. У нас тут не богадельня.

— Я не прошу у вас милостыни, — напомнила ему Луана и, гордо подняв голову, ушла с плантации.

Вечером она сказала Жоане и Марии, что поедет к своим друзьям — безземельным крестьянам.

— Какая тебе разница, где рожать? — попыталась отговорить ее Мария. — Все равно ты уже не сможешь найти работу с таким животом.

— Нет, ты не права, — возразила Луана. — В лагере безземельных крестьян для меня всегда найдется посильная работа. Я смогу там варить обеды, стирать, присматривать за детьми. Словом, не буду есть даром хлеб, и ребенку на еду заработаю.

Переубедить ее было невозможно, и она поехала на попутном грузовике искать Жасиру и Режину, разминувшись с Зе ду Арагвайя, который часом позже постучал в дом Марии.

— Мне сказали, что у вас живет Луана… То есть, Мариета Бердинацци, — промолвил он, волнуясь. — Я приехал за ней по просьбе моего хозяина.

— А зачем вашему хозяину понадобилась Луана? — с плохо скрываемой тревогой спросила Мария.

— Он любит ее и ждет у себя дома. А кроме того, очень волнуется за Луану и своего будущего ребенка.

— Так ваш хозяин — отец ребенка?! — всплеснула руками Мария. — Господи! Какое несчастье! Луана только сегодня ушла от нас.

— Куда? Она сказала, куда уходит? — не терял надежды Зе.

— Точного адреса я не знаю, — с сожалением произнесла Мария. — Но Луана говорила про безземельных крестьян. Она собиралась ехать к ним.

— Спасибо. Кажется, я знаю, где следует ее искать, — сказал Зе ду Арагвайя и поспешил в путь.

Однако и на этот раз ему не повезло: на том месте, где еще месяц назад располагался лагерь Режину, теперь никого не было.

— Наш хозяин прогнал отсюда этих бродяг, — пояснил один из местных крестьян.

— И куда они направились, вы, конечно, не знаете, — упавшим голосом молвил Зе ду Арагвайя.

— Нет, — ответили ему.

Луана же, наоборот, отыскала своих друзей довольно быстро.

— Тебя ищет Бруну Медзенга! — сразу же сообщила ей Бия, которую она встретила неподалеку от лагеря. — Он присылал сюда своих управляющих — сначала одного, потом другого, индейца.

— Это был Зе ду Арагвайя, — догадалась Луана, и ее лицо просветлело при воспоминании об этом добром человеке.

— Но я так и не поняла, почему ты ото всех скрываешься?

— Это долгая история, — ушла от ответа Луана. — Просто хочу, чтобы мой ребенок родился в спокойной обстановке, вдали от нескончаемой вражды между Бердинацци и Медзенга. Примете меня обратно?

— Примем, конечно, — улыбнулась Бия. — Только у нас тут вовсе не спокойно. В последнее время было несколько вооруженных стычек с охранниками. Так что здесь не самое лучшее место для рождения ребенка.

— Ничего, меня это не пугает, — сказала Луана. — Мой сын родится здесь! А потом я, может быть, сумею захватить участок земли, и мальчик будет помогать мне обрабатывать ее.

Бия посмотрела на нее с укором:

— Тебя не смущает, что ты обрекаешь свое дитя на заведомо трудную жизнь, хотя отец готов обеспечить ему другое, гораздо более благополучное будущее?

— Нет ничего ужаснее вражды между Медзенга и Бердинацци! И мой сын простит меня за этот непростой выбор, — уверенно заявила Луана.

— А ты не подумала, что носишь в себе того, чье рождение смогло бы, наконец, примирить ваши кланы?

— Боюсь, что это не под силу никому, — печально молвила Луана.

Внезапно она остановилась как вкопанная, издали увидев приближающихся к ним Режину и… сенатора Кашиаса. Затем метнулась в сторону и спряталась за деревом.

— Что здесь делает сенатор? — спросила она шепотом Бию. — Неужели тоже ищет меня?

— Нет, сенатор Кашиас приехал сюда, чтобы организовать встречу наших активистов с землевладельцами, — пояснила Бия. — Его очень беспокоит участившиеся случаи кровопролития. Ты, наверное, не знаешь, что он уже много лет борется за мирное решение земельной проблемы.

— Я знаю только то, что Кашиас — друг Медзенги, — немного успокоившись, вымолвила Луана. — И если бы он меня сейчас увидел, то непременно рассказал бы об этом Бруну.

В тот же день всю Бразилию потрясла печальная весть: во время встречи безземельных крестьян с землевладельцами был убит сенатор Кашиас. Убийце удалось скрыться.

Маркус и Роза улетели в столицу, куда было доставлено тело погибшего. А Лилиана обливаясь слезами, слушала по телевизору интервью с Режину.

— Когда прозвучал выстрел и сенатор Кашиас упал, я подхватил его на руки, — рассказывал горестный Режину. — И он, уже теряя силы, успел вымолвить: «Прошу тебя, постарайся… Никакого насилия… Только мир…»

Шакита тоже смотрела эту телепередачу, но не проронила при этом ни слезинки.

— Я продолжу дело Роберту, насколько смогу! — поклялась она в присутствии Китерин, новой горничной Кашиаса. — А для начала соберу все его рукописи, статьи, стенограммы выступлений и составлю из них книгу!

Глава 48

Расчет инспектора Валдира на то, что Рафаэла, испугавшись ареста, начнет давать правдивые показания, успеха не принес: она оказалась весьма крепким орешком.

— Ну как, тебе понравилось сидеть за решеткой? — спросил он ее после того, как Рафаэла провела ночь в камере.

— Нет, мне все это вообще не нравится. И дяде Жеремиасу, я уверена, мой арест будет не по душе, — прибегла она к угрозе.

— Но ты же сама призналась в содействии убийце, — напомнил ей Валдир. — Значит, должна быть готова к тому, что тебе придется отбывать срок в тюрьме. Или, может быть, ты хочешь изменить свои показания? Может, Маркус Медзенга вовсе не убивал доктора Фаусту, а ты не помогала ему в этом?

— Чего вы добиваетесь от меня? — уставилась на него Рафаэла. — Чтобы я сказала, будто я сама убила Фаусту?

— Нет, с меня и без того достаточно лжи. Я хочу наконец услышать правду.

— А вы докажите, что я лгу! — приняла вызов Рафаэла. — Если сами не можете, то передайте это дело в суд!

Она дерзила, блефовала, насмехалась над инспектором, и он понял, что даже главный его козырь — отпечатки пальцев на коробке с патронами — является косвенной уликой, а потому не будет иметь на Рафаэлу должного воздействия.

Вот если бы отыскалась Луана! Или если бы старик Бердинацци привез из Италии подтверждение тому, что эта верткая особа — мошенница!

Задерживать Рафаэлу в тюрьме больше суток у Валдира, таким образом, не было никаких оснований, и он отпустил ее домой.

А спустя день вернулся из поездки Жеремиас. Да не один, а вместе со своим внучатым племянником Джузеппе.

Рафаэла с ужасом и неприязнью смотрела на молодого человека — еще одного конкурента, от которого можно было ждать неизвестно чего.

— Успокойся, — перехватив ее взгляд, сказал Жеремиас. — В твоих документах действительно написано, что ты — Бердинацци.

— Ну вот, я же вам всем говорила, а вы не верили! — воскликнула Рафаэла, обиженно поджимая губы.

— Да, ты — внучка Джемы Бердинацци, — продолжил между тем Жеремиас. — Но к моему брату Бруну не имеешь никакого отношения, потому что твоим дедом был совсем другой человек.

— Я не понял, как это может быть? — спросил Отавинью.

— Очень просто, — принялся пояснять Жеремиас. — После смерти Бруну Джема полюбила другого мужчину, но он ее бросил, и она дала своему второму сыну тоже фамилию Бердинацци. Так что в тебе, Рафаэла, нет нашей крови.

— Клянусь, мне это было неизвестно, — пробормотала она. — Я всегда думала, что моим дедом был ваш родной брат — Бруну Бердинацци, а отцом — его сын, тоже Бруну. И о том, что у меня есть двоюродный брат, не знала…

— А Джузеппе знал о тебе, — сказал Жеремиас. — Впрочем, я не возьму на себя смелость утверждать, что ты и сейчас говоришь неправду. Потому что твой отец рано ступил на сомнительную дорожку и плохо кончил: погиб в какой-то пьяной драке. С матерью твоей он к тому времени уже развелся, да они, собственно, и пробыли вместе всего несколько месяцев. Бабушки Джемы тоже не было уже на свете. Но ее старший сын Бруну знал о твоем существовании.

— Неужели мать не сказала тебе, как на самом деле звали твоего отца? — не поверил Рафаэле Отавинью. — И с чего ты взяла, что твой отец — Бруну Бердинацци?

— Я почти не помню мою мать, — заплакала Рафаэла. — Мне пришлось скитаться по приютам… Но в моей памяти навсегда осталось, как хорошо отзывалась о каком-то Бруну Бердинацци. Поскольку у меня была такая же фамилия, то я и решила, что речь тогда шла о моем отце… А спросить об этом мне было не у кого…

— Ладно, не плачь, — примирительно произнес Жеремиас. — Будем считать, что я тебе верю. О твоей дальнейшей судьбе мы поговорим потом, а пока мне надо заняться делами, которые я запустил из-за этой поездки.

Уединившись с Жеремиасом в его кабинете, Валдир пояснил, почему решился на временное задержание Рафаэлы:

— Я обнаружил отпечатки пальцев на коробке с патронами от вашего пистолета. Она не стерла их, полагая, что коробка сделана из картона, а не из пластика.

— И что это означает? — насторожился Жеремиас.

— Думаю, ваша племянница стреляла в доктора Фаусту. И, что еще хуже, она покушалась и на вашу жизнь. Сейчас я в этом не сомневаюсь, хотя прямых доказательств по-прежнему не имею. Рафаэла очень хитра и коварна.

— Но неужели у нее поднялась рука выстрелить в меня?

— Есть люди, способные на все ради наследства, — вздохнул инспектор.

— А что вы думаете о Луане, — настоящей Мариете Бердинацци? — спросил Жеремиас.

— Она не причастна к этому покушению. Жаль только, что мы до сих пор не смогли ее найти.

— Меня очень беспокоит судьба Луаны, — сказал Жеремиас. — Продолжайте искать ее. А Рафаэлу… не арестовывайте, пожалуйста.

Валдир удивлено вскинул брови.

— Вы же сами говорите, что у вас имеются только косвенные доказательства ее вины. Коробку с патронами Рафаэла могла держать в руках случайно, даже не открывая ее. Что же касается тех признаний, которые она уже сделала, то я в них не слишком верю.

— Но Рафаэла повторяла их, даже находясь под арестом, — напомнил Валдир. — Я не знаю, как заставить ее говорить правду!

— Позвольте это сделать мне, — попросил Жеремиас. — Думаю, на сей раз я сумею вызвать ее на откровенность.

Припереть Рафаэлу к стенке Жеремиас надеялся с помощью тех сведений, которые получил только что от Валдира: отпечатки пальцев на коробке с патронами, угроза ареста за попытку убить его, Жеремиаса. Разве этого мало, чтобы Рафаэла наконец созналась во лжи и сказала правду?

Оказалось — мало! Все вышеперечисленные аргументы Рафаэла легко опровергала, объясняя подозрения Валдира предвзятым к ней отношением.

— Но ты должна учесть, что я не позволил ему вновь засадить тебя за решетку, — перешел к обыкновенному торгу Жеремиас. — Хотя бы в благодарность за это ты могла бы сознаться, что оклеветала Луану! Она ведь ушла отсюда из-за тебя!

— Она ушла, потому что испугалась расплаты за преступление! — парировала Рафаэла. — А я, наоборот, никуда не убежала и согласилась отвечать за то, что помогла Маркусу убить Фаусту.

Терпение Жеремиаса лопнуло.

— Все, довольно куражится! — произнес он таким устрашающим голосом, от которого у Рафаэлы мурашки побежали по коже. — Ты никак не могла дать мой пистолет Маркусу Медзенге, потому что это я убил подонка Фаусту!

Глаза Рафаэлы расширились от изумления.

— Неужели вы… смогли?

— Да, я отомстил ему за смерть моего друга.

— Но почему ж вы сразу не уличили меня во лжи? — недоумевала Рафаэла.

— Потому что твое грязное вранье помогло мне поссорить Луану с Медзенгой. Но терпеть этот фарс и дальше я не намерен.

— Вы признаетесь инспектору Валдиру, что убили Фаусту?

— Нет.

— И не боитесь, что я проговорюсь об этом? Пусть даже не специально, а случайно? — осведомилась Рафаэла, прямо намекая на возможность шантажа.

Лицо Жеремиаса исказила гримаса отвращения.

— Я давно понял, что для тебя не существует ничего святого. Ни дружбы, ни любви, ни родственных отношений. Ты пыталась убить меня. К счастью, неудачно.

— Это неправда! — закричала Рафаэла, но Жеремиас ответил спокойно и твердо:

— Правда. Ты стреляла в меня. И если я скажу об этом Валдиру, у него будут все основания привлечь тебя к суду на покушение на мою жизнь. К этим показаниям он присовокупит пулю, которую нашла именно ты, а не кто иной, плюс отпечатки пальцев на коробке с патронами…

Рафаэла сникла, поняв, что окончательно проиграла. Теперь только от Жеремиаса зависело, проведет ли она свои лучшие годы за решеткой или будет жить в нищете, но все же на свободе. О том, чтобы получить от него хоть малую долю наследства, уже не могло быть и речи.

Ей бы следовало сейчас повиниться, сказать, что в тот роковой день на нее нашло затмение, но не такова была Рафаэла. Даже осознав свое поражение, она продолжала упорствовать:

— Все улики против меня — косвенные. А ваши показания не будут иметь веса, потому что вы убили Фаусту!

— Но об этом знаешь только ты, причем с моих слов, — напомнил ей Жеремиас. — И если вздумаешь сказать Валдиру, это будет выглядеть как еще один оговор. Тебе не поверят, потому что ты ты уже таким же способом пыталась обвинить Луану, Маркусу и Бруну.

— Вам могут не поверить по той же причине, — не сдавалась Рафаэла. — Вы ведь тоже обвиняли Бруну.

— Мои мотивы суд может счесть даже благодарными, — усмехнулся Жеремиас. — Будь я присяжным, то отнесся бы с симпатией к человеку, который простил стрелявшую в него племянницу и попытался направить инспектора по ложному следу.

— А вы и вправду меня простили? — ухватилась за соломинку Рафаэла.

— Нет. Для таких, как ты, у меня нет прощения, — гневно произнес Жеремиас. — Но я не жажду расплаты, а всего лишь требую, чтобы ты призналась Валдиру в том, что сознательно оговорила Луану. Я же, со своей стороны, обещаю молчать, кто на самом деле стрелял в меня.

Очередное признание Рафаэлы не принесло Валдиру ожидаемого удовлетворения: он чувствовал, что это еще не вся правда, что, сознавшись в одной лжи, она утаила нечто более существенное и важное. И сделала это, вероятно, с одобрения самого Жеремиаса. Валдир злился на них обоих и не считал нужным скрывать свое недовольства:

— Меня не устраивает роль марионетки в ваших семейных интригах. Я не могу закрыть дело, как вы того хотите, сеньор Жеремиас, потому что у меня есть факт покушения, есть пуля…

— Я же вам говорю, что нашла эту пулю не на кофейной плантации, а здесь, рядом с домом! — прервала его Рафаэла. — И подумала, что с ее помощью можно выжить отсюда Луану.

— Это вам вполне удалось, — хмуро заметил инспектор.

— Я глубоко раскаиваюсь в своем поступке, — елейным голоском произнесла Рафаэла.

— Верится с трудом, — сказал Валдир. — К тому же есть еще отпечатки пальцев на коробке с патронами. Как вы это объясните?

— Я иногда помогаю дяде работать с его бумагами, — выложила она заготовленный ответ, — и, вероятно, случайно коснулась этой коробки, когда искала нужный документ в ящике стола.

Валдир больше не мог видеть наглую комедиантку и попросил ее уйти, оставив их с Жеремиасом наедине. А потом сказал старику Бердинацци:

— Не кажется ли вам, что вы переоцениваете собственные силы? В вас ведь уже однажды стреляли! И, оставляя Рафаэлу на свободе, вы, на мой взгляд, очень рискуете. Я, к несчастью, не могу этого доказать, но уверен, что именно она стреляла в вас, и в доктора Фаусту.

— Нет, Рафаэла тут ни при чем, — твердо ответил Жеремиас. — А у меня и у Фаусту много было врагов.

— Тем более мне не понята такая беспечность!

— Инспектор, если вы имеете в виду Рафаэлу, то у нее больше нет мотивов для покушения на меня, — попытался успокоить его Жеремиас. — Как выяснилось, она не является внучкой моего брата, а потому и не может претендовать на наследство. Но в память о ее бабушке Джеме я подарю Рафаэле одну свою дальнюю фазенду, где она и будет жить постоянно. Так что вам не стоит за меня беспокоится. Вы лучше ищите Луану, мою единственную племянницу.

Дом Бердинацци Валдир покинул с тяжелым чувством и, чтобы развеять его, поспешил позвонить Бруну Медзенге, к которому с первой же встречи испытывал симпатию.

— С большим удовольствием сообщаю вам, — сказал он Бруну, — что все подозрения с вас и вашего сына сняты. Эта интриганка Рафаэла отказалась от своих прежних показаний.

— Значит, и Луана теперь вне подозрений! — обрадовался Бруну. — Остается, правда, свидетельство старого негодяя, будто я покушался на его жизнь.

— Нет, сеньор Бердинацци тоже фактически отказался от своих слов, — сказал Валдир, не удержавшись от собственной оценки этого факта. — Вообще я могу вас понять, когда вы награждаете сеньора Жеремиаса нелестными эпитетами!

— О, это чудовищный мерзавец! — подхватил Бруну. — Вы же сами знаете, что он сотворил с несчастной Луаной. Беременная, без средств к существованию, она теперь вынуждена скитаться по свету. И я, к несчастью, до сих пор не смог ее найти.

Казалось бы, после звонка Валдира настроение Бруну должно было улучшиться, но этого не произошло. Вот если бы позвонил Жозимар и сказал, что Маркусу больше не угрожает судебное разбирательство! Или — если бы нашлась Луана…

— Ты, я вижу, совсем загрустил, — заметил Маркус. — Что мне сделать, чтобы ты так не убивался?

— Увы, ты ничего не в силах сделать, так же как и я, — вздохнул Бруну. — Выходит, что весь мой капитал, все мои быки не имеют никакого веса и теряют всякий смысл, если я не могу спасти тебя от приговора, а Луана предпочитает рубить тростник, лишь бы не быть со мной.

— Папа, мы только что помогли убедиться в торжестве справедливости. Если даже подлый старик Жеремиас одумался и взял свои обвинения обратно, то присяжные тем более поверят мне, что я не убивал Ралфа и не замышлял этого убийства. А Луана… Забудь ее!

— Не могу! — с болью вымолвил Бруну.

Маркус молчал, напряженно думая о том, как помочь отцу. Может, самому отправиться на поиски Луаны? До суда есть еще какое-то время. Лилиана си малыш здоровы. Правда, жениться он так и не рискнул, опасаясь сурового приговора и не желая втягивать Лилиану в трудности. Зачем ей быть женой осужденного за убийство? Пусть лучше остается свободной. Конечно, она готова выйти за него замуж хоть сейчас, но он-то должен думать о последствиях! Нет, пусть до суда все остается по-прежнему. Лилиана его поймет. А вот отцу надо помочь сейчас, немедленно, пока еще не родился этот несчастный ребенок, чья мамаша вздумала податься в бега!

И, не сказав никому ни слова, Маркус отправился на поиски Луаны, начать которые решил с лагеря Режину.

Луана вместе с другими женщинами готовила ужин на костре и внезапно вскрикнула от боли. Жасира и Бия тотчас же предположили, что это начались схватки.

— Нет, еще рановато, — усомнилась Луана, — Кажется, отпустило.

Женщины, однако, настояли, чтобы она полежала в хижине и позвала их, если приступ боли повторится?

А несколько минут спустя вблизи костра остановилась машина, и из нее вышел Маркус Медзенга.

— Мне нужно повидать Луану Бердинацци, — произнес он так, будто не сомневался, что она находится именно здесь.

Его хитрость удалась: Бия и Жасира не сказали сразу же, что Луаны здесь нет, а спросили, кто он и зачем ему нужна Луана.

— Я сын Бруну Медзенги — ее мужа. Мы очень беспокоимся о Луане — она ведь скоро должна родить.

— Да-да, — в растерянности молвила Бия, понимая, что неожиданный приезд Маркуса может быть спасительным для Луаны и ее ребенка, но в то же время не решаясь нарушить данное ей обещание. — Луане сейчас трудно, мы знаем…

— Но ее нет среди нас, — продолжила Жасира, проявив гораздо большую решительность.

От Маркуса, однако, не укрылось то замешательство, в котором прибывали обе женщины, и он продолжал настаивать на своей просьбе:

— Поверьте, я ищу Луану ради ее же блага. Скажите, где она. Мне надо хотя бы поговорить с нею.

Жасира вновь повторила уже ранее сказанное, а Бия, пробормотав: «Извините, мне надо заниматься делами», ушла в хижину, где лежала Луана.

— За тобой приехал сын Бруну Медзенги, — сказала она. — Мне кажется, его послал сам Господь. Ты не должна прятаться и теперь, когда у тебя ужа начались схватки.

— Нет! Нет! — испуганно прошептала Луана. — Уведи его куда-нибудь подальше отсюда, умоляю!

— Ты поступаешь безответственно по отношению к ребенку, — высказала свое мнение Бия.

— Именно ради ребенка я и прошу тебя: помоги! Не дай Маркусу найти меня. Иди к нему быстрее, пока он сам сюда не вошел!

Бия вынуждена была отступить ее просьбе и отвлечь внимание Маркуса от хижины. Но по тому, как она волновалась, Маркус окончательно убедился, что Луана скрывается где-то здесь.

— Я верю вам, — сказал он женщинам. — Вы прячете Луану, не понимая, что подвергаете ее опасности. И дай Бог, чтобы вам не пришлось потом раскаиваться, если с нею случится что-нибудь ужасное.

— Мы говорим правду, — виновато пролепетала Жасира, но Маркус и на этот раз не внял ее уверениям, заявив:

— Я обшарю тут каждый уголок, но найду Луану!

Эта угроза донеслась до самой Луаны, и она, не задумываясь о последствиях, выскользнула из хижины, никем не замеченная.

Маркус же отыскал все вокруг и, не найдя Луаны, позвонил отцу:

— Я уверен, что Луана здесь, у Режину! Пока я не нашел ее, но буду продолжать поиск.

— Спасибо, сынок, — ответил взволнованный Бруну. — Я сейчас же вылетаю к тебе!

Не найдя Луаны на месте, Бия пожалела, что пошла у нее на поводу. Хорошо, если бедняжка успела добраться до ближайшей больницы. А если родила где-нибудь на дороге?!

Шум приближающего вертолета заставил Бию встрепенуться. Она выбежала из хижины и помчалась к тому месту, где приземлился вертолет.

— Что с Луаной? Где она? — грозно произнес Бруну, выйдя из пилотской кабины.

— Она была здесь, но… ушла, — взволновано ответила Бия. — Найдите ее, сеньор! У нее уже начались предродовые схватки…

— Так почему же вы ее отпустили?! Куда она могла пойти?

— Думаю, в ближайшую больницу. Это недалеко отсюда.

— Садитесь в машину! Покажите, куда ехать, — распорядился подоспевший Маркус.

В больнице, однако, Луаны не оказалось. Бруну заторопился к Режину.

— Прикажи своим людям прочесать окрестности. Если с Луаной случится беда, вы все ответите за ложь и укрывательство!

Сам он тоже отправился на поиск, и вскоре ему повезло набрести на ветхую лачугу, одиноко приютившуюся вблизи дороги.

С замиранием сердца толкнул скрипучую дверь и увидел на полу корчившуюся от боли Луану.

— Это ты?.. — слабым голосом вымолвила она. — Наш сын сейчас родится…

— Да-да, теперь все будет хорошо. Я помогу тебе, — пробормотал Бруну, понимая, что уже не успеет довести Луану до больницы. — Ты ничего не бойся: он родится прямо в мои руки.

Глава 49

С некоторых пор Жеремиас пребывал в прекрасном расположении духа, чувствуя себя не просто победителем, но вершителем высшей справедливости. Ведь он сам, по собственному разумению, мог наказать зло и поощрять добро. Мог даже прощать оступившегося, давая ему шанс на исправление. Слава Богу, у него достало сил и ума разобраться и с коварным Фаусту, и с алчной Рафаэлой. Он также проверил на прочность Отавинью и Луану. Первый оказался довольно хлипким, вторая — гордой и строптивой. Но эти черты — в крови у всех Бердинацци, а значит, примирение с Луаной возможно и даже неизбежно. Вот только что делать с ее ребенком — отпрыском проклятого Медзенги?

Эта мысль омрачала настроение Жеремиаса, но он старался на ней не сосредотачиваться. Главным для него сейчас было то, что он знал своих подлинных наследников — Джузеппе и Луана. Рафаэле же он сказал:

— Оставляю за тобой новую фазенду. Живи там с Отавинью и постарайся никогда не напоминать мне о своем существовании. Не хочу, чтобы ты приезжала даже на мои похороны!

— А Луана, конечно, поселится здесь, вместе с ребенком Медзенги? — ядовито усмехнулась Рафаэла.

— Тебя это не должно волновать! — отрезал Жеремиас.

Однако тот же вопрос ему вскоре задала и Жудити, на что он ответил со всей жестокостью, которая вспыхивала в нем при одном упоминании фамилии Медзенга:

— Луане придется выбирать. Либо половина моего состояния, либо — ребенок проклятого Медзенги!

— Но какая мать откажется от своего ребенка? — возразила Жудити. — Мне кажется, вы слишком строги к Луане.

— А мне кажется, ты слишком много на себя берешь, — проворчал Жеремиас.

— Но вам же никто не посмеет сказать правды, кроме меня, — не отступала Жудити. — Я думаю, вы и с Отавинью поступили несправедливо. Фактически выгнали его из дома. А ведь сеньор Олегариу был вашим истинным другом. Он умер за вас!

— Этот долг я ему уже отплатил, — сказал Жеремиас.

— Как? — не поняла Жудити.

— А вот если пойдешь со мной сегодня в постель — расскажу! — огорошил ее Жеремиас, и она вынуждена была прекратить свои расспросы и замечания.

Он же, оставшись в одиночестве, задумался над тем, что она говорила. Бесспорно, Жудити была права: Луана никогда не бросит своего ребенка, ни за какие деньги. Но что же тогда делать? Расстаться с нею навсегда или?.. Нет, воспитывать ребенка Медзенги как своего внука — это уж слишком!

Так и не придумав, как поступить с Луаной, Жеремиас принялся рассматривать деловые бумаги, но тут раздался телефонный звонок, сразу снявший эту неразрешимую проблему.

— Дядя, я звоню из Рибейран-Прету, — услышал он голос Луаны. — Хочу успокоить вас: со мной все в порядке. У меня родился сын! Мы с Бруну дали ему имя Филипе. Филипе Бердинацци Медзенга!

У Жеремиаса потемнело в глазах от такого сообщения. С трудом переведя дух, он глухо выдавил из себя:

— Я рад, что ты жива, но не хочу знать тебя!

Затем положил трубку и стал ходить из угла в угол по комнате, гневно выкрикивая:

— Она не получит от меня ничего! Ничего! Знать ее не желаю!

Рафаэла тем временем уехала на свою фазенду — злая и обиженная на весь белый свет.

Отавинью отказался ехать вместе с нею и заодно отказался от фазенды.

— Мне ничего не нужно, — объяснил он Жеремиасу. — Жить с Рафаэлой я все равно не смогу. Вернусь в Соединенные Штаты, буду там работать. Спасибо вам за все. И — простите меня.

После его отъезда Жудити передала Жеремиасу письмо, в котором Отавинью признавался, что под влиянием Рафаэлы в какой-то момент поддался искушению получить все наследство.

«Теперь я глубоко в этом раскаиваюсь, — писал он, — и считаю себя не вправе пользоваться вашей добротой. Простите меня, если сможете».

— Я уже давно простил, — растрогано молвил Жеремиас. — Жаль, что не сказал тебе этого раньше. Но обязательно разыщу тебя, и мы вновь будем друзьями!

Решение о двойной фамилии новорожденного Филипе далось его родителям нелегко. Бруну, конечно же, поначалу возражал против этого, но Луана проявила завидную твердость, отстояв свою точку зрения.

— Мы оба с тобой — Бердинацци, — убеждала она Бруну, — значит, наш сын точно должен носить эту фамилию. Может, хоть в третьем поколении закончиться проклятая вражда? Не зря же ведь твои родители — Медзенга и Бердинацци — когда-то полюбили друг друга, положив начало возможному перемирию. Позже то же самое произошло с нами, но вражда чуть было не погубила нашу любовь. Теперь у нас родился сын, и я хочу, чтобы он никогда не испытал на себе этой чудовищной вражды, доставшейся ему по наследству.

Бруну было трудно представить, как можно воспылать родственными чувствами к Жеремиасу, но он пообещал Луане, что, по крайней мере, не станет прививать сыну ненависть к Бердинацци.

— Нам еще надо подумать, кто будет крестным отцом и матерью для Филипе, — напомнила Луана. — Я бы хотела взять крестными Режину и Жасиру, но ты, конечно, не согласишься.

— Да, если быть честным, то мне не хотелось бы… — признался Бруну.

— А что скажешь на счет Зе и Донаны? — улыбнулась Луана, чувствуя, что тут не будет возражений.

— Я сам привезу их сюда ради такого случая! — тоже улыбнулся Бруну. — Зе много усилий приложил, чтобы тебя найти, и я в благодарность подарил ему тысячу быков. Теперь он — мой компаньон. А друзьями мы стали с ним уже давно. Так что лучшего крестного для нашего Филипе и представить трудно.

На крестины Зе и Донана приехали вместе с Уере. Донана светилась от счастья, рассказывая об успехах своего воспитанника, уже научившегося читать.

— Его надо бы отдать в хорошую школу, к опытным учителям, — сказал Бруну и, увидев, как сразу погрустнела Донана, поспешил ее успокоить: — Парень будет приезжать к вам на каникулы, а потом, когда выучится, сможет грамотно вести хозяйство вместе с Зе.

Уере действительно был мальчиком смышленым и сразу понял, что судьбе угодно разлучить его с ласковыми Донаной и Зе, которых он к тому времени считал своими родителями. Но учиться ему тоже очень хотелось! И, подумав несколько секунд, он продемонстрировал мудрость, на какую бывают способны только дети. Уткнувшись Донане в подол, стал утешать ее:

— Мама, ты не грусти, пожалуйста. Я тоже по тебе буду очень скучать, но мне ведь надо учиться. Я буду приезжать к вам на все выходные, а потом приеду насовсем — когда научусь летать.

Растроганная Донана улыбнулась и вытерла повлажневшие от слез глаза.

Пора было отправляться в церковь, на крестины Филипе и Маркуса Роберту.

Крестными своего сына Лилиана выбрала Лию и Арарасиу. Взволнованные, торжественные, они уехали в церковь заранее. Чуть позже туда прибыли и бабушки — Роза и Лейя. Обе выглядели не слишком веселыми, хотя причины их грусти были разными: Роза сожалела, что радость дочери не может разделить покойный Роберту, а Лейя чувствовала себя чужой на этом семейном празднике.

Из церкви она поехала в свою одинокую квартиру, не в силах видеть, как радуются обретенному счастью Бруну и Луана.

Все остальные отправились в дом Бруну, где их уже ждал празднично накрытый стол.

Семейное торжество было в самом разгаре, когда пришла печальная весть из стана безземельных крестьян: Бия сообщила Луане, что Режину был убит во время переговоров с землевладельцами.

— Господи, он погиб так же, как сенатор Кашиас, — опечалилась Луана. — Когда же кончится это кровопролитие?

На похороны она отправилась в сопровождении Бруну, который не мог отпустить ее туда одну.

Там он, к своему удивлению, увидел Шакиту, с которой не так давно познакомился при не менее печальных обстоятельствах — во время похорон Кашиаса.

— Простите, вы — Шакита? — подошел он к ней. — Я не обознался?

— Вам кажется странным, что я здесь? — спросила та в свою очередь.

— В общем, да, — пробормотал Бруну.

— Нет, все закономерно. Я считаю своим долгом продолжить дело Роберту Кашиаса, — просто, без всякого пафоса произнесла Шакита. — Он мечтал, чтобы земельная реформа протекала мирно. И я не пожалею сил для осуществления его мечты. Так что мое место здесь, среди этих людей. Я теперь и живу здесь, вместе с ними.

— Дай Бог вам удачи, — только и мог сказать Бруну.

По мере того как приближалась дата суда, Маркус становился все более подавлены и уже почти не верил в возможность оправдательного приговора.

— Ты что, заранее сдался? Струсил? — взывала к его самолюбию Лия, пытаясь вывести брата из апатии. — Надо же как-то защитить себя! По крайней мере, надо быть готовым к защите, а ты, похоже, опустил крылышки.

— Но Валфриду требует от меня невозможного! — рассердился Маркус. — Он хочет, чтобы я рассказал на суде, как Ралф избивал маму!

— Так это же понятно. Валфриду ищет для тебя оправдательные мотивы.

— Разумеется, — согласился Маркус. — Но ты забываешь, что на суде будет мама. Я не могу подвергать ее такому унижению!

— Маме придется это вытерпеть, — жестоко заявила Лия, — потому что на карту поставлена твоя жизнь.

— Позволь мне самому распоряжаться своей жизнью! — раздраженно ответил сестре Маркус.

Адвокат Валфриду, обеспокоенный настроением своего подзащитного, обратился за помощью к Бруну:

— Все наши усилия могут пойти прахом, если Маркус не настроится должным образом на собственную защиту. Помогите ему. Только вы в силах повлиять на него. Когда он зарывал того беднягу в песок, то мстил даже не столько за мать, сколько за вас, от вашего имени. Поверьте мне, вы для Маркуса — божество.

— Ну, это, по-моему, преувеличение, — смутился Бруну. — Я знаю, Маркус любит меня. Но он любит и свою мать. Именно поэтому ему будет трудно сказать на суде все, что вы от него хотите услышать. И тут я бессилен что-либо изменить. Поговорите с моей бывшей женой, может ей удастся повлиять на Маркуса.

— Что ж, если проблема упирается в сеньору Лейю, то мне, вероятно, придется менять тактику защиты, — молвил в задумчивости Валфриду.

В тот же день он встретился с Лейей и рассказал о психологическом сломе Маркуса.

— Я опасаюсь, что он действительно не сможет быть откровенным перед судом, так как не захочет выставлять вас на всеобщее осуждение.

— Но мне все равно, как на меня посмотрят судьи! Лишь бы они оправдали моего сына.

— Значит, вам придется рассказать все в деталях о ваших взаимоотношениях с убитым, в том числе и о его альфонстве, и о побоях… Сделать это нелегко, потому что подсудимой будете выглядеть вы, а не Маркус. Но чтобы спасти его, мы должны вызвать у присяжных антипатию к вам и, как следствие, сочувствие к Маркусу.

— Я сделаю все, что вы считаете нужным, — твердо произнесла Лейя.

И вот настал день суда.

Бруну вместе с дочерью и зятем, а также Лилиана сидели в зале заседаний. Лейя же, как свидетельница, пока не была допущена до слушаний.

На вопросы судьи Маркус отвечал коротко и глухо, что особенно беспокоило Бруну. Неужели сын все-таки решил скрывать истинную причину нападения на Ралфа?

— Вы подтверждаете, что вместе с Жералдину закопали жертву в песок? — спросил судья.

— Да. Только я сделал это один. Жералдину просто находился поблизости.

«Ну вот, начинается! — в отчаянии подумал Бруну. — Он пытается усугубить свою вину».

— Вы были знакомы с потерпевшим? — задал следующий вопрос судья.

— Да. Он был любовником моей матери, — ответил Маркус, и у Бруну немного отлегло от сердца.

— Связь вашей матери с Ралфом Гомесом и стала причиной преступления? — продолжил допрос судья.

Маркус на мгновение задумался, а потом ответил.

— Возможно. Я в тот момент не думал о причинах своей неприязни к этому человеку. Могу только сказать, что вовсе не хотел его смерти.

— Вы не предполагали, что он может захлебнуться во время прилива? — уточнил судья.

— Да я вообще даже не вспомнил о приливе! — раздражено бросил Маркус.

Судья велел ему садиться и попросил ответить на те же вопросы Жералдину.

Тот не принял жертвы Маркуса и сказал, что помогал ему закапывать Ралфа в песок.

— Вы знали о любовной связи сеньоры Медзенги с потерпевшим?

— Да. Гомес любил устраивать свидания на яхте со своими женщинами. Это проходило, считай, у меня на глазах, — ответил Жералдину, несколько забегая вперед.

— Мы еще вернемся к этой теме, а пока прошу садиться, — сказал ему судья.

Затем он стал вызывать свидетелей, и первым из них оказался Кловис. Он показал, что выполнял поручения Бруну и Орестеса, наблюдая за их женами, а потому доподлинно знает, что Ралф избивал обоих своих любовниц. Судья тот час же ухватился за эту ниточку и спросил, как отреагировали обманутые мужья, получив информацию от детектива.

— Насколько мне известно, сеньор Бруну сразу же после этого развелся с женой. А вот сеньор Орестес… Он попросил меня найти подходящих парней, которые бы избили Ралфа Гомеса. И я таких людей нашел.

Парни, избившие Ралфа, подтвердили все, что сказал Кловис, и следующей перед судом пристала Сузана.

Она мужественно призналась, что была влюблена в Ралфа и терпела от него все унижения, включая и побои, которые он позволял себе, будучи пьяным.

Бруну восхитился поведением Сузаны и подумал, что у Лейи вряд ли хватит духу на такую же откровенность.

— В каком состоянии был Гомес, когда люди, нанятые вашим мужем, ставили его на пляже? — задал свой вопрос Валфриду.

— Ралф был избитый, пьяный и без сознания, — ответила Сузана.

— Он лежал вдалеке от воды или на линии прибоя? — уточнил Валфриду.

— Насколько я помню, он лежал почти у самой воды.

— А как вы считаете, он смог бы самостоятельно передвигаться по берегу, чтобы уйти от воды во время прилива?

Прокурор заявил протест, и Сузане не пришлось отвечать на этот сложный вопрос.

Наконец в зал заседаний была приглашена Лейя, которую прокурор буквально засыпал вопросами:

— Как объяснить то, что вы не опознали в убитом Ралфа Гомеса?

— Я очень нервничала, когда увидела это распухшее, изуродованное лицо. Узнать Ралфа было невозможно.

— А медальон и цепочка? Вы их тоже не узнали.

— Это же не какой-то редкий медальон. Я не могла быть уверенной, что он принадлежал Ралфу.

— А почему вы лгали, будто Гомес звонил вам, хотя он в это время был уже мертв?

— Какой-то мужчина, видимо, пьяный, несколько раз набирал мой номер. Но я сразу же отключала телефон, думая, что это звонит Ралф, с которым у нас в то время уже не было никаких отношений.

— А я считаю, что вы просто хотели отвести подозрения от сына! — заявил прокурор, тут же получив замечание от судьи.

Валфриду счел необходимым переломить ситуацию и представить Лейю в глазах присяжных не как любящую мать, стремящуюся любой ценой защитить сына, а как безответственную женщину, доставшую немало страданий своим близким.

— Действительно ли вы содержали Ралфа Гомеса на средства вашего мужа? — задал он первый нелицеприятный вопрос.

— У меня был свой счет… — несколько растерялась Лейя.

— Но ведь вы никогда не работали, насколько мне известно, — продолжал гнуть свое Валфриду.

— Да, можно сказать, что деньги, которые я давала Ралфу, на самом деле принадлежали моему мужу, — подтвердила Лейя, вспомнив о своей договоренности с Валфриду и полностью доверившись ему: если он задает именно этот вопрос, значит, так надо.

— Скажите, — продолжал Валфриду, — часто ли вас избивал потерпевший и приходилось ли моему подзащитному видеть следы побоев на вашем лице?

— Да, часто, — твердо ответила Лейя. — И Маркус несколько раз видел меня в синяках.

Ропот возмущения пробежал по залу. Судья вынужден был попросить тишины.

Но тут сдали нервы у Маркуса.

— Оставьте маму в покое! — неистово закричал он. — Она ни в чем не виновата! Я сам убил этого подонка и готов ответить за все.

Эффект, на который делал ставку Валфриду, был достигнут. Судья, сочувственно глядя на Маркуса, объявил перерыв.

Лилиана и Лия были в шоке. Лейя же, сохраняя выдержку, объяснила им, что все идет по плану Валфриду. Бруну благодарно пожал ей руку.

После перерыва прозвучала обвинительная речь прокурора и затем выступил Валфриду. Упор он сделал на безнравственное поведение Лейи, доведшей сына до крайнего эмоционального возбуждения, в котором тот и зарыл Ралфа в песок, а так же на тяжесть побоев, нанесенных потерпевшему людьми Орестеса. Действия же Маркуса он квалифицировал как хулиганство, обусловленное мотивами, заслуживающими если не оправдания, то по крайней мере сочувствия.

И присяжные вняли его призыву: Маркус и Жералдину были осуждены на год условно.

Глава 50

Отыскав, наконец, своих племянников по линии Бруну и Джакомо, Жеремиас понял, что теперь не может составить завещание, которое удовлетворило его в полной мере. Все карты ему спутала Луана. Оставить ее вовсе без наследства он не хотел, но и не мог допустить, чтобы часть его кровного капитала фактически перешла к проклятому Медзенге.

Как ни ломал голову Жеремиас, но выхода из этой запутанной ситуации не находил.

И однажды в счастливый момент, его внезапно осенило, что он рановато задумался о завещании, а стало быть, и о смерти.

Рядом с ним был Джузеппе — родной племянник и хороший парень, которого надо обучить всем тонкостям молочного производства, чтоб он смог продолжить семейный бизнес. И еще рядом была верная и преданная Жудити — престарелая девственница, много лет влюбленная в хозяина, но всегда пресекавшая его неуклюжие и грубоватые ухаживания.

В очередной раз, когда Жеремиас попытался обнять ее и получил отпор, он вдруг выпалил:

— А если я на тебе женюсь, ты позволишь тогда хоть один поцелуй?

Жудити восприняла это как неуместную шутку, но Жеремиас подумал всерьез: а почему бы и вправду на ней не женится? Женщина она добрая, надежная, неизбалованная. Да и ему еще не чужды любовные утехи. Так что они вполне могли бы составить достойную пару. Двое таких милых старичков, нежно заботящихся друг о друге.

Размышляя таким образом, Жеремиас настолько растопил себя, что встал с постели и, крадучись, чтобы ненароком его не увидел Джузеппе, пошел в спальню к Жудити.

Дверь, однако, оказалась запертой изнутри, а на все его страстные мольбы Жудити отвечала решительным отказом и защелку не открывала.

Боясь разбудить Джузеппе, Жеремиас вынужден был отступить.

Но уже вернувшись в свою спальню, вспомнил, что Жудити обычно спит при открытом окне. «Сейчас или никогда!» — решил он и, приставив к стенке лестницу, стал взбираться по ней к открытому окну.

Заслышав шум, Жудити испугано вскрикнула, но Жеремиас, легко перемахнув через подоконник, погасил этот крик своим страстным поцелуем…

На следующий день он объявил Джузеппе, что женится на Жудити и вообще отходит от дел.

— Оставляю все хозяйство на тебя, — говорил он, мечтательно закатывая глаза, — а сам уеду с молодой женой на старую фазенду, где прошло мое детство и юность.

— Разве эта фазенда тоже принадлежит вам? — удивился Джузеппе.

— Нет, не принадлежит. Но это не имеет никакого значения, потому что я куплю ее! — решительно произнес Жеремиас.

— Нынешние хозяева могут и не продать ее, — осторожно заметил Джузеппе.

— Продадут! — уверенно заявил Жеремиас. — Я предложу им такие деньги, что они не смогут устоять. А заодно куплю и соседнюю фазенду, где протекает ручей! Снесу ко всем чертям забор и заживу в свое удовольствие! Мой отец всю жизнь мечтал об этом, но у него поперек дороги всегда стоял проклятый Медзенга.

Джузеппе был ошеломлен такой новостью и не очень-то поверил, что старик сможет бросить все и уехать. Но Жеремиас не мешкая позвонил агенту по продаже недвижимости и попросил его купить обе фазенды на любых условиях.

Сразу после оглашения приговора, прямо в зале суда, Маркус сообщил своим близким, что теперь со спокойной совестью может жениться на Лилиане, и пригласил всех на свадьбу.

Сыграли ее через несколько дней, довольно скромно, в кругу родственников и самых верных друзей — таких как Зе и Донана.

Лейя была вынуждена терпеть присутствие Луаны, которая уже вполне освоилась в доме Бруну с ролью хозяйки.

— Ты действительно намерен поселиться здесь с женой и сыном? — спросила Лейя Маркуса. — Не боишься, что Лилиана не уживется с… молодой свекровью?

— Мама, я понимаю, тебе неприятно, — ответил Маркус, — но мне самому не хотелось бы уезжать из этого дома. А Лилиане и малышу будет везде хорошо рядом со мной.

— Ну что ж, я только могу пожелать вам счастья, — сказала Лейя, вздохнув. — Жаль, что внука придется видеть не часто.

— Об этом ты не волнуйся, — улыбнулся Маркус. — Мы будем приезжать к тебе! Я же очень люблю тебя, мамочка!

Он поцеловал мать, и Лейя, боясь расплакаться, поспешила проститься с ним.

Застолье между тем продолжалось, ухода Лейя никто не заметил, и она почувствовала себя совсем одинокой. Возвращаться в пустую квартиру не хотелось. Близких подруг у Лейи не было. Разве что последнее время появились подруги по несчастью. К одной из них — Марите — Лейя и поехала, не в силах самостоятельно справиться со своим одиночеством.

Марита встретила ее радушно и сказала, что Лейе надо заняться каким-нибудь делом, чтобы не маяться от тоски.

— Я уже думала об этом, — призналась та. — Знаешь, мне бы хотелось открыть бутик класса люкс.

— Не советую, — деловито заявила Марита. — Богатые женщины делают покупки гораздо реже, чем бедные, и к тому же любят выписывать липовые чеки.

— Неужели? Я этого не знала, — растеряно сказала Лейя.

— А что ты вообще знаешь о жизни? — добродушно усмехнулась Марита. — Прожила за спиной Бруну как за каменной стеной. Теперь вот надо осваивать азы… Знаешь, что я тебе посоветую? Открой бутик для среднего класса, но с обслуживанием по высшему разряду!

— А ты станешь моей компаньонкой? — оживилась Лейя. — Ты такая практичная! Твой опыт плюс мои деньги — неужели этого будет мало для процветания нашего предприятия?

— Нет, не мало, — засмеялась Марита. — Спасибо за доверие. Твое предложение для меня лестно, и я его охотно принимаю.

Вечером, после ухода гостей, Луана и Бруну еще долго обсуждали впечатления минувшего дня.

— Ты вела себя вполне как светская дама, — одобрительно заметил он. — Значит, не прошли даром уроки, которые тебе давала Лия?

— Да, я, кажется, научилась носить дорогие платья и туфли, — улыбнулась Луана. — Но все равно для меня это было большим испытанием. Если говорить честно, то мне хотелось бы жить где-нибудь на фазенде, поближе к земле.

— Мне тоже, — признался Бруну. — Я уже давно подумывал осуществить мечту моего отца — выкупить нашу родовую фазенду. Но ты же знаешь, какие неприятности валились на мою голову в последнее время! Теперь, слава Богу, все позади, и можно наконец заняться этим важным делом.

Не привыкший откладывать важные дела даже до завтра, он тот час же позвонил знакомому агенту по недвижимости и попросил его купить бывшую фазенду Антонио Медзенги. Затем, осененный внезапной идеей, добавил:

— А заодно и соседнюю, принадлежащую некогда Джузеппе Бердинацци! За ценой я не постою!

Луане, смотревшей на него с изумлением и восторгом, Бруну объяснил свое решение так:

— Покупать надо непременно две фазенды, а не одну, поскольку во мне и в моих детях течет кровь обеих враждующих фамилий. Я снесу проклятый забор и устрою одну, свою фазенду!

— Мы… будем там жить? — робко спросила Луана.

— Может, и будем, — не совсем уверенно ответил Бруну. — Я был на тех землях в младенчестве, так что не помню их. Поедим посмотрим…

Агенты по недвижимости, нанятые Жеремиасом и Бруну, начали действовать практически одновременно и вскоре доложили своим клиентам, что у каждого из них есть возможность купить только одну фазенду, причем не свою фамильную, а соседнюю.

Ни Жеремиас, ни Бруну даже не подозревали, кто является тем непримиримым конкурентом, отказывающимся уступить вторую фазенду. Но решение они приняли абсолютно одинаковые: купить тот участок земли, какой продается, а уж потом, на месте, предложить соседу такие условия сделки, от которых тот не сможет отказаться.

— Я купил фазенду Бердинацци! — радостно сообщил Бруну Луане. — А теперь мы с Маркусом поедим туда и, надеюсь, купим другую фазенду, на которой родился и вырос мой отец.

Примерно то же сказал и Жеремиас, отправляясь в дорогу с Джузеппе:

— Не волнуйся, Жудити, как только я куплю отцовскую фазенду — ты сразу же ко мне приедешь.

От агента по недвижимости он знал, что обе интересующие его фазенды давно находятся в запустении. После отъезда братьев Бердинацци и Энрико Медзенги на тех плантациях почему-то невозможно было что-либо вырастить. Буйствовали там только дикие кустарники да трава едва ли не в человеческий рост. Несколько сменивших друг друга хозяев пытались привести в порядок эти земли, но в конце концов отчаялись. Двое последних владельцев уже много лет искали покупателей на эти, словно кем то проклятые земли, но охотников купить их не находилось. Даже безземельные крестьяне были наслышаны о дурной репутации двух заброшенных фазенд и не зарились на них, предпочитая захватывать другие земли, зачастую под пулями.

Нынешние владельцы обеих фазенд, купившие когда-то их по глупости, давно жили вдалеке от этих гиблых мест, уже смирившись с безвозвратно потерянным капиталом, и не сразу поверили в то, что нашлось двое чудаков-покупателей, затеявших между собой этакую аукционную войну: кто дороже заплатит.

В результате деньги были выложены немалые, но, как ни старались агенты по недвижимости, осчастливить столь щедрых покупателей они смогли только наполовину. А дальше — пусть сами вытесняют друг друга! У кого окажутся крепкие нервы и туже кошелек, тот и победит.

Прежде чем ступить на родную землю, Жеремиас завернул в знакомую таверну, надеясь унять все нарастающее волнение с помощью виски.

— Когда-то в этой таверне заправлял делами Тони Бенаквио, — сказал он племяннику. — Сейчас его, наверное, уже нет в живых…

— Да, дедушка умер давно, — подтвердил молодой бармен. — А я — внук Тони Бенаквио. Вы знали моего деда?

— Ну как же я мог не знать его, если жил тут неподалеку, — осушив рюмку, ответил Жеремиас. — Теперь опять буду жить здесь. Пока — в бывшей фазенде Медзенги, а потом выкуплю и отцовскую. Моя фамилия — Бердинацци. Слышал, наверное, о нашей семье?

— Вообще-то нет, — смутился парень. — Хотя… Вы говорите не о тех заброшенных фазендах, которые у нас считаются проклятым местом?

Жеремиас выпил еще рюмку и спросил с плохо скрываемой обидой:

— А почему это — «проклятым»?

— Ну, говорят, там земля бесплодная и по ней бродят какие-то привидения. Все, кто пытался там поселится, сбегали в страхе после первой же ночевки. Считается, что духи прежних хозяев охраняют свои полуразвалившиеся лачуги, изгоняя любого, кто вздумает туда войти.

— И вы верите во всю эту чушь? — изумился Джузеппе.

— Да я сам в детстве забрел туда с ребятами, так мы еле ноги унесли. Там что-то ухало, свистело, выло. И будто какой-то вихрь крутил нас и толкал в спину.

— Ничего удивительного, — сказал Жеремиас. — Там жили крепкие люди. Лично я могу понять, что они и после смерти обороняют свои жилища.

— А вы не боитесь, что вас они тоже вытолкают оттуда? — спросил бармен.

— Нет. Я сам — Бердинацци! — гордо заявил Жеремиас. — Один из потомков тех… духов.

Он смело направился к старому дому Медзенги — осевшему, прохудившемуся, с заколоченными окнами. Но у самого порога все же предупредил Джузеппе:

— Ты на всякий случай будь осторожен. Потому что с проклятым Медзенгой и вправду шутки плохи. Давай, что ли, перекрестимся.

Они перекрестились, но Джузеппе все равно почувствовал неприятный холодок ужаса.

Войдя в дом, оба действительно услышали какие-то странные звуки, похожие на завывания и посвистывание. Джузеппе явно оробел, но Жеремиас был настроен воинственно:

— Сейчас откроем все окна, проветрим этот гадюшник и заколотим щели. Эти сквозняки гуляют тут со свистом.

Джузеппе безропотно принялся за работу, но при мысли о том, что здесь придется ночевать, у него сразу же начинали дрожать руки и ноги.

Похожих ощущений не избежали также Бруну и Маркус, когда вошли в бывший дом своих предков по линии Бердинацци.

Стоило им только открыть дверь, как невесть откуда налетел сильный ветер, можно даже сказать ураган, который буквально внес их внутрь дома.

Окна здесь тоже были заколочены, и, хотя, сквозь имевшиеся в них щели пробивался слабый свет, темнота в доме казалась кромешной. Маркуса охватил ужас. Бруну же, не трусивший и в более опасных ситуациях, здесь чувствовал себя, мягко говоря, неуютно.

Однако он знал, на что шел, затевая эту покупку, а потому не собирался отступать. Продираясь сквозь плотную паутину и чихая от пыли, нащупал-таки на стене выключатель, и тусклая лампочка под потолком осветила убогое пространство комнаты, в которой давным-давно жили мать Бруну, его бабушка Мариета, а также все «проклятые Бердинацци».

— Ты думаешь, здесь можно будет… жить? — глухо, не узнавая своего голоса, спросил Маркус.

— А почему бы нет? — расхорохорился вдруг Бруну. — Это ведь дом моей матери! Конечно, в таком виде его нельзя показывать Луане, а то у нее от испуга пропадет молоко. Но я сейчас найму людей, из местных, пусть вычистят здесь все. А потом, законопатят дыры в стенах и крыше. А потом уже сам займусь основательным ремонтом.

— Значит, мы не будем здесь ночевать! — воскликнул Маркус, нисколько не скрывая своей радости.

Бруну в ответ лишь улыбнулся.

Выйдя из дома, они увидели, что ветер утих. Но дикие заросли во дворе все равно производили жутковатое впечатление.

— Чтобы вырубить эту траву и кусты, потребуются крепкие мужчины, — сказал Бруну. — Найдем ли мы здесь таких?

Крепких мужчин среди местного населения он нашел, да вот подрядить их оказалось непросто: общаться с духами умерших никто не желал даже за большие деньги.

И тогда Бруну предложил им такую сумму, на которую можно было не то что отремонтировать старый дом, но и построить новый.

Мужчины, преодолевая страх, взялись за дело.

А Жеремиас предпочел наводить порядок во дворе и в доме собственными силами, полагаясь на помощь Джузеппе и Жудити, которую он вызвал из Минас-Жерайса.

— Сосед наш, похоже, человек с размахом, — заметил он однажды, глядя, как основательно работают люди, нанятые Бруну. — Денег на ремонт не жалеет. Такого сложно будет склонить к продаже фазенды.

Жудити была не робкого десятка и не очень-то поверила Джузеппе, когда он рассказал о странностях, происходивших в доме, где ей предстояло жить.

— Ничего, — беспечно молвила она. — Я же буду здесь не одна, а с моим дорогим Жеремиасом!

Вскоре ей, однако, пришлось убедиться в наличии тут разных мистических штучек. Однажды она увидела в дверном проеме женский силуэт, который внезапно появился и так же внезапно растаял. Жудити вскрикнула от испуга, но Жеремиас пояснил ей вполне спокойно:

— Это Нэна, жена проклятого Медзенги. Ты ее не бойся. Она и при жизни не была зловредной.

В другой раз Жудити почудилось будто ее окликнул незнакомый мужской голос, но она уже сама догадалась, что он принадлежал, вероятно, Антонио Медзенге.

Жеремиасу и Джузеппе тоже периодически мерещились всякие видения, о которых они предпочитали не говорить вслух. Но когда старый радиоприемник Медзенги стал сам собою включаться и выключаться, Жеремиас не выдержал и попытался разбить его.

Однако в тот же момент явственно услышал у себя за спиной голос Джакомо:

— Не надо, брат. Оставь все, как есть.

— Ты… жив? — невольно вымолвил Жеремиас и сделал шаг навстречу невидимому Джакомо.

— Что с тобой? — похолодела от ужаса Жудити.

— Мне показалось, будто здесь был мой брат Джакомо, — растерянно произнес Жеремиас. — Наверное, это воспоминание детства плюс болезненное воображение…

— А может, неспокойная совесть? — добавила Жудити. — Помирился бы ты с Луаной! Я по ней соскучилась, да и ребеночка ее хотелось бы увидеть.

— Нет! Она — предательница. Связалась с Медзенгой! — сердито отрезал Жеремиас, но образ Джакомо, возникший на этот раз в дальнем углу комнаты и глядевший на брата с укоризной, заставил его сникнуть.

Ремонт в доме Бердинацци между тем закончился, и туда переехал Бруну вместе с Луаной.

— Как здесь легко дышится! — сказала она и у Бруну, который по-прежнему чувствовал себя неуютно, отлегло от сердца: значит, на ремонт он потратился не зря.

Но Луана, не догадываясь о его мыслях, высказала другую причину своего прекрасного самочувствия:

— Вот что значит родной дом! Мне кажется, будто я жила здесь всегда. Тут все дышит добром и любовью.

— Дай Бог, чтоб так оно и было, — уклончиво ответил Бруну.

Жеремиаса Бердинацци, появившегося на пороге дома, он поначалу принял за одно из тех привидений, о которых был наслышан. И даже спросил вслух:

— Разве ты тоже умер?

— Нет, не надейся! — грозно ответил Жеремиас. — Я живу на соседней фазенде и пришел купить эту, отцовскую! Ты должен уступить мне родовое гнездо!

Бруну велел ему убираться вон, но Луана решительно встала между ним и Жеремиасом. Затем обняла дядю, и он не посмел оттолкнуть ее.

— Ой, как я рада! — воскликнула вошедшая Жудити. — Вы помирились?!

— Нет, — улыбнулась ей Луана. — Пока нет. Дяде и Бруну еще надо спокойно поговорить друг с другом.

— Что ж, попробуем поговорить, — неохотно согласился Бруну.

— Не будем им мешать, — проявила деликатности Жудити, обращаясь к Луане. — Покажи мне лучше своего Филипе!

Прийти к какому-то соглашению давним противникам не удалось, и они стали жить каждый на своей фазенде, не общаясь друг с другом, однако не препятствуя Луане и Жудити, души не чаявшей в маленьком Филипе.

Так продолжалось несколько дней, пока Бруну не увидел во сне бабушку Мариету, которая настоятельно велела ему пойти в сад и там под кривым кофейным деревом откопать медаль, зарытую дедом.

Бруну был так ошеломлен этим сном, что решил проверить, действительно ли под тем деревом лежит медаль его покойного дяди.

И — каково же было его изумление, когда он вынул из земли медаль и письмо, адресованное Джузеппе Бердинацци, в котором сообщалось, что его сын Бруну геройски погиб!

Луана, узнав о находке, призналась мужу, что ночью тоже видела во сне бабушку Мариету, знакомую ей лишь по фотографиям, а также собственного отца, умолявшего ее любой ценой помирить Бруну и Жеремиаса.

— Пойдем к дяде, — сказала она твердо. — Эта медаль принадлежит его брату и деду Джузеппе. Они должны ее увидеть.

— Да, ты права, — не стал возражать Бруну.

Увидев медаль, письмо и остатки полуистлевшей тряпицы, Жеремиас — этот кремень — вдруг заплакал как дитя.

— Я узнал платок моей матери, — сказал он, взглядом указывая на тряпицу. — И эта медаль… Когда-то я держал ее в руках… А из-за этого письма мой бедный отец лишился рассудка, не вынес горя…

Он вновь заплакал навзрыд, и Луана принялась его успокаивать:

— Теперь все худшее — позади. Мы будем жить дружно, как одна семья. Ты ведь не станешь возражать? Посмотри на этого малыша. Его зовут Филипе Бердинацци Медзенга. Он — твой внук!

Жеремиас, впервые за все время взглянув на младенца, улыбнулся:

— И вправду хорош! По всему видать, крепкий парень. Не зря же он — мой наследник. Да-да, — подтвердил, перехватив удивленный взгляд Бруну, — я так решил. А ты ведь тоже носишь двойную фамилия. И в твоих детях, Маркусе и Лие, течет кровь моей сестры Джованны. Так что вы все, вместе с Луаной и Джузеппе, — мои наследники. Теперь я точно знаю, как надо составить завещание!

Он облегченно вздохнул, словно скинув с себя тяжелую ношу, а потом вдруг озорно сверкнул глазами и предложил совсем другое решение:

— Нет! К черту завещание! Мне сейчас пришла в голову гораздо лучшая идея. Давай объединим твой и мой капитал, и пусть все Бердинацци-Медзенга станут компаньонами. У нас будет общий семейный бизнес, и все мы будем жить как родные люди. А потом, когда меня не станет, вы уже сами разберетесь, как вам жить дальше — вместе или по отдельности. Ну что, согласен, племянник?

— У меня голова идет кругом от твоего проекта, — честно признался Бруну. — Дай хотя бы немного привыкнуть к мысли, что ты — мой близкий родственник, самый старший из нас, почти как отец.

— Я постараюсь стать для всех вас отцом! — пообещал растроганный Жеремиас.

— Знаешь, нам следует сделать для начала? — с улыбкой обратился к нему Бруну. — Снесем проклятый забор!

— Да я только об этом и мечтал, когда задумал купить обе фазенды! — воскликнул Жеремиас. — Не веришь? Спроси у Жудити, она — свидетель.

— Я мечтал о том же, — рассмеялся Бруну. — Луана может это подтвердить.

— Тогда не будем тянуть, — подвел итог Жеремиас и, приняв командирскую позу, отдал четкую команду племянникам: — Ребята, за мной!

Через несколько часов от забора, многие годы разделявшего не только две фазенды, но и две семьи, не осталось никакого следа.

А еще спустя неделю в объединенном родовом поместье собралось все огромное семейство Бердинацци-Медзенга, включая и его новых членов — Жудити, Апарасиу, Лилиану, а также сватью Розу с неким мужчиной, которого она представила всем как своего будущего мужа. Ну и, конечно, здесь были верные друзья Бруну и его детей — Зе ду Арагвайя, Донана, малыш Уере и Зе Бенту с Лурдиньей.

— Какой праздник без музыки? — сказал Зе Бенту, расчехляя свою гитару. — Ну-ка, Апарасиу, давай тряхнем стариной!

И над кофейными плантациями, помнящими всех Медзенга и Бердинацци, начиная с Антонио и Джузеппе, полилась протяжная, чуть грустноватая песня о непреходящей ценности любви и о бренности земного бытия.

Жеремиас, ставший в последнее время чрезмерно сентиментальным, прослезился.

Но Апарасиу и Зе Бенту не дали ему возможности долго пребывать в печали, заиграв веселую, зажигательную мелодию. Все, от мала до велика, пустились в пляс. Жеремиас, приобняв Жудити, тоже ступил с нею в общий круг.

Потом, когда уже было выпито довольно много вина, он спросил Бруну:

— А ты случайно не знаешь какой-нибудь итальянской песни? Так хочется спеть что-нибудь на родном языке?

— Знаю, и очень много! — оживился Бруну, которому понравилась эта идея. — Мои родители и бабушка Мариета всегда пели по-итальянски. А я им подпевал. Лия, Маркус, идите сюда! — позвал он детей. — Будем петь итальянские песни.

— А про меня забыл? — с укоризной спросила Луана. — Я ведь тоже кое-что умею.

— Нет, это вы все забыли про единственного тут коренного итальянца! — засмеялся Джузеппе. — Дай-ка мне гитару, Апарасиу!..

И дружный семейный хор грянул старинную песню о любви и счастье, которые два итальянских семейства нашли не на живописных берегах Адриатики, а здесь, среди кофейных деревьев и сочных лугов в долине Арагвайя.

Content

Барбоза Бенедиту Руй и др Роковое наследство

Бенедиту Руй Барбоза Эдилен Барбоза Эдмара Барбоза Роковое наследство

Часть 1 Вражда и любовь

Глава 1

Глава 2

Часть 2 Наследники

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50