Мосияш Сергей

Александр Невский

Из энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона т. I, СПб., 1890

Александр Ярославович Невский, св. — второй сын великого князя Ярослава Всеволодовича, правнука Мономахова, род. 30 мая 1220 г., на великом княжении Владимирском был с 1252 г., ум. 14 ноября 1263 г. Отрочество и юность Александр провел большею частью в Новгороде, где отец посадил его княжить в 1228 г. вместе со старшим братом Федором (ум. в 1233 г.), дав в руководители молодым князьям двух суздальских бояр. В 1236 году Ярослав уехал в Киев, получив тамошний стол, и Александр стал самостоятельно править Новгородом. На 20-м году жизни (1239) Александр вступил в брак с дочерью полоцкого князя Брячислава, Александрой. В том же году (1239) Александр занимается постройкой крепостей по р. Шелони на западной окраине новгородских владений.

В 1240 г. шведы, оспаривавшие у новгородцев обладание Финляндией, под предводительством Биргера вошли в Неву и достигли устья Ижоры. Александр с новгородцами и ладожанами быстро двинулся к ним навстречу и на левом берегу Невы, при впадении р. Ижоры, 15 июля 1240 г. нанес шведам полное поражение, причем самому Биргеру «возложи печать на лице острым своим копьем». Эта битва, украшенная поэтическими сказаниями (явление св. Бориса и Глеба), дала Александру прозвание Невского. В том же году Александр выехал из Новгорода в Переяславль к отцу, поссорившись с новгородцами потому, что хотел управлять так же властно, как его отец и дед. В год Невской битвы начато было немцами завоевание Псковской области, а в следующем (1241) самый Псков был занят немцами. Ободренные успехом, немцы приступили к завоеванию Новгородской волости: Водь была ими обложена данью, в погосте Копорье выстроена немецкая крепость, взят Тесов, земли по р. Луге подверглись разорению и, наконец, немецкие отряды стали грабить новгородских купцов, в 30 верстах от Новгорода. Подумавши, новгородцы отправили владыку с боярами к Александру, который в 1241 году с радостью был принят новгородцами и первым делом отвоевал Копорье.

В следующем году (1242), получив на помощь низовые полки (из Суздальской земли), Александр освободил Псков и отсюда, не теряя времени, двинулся в пределы Ливонии и здесь, 5 апреля 1242 г., дал рыцарям сражение на льду Чудского озера, близ урочищ Узменя и Вороньего камня, известное под именем Ледового побоища: рыцари были разбиты наголову. После этого поражения немцы просили мира, согласившись отказаться от своих завоеваний в русских областях и возвратить пленных. После шведов и немцев Александр обратил оружие на литовцев и целым рядом побед (в 1242 и 1245 г.) показал им, что нельзя безнаказанно делать набеги на русские земли. Так победоносно отражал Александр врагов на западной границе, но совершенно иную политику должен был избрать по отношению к татарам.

По смерти отца (ум. в 1246) Александр с братом Андреем поехал впервые (в 1247 г.) в Орду на поклонение к Батыю, а отсюда, с берегов Волги, по воле Батыя, Ярославичам пришлось совершить далекое путешествие в Монголию к великому хану. Два года употребили они на эту поездку и возвратились в 1250 г. с ярлыками на княжения: Андрей, хотя и младший брат, получил по воле хана первый по значению Владимирский стол, Александр же — Киев и Новгород. Александр не поехал в Киев, потерявший всякое значение после татарского разорения, а поселился в Новгороде, ожидая поворота событий в свою пользу. Андрей Ярославич не сумел поладить с татарами, а потому недолго покняжил во Владимире; в 1252 г. против него были двинуты татарские полчища под начальством царевича Неврюя. Андрей был разбит и бежал сначала в Новгород, а оттуда в Швецию. Во время Неврюева нашествия Александр находился в Орде и от сына Батыева, Сартака, управлявшего Ордою за дряхлостью отца, получил ярлык на великое княжение Владимирское. Александр сел во Владимире, и с этого времени стал таким же оборонителем Русской земли от татар, как ранее от шведов и немцев. Много золота и серебра передавал Александр в Орду на выкуп пленных. Андрей Ярославич в скором времени возвратился на Русь и сел княжить в Суздале, при посредстве Александра получив прощение от хана.

В 1262 г. вспыхнуло восстание против татар во Владимире, Ростове, Суздале, Переяславле и Ярославле, вызванное тяжелым угнетением от татарских откупщиков дани. Полки татарские уже готовы были двинуться на Русскую землю. Тогда Александр поспешил в Орду к хану (4-й раз), чтобы отмолить людей от беды. Это было последним делом Александра: больной, он доехал из Орды и на дороге, в Городце Волжском, преставился 14 ноября 1263 г.

КНИГА ПЕРВАЯ

КНЯЖИЧ

(1223–1236)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПЕРЕЯСЛАВСКИЕ ГОДЫ

I

ПРИСПЕЛ ЧАС

В день этот торжественный княгиня Феодосья Игоревна сама решила причесать своего младшенького, Александра. Девок сенных и близко не допустила. Одна только Прасковья, любимица и ровесница молодой княгини, была около.

— Дозволь, Феодосья Игоревна, мне напоследок наше солнышко красное причесать.

— Вот то-то и оно, что напоследок, — вздохнула княгиня. — Сама управлюсь.

Три года назад, в 1220 году[1], родила она этого мальчика. Как хотелось княгине, чтоб вторым ребенком дочь была: господь опять сыном одарил. Что греха таить, поначалу не любила она его. Волосы черные, кожа темная, весь в бабку свою, осетинку по батюшке. Но кровь родная свое взяла, полюбила его еще пуще первенца Федора. Не успела насмотреться, нарадоваться, ан три года и минуло водой текучей. Отдавать надобно чадо дядьке-кормильцу, который воспитывать его станет да учить делу мужскому, ратному.

Охо-хо! А чадо радуется. Не ведает, глупое, что ждет его впереди жизнь тяжкая, опасная.

Уж Феодосья-то Игоревна знает, каково князем быть на Руси. Стеречься надо не только врагов, но и брата родного.

Охо-хо! Эвон свадьба ее с Ярославом Всеволодичем, куда радостней да веселей праздник, а и то кровью княжеской дорога к нему полита. И кем? Родным дедом ее, князем рязанским Глебом Владимировичем. Дабы власть свою укрепить, созвал Глеб на совет семерых князей с боярами, а сам тайный приказ отдал слугам. Ворвались те в шатер, где князья пировали, да и перебили всех до единого. Вот уж истина: ныне в чести, завтра во гробе.

Охо-хо. Пять уж лет тому, а вспомнит княгиня, и от страху сердце заходится. Хотя именно там и встретила она суженого своего, примчавшегося садить на Рязанский стол брата ее, Ингваря Игоревича.

— Ах ты, чадо мое милое, — шепчет ласково Феодосья Игоревна сыну, и слеза по щеке у нее катится. Жалко ей ребенка, страшно за него.

— Феодосья Игоревна, — кричит от окна Прасковья, — колесница у терема!

И хотя от дворца в собор можно по верхнему переходу пройти, но сегодня день особенный: только на колеснице к собору подкатить надобно.

Как ни печалилась княгиня в светлице, а из терема на крыльцо к народу вышла с лицом приветливым, улыбчивым. Пусть знают, праздник большой у князя — пострижение сына его, Александра Ярославича. Вот он — виновник торжества — стоит рядом с княгиней. На нем кафтанчик зеленого атласа с золотым узором, такая же шапка, соболем отороченная. Червонные портки и сапожки легкие желтого сафьяна. Волосы черные до плеч волнами спадают. Не княжич, а икона писаная.

А народу на княжьем дворе что на торжище: бояре, гридни[2], тиуны[3], милостники[4]. И все званы на праздник самим Ярославом Всеволодачем, и всех не только сытное угощение ждет, да меды хмельные, да веселье, но и подарки богатые. Знают они: Ярослав Всеволодич щедрый хозяин, широк душой. В лучших платьях своих все съехались. Даже челядь[5] княжеская сегодня щеголяет в новых однорядках[6]. Загодя сам князь строго повелел, чтоб в сей день ни один не явился на дворе его в холщине или, упаси бог, в лыченцах[7]. Коли нечего надеть — сиди на печи, не срами князя.

И на обряд пострижения он позвал не какого-то там священника, а самого епископа Симона — бывшего игумена Рождественского монастыря из Владимира. Пусть он своей высокой рукой благословит сына Ярославова. Владыка вчера еще приехал в Переяславль и ждет уже княжича в соборе святого Спаса.

Только села княгиня с княжичем в колесницу, застланную дорогими коврами, как ударили колокола соборные. И поплыл звон их торжественный над полями да весями[8] окрестными.

От суеты, шума, криков совсем закружилась голова у княжича. От счастья и страха замирало сердце. Онемел мальчик: ни слова сказать, ни головой кивнуть.

Вот и собор златоглавый. Народу здесь еще больше, чем на подворье, но путь к притвору свободный. Для него, для княжича, уготован.

Не помнил княжич — сам ли слез с колесницы, ссадил ли кто его. Даже слов матери не расслышал, но по тому, как она легонько толкнула его в спину, понял — идти надо.

Он шел между двух живых стен, едва сдерживаемых дружинниками и жадно обозревавших его сотнями глаз. Подошел к высоким вратам, ведшим в собор, приостановился и, как учила его вчера мать, трижды перекрестился.

В соборе свечей что звезд на небе. Отражаются они, переливаясь, в позолоте дорогих окладов и риз. Вверху куда и смотреть страшно, синеватую полутьму пронзают солнечные лучи, врываясь через узкие оконца под куполом. Оттуда сверху, заполняя весь собор, льется чудное пение.

И в соборе народу немало, но тут уж простых не видно — бояре, воеводы, думцы[9] и милостники княжеские. Парча и шелк, застежки золотые, узорочье[10]. Затеряться среди этого всего мальчику впору. Ан нет же, еще и взором охватить всего не успел, а перед ним седой и осанистый старик в митре[11], руку ему сухую, темную протянул. Риза на старике так густо золотом изузорена, что и цвета ее не угадать.

Княжич догадался, что это и есть епископ Симон, но руки ему не подал. Где ему знать было, что одно прикосновение к этой длани[12] люди за великое счастье почитают.

Все понял старец, но виду не подал, не зря мудрым слыл. Размашисто перекрестил ребенка и тут же сам взял маленькую ручку не крепко, но властно.

— Идем, чадо мое, — молвил Симон и повел Александра к престолу. У самых царских врат высокая пуховая подушка в алой наволоке. К ней и подвел Сямон княжича. — Сюда, дитя мое.

Александр знал, что подушка эта ему предназначена, и уж подумывал, как бы ловчее вскочить на нее, чтобы не упасть принародно. Но тут владыка подхватил его под мышки, поднял легонько и усадил на эту пуховую гору.

Теперь княжич лицом к людям оказался. И сразу же увидел в первом ряду отца своего Ярослава Всеволодича. Из-под корзна[13] богатого виднелся блестящий бахтерец[14], туго облегавший широкую грудь князя.

Ярослав ободряюще кивнул сыну, подмигнул весело. И оттого стало княжичу легко и свободно на душе.

У самого уха Александра лязгнуло железо. Княжич невольно мотнул головой и услышал голос Симона:

— Приспел час бысть те мужем, чадо мое. Учиним же обряд сей, яко пращуры наши чинили.

Говоря это, епископ щелкал ножницами на затылке у Александра, подрезая его черные локоны и складывая их на поднос, который держал церковный служка.

После этого начался торжественный молебен, тянулся он долго и очень утомил княжича. Он уже не чаял дождаться конца, когда заметил легкое движение в первом ряду. И увидел отца, шагнувшего навстречу епископу.

Князь держал что-то перед собой, а что это было, Александр не успел рассмотреть: отца загородил от него своей спиной владыка.

Симон совершал какие-то движения правой рукой, и хотя княжичу не видно было, он догадался: крестит.

Епископ отступил в сторону, и тут мальчик увидел: князь на ладонях держал небольшой, но настоящий меч. Меж пальцами левой руки ниспадал вниз узорчатый пояс с золотой застежкой. Лицо Ярослава Всеволодича было торжественным и строгим. Он смотрел прямо в глаза Александру.

Сын увидел, как двинул отец густыми бровями, и сразу понял, что зовет он его к себе.

Княжич скользнул по шелку подушки на пол и пошел навстречу отцу, остановился в двух шагах перед ним.

Ярослав Всеволодич воздел руки с мечом и обратился к небу жарко и истово:

— Господи всемогущий, дай слуге твоему Александру силы и мужества, мечу его — твердости.

Князь наклонился к сыну, опоясал его, щелкнув застежкой. Мальчик задохнулся от счастья: на левом боку его висел меч — главный знак мужского достоинства. Ярослав Всеволодич взял Александра за руку и повел к выходу.

На площади перед собором народу не убавилось, но теперь не только проход господам оставлен, а и большой круг освобожден. В центре круга конюший, стремянный[15] и подуздый[16] держат коня вороного. Коль великолепен, на нем высокое арабское седло с серебряными стременами, подкладка голубого, небесного цвета с золочеными кистями. Похрапывает вороной, кося оком на приближающегося князя: хозяина узнает, с которым не в одном походе бывал уже, не одну рать поделил. Стремянный чуть в сторону отступил. Ярослав Всеволодич наклонился к сыну, взял его под мышки, поднял вверх и опустил в седло. Поймал стремя на укороченной путлице[17] и вставил в него сыновий сафьяновый сапожок.

— Ну, с богом, — сказал Ярослав Всеволодич.

Подуздый тронул вороного, и он пошел за ним, гордо выгибая шею.

Александр ехал на боевом коне отца к родному подворью, откуда сегодня еще выехал ребенком, а возвращался отроком, мужем. Для него начиналась новая жизнь, в которую он входил радостно и безмятежно, не ведая, что уготовит она для него.

II

ЧЕРНАЯ ВЕСТЬ

Прежде чем открыть дверь в покои княжичей, кормилец их, Федор Данилович, приостановился, заслышав шум.

«Никак, рать у княжичей», — усмехнулся в бороду Данилыч и, тихонько приоткрыв дверь, ступил в светлицу.

Княжичи, кряхтя и сопя, возились на полу. Александр, крепко захватив под мышку голову брата, пытался опрокинуть его, но силенок не хватало. Федор же находился сверху и готов был победу трубить, да никак не мог освободить голову.

— Смерти или живота? — спрашивал снизу Александр.

И стоило Федору сказать: «Живота», как Александр тотчас бы отпустил его голову, и победа была бы за Александром, даже несмотря на то, что он находился снизу. Супротивник жизни запросил, значит, в полон сдается.

— Смерти или живота?

— Чести, — хрипел, задыхаясь, Федор. — Сам живота проси!

Никто из мальчишек не хотел сдаваться. И в другое время кормилец подождал бы, когда кончится борьба. Он был убежден, что такие единоборства очень полезны в воспитании настоящих мужей, так как дух и тело укрепляют. Но сегодня он не мог ждать.

— Полно, княжичи, — хлопнул кормилец в ладони.

Братья поднялись взъерошенные, раскрасневшиеся.

У Федора правая щека в крови, у обоих глаза горят воинственно, дышат княжичи тяжело, но каждому хочется знать: чья победа? Федор Данилович не зря кормильцем приставлен, знает, что сказать.

— Оба добрые мужи, — хвалит он искренне. — Чести и славы себе всегда сыщете. А сейчас велит вам ваш батюшка Ярослав Всеволодич к нему в сени[18] быть.

— А на што, Данилыч?

— Из Ростова Великого течец[19] прибег, вести важные.

Собраться княжичам недолго. Сапожки сафьяновые натянули, платья оправили, волосы гребнем раз-два причесали. И готовы.

Через шумный двор прошли за кормильцем к сеням, поднялись на высокое крыльцо.

В огромных сенях княжеских полумрак и прохлада. Длинный трапезный стол почти пуст. Только в конце его, там, где обычно князь сидит, кувшин с сытой — водой медовой да ковш.

Сам Ярослав Всеволодич у окна на лавке сидит. Подле два думца его, а чуть поодаль течец ростовский стоит, с ноги на ногу переминается.

Князь, хмуря черные брови, задумчиво в окно смотрит, но, по всему видно, ничего не замечает там, мысли его далеко витают.

— Княжичи здесь, Ярослав Всеволодич, — нарушил тишину кормилец и легонько подтолкнул мальчиков вперед.

— А-а, — встрепенулся Ярослав, увидев сынов, поманил к себе ласково. — Садитесь подле, чада мои.

Федора, как старшего сына, посадил по правую руку, Александра — слева. Младшего легко полуобнял.

— Это, чадуни, от сыновца[20] моего, Василька Константиновича, течец прибег. Хорошо внимайте ему, вести у него черные, но зело важные, — князь ростовцу головой кивнул: говори, мол.

— Ведомо тебе, светлый князь, что Мстислав Галицкий женат на княгине половецкой, — начал течец, не то спрашивая, не то напоминая.

— Ведомо, — недобро прищурился Ярослав, заподозрив в этих словах намек. Ведь и у него самого первая жена была из половчанок — внучка хана Кончака. Уж не думает ли этот милостник васильковский оскорбить князя? Ярослав испытующе жег течца недобрым взглядом черных глаз, пытаясь уловить в его лице хотя бы тень ухмылки.

— … И вот прибег к нему в Галич тесть Котян со своим двором, — продолжал рассказывать течец. — И сказал он зятю своему, Мстиславу Галицкому: «Приди оборони нас от татар[21], все они земли у нас отняли. Если не поможешь нам сегодня, то завтра они твою землю возьмут. Если они нас сегодня иссекут, то вас завтра». И стал просить Мстислав о помощи других князей русских, братьев своих. Долго думали князья в Киеве и решили: «Лучше встретить нам татар на чужой земле, чем на своей ждать». От нашей же Суздальской земли не было никого на том совете.

— Стало, не звал нас Мстислав, — перебил князь, почувствовав в тоне течца осуждение.

— Был зван великий князь Юрий Всеволодич, — тихо уронил течец.

— Брат мне о том не сказывал.

— Юрий Всеволодич ответить Киеву изволил, что на татар он идти сам не может, так как презирает их племя поганое.

Ярослав побледнел, сказал сухо:

— Князя судить не холопье дело — божье.

— Пресветлый князь, — испугался течец, — этого и в помыслах моих не было. Я сказываю то, что велено мне было моим князем Васильком Константиновичем.

Наступила гнетущая тишина. Князь осерчал неведомо отчего, течец был напуган его подозрительностью. Думцы, привыкшие говорить по знаку князя, помалкивали.

— А дале-то что? — вдруг спросил Александр, заерзав на лавке.

Ярослав ласково прижал к груди милую кудрявую головенку.

— Ах ты, чадуня моя.

А течцу кивнул милостиво: продолжай.

— Все три Мстислава — из Киева, Чернигова и Галича — свели свои полки. К старшим князьям присоединились младшие со своими дружинами: и Даниил, и Михаил, и Всеволод, и многие другие. Вся земля Русская поднялась противу татар.

— Ой ли, — покачал головой Ярослав, — так уж и вся?

Течец понял, что имел в виду князь.

— И от нашей земли был полк, пресветлый князь. И повел его мой господин Василько Константинович.

— Сам-то ходил ли?

— Кто? — не понял течец.

— Ты, спрашиваю, сам-то ходил?

— Я завсе под рукой у моего господина.

— Ин добро. Дале сказывай, — смягчился Ярослав.

— … Когда пришли русские полки к Днепру и увидели русских татары, то прислали к князьям своих послов. И сказали те князьям русским: «Вы пошли противу нас, послушав половцев. Но мы вашей земли не занимали, а пришли, посланные богом, на холопов своих, на поганых половцев. Возьмите с нами мир, а нам с вами войны нет. А если бегут к вам половцы, то вы бейте их и добро их берите себе. Они же много вам зла сотворили». Так сказали послы, но князья их не послушали. А взяли и перебили послов.

— Посекли? — вдруг удивился Федор. — За что?

— Посекли, княжич, посекли. Князья мнили, что послы, воротившись, скажут, как много русских идет, и татары, испугавшись, убегут и рати не примут.

— Этим бога и прогневили, — вздохнул Ярослав.

— … Дошли русские полки до Олешья, — продолжал течец, — и прислали татары вторых послов, и сказали они: «Если вы послушали половцев, и послов наших перебили, и идете против нас, то пусть рассудит нас бог». Этих послов князья не тронули, отпустили.

Княжичи переглянулись меж собой и вздохнули с облегчением. Заметив это, течец продолжал, старательно приближая интонацию голоса и строй речи к сказочному. Он понял, что главное в его рассказе — угодить княжичам, что для самого князя важно потихоньку, исподволь вводить сынов своих в заботы княжеские, в дела земли Русской.

— … И когда увидели князья, как победил Мстислав Галицкий татар, перешли через Днепр, и пошли на конях в поле Половецкое, и встретили там татар. Полки русские налетели, аки соколы, и победили их, и гнали в поле далеко. Взяли русские много скота, стада их. И оттуда шли еще восемь дней до реки Калки. По велению Мстислава Галицкого перешел Даниил с полками русскими и половецкими реку Калку и вскоре увидел полки татарские, и первым врезался семнадцатилетний Даниил в полки поганых[22].

— Пошто не сказываешь об усобице княжеской? — перебил Ярослав Всеволодич.

— Я мнил, светлый князь, что это токмо тебе ведать надобно, а им…

— Им, как и мне, ведать надобно.

Течец замялся, соображая, как начать о междоусобице. Книжичи подумали, что он забыл, на чем остановился.

— Даниил рубить поганых начал, — напомнил Федор.

— Нет, до этого Даниил сказал Мстиславу Галицкому, чтоб тот готовился и другим князьям передал. А Мстислав Галицкий с умыслом им ничего не сказал, не послал к ним течца.

— Вот она крамола наша русская! — воскликнул Ярослав. — Он же звал всех на рать, и он же корысти себе искал. Один хотел стать победителем. А?

— Зависть его слепила, — сказал течец.

— Богопротивное чувство сие и мужу великому непристойно.

Княжичи оборотились к отцу, так как почувствовали, что сказал он это для них.

— Изгоняйте зависть из дум и сердец ваших, дети мои.

Ярослав отпил несколько глотков сыты из ковша, махнул течцу:

— Сказывай. Да все без утайки, как мне.

Хорошо, светлый князь, — кивнул течец и продолжал: — Узрев сие начало счастливое, запросились половецкие полки на рать, зарясь на добычу предстоящую. Но вскоре не выдержали перед татарами, побежали и, бегущие в страхе, потоптали они станы русские. А князья не успели ополчиться противу них. И началось великое смятение и сеча злая. И так побеждены были князья русские. А великий князь Мстислав Киевский, зря сие, бегства устыдился, решил на месте стоять, сколько сил достанет. Скоро устроил город из кольев и бился из него три дня и три ночи. Но нашлись в стане русском переветчики[23]: дабы спасти свои шкуры окаянные, повязали они князей да татарам и выдали. Взяли татары город и всех людей посекли. А князей повязанных положили на землю, на них доски, а сами сверху сели пир пировать. Так и погибли князья смертью лютой.

Течец замолчал, заметив, как насупился младший княжич. Видно, нелегко ему было слушать страсти такие.

— Ну, а Мстислав-то Галицкий, — напомнил Ярослав. — Что он? С него ведь началось сие.

— Мстислав Галицкий как к Днепру дотек, так все лодьи сжег и порубил, чтобы татары не догнали. А сам в Галич прибежал.

— Всех облисил! — не удержался Ярослав от восклицания и спросил течца с плохо скрытой насмешкой: — А что ваш полк? Господин твой в здравии, надеюсь?

— Василько Константинович, слава богу, жив и здоров. А полк припозднился на рать. Мы к Чернигову подошли, когда рать была проиграна, а земля Русская на поток[24] татарам досталася, ибо из воинов русских лишь десятый уцелел.

— Хорош полк, после рати на рать явился, — съязвил князь.

Течец побледнел, подтянулся весь и сказал вдруг с нескрываемой гордостью:

— Зря смеешься, князь. Если б не наш полк, поганые не токмо Чернигов бы сожгли, а и всю землю Русскую разорили. Ибо некому уже было противустоять им.

Ярослав погасил ухмылку, поднялся из-за стола, быстро подошел к течцу. Долго и пристально смотрел прямо в глаза ему. Течец лицом белей снега стал, но очи долу не опустил. Ярослав хлопнул его по плечу.

— Добрый муж у сыновца! Чести князя своего не роняет. Отобедай со мной, славный воин.

— Спаси бог тебя, князь, за честь мне.

Ярослав отыскал взглядом кормильца.

— Федор Данилович, вели челяди брашно[25] и меды подавать. И сам с княжичами будь здесь.

Князь и за столом посадил сыновей рядом, велев челяди подложить им подушки, чтобы удобней было.

Справа, сразу за Федором, сел кормилец, за ним думцы седобородые. Слева за Александром князь глазами место течцу указал. И как только тот сел, Ярослав оборотился к нему и сказал опечаленно:

— О великой туге[26] ты поведал нам. Но более всего тужу я вот о них, — князь погладил голову Александра. — Ибо думаю, что на этом не кончится. Нам зеленое вкушать, а оскомина их доймет.

III

ТУЛИ ОТВОРЕНЫ

Шли годы. Пора было княжичей и к оружию приучать. Тот день радостный был для них. Кормилец вручил каждому тугой лук и туло[27], полное острых стрел.

Княжичи так обрадовались, что тут же надели тули через плечо и чуть было в покоях стрельбу не учинили.

Увел их дядька-кормилец за кузницу, где загодя на двух столбах высокого тына были сделаны затесы. Место это во дворе княжеском безлюдное да тихое. Самый раз княжичей стрельбе учить.

— Зри на меня, Александр Ярославич, — сказал кормилец, становясь в боевую стойку. — И ты, Федор, тоже. Прежде всего лук берешь рукой вот так. На тетиву кладешь стрелу и конец ее меж перстами пускаешь. И начинаешь натягивать тетиву, доколи сила есть. Зри, зри, княжич, рука правая до локтя должна ровно со стрелой быть. Цель надо правым оком зреть.

Глухо тенькнула тетива, прожужжала стрела свою короткую песнь и, уткнувшись в затес, мелко затрепетала оперением. Запрыгали, закричали княжичи от восторга.

— Дай-ко я, Данилыч, — задрожал от нетерпения Александр.

Выхватил стрелу из тула, наложил пером тетиву. Все сам хотел сделать, но тут кормилец из-за спины за обе руки его взял не сильно, но настойчиво.

— Не спеши, не спеши, Ярославич. Пока правильно не станешь, не стреляй. Левое плечо вперед. Локоть правый выше. Натяни тетиву. Хорошо. Пускай ее мягко.

Тенькнула тетива. Стрела, вильнув пером, воткнулась далеко от затеса.

Александр покривился от досады, но кормилец похвалил:

— Хорошо. Для начала хорошо. Только пускай мягче, Ярославич. Тугой лук что сердечный друг. Натореешь с ним хорошо, он тебя не выдаст николи.

Федор Данилович еще несколько раз мягко, но настойчиво выправлял стойку Александру и, лить убедившись, что мальчик усвоил урок, отошел к старшему княжичу. Федор уже половину стрел своих исстрелял. И лук держал он неплохо, и тетиву он натягивал споро и ровно, только спешил очень. Кормилец встал у него за спиной, подвернул ему плечо легонько, чуть правый локоть поднял.

— Пускай, тезка. Любо!

Потом кормилец отошел назад и стал смотреть со стороны за княжичами, подавая только советы:

— Александр, в туло за стрелой очей не опускай. Ими зри зверя аль поганого, а рука пусть сама стрелу имает. Федор, опять локоть опущен.

Княжичи слушали кормильца, не перебивая, знали Федора Даниловича как лучшего воина своего отца. Скоро все стрелы княжичи развеяли, побежали всяк к своему затесу собирать их назад в тули.

— Федор Данилыч, а у меня одна сломалась.

— А у меня две за тын улетели.

Постоял кормилец, посмотрел на возню подопечных своих.

— Пойду сыщу вам поспешителя[28].

Ушел Данилыч. Оставшись одни, засуетились княжичи, друг перед дружкой в похвальбу ударились.

— А у меня лук красивее.

— А мой зело туг.

— А хошь, я в твое перо стрелой попаду?

— А попади.

Александр повернулся к затесу, где уже две стрелы Федора торчали. Прицелился в перо нижней стрелы, натянул тетиву. Почувствовал, как от долгого напряжения закачался лук в руках. «Господи, пособи», — прошептал Александр умоляюще и отпустил тетиву. Но стрела вскользь задела столб и, потеряв силу, повисла меж прутьями тына.

— Ха-ха-ха! — закатился весело Федор.

— Ха-ха-ха! — раздалось позади княжичей.

Обернулись они. Около кузницы мальчишка лет десяти стоит. В длинной холщовой рубашке и портках, на ногах лыченцы.

Федор смолк, увидев грязного челядина. Оба княжича нахмурились, отвернулись от него и уже молча стали стрелять каждый в свой затес.

Челядин смеяться перестал, но не уходил. Да и как ему было уйти. Ведь это он, Ждан, сын кузнеца княжеского, намедни вместе с отцом выковал наконечники для этих самых стрел. А княжичи пускают одну за другой и даже не знают, что все стрелы через Ждановы руки прошли.

Весело Ждану видеть свои стрелы, но и обидно чуть. Хоть бы раз ему дали стрельнуть. Уж он-то бы не промахнулся.

— Эй, княжич, — не утерпел Ждан. — Не так стрелу вскладаешь.

Александр резко обернулся, глаза недобро прищурил.

— Сгинь, смерд!

— Дозволь, я покажу тебе. — Ждан шагнул в сторону княжича.

Такого сраму княжич не допустит, чтобы челядин да поучал его. Вскинул Александр лук на изготовку, тетиву медленно потянул, прикрыл левый глаз, а правым выцелил рубашку холщовую. Пугнуть челядина надо, чтоб знал свое место.

Увидел Ждан черный и недобрый глаз княжича, целящийся прямо в грудь ему, — страшно стало. Ведь княжич что хочет сотворить может.

Замерли мальчики друг против друга, дыхание затаили. Ждан зорким глазом уловил еле заметное движение пальца княжича и прянул в сторону.

Стрела рядом пропела. Еще в прыжке краем глаза заметил Ждан, что и старший княжич готовит стрелу для него. Побежал Ждан, зайцем прыгая, чтобы не выцелили его ошалевшие княжичи.

«Мать пресвятая богородица, спаси!»

Испуг челядина развеселил Александра. И сам не заметил, как новая стрела в руке очутилась (не пропал урок кормильца), мигом вложил ее и, уже не целясь, пустил вслед убегающему мальчишке.

Тонкий крик мальчика раздался, когда его самого уже и не видно было.

— Твоя достала, — сказал с завистью Федор.

— Неужто уязвил? — побледнел Александр.

— Эка печаль челядина уязвить.

Из-за кузницы нежданно появился Федор Данилович и сердито стал пенять княжичам:

— Это как же вы додумались зло ученить?! А?! Не поганый он, не супостат, а истинный христианин. И что ж, что челядин? Он уже и кун[29] немалых стоит.

— А сколько? — поинтересовался Федор.

— Две, а то и три гривны[30]. На эти куны коня можно купить. Эх вы!

— А он нас соромить начал.

— За сором было бы спрошено, а ты едва не убил его.

— А в кое место стрела угодила?

— Хорошо, что уклюнула в мягкое место, а чуть выше бы…

Федор Данилович помог княжичам собрать стрелы, сам их в тули вложил и затворил.

— Эхе-хе, — вздохнул он. — Холоп не смерд, а мужик не зверь. Идемте в светлицу, время кириллицей[31] заняться.

IV

ДАРЫ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

Утром рано из Владимира прискакал течец, посланный Ярославом Всеволодичем за сыновьями, которых великий князь видеть пожелал. А тут беда — еще с вечера занеможилось Федору. Всю ночь он в жару метался, и кормилец не уходил никуда от него. Потом в покои к детям прибежала встревоженная Феодосья Игоревна.

— Лечца звал? — спросила княгиня.

— Послал за ним конюших, унесло окаянного на ловы[32].

Княгиня отправила Прасковью за горячей водой и сытой. Присела на ложе к сыну, рукой лоб горячий гладила, выговаривала кормильцу:

— Ах, Данилыч, Данилыч, как же ты недоглядел.

Федор Данилович переминался, кряхтел виновато, сам себя более корил:

— Старый дурак. Вчера так-то они упарились с сулицей[33], а тут баба с водой ключевой. Принесла ее нечистая сила.

— А он пил? — кивнула княгиня на младшего.

— Пил.

Феодосья Игоревна притянула Александра, еще толком не проснувшегося, пощупала лоб. Вздохнула облегченно.

Прасковья притащила в корчаге воды, тряпки и кувшин с сытой.

Вдвоем с княгиней силком напоили они Федора, тряпку мокрую на лоб положили.

— Так как быть-то, Феодосья Игоревна? — спросил кормилец. — Князь велел во Владимире быть с ними. Великому князю показать отроков хотел.

— С Александром и бегите.

Кормилец потоптался, повздыхал, кивнул Александру: одевайся. Позавтракав наспех, выехали они в сопровождении двадцати вооруженных отроков[34]. День выдался тихий и солнечный. Стремя в стремя с Александром скакал кормилец.

Княжич радовался и яркому дню и поездке — давно мечтал Владимир посмотреть. Хмурое лицо Федора Даниловича отчего-то смешило его.

— Что за туга, Данилыч?

— Эхе-хе, — вздыхал Данилыч. — Ума — два гумна да баня без верху.

— У кого? — смеялся княжич.

— Вестимо, у кормильца вашего.

Александр долго смеялся и этим вскоре и Федору Даниловичу настроение поднял.

Ехали узкой лесной дорогой, то переходя вброд речушки, то объезжая заболоченные места, то подымаясь в гору, то спускаясь вниз. В чащобе разноголосо пели птицы. На ветках сосны, нависших над тропой, мелькнуло что-то рыжее.

— Кто это, Данилыч?

— Веверица.

— Эх, лук бы.

— Ни к чему. Летом скора[35] у нее худая.

Белка, словно нарочно, дождалась передних всадников и, подняв хвост, запрыгала вверх по стволу и скрылась.

Ехали долго. Александр уже уставать начал, затих, не смеялся. Но виду не показывал. Да только кормильца не обманешь: все заметил, схитрил немножко.

— Чтой-то притомился я, — сказал он. — Вот к речке подъедем, надо на ночевку становиться.

— А далеко еще до Владимира? — спросил Александр.

— Да уж меньше, чем пробежали. Покормим коней, а завтра утречком по холодку быстро добежим.

Федор Данилович выбрал лужайку у самого берега. Все спешились. Коней расседлали, спутали и пустили пастись, поручив заботам двух отроков.

И опять скачет княжич рядом с кормильцем, радуется всему увиденному, спрашивает бесперечь:

— А скоро ли Владимир?

— Скоро, скоро, Ярославич. Потерпи.

Легко сказать: потерпи. Мальчик торопит коня. Ведь его позвал сам великий князь. Какой он? Строгий или добрый? Зачем вдруг понадобился ему княжич Александр?

Федор Данилович улыбается, отвечает терпеливо:

— Стало быть, надо, раз зовет. Поди, уж и Золотые ворота велел для тебя растворить.

— А мы поедем через Золотые ворота?

— Конечно. Князья и все гости высокие через них только и ездят.

— А еще какие есть ворота?

— Есть еще Серебряные, Медные, Оринины, Волжские, Ивановские.

Так за разговором и время быстро протекло.

Как ни ждал мальчик появления города, а первым увидел его кормилец.

— Гляди-ка, Ярославич, эвон и Владимир.

Посмотрел Александр и увидел: впереди в легкой дымке сияют золотые луковицы куполов. Колеблются в легком мареве.

— Как в сказке, — засмеялся княжич.

— Верно, — согласился Федор Данилович и, обернувшись, дал знак дружинникам подтянуться, держаться кучнее.

Перед высокими каменными воротами с золотой маковкой копыта коней громко застучали по деревянному настилу моста.

Едва въехали на улицу, как впереди уже побежали, мелькая пятками, мальчишки, вопя восторженно:

— Княжич из Переяславля! Переяславский княжич!

Детям было особенно лестно, что с почетом в город въезжает хотя и не ровня им, но их ровесник.

— Княжич!.. Княжича смотрите!

Выходили из ворот мизинные — простого звания люди, стояли обочь дороги, кланялись, приветствуя княжича, рассматривали с любопытством и приязнью.

И вдруг в ватаге бежавших впереди детей появился мальчишка лет восьми-девяти с сорочонком. Сорочонок садился к нему на плечо или на голову, когда мальчик останавливался. Но когда он бросался в бег за другими, сорочонок сваливался и летел, часто махая крыльями и не упуская из виду хозяина.

— Гляди, гляди, Данилыч, — не выдержал княжич.

— Ничего такого, — пожал плечами кормилец, — смальства тварь приучена.

— Забери ее мне, — попросил Александр.

— А зачем это тебе, князю?

— Надо, Данилыч. Ну, купи, если что. А?

Федор Данилович поерзал в седле, молвил негромко:

— Помилуй, Ярославич. Соромно мне, старику, с мальцом торговаться. Подожди. Я потом пошлю Сбыслава.

Кормилец втайне надеялся, что княжич забудет о сорочонке. Впереди столько впечатлений. Так и есть!

— У-у, вот лепота! — воскликнул Александр, увидев пять золотых куполов. — Что это?

— Это Успенский собор, — отвечал кормилец с готовностью. — А вон еще далее зри, зри, Ярославич.

Смотреть во Владимире было что. Сколько церквей, и одна другой лучше. Что и говорить, не зря здесь сам великий князь Юрий Всеволодич сидит.

— А эвон твой дед родной, — толкнул в бок кормилец княжича.

— Где, где? — удивился Александр.

— Да вон же, подвысь храма зри.

Александр обежал взором резьбу по фасаду храма, который они проезжали. И увидел вверху изображение человека в княжеском одеянии и около него фигурки резвящихся детей.

— Это, что ли?

— А средь детей и отец твой.

— Отец? — еще больше удивился княжич, считавший, что отец всегда был взрослым. — А который?

— А тот, который помене всех будет.

Княжич даже коня придержал, чтобы лучше рассмотреть своего деда знаменитого и отца.

— Лепо! Ай лепо, — шептал он восхищенно. — А как же храм зовется?

— Дмитриевский собор это, — отвечал кормилец. — Он, пожалуй, краше Успенского. А?

— Краше, конечно, краше, — согласился Александр, все еще продолжая любоваться фигурами.

Двор князя оказался за Дмитриевским собором и был даже связан с ним двухэтажными палатами с изукрашенной вышкой.

На просторном дворе челядь туда-сюда снует: то из медвениц[36] корчаги с медом в сени несут, то из сеней посуду грязную, то в котлах мясо вареное тащат.

А из сеней гомон веселый несется, звуки гудца скоморошьего, звон гуслей. Пир у князя великого, гостей полны сени.

Спешились княжич с кормильцем, коней стремянным передали.

— Ну, Ярославич, попали мы в самый раз. Слышь, гульба какая?

Кормилец поправил на княжиче платье, шапку, взял его за руку и повел к высокому крыльцу. Но когда они стали подниматься в сени, Александр освободил свою руку. Федор Данилович усмехнулся, не стал настаивать. Ему нравились эти порывы к самостоятельности.

Когда вошли в сени, где пир шел, княжич остановился, дивясь увиденному. За столами, тянувшимися вдоль стен и ломившимися от питья и яств, густо сидели бояре, дружинники, гости князя. Стол же самого великого князя был в глубине сеней, и вместе с ним сидели его братья и князья-союзники. Там же перед самым столом княжеским сидел гусляр с длинными, едва ли не до пояса, седыми волосами.

Всюду сновала челядь, подносившая питье и брашно.

Выждав немного, пока княжич осмотрится, кормилец сказал:

— Ну, идем, Ярославич.

Ярослав Всеволодович увидел сына с кормильцем еще издали, поднялся из-за стола, пошел им навстречу, встревоженно спросил:

— А где Федор?

— Занемог княжич, — отвечал кормилец. — Горло застудил.

Князь промолчал, но столь выразительно посмотрел на кормильца, что тот смутился. Ярослав решительно взял за руку сына и повел к великому князю.

— Вот, брате, младший мой сын Александр, — представил он сына. — Федор занемог, дома остался.

— О-о, — повернулся на стольце[37] Юрий Всеволодич. — Да он и впрямь в матушку нашу обличьем. А?

— Есть, есть немного, — согласился Ярослав.

— Где «немного»? Вылитый. Ну здравствуй, сыновец ты мой дорогой.

Юрий обнял за плечи мальчика, ласково заглянул в темные глаза. Княжич сразу отметил про себя, что хоть Юрий и брат отцу, но совсем не похож не него. Волосы светлые, глаза серые, черты лица закругленные. И несмотря на то, что Юрий старше Ярослава, а седых волос ни в бороде, ни на голове не видно.

— Чем одарить тебя, дорогой? — спросил, улыбаясь, Юрий Всеволодич.

Александр молчал, и хотя дядя ему сразу понравился, он стеснялся открыть ему свое тайное желание.

— A-а, знаю, что мужу настоящему надобно, — сказал Юрий и, хлопнув в ладони, подозвал к себе слугу. Сказал ему что-то на ухо. Тот кивнул головой и исчез.

Александра посадили между отцом и дядей, налили ему чашу сладкой сыты, пододвинули мясо зажаренное, пирог с рыбой.

Юрий Всеволодич, встав, призвал всех выпить во здравие гостя дорогого, надежды отцов Владимиро-Суздальских — княжича Александра Ярославича. После этого великий князь махнул рукой гусляру:

— Хвалу ему!

Хвалы пелись обычно в честь воинов заслуженных. И поэтому гусляр удивленно поднял белые брови и хоть ничего не спросил, но князь, поняв все, повторил уже с оттенком нетерпения:

— Да, да. Ему. Александру Ярославичу.

Гусляр склонил голову смиренно, тонкие темные пальцы опустил на струны. И с первыми же звуками гуслей стали стихать голоса за столами. Все тише, тише. Гусляр ждал этого. Сделав проигрыш, запел:

Ах ты, славный княже, Александр Ярославич, —

Внук великого Всеволода Юрьевича,

Мономахова кровь в твоих жилах тече.

Будь достойным их славы наследником,

От поганых храни землю Русскую.

Буде храбрым на рати, яко тур и орел,

На поганых стремись, яко лев, яко рысь,

И тоже честь и славу споем тебе.

Мудрый старец исполнил веление князя и против обычая не покривил. Все тише звучали струны, и голос певца, следуя за ними, угасал незаметно. Так и не уловил никто, когда они замерли и воцарилась в сенях тишина. Глаза гусляра были прикрыты, и только легкое дрожание век выдавало его волнение: по нраву ли песня великому князю?

Все смотрели на великого князя, не смея ни хвалить, ни хулить без его знака.

Юрий Всеволодич тряхнул головой, словно наваждение сбрасывая, поднялся за столом и, указав на гусляра, сказал в полной тишине:

— Лучшего скакуна ему из моих табунов.

И сразу же зашумели, закричали за столами, застучали чаши заздравные, а гусляр, привстав, низко поклонился князю.

— Спаси бог тебя, великий князь, за щедрость твою.

Тут из-за спины Юрия Всеволодича показался слуга, склонился к уху, шепнул словечко.

— Давай сюда, — сказал князь и принял из рук слуги невеликий сверток, тихо позванивающий.

— Ну, сыновец, — обратился Юрий Всеволодич к сидящему рядом Александру. — Вот тебе подарок от меня, мужу пристойный и надобный.

Александр встал, принял сверток, уже догадываясь, но боясь верить.

— Что это? — прошептал побелевшими губами.

— Это бахтерец, по моему велению для тебя изготовленный. И для Федора тож есть.

Александр развернул бахтерец и едва не зажмурился от великолепия блях, так искусно изготовленных и пригнанных друг к другу, что не виден был за ними и бархатный кафтан, на котором крепились они.

— Спаси бог… спасибо, — шептал взволнованный княжич, оглаживая ладонью холодные пластины. Поспешно сбросив на лавку кафтанчик и оставшись в сорочке, Александр начал надевать бахтерец.

— Э-э, сыне, не так, — шепнул наблюдавший за ним Ярослав Всеволодич. — Видишь нагрудные бляхи — они крупнее. Стало, это перед.

Бахтерец — сорочка не легкая, и Александр сразу почувствовал его вес, едва надел. Но казалось это ему таким пустяком, что не заслуживало внимания, скорее, наоборот, тяжесть, ощущавшаяся плечами, наполняла его душу гордостью за принадлежность к настоящим мужам. Поверх бахтерца подбежавший тут же кормилец пособил княжичу надеть кафтан.

Юрий Всеволодич, поймав на себе благодарный взгляд мальчика, охватил его за плечи и спросил негромко, по-отечески:

— Ну, брате, проси еще, что хочешь.

Он заглянул ему близко-близко в лицо, выдохнул почти нежно у самого уха:

— Ну?

— Сорочонка, — прошептал Александр.

Юрий Всеволодович подумал, что ослышался.

— Кого, кого?

— Сорочонка. Наторенного сорочонка, — пояснил княжич. — У тебя тут во Владимире есть.

Юрий Всеволодович стиснул зубы, чтобы не засмеяться над детской причудой сыновца, спросил, сохраняя внешне серьезность:

— Где ты его видел?

— А как въехали мы, так один мальчишка бежал с сорочонком впереди нас.

Великий князь обернулся, поманил пальцем дружинника — слугу своего и Федора Даниловича. Когда они приблизились и стали почтительно у князя сбоку, он повелел им:

— Езжайте оба, найдите мальчишку с сорочонком. Я дарю ему их.

— Сорочонка? — спросил настороженно Федор Данилыч.

Юрий Всеволодич посмотрел на кормильца с укоризной.

— Обоих. Мальчишку и тварь эту.

Тогда слуга спросил тихо и учтиво:

— А ежели мальчишка из вольных, великий князь?

— Тогда купите, — бросил князь и отвернулся к застолью.

V

ЦЕНА ЧЕЛОВЕКА

Здоровенная девка шла вдоль тына и, перестукивая палкой колья, приговаривала весело:

— Богатый, бедный, вдовец, холостец… Богатый, бедный, вдовец…

Увлеченная этим немудреным гаданием, не заметила, как подъехал и едва не стоптал ее княжий дружинник.

— Ах! — вскрикнула с перепугу и убежать хотела, да куда там — пятеро конных окружили ее.

— Здравствуй, красавица!

— Здравствуй, да не засти.

— Ну, отроковица, кого нагадала? — спросил весело дружинник.

— Кого нагадала, про то мне знать, — огрызнулась девка.

— Ай, языкаста. Мало порота.

— А скажи нам, дева, — спросил седобородый. — Где тут горшеня живет?

— А который вам? Их тут целый край.

— А тот, у которого сынишка с сорочонком бегает.

— A-а, Петрила, — девка стукнула палкой по тыну. — Вот здесь и есть.

Конные подъехали к воротам, двое спешились и, передав поводья спутникам, вошли во двор. Девка осталась у тына. Людей княжеских она признала и теперь доведаться хотела, зачем они в этот захудалый край явились.

Петрила вместе с сынишкой Ратмиром хлебали из горшка чечевичную похлебку, когда на пороге явился боярин с княжеским дружинником. Вскочил Петрила. Не чаял не гадал чести такой для себя. Сынишку в бок толкнул: встань, дурень.

— Здравствуй, Петрила, — сказал Федор Данилович, хмурясь отчего-то и этим еще более пугая бедного хозяина.

— Здравствуй, светлый боярин! — отозвался поспешно Петрила и опять толкнул в бок сынишку: здоровайся, кланяйся.

Ратмир поклонился гостям низко. Боярин долго и внимательно смотрел на мальчика и, когда уже смутил его окончательно, сказал:

— Пусть отрок выйдет.

— Ступай в гончарню, — подтолкнул сынишку Петрила. — Меси пока глину.

Пришедшие проводили взглядами мальчика, прошмыгнувшего между ними, и это не ускользнуло от Петрилы. Тревога его возросла.

А меж тем Федор Данилович переглянулся с дружинником, но милостник и так понимал, что главный ответственный за это дело он — слуга великого князя. Кормильцу что: его дело — «подарок» принять.

Дружинник прошелся по избе, потом присел к столу, кашлянул. Видно было — не знал, как к разговору приступить.

«Молодо-зелено, — подумал Федор Данилович с неудовольствием. — Пока мужик напуган, надо начинать, а он тянет».

— Послушай, — вдруг заговорил дружинник, присмотревшись к Петриле. — Я где-то тебя видел. Где?

— Я тоже тебя сразу признал, господине, — отозвался Петрила. — Из-под Липицы мы вместе бежали.

— Так это ты тогда коня своего князю отдал?

— Я, — улыбнулся как-то криво и неохотно Петрила.

— А сам как же?

— Я что — мужик. Кому я нужен. Да и мне не привыкать. Камышами, камышами, так и убег.

— Не догнали, стало?

— Где там. Без коня-то оно сподручней хорониться.

Федор Данилович, поняв, что дружинник повел разговор совсем не в ту сторону, начал покашливать, покрякивать. Но милостник ровно оглох — никакого внимания на эти знаки.

— Ну а коня-то у великого князя спросил после? — допытывался он у Петрилы.

— Где там. До того ль ему тогда было, едва стола не лишился, в одной сорочке во Владимир прискакал. А тут еще бы я со своей клячей.

— Так, так, — многозначительно сказал дружинник и потрогал на поясе кожаную калигу[38]. Расстегнул ее, вынул две серебряные гривны.

— За богом да князем, Петрила, ничего не пропадет. Вот тебе за твоего коня.

Бросил серебро на стол, любуясь впечатлением, которое произвел на мужика, и красуясь своей щедростью. А Петрила и впрямь онемел от богатства, неожиданно свалившегося на него.

— Это… Это князь… сам велел? — спросил он, заикаясь от волнения, охватившего его.

— Сам, сам великий князь, — подтвердил не сморгнув милостник.

— Господи, — закрестился Петрила, — пошли ты ему, нашему благодетелю, многие лета. Я уж и забыл про то… — лепетал он растроганно. — А он помнит. А?

— Ладно, ладно. Бери, не бойся. Все без обману. Вон и свидетель есть, что куны за коня ты получил, — кивнул милостник на Федора Даниловича.

Петрила сгреб гривны, поискал на пояске калиту, никогда там не бывавшую, жалко засмеялся над собственной бестолковостью и кинул их в горшок, стоявший на печи.

— А где же жена твоя? — спросил дружинник.

— Царствие ей небесное, — закрестился Петрила. — В прошлом году померла.

— Трудно без жены-то?

— Э-э, господине, куда как худо.

— А что ж во второй раз не женишься?

— Да оно бы ничего, оно бы… да мальчонка…

— Мешает, — подсказал милостник.

— Мешает, оно так, — поддакнул Петрила.

Кормилец с милостником быстро переглянулись, и Федор Данилович подумал уже с удовлетворением: «А не глуп милостник Юрия».

— Мешает, — повторил Петрила и вдруг, поймав эти взгляды, понял, что попался в ловушку. И тут сразу все их переглядывания, все их покашливания стали ясны ему как божий день. Сердце оборвалось от страшной догадки: «За Ратмиркой! Господи, пособи!»

— …Мешает глину с песком, — в отчаянье выкручивался Петрила. — Помогает… Я бы без него…

— Ну вот что, Петрила, — оборвал его дружинник, — твоего мальчонку мы берем на службу к князю.

Петрила испуганно замахал перед лицом руками, словно отгоняя страшное видение.

— Нет, господине… Не губи за-ради Христа. Помилуй. Какая с него служба.

Он упал на колени, пополз униженно к ногам дружинника, пытаясь ухватить его за полу кафтана.

— Ой, что ж я буду делать оди-ин…

— Пошто один? Женишься. Эвон девка у тына на тебя ворожит. Коня купишь, куны есть теперь.

Услыхав о кунах, Петрила вскочил, бросился к печке, вытряхнул гривны из горшка.

— Возьми их, возьми. Только не отымай Ратмирку.

— Отойди, дурило, — осердился дружинник, отводя его руку. — Это тебя за коня. И Ратмирку твоего не за так берем.

Он опять открыл калиту, отсчитал шесть гривен, бросил на стол. Поднялся, хмуря брови, приказал:

— Зови мальчишку.

Обезумевший от свалившегося на него несчастья, Петрила не видел денег на столе, не понимал толком, что говорят ему.

— Ой, не губи, господине! Не отымай дите!

— Кто у тебя, дурака, отымает? Тебе куны за него дают, — сердился все более дружинник. Выхватил еще гривну, бросил на стол.

— Семь гривен за мальчишку! Ты слышишь, семь гривен! — кричал он возмущенно.

Федор Данилович понял, что Петриле сейчас и пятьдесят гривен не в радость будут, надо по-другому с ним. Он подошел к Петриле, взял его за плечи почти ласково, кивнул милостнику, чтоб тот помолчал, а сам заговорил негромко и даже сочувственно:

— Сколько лет сынишке-то?

— Восемь, господине, восемь всего.

— Это не мало. А вот у княгини, чуешь, у княгини сынишку в три-четыре года отымают.

— Так у меня, окромя его, никого нет, — всхлипнул Петрила, почувствовав в тоне боярина участье. — Я ж как перст останусь.

— Что делать, Петрила, — вздохнул Федор Данилович, — такова воля князя. А кто ж против ее пойдет? А? Вот ты пойдешь?

Довод этот сломал Петрилу, он даже мыслить супротив князя не смел, не то что воле его противиться. Кормилец это сразу заметил и продолжал утешать:

— Ты ж не супостат дитю своему? Нет. Что он у тебя увидит тут? Горшки? А при князе, если служить хорошо станет, в милостники может выйти. Тебе ж еще и радость будет за сына.

Петрила, потерянный и оглушенный, стоял посреди избы. Теперь можно было ему и приказывать, но Федор Данилович опять же попросил тихо и сочувственно:

— Ты уж приведи отрока. Да не пугай, сам ему вели с нами ехать. Пусть и сорочонка захватит.

Когда мужик ушел, дружинник сказал сердито:

— Возимся с ним, аки с епископом. Закрыли б в избе, волчонка в мешок да и на конь.

— Эхе-хе, — покачал головой Федор Данилович. — Чай, не поганый он, христианин. Да и не волчонка мне надо княжичу, а товарища.

Петрила привел сынишку, который держал в руках ивовую клетку со злополучным сорочонком.

— Вот, — подтолкнул Петрила мальчика, — я уже ему все сказал. Он не верит, что у князя каждый день сладкой сытой угощают.

Петрила пытался улыбаться, и кормилец решил поддержать его:

— Да. Сыты у князя море разливанное.

— Да и боярин то ж молвит, — шепнул Петрила сынишке. — Хошь раз в жизни досыта напьешься меду-те.

Несмотря на сладкие речи взрослых, мальчик чувствовал что-то неладное и поэтому держался настороженно. Он пытался вникнуть в скрытый смысл происходящего, но не мог предполагать меру несчастья, свалившегося на него и отца.

Все вышли за ворота на улицу. Один из верховых принял клетку с сорочонком и приказал Петриле:

— А мальчонку сзади. Подсади.

Петрила схватил сынишку под мышки, поднял на уровень лица, задержал перед глазами, мысленно прощаясь с ним. И тут мальчик, увидев бледное, жалкое лицо отца с трясущимися губами, понял, что происходит. Он прошептал жарко и взволнованно.

— Тятя, я сбегу. Слышишь, сбегу.

Но от этих слов лицо Петрилы сделалось страшным, он выпучил свирепо глаза, сжал мальчика и, тряхнув как куклу, прохрипел не своим голосом:

— Не смей! Слышишь, не смей! Обельным[39] хочешь стать?! Убью!

С непонятной для окружающих злостью Петрила швырнул мальчика на круп коня и отвернулся к воротам.

— Ну, поехали, — скомандовал Федор Данилович, заворачивая коня.

Топот копыт, удаляясь, становился все тише и тише, а Петрила так и не повернулся. Стоял все так же, тупо глядя в ворота. Девка, видевшая все это, не выдержала, закричала срывающимся голосом:

— Да погляди ты на дите-е, пень стоеросовый! Увозют ведь!

Петрила не шевельнулся.

Лишь когда замер топот и конные исчезли из виду, он посмотрел на девку тяжелым взглядом и прохрипел:

— Что? Наворожила! Теперь я и богат, и вдовец, и холостец!

VI

ГДЕ ПРИЯЗНЬ — ТАМ И МИР

Федор все еще болел. И хотя жара у него уже не было, чувствовал он большую слабость и с ложа не поднимался. Ухаживала за ним Прасковья, вынянчившая обоих княжичей и оттого считавшая их почти своими родными детьми.

Когда Александр ворвался в покои, Прасковья кормила Федора с ложечки.

— А ну, — закричал Александр, пряча за спиной что-то, — угадай, что тебе стрый[40] прислал?

Федор улыбнулся над наивностью брата. У самого под кафтаном сияет новенький бахтерец, а он спрашивает, что прислано брату. Ведомо и дураку — то же самое.

— Ты зачем так кричишь? — корила нянька Александра. — Братец еще слаб.

Но Александр уже развернул перед Федором подарок великого князя, на все лады нахваливая бахтерец:

— В нем ни стрела, ни меч не страшны. Потом мы с тобой на мечах рать устроим.

Он кинул тяжелый бахтерец прямо брату на грудь. Прасковья ахнула:

— Ты что ж это творишь?! Да он едва от смертыньки вырвался, а ты на него железы кидаешь.

Федор жалко и беспомощно улыбался. Ему и самому хотелось бахтерец примерить, но слабость не давала ни головы, ни рук поднять. Прасковья, поставив чашку на стол, сбросила бахтерец на пол.

— Окаянный мальчишечка, — ворчала она. — Как рожен, так и заморожен.

Однако Александра это не смутило. Он соскучился по брату и очень хотел его порадовать чем-нибудь. Он выбежал из покоев и скоро воротился с клеткой, в которой сидел сорочонок.

— Вот. Видал?

— Мало их у нас по лесам скачет, — проворчала Прасковья.

— Так это ж ученая! Она может на плечо сесть и… сидеть.

Александра сердила непонятливость няньки.

— Вот, зрите, — сказал он и, открыв клетку, стал звать сорочонка, хлопая себя по плечу: — Фьють-фьють, лети сюда. Ну!

Сорочонок, крикнув, вылетел, но полетел не на плечо княжичу, а прямо в окно. С лета он ударился о прозрачную слюду и камнем упал на подоконник.

— Ратми-и-р! — закричал Александр.

На этот крик вбежал в покои мальчишка. Александр молча указал на окно, где лежал бездыханный сорочонок. Ратмир подбежал, поднял сорочонка, приставил клюв к своему рту.

— Ничего, ничего, — успокаивал он княжича. — Очухается. Так уж бывало.

Первой пришла в себя Прасковья.

— Эт-та что? — спросила она строго, имея в виду невесть откуда свалившегося юного челядина. — Княжич болеет, а сюда все, кто похощет, то твари какие-то, то…

— Полно, нянька, — перебил Александр. — Это все мое и покои мои. А ты… ступай в свою светелку.

Прасковья не ожидала такого ответа. Давно ли на руках дите качала, портки на него надевала, и вот благодарность. Обидно няньке такое слышать. Поднялась с ложа Федора, заспешила к двери.

— Пойду скажу княгине.

Феодосья Игоревна, узнав о прибытии младшенького, толком и не слушала, о какой там обиде девка толкует. Поспешила из своего терема в покои к детям. На ходу Прасковью спрашивала:

— Ну как Федюшка?

— Да ничего вроде, только слаб после хвори.

— Вели кухарю отварить для него малины с медом.

— …А он меня так-то и выгнал, ступай, мол, в светелку свою, — пыталась Прасковья обиду высказать.

Но княгиня ровно и не слышала.

— Лечцу вели, чтоб никуда не смел отлучаться, — наказывала она девке. — Ежели узнаю, что вдругорядь на ловы убег, велю высечь. Слышишь?

— Скажу, скажу, Феодосья Игоревна.

Когда они поднялись по деревянным ступеням к покоям княжичей, княгиня не дала Прасковье перед ней дверь открыть.

— Погоди. Я сама.

Уж очень хотелось ей увидеть сыновей в их детском общении наедине, а не на виду у родителей или челяди. Ох, как она боялась отчуждения между братьями. Знала, хорошо знала Феодосья Игоревна, как легко неприязнь в детстве приводила взрослых княжичей к братоубийству.

Она осторожно потянула на себя дверь. Навесы, смазанные по велению кормильца свиным салом, не скрипнули, и, оставаясь незамеченной, княгиня увидела милую сердцу матери картину. Александр, усадив брата в постели, тесно прижался к нему и поддерживает сзади, обнимая правой рукой. А Федор, восторженно улыбаясь, кормит из своей чашки сорочонка, который норовит влезть прямо в чашку, чем сильно веселит княжичей. Тут же у ложа стоит мальчик из мизинных людей и поддерживает трепыхающегося сорочонка. Княгиня видит его впервые, но, к удивлению Прасковьи, этим не беспокоится. Так и не вошла Феодосья Игоревна в покои к детям, не захотела веселью их мешать. Тихонько двери притворила и пошла вниз по ступеням, кивком головы велев девке за собой следовать.

Во дворе увидела Федора Даниловича, шедшего от конюшни к ее терему. Издали еще поклонился кормилец княгине.

— Здравствуй, Феодосья Игоревна!

— Здравствуй, здравствуй, Данилыч. Как съездилось?

— Спаси бог, княгиня. Хорошо. Ярослав Всеволодич велел поклон передать и вот грамотку.

Федор Данилович достал из калиты пергамент, свернутый трубочкой, подал княгине. Она развернула лист и тут же читать начала.

— Господи, до коих пор литва Новгородскую землю разорять будет, — сказала княгиня, дочитав грамотку.

— До тех пор, пока новгородцы князя доброго не призовут и не токмо крест ему целовать станут, но и слушаться его не прекословя, — отвечал Федор Данилович.

— А кого, ты думаешь, они звать должны?

— По всему им лучше Ярослав Всеволодич подойдет. Храбр, смел и в рати с литвой смыслен и удачлив. Да и полки у него добрые.

— А пошто ж они все Михаила Черниговского к себе на стол зовут?

— Больно ласков с ними. А кому потачка не льстит? Да разве княжить можно так? Он небось набежал к ним, наговорил с три короба, а на стол не сел, у меня, мол, свое гнездо родное — Чернигов. Не успел туда уехать, а тут и литва набежала. Дары сбирал, не отказывался, а на рать Ярослав иди. А?

— Он разве один пошел на литву?

— Нет, с ним еще ржевский князь и торопецкий Давид.

— А Михаил? — удивилась княгиня. — Он-то что?

— Кто словом скор, тот в деле не спор. Я же сказываю, Михаил дары сбирать горазд.

— Охо-хо, — вздохнула о муже Феодосья Игоревна. — Все рати да рати. Дома, почитай, и не живет, сердешный.

— С одиннадцати лет так вот, все в седле да в бронях, — поддакнул кормилец.

— Федор Данилович, — взяла княгиня его ласково за рукав. — Вели молебен отслужить у Спаса, чтоб счастья и удачи ему и полку его.

— Хорошо, княгиня. Сегодня же велю твоим именем. Как Федор-то? Я еще не был в покоях.

— Слава богу, получшало. Но слаб еще. А что за отрока ты привез им?

— То великий князь Александру подарил вместе с бахтерцом. И Федору бахтерец послал.

Княгиню новость эта озаботила.

— Стало быть, Федору только бахтерец в дар? А младшему еще и мальчишку?

— С сорочонком, — подсказал Федор Данилович.

— Еще с сорочонком. Так меж братьями недолго и неприязнь посеять.

Федор Данилович понял, чем озабочена княгиня, успокоил ее:

— Нет, Феодосья Игоревна, он справедливо одарил обоих, — каждому по бахтерцу. Александр сам еще и сорочонка попросил. А великому князю к лицу ли такой малостью одаривать, он и велел к сорочонку мальца пристегнуть.

— Ну что ж, коли так, Федор Данилович, подыщи и для Феди мальчишку с тварью какой-нито.

— Мудрое решение, — не удержался кормилец от похвалы. — У меня есть на примете мальчишка из нашей челяди. Так что за него и плата не потребуется. Вот с тварью труднее.

— Ты поищи, поищи, Данилыч. Нельзя в детях из-за такой малости зависть пробуждать.

Вечером поздним Феодосья Игоревна, велев Прасковье ложе свое готовить, отправилась к сыновьям. Застала там Федора Даниловича, уже уложившего княжичей в постели и собиравшегося гасить свечи.

— Не гаси, Данилыч. Я после сама потушу.

Она осмотрела покои. Александр, кажется, спит уже, только Федор глядит матери навстречу тихо и ласково. На полу, в ногах у ложа Александра, прикрытый старым корзном, спит, свернувшись клубочком, мальчик возраста княжичей.

Заметив взгляд княгини, кормилец молвил виновато:

— Ничего не мог поделать, княгиня. Александр хотел его даже к себе на ложе взять. Может, тихонько разбудим да вон?

Но Александр вдруг, не открывая глаз, сказал полусонно:

— Я те дам «вон». Слышь, Данилыч?

— Спи, спи, Ярославич. Никто, никого… Спи.

Княгиня улыбнулась, подошла к младшему, поцеловала его в лоб, перекрестила:

— Спи, сынок. Никто слугу твоего не тронет.

Александр вздохнул глубоко и облегченно. Он большим напряжением не позволял себе спать, дабы Данилыч не выдворил из покоев Ратмира. Слова матери успокоили его, и дальнейшее слышал он в полудреме, погружаясь в вязкий и сладкий сон.

— Пусть мальчишка около привыкает, — сказала княгиня.

— Верно, — легко согласился кормилец, — вырастет рядом, будет, как пес, предан.

Переговариваясь так, они и не подозревали, что «пес» не спит вовсе. Как было уснуть Ратмиру сразу на новом месте, в покоях княжеских, да еще при споре, поднявшемся вокруг него. В душе его благодарной зрела любовь к своему юному господину, единственному его покровителю и защитнику в этой новой и необычной жизни. Он уже сейчас готов был кинуться за него на кого угодно, чтобы доказать свою преданность и любовь. И даже пренебрежительное слово «пес», оброненное господами, не обижало Ратмира, а, наоборот, тешило. Он-то знал, что у человека нет преданней твари, чем собака. И если ему, Ратмиру, выпал удел быть при князе, он будет самым преданным другом.

Ратмир слышал, как, попрощавшись, ушел кормилец. Как княгиня сама потушила свечи, оставив только одну, и долго сидела у постели больного сына. И когда уже уснули оба княжича, она вдруг зашептала над старшим заговор, и Ратмир, слушая жаркие эти слова, начинал и к ней — матери своего господина — ощущать теплое чувство уважения и благодарности.

— … А буде мое слово сильнее воды, выше горы, тяжелее злата, крепче горючего камня, могучее богатыря, — шептала истово княгиня, и сладкий сон накатывался на Ратмира под этот шепот. — … А кто вздумает моего дитятку обморочить, тому скрыться за горы высокие, в бездны преисподние, в смолу кипучую, в жар палючий…

Ратмир уже не слышал, как потушила княгиня свечу, как вышла.

VII

«САМ ВЫНОШУ ЯСТРЕБА…»

Дружинников Федор Данилович оставил в веске. Он знал: много народу — только дичь пугать. Взяли с собой лишь Сбыслава да ловчего. У ловчего к седлу была приторочена ловушка для птиц — кутня. Клетку с воробьями вез Ратмир. Ловчий, хорошо знавший эти места, ехал впереди, за ним княжич с Ратмиром, следом — кормилец со Сбыславом. Сбыслав и кормилец были хорошо вооружены.

У Александра под кафтаном дареный бахтерец, на поясе кинжал, к седлу приторочены лук и туло, полное стрел. Хотя ничего из этого сегодня и не нужно было, кормилец всячески поддерживал в княжиче желание быть всегда вооруженным, готовым к бою. А после прочтения рассказа летописи о гибели Андрея Боголюбского кормилец заметил, как мальчик стал даже прятать на ночь под подушку кинжал.

«Пусть привыкает, — думал с удовлетворением кормилец. — И осторожность, буде время, сгодится». Он-то знал, что никто на детей не покусится, тем более что двор охранялся преданной младшей дружиной князя. Но привычка быть всегда оружным для русского князя очень нужна, и чтобы она крепче была, воспитать ее надо с детства.

Ловчий выбрал веселую, солнечную опушку леса. Спешился и сразу стал отвязывать от седла кутню.

Едва Александр остановил коня и приготовился спрыгнуть, как у стремени оказался Ратмир.

— Давай пособлю, князь.

Ратмир поймал ножку в мягком сафьяне и помог княжичу спуститься на землю. Тот сказал с укором:

— Ты хоть на людях не лезь с этим. Сам соскочу.

— Скачи, — пожал плечами Ратмир. — Только какое тогда будет у людей почтение к тебе, князю?

— Это отчего?

— Оттого, что князь, как смерд простой, будет влезать да слезать с коня.

— Ишь ты, — княжич с любопытством посмотрел на Ратмира, словно впервые его увидел.

Кутню устанавливали все, даже княжич принял участие. Его очень заинтересовало устройство ловушки. Воробьев, привезенных в клетке, ловчий поместил в среднюю часть кутни. Потом насторожил дверцы.

— Ну вот, — сказал он. — Дело за ястребом.

Александр внимательно осмотрел настороженную кутню, обошел ее вокруг. Кормилец подошел сзади, положил ему руку на плечо:

— Зри, Ярославич. Какая ястреб птица! Умная, храбрая, а вот такую ловушку ума недостает облететь.

— У старого ястреба достает, — сказал ловчий. — В кутню только молодые и попадаются.

Федор Данилович даже не оглянулся на ловчего, но сказанное ему понравилось.

— Слыхал? — спросил он негромко Александра. — И в нашем ратном деле можно в такую кутню угодить к поганым, что и святые не помогут.

Александр поднял на кормильца темные задумчивые глаза, спросил:

— А если поганые?

— Что «поганые»? — не понял кормилец.

— Если поганые в нашу кутню, а не мы к ним?

Кормилец даже крякнул от удовольствия.

— Это, пожалуй, лучше будет!

Приятно Федору Даниловичу, что поучения его не пропадают даром, что посевы добрые всходы дают.

Отъехали недалече. Коней привязали под дубом, сами залегли в траве. Ловчий, полулежа на боку, нет-нет да вытягивал шею, кутню высматривал.

— Ну как? — спрашивал Александр.

— Пока пусто, княжич. Да ты не волнуйся, поймаем ястреба. Воробьи сразу зашумят, как попадется.

Потом, покусав травинку, ловчий молвил:

— Поймать немудрено. А вот выносить его, наторить…

— Я выношу, — вызвался Ратмир.

— Ты? — покосился недоверчиво ловчий. — Совладаешь ли?

— Он умеет, — сказал Александр. — Сороку ж наторил.

— Ястреб не сорока. А потом кто с ним на лов ездить станет?

— Я. — Александра даже удивил такой вопрос. — А что?

— Лучше б тогда тебе и натаривать, княжич. Птица привыкает к тому, кто ее вынашивает. Впрочем, и человек так же.

— А что? И выношу!

Федору Даниловичу разговор этот не понравился. Он же хотел ястреба для Федора поймать. У младшего сорока есть, так старшему бы ястреба добыть. Надо было еще до лова об этом сказать, а теперь, когда младший навострился на ястреба, недолго и рассердить отрока.

— Ну, будет. Не поймали — ощипали, — проворчал кормилец, досадуя более на себя самого.

Вдруг на опушке всполошились, закричали истошно воробьи. Ловчий вскочил.

— Есть! Попался, — и побежал к кутне.

Все кинулись за ним. В боковой клетке кутни бился красно-рябой ястреб. Несмотря на нежданный плен, глаза его горели боевым азартом. Испуганные насмерть воробьи сбились к противоположному углу внутренней клетки, писком своим возбуждали голодного ястреба.

— Клетку! Скоро! — скомандовал ловчий, открывая дверцу кутни.

Ратмир кинулся бегом к коням. Клетка висела на луке его седла. Еще издали он увидел, что конь его отвязался, но, к счастью, ушел недалеко. Пасся тут же. Когда Ратмир стал подходить к коню, тот неожиданно зашагал от него.

— Кось, кось, дурень, — упрашивал Ратмир, двигаясь за ним.

А конь косился на хозяина и, дразня его, подпускал на несколько шагов, а потом, фыркнув, словно в насмешку, уходил. Ратмир начинал волноваться, так как знал, что его ждут.

— Кось, кось, миленький. Коза ты драная, — ругался Ратмир, но ругался ласково, надеясь, что конь все равно не понимает. — Кось, кось, чтоб тебе вороны печень съели.

Миновав опушку, конь вдруг сразу остановился, захрипел и стал вскидывать вверх голову. Из-за густой высокой травы Ратмир не видел, что задержало коня. Ему важно было ухватиться за повод. Поэтому Ратмир осторожно подкрался к коню, определил на глазок, где в траве находится конец повода, кошкой прыгнул туда и схватил его. Конь, напуганный таким резким движением, захрапел, поднялся на дыбки.

— Но-но! — закричал уже по-хозяйски мальчик, натягивая повод. Хотя копыта двигались где-то у головы, Ратмир знал — конь не ударит. Он действительно опустил передние ноги, но по-прежнему возбужденно храпел, тряс головой.

— Ну чего ты, чего? — гладил ласково горячие ноздри Ратмир. — Успокойся, дурачок. Успокойся.

И тут, готовясь влезть в седло, мальчик краем глаза заметил что-то темное в траве. Он присмотрелся — и вздрогнул от испуга. Там лежал убитый человек. Ратмир так взволновался, что никак не мог поймать рукой стремя. Наконец поймав его, вполз на седло, ударил пятками в бока. Вылетев на опушку, конь помчался, направляемый мальчиком, прямо к людям.

— Где ты пропал? — встретили Ратмира упреком. — Клетку давай.

С ходу осадив коня, Ратмир, задыхаясь, крикнул, указывая назад:

— Там… голова… [41] там в траве.

— Врешь! — встрепенулся Федор Данилович.

— Ей-богу, — перекрестился Ратмир.

— А ну кажи, — кормилец решительно направился к коням.

— Клетку-то, клетку, — кинулся за Ратмиром ловчий. Догнал его и, поняв, что мальчик ничего не соображает сейчас от испуга, сам отцепил клетку от луки седла. Побежали к коням и княжич со Сбыславом, оставив ловчего одного управляться с ястребом и кутней.

Убитый лежал лицом вниз. Из спины его торчала сулица. Кровь, залившая холщовую рубаху, давно запеклась и почернела.

— Поверни лицом, — велел Федор Данилович Сбыславу.

Сбыслав соскочил с коня, засуетился, схватил убитого за плечи.

— Господи помилуй, — перекрестился Федор Данилович.

Княжич побледнел, но смолчал. Федор Данилович слез с коня, внимательно осмотрел почерневшее лицо убитого.

— Нет, не наш, — и, отойдя назад, приказал Сбыславу: — Скачи к ловчему. Пусть немедля бежит в веску и приведет сюда старосту и трех смердов да наших с пяток пусть позовет.

Кормилец отъехал с мальчиками на середину поляны. Спешились. Вскоре воротился Сбыслав и привез с собой ястреба в клетке.

Сбыслав спутал всех коней, снял со своего седла лук. Подошел к сидящим в траве, положил оружие и с удовольствием сам растянулся на земле.

— Благодать.

Кормилец не разделял восторга дружинника.

— Ты наказал ему, чтоб скоро?

— Да все створил, как велел, Федор Данилович. Чего уж ты? Тут до веси рукой подать, мигом прибегут.

— Ох, господа, — перекрестился кормилец, — упокой душу раба твоего, как звать, не ведаю.

Глядя на него, перекрестился и Ратмир, все еще не пришедший в себя от испуга. Только княжич, придвинув к себе клетку с ястребом, внимательно рассматривал пернатого пленника. Ему было и жаль его (экий красавец в неволю попал!), и радостно от мысли, что он станет обладать такой дивной птицей, что она будет послушна ему и преданна.

— А как его вынашивают? — спросил Александр, ни к кому не обращаясь.

— О-о, на это дело терпения много надо, — отвечал Сбыслав. — Достанет ли у тебя, Ярославич?

Александр покосился на дружинника, раздул ноздри, упрямо отрезал:

— Достанет. Я же спрашиваю: как надо вынашивать?

— Это, княжич, тебя ловчий научит, он по этому делу мастак. Мое дело — лук да стрелы.

Александр обернулся к Ратмиру, дернул его за портки.

— Ты, чай, ведаешь, как вынашивать?

— Ась? — встрепенулся пригорюнившийся Ратмир.

— Я спрашиваю: ты знаешь, как вынашивать?

— Любая тварь ласку да заботу любит. Станешь сам кормить да холить, он и привыкнет.

Кормильцу не понравились такие речи, он заворчал:

— Сам носи, сам корми. Он кто? Али у него слуг мало? Вот ты и выносишь, — обернулся к Ратмиру.

— Я? Мне это даже любо, — искренне признался Ратмир.

— Я сам выношу, — твердо сказал княжич, и всем стало ясно, что так оно и будет. Александр уже почувствовал свою власть над людьми и, когда ему было надо, употреблял ее, не оглядываясь даже на кормильца.

— Хорошо, хорошо, — уверил его кормилец. — Вернемся домой, и ловчий расскажет и покажет.

Вскоре из-за леска появилось около десятка верховых.

Как и наказывал Федор Данилович, ловчий привел старосту, трех жителей вески и пять княжих дружинников. Смерды внимательно осмотрели убитого. Дружинники с коней не слезали.

— Ваш? — спросил смердов Федор Данилович.

— Нет, — замотал головой староста. — Сей муж неведом нам.

— Но земли эти вашей веси?

Староста переглянулся со смердами, почесал затылок.

— Чего уж там. Наша земля.

— Тебе, конечно, ведомо, что за голову на вашей земле отвечаете вы же, — начал Федор Данилович как по писаному. — Ищите головника.

— Где ж его взять нам? — вздохнул староста.

Кормилец заранее знал ответы смердов, но для предъявления иска надо было соблюсти порядок.

— Тогда будете платить в пользу князя дикую виру[42] в сорок гривен.

Услышав это, староста вздрогнул и закрутил головой, словно петля ему шею сдавила.

— Помилуй, боярин. Где ж мы столько кун изыщем?

— То не мой злой умысел, — сухо ответил Федор Данилович. — «Русская Правда», по коей наши пращуры жили, так велит. И тебе сие ведомо не хуже моего.

— Вот напасть-то, — вздыхали смерды и староста.

— Не доглядишь оком, доплатишь боком, — отвечал холодно боярин. — Благодарите бога, что этот человек не из княжеских, а то б в два раза более вира поднялась. — Он обернулся к дружинникам, позвал: — Станила, подь сюда.

Молодой дружинник соскочил с коня, подошел к боярину.

— Вот вам вирник, — представил его смердам Федор Данилович. — Всю виру ему заплатите. А дабы не тянули, с ним еще трех отроков я оставлю. И запомните, вирнику надлежит семь ведер солоду, туша баранья, каждый день по две курицы, а хлеба и пшена вдосталь. Все по «Правде».

— О Господи, — закрестились испуганно смерды я горестно головами закивали. — За какие грехи нам напасть сия?

— Это не все, — поднял руку кормилец, требуя внимания. — Кони их на полном вашем прокорме… Овсяном.

— Мать пресвятая богородица! — завздыхали смерды.

— Вот так, — кормилец широко перекрестился. — Аминь!

Он наклонился к княжичу, полуобнял его ласково.

— Все мы с тобой по «Правде» содеяли, Александр Ярославич. Теперь и домой можно. Дай бог засветло добежать.

И они направились к коням. Следом шел, едва сдерживая радость, Станила. Он загодя подсчитывал, сколько перепадет в его калиту от дикой виры: «От сорока гривен двадцать рез! [43] Это станет, это будет… Ох господи, никак от радости сосчитать не могу. Это будет восемь гривен! Этакое счастье подвалило. Восемь гривен!»

Станила почувствовал, как у него при мысли этой даже руки задрожали. «Господи, хоть бы скорей уезжал боярин. Не дай бог передумает».

За Станилой понуро плелись смерды. Староста исподлобья смотрел в спину боярину, думая о нем зло: «Твой бы приговор да тебе же во двор». И тут боярин остановился и обернулся. Староста напугался: уж не услышал ли он думы его.

Да вот еще что, — крикнул кормилец. — Голову земле предайте.

VIII

НАПАСТИ НЕ В КНЯЖЬЕЙ ВЛАСТИ

Когда кормилец с Александром воротились с лова, было уже время позднее. Но старший княжич Федор еще не спал. Более того, он был в сильном гневе и расстройстве.

Едва не столкнувшись с кормильцем, из покоев выскочила заплаканная Прасковья. А ей вслед неслось истеричное:

— Засечь велю дуру! Засечь!

— Что стряслось? — пытался остановить Прасковью кормилец.

Но она, пригнувшись, скользнула мимо и, едва сдерживая рыданья, побежала вниз по лестнице.

Покои были тускло освещены несколькими свечами, пламя которых колебалось и металось, готовое в любой момент потухнуть. Разгневанный Федор Ярославич носился из угла в угол в длинной ночной сорочке.

— Что стряслось, Федя? — спросил сразу кормилец.

— Федор Данилович! — закричал княжич и поднял к лицу худые сжатые кулачки. Они убили! Из-за нее, дуры… — Княжич не мог говорить от волнения, путался в словах, срывался на визг…. Сорочонка… поганые твари…

Княжич показал на стол, и все сразу увидели лежащего там бездыханного сорочонка. Он был пробит насквозь стрелой. Так и лежал с ней.

— Велю засечь! Засечь велю! — продолжал кричать княжич.

Кормилец подошел, ласково обнял мальчика за плечи. Силой усадил его на ложе и сам сел рядом.

— Успокойся, Федя. Успокойся. Зачем сердце рвешь?

Александр подошел к брату и с удивлением рассматривал его. Он ни разу не видел Федора в таком состоянии. И скорее из чувства сострадания, чем похвальбы, сообщил:

— Ты не печалуйся. Мы зато ястреба поймали.

— He нужен мне ваш ястреб поганый.

— Ну ладно, ладно, — Федор Данилович ласково гладил мальчика по голове. — Теперь уж не воротишь. Что делать? Мы тебе…

У кормильца едва не сорвалось обещание: «сорок сорок достанем», но он вовремя остановился, сообразив, что такими словами еще пуще растравит княжича.

— … Мы тебе вельми сочувствуем.

В это время от стола донеслось всхлипывание. И тут все увидели стоящего там Ратмира. Склонив низко голову над сорочонком и закрыв ладонями лицо, он горько плакал, безуспешно пытаясь скрыть слезы.

— Как же сие случилось? — спросил брата Александр.

— Как… как… — дернул обиженно губами Федор. — Я его перед обедом полетать выпустил. А эта дура окно в матушкиной светелке открыла. Он туда влетел, схватил серьгу да и назад. А она узрела и крик подняла: «Ой-ой, имайте татя, бейте его!» А во дворе дружинник Твердила с луком случился. Приложился и срезал с первой стрелы.

— Твердила зело меток, — вздохнул кормилец. — Другой бы авось промахнулся, а он нет.

— Я и его высечь велю, — стукнул кулачком по коленке Федор.

— Его нельзя, Федор Ярославич, — мягко возразил Дядька. — Он двор княжий стережет и милостник наш. За сором может кун потребовать, и платить придется. Нельзя его обижать. Ведь он на стороже стоял и то створил, крик заслышав, что должен был.

— Верно, братка, — сказал Александр, — за такую стрелу воина славить надо, а ты сечь. Думаешь, мне не жалко? Сорочонок-то, чай, мне дарен был. Вот няньку высечь надо, из-за такой малости крик подняла.

Княжич Александр сам себе дивился, что на него гибель сорочонка не так сильно подействовала, как на брата и Ратмира. Пред мысленным взором его стоял красно-рябой ястреб с гордыми и свирепыми глазами. Он всеми статьями затмевал несчастного сорочонка. Жаль, конечно, и того, но надо ж и об этом уже думать.

Вскоре пришла встревоженная княгиня. Но, узнав, что Федор уже не только поднялся, а и бегал по покоям, очень обрадовалась.

— Слава богу, слава богу, — крестилась Феодосья Игоревна. — А на Прасковью ты, дитятко, сердце не гневи. Что с дуры взять?

— Я велю ее высечь, — капризно дернулся Федор.

— И об этом не печалуйся. Я уж сама велела наказать ее примерно.

— Высекли?

— Высекли, дитятко, высекли.

Княгиня лукавила, успокаивая Федора. Слишком много было связано у нее с этой сенной девкой. Не имея рядом ровни по положению, Феодосья Игоревна часто делилась своими думами с Прасковьей, поверяла ей женские тайны, а то и советовалась. И вдруг высечь? Высечь, а потом потерять ее любовь и доверие. Нет уж, лучше перед отроком слукавить.

Постепенно княгиня и кормилец успокоили Федора, уложили в постель.

— Спи, Феденька. Тебе ж лечец еще велел лежать, а ты вот встал.

— А можно его схоронить? — спросил княжич, думая о своем.

— Схорони, дитятко, схорони, — согласилась княгиня. — Вон и Ратмир тебе пособит.

— А священник?

— Что священник? — не поняла Феодосья Игоревна.

— Священник придет отпевать?

— Кого?

— Ну сорочонка же! Всех отпевают, а он что, хуже всех?

— Но он же не крещеный, — воскликнула княгиня и удивленно на дядьку посмотрела: «Как быть?» Федор Данилович согласно головой кивнул, но она не поняла его. Пришлось дядьке самому вмешаться.

— Ты спи, Федор Ярославич. Утро вечера мудренее. Встанешь, а там и решим, отпевать или нет.

— Хочу отпевать, — капризно надул губы княжич Федор.

— Твоя воля, Ярославич. Спи.

Ох уж эти княжьи дети: тяжко с ними, да и им с собой не легко. Думают, что все им позволено, все по их быть должно.

Ан нет. Напасти не в княжьей власти.

IX

ПРИУЧИТЬ К СЕБЕ ПОСПЕШИТЕЛЯ

Александр держал ястреба на правой руке, одетой в кожаную перчатку. В нее было вшито бронзовое кольцо, за которое крепился кожаный должик — ремешок, удерживавший за ногу ястреба. Княжич ходил по двору, приучая птицу и к себе и ко всем посторонним. Для этого пришлось ему подняться чуть свет, а уже к восходу солнца рука приустала у мальчика. Ратмирка вызывался сменить его, но княжич не соглашался.

— Отстань! Ястребу один хозяин нужен.

За соколятником конюшни начинались. Там два конюха выбрасывали деревянными вилами навоз. Увидев княжича, поклонились.

— Никак, Александр Ярославич, пришел на игренего[44] своего глянуть? А? — поинтересовался старший конюх.

— Ныне у нас эвон «игрений», — указал Ратмир на ястреба.

Конюхи воткнули вилы в кучу, подошли, стали разглядывать придирчиво птицу. Наконец один молвил:

— Вроде ничего птаха. — И поднес ладонь к голове ястреба, намереваясь погладить перья. Но ястреб вдруг обернулся и сильно и зло ударил клювом по ладони. — Ай, — испуганно отдернул руку конюх.

Все засмеялись. А старший конюх осудил товарища:

— Летами ушел, а умом не дошел. Птица, чай, Дикая, а ты с лаской.

— Дразнишь птицу! Князь приручает, а ты разручаешь! — выговорил конюшему и Ратмир.

— Разве ж я ведал.

Княжич был доволен, что ястреб наказал холопа за назойливость. И пошли от конюшни в сторону псарни, откуда доносился лай и визг собак… Когда поравнялись, дверь распахнулась и на двор выскочил молодой псарь с деревянным корытцем. Увидев княжича, растерянно поклонился, так и не выпуская корыта. Это вышло неловко и смешно.

— Ты чего? — улыбнулся Александр.

— Собак кормлю, Александр Ярославич.

— А чего ж они разбрехались?

— От зависти. Каждой кажется, что у другой кусок жирнее.

Псарь поставил корыто у бочки и стал прямо руками нагребать оттуда остатки пищи. Александр подошел поближе, полюбопытствовал:

— А чем это ты их кормишь?

— А что вчера в застольной не приели, то псам в самый раз.

Наложив полное корыто, псарь разогнулся, вытер рукавом вспотевший лоб. Взглянул на ястреба с пониманием.

— Начнешь в поле притравливать, Ярославич, возьми меня с собакой. Собака добрый поспешитель в лове на перепелку. Подымет ее на крыло, а ты тут и пускай ястреба.

— А ястреба твоя псина не загрызет?

— Упаси бог. У меня есть такая, только и наторена — птицу подымать. А бывает, ястреб в траве затаится, так она и его мигом сыщет.

Княжич, пообещав взять его на лов, двинулся дальше.

За псарней в нескольких шагах была княжья кузница. Слышались удары по железу. Двери были распахнуты настежь. Внутри кузня оказалась такой прокопченной, что Александр с трудом рассмотрел людей, копошившихся у горна. Сам кузнец — здоровый широкоплечий мужик — стоял к двери спиной. Помощник его — отрок — раздувал мехи и первым заметил появление у дверей княжича. Поклонился он неумело и, видимо, что-то сказал негромко кузнецу. Тот обернулся, но не поклонился, а даже как-то насупился. Кашлянул гулко и, отвернувшись, стал колотить по железу.

Где было понять княжичу Александру причину такого неуважения холопа. А меж тем кузнец был кровно обижен на княжичей за сынишку своего, Ждана, которого недавно едва не убили из лука пресветлые отроки. Александр, решив, что кузнец не узнал его, продолжал стоять. Он забыл уже про шутку со Жданом.

А кузнец умышленно даже не оборачивался в сторону двери. Брал щипцами из огня кусок железа и начинал стучать по нему то одним молоточком, то другим — чуть более первого. Потом уже потемневший кусок железа нес к кади и совал в воду. После того бросал на землю остывшую железку и брал из огня следующую.

Присмотревшись к куче железок, лежавших на земле, княжич признал в них наконечники стрел. Их было много уже, очень много, а кузнец все подбрасывал да подбрасывал. Оно и понятно, для княжьей дружины, для хорошего похода ох много стрел требуется. А еще и сулицы и мечи нужны. Кузнецу отдыхать некогда.

Увлекшись зрелищем, княжич забыл о выноске.

Он видел перед собой только раскаленные железки да молоток, плющивший их и мявший.

— A-а, вот ты где, — послышался сзади голос кормильца. — А уж я весь двор обыскал.

Вот боярину кузнец поклонился, даже из почтения работу свою приостановил, чтобы стуком не мешать ему отдавать повеление.

— Ступай, Ярославич, в застольную. Пора завтракать.

— А как с ястребом?

— А разве ловчий не сказывал? Ястреба перед собой положи, да голова чтоб повыше…

— A-а, знаю, знаю, — вспомнил княжич. — Ратмир, в застольную.

Когда мальчики ушли, Федор Данилович пристально посмотрел в глаза кузнецу, прошелся по кузне. Остановился возле кучи наконечников для стрел, ногой подвинул одну отлетевшую.

— М-м, — пожевал губами. — Много еще ковать-то?

— Много, боярин, — согласился кузнец, с тревогой почувствовав, что у боярина к нему есть дело серьезнее, чем эти стрелы.

— А сулиц сколь отковал? — спросил Федор Данилович, опять без особой заинтересованности.

— Не считал, но, пожалуй, не менее сот трех.

— Похвально, — покачал головой кормилец и исподлобья взглянул на сынишку кузнеца. — А он что у тебя деет?

— Как что? Огонь раздувает, подносит что надо, во всем поспешествует.

— Слабоват, чай, поспешитель для такого дела, — усмехнулся боярин с оттенком сочувствия.

— Слабоват, — согласился кузнец, — чего уж там. Да ведь и мы, чай, не сразу такими стали. Вырастет.

Наконец боярину надоело ходить вокруг да около, и он сказал уже твердым голосом, не терпящим непослушания:

— Вот так, Ермила. Поспешителя я тебе дам другого, посильнее этого. Ибо ковать много надо. Вернется князь, что мы ему покажем?

— А Ждан? — насторожился кузнец.

— Ждана я к княжичу приставлю.

— Смилуйся, Федор Данилович, светлый боярин, — взмолился кузнец. — Княжичи его едва не убили. Помилуй. Непригоден он на это.

— Перестань, Ермила, — перебил боярин. — Что богу угодно, то и пригодно. Эвон у младшего княжича мальчишка из грязи взят, а уж с одного блюда и ест, и пьет с княжичами. Сынишку ввечеру вымой в бане, а уж с завтрева шли в покои к княжичам. Аминь!

С этим боярин повернулся и решительно направился к застольной. Черный от копоти Ермила с затаенной ненавистью смотрел вслед неуговористому боярину. Но что он мог возразить или сделать, если сам был княжьим холопом, если и его жизнь была не в руках божьих, но княжьих?

X

НА СВОЕМ ПЕРВОМ ЛОВЕ

Как ни сопротивлялся княжич Александр, как ни сердился, а кормилец навялил-таки ему в сопровождение два десятка дружинников.

— Какой же то лов будет, — возмущался княжич, — коли у меня за спиной целый полк мужей реготать станет? От них вся дичь разбежится.

— Эх, Ярославич, — вздыхал кормилец, — по лесам окромя дичи еще и збродни[45] обретаются. Эдак и до греха недолго. Забыл о голове, когда ястреба брали?

Перед самым отъездом княжича со двора кормилец подозвал к себе ловчего Стояна и Сбыслава.

— Вы, мужи, в оба зрите, — предупредил он их. — Ежели, упаси бог, что с княжичем случится, обе головы сыму.

— Не беспокойся, Федор Данилович, костьми ляжем, а в обиду не дадим, — с жаром воскликнул ловчий.

— Которое поле присмотрите, обложите вкруговую дружинниками, — советовал кормилец. — Да чтоб не дрыхли, а зорко посматривали. Но чтоб на поле не лезли, не мешали в ловитве.

У Сбыслава вертелось на языке спросить боярина, почему он-то на лов не едет. Но к концу разговора кормилец сам признался:

— Не могу старшего бросить. После хвори вельми гневлив стал. Чем-нито занять его надо.

А ведь куда как лучше было б Федору Даниловичу выехать с младшим в поле на ловитву. В молодости-то как лих был, в одном поле до ста перепелок брал. А ноне? «Эхе-хе! Приставили! Припечатали. Непривязанный, а визжишь».

Впрочем, с Федором у него занятия были важные. Приспел час вводить старшего княжича в дела отцовы, знакомить его с чертежами княжеств русских и земель сопредельных, рассказывать ему в подробностях об отношениях с ними, подтверждая все списками договоров и страницами летописей, напитывать его сердце ненавистью к врагам земли Русской и высокой любовью к ней.

Пора, пора. Через год-два князь старшего сына в походы брать станет, так чтоб к тому сроку знал он, на кого и за что меч подымает. Федор — первый красный наследник стола отчего, и теперь о нем кормильцу более всего думать надобно. А младший пусть пока ловами тешится. Вырастет, все едино сидеть ему при старшем брате на столе захудалом и быть под рукой его высокой.

Из-за несговорчивости кормильца сердит был Александр. И потому нахлестывал бедного Игреньку. Спутники княжича едва поспевали сзади, никак не умея приноровиться к неровному скоку его коня.

Труднее всех было псарю, ехавшему позади дружины. Надо было следить и за конем своим и за собакой, чтобы не подвернулась под копыта или не отстала и не удавилась на снурке.

Псарь давно в душе клял себя: дернуло за язык вызваться со своей собачкой. Княжич уже через несколько дней, едва приучив ястреба к людям, вспомнил о псаре. И давай таскать его вместе с собакой в поле и натаривать ястреба ловить из-под собаки. Сколько беготни было с голубями, которые заменяли дичь и выпархивали, выпускаемые псарем. И он должен был так проворно отпускать или натягивать нить, чтобы голубь не быстро летел, но и не падал, сдерживаемый нитью. Сколько поту было пролито, пока ястреб научился понимать собаку и терпеть на лове ее присутствие!

Когда выехали далеко за город, Стоян нагнал княжича и поехал с ним рядом, потому как ловчему надлежало путь всем указывать. Кто ж лучше его знает места добрые, уловистые? Сзади к луке седла у Стояна была приторочена корзина с ястребом.

Ратмир держался у правого стремени княжича, чуть-чуть приотставая и не давая своему коню обгонять игренего.

Миновав заливные луга, углубились в лес и долго по нему ехали, переезжая небольшие речушки вброд и объезжая топкие болота. Наконец впереди появились просветы, и Стоян велел всем остановиться.

— Впереди нива просяная, — сказал он, обращаясь к дружине. — На ней много перепелки должно быть. Княжич велит никому к той ниве не выезжать. Если кто явится, тому битым быть.

Стоян обернулся к Александру, прося подтверждения сказанному, и тот не заставил ждать, кивнул утвердительно.

— Вам надлежит всем, — продолжал Стоян, — не выезжая из лесу, растянуться вкруг нивы. Лучше, если каждый будет видеть соседа. Наблюдайте, чтобы сюда какие збродни не явились. Узрите — вопите сполох[46]. С княжичем едем только я и псарь.

— И Ратмир, — подсказал княжич.

— И Ратмир, — не сморгнул глазом ловчий, словно не княжич того пожелал, а он, Стоян, не успел имя вымолвить.

Дружинники поехали по лесу занимать места, а княжич с сопровождающими его направился к ниве. На опушке все спешились. Коней хотя и привязали под березой, но все же доглядывать за ними оставили Ратмира. А ему так хотелось на лове побыть.

Стоян отвязал корзину с ястребом, а псарю велел снурок окоротить, чтобы можно было вести собаку у ноги.

— Зайдем под ветер и почнем, — предупредил Стоян и направился к просяному полю.

Шли молча, след в след: впереди Стоян, за ним княжич и сзади псарь с собакой. Собака натягивала снурок, скулила, прося воли.

Шагая вдоль поля, ловцы миновали двух женщин, одна дожинала клин, а другая, прислонясь к копне, скормила грудью крохотного ребенка. Увидев людей, она испуганно оторвала ребенка от груди и сунула, как полешко, в копну. Натянув по самые брови повойник, ухватила серп и побежала к полосе.

— Не иначе за тиунов приняла, — сказал Стоян. — Экая дремь!

Они дошли до убранного края поля. Остановились. Стоян открыл корзину, вынул ястреба.

— Руку, Ярославич.

Александр натянул покрепче перчатку, поднял руку на уровень плеча. Ловчий усадил ястреба, продел должик в кольцо, захлестнул в петлю.

— Пусть осмотрится. На ветер, на ветер его поверни.

— Какой ветер? Едва тянет с захода.

— И то ладно.

Стоян осторожно развязал должик и велел псарю спустить собаку. Пес сразу кинулся вперед, ловя дрожащими ноздрями запахи поля.

Ястреб, увидев рыскающего пса, уже не спускал с него блестевших глаз. И вот пес замер, шумно потянул носом и вильнул кончиком хвоста. Ловчий знаком показал княжичу: «Подымай ястреба». Александр медленно стал поднимать руку вверх, почувствовав, как напрягся ястреб, клонясь вперед.

— Хоп! — молвил псарь. Собака ринулась вперед. И почти из-под морды ее рванулась вверх перепелка.

Александр толкнул правую руку вперед, помогая ястребу сразу набрать скорость. Словно стрела из лука, ринулся ястреб вслед своей жертве. В считанные мгновения он нагнал ее, вонзил в спину когти и плавно опустился на землю. Когда к нему подбежали люди, он свирепо когтил перепелку. Ястреб сердился, шипел и не хотел отдавать добычу. Тогда Александр осторожно стал разгибать ему когти.

— Ну вот, умница, — сказал он ястребу и, спрятав за спину перепелку, положил ее в вачик[47].

— И ты молодец, Александр Ярославич, — искренне похвалил ловчий. — Все сотворил как надо.

Перепелок на поле и впрямь оказалось много. Но когда княжич выпростал из лап ястреба двенадцатую, Стоян сказал:

— Довольно. Едем ко двору.

— Почему? — изумился Александр. — Еще ж и солнце не село.

— Для начала хватит.

— Но он же еще имает.

— Вот и хорошо, что имает. А ну как выпустит какую? Это для первого лова ох как плохо.

Возвращался княжич домой в великолепном состоянии духа. Ах какое чудное занятие — лов! Как замирает сердце перед взлетом перепелки! Как лихо срывается ястреб в погоню за ней! Как быстро настигает ее! И… р-раз!

В глазах княжича до сих пор стоят эти прекрасные мгновения.

А между тем они давно едут лесом, давно закатилось солнце, и наступившая ночь становится все темнее. Деревья черные и таинственные обступают их. Как это Стоян, едущий впереди, видит верный путь?

Вверху меж деревьями нет-нет да мигнет далекая звезда. И в этой жуткой темноте княжич с благодарностью вспоминает кормильца, который настоял на своем и послал с княжичем добрую дружину. Александр не видит дружинников, только тени их едва различает, но слух чутко ловит звуки. То глухо звякнет меч о стремя, то фыркнет конь, то скрипнет седло под молодцем. И тепло на душе от мысли, что рядом дружина верная и надежная.

Но едва лес кончился и выехали в долину, как впереди голос Стояна звонко и повелительно спросил:

— Кто такие? Стой!

Вместо ответа топот копыт и тревожные крики.

— Сто-ой! — рявкнуло несколько глоток разом.

Стрела, пущенная вслепую, попала в коня дружинника. Конь прянул, от боли заржал жалобно. И сразу сорвалась дружина в угон за убегавшими. И игрений рванулся вместе со всеми, норовя по привычке обойти передних. Никто уже не кричит, только сопят мчащие кони.

На таком скаку трудно вложить стрелу, натянуть и спустить лук. Оно бы и можно, да не попадешь. Милое дело — сулица. Легка, звонка и сама к ладони прилипает. Целься и бей. Вот только нагнать чуть еще. Чуть-чуть.

Утекающим — их четверо — худо бежать, какая-то поклажа у каждого приторочена за седлом. Не иначе награбленное. И потому все ближе и ближе к ним преследователи.

Дружинник, скакавший впереди, откинулся в седле назад, чтобы бросок мощнее был, и тут же сильно кинул тело вперед, посылая сулицу за беглецами.

«Гха!» — вскрикнул один и на полном скаку вывалился из седла. Кони вихрем промчались над тем местом.

Оставшиеся трое бросились в разные стороны. Полетело им вдогон несколько сулиц. Дружинники молча, не сговариваясь, разделились на три части, не желая упустить ни одного.

Вскоре тот, который мчался средним, вскрикнул по-заячьи и стал крутить левой рукой, пытаясь избавиться от сулицы, застрявшей в плече. Дружинники мигом обошли его. Кто-то схватил коня за повод, другой выхватил меч, чтобы срубить злодея. Но он, завизжав, скользнул с седла в траву, пытаясь хоть на миг продлить себе жизнь.

— Стой! — закричал княжич, увидев, как взметнулись мечи разгоряченных дружинников. — Живьем брать! Живьем!

Александр подскакал, легко соскочил с коня. Дружинники подняли из травы человека. Княжич еще и лица не рассмотрел, как вдруг пойманный упал на колени и закричал, захлебываясь в слезах:

— Александр Ярославич! Александр Ярославич! Это ж я, Станила!

— Станила! — поразился Александр.

— Станила, — ахнули дружинники и тут же заругались: — Ты что ж, козье вымя, бежишь от своих аки тать?!

Но напуганный и обрадованный внезапным избавлением от смерти Станила ничего не слышал, не понимал.

— Господи милостливый… Господи, благодарю тебя за спасение души моей, до скончания живота моего раб я твой… — шептал он и плача и смеясь.

И тут Александр вспомнил о спутниках Станилы.

— Скорей вдогон, — закричал он. — Их же побьют. Скорей!

Поскакало в темноту сразу несколько дружинников, вопя и свистя своим товарищам.

— Ты что же, только с виры возвращаешься? — спросил княжич Станилу, понемногу начавшего успокаиваться.

— Верно, Александр Ярославич, с дикой виры мы ехали. А тут у леска окрик. Мы думали, збродни.

— На виру неделя дается вирнику, а ты, никак, две или три недели там кормился?

— А как же со смердами-то быть, Александр Ярославич, — залепетал угодливо Станила. — Сами, чай, не несут. Все из них силой, все палкой надоть.

— Собрал?

— Собрал. Как не собрать. Чай, я пес ваш верный. Все сорок гривен при мне.

— А что в тороках?

— Ой, там так, — махнул рукой Станила. — Обиходишка кой-какой, рухлядишка наша негожая.

— «Негожая»? — переспросил зло княжич. — Ври, да не мне.

Он брезгливо поморщился, отошел к коню, не глядя сунул носок сапога в ладонь подскочившему Ратмиру, пружинисто взлетел в седло.

Вскоре воротились дружинники. Молчали.

— Ну? — подхлестнул их Александр.

— Не поспели, Ярославич.

— Обоих?

— Обоих убили… Как ведать.

Александр наддал пятками в бока игренему, подъехал вплотную к Станиле и, даже не склонившись с седла, резко хлестнул его по лицу плетью.

— Поганый пес!

XI

КНЯЖИЧЬИ КРУЧИНЫ

Снег перестал идти, но веяло злым холодом с полуночной стороны[48]. Ярослав Всеволодич неспешно ехал на своем вороном коне, кутаясь в шубу на куньем меху, заслоняя левую щеку от ветра бобровым воротом.

Сразу за ним следовали на конях сыновья Федор в Александр, сопровождаемые не только кормильцем, но и своими слугами Жданом и Ратмиром. Княжичи с кормильцем тоже в шубах дорогих, лишь слуги в овчинах нагольных. Вот и все, кого князь взял с собой прогуляться, развеяться за город.

Ярослава Всеволодича, с детства привыкшего к походам и ратным делам, томило не только безделие, но и неопределенность положения и долгое ожидание. Давно уже воротился он из похода в области Новгородскую и Торопецкую, которые поразорила налетевшая литва. На Ловати догнал он любителей поживиться за счет Русской земли и вкупе с Давидом Торопецким и Владимиром Ржевским учинил ворогам жестокий бой. Сеча была зла и кровопролитна. Более двух тысяч врагов посекли дружинники, а главное, воротили полон и добычу. Полегло немало и русских воинов, и в числе их князь Давид и любимый мечник[49] Ярослава Всеволодича Василий.

«Царствие им небесное», — шепчет князь и незаметно крестится. Потом оборачивается, ровно бы на Переяславль со стороны взглянуть, но взор его холодный скользит по лицам спутников. Особенно придирчиво он осматривает юных слуг своих сыновей. Будут ли они так же верны княжичам, как верен был Ярославу Василий? Будут ли храбры и бесстрашны, подобно этому? Или в жестокий миг оборотятся и вспять побегут, убоясь смерти, обгоняя своих повелителей, как дрогнул когда-то в Липецкой битве милостник Ярослава Даниил, будь он трижды проклят.

Мысль о Данииле и того более испортила настроение князю. И так думы у него кручинные, а тут еще этот Даниил Заточник вспомнился. Тьфу! Тьфу!

И ведь ничто не берет труса. Живет затворником в монастыре и, как слышал стороной князь, палит там по ночам горы свечей и скребет пером гусиным ночи напролет. Надо бы настоятелю как-нито намекнуть, дабы не давал пергамент переводить. Ишь ты, умник сыскался! Поди, чему-то поучает. А чему? Как поганым спину на рати показывать? Тьфу! Тьфу! Вот прилип, привязался, будто без него думать не о чем!

Тут о Новгороде, о столе Великого Новгорода думать надобно. Вот заноза-то в сердце княжеском.

Сколько раз уж он выручал сей град неблагодарный, ан нет, глядят вольные братья в сторону Чернигова, а не Переяславля. Уж больно им заполучить к себе князем хочется Михаила Черниговского. А он и свою-то землю без чужой помощи оборонить не может. Где ему Новгород еще под свою руку брать.

Знает Ярослав, чем люб новгородцам Михаил. Знает. Очень уж ласков с ними да мягок черниговский князь. А то невдомек вольным гражданам, что мягкостью да ласковостью земли родной от поганых не отстоять. Правда, есть и средь них умные бояре, которые ведают — без Ярослава Всеволодича не быть покою на Новгородской земле. И вот они-то давно подбивают Новгородское вече звать на стол к себе переяславского князя. И удачный поход Ярослава на литву должен помочь им в этом.

Великий князь Юрий Всеволодич советовал ему идти и садиться на Новгородский стол. Но слишком горд и самолюбив Ярослав Всеволодич, чтобы самому в князья наваливаться. Пусть пригласят вольные братья, поклонятся, чай, шеи у них от того не сломаются. А коли пригласят, тогда легче ими владеть будет. Чуть что, и прижать можно: сами звали, крест целовали. Терпите.

Ярослав Всеволодич подъехал к реке, по которой, медленно ворочаясь, плыли льдины. Хмурясь от дум своих, долго смотрел на темную холодную воду, на льдины, присыпанные белым снегом. Рядом сыновья своих коней остановили. Князь покосился на них, на сердце вроде потеплело. У какого отца не теплеет на душе при виде своих наследников? Чего уж там. Добрые растут отроки. Правда, старший что-то прихварывает. Лицом бледен, да и в кости тоньше младшего. Эхма! Князь даже себе не признается, да куда денешься: младший-то более ему по сердцу. Крепок, здоров, слава богу. Князь знает — лучший стол должен Федор по смерти отца унаследовать, и ему от мысли этой младшего жалко становится. Если Федору Новгород достанется, то для Александра надо хоть Переяславль удержать. Для деток родных надо потрудиться, чай, кровь-то в них мономашичья.

— Кто-то от града бежит, — прервал думы князя Сбыслав.

Ярослав Всеволодич откинул бобровый воротник, обернулся. От города мчался верховой. Князь понял: весть. И весть важная!

Подскакавший дружинник так резко осадил коня, что едва не перелетел тому через голову.

— Князь, послы из Новгорода!

— Ага-а, — блеснул очами Ярослав. — Припекло. Пожаловали вольные славяне. Где они сейчас?

— В твоих сенях, князь.

— Как? — вскинулся князь. — В сенях, в моих? Кто позволил?

— Бояре препроводили.

— Дураки-и, — стукнул Ярослав кулаком по луке. — Их у крыльца, у крыльца надо было до меня держать. Дураки.

Тут Федор Данилович посоветовал:

— На дураков кричать — время терять, Ярослав Всеволодич. Надо что-то примыслить.

— Не примыслю, как тут дело поправить.

— А так. Сам сейчас в сени не являйся, а пошли-ка княжичей. Это послам спеси-то поубавит. И я поеду, скажу, мол, занят князь. Завтрева примет к обеду.

— Молодец, Данилыч, — похвалил князь. — Скачи с княжичами. — Оборотясь к сынам, наказал: — С послами, окромя здравия, никаких речей не вести. Более всего Данилычу поддакивайте. С богом.

Княжичи разом повернули коней. Потянули поводья и их слуги, но князь вдруг махнул им рукой.

— А вы останьтесь.

Переглянулись Ратмир со Жданом: наконец-то сам князь их заметить изволил. К добру ль то, к худу ль, бог весть. А их юные господа не обернулись даже. Помчались.

Проводив сыновей взглядом, князь опять оборотился к реке и щеку бобровым воротником прикрыл. Опять долго смотрел на плывущие льдины, думая о чем-то.

Отроки решили, что он забыл о них, но князь вдруг спросил, не отрывая взора от реки:

— По сердцу ль служба?

И было не понять, кого спрашивает князь. Потому Сбыслав и спросил в свой черед:

— Ты меня, князь?

— Нет, — уронил Ярослав, — отроков.

Сбыслав повернулся к мальчикам, кивнул выразительно, мол, отвечайте князю. Те взволновались — никогда еще в жизни с князем говорить не доводилось.

— Спасибо, князь, — нашелся первым Ратмир в толкнул ногой в стремя Ждана: молви. Но Ждан замялся, от волнения не знал, что говорить. Врать боялся. Правду сказать и того страшнее: служба не по сердцу была. Но князь или слушал вполуха, или ответ Ратмира удовлетворил его. Помолчав, спросил о другом:

— Любы ль вам княжичи?

— Любы, — искренне признался Ратмир.

Ждан опять промолчал, и вот тут-то князь наконец обернулся и оценивающе стал разглядывать мальчиков. Взор его был тяжел. Побледнели оба перед ним, глаза опустили.

— Готовы ль живот за них положить?

Очей не подымая, лишь губами шевельнули:

— Готовы.

— Не слышу, — заметил холодно князь.

— Готовы, — отвечали чуть громче мальчики.

— Примыслите себе, что на повелителей ваших там за рекой, — князь показал рукой, — поганые насели, и без вас им не отбиться от них. Ну!!!

Ратмир поднял глаза на князя и по его ледяному взгляду понял: реки не миновать. Он первым толкнул коня, направляя его к воде.

— Ты что! — возмутился князь. — Коня сгубить хочешь? Пешим!

— А ты? — оборотился князь к Ждану.

Напуганный Ждан сполз с коня на землю, молвил прерывающимся голосом:

— Князь, я плавать не умею.

— Дурак! — осклабился Ярослав. — Кто ж плывет в такой воде? Ты по льду ножками-сапожками.

Ждан стал медленно снимать шубу. Сбыслав спрыгнул с коня и побежал к кустам. Возвратился он, держа в руках по длинной палке.

— Ратмирка, держи! — кинул одну. Другую подал испуганному Ждану и шепнул ободряюще: — Не суетись. Слышь, не суетись. Да палку-то не выпускай. В ней живот твой.

Ждан шагнул к берегу. Сбыслав незаметно перекрестил его вслед:

— Господи Исусе, пособи отроку.

Первым к воде подошел Ратмир. Перекрестился. Для чего-то поплевал на ладони и, воткнув палку впереди, со всей силы прыгнул на ближайшую льдину. Она не выдержала, обломилась, и мальчик сразу оказался по пояс в воде. Тогда он кинул палку на льдину и сам с трудом вскарабкался на нее.

— Не кидай палку! — закричал Сбыслав.

— Не мешай, — осадил его сердито князь. — Молчи.

Ждан подошел к воде, дождался, когда приблизится льдина, и с помощью палки осторожно шагнул на нее. Льдина выдержала, и он пошел по ней к дальнему краю.

«Слава богу, — шепнул Сбыслав, искренне радуясь за Ждана. — Мальчишка постарше и поумнее».

А Ратмир меж тем положил свою палку так, что соединил ею, как мостиком, две льдины.

«С ума спятил, он же осклизнется», — ерзал в седле Сбыслав, но кричать не смел, чтобы еще более не осердить князя.

Ратмир, расставив руки в стороны и держа равновесие, быстро перебежал по палке на другую льдину.

«Уф!» — облегченно вздохнул Сбыслав, почувствовав, как по спине у него побежал пот.

А князь сидел в седле спокойно. Он видел прыжки и перебежки отроков, отмечал ошибки, но думал совсем о другом: о послах новгородских.

«Как бы не передержать их в сенях-то, — думал Ярослав Всеволодич. — Людишки вельми спесивы… Во, опять меньшой выкупался… Интересно, кто их благословил на поездку ко мне?.. Выкарабкался бесенок. Чей он? Кажись, Александров… Выговорю у них право не токмо боронить их, но и суд в час тяжелый по своей воле чинить, без боярских советчиков… Опять меньшой упал. Чегой-то он? Верно, сапоги-то мокрые, пообледенели. Ишь ты, побежал. Выцарапаются, не возьмет их черт! Постой. Загадаю-ка я на этих. Коли оба перебегут, уцелеют — пусть послы до завтрева ждут. Коли какой потонет — не стану послов морить, тотчас к ним потеку».

Решив так, князь уже с большим вниманием стал наблюдать за происходящим на льду.

А отроки меж тем добрались до середины реки. Старший уже обогнал младшего и, видно по всему, хорошо приноровился, пользуясь палкой, прыгать с льдины на льдину.

Беда стряслась столь неожиданно, что никто на берегу толком не понял ничего. Ждан оперся о палку и прыгнул уже на очередную льдину, но в следующий миг палка, заскользив, отлетела, а Ждан, потеряв опору, почти без брызг ушел под воду. Только шапка покатилась по льдине.

— Господи помилуй, господи помилуй, — запричитал, вытягиваясь в седле, Сбыслав.

Зашептали что-то и два других дружинника, закрестились быстро и мелко.

— Дождись… другого, — бросил князь Сбыславу и, заворотив коня, поскакал к городу.

Поехали за ним и дружинники, оглядываясь на ходу, все еще надеясь на что-то. Но Ждан так и не появился.

Едва князь удалился, Сбыслав спрыгнул с коня, побежал к берегу, закричал уцелевшему мальчику:

— Ратмир, назад! Давай назад!

Ратмир, пораженный гибелью товарища, свершившейся в двух шагах от него, стоял не двигаясь. Потом обернулся, увидев на берегу одного лишь Сбыслава.

— Я его шапку возьму.

— Я те возьму, — погрозил кулаком Сбыслав и заорал как можно страшнее: — Давай назад! Ну! Назад!

И Ратмир двинулся в обратный путь. Его уже снесло, и поэтому Сбыславу пришлось пробежать по берегу, чтобы оказаться напротив отрока. Теперь он следил за каждым его шагом, советовал, ободрял, ругал.

Когда Ратмир наконец приблизился настолько, что его от берега отделяла полоса воды с ледяным крошевом, Сбыслав скинул шубу, шагнул в холодную воду, вытянул руку.

— А ну давай-ка мне конец палки.

Ратмир протянул палку, Сбыслав ухватил ее за самый кончик.

— Ну, держись крепче, рвану сейчас.

— Не могу, — замотал головой измученный Ратмир, — не могу, пальцы окоченели.

— Я те дам «не могу»! — заорал опять Сбыслав, делая страшные глаза. — Не держат пальцы, хватай зубами, пес! Ну! Что я сказал?! Убью!

Ратмир, широко распялив рот, вцепился зубами в горькое окорье тальниковой палки, стиснул окоченевшими пальцами.

Сбыслав рванул на себя талину. Мальчик упал в ледяное крошево. Сбыслав, быстро перебирая палку, тащил его к берегу. Потом, увидев, что мальчик вот-вот разожмет зубы, потянулся вперед, схватил за ворот кафтана. Сначала лишь двумя пальцами, но тут же ухватил всей горстью. И вытащил на берег.

Ратмир валился с ног от усталости, но Сбыслав не дал ему упасть, держал крепко за воротник.

— Бежим к коням, — сказал Сбыслав, схватив свободной рукой с земли свою шубу.

— Не могу, — захрипел Ратмир.

— Бежим, дурень, — потащил его силой Сбыслав.

Так они и бежали по берегу. Потом Сбыслав натянул на отрока шубу, усадил в седло, подал поводья. Ратмир не мог их держать. Тогда Сбыслав привязал повод за заднюю луку своего седла и, вскочив в седло, погнал коня к городу. Он бы птицей пролетел это расстояние, если б не конь Ратмира.

А далеко сзади, то и дело наступая на тянувшиеся по земле поводья, бежал конь Ждана, и пустое холодное седло на нем засыпало мелкой снежной пылью.

Начиналась метель.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД

XII

КРЕСТОЦЕЛОВАНИЕ

Дивился Александр по приезде в Великий Новгород не тому, что и впрямь велик он и красен, а более тому, что княжий-то двор бог весть где — за городом.

— Пошто так-то? — спросил кормильца.

— А пото, — отвечал Федор Данилович, — что больно господа новгородцы не любят, коли кто в их дела мешается, хотя б и князь.

— Так, а зачем же зовут тогда к себе князя?

— Хмы, — крутит головой кормилец, довольный любопытством отрока. — А кто ж их боронить-то станет от ворогов-то? Их дело торговать да глотки на вече драть: тот им князь не такой, этот не эдакий. Угоди поди.

— А батюшка угождает? Да?

— Он не Микола-угодник, а князь. Его дело — поле бранное. Вот в этом он и угоден Новгороду-те. А в чем другом пусть лучше они ему угождают.

Александр морщит лоб, пытаясь вникнуть, понять сказанное кормильцем.

— А пошто ж так? Кто им позволил князьями-то кидаться? То тот, то этот.

— Твой прапращур Ярослав Мудрый, царствие ему небесное. Хоть он и мудрый, а новгородцам лишку воли-то дал. Лишку.

— А зачем же он так?

— А как же? Они ему пособили стол Киевский отобрать у брата его, Святополка Окаянного.

— Это который братьев своих убил, Бориса и Глеба?

— Он. Он самый. За то и «окаянным» прозван был. И этим братоубийством своим он себе вельми навредил.

— Как?

— А кому охота под такого-то князя идти, у кого длани в крови братней? Когда он вкупе с погаными выгнал-таки Ярослава из Киева да начал гнаться за ним до Новгорода, Ярославу-те не до стола, а живот бы спасти. Прибежал он в Новгород и уж лодьи наладил за море бежать от братца-то… А тут новгородцы видят такое дело: убежит Ярослав — быть им под Окаянным, — порубили Ярославовы лодьи, посадили его на коня: «Веди нас на Окаянного». Да и разбили Святополка с его погаными поспешителями. А Ярослава опять на Киевский стол посадили… Вот за такие-то заслуги и пожаловал им Ярослав устав и грамоты.

— А что ж в тех грамотах? — не отставал Александр.

— А то, что вольны они в князьях. Кого хочу, того люблю. Ишь как обернулось. Ноне они князю с три короба наговорят, что льзя, чего нельзя. Еще и крест целовать им надобно. Сами небось целуют, да тут же и открещиваются от целования, а князь — держись.

Кормилец выглянул из окна во двор.

— Эге, Ярославич, как бы нам не опоздать. Федор-то на коне уж вон. И князь с послами из сеней идут. Пошли-ка и мы скоренько.

Они вышли из терема на высокое крыльцо, крышу над которым подпирали изукрашенные искусной резьбой столбы.

Князь заметил младшего сына, кивнул ему в сторону конюшни: в седло, мол, пора. Александр сбежал вниз, прыгая через две-три ступени, оглянулся на кормильца в нетерпении.

— Вот видишь, во младости сил-то сколь, — молвил Федор Данилович, спустившись с крыльца. — Не то что в мои лета. Поэтому стремись в молодые годы как можно более доброго сотворити. Упустишь час, не догонишь.

Ратмир уже ждал Александра, держа его коня под уздцы.

— Ну как? — спросил княжич слугу, принимая повод.

— Хорошо, князь. Скачи хоть до Киева.

Он привычно поймал рукой носок сапога господина и подтолкнул его вверх. Александр ждал, что Ратмир попросится ехать с ним, но стремянный промолчал. Только что старший конюший предупредил всех, что поедут лишь князь с наследниками, послы да несколько бояр. Дружине отдыхать велено и в город сегодня ни ногой.

Ярослав считал: дружинник князя своего должен как бога почитать. А будет ли почтение, если увидит он в городе, как помыкают новгородцы его князем. По всему этому рад бы Ярослав и сынов на Городище оставить, да нельзя. Во-первых, новгородцам показать надо гнездо Ярославово, дабы знали они — есть кому после него к ним на стол сесть, а во-вторых, княжичам тоже надо позреть на тех, кем править доведется, вкусить этого блюда сладко-горького.

Перед выездом из Городища князь оставил послов, к сыновьям подъехал.

— Пока с послами еду, держитесь следом. Как на Дворище на степень[50] взойду, будьте рядом со мной. Ты, Федор, о правую руку, Александр — о левую. И по граду поедем — будьте рядом, и в Софию войдем — тоже. Пусть все видят — есть у меня опора. Уразумели?

— Уразумели, отец.

Князь придирчиво осмотрел платье отроков, нашел все ладным.

— С богом.

И направил коня в голову отряда, где ждали его послы.

Выехали из Городища. Впереди князь, одетый в алый кожух, вынизанный по оплечью жемчугом, шапка и пояс шиты золотом. Сапоги на ногах мягкого желтого сафьяна. Оружия нет при нем, чай, не к ворогу едет, к Софии — святой крест целовать. Непривычно Ярославу Всеволодичу — старому воину безоружным быть, поэтому тайно от всех под верхнюю сорочку надел брони[51]: береженого бог бережет. А на поясе в ножнах переливается каменьями драгоценными рукоять короткого кинжала. Разве ж оружие это? Украшение. Но князь знает: безделица сия остра — железо пробьет.

От Городища Новгород как на ладони. Дома издали не так велики, но то там, то здесь поднялись к небу купола церквей. За рекой широкой и быстрой видны деревянные стены Детинца с вежами [52], а из-за них, возносясь выше всего города, — золотые купола Софийского собора — высоки, сияющи, торжественны.

От города звон колокольный несется. Александру показалось: уж очень часто бьют, как на пожар. Но кормилец, ехавший рядом, пояснил:

— В вечевой бьют, народ сзывают на Ярославово дворище. С колокольни узрели, что едем, вот и ударили.

До самого города ехали рысью, не прибавляя, не убавляя хода. Так же и по улице Славной до Ярославова дворища проехали. Федор Данилович в городе коня своего пустил между княжичами, чтобы оба хорошо слышали его объяснения. На Дворище выехали прямо к высокому белому собору о пяти главах.

— Никольский собор, — кивнул кормилец. — А то — вечевая колокольня. А там вон помост высокий — степень, а перед ней площадь вечевая.

— А чем это она вымощена? — спросил Александр.

— Коровьими челюстями.

— Челюстями? — удивился княжич. — Зачем?

Кормилец покосился по сторонам, чтобы кто посторонний не слышал, и молвил, полушутя, полусерьезно:

— Коровы-то эвон как долго жвачку жуют. Вот их челюсти и напоминают: жуйте, мол, жуйте, прежде чем сглотить — решиться на что. Сами увидите, какой они народ. Поорать, покричать — хлебом не корми.

Далее, за Никольским собором, полукружьем охватывая площадь, высились еще три церкви. Кормилец и их назвал княжичам по порядку:

— Стены-то розовые — это церковь Парасковеи Пятницы, покровительницы торговли. Купцы ее и построили, дабы Параскеву-то умилостивить. Ишь ты, новенькая как яичко! Всего двадцать лет ей. Не то что Микола — ему уж сто лет доходит. А вон далее, за Параскевой — церковь Успенья на торгу. А на завороте вон Иоанн на Опоках. И Успенье и Иоанн тож с тех лет стоят. Иоанна-то велением Всеволода — внука Мономахова — поставили. В Иоанне торговцы воском обосновались. Богатейший народ!

О купцах кормилец не то с осуждением, не то с похвальбой говорит — не поймешь.

А на Вечевой площади меж тем уже люди колготились и набегали все новые и новые, близ по берегу Волхова шумела и горланила Торговая площадь.

Под вечевой колокольней приняли у князя и его спутников коней. Подошли посадник Судимир и тысяцкие. Многие с Ярославом в походах и на ратях бывали, и князь знает, кто из них на вече за него вопил, на кого можно и теперь положиться.

Перед выходом на степень князь убедился, что сыны рядом, как велел им.

— Не отставайте, — сказал негромко и пошел на степень.

С высоты увидел Александр на площади тьму людей, шумевших без страха и почтения. Сердце замерло в волнении пред тысячью глаз.

— Здравствуйте, господа новгородские! — зычно молвил Ярослав Всеволодич, наклонясь ровно настолько, насколько честь и сан его позволяли: не угодливо, но с должным почтением.

— Здравствуй, князь! — ответила толпа.

— Милости просим, Ярослав, — выкрикнул кто-то. — Чем порадуешь?

— Я, чай, вам не гость богатый, не кадь с медовухой, чтоб радовать, — пошутил князь. — Я воин, и мое дело рать. Вот побью литовцев, если всевышний дозволит, тогда и радуйтесь. А ныне нам ряд [53] с вами нужен, дабы обид друг на друга не было.

— Какие еще обиды! — закричали в толпе.

— К кому приехал, тому и молись, князь! — крикнул мужик, стоявший недалеко от степени. Крикнул зло, с подковыркой.

Александр побледнел перед дерзостью такой, покосился на отца: что он ответит наглецу? Князь посмотрел в ту сторону, молвил холодно:

— Кто к кому первым притек, вам ведомо. А о своих грехах сами и молитесь. Бог-то не токмо со мной, но и с вами знается.

— Верно, князь! — закричали с другого конца. — Ты их не слушай, этот дурило с той стороны.

Ярослав и без подсказок знает, что Торговая сторона всегда за него, а вот Софийская…

Вникает Александр в перепалку, дивится, как спокойно и хлестко затыкает отец рты крикунам, где шуткой, где приговоркой, а где зычным своим гласом. И видит княжич, как ликуют всякий раз его сторонники, и радуется: немало их тут у отца, немало.

Затем выступивший откуда-то сзади тысяцкий с длинным пергаментом в руке стал читать статьи ряда-договора Новгорода с князем:

— «…Без посадника, княже, суда не судити, ни волостей, ни грамот не раздавати, — звенел в тишине голос тысяцкого. — Ни ты, князь, ни княгиня твоя, ни дети твои, ни бояре не могут ни земли, ни веси покупати в Новгородской земле, ни людей здесь в заклад принимати…»

Слушает Александр договор этот и опять дивится: какая ж корысть князю в Новгороде сидеть, если ему здесь и шагу ступить нельзя без ряда с господами новгородцами?

— «…А землями судными и проезжими пошлинами и разными рыбными ловлями, сенокосами, звериными гонами ты пользуешься, княже, токмо в час урочный и в размерах, здесь обусловленных…»

«Ого, — думает Александр, — и на ловы запреты у них всякие. Уж лучше б сидели мы в Переяславле».

— «…А двора немецкого торгового не затворяти, и приставов своих к нему не ставити… А без вины мужа должности не лишати. А буде аще вина за ним, то все едино вкупе с вечем над тем думати».

Кончил наконец читать тысяцкий длинный пергамент свой, поднес князю. Ярослав оборотился к человеку, тут же с готовностью подавшему чернила ореховые, обмакнул свой перстень и приложил внизу пергамента печать княжескую.

— Аминь!

Предстояло еще благословение владыки в Софии получить и там крест целовать на верность слову своему княжескому и Великому Новгороду.

Ярослав Всеволодич вместе с сынами, сопровождаемый Судимиром, тысяцкими и боярами, направился через Великий мост в Софийский собор, где ждал его уже архиепископ Антоний. Еще на мосту князь оглядел сыновей, заметил в лице младшего хмурь.

— Что, сыне, приуныл?

— Да-а, — пожал плечами Александр, не решаясь здесь, на людях, выдавать затаенные свои думы.

— А все же? — наклонился к нему с седла князь. — Отцу, чай, на ушко льзя.

— Зачем нам Новгород? — вздохнул мальчик. — Тут и шагу не ступи без их изволения.

Князь засмеялся, ласково похлопал сына по спине, сказал негромко, чтобы он лишь слышал:

— Не вешай нос, сыне, пергамент тот для черни, их гордыню да спесь потешить. А честь наша на острие меча. Буде остер да беспощаден, буде у нас и честь и слава. А рати мы не бегаем, стало, все у нас будет. Ну!

Александр улыбнулся отцу благодарно: если он духом не падает, незачем и ему унывать.

А впереди на высоком берегу громоздился Детинец крутоверхими башнями-вежами. Дорога с моста вела прямо под одну из них — Пречистенскую. Сразу за Пречистенской башней служки приняли у князя и его сынов коней. Отсюда пошли они через расступившуюся толпу к храму.

Возле Софийского собора, громаднее которого княжичи еще и не видели, народу никак не менее, чем на Вечевой площади. Многие уже успели оттуда сюда перебежать. Каждому лестно при таком торжестве быть, хотя в храм ныне не всякого пустят. Велика София, а всех новгородцев не поместит.

В храм попали только именитые, знатные да богатые новгородцы, а мизинным людям дай бог на площадь протолкнуться.

Шумит народ, приветствуя князя, но не отвечает он. Перед входом остановился, перекрестился истово трижды. Наследники его точь-в-точь повторили все за отцом, умилив тем женщин в толпе.

Войдя в храм, Александр замер от охватившего его восторга перед красотой. Сверху, как с неба, ярко освещенный тысячами свечей и солнечным светом, смотрел на него Христос-вседержитель. Впереди сиял золотом огромный иконостас.

Кто-то сзади легонько подтолкнул замершего в изумлении мальчика, чтобы не отставал он от отца. Княжич увидел, как от алтаря шагнул им навстречу в белом с золотом одеянии ветхий старичок. Александр догадался — архиепископ Антоний.

— Благослови, владыка, — поклонился старику Ярослав.

Антоний перекрестил князя худенькой темной рукой, молвил что-то не понятное ни князю, ни детям его.

Склонил князь гордую голову, возложил на нее владыка легкие длани свои.

Сверху полилось стройное пение, заструился благовонный фимиам.

Затем князь прошел к аналою и поцеловал крест, лежавший там. За ним ко кресту подошли посадник и тысяцкие и от имени всех новгородцев целовали крест, возглашая при этом громко:

— Ты наш князь!

Лишь после молитв и пения церковного владыка наконец заметил княжичей. Сказал Ярославу:

— Две радости, две заботы растишь, князь.

Уловив в словах этих не сердечность, но намек тонкий и ехидный, князь отвечал твердо и решительно:

— То моя правая рука. — Опустил правую руку на плечо Федору и, обернувшись к Александру, заключил: — А то мое сердце, владыка. С сильной рукой и горячим сердцем дай бог каждому князю быти.

ХIII

НА ТОРЖИЩЕ

Ярослав Всеволодич опять в походе. Ушел с дружиной своей в лодьях на озеро Нево емь [54] воевать. Перед уходом повелел кормильцу знакомить княжичей с Новгородом, с людьми его, чтобы знали, кем править придется, чтобы почувствовали, сколь шаток стол его.

В тот день Федор Данилович впервые приехал с княжичем Александром на торжище, думая окунуть его сразу в этот бурлящий котел.

Шумом, гамом, песнями, криками оглушило торжище мальчика, не знавшего дотоле города больше Переяславля и Владимира. От товаров в глазах рябит, и каждый купец хвалит свой, да так, что вроде лучше его товара во всем свете не сыскать. Вот идет прямо на них здоровый мужичина в белом фартуке с необъятным лукошком на брюхе. Идет, горло дерет:

Налетай, народ честной,

Хватай пироги с требухой.

Не жалейте, славяне,

За пару по резане [55].

Резана за два пирога — это ж почти даром, как не взять? Но кормилец даже не останавливается, идет вперед. И горластый пирожник проходит мимо, едва не сбив лукошком с княжича шапку. Такая бесцеремонность возмущает Александра. Ведь он же княжич! В Переяславле да и во Владимире эвон как перед ним расступались, ему кланялись, его любили. А здесь?

Может, они не знают, кто он? Так по платью б должны видеть — не из простых отрок.

Сапожки, сапожки,

На любые ножки…

Белобородый купец предлагает свой товар — сапоги разных расцветок и размеров. Ему вторит басом торговец с медовых рядов:

Сыта-а, сыта-а,

Не вся перепита-а.

Две резаны за чум[56] —

Пей — не хочу!

В стороне, где живностью торгуют, визжат поросята, кудахчут куры, коровы мычат.

А вот рядом и крику нет, и разговоры все больше на непонятном языке идут; здесь мехами торгуют, свезенными с бескрайних земель, Новгороду подвластных. Куница, лиса, бобер, соболь — струятся меха, переливаются в лучах солнца. И купцы — гости из дальних стран в чудных платьях — нежно поглаживают меха, цокают языками, лопочут по-своему.

— Это кто? Поганые? — дергает княжич за рукав кормильца.

— Нет, это немцы, Ярославич, гости богатые. У каждого в калите злата, серебра, что звезд на небе. Крещеные они, но все одно веры не нашей. Язык их одолевать скоро станешь. Приищу тебе немчика.

— А на что мне гурготанье их?

— Сгодится, Ярославич, ой сгодится.

Едва вступили в ряды плательные, как рыкнул позади голос:

А вот кафтан, по оказии

Снятый с самого князя!

Словно плетью ударили Александра. Резво обернулся, чтобы наглец спрятаться не успел.

А он, наоборот, заметив движение это, прямо Александру в лицо сует:

Кафтан, по оказии

Снятый с князя.

За сорок резан

Отдаю кафтан!

Экий наглец! Побледнел княжич, сжал кулаки и пожалел, что плеть на седле оставил. Пошто же кормилец молчит, ай не слышит, что несет этот збродень?

Но Федор Данилович опустил руку на плечо отроку.

— Идем, Ярославич, идем дале.

— Ты слышал, что он вопит? С князя, вопит, кафтан снял! А?

— Пусть вопит. Найдется дурень — поверит, что платье княжье, да и купит. Всем их воплям внимать, недолго и сивым стать.

Вдруг впереди над гудящей толпой возник человек с берестой в руке.

Кричит что-то, берестой размахивая, внимание людей привлекает. А люди и впрямь устремились к нему.

— Слушайте, господа новгородцы и иные гости и калики перехожие. И передайте всем встречным-поперечным, что бежал от славного боярина Гостяты холоп обельный Фрол. Росту среднего, волос русый, очи голубые, нос с горбинкой, лицо оспой изрыто. Холоп тот ведает дело столярное. Слушайте все и передайте всем: аще кто даст беглому хлеба или укажет путь, куда скрыться, тот платит шесть гривен продажи. Аще кто задержит беглого или даст весть о нем боярину Гостяте, что на Славной улице, тому за переем гривна серебра от боярина. Слушайте все, передайте всем…

— Читай сызнова приметы-ы!

— Росту среднего, волос русый, — с готовностью начал опять бирич[57] — очи голубые, нос с горбинкой, лицо оспой изрыто…

— Ясно! Горох на рыле молотили, — заржал кто-то весело. — С такой приметой не утечь.

Люди расходятся, редеет толпа, но раз на торжище закличь сделана, то к вечеру весь Новгород о том знать будет, все сорок тысяч его жителей. И можно спать спокойно боярину Гостяте — не утечет далеко холоп, приведут, как бычка на веревочке. Кто ж откажется серебряную гривну получить.

И опять завопили купцы, на все лады хваля свои товары. Вот и харалужный — оружейный ряд. Разбежались глаза у княжича. И тут купец предлагает:

А вот бахтерец,

На рати родной отец!

На его похвальбу отвечает озорно другой оружейник:

А у меня меч-кладенец,

Не спасет от него и твой бахтерец!

Луки, тули со стрелами, палицы, сабли, секиры, засапожники, щиты, копья-сулицы, булавы, шлемы, брони.

Никак княжич из этого ряда уходить не хочет, хотя кормилец давно тянет его за руку. Обилие оружия, радующее Александра, сердит Федора Даниловича:

— Ишь, плутни. Как князь в поход собирается — сулицы не выпросит. А как ушел уже, повынали, повытаскивали. Откуда что и берется. За гривну готовы отца родного продать.

В конце ряда харалужного народ столпился, и доносит оттуда ветер звон гуслей. Кое-как удается Федору Даниловичу княжича гуслями отвлечь.

Протиснулись вперед к самому гусляру. А тот оказался древним и седым как лунь старцем, да и слепым к тому же. Голос его не очень громок, но гусли под сухими пальцами поют звонко.

Прикрыв слепые глаза, старец поет:

О сыне Игоря с Ольгой,

Прехрабрый князь Святослав,

Вороги трепетали,

Заслыша имя твое…

Александр почувствовал, как от этих торжественных слов побежали у него по спине мурашки. А старец продолжал петь:

Ты рати не бегал ни разу,

Позора полона не ведал.

И прапор[58] твой над дружиной

На подвиги вдохновлял.

Александр, волнуясь, крепко стиснул ладонь Федора Даниловича.

Но, земли чужие алкая,

Ты Русскую землю покинул,

О сыне Игоря с Ольгой,

Преславный князь Святослав.

Последние слова словно по щекам княжича ударили.

— Врешь, старый! — крикнул он возмущенно. — Врешь, пес!

В два прыжка разгневанный мальчик оказался возле старца, вцепился в гусли, чтобы разбить их тут же в щепки. Но кто-то сильный схватил его сзади и оттащил от старца, как щенка.

— Не трожь, господине, то не твое.

— Прочь руки! — вскричал Александр, взбешенный такой бесцеремонностью. Его оставили, но он уже и не пытался бросаться на старца. Он видел вокруг насмешливые лица и чувствовал, как бессильные, злые слезы закипают в очах.

— Не обижайте отрока, — неожиданно вступился за него гусляр, — ибо искренен он. А стане в мужах да умудрится. Благо дарю тебе, дитя мое.

Старец перекрестил перед собой пространство, где, считал, стоит мальчик. Но кормилец, уже схватив Александра, силой тащил его с торжища.

От обиды, душившей его, княжич ничего не замечал. Как прошли к подворью Яневича, как сели на коней, поданных им сыном тысяцкого Федором. И поехали со двора. Скорей, скорей в Городище, на двор княжеский. Когда выехали за город, княжич наконец спросил сердито:

— Пошто не заступился?

— За тебя? — спросил Федор Данилович.

— За Святослава.

— Эх, — вздохнул кормилец и долго молчал, сбираясь с мыслями. — Перед всем народом не заступишься, Ярославич. Которого князя русского народ не залюбил, так это уж во веки веков ему не замолить.

— А не ты ль про Святослава сказывал: смел, велик, славен?

— Верно. Сказывал, — согласился кормилец, — и сейчас молвлю, воин добр был и славен. Воин. А не отец земли Русской, не устроитель ее. Да и гусляр, как ты слышал, не лишал его доблестей.

Княжич вспомнил: и верно ведь, уж как славно начал песню гусляр, как хорошо. А вот кончил…

— Старый хрыч, — сказал сердито Александр.

— Ох, Ярославич, сей слепец хил телом, да силен духом. И гусли его — оружие обоюдоострое. Он может полк твой в сечу злую кинуть, а может разогнать, как овец глупых.

Княжич недоверчиво покосился на кормильца, а тот, уловив взгляд его, продолжал:

— И перед народом спесивиться нельзя. Запомни: спесь пучит, смиренье возносит. А коль вознесут, то и потекут за тобой, куда поведешь.

Александр молчал и постепенно успокаивался, слушая речи своего воспитателя. Давно уж кони шли шагом.

— В полк свой кого звать станешь? Бояр? Купцов? На этих где сядешь, там и слезешь. Народ же опять позовешь. Потому смотри, Ярославич, и думай, кого тебе к сердцу пускать надобно.

Княжич слушал, супя брови, и Федор Данилович радовался в душе, зная, что это добрый знак, — отрок впитывает назидания, которые станут потом его правдой.

XIV

ВОЛХВЫ

Федор Данилович стоял у окна светелки и слушал княжича Александра, который читал вслух «Слово о законе и благодати».

— «…Донеле же мир стоит, — читал мальчик, — не наводи, господи, на нас напасти искушения, не предай нас в руки чуждых да не сотвори наш град, в коем мы живем, градом плененным…»

Вдруг скрипнула дверь, и в нее просунулась взлохмаченная голова Ратмира. Александр поднял глаза от книги.

— Ну что?

— Ярославич, на Дворище волхвов судить приволокли.

— А ты не мог обождать, — напустился кормилец на Ратмира, — пока княжич читать перестанет? А?

— Так вече, Федор Данилович, оно ведь ждать-то не станет, — оправдывался Ратмир.

— Ну что ж, что вече. Что мы, не зрели его? Они полдни вопить будут, пока приговорят.

— Так приговорили уж, Федор Данилович!

Ратмир, оказалось, уже и коней заседлал: знал, что поедет княжич на Дворище.

— Сбегай за Сбыславом, — приказал Александр, принимая повод.

Ратмир побежал к гриднице [59] и вскоре воротился со Сбыславом. Нахлестывая коней, втроем они выскочили на дорогу и, чтобы скорей добежать, пустили их вскачь.

— К чему приговорили? — крикнул на скаку Александр.

— Сжечь на костре.

Княжич уже видел, как бросали осужденных с моста в Волхов, а вот на костре — еще нет. Скорее, как бы не опоздать. Он подхлестнул коня, и без того несшегося во весь дух.

— Не гони шибко. Успеем. Там еще сруб рубят, — закричал Ратмир.

Подъехали к Вечевой площади со стороны колокольни. Возле нее спешились и привязали коней.

На площади, как раз напротив Параскевы Пятницы, полдюжины мужиков торопливо рубили маленький сруб. Вокруг толпились люди: новгородские ремесленники, купцы, смерды, приехавшие на торг. Любопытство никому не давало уйти с площади.

— Чего уж ты так улаживаешь, — кричали из толпы бородатому плотнику. — Все одно ведь гореть бревну-то.

Плотник не обращал внимания на советы, старательно орудуя топором. Но советчики настырничали, один из них, рыжий, встрепанный мужичонка, подскочил едва не под топор плотнику.

— Ты что, аль оглох? Слышь, тебе вопят люди, поскорей давай.

— Скоро хорошо не родится, — отвечал бородач. — Что ж, я буду руку-те свою портить. Я, чай, Остромир, мне имя свое ронять не след.

— Остромир?! — удивился рыжий.

— Он самый, — отрезал плотник. — И отойди, и не суетись.

Рыжий отступил в толпу, выдирая из бороденки щепки.

— Остромир это, оказывается, — бормотал он смущенно. — Ишь ты! Заместо церкви скудельницу [60] рубит…

— И верно, — согласились из толпы. — Такого человека вон что рубить заставили. Ну попы-ы…

И уж притихла толпа, любуясь работой большого мастера, створившего на своем веку не одну церковь и не одну хоромину. Охали, цокали языками, восхищаясь, как легок и ловок топор у Остромира, как искусен.

Александр направился на край площади, где толпились люди вокруг осужденных. Кто-то оглянулся, признал подходившего Александра и, отступая, молвил:

— Княжич. Дай дорогу.

Расступилась толпа. Не знавшие княжича в лицо смотрели с любопытством, знавшие приветствовали дружелюбно:

— Здравствуй, Ярославич.

Перед ним расступились, как перед князем, ибо в отсутствие отца он был князь, даже печать княжескую он или Федор могли приложить, посоветовавшись, разумеется, с кормильцем.

Волхвы, привязанные к столбу, сидели на земле. Руки их были завернуты за спину. Трое затравленно озирали толпу, а один, самый старый, с длинной седой бородой, ожидал смерти спокойно и даже торжественно. Увидев приближающегося княжича, старик с достоинством приветствовал его наклоном головы.

— Здравствуй, дивный отрок.

— Здравствуй, старче, — отвечал Александр, останавливаясь около.

— Не тебе кланяюсь, отроче, а судьбе твоей грядущей, великой и славной, но тяжкой и горькой. А здравствовать мне недолго осталось. Скоро предстану пред богом.

— А как же ты зришь судьбу мою, старче?

— На то мы и волхвы, дабы зреть от вас сокрытое.

Александру понравился старик, он оглянулся, ища кого-нибудь из бояр или особ священных, но вокруг толпились люди из мизинных или торговых.

— В чем вина их? — спросил княжич.

— В бога христианского не веруют.

Какой-то купчик мордастенький посоветовал:

— Ярославич, ты его про человека спроси, послушай-ка, чего несет.

Княжич и не посмотрел на купчика и вопрос его не счел нужным повторять, кивнул волхву:

— Ну, отвечай.

Старик устало прикрыл глаза, поморщился:

— Сколь можно сказывать.

— Я еще не слышал.

— Разве что для тебя, дивный отрок, — вздохнул старик и заговорил как по писаному: — Мылся бог в бане, вытерся ветошкой и кинул ее на землю. И заспорили тут сатана с богом, кому из нее сотворить человека. И сотворил сатана тело человека, а бог душу в него вложил, потому, когда человек умрет, тело в землю идет, а душа к богу.

— Так, стало быть, сейчас сатанинское гореть будет?! — спросил злорадно купчик.

— Сатанинское, — кивнул старик, — сатанинское, ибо божьего вы не смеете и не сможете коснуться. Душе ни меч, ни огонь, ни вода не страшны.

В это время послышались крики бодрые, хозяйские:

— Эгей, посторонись! Оберегись!

Толпа расступилась, и подбежали люди, неся короткие отесанные бревна. И стали они вокруг столба, к которому были привязаны волхвы, строить сруб. Нашлось много помощников. Тащили отесанные бревешки одно за другим с шутками, с прибаутками. Едва поспевали в венцы их складывать. Клеть быстро росла, все более и более прикрывая внутри волхвов. Александр нахмурился. Схватил за рукав какого-то новгородца, спросил:

— Кто судил их?

— Вече, княжич, вече.

— Кто сзывал вече?

— По велению владыки, сказывают. Он и приговор благословил.

— Ратмирка, — обернулся княжич к слуге. — Живо коней! Скачем к владыке. Сбыслав, побудь здесь. Скажи, чтоб без меня не зажигали.

Едва выехав из толпы, они опоясали коней плетьми и рванули через Великий мост. На полном скаку влетели в Пречистенские ворота. У палат владыки Александр осадил коня, спрыгнул легко и мягко на землю. Повод и плеть кинул Ратмиру, сам скорым шагом пошел к крыльцу.

Ему навстречу явились два служки, загородили путь, поклонились угодливо.

— Здравствуй, свет Александр Ярославич.

— К владыке я, дайте путь, — нахмурился княжич, почуяв недоброе.

— Архиепископ почивать изволит, — сообщил, сладко улыбаясь, один из служек.

— Так разбудите.

— Что ты! — подкатил глаза служка. — Как можно?

Княжич резко повернулся и побежал к коню. Поймал плеть, сунул привычно носок сапога Ратмиру в ладонь, влетел в седло. Оборотившись к стоявшим на крыльце служкам, крикнул: «Сторожите… псы!» — и, хлестнув коня, поскакал с владычного двора.

А на Дворище все уж готово. Миром-то все споро делается: и хоромы, и скудельница. Сруб уложили вкруг волхвов, как раз им до бород достает. Щепки, натесанные во время работы, стащили к срубу. Откуда-то полвоза сухих прутьев привезли, составили конусом вкруг сруба. Чтобы взялось хорошо и горело споро, понатыкали в дыры охвостьев кострицы льняной, облили смолой. И уж принес кто-то палку с горящей на конце просмоленной пенькой — витень.

— Зажигай! — вопят нетерпеливые.

— Погоди, княжич обождать просил.

А из сруба доносится голос несмирившегося старика:

— Вы не забыли, славяне, аки пращуры ваши Перуна в Волхов скинули? Проплывая под мостом, он свою палицу на мост вам кинул и рек: «Вот вам на забаву от меня!» Что стало с того дня с вами? А? Вы дрались на том мосту не единожды и будете драться до скончания града вашего.

В это время люди увидели скачущего по мосту княжича Александра со слугой.

— Зажигай! Подъезжает уж.

Подскочил мордастенький купчик, выхватил горящий витень и пошел вкруг сруба, зажигая и покрякивая от удовольствия:

— Ах красно! Ах жаристо! Ах паристо!

Ярко пылали охвостья льна, языки пламени лизали щепки, медленно с треском занимался сруб. А оттуда, из дыма, старик кричал, кашляя и поперхаясь:

— А мы… кха-кха, вам на забаву… оставляем слезы наши… залиться вам ими, залиться… кха…

Александр подскакал, когда уже огонь пылал во всю силу и из сруба ничего не было слышно. Умолк старик. Только весело трещала сухая сосна, пуская яркие искры и обугливаясь.

Жаркий огонь отодвинул толпу любопытных. В этом ярком большом кругу стоял Александр и, не отрываясь, смотрел на огонь, не замечая, как по щекам его текут слезы. Огонь, обдавая жаром, иссушал их тут же. Вокруг были сотни внимательных глаз, многие из них примечали это. И как ни дивно, именно эти детские слезы, которые не заметил он сам и потому не вспомнил о них во всю жизнь, именно они покорили суровых новгородцев, думавших о княжиче ласково: «Сердце золотое у отрока. Дай бог ему донести его таким до стола».

XV

ГРЯДУЩИЙ ВЛАДЫКА

Воротился Ярослав Всеволодич из похода, победив емь, взяв с нее дань немалую. Удачный поход помог усилению власти князя в Новгороде. Усиление это кое-кому пришлось не по душе. И Ярослав знал — кому.

В первый же день по возвращении, услышав от приближенных своих судьи Якима и Федора Даниловича, что без него вытворяла Софийская сторона, князь обронил загадочно:

— Змею не по тулову — по голове бить надо. А лучше сразу прочь ее.

При этом и княжичи присутствовали. Ярослав Всеволодич порешил теперь ни в чем от них не таиться, а даже, наоборот, вводить отроков в самые тайные замыслы и деяния свои. Никто, кроме отца, не выучит детей таким тонкостям. А надо учить, ох надо.

— Езжай-ка, Яким, в монастырь Хутынский да вели ко мне отцу Арсению быти, — распорядился князь. — Да передай ему, чтобы прибыл ко мне он тайно, лучше ввечеру.

Когда Яким ушел, Федор Данилович решил напомнить:

— Там у нас немец сидит давно уж, отроков ждет языку учить. Может, идти нам-то?

— Только немецкий учите? — спросил князь.

— Нет. Уже много и по-свейски[61] знаем.

— Подыщи отрокам еще и татарина доброго, чтоб говорить и писать мог научить.

— А зачем нам татарский? — подал голос Александр. — Их тут и не слышно.

Князь посмотрел внимательно на младшего сына, улыбнулся снисходительно.

— Э-э, сыне. Будет слышно, еще как будет. И добро, коли вы ведать язык сей станете. С ворогом уметь надо говорить не токмо на языке меча. — Обернувшись к кормильцу, князь махнул рукой. — Ступай, Данилыч, один к немцу пока. Пусть ждет. Мне надо поговорить с детьми.

После ухода кормильца Ярослав Всеволодич прошел к окну, долго и задумчиво смотрел в него. Потом, не оборачиваясь, просил:

— Как вы думаете, сыны, пошто София не любит нас?

Братья переглянулись, пожали плечами.

— А разве не любит? — удивился Федор.

— Не любит. Ох не любят, — обернулся князь от окна.

— А зачем же тогда благословлял Антоний, молитвы пел, фимиам курил?

— А куда ему деться? Чай, сам бахтерец не наденет, в стремя не вступит. Им, священным особам, даже в ловах участвовать нельзя. Стоит сокола попу на руку посадить, как немедля будет сана лишен.

— Ишь ты, — удивился Александр, — а дичину, сам зрел, любят есть.

— Они окромя дичины еще кое-что любят, сыне.

Князь опять отвернулся к окну, вдруг засомневавшись: а не рано ли детей в грязь эту, в возню эту мышиную сует? Ведь эдак, чего доброго, и в вере могут заколебаться, когда поймут, какие тати рясами-то прикрываются. Ну а как быть? Когда-то же надо. Эвон старшего через год уже в походы брать, да и младшему только заикнись, хоть завтра на рать побежит. Нет, нет, пусть все знают, чтобы видеть могли сами, где истинный друг, а где лиходумец тайный.

— Ну, так за что София к нам не благоволит? — снова повторил вопрос князь. — Думайте, думайте, головушки золотые.

— Мало кун дал после похода, — предположил Федор.

— Э-э, сынок, корыстолюбцам сколь ни давай, все мало.

— Они тебя боятся, батюшка, — сказал Александр. — У тебя эвон дружина. А у них?

Князь обернулся, внимательно посмотрел на младшего:

— А почему ты так решил?

— Всегда так бывает, кого боятся, того и не любят.

— Вот именно, боится меня Софийская сторона вкупе с архиепископом. Земли-то под ними все, а коли я вдруг да пожелаю: поделитесь-ка, господа хорошие. Торговая сторона — та вся за меня. У ремесленника все при нем — молоток да руки. А купцам-то кто пути-дороги торит? Кто обозы да лодьи их боронит? Князь с дружиной. Вот так-то, чада мои, кому мы к выгоде али кого не трогаем, тому и любы.

Князь прошел через сени туда-обратно. Остановился перед детьми, сидевшими на лавке.

— Ну и как же нам быть с Софией-то?

— Сам же говорил — змее голову сечь надо, — напомнил Федор.

А младший посоветовал:

— Поезжай туда ввечеру, когда народу в храме не будет, да владыку-те за горло, да…

Ярослав весело расхохотался, подошел, обнял сынов, легонько стукнул лбами друг о дружку.

— Ну, лихи молодцы! Ну, лихи!

Потом, подвинув младшего на лавке, князь сел между ними.

— Нет, сынки, я не збродень, чтоб эдак-то. Мы с вами князья, нам надо по-другому.

— А как?

— Если нас владыка не любит, что надо сотворить, дабы любил?

— Кун ему дать поболе, — предложил Федор.

— Ну а ты, Александр, как думаешь?

— Не ведаю, батюшка. Может, другого приискать.

Ярослав ласково поворошил кудри младшему сынишке, улыбнулся.

— А ведь, сыне, ты по-моему думаешь. Спаси бог тебя, спаси бог. Ну что ж, сынки, не худо мы с вами подумали, не худо. Теперь вам можно и к немцу пойти, поучить язык его окаянный.

А когда сыновья уже в дверях были, князь предупредил:

— Да. О том, что здесь мы судили-рядили, не след никому знать, окромя вас. Поняли, чай?

— Поняли, батюшка.

— Ну и ладно. Идите с богом. Надо будет — покличу.

Князь не забыл о своем обещании. Когда поздним вечером наконец явился Яким с переодетым монахом Арсением, Ярослав, усадив гостя, отправил Якима за княжичами. Когда остались они вдвоем, спросил монаха:

— Догадываешься, для чего зван ко мне?

— Не станем искушать судьбу, — уклончиво отвечал Арсений.

— Ты, отец святой, не лиси предо мной. Али забыл наш разговор на Хутыни?

— Какой? О чем?

— Не ты ль, осуждая Антония, молвить изволил, что коли б был на его месте, меня б обеими дланями подымал?

— Молвил, — согласился Арсений, — и сейчас готов то ж повторить, что распри Софии с князем лишь ворогу на руку.

— Вот, вот. Ты-то это понимаешь, а он нет. И ведать не желает.

— А как же ему понимать, князь? Чай, в миру-то Антоний сам был боярином. Добрыней Ядрейковичем по прозванию. Вот оттель ветер и дует. С боярщины, князь, с боярщины.

— Ну а что, если вам с ним местами поменяться? Ты в Софию, а он на Хутынь.

Арсений долго и испытующе рассматривал князя, словно проверяя, шутит он или всерьез говорит. Наконец ответил смиренно:

— Я-то кто? Монах. А он эвон архиепископ, не то что рукой, и мыслью не достанешь.

— Слушай, отец святой, — начал сердиться князь, — коли рядимся с глазу на глаз, так не лиси, повторяю тебе.

— Так что ж тут лисить-то, князь? Рази он похощет в Хутынь? Это, супротив Софии, что в могилу.

— Ведомо, что не похощет. Я сам его выгоню.

— Сам не совладаешь, Ярослав Всеволодич.

— За мной вече пойдет.

— Вече, конечно, сила, но как с Киевом-то, с митрополитом быть?

— Ты, отец Арсений, ровно токмо что на свет народился. Да кого вече провопит, того и митрополит рукоположит.

Арсений задумался о чем-то, огладил широкую черную бороду, приосанился. «Ишь бестия, — подумал весело князь, — уж, никак, и владыкой себя вообразил. Ну давай, давай». А вслух сказал:

— Только на это, сам понимаешь, куны нужны, и немалые.

— Сколько? — спросил коротко и деловито Арсений.

— Тысяча гривен.

— Хорошо. Только половину до, а другую после посвящения.

— Срядились. Но учти, Арсений, станешь владыкой, не забудь уговор: обеими дланями за меня.

— Для того и соглашаюсь, князь, чтобы тебя возвеличить. Других помыслов нет — святой истинный крест.

— Ладно, ладно, — поморщился Ярослав Всеволодич. — Не люблю уста медовые, люблю меды хмельные. А ну-ка, отец святой…

С этими словами князь подошел к столу и налил из кувшина в два кубка хмельного меду.

— Выпьем.

— При моем-то сане, князь, — возразил было Арсений.

— Не ломайся. Мы одни. Выпьем за ряд наш.

— Разве что за ряд.

Они выпили крепкой хмельной медовухи. Князь тут же налил еще.

— Полно, Ярослав Всеволодич. Хватит. Разить ведь станет, аки от пьяницы.

— Человек о двух руках родится, — отвечал князь, — о двух ногах, о двух очах и пить должен две чаши кряду.

— А я вот родился об одной главе, об одном носе, одних устах.

Князю по сердцу пришлась находчивость монаха, он засмеялся.

— Вот так-то всегда будь со мной правдив и прям, и мой меч твоему кресту путь укажет.

Тут явился Яким с княжичами, с ними пришел и Федор Данилович.

— Благослови, отец Арсений, отроков моих, — сказал князь, жестом приглашая детей подойти к монаху.

Они подошли по очереди: сначала Федор, за ним Александр. Арсений осенил каждого крестом, благословил с готовностью.

— Учти, отец святой, то, о чем мы с тобой только что речь вели, они мне присоветовали.

Князь желал любви и приязни будущего владыки не только к себе, но и к детям своим.

— Так вот, дети мои, — сказал он почти торжественно, — перед нами грядущий владыка, и мы тщим себя надеждой, что теперь и София полюбит нас так, яко мы любим ее от рождения.

— Не рано ли, князь, — поежился от такой откровенности Арсений. — Медведь, чай, еще в лесу.

— Не рано, отец святой, — властно осадил его Ярослав, — в самый час. Медведь-то в лесу, а в сердце его уже стрела наша, да коли на то — и лес-то наш. Не рано.

XVI

«НЕ ОТВОРИМ ВОРОТА!»

Если войной на Ригу идти — Пскова не минуешь, без псковичей не обойдешься, так как земли их с Ливонией граничат.

Во главе небольшой дружины с посадником Иваном да тысяцким Вячеславом отправился Ярослав Всеволодич на Ригу, думая по пути и псковичей присоединить.

Но Псков закрыл перед ним городские ворота.

Посланный вперед Вячеслав с отрядом дружинников подскакал к воротам, закричал выглядывающим с вежей и стен псковичам:

— Вы что, очумели?! Отворяйте ворота, князь на пороге.

— Коли со злом к нам, то не князь, — кричали со стены.

— Какое зло? Он с дарами к вам.

— Знаем те дары, которые на руцах бряцают.

— Вы что?! — возмущался Вячеслав. — Умом тронулись?!

Но чем более сердился и ругался тысяцкий, тем тверже стояли на своем псковичи: «Не отворим ворота! Кланяемся князю, пусть тече своим путем».

Так ни с чем и воротился Вячеслав к Ярославу. Выслушав тысяцкого, нахмурился князь, глаза от гнева еще темнее стали.

Что делать? Сотни глаз за спиной смотрят на него, ждут, что предпримет князь, чем ответит на неслыханную дерзость.

Ежели копьем взять крепость? Ладно ль будет? Чай, свои же за стеной-то, русские. И сколько жизней зря будет погублено, и не быть тогда походу на литву. Чего доброго, литва даже обрадуется, сама набежит. Нет, нет, нет.

Копьем брать нельзя и прощать не след. Поворотил князь коня, бросил посаднику:

— В Новгород.

Воротился домой Ярослав туча тучей. Посадника с тысяцким послал вече сбирать из мужей самых знатных и достойных, но не на площадь, а во владычные хоромы. Не хочется князю, чтобы всякие мизинные людишки из уст его услышали о позоре.

Позвал в сени к себе Ярослав Всеволодич кормильца.

— Где княжичи?

— В светелке своей чертежи земель Новгородских учат.

— Чертежи обождут. Вели им одеваться как к крестоцелованию, со мной поедут к владыке. Вели Мише Звонцу сейчас ко мне быть.

Кормилец ушел княжичей собирать. Вскоре явился вызванный Миша Звонец — близкий и доверенный дружинник Ярослава. Он был высок ростом, широк в плечах, голубоглаз, густые волосы соломенного цвета ниспадали ему почти до плеч. На рати Миша был храбр и находчив, за что и ценил его Ярослав.

— Садись, — пригласил князь Мишу. — По Переяславлю не соскучился?

— А что?

— Возьми с десяток добрых отроков и скачи в Переяславль. Веди сюда полки мои. И чтоб в полном вооружении.

— Неужто на Псков пойдешь? — удивился Миша Звонец.

И то, что он угадал самое тайное, заветное, осердило князя.

— Дур-рак! На немцев хочу. На нем-цев.

— А я думал, ты не спустишь им сорому-то.

— Цыц! — ударил о стол ладонью князь. — Не твоего ума дело.

— А и верно, — согласился миролюбиво Миша. — Наше дело телячье.

— И еще. Добежишь до Владимира к великому князю, передашь мою грамоту. Пока коней и людей готовишь, я напишу. Ступай.

После ухода Миши князь подошел к полке, взял большой кус бересты поровнее, писало костяное, серебром оправленное, и присел к столу. Разгладив бересту ладонью, начал писать: «Великий князь! Дорогой брате, пишу тебе, дабы ведал ты, какой срам учинили псковичи гнезду нашему…»

Оторвавшись от письма, Ярослав вдруг усомнился: а надо ли братьев расстраивать? У них в лето прошлое эвон какая напасть приключилась — сгорел Владимир, огонь слизал двадцать семь церквей, дворец брата Константина с богатой книгоположницей. Вот уж туга-то великая. А то — псковичи врата заперли. Экая пустяковина. До того ль сейчас Юрию с Константином?

Но, вспомнив о том, как стоял он перед Псковом, краснея и бледнея от бессильного гнева, Ярослав решительно склонился над берестой. Нет, нет, спускать это нельзя, тот же Миша Звонец за спиной станет зубы скалить: не совладал, мол, князь, слабенек оказался. Написать надо все, как было, ничего не утаивая, может, что дельное и они тут присоветуют, чай, братья родные, не сторонние люди.

К приходу Звонца князь закончил письмо. Миша аккуратно уложил бересту в калиту.

— Ну, с богом. Не позже как через две недели жду.

После обеда вместо сна полуденного Ярослав Всеволодич в сопровождении княжичей и кормильца поехал на владычный двор.

Просторная прохладная палата уже полна народу. Здесь тысяцкий, старосты кончанские, уличанские — вся верхушка новгородская. У каждого пояс с бляхой — знаком власти и заслуг перед Великим Новгородом.

Увидев этот улей гудящий, Ярослав подумал: «Вот дружину б вызвать да всех этих лис да волков спесивых в железа да в поруб [62]. Вот была бы потеха». Но сегодня надо ему у этих бояр спесивых самому заступы просить. До чего дожили! Он — потомок Мономаха — должен этой чвани кланяться.

Знает князь, что есть у него здесь и сторонники, но мало их, очень мало. Посадник Иван должен его сторону взять, чай, ворота-то и перед его носом захлопнулись. Вячеслав тоже с ним. Да и бывший посадник Судимир, который жизнью своей Ярославу обязан: когда на емь ходили и из-за медлительности Судимира емь успела пленных побить, новгородцы на вече, там же учиненном, приговорили посадника смерти предать. Судимира тогда Ярослав и спас, спрятав в своей лодье.

А сам владыка Арсений? Кому ж он в верности клялся, божился, кому мзду тайно передавал за сан свой высокий?

Как хозяину палат этих Арсению и вече вести надо. Истово осенив себя крестом, призвав бога в судьи и поспешители веча высокого, Арсений дал слово князю. Ярослав встал, заговорил:

— Господа новгородцы, ведомо вам, что я вкупе с посадником Иваном и тысяцким Вячеславом направился ныне во Псков, везя в коробах подарки для них: сукна, парчу, хлебы, овощи, ведая их нужду в этом. И вместо того чтобы распахнуть ворота перед князем своим, они их заперли и тем самым меня с посадником обесчестили. Меня, который вам крест целовал, которого назвали вы князем своим! А раз я князь ваш, то прошу у вас управы на злокозненных псковитян. Прошу приговора вашего оскорбителям и предасти прошу их в руки мои.

— А что ты с ними делать думаешь, князь? — поинтересовался кто-то с дальней лавки.

— На то будет моя княжья воля, — отвечал Ярослав, пытаясь узнать кричавшего.

— А ведомо ль тебе, почему ворота были затворены? — спросил боярин, сидевший у стола.

Князь догадывался, но на вече счел за благо сказать обратное:

— Ума не приложу.

— Ну а все же, как думаешь об этом?

— Я думаю, — князь обвел всех потемневшими глазами. — Я думаю, они предались литве и, чуя в том вину свою, испугались князя впустить. Ведь если б я дознался, я бы спуску не дал, видит бог.

— А есть ли на то у тебя послухи-свидетели?

— Войду во Псков, будут и послухи.

Слушает Александр, сидя около отца, его спор с боярами. Неужто у него силы нет самому взять возмутителей и переветчиков, если они есть во Пскове? Почему отец у веча приговора испрашивает? Наверное, потому, что не в мизинных людях обретаются возмутители, а тоже в высоких должностях, а стало — имеют средь боярства своих сторонников. Тут одной силой не возьмешь, умом надо.

— Не можем мы, — кричит боярин от окна, — по одному твоему подозрению, князь, отдавать братов своих на казнь тебе. Не можем!

— А я не могу, — гремит в ответ голос Ярослава, — идти на рать, имея в стане своем изменников. А литва, как мне известно, вот-вот набежит. Когда пожгет да в полон возьмет, тогда поздно будет приговаривать. Тогда, господа новгородцы, вы же меня попрекать станете: где ж ты был, что позволил такое разорение? А разве мало нам напастей от ливонцев? А?

«Ах, как красно говорит отец, — думает Александр. — И почему это никак не дойдет до ума боярского? Все с бородами, все вроде смысленны, а вот поди-ко ты, упираются».

Проспорив дотемна, так ничего и не приговорили на вече, хотя и высказали князю сожаление свое по поводу срама.

Возвращались домой на Городище уже в сумерки, кони шли тихим шагом.

Князь, хотя и был не в духе, но сыновьям объяснял все терпеливо и подробно:

— Боятся бояре, как зайцы, боятся усиления нашего, ибо ведают — конец тогда их вольностям. И попомните мое слово, сыны: дабы помешать нам усилиться, они вплоть до измены дойдут.

— А зачем же допускать до того? — спросил Александр.

— Э-э, нет, сыне, пусть текут к тому краю, куда стремятся, пусть. Они того понять не могут, что там-то и ждет их конец полный. Русские люди никогда и никому не прощали измены земле родной. Изменив, бояре обессилят себя, а нас усилят.

Миша Звонец воротился с войском на два дня раньше положенного ему князем срока и получил от него в дар двадцать гривен, за каждый день по десять гривен.

Войска было так много, что оно заняло все избы Славенского конца, да еще и раскинуло шатры от города до Городища. Новгород кишел переяславскими воинами, на торжище сразу подскочили цены на съестное. Не по боярам ударил Ярослав своей хитростью, а по самым бедным слоям новгородцев.

Забурлили низы, зароптали.

Из Пскова прискакал сторонник Ярослава с важной новостью: псковичи, убоясь князя, вступили в союз с Ригой и крестоносцами.

— А я что на вече говорил?! — гремел в сенях Ярослав и торжествуя и тревожась. — Им, видишь ли, послуха толстолобым подавай!

Александр, бывший в тот час в сенях, дивился прозорливости отца, предсказавшего заранее измену боярскую.

Князь сразу же вызвал к себе Мишу Звонца.

— Возьми кус бересты добрый и писало.

Ярослав, заложив за спину руки, прошелся через сени туда-сюда, с мыслями собираясь.

— Пиши, — ткнул пальцем в сторону Миши. — «Весьма мне дивно, что вы с неверными мир и союз учинили, а меня, князя вашего, принять не хотели. Ныне пойдете со мной на войну, а я обнадеживаю вас, что вам никакого зла не мыслил и не хочу. Токмо отдайте мне тех, кто меня вам оклеветал».

— Не отдадут, — поднял голос Миша.

— Без тебя знаю, что не отдадут.

— Так для чего тогда бересту тратить?

— Ты — писало-расписало! — прикрикнул князь на Мишу. — Пиши, что велено.

Ярослав подошел, выхватил из-под руки у Миши бересту, прочел написанное, приложил свою печать.

— Беги во Псков. И грамоту эту читай не одним боярам, а вели собрать вече и пред народом чти. Понял?

— Понять-то понял, — вздохнул Миша. — А как закуют меня в железы да в поруб?

Князь усмехнулся, смерил Мишу взором с ног до головы.

— Тебе не худо бы и в порубе посидеть. Ишь разъелся, аки вепрь по осени.

Миша не обиделся на злую шутку князя, отвечал тем же:

— Вепрю что? Его сало в брашно пойдет, а мое за так, даром спустят. Обидно.

— Беги, беги, — похлопал князь Мишу по плечу. — В поруб попадешь, выручу.

XVII

ОТВЕТ ПСКОВИЧЕЙ

Трудненько Ярославу Всеволодичу приходилось в те дни. Как шутил он перед сынами: «Хуже, чем на рати в поле чистом».

Боярский совет прислал на Городище посла к князю, который от имени боярства вопрошал прямо:

— Князь, полки твои ныне, аки саранча, приели хлеба новгородские. Что думаешь творить с ними? Зачем и для чего держишь их здесь?

— Хочу на Ригу идти, — отвечал коротко князь и, повернувшись, хотел выйти. Но посол не из робких был, заступил ему путь.

— Так почему стоишь, не идешь?

— Потому что в городах, мне подвластных, повиновения не вижу.

Такой ответ еще более насторожил боярский совет. Слишком хорошо они знали Ярослава, чтобы поверить ему, что простил он свое бесчестье Пскову. Знали они, что князь уж чего захочет, пойдет напролом, не считаясь с тратами и жертвами. Устали бояре от такого давления на них и не чаяли случая, как бы князю откланяться. И случай явился.

Вскоре прискакал из Пскова посол-грек с ответом на грамоту князя. Не доверили псковичи ответ свой милостнику князя Мише Звонцу. Но и Мишу не тронули, отпустили с миром.

Грек, как ему и велено было, явился не к князю, а в совет боярский. Псковичи тоже решили, чтобы их грамота к князю читалась на вече без всякой утайки.

— Что хоть в грамоте той? — допытывался князь у Миши.

— Не ведаю, Ярослав Всеволодич. Не ведаю.

— Как же ты проведать не смог? С греком же бежал?

— С греком. Я уж думал ночью к нему в калиту забраться, да он, проклятый, не спит. Аки сова, очами-те луп-луп.

— Но хоть догадаться-то мог бы.

— Догадаться трудно ль, князь? Ничего-то для нас там доброго нет, ясней божьего дня, раз посол не в Городище, а на Софию подался. О-о, слышь?

Князь прислушался, сомнений быть и не могло — били в вечевой колокол. И приглашение князю вскоре последовало. Он вызвал кормильца.

— Где княжичи?

— В светлице своей татарским языком занялись.

— Ты что, не слышал вечевого? — напустился князь на кормильца.

— Но я думал, отроков не касаемо.

— Все, что меня, то и их касаемо. Не невест ращу — воинов. Скоро надеть бахтерцы, мечи взять, как на рать чтоб.

Князь сам поверх сорочки надел боевой бахтерец, пристегнул меч.

Выехали они из Городища тесной группой в сопровождении дюжины самых преданных воинов при полном боевом вооружении. Когда проезжали шатры полков переяславских, князь подозвал Мишу.

— Вели полкам изготовиться.

— Неужто, думаешь, кровопролитье будет, князь?

— Дурак! Там кто? Поганые? Изготовляйся для виду. Понял?

Появление князя и княжичей на степени в полном вооружении дало понять новгородцам — дело серьезное. Теперь все зависело от грамоты псковской, что-то они там наплакали. Грек, которому наконец дали слово молвить, полез в калиту и вынул пергаментный свиток. Покосился на князя, но Ярослав стоял хмур и непроницаем. Ничто не выдавало дум его. А тайный умысел псковичей он сразу понял: ты нам бересту, а мы тебе пергамент, чай, не бедные.

«И сие зачтется, — отметил в уме князь. — Все зачтется. Злоречить себя не позволю».

— «Кланяемся тебе, князю Ярославу, и братии нашей новгородцам, — начал читать громко грек, творя поклоны князю и, особенно низкий, вечу. — И вам на ваши слова ответствуем: на войну с вами не идем и братьев наших, которые правду говорят, не отдадим».

При этих словах загудела толпа, довольная ответом псковичей. Ведь и новгородцы издревле не выдавали своих на расправу князьям. Почувствовав поддержку веча, грек стал читать и того лучше, прямо как лицедей:

— «…Что мы с рижаны мир и союз учинили, в том нам нет порока, ибо все мы, верные и неверные, — человеки, от единого Адама дети и у нас нет с ними никакой разности. Того ради решили лучше пожить в покое и любви, нежели во вражде и войне. Ты, княже, умный и смысленный, помысли и рассуди…»

Ярослав почувствовал на себе сотни осуждающих глаз и понял: вече будет не на его стороне. Проклятый грек так читает, что у многих в очах слезы начинают блестеть.

— «Вы, токмо начав войну и получив добычу, отходите, а мы всегда остаемся с ними во вражде. Ежели вы вздумаете идти на нас, — вопил грек, стуча в грудь себя, — мы противо вас со святой богородицею и поклоном, а не с оружием и злобою, понеже новгородцы издревле братья наши. Тако вы нас посеките, а жен и детей плените, ежели вы беззаконники!»

Хитрый грек, кончив читать, не стал сворачивать пергамент, чтобы не разрушить впечатление, а при полной тишине четырежды низко поклонился во все стороны и этой благочестивостью и покорностью довершил начатое — склонил вече на сторону псковичей.

Тишина взорвалась дружными криками, вскоре перешедшими в сплошной рев:

— Не пойдем на братьев своих!

— Отпускай полки, князь!

— Сам тож ступай.

— Не пой-де-ем!!!

Эти сотни раззявленных ртов, вопящих дружно и громко, испугали Александра. Он невольно шагнул ближе к отцу, взглянул на него. Князь стоял спокойно и гордо, и лишь уста его кривила презрительная и недобрая усмешка.

Спокойствие отца Александру передалось. Он и сам не заметил, как подбородок его вздернулся и темные очи прищурились гордо.

Князь не просил тишины, зная, что это еще более распалит толпу. Он ждал, ждал долго, всем своим видом говоря: ну, вопите, вопите — я обожду.

Наконец толпа успокоилась, хотя отдельные выкрики не прекращались. Князь шагнул к самому краю степени и заговорил зычно, чтобы слышно было всей площади:

— Вы забыли, господа новгородцы, что я крест целовал и клятву принес на грамотах Ярославовых боронить землю Русскую от недругов наших, откуда б они ни пожаловали. Но псковичи, ни вас, ни меня не уведомя, союз заключают с неверными. Так кто же переступает через крестоцелование? Вы и братья ваши псковские! Хорошо. Вам полки мои неугодны. Я уведу их, но ведайте впредь: коли набежит емь или ливонцы, я перстом не пошевельну пособить вам. Пусть они жгут ваши города и веси, пусть берут в полон жен в детей ваших! Пусть! Видит бог, во всем вина будет токмо ваша. Ва-ша, злодеи своих домов!

Сказав это, князь круто повернулся и пошел со степени, сопровождаемый княжичами. Толпа расступилась, давая им путь к вечевой колокольне, где ждали князя воины с конями. Толпа молчала, пораженная нарисованной картиной грядущих бедствий, лишь вдали вопило несколько крикунов, не услышавших предостережений Ярослава.

Князь понял, что толпа колеблется. Если бы он сейчас воротился на степень, чтобы воспользоваться колебанием черни, он бы все испортил.

И потому именно здесь, идя между двумя стенами людей, князь принял решение — Новгород совсем не бросать, а оставить наместниками своих сыновей Федора и Александра. Это будет костью в горле у господ новгородцев. Приглашать нового князя нельзя, пока на Городище в княжьем дворце будут сидеть сыны Ярослава. И в случае чего, Ярослава звать не с руки — обидели, оскорбили и путь указали.

— Значит, в Переяславль вернемся? — спросил дорогой Александр отца, не скрывая радости.

— Вы с Федором здесь останетесь.

— Как? Одни?

— Почему? Кормилец и Яким будут с вами, ну и дружина ваша молодшая.

Узнав об этом решении князя, встревожилась Феодосья Игоревна, пришла из своего терема в сени, где Ярослав, собрав близких своих поспешителей, думал.

— Верно ли, что ты детей здесь оставляешь? — спросила она мужа.

Князь покосился на сыновей, сидевших тут же.

— Э-э, княгиня, здесь все мужи сидят, и кто-то же должен княжить в мое отсутствие.

— Но ведь они еще…

— Полно, полно, — перебил князь. — Не сегодня-завтра им на стол садиться, пора привыкать.

Ярослав Всеволодич встал со стольца, подошел к княгине, взял ее под руку, сказал ласково:

— Позволь проводить тебя, княгинюшка.

Князь довел жену до дверей и там продолжал негромко, так, чтобы она одна слышала:

— Заутре с восходом в Переяславль двинемся, так ты уж сама вели девкам возок подушками умягчить, дабы не утомиться тебе в пути-дороге, а коли охота придет, то и соснуть можно б было.

Княгиня плохо слушала мужа, сердце материнское тревожилось предстоящей разлукой с детьми. Она хорошо понимала, что князь хоть и ласково, но все же выпроваживает ее из сеней. Не женское дело судить-рядить дела ратные да, не приведи бог, еще и слезу уронить на мужской половине. Эту материнскую слабость видеть отрокам совсем не обязательно и даже вредно.

Проводив жену, Ярослав вернулся к стольцу, вкруг которого сидели его близкие думцы.

— Так о чем я сказывал перед приходом княгини?

— Про тевтонцев, батюшка, — подсказал Александр.

— Да, да. Так вот, Тевтонскому ордену того и надо, дабы отторгнуть Псков от Новгорода и разделаться с ними по отдельности. Как ни дивно, люди мизинные в том более смыслят бояр. И если Псков к литве надолго перекинется, то тевтонские рыцари разорят и пожгут их без труда. Литва Пскову плохой поспешитель супротив рыцарей.

Уж в сумерках он отпустил всех, оставив княжичей.

— Вот что, дети мои. У нас может часу не явиться более для близкого разговору. Посему помните: без меня во всем полагайтесь лишь на Якима и Федора Даниловича. Течцов ко мне с грамотами посылайте надежных, да с охраной. А кто надежный — Яким подскажет. И еще. Сие знать токмо мы трое должны. Коли случится что-то важное, о чем вам не захочется по какой-то причине ни Якима, ни кормильца уведомлять, шлите мне весть с Мишей Звонцом.

— А Миша здесь останется?

— Здесь. Помните — то мое око верное. Далее. Новгородцы могут начать хитрить вкруг вас. Не поддавайтесь. Советуйтесь обо всем с Якимом.

— А как они хитрить будут? — спросил Александр.

— На то и хитрость, даб ее за хитрость не приняли. Ну, как вам объяснить сие, — князь задумался. — Да вот. Пришлют вам грамоту, подпись, мол, нужна княжья для соблюдения закона. Они подумают, что вы откажетесь по причине моего отсутствия. Так вы примите пергамент, велите для меня переписать и мою печать приложите. Могут на суд какой-то важный позвать, надеясь на отказ ваш по малолетству. Так вы не отказывайтесь, езжайте на суд с Якимом. Он всю «Русскую Правду» назубок ведает и приговор по любому делу вам подскажет тут же. Если что не знаете, а кто-то станет от вас ответа домогаться, не подавайте и виду о неведении своем, а молвите великомудро: «Мы подумаем».

— А если на рать станут звать? — спросил Федор.

— На рать? — князь внимательным взором окинул детей. — А что? И на рать не отказывайтесь. Только и свое условие им поставьте твердое. Пусть посадником вам дадут Судимира, токмо Судимира. Они его не очень захотят, так как недавно лишили посадничества. Ну а если поставят, то он вас не выдаст, ибо животом мне обязан до конца дней своих. На него полагайтесь, а он вашим именем будет ратоборствовать, да еще и благодетелями считать.

— А пошто?

— А как же. Ведь вы ему посадничество вернете. А ему теперь, если такого чуда не случится, до смерти не видать его.

— Батюшка, — неожиданно вздохнул Александр, — а потом ты заберешь нас в Переяславль?

— В Переяславль? — удивился Ярослав. — Зачем?

— Там ловы добрые.

— Ловы? — князь ласково взъерошил волосы Александру. — Хорошее занятие для князя, но не главное, сыне.

XVIII

БОЖЬЯ КАРА

Нежданная страшная напасть явилась на землю Новгородскую. Разверзлись хляби небесные, и лили, и лили дожди беспрерывные. Август месяц — самое время хлеба жать. А где ж тут? Все выполоскано, вымочено дождями до последней былинки. Разлились реки-озера, поглотив поля и нивы. Ровно сто лет минуло, когда такая ж беда постигла новгородцев, никого уже нет в живых с того времени, но летопись сообщает страшное: «…бысть глад велик».

Вспомнил кто-то последние слова старого волхва, сожженного на Дворище: «…залиться вам слезами нашими». И поползло, полетело по улицам: «Волхвы мстят, надо прощения просить, надо ублаговолить их души невинные». И уж запамятовали, что судили их всем миром на вече. Ищут того, кто сжигал их. Купчик какой-то мордастенький вкруг сруба с палкой горящей бегал. Найти его. Узнать. Кто хорошо видел его, кто помнит? Ищите.

Нашли. Живет на Варяжской, воском торгует. Схватили, повязали, потащили на Великий мост. Сбросили в Волхов, вспученный, бурлящий.

Но и это не помогло, дожди хлестали, казалось, еще пуще.

Сгубила вода урожай нынешний, и уж кажется — не быть ему и в грядущее лето — пахать и сеять возможности нет: дожди, дожди. Все под водой скрыто.

Во всех церквах новгородских молятся, просят всевышнего смиловаться, бьются истово лбами в поклонах: «Господи, прости! Господи, помилуй!»

Захудал, захирел знаменитый торг новгородский. Цены как бешеные вверх скачут. Озверели люди от голода, забыли и бога и души свои.

Именно по этой причине запретил кормилец княжичам из Городища выезжать и, чтобы занять их, натащил в светелку груды книг великомудрых. Читают княжичи, ума набираются. Немец рыжий, которого дразнят Майнгот за его увлечение сим восклицанием, учит их говорить и писать по-немецки, велит меж собою разговоры вести на немецком. Долговязый швед по-свейски их учит. Маленький кривоногий татарин Темир обучает татарскому, налегая более всего на слово «дай» — «бер». Кормилец давно бы выгнал такого горе-учителя, да негде другого взять. Вот и кормится Темир около княжичей своим «дай клеб», «дай мяс», и это в то время, когда люди не с такими головами от голода мрут.

Начались грабежи и убийства в Новгороде. В одну из темных промозглых ночей дошло дело и до Городища: украли стог прошлогоднего сена. Узнав утром об этом от конюших, Федор Данилович вызвал старшего дружинника-сторожа.

— Охранение усиль вдвое-втрое. Воинам накажи: при захвате татя ночью убивать на месте, как «Русская Правда» позволяет. До свету дневного держать живым не сметь, дабы не возиться потом с судом — нет на то ни часу времени.

Судья Яким, уехавший с отрядом для сбора дани, вскоре воротился ни с чем. Веси опустели, смерды вымерли или разбежались в страхе перед голодной смертью.

А дожди продолжали лить, не переставая, хотя по времени давно пора было снегу лечь.

Голодный, измученный город бурлил, ища без устали виновного в этой напасти. Бояре пустили слух в народе, что-де гневается бог из-за архиепископа Арсения, водворившегося в Софии за мзду князю Ярославу. Этим они думали два дела сделать: устранить из Софии сторонника Ярослава и свалить вину на князя же.

Разъяренная толпа с ревом ворвалась на владычный двор. Служки, приставленные оберегать покой и жизнь владыки, со страху разбежались, попрятались. Толпа устремилась внутрь владычных палат. Все туда войти не смогли, а поэтому сгрудились внизу у крыльца, требуя архиепископа.

И вскоре владыка Арсений был выволочен за шиворот из покоев.

— Почто сел неправильно?!

— Зачем бога обманыва-ал?!

— Сколь отвалил князю? Отвечай миру, нечестивец!

Все это вопила толпа, требуя ответа и не слыша его.

И худо бы пришлось Арсению, ой худо, если б не крикнул кто-то из палат:

— Братья-я, в трапезной брашна-а-а!

Обезумела голодная толпа, заслыша такое. Ринулись, давя друг друга, по крыльцу в палаты. Зазвенели где-то, посыпались стекла венецианские. Затрещало крыльцо под напором сотен ног, соломинками хрустнули поручни. Посыпались люди горохом с крыльца на землю, и с ними вместе владыка Арсений упал. Благо, владыка наверху оказался, не ушибся нисколько. Вскочил — и бежать к единственной надежде и спасению — к собору святой Софии.

Толпе уже не до Арсения было, каждый норовил прорваться в трапезную и поживиться съестным.

Арсений вбежал в храм и велел пономарю, встретившему его:

— Запри все двери.

На Городище о свержении Арсения узнали в тот же день. Сбыслав, ездивший в город по поручению Якима, воротился на взмыленном коне и принес эту весть.

— Надо спасать старика, — сказал Александр и, не услыша ответа, спросил: — Федор Данилович?

— Ась, — отозвался кормилец.

— Я говорю, надо ехать за владыкой. Чай, он поспешитель наш и в беде ныне пребывает.

— Какой он теперь поспешитель, коли сана и стола лишен.

— Я не позволю предавать союзника лишь за то, что он слаб ныне! — закричал Александр.

— И верно, — поддержал Федор. — Грех ведь на душу возьмем.

Поддержка брата еще более воодушевила Александра.

— Сбыслав! — окликнул он повелительно. — Тридцать гридней в полном вооружении немедля на конь! Едем к Софии.

Услыхав это, кормилец решительно запротестовал:

— На ночь глядя! Не пущу, Ярославич! Не пущу.

— А кто здесь наместник? Ты или я?

— Вы, вы наместники оба, но коли с вами что, упаси бог, стрясется, князь с меня шкуру спустит.

Кормильца неожиданно и Сбыслав подцержал:

— А и верно, княже, зачем тебе самому ночью в загон бежать? Ты ж, чай, не збродень. А мы налетим, выкрадем старика да и представим тебе.

— Вот-вот, — обрадовался кормилец. — Никто и помыслить не должен, что Арсения мы выручили. Эдак и на Городище толпу накличем.

Отряд возвратился с Арсением около полуночи. Федор давно ушел спать. В сенях остались лишь Александр с кормильцем да Ратмир. Чтобы скоротать томительные ночные часы ожидания, княжич с Ратмиром играли в шашки, придвинув единственную горящую свечу к доске.

Арсений вошел скорым шагом в сопровождении Сбыслава и Якима. Ряса его была мокрой и пахла конским потом. Он направился сразу к столу. Александр поднялся навстречу старцу.

— Спаси бог тебя, дитя мое, — взволнованно молвил Арсений, целуя Александра в лоб. — Спасибо за твою великую душу. Стану денно и нощно молиться за тебя не чина ради, а любви искренней. Ибо подал ты тонущему не соломинку, а руку крепкую, и не владыке уж, но человеку.

— Разболакайся, отец святой, — пригласил Александр. — Я велю брашна подать.

— Нет, нет, — решительно отказался Арсений. — Я был бы последним скотом, коли б позволил себе остаться под этой благословенной крышей.

— Но почему? — удивился княжич.

— Чернь, жаждущая крови моей, может заутре здесь быть. А это страшно, дитя мое. И не за себя уж теперь боюсь я, не за себя.

— Да, да, — вмешался кормилец, — владыка мудро молвит. Здесь ему нельзя оставаться.

— Но у нас дружина, — возразил княжич, — велю изготовиться к бою.

— Боже упаси, Александр Ярославич, поднимать меч на христиан, — Арсений воздел руки вверх. — Боже упаси! Они безумны от глада, терзающего их. Не бог, но нечистый движет ими. Заклинаю тебя вседержителем, не смей обнажать меч на них, не смей!

— Но куда же ты тогда? — спросил Александр.

— Утеку на Хутынь, запрусь в келью свою. Они заутре туда явятся. София не может оставаться без владыки. Прибегут за Антонием, его вознесут опять. Но не завидую я его участи теперь, ох не завидую. Сидеть на владычном столе средь безумных, что может быть, ужаснее?

Арсений схватил кормильца за локоть, отвел к столу, заговорил с жаром:

— Увози княжичей, Федор, увози от греха. Бояре в любой миг толпу на вас натравят.

— Не могу, святой отец. Князь в грамотах заклинает: сидеть.

Александр услышал спор между кормильцем и Арсением.

— Святой отец, не трать время. Мы никуда не поедем.

Арсений подошел к Александру.

— Но почему?

— Позор князю, бегущему от беды и бросающему свой народ в ней.

— Но ты же еще не князь, сын мой.

Александр вскинул подбородок, сверкнул очами по-отцовски:

— Я наместник и… княжич.

Арсений какое-то мгновение смотрел на гордого отрока, потом схватил его руку, заговорил жарко и искренне:

— Прости. Прости, Александр Ярославич, старого грешника… Ты, сын мой, чист и мудр в помыслах своих. Будь же всегда чист и честен, не токмо пред народом, но и пред собой. И будешь силен этой правдой. Не в силе бог, но в правде. Запомни, дитя мое, в правде.

Арсений перекрестил мальчика, резко повернулся и пошел к выходу.

— Я провожу тебя, отец, — вызвался Сбыслав, стоявший у двери. Арсений вышел, ничего не ответив.

— Да, да, проводи, — приказал Александр. — Проводи до самого Хутынского монастыря. Возьми с собой отроков.

Александр подошел к столу и задумчиво стал смотреть на огонь свечи.

— «Не в силе бог, но в правде», — повторил он с расстановкой и обернулся к окну, где стоял кормилец. — Что он хотел этим сказать? А? Данилыч?

— Только то, что сам сел на владычный стол неправдой, в чем и слабость свою узрел. М-да, звали старца на честь, посадили на печь. Идем-ка, Ярославич, почивать. Федор-то, чай, седьмой сон досматривает.

XIX

БЕГСТВО

Ровно четыре месяца лил дождь. Кончился он в Николин день — 6 декабря.

Наступление зимы усилило смуту в Новгороде. Измученные голодом и ненастьем, мизинные люди волновались и готовы были по малейшему знаку кинуться громить боярские дворы. И знак на Торговой стороне подали сторонники Ярослава, пустив слух, что бояре за то и выжили князя, что хотел он отменить на несколько лет поборы с бедноты. Слух этот был от начала до конца ложен, так как князь и себя и дружину свою содержал на поборы. Но бедноте так хотелось верить, что хоть кто-то из сильных мира сего жалеет мизинных! И они поверили.

Ударил вечевой колокол, и грянул на вече грозный клич:

«За обиду Ярослава! На обидчиков его!»

Но и Софийская сторона не дремала. «Не допустим, братия, дабы нас аки тетерь в гнездах похватали. Али не мужи мы?»

— Эй вы, лыченцы драны, брюхи мякинны, — вопили с Софийской стороны. — Не хлебнуть ли вам Волхова?!

— А вы, господа бояре, Новгород немцам продали, — не уступала Торговая. — Сдерем ваши брюханы, натянем на тимпаны![63]

Кровопролитье назревало великое. На обоих берегах прибывает и прибывает народ, и уж обе стороны выставляют вперед самых сильных, самых дюжих молодцев. Суют им в руки палицы, мечи двуручные: секите, мол, крушите супротивников.

Владыку Антония служки уведомили: кровопролитие меж братьями готовится. Схватил владыка крест с распятием, к мосту устремился, дабы не дать крови христианской пролиться. Но слаб старик, где ему пробиться сквозь толпу бурлящую, оружием бряцающую. Воздел Антоний крест к небу.

— Братия-я, заклинаю всевышним творцом…

Но голос слаб, кто услышит. А уж на мост вступили первые силачи, чтобы сойтись и биться насмерть.

Да забыли обе стороны, ослепленные гневом и злобой, о третьем супротивнике — о Волхове. А он вздыбился, как дикий тур, и понес льдины из Ильменя. И, разогнав огромные глыбы, ахнул ими в городни — быки, подпирающие мост. Задрожал, заскрипел Великий мост. В ужасе бросились с него новгородцы, так и не скрестив мечи. Бежали с моста, топча и сминая друг друга, чувствуя, как ходит и колышется под ними настил.

Бегущие свалили, смяли владыку Антония. Служки выхватили его из-под ног чуть живого, потащили во владычный двор.

А мост позади трещал и разваливался, и уж трудился Волхов, разбирая и унося по бревнышку мощные городни.

На Городище внимательно следили за происходящим. По настоянию княжичей кормилец отправил в Новгород несколько воинов, которые должны были сообщать все важное, что могло случиться в городе.

Когда рухнул Великий мост, предотвратив тем самым кровопролитие, в Городище прискакали один за другим все дружинники.

— Слава богу, — крестился на икону Спаса и радовался Александр. — Лучше он не мог сотворить, как мост разрушить. Слава богу, слава те, господи.

— А по мне, так пусть бы подрались, — подал голос Федор. — Сбили б друг другу охоту-то.

— Ты о чем говоришь? — удивился Александр. — Они б не охоту сбили, а град обескровили. Ливонцы б тогда голыми руками взяли.

— Они ж батюшку выгнали…

— Как выгнали, так и призовут, вот увидишь.

То, о чем княжич лишь догадывался, уже происходило на Софийской стороне. Бояре, напуганные смутой, которой и конца не было видно, срочно отправили послов к Ярославу в Переяславль.

«Приходи к нам, княже, — плакались бояре в грамоте, — приходи и поборы отмени. Судей по волостям тебе не слати. На всей воле нашей и на всех грамотах Ярославлих — ты наш князь».

Зная, что Ярослав тверд и упрям и может не принять условий, бояре осторожно намекнули, что могут и без него обойтись: «…или ты собе, а мы собе».

Прочтя грамоту бояр новгородских, князь разгневался:

— И они же еще мне условия ставят! Брюхолюбы толстолобые, — князь подбежал, схватил старшего посла за ворот шубы. — Ну! Куда вы Арсения дели? А?

— Так не я ж… Так народ же, — лепетал испуганно посол.

— Народ?! — рявкнул князь. — Кому врешь, стервец! Бояре ваши, бояре паутину заплели. Ну и что? Антония опять возвели. А что вы с ним-то створили? А?

Ярослав притянул испуганное лицо посла к своей бороде.

— Ну, тебя спрашиваю, что створили с Антонием?

Послу уж трудно дышать стало, да и не знал он, имеет ли право об Антонии князю что-либо говорить. Но князь, оказалось, все уже знал о владыке.

— Вы ж и его, своего владыку, до удара довели. Так какого дьявола вам еще надо? А? Меня зовете. Зачем? Чтоб еще и надо мной кочевряжиться. Я вам не Антоний!

Ярослав оставил посла, отошел к окну, стараясь успокоиться. Именно чтоб отвлечься, спросил об Антонии почти участливо:

— Ну как он там?

— Лежит недвижим. Языка лишился. Мычит что-то, не поймешь.

— Вот видишь. Ступай. Отдыхай. Завтра ответ дам.

Ярослав хитрил, ответ у него уже был готов. Ему просто надо было выиграть время. Он тут же позвал к себе Мишу Звонца, днями прискакавшего из Новгорода. Миша явился навеселе.

— Уже упился, — заметил хмуро князь.

— Так дома сколь уж не был, да и путь какой проскакал. Надо и отдохнуть как водится.

— Отдохнем во гробе. Сей же час седлай коней — и в Новгород. Гони что есть духу.

— Ну вот, лыко-мочало, — сразу скис Миша.

— А ну, — цыкнул князь и, помолчав, продолжал: — Заберешь княжичей с их дружиной — и сюда.

— Слава богу, давно пора. А то сидят там, как у тура на рогах.

— Да уходите ночью, дабы ни одна душа не проведала.

— Не изволь беспокоиться, Ярослав Всеволодич. Вывезу — ни одна собака не тявкнет.

— Ну и добро. С богом, — Ярослав махнул рукой, благословляя тем Мишу в путь-дорогу.

На следующий день князь долго не звал истомившегося в ожидании посла новгородского. Ярослав все прикидывал: далеко ль Миша Звонец ускакал. Наконец после обеда посол сам не выдержал, велел слуге напомнить о себе князю.

— Так просится, сказываешь? — переспросил князь слугу.

— Просится. Говорит, уж не забыл ли ты.

— Раз просится, пусть придет.

Слуга отправился приглашать посла, а Ярослав смотрел на двери, пытаясь сердце злом наполнить, что вчера кипело, и не мог. Прошло зло, перекипело.

Посол вошел, встал у дверей с почтением, ожидая ответа княжеского. А Ярослав все смотрел на двери и словно не замечал его. Посол, кашлянув, напомнил:

— Я здесь, Ярослав Всеволодич.

— Вижу, не слепой.

— Так за ответом я.

— За каким ответом?

— Ну на грамоту-те, кою ты вчерась чел.

— А разве я тебе не ответил?

— Нет… кажись, — удивился посол.

— А я мнил, ты уж получил ответ.

Князь затеял эту игру в кошки-мышки, все еще надеясь прогневить сердце свое. Но зло не приходило, и тогда Ярослав протянул правую руку через стол и сложил из трех пальцев известный русичам знак.

— Вот мой ответ боярам.

— Что это? — опешил посол, уязвленный грубой выходкой князя.

— Ай не видишь? Так подойди, я те под нос суну.

— Но князь. — Посол оскорбленно одернул кафтан. — Что ж это?.. Это…

— Что это?! — рявкнул князь, с удовольствием почувствовав, как сердце шалеет, полнясь гневом. — Что это? Тебя спрашиваю!

Для пущего страху князь гулко трахнул левой ладонью по столу. Посол вздрогнул, промямлил через силу:

— Кукиш сие.

— Вот явишься в Новгород и боярскому совету вот эдак свернешь и сунешь. Это, мол, князь Ярослав послал. Понял?

— Понял, князь.

— И передай еще на словах. Покуда они будут мне загородки городить: это льзя, это нельзя, чтоб послов не слали. Буду сечь.

А на Городище жили как на угольях. Сторожа следили за новгородской дорогой. Теперь хоть полегче стало: наконец-то выпал снег, и приближавшегося человека можно было заметить даже ночью.

В один из дней января кормилец послал Ратмира на торжище, чтобы узнал он, торгуют ли там, а если торгуют — то чем? Федор Данилович полагал, пока жива торговля — жив и город, а умрет торговля — и городу аминь.

Ратмир уехал на коне, но вскоре прибежал пешком, напуганный и со злыми слезами на глазах.

— Коня, псы! Такого коня… — твердил он, забывая отирать сыпавшиеся слезы.

Явившись в сени к княжичам, он, всхлипывая, рассказал:

— До города скоро добежал. В переулке узком встречный муж руку поднял: стой, мол. Остановился я: чего надо? А он — за повод. Я его плетью. А тут мне кто-то сзади палкой по голове. В очах потемнело. Очнулся, ни коня, ни мужа.

— Понятно, съели уж твоего каурого, — сказал Федор Данилович. — Благодари бога, что сам в брашно не угодил.

— Как? — кривился Ратмир. — Моего коня в брашно? Да ведь… Не может быть. Да как же…

Александр сочувственно смотрел на слугу, искренне переживавшего потерю коня.

— Ладно. Приищем тебе каурого же, еще лучше.

— Нет такого уж… — Ратмир махнул рукой и, чтобы не разрыдаться на людях, выбежал из сеней.

Федор Данилович переглянулся с княжичами.

— Вельми привязчив отрок, то добрый знак. Цени таких, Ярославич. Цени.

Но вскоре грянули события, заставившие забыть случай с конем Ратмира.

Из Переяславля прискакал Миша Звонец с воинами. Едва явившись, Миша заперся с княжичами в сенях, допустив туда лишь Федора Даниловича и Якима.

К ночи посыпал снежок, что очень благоприятствовало незаметному отъезду. По приказу Миши воины вытащили во двор все сани разом и тут же впрягли в них по паре сильных коней. Все делалось без единого возгласа. Потом воины вывели своих отдохнувших коней с ладно пригнанными и полными тороками. Миша послал одного отрока за княжичами. Тот явился в их покои и, ни слова не говоря, только кивнул Александру. Княжич понял и тут же приказал Ратмиру:

— Одевайся теплее и мигом в седло. Слышь?

Ратмир не приучен был допытываться и тут же, схватив кожушок с шапкой, выбежал из покоев.

Миша сам встретил княжичей: Александру сунул повод его вороного, а Федора, схватив за рукав, молча потянул к саням. Усадив, укутал ему ноги огромной шубой, шепнул на ухо:

— Ехать будешь как в раю.

Александр начал закидывать повод за гриву коня и тут услышал за спиной голос Ратмира:

— Ногу, князь.

И вот уж Александр в седле и чувствует, как становится центром отряда дружинников, сердце его переполняется гордостью и радостью. Он готов скакать хоть на край света. Рядом преданный Ратмир, все еще не знающий о причине такой спешки. И этот немой вопрос в глазах его тоже веселит княжича.

— Ратмирка, скачем на поганых, — предлагает Александр.

— Скачем, князь, — радостно соглашается тот. — Скачем на окаянных.

В самый последний миг, когда Александр уже хотел сказать «С богом» и тронуть коня, подбежал и схватил его за стремя Темир.

— Ярославич, — взмолился татарин. — Дай Темирка конь! Дай конь!

Он понял: княжичи уезжают совсем. Кому он будет нужен здесь, в этом голодном, умирающем городе?

— Дай конь, дай конь, — твердил Темир, и уж слезы бежали у него по щекам.

Подъехал Миша, спросил негромко:

— Что стряслось, Ярославич?

— Да вот Темир с нами хочет ехать. Коня просит.

— A-а, черт! — выругался Миша. — Дай ему плетью.

— Ты что?! — сверкнул на Мишу очами княжич. — Сам хочешь? — и шевельнул плетью.

Миша понял: княжич, чего доброго, и впрямь перетянет его плетью, да еще при народе. Все может статься. Миша наклонился, протянул Темиру руку.

— Иди сюда, нехристь.

Держа татарина за руку, он подъехал к саням Федора, кивнул на коренника.

— Лезь на коня! Живо!

— Ай, спаси бог, ай, спаси бог, — лепетал Темир, влезая на коня.

Чтобы показать поганому, что едет он его милостью, Миша сунул ему под нос плетку и пригрозил:

— Башку сверну, коли что с княжичем случится. Слышь? Сверну башку.

Но Темир так радовался, что посадили-таки его на коня, хотя и неоседланного, что кивал и твердил, смеясь и плача:

— Башка свертай… Спаси бог, башка свертай…

— Ну, с богом, — молвил наконец Александр и направил коня к воротам и далее в темноту зимней ночи.

Впереди лежал путь в родной и милый Переяславль, о котором стосковалось его сердце.

XX

КНЯЖЬИ РАСПРИ

Из Новгорода в Переяславль к Ярославу прискакал тайно Федор Яневич — сын тысяцкого, сторонника его. Князь понимал, чего стоило ему проскакать такой путь по лесам, и поэтому принял его ласково и одарил щедро. В присутствии княжичей Яневич рассказал обо всем, что интересовало князя:

— Как уехали княжичи, едва ли не три месяца Новгород без князя был. Первых послов, которых бояре направили к Михаилу звать его на стол, перехватил князь смоленский. Лишь вторые добрались до Брыни, где обретался тогда Михаил. Князь прибыл в Новгород вместе с сыном Ростиславом в конце апреля.

— Сколь лет отроку? — поинтересовался Ярослав.

— Княжич о семи годах. А что?

— А ничего. Сказывай далее.

— Далее, врать не хочу, князь, Михаилу новгородцы уж так обрадовались.

— Еще бы, сам ангел небесный, — желчно заметил князь. — Небось манной небесной осыпал дураков.

— Ты угадал, Ярослав Всеволодич. Он дал им грамоту, в которой объявлена свобода смердам от податей на пять лет.

Услыхав это, Ярослав гулко хлопнул ладонью о стол.

— Ну не дурак ли? — вскричал он гневно. — Вот уж истина: смерд глуп — то не горе, князь глуп — горе с море. И долго он думает усидеть так на столе?

— Но, батюшка, — вмешался Александр. — Им платить ныне нечем. Я знаю, нечем.

Князь резко обернулся к сыну, вступившемуся вдруг за новгородцев. Хотел осадить его, прикрикнуть даже, но вспомнил, что растит князя — не холопа, а на князя кричать никто не смеет.

— Стало быть, платить нечем? — переспросил как можно спокойнее.

— Нечем, батюшка. Ей-богу, нечем. Все под дождями сгинуло.

— Ну, спасибо тебе, Ярославич, за совет. Спасибо. А только тогда присоветуй мне, князю, на что дружину содержать? А?

— Не знаю, — признался Александр, — но только брать там не с кого и нечего. Да ты Якима спроси, коль мне не веришь.

— А что Яким? Яким сам с князя куны на содержание просит. Ну хорошо, — вдруг примирительно заговорил князь. — Хорошо. Ныне с них брать нечего. Так?

— Истинно так, батюшка.

— Ну, а грядущее лето, скажем, уродит жито да молоко рекой. А? Тогда что?

— Тогда и брать.

— Вот ты и попался, как олень в путик[64], сыне дорогой, — засмеялся князь. — Как же ты брать с них станешь, коли у них грамота вольная на пять лет?

Приперев этим доводом сына в угол, князь потрепал его благодушно по голове.

— По сей грамоте, сыне, смерд за пять лет зажиреет, а князь с сумой пойдет.

Ярослав обернулся к Яневичу.

— Ну, сказывай далее, славный муж.

— Ведомо тебе, князь, что Антоний дальше службу служить не мог.

— Ведомо, ведомо, — отвечал Ярослав, присаживаясь опять к столу. — Укатали сивку крутые горки.

— Видя это, Михаил присоветовал боярам найти на его место достойного чернеца или попа.

— Мудро присоветовал, мудро, — съязвил Ярослав.

— Бояре-те заспорили, одни хотят диакона Спиридона с Юрьевского монастыря, другие Иоасафа — епископа из Владимира-Волынского.

— Ишь куда метнули. А его спросили?

— А третьи игумена одного, из греков. Спорили, спорили…

— Шибко голов много, а ума ни одного, — заметил князь.

— И решили избрать жребием.

— О господи! — воскликнул Ярослав.

— И тогда написали три имени на хартиях, и положили на святой престол в Софии, и послали княжича Ростислава, дабы взял и принес одну. Княжич принес хартию со Спиридоном.

— Во! — обернулся весело князь к сыновьям. — Коли ума недостает, как дела вершить надо, жмурь очи и своди персты. Сошлись — спеши на рать, не сошлись — сиди на печи.

Княжичи смеялись, смеялся и князь, вышутив избрание нового владыки. Потом Ярослав, усадив Яневича напротив себя, долго и дотошно выпытывал о жизни в Новгороде, интересуясь и ценами на жито, и пожарами, и разбоями.

Затем, отпустив гостя, чтобы отдохнул с дороги, Ярослав стал думать с княжичами. Думать в последнее время с наследниками князь ввел в правило, чтобы приучать детей самих принимать решения, и не какие-нибудь, а наиболее благоприятные их гнезду — гнезду Ярослава. Решение у князя готово, надо только исподволь подвести к нему княжичей.

— Ну что станем творить, головушки мои золотые? Стол-то Новгородский в чужих руках.

— А зачем он нам ныне, — молвил Федор, — голодный да разбойный.

— А и верно, на что нам эта сума, — согласился князь. — Своих забот выше носа.

— Ну а если б мы сидели сейчас там на столе, что б мы сделали? — спросил Александр.

— Ну наперво, мы там не сидим. А если б сели…

Ярослав задумался над вопросом младшего.

А и впрямь, чем бы он облегчил жизнь города, будь на столе его сейчас? Жито б подвез? Так он не купец, а князь.

— Известно вам, сыны, что на земле Русской другой год жито не родит, — начал издалека Ярослав. — Только в Киевских землях обилие есть. Узнав об этой беде, к великому князю Юрию, брату моему, пожаловали булгары волжские и множество лодий с житом привезли. Великий князь одарил их щедро, и решено было тогда пускать к нам их купцов с житом. Вот и сообразите, как бы мы могли помочь голодному Новгороду, если б сидели там?

— Мы б жито с Волги пустили, — сказал Александр.

— Твоя правда, сыне. Если снять или снизить пошлину, купцы б повезли жито хоть до стран полуночных. А уж если еще и боронить их от збродней всяких…

— Так давай так и сотворим, — обрадовался Александр.

— Ох аки прыток ты, — засмеялся князь. — Где ныне корысть наша, если эдак-то творить?

— Им вовсе закрыть жито с Волги надо, — сказал Федор, чем сильно обрадовал отца.

— Ай да Федя, золотая голова, — похвалил он сына. — Эдак мы и сделаем. Завтра же скачу Волок Ламский брать.

— А когда нас с собой брать станешь? — спросил Федор.

— Вас? — князь внимательно посмотрел на старшего сына. — Добро. Едешь со мной.

— А я? — вдруг обиделся Александр.

— Э-э, сыне, подожди, — ласково потрепал его по щеке отец. — Старшему наперед на стол садиться, пусть привыкает. А ты ж по ловам скучал, вот и займись.

Что надумал Ярослав Всеволодич, так тому и быть. Надумал Волок Ламский копьем взять — и взял его. Теперь Новгороду совсем худо придется, дорога-то житная у Ярослава в руках. Вскоре и впрямь прискакали в Переяславль послы от Михаила Всеволодича.

Ярослав принял послов княжеских, как и полагается, с честью и должным вниманием. Но в душе его кипело злое торжество, которое скрывал он через силу.

После приветствий и обмена любезностями посол приступил к делу:

— «Светлый князь, Ярослав Всеволодич, сил тебе не занимать стать… А ведомо, сильный князь велик душой бывает…»

Ярослав слушал и даже головой кивал согласно, хотя тянуло его за язык осадить посла, дабы не медоточил очень. Но сдерживал себя князь, памятуя, что за послом какой ни на есть, а князь стоит. И как бы ни презирал его Ярослав, он никогда не покажет к нему свое неуважение.

Если боярских послов Ярослав мог и за бороду таскать и кукиш в нос совать, то с княжеским ни-ни. И не потому, что боялся, а потому, что ревностно требовал и к себе того ж.

— «… Волок Ламский взял ты, князь, силой и теперь держишь под своей рукой, а испокон веков был он Новгородской волостью. Будь же благочестив и справедлив, вороти взятое, и да будет над тобой божья благодать и наше братское прощение».

Посол окончил чтение грамоты и, приложив ее к сердцу, церемонно передал князю.

Ярослав принял грамоту и спросил посла:

— Так говоришь, заслужу я братское прощение?

— Да, князь. Так велел передать тебе Михаил Всеволодич.

— Ну что ж, спаси бог его за такое к нам великодушие. Ответь же ты мне, коль послан им: чем владеет Михаил?

— Ныне Новгородский стол и еще Чернигов под его рукой.

— Вот видишь, как богат твой князь. А у меня, окромя Переяславля, какой-то паршивый Волок Ламский, и я его ж еще отдай. По-божески ль сие, по-братски ль?

— Но, светлый князь, ты ведаешь, что…

— Я ведаю, — перебил Ярослав, — что у меня два наследника, — кивнул он в сторону княжичей, — а у Михаила один. И ежели я начну раздаривать города и веси, то какие ж тогда они князья будут, сыны мои? А? Я не ворог им, но отец кровный. — Ярослав поднялся со стольца, давая понять этим, что разговор окончен.

— Передай князю мое слово твердое: пусть каждый владеет тем, чем владеет. Аминь!

Посол открыл было рот, чтобы еще сказать что-то, но князь величественно поднял правую руку, напоминая опять: «Все. Говорить больше не о чем».

XXI

ЗБРОДНИ[65]

Земли трясение приключилось аккурат в обедню. Закачались, затрещали стены церковные, ударили сами собой колокола. Молящимся помстилось: пришел конец света. В ужасе крича, бросились они вон.

Священник, забыв о благочинии, носился у царских врат и твердил одно как помешанный:

— Господи, помилуй! Господи, помилуй!

Для Переяславля напасть эта окончилась благополучно, никто задавлен не был, лишь церковь святого Михаила расселась надвое, грозя вот-вот обвалиться.

Но в других городах Руси многие церкви каменные рухнули, похоронив под собой молящихся.

— То, братие, не на добро, на зло, — вопили на торжищах калики перехожие.

— Земля грехами нашими колеблется, — вторили им служители церкви, пугая верующих, — беззакония нашего носити не может. Просите всевышнего, дабы смиловался над рабами своими.

— Забыли мы, забыли о душах наших, все о бренных телесах печемся, — гундосили монахи, мирян поучая. — Вот бог и дал знак, всколебал землю.

И уж совсем обезумели христиане, когда второй знак явился: среди бела дня 14 мая солнце на небе исчезать стало. Крик и плач поднялся в городе, все падали ниц, умоляя всевышнего о пощаде. Лишь одна старуха косматая, горбоносая, как ни в чем не бывало, шла с торжища.

— Ведьма, — прошелестело в толпе. — Ведьма-а. Вишь, не печалуется, бога не просит, пото как с нечистым знается.

— Она-а-а! — закричал кто-то пронзительно. — Ее рук дело!

— Бей! — рявкнуло несколько глоток.

Градом посыпались в «ведьму» камни и палки. Упала старуха, кровью обливаясь. Не успела карга ни в клубок, ни в свинью оборотиться, не дали ей возможности такой православные. И едва испустила «ведьма» дух, как солнце на небо выкатываться начало. Все светлей да светлей, и вот уж оно все, родимое, вылупилось. От радости великой кинулись христиане со слезами обниматься друг с другом. Целовались, умилялись, что распознали вовремя слугу дьявола и свершили дело богоугодное.

Издали смотрели на тело нечистой старухи, детей припугивая косматой, палками кидая уже в мертвую. Лишь темной ночью, когда давно спали люди в избах своих, прокрались к старухе ее сыновья. Вытащили из-под камней и палок тело матери своей глухонемой и истаяли в темноте вместе с нею. Думали они, что спят все. Ан нет, видел это сторож торговый, да пикнуть не посмел, онемел от страха. А утром уже рассказывал всем о том, как явились два черта и уволокли под землю ведьму-то. Крестились люди, внимая сторожу.

— Господи, помилуй!

— За что ж это на нас страсти-напасти?

— То не на добро, на зло, — твердили калики перехожие.

— Быть рати великой, — хмурились мужи.

— Не быть опять обилию, — вздыхали жены.

Знамения эти не очень и Ярославу Всеволодичу по душе были. С чего, неведомо, а решил он вдруг, что великий князь сторону Михаила взял. Никаких причин к подозрению такому не было, но сердце-вещун шептало князю: берегись. Возможно, тому послужило и долгое молчание брата.

И надумал Ярослав грамоту великому князю послать, а в ней спросить о здравии его самого и семьи, описать заодно знамения и посоветоваться как с братом старшим: что бы могли обозначать земли трясение и солнца затемнение?

А уж получив ответ на свою грамоту, князь сумеет не только прочесть написанное, но и догадаться, о чем думал Юрий Всеволодич, отвечая младшему брату. Ох, умен и хитер Ярослав Всеволодич, сумеет прочесть меж строк то, о чем молчит его собеседник.

Написал князь письмо на добром листе пергамента, вызвал к себе Сбыслава и, передав грамоту, наказал:

— Беги во Владимир к великому князю Юрию Всеволодичу, передай с почтением мою грамоту, дождись ответа на нее и возвращайся немедля, коня и себя не жалея.

Сбыслав седлал коня на конюшне, когда проходивший мимо Ратмир поинтересовался:

— Далеко ль сбираешься?

— Во Владимир, с грамотой княжей.

Услышав это, Ратмир остановился, попросил жарко:

— Возьми меня с собой, Сбыслав. Возьми. А?

— Мне-то что, вдвоем веселей да и безопасней. А княжич пустит ли?

— Подожди, я мигом. — Ратмир кинулся к светлице княжичей. Вбежав туда по высокой лестнице, запыхался. Княжичи были заняты чтением.

— Ярославич! — крикнул Ратмир с порога. — Отпусти меня до Владимира добежать.

— Зачем? — удивился Александр.

— Сбыслава князь с грамотой шлет, и я бы с ним. А? Ярославич, — умоляюще смотрел на господина Ратмир. — Ну отпусти. А?

— Я спрашиваю: зачем тебе туда?

— Отца проведать хочу, — признался Ратмир, зная, что искренность более всего по душе княжичу. — И сразу назад.

— Отца проведать надо, — сказал Александр, снимая со стены свой пояс с калитой. — Но его ж и одарить надо. Чай, ты не у бояр и не у купцов служишь.

Княжич открыл калиту, вытряс на ладонь три серебряные гривны — все, что было в ней.

— Вот возьми для отца.

Ратмиру горло перехватили подступившие слезы.

— Спаси бог тебя, Ярославич… да я за тебя… да ты мне, — лепетал он дрожащими губами, ссыпая куны в свою калиту.

Они выехали из Переяславля после обеда, миновали мост через ров, окружавший крепость, и, подстегнув коней, поскакали к синеющему впереди лесу.

Ратмир нет-нет да оглядывался на удаляющийся Переяславль, долго видел сияющий купол Спаса, и сердце его наполнялось отчего-то грустью и чувством благодарности юному княжичу, не только отпустившему его, но и щедро одарившему.

К Владимиру подъезжали они к обеду третьего дня, переночевав две ночи у смердов в весках.

Ратмир волновался на пороге родного города, узнавая и не узнавая его. Пронесшийся два года назад пожар уничтожил большую часть Владимира, и теперь заново отстроенные улицы желтели свежими срубами изб и оград.

— Я к отцу. А? — обернулся Ратмир к Сбыславу.

— Езжай, чай, дорогу ко двору князя найдешь потом. Завтра об это время загляни туда. Может, уже великий князь ответ напишет. Мне ведь не задерживаться велено.

— Ладно.

Ратмир свернул в переулок и поскакал в сторону родной улицы. И чем ближе он подъезжал, тем сильнее волновался. Вдруг явился какой-то непонятный, необъяснимый страх. Он понял его причину, когда въехал в родную улицу: на ней не сохранилось ни одной старой избы. Ратмир едва признал место, где когда-то стоял дом его отца. Там уже белел сруб новенькой сосновой клети, кровля на ней была закончена.

«Ай, молодец отец, — подумал с радостью Ратмир. — Добрую избу уже спроворил».

Так как изгороди и ворот еще не было, Ратмир подъехал к самой клети, высматривая, за что привязать коня. Но тут вышел из избы здоровый бородатый мужичина и, увидев верхового, сам шагнул к нему навстречу.

— Тебе чего, отрок? — спросил он, почесывая через разрез холщовой сорочки волосатую грудь. — Ай забыл чего?

— Здесь раньше жил Петрила-горшечник. Где он? — спросил Ратмир, мрачнея от плохого предчувствия.

— Жил. Верно. Токо теперь тот горшечник, считай, уж четыре лета в блаженных обретается.

— Как в блаженных? — обмер Ратмир.

— Ну как. Ведомо… Тронулся муж в уме.

— А где он?

— А где ж ему быть, у Дмитриевского собора, на паперти.

Ратмир поворотил коня, хлестнул его плетью и помчался по улице. Мужик что-то кричал вслед, но он уже не слушал.

Ударили колокола, возвещая обедню. Ратмир выехал к собору со стороны площади и сразу увидел широкую паперть, усыпанную нищими и юродивыми. Ратмир соскочил на землю, привязал к коновязи коня, лук и туло приторочил к седлу. Короткий меч отстегивать не стал, так и направился с ним к собору, высматривая отца среди сонмища нищих. Зрелище этих несчастных было ужасным. Одеты все были в такое отрепье и рвань, что трудно было определить и названия одежд и материал, из которого они были сшиты когда-то. Большинство были помешанные, а если и в здравом уме, то почитали за лучшее скрывать это. Все тянули грязные худые руки к проходящим, именем Христа прося милостыню.

— Подайте за-ради Христа.

— Смилуйтесь над несчастными.

Были здесь и слепцы, и безрукий калека, выставлявший на обозрение обрубки рук.

— Помогите бывшему воину, оставившему длани на поле бранном за землю Русскую, за великого князя.

Нищих никто не гнал отсюда, так как они были убогими, а это означало, что никому, окромя бога, не нужны. Никто и не обращал на них особого внимания, давно привыкнув к этой грязной, вонючей толпе полуживых людей, толкущихся у церкви — у бога.

Ратмир, наверно, так бы и не нашел и не узнал среди них отца, если б и тот, подобно всем, тянул руку за милостыней. Но мальчик заметил среди нищих седого, заросшего мужчину с остекленевшим взором, повторявшего совершенно противное всеобщему вою:

— Не надо мне ваших кун. Вот они, ваши гривны. Заберите гривны.

Именно эти возгласы привлекли внимание Ратмира, мгновенно воскресили пред мысленным взором тот далекий и жуткий день расставания с отцом. Он узнал родной голос.

— Отец, — шагнул Ратмир к нищему. — Я это, Ратмир.

Он хотел поймать руку отца, но тот брезгливо отдернул ее и продолжал повторять:

— Не надо мне ваших кун. Не надо.

— Это я… я, — стучал Ратмир себе в грудь, пытаясь попасть в поле зрения безумных глаз. В отчаянии он расстегнул калиту, достал три новенькие гривны, схватил дрожащую худую ладонь отца и высыпал в нее серебро.

— Возьми. Это от меня. От сына это.

Но отец с криком швырнул гривны, и они со звоном раскатились по паперти.

— Заберите ваши гривны! Не надо!

Сворой голодных псов кинулись нищие на серебро. Началась потасовка со стонами и звериным рычанием. Сильные рвали серебро у слабых, а те лишь визжали и кусались. А безумный словно и не видел ничего. Уставясь по-прежнему в одну точку, он повторял и повторял, отмахиваясь руками:

— Не надо мне ваших кун… Не надо! Заберите гривны!

Ратмир бежал от собора, едва сдерживая рыдания. Он кинулся в ближайшую улицу, забыв даже о коне. К счастью, его нагнал какой-то сердобольный монах, видевший все, схватил за руку:

— А коня-то, отрок!

Ратмир остановился, а монах сказал с упреком:

— Разве можно нищим кидать такие куны? Они ж перегрызутся. Им крохи, объедки в самый раз будут.

— Но это ж мой отец, — отвечал с горечью Ратмир.

— Он блаженный, с богом говорит, ему христиане не дадут с голоду помереть, не дадут.

Ехал Ратмир от собора, не примечая дороги, не ведая куда. С сердцем опустошенным, с думой мрачной и горькой. Он понимал, что навеки потерял единственного родного человека, и от мысли такой отроку становилось холодно и неуютно в этом мире.

Очнулся он от дум, когда конь, не чуя повода, сам свернул к реке, вошел в нее и стал пить.

Ратмир осмотрелся. Вечерело. Был он уже далеко за городом. Напоив коня, Ратмир решительно натянул поводья и поехал в город. Приехав ко дворцу великого князя, он назвался страже течцом из Переяславля и спросил о Сбыславе.

— Эвон в той клети твой товарищ, — указали ему в угол двора.

Сбыслав спал, но по приходе Ратмира проснулся.

— Малость соснул, — оправдывался он. — Хорошо, что ты заехал, кабы сегодня не пришлось назад в Переяславль бежать. Князь молвил, днесь ответ напишет. Вот жду.

— А, все едино, — махнул рукой Ратмир, устало опускаясь на лавку.

— Ну как отец? — поинтересовался Сбыслав.

— После, после, — отвечал Ратмир, опять ощутив горький ком в горле.

Увидев, что отрок расстроен, Сбыслав не стал приставать с расспросами, а предложил лечь на лавку и соснуть. Сам же ушел задать коням овса.

Вскоре Сбыслава вызвали к великому князю, и он воротился с грамотой в калите.

— Вот так-то. У течца нет пути конца. Скачем. По холодку оно и бежаться будет хорошо. Заночуем где-нито в дебре.

Выехали они из Владимира, когда солнце коснулось уже окоема. Кони шли резво. Летние сумерки были долгими, и до наступления темноты они пробежали немалый путь. Как только дорога плохо видна стала, Сбыслав свернул с нее и направил коня в кусты.

— Передохнем. А то попадем в болото — не вылезем.

Они выбрали неподалеку крохотную полянку, расседлали коней, привязали их под деревом и задали из торок овса. Себе для ложа нарубили веток, настелили, закрыли их подкладами, в голова положили седла. Легли рядом, так было теплее и хватило укрыться одного корзна Сбыслава. Ратмир свое забыл впопыхах.

— Ну как? — спросил Сбыслав, когда они умостились.

— Хорошо, — ответил Ратмир. — Гнус ест только.

— Можно огонь вздуть, да провозимся с ним до зари. А к тому часу захолодает, гнус и пропадет.

Ратмир промолчал. Сбыслав хотел спросить его об отце, но потом раздумал, решив, что, наверное, родитель умер, раз отрок так скоро явился и был расстроен. Чтобы хоть как-то утешить и поддержать мальчика, он сказал, задумчиво глядя в небо:

— Да, бедный человек, который тут мается, обязательно в рай попадает…

Сбыслав поговорил немного, все хваля пресветлый рай, но, поняв, что Ратмир не склонен к разговору, умолк. А Ратмир действительно не хотел разговаривать, но и уснуть не мог. Он все думал и думал об отце, вспоминая жуткую встречу у собора и все более утверждаясь в мысли, что причиной помешательства его была их разлука. Даже запретив сыну бежать от князя, отец думал в первый черед о нем, о Ратмире. Теперь-то Ратмир хорошо знал, что полагалось за побег: полное рабство — обель.

Давно уж утихли комары, сладко посапывал за спиной Сбыслав, а Ратмир никак не мог уснуть. Лишь когда совсем почти рассвело, он забылся зыбким тревожным сном.

Проснулись они оба сразу, почувствовав, как рванули с них корзно.

Ратмир увидел стоящих над ними вооруженных людей и сразу догадался: збродни! А Сбыслав в этот миг, резко распрямив ноги, ударил одного из стоявших в живот и тут же вскочил. Збродень со стоном покатился в траву. Других это не испугало, но удивило настолько, что на какое-то мгновение они замерли. И именно в это мгновение Сбыслав, как кошка, в несколько прыжков достиг стоявшего неподалеку коня, прыгнул в седло и, гикнув, исчез за кустами.

Ратмиру вскочить не дали, навалились двое, тут же скрутили ему за спину руки и связали. Несколько человек кинулось за Сбыславом, вопя во всю мочь: «Держи-и-и!»

Далеко ускакать ему не удалось. Пущенная меткой рукой стрела вонзилась в шею Сбыславу, и он свалился с седла, теряя сознание. Его приволокли окровавленного и бросили на траву.

Ратмир в ужасе смотрел на товарища, считая его уже мертвым, и никак не мог уловить, о чем спрашивает один из збродней.

— Да дай ты ему плетью, — посоветовал кто-то.

Свистнула плеть. Словно ожогом ожгло Ратмиру лицо.

— Тебя, пес, спрашивают, откуда вы? Чьи?

— Из Переяславля, князя Ярослава Всеволодича люди, — отвечал Ратмир, прикрывая ладонью лицо.

— Ага-а, — торжествующе завопил длиннобородый збродень, — псы княжьи! Добрый ныне улов, добрый!

— Чего доброго, — отозвался другой, совсем молоденький. — Два коня, два седла, мечи да луки — вся и добыча.

— А в калите пошарь-ка у энтого.

— Ничего тут нет, окромя грамоты какой-то.

— Грамота? — заинтересовался длиннобородый. — А ну-ка дай.

Он покрутил свиток, понюхал даже, спросил Ратмира:

— Чья грамота, ведаешь?

— Наверно, великого князя.

— Слышь, — позвал молоденький, — давай кончать их, что ли.

— Ты чего, — нахмурился длиннобородый. — Не слыхал: из Переслава они, да еще и Ярославовы. А батька Ермила наш забыл чей?

— А и верно, может, еще и родня его.

Збродней оказалось шестеро. Они заседлали коней Сбыслава и Ратмира. Ратмира посадили в седло, не развязав рук, а Сбыслава, так и не пришедшего в сознание, кинули кулем через седло и привязали лыком. И поехали.

Ратмир видел впереди безжизненно болтающуюся у самого стремени голову Сбыслава, кровь, капавшую с нее на траву, и сердце его переполнялось жалостью и состраданием к товарищу.

— Он же кончится так, — наконец крикнул Ратмир. — Вы что, не христиане?!

Длиннобородый обернулся, крикнул ехавшим сзади:

— Заткните щенку глотку! Да и чего зрит он? Ну!

Ратмир услышал, как нагнал его кто-то сзади, и подумал, что сейчас тот ударит. Но тот ловко набросил на голову Ратмиру темный мешок, деловито завязал его и молвил добродушно:

— Так-то лучше будет, отрок. А то ведь, если путь проведаешь — смерть.

Они ехали не так долго. Оказалось, что Ратмир со Сбыславом ночевали недалеко от лагеря збродней. И, как понял Ратмир из разговоров, обнаружили их збродни, заслыша призывное конское ржание. Кони выдали своих хозяев, почуяв пасущихся недалеко сородичей.

Приближение лагеря збродней Ратмир определил по запаху дыма, людскому говору, фырканью коней, стуку топора.

Коня остановили где-то под деревом: Ратмир ощутил плечом ветку. Стащили его с коня и посадили тут же на землю, не снимая с головы мешка и не развязывая рук. Рядом бросили Сбыслава. Его тяжелое хриплое дыхание давало надежду Ратмиру: живой.

Вскоре послышался многоголосый шум приближающихся людей.

— Вот, Ермила, зри, может, знакомые.

— Мешок сыми с отрока, дурило, — сердито повелел бас, показавшийся Ратмиру знакомым.

Когда мешок сдернули, пленник невольно зажмурился от яркого дневного света.

— Ратмирка, — молвил бас спокойно, почти без удивления и без особой радости.

Ратмир узнал княжеского кузнеца — Ермилу.

— Кто это с тобой? — кивнул Ермила на раненого.

— Сбыслав.

— Это который у княжичей обретался?

— Тот самый.

Ермила обернулся и велел молодому парню, стоявшему за спиной:

— Принеси воды холодной, полей на него. Кабы не помер. — И кивнул другому: — Развяжи отроку руки.

Когда Ратмиру наконец освободили затекшие руки, Ермила протянул ему развернутую грамоту.

— Читай. Ты грамоту ведаешь, я знаю.

— Но это ж от великого князя к Ярославу, — отвечал Ратмир.

— Плевал я на твоего Ярослава, — нахмурился Ермила и приказал: — Чти, раз велено!

— Чти, княжий выкормыш! — крикнул длиннобородый.

Ратмир поднялся на ноги, он не мог позволить себе читать грамоту великого князя сидя. Не мог читать и обычным будничным голосом. Он вспомнил, как читали такие грамоты в Новгороде со степени. И, так же отставив правую ногу и гордо выпятив подбородок, он развернул высокую грамоту.

— «Дорогой мой брат Ярослав!» — начал он громко и почти торжественно.

— Волк те брат! — крикнул зло кто-то.

Ратмир почувствовал, как налились кровью и порозовели у него уши от такого неуважения к слову княжескому. Это сбило его, он потерял даже место, где читал.

— Читай же, — напомнил Ермила.

— Меня сбивают, — поднял глаза от грамоты Ратмир.

— Нас давно сбили с пути, — повысил голос кузнец. — Они сбили, твои князья. Слышь, изверги эти. Читай, велю!

— «… Спаси бог тебя, князь, — продолжал читать Ратмир, но уже голосом обычным, — за твои о нас заботы. А знамения те, о коих ты пытаешь в грамоте, и у нас приключились. И я тут сбирал мужей великомудрых, и все они думали и решили, что сие не к добру приключилось. Оно, брате, и без знамения зрится — быть напастям».

— Ишь ты, — хохотнул длиннобородый, — и князья, как зайцы, трясутся.

На этот раз Ратмир и головы не поднял, продолжал читать:

— «… Жито опять не родится. А в новгородских землях морозы все побили, и, видит бог, бысть там опять гладу великому. Оттуда ко мне течцы тайные прибегали и сказывали: новгородцы Михаила на тебя толкают, велят Волок Ламский воевать. Михаил же на тебя идти охоты не имеет, боится. И вот днями стало ведомо мне: ушел Михаил опять в Чернигов, оставив за себя в Новгороде сына малолетнего Ростислава. Мнится мне, то долго быть не может. Выгонят новгородцы отрока сего. И уж потом, окромя тебя, не к кому им идти. Не мне тебя наставлять, аки принять их должно, но одно учти — стол Новгородский ныне вельми тяжек. Купцы булгарские, кои нам жито везут, вряд ли смогут и Новгороду пособлять в полную силу: путь далек и недешев. Потому, коли, даст бог, вокняжишься в Новгороде, поищи пути к немецким купцам. Не то вымрет сей град, и грех на нашем гнезде будет».

— Ишь ты, — пробасил Ермила, — аки грешить им боязно, иродам.

Ратмир взглянул на кузнеца и увидел в его глазах ненависть лютую. Он помнил, как тогда, сразу после гибели Ждана, в один из вечеров влетела в княжеские сени стрела каленая и едва не поразила Ярослава, стоявшего у окна. Выбежавшие во двор гридни так никого и не нашли. А утром известно стало об исчезновении кузнеца Ермилы. Князь велел сделать о нем заклич на торгу да и забыл, видно. И уж, наверное, никак не мог связать стрелу с беглым кузнецом, скорее думал на козни черниговские. А Ратмир теперь понял: стрела пущена Ермилой была.

— Ну, что далее? Оглох? — крикнул Ермила, и Ратмир встрепенулся от крика. Задумавшись, он и забыл о грамоте.

— А тут уж и конец, — отвечал он.

— Как? Все?

— Все. Вот только еще: «Благо дарю тебе, брате, изволением своим, да буде с нами мать пресвятая богородица и крест честной». Все.

Ермила решительно забрал грамоту из рук Ратмира, заглянул в нее, спросил недоверчиво:

— Так и написано: богородица и крест честной?

— Истинно так.

Тут принесли берестяной туес с водой. Ермила взял его и выплеснул весь в лицо лежавшему Сбыславу. Сбыслав вздохнул со всхлипом и открыл глаза. Кузнец склонился над ним.

— Что, княжий хвост, ожил?

— A-а, беглый, — признал Сбыслав, — вот ты где. Эх, Ермила-а, старый дурень.

— Тебе богу молиться надо, а ты человека срамишь.

— Збродни разве человеки, — изморщился от боли Сбыслав.

— А князь твой человек, — прорычал Ермила, — коли детей на погибель шлет? А? Человек?

— Не нам князя судить, — простонал Сбыслав, опять впадая в беспамятство.

Но Ермила в гневе не замечал этого, готовый растерзать защитника князя.

— Не нам, гришь?! Не нам! — кричал он. — А кому ж, коли не нам? Он нас, наших детей распинает, а суди его бог. Так?!

Ратмир тронул за рукав распалившегося кузнеца, боясь, как бы не начал он ногами пинать раненого.

— Он же не слышит, Ермила.

Ермила и сам видел, что Сбыслав в забытьи, но все равно успокоиться не мог.

— Ишь ты, не нам судить его, — продолжал возмущаться кузнец. — Корми, одевай его мы, а судить не нам. Врешь! Коли он нашей кровью, потом нашим живет, так мы ему суд и правда.

— Верно, Ермила! — завопил длиннобородый. — Пусть встренется нам на тропочке.

И как только збродни закричали все, поддерживая речь вожака, Ермила сразу умолк. Осмотрел Сбыслава и, прежде чем уйти, велел:

— Брызните на него еще, да похолоднее.

— А може, прикончить? — спросил молодой збродень.

— Зачем грех на душу брать? Сам отойдет, без поспешителей. Эвон в шее-то все жилы перебиты.

— А с отроком что творить будем? — спросил длиннобородый. — Он, чай, тоже княжий прихвостень.

— Нам грамотный сгодится. Оставим себе, — ответил Ермила и пошел прочь.

— Хоть связать его? — спросил вслед длиннобородый.

— Ни к чему, — отвечал, удаляясь, Ермила.

Так он и ушел, сопровождаемый другими зброднями, и даже не оглянулся. Длиннобородый извлек откуда-то пук доброго лыка и скомандовал сердито Ратмиру:

— А ну-ка, давай руки-те.

— Так Ермила не велел связывать, — напомнил Ратмир.

— Цыц! Ермила твой дурила. Али я не зрю, что ты за птаха. Улизнуть думаешь? Дудки.

Завернув Ратмиру руки за спину, он связал его крепко лыком, хлопнул по спине и молвил уже без злобы:

— Вот так-то вернее.

Потом молодой парень принес еще туес с водой, напоил из своих рук Ратмира, поплескал на лицо Сбыславу и ушел.

Ратмир сел подле лежащего Сбыслава и наконец огляделся. Находились они под толстой старой березой. Далее за кустами угадывались верхушки шалашей, откуда наносило дымком и жареным мясом. С другой стороны за березой видна была изгородь из жердей. Оттуда слышалось фырканье коней. И по всему этому Ратмир понял, что находятся они посреди лагеря збродней. Собралось их тут немало, и все, видимо, были из беглых. Кузнец Ермила, судя по всему, был здесь за вожака.

К пленникам долго никто не подходил, хотя где-то рядом по кустам нет-нет да прошныривал збродень. Сбыслав тяжело дышал, что-то булькало и хрипело у него в горле, но сознание не возвращалось.

Лишь к вечеру, когда захолодало, он сначала как-то затих, а потом открыл глаза.

— Пить, — прошептал он тихо. — Пить.

Ратмир был связан и ничем не мог помочь товарищу, но он тут же вскочил на ноги и закричал:

— Эй, вы, кто тут есть! Слышите? Вы что? Оглохли?! Эй!

— Ну чего развопился? — появился наконец из кустов молодой парень.

— Напои его. Пить просит. Скорей, пока в сознании.

Парень взял туес в левую руку, правой приподнял голову раненому. Сбыслав пил долго и жадно, но как-то неумело. Он кашлял, захлебывался и опять припадал к туесу. Много воды лилось мимо. Наконец он обессиленно откинул голову. Оставив почти пустой туес, парень ушел.

Больше до самой ночи к ним никто не приходил. Уже в темноте Сбыслав позвал слабым шепотом:

— Ратмир, приклонись-ка ко мне. Слышь?

— Что, Сбыслав, плохо? — придвинулся вплотную Ратмир.

— Слушай, брате, — зашептал жарко Сбыслав. — Мне уж аминь. Я ведаю, молчи. Не перебивай. Христом богом прошу тебя: беги. Беги хоть ты.

— Но я же связан.

— Чем?

— Лыком. Этот черт долгобородый так стянул — длани затекли.

Сбыслав промолчал. Ратмир думал, что убедил его в бесполезности побега, но Сбыслав просто собирал остатки сил.

— Давай сюда руки, — наконец решительно прошептал он. — Ко мне, ко рту. Я перегрызу лыко.

— Ты же ранен. Тебе нельзя…

— Не отнимай у меня сил. Слышь, давай руки, прошу тебя.

Ратмир повернулся к Сбыславу спиной, придвинулся. Скрежеща зубами от боли, Сбыслав повернулся набок, цепко схватился горячей рукой за стянутые руки Ратмира. Об одном думал сейчас Сбыслав — не потерять сознания и помочь, в последний раз помочь товарищу.

Он долго возился за спиной Ратмира, сопя и постанывая. И грыз, грыз по слою, по ниточке. Ратмир чувствовал ладонями горячие губы его, и сердце мальчика сжималось от жалости.

И вот путы спали, руки свободны. В тот же миг Сбыслав, опрокинувшись на спину, опять потерял сознание.

Ратмир в темноте осторожно нащупал и приподнял ему голову, положил к себе на колени. Затем, протянув руку, взял туес с водой и стал тонкой струйкой лить на лицо раненому. Вода вскоре кончилась, а Сбыслав по-прежнему тяжело дышал в беспамятстве.

Склонившись к самому лицу умирающего, Ратмир тихо и горько заплакал. Так, скрючившись над ним, он сидел долго, не шевелясь и едва дыша. Наступило какое-то забытье, похожее на тяжкий сон. Он очнулся от тихого шепота Сбыслава.

— Что, брате? Что? — отозвался взволнованно Ратмир.

— Приклонись ближе. И слушай, не перебивая.

Шепот был тих и слаб и походил скорее на тихий шелест листвы. Ратмир прижался ухом почти к самым устам товарища.

— Бежать надо сейчас, ночью… Кони где-то рядом. Хватай любого — и гони куда угодно. Слышь, не ищи пути, ищи сперва спасения. Ночью только и ускачешь. Днем догонят, не на коне, так стрелой. Скачи, родимый. С богом. Слышь, беги. Не теряй время.

— Но как же ты? Как тебя…

— Я все, брат… Я уже скоро. Поставь мне в Спасе за упокой свечу… Княжичу поклонись.

Ратмир медлил, он не мог так просто оставить товарища, не хотел, хотя знал — надо уходить. А Сбыслав гнал, торопил:

— Скачи, слышь, скачи… Хочу при жизни слышать и знать, ушел ли ты. Ну!

Наконец Ратмир решительно прижался щекой к мокрому лицу товарища, прощаясь с ним, и поднялся.

Он крался в темноте по кустам, чутко прислушиваясь и едва дыша. Пойманным перепелом билось сердце в груди, сотрясая все тело и, казалось, нарушая тишину вокруг. Мальчик направился в ту сторону, откуда доносилось фырканье коней. Конь — вот его надежда и спасение.

Вскоре Ратмир уперся в изгородь, которую видел еще днем через кусты. Он пролез под жердь и оказался в ограде, где в центре вкруг вороха свежескошенной травы грудились кони.

На другой стороне ограды, едва мерцая, горел маленький костерок. Там, как догадался Ратмир, коротали ночь сторожа. К ужасу своему, он обнаружил, что все кони в загородке были без уздечек и седел. Тогда он пошел вдоль изгороди, надеясь наткнуться если не на уздечку, то хотя бы на висящее путо или кусок веревки. Тщетно.

Ратмир совсем было отчаялся, но тут за изгородью, как раз против костра, он увидел трех коней под седлами. «Значит, сторожат трое», — сообразил Ратмир. Привязанные к ограде с наружной стороны, кони дружно хрумкали щедро сваленную им под изгородью траву.

Ратмир прокрался к коням. Затаился, соображая, как быть дальше. Слишком близко находились сейчас сторожа. Костерок их горел в нескольких шагах. Стоит только вскочить в седло, как они тут же это обнаружат и могут достать даже сулицей.

Выбрал он для себя крайнего коня, но, прежде чем отвязать повод, решил хоть немного задержать будущую погоню. Для этого, перегнувшись через жердь, осторожно снял с двух других коней уздечки и перебросил их внутрь ограды. Как и полагал он, кони, освободившись от уздечек, не ушли от корма, а даже наоборот, засунули морды еще глубже в сено.

После этого Ратмир отвязал «своего» крайнего и потянул повод, увлекая коня идти вдоль изгороди. Конь пошел с неохотой, видно, не хотелось ему уходить от корма и от дымка, отгонявшего гнус.

— Антип, — донеслось от костра, — никак, твой рыжий отвязался.

— Вот холера! — заругался Антип. — Куда прешь? Тпру!

Ратмир, двигаясь за изгородью, быстро уводил коня в темноту и уже слышал, как, грязно ругаясь, бежал сзади Антип.

«Пора», — решил Ратмир и, кинув повод на гриву, прыгнул на верхнюю жердь изгороди, а с нее — в седло. Поддав коню пятками, хлестнул его промеж ушей концом повода.

— Та-ать! — завопил сзади Антил! — Держи-и-и!

Конь бежал, унося Ратмира в темноту. В какое-то мгновение Ратмира больно ударила в грудь большая ветка, едва не выбив из седла. Тогда он пригнулся к самой гриве коня, не переставая торопить его пятками. И тут обнаружил накинутую на переднюю луку плеть. Он схватил ее и так перетянул коня, что тот взвился и наддал ходу.

Не зная расположения лагеря, Ратмир помчался не от него, а через него. Это он понял, когда вдруг услышал крики впереди, с боков. Кто-то бросился ему наперерез.

— Стой!

Увидев, как кричавший протянул руки, пытаясь схватить за узду коня, Ратмир изо всей силы наотмашь ударил плетью по этим рукам. Збродень отпрянул, а Ратмир пронесся мимо.

Вихрем промчался он через всполошившийся лагерь и углубился в лес. Две или три стрелы, пущенные на авось, пропели где-то вверху. «Мимо», — радостно отметил Ратмир, начиная верить в свое спасение.

Он гнал и гнал коня, хотя лагерь збродней был далеко позади. Ратмир опасался погони и поэтому не позволял себе остановиться на миг, чтобы прислушаться. Он знал одно, если нагонят — убьют.

«Вперед! Вперед! Жить! Жить!» — стучало радостно в груди, и уже не верилось в возможность смерти.

XXII

ВСЕ НА КРУГИ СВОЯ

Ярослав Всеволодич вместе с сыновьями стоял у окна, тронутого инеем, и наблюдал, как шествуют новгородские послы к крыльцу.

— Ишь ты, повырядились. На брюхах-то шелк, а в брюхах-то щелк! — язвил князь. — Притекли опять к нашему порогу, голубчики.

— Неужто звать нас приехали? — спросил Александр.

— Михаил-то от них еще летось утек. Поди, совсем передрались, перецарапались без князя-то. Перышки друг другу повыщипали.

Князь не мог скрыть торжества по этому поводу. Он прошел к столу, пригласив и детей за собой.

— Сядем-ка, головушки золотые, и явим вид, что мы о них ни сном ни духом не ведали и что нам они нужны как зайцу сулица.

Послы явились в сени, сбросив за дверями свои дорогие шубы.

— Здравствуй, светлый князь! — приветствовали они, низко кланяясь. — Здравствуй вместе с наследниками своими, на радость нам и спокойствие.

— Ишь ты, — прищурился Ярослав, не сочтя нужным отвечать на приветствие. — Давно ль я в радость вам стал?

— Не поминай старого, князь, — молвил старший посол. — Что было, быльем поросло.

— Ну а чего ж тогда опять по морозцу да по снежку прибежали? Чай, сызнова опростоволосились?

— Чего уж там, — замялся посол и, чтобы угодить князю, молвил: — Твой верх, Ярослав Всеволодич, твой.

Но Ярослав, вдоволь наслушавшийся за свою жизнь лести, менее всего на это внимание обратил.

— Мой, сказываешь, стал? — переспросил он посла. — А то вашим боярам невдомек, что он, верх-то, всегда мой был. Как бы вы ни крутили, все приходит на круги своя.

— Эдак, эдак, — вздохнул посол.

— И пока землю Русскую терзать будут, без князя ей не обойтись. Вот и думаю я, дел ратных не токмо мне и детям моим, а и до скончания света всем хватит.

Посол слушал князя, кивая головой, заранее соглашаясь с его изречениями.

— Ну чего раскивался, аки конь в жару? — нахмурился князь, заметив это движение. — Где у тебя слезница боярская?

Посол с облегчением полез в калиту. Читать с готового оно легче, чем слушать князя да еще впопад отвечать ему. Вынув грамоту, он развернул ее и начал торжественно:

— «Великомудрый наш князь Ярослав Всеволодич…»

— Почему «наш»? — перебил Ярослав. — Ваш князь Михаил вкупе с Ростиславом.

— Но, князь, Михаил уже с лета аки отбыл, обещал войско привести, да так ни его, ни войска нет доси. А что до Ростислава, так его на Николу отпустили новгородцы.

— Ах, ах, — всплеснул насмешливо руками князь, — какой град сей: тот ему князь не такой, этот не эдакий. А слыхал ли ты, что Святослав вашим послам в свой час молвил на приглашение?

— Не ведаю, князь.

— Он сплюнул и сказал: «Да кто к вам таким пойдет». И не пошел. И мудро сотворил.

— Так у него чужие столы были.

— Да лучше на чужом сидеть, чем на вашем-то…

Здесь князь слукавил. Сам бы он никогда не пошел на чужой стол садиться. Если он хотел какие земли присоединить или племена покорить, то, повоевав их, тут же обращал в христианскую веру — крестил насильно.

— Читай, что там дале-то, — позволил князь послу.

— «… Притекаем к стопам твоим, — продолжал читать посол, — аки дети блудные к отнему порогу. Забудь, князь, обиды наши обоюдные. Приди на стол свой, кой ты от поганых не однажды боронил, и правь нами и суди по грамотам Ярослава, по «Правде Русской». А мы на том будем целовать тебе крест и возгласим пред всевышним велеречиво и клятвенно: «Ты наш князь!» Приди, Ярослав Всеволодич, не остави в напасти нас своей мудростью и волей».

Закончив чтение, посол стал сворачивать грамоту, чтобы передать ее князю.

— И это все? — спросил вкрадчиво Ярослав Всеволодич.

— Все.

— А почто в слезнице ни слова о грамоте Михаила? Она же есть в Новгороде?

— Есть. В Софии сохраняется.

— Ага-а, — повысил голос князь. — Ее к Ярославовым присовокупили. И мнят, что я на ней крест целовать стану? Так?

— То мне неведомо, князь, — признался посол.

— А коли неведомо, на кой ляд явился ко мне? — вспылил князь. — Мне-то ведомо, что по той грамоте я нищ буду. Ишь раздобрились: «правь и суди», мол. А кого судить? Все ведь прощены по грамоте-то Михайловой. Беглые, разбойники. Все!

— Но, князь…

— Цыц! — стукнул ладонью о стол Ярослав. — Я не все еще молвил. Вот мой сказ: ежели хотят меня князем иметь, то пусть отринут грамоту, Михаилом данную. Тогда и от немцев боронить стану и о жите заботу иметь. Если же грамоту не отринут — не пойду. Все. Аминь!

— Так дозволь мне тогда течца послать в Новгород, князь. Я ведь сам сие решить не могу.

— А это уж твоя печаль. Хошь шли, а хошь сам скачи.

Послы ушли несолоно хлебавши и грамоту унесли. Князь, осерчав, не взял ее.

— Что же будет? — сказал Федор, не то спрашивая, не то огорчаясь.

— А что будет? — переспросил князь и хотел уже ответить, но вспомнил — и детям же надо думать давать. Обернулся к младшему сыну. — Ну как думаешь, Ярославич: что будет?

— Отринут они грамоту.

— Ну а пошто ж так считаешь? — не отставал Ярослав.

— А пото, что им край пришел. Некуда деваться. Михаил ушел, Ростислава сами выгнали. Прямой путь к нам.

— К нам, сыне, к нам, — подтвердил Ярослав, отходя к окну. — Ну а ты помнишь грамоту-те великого князя. Что он там о столе сказывал?

— Что «стол Новгородский ныне вельми тяжек». И еще: «коли вымрет сей град, грех на нашем гнезде будет».

— Вот, вот. Великому князю легко писать так-то, а как нам быть?

— Ехать надо. Садиться на стол, — посоветовал Александр. — Немцы или литва проведают, могут присовокупить земли те.

— Да уж они, чай, не дураки, давно проведали. Да не набегают, ибо корысти не видят, в крае-то разорение да голод. Эх, тяжко и нам придется, да делать нечего, чай, свои там, христиане. Грех в беде бросать.

Князь перекрестился, глядя на него, перекрестился и Федор, лишь Александр воздержался, сочтя обращение это к богу неискренним. Слишком хорошо он знал отца, чтобы поверить его вздохам о единоверцах.

— Вот так-то, головушки мои золотые, — вздохнул князь. — Будем течца ждать посольского, что он привезет. А то гадаем тут — отринут или не отринут? А бог-то услышит, да и вмешается, да так сотворит, что и не удумаешь.

— Там вече решать будет, не бог, — заметил Александр.

— А чем вече надежнее? Вече тож, аки налим, высклизнуть может.

— Нет, батюшка, слизь-то на налиме этом ныне повысохла, — возразил Александр. — Бери, аки полено, и клади в короб.

— Ха-ха-ха, — раскатисто захохотал Ярослав, довольный ответом младшего. — Ну ублажил… «Аки полено». Ха-ха-ха. И ведь точно, в самое око. Ну, Ярославич, ну, головушка золотая.

Князь не удержался и, подойдя, ласково потрепал княжича по голове. Это был высший знак нежности у старого воина.

Течец посольский скоро обернулся, за неделю управился. И посол явился с ним.

— Отринули они грамоту Михайлову, князь, — сказал течец.

— То я без тебя ведал. Ты еще туда бежал, а вон младший княжич молвил: отринут. Сим ты нас не удивил. Сказывай, как было все.

— На вече драка была, князь, до крови пролития. Посадник Степан Твердиславич одолел-таки твоих супротивников, двух даже в Волхове утопили. А когда стал он одолевать, за ним весь народ ринулся.

— Мизинным пограбить бы, — заметил князь.

— Твоя правда, Ярослав Всеволодич. Все твои супротивники были отданы на поток и разграбление. Их дворы да клети были очищены до былиночки.

— Так, — побарабанил пальцами о стол князь. — Так. Стало, сказываешь, отринули?

— Истинно так, князь.

— Давай сюда грамоту, — решительно протянул князь руку.

Он схватил грамоту и с ожесточением разорвал, даже не развернув. Клочья швырнул под стол. Протянул руку к послу.

— Давай боярскую.

— Она не такая, — воскликнул посол, боясь, как бы князь не порвал грамоту. — В этой приговор веча — тебя звать.

— Дурак, — сказал беззлобно князь, забирая грамоту. Он сам развернул, пробежал глазами, бросил на стол к княжичам. — Ну то ж самое: «Приходи. Садись. Целуй». — И послу тут же: — Скачи в Новгород, передай — еду. Твердиславичу мое веление супротивников оковать в железы — и в поруб. Приеду, сам буду судить. И на Городище чтоб духу черниговского не осталось.

— Слушаюсь, князь, — вытянулся посол.

Когда посол и течец вышли, Ярослав молвил сынам:

— Ну, головушки золотые, едем на стол Новгородский садиться.

— Тяжело тебе будет, батюшка, — отвечал Федор.

— Почему мне? — удивился князь. — Вам. Вам, дорогие мои, сидеть придется там. Осужу супротивников — и в поход. А вы — наместниками.

Заметив, как обескураженно переглянулись сыновья, князь успокоил:

— Ничего, дети. Из легкой младости легкие князья выходят. А у вас отрочество — дай бог выдюжить. А выдюжите да вокняжитесь — вам цены не будет.

ХХIII

НОВГОРОД В ОГНЕ

На следующий же день после крестоцелования князь с посадником занялись супротивниками своими. Из поруба притаскивали их к князю по одному, и он с великим тщанием и жестокостью выпытывал все об их вине. Жаждал выведать Ярослав и самое главное — куда от смутьянов ниточки тянутся, чтобы пресечь их, вырвать с корнем.

Помогали в этом князю три здоровенных палача, мастера заплечных дел.

Признавались истерзанные, избитые, что связаны были с немцами да литвой. Не думали, что признаниями своими сами себе выносят смертный приговор.

Только над четырьмя смиловался князь, молодости их ради. Даровал им жизнь, перед тем ослепив двух, а двум языки вырвав, чтобы не болтали лишнего. Темной ночью вывезли мертвых и бросили в общую могилу, которая вырыта была близ церкви Двенадцати Апостолов и куда свозили умерших от голода.

Для вече князь заготовил ведомость, в которой подробно освещалась связь изменников с немцами и литвой. И отныне Ярослав был тверд как никогда в мысли, что не бояре на него, а он на них давить станет вместе со всем народом, ибо опозорило себя пред миром сословие боярское изменой Русской земле.

Отныне чувствовал себя Ярослав в Новгороде, как в вотчине своей. И хотя город находился в бедственном состоянии, князь был полон замыслов и рвался на рать. Чтобы спасти город от голодной смерти, князь тайно послал течцов своих к немецким купцам, велев звать их с хлебом в Новгород, обещая снижение пошлин и всякую помощь. И особо было наказано упирать на выгоду великую, пред чем еще с сотворения мира ни один купец устоять не мог.

Сам же Ярослав со своей дружиной пошел на Михаила, мстить за свои унижения, а главное — пограбить жита и овощей во владениях князя черниговского. Взял с собой в этот поход Ярослав и старшего сына своего, Федора: пора привыкать отроку к звону мечей, к свисту стрел.

Княжича Александра, слезно просившегося на рать, князь не взял.

— Ты останешься за меня. Тебе судить, тебе миловать. Не роняй же чести гнезда нашего.

Остался княжич Александр, а первым советником его стал кормилец.

В один из погожих дней приехал от владыки Спиридона служка звать княжича на владычный двор.

— Это зачем? — поинтересовался Александр.

— Новости есть у архиепископа для тебя важные.

— Поедем, — оборотился княжич к кормильцу.

Но служка тому не дал и рта раскрыть, молвил поспешно:

— Владыка желает беседовать с княжичем с глазу на глаз.

— Ну что ж, — пожал плечами Федор Данилович, — езжай один. Токмо захвати с собой отроков оружных, да и сам бахтерец надень.

Велев Ратмиру готовить коней, Александр отправился в свои покои переодеваться. С мечом ехать к владыке он счел неприличным, но и безоружным уже быть не привык. Поэтому он поступил, как его отец в таких случаях, надел пояс с маленьким острым кинжалом.

Зато Ратмир постарался: и себя, и всю охрану вооружил до зубов. Под самое жало длинного копья Ратмир укрепил голубой прапор Александра. Княжич, увидев над Ратмиром прапор, нахмурился:

— Это еще зачем?

— А как же, — удивился Ратмир, — ты, чай, князь, наместник. Чтоб издали было видно, кто едет.

— Мы ж не на рать скачем.

— Ох, не зарекайся, князь.

Станила, державший княжичу стремя, засмеялся. Ратмир понял, что княжич хоть и недоволен прапором, но ехать с ним разрешает.

Александр привстал в стременах, осмотрел свой отряд, приказал:

— Держаться кучно. Не растягиваться. Ежели с кем что случится, одного не бросать. Побежали.

Ратмир скакал стремя в стремя с княжичем. Александр нет-нет да и поглядит вверх на двухвостый свой прапор. Тугое хлопанье его наполняло сердце гордостью и отвагой, и Александр с благодарностью думал про слугу: «Молодец, что догадался».

Город встретил их почти пустыми улицами. Голы и неприютны были паперти церквей на Ярославовом дворище, кишевшем ранее нищими и юродивыми.

Голод в первую очередь расправился с ними. Особенно непривычно было видеть безлюдье на торгу. Редкие прохожие смотрели на конный отряд настороженно и неприветливо.

Проскочив через Великий мост, отряд через Пречистенские ворота въехал во владычный двор.

— Ждите меня здесь, — велел Александр, спрыгивая с коня.

Он не спеша, с достоинством направился к высокому крыльцу. Ратмир, передав прапор Станиле, догнал княжича.

— Ты куда? — нахмурился Александр.

— С тобой. Чай, не забыл, как нам от ворот поворот здесь был.

Ратмир вместе с княжичем поднялся на крыльцо. Там встретили их два служки, низко поклонились княжичу:

— Архиепископ просит наместника в свои покои.

— Я жду здесь, — шепнул Ратмир. — Если что… Я у двери.

Оставшись на крыльце под навесом, Ратмир прошелся туда-сюда, потом помахал рукой Станиле, мол, будьте наготове.

Архиепископ Спиридон был могуч и велик сложением. Седые, белые волосы резко оттеняли темную кожу лица. Был он без митры, но в рясе и с крестом на груди.

— Спаси бог тебя, дитя мое, что отозвался ты на зов немощного старца.

«Это ты-то немощный, — подумал весело княжич. — Туру рога своротишь».

Спиридон подошел, перекрестил отрока, склонившегося в приветствии, и поднес к лицу его ручищу для поцелуя. Княжич словно и не заметил этого движения, поднял голову и спросил:

— Зачем звал, владыка?

— О-о, узнаю гнездо Ярославово, — сказал Спиридон более с оттенком похвалы, чем осуждения. — Сразу к делу, ни слова лишнего.

Архиепископа не обидело поведение юного наместника. Слишком уж надоело ему лицемерие окружающих, и поэтому искренность княжича тронула сердце старика. Спиридон сел к столу, пригласил Александра.

— Благодарю тебя, владыка. Я постою, — отвечал с достоинством княжич.

Отказ можно было понимать двояко: уважение к старшему или желание поторопить с делом. И это отметил про себя архиепископ как признак ума и мудрости. Помолчав, Спиридон спросил:

— Тебе известны, сын мой, причины ссоры отца твоего Ярослава Всеволодича с князем Михаилом Черниговским?

— Известны, святой отец.

— И аки мнишь ты, дитя мое, есть ли корысть от этой распри? И кому?

— От распри меж русичами корысть может быть токмо поганым.

Белые густые брови Спиридона взвились в удивлении вверх.

— Истину глаголешь, сын мой. Великую истину, — обрадовался владыка. — Ибо то же самое молвит митрополит Кирилл в грамоте, кою прислал мне он из Киева.

Спиридон умолк, подталкивая тем отрока к вопросу. Но княжич молчал. И это понравилось владыке: не суетлив.

— Митрополит хочет поспешествовать в примирении князей, — продолжал Спиридон, — и меня к тому склоняет.

И опять он сделал паузу, и опять Александр промолчал.

— Я мню, дело сие вельми тяжкое, но небезнадежное, — вздохнул владыка. — Надо замирить их. До распри ли ныне, коли другой год жито не родит? Коли град наш несчастный при последнем издыхании? К братолюбию звать надо, к братолюбию, сын мой.

Спиридон истово перекрестился, обратя очи к небу.

— Всех, всех, дитя мое, звать надо, не токмо князей.

— Голод, святой отец. А в голод люди звереют, им не до братолюбия.

— Ведаю, сын мой, ведаю. Но душа смириться с тем не хочет. Аки мнишь ты — можно примирить князей Ярослава с Михаилом?

— Сие не ведаю, святой отец, ибо всего лишь наместник я. Но думаю, пусть мирит тот, кто ссорил их.

— Ты не токмо наместник, Александр Ярославич, ты и сын князя. И потом, — голос Спиридона стал вкрадчивым, — кто ссорил их — давно в скудельнице.

«Уже проведал, старая лиса», — подумал Александр, но не подал и вида, что понял намек.

— Голод никого не щадит, — отвечал он владыке.

«Наверно, не ведает отрок про казненных», — подумал Спиридон, а вслух продолжал:

— Вот и позвал я тебя для дела, богу угодного, для замирения земли нашей многострадальной.

— А что я могу сотворить ради этого дела?

— И немного, сын мой, и много. Ты ведаешь, где князь с дружиной ныне обретается. Пошли течца к нему с грамотой, в которой сообщи, что митрополит Кирилл поехал во Владимир и вместе с великим князем собирается мирить его с Михаилом.

— Но он же должен знать, откуда мне сие известно?

— А ты и пиши, мол, от владыки Спиридона. Ничего не скрывай.

— А почему сам не хочешь написать ему об этом? — спросил княжич.

Спиридон задумчиво поскреб в бороде, словно колеблясь, сказать или нет, и молвил:

— Мы не дружны с князем, хотя видит бог мое уважение к нему, к его силе и мудрости. Будь князь в Новгороде, я б его позвал или сам к нему пожаловал. Ну а что до тебя, сын мой, — улыбнулся ласково Спиридон, — то надеюсь, мы станем дружны.

Владыка вдруг подмигнул княжичу лукаво и заметил:

— Кто подает утопающему не соломинку, а руку, — всегда найдет преданного друга во мне.

«Знает про Арсения», — догадался Александр, но вида не подал.

Только получив от княжича согласие написать грамоту князю, владыка, благословив, отпустил его.

— Ну как? — кинулся к нему на крыльце Ратмир.

— Хорошо, — ответил коротко княжич и так быстро побежал вниз с крыльца, что слуга едва поспевал за ним.

Увидев спешившего из покоев княжича, отроки вскочили на коней.

— На Великом мосту народ собрался, — сообщил Станила княжичу.

— Народ? Зачем?

— А бог знает. Вопят что-то. Не пришлось бы пробиваться.

— Может, переждать? — встревожился Ратмир.

Княжич, вскочив на коня, напомнил слуге:

— А на кой бес тогда мой прапор брал? Красоваться?

Княжич помчался впереди отряда. Когда они выехали из Пречистенских ворот, увидели на мосту толпу людей. На их глазах над толпой подняли какого-то человека и швырнули в Волхов.

Александр перетянул коня плетью, и тот понес его на мост. Увидев скачущего княжича, толпа расступилась. Но княжич осадил коня и крикнул срывающимся голосом:

— Кто позволил казнь творить?!

Набежавший конный отряд сгрудился позади княжича. Изможденные люди угрюмо молчали, рассматривая краснорожих воинов на сытых, ухоженных конях.

— Я спрашиваю, за что казнили человека?! — крикнул сердито Александр, погрозив кому-то плетью.

И тут стоящий впереди бородатый мужик ответил хмуро:

— Не хлопочи, княжич. За дело.

— За какое дело? — повернулся к нему Александр.

— Потому как в зверя оборотился он, христиан губил для утробы своей окаянной.

— Смерть человекоядцам! — закричали вокруг другие. — Смерть!

Княжич побледнел от такой страшной новости и вдруг, указав плетью на Волхов, крикнул звонко:

— Моим именем велю таких убивать без суда! Нет милости псам.

— Смерть человекоядцам! — глухо повторила голодная толпа.

Княжич ехал шагом и думал с тоской и болью, что каждый из них дошел до такой крайности, когда человек уже становится зверем. И страшно ему было не их, а своего бессилия перед этой бедой.

На Городище он рассказал кормильцу о разговоре с архиепископом.

— Что ж, Спиридон прав, — вздохнул кормилец. — Замирять надо землю. Ибо без ратей забот хватает ныне. Разбежится смерд, перемрет — кто по весне орать землю станет?

Сразу после обеда на Городище полагалось почивать. И на этот раз, отобедав, княжич ушел в свои покои и уснул.

Проснулся он ввечеру и тут же сел за грамоту своему отцу. Писал княжич подробно, подолгу обдумывая каждую строку, чтобы мысль была не только ясна, но убедительна, и чтобы на грамоте не было помарок, которые терпеть не могли ни князь, ни сам княжич.

Когда стемнело и уж плохо видать буквы стало, Александр позвал Ратмира и велел принести огня.

Ратмир ушел, но вскоре ворвался в покои и крикнул тревожно:

— Ярославич, Новгород в огне!

— Как… в огне?

— Горит! Горит весь. Бежим в сени, оттуда все видать.

Они кинулись по темным переходам в княжеские сени. Столкнулись на лестнице нос к носу с кормильцем.

— Вы куда? — спросил Федор Данилович.

— В сени. Оттуда пожар зреть.

Когда они вбежали в сени, пять окон, выходивших на город, были залиты тревожным заревом пожара.

Пылал Славенский конец города, и поскольку он был ближе к Городищу, отсюда казалось, что горит весь Новгород. С каждым мгновением огонь разрастался вширь и ввысь. Тревожный набат доносился из города.

— То не случай, а злой умысел, — сказал Федор Данилович. — Голодные ищут жита и зажигают богатые дворы, дабы в суматохе поживиться.

— Но ведь зажигальникам смерть на месте, — сказал Ратмир.

— Стало быть, голод сильнее страха смерти. Кабы на нас сия беда не грянула…

— Могут и нас зажечь? — спросил Александр.

— Могут, Ярославич, все могут сотворить люди, потерявшие от голода разум.

Кормилец ушел. Княжич и Ратмир молча стояли у окна, завороженные жуткой картиной полыхающего города. Горело торжшце, горели церкви Ярославова дворища, полыхали целые улицы. Широкое зеркало воды отражало гигантское пламя, и отрокам чудилось страшное — горит сам Волхов.

Великой болью полнилось сердце юного наместника.

А пламя подымалось к небу, уничтожая и город, и людей, не щадя виноватых и правых, голодных и сытых.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

«ТЫ НАШ КНЯЗЬ!»

XXIV

ВЕПРЬ И ВЕДЬМА

Ловчий Стоян сам выбрал место для княжича, поставив его за толстым корявым дубом.

— Запомни, Ярославич, — наказывал он. — Не спеши, в лоб не бей, все одно не пробьешь. Дай ему поравняться с собой, а тогда бей под ухо або под лопатку. Не промахнись, худо будет.

— Постараюсь.

Стоян, еще раз осмотрев позицию княжича и убедившись в ее надежности, тихо ушел. Он свернул к пушистой елочке, где поставлен был Ратмир.

— Ты вот что, Ратмирка, — обратился к нему ловчий. — Стань поближе к княжичу, но чтоб он не видел тебя. Чуешь? А если выйдет вепрь на княжича, тут-то готов будь. И коли что, не мешкай. Вепрь — скор зверь, вмиг княжичу кишки выпустит.

— Свят, свят, свят, — испуганно закрестился Ратмир. — Чего мелешь?

— Не мелю, а знаю. И копьем тогда лучше не пользуйся, бей кинжалом под лопатку. Зубами рви, а княжича не дай задрать. Чуешь?

— Чую.

Заметив испуг в глазах Ратмира, Стоян понял, что достаточно страху нагнал, и решил ободрить.

— А вепря не боись, он, чай, тоже тварь живая, свинья и свинья. Уязвить легко и даже просто. Главное, не промахивайся. Он крепок осенью, а сейчас весна.

Ловчий ушел, и окрест наступила полная тишина.

Ратмир осторожно прокрался к кустам, куда указал ему Стоян. Он старался и дышать даже тише, чтобы не услышал его Александр.

Ратмир знал, что с другой стороны от княжича находится Рача; он не впервой на таком лове, вепрей бивал уже, и это успокаивало юношу: втроем и с чертом управимся! Тьфу, тьфу!

Тишина была долгой, утомительной. Но вот вдали прозвучал рог, и сразу оттуда послышались вопли и свист кличан [66].

Александр стоял за дубом, не спуская глаз с мелкого орешника, откуда должен был появиться зверь. Кличане заходили дугой, стараясь тем самым направить кабана точно на княжича. Их крики, хлопки, свист приближались.

Александр чувствовал, как гулко бьется его сердце в ожидании зверя и млеют пальцы, сжимая копье. В первый лов на вепря хотелось только удачи. Он мысленно молил бога направить вепря на него.

— Только бы сегодня, только бы сейчас! А потом…

Зверь выскочил из орешника неожиданно. Он, подобно копью, стремительно мчался мимо дуба, и Александр понял, что ждать нельзя. Он выступил из-за дерева с копьем наперевес и сделал выпад вперед, нацелив удар в плечо вепрю. Копье вонзилось, но разгон зверя и вес его были столь велики, что черенок копья хрустнул как соломинка.

Вепрь с визгом промчался мимо, словно тараном сбив княжича с ног. Все это видели из-за кустов Ратмир и Рача. И одновременно, не сговариваясь, они кинулись на выручку княжичу, когда разъяренный вепрь, поворотив назад, ринулся на лежавшего Александра. Княжич выхватил кинжал, но вскочить не смог.

Рача вонзил свое копье первым, попав точно под лопатку вепря. Ратмира задержали кусты, через которые он рванулся, и поэтому ударил он уже тогда, когда издыхающий зверь последним рывком достиг княжича. Вепрь успел навалиться на ноги Александру и, обливаясь кровью, испустил дух.

— Ноги, — поморщился княжич. — Скорее освободите ноги.

Ратмир и Рача вцепились в жесткую, колючую и липкую щетину вепря. Им стоило больших усилий свалить тушу с ног своего господина.

Александр был бледен. Не лучше выглядели и его слуги.

— Благодарю тебя, господи, — крестился Ратмир.

Княжич попытался встать, но резкая боль в левой ноге не позволила ему этого.

— Кончай молитву. Пособи встать.

Ратмир и Рача подхватили княжича с двух сторон, осторожно помогли подняться. Но княжич мог встать только на правую ногу. Платье и сапоги его были залиты кровью зверя, что поначалу сильно испугало слуг.

Ратмир побежал за конем, а Рача помог княжичу присесть на тушу вепря.

— А хорош зверь, — похлопал Александр по жесткой щетине. — Коли б не ты, не быть бы мне живу. Спасибо тебе, Рача, спасибо.

— Слава богу, что обошлось, — искренне молвил Рача. — В другой раз так нельзя — бросаться свинье в лоб. Надо пропускать. Понял?

— Да это-то я давно понял. Стоян уши прожужжал. А тут вижу, несется, как стрела. Думаю: промахнусь, не успею ударить. Вот и выскочил встречь. Куда хоть угодила мое-то копье?

Рача осмотрел зверя.

— Да вот. Удар пришелся у плеча, но высоковато. Загнал ему под кожу копье. А коли б чуть ниже, мог бы в сердце угодить, если б меж ребер попал. Для начала добрый удар.

— Ты не льсти, — поморщился княжич. — Удар — тьфу! Коли б, коли б, вырос бы во рту гриб.

Вскоре прибежал Стоян, увидев окровавленного княжича, напугался:

— Что с тобой, Ярославич?!

— Пустое, нога подвернулась.

Ловчий хотел было на Рачу напуститься, что не углядел, но Александр осадил его:

— Перестань, Стоян. Если б не Рача, меня б отпевать пришлось.

Набежали кличане, заахали, зацокали, нахваливая убитого зверя и искренне жалея пострадавшего юношу.

— Надо к Кузьмихе его, — предложил один из кличан. — Та мигом поправит ногу-те.

— Ишь чего выдумал, — возразил другой, — княжича к ведьме этой.

— Ведьма, ведьма, а меня дважды от смертыньки спасла. Да твоему дитю кто брюхо-те вылечил? Не Кузьмиха ль?

— Можа, то случай с дитем-то.

— Дурила. Какой «случай»? У всех-то болевшие дети преставились, а ты небось к Кузьмихе побежал. А теперь: «ведьма».

— Все одно с нечистым она водится.

Пока кличане меж собой препирались, решая, как помочь княжичу, Ратмир привел Александру коня.

— В веску, — коротко бросил Александр и поехал следом за толпой кличан, устремившихся домой.

Стоян и еще несколько дружинников остались, чтобы разделать и погрузить тушу кабана.

Весь путь ехали молча и шагом, лишь в виду вески княжич обернулся к Ратмиру.

— Догони кличан, узнай, где Кузьмиха живет.

Ратмир подстегнул коня и скоро нагнал смердов.

Переговорив с ними, он воротился в сопровождении старика.

— Вот, Ярославич, этот дед покажет.

Веска оказалась немалой. Более десятка дворов беспорядочно теснились на угорье близ речушки.

А выше всех, на отшибе, под старым развесистым дубом стояла Кузьмихина избенка. Недалече уже лес начинался.

— Что это вы, аль выгнали ее? — спросил Александр деда. — Эвон куда запятили.

— Сама так возжелала, поближе, знать, к нечистой силе, — отвечал старик, крестись и сплевывая.

— А давно она с нечистым знается?

— Давно. Еще в молодости чуть что — шасть в лес. Травку сбирает всякую, сама что-то шепчет да смеется.

— А пошто ж вы к ней с хворями бегаете?

— А куда денешься? Заболит что люто, хошь к кому побежишь.

— Кузьмиха помогает?

— Вестимо. Травку какую-нито попарит, даст подышать ейным духом, с «самим» пошепчется. И все.

— С кем с «самим»?

— Вестимо, с нечистым же. А он ее слушается. Выйдешь от Кузьмихи, сплюнешь через плечо, перекрестишься три разы, — это чтоб он отстал, — и до избы своей бегом.

Избенка Кузьмихи маленькая, с одним оконцем, затянутым пленкой бычего пузыря.

Сама Кузьмиха и впрямь на ведьму смахивает — волосы седыми космами из-под повойника торчат, нос сух, темен, глаза глубоко запали под насупленными бровями.

Княжич уже пожалел было, что надумал к ней приехать. Можно б было и до Городища потерпеть, а там бы лечец княжий пособил ноге. Александр и поворотил бы на Новгород, да гордость не позволяла. Что смердам помыслится? Испугался, мол, княжич ведьмы-то, слабенек оказался. Не только уехать, но вида-то являть нельзя, что старуха эта и впрямь страшновата. Может, и ведьма, поди проведай.

— Добрый вечер, старая, — приветствовал Кузьмиху Александр, стараясь не опускать глаз под ее пронзительным взглядом.

— Здравствуй, здравствуй, сынок, — отвечала старуха голосом ласковым, не вязавшимся с ее видом. — Чай, приболел, сердешный?

— Это тебе не «сынок», — сердито осадил ее дед. — А княжич. Наш княжич Александр Ярославич. «Сынок»…

Старуха с укором посмотрела на деда.

— Эх ты. Век прожил, дела не понял. Чай, мне не званье ведать надобно, а хворь, человека терзающую.

Сказав это, она отвернулась от старика и уж более не интересовалась им.

— Никак, ноженьку зашиб, сынок, — молвила Александру участливо. — Не кручинься, поправим.

«И впрямь ведьма», — подумал Александр, дивясь такой догадливости. Он перекинул больную ногу через луку седла, и тут же подбежавшие слуги помогли ему спуститься с коня.

— Милости прошу, сынок, до моего дома.

Опираясь на плечи слуг, княжич, пригнувшись, протиснулся в Кузьмихину избу.

Она оказалась столь мала, что от середины ее можно было рукой любую стену достать. Тусклый свет, проникавший через оконце, скупо освещал стены, сплошь увешанные пучками сухих трав и кореньев. И даже земляное ложе в углу было застелено травами. Кузьмиха вошла следом и указала отрокам:

— Положите.

Александр с помощью слуг лег на душистое ложе и вытянулся с облегчением, ощутив наконец желанный покой.

— А теперь идите, — велела старуха отрокам, — вздуйте во дворе огонь да поставьте на него греться воду.

Когда все ушли, Кузьмиха присела возле княжича и осторожно коснулась больной ноги.

— Болит?

— Болит, — признался княжич.

— А так? — чуть придавила пальцем Кузьмиха в другом месте.

— Еще пуще.

— Ладно, ладно, — пробормотала старуха. — Сейчас мы сапожок сымем и править ногу-те станем.

Александр понял, что будет еще больнее, и приготовился, стиснув зубы. А Кузьмиха возилась с сапогом и говорила совсем о другом.

— Я ведь во дворе сейчас огонь-то развожу, коли что. А тут у меня эвон печь, — она кивнула в противоположный угол. Александр только теперь увидел крохотную глинобитную печь. — Я уж зимой с ней маюсь, — продолжала Кузьмиха. — Сама мала и греет едва, зато дымит как путняя. Дверь откроешь— холодно, закроешь — дым глаза съедает, — засмеялась неожиданно Кузьмиха. — Уткнусь этак я в пол-те носом да и отдыхиваюсь. Там вроде дым пожиже.

Она все говорила-говорила о житье-бытье своем несладком, а сама потихоньку-полегоньку возилась с ногой. И вдруг облегченно вздохнула и подняла сапог.

— Ну слава те господи, сняли.

И только теперь Александр понял, что Кузьмиха попросту заговаривала его, отвлекая от боли. И подивился тому, что и впрямь почти не чувствовал ее.

— Мне долго ль лежать эдак? — поинтересовался он.

— Дни два-три, сынок, надо б. Чем ножке покоя больше, тем скорее здоровой станет. Да я тут ее травкой-те попарю, она и скоренько поздоровеет.

— Мне нельзя так долго.

— Льзя, льзя, сынок. Чай, не на столе еще?

— Нет.

— Ну вот и ладно. А чтоб дома-те не беспокоились, пошли кого из слуг со словечком утешным.

А и верно. Как сам-то не сообразил, что на Городище можно течца послать. Кого же? Ратмира? Нет, он должен под рукой быть. А если Станилу? В самом деле. Пусть-ка побежит один через лес, а то с того случая, как виру брал, бояться стал в одиночку ездить.

— Покличь, бабушка, мне Станилу.

Станила, услышав веление княжича, замялся.

— Може, кто другой, Александр Ярославич. Я с огнем занялся.

— С огнем другой и займется, а ты скачи и расскажи все Данилычу. Да княгиню не напугай.

Станила вышел из избы огорченный. Скакать лесом одному, да еще вечером, ему было страшновато.

Он не спеша проверил подпругу, сел на коня. Доскакав до лесу, перекрестился и начал бормотать молитву, не забывая подхлестывать и без того резво мчавшегося коня.

XXV

ДАР ЯРОСЛАВИЧА

На третий день стараниями Кузьмихи, с помощью ее зелий и наговоров нога у княжича поправилась. Ступня немного побаливала, но уже можно было наступать на нее и даже ходить.

— Чем же мне одарить тебя, бабушка? — спросил Александр, прохаживаясь по темной избенке.

— Дареному коню в зубы не зрят, — отвечала Кузьмиха. — Эвон твои молодцы дровишек мне на две зимы уготовили.

— То не дар, то так, чтоб без дела не сидели. Может, и вправду тебе конь нужен? Так скажи.

— Ой, куда мне его. Себя б прокормить да согреть.

Кузьмиха прищурилась хитро, покачала косматой головой.

— Уж коли хошь, сынок, осчастливить старую, так вели мне шубу дать. Овчинную. Уж так зимой мне зябко. Кровь-то уж остылая.

— Шубу? — удивился княжич столь малому желанию. — И только-то?

— Шубу, сынок, шубу. Ох как в ней-то мне было б тепленько.

— Со мной здесь нет шубы. Но как только ворочусь в Городище — пришлю. Обязательно пришлю.

— Вот и спаси тебя бог, — обрадовалась Кузьмиха, словно уже шубу в руках держала. — А коли ты ко мне, старой, так добр и любезен, то прими от меня, сынок, ладанку с одолень-травой. Она тебя от стрелы вострой, от меча, от копья боронить станет.

Кузьмиха достала откуда-то крохотную ладанку орехового дерева с черным витым шнурком.

— Повесь на грудь себе. Станешь верить — поможет, разуверишься — в огонь кинь. И еще… — Кузьмиха оглянулась, ровно кто-то ее подслушать мог, и зашептала: — Еще заговор выучи. Ну! Повторяй за мной. Господи боже, благослови…

— Господи боже, благослови, — повторил Александр, тронутый искренней щедростью Кузьмихи.

— От синя моря силу, от сырой земли резвоты, от частых звезд зрение, от буйного ветра храбрости ко мне, рабу божию Александру.

Чем дальше повторял княжич заговор Кузьмихи, тем серьезнее становилось его лицо и в сердце поднималось непонятное волнение.

— …Стану я, раб божий, в чистое поле на ровное место, небесами покроюсь, на главу свою вскладу красное солнце, подпояшуся светлыми зорями, облачуся частыми звездами, что вострыми стрелами, — от всякого злого недруга моего. Аминь!

— Аминь, — повторял княжич, все более дивясь.

За время, что он пролежал здесь, сколько всего поведала Кузьмиха о травах, висевших по стенам ее избенки! Травы могли излечить от боли головной и от брюшных недугов, от ожога и от раны кровавой и даже от любви несчастной.

Ай да Кузьмиха, ай да ведьма! Александра уже не пугали ни космы ее белые, ни взгляд горящий, ибо знал — золотое сердце у этой старухи.

Перед самым отъездом, воспользовавшись тем, что Кузьмиха занялась своей печью во дворе, княжич зазвал в избу Ратмира, Стояна и Рачу.

— У кого из вас куны есть? — спросил он без всяких объяснений.

Ратмир сразу полез в калиту, достал свои куны.

— Вот у меня двадцать резан всего.

— Я на ловитву калиты не беру, — признался Стоян.

— У меня, Ярославич, — замялся Рача, — есть тридцать резан, отцу на кафтан сбираю…

— Высыпай. Будет твоему отцу кафтан.

Александр пересчитал куны.

— Эх, даже гривны не наскребли. Дешево мою ногу цените.

— Да ты что, Ярославич, — обиделся Ратмир, не уловив шутливого тона, — Да будь у меня сто гривен, да я бы…

Кузьмиха не хотела брать куны: тиун проведает, все равно все выскребет. Таково их племя псиное.

— Я старосте вашему накажу, дабы не трогали тебя.

— Накажи, сынок, накажи.

Отъезжал княжич пополудни. В седло мог бы и сам сесть, но Ратмир подсобил на всякий случай. Нога-то еще побаливала, и опираться на нее было боязно. Кузьмиха стояла у своей избенки и долго смотрела вслед. Уже за веской Александр оглянулся и увидел сиротливо стоявшую все на том же месте старуху. Подозвал к себе Ратмира:

— Явимся на Городище, тотчас принеси из амбара добрую шубу.

— Ай зябнешь, Ярославич?

— Зябну, — согласился княжич, не желая вдаваться в объяснения.

Путь до Новгорода был недолог. Еще до переезда через Гзень показались золотые купола Софийского собора.

Въехали в Новгород с Неревского конца. Через Детинец проскакали на Великий мост и на Торговой стороне, объехав Ярославово дворище, направились на Городище. Княжич ехал впереди и даже на мосту не давал коню переходить на шаг, все поторапливал его плеткой.

В Городище еще не окончился полуденный отдых. Даже слуг не было видно, только у конюшни двое играли в шашки. Увидев княжича, они оставили забаву, бросились ему навстречу коня принять.

Александр слез, почти не ощутив боли в ступне. Помянул добрым словом Кузьмиху, а конюшему приказал:

— Найди Станилу, вели ко мне явиться.

Княжич вошел в свои покои, опустился на ложе. Не снимая сапог, прилег поверх покрывала. Спать не хотелось, видно, время сна минуло.

Тут в дверях появился Ратмир, неся шубу княжича с бобровым воротом. Увидев слугу с этой шубой, Александр развеселился.

— Ты чего? — удивился Ратмир.

— Я шубу-то Кузьмихе хочу отправить. А ей на кой ляд бобер?! Ей бы потеплее да покрепче.

— А-а, — понял наконец Ратмир и тоже засмеялся, представив на миг Кузьмиху в княжьей шубе. — Так бы и сказал сразу. А то «зябну».

— Иди принеси добрый нагольник на Кузьмиху. Да новый чтоб.

Не успела закрыться дверь за Ратмиром, как Станила явился.

— Здравствуй, Александр Ярославич. Рад зреть тебя в здравии.

— Рад, сказываешь, — нахмурился Александр, — Поверим. Однако ж и проверим.

Станила насторожился.

Александр поднялся с ложа, взял с полки книгу и, присев к столу, развернул и углубился в чтение. Станила стоял, прикидывая и так и этак, никак не понимая, а оттого более пугаясь намерений княжича.

Наконец дверь распахнулась, и в покои вошел Ратмир с шубой.

— Вот подобрали. Может, сразу и отвезти? А? Ярославич?

— Нет, Ратмирка, опоздал ты, — Александр захлопнул книгу. — Опоздал. Вот Станила просится добежать до вески.

— Я? — побледнел Станила. — В веску?

— Да, да. В веску. Поклонись Кузьмихе от меня и передай дар сей. — Александр взял шубу из рук Ратмира и сунул Станиле. Отходя к столу, бросил через плечо: — Непристойно воину трусить. Ступай.

Станила вышел от княжича в расстройстве, ругая в душе и господина своего и ту ведьму старую, к которой скакать ему велено через лес. Скакать уже на склоне дня. Он прикинул, когда вернется, и выходило не очень хорошо: дай бог к полуночи управиться.

Он оседлал своего коня, приторочил к седлу шубу и выехал за ворота.

Станила нахлестывал коня, мчась к сияющему куполами Новгороду, стараясь не думать об испытаниях, ждущих его впереди. Он въехал на улицу Славную, намереваясь по ней добраться до Великого моста, но неожиданно конь свернул на Варяжскую улицу. Станила подумал: «Сам всевышний правит» — и опустил поводья. Впрочем, Станила лукавил даже перед собой: и себе не хотел признаться, что конь тянет его не по всевышнему велению, а ко двору знакомого скорного купчишки, где уже не раз угощали конька овсом и где уже не однажды пивал меды Станила. Именно этому купцу сбывал Станила рухлядишку, которая нет-нет да и перепадала на его долю от щедрот князя.

Седенький юркий купец встретил Станилу приветливо, ибо давно знал, что этот княжий слуга впустую не наведывается.

— Здравствуй, здравствуй, брат, — приветствовал он гостя. — Давненько уж не заезживал. Что так-то?

— Да все часу нет, — отвечал Станила, спрыгнув наземь и привязывая коня у крыльца.

— Никак, с товаром? — прищурился купец.

«Опять всевышний, — подумал Станила. — Была не была». А вслух сказал:

— Сам ведаешь — без товара я не бываю, — и стал отвязывать шубу. Отвязав, кинул купцу широким жестом: держи, любуйся.

Купец поймал шубу, скользнул ладонью по наголью, по меху, хмыкнул кисло:

— Не к часу, чай, лето начинается.

Но Станила и сам в деле торговом был не лыком шит и все уловки купеческие насквозь видел.

— А и верно, погожу до зимы, — и решительно протянул руку за шубой.

— Полно, полно, — осклабился купец, отодвигая шубу, — чай, мы свои люди. Сторгуемся. Сколь хочешь-то?

— Гривну.

— Эк хватил. Будет и половины.

— Ты что? — осердился Станила. — Шуба-то новая, ни разу не надевана. «Половину»… Посовестился бы так-то со своими.

— Ну хорошо, — посерьезнел купец. — Бери сорок резан — и айда меды пить.

— Сорок пять, — не сдавался Станила.

— Сорок, — уперся купец, не желая прибавлять. — Я ж тоже должен корысть иметь. Али нет?

Этот довод убедил Станилу. «Ништо, проживет ведьма и без шубы, чай, не сегодня-завтра на Страшный суд призовут».

Так думал Станила, ссыпая куны в калиту, твердо уверенный, что княжич ведьму ту старую во веки веков не встретит.

Теперь можно и горло медовухой промочить, чтобы время, положенное ему на путь княжичем, скорей пробежало.

— Ну что ж, айда в хоромы, — напомнил Станила купцу его обещание.

XXVI

ЗА ШАГ ДО ВЕНЦА

Великий князь Юрий Всеволодич много стараний приложил, дабы примирить Ярослава — брата своего — с Михаилом Черниговским. Видит бог, не легко это было.

Никак не мог Ярослав заставить себя простить Михаилу те вольности, которые он пожаловал новгородцам в тяжелый, голодный год. Шутка ли, простил всех беглых холопов, на пять лет освободил от дани. Где и когда сие слыхано было на Русской земле?

Ах, сколько крови перепортили новгородцы Ярославу, тыча в нос теми вольностями. Сколько сил ему стоило заставить их отказаться от грамот черниговского князя. Все это уже позади, но Ярослав помнит, хорошо помнит и через великую силу, ломая себя, пытается быть с Михаилом ласковым и гостеприимным.

А что делать? Михаил пожаловал в Новгород со всем своим семейством, и не в гости, а на свадьбу своей дочери Евфросиньи с Федором Ярославичем. Все уже было давно обговорено при участии великого князя и даже митрополита. Не беда, что жених и невеста не видели друг друга ни разу. Оба — дети высоких родителей, за обоими злата и серебра, коней и холопов достаточно. А что молоды — четырнадцати лет всего — так это неважно, бывало, на Русской земле княжон и десяти лет выдавали.

В Городище столпотворение. Варится, жарится горами мясо, готовятся хмельные меды. Печи лопаются от жара, валятся с ног истомленные духотой слуги.

Дворовые с ног сбиваются, готовя к пиру гридницу и сени. Даже на дворе столы устанавливаются, чтобы на княжьей свадьбе мог пить и есть всякий приходящий, званый и незваный. Князь велел ничего не жалеть, и если кто замечен будет в скупости, тому после свадьбы биту быть, никак не менее. Чтобы меды лились рекой, чтобы брашно было горой, чтобы гусли рокотали и тимпаны били от зари до зари.

Пусть все знают, пусть все видят, как щедр и богат князь Ярослав Всеволодич, как любит он сына своего, Федора, и невесту его, Евфросиньюшку.

Сразу же по приезде князя Михаила устроены были смотрины. Решили князья в канун свадьбы: пусть дети познакомятся, а коли охота придет, то и словом перемолвятся. Чего уж томить-то их? В сени собрались самые близкие. Михаил с княгиней да десятилетним сыном Ростиславом, Ярослав с Феодосьей Игоревной да сынами Федором и Александром.

Жених загодя сгорал от смущения, не зная, куда руки деть, хрустел худыми пальцами и все норовил за Александра спрятаться. А когда вошла невеста Евфросинья, хрупкая, маленькая девочка в белом платье, расшитом жемчугами заморскими, как опустил Федор очи долу, так и не поднял их более во весь вечер.

И невеста сама была ни жива ни мертва от страха и смущения. Дрогнуло сердце Ярослава Всеволодича от отчей нежности к этой девочке, сам подошел к ней, наклонился и поцеловал в холодный маленький лоб.

Евфросинья вскинула длинные ресницы, в глаза князю глянула с благодарностью.

«Господи, — думал князь, — такая крошка, а и не ведает, что несет мир двумя княжествам. Сколько было жизней погублено в распрях долгих».

Брак Федора с Евфросиньей для того и вершится, чтобы погасить хоть один костер вражды на Русской земле, на которой горело их великое множество.

Теперь если сядет Федор на Новгородский стол, то подпирать его станет не только Переяславль, но и сторона Черниговская. И легче ему будет оборонять земли новгородские. Не то что Ярославу, потерявшему счет походам и погоням, ратям и сечам не только с погаными и иноверцами, но и с русскими князьями, братьями по вере.

На смотринах так и не посмели взглянуть друг на друга жених с невестой. А теперь вот-вот уже и в храм пора, под венец становиться.

Понаехали гости, которые всенепременно должны принимать участие в празднике: тысяцкие с женами, бояре. Тут же поезжане, ясельники, свечники, каравайники [67]. И у каждого дело свое на торжествах, которое исполнять он должен ревностно и радостно.

Уж и невесту одели в подвенечное платье, расчесали мягкие русые волосы, пустив их вольно по плечам. Боярыни, поддерживая ее под ручки, торжественно провели к столу, усадили, со всем тщанием расправив платье, и сами сели по бокам.

Перед столом встали дружки невесты: старший с караваем, младший с подарками — платки, шитые золотом, вынизанные жемчугом, полотенца. И все ждут жениха с его свитой. Все трепещут в предчувствии великолепного праздника и многодневного пира.

Зажжены уже в храме свечи, и дорога к храму устлана дорогими коврами и усыпана хмелем и льном.

Александр был в тереме брата и видел, что Федора шум, гомон ошеломили. Бледен он пуще прежнего. Встретится взглядом с братом через головы дружек и гостей — улыбнется кротко и жалостливо.

Вот весть пришла: невеста готова уже, ждет своего суженого. Встал Федор, в окружении дружек направился к дверям, но, не дойдя несколько шагов, покачнулся, прикрыл глаза и как сноп повалился на руки оторопевших дружек. Вскрикнул кто-то испуганно. Александр, расталкивая гостей, пробился к брату, наклонился к посеревшему лицу.

— Федор, что с тобой?

— Лечца, — закричали кругом. — Скорей лечца!

Обмякшего, в бесчувствии, Федора отнесли к лавке, уложили бережно и осторожно. Прибежавший лечец засуетился, расстегнул сорочку, ухом приложился сердце слушать. Александр с надеждой следил за его лицом.

— Ну-у? — выдохнул требовательно.

— Господи, что ж, — залепетал лечец. — Сердце вельми слабое. Кабы сердце…

Александр, заметив, как начали синеть губы у Федора, как задышал он часто и прерывисто, кинулся к дверям.

— Ратмирка-а! — закричал громко и гневно.

— Я здесь, князь.

— Немедля моих отроков в седло. Живо!

Отроки поспешно выводили коней, бросали на них седла с подкладами, споро и сноровисто затягивали подпруги. Птицами взлетали в седла, готовые мчаться за господином. Заметив вблизи Станилу, княжич кивнул: «Ко мне!» Станила подъехал.

— Добеги до терема, передай князю: я за лечцом. И догоняй нас.

— За каким лечцом, Ярославич?

— За Кузьмихой. Беги. Живо.

Александр не заметил, как дрогнул и побледнел Станила. Он понял, что сегодня откроется его обман с шубой, и кончится служба в милостниках, и быть ему битым нещадно, и терпеть ему унижения и гонения.

«Господи, пособи. Господи, надоумь», — умолял Станила всевышнего, лихорадочно придумывая выход из такого положения. Он подскакал к терему, спрыгнул с коня и побежал по ступенькам крыльца искать князя. Распахнув дверь в хоромы, он понял, что потеряет лишь время в поисках — так много столпилось там людей. К тому же Станила от страха, овладевшего им, забыл, для чего ищет князя. И потому, махнув рукой, повернул назад и помчался с крыльца вниз, прыгая через две-три ступени. Скорей, скорей, не отстать от княжича. Он еще не знал, что предпримет, но так нахлестывал коня, что тот уже в ограде понесся сланью[68].

Выскочив на новгородскую дорогу, Станила увидел далеко впереди группу княжича. И погнал что есть духу вдогон, одновременно и желая и боясь нагнать ускакавших.

Влетев в Новгород, Станила не раздумывая свернул на Варяжскую. Тому решению и конь пособил — побежал куда надо. Ворвавшись в купецкий двор, кубарем скатился Станила с коня.

— За-ради Христа спасителя вороти мне шубу!

Для пущей убедительности на колени перед хозяином пал.

— Так я ж купил, — удивился купец такому напору.

— Я куны ворочу, я ворочу, — спешил Станила, лихорадочно расстегивая калиту. — Ради бога, не губи. Вороти.

Станила всем нутром, шкурой своей чувствовал, как летят мгновения, как улетает время. А купчина — кол ему в глотку — словно нарочно не спешит, раздумывает.

— Вот. — Станила высыпал в горсть серебро, отсчитывать начал. — Двадцать, тридцать… Сорок.

Купец прервал его — подставив свою ладонь, другой сгреб в нее все серебро. Станила обомлел, всхлипнул обиженно:

— Так тут не менее двух гривен…

— Вот и ладно будет, — нахмурился купец. — Не подсовывай честным людям краденое. Ишь, в поруб меня захотел?!

Станила кинул шубу поперек седла и помчался прочь со двора. По его расчетам, княжич с отроками где-то уж на Софийской стороне давно.

Скорей, скорей. Мчится конь Станилы по бревенчатым улицам, летит из-под копыт его ощепье, шарахаются в стороны встречные, недобрым словом провожая ошалевшего мужа. Выехав за город и увидев впереди княжича с отрядом, переезжавших Гзень, Станила облегченно вздохнул.

— Александр Ярославич! — закричал он, догнав господина.

Княжич обернулся, спросил взором только: «Ну что еще?»

— Казни меня, окаянного, но токмо прости за-ради Христа. Вот. — Станила поднял злополучную шубу. — Грех попутал.

Александр увидел шубу, узнал ее, брови сурово насупил и… отвернулся. Станила увидел, как стиснул челюсти княжич.

— Побоялся я, — лепетал Станила. — Страшно одному лесом-то. Положил, припрятал, думал, побежим мимо и прихвачу.

Но княжич ровно и не слышал, а наддавал ходу.

Станила отстал. Скакал позади всех, глотая пыль со слезами.

К веске они выскочили низом вдоль речушки и сразу увидели на угорье около дуба большой огонь, а вкруг него темные фигурки людей.

— Кузьмихина изба! — вскрикнул Ратмир, и только теперь все поняли: и впрямь горит изба Кузьмихи.

Княжич вытянул плетью вороного, и тот скоком помчал его на угорье. Жители веси, толпившиеся у огня, заметили верховых и кинулись все разом в сторону леса.

— Догони кого-нибудь! — крикнул он Ратмиру.

Ратмир лихо гикнул и помчался наперерез утекающим. За ним три воина.

Княжич подскакал к пылающей избе Кузьмихи. Около не было ни души. Сухие бревна и крыша горели жарко и споро. Огонь поднимался так высоко, что прихватывал жарким дыханием ветки дуба. Листья на дубе свернулись, накалились, готовые вот-вот взяться пламенем.

Наконец со стороны леса появился Ратмир с отроками. Они гнали перед собой какого-то ветхого старика.

— Что, моложе не нашли? — нахмурился княжич.

— Молодые аки зайцы, князь. А этот в портках запутался, — осклабился Ратмир, но тут же погасил ухмылку, смекнул, что княжичу не до шуток.

— Ну, дед, где Кузьмиха? — обратился Александр к старику.

— Ведьма-то? Там, — мотнул неопределенно головой старик.

— Где «там»?

— Где ей быть должно. В огне, господине, в огне.

— Ты что?! — поднялся в седле Александр, уловив страшный смысл сказанного. — Кто позволил?!

— Мир приговорил, батюшка.

Княжич толкнул было вороного на старика, сдавил рукоять плети, готовясь к удару, но спохватился, осадил сам себя: старик ведь.

А в горящей избе рухнул потолок, и оттуда из пламени рванулись вверх мелкие, сыпучие искры.

«Травы, — невольно потянул носом Александр, пытаясь уловить знакомый запах. — Зелье Кузьмихино. Прости, старая, что не поспел я. Ай как нужна ты была, как нужна!»

Княжич неотрывно смотрел на огонь, не обращая внимания на лепетавшего у его стремени деда.

— Коровы во всей веси исть перестали, — жаловался старик. — Языки у них пораспухли. Сами выхудали. Молоко пропало. Все это она, ведьма, сотворила, боле некому. Вот мы миром-то и собрались, и приговорили, все по правде, все по совести, господин…

Княжич не слушал деда, он, прищурившись, смотрел на огонь. Мало-помалу притихли позади и отроки.

Но вот Александр медленно поднял правую руку и махнул ладонью. Это легкое движение, казалось бы ничего не означающее, понял только тот, к кому оно обращено было, — Станила. Он подъехал к княжичу и протянул ему шубу.

Александр, даже не обернувшись, схватил нагольник, привстал в стременах и, сильно размахнувшись, кинул его в огонь.

XXVII

САВА-ЛЕТУН

Велико горе князя — смерть наследника, неутешно сердце княгини — матери покойного. Да что ж делать? Видно, всевышний решил забрать княжича, призвать его пред светлые очи свои.

И если невеста оставлена без жениха, без суженого своего, не знак ли то, что быть ей невестой Христа? Так и только так поняла это Евфросинья. И хотя князь Ярослав одарил бедную девочку щедро и богато, ушла она от мирской суеты в монастырь. Постриглась Евфросинья в монахини.

Федора похоронили в Юрьевском монастыре. Сразу же после погребения увез Ярослав неутешную княгиню в Переяславль, подальше от Городища, от тех мест, которые будут бередить ее сердце горькими воспоминаниями. Прощаясь с Александром, Феодосья Игоревна обняла его жарко, прижала к груди, прошептала на ухо:

— Сынок, поклянись мне положить меня рядом с Федором.

— О чем ты, матушка? — отпрянул Александр.

— О смерти сынок. О своей смерти. Уж недолго сыночку ждать меня. Обещай мне исполнить волю мою.

— Исполню, матушка… Исполню…

— Спаси бог тебя, дорогой.

Княгиня перекрестила Александра и устало направилась к колеснице.

И остался на Городище княжич Александр один. Конечно, была при нем его младшая дружина, кормилец и даже Яким. Приходил немец учить языку, являлся и Темир со своим «дай клеб», «дай вода», но не было рядом близкого, родного человека.

Ближе всех к княжичу разве что Ратмир, но ведь слуга простой, рядом не поставишь. Да он и сам знает это. Если явится к княжичу в покои спать, так на полу себе стелит, даже на лавку не просится.

— Может, на ловы съездим, — предложил Ратмир, видя, что княжич мрачен.

— Кого в лето бить-то? — отвечал Александр. — Все зверье детву повывело. Пусть отдыхают, плодятся.

Не может Ратмир видеть душевное томление своего господина, но не умеет помочь ему. Что придумать, найти такое, чтобы отвлечь его от невеселых дум? Пошептался Ратмир с Федором Данилычем, поспорили о чем-то, но все же к согласию пришли. И вот на следующий день вышли на широкий двор отроки-дружинники в одних портках и весело, с шутками-прибаутками, начали строить ворота, вязать ивовые снопы, колоды затесывать.

— Чего это затеяли? — спросил княжич Ратмира.

— Нехорошо воину без дела быти, князь, — отвечал Ратмир. — Объявись рать, а он и копья не умеет держать.

— Уж не натаривать ли сбираешься?

— Истинная правда, Ярославич.

На следующий день вскоре после заутрени началась во дворе потеха. Всей младшей дружине Ратмир дело нашел. Одних определил копья метать в снопы ивовые, других из лука стрелять по колодам. Но самое интересное под воротами происходило.

Ворота те немудреные были: два стояка да вверху перекладина. Первым у ворот решил сам Ратмир удаль явить. Сел на коня, взял копье, отъехал подальше. Гикнув, мчится на ворота и уж копье назад за спину отводит, готовясь метнуть. Помчалось вперед копье, устремясь вверх выше ворот, а там-то его и подхватил мчавшийся вслед вихрем Ратмир. И вот оно опять в руке у него, готовое к бою.

Дивятся дружинники ловкости милостника княжеского, каждому хочется самому эдак проскакать. Начали по очереди отъезжать с копьями и пускать коней в те ворота.

Ратмир исподтишка косится на крыльцо сеней, где княжич сидит и за всем наблюдает. Ага, улыбается! А вот засмеялся! А тут привстал. Глядь, уж и бежит с крыльца.

— Ратмирка, коня! Дай-ка попробую.

Ратмир машет рукой, и уже по знаку его бегут конюшие. Все у них сговорено, Воронко с утра под седлом, копье легкое подобрано.

Александр отъехал как можно дальше, повернул, задержался несколько, прилаживая удобнее в руке копье, и тронул коня. Застоявшийся Воронко рванул ходким скоком и, почуяв свободный повод, помчался стрелой. Княжич не видел ничего, кроме приближающихся ворот. Кинув вперед хищное копье, он скакал, привстав в седле, и зорко следил за его полетом. Поднял руку, словно приветствуя боевого друга, и, когда летящее копье коснулось ладони, захлестнул древко пальцами накрепко.

Восторженно закричали дружинники, захлопал в ладони от радости Ратмир.

Конь с разгону пронес Александра до самой церкви. Натянув поводья, княжич заставил разгоряченного Воронка перейти на шаг и повернул назад. У ворот все смотрели на него, и княжич помахал левой рукой, давая понять, что сейчас повторит все снова.

Умница Воронко, едва княжич тронул его пятками, рванулся вперед.

Княжич поймал копье и на этот раз и снова помахал рукой, прося пути. Так раз двадцать пронесся он: копье за воротами ловил уже почти не глядя. А зрителям чудилось — копье само ищет его и ложится в ладонь.

— Ну, полно, — сказал наконец Александр, подъехав к воротам и спрыгивая с коня.

Подбежавшие конюшие приняли притомившегося Воронка. Александр опустился на землю вблизи ворот и велел отрокам продолжать это интересное и полезное занятие. Сам же стал внимательно следить за скачками и подавать советы.

За обедом кормилец спросил вдруг:

— Да, Ярославич, не хошь ли на летуна позреть ныне?

— На какого летуна?

— Да объявился Савка какой-то из кожемяк, думает подобно птице взлететь.

— Где? Когда?

— Сегодня ввечеру, сказывают, с Параскевы Пятницы сверзится. Хотел с Софии, да владыко не позволил. И параскевский поп было воспротивился, да купцы сговорили. Они Саве-то на крылья холста дали. Вот им и лестно видеть, как их холст взовьется.

— Неужто взовьется? — удивился княжич.

— Сказывают, взовьется. Сам-то Савка божится, что Волхов перелетит.

Такое диво разве мог княжич пропустить! После обеда он даже почивать не лег, вызвал Ратмира и приказал:

— Седлай коней, едем на Дворище.

Ратмир знал свое дело. Когда княжич вышел из покоев, его ждал отряд из тридцати всадников.

Проехали они к Ярославову дворищу по заново отстроенной после пожара Варяжской улице. Миновали торжище.

У Параскевы Пятницы толпа людей. Княжича пропустила охотно и с должным почтением. После смерти Федора многие поняли — место его Александр заступит. А ну как вокняжится? И дай бы бог. Уж больно батюшка-то крутенек и несговорчив. А княжич молод, при Новгороде вырос, чай, посговористее будет.

Сава-летун оказался неказистым, худощавым мужиком с остренькой бородкой, но руки, мявшие много лет кожу, были жилисты и сильны. На нижней ступени паперти Сава возился с крыльями. Холст был натянут на тонкие ивовые прутья, выгнутые по форме птичьего крыла. Внизу под крыльями были пришиты петли для вдевания рук.

— А хвост будет? — спросил Александр.

Сава, занятый прилаживанием крыльев, или не расслышал из-за шума, или уже устал отвечать любопытным. Он промолчал. Тогда Ратмир шагнул к летуну, ткнул его в плечо плеткой.

— Ай оглох? Княжич тебя спрашивает: хвост будешь иметь?

— А как же. Эвон он, — кивнул Сава на ступеньку. Там лежал хвост, сделанный тоже из холста и ивовых прутьев.

— А куда ж ты его крепить станешь? — спросил Александр.

— Это как взберусь на колокольню, привяжу к ногам сзади. В небе-то ноги ни к чему.

Княжич наклонился, поднял «хвост», осмотрел его, покачал головой с сомнением.

— И полетишь?

— Полечу, Ярославич, — уверенно отвечал Сава и уж негромко добавил: — Должон полететь. Чай, все, как у птицы, сотворил. Сила в руцех есть, чего ж еще надоть? Полечу.

Он затянул завязки широкого пояса, кивнул Ратмиру:

— Встреми сзади талины-те [69].

Ратмир зашел к нему за спину, присмотрелся к устройству, нашел на лямках, как раз напротив лопаток Савы, пришитые холстины, встремил туда длинные концы талин.

— Хорошо вошло. Хорошо.

И сразу же крылья за спиной Савы обрели настоящую форму, приподнялись.

— Господи, — испуганно закрестился какой-то муж, — истинно, аки у ангела. Хошь на икону.

А Сава меж тем вставил руки в лямки и три раза взмахнул крыльями. Шум прошел по толпе, заревел со страху какой-то младенец. Побледнел и перекрестился поп, издали наблюдавший.

Сава выгнул руки из лямок, оттолкнул локтями крылья за спину.

— Ну, кто со мной наверх пойдет?

Все молчали, никто с места не двигался.

— Мне ж крылья позади оберегать надо, да и хвост же нести, — пояснил Сава.

Но кому была охота связываться с делом неведомым, которое, сказывают, сам владыка поносил? Нет, уж лучше постоять, посмотреть, невелик грех.

Ратмир и княжич переглянулись. Александр лишь глазами знак дал.

— Я пойду с тобою, — сказал решительно Ратмир, поднимая с земли «хвост».

Томительно долго текло время, пока карабкался летун на колокольню. Но вот наконец он появился в проеме колокольни. Внизу сразу все притихли, задрали головы кверху. Сава ступил на самый край и, обернувшись назад, сказал Ратмиру:

— Вяжи хвост.

Ратмир засуетился, взялся привязывать хвост. Это оказалось не очень просто, пришлось тоже вылезать на край проема, что было страшно.

— С твоим хвостом я вперед улечу, — ворчал Ратмир.

— Прости, — лепетал виновато Сава, продевая руки в лямки на крыльях. — Ты уж не серчай.

Наконец хвост был закреплен, можно было лететь.

Сава поднял крылья и… замер. Замерла и затаилась толпа внизу.

— Семе-он, — вдруг позвал сдавленным, перехваченным от волнения голосом Сава. — Семе-он!

— Что, Сава? — отозвался откуда-то из самой гущи толпы жалобный голос.

— Передай женке, чтобы она моих долгов на себя не взваливала. Слышь? С меня пусть и спрашивают, с живого ли, с мертвого. Слышь, Семе-он?

— Слышу, Савушка, слышу, — отвечал Семен. — Живота не пожалею, исполню.

И опять наступила жуткая тишина. Вдруг правое крыло летуна подалось вперед, никто не понял — зачем? А это Сава по привычке перекреститься хотел, прежде чем лететь, ан крыло-то удержало руку. Не оборачиваясь, Сава попросил Ратмира:

— Муже, ради бога, перекрести меня с любовью да верой. А? Перекрести.

Ратмир перекрестил летуна.

Сава подался вперед всем телом, какое-то мгновение удерживался на самой кромке и, молвив: «Господи, помилуй…», оттолкнулся.

Люди внизу ахнули и; чтобы не попасть под летуна, кинулись врассыпную.

Сава летел! Ему не удавалось взмахнуть крыльями, и он, подобно коршуну, парил, опускаясь все ниже, а ветер уносил его к Волхову. Но достичь реки Саве не суждено было, слишком быстро он снижался. С лета ударился Сава в новенькую клеть купеческого склада и упал навзничь, ломая крылья.

Толпа ринулась к тому месту. Люди были так поражены свершившимся, что дружинникам пришлось силой пробивать княжичу дорогу к летуну.

Княжич склонился над Савой, чтобы узнать, жив ли он. Кто-то протолкался с чумом воды и плеснул в лицо летуну. Сава заворочался, открыл залитые кровью глаза.

— Слава богу, живой, — обрадовался княжич.

Сава фыркнул, разбрызгивая с лица кровь и воду, приподнял голову и со всхлипом прошептал:

— Летел. Господи, летел ведь я!

Он узнал княжича, склонившегося над ним, засмеялся радостно:

— Слышь, Ярославич, летел я. Правда, летел?

— Летел, летел. Ты глянь на себя, на крылья.

Но Саву вид сломанных крыльев и даже кровь нисколько не расстроили. Он стал подниматься и сбрасывать с себя обломки, все более и более заражаясь радостью.

— Что мне крылья, я новые сотворю. И полечу сызнова. Полечу-у-у.

Безграничная вера Савы в свой грядущий успех пришлась по душе княжичу. Александр снял с пояса калиту, кинул Саве.

— Держи себе на крылья.

Дар юного наместника так обрадовал и поразил Саву, что от волнения у него горло перехватило. Он мял в руках тяжелую от серебра калиту и лепетал жалко:

— Александр Ярославич… Да я теперь самый счастливый… Да мне…

— Хорошо, хорошо, — поморщился княжич. — Сотворишь новые крылья, скажешь. Да поможет тебе бог.

С этими словами Александр направился к вечевой колокольне, и толпа расступилась перед ним уважительно и с любовью.

XXVIII

ПОРА В ПОХОД

Время ли князю предаваться печали, хоть бы и такой великой, как смерть наследника? Время ли, когда с восхода идут вести одна другой горше? Опять подымается тьма татарская. После страшного 1223 года наросло, поднялось новое поколение. И уж выходят они к Волге.

Нет покою и от немцев. Налетает на города и веси неугомонная литва, разоряя, грабя и уводя в полон русичей.

Так время ли в печали пребывать славному воину Ярославу Всеволодичу?

Об этом и спросил его, вызвав к себе, великий князь Юрий Всеволодич.

— Нету для того часу, брате, — согласился печально Ярослав. — Пора в поход.

— Булгары просят помощи супротив татар, — молвил Юрий, поднимаясь со стольца. — Но чем и как помогать им, не ведаю.

— Булгарам помогать ноне не след, коли за спиной Орден мечами бряцает, — ответил Ярослав, оставаясь сидеть на лавке, хотя и полагалось бы тоже встать, ведь великий князь-то встал, к окну прошел. Но тут братья были одни и могли нарушить чин, поговорить по-родственному. — Ты, чай, не забыл, с чего Калка начиналась? Ведь и там наших князей на татар подбили половицы. А что вышло? Позор.

— То забыть трудно, — вздохнул великий князь, — да и не надо. То добрый урок был гордыне нашей. Но ты же понимаешь, что, перебив и полонив булгар, они на нас пойдут. На нас. Боле не на кого!

— Чай, не дите, все зрю. Пойдут на нас.

— Так присоветуй, как быть, — сказал великий князь.

Ярослав задумчиво потеребил уже прошитую сединой бороду.

— Давай-ка, брате, за спиной порядок сотворим, а тогда уже станем татар ждать.

— За спиной, говоришь? — Юрий тихонько побарабанил пальцами по алому венецианскому стеклу. — За спиной? То дело.

— Я сам пойду, поведу полки свои, подниму новгородцев, псковичей да со святою богородицей по Ордену ударю.

— Верно, Ярослав, верно, — оживился великий князь. — Орден надо так наказать, чтоб лет десять головы поднять не смел.

— Попробую, брате. Даст бог, и накажем.

— Дабы более оправиться рыцари не смогли, советую тебе, Ярослав, не токмо перебить их живую силу, но и пожечь, разорить весь край, с коего кормится Орден. Смердов всех в полон. И творить сие надо скоро, пока немцы послов замиряться не прислали. Чем сильнее разоришь, тем более рати не пожелают.

На том и порешили братья. А когда уже простились они и Ярослав уходить собрался, Юрий спросил:

— Да. А как там сыновец мой, Александр?

— Александр-то наместник ныне в Новгороде. Пишет, что на ловы ездит, дружину натаривает.

— Ну что ж, пора, наверно, кончать бавиться. В поход брать отрока надо.

— Да я уж думал об этом. Возьму на немцев, пущу в загон[70].

— В загон не след, молод еще. Пусть сердцем в честной рати крепнет. А в загон — кто понахрапистее да позахапистее. Таких, чай, всегда хватает.

Из Переяславля в Новгород ехал на этот раз Ярослав в санях. За весь путь ни разу в седло не сел. Сзади бежал полк его, ведомый Мишей Звонцом. Далеко по зимнему лесу разносился хруст снега под копытами да голоса дружинников. Временами Миша догонял сани князя, Заезжал сбоку, спрашивал взглядом: «Не надо ль чего?» Ярослав ворочался, перекидывал затекшие от сидения ноги, кутался в бобровый ворот, молча косился на милостника: «Ишь, пес, в сани, ждет, позову. Кукиш тебе».

Миша отставал обескураженный, но через некоторое время опять подъезжал, втайне надеясь на приглашение князя сесть к нему. Но мечтаниям Миши не суждено было сбыться.

Князь был во весь путь мрачен и неразговорчив. Оживился Ярослав, лишь когда въехали на Городище и он увидел спешившего к нему сына в накинутой на плечи короткой шубе. Выйдя из саней, князь ласково обнял его, кольнул бородой в левую, потом в правую щеку, спросил негромко у самого уха:

— Ну, как ты тут управляешься?

— Хорошо, батюшка. Третьего дня полон прислали от псковичей.

— Какой еще полон?

— А бояре их, кои бежали к немцам и с ними взяли Изборск.

— Ишь ты, переветчики, стало, — нахмурился князь.

— Истинно так. Но бояре-то что! С ними князь наш был в союзе.

— Кто?

— Ярослав Владимирович — внук Мстислава Романовича.

— Его пленили?

— Здесь он, тоже в порубе вместе с боярами.

— Так, — молвил князь, недобро щурясь. — Так. Князь супротив родины. А что с Изборском?

— Его псковичи отбили, там-то и полонили переветчиков. И тебе их прислали на суд.

— Вот видишь, сыне, как повернулось. Вспомни-ка, что я сказывал: как бояре к врагам переметнутся, не будет им прощения от народа. Когда сие было, чтоб псковичи сами, своими руками, братов своих на казнь выдавали? А?

Князь обернулся, подозвал Мишу Звонца, повелел:

— В порубе сидят переветчики. С ними сейчас возиться времени нет. Отряди людей надежных, пусть изменников окуют в железы и в Переяславль везут.

— Сидели б тут, чего с ними вожжаться, — посоветовал Миша. Князь сверкнул на него очами, но он не унимался: — А чего? И здесь порубы крепкие, не утекут.

— Дурак. Здесь их без нас могут освободить силой. А до Переяславля далеко, аки до неба. Даст бог, ворочусь из похода, тогда и займусь ими. И еще, страже накажи строго-настрого, коли кто станет пытаться отбить полоненных, немедля всех умертвить.

Когда Миша ушел, Ярослав Всеволодович, полуобняв Александра, направился с ним в сени.

— Ну, сыне, будем ополчаться против Ордена. Готов ли ты выступить вместе со мной?

— Батюшка! — воскликнул радостно княжич. — Да только повели. Вся дружина моя на рать просится.

— Хорошо, хорошо, — молвил князь и почувствовал, как полнится сердце его радостной отвагой в преддверии дел ратных.

И уже на другой день по прибытии, не дав ни себе, ни людям отдохнуть толком, созвал князь Новгородское вече. На этот раз Ярославу Всеволодичу не пришлось ни увещевать, ни уговаривать: новгородцы уже знали, что готовит им Орден рыцарей. И поэтому скоро и дружно решили поставить князю полки оружные от всех концов Новгорода.

Немалая собиралась сила, нелегкая предстояла рать.

XXIX

ВЬЕТСЯ ПРАПОР НАД ДРУЖИНОЙ

Более недели двигались полки Ярослава на запад. Часть полков князь пустил в зажитье [71], наказав забирать по весям все зерно, овощи, скот, а сами веси жечь дотла. Он строго выполнял уговор с великим князем: лишить Орден возможности скоро оправиться.

Княжич Александр был при отце и все более и более дивился неутомимости князя, его кипучей энергии, его почти мгновенным решениям и непререкаемости его велений. Здесь, в походе, даже Миша Звонец не высовывался со своими советами. Впрочем, князь и не нуждался в них. И если с кем он иногда советовался, кроме посадника и тысяцких, так это с княжичем. Да и то не потому, что не знал, как поступить, а чтобы не был сын простым послухом.

— Ну, как думаешь, Ярославич? — спросил он однажды сына, когда по чертежам они определили расположение своих полков и врага.

— Я думаю, надо стать лагерем, изготовиться, а к Юрьеву дозор послать.

— А почему б не выйти всем к Юрьеву да и копьем взять?

— Копьем крепость брать — потерь много будет, — отвечал княжич уверенно. — А дозор выманит их в поле. И на нас наведет.

— А если не пойдут они за дозором? — продолжал умышленно сомневаться Ярослав.

— Дозору надо учинить на глазах у города разграбление весей ближних, зажечь их. Надо разозлить рыцарей. И пойдут.

— Ин пусть по-твоему будет, — согласился Ярослав, хотя давно сам решил поступить именно так. Его радовала сообразительность сына. Но когда Александр попросился в дозор, князь решительно воспротивился:

— То не княжье дело — зверя заганивать, на то кличане есть.

Дозоры, посланные к Юрьеву, и впрямь столкнулись с рыцарями. Их и выманивать из крепости не пришлось. Рыцари, облаченные в железные латы с головы до пят, сами искали рати и, едва завидев русские отряды, ринулись на них. Дозоры, состоявшие из легковооруженных воинов, тут же были смяты тяжелой конницей рыцарей и в беспорядке стали отступать.

Получив о том весть, Ярослав позвал к шатру посадника и тысяцких.

— Ну, мужи, — обратился он к ним, — немцы вот-вот сюда притекут. Рыцари в железах, стрелы их не берут, копья тож, разве что топоры да палицы. Спиной мы в реку упираемся и, дабы рыцари нас в нее не сбросили, будем делать так…

Князь распорядился развести полки в стороны, а меж ними впереди поставить легкий заслон, которому вменялось не столько драться с рыцарями, сколько откатываться, заводя их меж полками.

— Отец, позволь мне в заслон, — попросился Александр.

Ярослав насупился, прикрыл глаза косматыми бровями, спросил:

— Что на тебе?

— Бахтерец, — Александр радостно распахнул шубу, почувствовав колебания отца. — Железо доброе, батюшка, копье не возьмет.

— Копье?! — рассердился князь, всячески скрывая свою обеспокоенность просьбой сына. — Тебе не драться надо, а откатываться. Понял?

Александр понял, что отец уже согласен, и не мог скрыть своей радости.

— Батюшка, я знаю. Не беспокойся. Покачусь как колобок.

— Ладно, — согласился наконец князь. — Станови свою дружину в заслон, а ко мне пришли двух твоих самых преданных милостников.

— Зачем? — удивился Александр.

— Ты слышал веление? — повысил голос князь.

Княжич повернулся и бегом побежал к своей дружине, искренне сожалея о своем праздном вопросе: на рати время скоротечно и поэтому расспрашивать князя о пустяках глупо.

Увидев бегущего княжича, дружина по знаку Ратмира тут же села вся на коней. Лишь Ратмир дожидался господина, подержать ему стремя.

— Где Савка? — спросил княжич, подбегая.

— Я здесь, Ярославич, — отозвался Сава-летун из конного строя.

— Живо к князю! И ты тоже, — сказал Александр Ратмиру.

И Сава и Ратмир перетрусили: Сава за всю жизнь ни разу не разговаривал с князем, Ратмир на своей шкуре испытал уже любопытство этого высокого лица.

— А зачем? — невольно вырвалось у Ратмира.

— Ты слышал веление? — цыкнул княжич и только потом понял, что повторил и слова, и интонацию отца.

Сава тронул было коня, но его осадил окрик княжича:

— Куда?! Князь пеший, а ты к нему на коне?!

Сава смутился, спрыгнул с коня, сунул кому-то повод и побежал догонять Ратмира. «Неужто тысяцкий князю нажалился?» — тревожился Сава. Тревогу Савы нетрудно было понять: перед уходом на рать он был поставлен в тысячу Яневича. Но хотелось Саве воевать в дружине княжича. Улучив час, он и попросил Александра, и тот, не раздумывая, забрал летуна к себе. И вдруг вызов к князю…

«Ох, нажалился тысяцкий! Ох, господи, что ж это будет!»

Они добежали до княжеского шатра, но к князю подходить побоялись. Он был в окружении тысяцких и отдавал им последние распоряжения. Дружинники решили, что князю пока не до них.

Едва тысяцкие разошлись, они подошли, низко поклонились князю. Ярослав осмотрел их придирчиво, особенно, видать, Сава ему не приглянулся — мал ростом, тщедушен.

— Наперво запомните, — заговорил князь, не спуская с них тяжелого взгляда. — О том, что сейчас я вам прикажу, не должен ведать никто, кроме вас. Уразумели это?

— Уразумели, князь, — выдохнули дружинники в страхе.

— Так вот. Ежели в сем бою с княжичем что случится, лишу вас обоих жизни. Будьте с ним рядом. И за него костьми ложитесь. Ежели кто из вас голову сложит за княжича, пусть покоен будет, его семью щедротами не оставлю. Одарю по-княжески.

— Спаси бог тебя, князь, — молвил наконец Сава. — За щедроты твои.

— А ты что, язык проглотил? — спросил князь Ратмира. — Чего супишься?

— Я за княжича и без твоих даров, Ярослав Всеволодич, живот положу, — ответил Ратмир, ощутив вдруг в груди ледяное спокойствие.

— Без даров, сказываешь? — князь приблизился к Ратмиру, сверля его взглядом. Но Ратмир не опустил глаз. — Ну ин ладно, — сказал Ярослав. — Поверю. Но помните, животы ваши в ваших же руках. Ступайте.

Они бежали назад, и Сава повторял испуганно:

— Ох господи, страху-те натерпелись. Страху-те!

— Не ной, — отвечал ему Ратмир, — да не болтай. Из-за твоего языка мне своего лишаться неохота. Слышишь?

— Да что ты? Как можно?

Чтобы отвлечь Саву от страшных мыслей, Ратмир спросил:

— Как крылья-то новые? Сотворил?

— Сотворил, — обрадовался Сава. — Хвост уж зачал, по-новому его строю, не как тот. Уж после рати всенепременно перелечу через Волхов.

Когда они подбежали к дружине, главная ударная сила — полки новгородские уже заняли обусловленные позиции, пора было выдвигать заслон.

Княжич привстал в стременах, обернулся к дружине, с восторгом следившей за ним, махнул правой рукой, крикнул, растягивая слова:

— Дружина-а-а, за прапором… Впере-ед!

Ратмир мчался у правого стремени княжича, крепко сжимая дрожащее древко. Прапор туго бился на морозном ветру. К Ратмиру были приставлены еще три дружинника, готовые в любой миг подхватить древко, если Ратмир будет убит.

Дружина на ходу раздавалась вширь, занимая пространство меж полками.

Едва русские выстроились, следуя плану князя, как из-за леска показались жалкие остатки дозора. Не более дюжины конных, беспорядочно рассыпавшись по полю, мчались к своим.

Навстречу им с правого крыла поскакал дружинник, посланный князем. Он что-то кричал, махая руками. И по тому, как отступающие устремились на крылья русских войск, Александр догадался, о чем кричал им посыльный князя. «Молодец. Мудр муж», — подумал про отца княжич.

Испуганный, растрепанный дозор, налетев на заслон, мог смутить воинов своим страхом перед рыцарями. Князь понял это и предотвратил.

Ожидать было трудно, волнение нарастало с каждом мгновением, а рыцари не появлялись. Беспокойство людей передавалось коням, они нетерпеливо копытили мерзлую землю, приплясывали, порываясь в бег.

Александр, велев милостникам не сопровождать его, рысью поехал перед дружиной, повторяя для всех:

— Не отходить до удара. Отходим, лишь сломав копья, мужи.

Если бы этот приказ слышал сейчас князь, он бы, наверно, вмешался, и не потому, что бессмысленно было легкой коннице пытаться остановить тяжелых рыцарей, а потому, что удар должен был принять его сын. Князь скорее бы рискнул полком, чем наследником.

А приказ этот пришел в голову самому княжичу, испугавшемуся вдруг, что немцы раскусят хитрость русских, если заслон побежит без сопротивления. Надо хоть раз ударить копьями.

Рыцари явились не по одному, а почти все сразу поднялись из-за пригорка. Сильные кони, несшие не только закованных в железа седоков, но и свои доспехи, бежать быстро не могли. Именно это и позволило разгромленному дозору далеко оторваться от преследователей.

Увидев русское войско, рыцари не стали останавливаться — настолько были уверены в успехе, — а начали на ходу перестраиваться. Края приотстали, а центр, над которым развевалась широкая хоругвь с крестом, выдался вперед. Образовался огромный клин, который острием своим должен был рассечь русских на две части, а крыльями своими смять и растоптать их.

Зрелище мчащегося, бряцающего железом потока было столь грозно, что, наверное, князь не единожды раскаялся, что пустил сына в заслон.

А меж тем рыцари приближались, и мерзлая земля гудела от тысяч тяжелых копыт.

Что творилось в сердцах молодых дружинников княжича, о чем молили они всевышнего, бог весть. Но ни один из них не поворотил своего коня, не двинулся вспять. Дружина ощетинилась копьями, заблестели вздетые на левые руки щиты.

Острие немецкого клина неумолимо надвигалось на самый центр заслона. Широкая хоругвь, пластаясь на ветру, неслась на тонкий трепетный прапор.

Видя, что первый удар примет сам княжич, Сава тронул пятками коня, чтобы хоть чуть заслонить его. С другой стороны то же самое сделал Ратмир, но Александр с такой свирепостью глянул на милостников, что они невольно осадили назад.

— Прапор! — крикнул княжич. — Его беречь надо!

Три поспешителя Ратмира выдались вперед, так как не был он оборонен копьем, держал лишь щит в левой руке, а в правой — древко прапора.

Александр увидел мчащегося на него рыцаря. Наверное, это был магистр Ордена. Из-под распахнутого голубого плаща блестели латы, голову закрывал железный шлем с глухим забралом, из-за которого не только лица, а и глаз не было видно. Шлем венчали распятые когти орла, искусно сделанные из железа. Колени, икры ног рыцаря были закрыты латами, и даже конь нес на морде и на груди своей железо.

«Куда ж целить ему?» — с горечью подумал Александр, подымая копье на уровень груди рыцаря и крепко прижимая его локтем к бедру. Левая рука привычно прикрыла грудь щитом.

Но рыцарь первый достал копьем до цели, и ударил он не по седоку, а вонзил копье в шею коню.

Неожиданно для княжича Воронко с ржанием взвился на дыбы и грянул наземь.

Рыцарский клин вонзился в русский заслон, опрокинул первым командира его. Воронко, обливаясь кровью, бился на земле, сильно придавив правую ногу княжичу. Конь высоко вскидывал свою красивую шею, судорожно скреб сильными копытами землю, и именно это спасало княжича от верной гибели.

Если бы не бьющийся перед смертью Воронко, которого обходили рыцарские кони, то Александр был бы затоптан в первый же миг.

— Ярослави-ич! Коня-я! Бери коня! — сквозь топот и ржанье услышал княжич тонкий крик.

Каким-то чудом сумел удержаться около него Сава. Увидев, как рухнул княжич вместе с конем, Сава кубарем скатился с седла, бросив копье и даже щит свой. Главным для него было удержать дыбящегося от страха коня и посадить на него княжича.

— Бери-и коня-я! — кричал Сава княжичу.

Увидев безуспешные попытки Александра вытащить ногу из-под Воронка, Сава протянул ему свободную руку. Когда княжич ухватился за нее, он понял, насколько силен летун. Стиснув ладонь княжича, Сава рванул его из-под коня. Боль в руке и ноге едва не лишила княжича чувств. Но он даже не успел наступить на ногу, как Сава подхватил его и кинул в седло.

Зная, куда несется все это гудящее сонмище, княжич повернул коня против движения, но Сава, подняв вверх руки, заступил ему путь и закричал:

— Нельзя супроть! Собьют! Скачи с ними. Нель…

Он не успел договорить. Скакавший мимо рыцарь со всего маху вонзил Саве копье промеж лопаток. Так с распростертыми руками и упал мертвый Сава перед своим конем. Конь вздыбился и, повинуясь воле нового седока, повернул по ходу общего потока.

Княжич скакал теперь в окружении рыцарей, каждый миг ожидая удара в спину. Но рыцари, из-за глухих забрал имевшие плохой обзор, видимо, и мысли не могли допустить, что кто-либо из русских уцелел впереди.

И когда Александр понял, что его принимают за своего, а скорее просто не обращают внимания, увлеченные атакой, он стал придерживать коня.

Ярослав, наблюдавший за боем с правого крыла, не мог видеть, что произошло с княжичем. Он все время следил за прапором, уверенный, что тот развевается там, где находится сейчас сын. Он считал, что заслон несколько замешкался при встрече с рыцарями и, наверное, оттого понес урон. Но откатывался заслон, растекаясь по сторонам точно так, как и велел князь.

Ярослав видел, как прапор, покружившись в водовороте, прибился наконец к правому крылу русских полков.

Когда весь рыцарский клин втянулся в мешок, князь дал команду к атаке. Опьяненные успехом рыцари рвались только вперед, чтобы завершить, как они считали, расчленение русского войска. И когда передние подскакали к реке Амовже и обнаружили, что перед ними нет ни одного русича, было уже поздно. «Мешок» закрылся, на крылья клина насели русские, и тут-то началась злая и жестокая сеча.

Напор русских был так неожидан и стремителен, что рыцари не могли развернуться и дать отпор. Да и не было у них места для маневра и атаки. Все войско сгрудилось на крохотном пространстве у реки. Русские напирали. У немцев началась давка. Часть рыцарей, увидев свободное пространство за рекой, ринулась туда. Но едва первая группа спустилась на реку, как лед провалился и рыцари стали тонуть вместе с конями. Тяжелые латы сослужили им теперь страшную службу.

Ни один человек не смог достичь другого берега.

Ужас охватил рыцарей, видевших все это с берега. И вместо того чтоб, собравшись с духом, попробовать пробиться назад, они стали спешиваться, бросать оружие, сбрасывать латы, шлемы и разбегаться вдоль берега реки.

Но русские дружины, ожесточившиеся в сече, никому не давали уходить. По рядам пронесся клич: «Крестить их!» — что означало только одно — всех рыцарей в реку.

Спасали дружинники лишь коней, и не только из жалости к ним, но и из своей корысти. Уж очень добрые были у рыцарей кони.

Когда рыцари были опрокинуты в реку, княжич одним из первых оказался у берега. Он остановил коня у самого обрыва и наблюдал «крещение», не чувствуя в сердце ни жалости, ни сострадания к погибающим рыцарям.

Слишком свежа была пред мысленным взором его картина гибели Савы. Он никак не мог избавиться от страшного видения: Сава с распростертыми руками умоляет повернуть коня — и копье, вдруг выскочившее из груди несчастного.

Княжич понимал, что жизнью своей обязан этому тщедушному на вид воину с сильными руками кожемяки, и было горько ему от мысли, что благодарить за это было уже некого.

— Александр Ярославич! — раздался сзади душераздирающий крик.

Княжич обернулся и увидел мчащегося к нему Ратмира с прапором в руке. Ратмир подскакал, кинул прапор своему спутнику, спрыгнул с коня, подбежал к княжичу и, схватив за стремя, прижался щекой к сапогу и зарыдал.

— Ярославич… Живой! Господи! Живой! — лепетал Ратмир. — А я боялся, а я… Прости, что я, Ярославич…

— Ну чего ты? — неожиданно растрогался и княжич. — Тебе я прапор велел беречь. Ты уберег. А где ж твои поспешители?

— Погибли, Ярославич. Погибли, меня и прапор бороня. Господи, — крестился Ратмир, — благодарю тебя, что оберег княжича.

Он плакал, не скрывая слез, и смотрел на княжича преданными, любящими глазами.

— Ярославич, Христом богом молю тебя, не ставь боле меня к прапору, ставь к стремени своему. Тебя боронить хочу, токмо тебя.

— Хорошо, Ратмир, хорошо. Будь по-твоему, — согласился сразу княжич, убедившийся на первой рати своей, что значит иметь рядом милостника. Преданного милостника. А что Ратмир именно такой, Александр никогда не сомневался.

XXX

«Я ЗА КНЯЗЯ…»

Немногие спасшиеся рыцари бежали в Юрьев, заперлись там и стали готовиться к осаде. Но Ярослав по-иному решил: града этого не брать, а распустить все войско в зажитье, дабы как можно сильней разорить и пожечь земли Ордена. Он чувствовал, что немцы вот-вот мира запросят, и потому спешил нанести им больше урона. А чтобы послы немецкие подольше князя найти не смогли, Ярослав вместе с сыном и малою дружиной долго на одном месте не задерживался.

Немцы, увидев великие беды, свалившиеся на их земли, когда все в округе запылало пожарами, поняли — мир, нужен мир. Более того, его немедля надо искать, и на любых условиях. А чтобы была вера в их искренность и серьезные намерения, отрядили рыцари послами к князю самых знатных и богатых людей. Послы, не мешкая, поехали к князю. Ан не тут-то было! Куда послы ни явятся, одно слышат: был да днесь уехал. Почитай, целую неделю гонялись послы за князем. И уж сомневаться начали: полноте, да здесь ли он, может, давно уже в свой Новгород отправился?

Неведомо, сколько бы еще им бегать за князем пришлось, не прихворни Ярослав. По случаю нездоровья князя решено было на месте постоять дня три-четыре, чтобы мог больной полежать вволю, зарывшись в шатре в шубы медвежьи. Сильно знобило князя, и тепла, и покоя хотелось.

На другой день прибежали к лагерю послы немецкие. Князь о них узнал в самый разгар обеда. Он ел полулежа, прикрывшись шубой до самой груди, княжич сидел тут же на седле.

— Ну что, сыне, творить станем? — посмотрел князь на сына. — Догнали-таки нас мироносцы тевтонские. Приспичило.

— Принимать надо, батюшка.

— Это в таком-то виде, — ткнул князь костью обглоданной в шубу, которой прикрыт был. — Пристало ли победителю пред побежденными немочным являться? Еще подумают, что скоро аминь мне, возрадуются, а там, глядь, и мира расхотят.

— Может, сказать им, что почиваешь ты?

— Нет, и это не подходит, — поморщился Ярослав, и вдруг его осенило. — Послушай, сыне, прими-ка ты их.

— А как же ты? — заколебался княжич.

— Я-то? Меня вон занавеской задерните. Оно и ладно.

Князь обрадовался собственной выдумке. Можно было не только послов подурачить, но и послушать, как княжич станет с ними переговоры вести.

— Скажи им, — наставлял он сына, — что я в один из полков побежал, что скоро ворочусь, что в мое отсутствие ты за князя.

Александр с сомнением качал головой.

— А ну я не так что скажу?

— А ты думай, допрежь молвить, не забывай, что за спиной у тебя рать счастливая и сила великая. Многого не сули, более о нашей корысти пекись. А наша корысть одна — как можно более долгий мир. Мир, мир и мир. Но об этом токмо ты ведаешь, а они и догадываться не должны. Они ведь как думают: кто, мол, к миру лепится, тот и слаб. Сие от спеси великой исходит. Помни одно: они у тебя во длани, сожмешь — и аки из творога сыворотка добежит.

Воин задернул занавеску, отделявшую ложе князя. Княжич, поднявшись с седла, оправил платье, пристегнул меч, кивнул милостнику:

— Зови послов.

Когда воин вышел, князь сказал из-за занавески:

— Ежели случится, что послы меня обнаружат, — живыми их не выпускать. Посему вели шатер оцепить близкими людьми, которые должны по знаку твоему войти и умертвить их.

— Но они ж, наверно, безоружные, отец, — возразил Александр. — Пристойно ли будет забивать таких?

— А пристойно ли будет, ежели завтра в Ордене узнают, что немочен я? А?

Александр не успел ответить, послышались голоса людей, приближающихся к шатру. Но князь громко шепнул напоследок:

— Виду не являй, что язык их ведаешь. Пусть балаболят меж собой.

Послы вошли один за другим степенно и с достоинством, и все же на лицах их княжич заметил следы страха. Послов было пятеро, судя по богатым платьям, занимали все они высокое положение. Видимо, так никто и не сказал им, здесь ли князь, ибо, войдя в шатер, они не смогли скрыть замешательства, увидев перед собой юношу.

— Но нам нужен князь, — сказал один из них с сильным акцентом.

— Я за князя, — холодно ответил Александр, опуская левую руку на рукоять меча. — И коли у вас есть дело к князю, я слушаю вас, господа.

Послы переглянулись меж собой, не зная, как быть им. А княжич меж тем кивнул выглядывавшему из-за них воину, подозвал к себе. Тот подошел, и Александр шепнул ему на ухо приказ князя. Воин бесшумно удалился. Все это неожиданно произвело на послов сильное впечатление, старые лисы — они почуяли что-то неладное.

— Мы имеем шесть зреть слафный Александр Ярослафич, — сказал старший посол. — Это феликий шесть для нас, но наш дел мошет решить лишь сам князь.

— Я и решу, — недобро прищурился княжич. — Сказывайте дело.

— Но… — разинул было рот посол.

— …Или выметайтесь вон из шатра.

Послы опешили: такого крутого обращения со стороны княжича они никак не ожидали. Им и невдомек было, что княжич за их жизни беспокоится: ему почудилось, что князь за занавеской вот-вот закашляет. А раз такое случится — послам не миновать смерти.

— О-о, прости дорогой Александр Ярослафич, мы не хотель тьебя обидеть. Если ты за князь, так мы готоф гофориль с топой.

У княжича отлегло от сердца: за занавеской было тихо. И он отвечал уже спокойно:

— Сказывайте ваше дело.

— Мы пришли строить мир, Александр Ярослафич. Дофольно лить крофь, дофольно огня и слез наших матка.

— Ага, теперь узрели, аки страшен огонь в своем-то доме, на своей-то земле?

— Истина молфишь, Александр Ярослафич, сфятой истина, — согласился посол. — Дафай забыфать наши обиды, дафай мириться.

— Коли вы послы, — сказал княжич, — чьим велением вы здесь?

Старший посол расстегнул шубу и, откинув полу, полез в калиту. Достал оттуда свернутую грамоту, скрепленную печатью, и, коснувшись ею лба своего, подал с поклоном княжичу.

— Полномочены мы, Александр Ярославич, градом нашим многострадальным просить милости у тебя и феликодуший.

Александр взглянул на печать, узнал крест орденский, вязь букв латинских по краю.

— Ведомо нам, — начал он, — что в порубе у вас с лета томится славный муж наш тысяцкий Кирилл Синкинич со всеми людьми.

— Но то не ф Юрьеф, ф Медфежий Голофе, — поспешил оправдаться старший посол.

— Медвежья Голова ныне тоже ваш град. И пока русичи у вас в оковах, нет вашей земле мира от нас.

— Но, Александр Ярослафич, сие огофорено ф догофоре, кой мы заготофил.

— Что оговорено?

— И фы и мы осфобождайт фесь полон.

— Где договор? — спросил быстро Александр.

— Фот, фот, пожалуйст, — засуетился посол, доставая из калиты еще один пергаментный свиток. — Тут фсе по-русски писан.

Княжич взял свиток, развернул его, быстро пробежал глазами.

— Позвольте, господа, а пошто это мира вы просите лишь на два года? А? Али мните за два года Орден оперить свой?

Послы переглянулись, пожали плечами, словно впервые слышали об этом.

— Мы считайт сие не глафным, — отвечал старший посол. — Сие приблизителен.

— Коли срок мира для вас не главный, то позвольте мне, господа послы, изменить двойку на пятерку, ибо длань о пяти перстах должна быть. Верно?

Послы при всем старании не могли скрыть неудовольствия этим предложением княжича.

— Но, Александр Ярослафич, мы же… — начал было выкручиваться старший посол, но в это время другой дернул его за рукав и шепнул что-то на ухо. — Но позфоль нам меж собой пару слоф молфить?

— Говорите, советуйтесь, — согласился Александр. — Чай, для того вас пятерых и отрядили, дабы было с кем посоветоваться.

Послы сразу же заговорили меж собой по-немецки. Княжич, сделав вид, что ничего не понимает, скучающе барабанил пальцами по бляхе бахтерца.

— Мы не имеем права менять срок без согласия Ордена, — горячился молодой посол.

— О чем вы говорите? Какой Орден? От него только рожки остались.

— Все равно надо посоветоваться.

— Мы будем советоваться, а они очистят весь край.

— Не надо было начинать переговоры с этим юношей. Надо было ждать князя. Где же эта старая лиса?

— Будьте покойны, с ним было бы не легче. Этот хоть может забыть о дани.

— Но князь не может согласиться на то, о чем договоримся с сыном.

— Если он оставил его за себя — согласится. Они ревнивы к чести своего гнезда.

— Давайте попробуем предложить три года, может быть, на четырех и сойдемся.

— Господа, мы не на торге, а на приеме у князя-победителя. Ежели упремся, он может еще прибавить срок. Вы забываете, что мы положены на лопатки, и он это хорошо понимает.

— Ладно, черт с ним. Пусть пять. Говорите ему, что мы согласны.

Немцы наконец умолкли, и старший посол, выступив вперед, начал по-русски:

— Мы софетовались, Александр Ярослафич, и решиль согласиться на пять лет полный мир между нами.

— Вот и добро, — сказал Александр, радуясь, что послы, сами того не ведая, подсказали ему то, что он мог упустить по неопытности. — А теперь к дани перейдем, господа.

У старшего посла от этих слов и челюсть отвисла.

— Какой дань, Александр Ярослафич?! Фсе феси тфои полки разорил.

— Полкам кормиться надо, — холодно отвечал княжич. — А ваши рыцари что творят, когда наши веси берут? А? Аль не ведаешь?

На это отвечать было нечего. Орден давно снискал себе славу жестокого и беспощадного завоевателя.

— Дань не столь велика, господа послы, и берем мы ее лишь с городов Юрьева и Медвежьей Головы. — Александр помолчал, словно примеряясь к размеру дани, и в полной тишине уронил весомо: — Десять тысяч гривен.

Для послов это был уже второй удар, намного ощутимее первого. Казна была пуста, и десять тысяч собирать надо с купцов и богатых граждан. А это дело нелегкое, ох нелегкое, чай, послы-то сами из этого сословия, и их калиты вытрясут в первую голову.

— Александр Ярослафич, смилуйся, — взмолился старший посол.

— Господа, мы не в храме и не на торге. Ныне наш верх и наше слово, так будьте достойны своих высоких званий и долга. Мы не лишаем вас живота, не полоним жен и детей, хотя сотворить сие и в силах и вправе. Мы накладываем дань. Платите. Аминь!

Александр сказал это быстро и твердо, дав понять, что на этом разговор окончен.

— Посфоль хоть чуть подумать, — молвил обескураженно посол.

— Нет! — вскинул подбородок княжич. — Могу лишь позволить переписать набело договор, внеся в него то, о чем было здесь сговорено. Вы свободны.

Александр кивнул, и послы поняли: пора уходить.

— Эй, кто там! — позвал княжич, и за спиной послов сразу же возник воин-милостник. Он смотрел на княжича, ожидая веления (казнить или миловать?), готовый исполнить его тут же.

— Вели поставить господам послам шатер у леса. Им надо переписать ряд к утру.

Александр, дождавшись, когда вышли за дружинником послы и говор их заглох, шагнул к занавеске, отдернул ее. Отдернул и отпрянул в изумлении. Ярослав в одной сорочке стоял во весь рост на откинутой шубе и пронзительно смотрел на сына.

— Сын мой, дай обнять тебя, — сказал сдавленным голосом.

Александр шагнул к отцу, тот обхватил его за шею горячими руками, прижал к груди.

— Ты муж, ты настоящий муж! — шептал он жарко где-то возле уха княжича. — Господи, благодарю тебя за милости твои ко мне. Господи!

XXXI

ЗА РАТЬЮ РАТЬ

Течец был пропылен настолько, что на лице одни глаза видны. От самой Старой Русы скакал он без передышки, сменив в пути двух коней. И рассказывал он торопливо, словно этим мог ускорить помощь своему родному городу.

— Литва набежала, князь, нежданно-негаданно. Мы и очей не успели протереть, как они уж на посад ворвались, на торжище.

— Засада спала, что ль? — перебил Ярослав.

— Где там! Они, как на грех, банились. Не то что не оружные, а голые выскочили.

— Тьфу! Прости господи, — сплюнул князь. А княжич засмеялся.

— Одно пособило нам, — продолжал течец. — Литва-то не ратоборствовать взялась, а грабить. Но тут огнищане [72], гости, вооружась чем попадя, грянули на них из садов. Выгнали мы их из посада, до поля гнали, но они сильно монастырь пограбили, все иконы ободрали.

— Стало быть, город вы оборонили?

— Оборонили, князь, да разграбленное воротить не смогли.

— Куда они потекли?

— В сторону Торопца подались вроде, веси жгут, храмы грабят.

— Сколько их?

— Сотни три, не менее.

— Так. — Князь пожевал ус. — Стало быть, загон. А в загоне они быстры, поймай поди.

Княжич, сидевший на лавке у окна, подал голос:

— Но они ж с награбленным, а тороки скорости помеха.

— Ну-ка, подай чертеж, — попросил князь сына.

Александр соскочил с лавки, прошел к полке, взял с нее один из пергаментов и расстелил на столе. Ярослав склонился над чертежом.

— Сказываешь, на Торопец потекли? — не оборачиваясь, спросил он течца.

— Туда, князь, туда их путь, прямо на полдень.

— Ну, — взглянул князь на сына. — Как думаешь сотворить лучше?

— Триста человек не игла в стоге сена. След будет. Нагоним. А идти надо вперерез, вот сюда, дабы упредить их. — Княжич провел ногтем на чертеже линию предполагаемого движения.

— У них сто путей, в любой миг свернуть могут, — усомнился князь.

— Надо послать два отряда. Один вот так, а другой до Ловати. На кого-нибудь да наскочат.

Ярослав полез в калиту, вынул горсть серебра, кинул на стол.

— Что весть худа, не твоя вина. Возьми куны за старание. Коня, чай, загнал?

— Загнал, князь, — отвечал течец.

— Купишь другого.

Получив известие о литовском загоне, князь действовал быстро и решительно. Тысяцкого Яневича с отрядом тут же направил к Старой Русе вокруг Ильменя. Его дозорам было вменено хорошо смотреть, чтобы не могла литва обратно проскользнуть. Яневичу велено было при встрече с врагом не мешкая в бой вступать, отбить награбленное, а если бог поможет, то и ополониться. И каков бы ни был исход, незамедлительно о том уведомить князя. Сам Ярослав с княжичем и небольшим отрядом пойдут прямым путем на насадах [73] через озеро Ильмень, а потом вверх по Ловати к Торопцу. И тоже дозоры разошлют, и тоже, коли нужда станет, рать примут, о чем не мешкая Яневича уведомят.

Дружинники спешно грузили на насады коней и запасы. Лодейщики проверяли паруса, снасти, ладили весла. Шум, гам на берегу Волхова. Всем этим заправляет Яким, милостник княжеский.

С ним вместе и княжич Александр на берегу. Он в дела Якима не вмешивается, все больше молчит, присматривается. И даже какой непорядок заметит — помалкивает. А вдруг так и должно быть? Скажешь — прослывешь дураком. Главное — смотреть, запоминать, учиться.

— Ну, кажись, все, — сказал наконец Яким, отирая лоб. — Можно и князя звать. А, Ярославич? Зовем князя?

— Зови, ты дружину снаряжал.

Послали за князем. Ярослав появился на берегу в сопровождении ближних воинов, соскочил с коня, бросил повод подбежавшему стремянному и направился к своей лодье-насаду, где ожидал его княжич. Князь остановился у сходен насада, окинул взором все другие.

— Ну, Яким, ничего не забыл?

— Вроде все, Ярослав Всеволодич. На десять рядов проверял.

— Ну гляди. Чего в походе хвачусь, да не окажется, не обессудь, ворочусь — накажу.

Но князь не успел на сходни ступить, как на берегу показался верховой и помчался прямо к головной лодье.

— Ярослав Всеволодич! Ярослав Всеволодич!

Князь нахмурился, готовясь к худой вести. Верховой подскакал, резко осадил коня, спрыгнул на песок, поклонился князю:

— Ярослав Всеволодич, возьми на рать, — попросил с мольбой.

— И только-то? — спросил князь, недобро покривив губы.

Так спешить, так кричать, словно татары набежали, а сказать князю этакую безделицу: «Возьми на рать». Как будто нет для того тысяцких, сотских.

— Ярослав Всеволодич, ай не признаешь меня? Я же Яневич. Федор Яневич, к тебе еще в Переяславль с грамотой прибегал.

— А-а, — сразу подобрел лицом князь. — Помню, помню. И услуг таких не забываю. Забородел ты, вот и не узнал. Так что ж ты хотел, славный муж?

— Токмо на рать взять прошу, князь.

— А почему с отцом не пошел?

— Опоздал я. Был в веске нашей, медолаз начался, так я там. А воротился, отец уже ушел с дружиной. Ну, я к тебе. Возьми, князь.

— Ну что ж. Грех не уважить такую просьбу. Передай коня конюшим и в мой насад ступай.

— Спаси бог тебя, князь, — сказал растроганно Федор. — Век не забуду твоей милости.

Даже слеза Федора прошибла от такого великодушия княжеского. Еще бы, ведь он слукавил перед ним, сказав, что отстал от отца. Тысяцкий Яневич сам не взял сына в поход, велев ему с хозяйством управляться да молодую жену с дитем беречь. Но, видно, нашла коса на камень. Сынок в отца пошел, переупрямил, перехитрил.

Ровно белые лебеди, поплыли по Волхову насады с княжеской дружиной. Народ берег усыпал, провожая на рать славных мужей. Колокола вдогон ударили торжественно и величаво: «Доброго пути вам, счастливой рати!»

На переднем насаде весело реет прапор Ярослава Всеволодича.

Вскоре вышли на простор Ильменя. Ветер здесь — покрепче, паруса напружинил. Не зевай, лодейщик, управляйся!

И побежали насады, буровя и вспенивая голубые воды озера, скоро побежали к другому берегу.

От шири необъятной, от яркого солнца, от ветра бодрого веселеет сердце русича. И вот уже на одном из насадов грянули песню добрые молодцы:

Ты, лодеюшка моя, крутогрудая,

Ты неси меня, лодья, в море сине-я-я…

Щурится от яркого солнца князь, зорко смотрит вперед, где синей полоской видится земля. И хорошо ему: то ли оттого, что опять в поход побежал, то ли от песни разудалой. А скорее, от всего вместе взятого.

Вы не зарьтесь на меня, хляби темные.

Уноси меня, лодья, к дому родному-у…

Выводят звонко да ладно голоса поющих. И сладостно на душе у русичей от грусти непонятной, от радости светлой, от своего умения песней все окрест завораживать.

Ты, лодеюшка моя, крутогрудая,

Ты спаси меня с конем от поганого…

Лодейщик на головном насаде зорко всматривается вперед, чтобы войти в устье Ловати. Вот лесок приметный, а вот дерево, разбитое молнией, — тут рядом и Ловать.

Вошли в реку. Смолкли песни, опали паруса. Надо веслами грести против течения. Кинули с насадов веревки на берег, по пяти человек с каждой лодьи подхватили веревки, потянули. Где веслом, где шестом, где бечевой — все вперед да вперед.

Князь велел передать по всем лодьям: остановки не будет, а посему есть, пить и отдыхать по очереди на ходу.

Поравнялись с Русой. Народ выбежал к берегу, приветствуют князя с дружиной. А лодьи и не думают чалиться, идут одна за другой мимо города. Только крикнули с головной: «Старшого с засады к князю-ю!» Старшой догнал насад князя уже за городом. Он был не один, с двумя воинами. Подъехав к берегу, не слезая с коня, крикнул:

— Здравствуй, Ярослав Всеволодич! Зачем звал меня?

— Здравствуй, здравствуй, — отвечал князь. — Да глотку-то не дери шибко, в Литве слыхать. Давай-ка в мой насад.

Старшой забеспокоился.

— Дык как я, Ярослав Всеволодич, я, чай, в бронях.

— Литву ты без броней и даже без порток встречал, а своего князя чтой-то засовестился, — съязвил Ярослав.

Поняв, что князю уже донесли о сраме, случившемся с засадой, старшой того более смутился.

— Дык утопну ж я в бронях-то.

Вышутив старшого засады, князь смиловался, велел приткнуть насад к берегу. Передав коня дружинникам, старшой залез в лодью князя. Ее тут же оттолкнули от берега, и она опять поплыла вперед.

— Здравствуй, Александр Ярославич, — кланялся старшой, увидев в насаде княжича. — Здравствуйте, христиане православные.

— Ну полно, полно, — осадил его князь. — Садись-ка подле да рассказывай.

Старшой опустился рядом с князем на лаву, вздохнул:

— Чего рассказывать-то? Тебе, чаю, все уж обсказали.

— А ты сызнова да подробней.

— Дык суббота ж была, князь, кажин христианин должен в баню…

— Тьфу ты! — осерчал князь. — На кой ляд мне твоя баня. Ты о деле сказывай. Как было? Сколько их? Сколь народу забили? Ну!

Старшой обрадовался, что о сраме молчать можно, взглянул с благодарностью на князя.

— А убитых у нас, Ярослав Всеволодич, четверо всего, в том числе поп Петрила.

— Поп? — удивился князь. — А он-то как случился?

— Они церковь грабить кинулись, ризы, иконы. А Петрила-то на них со крестом медным. Троих наповал уложил крестом, а тут его сулицей и достали. Был бы в бронях, уцелел бы, а то в рясе.

— А твои, из засады, живы?

— Ни одного не убило, Ярослав Всеволодич, — сообщил радостно старшой.

— Вот вишь, ни одного. Дабы уцелеть, не в бронях надо быть, а в чем мать родила, так?

Старшой опять смутился от злой шутки князя. Ярослав весело хлопнул его по плечу.

— Ништо. Опростоволосился, муже, терпи. Что я посмеюсь — не беда, худо, коли в притчу попадешь. Тогда уже до самой смерти не отмоешься. Сколь литвы-то побили?

— Десятка два.

— Вооружение у них?

— Сулицы, луки, мечи короткие. Все легкое. Даже брони не на всех.

— Ведомо, в загон сбирались. От нас тяжелеть хотят. Ну да ничего, явились по шерсть — воротятся стрижеными. Догнать бы.

— Догонишь, князь. Они уже затяжелели. Каждый успел по второму коню добыть и понаторочить — сумы трещат. Догонишь.

— Кабы не своротили к себе.

— Не своротят. Жадны. От дарового разум теряют.

— Дай-то бог, — вздохнул князь, скользнув взором по темнеющему берегу. — Вот ссажу тебя — пошлю дозоры. Яневич-то был в Русе?

— Нет.

— Стало, не добежал еще. Вишь, как на насадах да по прямой ладно вышло. И кони свежие, и, считай, день выиграли.

По велению князя насады ткнулись опять к берегу. Были уже сумерки. Старшой выпрыгнул на берег, куда уже подъехали дружинники с его конем. Со второго насада стали спускать коней, готовясь скакать в дозор. К Ярославу подошел княжич, помолчав, попросил негромко:

— Отец, пошли меня в дозор.

— Не проси, сыне, не пошлю. Наперво запомни: ты — князь, должен с основным войском быть.

Александр, видя непреклонность князя, воротился с носа на середину лодьи, где сидели на лаве Ратмир с Федором Яневичем.

— Ну что? — спросил Федор.

— Не пускает.

— Вот и мой такой же. Сам ратоборствует, а я дома сиди. Был бы млад, а то уж дите родил.

А князь попросту боялся теперь за княжича, хотя вида никому не показывал и даже себе не признавался. Тогда, зимой, после рати с Орденом, дознался он о самовольстве княжича в заслоне, которое едва жизни ему не стоило. Князь был так напуган, что заказал благодарственный молебен за чудесное спасение сына и отвалил Софийскому собору пятьсот гривен. Не забыл Ярослав и о милостнике княжича Саве-летуне, погибшем у стремени господина. Князь отослал вдове его и детям от щедрот своих десять гривен. Обо всем этом княжич даже не догадывался.

Ярослав отправил дозоры по левому и правому берегу реки, строго наказав при встрече с литовцами в бой с ними не вступать, а действовать скрытно, немедля уведомив о том князя. Он знал: если дозоры обнаружат себя, могут спугнуть врага.

А насады и ночью продолжали двигаться по реке. Шли почти без шума. Тихо журчала вода, рассекаемая лодьями, всплескивали весла. А говора людского не было слышно. Князь предупредил: за разговоры наказывать будет. Сам он сидел на носу переднего насада, чутко прислушиваясь к ночным звукам.

Посреди насада на сене спал княжич со своим милостником Ратмиром. Около них, откинувшись спиной на борт, посапывал сын тысяцкого, Федор.

Коротка летняя ночь. Вскоре светать начало, но сон не шел к князю. Продрог он к утру — впору шубу надевать. Но шубы в насаде не было, и Ярослав накинул и плотно запахнул корзно.

Утро предвещало хорошую, ясную погоду. Но и с наступлением дня никаких вестей о литовцах не было. Застоявшиеся кони, видя тучные зеленя по берегам, беспокоились, копытили настилы, ржали в нетерпении, мало считаясь с велением князя плыть в тишине.

Ввечеру к реке выскочил дозор Яневича, а вскоре явился и он сам. Князь велел приткнуть насад к берегу, чтобы поговорить с тысяцким, а заодно размять ноги.

Федор Яневич со страхом наблюдал за встречей отца с князем. А вдруг князь, желая порадовать тысяцкого, сообщит ему о Федоре, и тогда все откроется. Все узнают, как Федор обманул и родителя, и самого князя.

— Что делать? — шептал он княжичу, посвященному в его тайну.

— Я пойду к ним и в случае чего придумаю что-нибудь, — поднялся Александр. Он спрыгнул с насада на берег и направился к полянке, где стояли князь с тысяцким.

— Мои дозоры воротились, — рассказывал Яневич, — и точно установили — литвы на левом берегу нет. Следы их ведут на правый, в сторону Клина.

— Давай-ка переправляй свою дружину на правый берег, — сказал князь. — Скачи вдогон, да чтоб впереди сторожа бежали. А я пройду еще до ночи и тоже высажусь.

— Нам надо дозоры свои дождать, — подал голос Александр. — Неведомо, что они сообщат.

Князь покосился на сына, усмехнулся.

— Верно, сыне. Дождем их. Они нас по реке искать станут.

— Светлая голова у княжича, — желая польстить, молвил Яневич.

— Надо сына-то у стремени держать, вот и натореет, — отвечал Ярослав, намекая тысяцкому на его Федора.

Александр, поняв, что тайна Федора вот-вот раскроется, потихоньку стал отходить к берегу, чтобы предупредить беглеца. В лодье он увидел лишь Ратмира, встретившего его вопросительно-тревожным взглядом.

— Где Федька? — спросил княжич.

— Федька? — как-то странно переспросил Ратмир, словно впервые слышал это имя. — Федька-то… он это… исчез.

Потом Ратмир что-то мыкнул, кивая в сторону берега. Александр оглянулся: князь и тысяцкий шли к насаду.

— Где этот плутень? — спросил князь, взбираясь на нос лодьи.

— Он сбежал, батюшка, — отвечал Александр.

За князем, пыхтя, взобрался на насад Яневич.

— Если сбежал, то по берегу, — сказал князь. — На нем брони, в воде бы потоп.

— Явится ко двору, шкуру спущу, — погрозил плетью тысяцкий.

Князя это развеселило.

— Эге, Яневич, гляди, — погрозил он, улыбаясь, тысяцкому. — Ежели он в суд на тебя за сором подаст, я в послухи пойду.

Яневич, возмущаясь, поднялся на угорье, грузно сел на поданного коня и поехал вдоль берега, высматривая в насадах свое непослушное чадо.

Князь подал команду двигаться, и насады стали отходить от берега, чтобы плыть дальше.

И опять вечерело. Князь, соснувший днем, опять сидел на носу. Он ждал дозорных, чтобы начать высадку.

Александр стоял у борта и, вытягивая шею, внимательно разглядывал плывшие следом насады.

— Чего высматриваешь, Ярославич? — поинтересовался Ратмир.

— Федьку смотрю. Куда делся, ума не приложу.

— Да Федька с нами, — сказал просто Ратмир.

— Как «с нами»? — удивился княжич. — Он же сбежал.

— Ты уж прости, Ярославич. Это я для тысяцкого измыслил. А Федька эвон, — Ратмир указал на ворох сена, на котором они спали ночью. Он обхватил сено, поднял. Под ним и в самом деле лежал Федька. Он сразу сел, покрутил головой, фыркнул, как конь, отряхивая траву.

— Фу-у! Слава те господи, пронесло.

При виде этого чудища, явившегося из-под сена, княжича смех разобрал. Он засмеялся весело и звонко, чем и привлек внимание князя. Ярослав оглянулся.

— Федька, сукин сын! Ты откель?! Ах ты, пес! И отца, и меня надул!

В голосе князя не угроза, а веселый упрек. Но Федор все равно испугался, пал на колени.

— Прости, князь, — взмолился он. — На рать вельми хотелось.

Ярослав благодушно засмеялся, махнул рукой.

Дозор явился к полуночи и весть привез добрую: литва на Дубровне.

Князь велел дружине выгружаться с поспешностью, но, как и прежде, блюдя тишину. И люди молчали, лишь кони весело храпели и ржали, взбрыкивая на берегу.

Отпустив лодейщиков, князь сел на своего коня и в сопровождении княжича направился к дружине, выстроившейся невдалеке. Подъехав, Ярослав подождал, пока смолкнут голоса, и заговорил:

— Други мои верные! Христиане православные! Литва на Дубровне лагерем стала и в сей час седьмой сон смотрит. Мы же очей не сомкнем, пока они на земле нашей в благополучии обретаются. Посему выступаем туда немедля с должным поспешанием и скрытностью. Заутре там будем. Помните, чем внезапней падем на них, тем менее урона понесем. Да будет с нами крест честной и Мать Пресвятая Богородица!

Ох и красна же Русская земля в летнюю ночь, когда едешь по ней на борзом коне. Едва угадываешь впереди лес темный, тучные травы стелются под копыта, и мнится, что конь твой бежит, земли не касаясь, будто сам он радуется легкости бега своего, свежей струе, наносимой с ближнего болота, пышной траве, изукрашенной предутренней росой. Звезды мерцают вверху, заря летняя за спиной угасать не хочет.

«Д-р-р-р-р, д-р-р-р», — сонно скрипит коростель в стороне. И сердце княжича замирает от необъяснимого восторга. Он оглядывается и видит: позади на фоне алой зари чернеют шеломы и копья скачущих воинов. Ни вскрика, ни слова, только глухой ропот сотен копыт.

Так бежала дружина почти до самого восхода солнца. И когда стало совсем светло, вынырнул из-за леска навстречу дружине дозор. По рядам передали повеление князя: «Враги за лесом, подкрадываемся шагом, дабы не заслышали они топот копыт. Увидев лагерь, скачем во весь дух, но опять же без единого слова».

Ярослав тронул коня и, не оглядываясь, поднял руку, качнув ею направо и налево. Дружина поняла знак и тут же на ходу стала растекаться в стороны, образуя полукольцо для атаки.

Словно половодье, захлестнула лагерь русская конница. Русские рубили, кололи обезумевших от страха вражеских воинов, не давая им времени опомниться и оказать хотя бы малейшее сопротивление. Даже те, кто успел сесть на коней, думали об одном: только бы спастись, уйти живым.

Бой был скоротечен. В считанные мгновения дружина пронеслась по лагерю врага, оставив после себя поле, усеянное трупами, и клубы пепла с потревоженных кострищ. Часть дружины устремилась в примыкавший к лагерю лес, догоняя и разя остатки литовского отряда. Другие помчались заворачивать табун коней, напуганных внезапно вспыхнувшим боем.

Князь спешился у шатра, в котором был захвачен прямо в постели командир литовского отряда. Дружинники выволокли его в нижней сорочке пред светлые очи Ярослава Всеволодича.

Княжич в сопровождении Ратмира и Федора ехал по разгромленному лагерю, рассматривая следы нещадной и жестокой сечи. Среди убитых не было видно ни одного русского. Это и радовало княжича, и огорчало: уж очень легка оказалась победа. Да и рать-то скорее напоминала простое избиение застигнутых врасплох людей, чем бой.

— Ты глянь-ка, Ярославич, — крикнул Федор, указывая в сторону.

Александр посмотрел и увидел воина, лежавшего у кострища. Что-то в нем показалось странным. Все убитые лежали, как застигла каждого смерть, а этот словно и не просыпался. Лежал он на спине и прикрыт был большим красивым щитом. Щит закрывал полностью голову, грудь и живот воина.

«Неужто умерший?» — подумал Александр, а Федор в это время соскочил с коня и направился к кострищу.

— Чур, щит мой, — сказал он.

— Опередил-таки, — с сожалением покачал головой Ратмир, которому тоже понравился щит, изукрашенный по краю серебром. — Мы пока думали да гадали, а он вишь…

Ратмир не успел договорить. Федор вдруг удивленно охнул и, скорчившись, повалился головой прямо в кострище.

Оказалось, под щитом затаился живой, здоровый воин, решивший под видом убитого переждать рать. И как только ничего не подозревавший Федор поднял щит, воин тут же ударил его кинжалом в живот. Сам же вскочил и бросился бежать прочь, прыгая из стороны в сторону, чтобы не настигла стрела.

Ратмир поскакал за убегавшим, подняв над головой копье, и, догнав, с силой вонзил сулицу меж лопаток.

Александр спрыгнул с коня, подбежал к Федору и, оттащив его от кострища, перевернул вверх лицом. Молодой Яневич был мертв.

— Эхма, какая нелепица, — сказал подъехавший Ратмир. — И из-за чего? Тьфу!

Княжич покосился на Ратмира и направился к коню.

— Возьми игрушку-то, чай, зарился.

— А ну ее.

Ратмиру было неприятно даже упоминание о щите, за который Федор поплатился жизнью.

Они молча подъехали к шатру, где князь в окружении воинов с веселой издевкой допрашивал пленного. Заметив, что сын мрачен, Ярослав спросил:

— Что стряслось?

— Федора только что убили, — тихо ответил Александр.

Новость эта омрачила княжеское чело, согнала улыбку. Ярослав перекрестился, обернулся к одному из своих дружинников.

— Вели тело мужа сего к отцу отвезти. Не хотел сын зреть отца родного, ныне предстал пред отцом небесным.

XXXII

БЛИЗИТСЯ ЧАС

Вечер был тих и задумчив, лишь откуда-то из-за леска, тронутого уже желтизной, долетали до реки девичьи голоса:

А мы просо сеяли, сеяли,

Ай-ди, млада, сеяли, сеяли.

Им вторили мужские голоса:

А мы просо вытопчем, вытопчем,

Ай-ди, млада, вытопчем, вытопчем.

Езовник[74] Братила, огребаясь веслом, виновато ловил взгляд княжича, сидевшего на носу лодейки, ворчал негромко:

— Ишь распелись, греховодники. Все игрища небось утолочили, а к храму пути забыли.

Княжич Александр молчал, задумчиво смотрел мимо Братилы на притихшую реку и, наверно, даже не вникал в смысл воркотни рыбака. В ногах у Александра лежала двузубая острога с крепкой кожаной петлей на рукояти — поворозой.

Приехал он сегодня на реку, думая отдохнуть и порыбачить. Княжеский езовник Братила, тщедушный мужичонка, отчего-то напугался приезда княжича и изо всех силенок тужился угодить ему во всем. Он тут же предложил сварить уху из свежей осетрины, но княжич, к удивлению рыбака, отказался, сказав:

— Надо поймать наперво, а потом уж варить.

— Это мы мигом, это мы мигом, — засуетился Братила. — Поймаешь собственной рученькой, из еза пол-лодьи нагребешь.

И уж совсем растерялся Братила, когда княжич и от еза отказался. Страшно мужу стало, что не может с полуслова понять желание господина своего.

— Прости, Александр Ярославич, — лепетал Братила. — Один живу. Месяцами слова людского не слышу. Растолкуй ты мне.

Тут уж милостник княжича Ратмир не выдержал:

— Ну и дурило ты, Братила. Тебе князь-то что толкует?

— Что? — испуганно выпучился рыбак.

— Что сам хочет рыбу-те изловить, а не вынуть из еза готовенькую.

— Это мы мигом, это мигом…

Братила наложил в лодью ворох сухих лучин, прихватил лучшую свою острогу. Добыв из очага огня, запалил трут и положил тоже на дно посудины.

— Пожалуй в лодью, Александр Ярославич, — пригласил Братила, придерживая веслом лодью у берега.

Княжич легко вскочил в лодку, и она закачалась, грозя зачерпнуть бортом воду. Увидев, что Ратмир тоже целит прыгнуть в лодейку, Братила предупредил:

— Э-э, она двух лишь берет.

— Я же не брошу князя.

— Хошь быть около, возьми другую лодейку, — сказал Братила.

— Оставайся на берегу, — улыбнулся Александр. — Не бойся, тут тихо, никто тебя не сворует.

Ратмир даже не улыбнулся шутке княжича, отталкивая лодейку, шепнул рыбаку:

— Зри, муже, в оба. Коли что, вопи. Я близко буду.

Так и повез Братила княжича по уснувшей реке, тихонько загребая коротким веслом. Когда совсем стемнело и небо засверкало россыпью звезд, Братила осторожно приткнул лодейку к берегу.

— Сейчас луч изладим, Александр Ярославич, и начнем.

Он стал возиться на носу лодейки, прилаживая на вынесенную вперед железную решетку сухие лучины. Из темноты, от куста явилась тень и спросила сипло:

— Может, пособить?

— Тьфу ты? — сплюнул испуганно Братила, едва признав Ратмира. — Леший тебя носит. Душа в пятки ушла.

Княжич тихо засмеялся. Смех княжича прибавил рыбаку храбрости.

— Пособлять станешь, когда уху сварим, — ответил он Ратмиру.

Затем Братила стал раздувать трут, подсовывая тонкие листики бересты. Вскоре вспыхнул в его руках крохотный огонек, береста, закручиваясь, быстро разгоралась. Братила сунул ее в уложенные аккуратно лучины, и они весело затрещали. Огонь осветил ближние кусты, воду.

— Ну, с богом, — молвил рыбак, беря в руки теперь не весло, а шест. — Бери острогу, Ярославич. Начнем.

Братила тихо толкал лодейку вдоль берега. Впереди, поднявшись во весь рост, стоял княжич, зорко вглядываясь в холодные прозрачные воды, освещаемые огнем.

— Али не зришь? — зашептал Братила, останавливая лодейку. — Эвон щука.

Княжич видел чистое дно, медленно шевелившуюся траву, но никак не мог увидеть щуки.

— К берегу, к берегу ближе, — шептал Братила.

Наконец-то Александр увидел ее. Щука спала, приткнувшись рылом к самому берегу.

— Не замахивайся, не замахивайся, — продолжал шептать рыбак. — Вводи острогу в воду осторожно. Вот так. Подводи, подводи к ней. Ближе к голове. Теперь бей! Ну!

Под водой острога бесшумно пронзила щуку. Рыба забилась, взмутив вокруг воду. Александр выхватил добычу и ногой столкнул ее с острых зубьев в лодейку.

— Осторожней, княжич, — предупредил Братила. — Эта тварь хуже пса кусается.

И как бы в подтверждение его слов, бившаяся на дне лодейки щука вцепилась зубами в лежавшее там весло.

— Вот так-то ладно будет, — молвил довольный Братила, подтягивая к себе веслом щуку, чтобы княжич ненароком не наступил на нее.

В голосе Братилы искренняя радость, словно это он поймал рыбу. Но для него сейчас во сто крат дороже своей удачи — удача княжича. Уж очень старик угодить хочет своему господину. И не корысти ради, а так, от чистой и доброй души своей, от нежности, проснувшейся вдруг к этому отроку.

— Зри, зри, эвон под куст, Ярославич.

Вторая щука была вдвое больше, и княжич едва управился с ней.

— Подкинь-ка лучин, а то сгаснет, — посоветовал Братила.

Княжич положил острогу поперек лодейки, занялся огнем. И в это время из темноты вынырнула большая лодья, в которой маячило несколько фигур.

— A-а, збродни! Попались! — злорадно закричали оттуда, и несколько весел мощно ударили по воде.

Но тут же из кустов, тенькнув, пропела стрела и впилась в борт лодьи. И голос Ратмира из темноты приказал холодно и недобро:

— Стой, псы, коли живот дорог!

— Вы че, ослепли?! — взвизгнул Братила. — Се княжич лучит!

На лодье произошло замешательство, весла заработали вразнобой, пытаясь остановить разогнавшуюся посудину.

— Господи, помилуй, — скулил кто-то там испуганно. Но лодья плохо слушалась недружных гребцов. Наконец ее удалось остановить, и она стала разворачиваться бортом. Шесть монахов поднялись в лодье, оставив весла.

— Прости, Александр Ярославич, — сказал один из них. — Нечистый попутал. Помстилось, смерды с лучом шастают.

— А вам-то что за печаль? — спросил княжич. — Чай, угодье-то не ваше.

— Ведомо нам, ведомо, Александр Ярославич, ловитвы здесь княжьи, но далее за луком наш монастырский закол. Так что соседи мы, а смердам где б ни поразбойничать, абы ухватить чужого.

— Вот и гребитесь к своему заколу, — посоветовал невидимый с берега Ратмир. — Да в другой раз допрежь вопить «збродни», зенки-те свои протрите.

Смущенные, монахи убрались восвояси, попросив княжича сердца на них не иметь и пожелав ему доброй ловитвы.

И все же княжич после отъезда монахов велел поворачивать назад, чтобы не заплыть в монастырские воды.

— Для них бы честь была, коли так бы сотворилось, — пробормотал Братила.

Они плыли назад, приближаясь к избенке Братилы, и Александр уже сам высматривал рыбу, а найдя, подымал вверх руку, давая тем знать Братиле, что надо остановиться.

— А что, и ловят они смердов с лучом? — спросил княжич рыбака.

— Бывает, — неохотно отвечал Братила.

— Стало, лучат смерды?

— Так ведь, Александр Ярославич, всякому человеци рыбки хочется. А смерд, чай, всех нас и монахов тех же хлебом кормит, а они…

Братила, спохватившись, умолк на полуслове. Александр оглянулся, внимательно посмотрел на рыбака.

— Ну что, «а они»? Досказывай. Чего смолк-то?

Братила помялся, отвечал уклончиво:

— Дык сторожат, аки совы зайцев.

— Ну а ловят ежели, то что? — допытывался Александр.

— Ежели словят, добра не жди. Такую виру присудят, что сам смерд того не стоит. Смерду попадаться — хуже смерти. Летось одного так-то прихватили, так он не дался.

— Как «не дался»?

— А просто. Прыгнул с лодейки прямо в реку-те, думал, отстанут монахи. Не тут-то. Оне за ним, он уныривать да и попал под корягу, так доси и не вынырнул.

— Ну а у тебя лучат смерды? — спросил в упор рыбака.

— Как можно. Чай, ез-то твой. Рази я позволю… Да я…

«Врет старик, — подумал, веселея, княжич. — Врет, ну и бог с ним».

Александр бросил острогу и, сев на лаву, взял весло.

— Ну что, Братила, достанет нам на уху? Махнем к дому твоему.

— Дык ты б весло мне отдал.

— Ничего, в четыре-то руки быстрее добежим. Пихайся шестом, а я на весле разомнусь.

Княжич заработал веслом сильно и весело, то и дело перекидывая его с одной стороны на другую. Братила не успевал и упереться шестом, лодейка сама мчалась вперед.

— А силенкой тебя, Ярославич, бог не обидел, — говорил рыбак, едва переводя дух. — Кабы нам сослепу-те на берег не выбежать.

— Не выбежим, — отвечал Александр, мощно загребая веслом. — А выбежим, так еще Ратмирку прихватим. Эвон по кустам шумит.

Ратмир и впрямь едва поспевал за ними по берегу, ломясь через кусты и рискуя в темноте выбить себе глаз.

Дружинники, оставшиеся у Братиловой избенки, давно уже развели огонь и поджидали княжича.

— Ну, мужи, оголодали, чай, — крикнул Александр, выпрыгивая из лодейки. — Доставайте засапожники, и живо рыбу пластать.

Дружинники засуетились, подкинули в огонь дров и при свете огромного костра принялись чистить рыбу. Братила, зная, что из щук уха не очень вкусная будет, потихоньку сбегал к садку и приволок оттуда осетра.

Княжич, лежавший недалече на копне сена, ничего не заметил, да и дружинники не обратили внимания. Всю рыбу перечистили и, нарезав кусками, засыпали в кипящий котел.

Ратмир подошел к княжичу. Александр лежал, закинув за голову руки, смотрел на звезды и грыз соломинку. Ратмир присел на копну.

— Ярославич, я тебя спросить хотел.

— Спрашивай.

— Зачем князь на Киев пошел? Али мало тут дел?

Александр повернулся на бок, с удивлением взглянул на милостника, и впрямь дело дивное — он сам только что об этом думал. А тут Ратмир словно мысли его услышал.

— Небось пойдешь, коли Киев без князя остался, — отвечал он.

— А как же случилось сие? Град же, сказывают, самый великий на Руси.

— Верно, велик Киев, оттого и много на него охотников. А пошло все с крамолы Михаила Черниговского да Изяслава Теребовльского. Тайно стали они крамольничать на великого князя Киевского Владимира Рюриковича. В честной рати одолеть не смогли, побил он их. Тогда они поганых призвали — половцев. Киев копьем взяли, разорили, пограбили и великого князя с семьей полонили. Томится где-то Рюрикович в половетчине. А на стол Киевский Изяслав вокняжился. Вот отец и пошел наказать крамольников.

— А побьет он их?

— Побьет, — уверенно отвечал Александр. — Войско-то вполовину из новгородцев у него, а они на рати удачливы. Да и правда ныне за нами, а это войску силу утраивает. Изяславу дай бог ноги унести из Киева.

Едва уха сварилась, Братила первым делом налил глубокую глиняную чашку для княжича. Сам выловил добрые куски осетрины. Принес все прямо к копне, где отдыхал княжич.

— Александр Ярославич, отведай-ка ушицы своей.

— Уже готово? — поднялся Александр. — Ратмир, хлеба!

Княжич уселся, подобрав под себя ноги, по-татарски. Зачерпнул большой деревянной ложкой, обжигаясь, проглотил. Затем ложкой же оторвал кусочек рыбы, попробовал. Глазами нашел Братилу, суетившегося у котла, улыбаясь, погрозил ему пальцем: «Ну Братила, ну хитрец».

Братила развел руками и, уловив добродушие княжича, улыбнулся: мол, я не я.

После ужина Братила пригласил княжича в избенку свою, но тот отказался.

— Не зима, чай, воину под крышу лезть. На сене-то здоровее и много приятнее.

Он лег рядом с Ратмиром на копну, и укрылись они одним плащом.

Дружинники натащили сена, легли вкруг копны, оставив у костра двух сторожей. Один дружинник долго рассказывал сказку, но Александр не прислушивался к ней, продолжая думать об отце. Вот уж неделя, как ушел он на Киев, и никаких вестей от него. Обещал весть прислать сразу же после первой рати, но пока молчит. Может, течец в пути уж.

— Ярославич, — зашептал Ратмир вдруг.

— Ну чего тебе?

— А если князь в Киеве сядет, Новгородский стол твой будет?

— Ведомо, мой.

— А не боишься на стол садиться?

— Князю стола бояться не пристало. Ни он без стола, ни стол без него не могут быти. Ибо глаголя «князь», мы разумеем и стол его.

— А я тебя еще с мальства князем зову.

— Ты — из баловства. Вот когда народ да владыка возгласят, тогда другое дело.

— Скорее бы уж, — вздохнул Ратмир.

— Тебе-то что за радость?

— Как же? Чай, ты для меня… — Ратмир осекся, забормотал что-то невнятное. — Я для тебя… ты да я…

— Ладно. Спи. Сам зришь, близится час, да не след о нем всуе-то.

XXXIII

«ТЫ НАШ КНЯЗЬ!»

На Ярославовом дворище столпотворение. Грядет пир великий в честь посажения на княжеский стол юного Александра Ярославича. Не счесть бочек меду, сваренного и до поры запрятанного в погреба, сколько дичи набито да нажарено!

В суете, в беготне сбиваются с ног слуги, готовя горы буханов, калачей и приспешек[75]. Ибо, как молвил князь, у великой чести велик стол должен быть, чтобы не был кто обижен или обойден ненароком.

Биричи в изукрашенных кафтанах готовятся сзывать народ на пир сразу после крестоцелования. Но новгородцы и сами после заутрени стекаются ближе к Ярославому дворищу и в предвкушении дарового угощения дома не завтракают. Свое-то и в будний день сгодится, а сегодня праздник. Для новгородцев радость не только в предвкушении еды и питья, а и смены князя. Чего уж греха таить, устали они от крутого нрава неуговористого князя Ярослава Всеволодича. Слов нет, счастлив и удачлив на рати он, храбр и здравомыслен, но тяжеленек, ох тяжеленек в мире. Слава богу, достали ему новгородцы стол Киевский, пусть уходит туда с миром да честью. А в Новгороде Великом пусть садится юный Александр Ярославич. Что млад еще, то не грех, что мудр уже не по летам, то достоинство.

Ради праздника дружина княжича вся в новых кафтанах щеголяет. И на самом Александре новенький голубой кафтан, у которого рукава, ворот и подол вышиты золотом. Золотой пояс перехватывает княжича в тонкой талии. Поверх кафтана дорогой плащ из алого аксамита [76], тоже золотой тканью искусно вышит. Золотая запона, застегнутая на правом плече, удерживает плащ на юноше. Сапоги желтого сафьяна с острыми как копья носами. На голове шапка бархатная с собольей опушкой. Всем взял княжич: и платьем богатым, и ростом высоким, и красотой бледного от волнения лица.

Из Городища выехали князь с княжичем стремя в стремя. Торжественно трезвонили колокола новгородские. Процессия двигалась неспешно, хотя застоявшиеся кони рвались перейти на рысь. Грызли удила красавцы кони, выгибая шеи, танцевали, дрожа в нетерпении. Но в таком торжестве не след спешить, ехать надо гордо, с достоинством, чтобы весь город мог посмотреть, полюбоваться на своего будущего защитника.

На Вечевой площади народу — не протолкнуться, но для высшей знати от колокольни до степени оставлен широкий проход, который держат дружинники с копьями.

Князь, поднявшись с сыном на степень, вышел вперед, окинул толпу величественным взором. И утихла толпа, повинуясь тяжелому взгляду. А когда утихла, в полной тишине стал говорить князь.

— Господа новгородцы! Братья по вере! Киевский стол обретается ныне в беде и разорении. Великий князь полонен. Святая церковь беззащитна. Митрополит в печали пребывает. А посему я ухожу в Киев. — Ярослав сделал паузу, испытующе всматриваясь в лица людей. Те молчали, и он продолжал: — Но я не бросаю Великий Новгород, я передаю его стол наследнику своему Александру Ярославичу.

Услышав это, княжич шагнул к отцу, и тот положил ему на плечо руку.

— Отныне, — гремел голос Ярослава над площадью, — вот ваш князь! И я прошу у вас, господа новгородцы, любви и приязни к нему.

И тут толпа, словно сговорившись, грянула в сотни глоток:

— Люба-а-а-а! Люба-а-а!

Еще пуще зашумела и заволновалась Вечевая площадь, когда Ярослав отстегнул свой меч и, сжав его обеими руками перед собой, протянул сыну. Но тут же затихла толпа, чтобы не пропустить то, что изволит молвить князь.

— Сын мой! Князь! — волнуясь, обратился Ярослав к Александру. — Бог дает тебе старейшее княженье в земле Русской — Великий Новгород. Да буде крест твоим хранителем и поспешителем, а сей меч твоей грозой.

Александр взял меч из рук отца и, держа его тоже двумя руками перед собой, обратился к народу:

— Братья новгородцы! Меч сей обоюдоостр, тако и борониться достанется нам с двух сторон. И коли я люб вам, то не дайте ж мечу моему в забвении пребывать, ибо чем острей будет он, тем менее сыщется поганых отведать его.

С последними словами княжич обнажил меч вполовину и, коснувшись его губами, со звоном вогнал в ножны.

И опять завопила толпа во всю мочь:

— Люба-а-а! Верь нам, князь!

Ярослав был счастлив и доволен сыном, сумевшим сказать толпе так красно и кратко. А народ, словно опьяненный, вопил, ликуя, забыв о ряде, какой читался ранее в подобных случаях. Было отчего радоваться и Ярославу, впервые на Руси укротившему новгородскую вольницу. Никто и не заикался о договоре с новым князем.

Ликующая толпа раздалась и пропустила к степени конюших, ведших под уздцы коней для князей. Когда это было в Новгороде, чтобы со степени прямо в седло садились? Никогда и никому не позволялось, и даже в голову не могло прийти. Но сегодня такая радость, такой пир предстоит, что можно и побаловать щедрых князей.

Ратмир, одетый в дорогой малиновый кафтан, привычно подхватил сапог Александра, сунул носок его в серебряное стремя, хлопнув ладонью по мягкому сафьяну, — дескать, все в порядке, скачи, князь.

Ярослав Всеволодич и Александр Ярославич ехали к Великому мосту. Их ждала святая София, ослепительно сияя за Волховом золотыми куполами. Ждал владыка Спиридон, чтобы благословить юного князя на княженье, принять от него клятву на грамотах Ярослава и возгласить первым: «Ты наш князь!»

Густой колокольный звон плыл над Новгородом, и никто не ведал, что с другого края Руси уже пылают и рушатся в прах города и веси.

Приближалось для Русской земли великое испытание — мечом, огнем и позором.

КНИГА

ВТОРАЯ

КНЯЗЬ

(1237 1242)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«СЕМО И ОВАМО»[77]

I

КНЯЖЬИ ТАЙНЫ

Когда за окнами засинели, густея, сумерки, Ярослав велел удалиться всем, оставить его наедине с сыном Александром.

Александр почувствовал: сейчас будет самое главное.

Отец прискакал из Владимира с небольшой дружиной. Князь был хмур и задумчив. Явившиеся на Городище тысяцкий с боярами от имени Великого Новгорода приветствовали Ярослава Всеволодича, надеясь послушать князя и, если посчастливится, разузнать, с чем прибыл он. Что греха таить, побаивались они Ярослава, и внезапное появление его в Новгороде насторожило всех. Уж не на стол ли приехал садиться? Чего доброго, сменит сына да и вокняжится. Но, когда чинно проследовали за князьями в сени, увидели: Александр, тряхнув кудрявой головой не то в поклоне, не то в юной нетерпеливости, указал отцу на столец: садись. Ярослав в ответ едва качнул головой: нет. И тут же сверкнул черными очами, брови изломив в сторону стольца: садись ты! Ну!

Александр сел на княжеское место, Ярослав опустился рядом на лавку. Бояре вздохнули облегченно: слава те господи, не за тем пожаловал.

А за чем же? Поди узнай. Глядит как-то на всех странно старый князь. Вроде видит и не видит, не иначе, крепко думает о чем-то. Спросил ни с того ни с сего о вежах: крепки ли, давно ли подновляли их? Помолчав, о жите справился.

По всему видно, не хотел князь разговаривать. Может, с дороги устал?

Разговор не шел, не получался. Бояре робели спрашивать; Александр, сидя на стольце, тоже молчал, покусывая губы.

Наконец Ярослав поднялся с лавки, молвил сухо, едва голову склонив:

— Спаси вас бог, господа, за приязнь к нам и внимание. С пути-дороги, чай, и отдохнуть не грех.

Бояре поняли: уходить надо. Кланяясь вразнобой, пятились к дверям.

— Верно, князь, усталой голове подушка ближе.

Жалобно скрипели ступени лестницы под уходившими боярами.

Ярослав, пройдя к окну, молча глядел во двор на синеющие сугробы. Но вот скрип все тише, тише. Хлопнула внизу дверь, и совсем тихо стало.

Александр переступил с ноги на ногу. Ждал. Фигура отца недвижной глыбой серела у окна.

— Ну, как управляешься на столе? — спросил наконец Ярослав, не оборачиваясь.

— Слава богу, батюшка, пока хорошо. Токмо с псковичами неладно.

— Ну, у этих все не как у людей. Что там?

— По осени с немцами вместе на литву пошли ратью.

— Тебя-то уведомили?

— Нет.

— Та-ак, — шевельнулся у окна Ярослав. — И что далее?

— Псковичей повел воевода Ястреб.

— Не слыхал такого.

— Он молодой еще, батюшка. Поначалу все удачно шло у них, литвы много побили, ополонились, да, видать, зажадничали, на немцев-то глядючи. Пока по лесам разор чинили, оно ничего, а как на поле чистое явились, узрели море литвы, исполчившейся к бою. Заробели. А уж деваться некуда, ударили в копья. Да видно, богородица уж отвернулась от них. Литва смяла и немцев, и псковичей, посекли всех, считай. Едва ли десятая часть домой воротилась.

— А воевода?

— Погиб и Ястреб.

Ярослав перекрестился, вздохнув, съязвил:

— Не птичье сие дело — ратоборство.

Внезапно отворилась дверь, и в сени явился Ратмир с горящей свечой.

— Не надо ль огня, князь?

Кого спросил — неведомо, но Ярослав, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Ступай.

Когда скрип ступеней стих за дверью, Ярослав сказал:

— Не подслушивал ли гридин твой?

— Это самый сердечный слуга мой, батюшка, он не станет лазутничать.

— Змея, сын, бывает, и у сердца греется.

Ярослав подошел к сыну, положил тяжелую руку на плечо.

Они сели рядом — отец на лаке, сын на княжьем стольце. Ярослав вздохнул, нашел в темноте руку сына, погладил шершавой ладонью.

— Беда, сын, на Русскую землю явилась, великая беда, — начал негромко Ярослав, словно и пугая, и утешая одновременно чадо свое. — Ведомо тебе, прошлым летом татары разорили и пожгли землю булгар. Грады их Великий и Жукотин с землей сровняли.

— Знаю о том, батюшка. Знаю, что многие бежавшие на русских землях поселились. Великий князь им разрешил.

— Великий князь, — вздохнул Ярослав с едва уловимым оттенком осуждения. — Великий князь Юрий Всеволодич даже рад был этому. Еще бы, в землях его народу прибыло. А того и в ум не попало братцу высокому, что после булгар татарам одна дорога — на Русь.

«А чего ж ты не подсказал? — подумал Александр. — Ты-то, чай, около был». Ярослав словно подслушал мысли сына.

— Он великий князь, и его дело святое за всю землю думать. Да и не слушал он никого, мысля тайно, что-де татары на соседях зубы пообломают и ему тогда с ними совладать легко будет.

«Что-то, батюшка, не так и не эдак, сам себе супротивное молвишь, — подумал Александр, — то «в ум не пало», то «с ними совладать легко будет». Серчает на старшего брата батюшка, ох серчает».

— Вот в эту зиму и подступил Батый к Рязани, — продолжал Ярослав. — Прислал послов к Юрию Ингоревичу Рязанскому, что, мол, я бог богов, что-де всевышний поручил мне всей вселенной обладать. Ныне, мол, я приблизился к землям вашим, того ради и повелеваю мне дань принести. От всего, что имеете, от людей, скотов и имения вашего десятое. Юрий попросил время подумать и тут же всем князьям ведомости разослал, прося совета и зовя на рать супротив поганых. Великий князь сбираться не стал, войска не дал, более того, и течца рязанского от себя не пустил. А черниговский князь отпустил течца с попреком рязанцам, что-де когда мы на Калке просили вас помочь, вы не пошли, так вот и мы ноне помогать вам не станем.

Ярослав хрустнул пальцами, поднялся с лавки и отошел опять к окну. Долго стоял там, молча всматриваясь в зимнюю ночь.

— А тебе ведомость была из Рязани? — спросил Александр.

— Была. А что проку? Я, чай, под рукой у великого князя.

Александр удивился такому ответу. Он знал: отец рати никогда не бегал, искал ее, и вдруг такая смиренность. Что-то лукавил отец, даже с ним — с сыном. Уж не сердится ли он на брата за Киевский престол, на котором сидел недолго, уступив его Изяславу Владимировичу?

— А если б ты был великим князем, батюшка, как решил бы?

— Я? Великим? — Ярослав обернулся в темноту и пожалел, что огня вздуть не позволил. Видел бы глаза сына своего. Что-то в тоне вопроса почудилось князю легкомысленное. — Сидим вместе, а зрим врозь. Будь я великим, велел бы всех сбирать, пока не поздно. Татары одной Рязанью не насытятся, это и дураку ясно.

— А что с Рязанью?

— Рязани нет, — жестко уронил Ярослав Всеволодич.

— Как «нет»?

— А так и нет. Была Рязань, а отныне одни головешки.

Александр понял, что это и было главной вестью отца, черной вестью. Видно, это и угнетало его. Но отцу что? Вот каково матери, княгине Феодосье Игоревне, она ж из Рязани?

— А что княгиня? — спросил негромко Александр.

Ярослав понял, что имел в виду сын.

— Плачет. Убивается. У нее ж там родня вся.

— Где она сейчас?

— Я думаю, на пути уж с княжичем Андреем из Переяславля сюда, в Новгород. Я, уезжая из Владимира, послал за ними Мишу Звонца. Не сегодня-завтра должны быть.

— Господи, сохрани их в пути, — перекрестился Александр.

Он давно уж не видел мать, соскучился. А младший брат Андрей так и вырос без него в Переяславле. Александр даже не помнит, когда пострижение Андрея было, да и было ль? Мысли о матери и младшем брата прервал голос отца, неожиданно прозвучавший из темноты:

— … Тако и сказали они послам Батыевым: «Отцы наши и деды издревле никому дани не давали и в рабах ни у кого не были, а за свою честь и отечество умирали. Тако и мы хотим честь свою оружием или смертью сохранить. А когда убьете нас, то все ваше будет, если вам бог позволит». Ума хоть достало рязанцам послов с миром и дарами отпустить. Слабо надеялись великодушием своим Батыя ублаговолить. Да, видно, всевышний по-иному рассудил. Рати не миновать было.

Попытали копья скрестить в поле чистом. Татаров насекли что травы, да и своих потеряли не меньше. Видят, не убывает поганых, — по городам заперлись. Батый рассвирепел, упрямством русичей уязвленный, велел рубить всех, старых и малых. А на Николу Рязань осадил, через две седмицы[78] взял приступом и сровнял с землей. Вот.

Ярослав умолк. Долго молчал. В тишине откуда-то издалека донесся крик петуха.

— Уж за полночь, — вздохнул Ярослав. — Одни злодеи не спят, да вот мы засумерничались.

— А где сейчас Батый? — спросил Александр, пропустив мимо ушей шутку отца.

— И думать боюсь, сын. По нашим землям идет поганый. У Ростова ль, у Владимира, где-то уж там.

— А что великий князь?

— Ополчается, войско собирает.

— А Переяславль как же? — не отставал Александр. — Ты же здесь.

Уловив в тоне сына едва не осуждение, Ярослав Всеволодич засопел, кашлянул глухо.

— Я великим князем сюда послан, ему видней. Велел мне брат тебя укрепить, ибо у Батыя руки длинные, не возжелал бы стола твоего.

«А Переяславль?» — хотел опять спросить Александр, но смолчал, поняв, что отцу нелегко отвечать на это. Темнота не давала им видеть лица друг друга, и Ярослав уже не жалел, что воспретил свечи зажигать. Именно сейчас он не хотел встречаться с глазами сына, и сердце его обливалось горечью от мысли, что Александр мог заподозрить его в трусости. А это для Ярослава было б смерти страшней.

— Идем почивать сын, — сказал князь, подошел, обнял за широкие плечи, шепнул в ухо ободряюще: — Не томись, ежели полки вооружим хорошо, авось и великому князю пособим.

И именно в этом шепоте почудился Александру лукавый умысел отца. Но какой?

II

ПОЗДНЕЕ РАСКАЯНЬЕ

Великий князь Юрий Всеволодич в большой печали пребывал: вести приходили одна другой чернее и горше. Неделю назад, услышав о приближении татар к Москве, послал Юрий к Коломне большой отряд под командой сына своего, Всеволода, и храброго воеводы Еремея Глебовича. В подмогу им дал рязанского князя Романа Ингоревича с дружиной, которая днями прибыла во Владимир, уставшая и обескровленная в стычках с татарами на пути из Рязани.

Князь Роман, на глазах у которого погиб родной город, был очень зол на татар, рвался на рать и одно просил:

— Великий князь, дай мне еще людей. Вишь, дружины моей и половины не стало.

— Дорогой брат, — отвечал растроганно Юрий Всеволодич, — да укрепит всевышний десницу твою. Не могу я стольный град наш без полка оставить. Не могу.

Отправлял великий князь рязанцев из Владимира еще и потому, что принесли они с собой страх и ужас пред несметными полчищами татар. Город трепетал и заранее молился, готовясь к худшему. Да что город! Сам Юрий Всеволодич — старый воин — испытывал трепет и страх перед грядущим. Но более всего каялся великий князь, что допустил до этого. Ведь еще бежавшие с Камы булгары предупреждали о несметной силе татар. Брат Ярослав тож говаривал не единожды, воевода Петр не раз: «Сбирай рать, великий князь, грядет беда». И что ж это такое? Ровно пеленой застило очи Юрию. Чем более остерегали его ближние, тем легкомысленнее отмахивался он от них, втайне надеясь: рано или поздно потери татарам аукнутся, недостанет им сил на всю Русскую землю. А когда ослабнут они, вот тогда великий князь Юрий Всеволодич цап-царап их почти голыми руками.

Теперь Юрию про тот тайный умысел и вспоминать стыдно. От забот ли, навалившихся на него, или от терзавшей душу совести сделался великий князь сам не свой, жалостлив вдруг до слез стал. Какой-то воин коня своего бил во дворе, упрямство его ломая. Увидел это в окно Юрий, заплакал, закричал жалобно: «Не надо-о! Бегите скажите ему: не надо-о!» Побежали слуги, сказали воину, что великий князь гневается. Спросили князя: как, мол, наказать воина? Но он руками замахал: «Не надо! Никого не надо бить! Экие вы все кровожаждущие».

В полдень прискакал из-под Коломны князь Всеволод с малой горсткой отроков. В сени к отцу ввели его под руки: от усталости и ран не мог на ногах держаться.

Увидев раненого сына, великий князь бросился к нему навстречу, обхватил его голову дрожащими руками.

— Что-о, родной мой? — выдохнул жалко и ласково.

— Беда, отец! Князь Роман убит, Еремей тоже заколот, войско разбито, Коломна огнем полыхает вся.

— А татары? Где татары? Неужто сюда текут?

— Нет, на Москву пошли.

— Ах, боже мой милостивый, — схватился великий князь за седую свою голову. — Не минет чаша сия и кровинушку мою — Володимера. Боже мой! Боже мой! За что? — Юрий Всеволодич зарыдал, пал на колени перед образом вседержителя.

Князь Всеволод с помощью слуг опустился на лавку. Видя, что отец от вестей страшных впал в исступление и слабость, Всеволод обернулся к слуге.

— Немедля зови в сени воевод, бояр. И епископа не забудь. Беги.

Когда слуга ушел, Всеволод откинулся к стене, наконец-то почувствовав желанный покой. Покосился на отца, жарко молившегося под образами. Великий князь был какой-то смятый, придавленный, и сердце Всеволода сжалось.

Скрипнула дверь. Явился юный князь Мстислав. Увидев на лавке брата, он быстро направился к нему, сел рядом. Великий князь даже не обернулся на звук шагов.

— Ну что, сказывай, — нетерпеливо попросил Мстислав.

— Худо, брат, ох худо. Прогневили мы чем-то мать пресвятую богородицу. Отвернулась она от нас. Ох!

— Ай силы у нас мало? — двинул широкими плечами Мстислав. Своей силушки ему хватало, чего уж там. Несмотря на юные лета, один на один уже на вепря хаживал, медведя рогатиной добыл. Не приходилось вот еще в сече бывать. Просился в Коломну у батюшки: не пустил — молод-де, горяч. — Ты сказывай, как было-то, — попросил он опять брата. — Эвон на тебе половина блях с бахтерца сорвана. Чай, жарко было?

— Жарко, братец, ох жарко, не приведи бог, — помотал головой измученный Всеволод. Битва еще стояла перед его глазами, мутила душу, и так не хотелось говорить о ней. Но Мстислав не отставал.

— Ну как? Сказывай, — теребил он за рукав брата.

— Пред Коломной мы их встретили, в поле чистом сдержать мыслили, — начал он неохотно. — Посекли немало, а их все больше становится. Князь Роман осатанел в гневе великом, косил поганых аки траву. Может быть, и не убили б его, больно страшен он был. Татаре от него, как от дьявола, шарахались. Но он сам искал смерти славной. Накинулись они на него, когда изнемог муж от трудов тяжких. Да не стон и мольбу от него услышали нечестивцы, а глас победный и торжествующий. С тем и отбыл князь в мир иной.

Мстислав слушал брата, раздувая ноздри и сжимая кулаки. Юное сердце его в бой рвалось. А князь Всеволод продолжал:

— Как погиб Еремей Глебович, не зрел я, но сказывали мне, подняли на копья славного воеводу поганые. Из его отряда, кажись, никто не уцелел. Впрочем, и рязанцы все полегли.

— Не на-до, — вдруг громко прошептал из угла великий князь.

Братья и забыли о нем, думая, что отец с богом беседует, а оказалось, слышал страсти из уст Всеволода.

К приходу воевод и епископа великий князь несколько оправился: отер слезы, высморкался, сел на столец. Лишь глаза выдавали Юрия Всеволодича: тоска в них была смертная.

Первым пожаловал воевода Петр Ослядюкович. Увидев Всеволода, все понял без слов. Поздоровался со всеми почтительно, но без подобострастия.

— Звал, великий князь?

— Звал, Петр. Садись. Будем думать.

Потом пришли воеводы Жирослав и Дорофей, пришли бояре. Кланялись, рассаживаясь по лавкам: кто поименитее — ближе к стольцу, кто похуже — по далее, у самой двери. Явились и два брата, сыновцы Юрия Всеволодича, Василько и Владимир Константиновичи, прибывшие с дружинами по вызову великого князя. Оба были крепки телом и духом, в ратоборстве смелы и находчивы. На них — великий князь знал — можно было положиться, как на родных детей.

Последним пожаловал епископ Митрофан, с медным крестом на золотой цепи. Широко взмахнув рукавами рясы, осенил присутствующих крестом, прошел к самому стольцу.

— Садись, отец Митрофан, — пригласил великий князь.

Митрофан опустился на лавку: длинная седая борода прикрыла крест на животе. Епископ привычно поймал правой рукой крест, а левой ловко заправил бороду под него. Для сана крест важнее бороды.

— Ну что ж, все в сборе, — начал негромко Юрий Всеволодич. — Давайте думать крепко. Хан Батый с своим войском поганым днями Коломну взял и порушил. Князь Всеволод эвон едва спасся с божьей помощью. Князь Роман погиб честно, а також и воевода Еремей. И вот, пока мы тут сидим и думаем, Батый Москву разоряет…

При упоминании о Москве голос у Юрия дрогнул, в глазах блеснули слезы. Бояре, засопев, очи долу опустили, дабы не видеть такой стыдной, немужской слабости. Великий князь помолчал, чтоб голос окреп, перестал дрожать, и продолжал:

— После Москвы у татар один путь — на Владимир, ибо он им — лакомый кус. Что будем делать, высокие мужи? Давайте думать.

Великий князь обвел всех присутствующих потухшим взором. Все молчали. И тут нарушил тишину Мстислав:

— Драться надо. Город укреплять. Чего тут думать.

В другой час великий князь гневно бы осадил сына за неуважение к старшим, мог бы и ногой притопнуть. Но нынче размягчен великий князь, как воск в жару. Поглядел на сына с ласковой укоризной:

— Посиди, князь Мстислав. Рати нам так и эдак не миновать. Над тем и думать собрались. Послушаем старших да мудрых.

Епископ Митрофан, видимо, последние слова на свой счет принял, заговорил весомо и гладко:

— Из всего пути поганых по землям булгар и русским мы убедились — ни один град, ни одна крепость противу их устоять не может. И чем крепче стоит она, тем более потом поганят ее и жестоко рушат. Дабы уберечь красоту храмов наших, вели, князь, город оставить…

— Как?! — вскочил Мстислав. — Без боя?

Епископ умолк: не привык, чтоб перебивали его речь. Юрий Всеволодич замахал рукой на сына:

— Помолчи, ради бога. — И епископу ласково: — Сказывай далее, отец Митрофан, прошу тебя.

— …А все ценное имение церквей и князей увезти в леса глухие и там сохранить, — продолжал епископ, даже не взглянув на Мстислава. — А також жен, детей и старцев немочных. А оставить в граде людей в воинском деле искусных. Поганые, проведав, что в городе ничего ценного не осталось, не так в приступе радеть станут, а может, и совсем брать раздумают. Какая им корысть войско у стен губить?

Епископ кончил говорить, огладил бороду.

Великий князь согласно кивал головой, и это могло бы означать одобрение, но Юрий не спешил. Пусть все выскажутся, а уж приговаривать его дело будет. «Кто следующий?» — обвел всех глазами.

Заговорил воевода Петр.

— Вот отец Митрофан сказал, что татарове в приступе радеть не станут, коли все ценное увезти. А как же нам быть, воинам? За что нам животы ложить, коли за спиной пуст град станет? А?

— Как за что? — обернулся удивленно епископ. — А за веру христианскую, а за землю Русскую!

— Верно, святой отец, — согласился Петр. — Токмо земля Русская не одним Владимиром держится, не в нем одном она. А вера всегда с нами, в каждом из нас.

— Что ж ты примыслил, Петр Ослядюкович? — спросил ласково великий князь. — Сказывай нам.

— Я смыслю, великий князь, надо не имение спасать да ризы златые, надо град крепить по силе возможности нашей.

— Верно! — воскликнул Мстислав. — А я что молвил?

— Надо поболе смоляных бочек вкатить на стены, дров, котлов, бревен, дабы было чем поганых встретить, когда на приступ полезут. Надо оружие денно и нощно ковать, всех кузнецов на то обязать под страхом смерти. Ныне в оружии наше спасение, не в имении, отец святый.

— Еще б полков добавить, великий князь, — сказал боярин Тучка.

— Полки быть должны, — отвечал Юрий. — Князь Иван Всеволодич вот-вот подойдет с дружиной. Князь Ярослав послан нами в Новгород за подмогой. Ежели новгородцев на сие дело подвигнет, то это добрые воины — к бегству с поля брани не привычные.

— Вот это б было хорошо, — зашевелились бояре на лавках. — Это б было что яичко к святу дню.

— Не поспеют они, — подал голос князь Всеволод. — Иван, может быть, и управится, а Ярослав не поспеет. Татары опередят.

Великий князь поморщился как от зубной боли. Сколь вестей горьких за эти дни снес он, тут вроде что-то утешительное явилось в надежде на Ивана и Ярослава, так нет же, сын родной и эту утеху рушит.

— Должны поспеть, — насупился Юрий Всеволодич. — Чай, не бавимся, землю спасаем Русскую.

— Оно кто как, — процедил сквозь зубы Мстислав. — Кто спасает, кто спасается.

Епископ отчего-то эти слова на свой счет принял, но не взглянул на юного князя, лишь подбородок спесиво вверх поднял.

Думали долго, спорили до хрипоты, до сумерек. Наконец, уже при свечах, приговорили: города не оставлять, а крепить еще более. И собрать в нем войска для отражения приступа. Главные силы под рукой великого князя отвести в такое место, чтобы они могли угрожать татарам. С великим же князем поведут дружины князья Василько и Владимир, а также воеводы Жирослав и Дорофей.

Батый, придя под Владимир, еще и подумает: брать ли город, когда за спиной большое войско висеть будет. Отходить великому князю лучше в сторону Новгорода, глядишь, и с Ярославом удастся встретиться. А коли бог попустит, то уж с новгородцами ударить по татарам.

Приговорили епископу Митрофану немедля службу служить в Успенском соборе о даровании победы русскому оружию.

Уже на улице, выйдя из дворца, боярин Тучка догнал епископа, пошел рядом. Зная, как уязвлен был епископ, Тучка вздохнул:

— Ох, трудно будет великому полки воодушевлять, коли с собой управы нет.

Митрофан покосился на боярина, понял: льстит.

— Это верно. Сердце негорящее, хладом веет.

III

ВО ВЛАДЫЧНЫХ ПОКОЯХ

Архиепископу Спиридону неможилось. И он знал, с чего. Вчера по случаю воскресенья сам обедню служил в Софии и, увидев в церкви всю семью князя, Ярослава с Александром и княгиню с юным Андреем, старался в поте лица своего. А после службы нет чтоб остыть, разоблачившись от риз, в легкой рясе через подворье к терему пошел. Ветерок-то хоть и не силен был, но зол: прохватил владыку.

Уже к вечеру в воскресенье жар поднялся. Видать, и от вестей худых.

Уж почивать сбирался Спиридон, молитву творил, как привели к нему монаха, прибежавшего только что из Москвы.

— Прости, владыка, — молвил служка его, Станила, — он с вестями безотлагательными и лишь тебе их поведать хочет.

— Веди его.

Станила ввел маленького монаха в заиндевевшем клобуке, а сам по знаку владыки вышел и дверь притворил. Душа Станилы страдала, ухо само просилось к двери прильнуть, послушать, о чем там речь пойдет. Но Станила переборол себя, отошел от двери, сел на лавку.

С тех пор как изгнали его с княжеского двора, душевных позывов своих Станила слушать не стал. Понял: желания свои сколь ни пои, все жаждут. А от этого не жди добра. Хорошо, сам княжич тогда в гневе распорядился: огрел пару раз плетью да и прогнал со двора. А если б узнал князь про все? Плетью б не кончилось, загудел бы Станила на торг с цепью на шее. А там бы кто купил, еще неведомо.

Монах московский, оказавшись в покоях владыки, пал на колени.

— Прости, владыка, Москву сожгли. Татары сожгли. Людей посекли. Ни единой души не оставили.

— Так! — вскочил Спиридон с ложа. — За что ж тогда прощение просишь?

— За весть худую, владыка.

— А что князь московский, дружина?

— Князь Владимир Юрьевич пленен, дружина вся полегла.

Весть и впрямь худа была. Спиридон, насупя седые косматые брови, прошел туда-сюда по покоям. Монашек так и не подымался с колен, не смел. Более того, когда владыка проходил у самого лица его, задевая широким подрясником, падал ниц, касаясь челом мягкого ковра. От ковра веяло теплом и покоем, и закоченевший чернец готов был растянуться на нем и уснуть. В пути длинном и опасном наголодался, нахолодался, бедняга.

— А церкви, монастыри? — спросил Спиридон.

— Все, все пограблено, порушено, владыка. И священных служителей не щадили поганые, алтари все их кровью залиты, трупиями церкви устланы.

— Куда ж от Москвы потекли поганые?

— Не ведаю, владыка. Но зрел сам, несть числа им, на всю землю нашу достанет. Прости, но и до Новгорода дотечь им ничего не стоит, все на конях.

Владыка встревожился не на шутку и почувствовал, как зазнобило его. «Неужто от вести худой?» — подумал он и позвал:

— Станила-а!

Станила явился неслышно, встал в дверях.

— Вели этого монаха отправить на Городище. Да немедля, слышь? А ты, — обратился к чернецу, — ты все сие перескажешь князю Ярославу. Все, без утайки. Слышь?

— Слышу, владыка.

— Ступай. — Спиридон сунул монаху под нос руку для поцелуя. Почувствовав прикосновение ледяных губ к ней, подумал: «Однако и впрямь жар у меня».

Оставшись один, Спиридон разделся до нижней сорочки, влез на ложе под пуховое одеяло. Скрючился, чтобы согреться быстрее. Долго лежал в тишине. Наконец, заслышав какой-то шорох за дверью, окликнул:

— Станила-а!

— Я здесь, владыка, — тихо явился в дверях служка.

— Вели взвару медового мне изготовить на липовом цвету. Кажись, застудился я. Немочно мне.

Услышав жалобу владыки, Станила подошел к самому ложу, заботливо поправил подушку, подоткнул одеяло. Что-то приятное шевельнулось в сердце Спиридона, сердечность служки тронула старика.

— Скажи аки на духу, сын мой, искренне предан мне али долгу рвение являешь?

— Аки отцу родному, владыка, — неожиданно пал на колени Станила и поцеловал руку старика. Спиридон перекрестил служку.

— Ступай, сын мой, за взваром.

Станила вышел бесшумно, исчез ровно дух. «Искренен отрок, — подумал умиротворенно владыка. — Вот что значит из праха поднять человека».

Архиепископ вспомнил, как в прошлую зиму поехал он в Юрьевский монастырь по церковным делам. Шибко хотелось Спиридону явиться в высоком сане в родной свой монастырь, где много лет дьяконом служил. Велел возчику в монастырский двор вихрем влететь, чтобы собратьев бывших оторопь взяла и, признав владыку, падали бы все носами в снег.

Ан наоборот приключилось. На раскате ударились высокие сани и перевернулись. И сам владыка у мира на глазах головой в сугроб угодил. Тяжеленек Спиридон, широконек, согласно сану своему. Один бы долго барахтался. Монахи-то, увидев этот срам, хихикнули было, но, признав седока, разбежались, как тараканы по углам. Возчик никак не вылезет — санями придавлен. Владыке хоть помирай ногами в небо. Да на счастье случился тут служка, дрова рубил. Бросил топор да на выручку. Вытащил владыку из сугроба, отряхнул от снега.

— Как звать? — спросил его Спиридон.

— Станила, владыка.

— Едешь со мной.

Так и оказался Станила хотя и не в великом чине, зато в близком положении к самой высокой церковной особе Великого Новгорода.

Спиридону, поднявшемуся по капризу случая на такую высоту, было лестно самому осчастливить мизинного человека. Понимал хитрый старец, что это было не только приятно, но и полезно. Как еще обрести подле себя преданного пса?

Мысли его прервал приход Станилы, он принес медового взвару на липовом цвету. Спиридон долго пил малыми глотками горячую пахучую жидкость.

— Фу-у, лепо в нутре, — вздохнул наконец владыка, опорожнив посудину. — Приготовь мне, сын мой, свежую сорочку да и почивай.

Спиридону долго не спалось, одолевали думы всякие. Весть о разорении Москвы была и неприятна, и страшна. Представив такое с Новгородом, с Софией, владыка даже вскакивал на ложе. Как оборонить град дорогой и сердце его — святую Софию? Ведь со дня на день поганые могут сюда притечь. Поди, уж скачут. А что ж князь-то думает? Давно уж прибежал из Переяславля, что-то медлит, выжидает. Правда, взялся укреплять город, чего отродясь не делывал. Мог бы посаднику повелеть или сыну, князю Александру, препоручить. Ведь, бывало, где-то набегут враги, князь Ярослав немедля в угон за ними, соколом на них падал. А теперь?

Ох, что-то неладное умыслил. А что, ежели он…

И Спиридона словно молнией осенила догадка. Страшная, почти нелепая. Он даже себе боялся признаться.

«Что, если князь Ярослав нарочно выжидает, когда стол великого князя освободится? Чтоб потом, поплакав о гибели брата старшего, столом Владимирским завладеть? А? Ай-ай-ай!»

Спиридон истово крестился, отгоняя мысль крамольную. «Нет, нет, нет, сие и мыслить нельзя. Грех так думать. Ведь князь град укрепляет, войско сбирает не на потеху же».

Вдруг по всему телу владыки пот обильный выступил, рубаха вмиг мокрая стала. «Липовый цвет погнал», — догадался Спиридон и сел на ложе. Начал снимать мокрую сорочку. Не ладилось. Кряхтел, кряхтел, переваливаясь, не выдержал.

— Станила-а, — позвал почти жалобно. — Станила-а.

Служка появился скоро. В полумраке лампадки подошел к ложу.

— Подсоби, сын мой. Никак не управлюсь.

Станила помог благодетелю снять мокрую сорочку и надеть сухую. Владыка лег опять.

— Утресь раненько, сын мой, добеги до посадника Твердиславича и купца Житного, скажи, я зову. Да чтоб, окромя тебя и их, никто о том не проведал. На Городище чтоб ни одна душа не знала.

— Хорошо, владыка, исполню, как велишь.

Такое поручение, о котором и князю знать нельзя, очень приятно Станиле. Что ни говори, а обижен он, крепко обижен, хотя никому никогда не посмеет признаться в этом.

Посадник Степан Твердиславич и богатый купец Житный явились в покои к владыке чуть свет. За окном едва брезжило.

Спиридон, не вставая с ложа, благословил гостей ранних, велев садиться на лавку к нему поближе. Отослав Станилу и приказав никого к нему не пускать, владыка долго и внимательно разглядывал посадника с купцом. Так долго, что тем и сидеть как-то неловко стало. Наконец не выдержал посадник.

— Что, отец святой, чай, не в гляделки звал бавиться. А?

— А ты не спеши, Твердиславич, разговор впереди. Не слыхал, татарове Коломну и Москву на щит взяли. А?

— Нет, — насторожился посадник. — Неужели?

— Ужели, Твердиславич, ужели. Все порушено, пограблено, опоганено. Не сегодня-завтра к нам могут пожаловать.

— Но князь же готовит полки, город укрепляет.

— Князь-то готовит, — вздохнул владыка. — На то он и князь, дабы к рати всегда готовиться. Да будет ли смысл в том?

— Ты о чем, владыка? — удивился посадник и на купца Житного взглянул, словно в свидетели его призывая. — Уж не хочешь ли ты сказать, что нам к битве не надо готовиться?

— Э-э, какой ты прыткой, — замотал головой Спиридон.

Степан Твердиславич смущенно заерзал на лавке: такой высокий муж, а повел себя как отрок, владыке не дал до конца сказать. Даже купец вон сидит и молчит. И опять долго молчал Спиридон. Поглядывая на гостей, кряхтел, жевал дряблыми губами.

— Аки мнишь, Твердиславич, выстоит наш град против поганых?

— Должен, владыка, ежели бог попустит.

— Бог-то бог, да не будь сам плох, — жестко перебил Спиридон. — Рязань, скажешь, не думала устоять?

— Вестимо, думала.

— А Москва? А Коломна? Не приведи бог, конечно, но мнится мне, и славному граду Владимиру то же станет, ежели не стало уже.

«Что ж теперь, град без рати сдавать?» — хотел спросить посадник, но смолчал. А Спиридон как будто подслушал его мысли.

— Без боя город врагу отдавать тоже не след. Не по-нашему, не по-русски.

Тут уж Степан Твердиславич и вовсе в мыслях смешался. «Чего он хочет? И драться нельзя — побьют, и сдаваться не след — позор».

— Так вот, — насупился того более архиепископ. — Допрежь о деле говорить, вы присягнете сейчас о сохранении всего здесь услышанного и говоренного в глубочайшей тайне. Никто, кроме вас, не должен ведать об этом. Ни сегодня, ни завтра, никогда.

Услышав это, посадник побледнел, привстал с лавки.

— Ежели это предательство…

— Нет! — почти зло перебил Спиридон. — Как ты смел своего духовного отца заподозрить в таком?!

Архиепископ потянул за цепочку свой крест с распятием. Взял его в правую руку, поднял перед собой.

— Иди и целуй, — повелел посаднику. — Да с молитвой, да с верой великой.

Степан Твердиславич поцеловал крест трижды. То же проделал купец Житный. После этого владыка помягчел.

— Ну вот и слава богу. Теперь я с вами, аки с собой, говорить могу. Вы помните, что предлагали татары рязанцам?

— Слышал я — дань, — отозвался посадник.

— Десятую от всего, — уточнил Житный.

— Верно, — улыбнулся вдруг владыка. — Рязанцы, как вы знаете, отказались и… потеряли все, и даже головы свои.

— Уж не хочешь ли ты, владыка, откупиться от поганых? — спросил посадник.

Спиридон повернул к нему лицо, глаза блеснули почти весело из-под косматых бровей.

— Ай молодец, Степан Твердиславич. Я всю ночь головушку ломал, а ты вмиг сообразил.

— А согласится ли князь?

— Князь? — вскинул высоко брови Спиридон. — То не его дело златом бряцать, его дело — меч…

— Но он же должен ведать, чай?

— Нет, — опять нахмурился владыка. — Коли б должен был, я б не тебя и купца, а его б призвал. Запомни, Степан Твердиславич, я сим хочу спасти не токмо град наш, а и души и честь князей наших. Слышь, честь их. Ибо без нее они не князья, а грязь. Я хочу, чтобы они побеждали, а не откупались. Слышь, посадник, по-бе-жда-ли. И чести их пятнать не хочу и никому не позволю. На то вы здесь и крест целовали. Помните о сем!

IV

ТАТАРЫ ПЕРЕД ВЛАДИМИРОМ

Раным-рано в понедельник второго февраля выступил великий князь Юрий Всеволодич с полками из Владимира.

Сердце-вещун ныло, тоской исходя. Поэтому, едва выехав за Золотые ворота, свернул князь с дороги, стал на обочине, якобы дружины мимо пропускать и осматривать. А на самом деле напоследок еще на город родной посмотреть, на княгиню свою, Агафью Мстиславовну, взбежавшую на Золотые ворота с невестками.

Вперед великий князь послал сыновцов своих, Василька с Владимиром, и воеводу Дорофея Семеновича. При себе оставил лишь дюжину воинов самых надежных да воеводу Жирослава.

Жирослав Михайлович, встав стремя в стремя с великим князем, косился на него черными глазами, осуждал и жалел молча. Понимал старый воин — с таким князем добра не жди.

Мимо в конном строю шли полки с легким вооружением, пригодным более для загона, нежели для настоящей рати. Надо было делиться с оставляемым городом и людьми, и оружием.

Прошли полки, совсем уж рассвело. Юрий Всеволодич тронул коня, оглянулся напоследок, помахал рукой: прощай, родная!

Тяжко отъезжать! Великий князь был уверен: город свой, жену и детей видит в последний раз.

— Эх, — вздохнул Юрий Всеволодич, — распяли длань перстами врозь, а нет чтоб все в кулак.

И, ударив коня плетью, поскакал за полками, уже не оглядываясь. Жирослав едва поспевал за ним.

С высоты стен, взметнувшихся на взгорье, долго виднелись уходившие дружины, темными ниточками плескались прапоры.

Княгиня Агафья Мстиславовна, кутаясь в шубку, смотрела вслед, забывая отирать набегавшие слезы. Рядом с ней беременная невестка Мстислава — жена Владимира Юрьевича. Недавно приехала она из Москвы к свекрови рожать. Прискакавший из-под Коломны деверь Всеволод избегал Мстиславы, свекор, великий князь, при виде ее лишь вздыхал тихо.

Понимала молодая княгиня: беда с мужем — от Коломны до Москвы рукой подать.

Недалеко от них у бойницы стоял крепкий и статный князь Мстислав. Хмурясь, смотрел он вслед уходившим полкам отца, понимая, что теперь оборона города ложится на его плечи да на воеводу Петра. Великий князь, чтя боевые заслуги воеводы и его преклонные лета, наказал сынам своим ничего не предпринимать без совета Петра Ослядюковича, без его согласия.

Князь Всеволод после возвращения из-под Коломны все еще оправиться не мог, отлеживался в своей светлице. Да и от дружины его почти ничего не осталось — полегла в бою.

Воевода подошел к Мстиславу, стал рядом. Поверх бахтерца одет он был в добротный кожух. Наклонясь к Мстиславу, молвил негромко:

— Ничего, князь, не горюй. Даст бог, отсидимся за стенами-то.

Мстислав, не оборачиваясь, процедил сквозь зубы:

— Драться надо, воевода. Драться, а не отсиживаться.

— Так мы и драться не упираемся. Коли надо, и мечом потрудимся.

— Вот-вот. А от сидения нашего поганых не убудет.

Исчезли за лесом полки великого князя, спустились с ворот и ушли в город княгини, а Мстислав с воеводой долго еще стояли, прикидывая, откуда могут полезть татары и как их встречать надлежит. Лишь когда ударили к обедне колокола на Дмитровском соборе, они спустились со стены, строго наказав сторожам поглядывать.

Явились татары на следующий день, во вторник. Когда большая группа конных вынырнула из-за леска, за которым вчера лишь скрылись полки Юрия Всеволодича, сторожам помстилось, что это великий князь возвращается. Но когда конные подскакали ближе, поняли владимирцы: татары.

— Закрывай ворота! — гаркнуло сразу несколько глоток.

Заскрипели дубовые ворота, обитые медью, загремели засовы.

Над отрядом, стремительно приближающимся, конный хвост развевается. С лета едва не выскочили татары на мост перед Золотыми воротами, но со стен ударил град стрел.

— Ку-у-да, нечестивцы!

Отскочил отряд на расстояние полета стрелы. А из-за леса, словно река черная, хлынули татарские полчища, все более и более заполняя пространство перед городом, все более и более охватывая его в кольцо. Тревожно запел рожок на стене, предупреждая город об опасности.

От дворца прискакали к Золотым воротам князья Мстислав и Всеволод. Оба в бахтерцах, в боевых шлемах, при мечах.

— Отчего не разобрали мост? — крикнул Всеволод брату.

— А нам нападать как?

— Ты что, с ума спятил? Зри, сколь их.

— Нечего их зреть, их бить надо.

Прибежал воевода. Заслышав спор князей, взял сторону Всеволода.

— Даже если их тысячу перебьешь, а своих сто потеряешь, у них убыли не заметишь, Мстислав Юрьевич. И станешь более над своими потерями плакать, чем ихним радоваться.

В это время несколько татар приблизилось к мосту, и один из них закричал по-русски:

— Эй, где великий князь? Кажи великий князь.

— Я те покажу великого, — разозлился Мстислав и, выхватив у кого-то из воинов лук, пустил почти не целясь стрелу в татарина.

Стрела попала в круп вертевшемуся коню, тот прянул в сторону, но татарин сидел на нем как влитой.

— Эй! — закричал он. — Стреляй не надо. Ты нам не хочешь князя казать, мы тебе покажем князя. Угадай какой?

Татарин оскалился в улыбке, махнул рукой своему отряду. Там началось движение.

Кого-то спешили, повели заарканенным к мосту. Среди владимирцев пронесся вздох изумления: в пленнике они признали князя московского, Владимира Юрьевича.

Узнав брата, Мстислав и Всеволод ужаснулись его виду.

— Ну как?! — кричал татарин. — Узнавай князя? А?

Мстислав рванулся было:

— Надо налететь и освободить.

Воевода крепко схватил юного князя за плечо.

— Стой, Мстислав Юрьевич! Хошь, чтоб у тебя на хвосте татары в город ворвались?

А татарин меж тем продолжал кричать:

— Эй, давай меняйся. Вы нам город, мы вам князя. Давай мирно кончать. Никого убивать не будем, всем живота дарить будем. Эй, давай скорей думай.

На стену, заслышав сигнал тревоги, уже набежало много народу. Все слушали, что кричит татарин. Судили-рядили меж собой.

— Надо течца к великому князю слать. Може, замиримся с погаными.

— Не можем мы из-за одного человека город сдавать.

— Так это ж князь, а не чадь какая.

— Ну и что? Ты мнишь, они живота нам подарят? Жди, как же. Им только в город войти, всех перережут.

— Може, выкупить князя-то, — подсказал боярин Тучка.

Воевода взглянул на него.

— А ведь право слово. — И, повернувшись, закричал татарину: — Эй, нехристь, сколь просишь за князя? Мы выкупим. Сказывай.

Татарин-толмач [79] обернулся к своим, что-то сказал им, те засмеялись. Тогда он привстал в стременах и крикнул:

— Мы сказали, весь город давай. Весь! Дешевле не уступим.

— А-а, — махнул рукой воевода. — Сулицу те в бок.

А меж тем татар вкруг города все прибывало и прибывало. Видя это, более и более мрачнели владимирцы.

— Ох, господи помилуй, и отколь их столько, — вздыхал кто-то.

Не миновать сечи великой, не миновать.

И вдруг на стене все смолкли, кинулись к бойницам. Внизу перед мостом татары начали снимать с Владимира веревки. Когда наконец его освободили от пут, два татарина подъехали к нему с боков, встали так, чтоб русским со стены все видно было, и рванули на нем свитку каждый к себе. Разом сорвали и нижнюю сорочку. Князь понял, к чему это, закричал срывающимся голосом:

— Передайте Мстиславе, что я…

Он не кончил. Татарин-толмач выхватил нож, крикнул зло и весело:

— Вот ваша князя!

И ударил Владимира в обнаженную грудь. Русские оцепенели от ужаса. Князь Владимир, обливаясь кровью, упал замертво перед мостом.

— Бей поганых! — бешено закричал Мстислав и первым пустил стрелу. Около сотни стрел сыпануло в сторону татар. Они же, хлестнув коней, помчались прочь. Если кого и догнала стрела, то была она уже на излете и убить не могла.

Всеволод Юрьевич молча плакал, видя страшную и позорную смерть брата. Лишь он, прошедший Коломну, понимал, что всех их ждет та же участь.

Мстислав, подскочив к воеводе, рыдая, умолял его:

— Петр Ослядюкович, дай мне дружину. Слышь, дай!

Воевода хмурился, кряхтел. Он понимал юного князя, более того, сочувствовал ему, но рисковать не хотел.

— Остынь, Мстислав Юрьевич, остынь, дорогой, — уговаривал он. — Гнев худой советчик разуму.

— Ты что, воевода, аль не зришь, что сотворили поганые с русским князем? — бушевал Мстислав. — Разве сие можно спускать?

Но воевода упорен был.

— Спускать не след, верно. Буде сеча не сегодня-завтра, отведешь душу.

К вечеру татары обложили город со всех сторон. Ржали кони, кричали, колготились люди, до города доносился запах вареного мяса.

Когда стемнело, по предложению князя Мстислава, решено было тайно послать течца к великому князю с просьбой ударить по татарам, когда они начнут приступать к городу.

Привели воина Добромысла из дружины Мстислава. Высок, строен, длинноног — такому и коня обойти невелик труд. Мстислав подошел к нему, взял за плечи, пронзительно снизу вверх глянул в глаза:

— Побежишь к великому князю. Главное, пройти лагерь татарский. А там держи полуночную звезду у правого виска и беги, беги. Передашь великому князю, что мы просим его ударить по татарам. В этом спасение не токмо Владимира, но, может, и Руси всей. Ежели мы узрим его полки позади татар, то пособим из города, выйдем из ворот. Я так говорю, Петр Ослядюкович?

Мстислав обернулся к воеводе. Согласие воеводы не ему требовалось, а течцу, которого великий князь мог спросить: «Кто послал?» — и течец мог бы ответить: «Князья и воевода».

— Истинно так, Мстислав Юрьевич, — сказал воевода.

Ночью почти разом вспыхнули мосты у всех ворот, подожгли их по приказу Всеволода Юрьевича. Оставлен был лишь мост у Золотых ворот в надежде на скорую вылазку в стан татар. По задумке князя, горящие мосты отвлекут внимание татар настолько, что не заметят они русича, пробирающегося через их лагерь.

Но едва рассвело, как от татар прискакали три воина к Золотому мосту и швырнули голову бедного Добромысла. И так же быстро ускакали. Русские не успели и обстрелять их.

Смерть течца внесла уныние в лагерь осажденных. «Всем нам то же будет», — шептались воины, истово крестясь при этом. Князь Всеволод настаивал на уничтожении моста и у Золотых ворот, но князь Мстислав не соглашался, твердо веря в возможность вылазки против татар.

Воевода Петр на этот раз не брал ничью сторону и, если кто из молодых князей просил его поддержки, отвечал уклончиво: «С братом, с братом, князь, надо о сем сговориться». Ох, худо двум головам с одним туловом, а тулову с ними и того тошней.

V

«НЕТ ТРУСОВ СРЕДЬ НАС!»

Князя Мстислава разбудил среди ночь слуга его, Светозар.

— Что? Приступ? — вскочил Мстислав, щурясь на свечу.

— Нет, князь. Но ты сам велел будить, коли что, — отвечал Светозар. — Татаре что-то возятся сразу за рвом. Кабы не полезли.

— Воевода?

— Воевода уж там, на стене.

Мстислав одевался быстро. Светозар молча подавал ему одежду, оружие. Живя с отрочества возле князя, он понимал его без слов, по единому взгляду, по движению бровей. Одевшись и пристегнув меч, князь двинул плечом — Светозар и это понял.

— Уже заседланы, у крыльца стоят, — отвечал негромко.

Светозар едва поспевал за князем, спускаясь по лестнице из покоев. Мстислав быстро сбежал вниз, прыгая через две-три ступени. У крыльца отстранил стремянного, выхватил у него повод и легко взлетел в седло. И сразу же поскакал к Золотым воротам, никого не ожидая и не оглядываясь. Несколько воинов поскакало следом, Светозар замешкался, долго не мог поймать стремя.

На улице было темно, лишь в Успенском соборе горели сотни свечей. Оттуда доносилось нестройное заунывное пение. «Загодя отпевают», — подумал Светозар, ощутив в сердце тоску. Он догнал князя почти у самых ворот.

Мстислав подскакал к Золотым воротам, соскочил с коня и побежал наверх к бойницам. Светозар бежал следом за господином. Наверху дул ветер, сек мелкой снежной крупой. Воевода Петр стоял в затишке за церковью.

— Ну что там? — подошел Мстислав.

— Зри сам, князь, — кивнул воевода в сторону татар.

Мстислав стал напряженно всматриваться. Летящая наискосок снежная крупа перечеркивала и без того почти непроглядную тьму. И все же там, за рвом, на снегу было видно какое-то движение, мельтешили тени людей.

— Что они? Уж не пороки[80] ли придвигают? — предположил Мстислав.

— Нет, — отвечал воевода. — Я посылал к Орининым и Медным воротам. Там то ж творится. Вкруг всего города вот так-то. Мнится мне, огораживают нас они, отынивают.

— Как Рязань, значит?

— Истинно так, князь, как Рязань. Как бы днем на приступ не пошли.

— Ну что ж, встретим, — отвечал Мстислав недобрым голосом. — Скорей бы уж приступали.

— Эх-хе-хе, — вздохнул воевода и с укоризной покосился на юного князя. — Лучше б вовсе не приступали, Мстислав Юрьевич. Я б за это пресвятой богородице пудовую свечу поставил.

— Э-э, — отмахнулся князь, — ты, Петр Ослядюкович, воевода, а молвишь, как гость богатый. Пресвятая-то богородица смелым благоволит.

Воевода взглянул на Светозара, стоявшего за князем. Не нравилось ему, что при подлом человеке так о нем нелестно князь отзывается. Но и говорить об этом счел того более унизительным, начал о другом:

— Тут у меня, Мстислав Юрьевич, один мизинный человечишка лук великий сотворил, тетиву вдвоем-втроем тянуть надоть. Но и бьет зато в два полета стрелы, не менее. Сила.

— Где он? — резко спросил князь.

— Тут рядом. Позвать?

— Зови.

— Эй, Радим, ходи сюда да лук-то, лук свой тащи.

От ближайшей бойницы отделился человек, принес с собой огромный лук в два человеческих роста.

Князь взял лук, попробовал напряжение тетивы. Она басовито гудела под пальцем.

— Добро, добро, — сказал Мстислав. — Пробовал на бой?

— Пробовал, — отвечал Радим. — Доску в три перста со ста шагов насквозь прошибает.

— Что мне доску, — осердился князь. — Мне чтоб поганого прошибла.

— Прости, князь, — сконфузился Радим. — Не далее как вчера сотворил я лук-те. Не успел на поганых.

— Так у тебя он один, что ли?

— Один, — вздохнул виновато Радим.

Мстислав недовольно засопел, отвернулся. Радим продолжал оправдываться.

— Дерево-то долго надо искать, выдерживать. Выпаривать… Да и с жилой хлопот…

— Ладно. Будет скулить, — перебил Мстислав. — Станешь с ним здесь на Золотых воротах и, едва рассветет, выбивай тех, кто у порока будет. У тебя есть поспешители?

— Есть, есть, князь, — обрадовался Радим скорой отходчивости Мстислава. — Мы уж наторели малость.

— Ступай, — махнул рукой князь и опять стал смотреть на татар, щурясь от летящей снежной крупы. Долго всматривался. Ощутив рядом плечо воеводы, сказал, не оборачиваясь:

— Да-а. Похоже, отынивают нас. Ты верно угадал, воевода.

— Может, мост раскидаем? А? — осторожно спросил воевода.

— Вели, да чтоб тихо.

До самого рассвета не уходил Мстислав со стены. Заботливый Светозар привез из дворца шубу: от блях бахтерца зябло тело у князя. Укутавшись в шубу, ходил князь у бойниц, хрупая свежим снегом. Дружинники-сторожа, коротавшие ночь на стене, при князе не смели дремать, бдили, свирепо тараща глаза в сторону поганых. А когда рассвело наконец, увидели русские высокий тын за рвом. Черной лентой он тянулся по низинам, захлестнув, словно удавкой, весь город.

— Ну, — вздохнул кто-то, — и мышь теперь из града не выскочит.

Вскоре на стене появился князь Всеволод, поздоровался с братом, долго осматривал тын.

— По всему, приступят скоро.

— Да, — согласился Мстислав, — пора дружины исполчать.

В это время где-то рядом закричали тонко, не по-мужски:

— Береги-и-и-ись!

Большой круглый камень сильно ударил в стену около Золотых ворот. Во все стороны брызнули щепки и пыль. Воин, бывший на стене, охнул, схватился за голову и повалился.

— Пороки бить начали, — крикнул Всеволод. — Надо людей отводить.

— Радим! — позвал Мстислав.

— Я здесь, князь, — отозвался от бойницы Радим.

Князь Мстислав нетерпеливо посматривал на Радима. У того было три помощника: один держал лук, прижимая его к стене, двое, кряхтя и тужась, натягивали тетиву. Сам Радим, возложив длинную, как копье, стрелу, никак не мог приспособиться для прицеливания.

Мстислав едва сдерживался, хотелось самому и натянуть, и выстрелить. Его нетерпение Радим затылком чуял и оттого суетился и волновался.

— Береги-и-и-ись!

Очередной камень ударил почти в то же место стены, сбив стояк между бойницами. Полетели осколки камня. Князь Всеволод схватился за плечо.

Мстислав обернулся, ощерился.

— Отводи людей, хоронись за воротами.

Пороки били методично и ровно, ударяя всякий раз в одно и то же место. Стена трещала, крошилась. Ясно было, татары пробивают в деревянной стене брешь для прохода. У Золотых ворот таких брешей готовилось две.

— Пускай! — крикнул Радим.

Тугая тетива, выпрямившись, загудели шмелем, бросив стрелу в сторону татар. Князь Мстислав ревниво смотрел ей вслед. Стрела ударилась в тын, расщепила кол и повисла, покачиваясь. Радим испуганно втянул голову в плечи, ожидая брани от князя. Но Мстислав оттолкнул его, схватил очередную стрелу.

— Ну! — Сам возложил стрелу, движением руки велел лук выше направить. Приложился щекой к тетиве, прицелился. — Пускай!

Стрела на этот раз перелетела тын, ударила в сам порок, расщепив боковую стойку. Татарин, стоявший около, испуганно отпрянул.

— A-а, не любо! — крикнул злорадно Мстислав и схватил новую стрелу. В это время за тыном взметнулось вверх кидало порока и новый камень понесся к стене.

— Береги-и-ись!

Князь, не обращая ни на что внимания, торопил своих помощников.

Они натянули тетиву. Мстислав возложил стрелу. Долго целился в копошившихся у порока татар. Словно опасаясь их спугнуть, не крикнул, а шепнул своим поспешителям:

— Пускай.

На этот раз стрела достигла цели. Она попала в одного из четырех татар, тащивших к пороку камень. Пронзенный ею человек упал, даже не вскрикнув.

— Ай любо-о! — крикнул Мстислав и, обернувшись к Радиму, повелел: — Вот так стреляй.

Меж тем пороки били и били. Сильно разрушали стены, словно жернова, размалывая все в щепки и пыль. Некоторые камни перелетали через стену и попадали в город. Уже лежали убитые, кричали раненые. Со стены летели в сторону татар редкие стрелы, которые по большей части втыкались в тын, не принося вреда. Лишь Радим со своим луком нет-нет да и доставал какого-нибудь татарина.

На Золотые ворота поднялся посыльный из дворца, разыскал Мстислава, передал, что князь Всеволод и епископ к трапезе ждут.

— А и верно, — сказал Мстислав, — перед ратью потешим чрево свое.

Трапезничали в сенях. Все сидели на лавках. Никто не занимал стольца великокняжеского, считалось сие худой приметой при живом-то хозяине. Мстислав сел возле брата, выпил полчума меду и, несмотря на пост, съел добрый кус вепрятины, приготовленной по его велению. Всеволод и воевода не решались при епископе есть дичину, довольствовались рыбой. Сам Митрофан, обиженно поджимая губы, жевал капусту, лучок с хлебом. Не ронял чина своего.

Все молчали. Каждый понимал, что, может, это уже последняя трапеза. Даже епископ не решался заговорить, хотя шел в сени, чтобы обсудить с князьями дело о погребении их брата-мученика Владимира. Он лежал в Дмитриевском соборе, уже прибранный, в гробу, и возле него сидели окаменевшая от горя княгиня Агафья Мстиславовна и безутешная вдова его, Мстислава.

Но когда князь Мстислав поднялся из-за стола и, быстро перекрестившись, направился к выходу, епископ решился:

— Ныне отпеваем князя Владимира, Мстислав Юрьевич.

Мстислав остановился в дверях, оглянулся через левое плечо, улыбнулся нехорошо, оскалив по-волчьи зубы:

— Твори свое дело, святой отец, а мы свое будем. Заодно и нас, грешных, отпой.

Князь Мстислав вышел. В сенях воцарилось молчание. Шутка князя была зла и богохульна, но все понимали: похоже, так и будет.

Светозар встретил князя на лестнице: он был в новой броне, в высоком шлеме, с длинным мечом у бедра.

— Ел? — коротко спросил Мстислав, поравнявшись.

— Ел, князь.

— Ну и ладно, пойдем помирать.

Дружина стояла у крыльца, все были при оружии. Ждали князя. Мстислав остановился на самой верхней ступени крыльца и медленно обвел воинов взглядом. В стати его, в осанке явилась вдруг высокая гордость и сила.

— Други мои, — начал зычно князь. — Русичи! Приспел наш час животы свои положить за родину. Не за князя вашего, слышите, но за землю, вас родившую и вспоившую. Так давайте же драться с врагами храбро и весело, а коли умирать, то с честью. Прошу вас напоследок именем святой богородицы: не опозорьте оружия русского.

— Веди нас, князь! — взволнованно крикнул воин, стоявший впереди. И дружина закричала дружно: «Ве-ди-и!»

Мстислав дождался, когда утихнут голоса, и продолжал:

— Вашим именем беру на себя суд: трусов живота лишать на месте. А я шаг назад ступлю перед недругом — убейте меня тотчас же. Слышите?!

Дружина молчала, пораженная таким велением, и князь повторил еще:

— Слышите?! Нет трусов средь нас!

— Нет! Нет! — подхватила дружина.

VI

ПРИСТУП

Мстислав не допускал дружину к стене, пока били пороки. И так было уже много убитых, а он хотел сохранить людей для отражения приступа, который вот-вот должен был начаться.

— Князь! — закричали со стены. — Татаре переметы ладят.

— Бейте их из луков, — закричал Мстислав.

— Так нас тут мало, живых-то.

Мстислав оборотился к своей дружине.

— Кто в лучной стрельбе искусен, на стену!

Большая группа воинов кинулась к развороченной пороками лестнице. А Мстислав кричал:

— Когда в пролом пойдут, бейте их сверху!

Воины, взобравшись на уцелевшую часть стены, увидели, как сотни, тысячи людей тащили ко рву и бросали в него палки, бревна. Катили плетеные корзины с землей. У самого края рва теснились татарские воины-лучники, которые стреляли по осажденным, появлявшимся на стене, давая своим без особых помех ладить перемет.

Воины Мстислава открыли ответную стрельбу, и довольно успешную. Но урон, наносимый татарам, был почти незаметен. Своих убитых они тут же сбрасывали в ров: для перемета и тела годились.

Как только перемет был налажен и по нему стало возможно перейти ров и приблизиться к пролому, сразу перестали бить пороки.

— Сейчас пойдут на приступ, — сказал Мстислав и скомандовал: — За мной, русичи! К пролому!

Князь шел впереди дружины и поэтому первым увидел рыжие мохнатые шапки татар, появившиеся в проломе. Татары лезли так густо, что, если бы и захотели, повернуть обратно не смогли бы.

— С богом! — воскликнул Мстислав и со звоном обнажил меч.

Князь первым врезался в толпу, направо и налево разя мечом. Сила, клокотавшая в его жилах, ненависть, распалявшая сердце, делали князя страшным для врагов. Мстислав бился с упоением и радостью, то и дело взывая к дружине: «Бей поганых! Не щади!»

Как трава, клонились рыжие шапки под свистящим мечом. И дружина, вдохновляемая князем, рубилась храбро и жестоко.

Давно уже не было под ногами у дерущихся камней и бревен, а лишь тела убитых. Бурели и парили стены пролома от горячей крови. Все прибывало и прибывало татар, но русские не ступили назад и шагу. Проломленная стена для врага оказалась еще более неприступной. Уже начало смеркаться, когда среди звона мечей, хрипов и стонов вдруг раздался вскрик Светозара:

— Князя! Князя спасай!

Несколько рук подхватили сразу обмякшее тело Мстислава, дюжина воинов заступила его от татар. Рукопашная продолжалась с прежним ожесточением, а раненого князя вынесли из пролома.

Светозар посадил его у стены, нахватал руками снегу, отер им окровавленное лицо Мстислава. Князь в азарте боя потерял шлем и получил тяжелое ранение в голову. Он открыл глаза и сразу спросил с возмущением:

— Как ты посмел нарушить мое веление? А? Ты слышал, что ждет отступившего?

— Ты ранен, князь, — отвечал Светозар.

— Но не убит. Где мой меч?

Мстислав, скрипнув зубами, стал подниматься с земли, опираясь на стену и меч.

— Умирать надо в бою, а не в затишке.

Князь сделал несколько шагов в сторону пролома, гудевшего злой сечей, но вдруг, покачнувшись, рухнул снопом на землю.

Светозар подбежал, перевернул его лицом вверх. В полумраке наступающей ночи чернело залитое кровью лицо. В это время кто-то подскакал на коне со стороны города и закричал:

— Князь Мстислав! Эй, где князь Мстислав?

— Здесь он, — крикнул от стены Светозар. — Здесь князь!

Верховой соскочил с коня, подошел.

— Князь, сейчас у Орининых ворот убили князя Всеволода…

Не услышав ответа, посыльный наклонился к Мстиславу.

— Убит, — сказал Светозар тихо. — Тож убит.

С наступлением ночи татары отошли. Никому из них так и не удалось прорваться в город. Русские выстояли, но какой ценой! Оба князя погибли, положив в проломах не только несчетное число татар, но и почти все свои дружины. Татары отошли, когда осажденный город уже почти некому было защищать.

Воевода Петр, руководивший обороной возле Медных ворот, был ранен. Он отправил во все концы верховых собирать уцелевших воинов, звать их в крепость Детинец.

Большой город, за которым днем полегло столько людей, ночью был оставлен добровольно, без боя.

Воевода, явившись в опустевшие сени, велел отыскать хоть кого-нибудь из тех, кто был рядом с князьями. К нему привели Светозара.

Выслушав его горький рассказ о смерти Мстислава, воевода вздохнул, перекрестился на икону. Потом обратился к Светозару:

— Послушай, славный воин, тебе надлежит сей же час, пока татаре не оклемались от дневных трудов и не заделали проходов в тыну, выйти из города и достичь великого князя. Надень платье поганого, лопочи по-ихнему, молись по-ихнему, но пройди. Слышь, пройди.

— Что передать великому князю?

— Передай, что умерли все по-христиански, что княгиня Агафья Мстиславовна со снохами пред смертью постриглися в монашеский чин и причастились таинств святых.

— Но они живы, — удивился Светозар.

— Ныне живы, — вздохнул воевода. — А заутре что их ждет?

Воевода грустно смотрел Светозару в глаза, не требуя ответа. Оба хорошо знали его.

— Ступай, славный воин, и думай только об одном: тебе, только тебе я велю остаться живым. В это устреми все духовные и телесные силы свои. Ступай. Не медли. Да поможет и оборонит тебя мать пресвятая богородица.

Светозар поклонился воеводе и спросил:

— А ежели я не поспею?

— Должен поспеть.

— Я пеш, а татаре на резвых.

Воевода понял, что имел в виду Светозар, но ему так не хотелось верить в возможность гибели великого князя. Должен кто-то уцелеть, должен же кто-то отомстить.

— Ежели не поспеешь, ищи Ярослава Всеволодича. Ступай.

Воевода сказал это уже с едва скрываемым раздражением. Он не хотел больше вопросов, на которые не знал ответа.

Светозар вышел. На улице было темно и холодно. Опять сыпала снежная крупа, затевалась метель. И Светозар молил бога, чтобы она скорее началась. С ее помощью он надеялся незамеченным пройти татарский стан.

Тускло светились узкие оконца церкви Святой богородицы — последнего прибежища княжеской семьи. Светозар шел мимо, крестился перед храмом и не мог знать, что уже завтра после обеда взметнется здесь жаркое пламя и погибнут в страшных мучениях великая княгиня со снохами и внуками своими.

У стен великого города, где днем кипела схватка, блуждали редкие огоньки: женщины искали в грудах погибших мужей своих, сыновей и братьев.

«Зачем это? — с горечью думал Светозар. — И когда хоронить их, если своя смерть уже рядом. Эх, жены, жены».

VII

ХУДЫЕ ВЕСТИ

Дни у юного князя Александра Ярославина были тревожные, трудные. Надо было готовить город и войско к встрече татар. В том, что они рано или поздно будут у стен Новгорода, князь не сомневался. Что представляли из себя эти орды, явившиеся с восхода, он уже хорошо знал. Не проходило недели без вестей, худых вестей: сожжены Москва, Коломна, пали Суздаль, Ростов, Ярославль, Переяславль, Кострома.

Горела Русская земля на февральских ветрах, стонала под копытами татарских полчищ. Ничто не могло остановить их — ни железо мечей, ни отчаянная храбрость русичей, ни мольбы, ни слезы детей. Все падало под их напором, все превращалось в прах и тлен после них.

Недавно проводил наконец Александр отца своего, князя Ярослава, с полками на помощь великому князю. И вот теперь живет в постоянной тревоге. Давным-давно уже не было добрых вестей, а все одна другой хуже и горше. И приносят те вести не гонцы с грамотами, а люди случайные, разные. То чернец, спасшийся через тайный ход из монастыря, то смерд, отсидевшийся в печи, то рыбак, уцелевший под своим челном.

Захудал и торг новгородский, жито вздорожало, мизинные люди голодать начали. Купцы попрятали, позатаили товары до лучших времен.

Собрал их однажды Александр на Ярославовом дворище, стыдил, увещевал пощедрее быть. Купцы кряхтели, отводя глаза.

Осмелел купец Житный, молвил смиренно:

— Корысти нет, Александр Ярославич.

— А какая корысть вам от татар станет? — недобро прищурился Александр. — Не ведаете? Так я вам загодя скажу: не токмо имение, все отберут у вас — и детей, и жен ваших.

— Бог милостив, князь, не допустит.

Не в силе бог, но в правде, господа новгородцы. А вы ныне по кривде жить начали, на беде руки погреть решили. Кривдою жить, не у бога быть.

Но сколько ни увещевал их в тот день князь, все без толку. Так и разошлись ввечеру, ничего не приговорив.

Ратмир ждал князя у коней.

— К владыке, — буркнул Александр, усаживаясь в седо, и, стегнув коня плетью, поскакал к Великому мосту.

Воины ехали следом, Ратмир держался у правого стремени. Догадываясь о печали князя, решил утешить:

— Не горюй, Ярославич, чай, не купцов на рать поведешь.

— Дурак, — отвечал беззлобно князь, — они тех, кто на рать за них же пойдет, за глотку берут. Нынешняя корысть им завтрашний день застила.

— Это верно, вместо очей у них гривны блестят, — согласился Ратмир.

Владыка Спиридон встретил Александра с тихой радостью, как сына родного. Он недавно воротился со службы, разоблачился до исподней сорочки. Сидел в покоях у стола, блаженствовал в тиши, попивая сладкую сыту. Радушно пригласил высокого гостя к столу:

— Испей со старцем немочным, сын мой. Не откажи в милости.

Александр едва не улыбнулся. Его всегда веселили жалобы Спиридона на немочь. Поклонился владыке с достоинством. Спиридон размашисто перекрестил князя, руку для лобзания совать не стал. Знал старик: не охоч юноша до этого, и поэтому всегда щадил самолюбие и гордость его. Указал на лавку подле.

— Садись, сын мой.

Александр присел, налил себе сыты, отпил несколько глотков.

— Чего опечалился, Александр Ярославич? — спросил владыка участливо. — Аль с гостями не поладил?

«Уже проведал», — подумал Александр, а вслух сказал:

— Дивно мне их упрямство, отец святый. Ведь ведаю ж я, что и жита у них ямы полные, и амбары от товаров трещат. Ан жмутся, хоронятся. Выжидают чего-то. А чего? Татар, что ли?

— Что ты, что ты, сын мой. Не к ночи будь помянуты, нехристи, — Спиридон перекрестился. — Какому ж русичу татаре по душе?

— Выходит, купцам нашим, отец Спиридон.

— Нет, нет, Александр Ярославич, не говори так. У купцов свои сражения, людям неторговым порою незримые, непонятные. Они б не были купцами, если б во всем корысти себе не искали.

— Так какая ж им корысть с беды народной?

— Бог весть, — пожал плечами Спиридон. — Воронье вон, тварь последняя, а тож рати жаждет, дабы убоинкой человечьей полакомиться. И чем полки реже, тем воронья того в небе гуще. Ты пей, пей, сын мой. Хошь, я велю меду принести?

— Не надо, владыка. Не до медов ныне.

— Это верно, сын мой, — вздохнул Спиридон. — Ныне голову надо просветленной иметь. Думать есть о чем.

— Как ты мнишь, отец Спиридон, устоит Новеград перед Батыем?

— То, Ярославич, одному богу ведомо.

Александр внимательно взглянул на владыку: искренен ли? Спиридон прикрыл очи мохнатыми ресницами. Князю неловко за свой вопрос стало: князь — опора и защита, надежда и вера — вопрошает о рати у старца «немочного». Не по-мужски сие, не по-княжески.

— Прости, владыка, суесловие мое.

Спиридон рукой махнул: мол, пустое все, нечего себя казнить. Понимал он юношу, сочувствовал ему. В семнадцать лет быть князем, да в Новгороде, да в лихолетье такое… Тут и убеленному сединой мужу было б над чем пораздумать. А этот? Едва отрочество перешагнул, а уж забот навалилось — на десятерых хватит. Отца нет — в походе, брат мал. С кем ему еще сокровенными думами поделиться?

— Да, — приоткрыл наконец глаза Спиридон, — время тяжелое ныне для Руси. Слез и крови — реки бездонные. И уж нет-нет да и возьмет сомнение: будет ли Русь в это лето? Ныне княжить не токмо мечом надо, сын мой, ум надо наперед его пускать. Великомудрому впору ныне усидеть на столе.

— А разве у тех князей, кои погибли, недоставало ума, отец святый?

— Не нам судить их, сын мой. Но, окромя брани, они не искали других путей. А они есть. Есть, Александр Ярославич.

«Какие?» — хотел спросить Александр, но смолчал, боясь опять показаться суесловным.

А Спиридон помакивал в чум седые усы, посасывал сыту, говорил неспешно, негромко, ровно самому себе:

— Князь выше всех сидит, стало, и зреть должен дале других. И менее всего тех слушать, кто лишь под носом видит, да не далее дня завтрашнего. Таких-то советчиков сотни вкруг стола кормятся. Хлеба их лишать не след, не по-христиански, а вот слушать надо с оглядкой, сын мой. Ибо им советовать да вопить легче всего; коли что случится, спросят не с них — с князя. Сам всегда думай, сам решай. И что б ни вздумал сотворить, загляни вперед — не на день, на год-два, а то и на все двадцать.

Долго в тот вечер просидел Александр у владыки в покоях, слушая мудрые речи старика.

Уже когда стал уходить, Спиридон, взяв его за локоть, шепнул на ухо жарко и убежденно:

— Крепи свои полки, Ярославич, а уж святая София пособит тебе. Верь мне: сила ее чудодейственна.

Едва вышел князь на крыльцо, как подбежал Ратмир.

— Ярославич, с Городища гридин прибегал. Там течец из Владимира.

— Какие вести?

— Не сказывал.

— Живо коня!

По улицам мчались рысью — быстрее нельзя было по деревянному настилу. Сторонились редкие встречные, издалека заслышав дробный топот копыт. Завизжала испуганно собачонка, метнувшись со страха в подворотню.

За городом князь пустил коня во весь опор, воины едва поспевали сзади.

Они вихрем влетели во двор, у сеней осадили коней. Александр, кинув повод подоспевшему конюшему, побежал вверх по ступеням. Ратмир за ним.

В сенях горело десятка два свечей. Ждали князя.

— Где течец?

— Он у княгини Феодосии Игоревны, — доложил слуга с поклоном.

— Зови ко мне, да живо!

Александр скинул на лавку шубу, прошел к стольцу, сел.

Вскоре привели владимирского течца. Он был в изодранном платье, худой, заросший, застывший. Александр взглядом подозвал слугу.

— Вели баню истопить для течца.

— Уже топят, Александр Ярославич. Княгиня давно велела.

— Ну ин ладно. Ступай. Да платье новое приготовь ему, сорочку.

Когда слуга ушел, Александр наконец обратился к гонцу:

— Откуда ты, отрок, чей?

— Я князя Мстислава Юрьевича гридин по прозвищу Светозар.

— С чем притек?

— С худым, князь. Прости.

Александр насупился, одолели уж худые вести. А что делать?

— Ладно. Сказывай.

Он молча слушал повествование владимирца, не перебивая, даже не шевелясь. Светозар рассказывал все, чему был свидетелем. Лишь когда начал говорить, как искал великого князя, Александр спросил нетерпеливо:

— Ну, нашел?

— Нашел, князь, да уж поздно было. Все полегли они на Сити. Все поле усеяно трупиями, аки колосьями после жатвы. Нашел в кустах дружинника одного живого, он мне и поведал о битве.

— А почему ты на Новгород шел?

— Мне воевода велел, если не поспею к великому князю, искать князя Ярослава Всеволодича в Новгороде.

— Князь Ярослав уже две недели как ушел на помощь великому.

— Не ведал я того, князь. Знал одно — в Новгороде он.

Светозар умолк, заметив, как помрачнел князь от его вестей. Александр долго молчал. Потом спросил грустно:

— Значит, у тебя на руках умер мой брат Мстислав?

— Да, князь. У меня.

— Он ничего не сказал перед смертью?

— Сказал, что умирать надо в бою, а не в затишке.

Александр вздохнул.

— Ну что ж, славный муж, — сказал он гонцу. — Благодарить тебя не за что, сам знаешь. Ступай в баню да пропарься, прогрейся. Будешь у меня в гридинах.

— Спаси бог тебя, князь, за твое великодушие, — поклонился Светозар и вышел.

Александр поднялся со стольца, потянулся, хрустнув суставами, прошел к окну. Долго смотрел в темноту ночи. Тоска подкатывала к сердцу. Одно утешало: гонец не видел отца его — ни живого, ни мертвого. Может быть, удастся князю избежать встречи с татарами, удастся уцелеть. При мысли об отце Александр почему-то забывал о главной обязанности князя Ярослава — о ратоборстве с погаными. Одного хотелось юноше — увидеть отца живым и невредимым.

VIII

У ИГНАЧА КРЕСТА

Только темная мартовская ночь спасла убегавших от смерти. Татары, гнавшиеся до самого Торжка, наконец-то отстали. Весь селигерский путь до Игнача креста был усеян трупами русских, обильно полит кровью.

Огромный каменный Игнач крест при дороге привлек внимание татар. Воины, спешившись, обходили крест, щупали руками, дивились такому русскому богу. Пробовали на нем точить свои кривые сабли. «Бог» ничего, не сердился.

Уже в темноте при свете огромных костров ставили недалеко от креста шатер хана. Батый, узнав о чудесном кресте, решил заночевать обок с ним. Когда он прибыл в сопровождении князей Урдюя, Байдара и большой свиты телохранителей, шатер его уже стоял и у входа пылали два костра. Перед шатром хана они горели всегда, и всякий, входящий к хану, очищался огнем их от дурных мыслей и дум.

Когда Батый приблизился к кресту, все воины, бывшие там, пали ниц пред царем царей. Глазеть на великого хана рядовому воину нельзя было. Великий хан — сын солнца, а на солнце разве можно смотреть.

Батый коснулся креста ладонью. Сказал Урдюю:

— Холоден русский бог.

— Вели согреть его, великий хан, — посоветовал Урдюй. — Дров много окрест.

— Зачем? — сказал Батый. — Пусть стоит. Впрочем, пред нами он лежать должен.

Батый мягко повернулся, пошел к своему шатру. Урдюй кивнул стоявшему недалеко сотнику:

— Свалите крест.

В шатер скоро принесли кумыс. Хан, восседая на шелковых подушках, пил его из красивой деревянной пиалы. Урдюй и Байдар из почтения не притрагивались к своим, чинно сидели на узорчатой кошме, ожидая повелений великого хана.

— Ну, что завтра будем делать? — спросил Батый, щуря и без того узкие глаза.

— Будем скакать на Новгород, великий хан. Менее двух дней пути осталось, — сказал Урдюй.

— А ты как думаешь, Байдар?

— Я думаю, великий хан, дальше идти не надо.

— Почему?

— Весна. Реки, озера переполняются. В лесах и болотах коням тяжко будет, великий хан.

Батый ничего не ответил, перевел взгляд на Урдюя.

— Великий хан, — начал Урдюй, — русские смяты, раздавлены. Прибежав в Новгород, они всех там страхом заразят. Нам останется прийти и взять город. Князь там совсем молод. Может, сам мира запросит.

Батый перевел взор на Байдара, и тот понял: надо говорить.

— Что князь новгородский молод, великий хан, то это не может быть знаком трусости или слабости его. Вспомни Мстислава Владимирского. У русичей чем князь юнее, тем храбрее и отчаяннее. Так что юный возраст новгородского князя не может сулить нам легкую победу. Вполне возможно, что для взятия Новгорода потребуется несколько недель. А весной каждый день дорог. Того и гляди разольются реки, тогда беда. Надо поворачивать на солнце, великий хан. Там степи, там много корма для наших коней.

Батый выслушал обоих князей, прикрыл глаза. Долго думал так. Потом допил кумыс, поставил пиалу на кошму.

— У русских есть хорошая поговорка: утро умнее вечера. — И, открыв глаза-щелки, закончил умиротворенно: — Будем спать сейчас, а утром решать.

Батый уже принял решение, но не хотел радовать Байдара. «Утро умнее вечера». И все.

Едва ушли Урдюй с Байдаром, как явился старшина телохранителей хана и, поклонившись, сказал:

— Великий хан, в передовой отряд наш явился посол новгородского архиепископа с грамотой к тебе.

— Где он?

— Здесь пред шатром.

— Пусть введут его вместе с толмачом.

Старшина вышел, и вскоре два воина ввели в ханский шатер бледного и испуганного Станилу, одетого в монашеский клобук. Станила ошалело смотрел на хана, и поэтому воинам пришлось силой поставить его на колени и пригнуть ему голову до самой кошмы, чтобы не глазел чужеземец на царя царей. Станиле пришлось говорить с ханом, уткнувшись носом в кошму.

— Великий хан спрашивает тебя, с чем пришел ты, — сказал толмач.

— С грамотой я от владыки новгородского, — ответил Станила и, вытянув из-за пазухи пергамент, протянул его к козловым сапогам хана, так и не посмев поднять голову.

Грамоту взял толмач, шурша, развернул ее. Станила навострил уши: узнать, что там написал владыка. Но проклятый толмач стал читать по-своему, по-татарски.

— «… И посему просим мы у великого хана мира, — читал толмач, — а за великодушие к нам платим ему чистым золотом, кое и прилагается к грамоте. Об одном просим тебя, великий хан, ради сбережения чести нашей, сохранить сие в строгой тайне. Для того грамоту нашу огню предать, а остатнее по своему разумению решить».

— Спроси его, где золото, — велел толмачу Батый.

Услышав вопрос о золоте, Станила хотел было голову поднять, дабы с достоинством поведать об этом, но телохранители ткнули его назад — носом в кошму.

— Золото тут недалече, в ближней веске под охраной дюжины добрых отроков, — ответил Станила, продолжая обозревать мудреный узор на кошме.

— Если все так, как сказано в грамоте, — продолжал толмач, — великий хан жалует Новгороду мир. Так можешь и передать пославшим тебя.

Станила в ответ стукнулся лбом в мягкую кошму, сказал вполне искренне:

— Спаси бог великого хана за его поистине великую душу.

Но и тут не решился взглянуть на Батыя. Знал уже — обязательно ткнут в шею телохранители. Ну его к бесу, этого хана.

Батый вызвал старшину телохранителей и сказал коротко и спокойно:

— Езжайте за этим русским, возьмете золото, а их… — Хан показал большой палец руки и выразительно наклонил его вниз. Когда старшина и телохранители со Станилой вышли, Батый сказал томачу: — Грамоту брось в огонь, мы должны уважать чужую веру и просьбу высокого служителя ее.

Станила ехал впереди татарского отряда, ликуя от чувства исполненного долга, от благополучного окончания дела.

«Ежели по правде, так весь Новгород мне должен ножки целовать, — размышлял весело Станила. — Князья эвон дерутся, людей губят. А проку? Считай, что всю Русскую землю просадили. А мой старец-то ишь как хитро умыслил. И не на кого-нибудь, а на меня положился. Ай да Спиридон! Ай да Станила!»

Станиле так хотелось, чтоб хоть кто-то оценил его труд, он повернулся к старшине, ехавшему рядом:

— Эй, как тебя там? Хан ваш дело ведает — про злато услышал и согласился на мир. Вишь, золото все любят. Верно ж?

Старшина улыбнулся, сверкнув белыми крепкими зубами. Ничего не понял из сказанного, но, видя, с какой настойчивостью русский просит ответа, похлопал его по плечу, сказал все, что знал по-русски:

— Урус карош… карош урус.

— Эх ты, нехристь, — вздохнул Станила, — чурбак чурбаком, одно слово — поганый.

Старшина дружелюбно скалился, и Станила, поняв, что тот в русском ни бум-бум, ругал его последними словами, однако ж не забывая улыбаться.

Когда до вески оставалось миновать лесок, Станила знаками велел остановиться.

— Послушай, нехристь, — начал он объясняться со старшиной, полагаясь более на руки, чем на язык. — Мы с тобой вдвоем, понимаешь, вдвоем туда… скок-скок, а то отроки узрят нас всех и разбегутся. Ну понял? Эх, дубина.

И Станила опять стал объяснять татарину на пальцах, как они поскачут туда вдвоем, как потом старшина позовет остальной отряд.

Наконец-то вроде сообразил нехристь. Улыбнулся, закивал головой, что-то скомандовал своему отряду и тронул коня. Отряд остался на месте. И Станила поехал вдвоем со старшиной. Радовался теперь, что понял тот его.

— А ты ничего. Хошь и поганый, а сообразил. Молодец. «Карош, карош».

Когда подъехали к веске, от крайней избы выступило два воина.

— Станила, ты?

— Я.

— Хана зрел?

— Ха, «зрел», — хмыкнул Станила, спрыгивая с коня. — Я с ним с одного чума кумыс дул. Эй, нехристь, — обернулся он к старшине, — зови своих поганых.

Старшина понял и, обернувшись прямо в седле, завыл по-волчьи. Станиле даже жутковато стало.

— Господи, зверье и есть зверье, даже друг дружку позвать-то по-человечьи не умеют.

Вскоре подскакал отряд, и татары сразу окружили избу плотным кольцом.

— Это чо ты столько навел их, — проворчал один воин. — Ровно город брать.

— Дурак, — отвечал Станила. — У нас в бочонке столько золота, что с иного города и половины не сберешь. Давайте, выкатывайте.

Когда бочонок выкатили, старшина велел выбить пробку.

— Ишь ты, еще и проверяет нехристь, — проворчал Станила. — Дареному-то коню, дубина, кто ж в зубы зрит?

Убедившись, что в бочонке золото, старшина начал что-то лопотать по-татарски, тыкая пальцем то в одного, то в другого воина.

— Чего ты? — удивился Станила. — Получил золото и вали к своему хану, рыло немытое.

Наконец один из воинов догадался.

— Слышь, он спрашивает, все ли мы здесь.

Общими усилиями русские объяснили татарину, что все на месте, пусть не переживает. Поняв их, старшина успокоился, улыбнулся, что-то сказал своим, подошел к Станиле, похлопал его левой рукой дружески по плечу и вдруг правой вонзил прямо в грудь острый нож.

Станила удивленно ахнул и последнее, что успел подумать: «За что?» В следующий миг он был уже мертв.

Всего на несколько коротких мгновений пережили его другие воины, не успев даже сообразить, в чем дело, что происходит. Они были зарезаны татарами. Все до единого.

Великий хан знал, как надо сохранять тайну, и поступил «по своему разумению», о чем и просил его в грамоте архиепископ Великого Новгорода.

IX

БОЖЬЕЙ МАТЕРИ — ЗАСТУПНИЦЕ

Дозорные с селигерского пути влетели на Городище с радостной вестью: «Татаре отступили!»

Старший дозорный Сбыслав Якунович кубарем слетел с запаленного коня, кинулся по лестнице в княжеские сени. Бежал быстро, а ноги после долгой скачки держали плохо, споткнулся на крыльце. Так угол ступени и впечатал в лоб.

Ворвался в сени. Александр Ярославич вскочил со стольца: понял — весть! Какая?

— Князь, — задыхаясь, выпалил Сбыслав. — Татаре ушли, отступили от Новгорода.

— Вот спасибо! Наконец-то благая весть. — Александр повернулся к иконе Спаса, перекрестился трижды. — Господи, прими наши благодарения, что заступил ты град наш, не позволил нечестивцам опоганить святую Софию, не дал пролиться крови христианской у ее святых врат.

Крестились на икону все присутствующие: посадник, Федор Данилович, тысяцкие, Ратмир. У многих глаза блестели от сдерживаемых слез.

Повернулся князь к Сбыславу — доброму вестнику, теперь только рассмотрел его.

— Почему кровь на челе?

— Спешил очень, князь.

— Возьми за весть, — снял князь калиту с пояса и подал Сбыславу. Тяжеленька была, не менее пяти гривен лежало в ней.

— Спасибо, Александр Ярославич.

— Ратмир! — обернулся князь к слуге. — Седлай коней мигом. Скачем к владыке. Сам хочу порадовать старца.

Князь, сбежав с крыльца, прыгнул в седло, и стремян не коснувшись.

Когда прискакали на Ярославово дворище, Александр обернулся, крикнул Ратмиру:

— Вели в вечевой бить!

Ратмир свернул к колокольне. Заспанный звонарь, с соломой в бороде, сослепу признать не мог, кто это.

— Кто велит-то?

— Кто-кто! Князь Александр Ярославич.

— A-а, коли князь, то ударим, — отвечал звонарь и стал отвязывать веревку, тянувшуюся к языку колокола.

Архиепископ Спиридон только что облачился в ризу, водрузил митру на голову. Густо кашлянул, пробуя голос. Готовился к службе. Служка вьюном вился, оправляя складки на облачении владыки.

В это время двери настежь. В дверях князь Александр.

— Отец святой, весть добрая: татаре назад потекли. Не пошли на Новгород!

Густые брови владыки вскинулись вверх, в глазах настороженность.

— Кто принес весть?

— Мой дозорный Сбыслав Якунович.

— Воистину благая весть, сын мой. — Спиридон возвел глаза к небу, заговорил жарко: — Да возблагодарим мать пресвятую богородицу, что услышала молитвы наши. — Подошел к Александру, ухватил за плечи, заглянул в глаза, спросил: — Помнишь, сын мой, я обещал тебе чудесное заступничество святой Софии?

— Помню, владыка.

— Вот оно, свершилось! — Спиридон при этом высоко поднял палец и потряс им. — Свершилось! Пусть же празднует Великий Новгород, славя сие чудо, пусть не скупятся гости и бояре на брашно да меды для христиан.

Весть о чудесном заступничестве святой Софии за Новгород взбудоражила, всколыхнула весь город. Возликовали люди, грянули колокола. Все радуются, обнимаются, целуются, как на Пасху.

По велению владыки, князя и приговору веча выкатываются на Дворище бочки с хмельными медами, угощение на длинные столы мечется. Ешь, пей, гуляй, христиане! Все ныне даровое, не зевай, народ, насыщайся!

У столов первыми те, у кого локти крепче да брюхо тоще. Едят, пьют в три горла. Несмелому да совестливому не пройти к столам, ототрут, того гляди, задавят.

Новгородцы, наслушавшиеся страстей от спасшихся и прибежавших из Торжка, с благоговением смотрят на золотые купола Софии, отирают радостные слезы: «Не выдала, родная! Заступила!»

В святой Софии идет торжественная служба. Служит сам архиепископ. В храме народу битком, но из мизинных никого не видно. Купцы, бояре, тысяцкие, сотские с семьями. Княжеская семья — Александр с братом Андреем и княгиня Феодосья Игоревна.

Владыка Спиридон возглашает густым басом:

— Слава господу нашему-у вседержите-лю-ю-ю.

И сразу сверху, как с неба, дружный многоголосый хор подхватывает. «Слава те, слава те, все-дер-жи-те-лю на-ше-му-у-у».

Крестятся люди, кто быстро, кто не спеша, помня о высоком сане своем. Но все искренне торжествуют ныне.

А на Ярославовом дворище пир горой. В шуме, в гаме тонут звуки гудца, играющего плясовую, весело бухают тимпаны. Куролесят мизинные люди. Кто-то песню пытается сладить:

Где моя соболья шапка?

Поистратилася.

Где моя милая сердцу?

Поисстарилася.

У церкви Параскевы Пятницы лицедеи чудеса творят. Один, взобравшись на церковь, веревку привязал, другой, приняв свободный конец веревки, отошел с ней, натянул как струну. И вот тот, который наверху был, ступил на веревку и пошел по ней, как по доске. Люди внизу замерли от такого дива. Гадают: сорвется или не сорвется?

А лицедею хоть бы что. Идет, улыбается да еще и кричит оттуда:

Эй, братья, зрю отсель поганых,

Бегут от нас, аки тараканы.

Боятся вкусить наших мечей.

Боятся — выгоним их взашей.

Смеется народ внизу. Все знают, кто такие поганые, сколько горя и слез принесли они на землю Русскую, и потому приятно слышать: тараканы. На сердце от этого веселее становится.

В другом кружке, у самого торжища, мужик с ученым медведем тоже народ потешает:

— А ну-ка, Миш, покажь христианам, как поганые ходють.

Медведь поднимается на задние лапы и неуклюже косолапит по кругу, то и дело взбрыкивая правой лапой. Ревет сердито, облизывается. Народ смеется: может, и впрямь татары эдак ходят.

— А ну-ка, Миша, представь, аки татары Новгород узрели и обалдели…

Медведь остановился, заскулил, облизнулся. И тут хозяин опять спросил:

— А как они от Новгорода стриганули? А?

И незаметно для людей стеганул медведя прутиком по хвосту. Взвизгнул медведь и трусливо побежал по кругу, насколько поводка хватало.

Народ хохочет, народ дивится: «Ай мудрая скотина! Ай разумная тварь!»

И никто не вспомнит, что третьего дни это ж самое вытворял медведь, когда его спрашивали: «Как Миша за медом идет?», «Как Миша мед узрел?», «Как на Мишу рой налетел?».

Гуляет, веселится Новгород напропалую. Медов выпито — не счесть, брашна съедено — невесть.

К ночи, чтобы веселье продлить, зажгли несколько костров на Дворище. Запорхали малые огоньки и по улицам, старостам уличанским на досаду. Кабы ненароком пожару не сотворили.

Красному-то петуху все едино, что радость, что горе, так взыграет, что и не обрадуешься.

Князь Александр в сопровождении воинов возвращался от владыки уже в темноте. Голова чуть кружилась от медов, выпитых у Спиридона, на сердце было легко и радостно: такая забота с плеч свалилась. Тревожился князь об отце, ждал теперь с часу на час посланца от него.

Едва миновали Ярославово дворище, где сторожа, перекликаясь, тушили головешки от костров, в первой же улице метнулись от забора тени.

— Стой! — крикнул Ратмир.

Куда там! Те так припустили, что вскоре скрылись за углом, словно растаяли в темноте. А из-под забора, кряхтя и бормоча что-то, поднялся нагой человек. Шагнул навстречу верховым, захныкал:

— Господа высокие, вы видели, как раздели меня тати донага.

Человек едва держался на ногах.

— Ты пьян? — спросил князь.

Обернулся к Ратмиру.

— Кинь дураку хоть гривну на портки.

— Сейчас, Ярославич.

Ратмир не спеша нащупал на поясе калиту. Князь поехал дальше, за ним стража. Ратмир никак не мог развязать завязку на калите. А топот копыт все удалялся. Голый, стоя около, приплясывал не то от нетерпения, не то от холода.

— Може, пособить, господин?

— Сам управлюсь, — огрызнулся Ратмир и спросил: — Поди, пропьешь дареное-то?

Голый хихикнул угодливо:

— Там решим.

И тут Ратмир выпрямился в седле.

— Тогда получай! — и ожег голого плетью. Тот взвизгнул от боли, метнулся к забору. Ратмир направил следом коня, достал плетью голого еще два раза.

— За что? — завыл тот. — Князь же кун велел!

— А я тебе для ума, дураку. С кунами тебе пропасть, а после плети — жизнь всласть.

Когда Ратмир догнал князя и поскакал рядом, тот спросил:

— Ну, одарил нагого?

— Одарил, Ярославич.

— Рад небось?

— Рад, Ярославич. Без памяти рад.

X

КОМУ БЫТЬ ВЕЛИКИМ

В окнах сеней великого князя — ни одного целого стеклышка. Благо, тепло уж на дворе. Слуги кое-как прибрались, вымели чисто, внесли свежеструганные столы, лавки. Принесли и чудом уцелевший столец великокняжеский, поставили к передней стене, где и должно ему быть.

Ветерок, гуляющий в сенях, приносит из города тошнотворный запах. Князь Ярослав Всеволодич, едва прибыв в порушенный и сожженный Владимир, повелел всем уцелевшим исполнить долг пред погибшими — предать их тела земле с соблюдением всех христианских обычаев. Вот и роются люди в развалинах и пепелищах, извлекая трупы.

По уходе татар собрались уцелевшие русские князья во Владимир. Свидеться им всем край надо было. Посоветоваться, поплакаться друг дружке на беды свои, а главное, выбрать великого князя. И, что не менее важно, поделить сызнова столы меж собой: ведь, считай, половину князей перебили татары. Может, кто-то из явившихся и радовался в душе, предвкушая стол побогаче да повыше, но Александр видел, как искренне были опечалены сыновья ростовского князя Василька Константиновича — Борис и Глеб. Отроки скромно сидели на краю лавки, тесно прижавшись друг к дружке, и молчали. Они были еще слишком юны, чтобы радоваться освободившемуся столу отца. Наоборот, их печалила его смерть.

«Не обидели б их», — подумал Александр и решил в случае чего вступиться за сирот.

Князья расселись по лавкам, перекидываясь друг с другом новостями и в то же время зорко посматривая на трех Всеволодичей, отошедших к дальнему окну.

Братья, Ярослав, Иван и Святослав, негромко беседовали. И хоть голосов их почти не было слышно в сенях, все догадывались: братья решают, кому из них быть великим. Впрочем, присутствующие понимали, что и совещаются они порядка ради, что всем уже давно ясно, кто станет великим. Конечно, старший брат.

И хоть отец их, князь Всеволод Юрьевич, перед кончиной пытался сломать этот порядок, — отдать великий стол не старшему сыну, ослушнику воли его, а младшему, — все равно после его смерти все стало по-прежнему. Слишком велика была на Руси привычка подчиняться старшему, хоть бы и умом невеликому.

Слава богу, ныне старший Всеволодич не дурак и воин хороший и храбрый.

Наконец братья прошли на свои места.

Сели рядом на лавку, на пустующий столец даже не взглянули, словно он им неинтересен был, нежеланен.

Помедлив, привстал с лавки Иван Всеволодич. Внимательно посмотрел на присутствующих, заметил брезгливо морщившегося епископа ростовского Кирилла. От Кирилла не ускользнуло удивление князя.

— He зри на меня с осуждением, сын мои, — махнул рукой епископ. — То меня от несносного духа тошнит. Князь Иван взглянул на слугу у двери, приказал:

— Принеси владыке сыты.

— Ой, не надо, не надо сладкого, — встрепенулся Кирилл. — Принеси лучше водицы чистой, холодной, сын мой.

Слуга ушел. Князь Иван начал говорить, супя черные брови:

— Дорогие братья по крови и по вере, великое испытание выпало Русской земле. Не вправе мы судить божественный промысл, но от того печаль наша не легче, а тяжелее становится. Лучшие братья наши мужественно полегли в ратоборстве с погаными, вечная им память за то и царствие небесное… Иван размашисто перекрестился, закрестились и князья на лавках. Князь Иван заметил, как покатилась слезинка по щеке юного Глеба, понял — надо к делу ближе переходить, не ровен час, зарыдает отрок. Только еще слез не хватало на съезде высоких мужей.

— Ведомо вам, братья, — продолжал Иван более спокойным голосом, — что и наш брат, великий князь Юрий Всеволодич, славно потрудясь на поле ратном, сложил голову. И как бы ни велика была печаль наша по нем, как ни горьки слезы, мы должны не мешкая призвать на его стол лучшего и мудрейшего из нас. И, повинуясь ему во всем, любить его как старшего брата, как отца всей земли.

При последних словах Ивана Всеволодича взоры присутствующих обратились на Ярослава Всеволодача. Еще не было произнесено его имя, но все знали — он будет великим князем.

— Пусть же станет отныне великим князем любезный брат наш Ярослав Всеволодич, — произнес торжественно князь Иван, — пусть он блюдет землю Русскую и строит ее. А мы все по силе возможности станем поспешествовать ему в этом, не переча, но любя и повинуясь. Пусть!

Иван Всеволодич неспешным взором обвел присутствующих, задерживая его на каждом князе. И они, встретясь с его вопрошающим взглядом, кивали утвердительно головой и отвечали: «Пусть!»

Даже юные Борис и Глеб должны были подать свой голос: «Пусть!»

В этом кратком слове было не только согласие иметь великим князем Ярослава, но и клятва стать ему верным помощником, быть всегда под его высокой рукой.

— Дорогой брат наш, — обернулся Иван с поклоном к Ярославу. — Низко кланяясь тебе, просим сесть на сей стол высокий и потрудиться на нем во славу и спокойствие земли Русской.

Ярослав Всеволодич поднялся с лавки, за ним встали и все присутствующие. Все князья поклонились Ярославу, лишь епископ не кланялся, а осенил широким крестом столец великого князя.

Приняв поклоны князей, Ярослав поклонился на три стороны, повторяя при этом:

— Спаси бог вас… Спаси бог вас, братья мои.

После поклонов он прошел к стольцу и сел на него.

Долго молчал Ярослав, крепко вцепив в подлокотники белые пальцы, и никто не посмел нарушить этой тишины даже вздохом. Наконец, словно очнувшись, Ярослав поднял голову.

— Садитесь, братья. Садитесь.

Когда все сели на свои места, великий князь продолжал говорить задумчиво, словно самому себе:

— Людей, уцелевших, потребно собирать из лесов, ибо без них запустеют княжества. Для начала дань облегчить и наперед отстраивать храмы божьи, дабы хоть этим снискать милость всевышнего.

— Великий князь, — подал голос епископ Кирилл, — аки ж быть нам с заповедью митрополита Георгия, в коей сказано: аще убьют в церкви, да не поют в ней сорок ден? Поганые-то сколь душ сгубили в алтарях прямо.

Ярослав Всеволодович взглянул на епископа, нахмурился:

— Я мню, митрополит сие заповедал, в мыслях держа смертоубийство меж единоверцами. А ныне алтари залиты кровью христианской, пролитой погаными. Не зрю греха в том, владыка, а кровь эту святой почитаю.

Александр взглянул на епископа с плохо скрытым торжеством. Уж очень ему ответ отца понравился. Но Кирилл не так прост был, чтобы сразу во всем согласиться с великим князем, знал себе цену епископ.

— Ты прав, сын мой, — молвил он смиренно, — кровь сия святая, спору нет. А все ж велю я омывать стены святой водой, допрежь службу служить.

— А сие как знаешь, владыка, — отвечал Ярослав. — То твой удел. Но всех убиенных хорони по-христиански. Вот мое веление и просьба.

И уж совсем возгордился Александр отцом, когда дошел черед до раздела столов. Ярослав перекрестился, заговорил, хмурясь:

— Что до столов, братья мои, то честь и совесть велит нам в первую голову думать о тех, чей родитель пал на поле бранном.

«Верно, отец, — подумал Александр. — Ах как верно». Он взглянул на смирно сидевших с краю Бориса и Глеба. Туда ж посмотрел и великий князь.

— Встаньте, отроки, — велел он братьям.

Они поднялись с лавки. Младший, Глеб, густо покраснел, опустил глаза. Борис же смотрел прямо пред собой и, наоборот, бледнел.

— Славным воином был ваш отец, — заговорил ласково Ярослав. — Будьте же достойными его наследниками, ибо забывший род да не спасется душой. Тебе, князь Борис, аки старшему, вручаем мы град Ростов.

— Спаси бог тебя, великий князь, — прошептал Борис и поклонился.

— А тебе, Глеб Василькович, жалуем мы Белозерье. Стол сей хоть и мал, но тих да издревле гнезду нашему принадлежит.

— Спаси бог, — прошептал Глеб, так и не подняв головы.

Сидевшие далеко и голоса его не услышали: по губам догадались, о чем молвил юный князь Белозерский.

Александр смотрел на братьев с сочувствием и жалостью: потерять в таком возрасте отца не приведи бог и ворогу. Ему хотелось как-то утешить сирот, и он был рад, что великий князь одарил их первыми. Конечно, Александр понимал, что на столах этих отроки будут сидеть пока не одни, а со своими дядьками-кормильцами, а все равно было радостно за них: никто их не обидел, не обделил.

— …А тебе, князь Александр, владеть отныне Новгородом, Дмитровом и Тверью.

Ярослав, говоря это, грозно смотрел на сына, налегая на голос, дабы вывести чадо из задумчивости. Александр и впрямь встрепенулся. Вскочил с лавки, поклонился отцу.

— Спаси бог тебя, великий князь.

И только тут сообразил, что уж больно расщедрился батюшка для него. «Отвалил по-свойски», — смутился Александр, почувствовав на себе завистливые взгляды других князей.

— Управишься? — спросил вдруг Ярослав Всеволодич.

— Постараюсь, батюшка, — ответил Александр и понял, какая великая ответственность за эти города пала на его плечи. Он понял, что не только как сыну дал ему столько великий князь, но и как мужу зрелому и мудрому.

Вечером, когда князья, покончив дела, по обычаю затеяли в сенях пир, Александр вышел на крыльцо. К ночи засвежело, небо очистилось и вызвездило.

На крыльце у балясины, подпиравшей навес, он заметил человека. Подошел ближе, узнал Бориса Васильковича.

— A-а, это ты, князь Борис. Что к застолью не идешь?

— Великий князь нас с братом домой отпустил.

«Верно сделал отец, — подумал Александр, — рано им еще хмельное пить», а вслух спросил:

— А где Глеб?

— Ушел с кормильцем на конюшню.

— Что же, на ночь глядя и поскачете? Заночевали б. Во дворце, чай, место найдется.

— Да мы до веси ближней добежим, там и заночуем.

Борис обернулся, взглянул снизу вверх в лицо Александру, но в темноте глаза плохо видны, что в них — не поймешь. Не обиделся бы сын великого князя поспешным отъездом их.

— Не подумай, Александр Ярославич, что от хлеба-соли братней бежим, — заговорил Борис виноватым голосом. — Глебу здесь дурно, дух — тяжкий. Уж два раза сомлел от того.

Александр ласково обнял мальчика за плечи.

— Да разве ж я не понимаю. До пиров ли вам ныне — земля на отчей могиле не высохла.

Искреннее участие старшего тронуло Бориса, голос его задрожал:

— У брата ведь с похорон отца и началось такое. Когда ко гробу подошли прощаться, он и упал. Кое-как водой отлили.

— А где нашли тело князя Василька? — спросил Александр.

— Отца татаре пленили и вели с собой до Шернского леса. Там стали к своей вере его склонять. Он отказался, молвя им, что родился и жил христианином. Тогда поганые стали силой понуждать его, мучая зло. Но он до конца стоял на слове своем. Там, у Шернского леса, и нашли его тело.

— Где схоронили?

— В Ростове, в соборе.

— Ничего, брат, ничего, — похлопал Александр ласково Бориса. — Крепи душу свою именем и славной жизнью отца. Не был он великим князем, но бог дал ему великую душу. Помни об этом, брат.

— Спаси бог тебя, Ярославич, за добрые слова.

Вскоре у крыльца появился воин, окликнул негромко:

— Борис Василькович, кони уж заседланы. Князь Глеб велел тебя звать.

Борис повернулся к Александру, поймал в темноте его руку, пожал благодарно.

— Прощай, Александр Ярославич. Коли к Ростову притечь доведется, милости прошу. Буду рад безмерно.

Борис быстро сбежал с крыльца и растаял в темноте. А Александр стоял на крыльце и чутким ухом ловил звуки, долетавшие со двора: храп коней, топот копыт, скрип ворот. Но вот топот тише, тише и наконец пропал. И было Александру грустно представлять себе, что вот сейчас где-то скачут два юных брата стремя в стремя, как когда-то скакали они с Федором, и обнимает этих братьев темная холодная ночь, а впереди у них ни огонька, ни теплой отчей руки, лишь заботы и бесконечные тревоги.

— Господи, пособи отрокам, — искренне шепчет Александр.

XI

И ГРОЗЫ СТОРОНЫ ЗАХОДНЕЙ

Ростово-Суздальская Русь лежала в развалинах. Запустеньем и унынием веяло окрест. Тучи воронья кружились над полями. Татарские конницы хлынули на юг, в сторону Киева, покоряя города и веси, сравнивая их с землей.

И дрожащая старческая рука летописца выводила зловещие строки на пергаменте: «… и бысть страх и трепет на всей земле великой, и все бежаше семо и овамо, и не знаше никто, камо[81] бежаше».

Увидев землю Русскую растерзанной и обескровленной, решили поживиться и немецкие, и свейские рыцари. Миндовг, великий князь литовский, протянул свои руки к землям полоцко-смоленским.

Трудное, ох трудное время настало для земли Русской и для великого князя ее! Города разоренные поднимать надо, людей уцелевших по лесам сбирать и к делу ставить. И врагам с запада надобно силу показать, чтобы знали — жива Русская земля. Жива!

Не успел Ярослав с великими почестями и плачем перенести прах брата своего Юрия Всеволодича во Владимир и положить рядом с отцом, как тут же — полки на конь и в поход.

Миндовг думал, не до него ныне Ярославу Всеволодичу, дай бог свои раны зализать. Ан нет, как сокол с неба пал великий князь Ярослав на Смоленск, взял его и даже князя литовского пленил. Да еще как, не оружным и в доспехах, а прямо в сорочке ночной взяли его русские, в опочивальне. В таком виде и привез Ярослав пленника в Новгород — пусть народ полюбуется на ворону мокрую. Знал великий князь — срам для высокородного лица хуже смерти. Бросив пленного в поруб, велел строго-настрого за выкуп его не отдавать, а обменять на русских пленных. Когда остался наедине с сыном, пояснил:

— Ныне люди дороже золота, сын. Татаре много вырубили русичей, ох много.

Александр сидел на стольце, отцу уже не предлагал свое место, знал — откажется. А Ярослав и на лавку не садился, ходил по сеням, хмурился, думал вслух:

— Ох времечко, князь Александр! Что-то и в летописаниях такого не упомню. К тому клонит — Русскую землю в поминание писать. Ошибаться нам, князьям, никак нельзя, потому как ныне не княжество пропасть может, но вся земля наша. Вся! Понимаешь?

— Понимаю, батюшка, — отозвался хмуро Александр, — чай, не слепой.

— Может случиться, что и на поклон к татарам идти доведется. Помни тогда, сын, от них нам пока одно надо — мир. Пригни гордость свою, не жалей подарков, но мира добейся. А вот с рыцарями…

— Этих бить надо.

— Верно. Спесь велика, земли мало. Этим окромя злата земля нужна. Тут не отдаришься — разве что головой. Послушай-ка, Александр…

Ярослав остановился у окна и словно забыл, о чем говорил, задумался, глядя на золотые купола Софии.

— Ты что-то хотел молвить, батюшка, — напомнил Александр.

— А-а? — встрепенулся великий князь, припоминая, о чем говорить хотел. — Послушай, сын, езжай-ка ты к Брячиславу Полоцкому. Он у Миндовга костью в горле стоит. Вот на этом самом и поищи ты союза. Езжай с богом, сын мой.

Был у Ярослава и другой умысел в отношении поездки сына в Полоцк, но об этом он и намекать боялся. Суеверен стал великий князь. После смерти старшего сына, Федора, случившейся в день свадьбы, он боялся женить Александра. Федора женили в четырнадцать лет, Ярослава и того ранее, а Александру уж девятнадцать, но отец никак не решается ему невесту приискать. Боязно. А ну как рок опять подшутит над гнездом Ярославовым?

И все же не удержался Ярослав. Возвращаясь из Смоленска, заехал в Полоцк к Брячиславу, якобы о союзе слово закинуть, а в действительности дочь его посмотреть. Пожалуй, последняя причина главной была, но о ней никто не знал, и даже самому себе Ярослав в том старался не признаваться. Но тут сама судьба великому князю улыбнулась: Брячиславу неможилось, он лежал в покоях, и ухаживала за ним дочь Александра.

Будь князь Брячислав здоров, то принял бы он высокого гостя в сенях, и еще неизвестно, удалось бы Ярославу увидеть княжну. В девичий терем в гости напрашиваться? Али позвать ее попросить? Всем ясно бы стало, зачем великий князь пожаловал.

А тут все как надо: хозяин на ложе лежит, гость на лавке сидит, сочувствуя и соболезнуя. Княжна туда-сюда бегает — то воды несет, то сыты, то взвару лечебного. Смотри на нее, любуйся да прикидывай, подойдет такая сыну или нет.

Беседовали князья о самом мирном: о немочах, о травах, от них помогающих.

— Тебе, брат, чего не болеть, — пошутил мягко Ярослав. — Есть кому взвару, воды принести.

— Это верно, — взглянул ласково на дочь Брячислав. — Она у меня заботливая.

— А мне дочерей бог не дает. Все сыны, сыны, — вздохнул со значением Ярослав. — Столов им не напасешься.

Взглянул пронзительно на Брячислава: понял ли он намек-то? Кажись, нет. Уставился на свою Александру и не слышал, наверно, толком, что гость сказал. И поэтому, когда разговор до настоящих дел дошел, Ярослав еще раз попробовал намекнуть непонятливому хозяину:

— За Смоленск ты меня не благодари, то я для острастки Миндовгу. А о прочем веди разговор с сыном моим, князем новгородским, Александром Ярославичем. Ваши земли граничат, ваша корысть совпадает. А мой-то Владимир эвон у черта на куличках.

Так о деле и не захотел говорить великий князь, все кивал на князя новгородского. И это должно было быть намеком Брячиславу: великий князь заехал, а от дела уходит. Зачем же тогда он заехал?

Но не догадался князь Брячислав, а может, вид только сделал. И поэтому перед отъездом из Полоцка Ярослав попросил его:

— Александр приедет, прими, брат, его, как меня.

— Это на ложе возлежа, что ль? — улыбнулся Брячислав.

— Нет. Зачем же болеть-то? Выздоравливай, — поморщился Ярослав от непонятливости князя. — По-свойски прими, я хотел сказать.

Так и уехал из Полоцка великий князь, не решившись заговорить о главном и не зная точно, понял ли его намеки Брячислав.

И теперь, посылая сына к нему, он опять скрытничал. Говорил о поисках союза, а сам думал о юной Александре. Добрая жена сыну была бы, а ему — невестка.

— Ты вот что, Александр, — наказывал Ярослав. — Ищи союза, да как можно крепшего, а для этого сдружись с Брячиславом, не чурайся застолья, бесед душевных, на ловах с ним побудь. Ты эвон какой, к душе ему ляжешь.

И чтобы развязать сыну руки во всем, Ярослав сказал ему, когда уж Александр в седле сидел:

— Ты не отрок, но муж, а посему на меня не оглядывайся, все сам решай. Слышь? Все. А я тебя загодя благословляю.

— Спасибо, отец, — кивнул Александр, коснувшись рукой шлема, и тронул коня со двора.

В Полоцк Александр захватил младшую дружину свою, самых преданных воинов. Все были хорошо вооружены — путь впереди лежал неблизкий и опасный. В любой миг на отряд могла набежать литва.

Ехать решено было через Псков.

ХII

ПО ПРАВДЕ И СОВЕСТИ

Псковский посадник Твердила встретил молодого князя ласково. Затащил на свое подворье и угощал в трапезной широко и обильно. При всей своей ласковости и внешнем добросердечии Твердила хитер был, как старый лис. Не столь уж любил он Александра, сколь побаивался Ярослава. Потому и радовался, что не под батюшкой, а под сыном обретается. Но виду не показывал, а даже наоборот.

— Как здравствует наш великий князь Ярослав Всеволодич? — спрашивал Твердила, заглядывая в глаза Александру.

— Здоров батюшка.

— Ну и слава богу, слава богу, — крестился Твердила. — Трудов у него ныне ой-ой-ой, не позавидуешь.

Они ели и пили не спеша, вели беседу неторопливо. И Твердила, мысливший побольше разузнать от князя за медами-то, принужден был сам все ему обстоятельно рассказывать. Думал, захмелев, молодой князь разболтается. Ан нет, Александр меды пил, но ума не терял, все более сам выспрашивал.

«Вот уж истина, — вздыхал с завистью Твердила, — кто пьян да умен — два угодья в нем».

Беспокоило князя приграничье. Он спрашивал, сколько засад установил Твердила за Псковским озером и где они расположились? Попросил даже показать на чертеже. Твердила велел слуге принести чертеж в трапезную. И, разложив пергамент меж кубков и тарелей, тыкал толстым пальцем, показывая князю места засад.

Александр хмурился, сводя черные брови к переносью, допытывался у посадника о численности людей, коней и оружия.

В дверях появился Ратмир. Князь взглянул на него.

— Что у тебя?

— Там смерды к твоей милости просятся, — ответил Ратмир.

— Какие еще смерды? Зачем?

— А-а, — догадался Твердила, — поди, это Лочка с Иванкой.

Ратмир промолчал, даже не взглянув на посадника, он смотрел в глаза Александру преданно и просительно.

— Они, что ли? — спросил Александр.

— Они, князь.

— Так я их гнать велел, — крикнул Твердила. — Ишь умыслили с кем тягаться.

Но Ратмир и здесь не взглянул на посадника, ровно и не слышал его. Стоял, ожидая велений князя.

— Что у них? — спросил князь.

— К тебе со слезницей, Ярославич. Прими их.

— Гнать их, чего там! — не унимался захмелевший Твердила, не обращая внимания на то, что князь и слуга его словно и не замечают хозяина.

— Где они?

— У ворот. Сюда их не велено пускать.

Князь обернулся к посаднику.

— Вели впустить, Твердила. Не велика честь слабее себя обижать.

Они вышли на крыльцо. По знаку хозяина слуги вынесли лавку, на которую и сел князь Александр. Сам Твердила обиженно жался у балясины, сердито посверкивая очами на своих слуг: уж не могли оберечь покой его и высокого гостя.

Смерды, скинув шапки, стояли в самом низу, у крыльца. На ступени они не смели ступить без господского позволения.

— Что у вас, христиане, ко мне? — спросил Александр.

Оба смерда, ровно сговорившись, пали на колени.

— Заступись, светлый князь, за-ради Христа. Великую обиду сотворили нам монахи спасо-мирожские.

— Сказывайте все, — нахмурился Александр и рукой знак подал, веля смердам встать.

Смерды поднялись с земли, отряхнули свои самотканые портки. Старший начал говорить:

— Меня звать Лочка, князь. Наша веска стоит на острове Рожицком. Сам ведаешь, какие земли там, — пески да камни. Потому испокон покосы наши на берегу были, а ныне монастырь их себе забрал. И остались мы ни с чем, светлый князь. Пошли к настоятелю отцу Дамиану, а он: где, мол, живете, там и косите. А на острове где ж косить-то? Разве что каменья грызть.

— Почему вы на острове веску поставили? — поинтересовался князь.

— А как быть-то, светлый князь? Литва почитай кажин год в загон на нас бегает. А где от нее оберечься? Ведомо, на острове. Однова пробовали к нам на лодье подойти, так мы их зажгли стрелами.

— Это как же?

— А просто, князь. Вяжем к стреле пук соломы али охвостьев льняных, да чуток в смолу кунаем, и поджигаем. Посля пускаем.

— А в полете не гаснет?

— Не. Ежели и притухнет какая, хоть искру да донесет. А там просмоленное-то мигом и от искры занимается.

Александр взглянул на Ратмира, стоявшего невдалеке у перил. Тот поймал этот взгляд, понял, головой в ответ качнул.

А Лочка, дождавшись, когда господа меж собой взглядами обменяются, опять взмолился:

— Заступись, светлый князь. Окромя тебя да бога, кто ж нас заслонит от обид?

— А посадник? — спросил Александр и, уловив заминку в поведении смердов, все понял, но от вопроса не отступился. Повернулся к Твердиле. — К тебе они приходили?

— Да уж надоели, Александр Ярославич, — поморщился Твердила. — Как будто у меня дел поважнее нет. И потом, с монахами свяжись...

— Т-так, — уронил недобро Александр, и даже лавка под ним скрипнула. — Вели настоятеля позвать. Будем его слушать.

— Хорошо, Александр Ярославич. Пошлю за ним, да ведь он может заупрямиться.

Александр взглянул на Ратмира, лишь бровью двинул, тот все понял. Побежал вниз по ступеням, поравнявшись со смердами, спросил:

— Как звать настоятеля-то?

— Дамиан, отец Дамиан.

Пока ездили за настоятелем, князь выспрашивал у смердов о жизни их в приграничье.

— А крепость у вас есть на ту землю? — спросил Александр смердов.

— А как же, светлый князь, — Лочка полез за пазуху. — Разве мы без грамоты стали б досаждать?

Он вытащил засаленный пергаментный свиток, помялся, не смея ступить на крыльцо. Но князь махнул рукой.

— Дай-ка.

Князь внимательно прочитал грамоту, отложил на лавку.

— Настоятельно казали ее?

— Казали, светлый князь.

— А он?

— Он ее и в руки не взял.

Лочка утаил от князя, что настоятель даже плюнул на их грамоту. В такое князь мог не поверить, а это б не в их пользу.

Отец Дамиан был широк и грузен, даже конь пошатнулся, когда он слезал с него. Ряса настоятеля зацепилась за луку седла, и, когда он встал на землю, она задралась выше пояса. Ратмир тут же на помощь пришел осрамившемуся монаху, отцепил рясу.

Конфуз сей осердил настоятеля. Шумно сопя, он направился к крыльцу, пытаясь по лицам угадать, не смеялся ли кто над ним. Нет, все были серьезны, а смерды даже испуганы. Перепелками порхнули с пути настоятеля.

Дамиан решительно шел вверх по ступеням, готовясь приветствовать князя, но тот упредил его:

— Остановись здесь, отец Дамиан.

Настоятель удивленно вскинул брови. До лавки князя осталось каких-то пять ступеней. Неужто ему, духовному лицу, нельзя пройти их? И, словно дразня монаха, скользнул мимо него вверх княжий слуга Ратмир. Что-то сказал князю, встал у него за спиной.

— Но, Александр Ярославич, — возмущенно начал Дамиан. — Мой сан…

— Твой сан высок, слов нет, — перебил его князь, — но не в мирских делах, отец Дамиан. Здесь я правом своим и слезами смердов моего княжества в судьи призван. И судить хочу по правде и совести. Отвечай же мне: правда ли, что монахи твои отобрали землю у смердов с Рожицкого острова?

— На остров мы и не помышляли, князь, мы земли брали по бережку.

— А ведомо тебе, что земля сия «по бережку» издревле им принадлежит? Вот и грамота на то есть.

— Мы грамоту не читали, князь.

— Напрасно. Возьми-ка, прочти, дабы сомнения не мучили тебя.

Отец Дамиан думал, что уж за грамотой-то он поднимется к князю. Но где там, стоявший рядом слуга схватил свиток и, спустившись с ним к настоятелю, сунул в пухлую руку. Настоятель поежился от такого неуважительного отношения к нему, но делать нечего — стал читать. Читал с пятого на десятое, более вид делая, что читает, а сам придумывал, что сказать князю.

— Так, Александр Ярославич, этому свитку уж за сто лет.

— Тем паче, — возмущенно повысил голос князь. — Волю пращуров наших мы чтить вдвое-втрое должны. Забываешь о заповедях, отец Дамиан.

Тут Твердила на цыпочках подошел к князю, склонившись над ухом, зашептал:

— Ладно ль сие, Ярославич, духовное лицо при мизинных срамить? Прогони хоть смердов.

— Ишь ты. Грешим на весь мир, а каемся в кулак, — проворчал князь, но совет принял. Обернулся к Ратмиру: — Кликни Светозара, с писалом, с чернилом чтоб.

Явившийся Светозар не спеша, с достоинством поднялся на. крыльцо, поклонился Александру.

— Вишь грамоту, — кивнул князь на свиток. — Пиши в ней в самом конце мое веление.

— Сказывай, князь, волю твою.

— Пиши: так тому и быть, аки сказано здесь. И впредь тяжб по сему делу не затевать.

Смерды, услыхавшие такое решение, от радости обалдели. Иванка упал на колени и, всхлипывая, бил и бил поклоны, шепча: «Господи милостивый, спаси князя нашего! Господи, благо дари ему!» Лочка тряс головой, не веря все еще своим ушам. Но видел сквозь слезы, застилавшие глаза, как князь собственноручно приложил печать к их грамоте.

— Держите, — подал Ратмир грамоту Лочке и, весело подмигнув, шепнул: — Метитесь со двора, сейчас вашему попу князь выволочку задаст.

Лочка дернул Иванку за плечо, тот вскочил. И они попятились к воротам, беспрерывно кланяясь и отирая рукавами счастливые слезы.

Едва смерды исчезли за воротами, как князь поднялся с лавки и сказал с укором:

— Стыдно, отец Дамиан. Али забыл Матфея: хотящему ризу твою взяти, отпусти и сорочку. А ты? Под собой сук рубишь, Дамиан. Литва набежит, кого в поспешители возьмешь? Их же. А ежели ты вот так с ними, так им недолго и литве поспешествовать. Ты этого хочешь?

— Нет, что ты, князь. Разве я враг земли христианской.

— Пред богом грешно, пред миром срамно, отец Дамиан. В твои лета пора бы и ведать сие.

Уловив в разговоре князя с настоятелем «некоторую перемену, посадник предложил радушно:

— А пройдемте-ка к застолью! Ярославич, отец Дамиан? Чего уж.

— Спасибо, Твердила, за хлеб-соль, — ответил князь и шагнул к ступеням. — Вот отца Дамиана угости, он, чай, выстоялся.

И быстро пошел вниз с крыльца, сопровождаемый Ратмиром и Светозаром. От конюшни уже спешили стремянные с конями. Когда князь Александр уехал со двора, посадник молвил, зевнув:

— Ну что, отец Дамиан? Идем в застольную. Али как?

Но настоятель словно и не слышал этого, он наконец-то взбежал на крыльцо и, притопнув сапогом, прошипел по-гусиному:

— Это при моем-то сане! А? Нет. Я это так не спущу! Я пожалуюсь архиепископу, я митрополиту напишу!

— Эх, отец Дамиан, — криво усмехнулся Твердила. — Владыка Спиридон вот где у князя — в кулаке. А митрополит, господи помилуй, не иначе как на копья погаными вздет. Батый-то, поди уж, Киев взял.

ХIII

ПОЛОЦКИЙ МЕЧ

Князь Брячислав понял, на что намекал ему Ярослав, но счел для себя унизительным принимать намеки в столь серьезном деле, как судьба любимой дочери. Его удивляла и даже обижала неискренность великого князя, которого он знал как человека прямого и решительного. Где было Брячиславу догадаться об истинной причине такого поведения Ярослава.

И все же мысль о возможной женитьбе князя новгородского на его дочери была приятной. Во-первых, родство с великим князем, но, пожалуй, самое главное — дочь уедет в одно из надежнейших мест в нынешней Руси. Вся земля горит, все рушится, того гляди, не татары, так литва к Полоцку подступит. А Новгород стоит. Татаре пошли было на него, да поворотили. Отгрозился ли, откупился ли, а уцелел. Где ж, как не там, родному дитю было бы безопасней.

Князя Александра, прибывшего вместе с дружиной ночью, уже чуть свет позвали к заутрене. Отстоял он ее в соборе на полатях вместе с княжеской семьей. И свечу подала ему и зажгла от своей юная и прекрасная княжна. Завтракать гостю Брячислав предложил вместе с ними, по-семейному. Александр хорошо помнил наказ отца — сдружиться с Брячиславом — и поэтому все эти приглашения считал добрым знаком и принимал с удовольствием.

Да он и сам понимал, что союз русских княжеств перед лицом опасности с запада крайне нужен, хотя мало верил в крепость этих союзов. Горьким примером тому была помощь Ярослава великому князю, так и не поспевшая вовремя. И это помощь родному брату!

В небольшой семейной трапезной за столом, накрытым холщовой скатертью, сидел князь с женой и дочерью. На столе стояло несколько тарелок со свежезажаренной дичиной и кувшины с сытой и медом.

— Милости прошу, Александр Ярославич, — указал Брячислав на лавку рядом. — Откушай, что бог послал, да поведай нам, чем жива ныне земля Русская.

— Прости, князь, но уместно ль, чрево насыщая, суесловить о сем, — отвечал Александр, садясь за стол как раз напротив княжны.

Девушка исподтишка наблюдала за гостем, но, едва он взглядывал на нее, опускала глаза. И все же однажды, поймав ее взгляд, Александр не удержался, подмигнул ей озорно, чем привел княжну в великое смущение.

Брячиславу понравилось суждение молодого князя. По знаку хозяина старший стольник налил ему и гостю меду хмельного.

— Выпьем, князь, — предложил Брячислав и поднял свою чашу.

— Здоровье семьи твоей, князь, — поднял Александр чашу, и когда начал пить, увидел через край одним глазом: смотрит на него княжна. И опять подмигнул ей.

Опустила очи девушка и зарумянилась до кончиков маленьких ушей.

— Ешь, — строго сказала дочери княгиня. — Зри в тарелку.

«Заметила, старая», — подумал Александр, и в душе его явились вдруг безотчетная радость и легкость. Захотелось как-нибудь созорничать, чтобы вновь посмотрела на него княжна.

Александр потянулся за мясом и как бы ненароком опрокинул туда чашу с медом.

— Эх, и вепрятина меду взалкала, — воскликнул он, хватая покатившуюся чашу и ставя ее на место.

Княжна прыснула, княгиня строго поджала сухие губы. Брячислав кивнул стольнику, и тот наполнил вновь чашу медом.

Завтракали далее молча, и Александр заметил, что княжна почти не притрагивается к пище. Девушка стеснялась есть при госте. Не помогали и строгие замечания княгини.

— Оставь ее, мать, — наконец вмешался Брячислав, хорошо понявший состояние дочери.

После завтрака князья прошли по скрипучим низким переходам в сени. Здесь они могли поговорить о деле.

— Что за напасть сия — татары, князь Александр? И почему они наши города аки орехи щелкают? Неужто русичи плохие ратоборцы?

— Ратоборцы русичи ничуть не хуже татар, князь Брячислав, — отвечал Александр, садясь на лавку вблизи окна. — Но зело самонадеянны, и всяк мнит один управиться. Да пойди вся земля наша на помощь Рязани, татаре вряд ли Волгу бы перешли. А у нас как: не меня бьют, так и ладно, авось меня и не тронут.

«Уж не на меня ли намекает юноша?» — прищурился Брячислав, ища на лице гостя следы потаенных мыслей. Но Александр смотрел через оконницу во двор, втайне надеясь увидеть еще раз княжну. Почувствовав на себе взгляд Брячислава, Александр обернулся.

— Все мы не без греха, князь Брячислав. Я сам, сидя в Новгороде, бога молил: «Господи, пронеси. Господи, заслони».

Брячислав от неловкости заерзал на стольце, дивясь проницательности юного князя. «Вот те на, хотел его мысли постичь, а со своими попался. Ну и ну!» Александр продолжал говорить, нет-нет да взглядывая в окно:

— У татар добрые орудия — пороки, и стрелки при них искусные приставлены. Бьют стену без перерыва многие дни, и все по одному месту, тут и железу не выдержать, не токмо камню или дереву. Да и войско само устроено не в пример нашему. Разбито на десятки, сотни, тысячи. Попятился кто из десятки — казнят всю десятку, струсила десятка — всей сотне головы долой. Посему и лезут они на стену остервенело: что тут смерть, что позади смерть. Так уж лучше в бою, чем от своих на плахе.

— Дикий обычай, — вздохнул Брячислав.

— Ведомо, — согласился Александр. — Своего воина убивать — последнее дело. Не страхом на рать его толкать надо, но верой и любовью. Верит тебе, любит отний край — живота не пожалеет. Таковы русичи. На страхе с ними далеко не уедешь.

Долго беседовали князья в сенях. Брячиславу понравился юный князь — мудр, рассудителен. Под конец поинтересовался Александр ловами близ Полоцка, услышав о турах, попросил Брячислава свозить его на ловы.

— Никогда еще не доводилось тура брать, — признался Александр.

— Не легко сие, да и опасно, князь.

— Тем паче попробовать надо. Не вкусив опасного, сердце не укрепишь.

Когда Александр вышел на крыльцо, увидел Ратмира, сидевшего на нижней ступени.

— Пройдем-ка в кузницу, — сказал Александр, спускаясь вниз. — Позрим, как полочане мечи свои знаменитые творят.

— Да уж мечи их не в пример заморским. Слыхал я, брони аки масло пробивают.

Они направились в сторону кузницы. И хоть ее из-за конюшен и клетей не было видно, шли по слуху, на звон железа и стук молота.

Проходя мимо светелки княжны, Александр покосился на окна — не выглянет ли красавица. Хотел, чтоб выглянула.

— Да нет ее там, Ярославич, — вздохнул сочувственно Ратмир.

— Кого нет? — смутился Александр.

— Ведомо, княжны.

— С чего ты взял вдруг, при чем тут княжна?

— Э-э, Ярославич, я, чай, не слепой. А девка добрая, не сомневайся. Будь я князем, я бы…

— Цыц! — осадил сердито Александр. — Князь еще выискался.

Кузница стояла у спуска к реке. Двери распахнуты настежь. В синеватой мгле ярко пламенел огонь горна. Мягко вздыхали, поскрипывая, мехи.

Лишь встав в дверях и присмотревшись, Александр наконец заметил людей. Отрок усердно раздувал мехи. Двое работали у наковальни. Старший, богатырского сложения, с широкой бородой, выхватил щипцами из огня раскаленную добела полосу железа, кинул ее на наковальню. Затем вынул из горна вторую полосу, немного поуже, но по длине такую же, как и первую. Уложив вторую на первую, подправил молоточком, чтобы легла точно. Кивнул помощнику:

— Давай.

И тот, молодой, изо всех сил начал бить молотом по раскаленному железу: бум! бум! бум! Старший же, сжав левой рукой щипцы, двигал раскаленное железо то туда, то сюда по наковальне, тюкая молоточком там, где надобно.

Александр дивился, как этот маленький молоточек, указывая путь большому молоту, успевал уйти из-под страшного и сильного удара.

Полосы плющились, сливались вместе, постепенно темнея. И когда наконец железо потемнело, кузнец сунул его обратно в горн, а оттуда выхватил другую раскаленную полоску. Уложив ее на наковальню, посыпал каким-то порошком; тот вспыхивал искорками. Кузнец кивнул помощнику:

— Давай.

И опять ударил молот: бум! бум! бум! И опять тоненько вторил ему молоточек: тюк-тюк-тюк, тюк-тюк-тюк!

По форме раскаленной полосы Александр догадался: «Меч творят». И тут же над ухом раздалось горделивое:

— Мои лучшие кузнецы!

Александр покосился: рядом стоял князь Брячислав — в шуме, в звоне кузнечном и не заметил, как он подошел. Когда кузнецы кинули в огонь потемневшую заготовку. Брячислав махнул рукой:

— Погоди, Радим.

Кузнецы остановились, даже отрок перестал качать мехи, но бородач взглянул на него сердито, и опять — уф, уф — завздыхали мехи.

Оставив работу, кузнецы наконец поклонились господам. Поклонились не спеша, с достоинством людей, знающих себе цену.

— Радим, покажь-ка нашему гостю, князю Александру, меч твоей работы.

Радим прошел в темный дальний угол кузницы и вынес оттуда меч, протянув его рукоятью Александру.

Александр удивился непривычной легкости меча. С все возрастающим интересом он стал рассматривать его ближе, заметил извилистость на поверхности лезвия.

— Он же вроде свилеватый [82].

— Верно, князь, — улыбнулся Радим. — И береза свилевата — насколько крепче прямостойной! Ты погни его, погни.

Александр, взявшись за концы, прогнул меч. Отпустил — меч с легким звоном выпрямился. Молодой князь не мог удержаться от восхищения.

— Упруг-то, упруг, что твой лук! А?

Но тут же с сомнением заметил:

— Вот легковат.

— Легковат? — хмыкнул Радим и, увидев у пояса Ратмира меч, попросил: — Вынь-ка свой, тяжелый.

Ратмир вынул меч.

— Что есть силы у каждого, ударьте в мечи, — сказал Радим.

Александр вознес меч над головой и, привстав на носки, сильно ударил им по мечу Ратмира. Железо взвизгнуло.

— Ух, — поморщился Ратмир. — Едва кисть не выбил.

— А теперь зрите, какой более пострадал, — сказал Радим. — Тяжелый али легкий?

Князь Александр тщательно осмотрел лезвие меча, даже пальцем ощупал место удара. Чисто.

— А мой-то зазубрился, — сообщил радостно Ратмир. — Зри-ка, Ярославич.

На его мече и впрямь была свежая глубокая зазубрина. Александр не мог скрыть своего восхищения.

— Ай да меч! Ай да железо! — шептал он.

Брячислав кивнул незаметно кузнецу, Радим понял, сказал:

— Коли к сердцу тебе, князь, меч наш, бери его себе. Сильной руке да сильным железом владеть.

Александр пронзительно взглянул в глаза Радиму, подумал: «Тобой бы владеть мне, тобой, кудесник», а вслух сказал:

— Спасибо, Радим, — и со звоном изогнул меч, любуясь его синеватым отливом.

XIV

НА ТУРА

В утреннем лесу было тихо и сумрачно.

Александр оглянулся и, убедившись, что слуг рядом нет, спросил:

— Ну как, Брячислав Василькович?

— О чем ты? — не понял Брячислав.

— Ведомо, о вчерашнем.

— К месту ль, ко времени ль говорить о сем, — засомневался Брячислав.

— Вот если тур на рога вздернет, тогда, может, и не ко времени будет, — улыбнулся Александр. — А пока живы — о живом и думать.

Вчера поздним вечером князья обговорили все, скрепили свой союз грамотой и печати к ней приложили. Собрались идти почивать. Слуги уж свечи гасить начали. Князь Александр, полуобняв за плечи союзника, молвил ему негромко:

— Эх, Брячислав Василькович, чернильный союз крепок, но кровный куда крепче. А?

Екнуло сердце у Брячислава, но виду не подал, спросил удивленно:

— Это как, князь?

— А так. Отдавай за меня дочь.

Как ни ждал князь Брячислав этого разговора, а все ж оторопел от неожиданности. Не такого ему сватовства хотелось для дочери.

— Эк ты как, — забормотал смущенно, — как-то наскоком, без сватов… без отнего благословения.

— Отнее уже есть, — за твоим черед, князь.

Брячислав мялся, не зная, что и сказать. Боялся поспешным согласием уронить честь и достоинство свое.

— Утро вечера мудренее, Александр Ярославич, — наконец нашелся он. — Пойдем почивать. А утресь где-нито сядем рядком да поговорим ладком.

Утром задолго до восхода солнца подняли князей ловчие: сговорено было в этот день на тура ехать. Долго скакали ночным лесом, наконец остановились под дубом у небольшой поляны.

— Ждите здесь, — наказал старший ловчий Яков. — Как зверя от стада отобьем, сюда завернем. Ждите.

Ловчие уехали, увели с собой свору матерых псов. Князья остались под дубом с дюжиной близких слуг. Здесь-то, томясь ожиданием, Александр и напомнил о вчерашнем.

— Коли ты нетерпелив так, — заговорил негромко Брячислав, — то вот мой сказ: бери Александру в жены, дам тебе за ней имения сколь позволит богатство мое, сотни три слуг и чади работной, коней столько же. Но чтоб не из милости держал ты ее во дворце. Слышь, Ярославич?

— Вестимо, будет хозяйкой она, — успокоил Александр и опустил свою ладонь на руку Брячислава. Заглянул в лицо, вдруг попросил жарко: — Пусть за ней чади вполовину меньше будет, но пристегни еще Радима-кузнеца.

Брячислав засмеялся, освободил руку, погрозил Александру пальцем:

— Ой хитер ты, Ярославич, ой хитер. Да что делать? Чай, теперь свои будем, куда денешься? Бери.

— Нужен он мне, дабы моих новгородских кузнецов обучить такие ж добрые мечи ковать. Много их мне понадобится, ой много.

Издалека послышались звуки трубы, лай собак.

— Тура откололи, — сказал Брячислав. — Сейчас сюда погонят.

И действительно, собачий лай стал быстро приближаться. Зашевелились позади князей слуги.

— Копья, — приказал, не оборачиваясь, Брячислав.

Тут же двое слуг подбежали и подали князьям копья. Первыми почуяли приближение зверя кони, они насторожились, запрядали ушами.

— Ишь ты, — укоротил повод своему коню Брячислав. — Боишься?

Обернувшись к Александру, сказал:

— В лоб не бей. Бесполезно. Угадывай в межплечье али под лопатку. Сломишь одно копье — отскакивай, дадут другое.

Взоры всех были устремлены на противоположную сторону поляны, откуда должен был появиться тур. Но первым на поляну выскочил ловчий, конь его несся, храпя и взвизгивая от страха. А следом за ним, пригнув голову, выбежал тур в окружении задыхающихся от злобы псов.

Ловчий сделал свое дело — выманил зверя на поляну.

— Бери, князь! — весело крикнул он, осаживая мокрого дрожащего коня.

Тур, остановившись, поднял рогатую башку, сердито заревел и копнул землю копытом. Из бурой спины его торчала стрела.

— С богом, Ярославич, — сказал Брячислав.

Александр, взяв копье наперевес, тронул пятками коня, но тот не пошел, а наоборот, попятился, захрапел.

— Плетей ему, — приказал Брячислав.

Свистнули сзади плети, обожженный ими конь жалобно заржал и коротким скоком помчался на поляну, норовя проскакать опушкой. Великого труда стоило Александру повернуть коня. Шагах в двадцати от тура он остановился, заплясал на месте.

Князь Александр, великолепно справлявшийся с конем, здесь ничего не мог поделать. Конь боялся идти вперед. Зато тур, увидев перед собой топтавшегося на месте врага, с ревом пригнул голову и решительно ринулся вперед.

— Князь, берегись! — донеслось сзади.

Конь жалобно заржал, вскинулся в дыбки, и князь понял, что никакого удара не получится, достало б сил удержаться в седле. И все же он успел вонзить копье, когда тур, подбежав, стал валить коня.

Конь упал, князь едва успел вытащить ногу из-под него.

Обезумевший от боли тур всю свою ярость обрушил на поверженное животное. Александр выхватил меч и вонзил его туру в межреберье, туда, где билось могучее сердце.

Тур дико взревел, покачнулся и рухнул замертво. Свора рычащих псов мгновенно облепила его. Подоспевшие ловчие оттащили собак. Конь не поднимался. Вытянув шею, косил испуганным глазом на огромную тушу.

— А ну вставай, — дернул за повод слуга. — Некого бояться уж.

Конь поднялся, седло осталось на земле.

— Ишь ты, — сказал слуга, — подпругу рогом зацепил. Добро, хоть не брюхо.

К Александру подошел Брячислав, улыбаясь, поздравил:

— С полем тебя, Ярославич, с добрым полем. Мнил я, один не управишься. Ан нет. Слава богу, ошибся.

Князь Александр вытирал травой меч. Он был бледен, руки тряслись; он занимал их работой, чтобы никто не заметил этого.

— Великолепен зверь, — сказал Александр. — Могуч и смел!

— И глуп, — подхватил Брячислав. — Если б все стадо выбежало, нам бы дай бог ноги унести. А он, вишь, откололся, мнил один с обидчиком управиться.

— А чем наши князья умнее его, — возразил Александр. — Эдак же на поганых поодиночке кидались. Нет чтоб скопом.

Брячислав засмеялся, обнял Александра за плечи, радуясь, что зять у него будет смелый, мужественный и умом не обиженный.

Они прошли под дуб, где слуги уже расстелили для них плащи и раздули костер. Ловчие, вытащив засапожники, дружно взялись разделывать тушу.

Вскоре в кустах начали грызню собаки, деля брошенные им внутренности. Забурлил котел над огнем.

Князья отдыхали, тихо беседовали. Брячислав, начавший привыкать к мысли, что князь едва ли не сыном ему скоро станет, поучал тихонько:

— Ты, Александр Ярославич, никогда не забывай: супротив нескольких врагов сразу не устоять. Ищи рати с ними поодиночке. Вот возьми того же великого князя литовского, Миндовга. Ему пуще тебя враги — рыцари ливонские. Они ж и тебе недруги самые лютые. Вот и поищи на этом с Миндовгом союза. Не забывай, что предки его из рода нашего, Изяслава Владимировича.

— Неужто и родня еще?

— Да десятая вода там, а все ж для союза зацепка есть.

Тут явился перед князьями ловчий Яков с дымящимся на широкой тарелке сердцем тура.

— Ну, Александр Ярославич, — почти торжественно сказал он, — укрепляй сердце свое сердцем храброго тура, коего уязвил ты в честной схватке. Твой первый удар, твой и первый кус.

— Спасибо, Яков. Коли б не ты, может, и удара того б не было. Ты же его на удар вывел.

Ловчий не смутился от княжеской похвалы, смотрел в глаза открыто и гордо. Ответил коротко:

— То моя работа, князь.

Александр отрезал от вареного сердца кусочек, прихватив ножом, понес ко рту. Брячислав отрезал себе лишь после того, как Александр проглотил первый кус. Старый князь не хотел нарушать обычая, по которому первым начинал есть тот, кто нанес смертельный удар зверю. Когда ловчий отошел, Брячислав сказал Александру:

— Яков не токмо в ловах искусен, но не менее того в ратоборстве.

— Добрый муж, добрый, — поддакнул Александр.

— Ну уж, чтоб тебе совсем приятно было, скажу, что записан он за княжной.

Князь Александр вдруг засмеялся и никак остановиться не мог.

— Ты чего? — удивился Брячислав.

— Ой, Брячислав Василькович, — махал рукой Александр. — А я-то… Охо-хо… я-то грешным делом уж подумал, а не попросить ли мне и его у тебя заодно.

Александр хохотал, и, глядя на него, постепенно заражаясь, начал смеяться и Брячислав. Их смех разносился далеко по лесу, дивя слуг и ловчих: «Эх-хе-хе, грешно ведь эдак-то во все горло. Того гляди, нечистый через рот влетит. Эх-хе-хе».

XV

ГОРЬКИЙ ВЕНЕЦ

Слукавила ли великая княгиня Феодосья Игоревна, или впрямь прихворнула в пути, но не доехала она до Полоцка к сыну на свадьбу. Остановилась в Торопецкой крепости, а к Александру гонца послала со слезницей. Так, мол, и так, растрясло старуху в пути, хвораю, но благословить хочу молодых за себя и за батюшку, а посему пусть не обидятся полочане, если венчанье здесь, в Торопце, будет.

Желание великой княгини — велению равно.

Князя венчать должен епископ. В Торопце епископа своего не было — град невелик. Отрядила за ним Феодосья Игоревна людей аж в Смоленск.

Пришлось Брячиславу Полоцкому со всем гнездом своим в путь-дорогу отправляться, захватив с собой и младшую дружину.

Скакал князь вместе с будущим зятем своим стремя в стремя. В долгой дороге много беседовали, тревожась за землю Русскую, обещая друг другу верность во всем.

При встрече Александр обнял мать, спросил с искренней заботой:

— Что с тобой?

Феодосья Игоревна словно и не слышала вопроса, поцеловала сына и к невестке повернулась. Приветила ее, поцеловала. Обнялась и со сватьей, пустив слезу, как положено.

Александр думал, что не слышала мать его вопроса. Но, едва остались они одни после обеда, Феодосья Игоревна сама начала:

— Спрашиваешь, сынок, что со мной? Устала, конечно, в пути я. Да не то главное. Услышав, что ты в Полоцке жениться вздумал, заворчали бояре новгородские.

— А им-то что за печаль? — удивился Александр.

— Оно, конечно, так. Не след им в княжьи дела носы совать. А все ж спесь их тебе ведома. Как, мол, это так, наш князь где-то за тридевять земель свадьбу правит? И уж владыке Спиридону в уши надули: мол, не чтит наш князь святой Софии, венчается на стороне.

— Да-а, — покачал головой Александр, — прохиндеи они знатные. Только не совратить Спиридона, больно мудр сей старик.

— Кто его ведает, сынок. А токмо, пораскинув своим бабьим умишком, решила я венчать вас здесь, в нашей крепости. Чтоб, в случае чего, хоть этой костью пасти псам заткнуть.

— Спасибо, матушка, — растрогался Александр, — ты поступила мудро, как и полагается великой княгине.

— Признаться, сватов не хотелось обижать. Они, чай, в Полоцке уж медов свадебных наварили?

— Да, готовились.

— Вот видишь. Ну да ничего, теперь вроде всем угодить должны, ибо одной ногой ты на своей земле, другой — на невестиной.

В Торопце на подготовку к свадьбе ушло три дня, хотя многое для пира было привезено из Полоцка.

Князь Александр торопил со свадьбой. Давно уже уехал из Новгорода, на душе было неспокойно, особенно после разговора с великой княгиней. Если уж она — женщина — заметила недовольство бояр, то, стало быть, там и впрямь без князя все вразброд пошло. И едва явился из Смоленска епископ, на другой же день венчанье назначили.

Считая, что в сей торжественный день торопить всех самому неприлично, Александр потихоньку велел делать это Ратмиру. И Ратмир так старался подгонять дружек, свах, поезжан, каравайников, что очень скоро возбудил во всех неприязнь к себе. А когда направились жених с невестой к храму, Ратмир в спешке едва сам по нечаянности путь молодым не перебежал. И перебежал бы, если б не ахнул его кулаком по затылку полоцкий ловчий Яков.

— Куда-а?! — прошипел он и швырнул Ратмира в толпу, как щенка шелудивого.

При других обстоятельствах Ратмир, оскорбясь, на обидчика с кулаками бы полез. Но здесь — нет. Придя в себя, возблагодарил он бога, что тот вовремя Якова надоумил.

Сердце-вещун не обмануло князя Александра. Когда во время пира дружки, обернув дорогими соболями чашку с кашей, поставили ее перед новобрачными, князь зорким глазом своим заметил на другом краю стола новгородца Сбыслава Якуновича. Того самого, который принес когда-то добрую весть с селигерского пути.

Сбыслав, поймав вопросительный взгляд князя, ладонью коснулся отворота кафтана, что означало: грамота здесь.

Князь Александр нахмурился, кивнул Сбыславу: «Выйди», наклонился к жене, шепнул ей словечко, поднялся из-за стола. В Торопце не было княжеских сеней, а все дома и клети были заняты гостями, приехавшими на свадьбу. Дружинники жили в шатрах за крепостной стеной. Князю ничего не оставалось, как позвать Сбыслава в терем, приготовленный для новобрачных.

Когда он стал подниматься на крыльцо, навстречу ему кинулась старуха из постельничих. Замахала руками, зашипела угрожающе:

— Сюда нельзя. Здесь покои молодым уготовлены.

Александр ничего не сказал старухе, лишь бровями шевельнул: прочь! Старуха мышкой шмыгнула с пути, крестясь и шепча молитвы.

— Грамоту! — приказал князь, как только Сбыслав переступил порог опочивальни.

Грамота была от владыки Спиридона. Благословив в первых строках брак князя и пожелав ему счастья, Спиридон сообщал с тревогой, что папа римский Григорий IX натравливает на Русь католиков, заранее прощая им грехи за убиение русичей. От такого высочайшего благословения воспрянули рыцари ливонские и свейские, взалкали земель русских и крови христианской. Далее владыка предупреждал, что великий князь литовский, Миндовг, теснимый Ливонским орденом, почти наверняка пойдет на захват княжеств русских.

В конце грамоты Спиридон просил князя поскорее быть в Новгороде, дабы самолично пресечь наветы боярские. Что это были за наветы — владыка не сообщал, но Александр догадывался. Окончив чтение, повернулся к Сбыславу.

— Что там бояре?

Сбыслав помялся, не хотелось сообщать князю неприятности в такой день. Да делать нечего, надо. Вишь вперился очами, ждет и соврать не даст.

— Да говорят, что-де князь за невестой в приданое вместо имения забот наберет. То, мол, кое-как боронили земли свои, теперь еще полоцкие заслонять от литвы придется.

— Дур-раки! — крикнул Александр. — Тар-раканы запечные! Дале носа своего ничего не зрят.

И умолк князь, вспомнив вдруг, что ведь и владыка в грамоте на то же намекает, говоря о возможном захвате Полоцких княжеств.

В дверях появился князь Брячислав, спросил встревоженно:

— Уж не рать ли, Ярославич?

— Да нет пока. Грамота. Читай.

Князь Брячислав прочитал. Стал молча сворачивать свиток.

— Ну что? — спросил Александр.

— Что, — пожал плечами Брячислав. — Меж строк зрю я, тебе, Ярославич, за союз наш кое с кем в Новеграде воевать придется.

— Но не с владыкой.

— Не знаю я. — В голосе Брячислава почудилась печаль. И Александр вдруг засмеялся, обнял тестя.

— Не горюй, Брячислав Василькович, на то мы и князья, чтобы воевать. Не с погаными, так с рыцарями, не с рыцарями, так со своими единоверцами.

— Вот то-то, веры единой, а зрим врозь.

— Идем на пир, князь.

Сбыслав понял, что веселость Александра напускная, но решил подхватить его слова.

— Может, потому и дуются бояре, Александр Ярославич, что попировать на твоей свадьбе не довелось.

— Попируют и они, — отвечал Александр и приказал Сбыславу: — Скачи сей же час в Новгород, скажи Федору Даниловичу, пусть готовит свадебный пир на Дворище.

Уже на крыльце, когда Сбыслав приотстал, князь Александр шепнул тестю:

— Я им на этом пиру калиты-то повытрясу.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗА ЗЕМЛЮ РУССКУЮ!

XVI

УГОВОР ВО ХМЕЛЮ — ПРИГОВОР С ПОХМЕЛЬЯ

Князь Александр Ярославич сдержал свое слово — закатил свадебный пир на Ярославовом дворище. Потешил спесь боярскую, ублажил купецкую братию.

Боярин Прокл Гостята, недолюбливавший Александра, захмелев, лез целоваться к князю, вопя на все застолье: «Люблю-у-у!»

Заметив, что господа новгородцы уже напились изрядно и уж забыли, по какому такому случаю веселье, Александр кивнул Феодосье Игоревне. Мать без слов поняла сына, увела Александру из-за стола. Обе княгини потихоньку уехали на Городище.

Кое-как Степану Твердиславичу удалось угомонить застолье, чтобы дать возможность Александру Ярославичу молвить слово.

— Господа новгородцы, — начал князь, — хоть и родился я в Переяславле, но вспоил и вскормил меня Новгород…

— Верна-а-а, — рявкнул Гостята, но его ткнул в бок купец Житный.

— … И потому, славные мужи, град сей мне люб и дорог, как и вам, — продолжал Александр. — Но что значит любить без возможности заступить его перед ворогом, заслонить от загона разбойного? Какая корысть от такой любви земле Новгородской?

— Верна-а, — зашумели на другом конце стола. — Верна-а-а!

— Я знал, что вы меня всегда поддержите, славные мужи. Ведомо вам, что с заходней стороны досаждает нам литва. И набегают они от Шелони. Для того чтобы пресекать загон в самом его начале, умыслил я строить крепость там.

Тут вскочил купец Житный, закричал:

— Верно, Александр Ярославич! Сколь на Шелони наших людей было ограблено, товару сколь сгинуло. Верно! Ставь крепость!

Нет, не промахнулся князь Александр, закатив пир для знати новгородской. Не промахнулся. Уговорив их во хмелю, с трезвых назавтра взял приговор, а главное, деньги немалые выбил на строительство сторожевых крепостей.

Кряхтели купцы, бояре, развязывая свои калиты. А протрезвевший Гостята по углам наушничал: «Нашему князю перст в рот положишь, всю лапу оттяпает. На кой нам те крепости у черта на куличках? Али у Новгорода свои стены худы? Да за такие куны, что на крепость отвалили, мы семь раз от поганых откупились бы. А ему хошь до Переяславля дорогу гривнами устели — все мало. Попомните мое слово, наплачемся от него».

Находились такие, что слушали Гостяту со вниманием, поддакивали. Куда ни кинь, ведь правду молвит боярин. Истинную правду. В калитах-то эвон как поубавилось!

А между тем князь Александр едва три дня пробыл с молодой женой на Городище. С полусотней близких слуг поскакал на Шелонь место искать для крепости. Захватил с собой тиуна Якима и главного строителя-городовика Остромира с помощниками. Когда прибыли на место, стали лагерем недалеко от устья Дубенки. Шатры раскинули, костры разожгли. Сварили на ужин походной похлебки с крупой. Отужинав уже в темноте, легли спать, чтобы делом с утра заняться.

В самую полночь всполошились сторожа, заслышав с захода топот множества копыт. Уж не литва ли в загон бежит?

Разбудили князя и дружину. Александр даже спал в бахтерце. Вскочил, мигом меч пристегнул — и из шатра. Знал он, как легко сонный лагерь перебить. Поэтому сразу же приказал негромко:

— Коней! Живо!

Быстро и почти бесшумно исполчился крохотный отряд.

— Нападаем сразу же, как узрим, — предупредил князь.

Но когда из-за леска выскочили верховые, князь Александр мгновенно все понял: не далее как два дня тому назад отправил он в Псков гонца к воеводе Гавриле Гориславичу, приглашая участвовать в закладке крепости на Шелони. Сразу тревога сменилась чувством искренней радости.

— Гаврила-а! — крикнул весело князь. — Экий черт тебя по ночам носит?

— А как же, — засмеялся воевода, — лучше пугать, чем самому-те пугаться.

Воевода прибыл с дюжиной воинов. Сразу начали ставить шатры, но воеводу князь позвал к себе. Обо многом переговорили. И уж совсем было затихли, намереваясь наконец-то заснуть, как Гаврила Гориславич спросил вдруг:

— Слушай, Ярославич, ты что, впрямь отца Дамиана за бороду таскал?

— Какого еще Дамиана? — не понял князь.

— Ну, настоятеля-то Спасо-Мирожского монастыря. Прямо сказывают, ухватил ты его за бороду и выволочку задал.

Александр тихо рассмеялся, закашлялся.

— Оно бы следовало. Кто это тебе наплел?

— По весям у озера, средь смердов такая сказка ходит, что ты сирых и нищих никому обижать не даешь. И про Дамиана во всех подробностях.

Чуть свет застучали в ближнем лесу топоры. Князь вышел из шатра. День обещал быть ясным и теплым. Из лесу к реке плотники таскали готовые отесанные бревна.

К шатру подошел Остромир в длинной холщовой рубахе, с бечевкой вкруг головы, державшей густые волосы.

— Наперво баню решили сотворить, — сказал он. — Работа будет потная. Чтоб было где помыться, попариться.

Князь одобрительно кивнул.

— Давай-ка место выбирать, Остромир.

Они пошли вдоль берега, потом свернули к лесу, а оттуда опять к реке. Потом Остромир, взяв прутик, стал чертить на земле у кострища чертеж. Князь внимательно следил за ним.

— Вот тут река, — говорил Остромир, — тут излучина… Это лес… Здесь овражек… Стену мы поведем с полудня на полуночь, а вот отсюда завернем вдоль овражка.

Князь, не перебивая, выслушал объяснения мастера-городовика. Потом забрал у него прутик и дважды прочертил по одной из сторон.

— С этой стороны надобно вал насыпать и выше и толще. Отсюда более всего приступать станут, а отсюда окромя стен еще и река будет.

— Хорошо, Ярославич. Но ты вели тиуну поболе нам людишек согнать с весей окрестных. Моей артели и с лесом дел хватит, вежи рубить, отынивать. А вот валы насыпать можно и смердов заставить.

Подошел Гаврила Гориславич, посмотрел чертеж, посоветовал:

— Не забудь, Остромир, колодцы выкопать. А то при осаде, может случиться, без воды окажутся воины. Нет ничего хуже того: у реки и без воды.

До самого обеда князь, воевода и Остромир прикидывали, спорили, решали, что и где ставить, где быть воротам, вежам, клетям, церкви.

Свои заботы были у тиуна Якима. Привезенных запасов артели не более как на неделю хватит. И Яким поехал по весям, чтобы установить строгий порядок: когда и что подвозить строителям для питания, чтобы не было у них во время работы ни в чем нужды. Трудное время наступало для окрестных весей — предстояло не только поить-кормить строителей, но и людям мужского полу идти на работы и горы земли ворочать. Неповиновение грозило не просто битьем, а полным разорением хозяйства.

После обеда князь с воеводой сели на коней и в сопровождении дюжины отроков объехали окрестности, осмотрели леса, долы, ближние высотки. Выбирали место для будущих засад. Александр велел Светозару, скакавшему с ним, всю местность занести на чертеж.

— Чтобы крепостью владеть — околицу назубок ведать надо.

Возвращались к лагерю в сумерках, князь весело рассказывал воеводе:

— … Созвал кузнецов новгородских, говорю: «Будете учиться ковать мечи у этого Радима-полочанина». Разобиделись мужи: как, мол, это их, зубы съевших на железе, кто-то там чужой учить станет? «Ну что ж, говорю, коли зазорно чужим умом жить, живете своим. А токмо через месяц, не позже, к любому из вас пожалую, и, ежели вот такого меча кто мне не сделает, пусть себя винит. Лишу кузницы, отлучу от ремесла». Вынул меч, показал, а потом брони, у крыльца повешенные, им, аки шкуру, проткнул. Принесли бахтерец. Ударил — бляху насквозь рассек. Дивятся, черти копченые, а виду не являют. Спесь не велит. С тем и ушли со двора. А пред самым отъездом сюда пришел ко мне Радим. «Князь, — говорит, — что делать? Кузнецы просят мечи продать им, за каждый по две гривны сулят». — «Не продавай, говорю, мечи ни за какие куны, а назначь повыше цену за ученье. С носа по три-четыре гривны». — «А ежели к тебе с жалобой притекут?» — «Не притекут. Гордыня не позволит, сами ж от дармового учения отказались. Дери, Радим, с них как с липок. Авось за плату-то скорей ума наберутся».

Гаврила Гориславич смеялся над рассказом князя.

— А ведь ты их донял, Ярославич. Дармовое-то человек никогда не ценит. А уж за что платит, то и нежней гладит.

У шатра их ожидал Остромир.

— Александр Ярославич, — шагнул он навстречу князю, — артель наша баню завершила, истопили уже. Тебя ждем. Не пожелаешь ли первого пару и веника?

— Спасибо, Остромир. Попарюсь с удовольствием. — Князь обернулся к воеводе. — Как ты, Гаврила Гориславич?

— Не откажусь.

Баня была собрана у берега, от нее к самой воде лежали мостки. У двери ворох свежих березовых веников. Выбирай! Раздеваться пришлось на воле, так как предбанника не было. Остромир виновато разводил руками.

— Спешили шибко. Пока тепло, а к холодам ближе что-нито прирубим.

Баню артельщики натопили славно. Для горячей воды вмазали котел, в котором вчера лить ужин варили, для холодной — выдолбили корыто. Из коры березовой сделали чум.

Полок был невелик, парились князь с воеводой по очереди. Ратмир хлестал лежащего князя по спине душистым веником. Александр крякал от удовольствия, просил:

— Шибче, Ратмирка, шибче, чай, не деву красную оглаживаешь.

Соскочив с полка, князь, распаренный и жаркий, кинулся к двери и, открыв ее, в два прыжка достиг речки.

— И-эх! — крикнул весело и бултыхнулся в темную воду.

После бани князь и воевода выпили по чаше хмельного меду и, перекусив жареной рыбой, прошли не спеша к реке. Они присели на коряжину прямо у воды. Над ними зазвенели, заныли злые комары. Ратмир подошел сзади почти неслышно, сунул каждому в руку по березовой ветке — отмахиваться.

— Что я тебе хотел сказать, Александр Ярославич, — заговорил воевода и многозначительно покосился в сторону Ратмира.

Князь понял этот знак, успокоил:

— При нем можешь все говорить, Гаврила Гориславич.

— Ведомо ль тебе, Ярославич, что бывший псковский князь Ярослав Владимирович ныне в Медвежьей Голове обретается?

— Знаю. Вместе с матерью бежал туда, изменник.

— Так вот, этот Ярослав Владимирович подарил псковские земли епископу дерптскому.

— Как так? Дарит то, чем сам давно не владеет?

— Вот то-то. И смекай, князь, к чему это.

— Ведомо, к войне, — сплюнул в воду Александр. — Поход свой немцам оправдать как-то надо. Мол, не захватывать идем — свое брать. Ишь как хитро придумали.

От шатров, темневших недалеко, вдруг зазвучала грустная песня:

У вечера тихо-тихого

Заря потухала лазорева,

А на душу княжьего гридина

Кручина упала несладкая.

Князь и воевода помолчали, прислушиваясь к красивому голосу.

— И еще, Александр Ярославич, — заговорил воевода. — Токмо не сочти сие за желание оговорить, оболгать соперника. Нет. Ты сам ведаешь, не корыстен я на доносы. Но здесь…

— Ну что, говори.

— Здесь, как истый русич, молчать не вправе.

— Сказывай. Не ходи кругами-то.

— Вот, — Гаврила Гориславич помялся. — Мнится мне, Ярославич, посадник Твердила Иванкович туда же зрит, куда и переветчик тот, князь Ярослав Владимирович. С немчурой шушукается, подарки от них тайком принимать стал.

— Ишь ты, — нахмурился князь. — Худая весть, Гаврила, худая.

Александр сгорбился, замолчал, даже отмахиваться от комаров перестал. И у Ратмира, видевшего все это, вдруг сжалось сердце от любви и жалости к князю: «Иззаботили, ох иззаботили, окаянные, Ярославича».

А от шатров, бередя душу, лилось задушевно и грустно:

От лука тугого, певучего

Стрела полетела каленая

И пала в головушку буйную

Любимого княжьего гридина.

XVII

СОРОМНАЯ ГРАМОТА

Европа пристально наблюдала за агонией Русской земли. В том, что Русь доживает последние дни, никто не сомневался. Великий азиат хан Батый вспорол ей чрево и вот уж добрался до сердца — древнего Киева.

Мужественная, отчаянная сеча киевлян на развалинах города, почти волшебная постройка ими в одну ночь другого города являли собой последние часы этой агонии.

Опьяневший от побед и крови Батый кинулся за бежавшими в Угры русскими князьями.

И хоть это уже был порог, Европе нечего было бояться. Слишком много сил потратил хан Батый в русских землях, слишком широко разбросал он кибитки свои. Приустал великий азиат, притупил ненасытный меч свой.

Европе надо было спешить хоть что-то урвать из остатков русских земель, проглотить хоть толику от пирога, не съеденного восточным деспотом. Спешили ливонские рыцари, ковали оружие и доспехи, собирая под свои стяги христиан-католиков, поднаторевших в разбоях.

Торопился шведский король Эрик. Снарядив огромный флот и погрузив на него более пяти тысяч отборных воинов во главе с ярлами Ульфом Фаси и зятем своим, Биргером, отправил он их в Неву, чтобы утвердиться в Ижорской земле и пойти далее, на Новгород. Нести туда не только меч, — истинное христианство, — для чего со славными воинами и отбыл епископ Томас.

Прекрасен союз меча и креста, все попирающий на пути своем, все прощающий себе самому! Всегда правый и праведный в гневе своем. Не оттого ль «рубить» и «крестить» иногда одно и то же значит?

Появление большого числа шнеков[83] в устье Невы встревожило новгородские заставы. Ижорский старейшина Пелгусий, в крещении Филипп, не стал дожидаться, пока на берег высадится все войско. Повелев сторожам застав отходить к лесу и ни на миг не выпускать из виду врага, Филипп помчался в Новгород. Он скакал всю ночь, дважды сменив в пути коней.

Утром Пелгусий прискакал на Городище. Узнав о его прибытии, князь вышел из трапезной, не окончив завтрака. Пелгусий ждал на крыльце, и по его взмыленному коню, стоявшему у крыльца, по хмурому виду самого ижорца Александр догадался: беда!

— Свейское войско, князь, высадилось на Неве. Пришли на шнеках, под парусами.

— Куда плыть хотят?

— Не ведаю, князь. Сразу же поскакал к тебе. Но по всему, лагерем встают. Видел, как шатер княжеский волокли и раскидывали.

— Сколько шнек?

— Много, князь. Весь берег облеплен.

Увидев, как недовольно нахмурился князь, Пелгусий сказал:

— Не менее ста шнек будет.

— То-то. «Не менее», — проворчал князь. — Считать надо вдугорядь, Филипп, считать. — Повернулся к Ратмиру: — Прикажи отрокам сзывать боярский совет. Вели и нам коней подать. Ему тоже, — кивнул на Пелгусия. — Своего-то запалил?

— Да это уж третий от Невы.

— Верно делал, что гнал так. Сейчас время дороже золота.

Ратмир убежал исполнять приказание князя.

— Все это, Филипп, сейчас поведаешь боярскому совету.

Боярский совет, узнав о беде, был на удивление единодушен: войско снаряжать немедля и, вруча его под руку князя Александра Ярославича, молить пресвятую богородицу о даровании победы оружию новгородскому.

Получив власть, князь первым делом распорядился взять под стражу почти все дворы на Варяжской улице, где жили в основном купцы-иноземцы. Велено было никого из них не выпускать, но и обид им никаких не чинить. Держать дворы те под стражей вплоть до особого веления князя.

Купцы новгородские, потребовавшие объяснения этих крутых мер, получили от князя ответ: «Стража поставлена, дабы оберечь богатых гостей заморских от гнева людей мизинных, который вероятен при сих обстоятельствах».

Ни словом не обмолвился Александр Ярославич о главной причине. А она была.

Своим первым военным приказом князь пресекал всякую возможность соглядатайства. Ему очень важно было, чтоб о приготовлениях Новгорода враг ничего не узнал прежде времени.

А Новгород меж тем забурлил, зашевелился. Носились из конца в конец уличанские старосты, сотские, скликая ополчение. Не останавливаясь и ночью, дымили кузницы, звенели наковальни, бухали молоты. Спешно ковалось оружие для новгородской дружины. Перед общей бедой забыли вчерашние ссоры-раздоры:

— Браток, подай-ка эвон то железо.

— Братья, не видели ли Гаврилу Олексича?

Это уж в крови у славян — враг у ворот, крепче железа спаиваются между собой. Не угрызешь, не сломишь. Даже воры забывают о своем подлом ремесле, берутся за оружие и в злой сече дерутся не хуже других, закрывая порой грудью того, у кого вчера лишь калиту срезали.

Не суждено было Александру Ярославичу закончить завтрак и на другой день.

— Послы свейские у ворот, — сообщили в трапезную.

Во дворе ждал его улыбающийся Ратмир, скалил крепкие зубы.

— Чего ты? — насупился Александр. — Калиту нашел?

— Да нет, Ярославич. С послами смех. Взяли их за Гзенью и едва не перебили, узнав, что свей они. Наконец выведав, что к тебе они с грамотой, все же не удержались дружинники, помяли их изрядно. Вон приволокли.

— Дураки, — выругался князь. — Нашли с кем воевать — с послами.

— Ведомо, дремь, — поддакнул Ратмир, все еще улыбаясь.

— А ты-то, — сверкнул на него глазами князь. — Тоже хорош. Вместо того чтоб наказать ретивых, сам скалишься.

Ратмир погасил улыбку, посерьезнел. Прошел за князем в сени. На крыльце уже ждали Федор Данилович и Степан Твердиславич, прискакавший только что из города.

— Сказали, что полон на Городище дозорные поволокли, вот я и… — оправдывался посадник в своем столь неурочном появлении.

— Не полон, а послов, — жестко поправил князь. — За полон надо драться, а послы сами в руки идут.

Велел князь позвать и Светозара, на тот случай, если вдруг писать доведется. Светозар пришел, сел на углу стола, положил лист пергамента, перо, пузырек с чернилами открыл. Александр сел на столец, за спиной встали Ратмир с Федором Даниловичем. Степан Твердиславич — у окна. В дверях два дружинника оружных.

— Введите послов, — приказал князь.

Послы — их было двое — и впрямь помяты, у старшего красовался большой синяк под глазом. Оружие у них было отобрано, но железные панцири на груди сияли.

Князь ожидал жалоб, но ошибся. Старший посол, увидев князя, подтянулся, приосанился и сказал полувопросительно:

— Я видеть князь Александр?

— Да. Это я, — ответил князь.

— Нильс, — представился посол, поклонился и, коротким движением выхватив откуда-то из рукава грамоту, протянул князю.

— Ярл Биргер имеет честь сообщить тебе!

Князь подозвал Светозара, подал грамоту.

— Читай.

— «Князь Александр, — начал читать Светозар. — Если хочешь противиться мне, то я уже здесь и уже попираю землю твою. Лучше же приди и поклонись и проси милости моей, и я дам ее, если захочу. Если же воспротивишься мне, то порабощу и разорю всю землю твою и станешь ты и дети твои моими рабами».

Светозар кончил чтение, в сенях воцарилась гробовая тишина. Бедный Ратмир кусал губы, готовый по малейшему знаку князя броситься и отомстить за обиду. Федор Данилович хмурил брови. Князь не шевелился, лишь пальцы его, сжимавшие подлокотник, побелели.

— А твой ярл спесив, — сухо сказал наконец Александр. — Сам рожна ищет.

— Какой будет твой ответ, князь? — спросил Нильс, гордо приподымая подбородок.

— Ответ? — князь помедлил. — Ответ мой ему… будет.

— Как скоро? Я жду.

— Ответ будет не тебе, а ярлу твоему.

Нильс удивленно вскинул брови, еще не понимая, к чему клонит князь. И тут его осенило:

— Я понял, князь, ты принял его приглашение. Ты едешь на поклон.

— Еду! — отрубил Александр, резко поднимаясь со стольца. — А ты со своим поспешителем побудешь здесь.

Князь кивнул Ратмиру на послов:

— В поруб их.

Почти не скрывая своего торжества, Ратмир подбежал к послу, схватил его за железное плечо:

— Идем… пес!

Но в следующий миг Нильс, громыхнув железом, трахнул ничего не подозревавшего Ратмира кулаком в скулу и крикнул:

— То не по праву, князь!

Ратмир отлетел к стене, но тут же вскочил, взбешенный.

— Ах, гад ползучий! — И бросился на посла. Злость удесятерила его силы, и в мгновение ока он завернул послу обе руки за спину. Второго посла уже держали отроки. Видя чрезмерное рвение своего слуги, князь Александр предупредил:

— Ратмир, ни един волос не должен пасть с головы его. Слышишь?

— Слышу, князь.

— В поруб их, — указал Александр на дверь.

— То не по праву, князь! — взвизгнул Нильс, безуспешно пытаясь вырваться из рук Ратмира.

— А твой ярл по праву разоряет земли наши? — повысил голос князь.

Послов увели, князь повернулся к Федору Даниловичу.

— Ну, понял, Данилыч?

— Верно сотворил, Ярославич. Истинный Христос, верно.

— Их же тащили через весь город, они всё видели. Нельзя их пока отпускать.

От окна подошел Степан Твердиславич.

— А може, их попытать, Ярославич, про войско их. А?

— Нет, — решительно сказал князь. — Они послы, не забывай, Твердиславич, а не пленные. Да и я отправил назад Пелгусия, он все высмотрит, до всего доведается. Пусть ждет моего ответа Биргер. Я отвечу.

В тот же день грамота была зачитана на Вечевой площади перед народом. Даже князь, уязвленный ею, не ожидал такой силы воздействия ее на мизинных людей. Площадь, только что внимавшая в полной тишине, взорвалась вдруг страшным ревом и свистом. Слышались проклятия по адресу Биргера, угрозы, самые оскорбительные ругательства.

— На копье Биргера!

— Смерть ярлу проклятому!

— Мы с тобой, князь! Веди-и-и!

И здесь, стоя над бушующей как море толпой, князь Александр Ярославич понял: он победит Биргера, он не может не победить с народом, рвущимся на правый бой. И еще понял князь, что никто так много не сделал для его грядущей победы, как сам ярл. Он, Биргер, поднял своей соромной грамотой эту неукротимую волну народного гнева. Так пусть же захлебнется в ней!

XVIII

ЗА ЗЕМЛЮ РУССКУЮ!

Шли полки не так скоро — насколько позволяла пехота Миши Стояныча. Не будь пешей дружины, конные шли бы много быстрее. Но князь не позволил никому, кроме дозоров, уходить вперед или отставать.

— Нас в два раза менее свеев, потому и держаться нам надо вкупе.

У Ладоги присоединились к новгородцам сотни две ладожан, все пешие, вооруженные топорами, рогатинами да копьями. Поступили они в дружину Миши.

И уже на подходе к Неве явился старейшина Пелгусий, приведший с собой небольшой отряд земляков своих — ижорцев.

Пелгусий сообщил князю, что шведы все еще стоят лагерем, видимо, ожидают возвращения послов из Новгорода. И как ни обстоятельно рассказал Пелгусий о лагере врага, князь решил сам взглянуть на него.

Возвратившись из разведки, он тут же собрал старшин отрядов. Начертив прутиком на земле две круто сходящиеся линии, он сказал:

— Это Нева и Ижора. Лагерь свеев тянется от места впадения Ижоры вдоль Невы. У берега стоят шнеки, с берегом соединяют их доски. Большая часть воинов на берегу, их и впрямь намного более нашего. Посему наши главные союзники — внезапность и быстрота. Миша, ты со своими пешцами ударяешь вдоль Невы. Твое главное дело — рубить мостки к шнекам.

— А свеев не трогать? — спросил шутливо Миша.

— Свеев гладить, — ответил в тон ему князь, но не улыбнулся. — Старайся, сколь возможно, мешать им взбегать на шнеки или выбегать оттуда на подмогу своим на берегу. Яков! — позвал князь.

— Я здесь, Александр Ярославич.

— Я со своей дружиной ударю в центр, туда, где златоверхий шатер Биргера, ты же с твоими полочанами бьешь вдоль Ижоры. Вот здесь у них скучены кони, сдается, здесь общая коновязь. Прорывайся к коновязям, не давай рыцарям седлать коней. Пусть пешими дерутся.

Миша вдруг засмеялся над последними словами князя.

— Чего ты? — удивился Александр.

— Ярославич, что ж ты с ними творишь? — спросил Миша, щурясь лукаво. — Послов им не воротил, шнеки отымаешь, на конец садиться не велишь…

Князь засмеялся коротко, но тут же опять посерьезнел, ткнул прутиком в чертеж на земле.

— Все три удара направляем сюда, в угол, сотворенный Невой и Ижорой. Помните, наши союзники — внезапность и быстрота. Упустим их — упустим победу.

Вернувшись к своей дружине, Миша помахал рукой, привлекая внимание к себе. Он не хотел кричать, так как шведы были близко. И, увидев, что дружина поняла его, Миша опустился на землю и стал снимать сапоги. Новгородцам не надо было объяснять, для чего это делается. Испокон разувалась новгородская пешая рать перед нападением на врага. Было ли босиком легче драться, берегли ли обувь новгородцы, бог весть, но то, что босому воинству всегда сопутствовала удача, — это уж они знали точно.

В считанные мгновения дружина разулась, даже ладожане, входившие в состав ее, не посмели нарушить новгородского обычая — сняли лыченцы.

После этого Миша обернулся, поднял над собой топор, потряс им и скорым шагом направился в сторону врага. Дружина двинулась за ним, ощетинясь копьями, рогатинами. Пожалуй, дыхание сотен было слышней, чем поступь босых ног по зеленой мягкой траве. И когда за кустами показались мачты шнек и донеслись голоса рыцарей, Миша побежал. Побежала за ним и дружина.

Они выскочили на поляну у реки, усыпанную шатрами. От тихо дымившихся костров тянуло вкусными запахами утреннего варева. Между шатрами бродили рыцари, кто-то спал на земле, кто-то таскал со шнек ящики, мешки. Где-то даже пели.

Внезапное появление русских настолько изумило шведов, что на какое-то мгновение все они словно приросли к земле.

Миша, размахивая топором, устремился к ближайшей шнеке. Швед, спускавшийся по мосткам, кинулся назад на судно, закричав что-то по-своему.

Босая дружина Миши начала рубить, колоть бегущих рыцарей, а те в первые мгновения не могли оказать никакого сопротивления.

Сам Миша с группой дружинников влетел на шнеку. Вид его был так страшен, а рычание столь ужасно, что шведы-лодейщики прыгали со шнек прямо в воду.

— Русский стяг на мачту! Живо! — рявкнул Миша, а сам, прыгнув в воду, побежал к берегу, чтобы скорей-скорей захватить следующую шнеку.

И тут он увидел высыпавшую из леса конницу князя. Сам Александр в алом развевающемся плаще мчался впереди, выставив длинное копье. И оттуда, от леса, через шум, поднятый боем, донеслось дружное, мощное:

— … у-у-у!

«За правду-у-у», — понял Миша этот клич.

Конная дружина князя Александра ударила в самый центр шведского лагеря. Полочане во главе с Яковом были левее и прорубались вдоль Ижоры. Ошеломленные шведы кинулись спасаться на шнеки, но большинство схватилось за оружие, видя только в нем настоящее спасение и защиту.

Князю Александру не удалось с ходу прорваться к шатру Биргера. На пути встала охрана ярла, отбивавшаяся с яростью и отчаянием обреченных.

Окружившие Александра воины, в их числе Ратмир со Светозаром, рубили мечами направо-налево, стараясь никого из шведов не подпускать к князю. Слишком велика честь для простого рыцаря скрестить оружие с князем.

Шатер Биргера был близок, но каждый шаг к нему стоил больших усилий. И вот среди оборонявшихся явился сам ярл. Он был на коне, размахивал мечом и что-то кричал, видимо вдохновляя своих рыцарей.

— Ярл! — зычно крикнул Александр. — Выходи ко мне, сукин сын! Вот я пришел!

Биргер понял без толмачей, что этот князь-мальчишка дерзко звал его на поединок.

Ярл что-то крикнул рыцарям, и они расступились, давая ему путь. Тут же отхлынули люди и перед конем Александра.

И почудилось вдруг Александру, что замерла вся битва и что от этого поединка зависит, как и куда потечет она. Он не слышал уже ржания коней и скрежета железа, несшихся со стороны Ижоры, треска ломаемых Мишиной дружиной шнек и подмостков, он видел перед собой только ярла, закованного в непробиваемые латы. И Александр искал место, куда надо было ударить, чтобы сразить этого мужественного воина. И нашел его, увидел. С этого мгновения он устремил все свои помыслы, всю силу и сноровку, чтобы попасть только в эту точку.

Почти одновременно ринулись они навстречу друг другу. Ярл мчался с занесенным мечом, князь — с выставленным вперед острым копьем. Биргер надеялся, он был уверен, что копье либо сломится о его латы, либо скользнет по ним как по льду. Зато меч — он не выдаст, он не сломится, он, сжимаемый опытной рукой, всегда достанет.

Но Биргеру не суждено было дотянуться мечом до противника. На полном скаку князь Александр угодил шведу в переносье под забрало шлема. Забрало откинулось, а копье глубоко вонзилось в щеку ярла. Более того, на копье князя очутился шлем Биргера.

И Александр торжествующе поднял его над головой и крикнул:

— Так их, русичи-и-и!

Победа князя на глазах у воинов, его громкий призыв окрылили русских. Все были уверены, что ярл убит, и битва разгорелась с еще большим ожесточением.

Но упавшего Биргера подхватили его близкие слуги, прикрываемые телохранителями.

Разве можно было бросить на поругание врагу королевского зятя, даже если он и убит?

Поражение ярла в поединке внесло в ряды шведов смятение и страх. Многие побежали к реке искать спасения на шнеках. Рослые телохранители ярла продолжали крепко стоять и мужественно драться из последних сил. Там, где только что упал Биргер, кипела ожесточенная сеча, в которой долго никто не мог получить преимущество.

Уже на правом крыле Миша захватил три шнеки, поджег четвертую и пустил по реке. Левое крыло во главе с Яковом Полочанином захватило коней и прорубилось почти до устья Ижоры.

А центр лагеря клубился и бурлил, стонал и рычал в сотни глоток. Трещали копья, звенели мечи. Здесь шведы стояли насмерть.

Заметив, как слуги втащили Биргера на шнеку, бросился туда на коне новгородец Гаврила Олексич. У самых мостков он зарубил замешкавшегося шведа и направил коня на шнеку.

— Где ваш ярл?! — рявкнул он, влетев туда.

Гаврила догадался, что после удара князя ярл остался жив, и теперь искал его, чтобы прикончить. Он хорошо помнил угрозы Биргера в грамоте и горел желанием отомстить за оскорбление.

Но если перед ним в страхе разбежались шведы-лодейщики, то охрана Биргера смело кинулась навстречу.

На коне не очень-то сподручно было драться. Конь, чувствуя под собой шаткую опору, был осторожен, плохо слушался седока. Шведы окружили Гаврилу. Трое, изловчившись, схватили коня за хвост. Гаврила оглянулся, хотел достать хоть одного мечом, но не смог. А в следующий миг несколько шведов навалились на всхрапывающего от волнения коня и свалили его вместе с седоком за борт.

Гаврила Олексич уже в воде высвободил ноги из стремян. К счастью, было неглубоко, всего до подбородка, а то в тяжелых бронях вряд ли удалось бы выбраться живым.

Пока он барахтался, выбираясь на берег, шведы, сбросив мостки, отчалили и стали отплывать, отталкиваясь шестами. Начали отходить от берега и другие шнеки.

Оставшиеся на берегу шведы были приперты к воде. Они решили если не убить, то хоть свалить князя с коня. Десятка два рыцарей стали пробиваться к Александру. Но рядом с ним были преданные воины, не дававшие никому приблизиться к князю. Рыцарям удалось убить коня под одним из них, но воин, вскочив на ноги, продолжал драться нисколько не хуже, чем в седле. И все же три копья, вонзившиеся в бахтерец, прижали его прямо к стремени князя.

— Ярославич, берегись! — крикнул Ратмир. Больше он ничего не мог сказать — перехватило дыхание.

Князь обернулся на крик слуги, ударил мечом по древкам копий и сломил их.

От меча Александра не спасли рыцарей и железные шлемы. Как знать, может, не один раз за этот бой вспомнил князь кузнеца Радима. Битва кончилась так же внезапно, как и началась. Русские по всей длине лагеря вышли к Неве. Уцелевшие рыцари еще бегали в воде, взывая к своим о помощи. Разгоряченные схваткой русичи либо добивали их по одному, либо принуждали уходить от берега вплавь, что было равносильно смерти: железные панцири тут же тянули их на дно.

Вложив меч в ножны, Александр направил измученного коня к небольшому холмику.

— Найди Ратмира, — обернулся он к Светозару.

Все поле было устлано трупами врагов. Дымились разбросанные, растоптанные кострища с перевернутыми котлами. От Ижоры доносилось ржание шведских коней.

Остатки шведского войска уходили на шнеках к середине Невы. Русские воины, заполнившие берег, кричали им вслед насмешливые и крепкие слова:

— Эй, свей, утекай скорей!

— Что, голуби, кишка развязалась?

— Ну-тка к нам на угощенье!

— Ну куда же вы? Нагадили, насрамили, а прибирать кто? А?

К князю подбежал возбужденный Миша.

— Ярославич, вели покойников их сплавить следом.

— Как?

— Эвон мы три шнеки взяли, туда их покидаем.

— Кидайте.

Миша убежал. Александр обернулся, поманил к себе Сбыслава Якуновича.

— Возьми отроков, собери сначала раненых, потом убитых.

Подъехал Пелгусий, бледный, взволнованный.

— Поздравляю, Александр Ярославич, поздравляю со счастливой ратью.

— Спасибо, Филипп, — кивнул князь. — Что у тебя с ухом?

— Копьем задело, Александр Ярославич. Где скудельницу копать велишь для свеев побитых?

— Миша с дружиной их в шнеки мечет.

— Однако шнек не хватит для всех-то.

— То верно, Филипп, иссекли изрядно. Копайте, где шатер Биргеров стоял. Место приметное, пусть ведают, что ждет алкающих земель наших.

До самой ночи возились воины, очищая поле, сбирая оружие. Шнеки, доверху нагруженные побитыми шведами, решили потопить. Несколько ижорцев на легких долбленых лодьях догнали шнеки, пустили их ко дну.

Убитых русских снесли на холмик, сложили в ряд. Их оказалось всего двадцать человек, и князь велел всех везти в Новгород, чтобы похоронить со всеми почестями.

Наступившая ночь была светлой и тихой, долго не гасла заря. Там и сям запылали костры, забурлило варево.

Александр знал, что Ратмир убит, но еще не хотел этому верить.

— Где? — спросил негромко у Светозара.

— С краю положил я его.

— Покажи.

Они прошли к убитым, аккуратно уложенным в ряд. Руки у всех, как и полагается, были сложены на груди. Александр узнал Ратмира по бахтерцу, который сам подарил ему два года назад. Лицо было прикрыто какой-то тряпкой. Князь только головой мотнул, и Светозар понял знак: быстро наклонился, сдернул тряпку с лица убитого.

Лицо Ратмира казалось белее снега, лишь темнели впадины глаз. Александр долго смотрел на него. Потом медленно потянул из-за спины плащ и, раскинув его, накрыл им Ратмира. Перекрестился, прошептал:

— Упокой, господи, раба твоего.

Потом князь повернулся и медленно пошел к реке. Он был задумчив и печален. Светозар шел следом.

Александр остановился на невысоком обрывчике у самой воды. Долго смотрел на бегущую мимо Неву, на вечернюю зарю, отражающуюся в ней. Ушел из жизни дорогой для него человек. Ушел не простившись. «Эх, Ратмир, Ратмир».

За спиной князя утихал лагерь, откуда-то со стороны доносилась не то песня, не то причитания:

Ой ты, рученька моя, уязвленная —

а-а-а-а!

Успокоить чем тебя, неутешную —

у-у-у-у!

— Кто это? — спросил Александр, не оборачиваясь.

— То Сава мается, — отозвался Светозар, — руку мечом ему раздробили свеи.

— Пусть водой холодной остудит.

— Так он и так эвон под бережком сидит.

Князя, стоящего на берегу, почти отовсюду было видно. Первым явился к нему Пелгусий.

— Александр Ярославич, ты б ложился почивать. Я сторожей выставил.

— Молодец, Филипп, — похвалил князь. — Береженого бог бережет.

Пелгусий помолчал, стараясь проникнуть в думы князя.

— Здесь бы крепость сотворить, Александр Ярославич. Тогда бы свеи подумали, допрежь высаживаться.

— Крепость хорошо бы, — вздохнул князь, — да наши бояре скорее повесятся, чем кун на то дадут. Владеть хотят, платить не охочи.

Потом пришел Яков Полочанин, кашлянул густо.

— Счастливая у тебя рука, князь, почитай, врагов во сто крат более положил, чем своих потерял.

— А что Ярославич сказывал нам перед ратью, а? — послышался голос подошедшего Миши. Он был, как обычно, весел и улыбчив. — Что наши главные союзники — внезапность и быстрота. Так ведь, князь?

— Так, Миша, так, — согласился Александр, невольно улыбнувшись при взгляде на воина. — Но есть и еще один союзник, не менее сих по важности.

— Какой?

— Беспечность Биргера.

— Верно, Александр Ярославич, — засмеялся Миша.

— А беспечность его от спеси проистекала.

— Ай верно, ай точно, — смеялся Миша. Потом умолк, но ненадолго. Молчание первым нарушил: — Ярославич, а мои пешцы тебя новым прозвищем нарекли.

— Каким еще прозвищем?

— Нарекли Невским, князь. Александром Невским.

— Кто? — нахмурился князь.

— Да пешцы ж мои.

Миша лукавил: прозвище князю он сам придумал и пустил его меж новгородцев. Он еще не знал, понравится ли это князю.

— Ладно, — вздохнул Александр, — бог простит им суесловие их, и я прощаю ради дня такого. Идите, други, почивайте.

Все ушли, остался лишь Светозар. Александр покосился на него. Не желая обидеть слугу, сказал просто:

— Хочу я один побыть.

Светозар понял, пошел к костру, подкинул в огонь дров. Наладил ложе для князя. Потом сел к самому огню, взял в руки доску и, накаливая в огне кончик ножа, стал что-то выжигать на ней. Время от времени он взглядывал в сторону реки, там недвижно высилась фигура князя.

Светозар знал, чем опечален князь, и оттого испытывал к нему почти братнюю нежность и благоговение: «О Ратмире скорбит князь».

Александр не скоро пришел к костру. Было уже за полночь, когда он вернулся. Ослабил пояс меча, лег на свое место. Заметив возившегося с доской Светозара, спросил:

— Чего мудришь там?

— Да вот памятку свеям на скудельницу творю.

— Ну и что ж написал на ней? — спросил Александр, прикрывая глаза. — Прочти.

— «Взалкавший земли нашей да получит ея», — прочел Светозар.

— Верно, верно сказал.

— То не я, князь, ты днем молвил, когда свеев в яму метали.

— Разве? Ну да все едино, — я ли, ты ли, — а слова верные.

Князь почувствовал наконец-то желанное приближение сна, тихий гул в голове, легкое кружение. Веки наливались свинцом, а от берега, убаюкивая, доносилась жалоба:

Где сыскать мне в зеленях одолень-траву —

у-у-у-у-у —

Дабы с нею одолеть боль мою, беду —

у-у-у-у-у —

XIX

ОТ ВОЛИ — ШАГ ДО НЕДОЛИ

Новгород встретил возвращение своих победоносных полков всеобщим ликованием и радостью. Князь послал вперед Сбыслава Якуновича сообщить владыке Спиридону о победе над Биргером.

По велению архиепископа раскошелились бояре и купцы на украшение города по такому случаю. Вечевую площадь подмели чисто-начисто, на степени расстелили дорогой заморский ковер. Чтобы ночью кто из подлых не уволок его, приставили отроков с копьями. Приготовлены были златотканые хоругви, дорогие иконы.

Первыми увидели приближающееся войско звонари Покровской и Лазаревской церквей, первыми и ударили в колокола. А за ними загудела святая София. Заслышав звон Софийской стороны, зазвонили все церкви Торговой. Казалось, голубое небо дрожит от густого звона многоголосой меди.

И вот едва за Гзенью затрепетал княжеский прапор и появились конные воины, как со стен Детинца грянули трубы и тугие тимпаны, радостно закричали горожане, усыпавшие стены города:

— Слава князю нашему-у!

— Люба-а-а!

— Слава-а-а!

Князь ехал впереди, за ним — дружина его, осеняемая тяжелой хоругвью с изображением Христа-спасителя. Длинный прапор легко и весело трепетал над дружиной. Позади дружины ехала телега, в которую брошены были стяги врага, брошены столь небрежно, что золотые кисти их и бахрома волочились по земле.

Затем шла пехота под командой Миши Стояныча, усталая, пропыленная, но веселая. За пехотой следовали телеги с телами убитых новгородцев.

Из окольного города въехали в Детинец — лишь через него можно было попасть на Великий мост. Но миновать святую Софию было нельзя. В бой уходили от нее, и теперь надо было в первую очередь поклониться ей.

Дружина остановилась на площади перед собором. Князь соскочил с коня и, прежде чем войти в собор и предстать перед архиепископом Спиридоном, подозвал Светозара:

— Возьми двух отроков и скачи на Городище. Освободи из поруба послов свейских. Вороти им коней и все, что у них было отнято. Проводи за Гзень, а то, не ровен час, кто из наших их тронет.

Светозар поскакал на Городище. Послы находились в порубе под гридницей.

— Выходите, — сказал Светозар, открывая дверь. — По велению князя вы свободны.

Первым вышел Нильс, презрительным взглядом окинул Светозара.

— Ваш князь нарушил все обычаи. За это будет ему плохо.

— Да вам князя нашего благодарить надо, господа послы.

— Благодарить? За что?

— Он, может, вам жизни спас в порубе этом. Пока вы здесь кашу ели, там ваших у Невы более половины полегло.

— Как, как? — встревожился Нильс, с недоверием впился в Светозара глазами.

— Побили ваших, вот как.

— Не может быть, — отрубил упрямо Нильс. — Не может быть. Там были отборные рыцари.

— Были отборные, стали покойные, — съязвил Светозар. Его, человека тихого и рассудительного, стала раздражать самоуверенность шведа. Захотелось сказать ему что-то неприятное. — А ярл ваш едва ноги уволок, даже шлем свой потерял.

— Не может быть, — повторил упрямо Нильс.

— Вот воротишься домой — узнаешь, — сказал Светозар и спросил: — Что у вас было отнято?

— Не может быть, — продолжал твердить Нильс, не слыша вопроса. — Не может быть.

— Ну, заладила ворона, — озлился один из отроков и толкнул Нильса в плечо.

Послам вернули коней, оружие. Уже когда поехали верхом к воротам, Нильс обратился к Светозару почти дружелюбно:

— А разве князь ничего не хотел передать нашему ярлу?

Послу явно не хотелось возвращаться с пустыми руками.

— Я же сказал тебе, князь с ярлом встретились уже. Поговорили на поле ратном. — Светозар улыбнулся. — Но уж коли тебе что-то от князя передать хочется, так можешь на словах, — мол, князь Александр Ярославич о здравии ярла беспокойство являл.

Отроки, сопровождавшие послов, засмеялись. Нильсу смех показался обидным, он зло хлестнул коня плетью промеж ушей, и тот наддал ходу.

И все же шведским послам и их сопровождающим не удалось проскочить Великий мост.

Приняв от архиепископа поздравления и благословение, князь Александр вместе с дружиной отправился на Ярославово дворище. Ликующего народу на улицах и даже на мосту было столь много, что дружина словно плыла по людскому морю. Где уж тут было шведским послам протолкнуться. Пришлось у моста ждать, пока пройдет вся дружина и схлынет следом за нею народ. И только тут, увидев восторженные толпы новгородцев и бодро ехавшую Александрову дружину, послы наконец-то по-настоящему поняли смысл происходящего. Так радоваться могли лишь победители.

Теперь они уже ничего не спрашивали, а едва лишь на Великом мосту стало посвободнее, хлестнули коней и поскакали так, что провожатые едва поспевали за ними. Когда выехали за Гзень и Светозар стал прощаться, послы не оглянулись, ничего не ответили на его слова. Так и поскакали, не сбавляя ходу.

Отроки долго смотрели вслед удаляющимся шведам.

— Ой, не сладко им дома придется, — проговорил кто-то.

— Почему? — обернулся Светозар.

— Так ведь не вернулись вовремя, не предупредили ярла-то.

— Они, что ль, в том виноваты. Их ведь силой оставили.

— Ведомо, силой. Да ярлу чхать на это. На кого-то же надо будет свалить свой промах. На них в самый раз!

Светозар внимательно посмотрел на говорившего, ища в лице его злость или неприязнь к послам, но увидел лишь сострадание. «А ведь он, наверно, прав. Не будет добра этому Нильсу, ой не будет».

XX

КРАМОЛА БОЯРСКАЯ

Едва управились со шведскими рыцарями, едва отзвенели колокола во славу победителей, как зашевелились на западе ливонские рыцари. Сам ландмейстер Ордена Дитрих фон Грюнинген повел своих закованных с ног до головы в латы головорезов на князя Миндовга.

Узнав об этом, Александр невольно вспомнил слова тестя своего, Брячислава Васильковича: «Миндовг у тебя бельмом в очах, но ему пуще твоего враги — рыцари ливонские».

Ой прав был старик, сто крат прав.

Думали, что немцы, занявшись литвой, хоть на это время забудут о русских землях. Да где там! Ливонский меч, однажды окровенясь, новой крови жаждет.

На Русь повел немецких рыцарей вице-магистр Андреас фон Вельвен. В отряде его шел и русский князь предатель Ярослав Владимирович, тот самый, который «подарил» уже немцам все Псковское «королевство». Правда, брать подарок надо было силой, и немалой.

Первым встал на пути ливонцев Изборск. Несколько раз ходили рыцари на приступ этой маленькой крепости, но жители ее мужественно отражали атаки.

И наконец темной ночью князь Ярослав Владимирович обманул сторожей у ворот, убедив их, что он прискакал из Пскова с подмогой. Ворота отворились. Сторожа были тут же перебиты, и рыцари ворвались в Изборск. Началось избиение жителей — и оружных и безоружных. Небольшой горстке воинов удалось вырваться из крепости и ускакать в Псков.

В Пскове на всенародном вече они рассказали про страшную ночь в Изборске, и народ приговорил: «Братьев в беде не оставлять, а всем, кто оружие держать в силе, идти бить злокозненных рыцарей».

Кричали некоторые на вече, чтобы слать послов в Новгород и просить у князя Александра подмоги. Но посадник Твердила Иванкович сказал, что-де и без князя управимся и что-де, если позовем, то дружина его объест город, в котором и без того хлебные запасы невеликие. Решили своими силами обходиться.

Все же воевода Гаврила Гориславич, под рукой которого выступили псковичи к Изборску, тайно послал в Новгород к князю гонца с грамотой.

Александр узнал о прибытии гонца, стоя на заутрене. И прямо из церкви отправился в сени. Было еще темно. Светозар зажег несколько свечей близ стольца. Князь взял грамоту, развернул, склонился у самой свечи, стал читать молча.

— Так, — сказал наконец, положив пергамент на стол. — Мало нас били-колотили. Ничему не научили!

Повернулся к гонцу.

— Ты сам был на вече?

— Был, князь.

— Кто кричал просить Новгород о помощи?

— Народ, князь, кричал.

— А посадник, стало, не захотел? Так?

— Так, князь, хлеба, сказал, не хватит.

— Ага, о брюхе подумал, о головах забыл. — Князь обернулся к Светозару, сидевшему в углу, кивнул с усмешкой: — Тоже, как наши, наперво о калите, а посля о животе.

Князь отошел к окну, за которым едва-едва начинало брезжить. Заговорил, не оборачиваясь:

— Чует сердце, Твердила петляет, аки заяц на снегу. Неведомо пока, куда следы поведут, возможно и на заход… Впрочем, может, и впрямь с хлебом туго. Ну а как же мне просить кун на рать у бояр, коли нас не хотят звать псковичи?

Александр Ярославич повернулся к гонцу. Тот виновато переминался.

— Ну ладно, сказывай, что с Изборском, — попросил князь.

Гонец подробно рассказал, что слышал от изборян на вече. Князь расспросил, какую дружину удалось собрать воеводе Гавриле Гориславичу, как вооружили ее. Со слов гонца получалось, что сила собралась немалая. Но ведь немцы теперь сидели в крепости.

— Ну что ж, будем ждать вестей от Гаврилы Гориславича, — решил князь.

И весть скоро пришла. Тяжелая, горькая: псковская дружина под Изборском полностью разгромлена. Сам воевода погиб в бою. Дорога на Псков для рыцарей была открыта, и они не упустили возможности этим воспользоваться. Через два дня явились под стены Пскова.

Александр срочно собрал на Ярославовом дворище бояр и купцов.

— Господи новгородцы, землю нашу попирают ливонские рыцари, — сказал князь. — Приспел час снаряжать войско, пока немцы не пожаловали к воротам Новгорода.

Бояре, сидя вдоль стен на лавках, сопели, покачивали головами.

— Эх, Ярославич, — закряхтел Прокл Гостята, — давно ль мы тебе на свеев эвон какую прорву отвалили?

— Они же не пропали?

— Верно. А какая нам корысть с того? Тебе хоть слава, а нам?

Гостята поднял голову, смотрел в глаза князю смело, чувствуя за спиной поддержку других бояр.

— А пред тем, если помнишь, на крепость сколь угрохали. Это где ж нам кун-то понабраться?

— Верно, — нахмурился князь, — кун на это много пошло. Но не более, чем поганые, явясь во Владимир и в Москву, взяли с русских людей. Не более того. Что делать, бояре, оборона была и есть дорогое дело.

Александр из-под бровей зорко ощупывал взглядом бояр. Жались они друг к дружке, как куры на насесте. Проклинали в уме княжеские затеи — это уж Александр знал наверняка. Все им через калиты их виделось: полна — хорошо, тощает — плохо.

Так ни до чего и не договорились на боярском совете. Теперь одна надежда оставалась: может, устоит Псков, удержится. Стены у него высокие, крепкие. Запасов надолго достанет. А рыцарям-то, чай, не мед на снегу да на морозе. Покряхтят, покряхтят да и уберутся восвояси.

Князю Александру спалось плохо. Ночью вскакивал, зажигал от лампадки свечу, перечитывал псковские грамоты. Княгиня, проснувшись, шептала с ложа, позевывая:

— Ложился б, батюшка. Али дня мало голову кручинить?

Александр садился на ложе подле жены, говорил горячо:

— Мне б сейчас конных тысячи полторы да пешцев. Я б немцам по загривку дал, да псковичи б из ворот ударили. Ах как славно бы сотворилось!

Жена гладила холодную крепкую руку мужа, утешала как могла:

— Ну что с них взять, с бояр твоих?

— Вот то-то: есть что взять, да не выбьешь. Выпряглись бояре новгородские, забыли батюшкину руку. Ну да ничего, придет час — напомним. Не хотят с добра, с лиха запляшут.

Александр догадывался, кто мутит воду. Прокл Гостята все более и более сбивал на свою сторону бояр, все более и более наглел.

Одна надежда была на псковские стены.

Стены псковские не подвели, подвели бояре — сторонники посадника Твердилы Иванковича.

Подступив к Пскову, в первую неделю ливонские рыцари зажгли весь посад. Пожаром этим, объявшим крепость чуть не со всех сторон, они решили нагнать страху на псковитян. Посадник Твердила, якобы с целью сбережения города, стал вести с немцами переговоры и однажды, никого не спросясь, выдал им заложниками нескольких именитых жителей города. На вече, потребовавшем ответа, Твердила сказал:

— Весь град наш спасаючи, заложил пять человек. Не корысти ради, но лишь пользы для.

Лукавил посадник, ой как лукавил! Именно корысти ради он выдал немцам головой всех сторонников князя, своих врагов. И теперь уже никто не мог помешать ему сговариваться с немцами. Крепость стен и стойкость защитников города помогли Твердиле выговорить себе у рыцарей тут же должность — посадника псковского. А выговорив ее, Твердила открыл ворота Ордену.

Овладев почти без потерь Псковом, воспрянувшие от таких побед рыцари ринулись в загоны, грабя и убивая, насилуя и сжигая.

Боярский совет, собравшийся на Дворище, однако, не спешил с решением. Князь разгневался и наговорил боярам много неприятного.

— Чего же вы ждете? — кричал он. — Когда к святой Софии подступятся? Тогда поздно будет, господа новгородцы. Поздно.

Тут Александр Ярославич неожиданно умолк и, прищурившись, обвел бояр колючим взглядом, спросил вкрадчиво:

— Али, может, вы сами к тому ведете? А? Может, псковский посадник Твердила и вам путь указал?

— Бог с тобой, Александр Ярославич, — послышалось от окна. — Зачем же такая напраслина?

— Не напраслина. Вы, чай, не дети малые, понимаете, что еще неделю назад, собери мы полки, легче бы победу сотворили, потому как Псков еще наш был. А теперь? Нам вдвое больше сил понадобится, чтобы рыцарей прогнать.

— Вот-вот! — крикнул Гостята. — С такой силой, как у тебя на Неве была, и дурак бы победу сотворил. А ныне, может, еще и нас копьями вооружишь?

— Вас? — нахмурился князь, побледнев от оскорбления. — С такими-то пузами? Мне воины нужны, не чревоугодники.

— Так бери свою дружину, — продолжал язвить Гостята, — выходи во чисто поле да яви свое уменье.

Александр понял, что бояре сами лезут на ссору, дабы опять ничего не приговорить.

— Ну что ж, — вдруг заговорил князь спокойным ледяным голосом. — Вам, видно, князь нужен, который бы и с вами не ссорился, и с ливонцами бы ладил. Есть такой. Зовите. В обозе у магистра Ярослав Владимирович обретается. Псков уже немцам подарил, глядишь и вас на тареле им поднесет. Зовите. А я…

Князь сделал долгую паузу, чтобы весомее конец речи был, чтобы каждый услышал его. И в полной тишине закончил:

— А я на сем кланяюсь вам и отъезжаю восвояси.

Александр Ярославич лишь ладонь к челу приложил и опустил ее, что и означало поклон оскорбившему его боярскому совету. Затем он повернулся кругом и быстро вышел.

На крыльце его догнал Степан Твердиславич, схватил за рукав, пошел рядом.

— Александр Ярославич, как же так… сразу?

— Токмо так, Степан Твердиславич, и надо. Во всем, не только в бою.

— Ну, может быть, уломали б их. Не все ж такие, как Гостята.

— Они не девки — уламывать их. Князь ратоборствовать должен, Степан Твердиславич, ратоборствовать, а не выпрашивать куны. И куны сии на их же защиту. Хватит. Надоело.

Увидев вышедшего князя, Светозар поехал ему навстречу, ведя в поводу княжеского коня. Александр, сев в седло, кивнул посаднику:

— Прощай, Степан Твердиславич, и помни: много голов великомудрых вознеслось над Новгородом. Добра не жди.

В сопровождении Светозара и отроков князь поскакал на Городище. А назавтра во главе младшей дружины он выехал из Новгорода и направился в сторону Владимира. Затяжелевшая княгиня Александра Брячиславна ехала в санях, укутанная в медвежью шубу. За ней тянулось еще несколько саней, в которых ехали ее девки и няньки.

Было морозно и ветрено. И солнце поднималось впереди холодное, неласковое.

XXI

ЗДРАВСТВУЙ, СТОРОНА РОДНАЯ

Великий князь Ярослав Всеволодич встретил сына ласково, хотя понимал, что место его не здесь, не во Владимире. Крепко обнялись они при встрече, расцеловались. Осторожно обнял великий князь невестку. Бросилась на грудь к старшему сыну Феодосья Игоревна. Княжич Андрей влетел с мороза раскрасневшийся, не скрывая восторга, суетился около, дожидаясь своей очереди обнять брата.

Александр знал, как осчастливить мальчика, кивнул Светозару. Тот тут же принес сверток, подал господину.

— А ну-ка, Андрей, примерь, — сказал Александр, разворачивая подарок.

Занялся дух у княжича, от счастья голова закружилась. В руках старший брат держал великолепный бахтерец с ослепительно сиявшими пластинами и короткий, но настоящий меч.

— Ой! — только и смог сказать мальчик. Схватил все в охапку, но уронил меч. Поднял его — выпустил бахтерец. Наконец ухватил все и побежал к лавке.

Кормилец Андрея, седой Зосима, помог княжичу снять кожушок и надеть прямо поверх кафтана бахтерец. Пристегнул меч, воскликнул искренне:

— Вот и воин, Андрей Ярославич. Настоящий воин. Хоть тут же на рать.

Пунцовый от охватившего его волнения, княжич взглянул на отца. Что кормилец говорил, то в счет не шло, мог и льстить старик, а вот что батюшка скажет?

— Ну что ж, ты прав, Зосима, — молвил великий князь. — Пора в поход отроку. Я в его годы уж в седле баюкался.

Услышав это, княжич вдруг выхватил меч, взмахнул им над головой и, крикнув торжествующе: «Р-руби поганых!», выскочил из сеней. Кормилец кинулся за ним.

— Гляди, Зосима, — крикнул ему вслед Ярослав Всеволодич, — как бы он на радостях кому крещеному голову не снес. С тебя спрошу.

Феодосья Игоревна, ласково полуобняв невестку, увела ее из сеней в свой терем.

Оставшись с сыном наедине, великий князь велел рассказывать все без утайки. Сам сел на столец и внимательно слушал, теребя седеющую бороду. Услышав об оскорблении, брошенном в лицо Александру Гостятой, заерзал на стольце, сверкнул очами.

— Ишь ты, стервец! Сам в петлю просится. А ты что ему на это?

— А что на брех собачий отвечать?

— Может, оно и так, — пожевал сухими губами Ярослав. — А токмо доведись мне, не стерпел бы. Плетью стервеца по харе-те.

— Плеть-то на седле, батюшка, — улыбнулся Александр.

— И что это за порода боярская, — продолжал возмущаться великий князь. — Чем победа на рати убедительней, тем она им пустяковей кажется. Вот положил бы ты всю дружину на Неве, вот тогда б ублажил их. А так для них, что это за рать: всего двадцать душ потерял. Одно слово — утробы ненасытные.

Выслушав сына до конца, Ярослав одобрил его действия:

— Верно сотворил, князь. Верно. Сейчас они там перегрызутся, перелаются. Попомни мое слово, прибегут за тобой.

— Одного боюсь я, отец, — вздохнул Александр, — кабы немцам город не отдали. Подлости им не занимать.

— Этого не будет, князь. Мизинные людишки этого сотворить не дадут. Взбунтуются, кровь им пустят.

— Пожалуй, так. Новгородцы — народ ершистый, их так просто не сглотишь.

До самого обеда беседовали князья, и уже в конце разговора Ярослав Всеволодич сказал:

— Ну а теперь, сын, езжай в Переяславль. Садись на древней отчине нашей. Стол невелик, зато сердцу дорог. Посиди там, отдохни от крамолы боярской.

Князь Александр уехал не сразу, целую неделю прогостил у родителей. Душой и мыслями отдыхал. Ездил на ловы. Брал с собой и княжича Андрея. С удовольствием учил брата стрельбе из лука, владению копьем-сулицей. Андрей привязался к старшему брату и, когда тот собрался отъезжать в Переяславль, выпросился у отца провожать Александра.

Верст десять скакал рядом и хотел еще, но Александр, придержав коня, сказал:

— Давай прощаться, брат.

Обнял княжича за плечи, и тот шепнул ему сокровенно:

— Возьмешь меня на рать, а?

— Ну что ж, коли еще доведется — возьму. А пока натаривайся, Андрей, с мечом ли, с сулицей. Не давай душе и телу покоя, ибо покойными лишь покойники быть должны.

Долго стоял княжич Андрей на дороге, глядя вслед дружине Александра. И уж исчезла она за лесом, а он все еще слушал в тиши морозного дня удаляющийся скрип снега под копытами и санями.

На второй день прибыл князь Александр Ярославич в родной Переяславль. Город не узнать было. Он почти весь сгорел при взятии татарами, уцелели только валы земляные да храм Спаса, где когда-то постригали маленького Александра. На месте дворца княжеского — куча обгорелых бревен да головешек. Ходил князь по родному пепелищу, следом за ним вызванный Федором Даниловичем из монастыря мастер Иванка.

— Наперво, Ярославич, расчистить место надо, — советовал Иванка.

— А стоит ли? — обернулся князь. — Давай-ка, Иванко, поставим хоромы вон там, у Клещина на берегу.

— Это на бугре том?

— Вот-вот. И далеко видно будет с него озеро.

— Как велишь, — пожал плечами мастер. — Но здесь-то хоть валы, крепость.

— Что проку в ней, если поганые ее одолели. И не такие, как наша, ими попраны были.

Сразу же началось строительство княжеских хором на бугре у озера. Помимо мастеров, собранных тиуном Якимом в помощь Иванке, много трудилась тут и младшая дружина князя. Возили из лесу готовые бревна на дворовые постройки. Для терема мастера просили лесу самого выдержанного. И Яким нашел такой в монастыре. Монахи завезли в прошлом году себе трапезную рубить, да что-то замешкались. Как ни упирался настоятель, а пришлось лес отдать-таки князю на строительство.

Работа шла споро. Сам Александр Ярославич почти каждый день появлялся на стройке. Ходил, посматривал озабоченно, но молчал. Мастера и без слов понимали — торопит князь, торопит их. Вот-вот княгиня рожать должна, а у князя своего дома нет.

Едва хоромы срубили, Иванка поставил туда дюжину конопатчиков, а сам взялся баню рубить. Здесь придется рожать княгине, и баня должна быть крепкой и теплой.

— Не вздыхай, Ярославич, — утешал Иванка. — Все в срок поспеет, и мы, и… — мастер вовремя язык прикусывает: можно сглазить княгиню, тяжело рожать будет или еще, упаси бог, какая напасть стрясется.

В свой новый терем князь вселился на рождество, а вскоре, в канун крещенья, в самые морозы, вздумала рожать Александра Брячиславна. С обеда баню топить начали. К вечеру, когда стемнело уж, увели женщины туда молодую княгиню. Привезли откуда-то бабку-повитуху.

Князь ходил по терему, от волненья хрустел пальцами. Везде горели свечи. Вначале слуги шмыгали по углам, за дверями, стараясь не попадаться князю на глаза. Потом все тише, тише, и умолкли все.

Князь прошел в другую светлицу, в третью. Никого. Спустился вниз по лестнице. Пусто. «Куда ж их всех унесло? — подумал встревоженно. — Уж не таят ли чего от меня?!»

Без шапки вышел во двор. Было тихо, лунно и морозно. Над баней поднимался дымок. Князь направился туда. Нерешительно потянул за ручку дверь предбанника, в лицо ударило теплым духом. И там за облаками пара, всклубившегося в дверях, увидел лицо повитухи. Она узнала князя, закричала весело:

— Князь! Сын у тебя!

Распахнул было шире дверь — спросить, как, что, но оттуда закричали в несколько голосов:

— Нельзя! Нельзя!

Захлопнул дверь. Стоял ошеломленный радостной вестью. «Сын! Мой сын! У меня сын!»

А двор давно уже был погружен в сон. «Дрыхнут, псы. Некому слова молвить. Пойти закричать, поднять всех?» И тут до слуха князя донесся скрип саней, фырканье коня. Кто-то припозднившийся ехал мимо.

Александр Ярославич направился к воротам. Дорога рядом. А по ней со стороны Переяславля бежит кляча, запряженная в расхлюстанные сани.

Князь шагнул навстречу коню, схватил под уздцы, завернул к воротам. Напугал клячу, а еще более седока в санях. Мужик подумал бог весть что и наладился было дать стрекача. Князь успел схватить его за ворот.

— Идем в терем! Живо! — сказал повелительно.

Мужик узнал князя и затрясся от страха.

— Прости, князь, бес попутал, — всхлипнул он. — Не я виноват, они… Не я, князь…

— Идем, дурак, — засмеялся Александр и потащил мужика во двор. — Как звать-то тебя?

— Азарий, князь, Азарий я… — лепетал мужик, следуя за князем. Идти не хотел, но и упираться боялся пуще смерти. Шел, не отставал. Александр завел его наверх в комнату, где на столе стояла заливная рыба, кувшин с хмельным медом и чаши. Князь взял кувшин, налил две полные чаши, кивнул мужику:

— Бери, Азарий. Ну!

Азарий схватил чашу с медом, едва не уронил, плеснул на себя ненароком. Глядел растерянно, ничего не понимая.

— Пьем за сына моего, — сказал князь и чокнул свою чашу о чашу Азария. — Слышь, сын у меня токмо что родился. Сын! Пьем.

Азарий приложился к чаше. Пил, давился, кашлял, шептал бессвязно:

— Господи, какое счастье… Господи, счастье-то…

— Пей до дна, не бормочи, — понукал князь, выпив свою чашу. — Ведомо, счастье сие.

Но Азарий шептал о своем счастье. Год уж тому, как монастырь увез лес, заготовленный Азарием, и платить за труды ему не спешил. А сегодня настоятель, решивший отвязаться от смерда, сказал ему: «Не мы ль грехи твои перед всевышним отмаливаем? А ты, аки тварь неблагодарная, докучаешь нам. Изыди, и чтоб очи мои тя не зрели впредь!»

Обиженный и обозленный Азарий, дождавшись ночи, стащил у монахов топор. «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Потому и напугался он и взмолился, когда выскочивший со двора князь схватил его и потащил за собой.

— Господи, счастье-то какое…

— А вот теперь за счастье, — сказал князь, наливая по второй чаше.

Он был почти трезв, и ему весело было видеть опьяневшего смерда, слушать его бессвязные речи. Князя распирало счастье, хотелось видеть и этого забитого смерда счастливым. Он встал, прошел к полке, где лежал его пояс. Снял с пояса тяжелую калиту, бросил на стол перед Азарием.

Азарий увидел калиту, вначале испугался, замахал перед лицом руками.

— Нет, нет, что ты, князь. Боже упаси.

— Бери. Это тебе, дабы помнил о рождении сына моего.

Азарий схватил калиту, по тяжести определил: не менее двадцати гривен! Боже мой, счастье-то какое! Заплакал Азарий растроганно. Столько кун никогда в руках не держал. Сколько коней можно купить, какую избу построить! Да что там конь, изба. Сам Азарий того не стоит. Таких, как он, можно трехчетырех купить. Боже мой, боже мой!

От третьей чаши и от счастья раскис Азарий. То засмеется, то заплачет.

Видит князь, худой ему собеседник опьяневший смерд, пошел провожать его со двора. Вел, поддерживая под руку. Азария хмель водил из стороны в сторону. Правда, на морозе голова лучше соображать стала. Оказавшись у саней, решил, сняв шапку, на прощанье поклониться князю до земли. Не удержался на ногах, головой в снег угодил.

Александр Ярославич, смеясь, вытащил смерда, напялил шапку, толкнул в сани.

— Доберешься до дому-то, Азарий?

— Доберусь, светлый князь, доберусь.

Отъехав от княжеского двора, Азарий вспомнил про топор монастырский, ворованный. Одной рукой за пазуху полез: ага, калита здесь, другой — под солому, топор достал. «Эх, негоже при таком-то богатстве татьбой займаться».

Азарий размахнулся и закинул топор далеко в сугроб. На душе сразу стало легко и весело. А конь бежал скоро: домой торопился сенца пожевать.

XXII

«С ВЕЧЕ СПОРИТЬ НЕЧА»

Вечевой колокол бил долго и тревожно: звал, требовал новгородцев на площадь. Не всякому была охота по морозу бежать. Оттого толпа была злая и хмурая.

— Ну, чего раззвякались!

— Будя трезвонить. Дело давай.

На степени, кутаясь в шубы, стояло несколько бояр и Степан Твердиславич. С ними трое, судя по одежде — воины.

— Господа новгородцы! — закричал наконец Степан Твердиславич. — Немцы только что Тесов взяли. Вот люди оттуда прорвались…

Такое сообщение взволновало народ, сразу жарко стало. До Тесова-то рукой подать.

— А чего ж вы чешетесь? — кричали из толпы.

— Пошто дружину не сбираете?

— Тысяцкие по-за печки попрятались!

— Али предать нас решили-и?

— Вояки-и-и!

Надрывая глотку, Степан Твердиславич тишины требовал:

— Тихо-о-о! Тихо-о-о!..

Да где там, разве вече просто унять? Расходилось, что море в ненастье:

— Зовите князя-я, коли кишка тонка!

— Выжили, иуды, Ярославича, а теперь в портки наделали!

— Зовите князя-я-я!

Притихли бояре на степени, присмирели — эдак ведь и до греха недалеко. Не дай бог, крикнет кто: бей толстосумых! Дергают бояре за рукав Степана Твердиславича, кивают ему испуганно: соглашайся, мол, на послов к великому князю. Дождался Степан Твердиславич, когда немножко прооралась толпа, поутихла.

— Так что, господа новгородцы? Приговариваем послов к великому князю? — крикнул он.

— Люба-а! Приговариваем! — грянули сотни глоток.

— Кого ж пошлем во Владимир?

— Сбыслава Якуновича-а! — орали одни.

— Паисия! — кричали с другого конца.

— Гремислава Добрынича! — вопили третьи.

— Мишу-у… Мишу-у! — хором голосили со стороны колокольни.

И еще много имен слышалось. Попробуй угодить всем. Но посадник знает, как здесь поступить, — надо брать того, за кого голосят больше и кто князю по душе. Конечно же, подойдет Сбыслав Якунович. Ярославич знает его, даже калитой одаривал…

— Так! — кричал посадник. — Сбыслав Якунович подойдет?

— Подойдет! — кричит толпа возбужденно.

— Миша Стояныч ладен ли? — спрашивает Степан Твердиславич.

— Ла-аден! — вопят господа новгородцы.

Помнит посадник — именно Мишу хвалил князь после боя со шведами. Разве пред такими послами устоит он?

Но на боярском совете решено было послов слать не к Александру Невскому, а к великому князю Ярославу Всеволодичу. Оно и понятно, явись новгородцы к Александру, он попросту выставит послов за ворота и прав будет. Вот если ему великий князь повелит ехать в Новгород, — это совсем другое дело. Волю отца он не посмеет нарушить — явится. И все довольны будут: новгородцы тем, что Александр Ярославич приехал, бояре — что кланялись не ему, а отцу его, да и для самолюбия князя полегче будет — не по зову бояр явился, а по велению батюшки.

Вот как хорошо придумали на боярском совете, вручая послам грамоту и благословляя в долгий путь. На следующий же день в сопровождении дюжины отроков поскакали Миша со Сбыславом во Владимир. Помня Ярослава Всеволодича еще по Новгороду, побаивались послы встречи с ним, чего уж греха таить. Знали — крут Ярослав, вспыльчив, во гневе на руку скор. И были послы приятно удивлены, когда встретил их великий князь ласково и доброжелательно.

Сидя на стольце, улыбался Ярослав Всеволодич, слушая Мишу и Сбыслава, согласно кивал головой. Долго и подробно расспрашивал о Новгороде, о делах, творящихся там. Вздыхал, сочувствовал.

Миша ликовал в душе, предвкушая успешное окончание посольских хлопот. «Эхе, видно, укатали сивку крутые горки, — думал он о великом князе. — Пообломали зубы ему татаре. Тих, добросердечен, ровно святой».

Миша красочно, с веселыми подробностями описал Ярославу битву на Неве. Слушая его, и впрямь подумать можно было, что была там не битва, а потеха на масленой.

И, когда приступили к главному, великий князь выслушал слезницу новгородскую с большим вниманием и сочувствием.

— Стало быть, в князе нуждаетесь? — переспросил послов.

— Великая нужда, Ярослав Всеволодич, уж терпению край пришел, — признался откровенно Миша.

— Ну что ж, — вздохнул Ярослав, — чай, земля наша, русская. Чай, надо по-христиански, по справедливости. А? — Из-под косматых бровей, прошитых сединой, сверкнул на послов великокняжеским оком.

— Истину молвишь, Ярослав Всеволодич, — дружно отвечали, радуясь, послы. — Великую истину.

Князь посмотрел на любимого гридина Мишу Звонца, стоявшего у двери, кивнул ему:

— Приведи князя.

Миша Звонец вышел. Послы удивились: неужто Александр Ярославич здесь, во Владимире? Вот повезло им!

Посыльного долго не было, а когда вошел — привел с собой княжича Андрея, одетого в бахтерец, с мечом на боку.

— Сынок, — обратился к Андрею великий князь. — Вот новгородцы тебя в князья зовут. Хочешь?

У мальчика щеки зарделись от волнения: еще бы — сегодня княжич, а завтра — князь!

— Хочу, батюшка, — отвечал с готовностью.

— Ну и слава богу, — обрадовался Ярослав. — Благословляю тебя, сынок, на стол Новгородский.

Ярослав Всеволодич перекрестил издали сына, краем глаза увидел послов, онемевших от смятения. В душе почувствовал от того злое веселье, но по-прежнему вел себя благостно и доброжелательно. Думал: «Это вам, стервецы, за Александра». А вслух говорил, тщательно пряча ехидство:

— Чтой-то вы, господа послы, вроде и недовольны моим решением. А?

— Так мы… это… — мялись те.

— Может, вы сомневаетесь в храбрости нового князя? Андрей, — обратился Ярослав к сыну, — покажи господам новгородцам, как ты умеешь поганых рубить.

— Вот так, батюшка, я их! Вот так! — замахал мечом мальчик.

— Молодец! — похвалил великий князь. — Ступай. Пришли Зосиму, завтра в путь побежите.

Когда княжич вышел, Миша, набравшись духу, сказал:

— Великий князь, нам бы Александра Ярославича.

— Что вы, что вы, господа послы, — возразил кротко Ярослав. — Как же ему на ваш стол идти, коли его там Прокл Гостята облаял, аки пса какого? Принародно. — Князь, сделав постное выражение лица, перекрестился, вздохнул: — Какое уж княжение после такого поношения? Ни тебе послушания, ни тебе чести.

Послы поняли, что обхитрил их великий князь, объехал на вороных, да так, что и сказать им нечего. А возражать тем более нельзя. Ведь это воля великого князя, поди попробуй поспорь.

И уж провожая послов из сеней, он окликнул Мишу Стояныча и сказал ему с плохо скрытой насмешкой:

— Да и рати у вас там стали, как я погляжу, не рати, а потехи. Для князя Андрея — это в самый раз будет. Дите, что взять с него, пусть повеселится.

Миша чуть не взвыл от досады. Уел его великий князь, ах как уел! Ведь Миша только что рассказывал о битве на Неве со свойственной ему шутливостью и легкомыслием.

Выйдя из сеней, послы боялись друг другу в глаза смотреть — стыдно было. Попались великому князю на крючок как зеленые мальчишки.

Едва послы ушли, Ярослав вскочил со стольца, потер торжествующе руки, кивнул Мише Звонцу:

— Бери писало. Грамоту Александру буду писать.

Миша сел к столу, придвинул пергамент, макнул писало в чернила.

— Сказывай, Ярослав Всеволодич.

— «Дорогой сын мой, — начал диктовать великий князь, — как я и мнил ранее, прибежали ко мне послы новгородские по твою душу. Но я, для пользы твоей грядущей, дал в князья им Андрея. Княжичу лестно в наместниках побывать, ты, чай, тоже бывал в его лета. Как ни воротили рыла свои новгородцы, а со мной согласились. Заутре Андрей с кормильцем и дружиной своей поедет на стол их садиться. Помолимся за него».

Великий князь перекрестился несколько раз, спросил Мишу:

— Написал?

— Написал, князь. Говори дале.

— «Тебя же, сын, остеречь хочу, — продолжал Ярослав. — Коли вздумается новгородцам помимо меня к тебе притечь, гони их со двора, аки псов поганых. Я с ними сам управлюсь. И отпущу тебя к ним не ранее, как собью с них спесь. А оно к тому идет, видит бог. Нет им хода ни к кому, окромя нас. Да будет над тобой вседержитель наш и мое отнее благословение. Аминь!»

Возвращение послов без князя взбудоражило и без того беспокойный город. В него уже набежало много людей из сел новгородских, разоренных ливонцами. Они ждали Александра как избавителя.

Грянул опять вечевой колокол. Разбушевались страсти на площади. Бояре на степень побоялись лезть. Был на ней лишь Степан Твердиславич с послами-неудачниками. Перед яростно вопящей и потрясающей кулаками толпой струхнули Миша со Сбыславом. Знали: толпе этой ничего не стоит их в прах стереть. И показывать страх свой вдвойне опасно, ибо, как считают новгородцы, боится виноватый. Потому-то и держится Миша — грудь колесом, рука на рукояти меча, но улыбаться не смеет. Не дай бог, народ улыбку за насмешку примет — тогда добра не жди.

С великим трудом посаднику удалось добиться тишины. Кивнул Мише: говори. Миша шагнул к самому краю степени, низко народу поклонился, перекрестился на крест Параскевы Пятницы.

— Господа новгородцы! — начал он зычно. — Великий князь не дал нам Невского, потому что Александра Ярославича в Новеграде некоторые бояре поносили словами нехорошими.

— Кто поносил?! — взревела толпа. — Который боярин, укажи-и-и!

Миша покосился на посадника: сказывать ли? Тот едва заметно качнул головой: говори, мол.

— А поносные слова говорил ему Прокл Гостята! — крикнул Миша.

— На поток Гостяту-у-у! — закричали в толпе.

— В Волхов его!

Миша увидел, как край толпы стал вдруг подаваться в сторону Славной улицы. И вот туда уже устремились, обгоняя друг друга, люди. Миша обернулся к посаднику:

— Степан Твердиславич, как же без суда?

— С вече спорить неча. Тут тебе и суд и правёж. Беги ко двору Гостяты с воинами. Прокла уже не спасти, следи, чтоб хоть на другие дворы не накинулись. Тогда беда.

У вечевой колокольни Мишу и Сбыслова поджидали отроки, сопровождавшие их во Владимир.

— Скачем ко двору Гостяты! — крикнул Миша, вспрыгнув в седло.

Они помчались по Славной улице, обгоняя людей, бегущих туда на поживу. Толпа ворвалась в распахнутый двор боярина Гостяты. Ворота были сорваны с петель и отброшены.

Недалеко от калитки рядом с конурой лежал огромный пес-цепняк, проткнутый сулицей. Окна в тереме боярина уже выбиты. Сам терем гудит от наполнившего его народа. Из окон летят во двор подушки, кожухи, корзины. Из житниц бегут мизинные люди, таща в чем попало зерно. Крик. Шум.

Миша с отроками въехали во двор, спешились сразу у ворот. Отвели коней в сторону с дороги. Миша крутил головой, искал глазами труп Гостяты. Видел лишь в углу двора испуганную семью его — жену, дочерей.

Тут из верхнего окна терема выглянул здоровый мужик, закричал на весь двор:

— Братья-я, нет его здесь нигде!

— Ищите лучше, — завопило несколько человек снизу, потрясая копьями и мечами. — В печи, в печи посмотрите!

— Кидай его сразу сюды-ы!

А во дворе беготня как на пожаре. Люди тащили все, что попадалось под руку. Из клетей вытаскивали визжавших поросят, кур. На крыльце, сломав сундук, несколько человек рвали из рук друг у друга портки и ширинки, кожухи и сорочки.

Миша со Сбыславом и отроками стояли тесной кучкой в стороне. Наблюдали, не вмешиваясь. Миша предупредил воинов:

— Ежели кто крикнет на другие дворы идти, бейте его на месте. Хватит с них Гостяты. Убивать на месте и зажигальников.

Заметив сбоку опустевшую конуру, Миша присел на нее. И тут же почувствовал, как кто-то тронул его за сапог. Наклонился, а там, в конуре, бледный как полотно Гостята. Пуча испуганные глаза, боярин шептал жарко:

— Миша, родненький, спаси-и… Озолочу…

Миша едва не расхохотался, увидя боярина в собачьей конуре. Но, вспомнив, что грозит Гостяте в случае его обнаружения, веселиться не стал. Толкнул одного из отроков.

— Отвяжи из торок мешок… пустой. Да живо.

Схватив мешок, Миша распял его перед лазом в конуру.

— Прокл, лезь сюда. Ну!

Гостята вползал из конуры в мешок, жалобно всхлипывая:

— Миш, ты ж гляди, не в Волхов меня. Не бери греха на душу.

— Лезь, дурень. Охота мне о тебя руки марать. Князь тебе судья.

Засунув боярина в мешок, Миша крепко завязал его. С помощью своих воинов кинул мешок на коня, сам вскочил в седло, крикнул Сбыславу:

— Оставайся. Следи тут. А я на Городище. Скоро ворочусь.

Так в потоке людей, грабивших боярина, Миша вывез самого хозяина — Прокла Гостяту — и поскакал на Городище.

Юный наместник Андрей Ярославич вместе со своим кормильцем Зосимой стояли на высоком крыльце, под навесом. Андрей, опершись на поручни, внимательно озирал княжеский двор, узнавая и не узнавая места своего раннего детства.

Миша подскакал к крыльцу, легким поклоном поприветствовал княжича.

— Андрей Ярославич, вот здесь у меня в тороках боярин Гостята.

Андрей удивленно вскинул брови:

— Да неужто?

Миша хлопнул ладонью по мешку и вдруг весело подмигнул княжичу:

— Как велишь с ним быть, князь? Кинуть в Волхов или в поруб?

Тут мешок сам зашевелился, задергался, взмолился:

— В поруб, ради бога, в поруб, прееветлый князь.

Андрей звонко расхохотался. Миша подмигнул ему: соглашайся, мол.

— Ладно, вези в поруб, — крикнул княжич, не переставая смеяться.

По дороге из Владимира в Новгород он хорошо узнал Мишу, веселившего его смешными рассказами и чудными выходками.

Вот и мешок с боярином Андрей воспринял как очередную потеху Миши.

Миша проехал к гриднице, с помощью слуг Андрея снял мешок и, вытряхнув Гостяту, толкнул его к дверям.

— Ступай.

Гостята не сопротивлялся, наоборот, с радостью направился в темницу, — лишь в ней виделось ему спасение от смерти. Он схватил было за руку Мишу, намереваясь поцеловать.

— Ой, Мишенька, родненький… Век за тебя буду бога молить.

Миша брезгливо вырвал руку, сказал неожиданно жестко и зло:

— За князя Александра Ярославина, за него молись.

XXIII

КОГДА БЬЕТ ЧЕЛОМ ВЛАДЫКА

Великий князь собирался уже почивать ложиться, как Миша Звонец сообщил:

— Гонец из Новгорода. Сказывает, от владыки.

— Вели впустить.

Гонец был воин лет двадцати, с густой короткой бородой. Одет в легкий кожушок, под которым угадывались брони. Он поклонился Ярославу и сказал:

— Великий князь, заутре во Владимир прибудет владыка Спиридон. Я послан уведомить тебя о сем.

Ярослав взглянул на Мишу, стоявшего за спиной гонца, воскликнул:

— Вот так весть! — в голове его чудилось и удивление, и торжество, и даже злорадство. — Что заставило владыку пуститься в столь тяжкий путь? — спросил он гонца.

— Бояре приговорили, великий князь.

— Бояре? — переспросил Ярослав, нехорошо усмехнувшись. — Я мнил, духовный князь митрополиту подвластен. А у вас бояре уж и в церковные дела длани простерли. Так, так.

Гонец смутился при этих словах.

— Ладно, — повернулся Ярослав к Мише. — Готовь дружину достойно владыку встретить. Заодно вели терем угловой ему приготовить, чтоб печи чадь истопила, постель постлала.

Архиепископ новгородский Спиридон прибыл во Владимир на следующий день пополудни. Дружинники Ярослава встретили высокого гостя далеко за городом, на суздальской дороге, и провожали до самого дворцового крыльца. Великий князь ждал владыку перед крыльцом. Несмотря на то что Спиридон был избран не по его воле, Ярослав уважал старика и даже любил по-своему. Любил за его мудрую поддержку Александра, меч которого владыка не однажды благословлял на рать.

Встретились великий князь и владыка хорошо, на виду у всех обнялись, поцеловались трижды, как истые христиане. По крыльцу, устланному дорогими коврами в честь гостя, не спеша поднялись в сени.

Ярослав не стал садиться на столец, не захотел перед архиепископом выситься, давая этим почувствовать гостю свое благорасположение к нему. Велев оставить их одних и выпроводив даже Мишу Звонца, Ярослав наконец сел на лавку, жестом пригласил садиться и Спиридона.

— Как доехал, отец святой?

— Доехал, слава богу, хорошо, — вздохнул Спиридон, усаживаясь. — Хотя мне с моими немочами сидеть бы на печи следовало.

— Э-э, владыка, — улыбнулся Ярослав, — нам с тобой до печи далеко. Успеем еще, насидимся, если доживем. Давай-ка осуши с дороги чашу. Куда и немочи денутся.

Ярослав поднялся, прошел к столу, уставленному кушаньями и питьем, налил меду в две чаши. Поднес Спиридону. Владыка не стал отказываться, принял чашу, перекрестился.

— Твое здоровье, великий князь.

— И твое, отец святой.

Выпили. Крякнули одновременно, отчего обоим стало смешно.

— Закусим чем? — спросил Ярослав. — Дичинкой?

— Да нет, — Спиридон придвинулся к столу. — Для начала капусткой кисленькой.

Он потянулся к тарелке с капустой, ухватил щепотью, отправил в широкий рот. Хрустнул громко, не скрывая удовольствия. Ярослав налил по второй чаше. Выпили еще.

— Вот уж истина, князь, чреву — насыщение, душе — утешение. Уж очень она у меня в пути исскорбелась.

— О чем же скорбела она?

— О земле нашей, Ярослав, о земле. Сколь она, бедная, вынесла и что еще грядет ей снести, страшно помыслить даже.

— Ништо ей, выдюжит, — сказал Ярослав, наливая снова в чаши. — Сколь уж ее алкали обры, хазары, печенеги, половцы. А она живет, дышит.

— Худо дышит, сын мой, худо. Кабы не преставилась.

— Нашей земле, отец Спиридон, худо не столь от врагов, сколь от своих дураков. А родит она их великое множество. И что еще хуже, дураки те умными себя почитают.

— Оно, может, ты и прав, князь, да где ж на такую землю ума набраться? Велика, неухожена, неприютна.

— Что велика, неухожена, то ты прав, владыка. А вот что неприютна, то ты врешь, Спиридон, — возразил Ярослав. — Она, если по-доброму, полмира приютить может. Но, на беду нашу, с нами никто говорить не хочет, все с меча да копья начинают. Оттого у нас скоро уж дети в бронях родиться станут.

Владыка благодушно смеялся над княжеской шуткой. Было ему тепло и хорошо от выпитого, скорбь душевная отошла; Спиридон даже забыл, зачем прибыл сюда, а точнее, постарался забыть. Пусть, об этом потом, а пока… На душе истома, благодать, а хозяин эвон опять чаши наливает.

Так в первый день и не заговорили они о главном, с чем прибыл архиепископ во Владимир. Несмотря на свое нетерпение, великий князь сдержался, не спросил о деле. Зато угостил гостя знатно. Пришлось Мише уже в темноте едва ли не на себе волочить владыку в приготовленные для него покои.

Спиридон проспал до самого солнца, чего в Новгороде никогда не позволял себе. Служил ли сам — не служил, а к заутрене всегда вставал.

Великий князь ждал высокого посла в сенях, сидел на стольце.

— Как почивал, отец святой?

— Спасибо. Слава богу.

— Может, чего откушаешь? — Ярослав кивнул на стол, уставленный едой и питьем.

— Нет, нет, — решительно отказался Спиридон. — За чревом идти, не будет пути. Пора нам и беседой заняться.

Ярослав дождался, когда гость усядется.

— Я слушаю тебя, отец.

— Да будет тебе ведомо, великий князь, — начал, помолчав, Спиридон, — что земли новгородские в великой напасти пребывают, что отданы они на поток и разграбление алчным чужеземцам.

— Кем? — уронил Ярослав.

— Что? — переспросил Спиридон, не ожидавший вмешательства в свою речь.

— Кем, спрашиваю, отданы?

Владыка понял, куда клонит великий князь, и, чтобы не злить, решил идти навстречу его желанию.

— Нашей несговорчивостью, Ярослав Всеволодич, крамолой боярской.

— Вот то-то, — удовлетворенно заметил Ярослав, откидываясь на спинку стольца. — Сказывай далее, отец святой. Прости, что перебил.

— Сын мой, — заговорил Спиридон, — давай смирим гордыню нашу пред общей бедой, забудем обиды личные, но подумаем о земле Русской, плачущей в сиротстве, зовущей сынов своих спасти ее от поругания и позора.

Великий князь внимательно слушал длинную речь владыки, согласно кивал головой. Он не хуже этого попа знал, в каком состоянии сейчас Русская земля, не менее владыки скорбел о ней и уж поболее Спиридона подымал ее из пепла и строил. Строил, строил, строил.

Долго плел владыка великомудрые словеса, подводя великого князя к главному — к просьбе дать Новгороду князя Александра. И неведомо, когда б подошел к ней, если б не кончилось у Ярослава терпение.

— Послушай, владыка, — сказал он, воспользовавшись заминкой в его речи. — Не ходи околицей, чай, не за невестой явился. Сказывай дело.

Спиридон поерзал на лавке: не привык, что ему не дают досказать задуманное. Но здесь случай особый — владыка-то просителем выступает. А кто просит, тот и выю[84] гнет.

— Ладно, великий князь. Дело так дело, — махнул рукой Спиридон. — Вот оно: весь Новгород просит у тебя князем Александра Ярославича, ибо рука его в ратоборстве счастливая.

— Весь, говоришь, Новгород?

— Весь, Ярослав Всеволодич.

— Ой ли!

Спиридон сразу понял, чего ждет великий князь. Но он был готов к этому еще в Новгороде.

— Все супротивники Александра, великий князь, в порубе с главарем их, Гостятой. Ждут суда княжеского.

— Вот так! — воскликнул удовлетворенно Ярослав, прихлопнув ладонью подлокотник. — С этого тогда еще начинать надо было, когда Александр в Новеграде был. С этого, отец Спиридон!

— Эх, сын мой, — вздохнул владыка. — Мне ль за дела мирские отвечать пред тобой?

— Да разве я виню тебя, святой отец, — сразу помягчел Ярослав. — Я рассудить тебя взываю. Какого рожна им надо было после победы Александра на Неве? Лишь дать ему кун поболе на дружину и оружие. И все. А они его поносить взялись. Срамить. Ливонцы на пороге, а они — крамольничать. По мне, крамола в войну измене равна, отец святой…

— Так, так, — кивал удовлетворенно владыка, искренне сочувствуя Ярославу. По тону князя и еще по каким-то неуловимым заметам Спиридон понял, что дело его удалось, что великий князь теперь отпустит Александра в Новгород, обязательно отпустит.

И от мысли такой на душе у Спиридона стало тепло и благостно — выполнил он, выполнил волю земли Новгородской.

XXIV

В НАРОДЕ — СИЛА

Великий Новгород встретил князя своего, Александра Ярославина, с искренней радостью и почетом. Толпы народа встречали его дружину, кричали ему славу, бросали вверх шапки. Князь видел лица простых людей, плакавших от радости и восторга. В церквах звонари били в колокола столь ревностно и старательно, словно князь возвращался не из изгнания, а со славной победоносной рати. Тысячи рук тянулись к нему, обещая свою поддержку, сотни глоток вопили: «Мы с тобой, Ярославич! Веди-и нас!»

И в сердце Александра поднималось высокое чувство благодарности к своему народу за веру и любовь к нему — своему князю. Он понимал, что именно в народе его сила и грядущие победы. Он понимал теперь, что должен только побеждать, ибо сила, поднявшая его ввысь, непобедима.

Князь Александр проехал на Вечевую площадь, поднялся на степень в сопровождении Степана Твердиславича и брата его — воеводы Домаша Твердиславича.

Вся площадь была запружена народом. Да что площадь, все пространство меж церквами, торжище вплоть до Волхова были заполнены ликующими новгородцами.

Князь шагнул к краю степени, поднял правую руку, приветствуя народ, и тут же поклонился, опустив руку едва не до полу. Повернулся в другую сторону — поклонился, в третью — тоже.

Новгородцы, любившие к себе почтение, вскричали в ответ так громко и радостно, что вспугнули стаи галок с церквей:

— Слава-а князю нашему-у! Слава-а!

Долго ждал князь, пока немного утихнет народ. Наконец заговорил:

— Здравствуйте, господа новгородцы! Рад зреть вас в добром здравии и прежней силе. Прибыл я по зову вашему и велению великого князя. И дабы впредь друг на друга обид не иметь, ни явных, ни тайных, сам я в верности клянусь бескорыстной, с вас же слово беру о вере мне безоглядной.

— Верим! — грянула площадь, и над толпой взметнулись мечи, копья.

Александр дождался, когда площадь приутихла, и закончил:

— Вашим словом и именем беру на себя отныне суд и правёж над переветчиками и смутьянами. Для них у меня будет один приговор…

Князь обвел горящим взором площадь, поднял руку, но не успел ее опустить и сказать еще, как за него выдохнула толпа:

— Сме-ерть!

После Вечевой площади было благословение владыки, и лишь после всего этого князь отправился наконец на Городище. Княгиня с сыном давно уже проехали туда.

Едва князь Александр въехал в ворота, как увидел бегущего ему навстречу брата Андрея. Александр соскочил с коня, подхватил налетевшего на него мальчика под мышки и подкинул вверх.

— Ну как ты здесь, брат, княжишь?

— А чего? Ничего мудреного, — сказал Андрей, тряхнув кудрями. — Все твоих супротивников в поруб упрятал.

— Молодец! — похвалил его Александр. — Славно управился.

Князь увидел Мишу Стояныча, шедшего от гридницы. Он, как всегда, широко и радостно улыбался.

— Здравствуй, Ярославич! Наконец-то.

— Ну что, Миша, чем обрадуешь?

— Невелика радость переветчиков по темницам сажать, князь. Но я считал сие полезным.

— Спасибо, спасибо, Миша. Сколько их там у тебя?

— Шестеро во главе с Гостятой.

— По чьему приговору брал?

— Гостяту вече приговорило, остальных — бояре, когда к тебе владыку слали. Не желаешь ли поговорить с ними?

— О чем?

— Ну о чем? — замялся Миша. — О чем хошь. Вот, наприклад[85], когда ливонцы близко подошли, Гостята пытался им бересту переслать.

— Грамоту? Какую?

— Вот, чти сам, — Миша протянул бересту, — сторож передал. Через него хотел Гостята переслать.

Александр развернул бересту, читал молча, нахмурив брови. Прочитав, протянул Мише.

— Бересту в огонь, Гостяту — в петлю.

— Правильно, Ярославич. Я тоже так мнил.

— Всех вместе. И немедля.

— А где, Ярославич? Здесь?

— Нет, везите на Торг, там и вздернете, объявив вины. Принародно.

Князь, держа за руку Андрея, направился к сеням.

XXV

У ТАЙНЫ ОДИН ХОЗЯИН

Александр догадывался, что немцы ждут его у Пскова. И именно поэтому не пошел сразу на Псков. Важно было с первых шагов запутать врага, ударить там, где менее всего ожидают ливонцы, поэтому князь до поры до времени никому, даже близким воеводам, не сообщал конечную цель пути.

Выступая из Новгорода, полки направлялись на Псков, и даже новгородцы, воодушевляя свои уходящие дружины, кричали им: «Освободите братьев наших, псковитян! Берите град копьем!»

И дружинники отвечали, что-де град возьмут, братьев освободят, а на посаднике Твердиле верхом в Новгород въедут.

Но едва Новгород скрылся за лесами, князь повернул полки на Ладогу. От своей дружины прискакал тверской воевода Кербет.

— Александр Ярославич, пошто так-то? На полуночь повернули?

Князь покосился на тверского воеводу, впервые выступившего с ним в поход.

— С ладожанами соединиться надо, Кербет.

— Так не лучше ль было послать за ними, чем всем полком волочиться?

— Не лучше, Кербет, не лучше.

Князь оглянулся через плечо, узнать, кто едет сзади. За спиной его ехали княжич Андрей с кормильцем Зосимой и Светозар. Свои. И все же Александр поманил Кербета поближе к себе. Тот подъехал, стременами соприкоснулись.

— Наперед, воевода, на носу заруби: коль хошь счастливой рати — менее всего суесловь о ней. Я ведаю, куда и зачем, — этого довольно.

Но и после соединения с ладожанами Александр Невский не стал поворачивать на Псков, как многие ожидали, а двинулся к Ижоре. Ходившие с ним на Неву полтора года назад воины узнавали места, и это скрашивало трудности похода: тогда посчастливилось, даст бог, и ныне все хорошо обойдется. Князь знает, что делает.

За один переход до Ижоры стали лагерем. Князю с княжичем быстро установили походный шатер, на костре испекли дичинку. Но прежде чем сесть за ужин, Александр разослал вперед дозоры, которым приказано было обеспечить безопасность своего лагеря.

При свете двух свечей князь и княжич начали ужин. Сидели на седлах, мясо брали руками с широкой тарели. Прислуживал им Светозар.

Во время ужина за шатром послышался громкий разговор, кто-то домогался у охраны увидеть князя.

— Кто там, узнай, — велел князь Светозару.

Тот вышел и тотчас вернулся.

— Там Пелгусий, Ярославич.

— Филипп?! — удивился князь. — Пусть войдет.

Пелгусий вошел. Лицо заросшее, одни глаза блестят.

— Здравствуй, князь! — воскликнул радостно и поклонился.

— Здравствуй, Филипп, — отвечал Александр. — Садись трапезничать. Чай, голоден?

— Да я… — замялся Пелгусий, не зная, всерьез или шутя князь его с собой приглашает. — Я токмо сказать хотел…

— Садись. Будешь есть и говорить.

Александр Ярославич взял кусок мяса и подал ему.

Пелгусий начал есть вначале нерешительно, словно раздумывая. Но потом голод взял свое. Филипп стал так быстро обгладывать кости и дробить их зубами, что княжич Андрей диву давался. Перехватив удивленный взгляд мальчика, Пелгусий спросил князя:

— Это, никак, княжич?

— Да, брат, — отвечал князь и тут же напомнил: — Рассказывай, Филипп. Я жду.

— Плохо, Ярославич. Ливонцы мой народ разогнали: кого убили, кого в полон взяли. Я вот с дружиной своей по лесам аки волк хоронюсь. Тут на твой дозор набежал, веришь — обрадовался, как матери родной. Бери нас под свою руку, князь. Ижорцы тебя не выдадут.

— Верю, Филипп. Помню вас еще по Неве. Недолог оказался мир, завоеванный тогда. Недолог.

— Так это ж ливонцы явились. Свеям-то еще долго икаться будет.

— Вот, вот. То свей, то ливонцы, то еще кто, а мы у Руси одни. Успевай только заслоняться. С ливонцами труднее будет, чем со свеями. Те хоть в куче были, а эти что саранча расползлись по всей земле.

— Ничего, Ярославич, раза два ударишь по больным местам, живо соберутся.

Князь испытующе посмотрел на ижорца: «Ишь ты, видать, догадливый старик». Вслух спросил:

— А куда, думаешь, иду я, Филипп?

— Ведомо, на Копорье, — ответил уверенно Пелгусий.

Александр удивленно покачал головой. Он никому еще из своих воевод не говорил об этом, полагая, что все сразу будет известно войску, а то и ливонцам. И, насколько знал князь через своих слуг, войско думает, что идут они в обхват Пскова. Отчасти так и есть. Но вот поди ж ты, Пелгусий даже и не задумался: на Копорье, и все тут.

— А как же догадался, Филипп?

— Чего тут гадать, Александр Ярославич. Как у вас, русских, говорится: у кого что болит, тот про то и говорит. У меня Копорье — костью в горле стоит. А тут ты с полками. Ясно, пришел мне кость из горла тащить.

— Молодец! — хлопнул Пелгусия по плечу князь и засмеялся. — Не зря тебя в христианскую веру обратили. Умница.

— То твой батюшка Ярослав Всеволодич в вашу веру нас перекрещивал. Он благо нам деял.

После ужина Александр приступил к расспросам о Копорье. Пелгусий подробно рассказал, что знал или о чем догадывался.

— Я думаю, Ярославич, самих ливонцев в крепости немного. Там более водь да эсты [86] управляются, и за посадника у них Янис.

— Постой, это какой Янис?

— Ну тот же, что до немцев сидел.

— Ишь ты, — усмехнулся князь, — двум богам служит, негодяй.

— Он думал, чай, если ливонцы в железах, то им и износу не будет.

— Возьмем Копорье — Янису петли не миновать, — пообещал князь и, помолчав, спросил: — Когда ворота они отворяют?

— Да по-разному: когда из рыцарей кто заявится, купцы приедут, когда дань везут, дрова, сено. Да мало ли.

— Т-так, — уронил князь, засмотревшись на огонь свечи. В дальнем углу шатра Зосима укладывал княжича спать:

— Дай-кось я тебе подоткну шубу-те.

Из-за стен шатра доносились голоса людей, тюканье топора, фырканье коней. Огромный лагерь постепенно затихал, отходя ко сну.

Пелгусию не хотелось нарушать затянувшееся молчание — пусть князь думает. Ему в ратном деле ума не занимать.

— Так говоришь, и сено везут в крепость? — спросил Александр.

— А как же? Коней, чай, кормить надо.

— Вот ты, Филипп, и повезешь сено.

— Кто? Я? — удивился Пелгусий.

— Ну, может, и не ты, но твои воины. Наложат на сани сено, потом — воинов с оружием, сверху опять сено.

Пелгусий выпучил глаза, восторженно зацокал языком:

— Ай, Ярославич, ну хитер, ну хитер!

А князь продолжал спокойно:

— Захватят ворота, а там и мы подоспеем.

XXVI

КОПОРЬЕ

К Копорью подошли через три дня. Еще раньше Александр выслал вперед дозоры, которым строго-настрого было наказано перед крепостью не являться, а, затаившись на дорогах, перехватывать всех едущих туда и не отпускать до прибытия князя.

У высокого соснового леса, где дорога, изгибаясь, уходила к крепости, князь увидел несколько саней, запряженных лошадьми. Возчики сидели кучкой у костра под охраной дружинников.

Навстречу князю подбежал дозорный, и Александр узнал в нем своего ловчего Якова Полочанина.

— Вот, Александр Ярославич, из Копорья по сено отправились.

— По сено? — переспросил князь. — Это нам и надо. — Обернулся к Светозару: — Скачи за Пелгусием.

Светозар ускакал. Александр подъехал к костру, слез с коня. Возчики поняли: князь. Вскочили с земли, испуганно пали ниц.

— Встаньте, — сказал князь и, когда возчики поднялись, спросил: — Сколько в крепости рыцарей?

По тому, как те переглянулись меж собой, он догадался: они не поняли его, не знают русского языка. Князь задал свой вопрос по-немецки. Его понял один из возчиков.

— Их там не более полета, князь, — ответил он.

— На воротах, где вы проехали, сколько их стоит?

— Мы видели двух, но, наверно, есть еще и в сторожке два-три человека.

— А остальные где?

— Их братняя изба сразу за церковью.

— Окромя рыцарей, кто вооружен еще?

— Дружина Яниса вся при мечах и копьях.

— А вы сами чьи?

От этого вопроса возчик смутился, вздохнув, ответил:

— Мы слуги Яниса, князь.

— Т-так, — сказал князь тоном, испугавшим возчика.

— Мы подневольные, князь, — залепетал он. — Не гневись на нас, есть-пить надо. А от рыцарей и мы добра не видим, одни плети.

— Перестань, — прервал его князь. — Никто вас не винит.

Тут показался Пелгусий в сопровождении своей дружины.

— Филипп, тебе повезло, — подмигнул ему Александр. — Надо Янису сена отвезти.

— Добро, Ярославич, сейчас сотворим.

Пелгусий велел одному из возчиков показать, где у них сено. Остальные эсты остались у костра. Князь разрешил дружине спешиться, но новые костры разводить запретил.

— Скоро в бой, там согреемся.

Вскоре подъехали пять возов, нагруженных сеном. Пелгусий подскакал к князю.

— Александр Ярославич, готово. Вели начинать.

Князь окинул придирчивым взглядом возы с сеном, остался доволен.

— Кабы не знал, не подумал бы. Сколь их там у тебя?

— Более тридцати, князь.

— Добро.

Александр подошел к возам и, к удивлению дружины, заговорил с ними:

— Слушайте меня все! Для вас главное — взять ворота. Это легко, там воинов немного. Но того главнее — удержать ворота открытыми до нашего прихода.

— Надейся, князь, удержим, — послышалось с одного воза.

— Надеюсь, — сказал Александр и перекрестил возы. — С богом!

Из эстов-возчиков Пелгусий пустил только одного, нa первых санях. На остальные сани возчиками посадил своих воинов, нахлобучив им шапки с пленных эстов. Сани тронулись в сторону Копорья. Князь попросил подвести ему коня. Глядя на него, сели в седла и дружинники. Ярославич повернулся к ним.

— Ворвемся в крепость, сразу за церковь скачем. Там ливонцы. Безоружных не бить, в том чести нет. Переветчика Яниса живым хочу зреть.

Князь хотел уже тронуть коня, но тут подскакал Яков.

— Александр Ярославич, а что с этими делать? — кивнул на эстов.

— Отпусти с миром. Они уже нам служат.

Князь покосился на брата, сидевшего в седле. Не хотелось оставлять его — обида ведь это. И боязно было в бой сразу пускать — слишком юн, неопытен.

— Светозар, — позвал негромко князь и, когда тот подъехал, сказал ему: — Сам в сечу не лезь, побереги княжича с Зосимой.

— Хорошо Ярославич, — кивнул Светозар и отъехал к Андрею.

Князь не спеша поехал, за ним устремилась дружина, теснясь на узкой дороге.

Как только выехали из леса, увидели шагах в трехстах Копорье. Ворота открыты, саней не видно. От крепости навстречу русским едут двое верховых. По их платью князь сразу догадался, что это ливонцы.

Александр ожег коня плетью и наддал ходу. Те двое, увидев невесть откуда вдруг явившееся войско, сначала остановили коней, а потом, воскликнув: «Майн гот!», стали заворачивать их.

— Хальт! — рявкнул Александр и выхватил меч. Немцы успели лишь повернуть коней, а их уже догнал Александр. Ударил одного мечом плашмя по верхушке шлема. Шлем со звоном и дребезжаньем слетел с головы, а немец, закричав что-то, сиганул с коня в сугроб. Второму немцу прямо на спину прыгнул Яков и свалился вместе с ним на дорогу.

Князь понимал — нельзя терять ни мгновения, потому что их уже видят из крепости. Он обернулся, нашел глазами брата и крикнул ему:

— Андрей, бери этих в полон! Яков, ты с княжичем!

Яков оттащил пленных с пути. Мимо, ускоряя бег, хлынула дружина. Пленные были столь озадачены, что Яков и Светозар без труда обезоружили их и связали. Княжич, спрыгнув с коня, бегал тут же, суетился, хватался за меч.

— Крепче вяжите псов! Крепче!

Зосима тихо ухмылялся в бороду, довольный мудрым решением князя — не допустил отрока до сечи и боевым приказом уважил: полон взять.

Дружина влетела в крепость и сразу стала растекаться по улочкам и проулкам, настигая и разя всех оружных. За церковью, где находилась изба рыцарей, завязалась отчаянная сеча. Ливонцы оборонялись дружно и мужественно, не допуская русских в избу.

Дружина посадника Яниса разбежалась, самого его поймали в тереме и вытащили на высокое крыльцо. Пелгусий держал Яниса за ворот.

— Где князь?! — крикнул он. — Скорей князя!

Несколько человек бросились искать Александра Невского. Он появился из-за церкви, подъехал к крыльцу и едва слез с коня, как Пелгусий вдруг с остервенением швырнул Яниса под ноги князю.

— Н-на его тебе, Ярославич!

Янис скатился по ступеням и оказался у самых ног князя. Весь сжался в комок, ожидая удара. Но князь прошел мимо и поднялся на крыльцо.

— Спасибо, Филипп.

По знаку Пелгусия из терема вынесли лавку. Князь сел на нее. Долго смотрел на копошившегося внизу Яниса. Тот поднялся на ноги, ссутулился, мелко дрожал не то от холода, не то от испуга.

Вдруг за спиной князя из терема выбежала женщина с шубой в руках, что-то крикнула по-эстски. Хотела сбежать вниз по ступеням, но ее остановил Пелгусий.

Женщина заплакала, завыв тонко и жалобно. Князь покосился на Пелгусия.

— Кинь… ему. А эту — в терем.

Пелгусий швырнул шубу под ноги Янису. Тот вопросительно взглянул на князя, все еще не веря в такое великодушие. Александр кивнул головой: «Надевай». Янис схватил шубу, накинул на дрожащие плечи.

— Спасибо, князь, спасибо, — лепетал он, и в душе его вдруг вспыхнула искра надежды.

Князь дождался, когда уведут женщину, и спросил Яниса:

— Чем объяснишь ты предательство свое?

— Прости, князь. Но их пришла такая сила, такая сила… Разве могли мы устоять против них?

— А почему он устоял? — кивнул князь на Пелгусия.

В это время из-за церкви прискакал дружинник.

— Князь, ливонцы заперлись в избе, и никак их не выковырнуть. Дозволь поджечь?

— Не сметь! Крепость уже наша, и поджигальника сразу судить буду. А ливонцам моим именем передайте: сложат оружие — свой живот сохранят. Будут упорствовать — все погибнут.

Дружинник ускакал. Янис, слышавший разговор, сказал поспешно:

— Я, князь, и меча в руки не брал, сразу эвон ему отдался.

— Ты — другое дело, — нахмурился Александр. — Они воины, ты — предатель. Не равняйся с ними.

— Дозволь искупить вину свою, князь.

— Предательство искупают смертью, Янис.

Янис упал на колени.

— Все, — решительно отрезал князь. — Повесить.

Дружинники Пелгусия тут же притащили откуда-то длинный брус. Пока ижорцы ладили виселицу, к крыльцу подъехал княжич Андрей с пленными и своими спутниками. Отрок соскочил с коня, быстро взбежал по ступеням к брату, сказал с едва скрываемым ликованием:

— Полон доставлен, князь, в целости и сохранности.

— Спасибо, Андрей, — Александр похлопал рукой по лавке. — Садись здесь, будем судить.

Пленные немцы с ужасом смотрели на приготовления к казни. Виселица так заворожила их, что они не услышали первого вопроса князя. Пришлось Якову толкнуть одного в бок.

— Вы что, оглохли?!

— Я спрашиваю вас, — сказал князь по-немецки, — куда и зачем вы ехали?

— О князь, — заговорил один из немцев. — Мы ехали к магистру Ордена с грамотой от копорского старейшины.

— Где она?

Немец беспомощно мотнул головой, давая понять, что он связан.

— Развяжи, — кивнул князь Якову. — Обоих развяжи.

Яков развязал пленников.

— Вот, вот. — Немец поспешно извлек из-за пазухи пергамент и, поднявшись по ступеням, отдал князю. Александр развернул грамоту, быстро пробежал ее глазами.

— И только-то?

— Да-a, более ничего, — отвечал виновато немец.

— Но здесь речь о дани с окрестных весей, о пошлинах с купцов, о затратах на похороны…

— Магистр любит все считать, князь, — сказал немец.

Александр задумался, потом свернул грамоту, протянул немцу:

— Возьми и вези своему магистру. А обо мне скажешь, что-де князь новгородский уже за спиной у него и ищет рати с ним скорой. Понял?

— Понял, князь, — молвил немец, все еще не веря в такое чудесное избавление.

— Яков, верни им коней, оружие, — приказал Александр.

Немцы растроганно кланялись. Княжич Андрей, внимательно наблюдавший за всем, понял наконец, чем кончился суд.

— Ты что? Отпускаешь их? — спросил он брата, кусая задрожавшие губы. — Мы их полонили, а ты их… так. Да?

— Так надо, брат, — сказал Александр, положив рукy на плечо Андрею. Тот обиженно сбросил ее.

Яков повел ошалевших от радости немцев к коням. Андрей с тоской смотрел вслед им, губы у него тряслись, он готов был заплакать. Так просто, так легко отпустили его пленников!

Тут Пелгусий наклонился к князю.

Александр Ярославич, готово.

— Вздергивайте, — махнул рукой князь.

Ижорцы схватили Яниса, потащили к виселице.

Сорвали с него шубу, наброшенную на плечи. Янис был бледен как полотно, шептал хрипло: «Господи… господи… господи».

Два воина, не сговариваясь, схватили его, подняли. Третий ловко накинул петлю на шею.

— Пускайте.

Княжич сидел притихший, испуганно шваркая носом. Князь наклонился к брату, спросил:

— Ты так хотел с немцами? Да?

Андрей отрицательно замотал головой.

— То-то, — удовлетворенно сказал князь.

Из-за церкви прибежали воины, сообщили радостно:

— Александр Ярославич, ливонцы сдались.

— Оружие отобрать, брони и латы снять, и в полон.

К крыльцу подвели двух эстов. Князь узнал их — когда-то сам ставил князьями в водьской земле.

— Переветчики, — нахмурился князь, подымаясь с лавки.

Пленные пали на колени.

— Прости, Александр Ярославич.

— Вздернуть, — жестко бросил князь и удалился с княжичем Андреем в терем. Там уже хозяйничали Зосима и Светозар.

— Светозар! Пошли пару верховых в сторону моря, откуда дружина Миши Стояныча заходила. Надо сообщать им — Копорье наше. Пусть греться спешат. Найди воевод Домаша с Кербетом, передай от меня им: город наш! Наш! Чтоб из их воинов кто грабить мизинных людей или амбары не вздумал. Замечу на сем — повешу.

Светозар ушел. Вскоре явился Пелгусий. Слуги стали носить на стол еду, питье. Княжич Андрей сидел притихший, грустный.

— Что, брат, все еще серчаешь за немцев своих? — спросил Александр.

Княжич покачал головой неопределенно.

— Запомни, Андрей, — сказал ему брат, — послов убивать — позор несмываемый. Пленных — тож. А слава — не забава, худой не хочу. — И велел всем вместе садиться обедать.

Выпив чашу меду и съев просяную кашу, князь обратился к Пелгусию:

— Филипп, пока ты в Копорье остаешься за наместника. Сиднем не сиди, добра не высидишь. Сколь есть возможности, тереби ливонцев, дружину сразу же пусти в зажитье по их весям. Чем более солить им станешь, тем нам легче хлебать будет. Уразумел?

— Уразумел, Александр Ярославич.

— Да с воротами-то не хлопай навроде этих.

Напоминание о воротах вдруг развеселило Пелгусия, и он, смеясь, рассказал князю, как повстречались сенные возы у самых ворот с выехавшими из Копорья двумя рыцарями. Ливонцы, увидев ехавших им навстречу мужиков с сеном, закричали на них, требуя дороги, троих перетянули плетьми за нерасторопность. Воины стерпели, а как хотелось наказать наглецов!

Александр долго смеялся над этим рассказом.

— Молодцы! За то, что достало ума не выдать себя, меду им корчагу от меня.

Обед затянулся до сумерек. Потом пришел Светозар, за ним пожаловали воеводы Домаш и Кербет. Князь звал всех за стол, сам щедро наливал меду, внимательно слушал их рассказы. А когда захмелевший Светозар запел вдруг:

У коня ли у лихого грива золотая,

у меня ли молодова жена молодая… —

князь с удовольствием поддел ему. Стало темно, слуги зажгли свечи. Зосима увел княжича укладывать спать.

Постепенно застолье начало стихать. Свалился на лавку Пелгусий и захрапел. Ушли воеводы. Давно бы и Светозар завалился спать, если б не князь. Александр сидел за столом, щурясь, смотрел на огонь свечи, думал о чем-то. Потом приказал Светозару:

— Достань мне писало, чернил. Буду писать.

Светозар очистил перед князем стол, вытер рукавом сорочки столешницу.

— Александр Ярославич, давай я писать буду, а ты говори — что.

— Сказано, сам буду, — ответил упрямо князь. — А ты накинь шубу да приведи мне Мишу Стояныча.

Князь взял перо, попробовал на пальце очинку его и начал быстро писать.

Светозар возвратился не скоро — едва отыскал Мишу, с великим трудом удалось растолкать и поднять веселого новгородца. Светозар думал, князь станет распекать за долгое отсутствие, но он, подняв голову от пергамента, сказал: «A-а, пришли. Садись, Миша» — и указал напротив себя.

Миша присел к столу, тряхнул кудлатой головой.

— Что, поди, башка трещит? — спросил князь. — Так выпей чего.

— Ежели чуток, то можно.

Миша налил до краев чашу, пил долго, вздрагивая от внутреннего озноба.

— Фу-у-у, — выдохнул наконец с облегчением.

— Ну, прояснило?

— Прояснило, Ярославич, — улыбнулся Миша. — Аж вызвездило.

— Тогда слушай. Заутре поедешь в Новгород. Поедешь не один, весь полон повезешь на Городище.

— Ну вот, понравилось, — нахмурился Миша. — То бояр тебе по порубам хоронил, теперь ливонцев.

— Дурак, — беззлобно сказал князь, — тут дело важное, никому, окромя тебя, доверить не могу. Ливонцы — это попутно, для виду. А главное, из Новгорода немедля потечешь во Владимир, к великому князю.

— Зря меня шлешь, Ярославич, — улыбнулся Миша.

— Почему?

— Потому что твой батюшка уже выставил меня однажды ни с чем. Дело тоже важное было.

— Сейчас ты с моей грамотой едешь. И потом, с тобой поедет княжич Андрей. Ты, грамота, княжич — неужто втроем великого князя не уговорите?

— Втроем, может, и одолеем, — вздохнул Миша. — А что хоть просить-то?

— Вот это другое дело, — посерьезнел князь. — С этого бы и начинал. — Он помолчал, собираясь с мыслями, внимательно посмотрел Мише в глаза, словно проверяя, готов ли тот усвоить сказанное. — Копорье, Миша, — это тьфу! Пустяк по сравнению с тем, что грядет впереди в ратоборстве с Орденом. Они не ждали нас здесь, вот мы и сверху оказались. А пойди мы завтра на Юрьев, нас в пух разметут. Нашими тремя тысячами с Орденом не управиться.

— А куда ж ты сейчас пойдешь, Ярославич?

Александр улыбнулся, спросил прищурившись:

— А ты как думаешь?

— Я думал — на Дерпт. Но раз ты не решаешься…

— Вот и немцы так думают. Пусть ждут, готовятся. А я ударю в другом месте. Этим сейчас только и могу верх брать — нежданным-негаданным всюду являться. А уж когда приведете вы с княжичем тысяч десять-двадцать суздальцев, вот тогда я рыцарям сам поле для рати укажу. Пожалуйте, скажу, господа, на пир честной.

Из Мишиной головы улетучились остатки хмеля, понял наконец всю серьезность дела и свою ответственность. Даже не улыбался. Долго князь наставлял его, как и что говорить великому князю, как потом найти его, Александра. Прощаясь с Мишей уже далеко за полночь, наказал последнее:

— Помни и дружину свою убеди, что едете лишь полон в поруб хоронить. Возьми сколь для того саней требуется и спеши. Да боярам-то не забудь полон показать, пусть тешатся, что не зря куны тратили.

После ухода Миши прошел к лавке, где Светозар постелил для него, отстегнул меч, положил к стене. Перекрестившись, лег. И только теперь почувствовал смертельную усталость.

ХХVII

ИЗГОНОМ НА ПСКОВ

Внезапное и неожиданное появление новгородских дружин под самым носом встревожило Орден. Вольская земля, вчера только принадлежавшая ливонцам, верно служившая им и дававшая выход к Варяжскому морю[87], сегодня опять стала новгородской.

Услышав об успехах русских, восстал против немецких поработителей остров Сааремаа. Чтобы бросить на борьбу с князем Александром все силы, Орден вынужден был принять требования восставших и заключить с островитянами мир.

Но Александр не ждал, когда Орден соберется с силами — от Копорья он двинул дружину на юг, перерезая все пути к Пскову. Никто не мог с уверенностью сказать, где завтра явится новгородский князь со своей дружиной. На дорогах уже хозяйничали его дозоры, перехватывая не только рыцарей, но и торговых людей.

Эти маленькие успехи не обманывали князя, не кружили ему голову, он знал: Орден силен, очень силен, и главные испытания — впереди. Но Александр Невский был твердо убежден в том, что эти сегодняшние победы поднимают дух его войска, веру в грядущий разгром Ордена.

Посланный великим князем Миша Звонец с большим трудом отыскал Александра Ярославича на одной из глухих дорог за Псковским озером. Мишу поймали дозорные, приняли его за переветчика, и, позарясь на дорогую шубу и коня, решили поначалу убить. Лишь грамота Ярослава спасла Мишу от смерти. Заупрямься он, заспесивься перед мизинными людишками, и сгинул бы безвестно.

Князь сидел в шатре с воеводами, когда привели к нему Мишу Звонца. Александр и обрадовался, увидев его, и насторожился — знал, что отец посылает Звонца с самыми важными вестями.

— Что случилось, Миша?

— Читай, Александр Ярославич, — сказал Миша, подавая грамоту. — Не смею наперед великого князя говорить.

Князь торопливо развернул грамоту, начал читать сообщение отца: «Сим спешу уведомить тебя, Александр, что злонамеренный хан Батый со всем его войском поганым прошел ныне из Угор по Руси, прошел вельми поспешно и убежал за Волгу. Как стало ведомо мне, побежал он едва ли не в Каракорум[88] — стольный град их. Сказывают, великий хан их помер, и я мню, Батый отправился его стол себе добывать. А буде свернут друг другу шеи, то нам бы корысть великую сотворили. Слава всевышнему и пресвятой богородице, что услышали молитвы наши и плач земли Русской — нечестивцев их же волей прогнали от нас…»

Князь поднял от грамоты сияющие глаза:

— Спасибо, Миша, за весть добрую. — Обернулся к Светозару: — Налей ему меду теплого чашу.

Сам стал читать дальше: «Войско тебе сбираю спешно. Тысяч пятнадцать пошлю с Андреем. Когда бог попустит сойтись с рыцарями, вспомни Амовжу, где ты заслоном завел их в мешок. Подумай, сын, крепко подумай, допрежь сломать копье о железное рыло свиньи ихой».

— Эхма! — сказал вслух князь. — Амовжу, чай, и они помнят, в другой раз в мешок не заманишь.

Он сообщил воеводам добрую весть об уходе Батыя с Русской земли.

— Светозар, вели играть сбор.

На морозе трубы плохо играли, но дружину собрали быстро. Князь вышел из шатра в сопровождении воевод и посла владимирского. Дождавшись, когда утихнет дружина, он заговорил:

— Дорогие воины мои, только что прибыл гонец от великого князя с вестью радостной. Хан Батый со всем его войском поганым ушел с Русской земли туда ж, откуда притек к нам.

— Любо-о-о! Славно-о-о! — закричали воины, искренне радуясь доброй вести. Многие обнимались меж собой, поднимали ввысь мечи, копья, потрясая ими. Когда схлынула первая волна восторга. Александр сказал:

— Теперь Русь ждет от нас, когда мы дадим вздохнуть ей от ливонцев.

— Веди нас, князь! Веди! — вскричали дружинники.

И тут в дальних рядах крикнул кто-то: «На Псков!»

Потом клич этот подхватили другие.

— На Псков! На Псков!

Князь покосился на Кербета, тот подмигнул в ответ: а что, мол, я говорил. Александр поднял руку, прося тишины, сказал:

— Воля ваша с моей согласна. Ведомо мне от верных людей, томятся псковичи под ливонцами. Не чают, когда вновь будут под рукой нашей. — Князь обернулся к слугам: — Коня мне!

Александру подвели его вороного, любимого. Князь сел в седло, окинул взором дружину.

— Коли бог к нам милостив, попробуем Псков изгоном взять. Не отставать!

Александр выехал вперед, рядом воин с прапором, следом дружина.

Проехав до озера, князь оглянулся, увидев далеко растянувшееся войско, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Растянулись вожжой, а еще Псков копьем взять хотим.

— Так снег же глубокий, Ярославич, — сказал Светозар. — Хошь не хошь, а теснись дорогой.

— Вижу и сам. Не слепой. Да токмо не легче от этого.

Когда впереди замаячили луковицы псковских церквей, дружина прибавила ходу. Перед городом дорога стала пошире, и всадники сразу же перестроились по четверо-пятеро в ряд.

Ворота были открыты, но, когда в виду города явилась дружина, у ворот началась свалка. Рыцари, находившиеся там, бросились закрывать их, а псковичи, признавшие в приближающемся войске своих, стали отчаянно препятствовать ливонцам. Рыцари закололи двух псковичей, но не устрашили остальных, а, наоборот, обозлили. Поскольку псковичи не были вооружены, они бились с рыцарями чем попадя: кто размахивал багром, кто оглоблей от саней, кто пытался надеть на рыцаря корзину, чтобы свалить его и обезоружить.

Это позволило дружине на полном скаку влететь в Псков.

— Никого не выпускать! — крикнул Александр. — Перекрыть все ворота!

Дружина устремилась на Вечевую площадь, а от нее стала растекаться по улицам и переулкам, догоняя и разя разбегавшихся рыцарей. Внезапность налета не позволила рыцарям сосредоточиться в одном месте. Они отбивались там, где были застигнуты.

Если при взятии Копорья дружине самой пришлось добывать победу, то в Пскове на сторону Александра сразу же поднялись все мизинные люди. Они кинулись помогать дружинникам, ловить и обезоруживать рыцарей. Видя такое рвение народа, князь остановил коня у вечевой колокольни, соскочил с него и, сев на крыльце, крикнул:

— Приведите мне Твердилу!

— Твердилу-у-у! — завопили мстительно люди и гурьбой кинулись в сторону его терема.

Но предателя-посадника дома не оказалось. Люди разбежались по всему городу, крича на всех углах:

— Твердилу к князю! Твердилу на суд!

Весь город поднялся на ноги искать беглеца. Наконец нашли его в сарае корзинщика и приволокли к князю. Он не был связан, но не мог и рукой двинуть, так как все его тучное тело было плотно втиснуто в корзину, лишь голова торчала.

Увидев Твердилу в таком жалком состоянии, князь нахмурился, спросил сухо:

— Что, Твердила Иванкович, не любо быть лозой оплетенным?

— Прости, Александр Ярославич, — всхлипнул Твердила, — проникнись заботой моей, пойми меня.

— Заботой предателя проникаться не хочу, — сказал жестко князь. — Понимать переветчика не желаю. Скорее врага своего лютого пойму, чем предателя. Молись, Твердила, если бог примет твою молитву.

Так в корзине и повесили Твердилу на виселице, где совсем недавно вешали ливонцы сторонников князя.

Потом псковичи приволокли бояр, служивших немцам. Суд Александра был короток:

— Вздернуть!

Ни мольбы, ни слезы не могли смягчить его сердце. Предательство князь почитал самым тяжким и непростительным грехом.

На площадь дружинники пригнали связанных пленных рыцарей. Все они были без шапок. К князю подошел воевода Кербет, еще разгоряченный боем:

— Александр Ярославич, что с этими велишь сотворить?

— Этих обменяем, Кербет.

— Ну гляди, тебе видней, — вздохнул воевода с сожалением. — Что до меня, я б их… Сколь наших сгубили — посчитай.

Александр поднялся со ступеньки, похлопал воеводу по плечу:

— Воин ты добрый, Кербет, а мироустроитель плохой. Зло в бою хорошо, а в миру — помеха. Мужей наших не воротишь, царствие им небесное, а убийством безоружных чести себе не прибавишь. Скорее, наоборот, последнюю потеряешь.

Князь прошел к толпе пленных ливонцев. Остановился перед ними, медленно обвел суровым взглядом. Заговорил по-немецки:

— Сколько раз земле Русской вас учить надо? — Князь остановился, словно ожидая ответа, но рыцари молчали. — Неужто не знаете, что земля наша горит под чужими ногами, ибо закона и власти чужой не приемлет? Может, вам туда хочется? — Александр указал на виселицы. Рыцари молчали, и он повторил уже настойчивее: — Я спрашиваю, вам в петлю хочется? Отвечайте!

— Нет, — прошелестело в толпе рыцарей.

— То-то же, — вдруг улыбнулся князь. — А чтоб наука вам впрок пошла, придется, господа рыцари, попариться в порубах новгородских.

Князь обернулся, кивком головы подозвал к себе Сбыслава.

— Сними со всех брони, железа, — и пешком в Новгород. Слышь, пешком! Там вели запереть в поруб и давать на день по куску хлеба и по чуму воды. Не более.

В это время к князю протиснулись два псковича.

— Воля твоя, князь, но отдай нам того, рыжего. Эвон, черт долговязый, хоронится за чужую спину, чует кошка…

— А что он вам?

— Александр Ярославич, — заговорили, перебивая друг друга, псковичи. — Это злодей, каких свет не зрел. Он не токмо твоих сторонников казнил, а и малых детей не щадил, говоря при сем: дурную, мол, траву с корнем рвать надо. Отдай его нам, князь.

— Ну что ж, — нахмурился Александр. — Берите. Да все вины ему прочтите, дабы ведали пленные рыцари о справедливости и неотвратимости суда вашего.

Князь круто повернулся и пошел с площади, сопровождаемый Светозаром и Кербетом. Шли не оглядываясь. Сзади завизжал вдруг по-поросячьи рыжий ливонец, которого псковичи тащили к виселице.

XXVIII

«ГЛАВНЫЙ БОЙ ДАЮ Я!»

О прибытии владимиро-суздальцев во главе с княжичем Андреем сообщили городу колокола, ударившие вдруг во внеурочное время.

Войско медленно двигалось со стороны Новгорода с развернутыми хоругвями, слышны были трубы.

Миша Стояныч прискакал вперед, чтобы предупредить князя о приближении полков. Александр обнял Мишу, поцеловал.

— Спасибо, Миша. Поспели вовремя. Только зачем шуму столько?

Миша засмеялся лукаво.

— Андрей Ярославич велел гудеть, насколько духу хватит, дабы враги, заслыша нас, дрожали от страху.

Княжич Андрей лихо въехал в Псков впереди войска. Александр, увидев брата, усмехнулся в бороду: «Неужто и я таким был когда-то?»

Думал, обнимутся при встрече, но Андрей, соскочив с коня, не дошел до брата несколько шагов. Остановился и, приложив руку к сердцу, сделал легкий поклон, молвил с важностью:

— Здравствуй, князь! Прими от великого князя полки оружные, числом воинов более пятнадцати тысяч.

Князь игру брата принял серьезно:

— Здравствуй, Андрей Ярославич, — поклонился ему в ответ. — Спасибо за войско. Как доехал? Все ль ладно в пути было?

— Слава богу, все ладно, князь. Окромя… Когда под Москвой лагерем стояли, воины из леса выпугнули вепря, и тот, мчась сквозь кусты, стоптал мой шатер.

— Ух ты! — удивился Александр. — А где ж ты был?

— В шатре трапезничал с Зосимой, — отвечал, не скрывая гордости, Андрей.

— Ну и?

— А ништо. Зосиме ухо отдавил вепрь копытом, мне синяк на боку сотворил да шатер изодрал.

Князь и все, кто стоял рядом, рассмеялись. Княжич Андрей побледнел, насупился. Сколько страху пережил, когда вдруг на него шатер повалился, когда перекатилось через них что-то визжащее, сопящее!

— Ты сказываешь, Зосиме на ухо копытом? Ха-ха-ха-ха!

Подошедшему Зосиме велено было показать ухо. И когда он выпростал его из-под шапки, вспухшее, синее, все развеселились еще пуще.

— Как же ты умудрился под копыто-то ухом? А?

— А леший его ведает, — отвечал Зосима, начиная заражаться весельем. — А токмо спать теперь на нем не приходится.

Александр увел расстроенного брата в терем. Раздеваясь в светлице, спросил его:

— Чего это ты осерчал, Андрей?

— А чего все смеются? Поглядел бы я, коли б на них вепрь наскочил.

— Знаю, брат, испытал. Ну а вперед тебе совет: коли народ смеется, ты с ним смейся, ибо твоя серьезность при сем того смешнее кажется.

В дверь заглянул Миша Стояныч.

— Александр Ярославич, где велишь владимирцам стать?

— Под городом пусть шатры ставят. В городе яблоку негде пасть.

— Так ладно ль, Ярославич? Мы уж в пути неделю мерзли.

— Ладно будет. Чай, не на масленицу сюда притекли. А с завтрева греться начнем, да так, что косточки затрещат.

Миша ушел. Князь и без того понимал, что зимой в шатрах стоять несладко. Но затевать переселение новгородцев в шатры, а владимирцев в избы не было уже времени. Ни одного дня не хотел терять князь, ни одного часу.

Еще со своего наместничества в Новгороде Александр понял: чем долее стоит без дела войско, тем ниже его боевой дух. Бездельничающий воин уже становится не врагу страшен, а своему смерду или ремесленнику, — если не воюет, то грабить начнет.

Вечером князь собрал всех своих воевод и тысяцких и объявил им:

— Заутре выступаем, господа. Владимирцы и моя дружина идут под моей рукой в сторону Юрьева. Я больно спешить не буду, поскольку все пешцы и обозы тоже при мне пойдут. Ты, воевода Кербет, со своей дружиной побежишь на заход, уклоняясь более в сторону полуденную. Тебе, Домаш, идти строго на заход, имея о правую руку меня с войском, а о левую — Кербета. Перейдя русский рубеж, занимайтесь зажитьем, но не забывайте и главного — поиска ливонцев. Увидя оных, исполчайтесь к бою и немедля ко мне гонца надежного шлите с донесением о числе врага и месте боя. Сколь бы ни встретили немцев, затевайте бой. Не бойтесь побитыми быть. Помните, мне важно силу их узнать. А как узнать, если не биться?

— А коли не захочется битым-то быть? — отозвался из угла Домаш.

Князь повернулся в его сторону. Увидел в свете свечи широкую грудь Домаша, туго обтянутую бахтерцом, окладистую черную бороду, смелый взгляд.

Подумал: «Да, этот не захочет битым оказаться. Не захочет».

— Ну что ж, дай-то бог, Домаш Твердиславич, нам сверху быть. Но я говорю о худшем не ради унижения чести вашей, а ради выгоды общей.

— Какая ж выгода битым оказаться?

— А такая. Есть у меня вести, что ливонцы собрались в кулак железный. И ни тебе, Домаш, ни Кербету кулак этот в одиночку не одолеть. Носы об него разобьете — и то хорошо.

— Что ж тут хорошего? — не вытерпел и Кербет.

— А то, воевода, — повысил голос князь, — что чем сильнее вы носы разобьете, тем более рыцарей в удаче обнадежите.

— А что ж нам с носами битыми творить? — улыбнулся Домаш. — Снегом, что ли, холодить?

Князь взглянул на Домаша, принял его шутливый тон, улыбнулся.

— Носы, воевода, ко мне несите. Да так, чтоб на хвосте у вас рыцари сидели.

Потом князь помолчал и заключил уже строго:

— Помните, главный бой даю я! Ваше дело — найти их, пощипать и ко мне привести.

XXIX

ПОЛЫННАЯ ПРАВДА

Течец Домаша по имени Ладимир, помня приказ воеводы: скакать к князю не жалея коня, пробивался по глубокому снегу через леса и болота весь день. Ладимир надеялся напасть на след войска и уж по нему догнать князя. След войска — это не след одного человека, и Ладимир знал — найдет его. Но гонки этой не вынес конь. Запалившись, пал в нескольких шагах от безбрежной равнины озера. И когда Ладимир, увязая в снегу, пробился наконец к озеру и почувствовал под ногами крепкий, зализанный ветрами снег, он чуть не заплакал от обиды. По этой тверди как бы славно помчался он вдогон князю на своем коне! «Ах конь мой, конь, прости, брат, что гнал тебя, не щадя, что не сберег до этого ровного и легкого пути…»

Теперь Ладимир сам бежал по прочному панцирю озера. На павшем коне он оставил седло, тороки с хлебом, лук со стрелами. Хотел бросить и тяжелый меч, чтоб легче бежать было, да вспомнил о диких зверях, встреча с которыми для безоружного может кончиться плохо.

Уже вечерело. Ладимир торопился засветло найти хоть какие-нибудь следы войска. И тут далеко впереди на ровной белой глади он увидел движущуюся черную точку. Она становилась все больше и больше, и наконец зоркий глаз Ладимира различил коня, сани и даже седока в санях. Воин побежал наперерез, призывно махая руками. Он боялся, как бы седок не испугался его и не кинулся прочь.

И тот, заметив наконец человека, повернул к нему навстречу. Запыхавшийся Ладимир подбежал к саням, облокотился тяжело на оглоблю.

— Фу-у, спасибо, мил человек, что не убежал, не испугался меня.

— А чего мне путаться, — отвечал седок. — Человек один на льду, стало быть, в беде он.

— Ты чей, откуда?

— Я с Рожицкого острова, смерд Лочка.

— А я гонец воеводы Домаша, мне без промедления надо к князю Александру Ярославичу. Вести у меня важные для него. Вези, мил человек, вези меня к нему.

— Садись, чего ж теперь, — согласился смерд и стал заворачивать коня. — Слава богу, князь недалече тут.

Ладимир упал мешком на сено в санях, пообещал:

— Он не оставит твоей услуги. Слышь, князь должным не останется.

— Ладно, чего уж, — ответил Лочка, подстегнув кнутиком коня. — Мы сами у него в долгу неоплатном.

Маленький мохноногий конь смерда, пофыркивая, резво бежал по льду Чудского озера. Уже в темноте выбрались они на берег, а там вскоре приехали в лагерь.

Узнав, что на санях гонец Домаша, сторожа без помех пропустили приехавших к шатру князя.

Александр еще не ложился, в шатре помимо брата и Зосимы были Светозар и Миша Стояныч. Увидев гонца, князь вскинул брови: «Ну?!»

— Ныне утром, князь, воевода Домаш напал на ливонцев.

— Где? Сколько их? — быстро спросил князь.

— В одном переходе отсюда. Воевода велел передать тебе, что мнит он, там главные силы их.

— Почему он так решил?

— Потому что хоругви магистра видны были и помимо рыцарей великое множество пешей чуди.

— Как нападал Домаш?

— Не ведаю, князь. Перед этим он отправил меня к тебе и гонца к воеводе Кербету.

— К Кербету? Зачем?

— Звать его на помощь.

— Что, перевес у них велик?

— Очень велик, князь. Раз в пять, если не в десять.

— Т-ак. — Александр вскочил, находил по шатру, едва не гася свечу. Потом остановился напротив Ладимира.

— Как думаешь, выдюжит он?

— Трудно, князь. Снег глубокий, едва не по брюхо коням.

— Он и ихним коням по брюхо, не токмо нашим. Ты не виляй, говори как на духу: выстоит Домаш?

— Боюсь, нет, князь, — вздохнул Ладимир. — Перевес велик.

— Молодец, — нахмурился Александр и опять заходил по шатру. — Молодец! Мне в сей час ухарство хвастливое ни к чему. Мне полынная правда злата дороже.

Ладимир переступил с ноги на ногу.

— Я думаю, Александр Ярославич, как бы весь отряд наш там не полег. Домаш на рати вельми зол и бешен, забудет об отходе.

— Пусть попробует! — неожиданно погрозил князь кулаком. — Я ему башку-те сверну. — Повернулся к Мише: — Стояныч, немедля отряди пять человек к Домашу. — И тут же к Ладимиру: — Дорогу не забыл?

— Нет, князь. Но я пеш, конь пал в пути. Так я со смердом одним на санях добирался.

— Коня получишь. А что за смерд там?

— С Псковского озера, говорит, с Рожицкого острова.

— С озера? — князь на мгновение задумался. — А ну-ка позови его.

Лочка вошел, сорвал шапку, поклонился.

— Озеро хорошо ведаешь?

— Да вроде бы, — замялся смерд.

— Так хорошо или «вроде»? — спросил строго князь.

— Хорошо, — ответил Лочка, почувствовав вдруг важность княжеского вопроса.

— Оставайся в лагере. Заутре мне надобен будешь. Ступай.

Лочка, поклонившись, вышел. Миша вскоре привел пятерых воинов. В шатре стало тесно. Князь подошел, каждому в лицо посмотрел, потом заговорил:

— Сейчас, славные мужи, вы отправитесь с гонцом сим к отряду Домаша. Снег глубок, возьмите еще по запасному коню. К вашему прибытию там, наверно, и воевода Кербет будет уже. Передайте им строгое веление мое: в бою не вязнуть, а лишь клевать рыцарей, тревожить да манить к Чудскому озеру. Посылаю вас, дабы вы были моими очами и ушами там. Первый из вас поворачивает ко мне сразу же по прибытии, узнав, как и что, второй — к утру, третий — после обеда ко мне побежит, четвертый — ввечеру наладится, а пятый сразу же, если что важное стрясется. Все ли поняли, мужи?

— Все, князь.

— Ну с богом. Миша, проводи воинов.

— Так что? — вдруг спросил Андрей. — Завтра Домаша ждать будем?

Князь повернулся к брату, улыбнулся устало.

— Эх, Андрей, уж не Домаша ждать надо, но ливонцев, — гостей дорогих, вот с кем трапезу делить станем. Да-а.

XXX

ГДЕ БЫТЬ СЕЧЕ?

В обозе, сбившемся вокруг княжеского шатра, прокричал в третий раз петух — главный побудчик князя. Александр Невский поднялся в темноте, надел кожух, пристегнул меч. Рядом одевался Светозар. Они не разговаривали, чтобы не разбудить Андрея, — пусть спит отрок. Молча вышли из шатра. Позевывая и крестясь, вылезали воины. На востоке уже начинала брезжить заря.

Подошедшего сторожа князь негромко спросил:

— Где этот смерд с Рожицкого острова?

— Я уж поднял его, Александр Ярославич, эвон коня запрягает.

— Иди подымай посадника с тысяцким, Мишу Стояныча, Якова Полочанина. Со мной поедут. Да чтоб живо!..

Сторож убежал, а князь пошел к возам, где Лочка проворно запрягал своего мохноногого коня.

— Здравствуй, муж… Запрягай, запрягай. Сейчас тронемся.

Лочка быстро привязал вожжи, кинул конец в сани, проверил подпругу.

— Скажи мне, муж, каков лед на озере?

— Толстый, князь, — отвечал Лочка и, видя, что ответ не удовлетворил князя, добавил: — Не менее как мне по пояс.

— Войско он выдержит?

— Войско? — задумался на мгновение Лочка. — Должон бы… А так, кто его ведает, — в голос смерда закралось сомнение. — Войско-то все в железах, тяжеленько оно. Да ведь и много его, как в кучу-те собьются… Ой и не знаю, что сказать!

— А кто знать должен, — рассердился князь, — ты же живешь на озере.

Лочка опустил голову, переступил с ноги на ногу, засопел виновато.

— Ну чего молчишь?

— Ды как тут, князь… — смерд зачесал под шапкой. — Весна уж, да и лед не везде одинаков. Где толстый, едва ли не до дна, а где в три-четыре перста.

— Ты ведаешь, где какой?

— Это ведаю, князь, — поднял Лочка голову.

— Вот и хорошо. Сейчас поведешь нас к тому месту, где самый крепкий. Выезжай. Мы следом.

Лочкин конек, отдохнувший и нахватавшийся ночью овса около княжеских коней, бежал весело и резво. Следом за санями в полусотне шагов скакал князь со Светозаром, а за ними посадник, тысяцкий, Миша, Яков и дюжины две воинов.

Когда спустились на озеро, поехали свободней, шире. Миша рассказывал что-то веселое, смеялся громче всех. Князю это не нравилось, он оглянулся, чтобы хоть взглядом осадить весельчака. Но Миша решил, что князь заинтересовался его рассказом, стал догонять, не переставая смеяться.

— Яков лег спать, а нож свой… ха-ха-ха, а нож свой положил…

— Перестань, — осадил Мишу князь. — Нашел час скалиться.

Миша осекся, но тут же сказал:

— Эх, Ярославич, на этом свете только и посмеяться, на том, сказывают, лишь плакать придется.

Миша отстал. Князь подстегнул коня, наддал ходу. Ни на шаг не отставал от господина Светозар. Они быстро нагнали сани. Поравнявшись, князь передал повод Светозару.

А сам, перекинув правую ногу через седло, прямо на ходу скакнул в сани к Лочке.

Это было столь неожиданно, что испугался не только Лочка, но и конь его — всхрапнул и понес.

Стоя на коленях, князь взял вожжи, потянул их.

— Придержи коня, а то запалится.

Лочка потянул вожжи, зачмокал, успокаивая коня. Тот сбавил ход. Съежился, сжался смерд — никогда в такой близости от князя не был. Боялся шевельнуться в своих санях, кашлянуть.

— Ну чего сник-то? — покосился Александр. — Чай, не кусаюсь, не бодаюсь.

— Дык… так… — промямлил Лочка и жалобно улыбнулся.

— Где-то я тебя вроде зрел, — окинул князь смерда цепким взглядом. — Где?

— Верно, Александр Ярославич, — обрадовался сразу Лочка, — Око твое что резец. Я Лочка. Ты ж нас рассуживал с отцом Дамианом.

— Когда это?

— Да уж года три тому. Помнишь, мы жалились на монахов, что покосы наши захватили на берегу.

— A-а, — вспомнил князь. — Ну, не лезут теперь чернецы к вам?

— Не лезут, Александр Ярославич. Боятся. Тебя боятся, твоя печать им, аки крест бесу.

Князь улыбнулся, взглянул на расстилающуюся белую равнину.

— Куда мы едем-то сейчас?

— А к Вороньему камню, Александр Ярославич. Там протока мелкая, Узмень, каждую зиму до дна промерзает. На ней хоша пляши со всем войском.

— Да-а, — прищурился князь, — будет пляска. Великая пляска грядет, Лочка.

Когда приехали на Узмень, Александр соскочил с саней. Стал ходить, внимательно осматривая все. Дошел до берега, где уже начинался лес. Подозвал одного из воинов.

— А ну-ка езжай в лес.

Воин сел на коня, разогнал его и направил в прибрежный лес. Выскочив на берег, конь сразу же стал вязнуть в снегу. Все глубже, глубже. И уже в каких-то двадцати шагах от берега завяз по брюхо.

— Давай назад! — скомандовал князь.

Воин кое-как завернул коня. Александр обернулся, поманил пальцем Лочку.

— Ты говоришь, лед здесь толстый?

— До самого дна, князь, хоть проверяй.

— А где тонкий?

— Вон там, у теплого берега, — показал Лочка кнутом.

— А ближе нет?

— Есть и ближе. Вот здесь, вправо ежели поехать, то недалеко — Сиговица, там ключи лед точат.

Александр внимательно осмотрелся, заметил невдалеке на берегу возвышение, напоминавшее бараний лоб, спросил:

— Это за Сиговицей, никак, Вороний камень?

— Угадал, Александр Ярославич. Он самый.

— Едем туда.

Не доезжая Вороньего камня, князь слез с коня, приказал слугам:

— Вы оставайтесь здесь, а остальные ступайте за мной.

Снег был глубокий и рыхлый, особенно у подножия камня, и Лочка хотел пойти первым, чтобы дорогу протоптать, но князь не разрешил ему наперед лезть.

— Знай свое место, Лочка, — осадил строго и дорогу стал пробивать сам.

Сверху, с камня, далеко было видно окрест, вся протока как на ладони; хорошо просматривался и противоположный берег. Сиговица проходила почти у самого подножия Вороньего камня.

— Ну что думаешь, Степан Твердиславич? — спросил князь посадника.

— Так ведь ты все равно по-своему решишь, Александр Ярославич.

— Вестимо, по-своему. Но и твои думки знать хотелось бы.

— Я думал, заутре подымем полки и двинемся Домашу на помощь.

— Это тебе, видно, брата скорей выручить хочется. А как нам на болотах да в лесах развернуться, подумал?

— Как-нибудь с божьей помощью пробились бы.

— Бог-то бог, да сам не будь плох, — поморщился князь. — Мне «как-нибудь» не надо. Я хочу бить ливонцев, как мне удобней и где выгодней. В лесах да болотах они разбегутся, рассыплются. А здесь, на льду, куда им деться? Им здесь два исхода: либо карачун, либо полон.

— Ой, Ярославич, — покачал головой посадник. — И не боишься сглазу, загодя сие говоря?

— Нет, Степан Твердиславич. Победа веру любит. Мы сюда ранее их прибыли, чтобы место себе выгодное приискать… — Князь обернулся, позвал остальных: — Эй, славные мужи, идите сюда.

Александр Невский окинул взором всех своих военачальников, пожалел, что нет среди них Кербета с Домашем.

— Ну да ладно. Им все это потом обскажете. Слушайте в три уха, запоминайте, как «Отче наш». Первое — «чело». Миша, ты там станешь со своими пешцами.

— Но мы ж не удержим «свинью»! — воскликнул Миша.

— Не перебивай. Не вздумай мысль сию вбить пешцам своим. В первый ряд выставишь воинов с великими щитами и такими ж копьями. Собери с округи туда все рогатины. Ощетинься ежом. За ними вставь лучников, дабы приблизившихся ливонцев осыпали они тучей стрел. Согласен с тобой, «свинью» сие не удержит, но бока ей поцарапает — и то хорошо. В последующие ряды ставь поболе воинов с крючьями да баграми — стаскивать рыцарей с коней. А уже опешивших — в топоры. «Чело» свое твори не столь широким, но толстым. Вон оттуда и до самого берега. Дабы «свинья» ливонская, пробиваясь через тебя, теряла силу и напор.

— Хорошо, Ярославич, — посерьезнел Миша. — Постараюсь, потружусь.

— Теперь о крыльях. Главная наша сила будет в них. На левом, дальнем отсюда, крыле будешь ты, Яневич, с Кербетом и суздальцами. На правом — ты, Твердиславич, со своим братом Домашем и с новгородцами. Я с княжичем Андреем буду здесь, на Вороньем камне. Мне будет видно все, и лишь по моему знаку вы навалитесь на рыцарей. Слышите, по моему знаку! Кто кинется раньше или опоздает, пусть пеняет на себя! После рати буду судить. Яков, ты с дружиной будешь на берегу в засаде. В сечу не лезь без моего знака. Когда на ливонцев навалятся «крылья» и когда обратят врагов в бегство, вот тогда наступит твой черед. «Крылья» устанут в сече, а преследовать, гнать надо мощно и быстро. Посему у дружины твоей лишь мечи должны быть. Вон там, за островком, старайся отжимать их вправо, там тонкий лед. Да сам-то не угоди туда. Слышь?

— Слышу, князь. Будь уверен во мне.

— Теперь о том же тебе, Степан Твердиславич. Не забывай, что у тебя за спиной будет Сиговица, и дружину предупреди. Навалясь на «свинью», постарайся в крыле своем сотворить окно им, дабы через него могли отступать они, но не на озеро, а на Сиговицу. И тут уж жми, топи окаянных.

— А может, лучше мне Сиговицу сзади иметь, — сказал Миша, — тогда, пройдя через меня, они бы прямо в нее угодили.

Князь улыбнулся.

— Сие с ними уж было под Амовжей. Не думаю, что забыли они это. Да и потом, допрежь самим искупаться — они тебя с дружиной туда столкнут, Миша. Вот ей-богу, ты первым в нее окунешься. А так за спиной у тебя берег, лес с глубоким снегом. Когда дружина спокойна? С водой за спиной или с твердью земной? То-то! Теперь знаки мои. Их немного будет, но следуйте им неукоснительно, друга. При подходе «свиньи» на Вороньем камне вскинется ввысь лишь прапор мой. Сие знак тебе, Миша, ощетиниться и стрелы пускать. Когда рядом с прапором явится хоругвь со Христом-спасителем, — знак сей «крыльям» обоим наваляться на «свинью». Твердиславич, Яневич, сие вас касаемо. Когда же к сим двум знакам присовокуплю я хоругвь с матерью божьей, то это тебе приказ, Яков, — гнать ливонцев. Понял?

— Понял, князь. Сотворю, как по-писаному.

— И последнее. Сразу после сечи — все ко мне, на Вороний камень. Слышите? Все сразу. Чтоб не ждать мне, не звать.

Затем князь сделал на снегу чертеж, указав каждому его место.

— Зарубите себе на носу: к завтрему утру стоять всем вот так. А посему поспешим-ка в лагерь. Солнце-то эвон уже поднялось как.

Они гуськом спустились вниз, где ждали их воины с конями. Александр подозвал к себе Лочку.

— Езжай-ка домой, Лочка, в весь свою. Передай смердам мое веление: завтра после обеда, ввечеру, всем прибыть сюда с санями, богу угодное дело творить — раненых русичей со льда собирать. Ступай.

Назад к лагерю скакали быстро, торопились. Уже сегодня надо было выводить дружины на лед. Еще не выехали с озера, как увидели верхового, несшегося от лагеря им навстречу. Князь угадал в нем одного из воинов, посланного к Домашу.

— Вот уже и первая весть от Домаша.

Воин подскакал, осадил коня, сказал быстро, скороговоркой:

— Домаш разбит, князь.

— Разбит? — насупился Александр. — А Кербет?

— Кербет дерется, князь. Но сил мало. Отходит.

— Куда?

— Как ты и велел, на тебя.

— Молодец, — сказал сухо князь и ожег коня плетью. — Быстро в лагерь, мужи.

Все скакали за князем, посадник нагнал гонца, крикнул ему:

— А Домаша ты видел?

— Нет. Я сразу назад поворотил.

— Так он жив или нет?

— Не ведаю, Степан Твердиславич. Дружина его по лесам рассеяна, може, и уцелел где сам.

Посадник нахмурился, он-то знал своего младшего брата. Ежели дружина рассеяна, то, значит, худо дело. Будь Домаш живым да здоровым — он бы не допустил этого. Может, где раненый затаился, дай-то бог.

Едва воротился князь с озера, как заиграли трубы, зашевелился, зашумел лагерь. Туда-сюда носились сотские, скликая своих людей, ржали кони, чуя дорогу Ярославич разрешил лишь пообедать, наказав кормить воинов досыта.

После обеда дружины двинулись к озеру. Потянулись нескончаемой лентой пешцы, конные, сани. Князь, ожидая Кербета, решил уходить последним. С ним была и его младшая дружина под командой Якова Полочанина.

Опустел лагерь, вестей не было.

— Надо ехать, Александр Ярославич, — посоветовал Яков. — Али гонцу ума недостает за нами по следу пойти? Эвон проторили как.

— Что ж, ты прав, Яков. Едем.

Едва спустились на озеро, как от войска прискакал воин, крикнул:

— Князь, там Домаша привезли!

Александр пустил коня в слань. Увидел: сбоку от проходившего войска стоят сани — и понял: в них Домаш. Подскакал, резко осадил коня, спрыгнул на лед.

У саней уже стоял, опустив голову, посадник Степан Твердиславич.

— Ну что? — спросил князь, подойдя, и осекся.

В санях лежал убитый воевода Домаш. Видимо, сильный удар пришелся ему в голову, все волосы слиплись в загустевшей, смерзшейся крови. Князь постоял, потом, вздохнув, сказал:

— Славный был воин. Тяжело лишаться таких, тяжело.

Степан Твердиславич пожевал губами, собираясь что-то сказать, но не сказал, лишь кашлянул глухо.

— Кого ж мне теперь заместо его тебе на «крыло» ставить? — молвил князь. — Не ведаю.

Посадник поднял голову, взглянул Александру в глаза, сказал, почти не разжимая рта:

— Никого не надо. Я один и за себя и за брата стоять буду.

XXXI

ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ

Наступающее утро сулило солнечный теплый день. В чистом воздухе, напоенном сыростью и синевой, чувствовалось наступление настоящей весны — долгожданной и желанной поры.

Взошедшее солнце застало русские дружины уже исполчившимися к бою на льду Узменя. «Чело» войска, выдававшееся далеко вперед, состояло из пеших воинов, над ними густо щетинились копья и рогатины. Левое крыло строя, суздальцы, приведенные Андреем, и тверичи под командой Кербета, было на конях. Правое крыло, тоже в конном строю, состояло из новгородцев. Впереди его на тяжелом вороном коне сидел сам посадник Степан Твердиславич. Конь его был не столь резв, но крепок в ногах; это считал посадник самым важным в предстоящей сече: устоять, не попятиться.

В душе Степан Твердиславич был не согласен с князем. Издревле на Руси считалось главным «чело» строя, и именно оно всегда укреплялось более всего.

А ныне? Место, которое по праву должен занять он, посадник со своей дружиной, отдано этому насмешнику Мише. Разве не ясно, что пешцы его покатятся по льду колобками при первом же ударе ливонцев? А что делать? Не затевать же спор с князем прилюдно. Он хоть и молод, а крутенек: вмиг лишит посадничества, отправит в Новгород на печи бока греть. Опозорит на старости лет.

Да и не до спору ныне Степану Твердиславичу, сердце закаменело от горя, душа горит отмстить за смерть младшего брата, рука к мечу просится.

Он чувствует, что в это ясное апрельское утро будет драться подобно храброму туру, не одну голову рассечет его тяжелый меч.

На левом крыле впереди двое — тысяцкий Яневич и воевода Кербет с остатками своей дружины. Кербет этой ночью вырвался из сечи, потеряв почти половину дружины. Он устал, сильно устал во время отхода, мечтал об отдыхе, хотя бы кратком, но угодил из огня да в полымя.

Правда, князь, выслушав его сообщение, разрешил соснуть часок прямо там, на Вороньем камне. И Кербет, расстелив на снегу шубу, уснул мгновенно.

Проспал часа два, но показалось — одно мгновенье. Не успел веки сомкнуть, как уже будит Светозар:

— Воевода! Пора. Крыло уже стало.

Князь, супя брови, наставлял Кербета, отправляя к войску:

— До моего знака стоять, хоть сам магистр Герман Балк на голову сядет. Слышь? Не двигаться!

— Да уж знаю. Постараюсь выстоять.

— А что недоспал, не горюй, воевода. После сечи заваливайся хоть на неделю.

Миша Стояныч, возглавивший «чело» и тем самым удостоенный высокой чести, с удовольствием уступил бы ее другому. И не потому, что трусил, а потому, что понимал: его «челу» не быть целу, ибо ливонская «свинья» тяжела, стремительна и почти неуязвима для его копий и тем более стрел. А какой же интерес драться, зная заранее неуязвимость врага для твоего оружия? И все же, в силу своего легкого характера, Миша быстро утешился: «Бог не выдаст, свинья не съест, даже если она железная».

Миша вышел перед своим пешим воинством, придирчиво осмотрел его, решил проверить, как оно будет выглядеть, изготовясь к бою. Помахал рукой, привлекая внимание:

— А ну, братья, попробуем. По моему знаку все разом… — И скомандовал отрывисто и громко: — На-а щит!

Мгновенно стоявший впереди ряд воинов закрылся щитами. Тут же через них густой щетиной выбросились вперед длинные копья. Получилось красиво и внушительно. Миша не удержался от улыбки.

— Молодцы! А ну еще разок… — И, дождавшись, когда ряд принял обычное положение, скомандовал: — На-а щит!

И опять получилось дружно и красиво.

— Молодцы, задери вас волк! А ну еще разок…

Но тут какой-то воин крикнул:

— Стояныч, оборотись-ка! Эвон уж и гости на пир пожаловали.

Миша оглянулся и увидел далеко у горизонта темную ленточку — это двигалась ливонская «свинья».

С Вороньего камня Александр давно ее заметил, и поэтому упражнения на «челе» изготовившегося войска ему не нравились.

— Нашел время, — проворчал князь.

Александр считал, что перед ударом должно быть изготовлено не только оружие, но и тело и душа. И поэтому, когда княжичу Андрею наскучило стояние и он начал вдруг сапожком пинать снег, князь цыкнул на брата:

— А ну перестань! Сеча на носу, а ты бавишься.

Покосился на Зосиму, сердито двинул бровью. Что княжич не преисполнился торжественностью и серьезностью предстоящего, в том и кормилец виноват: не убедил, не настроил.

Зосима потихоньку ухватил Андрея за рукав, отвел назад, шепнул на ухо:

— Андрей Ярославич, нехорошо так-то, отрок уж. Вот-вот рать грянет, а ты… Смотри лучше, эвон «свинья» надвигается.

Все ближе, ближе рыцарский клин, окрещенный русичами попросту «свиньей», вот уже видны белые одежды, развевающиеся от скачки, хоругви с красными крестами, копья, выставленные вперед. Все нарастает топот сотен тяжелых копыт, все слышнее лязг железа, в которое облачены не только рыцари, но и кони их.

Приближается железная «свинья». Замер, не шелохнется русский полк.

— Пора, — говорит в напряженном безмолвии Александр и, не оборачиваясь, делает рукой знак Светозару.

И сразу же взмыла над Вороньим камнем узкая лента княжьего прапора, затрепетала на легком ветерке. Вмиг ощетинилось «чело» копьями. А «свинья» вот она — в ста шагах… в полусотне… в тридцати. Темным облачком метнулись каленые стрелы. Но «свинья» даже не вздрогнула. Что железу крохотные стрелы? Капли дождевые…

С Вороньего камня видно, как клин врезается в «чело». Смята первая линия воинов, сломаны копья, поднялись над головами рыцарей тяжелые мечи, замелькали, рубя направо-налево.

Сеча началась. Все глубже и глубже вдается белый клин в русское «чело», все шире и шире раздвигается прорыв. И все же заметно падает скорость продвижения «свиньи». Трудно Мишиным пешцам, ой трудно! Не у всех у них доброе оружие, а брони — так на пятерых одна. А четверым другим вся бронь — кожух бараний, а то и просто сорочка домотканая.

— Ой скоро идет свинья, — вздыхает кто-то за спиной князя. — Ой скоро.

Князь догадывается: Светозар волнуется. Отвечает, не оборачиваясь:

— Ничего, ничего. Пусть втягивается, пусть лопатки покажет.

А на льду крики, ржанье коней, скрежет железа, звон мечей, стоны, брань, тяжелое дыхание сотен людей — все это слилось в сплошной рев и шум.

Идет сеча, злая сеча.

Хорошо рыцарю в латах — копьем его не проймешь, разве что угодишь в сочленение. Да и то проку мало — царапнешь только, а скорее свое копье сломаешь.

Мечом бы его, а еще лучше — топором по железной башке, но для этого спешить пса надо. Коня бы убить, но и он в железах. Да и при всем остервенении в бою не подымается у русичей рука на коня, жалко тварь бессловесную убивать.

Сами мужи что лоза весенняя валятся под тяжелыми рыцарскими мечами, алой кровью заливают лед. И все же кто-то изловчился, зацепил пса-рыцаря крюком и… Ах, как славно кувырнулся с коня ливонец! Тут-то тяжел и неуклюж он. Не спасает его и шлем железный с турьими рогами. Хряп со всего маху топором по рогам, и, господи помилуй, нетути одного!

— Браты-ы-ы! — кричит воин, опьяненный удачей. — Бей псов! Язви их в душу!

И тут же падает под копыта, срубленный другим рыцарем. Но замелькали уже крючья, багры, закувыркались рыцари с коней, с грохотом ударяясь о лед: один, другой, третий…

Путь «свиньи» залит кровью, да так, что падают кони. И трупы, трупы, трупы…

Кто убит — счастливчик, кто ранен — горе тому: жутко умирать под копытами, сознавая свое бессилие, теряя разум от боли.

Князь на Вороньем камне переступил с ноги на ногу, шагнул вправо, влево, хрустнул пальцами рук в нетерпении. Вчера думалось: врежется «свинья» в Мишину дружину, растолкает ее, раскидает и выскочит на берег. Втянется вся в русские порядки. Вот тогда-то и даст князь знак «крыльям» своим: «Вперед! Р-руби!»

А что вышло? Уперлись Мишины пешцы, того гляди, совсем «свинью» остановят. Но какой ценой!

— Откатывайтесь, Откатывайтесь, — шепчет князь, сжимая кулаки, и жалеет, что не предусмотрел для Миши еще одного знака — на отход. Он понимает, каково сейчас конным дружинам стоять и не трогаться с места. Видеть, как избивают чужеземцы твоих братьев и не спешить на помощь…

Тут самому-то впору прыгнуть в седло, поднять меч да туда, в эту кашу кровавую. Но нельзя! Нельзя, нельзя!

Все точно взвешено, сговорено. Дружины ждут его знака, одного знака. Но он видит — рано. Только отсюда, с Вороньего камня, и видно это.

— Господи, да отходите вы, — умоляет он обезумевших от ярости пешцов, дерущихся с таким отчаяньем, словно, кроме них, нет у Руси никого, — отходите, ради бога.

И там на льду словно услышали шепот своего князя, начали подаваться, пятиться назад. А у «свиньи» ливонской уже нет ни рыла, ни головы, но напирает она по-прежнему. Рвутся железные рыцари к берегу, вот он, рукой подать. Еще немного, еще чуть-чуть… И все. Будет рассечен русский полк, и тогда останется лишь добить уцелевших. Но это так только рыцарям кажется, а на самом деле лишь тогда и начнется главная сеча.

Вот наконец-то прорвались рыцари к берегу. Князь коротко засмеялся, увидев, как забарахтались их кони в глубоком снегу. Все это вчера еще предвидел.

— Светозар! — крикнул, не оборачиваясь. — Спасителя ввысь!

Едва поднялась на Вороньем камне хоругвь, как над озером грянул тысячеголосый клич и оба «крыла» навалились на рыцарей. Теперь рубка была на равных, схлестнулись верховые. Ливонцам пришлось отбиваться на две стороны.

Более того, Степан Твердиславич, памятуя о Сиговице, большую часть дружины пустил в охват рыцарей сзади и этим отрезал им пути отхода.

— Молодец, посадник! — похвалил князь, увидев, что ливонцы оказались как бы в мешке, который открыт был лишь в сторону берега. — В Сиговицу их, в Сиговицу, окаянных!

Уцелевшие пешцы выбирались на берег. Лишь там можно было уберечься от копыт или случайного меча. Ливонцы уже не лезли на берег, они добывали победу на льду.

Красивые, глухие шлемы ливонцев великолепно защищали их от копий и мечей, нередко внушая страх свои видом: когтями орла, рогами тура, головой филина, украшавшими их сверху. Все это из крепкого железа и мечу почти неподвластно. Но был у ливонского шлема большой недостаток — крохотный обзор. Рыцарь в нем видел лишь то, что было перед глазами. А то, что творилось рядом, прямо у его локтя, у стремени, он не видел.

Опьяненный успехом, ликующий Орден торжественно влез в ловушку, расставленную князем Александром Ярославичем.

Рыцари поняли это слишком поздно. Более того, первыми почувствовали беду не ливонцы, а их союзники — дружина чуди. Она вдруг, словно по какому-то знаку, повернула назад и стала вырываться из мешка. Но если чудь рванулась на запад, туда, откуда появилась, то рыцари стали пробиваться в сторону, менее всего защищенную русскими. Им удалось быстро смять слабый заслон и вырваться наконец-то на чистый лед. Но под первыми же рыцарями, устремившимися туда, лед затрещал и провалился. Несколько рыцарей почти мгновенно исчезли в темной воде вместе с конями. Остальные в ужасе бросились назад, некоторые прыгали с коней, бросали оружие.

В это время над Вороньим камнем поднялась вторая хоругвь — с богородицей. С гиканьем и свистом из-за леса вылетела на лед свежая дружина Якова Полочанина.

И Орден побежал… На Вороньем камне, откуда все это было хорошо видно, шумно ликовал княжич Андрей.

— Бегут, бегут, псы! — орал он, приплясывая от восторга. — Гляди, гляди, эвон с себя брони скидывают. Ха-ха-ха! — Андрей бегал возле брата, не спускавшего глаз с озера, дергал его за рукав и говорил, говорил захлебываясь: — Ай как славно, князь! Ай как красно все сотворилося! Теперь навеки забудут псы, как соваться к нам. Не вели, не вели полон брать. Вели рубить всех, всех до единого!

Александр слышал болтовню брата, но не слушал ее, не вникал в смысл. Он пронзительно смотрел на озеро, на бегущего к дальнему берегу врага, и сердце его билось гулко и радостно. Но радость угасала сразу, едва переводил он взор на поле брани. Горечь подкатывала к горлу, сжимая тисками.

Там, где только что гремела жестокая сеча, все было завалено трупами, залито кровью. Ни одного белого пятнышка не виделось, хотя кругом ослепительно сиял снег под весенним солнцем.

«Господи, приими души убиенных», — шепчет князь в тихо крестится.

— Александр Ярославич! Посадник притек, — прервал его мысли Светозар.

Князь обернулся и увидел, как на Вороний камень тяжело поднимается Степан Твердиславич. Лицо его осунулось, потемнело, в движениях чувствовалась смертельная усталость. Александр Невский быстро пошел ему навстречу. Обнял, поцеловал трижды.

— Спасибо, Степан Твердославич, — сказал дрогнувшим голосом и спросил озабоченно: — Почему без шубы? Простынешь ведь в бахтерце.

— Жарко было, Ярославич. Скинул где-то.

— Светозар, шубу, — приказал Александр.

Князь заботливо накинул шубу на плечи посаднику.

Догадливый Светозар приволок откуда-то снизу короб из-под рыбы, перевернул его.

— Садись, Степан Твердиславич.

Посадник, кряхтя, опустился на короб. Александр ждал, когда отойдет, отдышится посадник, заговорит.

— Фу-у-ух, — вздохнул наконец Степан Твердиславич и, взглянув вверх в лицо князю, сказал тихо: — Ты уж прости старика, Александр Ярославич.

— За что? О чем ты? — удавился князь.

— Да что перечил я тебе вечор, звал на сечу в лес. Видит бог, не мыслил я худого, лучше хотел… А вышло по-твоему, да каково вышло-то! Эх, видно, я дряхлеть начал.

— Не кори себя, Степан Твердиславич. Ратоборствовал ты славно, я все зрел отсель.

— Что я, — покачал головой посадник, — ни раны, ни царапины. Вот Миша… Вот кому досталось.

— Что Миша?

— Его сразу же стоптали. Я сам, своими очами зрел, князь. Сам.

И тут князь вспомнил, что накануне он велел всем им после битвы прибыть к Вороньему камню.

Так вот почему не пришел Миша… Но нет и воеводы с тысяцким.

— Светозар!

— Я здесь, князь!

— Пошли слуг найти Кербета с Яневичем… и Мишу, хоть мертвого.

В наступившей тишине звонко кричали трубы, сзывая уцелевших. Вдали, у Суболицкого берега, крохотными муравьями метались кони, люди. Там Яков Полочанин с засадным полком довершал дело.

Воеводу с тысяцким вынесли на берег лишь к вечеру, когда загорались на небе звезды. У Кербета мечом было раздроблено лицо, и опознали его лишь по алому плащу. Яневич был убит копьем, обломок которого торчал между бляхами бахтерца.

Князь подошел к телам своих боевых товарищей, низко склонил голову. Долго молчал, потом негромко спросил Светозара:

— А Миша?

— Его нашли чуть теплым. Лечец с ним возится, может, еще выходит.

Александр Ярославич отвернулся, ничего не ответил и еще долго молча стоял над воеводой и тысяцким.

На озере то там, то тут замигали огни: воины искали раненых.

КНИГА

ТРЕТЬЯ

УСТРОИТЕЛЬ

(1242–1263)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«БОРОНИТЕ, БРОНИ, СЕРДЦЕ…»

I

СУДНОЙ ГРАМОТЫ НАЧАЛО

Отзвенели хмельные чаши за славную победу на льду Чудского озера, отыграли гудцы[89], отзвенели тимпаны, отплясали на радостях псковитяне на утолоченных улицах в честь освобождения от чужеземной неволи. Еще томились в порубах немецкие рыцари, которых пригнали босыми от Вороньего камня дружины Александровы. Уже отпели в церквах молебны за «живота свои положивших за землю Русскую», схоронили героев, наплакались.

Пора было к мирной жизни прилепиться, ибо не рать кормит, а труд и пот соленый.

Александр Ярославич, умевший в веселии пребывать, в душе недолюбливал праздники за их легкомысленное бездумье и потерю невозвратного времени.

Уже на третий день собрал он в сени Детинца всю господу псковскую — бояр, купцов и священников, даже отца Дамиана позвал как старого знакомого. При встрече, получив благословение, спросил серьезно настоятеля:

— Ну что, отец святой, сладко ль под немцем было?

— Полыни горше, сын мой, — признался Дамиан.

— Вот то-то, — сказал князь, словно кончая разговор их затянувшийся, и пошел на княжеское место в передний угол сеней.

Сел, внимательным взглядом окинул господу, рассевшуюся вдоль стен по лавкам. Про себя отметил, что почти все оружные — и купцы и бояре. Оно и понятно, город порубежный, в любой час жди набега неприятельского. Жаль, никого из его бывших сторонников не видать, всех Твердила-изменник головой выдал рыцарям. Впрочем, вон у второго окна вроде лицо знакомое, с седой головой и бородой.

— Селила Микулич, ты ли это?

— Я, Александр Ярославич, я, — отозвался боярин, довольный, что признал его князь. — Вишь, как засеребрился я, что снегом присыпался.

— Уцелел, значит. Ну, молодец, Микулич.

— Уцелеть-то уцелел, князь, да захудал больно, того гляди в убогие подамся.

— Что так-то?

— Да все ему, злыдню, все имение спустил.

— Откупался?

— Откупался, Ярославич. Он ведь, Твердила-то, как во власть вошел, так и давай меня трясти. Позовет к себе да и речет: шепну, мол, тевтонам, что ты за князя стоял, смекаешь? Ну я и смекал. Всю как есть ему калиту свою повытряс.

Князь нахмурился, повернулся к Светозару, сидевшему около с писалом и пергаментом.

— Описал имение Твердилы?

— Только начал, князь.

— Чтоб за седмицу управился, и не мешкая вот ему, моему поспешителю Селиле Микуличу, вороти все им потерянное. Слышь? Все до последней ногаты[90].

— Слушаю, князь.

— А ты, Микулич, ныне ж составь опись, что у тебя тем переветчиком взято было — кунами, хлебом, портами [91]. И вот представь моему милостнику. Воротим все, для того и фогтов [92] прогнали.

— Спасибо тебе, Александр Ярославич, — дрогнувшим голосом сказал Селила и, поднявшись с лавки, поклонился князю. — Я завсе говорил, что ты широк душой и справедлив.

Присутствующие, внимательно слушавшие разговор князя с Селилой, оживились, запереглядывались, закивали друг другу: вот, мол, что значит наш-то, русский, все рассудил как полагается.

Да, отвыкли псковичи от справедливости за два года, сидючи под тевтонами, отвыкли.

— Ну что ж, господа, — начал князь, — собрал я вас, дабы подумать вместе, как далее жить граду вашему, как более не онемечиваться ему, как нести нелегкую сторожу заходних рубежей земли русской. Нелегко было вам под Орденом, но еще неведомо, легче ль Суздалыцине под Ордой быти. То тоже наказание нам господне позорное. Но, прежде чем думать о грядущем, давайте воротимся в прошлое, узнаем, с чего напасть учинилась.

Князь обвел всех вопросительным взглядом, долее на Микуличе задержался, и тот понял: говорить надо.

— С предательства Твердилы, Ярославич.

— Верно. Но почему ж вы ему позволили до сего дойти, вы — господа псковская? Али у вас силы недоставало? А? Как думаешь, Рагуил?

Александр Невский обратился к молодому крепкому боярину, сидевшему почти у двери, в бахтерце, с мечом меж колен.

Рагуил выпрямился на лавке, заколебавшись: не встать ли ему, — но князь движением руки осадил: говори сидя.

— Я думаю, Александр Ярославич, оттого, что он всю власть себе забрал. А совет боярский лишь уведомлял, что там деять сбирался.

— Да и то все выдумывал, — заметил Селила Микулич.

— Верно. Обманывал, — согласился Рагуил. — Даже ино говаривал, что-де лучше под немцем живу быти, чем под татарами живота и имения лишаться. Немец, мол, и обличьем на нас смахивает, и красным петухом зря не балует, бережливый. А татары обличьем черта страшнее, все огню предают, а в храмы, алтари прямо на конях лезут, души христианские без счета губят.

— М-да, — вздохнул князь, — тут, пожалуй, Твердила не врал вам. Не врал. А токмо выбирать, под кем лучше из них, русичам не пристало. Раз Орден бьем, значит, сильнее мы. Зачем же под него идти? Татары — другое дело, на тех пока у нас управы нет. Терпеть надо, откупаться да силы копить. Поднакопим, поднатужимся, вот тогда и потягаемся с ханом.

— Когда ж сие будет-то? — спросил кто-то из бояр.

— Не ведаю, братья, — признался князь. — Верно, тогда, когда поумнеем мы. Впрочем, может статься, что нам с вами не дождаться того дня красного. Дай бог, при внуках наших если свершится сие дело святое. Дай бог.

Зашевелились, завздыхали псковичи на лавках, закачали головами: ой, долгонько ждать. Князь помолчал, пока приутихла господа, и продолжал:

— Вот то-то и оно, господа псковичи, что думаем мы все врозь, оттого и бьют нас поганые и подминают. И будут бить, пока каждый из нас лишь о себе радеть будет, о своей корысти. Вот когда все единой мыслью заживем, о единой матери озаботимся — Руси великой, — тогда нас никто не сломит.

— Уж не о едином ли княжестве речь ведешь, сын мой? — спросил Дамиан не без лукавства.

— А что? — тряхнул Александр головой. — Ты славную мысль молвил, отец Дамиан. Может, к тому и прибьемся когда-нито.

И тут сразу загалдели бояре, заспорили:

— Это ж опять, значит, под кого-то!

— Так ведь под Русью ж, не под неметчиной.

— А ежели злодей вокняжется, тогда как?

— Нет, мы издревле вольны были…

— Это выходит, вече побоку?

— А что вече? Не вече ли Твердилу вопило?

— Надо грамоту святую, чтоб все ее блюли, чтоб каждый…

— Фогты явятся, они, знаешь, куды твою грамоту…

Князь не звал к тишине, молчал, то на одного, то на другого взглядывая. Пусть повыговорятся бояре, обиды повыпустят, души потешат в суесловии. Потом слушать внимательней станут.

— … Смерд не знает, что творить наперво — поле орать али меч вынать.

— Так ты борони его, пока он тебе хлеб ростит.

— На кажин загон не наборонишься. Их в лето-то сколь набегает?

— Вот я и говорю, надо сторожи дале ставить.

— Что сторожи, надо своих подсылов иметь.

— Подсылу язык их ведать надо поганый.

— Язык что, вот как в веру их перекрещиваться?

— Перекрестишься. Чай, другого живота не укупишь.

Неведомо, сколь бы еще спорили бояре и до чего бы договорились, если б князь не склонился к Светозару, не шепнул ему что-то. Милостник тут же подал князю какой-то свиток, Александр развернул его, и сразу стих говорок. Насторожились бояре, притихли.

— Ну вот оно и ладно, — поднял князь голову от грамоты. — Почесали языки, за дело пора. При немецких судьях-фогтах «Русская Правда» попрана была. Не так ли, господа?

— Верно, Александр Ярославич, — отозвался Селила. — О ней и поминать нельзя было.

— Так вот, ноне я собрал вас, дабы на совете столь представительном утвердить нашу русскую правду, утвердить навечно. И уж отныне судить ли, рядить ли — вы по ней должны. Все, что фогтами было осужено и присужено, я с сего дня отменяю.

— А как же долги? — вскочил высокий стройный купец Нежата. — Чай, торговлишка какая ни на есть и при фогтах шла.

— Верно, Нежата, — согласился князь. — Торговля всегда миру служила, и я был и буду ее первым оборонителем. Ежели должник твой с совестью — воротит, а коли отпираться почнет, давай его на княжий суд. Взыщем.

— Да оно я так, наприклад, спросил, — отвечал Нежата, опускаясь на лавку. Купцу не очень-то на суд хотелось, хотя бы и княжий. Он знал, это недешево обойдется. Князь хоть и мягко стелет, да жестко спать потом.

— И еще, — продолжал князь, — отныне и напрочь отменяю вечевой суд. Он слишком скор и неправеден часто.

— Верно, Александр Ярославич. Там у кого горло шире, тот и законник, а мизинным только крикни: «на поток», — они на самого апостола кинутся.

Князь взглянул на поддержавшего его, признал старосту братчины[93] кожемяк псковских Сысоя, подмигнул весело:

— На тебя, Сысой Мишинич, не то что мизинные, а и медведь побоится кинуться.

Все засмеялись: медвежья сила Сысоя каждому ведома была.

— Отныне законным будет лишь суд княжой. Особенно за головщину.

— Александр Ярославич, — опять встрял Сысой, видимо, ободренный шуткой князя, — дозволь нам в братчине самим своих судити.

— Нет. За головщину суд мой будет. Только я могу лишать живота убивца.

— Так я не за головщину прошу, Александр Ярославич. Я за мирские дела, за наши, кожемякинские.

Александр поморщился. Притихли бояре. Каждый знал: князь от суда добрую пошлину имеет. Неужто уступит свой доход братчине?

А Сысой хлопает глазами добродушно, словно и не догадывается, что у князя из калиты куны тянет.

Александр Ярославич понимает это, но отвечать не спешит, в уме взвешивает. И хотя ответ нужен Сысою, князь думает не только о кожемяках. Разве мечевщики, сапожники, шапошники, кузнецы, — все те, кто одевает, обувает, вооружает народ и имеет свои братчины, — разве они не достойны тех же привилегий, которых добивается Сысой своим кожемякам? А ежели все братчины сторону князя держать станут, это какая же сила объявится!

— Ну что ж, — заговорил наконец Александр в полной тишине, — Сысой Мишинич добрый совет дал. И я его принимаю, — князь покосился на Светозара, и тот понял желание господина, сразу умакнул писало в чернила. — Впиши-ка: отныне всем братчинам — кожемякам, сапожникам, шапошникам, швецам и прочим, кои пируют вместе, свой суд иметь разрешаю.

— Ай, славно! — крякнул Сысой, и лавка под ним жалобно скрипнула. — За такое уважение к нам, Александр Ярославич, мы все твои слуги верные.

— Как будто окромя кожемяк никого нет во Пскове, — ревниво заметил Селила. — Найдутся и еще князю поспешители.

«Ну вот и ладно, — подумал удовлетворенно Александр. — Не пожадничал, вместо воробья сокола взял. Надо будет Микулича в посадники приговорить».

Так начал «думати» Александр Ярославич с вятшими[94] людьми Пскова над судной грамотой земли порубежной, закон и порядок в ней обустраивая, ибо знал, что в грядущее лихолетье лишь в этом будет ее крепость и спасение.

II

ВЗАЛКАЛИ РЫЦАРИ МИРА

Новгородский посадник Степан Твердиславич явился на Городище в неурочный час, когда Александр Ярославич вечернюю молитву творил. Князь знал, что столь поздний гость, да еще посадник, с пустяками не явится, а потому, отложив беседу с богом, велел Светозару подать огня в сени и, осенив крестом трехлетнего сына Василия, стоявшего между ним и княгиней, сказал:

— Ну что ж, пойдем в сени, Твердаславич.

Они вышли из церкви на темное подворье, направились к сеням. Не спешили: в окнах еще огня не видно было.

— Скоро Василию Александровичу и постриги, — полувопросительно сказал посадник. — Три года, чай. Пора.

— Да нет, пусть побавится. Меня этакого постригли, что проку?

— Не скажи, Ярославич, не скажи. Впрочем, твоему отцу князю Ярославу с сим поспешать надо было, бог-то к нему столь милостив был, едва ль не кажное лето сыном одаривал.

— Да, одаривал, — усмехнулся князь.

И хотя было темно, посадник по тону уловил усмешку, подумал с осуждением: «Не радует, однако, Ярославича гнездо отцово великое. Не радует. Грех сие».

— Твоему деду было прозвище Всеволод Большое Гнездо, — продолжал Степан Твердиславич. — Но у отца твоего, пожалуй, не менее дедовского. А?

— Да, — вздохнул князь. — Но Русской земле в том корысти мало.

— Это почему же? Ведь воины растут.

Александр подумал: «Верно, воины, но лишь друг с другом воевать», а вслух другое молвил:

— Эвон свечи в сенях Светозар зажег. Идем, Степан Твердиславич.

В сенях в краю стола горело с десяток свечей. Светозар не только об огне позаботился, но и сыты — медового взвару корчагу принес с двумя глиняными кружками. Князь взял корчагу, налил в обе посудины.

— Ну, пей сыту, Твердиславич, да сказывай, что за дело, на ночь глядя, у тебя.

Посадник подсел к столу, отхлебнул сыты, умакнув усы в нее.

— Дело, видать, важное грядет, Ярославич. Посольство рыцарское от Ордена пожаловало во главе с Шивордом неким.

— Где остановились? — вскинулся князь.

— На Торговой стороне, на подворье купцов немецких. Утром жди на Городище.

— Ну что ж, весть добрая. Давно жду. С миром пожаловали ливонцы, с миром.

— Кто знает. Не спеши, Ярославич. Сглазишь.

— Мы их с тобой на Чудском озере сглазили, Твердиславич. Наша победа на все Поморье аукнулась. Князь Святополк — зять Даниила Романовича — на немцев всех пруссов поднял, и литовский князь Миндовг в сем деле ему крепко поспешествовал. Так что окромя мира немцам у нас просить нечего, Степан Твердиславич. Токмо мира, и ничего более, взалкали наконец-то рыцари. Сбили мы им рога-то, сбили.

— Охо-хо, до скольких разов еще сбивать-то будем? А? Ярославич?

— Сего не ведаю, но лет на десять притихнут «железноголовые». Добро, что Миндовг в силу входит, у него с Орденом свои счеты.

— Сказывают, князь литовский Миндовг по крови в силу-то входит, — заметил осторожно посадник.

— Слыхал я об этом, Степан Твердиславич, но осуждать не спешу. Потому как великого княжества без крови не сотворишь. А врагу иноземному лишь великое и противустоять может. Вспомни-ка, как татаре Русь разорили. А почему? Да потому, что княжеств у нас что заплат на портах убогого. Какая уж тут крепость. И каждый князь думал в своем городе от татар отсидеться. А им того и надо, словно орехи, города перещелкали. Вот так-то, Степан Твердиславич. Может, Миндовга литовского не судить нам надо, а кой-чему и поучиться у него. А?

— Да уж стар я учиться, Ярославич. Давно тебе говорю. Ты мово Михаилу давай к делу ставь, будет ему отцовым горбом заслоняться.

— Михаилу? — князь взглянул на посадника ласково. — Ежели он в тебя пошел, то добрый мне поспешитель будет.

— Наше гнездо всегда твою сторону держало, Ярославич.

— Знаю. И брата твоего помню, царствие ему небесное, — князь перекрестился. — И ценю, Твердиславич. Высоко ценю вас всех. Пусть в калите пусто, абы друзей — густо.

Александр допил свою сыту, взглянул в темное окно, прищурился, улыбнулся.

— Ты вот что, Степан Твердиславич, к послам поутру сам езжай, зови сюда. А когда поедешь через Торговую сторону, веди их мимо кузниц. Слышь, обязательно мимо кузниц, и чтоб все кузнецы в час проезда немцев ковали мечи, токмо мечи. Понял?

— Александр Ярославич! — воскликнул посадник, не скрывая восхищения. — Александр Ярославич, ну и ума у тебя, ей-богу, на всю Боярскую думу.

— На две, Твердиславич, — засмеялся князь. — На две думы.

— А если станут приставать послы, мол, на кого куем мечи-то?

— Не таи. На недругов, мол, на недругов, господа. Да поласковей с ними, ровно это и не про них. Сговорчивей будут, сучьи дети.

Посадник сразу заторопился уезжать.

— Надо заехать еще в братчину к кузнецам, предупредить их о твоем велении. Ну, Ярославич, ну удумал…

Ушел посадник. Жалобно простонали под ним ступени крыльца. Стихло.

Князь взглянул на Светозара, безмолвно стоявшего в полумраке.

— Туши свечи, Светозар. Почивать пойдем. Заутре стричь шерсть почнем с Ледовой рати. Наросла густа да кудрявиста.

Посольство явилось вскоре после заутрени.

Князь Александр Ярославич сидел в сенях на стольце в сияющем бляхами бахтерце, но без меча. Зато гридни, недвижно стоявшие по-за спинкой стольца, были вооружены, руки — на рукоятях мечей, и даже забрала на шлемах опущены, как перед сражением. Все это должно было являть посольству готовность Руси к бою. Александр с отрочества помнил, что немцы одно уважают — силу.

Их было пятеро.

«Как и после Амовжи, — подумал князь. — Число счастливое, стало, быть удаче».

После приветствий и медоточивых пожеланий здоровья и счастья князю новгородскому и его семье посол заговорил о главном. Заговорил едва ли не теми же словами, как показалось Александру, которыми выражался восемь лет назад после битвы на Амовже другой миротворец.

— Мы приехаль строиль мир, князь. Дофольно лить крофь наш брат, наш матка, — сказал напыщенно Шиворд.

— Ну что ж, Русская земля всегда миру привержена, — ответил Александр и заметил: в глазах посла проскочила искра какая-то, и даже головой покачал немец с едва заметным оттенком укоризны: говори, мол, говори, знаем, чему вы привержены.

«Ага, — догадался князь, — показал-таки вам Твердиславич наших мечевщиков за работой».

— Мы хотим фсе по-хорошему, — продолжал посол. — Мы уступай тебе Копорье, Пскоф с фолостью, Лотыголу тож мы уступай тебе…

«Ишь раздобрились на подарки, — усмехнулся в усы князь. — Что у них отнял, то и дарят. Щедры железноголовые, щедры».

А вслух отвечал:

— Подарки ваши принимаем, тем паче, что сии волости издревле русскими были. И станем великую надежду иметь, что навек ими и останутся и что вы на них не будете впредь покушаться.

— Истина молфишь, князь, софершенный истина, — склонил голову посол. — Зачем покушаться, нельзя на чужой тофар покушаться.

«Ишь какой смысленый стал, наука-то на льду Чудском впрок пошла».

— Ну и, наверное, пора нам полоном разменяться, — сказал Александр. — Хватит вашим рыцарям в порубах дармовой хлеб переводить да русских вшей кормить. А?

— Софершенно ферно гофоришь, князь, — заулыбался посол. — Хе-хе-хе, истинно тарофой клеб. Мы тоже фаших имей полон. Мы фаших пускайт, фы наших пускайт.

— Полоном меняемся на рубеже волости Псковской. От нас поедет старшим… — князь взглянул на посадника и, помедлив, закончил: —… Михаил Степанович — сын посадника новгородского, он станет наших прав заступником.

Степан Твердиславич шевельнул широкими плечами, взглянул на Александра столь выразительно, что тот понял: доволен посадник, очень доволен и решением князя и тем, что не забыл обещания своего — пристроил сразу чадо к делу важному и ответственному.

Затем высокие стороны стали договариваться о возобновлении торговли между Новгородом и Немецкой землей, о безопасности купцов, пускающихся в нелегкий путь, о сохранности их товаров, о размерах торговых пошлин и многом другом.

И главное, на что упирали обе стороны, — чтобы гостям ни той, ни другой стороны не чинилось бы никаких пакостей.

— Вот, господин Шиворд, — взглянул князь на посла. — Это лучшее меж немцы и Русью состояние — торговля. Сколько бы крови ни лилось меж нами, а все одно на круги своя и ворочаемся. А сие что означать может? А?

Александр Ярославич прищурился, ожидая посольского слова, Шиворд и глазом не сморгнул:

— Сие одно означать может, князь: мир, мир нафечно.

«Эка вас поприжал Миндовг, — подумал Александр. — Вечного мира взалкали. Надолго ль? На собачий век разве?»

III

К ДОБРУ ЛИ ВЕСТЬ

Миша Звонец — течец великокняжеский — прискакал на Городище ввечеру. Усталый, голодный, грязный.

Пока Александр Ярославич, сев ближе к свечам, читал грамоту отцову, Миша грыз кусок дичины, принесенной Светозаром из кухни. Миша сердился на милостника княжьего, не догадавшегося прихватить еще корчагу с медом, а потому грыз кость зло и нарочито громко: вот, мол, как оно всухомятку-то.

О Мишиных муках первым князь догадался: не отрываясь от грамоты, приказал:

— Светозар, дай запить чем гостю. Эвон изо рта искры сыплются.

Светозар ушел за медом. Миша поутих малость, своего добился, чего ж княжьему чтению мешать.

Великий князь Ярослав Всеволодич писал сыну «… Умерив гордыню свою, отъезжаю я ныне в Сарай к Батыю — либо чести найти, либо живота лишиться. А тебе, княже, велю немедля по получении грамоты сей выезжать во Владимир к великой княгине — матери твоей и до моего возвращения не оставлять ее с княжной. А буде бог не попустит мне живу воротиться, твоим заботам препоручаю обеих их вместе со столом Владимирским. Тогда Андрею Новгород отдашь, Ярославу — Тверь, Михаилу Москву откажи, ну а Переяслав с Суздалем Константину и Василию. А княжна Мария в пору войдет, приищи ей жениха где-нито из гнезда Галицкого, чтоб подале от татар было. А я, раб божий, буду за всех вас поганого царя молить да на бога уповать. Пусть будет Христос с тобой и мое отнее благословение».

Александр кончил чтение, но глаз не поднимал от грамоты, словно что-то меж строк тщась увидеть. Подумал с грустью: «Вот и тут Русь вся на заплатки разорвана. И это только нам — Ярославичам. А еще ж двое Васильковичей, Константиновичи, Владимировичи. Бог мой, сколько нас! А она-то одна, сердешная».

Воротился Светозар с медом, с кружками, сам стал наливать.

— Тебе налить, князь?

— Не надо. — Александр, положив на стол грамоту, кивнул Звонцу: — Ну, рассказывай. Что там, как?

— Ты спрашивай, Александр Ярославич, а я отвечать стану. Я ж не ведаю, что в грамоте.

— Ой ли?

— Ей-крест, не ведаю. Там же печать княжеская, разве я осмелюсь сорвать ее.

— Ну хорошо. Отец сам решил ехать или его позвал хан?

— Хан вроде и не звал, но на что-то же прислал проезжую грамоту великому князю. А татарин — гонец, что привез ее, и скажи Ярославу Всеволодичу, что-де такие грамоты всем русским князьям посланы, что-де кто хочет свой улус сохранить, сам притечет в Сарай, без зова, да с дарами, да и поклоном.

— И даров много захватил великий князь?

— Возов десять было нагружено. Столько же в Каракорум их проклятый послал, ханшу какую-то умилостивить. Туда Константина Ярославича наладил.

— Константина? — удивился Александр. — Что он там сможет, отрок еще.

— Вот на его младость и уповает великий князь. Что-де не посмеет баба-ханша дите обидеть. Посовестится, поди.

— Можно б было Михаила послать.

— Хых, — хмыкнул Миша. — Князь Михаил Ярославич оттель без головы б воротился. Али не знаешь его, везде на рожон лезет, кланяться не горазд. А Константин Ярославич смирен, покладист, да и кормилец у него, слава богу, не дурак, подскажет, коли что.

— Тут ты прав, пожалуй, — согласился князь. — Михаил более к ратоборству привержен, нежели к словопрениям, не зря и прозвищем Хоробрит окрещен. А ныне храбрости мало, ох, мало для князя русского.

Князь прошелся по сеням туда-сюда, морща чело. Миша Звонец потихоньку допивал корчагу, закусывая дичиной и того тише, дабы не мешать князю думать. Кончит думать, заспешит куда из сеней, не даст мед допить, мясо доесть.

Наконец Александр остановился возле Миши, спросил:

— Как думаешь, не сотворит зла Батый великому князю?

— Не должон бы; чай, великий князь супротив хана Батыя не ратоборствовал. Стало быть, у хана нет причин ему прошлое в укор ставить — не воевал с ним.

«А ведь верно, — думал Александр, вновь шагая по сеням. — Отец против хана ни разу меча не обнажил. Ишь как славно устроилось».

У князя, не знавшего, к добру ли весть Мишина, наконец отлегло от сердце. Не может хан ни за что ни про что сделать худое князю, приехавшему к нему с дарами. Хоша и поганый, но человек же. Не может.

Именно в эти минуты в голове его рождалась важная мысль, которая вначале порхнула бабочкой-однодневкой и исчезла, но вскоре воротилась и, все более утверждаясь в сознании, завладела всеми его помыслами, всей душой. Она была проста и на первый взгляд кощунственна, ее даже не хотелось вслух произносить, но Александр Ярославич понял вдруг, что именно эта дума его, претворенная в жизнь, не даст сгинуть Руси бесследно, безвозвратно.

Орда сильна, очень сильна. Руси теперешней с ней тягаться не только бесполезно, но и гибельно. Все одно побьют, пожгут, разорят татары. Потому надо терпеть, терпеть, сколь бы унизительным это ни было. И тихо, исподволь, копить силы. Впрочем, как их копить, если князья тянут вразброд. Ни Калка, ни Сить не пошли впрок. Господи, вразуми их, дай отчине не ныне, так в грядущем породить князя, которого бы все не только боялись, но и слушались, чтили. Который смог бы всех поднять в единой мысли, в едином порыве сбросить гнет татарский.

Миша наконец управился с корчагой и дичиной, огладил усы, умиротворенно икнул, хмеля в глазах не видно, лишь щеки зарумянились. Здоров Миша, свалить его и двух корчаг не хватит.

— Ну, насытился, — сказал князь. — Теперь ступай в баню. Что забыл, завтра вспомнишь, расскажешь. Выедем послезавтрева. Оно бы и раньше можно, да княжна Евдокия приболела.

— Что с ней?

— От груди отымали, ничего есть не хотела. Ревела денно и нощно. Днесь уморилась, к рожку приладилась.

— Ну, дите — не татарин, уговорить можно, — улыбнулся Миша.

IV

ЯРЛЫК

Верховой гридин, прискакавший во Владимир на взмыленном коне, привез весть, всполошившую и дворец, и церковнослужителей, и весь город: великий князь Ярослав Всеволодич жив-здрав ворочается из Орды и находится в полудне пути от Боголюбова.

Александр с Андреем поскакали в Боголюбово встречать отца. А там у Рождественского собора уже людей тьма, ждут великого князя. Откуда прознали, бог весть; видно, сорока на хвосте принесла.

— Вот уж истина: во Владимире чихнешь, в Боголюбове «будь здоров» говорят, — сказал Александр, слезая с коня у церковной ограды.

Народ томился, попы суетились, вынося иконы, хоругви, ровно к крестному ходу готовясь. Послали за Нерль дозорных, дабы знак дали, как узрят великого князя подъезжающего. Андрей не утерпел, поскакал вместе с ними, надеясь первым отца увидать. Зосима — кормилец княжича, кряхтя, влез опять в седло, потрусил следом. Андрей хоть и не маленький уже, а все одно кормильцу отставать от него нельзя. Великий князь заметит — корить станет: кормилец ты али бревно, пошто отрока одного пустил, а ну збродни вывернутся?

И вот вымахнули дозорные от Нерли, заорали: «Едет, едет!» Стихла толпа, все головы на восход поворотили, взнялись над толпой иконы и хоругви, блеснули вязью золотой.

Ударил густым басом большой колокол на колокольне, и тут же вперебой пошли приговаривать другие — поменее, но позвончее: «Бом-бам! Бам-бам-бам! Бом-бам! Бам-бам-бам!»

Едва появился великий князь в сопровождении своих гридинов, как закричали радостно владимирцы, замахали руками, словно со счастливой рати возвращался их повелитель. Да и то сказать: рать-то дело знаемое, а тут считай из пасти дьявола живым возвернулся, от хана Батыя окаянного, которого нарекли русичи злым бичом божиим. Верили — и эта напасть от бога, за грехи наши тяжкие. Оттого и радовались: князь жив, значит, и они поживут.

Обнял Ярослав Всеволодич сыновей своих, шепча растроганно:

— Слава богу, слава богу.

Так и ехал он от Боголюбова до Владимира, сопровождаемый ликующей толпой владимирцев.

Во дворце княжеском, что у Дмитриевского собора, суета, слуги носятся как угорелые, устанавливая в сенях столы с питьем разным и брашном. Понабежали на подворье бояре, купцы, милостники. Всякому лестно великому князю на глаза попасться, поклониться ему, а то и словцо доброе услышать.

Хотя Ярослав Всеволодич и скуп на ласку, но тут час особый: в отчину воротился, на радостях, глядишь, и молвит что-нито доброе.

И великий князь не скупится — кому кивнет, кому мигнет, кому пальцем погрозит по-отечески, кого по плечу похлопает, а кого и словцом теплым одарит.

На застолье, что скоро было спроворено в сенях, великий князь с чашей заздравной приветствовал и благодарил всех, почтивших его в столь радостный час. Гости пили, ели, гусляры играли хвалы. И Ярославу Всеволодичу удалось уйти незаметно, лишь когда грянуло захмелевшее застолье песню:

Брони мои, брони, бороните сердце,

Бармицы густые, бороните выю…

Наконец-то удалось им с Александром уединиться в дальней светелке дворца. Ярослав видел нетерпение старшего сына, узнать тому хотелось, с чем воротился отец, на людях не спросишь, да и не все при народе говорить можно.

Ярослав тут же снял пояс, бросил на лавку и с удовольствием растянулся на узком ложе.

— Господи, как устал я, знал бы ты.

— Вижу, отец. Я это в Боголюбове еще заметил, — отвечал Александр, присаживаясь рядом на лавку.

— Ну спасибо, хоть ты замечаешь годы мои. Спасибо, сын. — Ярослав погладил ладонь сына, лежавшую на колене.

В это время, распахнув дверь, явился Андрей.

— A-а, вот вы где!

— Андрей, — сказал Ярослав, — сослужи-ка отцу службу.

— Я готов, великий князь, — сразу подтянулся княжич.

— Я в пути притомился малость, а застолье оставлять нехорошо. Посиди за меня на стольце часок. А?

— Хорошо, — с готовностью согласился Андрей.

— Да честь береги, сынок, не утопи в чаше хмельной.

— За то покоен будь, великий князь, — отвечал с гордостью Андрей.

Княжич ушел. Ярослав спросил сына:

— Ну как отрок?

— Андрей-то? Хвастлив несколько, а так что ж — мечом, луком владеть может. И поумнеет, даст бог, со временем.

Они помолчали, словно отрешаясь от суеты, оставшейся за дверью.

— Ты, чаю, истомился по рассказу моему?

— Да, отец.

— Ну что ж, дело сие было тяжким, сыне, вельми тяжким. Путь не короток, в самый низ Волги, но не в этом туга. А в том, сколь унижений там предстоит русскому князю. Одно утешало и смиряло дух мой, что это наказание от бога. И я терпел, все терпел. И кланялся тени их идола Чингисхана, и промеж огней проходил, и перед ханом на коленях стоял… — Голос у Ярослава Всеволодича дрогнул, он умолк, прикрыл глаза, слабость свою перебарывая.

Александр молчал, стараясь не смотреть на отца, пронзительно жалея его и боясь, чтоб он не почувствовал этой жалости. За это не на шутку мог осерчать старый воин, всю жизнь искоренявший из сердца сие немужское чувство и презиравший его в других.

— Но чего не вынесешь ради отней земли, — заговорил опять Ярослав Всеволодич, не открывая глаз. — Для того тебе о своем унижении сказываю, чтобы ты знал, что ждет тебя в Орде. А туда и тебя позовут. Не сегодня-завтра, а позовут. Так не за гордыней своей иди, сыне. — Ярослав открыл глаза, они блестели лихорадочно. — Согни в Орде в дугу ее, окаянную, там следуй токмо разуму и хитрости лисьей. Слышишь? Льсти в меру и держись с достоинством. Батый, хоша и в лести купается, — невысоко ее ценит. Он мужественных любит и уважает. Даже врагов. А мы какие ему враги? Мы, сыне, теперь голдовники[95] его, но достоинства терять не можем, ибо народу русскому мы князья все же. Понял?

— Понял, отец. Спасибо.

— За что спасибо-то, князь?

— За науку.

Ярослав Всеволодич тихо засмеялся, на удивленный взгляд сына махнул рукой:

— Подь ты совсем. То не наука, сыне, — мука. Вишь, до чего дожили — правнука Мономахова учим на колени пред погаными становиться. Тьфу, прости, господи.

— Ну, а что Батый тебе сказал, чем жаловал? — спросил Александр.

— Батый жаловал меня великим князем всея Руси. И Киев под меня отдал. Он же Дмитра Ейковича наместником в Киев утвердил. Так что по ярлыку — грамоте их окаянной — улус у меня не маленький. Но зато и забот мне того больше, со всего этого мне ж и десятину татарам сбирать. От всего десятое им. От коней, от снопов, от мехов и даже от людей. Каждого десятого им в рабы посылать надо будет. Мню, это начало, то ли еще впереди нас ждет.

Александр вскочил с лавки, прошел по горнице. Ярослав внимательно наблюдал за ним.

— Да, Александр, что у тебя с немцами там за союз был?

— Какой союз? Просто о мире и торговле да о размене пленными с немцами договорились.

— Вот видишь, значит, хану неверно передали. Впрочем, погоди… Вот же лиса татарская! — Ярослав хлопнул себя по лбу и даже сел на ложе. — Ведь и я ему говорю: мол, наверное, ряд о мире Александр заключал. А он глазки прикроет и твердит: «Ой, смотри, князь, не ищет ли твой славный сын союза со свеями и немцами против нас».

— Так ты б и сказал ему, что мы там мира лишь всегда искали.

— Я так и говорил. Плохо, что о ряде твоем с немцами я от него узнал, не от тебя.

— Но ты тогда в пути был уже, как бы я уведомил тебя.

— А он меня сим «союзом» огорошил. Я ж, не зная истины, наверное, нетверд был в возражениях, ибо чувствую — не поверил он мне, не поверил, черт косоглазый. И уж, если по чести, сын его меня выручил — Сартак. Он твоего возраста и много наслышан о твоих ратях. В свою кибитку меня зазывал, выпытывал, как ты на Неве свеев побил. Ну я рассказал, так он долго языком цокал: «Ай, молодец князь Александр! Ай, орел! Ай, беркут! С таким хочу другом быть». Так что учти, сыне, поедешь в Орду, ищи союзника в нем. Сгодится.

— Сартак… — повторил задумчиво Александр.

Вскоре после возвращения Ярослава из Орды занедужила великая княгиня Феодосья Игоревна и, как ни старались лечцы, умерла через неделю.

Перед смертью попросила мужа: «Положи меня с Федюшкой». И пришлось Ярославу Всеволодичу, исполняя последнюю волю жены, отринув все дела, везти гроб с телом покойницы в Новгород.

Отпели великую княгиню, как и положено по чину, торжественно и пышно, с великим плачем и стенаниями. Лишь в глазах Ярослава и Александра никто слезинки не заметил, но мрачность и тоску потаенную. Ни отец, ни сын за время похорон уст не разомкнули.

Положили Феодосью Игоревну в Юрьевском монастыре рядом с сыном ее старшим Федором.

Дома уже, на поминках, тихо вздохнул Ярослав:

— Отмучилась мать, царствие ей небесное. Что-то нам грядет, угадать бы…

V

ЗЛАЯ ЧЕСТЬ ТАТАРСКАЯ

Не было мира и в огромной империи татаро-монголов, раскинувшейся от берегов Великого океана до Закарпатья. Грызлись меж собой потомки великого завоевателя Чингисхана. Батый — любимый внук его — остановил свою кибитку в низовьях Волги, основав столицу Золотой Орды — Сарай. И хотя завоевание Руси и других земель на заходе было его заслугой, в Каракоруме — ставке великого хана — всячески старались ограничить его влияние в подвластных землях, бесцеремонно вмешиваясь во все серьезные решения Батыя.

Вмешались и в назначение великим князем Ярослава Всеволодича. Воротился наконец из Каракорума сын Константин, потративший на поездку почти два года. Он и привез отцу строгое веление ехать ко двору великого хана, дабы из его рук и получить благословение на великокняжеский стол Руси.

Прискакал из Новгорода вызванный отцом Александр.

— Ну, княже, — сказал Ярослав, когда они опять уединились, — помяни мое слово, не к добру сие. Была весть мне, что званы к Батыю Михаил Черниговский и Даниил из Галича. Уж не хотят ли поганые свести нас, аки петухов на кругу? Кто кого. А?

— Не ведаю, отец, но мню, сие не случайно. Смотрины, как невестам, устраивают. Возможно, выбрать хотят того, кто им покладистее покажется.

— Вот то-то. И ломай голову: Каракорум к себе зовет. Поедешь туда без позволения Сарая — Батый обидится, озлобится.

— Езжай через Сарай, отец. Они, видно, меж собой не ладят, татары-то. Чуть что, тебя на закланье выдадут.

— Поеду к Батыю. Може, отдарюсь как. — Ярослав горько усмехнулся. — Зришь, сыне, до чего русские князья дожили. То им дарили, теперь они, животы свои спасая, отдариваются. Ох, несладка доля голдовника.

Ярослав, отправляясь ныне, набрал не только подарков, но позвал с собой в путь-дорогу сродного брата своего князя угличского Владимира Константиновича, Василия Всеволодича — внука старшего брата Константина — и молодых ростовских князей Бориса и Глеба. Все они были обязаны Ярославу своими столами и посему в любых испытаниях держали его сторону. Именно на их поддержку и надеялся Ярослав, если таковая вдруг понадобится в Орде. Уезжая, наказал Александру:

— Сиди во Владимире, жди вестей от меня. Коли что важное — пришлю Мишу Звонца.

— Отец, возьми меня с собой.

— Нет, — решительно сказал Ярослав. — Я не знаю, за чем еду, может, не за столом, за смертью. И только на тебя могу отчину оставить. Зачем же обе головы в петлю татарскую совать? Как у тебя в Новгороде? Тихо, чай?

— А когда там тихо было, отец?

— Кого оставил за себя?

— Посадника Сбыслава Якуновича. Если что, владыка его поддержит; жаль, стар уж — на ладан дышит.

Уехал Ярослав Всеволодич во главе длинного, едва ль ни в версту, обоза с подарками, с запасами муки, медов и всего, что может понадобиться в долгом и опасном пути. Помимо братьев и сыновцов, сопровождала великого князя сотня преданной гриди — телохранителей.

Александр провожал отца до Боголюбова, там у Рождественского собора обнялись напоследок. Отец, жадно глядя в глаза сыну, сказал последнее:

— Запомни, князь. Не иди за сердцем, более уму вверяйся. Слышишь, Александр? Его токмо и слушайся ныне.

Александр долго смотрел вслед удаляющемуся отцу. Сердце сжималось в худом предчувствии, но он не хотел верить ему, даже думать о худом. И, конечно, не мог знать, что видит отца в последний раз.

И потекли дни, недели, томительные от полного неведения, от ожидания вестей из Орды, от душевной тревоги перед их неотвратимостью.

Несколько отвлекло князя пострижение старшего сына Василия, которое совершил в Дмитриевском соборе ростовский епископ Кирилл.

Не думал Александр, что так взволнует его этот простой и торжественный обряд посвящения княжича в воины. И ведь волновался сильнее, чем на рати, застегивая пояс с мечом на тонкой талии княжича, подсаживая его на коня в седло. Волновался так, что слеза взор замутила, но отирать не стал ее, дабы не привлекать ничьего внимания к своей минутной слабости.

Потом, как водится, был пир в сенях по случаю постригов княжича. И хотя хмельных медов было много, веселье не ладилось. Гости видели озабоченное лицо князя, знали, чем он озабочен, а потому пировали тихо и разъехались без великого шума.

Лето перевалило макушку. Хлеба поспевали, точили смерды серпы и косы-горбуши, косить жито готовясь.

В это время и прискакал из Орды течец. Ввалился прямо в светлицу князя, пропыленный, усталый.

— Миша!.. — Привстал с лавки Александр.

— Я, Ярославич, — скривив рот в горькой усмешке, отвечал Миша Звонец.

— Ну! Говори же.

— Великий князь Ярослав Всеволодич отправился из Сарая в Каракорум, о чем и велел мне передать тебе, князь. Великая ханша Туракина требует его ко двору, якобы утвердить великим князем Руси, — проговорил единым духом Миша главную весть, потом от себя добавил: — Но мне мнится, на зло он зван.

— Отчего мнится?

— Оттого, князь, что от татарина в одном из ямов[96] слышал я, что Ярослава Всеволодича убить там хотят.

— Ну ты слушай болтовню-то по ямам, — сказал сердито Александр. — Кто ж гостя убивать станет? Они хоть и поганые, но люди ж.

— Люди? — прищурился Миша. — А буде ведомо тебе, Ярославич, князь Михаил Черниговский тоже на честь был зван к Батыю. А ныне эвон пред всевышним ответ держит.

— Как, убит? Кем?

— Татарами, кем же еще. Мученическую смерть принял князь Михаил. Перед самым шатром Батыя велено ему было поклониться чучелу их покойного Чингисхана да пройти меж костров, чтоб-де от дурного очиститься. Но князь Михаил заупрямился: хану, мол, поклонюсь, а идолу не буду, мол, вера моя того не велит. Татаре смертью грозить начали, но он молвил, что-де лучше смерть приму, но веру христианскую не уроню. И татаре убили князя, ударяя пытками в печень ему. А ты говоришь — болтовня, Ярославич.

Дыма без огня не бывает. Раз в ямах шепчутся о грядущей смерти великого князя, беречься надо. Не отмахиваться.

— Что же делать? — потер виски пальцами Александр.

— Если б воротить, — сказал Миша. — Кабы птицей полететь.

— Все! — вскочил Александр. — Ныне ж скачу к Батыю. Уговорю. Он воротит. Неужто поддастся ханше?..

VI

В ЗОЛОТОЙ ОРДЕ

Еще задолго до появления на окоеме столицы Батыя — Сарая стали попадаться стада коней, овец, коров, пасшихся на тучных прибрежных низинах. Все это было главным богатством Орды, не только питавшим и одевавшим разноплеменное скопище людей, но и подвигавшим Золотую Орду на завоевание новых земель, новых степных пространств с густым разнотравьем и чистыми реками.

На последнем перед Сараем постоялом дворе, называвшемся по-татарски «ямом» и состоявшем всего из нескольких кибиток и землянок, живой и проворный татарин — ямской старшина потребовал досмотра и пересчета товара на возах. Говорил он на сносном русском языке, и когда князь поинтересовался о цели досмотра, старшина ответил коротко и ясно:

— Так нада.

Русские не стали чиниться: надо так надо, со своим уставом в чужой монастырь нечего соваться. И татарин, не слезая с коня, поехал от воза к возу, осматривая их содержимое. Там, где было прикрыто полстью[97], он кивком головы приказывал открыть. Полсть откидывали, и старшина ехал дальше. Но вот, едва откинули полсть на возу с мехами, как маленький лохматый конец старшины, ощерив по-собачьи зубы, ухватил с возу связку куниц и, мотнув башкой, заученным движением зашвырнул хвосты их к своей гриве. Татарин ловко поймал связку, поднял высоко, потряс с восторгом и крикнул:

— Это бакшиш, князя! Можно ехай.

Александра это надолго развеселило, он с детства любил обученных всяким чудесам тварей, но коня, наторенного хватать меха, встретил впервые. И нет-нет да начинал тихо смеяться.

Но Мишу Звонца происшествие это расстроило, он долго корил себя:

— Нет, я-то что думал, дурья башка… Ведь этот же паршивец у Ярослава Всеволодича с воза связку соболей умыкнул. Я думал, случайно тогда… Вот дурак так дурак…

— Не казнись, Миша, — успокаивал его князь. — И хорошо, что не вмешался. Славное действо коняшки дал посмотреть. Ах, тварь, до чего ж разумна. А?

Наконец вдали показался Сарай — столичный город Золотой Орды. Город, не имевший постоянного места, а откочевывавший с наступлением лета на полуночь, на свежие травы, а к зиме — на полудень, ближе к морю. Все кибитки города, сделанные из войлока, были на колесах, и для передвижения впрягали в них быков. Маленькую бедняцкую кибитку могли тянуть три-четыре быка, а в богатую большую впрягали до полусотни животных. Невероятный шум и скрип тысяч колес поднимался над степью во время передвижения города, все звери и птицы уносились прочь, затаивались в своих норах насмерть перепуганные суслики, солнце затмевало пылью, поднимаемой движущейся ордой.

Горе чужеземцу попасться на пути этого живого потока — он станет рабом первого же ордынца, увидевшего его.

Русский обоз встретил татарин-сотник и, велев следовать за ним, направился в кибиточный город, не имевший ни улиц, ни переулков. Местами кибитки стояли вплотную одна к одной, как цыплята, сбившиеся под крыло наседки, в другом месте они образовывали почти правильный круг, в центре которого горел костер и на огне клокотал котел с варевом. Блеяли козы, лаяли собаки, бегали быстроглазые ребятишки, хватая за хвосты коней проезжающих, и дразнили, коверкая слова: «Эй, рус-рус, акылёк!» И смеялись, довольные своей смелостью и безнаказанностью.

— Дети везде есть дети, — вздохнул Звонец, косясь на князя.

— Верно, — согласился Александр. — Только русские дети дураками нас не дразнили, более славы кричали.

«Ишь ты, — подумал Миша, — и по-татарски ведает Ярославич».

Русские полотняные шатры, стоявшие на возвышении, еще издали узнавались. Даже в их силуэтах, напоминавших шлемы, было что-то родное и близкое.

В сопровождении нескольких гридинов навстречу Александру вышел из шатра князь ростовский Борис Василькович, уже возмужавший, с густой круглой бородкой.

— Александр Ярославич! — вскричал он в искреннем радостном изумлении.

Они обнялись, и Александр почувствовал на щеке тепло слезинки, скатившейся с ресницы Бориса. Он ласково похлопал его по спине, шепнул утешительно:

— Скорблю с тобой вместе, князь. Крепи сердце, брат.

Он понимал, какую трагедию здесь, на чужбине, пережили братья Борис и Глеб, ставшие едва не самовидцами гибели Михаила Черниговского. Что должны были чувствовать эти юные князья при виде жестокой расправы, учиненной татарами над их родным дедом, о славной боевой жизни которого так много рассказывала им в детстве мать Мария Михайловна?

— А где Глеб? — поинтересовался Александр, входя в шатер.

— Он повез гроб деда до Чернигова. Схоронит — воротится сюда. А матери я послал ведомость в Ростов.

Они сели на кошму посреди шатра, и слуги, расстелив полотенце, принесли в большой чаше мясо и корчагу с кумысом.

— Ну что, Ярославич, — сказал князь Борис, — поснедаем, чем бог… то бишь хан послал. — Он взглянул на гостя просительно. — Ярославич, за-ради бога, вели хлебца подать. Наскучал по нему, смерть.

Князь Борис сам схватил каравай, принесенный Светозаром, отломил кус, стал есть с наслаждением и жадностью. Сказал, оправдываясь:

— Здесь все от двора хана поставляют. Хлеба не дают, вместо него просо присылают, кумыс да мясо. Даже соли нет. Не хочешь — завоешь.

— То-то я смотрю, Миша Звонец аж четыре воза мукой нагрузил.

— Он был, знает, вот и запасся.

Александр почти с отней нежностью смотрел на Бориса, которого искренне любил с детства и на которого — знал точно — мог всегда рассчитывать как на самого преданного союзника.

«Странно все переплелось на Руси меж нами, — думал он. — Дед его Михаил всю жизнь враждовал с моим отцом, и смерть его только на руку князю Ярославу. А для князя Бориса — это горе, однако ж все равно он остается нашим поспешителем. Впрочем, что ж удивительного, на стол его мой отец садил, а не дед родной».

— Князь Борис, а почему ты домой не уехал?

— Ярослав Всеволодич велел его здесь ждать. Воротится из Каракорума, на Русь вместе побежим.

— И ты знаешь, зачем он поехал?

— А как же. На великокняженье становиться.

— Так вот, князь Борис, есть слух, что он вызван на смерть туда.

— Как?! — поперхнулся Борис хлебом. — Не может того быть!

— Так думал, наверное, и твой дед, едучи сюда.

— Что же делать? Что делать? — Борис вскочил.

— Как ты думаешь, хан Батый мог знать об этом?

— Нет, нет. Он очень хорошо отнесся к князю Ярославу, из своих рук давал кумыс пить. А это у них великая честь. — Борис прошелся по шатру, пытаясь что-то сообразить, потом остановился. — Впрочем, князь Александр, не могу за него поручиться. Он столь хитер, не поймешь, что думает. Вот ты сам побывай у него. Увидишь.

— За тем и ехал сюда я, князь Борис, — у него побывать. И, если он искренен в отношениях с нашим гнездом, умолить вернуть отца с дороги.

— Но… — начал было Борис и осекся.

Хотел сказать, что теперь уже не догнать великого князя, но сообразил, что слышать сие вряд ли будет приятно дорогому гостю.

Александр вопросительно взглянул на него: мол, что сказать-то хотел?

— Да так, пустяки, — махнул рукой Борис.

Но Александр понял, чего не договорил его юный союзник, и вполне оценил умолчание, щадившее его чувства и крохотную надежду на успех.

VII

СЛОВО ХАНА

Пред тем как идти к хану, Александр внимательно прослушал советы крещеного половчанина Сонгура, жившего в русской колонии Сарая и знавшего назубок все обычаи ханской ставки. И как надо кланяться тени Чингисхана, как идти промеж огней, и чтобы, упаси бог, не наступить на порог-веревку при входе в ханский шатер, и как преклонить колена пред ханом, и когда подняться, и как говорить, и как брать чашу с кумысом, если хан таковую предложит…

— Ну что ж, — сказал Александр, отстегивая меч (с оружием к хану идти нельзя). — Как говорится, бог не выдаст, свинья не съест.

Сонгур угодливо хихикнул, князь сунул ему в руку гривну, и половчанин, кланяясь и благодаря, попятился из шатра.

Но прежде чем князь подвластных земель мог ступить в шатер хана, он должен был выложить подарки, привезенные хану, и не перед ним, а перед шатром его, рядом с пылающими кострами. Огонь очищал подарки от всего дурного, что могло передаться с ними хану, — ворожба ли, яд ли, дурной наговор.

Слуги князя, несшие впереди его вороха мехов, драгоценности, украшения, сложили все перед огнем и, как велено было татарином-распорядителем, удалились, согнувшись в поклоне в сторону ханского шатра.

Слуги хана подхватили подарки и понесли их меж костров, щедро бросая многое в огонь. Трещали в пламени серебристые шкурки соболей, куниц, бобров, росинками рассыпались жемчужные низки.

Князь Александр понял: «Жертва своим богам-идолам. Точно как наши пращуры Перуна дарили».

Шатер хана в городе выделялся не только величиной своей, но и внешним видом, мало походя на кибитку. Оно и понятно, жилище сие походное было когда-то шатром короля венгерского и досталось Батыю в бою вместе с полоном. Впрочем, и все, что было в шатре, являлось его воинской добычей или было изготовлено пленными рабами.

Александр перешагнул порог-веревку и ступил внутрь шатра. Впереди на возвышении он увидел силуэт восседавшего на троне хана, лица сразу не мог рассмотреть — глаза не обвыклись после яркого солнечного света и пламени костров.

Он сделал несколько шагов по направлению к трону, по сторонам которого сидели приближенные, и, склонив голову, опустился на левое колено.

— Славный хан, прими скромные подарки и дружеский привет от князя новгородского Александра Ярославича.

— Молодец, что сам притек, — перевел толмач слова хана. — Можешь встать. Не пристало лучшему русскому князю на коленях стоять. Для меня все храбрые воины — братья, всех у сердца держать готов.

Александр встал, сдержанно поблагодарил за такую честь и добавил:

— Учиться ныне счастливому ратоборству есть у кого, хан. И если мне на рати везло доныне, то лишь как ученику твоему.

Батый тихо засмеялся, вполне оценив лестную оценку русского князя.

— Ой, лукавишь, князь Александр. Где ж тебе учиться у меня было, коли мы копий с тобой не переломили.

— Мне доставало получать ведомости о твоих счастливых ратях. Из них я все видел. Видел и понимал, сколь искусен ты в ратоборстве.

— И этого хватило для учения?

— Хватило, хан.

— Ну, спасибо, Александр. Вижу, искренен ты. Выпей со мной кумысу, стань тоже татарином.

Слуга бесшумно наполнил две серебряные чаши шипучим кумысом, подал с поклоном хану. Он взял их в руки и ту, что была в левой, протянул гостю.

— Возьми, князь, от чистого сердца. Пей.

Александр подошел, взял чашу, поблагодарил поклоном и, отступив на шаг, стал пить. Теперь одним глазом из-за края чаши он близко видел лицо хана Батыя. Оно было несколько одутловатым, с красными пятнами, проступавшими на щеках и даже на высоком, убегающем назад челе. Цвет глаз трудно было определить, так как из-за припухших век едва угадывались лишь зрачки, поблескивавшие хитро и мудро.

Быстро и незаметно слуга принял у князя опустошенную чашу.

Батый с любопытством и несколько бесцеремонно разглядывал гостя, оказавшегося из-за кумыса вблизи трона. Ему нравилось, что князь не отводил глаз и почему-то не пятился на прежнее место, как это обычно делали другие, испив пожалованный ханом кумыс.

— Я знаю, ты приехал с просьбой, князь Александр. Говори, и я исполню ее. Ибо хвалы, которые я слышал о тебе, ниже того, что я увидел ныне. Я полюбил тебя как сына. Говори же.

— У меня просьба одна, хан. Верни с дороги отца моего князя Ярослава Всеволодича.

— Верну, — сразу сказал Батый, но, подумав, уточнил: — Если успею. Он, наверно, уже под Каракорумом.

— Все равно прошу тебя, хан, пошли вслед гонца. Вороти князя.

— Эй, — хлопнул в ладони Батый. — Позовите Угнея.

Бесшумно кто-то из слуг выскользнул из шатра.

— А ведь князь Ярослав поехал утверждаться великим князем, — заговорил опять Батый. — Скажи, зачем ты хочешь воротить его?

— Затем, — сказал Александр, впиваясь взором в лицо хана, дабы не упустить ничего. — Затем, что его вызвали, чтоб убить.

— Убить? — У Батыя даже приоткрылись глаза, и Александр подумал: «Хан не знает».

В следующее мгновение хан взглянул в сторону на сидевшего на лавке татарина и проворчал раздраженно: «Старая ведьма! Опять коня за хвост тянет».

Толмач не перевел эти слова, поскольку они не гостю предназначались, а сыну хана Сартаку, но Александр понял, что сказал Батый.

— Пошли скорее гонца, — отвечал Сартак отцу. — Может, для этого она станет дожидаться конца курултая[98]. Тогда он успеет.

И это понял Александр, а главное, он понял, что хан искренне хочет помочь ему, и не только из личной приязни, но и из-за тайного соперничества с каракорумским двором. Он теперь сам убедился, что Сарай и Каракорум действительно враждуют, и это обязательно следует использовать хоть для малого блага Русской земли.

Князь Александр поймал себя на мысли, что и этому надо учиться у врага. Ведь не будь на Руси междоусобиц, возможно, никогда б не подпала она под копыта татарских коней.

«Пусть ругаются татары, пусть грызутся меж собой».

— Ты что-то хотел сказать, князь Александр? — спросил Батый, ощупывая лицо его цепким, проницательным взором.

— Я подумал, хан, — мгновенно нашелся Александр, — позволят ли там твоему гонцу исполнить твое веление?

— Мое исполнят, — жестко сказал Батый. — Лишь бы успеть. Эй, где Угней?

— Он здесь, хан.

Вошел невысокий крепкий татарин, поклонился хану.

— Угней, возьми мою пайцзу и скачи в Каракорум. Днем и ночью не слезай с седла. Вороти русского князя Ярослава.

— Повинуюсь, хан, — отвечал с поклоном Угней. — Что я должен сказать великой ханше Туракине?

— Она не должна видеть тебя. Слышишь? Ты мой раб, а не Туракины.

— Да, хан, — опять поклонился Угней. — Я только твой раб. Но что мне сказать тогда Ярославу?

— Князю скажешь — его там хотят убить, и я велю ему немедленно вернуться в Сарай. Ступай.

Получив золотую дощечку-пайцзу — ханский пропуск, Угней вышел из шатра.

— Ну вот, — улыбнулся Александру Батый, — теперь пусть помогает ваш бог. Я свое сделал.

— Спасибо, хан. Я никогда не забуду твоей услуги.

— Это не услуга, князь. Хан никому не служит. Он лишь исполняет свое слово.

Батый поднялся, и гость понял: пора уходить.

VIII

САРТАК — НАСЛЕДНИК БАТЫЯ

В шатре у Батыя князь Александр, следуя обычаю, внимал только хану и ни с кем более не то что словом, даже взглядом не обменялся. Но догадался, что о старой Туракине Батый перекинулся словцом с сыном Сартаком. Кто ж, кроме сына, столь вольно мог советовать хану, как надо поступать?

Александру, конечно, очень хотелось поговорить с Сартаком, о котором много порассказал ему отец, но в шатре у хана об этом и думать было нечего. Надо было напрячь весь ум и волю на разговор только с Батыем, дабы не поддаться на какую-нибудь хитрую уловку, на которые великим мастером был хозяин Золотой Орды.

Выйдя от Батыя и воротившись в свой шатер, князь припомнил весь разговор от слова до слова и решил, что не сделал ни одной промашки. Даже польстил в меру, а главное — искренне. Его действительно поражали успехи татар при взятии городов. Ведь ни один не устоял пред ними. Значит, воины татары отменные. И учиться у них есть чему. Размышления его прервал татарин, вошедший в шатер. Он сказал по-русски:

— Князя Александра зовет в свой кибитка ханыч Сартак.

Ну что ж, этой встречи он давно желал и подарок Сартаку приготовил особый — воинский: железную рубашку — брони и меч, откованный полоцким мечевщиком Радимом, с рукоятью, изукрашенной драгоценными каменьями. Александр знал по себе — для воина нет желанней подарка.

Они так и шли гуськом по городу к кибитке Сартака: впереди татарин, затем князь, за князем Светозар, несший подарок — брони и меч.

Кибитка ханского сына, сделанная из белого войлока, громоздилась на широкой, в несколько сажен, телеге; вкруг нее, как цыплята к наседке, жались кибитки поменьше и даже совсем маленькие, крытые войлоком темным, некоторые — почти черным. В них жили слуги Сартака, не имевшие права использовать белый войлок не только для крыши, но и внутри жилища. Если б такое случилось, то расценивалось бы как оскорбление ханыча и поползновение на его права, за что полагалось жестокое наказание, вплоть до лишения жизни.

Погода была теплая, и вход в кибитку был открыт настежь, а по верху крыши войлок был завернут, обнажая обрешетку кибитки, и таким образом внутрь проникал не только свет, но и свежий воздух.

Сартак был не один, рядом с ним на роскошном персидском ковре сидел какой-то знатный татарин в зеленом кафтане, расшитом золотом. «Не иначе, темник[99]», — подумал Александр и, как потом оказалось, не ошибся.

Подарок Сартаку понравился. И хотя он — сын хана, повидал и понабрал многое в захваченных городах и получше, он с удовольствием полуобнажил меч, полюбовался лезвием его и, вогнав опять в ножны, сказал:

— Как говорят на Руси, спаси бог тебя, князь Александр, за подарок, столь милый сердцу воина. Из твоих рук он особенно ценен. Садись с нами, будь гостем дорогим.

Александр опустился на ковер, поджав под себя по-татарски ноги. Несвычно, но надо привыкать. Заметив, как Сартак, тая усмешку, наблюдает за его мучениями, Александр засмеялся:

— Не учась, и блоху не поймаешь.

Засмеялись и Сартак с темником:

— Ничего, князь. Хочешь быть другом нашим, всему научишься татарскому.

По знаку хозяина слуги принесли и поставили меж ними большой бронзовый таз, наполненный дымящимся вареным мясом, узкогорлый серебряный сосуд с вином и три серебряных кубка. Слуга наполнил кубки вином, Сартак первым взял свой.

— У русских всегда принято пить за что-то. Я, следуя обычаю твоей земли, князь, пью за то, чтобы этот меч, подаренный мне, никогда не обратился против тебя, так же как и твой не скрестился с моим. Ибо нет ничего грешнее, как убивать человека, близкого сердцу твоему.

— Спасибо, Сартак. Быть у твоего сердца высокая честь для меня. Я всегда отплачиваю тем же.

Они выпили все трое, взяли руками по куску мяса, стали есть. Сартаку попалась мозговая кость, он со свистом и шумом высасывал вкусное содержимое, не забывая слизывать прямо с рук текущий жир и мозг. Александр, глядя на его засаленные, никогда не мывшиеся руки, думал: «И вот этими же дланями он, наверное, изрубил сотни русичей, а взявши Новгород, мог бы казнить и меня. Поистине дивны дела твои, господи, что даешь мне испытание сие — пить и дружить с врагом земли русской. Надейся, господи, все снесу, все выдержу, что ниспошлешь ты мне во спасение».

Но, несмотря на думы, столь противоречивые, Сартак ему нравился. Он мало походил на отца. В глазах, почти полностью открытых, Александр не видел ничего, кроме дружелюбия и какого-то обостренного любопытства к себе.

Все это никак не вязалось с образом кровожадного татарина, который давно и прочно нарисовался князю из рассказов самовидцев.

После второго кубка вина, выпитого за здоровье хозяина кибитки, князь наконец решился:

— Скажи мне, Сартак, для чего, взяв какой-нибудь город, вы вырезаете всех без изъятья, и старых и малых?

— Все очень просто, князь, — улыбнулся добродушно Сартак. — Если оставлять в городе живых, то ими надо управлять, их сторожить. Значит, надо оставлять воинов. А ну посчитай, сколько мы взяли городов, да если б в каждом оставляли людей… Что б стало с войском хана?

— Но ведь так можно обезлюдить всю страну, Сартак. Кто же тогда будет кормить войско?

Сартак засмеялся и, видимо опьянев, сам взялся наполнять кубки.

— Ты, вижу, дивишься, Александр, моим словам. И напрасно. Вот скажи мне, сколько раз немцы лезли на твою землю?

— Ну, ежели при мне, то раза три-четыре.

— Вот видишь, только при тебе четыре раза. И вот увидишь, еще явятся не однажды. А почему? А потому, что ты убиваешь только сегодняшних рыцарей. А надо всех под корень, вот так… — Сартак махнул ладонью как саблей и сбил свой кубок, разлив вино на ковер. Засмеялся.

— Если б ты раз, слышишь, один только раз вырубил их всех, то с чего б тогда новые воины наросли? А? Вот пращур мой Чингисхан занял страну тангутов[100] и вырубил всех до единого. И что? В той стороне тихо стало, мирно стало. А то ведь, что ни год, войной шли, грозили все время. Вот как надо, Александр.

— Нет, Сартак, это не по-христиански. Бог не простит того, если еще и детей убивать.

— Это ваш, а наш все прощает, — захохотал Сартак, откинув голову. Посмеивался и темник, отирая полой жир с бородки.

Александр был серьезен: слишком страшную картину нарисовал ему потомок Чингисхана. И именно его серьезность более всего веселила татар.

— Ладно, князь, — сказал Сартак, снова наполнив свой кубок. — За то и люб ты мне, что вере своей крепко привержен. И еще за это, что умеешь малым добиваться большого, а для этого искусником надо быть. Но чтоб, добившись большого, потерять мало, для сего надо быть угодным богу своему. Ты угоден. И богу своему, и мне — татарину.

Сартак выпил единым духом, так и не сказав на этот раз, за что. Опять выбрал кусок с хорошей костью и стал рвать его зубами с таким вожделением, словно не ел три дня. Обглодав кость начисто и высосав мозг, Сартак опять заговорил:

— А скажи, Александр, кем доводятся тебе князья ростовские Борис и Глеб?

— Они сыновья моего сродного брата Василька.

— А как ты к ним относишься и они к тебе?

— Я их люблю как братьев своих меньших. После рати вашей вместе с отцом садил их на стол ростовский. И меня, надеюсь, они любят тоже.

— Ну так вот… — Сартак, прищурившись совсем по-батыевски, взглянул на темника и даже, кажется, подмигнул ему, улыбнулся. — Наверное, скоро, князь Александр, мы еще и породнимся. Братья твои меньшие Борис и Глеб были как-то в гостях вот у него — темника Неврюя. И что ж? Глеб, как сокол, впился глазами в Неврюеву дочь и про еду забыл. Но и это не все. И девчонке он по душе пришелся. Теперь она так и шныряет у ваших шатров, увидеть его желая.

«Господи, что ж это будет? Татары убили его деда, отца, а он возьмет татарку. Как же душе Василька перенесть это?»

— Князь, слышь? — окликнул Сартак, пытаясь и рукой дотянуться. — Что ж ты молчишь?

— А что скажешь, Сартак. Веры они разной. Не рассердится ли ваш бог?

Татары опять захохотали, видно, весело им было видеть русского князя в некоем затруднении.

— Наш бог не обидится, Александр, — заговорил, просмеявшись, Сартак. — А с вашим они сами сладят, девку перекрестят, обвенчаются да и заживут. Зато крепости потом Глебу не понадобятся. А? Как думаешь?

«А ведь верно, — подумал князь, — прав он. У Глеба же союз кровный завяжется с погаными».

— Что ж думать, Сартак, — заговорил Александр. — Дойдет до сговора, сам благословлю молодых, за отца его Василька Константиновича. А коль невеста креститься возжелает, русичи никому в том никогда не отказывали. Велю самому епископу и крестить и венчать.

— Ай, умница! — вскричал Сартак и хлопнул в ладони, требуя еще вина.

Вина принесли, налили еще. Выпили. И Сартак опять заговорил, заговорил уже коснеющим языком, но гость сразу понял: опьяневший ханыч болтает о главном в сегодняшней беседе, о самом важном, по крайней мере, для него, новгородского князя.

— Мы Новгород твой не брали на щит. Может, оно и к лучшему… Ты вот уцелел. — Сартак оскалился при сих словах. — Может статься, и в будущем не станем, хотя бы ради дружбы. Но зависеть это будет от тебя, Александр. — Сартак покачал перед носом указательным пальцем, потом, слизнув с него жир, продолжал: — Ты понимаешь? От тебя. Пока ты будешь слушать нас, а тебя — новгородцы, им будет мир. Если ж ты забудешь о нашей дружбе или новгородцы станут неверны тебе, знай — я сам или вот хотя бы Неврюй сожжем город дотла. И вырубим всех подчистую. Ты понял, князь?

— Понял, Сартак, — отвечал Александр, чувствуя, как хмель улетучивается из головы.

Сартак был настоящим наследником отца своего Батыя не только по имени, но и по ратному умению, и в том, что он сотворит с новгородцами в случае чего, сомневаться нельзя было.

Сотворит и глазом не моргнет.

IX

ЖЕЛЕЗНЫЕ КОГТИ БЕРКУТА

— Пускай, — скомандовал Сартак.

И татарин, державший на руке беркута, снял с головы его кожаный колпачок. Беркут сразу вытянул шею, медленно повернул голову туда-сюда, обозревая своими желтыми злыми глазами окрестность, потом широко расправил мощные крылья, ловя чуткими перьями ветерок с захода. И сорвался с луки, падая вниз, к земле. Но над самой травой сделал взмах, один-другой, и поплыл, поплыл дальше, медленно набирая высоту.

— Сейчас заметит, — сказал Сартак, не спуская глаз с беркута, и тронул коня. — Едем за ним.

Они поскакали хлынью[101] стремя в стремя с князем Александром. Татары-ловчие ехали следом, не смея обгонять и даже разговаривать громко, дабы не перебить нечаянно беседу ханыча и его высокого гостя.

Далеко впереди в побуревшей траве золотистой ниткой мелькал хвост убегавшей лисы.

А беркут поднимался все выше и выше, он уже видел лису и теперь тянул за ней, готовясь к нападению.

— Сейчас ударит! — крикнул Сартак и подстегнул коня, тот перешел в елань. — Надо не упустить самого главного.

Кони их уже неслись, пластаясь над травой. Они нагоняли лису.

Беркут словно ждал этого, начал быстро снижаться и через несколько мгновений вцепился в спину бегущего зверя.

— Оседлал! — азартно вскричал Сартак.

Обреченная лиса в отчаянье обернулась, оскалилась на своего крылатого врага, и в тот же миг беркут крепкими, словно железными когтями впился ей в морду.

Потом он стал сводить широко расставленные ноги, изгибая на перелом спину несчастному зверю. И повалил лису набок.

Когда ханыч и князь подскакали, они увидели уже ослепленную лису, прижатую накрепко к земле, но еще дышавшую. Беркут, распуская крылья, смотрел победоносно и зло на людей, словно и их вызывая на единоборство.

Татарин-ловчий спрыгнул с седла, наклонился к лисе, переломил ей шейные позвонки и стал осторожно отцеплять когти беркута.

— Ну как? — спрашивал Сартак, улыбаясь и заглядывая в глаза высокому гостю.

Александру, не однажды самому убивавшему разных зверей, отчего-то сегодняшний лов не принес радости, скорее беспричинно встревожил его. Но было бы невежливо выказывать свои чувства сейчас, ведь ханыч от чистого сердца хотел показать ему свою, татарскую, охоту.

— Птица добрая, — ответил Александр Сартаку.

— За такого беркута у нас двести баранов дают, — сказал ханыч. — Но я этого и за тысячу не отдам. Ты видел, какие у него когти? Железные!

— Верно, из таких когтей зверю трудно вырваться, — согласился князь и вдруг почувствовал какую-то тоску, словно это его самого закогтил беркут.

«С чего бы это? Уж не случилось ли какой беды с женой, с детьми?»

Мертвую лису приторочили к задней луке седла ханыча, беркута усадили опять на плечо ловчему, надев на голову колпак. И поехали к городу, далеко на окоеме дымившему сотнями очагов.

Из Сарая навстречу им прискакал татарин, сказал Сартаку:

— Хан велел торопиться. Есть вести.

«Ну вот, — подумал с тревогой Александр, — не обмануло меня ретивое».

Он почти месяц прожил в Сарае, ожидая вестей. Ждал с нетерпением, а дождавшись, не радовался и даже не спешил узнать их. Какой-то страх перед вестями вдруг начал холодить сердце.

В ханском шатре, куда они вошли вместе с Сартаком, Батый кивнул им на ковер у трона.

— Садитесь, дети.

За время пребывания в Орде Александр уже не раз удостаивался этой чести — сидеть у трона на ковре, что позволялось лишь родственникам хана да темникам иногда. Чем объяснялось сие благорасположение к нему Батыя, бог весть. Дружбой ли с сыном, а может быть, неподдельной любознательностью князя, пробудившей в хане талант наставника. В самом деле, коль этот русский темник назвался прилежным учеником хана, почему бы не поучить его уму-разуму.

Как правило, во всех этих сидениях на ковре у трона Александру едва пару слов удавалось сказать. Говорил больше хан, а князю полагалось слушать. И он слушал, да столь усердно, что невольно пробуждал в высоком наставнике добрые чувства к себе.

— Позовите Угнея, — сказал Батый.

И Александр вздрогнул, поняв, что вести пришли из Каракорума. Воротился Батыев гонец.

Угней, еще более высохший от долгой дороги, почерневший лицом, вошел, поклонился хану.

— Говори все, — приказал Батый, совсем прикрывая глаза. — Мы все слушаем.

— Прости, хан, но я не смог исполнить твоего веления… — начал Угней.

Батый раздраженно шевельнул ладонью, что, видимо, означало одно: не болтай лишнего. Судя по всему, хан уже знал вести, привезенные Угнеем, и требовал повторить их для сына и князя.

— Русский князь Ярослав Всеволодич отравлен, хан. И, как мне сказали, отравлен великой ханшей Туракиной.

«Вот оно! Не обмануло меня, — подумал Александр, почувствовав ледяной холод в груди. — Вот отчего я пожалел ныне обреченного зверя. Ибо точно так отца закогтили поганые».

— Старая колдунья, — зло прошипел рядом Сартак и ударил ладонью по колену. — И это во время курултая!

— Помолчи, Сартак, — сказал Батый, не открывая глаз. — Говори, Угней, все говори.

— Еще сказали мне, — продолжал Угней, — что у русского князя накануне был посланец папы римского и что-де он склонял князя к их вере. Что ответил князь, никто не знает, но после этого римлянина видели у Туракины, и русские думают, что именно он оговорил Ярослава перед ханшей.

— Кто бы ни оговорил, — открыл Батый глаза и зло сжал конец шелкового пояса, — а нашего мирника великого князя Руси нет. И мы не видим достойного преемника ему.

Наступило долгое молчание, лишь ветер, поднявшийся после полудня, с тонким подвывом хлопал верхним скатом шатра. Наконец Батый посмотрел на Александра, спросил:

— Ты можешь взять великое княженье, Александр?

Князь поднялся с ковра: сидя нельзя говорить с ханом — либо стоя, либо лежа ниц.

— По нашему обычаю, хан, отцу должен наследовать его брат Святослав Всеволодич. Ему и передай великое княженье.

— А ты не хочешь?

— На всякое хотенье есть терпенье, говорится у нас, хан. Я не великого княженья не хочу, а великой свары на Руси. А она начнется сразу, стоит мне занять стол отца.

— Ну что ж, может, ты и прав, Александр, — сказал Батый и задумался. Все молчали, не смея прервать думы его. Наконец он вновь заговорил: — Езжай домой, Александр. Схорони отца, пришли ко мне Святослава, а сам ступай в Новгород. И шли десятину нам. Слышишь, о десятине не забывай, Александр. Не ссорься с Ордой.

Через неделю после отъезда Александра Невского примчался в Золотую Орду гонец Туракины Агач с приказом: князю Александру Ярославичу явиться в Каракорум, дабы получить право на землю отца своего.

Выслушав великоханского гонца, Батый пожал плечами:

— Рад бы исполнить веление несравненной Туракины, но князь с неделю тому отбыл во Владимир хоронить отца. Скачи туда за ним. Бери лучших коней и скачи.

— Благодарю, хан, за милости твои, — отвечал Агач и, поклонившись, удалился.

Оставшись наедине с Сартаком, Батый, зло щурясь, заметил:

— Этой старой сове мало крови Ярослава, взалкала Александровой. Нет, пусть погодит. Слышь, Сартак? Агачу нечего делать во Владимире, да и в Каракоруме тоже.

— Я понял, отец, — отвечал Сартак, поднимаясь с ковра.

Той же ночью гонца Туракины нагнали в глухой степи пятеро верховых. Убили его ударом копья в спину, затащили к одной из волжских проток и, раздев донага, закинули в камыши. Считалось, что голого человека скорее съедят дикие звери и птицы, да и рыбы не побрезгуют.

Сартак исполнил волю отца своего, тем паче что она совпадала с его желанием. И подвигла его к этому не только приязнь к князю Александру, но и ненависть с Каракорумскому двору, унаследованная от отца.

Железные когти беркута добычу не выпускают. А ныне главной добычей Сартака было время, время, время.

Пока в великоханском Каракоруме поймут, что Агач не смог исполнить волю Туракины, поскольку где-то сгинул в пути, пройдет время. А там, возможно, и сама старая ведьма протянет ноги.

X

ПАПСКИЕ ЛЕГАТЫ

Ярослава Всеволодича с великой печалью и слезами похоронили в отчине его, во Владимире, в Успенском соборе. Печалились не одни дети и братья, но и мизинные люди, видевшие в великом князе защитника своего и устроителя. На поминках — тризне — захмелевший Андрей вдруг расчувствовался и, всхлипывая, нашептывал Александру:

— Отомстить надо за отца! Душа его отмщенья алкает.

С пьяным спорить — время терять; Александр кивнул слугам, те подхватили Андрея под руки, увели почивать.

Вскоре, проводив Святослава Всеволодича в Сарай, отъехал Александр в Новгород к своему столу, не дождавшись и сороковин.

После похорон отца почувствовал вдруг Александр какую-то пустоту в жизни и в душе своей. Словно на зыби — хляби бездонной — ушла из-под ног, затонула лодья верная. И надо плыть теперь к тверди земной, полагаясь лишь на себя, на свою силу, умение и жизнелюбие. Гирей пудовой висела десятина татарская. Сбирать ее по весям тиунам все трудней и трудней становилось. Черный народишко роптал, копя ненависть. На боярском совете не легче было: никто не хотел татарам, кои черт-те где на краю света ноне, мзду платить. Да и было б за что? С чего ради? Что рылами не вышли, в бога не веруют, в баню сроду не ходят. Ну и что ж, что грозятся? Пусть придут, поиспробуют калача новгородского, угостим ай да лю-ли. Али впервой нам поганых бить?

И тошно становилось на сей пре[102] Александру и от храбрости боярской запечной, и от своей роли, князю несвойственной. Даже посадник новый Сбыслав Якунович, тот самый, прошедший с ним и Неву и Ледовое побоище, даже он в сомнения впадал. Спасибо, хоть не принародно, а наедине высказывал:

— А може, отобьемся от Батыя, Ярославич? А? Ты ж вельми на рати удачлив был.

— Нет, Сбыслав Якунович, от них нам пока не отбиться. Поверь слову моему.

Пожалуй, из всех старых его сподвижников стоял крепко за него лишь Миша Стояныч. После рати Ледовой, с которой вынесли его чуть теплого и едва выходили, стал Миша головой трясти и заикаться, лишь говорить начинал.

— Я-я Яр-рославичу в-верю. Хо-ть р-раз к ху-уду он в-вел в-вас, д-дурак-ков?

Но Мишу всерьез не принимали из-за трясучки и заиканья его: «Что с него взять, коли он рыцарем по башке треснутый», на что Миша не только обижался, но отчаянно злился и начинал кричать совсем внеразумное:

— Щ-щенки с-слеп-пые! С-суч-чье п-племя-я!

За оскорбление бояр высоких полагалась бы с Миши пеня, но и она прощалась ему ради увечья и заслуг былых, да и заступки княжей.

Александр Невский ценил своих бывших сподвижников, в обиду не давал. И даже колебания нынешние прощал им, потому как знал — случись рать, все они под его стяги пойдут. А что касаемо десятины татарской, так и ему, князю, она поперек горла стояла, да вот сказать об этом вслух никому нельзя. Выколачивать надо, любыми средствами изымать да в Орду отправлять. Терпению Батыя конец есть, а слово его лучше не испытывать. Сыта Русь по горло его ратью, сыта.

Явились вдруг поспешители супротив татар с той стороны, откуда Александр вовек не ждал и помыслить не мог. С захода, от папы римского Иннокентия IV послы — легаты так называемые, кардиналы Галд и Гемонт.

Кардиналы просили принять их, дабы вручить князю Новгородскому — «герцогу суздальскому» — папскую буллу.

Князь велел Светозару сыскать русичей, ведающих язык римский. Нашлись и такие искусники — Михайло Пинещинич да Елевферий Сбыславич. Узнав, что Пинещинич ведает и немецкий, и свейский, и татарский, и другие многие языки, Александр шутейно упрекнул искусника:

— Где же ты доси хоронился, окаянный?

— На полатях сидел, — отшутился Михайло. — Свово часу ждал.

— Вот он и приспел. Потрудись хорошо, не забыт будешь.

Легаты папские не каждый день бывают, принять их решил князь торжественно, пышно, дабы польстить самолюбию кардинальскому и свою честь не уронить пред чужеземцами.

На встречу были приглашены посадник с тысяцким Микитой Петриловичем, бояре наиболее уважаемые — Клим и Жирослав. Зван был и владыка Спиридон, но из-за хвори не смог прибыть и прислал за себя отца Далмата, попа умного и в единомыслии с архиепископом пребывающего. Андрею Ярославичу князь тоже велел быть. У мужа ус уж закручиваться начал, пора и ум натаривать, не все же за спиной братней отсиживаться. Велено было и кормильцу Ставру привести княжича Василия и сидеть с ним тихо вблизи стольца, а ежели уйти, то лишь по знаку самого князя. Отроку восемь лет, пусть обвыкается, не с того ли сам Александр начинал когда-то сидючи рядом с отцом своим Ярославом.

В сенях князь разрешил только ковер персидский постелить пред стольцом, на окна завесок не позволил навешивать: «Не девичья светелка, воинские хоромы». Лишь на стенах, да и то не густо, было оружие повешено — с левой стороны от стольца русское, справа — рыцарское, трофейное, вместе с несколькими боевыми шлемами тевтонов, щерившимися на хоромы пустыми глазницами. Пусть заступники Ордена — кардиналы папские с ними поперемигиваются. В том, что они явились в Новгород заступниками рыцарей, Александр не сомневался.

И вот настал день приема легатов папских. Князь сидел на стольце в бахтерце своем лучшем, в алом корзне, в сапогах высоких козловой кожи. Рядом, о правую руку, толмач Михайло Пинещинич, который будет с римского языка прямо в ухо князю на русском сказывать. Он в новеньком кафтане, только что от швеца взятом.

Бояре все по лавкам сидят, на самом почетном месте отец Далмат в белой митре. Он ближе всех к князю, дабы в нужный момент дать совет, веры касаемый. За столом, придвинутым к стене, Светозар и Елевферий Сбыславич, оба с писалами над пергаментными листами замерли. Если понадобится писать что — они готовы.

По знаку князя легатов пригласили в сени. Они вошли неспешно, как и подобает кардиналам. Впрочем, по русским понятиям, они мало походили на священников. Оба в темных дорожных плащах, в черных шляпах широкополых. Сразу видно — иноземцы. Этаким «вороньим гнездом» кто ж из русичей главу накроет?

Остановившись в нескольких шагах от стольца, легаты отвесили поклоны, спин не сгибая, и один из них торжественно начал:

— Мы посланцы наместника бога на земле папы Иннокентия IV, рабы божьи Галд и Гемонт, посвященные его высокопреосвященством в кардиналы, приветствуем тебя, славный князь новгородский Александр Ярославич. Его высокопреосвященство доверило нам передать тебе буллу с печатью апостольского престола. А также и ответ получить на нее…

Легат вынул свиток пергамента с тяжелой печатью, сделал два шага по направлению к стольцу. Князь кивнул Пинещиничу: возьми. Михайло спустился со стольца вниз, принял свиток, вернулся, подал князю.

Александр внимательно осмотрел печать и, развернув свиток, протянул Пинещиничу.

— Читай.

— Отец грядущего века, искупитель наш господь Иисус Христос, — начал медленно читать Михайло, — окропил росою своего благословения дух родителя твоего, светлой памяти Ярослава, и, с дивной щедростью явив ему милость познать господа, уготовил ему дорогу в пустыню, которая привела его к яслям господним…

Пинещинич перевел дух, проглотил слюну. Александр подумал: «Что-то папа издали заезжает, с отца начал, неспроста сие. Уж не к своим ли яслям меня звать вознамерился?»

— … Как стало нам известно из сообщения брата нашего Иоанна де Плано Карпини, отправленного к народу татарскому, отец твой страстно возжелал обратиться в нового человека…

«Не тот ли это римлянин, о котором Угней сказывал?»

— … благочестиво отдал себя послушанию римской церкви, и вскоре бы о том проведали все люди, если б смерть столь неожиданно и злосчастно не вырвала его из жизни…

«Уж не за то ли смерть его вырвала, что он не поддался уговорам вашего Карпини? Что-то не похоже на отца — вере своей так легко изменить. Не похоже».

— … Желая, чтобы ты, будучи наследником отца своего, обрел блаженство, как и он, мы разведываем путь, чтобы мудро привести тебя к тому же, чтобы ты смог последовать спасительной стезей по стопам отца своего…

При сих словах Александр прикрыл рот ладонью, ровно бы усы поправляя, а на самом деле — чтобы усмешку злую скрыть: «Эк куда метнул слуга апостольский».

— … оставив бездорожье, обрекающее на вечную смерть, смиренно возъединился бы с той церковью, которая ведет к спасению прямой стезей своих наставлений…

«Гляди, какие сети заметывает папа римский. Нет, ваше высокопреосвященство, меня медоточивой грамотой не взять, скорее напротив, насторожить можно».

Александр покосился на бояр своих. Слушают все с великим вниманием, а Клим даже с благоговением. А брат Андрей и рот приоткрыл, уж больно красно грамота составлена. Чего только не обещает папа за переход в католичество.

Поп Далмат хмурится, уж он-то, поди, догадывается, чем грозит это церкви православной. Не одну сотню лет язычество огнем выжигали, а что проку? До сих пор по весям волхвы шастают, людей смущают. А ну-ка перекинься в католичество, что начнется? Война промеж братьев вечная.

Александр Ярославич знает — Далмат будет его твердым поспепштелем в пре с легатами. Надо будет и других на свою сторону перетянуть. Хоть бы Андрей не ляпнул чего.

— … Да не будет тобою разом отвергнута просьба наша. Но не останется сокрытым, что ты смысла здравого лишен, коль откажешь в повиновении нам.

Кончил читать Михайло, зашуршал пергаментом, свиток сворачивая. Свернул, воротил князю.

— Ну что ж, — заговорил неспешно Александр, — славная булла. Слов нет, красноречив ваш римский владыка, честь и хвала ему. Но позвольте, господа кардиналы, кое о чем попытать вас.

— Пожалуйста, князь, спрашивай все-все, — с готовностью сказал Галд. — Мы на то и посланы, дабы просветить тебя в нашей вере. Спрашивай.

— Вот в булле его высокопреосвященство обещает нам союз против татар. Под союзом таким какую силу от вас мы ожидать могли б?

— Силу всех государей католических, князь, орденов Тевтонского и Ливонского. А разве мала сила у короля свейского?

Александр едва усмешку подавил, взглянув на бояр, у тех рожи-те повытянулись. Сразу смекнули, что за «союзников» им папа сватает, не от них ли вот уж сколь годов ни мечом, ни крестом отмахаться не можем. Князь понял: и боярам прояснило по вере католической.

Поп Далмат глазами князя сверлит, ясно — слово дать просит.

— Что, отец Далмат, и ты спросить хочешь высоких гостей наших?

— Да, князь. Позволь по вере попытать кардиналов?

— Пытай, отец, пытай.

— Вот скажите, отцы кардиналы, по вере вашей от кого дух святой исходит? — спросил Далмат, грозно очами посверкивая, ибо догмат о духе святом для него, попа, на первом месте стоит.

— Дух святой исходит и от бога-отца, и от бога-сына, — ответил убежденно Галд и даже на спутника своего взглянул удивленно: о чем, мол, спрашивает поп православный, о пустяке таком.

— Да, — поддержал его Гемонт, — сие известно всякому истинно верующему.

— Всякому истинно верующему, — возразил с нескрываемым злым торжеством Далмат, — известно, что дух святый исходит лишь от бога-отца и ни от кого более. А все остальное есть ересь.

— Но почему же?!

«О-о, сцепились, — подумал удовлетворенно князь. — Пусть пощиплет их Далмат, пусть, дабы ведали, что не в одном князе дело. Нет, все ложь в грамоте папской. Приписать покойному отцу принятие католичества? Что может быть кощунственнее! И с татарами стравить хочет нас престол апостольский, сие ясно как божий день. Мы пойдем с Батыем копья ломать, а в этот час тевтоны будут псковские, новгородские волости под себя брать. Шалишь, слуга апостольский, ныне русичей на мякине не проведешь, разумны стали».

— … А ваш папа носит крест на ногах! — гневно возвышал голос Далмат. — Разве сие не поносно для святыни?!

— Но разве тебе неведомо, отец святой, что с самого начала народы припадали к стопам апостольским. А крест на ногах папы не для проявления к самому почитания, но чтобы припадающие почитали символ Христа. И папа сим показывает, что следует этому ради страданий Иисуса Христа. Не более.

— А мы считаем сие позором. У нас позорно даже, ежели крест свисает на чрево. А вы его на ноги кладете! Нет, нет, — гремел Далмат. — Вы не символ веры почитаете, но папу лишь…

Уловив паузу в пре, разгоревшейся между священнослужителями, князь сказал, пристукнув ладонью о подлокотник стольца:

— Так вот, господа кардиналы, спасибо вам и папе Иннокентию IV за честь высокую и предложение, столь для нас лестное…

Легаты насторожились, замерли, еще не ведая, куда клонит «герцог суздальский».

— … Но веру вашу мы не приемлем.

Михайло слова сии перевел с великим удовольствием.

— Но почему, князь?! — воскликнул Галд.

Александр Невский продолжал, ровно и не слышал сего восклицания, а Пинещинич не счел нужным и переводить.

— … Я сам никому никогда не прощал измены отчине и вере нашей. И себе бы не простил, если б польстился на посулы папские. А с татарами у нас мир, так и передайте пославшему вас. И, пока я жив, на мире с ними и стоять буду.

Князь знал, что рано или поздно слова его дойдут до Орды и именно такие будут по душе Батыю и заставят хана более доверять Александру.

Так и уехали легаты ни с чем из Новгорода. Впрочем, каждого князь одарил щедро, мехами, деньгами и даже сапогами новыми, крепкими, чтоб до Рима хватило дойти.

XI

КАРАКОРУМ ЗОВЕТ

Сартак выиграл время: «старая ведьма» и впрямь умерла, — но, увы, на ее место явилась другая, помоложе.

Великий хан Гуюк — сродный брат Батыя, избранный на курултае в 1246 году, процарствовал недолго и умер в 1248 году. Престол его заняла жена Огул-Гамиш, считавшая Батыя главным соперником в борьбе за великоханский престол, а оттого ненавидевшая его не менее Туракины. И даже то, что Батый не явился на курултай и в дальнейшем под любым предлогом отказывался прибыть в Каракорум, при дворе великоханском считали лисьими уловками. Впрочем, Батый и впрямь хитрил, но не с целью сесть на трон в Каракоруме — ему свой Сарай более нравился, — а из естественного желания любого смертного пожить дольше. Он знал: в Каракоруме не только русским яд подносят.

Первое, что сделала великая ханша, — не признала поставленного Батыем Святослава Всеволодича великим князем Руси. И потребовала немедленного приезда в Каракорум Александра и Андрея Ярославичей.

С этим ее велением и прибыл в Новгород посол татарский Каир-бек, передавший проезжую грамоту князю, а на словах совет Батыя: ехать обязательно надо, и ехать через Сарай.

Александр знал, что поездка в Каракорум отнимет у него более года, и это при удачном исходе. А если зовут на расправу, как отца? Впрочем, Каир-бек сказал, что отравительница Ярослава умерла уже. А кто поручится, что не сыщется другая такая же? Во всяком случае, надо быть готовым к худшему. Нет, жене, конечно, нельзя об этом и намекать. А вот посаднику, владыке…

Спиридон принял князя, лежа в постели. Хворал старец. Благословил гостя, перекрестив выхудавшей до прозрачности рукой, велел садиться ближе, дабы голос и слух не напрягать.

— Сказывали мне, князь, как ты папских легатов напутствовал. Славно, славно. Порадовал великую душу пращура своего Мономаха, зрит, поди, сверху, доволен тобой.

— А мне мнится, владыка, огорчается он. Не уберегли мы Русь-то, не уберегли. Теперь вот нас с Андреем в Каракорум зовут. Ясно — не на честь.

— Да, — вздохнул Спиридон, — великое грядет тебе испытание, Александр Ярославич. Венчать тя станут не шапкой Мономаха, но венцом терновым. А ты терпи, сын мой, терпи. Помни, что ты князь русский. Взлети высоко сердцем, обозри с выси Русь несчастную и думай о ней лишь, а не о том, что мы, аки кроты, под носом зрим. Лишь в думе о ней твое спасение и честь.

Спиридон говорил тихо, ласково глядя на князя, и от этого становилось на сердце Александра покойно и благостно.

«И этот уйдет, пока я езжу, — с горечью думал он. — Эвон уж иссох весь. А ведь был мне что отец родной».

Спиридон словно в мысли гостя проник.

— Я уж не дождусь тебя, сын мой. Но помни, как и здесь на земле, так и там у престола господня я о тебе радеть стану, ибо лишь в тебе я провижу спасителя и заступника отчины нашей. В тебе, Ярославич, ни в ком более.

Спиридон умолк, устал говорить, лишь глазами ласкал гостя.

Князь было сделал движение, встать намереваясь, дабы не утомлять хворого, но Спиридон взором умолил: сиди. Потом, погодя, снова заговорил:

— Об одном прошу тя, сын мой, — не дай татарам Новгород на щит взять. Откупайся, отмоляйся, но святую Софию не дай на поруганье. Слышь? Пусть хоть одной святыни русской не коснутся длани поганые. Ибо даже в душе раба, татя свят уголок есть, дотоле он человек. А как Руси быть без сего? С чего ей возродиться в грядущем? От него, от места святого натянется тетива тугая силы народной и сметет нечестивцев.

Столь высоки были помыслы умирающего владыки, что Александр не решился заговорить с ним о суетном: кого за себя оставить, как с семьею быть?

Обо всем этом со Сбыславом Якуновичем переговорил да с тысяцким Микитой Петриловичем. Решено было семью князя оставить на Городище, а Василия Александровича объявить наместником. Конечно, мал он еще решать что-то, но посадник и тысяцкий его именем станут действовать до возвращения князя. А коли бог не попустит воротиться живым князю, то в грядущем стол новгородский сыну его передать, как в лета войдет. А дабы целовали «на всей любви» под образом святой матери богородицы.

Заслыша об отъезде князя, явился на Городище товарищ ратный — Миша Стояныч. Думал — прощаться, оказалось — с советом.

— Яр-рослав-вич, возьм-ми с со-б-бой Л-лучеб-бора.

— Кто это, и зачем он мне?

— Л-лечец прех-хитрый, м-меня п-после л-ледовой р-рати с того с-света воз-звернул.

Дабы не обижать Стояныча, послал князь за Лучебором, дав Мише коней и людей. Думал, через час воротятся, вернулись лишь на другой день. Оказалось, Лучебор — лечец прехитрый жил в веске на рубеже с Псковской волостью. Именно до этой вески довезли в апреле 1242 года умирающего Мишу Стояныча и, сочтя «отходящим», оставили деду Лучебору, наказав схоронить ратника по-христиански. А дед, вместо того чтоб гроб сколачивать, взялся зелье из трав готовить и, уцепившись за искорку жизни, теплившейся в воине, выходил, вынянчил, возжег огнь животворящий.

Увидев Лучебора — седенького старикашку с коробом трав сушеных и зелий разных, вспомнил князь Кузьмиху и по достоинству оценил старания невского героя. Что ни говори, в столь долгом пути лечец — человек не лишний. Сгодится, да не раз еще.

Готовились в дорогу более недели. Почитай, на край света ехать, не забыть бы чего. Помимо десятины, в золото да серебро переведенной, набрали несколько возов подарков. И пищи — муки, медов, рыбы вяленой несколько коробов, сала, луку, чесноку и даже соли несколько пудов. Свежатину придется в пути добывать, где вепря или сохатого завалить, где рыбой разжиться, а где просто купить у хозяина барана или корову. В бескрайних степях и лесах азиатских надеяться кроме как на себя не на кого. Набрали и одежды теплой, зимней, хотя выезжали по теплу еще.

Перед отъездом отслужили торжественный молебен в церкви на Городище, и князь простился с семьей, поцеловал княгиню с дочерью. Княжна Евдокия захныкала — укололась об усы отцовы. Сына Василия, подхватив под мышки, поднял на уровень глаз своих.

— Ну, Василий Александрович, остаешься за меня. Слушайся кормильца с посадником и Данилыча. Худому не научат. Но привыкай и своей головой думать.

— Хорошо, батюшка. Буду думать.

— Научись из лука стрелять, сулицей владеть. Ворочусь — проверю.

Василий обещал все исполнить, и князь, кольнув его в щеку усами, опустил на землю.

У коня, у стремени, стоял его кормилец Федор Данилович. Сам хотел посадить своего воспитанника в седло. Ратными успехами князя загордился кормилец до того, что к старости спесивиться начал. Занедужил тем, от чего ученика своего берег. Потерял почти все зубы, одной кашей пробавлялся, но чем старее становился, тем ревностнее берег и честь и имение князя.

Окромя Александра Ярославича никого из князей в воинской доблести не отличал. И все разговоры начинал с одного: «Вот мой Ярославич…»

Да что старик, сам Александр иногда ловил себя на этом, начиная вдруг: «Вот как-то мы с Данилычем…» — и начинал улыбаться невольно, дивя собеседника неуместным веселием.

Он действительно любил старика нежно, как мать. Наверное, оттого, что тот заменил ему и мать, и отца, и няньку в далекие ранние годы. Был его первым, а оттого и самым памятным наставником.

— Ну что, Данилыч, простимся?

— Простимся, Ярославич, — заморгал часто-часто старик, пытаясь сбить слезу набегавшую.

Они обнялись, расцеловались, князь молвил ему негромко:

— Смотри, Данилыч, чтоб все…

— За дом свой думки не держи, Ярославич, все соблюду, — отвечал растроганно кормилец. — Ты там с погаными полегче, не оплошай.

И хотя обоз был мирным, выезжали в порядке боевом: вперед поскакали дозорные, затем князь с послом Каир-беком, за ними Андрей с Пинещиничем, потом несколько татар — спутников Каир-бека, а далее возы с подарками и прочей поклажей под охраной гриди. В обозе все вооружены, даже Лучебору велено было напялить легкий калантарь[103] и пристегнуть короткий меч на пояс.

— Ну, с богом, — сказал князь, трогая коня.

Каир-бек покосился на Александра, усмехнулся лукаво и сказал:

— До Итиля[104] с твоим богом едем, князь. За Итилем я свой бог звать буду.

— Хорошо, Каир-бек. Пусть будет так. Лишь бы боги наши не ссорились.

XII

ЗА ТРИДЕВЯТЬ ЗЕМЕЛЬ

— Ну что, князь Александр, — сказал Батый, отхлебнув кумыса из серебряной чаши. — Ты плохой мне совет дал, в Каракоруме не хотят великим князем Святослава, говорят, стар, моложе надо. Теперь тебе быть все же придется.

— Я сказал тебе о нашем обычае, хан. А все остальное в твоих руках.

— Да, в моих. Но не все, Александр. Не все. Надо мной великий хан есть.

«Но он же умер», — хотел сказать Александр, но смолчал, чтобы не раздражать Батыя, который оказался ныне в подчинении у женщины. И так видно, что ему такое положение не по душе. Еще бы, он — завоеватель едва ль не полумира, имеющий двадцать шесть жен, должен подчиняться жене умершего сродного брата Гуюка лишь потому, что она захватила престол в Каракоруме.

«Нет, он этого долго не потерпит. Наверняка уже задумал что-то, да разве скажет».

— Ныне получишь в дорогу от меня подарки, — усмехнулся Батый. — Теплые козьи шубы, сапоги валяные, малахаи тебе с братом и свите. Покупай на базаре сани, коней татарских и отъезжай в Каракорум. Дорога долгая, Каир-бек будет тебе провожатым.

Когда русские князья удалились, хан сказал Каир-беку:

— Проводишь их в Каракорум ко двору Огул-Гамиш. Найдешь там Мункэ и скажешь ему: брат Бату остается верен тебе, как и прежде, и стрелы у него всегда остры. Повтори.

— Я найду хана Мункэ и скажу ему: брат Бату верен тебе, как и прежде, и стрелы у него остры, — сказал Каир-бек.

— Ты упустил слово «всегда», — заметил Батый.

— … и стрелы у него всегда остры, — повторил Каир-бек.

— Но запомни, Каир-бек, если эти слова услышат другие уши, я велю связать тебя и выбросить на съеденье волкам. Ступай.

Батый не знал грамоты. Да если б и умел писать, вряд ли доверил бы пергаменту то, что задумал. Он затевал тайную охоту, в которой главной добычей был престол великого хана. И добыть его Батый хотел не для себя, а для племянника великой ханши Мункэ, который, в отличие от тетки, любил Батыя и преклонялся перед его военным талантом. Он участвовал в его походе на Русь, вместе с ним захватывал и уничтожал русские города. Разве могла великая ханша предположить, что крепче связывает воинов не престол и милости, а поле ратное.

Если на престол в Каракоруме сядет Мункэ, то хозяином в империи станет Батый. Впрочем, не нужна ему вся империя, с него достанет свободы рук в своих подвластных землях.

Через два дня русские князья выехали из Сарая и отправились по степи прямо на восход. Ехали они на простых санях, запряженных маленькими мохноногими конями, умевшими в любое время года добывать себе корм в степи самостоятельно. Лишь татарин Каир-бек верхом был, словно сросся с седлом.

По совету Сартака Александр оставил в Сарае почти всех своих гридинов.

«Много людей — много корма надо. А с ханской пайцзой вас никто не тронет, разве что волки. Ну да днем они побоятся, а ночевать вы в ямах будете».

Обоз сразу сократился почти вполовину и составил чуть более десяти саней. Эх, если б не везти еще подарки, то и пятерых бы саней хватило. Но без подарков ехать нельзя, без них не только не пустят к ханше, а даже не сообщат ей о прибытии князей в столицу.

Даже вон Каир-бек, имеющий приказ хана сопровождать русских, за все платы требует. Едва выехали из Сарая, он поравнялся с санями, в которых князья ехали.

— Князь Александр, дорога трудный, долгий впереди. Положи мне плату на корм.

— Хорошо, Каир-бек. Сколько?

— За каждый день одну гривну.

— Ого! — не удержался князь Андрей и спросил: — А сколько ж дней нам до Каракорума ехать?

— Дней сто, а может, чуть больше.

— Так куда ж ты столько серебра денешь?

— Не бойся, князь Андрей, — оскалился татарин. — У меня в этой суме бывало столько, что я мог купить весь ваш обоз с люди.

И, хохотнув, ускакал вперед.

— Рожа поганая, — проворчал Андрей, запахивая плотнее шубу. — Ты почему сам не положил ему плату? Сказал бы, хватит тебе гривны на неделю, нехристь.

— Я ведь не купец, Андрей, да и ты не от торгового корня. Разве не заметил: у них кто больше платит, у того скорее дело делается.

— Но они же нас обдерут как липку.

— Верно. Обдерут, — согласился Александр. — Но столы, чай, за нами оставят. И потом, — он покосился на брата, — запомни, серебро все равно дешевле крови. Что до меня, я б все его им отдал без остатка, лишь бы отчину они не кровавили.

Андрей долго молчал, что-то обдумывая, потом, сплюнув, сказал:

— Не понимаю я тебя, Александр. С Орденом как ты славно ратоборствовал. Глядя на тебя, завидовал я: скорей бы вырасти, скорей бы самому на рать. Ну вот вырос, и что? Теперь оказалось, надо не мечом — серебром да золотом отсеиваться. Стареешь ты, что ли?

— Старею, брат, старею, — вздохнул Александр, — через полтора года тридцать стукнет. А ты вот говоришь — вырос и не знаешь, что делать.

— А что ж делать?

— Ну, наперво жениться, Андрей, надо.

— На ком? На ханше, что ли?

Александр засмеялся, толкнул брата в бок.

— А что? То-то бы Руси облегчение сделал. — Потом, посерьезнев, сказал: — Я уж думал об этом, кое-что разузнавал. Хочу посватать за тебя дочь князя галицкого Даниила Романовича.

— Я ж не видел ее.

— А зачем тебе видеть? Девка не старая, пятнадцать лет. А молодые они все красивые. И потом, тесть какой. С королями в родстве, с Миндовгом, да и сам ратоборец славный, и не только ратоборец. У Батыя был, уцелел, мирником его назвался. А сам вскоре его темнику Куремсе славную трепку задал.

— Батый, поди, кается, что живьем его выпустил.

— Не думаю. Батый — воин и мужество даже во врагах чтит. Знаешь, как он печалился, когда Евпатия Коловрата убили, а ведь Коловрат с други своими столько у хана лучших воинов перебил, и даже родственника его Хостоврула зарубил.

— Вот, вспомнил о Коловрате, — сказал Андрей с упреком. — А сам ныне рати бежишь.

— Да, бегу, Андрей, бегу, — вздохнул Александр. — Ибо в рати с татарами пока смысла не вижу. Лишь вред и поношение отчине.

— Эх ты, — сказал Андрей и умолк надолго.

Александр нет-нет да искоса посматривал на брата, на густые брови его, индевевшие от дыхания, и было ему и жаль его, и непокойно на душе. Жаль, что так и не понимает он положение отчины ныне, на рать рвется (молодо-зелено!), и беспокойно, что, заполучив стол от ханши, начнет к рати готовиться. Татары узнают — накажут и убить могут. А как уберечь его от этого, если он старшего брата корит за бездействие?

«Впрочем, как только утвердят меня великим князем, окорочу парня, — думал Александр. — И женить действительно пора. Может, и остепенится, поумнеет».

А конь татарский бежал, пофыркивая, поскрипывали сани, а сзади холодное зимнее солнце опускалось к окоему.

XIII

КАРАКОРУМСКИЙ КЛИН

Во сто дней не управились, прихватили еще две недели, пока увидели впереди Каракорум. Правда, в пути делали недельную остановку-передышку — в городе Омыле на озере Кызыл-Баш. Подправляли сбрую, сани, да и сами поели хоть вареного.

Дабы время зря не пропадало, Александр взялся учить Андрея татарскому языку. Тот вначале упирался: на что, мол, мне это лопотанье, — потом сдался. Деваться некуда, стал учить понемногу и за три месяца кое-что говорить начал, а главное, понимать, о чем говорят.

— Ну вот и славно, — шутил Александр, ставший поневоле наставником. — Поймешь хоть, когда татары пагубу тебе станут готовить. Помолиться успеешь перед смертью.

Вот и показался Каракорум — разноязыкий, разноликий город, где рядом с мусульманскими мечетями была католическая церковь, тут же языческие кумирни, православная церковь. В этом городе все вольны были верить и молиться любому богу, любому идолу.

В Каракоруме четверо главных ворот на четыре стороны света. Никаких стен и укреплений, лишь плетень, обмазанный глиной, окружал его. Да и тот во многих местах разломан, покосился.

— Такой город на щит взять — раз плюнуть, — сказал Андрей.

— Согласен, взять легко. Но как доплюнуть?

Каир-бек приехал с каким-то татарином, в обязанности которого входило принимать и устраивать посольства. Он разместил русских в просторном, но уже потрепанном шатре недалеко от стены, окружавшей ханский дворец, назначил прокорм от имени ханши — пшено, кумыс и мясо без соли. Сказал, что русские князья должны подождать, когда великая ханша сможет их принять.

В долгом пути они уже привыкли к ожиданию, а теперь его скрашивало знакомство с городом, в котором, как нигде более, смешались языки, народы, веры. Колготились бойкие базары у всех ворот, где можно было купить всё — от шубы и коня до меча и раба. Князья в сопровождении гридинов своих ходили по городу, дивились многому, покупали заморские диковинки, пробовали пищу столь крепко проперченную, что во рту словно огнем полыхало.

Но наступил день, в который великая ханша согласилась наконец принять их. Во дворец полагалось идти без оружия, что было несвычно им, привыкшим даже спать ложиться, имея под рукой меч или кинжал.

Александр все же одел под корзно брони, дабы не сверкать бляхами бахтерца при столь унизительном положении. Андрей, напротив, велел гридинам так яро начистить нагрудные зерцала, что в них можно было смотреться.

Перед самым уходом их подошел Лучебор, протянул две кружки князьям.

— Выпейте-ка моего зелья, Ярославичи.

— Что тут еще за бурда? — понюхал Андрей и поморщился.

— Сие есть варево из трав, князь, — отвечал спокойно старик, — на кое и молитовка положена, дабы в гостях уберечь вас от отравы.

— Ты что ж думаешь, нас травить зовут?

— Нет, Андрей Ярославич, не думаю. Но, как у нас молвится, береженого бог бережет. Выпей.

— Давай пей, — сказал Александр. — Старик прав. Забыл про отца?

Питье оказалось столь горьким, что Андрей сплюнул.

— Оно же горше отравы, старик.

— Ништо, Ярославич. Горькое лечит, — усмехнулся Лучебор, забирая кружки. — Зато теперь я покоен за вас, живы воротитесь.

Все было, как и в Сарае, разве что попышнее да стражи побольше.

Дворец, подпертый семьюдесятью резными колоннами, был щедро изукрашен дорогими тканями, золотом, серебром и резьбой по слоновой кости. Сам трон вырезан из слоновой кости и украшен драгоценными камнями.

Одежда ханши, восседавшей на троне, расшита жемчугами и искристыми алмазами. Едва ль не на каждом пальце золотые перстни, на запястьях браслеты. Все блестит, все сверкает во дворце, даже под прищуренными веками монгольской владычицы, кажется, не глаза — алмазы ограненные.

Когда русские князья после вручения богатых подарков, кинутых к подножию трона, после коленопреклонения сели на лавку, стоявшую внизу у начала лестницы, ведущей к трону, ханша спросила:

— Как доехали?

— Хорошо доехали, царица, — отвечал Александр.

— Добрых ли коней давали вам в пути? — спросила ханша опять, глядя уже на князя Андрея.

Вопросы были вроде пустяковыми (так повелевал обычай степняков), но здесь спрашивал не простой степняк — царица, и отвечать ей надо достойно. Даже если в пути случилось что — обида ли, ограбление ли, — здесь о том говорить нельзя было, дабы не оскорбить слух великой ханши.

Было спрошено даже о здоровье «драгоценного брата нашего» хана Батыя.

— Хан Батый крепок, здоров, как и сын его Сартак, — ответил Александр, — и велел кланяться тебе, царица.

— И кого ж из вас он в великие князья прочит? — спросила Огул-Гамиш, тая лукавство в углах губ.

— Хан Батый меня прочит, как старшего в гнезде нашем.

— Хы, — хмыкнула ханша и, облокотясь на резной подлокотник, задумалась.

И хотя здесь много народу: сидят справа от трона мужчины, слева женщины, — все это в основном многочисленная родня ханши, — во дворце тихо, когда царица говорит и особенно — думает.

— А в каком городе у вас великокняжий стол? — спросила Огул-Гамиш.

«Как будто не знаешь», — подумал Александр, но вслух ответил:

— Великокняжеский стол испокон у нас во Владимире, царица.

— А в Киеве разве не великое княженье?

— Верно, царица, Русь от Киевской земли есть пошла.

Ханша опять помолчала, что-то соображая, и вдруг спросила Андрея:

— А ты не хотел бы стать великим князем?

Андрей побледнел, он не ожидал такого поворота.

— Но я младше Александра, — наконец нашелся он. — А у нас не принято поперед старшего.

— Ну, что у вас не принято, то нам не указ, — отвечала ханша. — Отныне станет так, как я захочу.

Она прикрыла глаза, словно думу думать стала. Но Александр понял, что решение у нее уже готово и оно — вперекор желанию Батыя. И все же надеялся, что у ханши хватит ума не являть свой перекор, а скрыть под словесным туманом.

— Ну что ж, драгоценный брат наш решил мудро, — начала медленно Гамиш. — И мы, лишь следуя пользе обоюдной, повелеваем тебе князь Александр, сесть в Киеве, став великим князем всей Руси. А тебе, молодой и воинственный князь Андрей, велим сидеть во Владимире и строго блюсти корысть не только свою, но и нашу.

— Но… — хотел что-то сказать Андрей и тут же смолк, получив от брата тычок локтем в бок: молчи!

Они вместе встали, поклонились ханше и, следуя за татарином-распорядителем, вышли из дворца.

— Ты чего?! — возмутился Андрей. — Она же ни бельмеса не поняла. Ведь великокняжий стол во Владимире.

— Все она поняла, Андрей. Все. Ей надо было вбить клин между нами, и она его вбила.

— Какой клин?

— Али не понимаешь? Я признан великим князем, а стола великого лишен. А ты на великом столе, а не великий князь…

— Но, но… — не смог сообразить сразу Андрей. — Как же с Батыем? Он же… Если меж нами клин, то…

— Верно, и с Батыем решила нас рассорить. Этот клин самый опасный, Андрей. С тобой как-нибудь поладим, а вот как с Сараем быть?

XIV

ЧТОБ НЕ СГЛАЗИТЬ

Много еще в Киеве оставалось руин, густо поросших лебедой и крапивой. Строился город медленно. Стены крепости, порушенные во многих местах татарами, не восстанавливались. Что пользы в них, если они не удержали поганых?

Воевода Дмитр Ейкович встретил князя сдержанно, не выказывая особой радости. Оно и понятно, он был старше и, пожалуй, единственным на Руси воеводой, уцелевшим после рати с Батыем. Это давало ему право снисходительно посматривать на других ратоборцев, которые и полона не ведали.

И потом, Дмитр Ейкович более тяготел к галицкому князю Даниилу, тот и ближе был, и, как считал воевода, более способен противостоять татарам, чем князья владимиро-суздальские. Воеводу терзали противоречивые чувства, вполне объяснимые его нелегкой и удивительной судьбой. Поскольку штурм Киева и его падение прошли на его глазах, Дмитр ненавидел татар лютой ненавистью.

Но, когда над израненным воеводой взметнулись кривые кровожадные татарские сабли, именно Батый не позволил опуститься им. Он даровал воеводе жизнь «мужества его ради».

А Ейкович и впрямь дрался отменно, удерживая Киев два с половиной месяца, много долее любого другого русского города. И при всей ненависти к татарам воевода испытывал к Батыю уважение и даже некоторое чувство признательности. Нет, не за свою жизнь, а за умение ценить смелость неприятеля. Не всем сие под силу.

На воеводском подворье, обнесенном крепким высоким заплотом[105], встретились князь и воевода. Поздоровались, прошли в широкую, с низкими потолками, горницу, сели к столу, на котором брашно не пышное, но сытное, самое воинское — хлеб, каша да корчага с медом. Дмитр Ейкович прихрамывал (замета от татар) и левой рукой плохо владел — все оттого же.

Узнав, что князь прибыл вступать в свои права на Киев, воевода заметил:

— Что деется! Матерь Руси Киев-град стал разменной резаной. Ныне одного, завтра другого князя.

— А что делать, коли мы у поганых в голдовниках пребываем.

— Знаю, что в голдовниках, а надо б в супротивниках, Александр Ярославич, в супротивниках. Не знаю, как тебе, а мне стыдно в глаза детям смотреть.

— Нет, Дмитр Ейкович, — не согласился князь. — Стыдно тогда станет, когда мы всех русичей татарским саблям иссечь дадим. А поколе на отчине русская речь слышна, мы не стыдиться должны, но силы копить.

— С чего копить-то, Ярославич? Выдь в степь, одни вороны грают, поле орать некому, всех татарин иссек либо в полон увел.

— Знаю. Ехал, видел. На Рязанщине того хуже, Дмитр Ейкович. День проскачешь, живого человека не встренешь. Тишь, запустение.

— Ну вот, сам зришь. А молвишь: силы копить. С чего?

Воевода был прав, и все же князь не мог во многом согласиться с ним.

— Коли силы копить не с чего, Дмитр Ейкович, так с кем тогда супротивничать татарам?

— Да, — вздохнул воевода. — Дона шеломом не вычерпать.

Князь в первую беседу с наместником не хотел власть свою ему выказывать, хотел до конца узнать, чем живет и дышит старый воин. Конечно, на рати положиться на него можно, спору нет, а вот как ныне в этом неустойчивом зыбком мире?

Наконец после хождений вокруг да около князь спросил:

— Так как, Дмитр Ейкович, станешь мне поспешителем? Или нет?

— А что делать, — взглянул ему в глаза воевода. — Ныне ты великий князь надо мной. Приказывай.

— Приказать недолго, — начал говорить князь и умолк на полуслове вдруг, взялся себе меду наливать, словно важней этого ничего не было.

Но воевода уловил заминку и даже, кажется, начал догадываться о причине ее: «Не иначе о Данииле Романовиче вспомнил Ярославич».

— Приказать недолго, — повторил Александр, — но не станешь ли ты, воевода, на Галич оглядываться, у князя Даниила совета испрашивать?

— А что? Даниилу в уме не откажешь, как и в отваге.

— Согласен, Даниил и храбр и умен, но ты забываешь, воевода, что Киев ближе к Сараю, нежели Галич. В Галиче можно не токмо ругать Батыя, но и меч на него точить, а в Киеве?..

— В Киеве и думать о сем не велишь. Верно, Ярославич?

— Верно, Ейкович, верно. Потому как я не хочу Киеву судьбы Рязани. Не могу позволить.

— Ну что ж, раз велишь любой ценой сохранять сии развалины, буду стараться. — Воевода усмехнулся горько. — Тем паче, что ныне из меня воин, как из заячьего хвоста сулица.

«Ну что ж, ругай себя, ругай, старый колчан. Думаешь, я вступлюсь. Не дождешься».

Они молча выпили меду, принялись за остывшую кашу. Александр, проглотив последнюю ложку каши, воскликнул вдруг:

— Да, Дмитр Ейкович, хорошо, что ты напомнил о князе Данииле.

«А я ли?» — подумал воевода, но смолчал.

— Ведь у него дочь на выданье, кажется?

— Да. Устинье Даниловне уже шестнадцать лет.

— А у меня брату Андрею пора приспела жениться. Как думаешь, отдаст Даниил дочку?

— А почему бы и нет? Брачный союз у него с литвой есть, с королем тоже. Почему бы с Суздальщиной не завязать?

— Вот ты приказа просил, — усмехнулся князь. — Вот тебе мой первый: сосватать Даниловну за князя владимирского Андрея Ярославича. Ты с князем Даниилом в старой дружбе, тебе не составит труда.

— За честь спасибо, Александр Ярославич, — ответил серьезно воевода. — Думаю, сия «рать» мне ныне более с руки будет.

— И еще. Венчать будем во Владимире, и венчать станет митрополит Кирилл.

— Но он же в отъезде, в Никее[106], — напомнил воевода.

— Знаю. Воротится ж он когда-нибудь.

— Воротиться-то воротится, но согласится ли в такую даль ехать?

— Уговорить надо. Тебе не под силу, князя Даниила настрой. Пусть сам его туда привезет. Венчанье, чай, не простое, великокняжеское. И потом, во Владимире с татарской рати, как погиб Митрофан, даже епископии нет. Сие не дело. Стол великокняжеский, и без епископии. Пусть Кирилл своей рукой и рукоположит кого-нибудь из попов.

— Да, тут ты прав, Ярославич.

— Я всегда прав должен быть, Дмитр Ейкович, — засмеялся князь и дружески похлопал воеводу по плечу. — Как-никак, всю Русь мне пожаловали. И ты мое право должен в жизнь проводить.

Улыбался и воевода, вполне довольный, что пришли они с князем к столь мирному и приятному согласию. Но даже он, старый, опытный воин, и помыслить не мог, что скрывалось за сим ясным и понятным решением князя.

А скрывалось за ним дело важное и большое: довольно митрополии в Киеве быть, ныне центр Руси перемещался на Суздальщину. И если митрополит приедет туда на венчанье, то оттуда уж его Ярославич не выпустит. Уговорит, уломает.

Но знать о сем пока он один должен, даже Андрею не будет сказано, не говоря уж о воеводе. Александр знал давно, что в любом деле умолчание — залог верный успеха грядущего. Лишь бы Даниил не догадался, ведь кто-кто, а он тоже не прочь митрополию к себе в Галич залучить.

— Ну, сплюнем, чтоб не сглазить, — сказал князь полушутливо.

— Сплюнем, — согласился воевода.

И они вместе, отворотившись, сплюнули и засмеялись — столь складно вышло, в един миг «тьфукнули».

В един миг, но не в едину думу. Но об этом лишь Александр Ярославич знал.

ХV

СТОЛЕЦ — НЕ ВЕНЕЦ

Пока Александр с Андреем ездили в Каракорум столы делить, их брат родной Михаил Хоробрит прискакал из Москвы со своей дружиной во Владимир и, взошед в сени великокняжеские к стрыю своему Святославу Всеволодичу, молвил без околичностей:

— Ну, стрый, пора и честь знать, слазь с великого стола. Буду я великим. Довольно мне Москвой пробавляться.

Смутился старый Святослав от этакой прыти сыновца своего.

— Но, Михаил, сие не нам решать. Батыю.

— Плевал я на Батыя. Русский стол, русским и решать.

— Ну тогда подождем Александра с Андреем из Каракорума.

— Шибко алкаю ждать их, — усмехнулся зло Михаил. — Отца ждали. Дождались?

— Окстись, Михайла. Зачем беду на голову родным братьям зовешь? Молиться за них надо, а ты…

— Пусть попы да монахи молятся. Давай, стрый, давай по-доброму перебирайся в свой Суздаль, не гневи сердца моего. А то знаешь…

Святослав знал сыновца — на руку скор, на меч того пуще. Ну его от греха, уступил стол «по-доброму», тем более что на подворье дружина Михайлова мечами бряцала, норовя драку затеять. Вот уж истинно, не по родителям гридни — по князю.

Ну и славный пир закатил молодой великий князь во дворце, упоил всю дружину свою, всю прислугу. Позвал и Святослава, не забыл старика, посадил рядом и, обнимая его и тиская, говорил растроганно:

— Не обижайся. Я на тебя сердца не держу. Мне великий стол на что нужен-то… Думаешь, для спеси? Нет, старый, я великим быть хочу, чтоб всех на поганых поднять, всех до единого. А Москва — что? Деревня. Я не хочу, как отец вон, царствие ему небесное, да Александр с Андреем, перед погаными поклоны класть. Русь им запродавать. Я с мечом на них, с мечом.

Опьяневший Михаил уже и любил свергнутого Святослава, лез целоваться к нему, гуслярам велел хвалы петь стрыю. А под конец давай у него прощения просить:

— Ты меня прости, старик. Не серчай. Ладно? Я ведь люблю тебя, ты мне заместо отца ныне. Простишь, а?

И заглядывал с мольбой под седые косматые брови стрыя.

— Ладно. Чего уж. Чай, свои. Бог простит.

— Нет, ты, ты прости, Святослав, — продолжал умолять опьяневший Михаил, словно без этого прощения ему жизни не было.

И когда позже все это вспомнил старый Святослав — и глаза умоляющие, и слова горячие, — понял: чуял сыновец смерть свою. Чуял, оттого и прощение вымаливал.

Недолго княжил Михаил во Владимире. Вскоре пришла ведомость из Москвы: литва волости зорит, оборонить их некому.

— Как некому? — вспылил Михаил. — А я на што?!

Да на конь всю дружину и быстро-быстро побежал ратоборствовать. Ускакал Михаил Хоробрит лихим и красивым, воротился в гробу упокоившимся. Нашла сулица его острая, пронырнула меж блях бахтерца и в сердце уклюнула.

Для князя смерть на рати — куда лучше доля. А все же жаль было Святославу сыновца неугомонного, мало пожившего. Вызвал из Ростова епископа Кирилла и велел отпеть, как по чину положено, великого князя Михаила Ярославича. Положили Михаила рядом с отцом Ярославом в Успенском соборе.

Успокоился Владимир-град после похорон и тризны по великому князю, словно зарницей полыхнувшему и погасшему на тревожном небосводе.

Святослав Всеволодич тихо, без шума, опять на великом столе вокняжился, не свою волю, а ханскую исполняя.

Но, видно, так уж у него на роду было написано: уступать молодым. Воротились из татар сыновцы его Александр с Андреем. Едва взглянув на них, Святослав понял: опять прогонят. И все же спросил, беспокойство тая:

— Ну, что в Каракоруме сказали?

— А то, — отвечал с ухмылкой Андрей, — что староват ты для великого стола, стрый. Староват. Меча в руках удержать уж не в силах.

— Это верно, — улыбнулся жалко Святослав и взглянул искательно на Александра. — Ты уж меня не гони, аки пса, Александр Ярославич, проводи с честью. Вишь, я за стол не цепляюсь.

— Этот стол не мне назначен, Святослав Всеволодич, а вон ему, — кивнул Александр на Андрея, уже прошедшего к стольцу и примерявшегося к нему.

— Как?! — искренне удивился Святослав. — Андрея в великие?

— А что? — крикнул от стольца Андрей. — Али я не гож на это?

— Да как сказать, — замялся Святослав, но все же сказал, что думал: — Одначе, у Александра больше прав отчину наследовать. Он старший — не ты.

— Ну, это не тебе столы меж нами делить, старик, — отозвался холодно Андрей. — Ступай в свой Суздаль и сиди мышкой.

— Ты бы полегче со стрыем, — заметил Александр. — Как-никак он старше тебя в три раза.

— А ты не заступайся, — оборвал его неожиданно Андрей. — Не заступайся, когда… — он побледнел от гнева, — … когда великий князь с кем разговаривает.

— Ты великий дурак пока, — сказал сухо Александр и взял Святослава за рукав. — Идем, стрый, пусть его потешится стольцом.

— Не смей! — крикнул Андрей, сильно стукнув ладонью по подлокотнику стольца.

Но Александр даже не оглянулся, ушел и увел Святослава.

— Не смей! — крикнул еще Андрей, когда дверь уже затворилась, и хотел снова ударить ладонью о подлокотник, но, почувствовав, что в первый раз перестарался, зашиб ладонь, — вцепился в нее горячими губами. Пососал ушибленное место. Злые слезы бессилия душили его.

По дороге из Сарая к Владимиру он думал — стоит ему сесть на отцов столец, как все закрутятся, забегают, ревностно исполняя его веления и желания. Все станет так, как при отце. А что получилось?

Сам же брат Александр первым (первым!) нарушил чин. Обозвал дураком и увел без его, Андреева, позволения из сеней князя Святослава.

«Нет, нет, я тебе этого сраму никогда не прощу. Ишь, не понравилось — не ему Владимир отдали. Завтра же велю, чтоб уезжал в свой Новгород, нечего ронять мою честь принародно. Надо было мне не ждать его в Сарае, пока он в Киев ездил. Надо было одному воротиться, вот тогда б по-иному вышло».

Так думал великий князь Андрей, сидя в одиночестве на стольце. Скрипнула дверь, в сени заглянул Зосима — кормилец его, хотел сказать что-то, но не успел рта раскрыть, Андрей закричал на него:

— Ну что пялишься, дурак! Зови бояр, буду думать с ними.

XVI

НА АНДРЕЕВОЙ СВАДЬБЕ

Даниил Романович — князь галицкий не только дал согласие на брак дочери с Андреем, но и сам вместе с нею пожаловал во Владимир, где доселе никогда не бывал. Привез он с собой и митрополита Кирилла, только что воротившегося из Никеи.

Свадьба предстояла пышная, знатная. Княжна Устинья Даниловна оказалась столь мила и красива, что Андрей одурел от такого счастья и даже мысленно простил Александра, которого так и не смог выпроводить в Новгород, из-за чего успел уже несколько раз с ним поссориться. Александр отправил Пинещинича и даже Лучебора, а сам и не думал уезжать.

На все Андреевы намеки «об осиротевшем Новгороде» старший брат либо отшучивался, либо отвечал: «Тебя оженю и уеду». Оно и впрямь, свадьба князя, да еще родного брата, — причина весьма уважительная, но даже Андрей чувствовал, что не она главная для Александра. Что-то еще есть. Но что?

А помимо свадьбы главной причиной задержки князя был приезд митрополита. Именно его ждал он более всего и заранее обдумывал, где и как расставить силки, дабы уже не выпустить отсюда. И хотя перевод митрополии во Владимир, если бы он случился, был бы более полезен Андрею, Александр не посвящал брата в свои замыслы.

Митрополит Кирилл оказался седым как лунь невысоким старцем, очень живым и подвижным. Князь Даниил Романович, напротив, был высок, широкоплеч, с гордой осанкой и величественной медлительностью в движениях. На загорелом лице два рубца — один от уха до носа, другой от переносья через лоб — славные украшения настоящего воина, полученные на ратях. А их немало выпало на долю мужественного галицкого князя.

Бывает так, встретятся два человека, не успеют и парой слов перемолвиться, а уж почувствуют обоюдную приязнь, столь сильную, что, кажется, и думать начинают одинаково, любить одно и то же и ненавидеть.

Нечто подобное случилось при встрече князя Александра с митрополитом Кириллом. Ласково благословив молодого князя, Кирилл заговорил:

— Много наслышаны мы, Александр Ярославич, о делах твоих во славу бога и земли Русской. И, искренне воздавая должное тебе, зовем иных других следовать примеру твоему.

При последних словах Кирилл с веселой лукавинкой взглянул на Даниила Романовича. Тот, усмехнувшись, пророкотал:

— Уж не меня ль под «других иных» подставляешь, святой отец?

— Кто догадался, тот и признался, князь Даниил. Аль не правда, что ты весьма ласков к папским легатам, кои возле тебя почти не выводятся?

— Ну и что? Уж лучше с Римом дружить, чем с погаными, отец святой. Рим хоть разору не чинит, а при случае может и помочь супротив хана.

— Ой ли, князь! Ничего не скажешь, татаре не мед, но они хоша тела требуют, а Риму душу подавай. Не так ли, Александр Ярославич? — Кирилл взглянул на него поощрительно: дескать, помогай старику, молви слово свое.

— Да, отец святой, татаре хоть в нашу веру не мешаются. Там у себя велят поклониться идолу их, и все. А вот Рим, тот крепко супротив православия стоит, и не только креста, но и меча на него не жалеет. В том пришлось мне убедиться не единожды.

— Вот так-то, князь Даниил Романович, надо блюсти веру нашу, — молвил довольный митрополит, — памятуя, что тело бренно и рано или поздно в прах оборотится. Но душа бессмертна, князь, бессмертна, и ее в чистоте блюсти надлежит истинно православному.

«Ай, умница, старче, — думал Александр, довольный поворотом в разговоре. — Коли ты на нашей стороне, то тебе надлежит у нас и быть».

При первой встрече спору особого не случилось, чай, не для того съехались, но Александр понял, что дело, им задуманное, вполне осуществимо и имеет уже крепкие основания. Митрополит всецело был на его стороне, значит, и уговорить старика будет легче.

Конечно, Даниил Романович, узнав об этом, будет противиться, станет если не к себе в Галич, то уж в Киев обязательно звать митрополита, дабы был он к нему поближе.

И Александр ночи не спал, думая, как бы разделить Кирилла с Даниилом. Конечно, сразу после свадьбы Даниил заспешит в Галич, это ясно. И наверняка станет звать митрополита в попутчики. Как бы сделать так, чтоб Даниил уехал один? Сделать столь искусно, чтобы он не догадался о замыслах суздальцев.

Венчали молодых в церкви Пречистыя богородицы. Кирилл в огромной митре и раззолоченной ризе был столь величествен, что казался и ростом выше и голосом силен. В церковь были допущены только родственники жениха и невесты и самые именитые господа Суздальщины.

После венчанья на тройке лихой и изукрашенной повезли молодых ко дворцу, но, так как он был недалеко, промчали их сперва по улицам города к Золотым воротам и обратно.

Сени не смогли вместить всех приглашенных, потому накрыли столы во дворе. Дабы не было обидно мизинным людям, выкатили на улицу несколько бочек с медом, чтоб мог выпить за здоровье молодых всяк желающий. Таковых сыскалось достаточно. Так что веселие началось не только на княжьем подворье, но и по всему городу: «Долгих лет великому князю и его великой княгинюшке!»

Даниил Романович привез на свадьбу дюжину музыкантов с такими дивными инструментами и таких искусников, что под их плясовую всякому плясать хотелось. И плясали. Плясали во дворе и на улице, куда доносилась благородная нездешняя музыка.

Сразу почувствовав друг в друге людей сильных, но, увы, думающих розно, князья Даниил и Александр стали искать встречи наедине, дабы поговорить и поспорить обстоятельнее.

Уединиться на свадьбе, да еще родных тебе людей, дело нелегкое. Однако при желании часок всегда сыщется.

Даниил и Александр прошли в одну из светелок дворца. Светозар принес зажженные свечи, корчагу с сытой и ушел. Они остались одни, устало опустились на лавку: Александр слева от переднего угла у окна, Даниил — справа и тоже у под оконницы. Помолчали. Наконец Александр вздохнул:

— Жаль, ни отец, ни мать не дожили до сего дня.

Даниил на это ничего не сказал, а помолчав несколько, заметил:

— Далеконько теперь моя Устиньюшка жить станет. Может, уж и не увидимся с ней.

— Почему? Будет мирно — через год-другой может и наведаться в дом родной.

— Мира не будет, князь Александр, — сказал уверенно Даниил. — Откуда ему взяться, коли татаре к Руси присосались, как клещи к коню.

— Это верно, Даниил Романович, — согласился Александр. — Одначе конь с клещами упившимися живет и бегает. Да еще как.

— Тебя послушать, князь Александр, ты вроде и доволен этими клещами.

— Отчего ж? Просто терплю сие.

— Вот и плохо, что терпишь. Забываешь главное предназначение князя, Александр, — работоборство.

— Это если рать победная, Даниил Романович, — заметил сухо Александр. — А с татарами вот скоро тридцать лет ратоборствуем, а где она, победа? Хоть одна? Где?

— Рано или поздно будет.

— И я верю, что будет. Но уже не при нас, Даниил Романович. Дай бог, если наши внуки управятся с погаными.

— А нам, стало быть, сидеть сложа руки. И ждать. Так?

— Отчего ж сложа руки? Поту и нам достанет, надо Русь из пепла поднять, обустроить, сил накопить.

— А ведомо тебе, князь Александр, что юный князь Козельска захлебнулся в крови, когда татаре город взяли и вырубили всех?

— Знаю.

— И этого не хочешь отмстить татарам?

— Не то молвишь, князь. Я не хочу, чтоб вся Русь вот так захлебнулась в крови, Даниил Романович. И навсегда исчезла бы, как то царство тангутов. Звать ныне к мщению русичей — это звать их к гибели.

Даниил поднялся с лавки, хрустнув суставами, прошелся взад-вперед, потом остановился перед Александром.

— Я мнил союзника в тебе найти, Александр Ярославич, оттого и на родство пошел.

— И с уграми и с литвой поэтому ж роднишься?

Даниилу почудилась насмешка в вопросе.

— А что? Я готов с чертом породниться, абы на татар силу поднять. Я-то, поди, лучше тебя знаю, что это такое — татары.

— Это верно, Даниил Романович, — с готовностью согласился Александр. — Ты и на Калке с Чингисханом ратоборствовал и с Батыем успел копья преломить. Если по правде, я даже завидую тебе. Но скажи, чем все кончилось? А тем, что ты у Батыя в мирниках числишься, а еще вернее, в голдовниках.

— Ничего. Это я пока силы сбираю, наступит час — ударю.

— Ну ударишь. Ну и что? Обессилеешь и вновь на колени? Думаешь, мне не хочется с ними в поле сойтись? Но что я выставлю ныне? Пять, ну десять тысяч ратников. А они? Они в десять, в двадцать раз более. Пойми меня, Даниил Романович, Русь еще от той рати не отдышалась. Ты ж ехал через наши земли, ты ж видел, что мы во прахе ныне пребываем.

— Все видел я, князь Александр. Все. Оттого и мщения жажду Александр взял корчагу, налил сыты, отхлебнул несколько глотков, спросил Даниила:

— Будешь пить?

— Нет. Не люблю сладкого.

— Да, — улыбнулся Александр. — На нашу жизнь одно горькое господь уготовил. Что делать, в рождении своем не мы вольны, всевышний. Я так мню, Даниил Романович: приспеет час, породит Русь князя столь великого, как пращур наш Мономах. Породит. Вот он и отмстит тогда за все поганым — и за захлебнувшегося в крови князя козельского, и за нашу горькую жизнь. В сие верю свято, сим и живу, Даниил Романович.

— Эй, Александр, я думал, найду в тебе воина, а ты… — князь Даниил замешкался, подыскивая слово, не ласковое, но и чтоб не очень обидное. — …а ты ныне, аки монах, веришь лишь в светлое воскресение.

Александр засмеялся, поперхнувшись сытой, закашлялся. Откашлявшись, сказал:

— Хорошо хоть напомнил ты мне, Даниил Романович, о святых отцах. Надо будет митрополита в Новгород довести, пусть рукоположит мне нового владыку. Помер мой Спиридон, помер. Царствие ему небесное, — перекрестился Александр. — Вот мудр был старец и поспешитель мне верный.

— Ну что ж, без владыки церковного, конечно, сиротеет город, — согласился Даниил и, подойдя к столу, неожиданно налил себе сыты. Но лишь усы в нее умакнул, поморщившись, оставил кружку.

«Не нравится, — подумал Александр. — Так ли изморщишься, узнав после истинную причину задержки митрополита».

Александр почувствовал на душе внезапное облегчение. Еще бы, сколько ночей голову ломал, придумывая, как удержать митрополита, не отпустить с Даниилом. И вот нежданно-негаданно прояснило в един миг. И от кого? От самого ж Даниила.

— Светозар! — крикнул он.

Слуга явился на пороге.

— Светозар, принеси князю квасу хлебного, да по-ядренистей чтоб.

— Хорошо, Александр Ярославич. Сейчас.

— Вот квасу — выпью, — улыбнулся Даниил. — А то что-то в глотке, как в печи, после хмельного.

Александр тихонько посмеивался, поглядывая из-за кружки на высокого гостя, тот тоже улыбался в ответ, даже не подозревая о настоящей причине веселья хозяина. Думал, смеется присловью его о пересохшей глотке.

XVII

БОЛЕЗНЬ

Кирилл сравнительно легко согласился на перенос митрополии во Владимир, поставив условием лишь приписку нескольких деревень к ней для прокорма. И еще сказал с сомнением:

— По сердцу ль сие будет великому князю Андрею Ярославичу?

— Да ты что, святой отец, — удивился Александр. — Да сие для всех нас станет счастием великим.

— Для тебя — да, сын мой, — согласился старец. — Но Владимир ныне не за тобой ведь.

«Будет за мной», — хотел сказать Александр, но удержался, промолчал: не в его правилах было вперед языком забегать.

Но, к его удивлению, митрополит оказался прав в своих сомнениях. Весть о создании митрополии во Владимире Андрей встретил довольно равнодушно. Александр отнес это на счет юной жены, которая пока занимала главное место в мыслях Андрея, что было вполне естественно. Но когда он сказал брату о приписке деревень к митрополии, тот неожиданно встал на дыбы.

— Не дам ни одной.

— Ты что, с ума сошел? — возмутился Александр. — Во Владимире с гибели Митрофана нет епископии. Я с великим трудом митрополии добился, а ты против.

— Я не против. Пусть будет. Но деревень не дам.

— Слышь, Андрей… Не выводи меня из терпения, — сказал с угрозой Александр. — Я старший брат, и мне ныне решать, как и что.

— Но Владимир мне жалован. Мне! — стуча в грудь, вскричал Андрей со слезой в голосе.

— Кем?

— Великой ханшей. Не знаешь, что ли?

— Дурак. Великая ханша сие сотворила, чтоб нас перессорить. Сколько тебе говорить можно об этом. Ты кого тешишь своим упрямством? Думаешь, себя? Нет, братец, ты ее поганую душу тешишь. И потом, ежели по совести, — у епископии были деревни, потом к отцу перешли. Вот их и воротишь митрополии.

— Был бы отец живой, он бы ни за что не отдал своего. Ни за что! — вскричал опять Андрей.

— Ну, хватит! — повысил голос и Александр. — Я в Новеград с Кириллом отъезжаю, владыку ставить. Он сюда один возвернется. И если я узнаю, что ты ему перечить начал, учти, Андрей, пойду ратью на тебя. Слышишь? Не посмотрю, что брат. Сгоню со стола.

Дабы митрополит из Новгорода не возвращался в одиночестве, Александр позвал ехать с ним епископа ростовского Кирилла. Посадил обоих Кириллов в одну кибитку: пусть поговорят святые отцы. Кто, как не епископ, может рассказать митрополиту о делах епархии Ростово-Суздальской, о монастырях.

Сам всю дорогу скакал верхом и, хотя с чего-то в пути начало кости ломить, в сани не садился вперекор желанию своему. «Нечего слабостям потакать».

Знал, что в санях, в тепле тулупном заноет занозой в сердце пря с Андреем. Думал, обрадуется младший брат стараниям его с митрополией, благодарить станет, а он, вишь, в дыбки. Ежели в сем деле святом перечит, то что ж в других делах будет? И все это ведьма каракорумская! Ведь сообразила этакому зеленоротому Владимир пожаловать, старшего под младшего подвела. И ему-то, дурню, никак не втолкуешь, что поставлен он с умыслом, со злым умыслом. Втемяшил в башку себе, что он и впрямь великий. Господи, умнел бы, что ли, он скорей!

Одно утешало в пути князя — что его святые старцы не возносились в дороге, не спесивились, во всех весях, где стоянки были, отправляли все, что священникам положено: отпевали покойников, крестили новорожденных, венчали молодых…

В Твери их встретил младший брат Александра Ярослав Ярославич, сидевший здесь князем. Насколько Ярослав был ласков и любезен со святыми отцами, настолько холоден по отношению к брату. Оно и понятно, вырос он вдали от Александра, если и виделись они, то мельком. И к тому же, в отличие от Андрея, Ярослав был скрытен и лукав. И хотя ни словом он не обмолвился о своих планах, Александр знал, догадывался, что у него на уме. Ясно — Новгород, вот его мечта вожделенная. Оттого и косится на старшего брата недружелюбно.

После Твери совсем худо стало Александру. Думал, въедет на Городище верхом, как хозяин, — не вышло. Почти упал с седла на руки Светозару, тот уложил его в сани на медвежью полсть, укрыл с головой тулупами. Но ничто не согревало уж князя. Под тулупами клацал зубами от холода, пронзавшего все тело. В сознании, висевшем на волоске, стучала мысль горькая:

«Не на кого, не на кого положиться. Во Владимире волчонка оставил, здесь, в Твери, того хуже чудище сидит. Отворотись — на спину дикой рысью кинется. Господи, подскажи! Господи, вразуми их!»

Но вдруг в тоске безысходной, словно лучиком во тьме, блеснуло: «А сын-то! Василий-то! Вот моя надежа и опора. Вот! Вася, Васенька, Василий Александрович!»

По лицу князя слезы бежали непрошеные, хорошо хоть никому не видимые.

На Городище привезли князя совсем расхворавшегося. Сам не смог идти, голова кружилась, ноги подкашивались. Прямо на полсти медвежьей внесли его гридни в теплую горницу.

Прибежала княгиня Александра Брячиславна, охнула:

— Что с тобой, батюшко?

Давно не видалась с мужем, вот и дождалась, кинулась на колени у ложа, хотела поцеловать, но он предупредил:

— Не надо, мать. А ну хворь заразная… Как там Васятко?

— Вася, слава богу, жив-здоров. Уж писать выучился, книги читает. По псалтыри так скоро, так скоро, ровно горохом сыплет.

— По псалтыри, говоришь, — прошептал князь, тяжело дыша. — Псалтырь отыми, спрячь, чай, не в чернецы готовлю — во князья. Давай ему читать о подвигах пращуров наших, о полку Игореве, о походах Мономаха, о преславной жизни Святослава. Слышишь?

— Слышу, батюшко. Створю, как велишь.

— Да пока ко мне не пускай: не дай бог заразиха у меня. Ежели всевышний к себе позовет, сам покличу. Иди, мать, иди, не стой около.

С князем остался лишь милостник его ближний Светозар, да потом привели немца-лечца с Готского берега.

Весть о тяжелой болезни князя, словно искра, мигом в город перелетела, радуя недругов тайных и явных.

— Помрет, видать.

— Туды ему и дорога, прихвостню татарскому. Поди, опять десятину явился для них драть.

Встревожила весть друзей его старых. Миша Стояныч, услыхав, что помирает Ярославич, вскричал:

— Н-не д-дадим пом-мереть. А Л-лучеб-бор н-на чё?!

И, запрягши в сани лучших коней, погнал в сторону Пскова, об одном бога моля — чтоб старик живым оказался.

К ночи князю совсем худо стало, дышал тяжело, часто, с хрипом, глаза замутились, губы обметало пузырьками. Светозар был около, то и дело теплой сыты предлагал господину. Немец-лечец за стенкой дрых.

Наконец после полуночи князь прохрипел тяжело, придавленно:

— Зови Кирилла, пусть соборует. Скорей, а то не дождусь.

Разбудив немца, в чем был — в одной сорочке — Светозар кинулся на двор, а там к терему, в котором епископ и митрополит остановились. Ворвался в опочивальню к владыкам, растолкал того, кто ближе оказался, глотая слезы, крикнул:

— Отец святый, скорей! Ярославич помирает!

Взбулгачились[107] оба Кирилла, кряхтя и охая, оболокались в рясы при тусклом свете лампадки у образа. Путаясь в рясах, бежали через темный двор за милостником, задыхаясь, лезли по лестницам. Наконец вошли в горницу, жарко натопленную, где лежал хворый князь. Но не дождался он владык, впал в забытье. Дышал часто, коротко, ничего уже не слыша и не видя. Тут же суетился немец-лечец, прикладывая какие-то примочки к голове.

— Ну как? — спросил митрополит.

— Софсем плёх князь, к утру помирай надо.

— «Помирай надо», — передразнил немца Кирилл. — То не в твоей воле, в божьей, — и, оборотившись к иконе, начал жарко молиться.

Светозар стоял позади владык и, видя, сколь старательно и дружно молились они у ложа умирающего, слабо надеяться начал, что уговорят они всевышнего не забирать пока князя. Должны уговорить, чай, не простые попы, а митрополит с епископом. Им бог не сможет отказать.

До самого рассвета молились Кириллы. Светозар тоже подсоблял им, молился как мог, одно повторяя: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

Князь к утру вроде утихать начал, дышал уже не столь тяжко, хрипеть перестал почти.

«Ну, кажись, бог услышал нас, — подумал Светозар. — Вроде легчает ему». Но в это время немец склонился над князем, прислушался, шмыгнул носом, как бы принюхиваясь, и прошептал зловеще:

— Отходит.

— Тыт! — Прервав молитву, митрополит зло цыкнул на него и ожег таким взглядом, что лечец словно растворился в темном углу.

Когда совсем рассвело, прискакал на Городище Миша Стояныч с Лучебором. И первое, что спросил, ввалившись в горницу:

— Ж-жив?

— Дышит, — прошептал Светозар.

— P-раз д-дышит, н-не пом-мрет. Л-лучебор-р, ж-живо з-за д-дело!

Владыки духовные не стали чиниться, уступили место лечцу привезенному, вышли из душной горницы, утомленные и вспотевшие от долгого бдения. Светозар выскользнул следом, дабы шубы им накинуть поверх ряс, не простыли чтоб.

Поймав жалкий умоляющий взгляд милостника княжьего, митрополит молвил:

— Даст бог, сдюжит, — и, изморщив нос, добавил: — А немца гони, не лечит — смерть зовет.

На третий день легчать стало князю.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

БРАТ НА БРАТА — ПУЩЕ СУПОСТАТА

XVIII

ОПЯТЬ САРАЙ ЗОВЕТ

Весть с полудня Руси пришла дивная: князь галицкий Даниил Романович получил от папы римского корону и принял католичество. На боярском совете новгородском, где прочли грамоту об этом, приняли весть по-разному.

— Тьфу! — сплюнул архиепископ Далмат. — Богоотступничество да не простится вовеки.

— Зато теперь король он, не нам чета, — пошутил посадник Сбыслав Якунович.

— Да хошь бы и царь, но как же от веры своей отступать? Мы ж не отступили. — Далмат взглянул на Александра Невского, под «мы» разумея его — князя, которого папа римский давно звал в свои объятия. Не дозвался ж.

Князь, сочтя сие за приглашение к спору, заговорил:

— Не нам судить его. Он тоже зажат меж молотом и наковальней. С одной стороны татары, с другой — римляне с своими посулами. Думаю, что князь Даниил пошел на это, ища союза противу татар. Искал у нас — не нашел, вот и оборотился к папе. И дочь Миндовга потому ж в снохи себе взял.

— Все равно сие переветничество духовное, — не согласился Далмат.

Александр не стал спорить с новым владыкой, к назначению которого сам приложил немало сил, хотя вполне мог бы напомнить ему о Владимире святом — Красном Солнышке. Тот ведь тоже, родившись и выросши в вере языческой, изменил ей, приняв православие. И сам принял, и всю Русь крестил, силой и мечом загоняя в реки своих вчерашних единоверцев.

— Как бы там ни было, — заключил князь, — но сие одно значит: не ныне, так завтра пойдут татаре через Киев на Галич, и снова быть там плачу и крови великой.

Александр как в воду глядел, но, увы, даже он не смог предвидеть, во что выльется вмешательство татар в дела русские. Но все это было впереди. А пока…

Ярослав Тверской, не решившись пойти на Новгород (брата он сильно побаивался), отправился с дружиной добывать себе Переяславль, заручившись словом Андрея не вмешиваться в спор со старшим братом. Поскольку все братья в свое время родились в Переяславле, все и считали его своим городом. И Ярослав, дабы навсегда утвердиться в Переяславле, захватил с собой жену с детьми, подчеркнув сим всю серьезность своих притязаний.

Пожалуй, один Александр понимал, сколь неуместна ныне ссора между своими. И послал вдогон Ярославцу гонца с требованием воротиться в Тверь и не сеять смуту в гнезде Ярославовом.

Подражая покойному отцу, Ярослав отвечал зло и дерзко (благо был далеко от брата): «Пусть всяк владеет тем, чем владеет. Я владею ныне и Переяславлем».

Андрей на просьбу Александра «усовестить безумца» вообще никак не отозвался, а гонец, воротившийся из Владимира, на словах сообщил:

— Князь Андрей на рать готовится, кует оружие, войско сбирает.

— На кого?

— Не ведаю. Но в народе сказывали — на татар, мстить за прошлые обиды.

— Безумцы! — вскочил Александр со стольца. — Они же погубят Русь совсем.

Вскоре из Сарая явился старый знакомый Каир-бек, и тоже с важной новостью: великая ханша Огул-Гамиш уступила престол хану Мункэ. Князь знал, что скрывалось за словом «уступила». Огул-Гамиш просто-напросто свергли сторонники Батыя. Нет, не зря она опасалась Сарая. Оттуда и пришла ее погибель.

— Мой хан зовет тебя, князь, — говорил Каир-бек. — Надо скоро-скоро Сарай бежать.

Посланец Батыя оказался верен себе: сообщив безвозмездно повеление хана, далее соглашался говорить лишь за мзду.

— Ежели хорошо платишь, князь, то я тихо-тихо ухо говори, зачем зовет тебя хан.

Александр засмеялся, кинул татарину калиту. Тот поймал ее, без стеснения взвесил на ладони, вздохнул, словно продешевить боясь.

— Хан тебя великим князем делать хочет. Вот.

— Ну спасибо за весть, — отвечал Александр, и без Каир-бека догадывавшийся о причине вызова.

Но как ехать, если на Руси черт-те что творится? Родные братья выпряглись, творят несуразное. Спасибо, хоть Константин сидит тихонько в Угличе. Но Ярослав-то, Андрей!.. Какого рожна им надо? Чего ищут себе? Чести? Так погибели накличут, и не только на себя, на всю Суздальщину.

«Ну ладно, получу ярлык на великое княженье, ворочусь, я им покажу, где раки зимуют. Я им задам чести».

Так думал князь, отправляясь в Сарай.

На этот раз Батый встретил его милостиво и на удивление дружелюбно. Сразу предложил выпить с ним кумыса, и Александр взял в руки серебряную чашу с напитком, к которому уже привык за прошлую поездку и даже полюбил за ядреность и крепость.

Одно смущало: уж больно много было в кумысе грязи, — но и от этого князь знал, как уберечься: всякий раз тихонько крестил чашу и шептал: «Господи, помилуй». И ничего, господь миловал, проносило.

— Ну что, Александр, ныне отдаю тебе всю Русь. А ты, вижу, не радостен отчего-то. А? — Батый, хитро щурясь, посмеивался.

«Неужто догадывается, что творится у нас?» — думал Александр, а вслух сказал:

— Спасибо, хан. Но великое княженье и великие заботы наваливает на выю.

— А как же. Твой брат Андрей не гож на это. Платит выход мало и неисправно. Не знаешь, отчего?

— Не знаю.

— Плохо, что не знаешь. Ведь вы братья.

— Не слушает он меня. Молод еще, глуп.

— Вот то-то что глуп, — сказал Батый, опуская взгляд в чашу. — Но ничего, скоро умнеть начнет… — И улыбнулся как-то нехорошо.

Князь не придал особого значения этой улыбке, только потом, много позже, вспоминая этот разговор, вполне оценил ухмылку Батыя. Слишком дорого она отчине обошлась.

— И Даниил совсем нехорошо поступил, — продолжал Батый. — Со мной кумыс пил, мирником звался, и нате, союз против меня учиняет с уграми и литвой. Кому верить после этого?

Хан умолк, и Александр понял, что надо смотреть ему в глаза, — он ищет сам взгляда собеседника, дабы убедиться: а тебе можно верить?

Князь выдержал этот лукавый и нелегкий взгляд. Впрочем, ему это нетрудно было — он действительно хотел мира с Сараем и был с Батыем вполне искренен. Правда, он умолчал о ссоре меж братьями, но это уже их личное дело, разберутся и без хана.

— Вот и надумал я ослушника наказать, — опять заговорил Батый. — Послал на Даниила десять туменов под рукой воеводы Куремсы, воина славного и искусного. Как думаешь, хватит силы с ним управиться?

«Десять туменов, это же сто тысяч, — подумал Александр. — Сомнут Даниила они, сомнут. Ведь говорил же ему».

— Что ж молчишь? — спросил хан и напомнил: — Я спрашиваю, достанет ли десяти туменов на Даниила?

— Достанет, хан, — вздохнул князь. — Это даже очень много.

Он и не догадывался, что Батый обманывал его, преувеличив рать Куремсы почти в два раза. Хан знал: никто считать войско не станет, а вот страх перед силой тут и явится.

— А тебе, вижу, жалко Даниила, Александр, — спросил Батый испытующе.

— Не так Даниила, хан, как отчину.

— Вот видишь, Александр, на Руси умный великий князь должен быть. Верно? Вот и подумал я, ты должен быть. Только ты понимаешь, что с нами лучше дружить, чем воевать. Верно?

— Верно, хан.

— Молодец, Александр, — улыбнулся Батый и, помолчав, приказал: — А теперь завтра же отправляйся в Каракорум ко двору великого хана.

— В Каракорум? — удивленно вскинул брови князь. — Но ведь я был там недавно.

— Ничего. Еще раз не помешает. Великий хан мой друг, он тебя видеть хочет и благословить на великое княженье. Езжай, Александр, езжай. Не спорь.

Князь поднялся с ковра обескураженный; полагалось кланяться и благодарить хана за милости его, а князь не мог, язык не поворачивался. В Каракорум ехать — это опять год терять. Но Батый был милостив сегодня, он не только не потребовал благодарности, но, напротив, решил ободрить приунывшего мирника.

— Запомни, князь Александр, ты мне потом еще спасибо скажешь за эту поездку. Запомни.

Князь вышел от хана в недоумении: «На что он намекал? Почему я благодарить потом стану? Что он скрыл от меня?»

А Батый, оставшись с приближенными и Сартаком, не спеша допил кумыс. Потом кивнул воеводе Неврюю: подойди. Тот приблизился.

— Как только князь Александр отъедет в Каракорум, — заговорил Батый, — ты, Неврюй, немедленно выступишь со своим туменом и туменами Алыбуга и Катиака на Суздальскую Русь. Он умолчал, братьев пожалел, за это и люблю его. Но я и без него знаю, на кого они мечи точат. Андрееву и Ярославову дружины выруби начисто, самих же в Сарай приведешь, как собак паршивых. Я их научу уважать старшего брата, я их заставлю лизать пыль с сапог Александра. Слышь, Неврюй, обоих живыми сюда.

— Слушаю, повелитель.

— Да церкви, монастыри не трогай. Они сторону Александра держат.

— На Новгород идти? — спросил Неврюй.

— Нет. Новгород под Александром и пока выход сполна выплачивает. Да и там его сын сидит малолетний, пусть подрастет.

XIX

НЕВРЮЕВА РАТЬ

Как ни готовился Андрей к рати с татарами, но весть о подходе Неврюя застала его врасплох. Городские стены, порушенные еще Батыем, не были восстановлены, так что отсидеться за ними и думать было нечего. К тому ж и митрополит, позвавший к себе Андрея, заявил твердо и прямо:

— Ты возжег огонь сей, Андрей Ярославич, ты и туши его, если сможешь.

— То возжег твой Александр, — отвечал дерзко Андрей. — Он к татарам уехал, он и напустил их на нас.

— Наперво, Александр не мой — твой брат, а другое… не он ли предупреждал тебя не гневить Орду? Прогневил — сам и отвечай. И не здесь, в городе, ступай ратоборствуй в чисто поле. Там копья ломай.

— Так, значит, ты Орде предаешься, владыка, — не унимался Андрей.

— Цыц! — стукнул в пол посохом Кирилл. — Как ты смеешь так дерзить мне! Я в твоей власти дня не был и в татарской не буду, я лишь богу слуга. Слышишь ты, ратоборец гороховый?!

Такого оскорбления великий князь не мог вынести, он быстро вышел, громко хлопнув дверью.

— Щенок, — проворчал митрополит. — Горазд кулаками махать, а как до дела — в порты наложил.

Медлить было нельзя. Андрей и без митрополита понимал, что за город драться бесполезно. Он стал бы для дружины не защитой — ловушкой.

Дабы развязать себе руки, великий князь отправил молодую жену в Тверь: там переждешь рать. А в Переяславль отрядил гонца к Ярославу с просьбой немедленно идти к нему на помощь с дружиной. Ярослав в помощи отказал, передав с гонцом, что «каждый сам должен боронить свою отчину».

— Скотина! — вскричал Андрей, совершенно не стесняясь присутствием мизинного человека. — Свинья, а не князь!

Срам отцов не пошел на пользу наследникам — старое повторялось сызнова.

Одной дружины для встречи татар было мало, князь спешно стал собирать ратников из смердов и ремесленников, вооружая их кое-как — кого копьем, кого луком, кого мечом, а иных рожнами[108] и косами.

Великий князь был молод, зелен, суетлив, все это не внушало доверия и надежды на победу, и ратники потихоньку разбегались.

— Трусы-ы! Трусы несчастные! — орал Андрей перед оставшимися, настраивая их этим отнюдь не на боевой лад. — Кого поймаю, повешу. Слышите? Повешу!

Угрозы не помогали, ратники по ночам разбегались. Спасибо, хоть оружие с собой не утаскивали, оставляли князю: воюй, мол.

— Скорей выводи войско в поле, — советовали бояре. — Там перестанут разбегаться, волков побоятся.

Уходил полк Андрея через Волжские ворота, через Клязьму, туда, на полудень, откуда татары ожидались. Сам великий князь гордо ехал впереди под прапором, дружина, следовавшая за ним, пела лихо с присвистом:

У поганых очи узки,

У поганых ус не вьется…

Но несмотря на песню забавную, срамившую супротивника, Андрей понимал, что к рати он по-настоящему не готов, что ратники его, собранные с бору по сосенке, от кустов шарахаются, а от татар и подавно побегут. Отчего бы это?

— А оттого, — тихонько пояснял ему Зосима, — что, почитай, все они пережили ту рать татарскую. Не забыли. Помнят.

На третий день уже после обеда увидали наконец татарский конный отряд. Он был не столь велик, и Андрей, недолго думая, скомандовал:

— За мной, соколы-ы-ы! — И пустил коня в слань.

Татары, увидев русскую дружину, несшуюся с возвышенности на них, поворотили коней и кинулись наутек. Но где там, им надо было скакать вверх на увал, разгона скоро не наберешь, а русские, скатившись с противоположного склона, быстро настигали убегающих.

И начали рубить и колоть, тем более что со спины воин, как правило, плохо защищен. И даже князь Андрей, дотоле пробовавший меч лишь на лозе да молодых березках, сбил какого-то татарина, ударив мечом по голове. Убил, нет ли, не видел, но хорошо запомнил, как кувыркнулся тот с коня на землю.

Отряд татарский рассеяли быстро, версты три гнали еще убегавших, потом отстали: ну их.

Возвращались возбужденные, наперебой делясь впечатлениями. Победа в короткой стычке оказалась легкой и дешевой, своих потеряли всего двух человек, зато татар набили десятка три, не менее.

«Ну вот, не хуже, чем у Александра на Неве получилось, — думал радостно Андрей. — Только он двадцать потерял, а я всего двух».

Пешие ратники, к которым воротилась дружина, встретили весть о победе над татарами сдержанно: мало ли, может, брешут милостники княжьи. Но потом, когда разложили костры и начали варить кашу, наслушавшись у огня хвастливых речей участников стычки, стали ратники веселеть: может, и впрямь татар бить очень даже сподручно. Надо только кричать погромче, дабы они с испугу спинами поворотились, а там и бить.

Андрей чувствовал себя героем, на Зосиму, проворчавшего, мол, не хвались, едучи на рать, — он цыкнул, велел помалкивать.

Кормилец молча изготовил великому князю ложе из седла и потника, но звать не стал: помалкивать так помалкивать. Небось спать захочет, сам догадается.

Андрей, возбужденный после стычки, долго не хотел ложиться, ходил меж кострами, прислушивался к разговорам, — они были веселы. Радовался: «Вот что значит хорошее начало. Теперь дело пойдет. Буду бить их по частям. Еще посмотрим, кто кого».

Увы, «кто кого» — стало ясно уже на следующее утро. Едва рассвело, Зосима растолкал великого князя:

— Ярославич! Ярославич, вставай. Глянь-ка.

Андрей глянул окрест, и сердце его, екнув, упало куда-то вниз. И спереди, и сзади, и с боков на увалах видны были татары, развевались их бунчуки из конских хвостов, тускло поблескивали панцири.

— Я же сказывал, я же чуял… — заныл было кормилец.

— Молчи! — оборвал его Андрей.

Он понял, что это — конец, что через час-другой от его дружины и полка ничего не останется. Он знал: татары воинов почти не берут в полон, убивают всех. Но по-прежнему он не хотел признавать за собой вины, по-прежнему пытался оправдать себя, сравнивая со старшим братом: «Ему на льду хорошо было, немцы с одной стороны шли. А попытался бы здесь, когда кругом обложили. Здесь бы попытался Александр Ярославич».

И лишь когда смерть замаячила перед глазами, Андрей вдруг понял, как дорога и прекрасна жизнь: «Нет, мне нельзя умирать. Я же молод. У меня же молодая жена. Нет, нет, я должен жить. Пусть все, все умрут, но только не я».

Эта мысль так завладела Андреем, что он забыл о главном своем назначении — командовать войском.

— Ярославич, — сказал один из гридинов. — Ярославич, с полуночи их меньше, попробуем прорваться. А может…

Великий князь словно очнулся, птицей взлетел в седло, со звоном выхватил меч и крикнул прерывающимся голосом:

— Соколы, не выдайте князя своего! — И, наддав коню пятками, помчался на полуночь, где и впрямь татар не столь густо было.

Что-то закричали пешие ратники, понявшие, что князь и дружина бросают их на закланье татарским саблям. Но Андрей даже не оглянулся на тех, кого сам завел, загнал в эту ловушку. Топот сотен копыт поглотил все звуки.

Дружина густым клубком неслась на татар, никто не отставал, не отделялся, понимая, что отставшему грозит смерть неминучая. Только так, стремя в стремя, густой массой, можно прошибить татарский заслон.

Но теперь татары не повернули, не показали спин, напротив, помчались встречь дружине, сверкая кривыми саблями своими. Со всех увалов саранчой сыпанули татары на русских.

Нет, ратники не разбежались, не взмолились о пощаде, по прошлому помня: у поганых пощады не вымолишь. Они сгрудились внизу, в лощине, ощетинились копьями и топорами. Брошенные своим князем, они решили с честью положить животы за отчину. И именно отчаянная сеча, начавшаяся в лощине и отвлекшая основные силы татар, помогла княжьей дружине прорваться через заслон и уйти в леса.

Хотя погоня была недолгой, Андрей так гнал коня, что очень скоро он пал под ним. Думал, тут же дадут ему другого, но свежих коней не было, и один из гридинов предложил:

— Андрей Ярославич, передохнуть надо бы. А то загоним всех коней, пропадем.

Князь ничего не ответил, лишь зубами скрипнул. За время этой бешеной скачки он спал с лица, глаза ввалились от усталости. Он осмотрелся, ища глазами Зосиму, который всегда готовил походное ложе князю да и что перекусить находил. Кормильца не было видно. Гридин понял, кого высматривает князь.

— Его татары зарубили, Андрей Ярославич.

— Кого? — испуганно спросил князь.

— Ну Зосиму. Ты ж его высматриваешь?

— Как — зарубили? — удивился Андрей, но тут же, поняв бессмысленность вопроса, пробормотал: — Впрочем, о чем я…

Не только кормильца, более половины дружины потерял он, вырываясь от татар.

— Если б не ратники, вряд ли ушли бы мы, — заметил гридин.

— Да, да, да, — отчужденно кивал головой князь, все еще находясь под впечатлением отчаянного прорыва.

Дело шло к ночи, но Андрей побоялся оставаться здесь. За каждым кустом чудились ему татары. Дав коням короткую передышку, велел двигаться и ночью. Ему привели другого коня, отобранного у какого-то смерда и привыкшего более к сохе, чем к скачке. Он хотел было возмутиться: «Как?! Великому князю такую клячу?!» Но, поразмыслив, передумал: у гридинов кони тоже стали не лучше, многие запалились настолько, что и отдых не восстановил их сил.

Ночью ехали более шагом, изредка на открытых местах переходя на легкую хлынь. Путь был один — на заход, на Тверь. Лишь там видел Андрей если не спасение, то хоть передышку от позорного бега.

Неврюй явился на Русь не только наказать князей-ослушников, но и пограбить, ополониться. Это, пожалуй, было главным у татар. Раз суздальские князья были неисправны в выплате выхода, то Неврюю предстояло взыскать с этих земель все, что можно было. Старых, строптивых людей иссечь, молодых и сильных в полон увести. И он старался. На его пути от деревень оставались головешки и ни одной живой души.

Лишь под Владимиром Неврюю пришлось остепениться, когда навстречу его тумену вышел сам митрополит в окружении всего клира, с иконами и хоругвями.

Кирилл взнял над собой крест, напомнил Неврюю о приязни хана Золотой Орды к православию. А пока веси окрестные и град, не имеющий ни одного воина, относятся к митрополии, то и надлежит им в исправности пребывать.

Сам митрополит мало надеялся на свое заступничество и прибег к этому, не имея другого средства. Он знал из прошлого, как поступали татары в подобных случаях — вырубали весь город, начиная с заступников — священнослужителей.

Но смерть не пугала Кирилла, напротив, ожидание ее придало ему силы необычайные и уверенность в своей правоте:

— Ты не смеешь, воевода, тронуть богово! — воскликнул он, поднимая крест.

И, к удивлению митрополита, татарский воевода отвечал:

— А я и не трогаю твой город и веси твои, слуга Христа. Я наказываю лишь супротивников князя Александра.

Дивились владимирцы диву дивному: текла мимо города нескончаемая черная рать Неврюя, не трогая ничего, что взял под крест свой митрополит. И верили в силу его, и молились «во здравие нашего Кирилла», заступившего их от потока и разграбления.

А Неврюй спешил к Переяславлю, брать на щит его, а князя в полон.

XX

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ

АЛЕКСАНДР ЯРОСЛАВИЧ

О Неврюевой рати Александр узнал на обратном пути из Каракорума, когда заехал в Сарай и попал в гости к Сартаку. Тот, попивая вино из кубка серебряного, сообщил:

— Ну что ж, Александр, теперь перечить тебе на Руси никто не будет.

— Дай-то бог, дай-то бог, — отвечал князь, полагая, что Сартак говорит о его высоком назначении.

— Да, не бог дай, — засмеялся Сартак. — Вон Неврюй на Руси потрудился.

— Как? — насторожился Александр, почувствовав неладное.

— Как обычно. Ратью. Что глядишь на меня так, князь? Не ты ль жаловался хану, что братья тебя не слушают?

— Ну говорил, но я же не думал, что…

— Ты не думал, хан за тебя подумал, Александр. Надо заставить младших уважать старших. Верно?

— Верно. Но где они?

— Должны были здесь быть. Но они с поля брани бежали, как зайцы от беркута, так что Неврюй не смог догнать их.

«Слава богу, живы», — подумал Александр, стараясь не замечать насмешливого тона в рассказе ханского сына.

— А князь Ярослав даже жену с детьми бросил в Переяславле, — продолжал Сартак. — Ай-ай, как нехорошо. Теперь без жены, без детей остался.

— А где они?

— Жена погибла при взятии Переяславля. Сам понимаешь, в бою не спрашивают, княгиня ты или кто другая. А сыновья живы, у Неврюя они в пленниках. Может, выкупить хочешь?

— Выкуплю обязательно, если Неврюй божескую цену назначит.

— Ха-х, — усмехнулся Сартак, — княжий корень много дороже ценится. Верно? Но раз наш мирник и мой друг, то я скажу Неврюю, чтоб не дорожился.

Неврюй «не дорожился», назначив за княжичей Михаила и Святослава по сто гривен за каждого — и это при цене восемь-десять гривен за взрослого здорового раба.

Мальчики, хотя и содержались «по-княжески», были худы и грязны. Смотрели испуганно, затравленно.

Александр хотел погладить Михаила, но тот втянул голову в плечи под его рукой. «Били, — подумал с горечью князь. — С чего теперь у них княжей гордости взяться?»

— Ну что, сыновцы, поедем домой? — спросил он.

Мальчики промолчали, только старший Святослав неопределенно кивнул головой.

Удалось Александру выкупить и городника[109] переяславского Елизара — не жалости ради (всех не пережалеешь), но для пользы грядущей. Много строить теперь предстояло в Переяславле, и золотые руки Елизаровы ох как пригодятся.

Именно Елизар и рассказал ему в пути, как пал Переяславль и что створили с ним татары.

— Сожгли весь город дотла. Церкви лишь не тронули, стариков всех иссекли, корысти, мол, с них никакой.

— А как убили княгиню, знаешь?

— Сам не видел, но в полоне сказывали, что-де сама, взбежав на стену, вниз на камни бросилась. Разбилась, сердешная.

— А князь Ярослав?

— Князь Ярослав ратоборствовал.

— Погиб?

— Не знаю, Ярославич. Не видел, не слышал о смерти его. Сказывали, татаре сокрушались, что не взяли его руками.

«Значит, жив где-то, горе-вояка, — подумал князь, — если ни татары, ни русские не видели убитым. Но славы себе худой добыл, эвон — «как заяц от беркута», в посмешище угодил. Ежели и теперь не станут слушаться, плетью буду учить. Плетью обоих дураков!»

Временами Александра брало отчаянье: как такой простой истины не могут уразуметь князья русские и даже братья его родные, что нынче меч на татар подымать — на гибель всю Русь обрекать?

Может, теперь поумнели. Неврюева рать в науку пошла. Дай-то бог.

Ехали из Сарая через Рязанщину, через земли, начисто опустошенные татарами, лишь воронье, зажиревшее на мертвечине, густыми ленивыми стаями кружило над полями, грая жутко и уныло.

«Ах, Русь, Русь, до чего дожила ты, что в грядущем уготовано тебе? Неужто так и расклюют, растащат тебя стервятники по своим притонам? Развеют пепелища ветры буйные, замоют следы дожди косые, унесут в реки глубокие, в моря широкие. Неужто и сгинешь так бесследно, беспамятно? Слышь, Русь, неужто?»

Молчала притихшая, растоптанная Русь, только вороны граяли.

Верст за тридцать до Владимира послал вперед Александр Светозара, дабы предупредить митрополита о своем приезде. Зная, что церковному клиру время нужно к встрече приготовиться, назначил въезд свой назавтра к обеду.

Пусть готовятся. Не купец и даже не боярин знатный едет, а великий князь. И не мимоходом, а на стол великокняжий садиться. Пусть и встречают согласно чину и чести. От этого, от начала самого, и должна пойти вера народа не только в величие, но и в силу своего заступника.

Если, как сказывали в Орде, митрополит уберег от потока город стольный, то встречу великого князя сообразит как надо устроить.

Гудели колокола владимирских церквей, блестели хоругви, шитые золотом, оклады икон, и даже, кажется, сам день, выдавшийся ясным и светлым, радовался возвращению великого князя из Орды.

Едва ль не все владимирцы сбежались на славное зрелище — въезд Александра Яросдавича в свой город. Шумели, махали шапками, кричали ему приветно: «Здравствуй, князь! Здравствуй, Ярославич!»

На площади перед собором встретил его сам митрополит со всем клиром. Александр слез с коня, подошел к митрополиту, поцеловал руку владыки, попросил благословения. И Кирилл, ликуя, возгласил:

— Благословляю тя, сын мой. С благополучным прибытием к отнему столу. Вокняжься над стадом своим и правь им по праву и совести, блюди, сколь можешь, его и борони от всяческих напастей и кривды богомерзкой. Великий стол ждет длани твоей твердой и мудрой, Александр Ярославич. Садись и властвуй.

Митрополит, взняв высоко крест, осенил Александра, дал приложиться ему устами к кресту.

Давно не был Владимир столь торжествен и радостен. Откуда-то слух явился, что-де привез Александр Ярославич стольному городу мир вечный. Видимо, пущен он был не без Андреева старания, поносившего некогда брата за поклоны Орде. Но поносные слова Андрея, сгинувшего неведомо где, забылись, а вот возвращение из татар великого князя целым и невредимым было явью.

А разве забылась Неврюева рать, так чудесно пробежавшая мимо? Уж не с Александром ли советовался Неврюй, прежде чем на Русь идти? Кто знает… Может, не только крест митрополита заслонил город, но и слово Александрово.

Как бы ни было, но владимирцы увидели в новом великом князе истинного их заступника пред погаными. Оттого и радовались, пили за его здоровье, пели хвалы ему от всей души.

Пожалуй, единственный человек в городе знал истинную цену миру шаткому, слову татарскому. Это сам Александр Ярославич.

— Ныне, владыка, — молвил он митрополиту тихонько, — стол великий не седалище, но меч острый. Чуть ворохнешься — обрежешься.

— Ништо, Александр Ярославич, — улыбнулся Кирилл ласково. — Даст бог, обойдется. А там обтерпишься.

XXI

ОТ ЛУКАВОГО

Александр разослал гонцов во все города, уцелевшие от Неврюевой рати, дабы сыскали Андрея с Ярославом и позвали их во Владимир. Помимо этого, гонцам поручено было оповестить всех князей, посадников, воевод и тысяцких, что отныне он — Александр Ярославич — великий князь на Руси по ярлыку, полученному в самом Каракоруме. И всем им надлежит слушать его во всем и повиноваться. Что освящен он на великое княженье и митрополитом всея Руси.

В грамотах, которые повезли гонцы, было сказано без обиняков: «… а буде случится кто самоволие чинить начнет и непослушание слову великокняжескому, на того буде и крест честной и гнев наш вплоть до отнятия стола и звания».

Александр понял: с уговорами кончать надо. И, дабы Русь могла отдохнуть, опериться после нашествий татарских, всех горе-вояк надо в кулак зажать, чтобы не было у Орды поводов к новым набегам. Угроза великого князя не пустой была, сам митрополит освятил ее своим согласием:

— Верно, Ярославич. Лучше откупаться, чем в крови купаться.

Первым из Ростова ответ пришел — от князей Бориса и Глеба, которые с радостью признавали над собой первенство Александра Ярославича и клялись в своей приязни и верности ему. И Александр знал: эти искренни, не то что братцы родные.

Потом сыскался Ярослав, убежавший от Неврюя аж в Ладогу. На этот раз он не спесивился, не упирался, явился на зов старшего брата. Возможно, тому причиной была и весть о детях, которых он уже не чаял увидеть.

Встреча княжичей Михаила и Святослава с отцом была бурной и радостной. Ярослав прослезился и не знал, как благодарить Александра за столь драгоценную для него услугу.

— Ничего, чай, мы все из одного гнезда, — сказал Александр. — Случись такое с моим младшим, Дмитрием, разве бы ты не помог?

— Помог бы обязательно, — говорил растроганно Ярослав. — Я теперь до конца жизни твой должник.

— Мне ныне союзники дороже должников. Союзник — опора, а должник может и врагом оказаться.

— Нет, нет, что ты! Я все понял, Александр. — Ярослав смотрел на брата влажными от волнения глазами, и в них светилась сама искренность. Александру хотелось верить, так оно и есть, но сердце-вещун противилось: «Черного кобеля не вымоешь добела».

Поскольку княжичи Михаил со Святославом осиротели, лишились матери, то и было решено немедленно совершить пострижение, дабы поручить их дядькам-кормильцам, которые бы пестовали отроков, готовили из них настоящих воинов. Время такое приспело, что и княжичам, едва научившимся ходить и говорить, надлежало не к материнской груди прижиматься, но к броням и мечу булатному.

Приберегая высочайшую руку митрополита для более важных дел, князь вызвал из Ростова епископа Кирилла. Тот и постригал княжичей. И опять волновался Александр, глядя на серьезных, побледневших сыновцов, хотя мечи им пристегивал Ярослав. Таково было неписаное право отца — наряжать и благословлять своих чад в ратный путь.

Потом, как водится, во дворце был пир по случаю постригов, и Ярослав, на радостях ли или с горя, что потерял жену, упился так, что почти лишился дара речи. Тыкаясь головой в плечо брату, пытался душу излить.

— Ты… мня… истишь. А? Т-ы… истишь мня, … сандр?

— Я давно простил тебя, чего уж… — Александр кивнул гридинам.

Те подхватили Ярослава под руки, подняли бережно, увели отдыхать. Александр остался править пир до конца, дабы чести гнезда не уронить, огорчаясь, сколь слаб брат на хмельное.

Едва не на той же неделе после постригов воротился из Пскова гонец с обстоятельной грамотой от посадника, в которой рассказывалось, что немцы, презрев договор, пришли ратью на Псковскую волость и «много зла сотвориша». И пришлось псковичам за мечи браться и гнать гостей непрошеных.

— Вот он, их мир вечный, износился уж, — заметил Александр.

Но, пожалуй, главной новостью в грамоте было окончание ее:

«… а об Андрее Ярославиче ведомость имеем, что бежал он вместе с женой в Ригу, а оттуда передался королю свейскому, который его принял с честию великой».

Князь отшвырнул грамоту на стол, хотел выругаться, но сдержался присутствия посторонних ради. Приказал Светозару:

— Позови князя Ярослава.

Когда брат явился на пороге сеней, кивнул ему на грамоту.

— Прочти-ка.

Ярослав взял грамоту, читал, медленно шевеля губами, в лице невозмутимость сохраняя. Прочел, положил на стол, взглянул на Александра вопросительно.

— Ну, что скажешь? — спросил Александр.

— Что сказать, — вздохнул Ярослав. — Кажись, далековато забежал братец.

— Вот то-то, — Александр стукнул ладонью по подлокотнику. — Не брату служить, но врагам его. А? Я бил ярла, а он лобызать взялся. Ярл, поди, на седьмом небе от нашей распри. Чего доброго, с войском на Русь пошлет. А? Как мыслишь?

— И сие может, — согласился Ярослав. — С волками жить, по-волчьи выть.

— Нет! — вскочил Александр. — Негоже Мономашичу со стола врага крохи сбирать. Негоже. Светозар, садись за пергамент.

Светозар сел к столу, умакнул писало в чернила, приготовился.

— Пиши, — сказал Александр, начиная ходить по сеням. — «Князь Андрей, нас уведомили, что ты, от татарского кнута кинувшись, припал ныне к меду свейскому. А буде ведомо тебе, что мед сей князю русскому в позор и поношение. Отныне как великий князь земли Русской и как старший брат, на отнее место вставший, требую немедленно тебя сюда во Владимир. Не на суд зову — на рассуд честной. Если осталась в тебе от русского князя толика гордости, то поспешай к порогу отнему и будешь принят как князь и брат наш единокровный. И князь Ярослав о том же тебе совет шлет. Мы ныне, с ним в любви и мире пребывая, делали постриги Святославу и Михаилу. А по твоем возвращении сотворим княжичу Дмитрию — сыну моему младшему. Спеши, Андрей, не позорь гнездо наше. Обнимаю, благословляю и жду тебя. Кланяемся мы с Ярославом и княгине твоей Устинье Даниловне».

Грамота была отправлена в тот же день с течцом надежным, по-свейски разумеющим.

Ярослав жил при брате тихо, ничего не просил, более сыновьями занимался: сам учил на коне ездить, из лука стрелять. Александр на эти занятия с осуждением смотрел: княжье ль то дело? А кормильцы на что? Дивился, что не просит брат ничего, словно он и не князь вовсе. Неужто Неврюева рать так его проучила, что власти ему расхотелось? Все собирался поговорить с Ярославом, но не знал, как подступиться к разговору серьезному. Ждал случая, и он скоро явился.

Из Новгорода прискакал течец, привез грамоту от сына Василия, оставленного наместником там. Видно, что писал он сам, писало плохо слушалось руки отрока, буквы валились в разные стороны. Но грамота была мила и дорога для великого князя. Еще бы, сын, старший сын сам составлял ее. О сем свидетельствовали не токмо буквы захмелевшие, но и слог:

«… а литва, узнав, что тебя нетути, набежала ратью на Торопец, многие веси пограбя, ополонилась зело, а мы с посадником потекли вперехват, не дали утечи нечестивцам. И полон и имение воротили. Будут долго помнить, как на нас в загон бегать».

«Дурачок, — думал Александр ласково. — Сколь уж загонов тех перебывало, а все едино даровое манит к себе».

Он радовался за сына — наконец-то в бою побывал, услышал посвист стрел, звон мечей и копий гуд. Понятно, что там посадник командовал, но, видно, столь умно, что отрок и себя к сему делу присовокупил. Пусть будет так. Из веры в полезность свою только и может родиться чувство хозяина рати.

Александр вызвал Ярослава, плохо скрывая гордость, подал грамоту Василия: читай. Тот, читая, улыбнулся снисходительно, что не ускользнуло от внимания великого князя.

— Ну что скажешь, Ярослав?

— А что говорить, — пожал плечами Ярослав. — Худо, что литва до Торопца добежала. Худо.

И хотя Ярослав ни словом не обмолвился о Василии, Александр понял, что «худо» сие по адресу сына сказано: мол, сидит там отрок, вот литва и нагличает. Был бы князь, побоялись бы.

«Ну что ж, тем лучше. Лицемеря со мной, сам себе путь указал», — подумал князь и сказал вслух:

— Ты прав, Ярослав. Рука княжья нужна на заходе. И поедешь туда ты…

Он сделал долгую паузу, наблюдая за лицом брата, как тот воспримет веление это. Ярослав побледнел, веки опустил, дабы блеск очей притушить.

«Ага! Стало быть, доси Новгорода алкаешь, дружок. Неймется все. Так тебе и отдал я его. Жди».

— … и поедешь ты, — повторил Александр, — князем в Тверь опять.

Ярослав вскинул глаза в удивлении (не того он ждал), открыл было рот сказать что-то, но брат продолжал:

— … устроишь засады на путях загонов, они и поостерегутся набегать. Ты прав, князь там нужен. Езжай.

Великий князь поднялся со стольца, сим знак к окончанию разговора подавая. Ярослав, следуя обычаю, стал благодарить, но в голове его чудилось обратное: не спаси бог, а черт те в бок.

Александр это чувствовал, но, улыбаясь, принимал благодарность, ловя себя на мысли, что с лукавым и сам лукавить стал.

XXII

ИСКУШЕНИЕ ЯРОСЛАВА

В то время как в Новгороде сидел тринадцатилетний сыновец Василий, Ярославу Тверью править зазорно было. И свое назначение сюда он воспринял как оскорбление. Он понимал, что Александр потому и не дал ему Новгорода, что хотел оставить его за собой, а главное, не желал усиления брата. В нынешней Руси именно Новгород, ни разу не побывавший под пятой врага, сохранил и силу свою и устройство.

Едва прибыв в Тверь и осмотревшись, Ярослав послал лазутчиков в Новгород и Псков, велев разузнать им, сколь велика приязнь народа к Александру, а если таковой нет, то распустить слух о великих достоинствах Ярослава, пребывающего ныне втуне. А коли возможность представится, склонить совет боярский звать на стол Ярослава Ярославича.

Воротившийся из Новгорода подсыл Данька вести привез неутешительные: хоть в городе многие недовольны Александром и не могут простить ему десятину, но есть и сторонники ярые, в их числе посадник и тысяцкий. За худую новость Ярослав в сердцах ударил Даньку по роже, но тот не обиделся, принимал как должное. Слыхал, что у поганых за худую весть живота лишают. Слава богу, православные мы, дали в ухо — и живи.

— Ну а слух-то добрый пускал обо мне? — спросил Ярослав.

— Нет, князь, — признался Данька, потирая щеку ощеученную. — Ты ж сам не велел, если приязнь есть к великому князю.

— Дурак. Средь мизинных надо было, сам же говоришь — ропщут все на Александра.

— Верно, дурак, — легко согласился Данька, дабы еще за поперечность не получить по уху. — Не сообразил как-то.

Лазутчик Дрочила, посланный во Псков, оказался сообразительней и удачливей Даньки. Впрочем, его успеху и другие обстоятельства поспешествовали. Псков — город порубежный, ждущий нападения в любой час, где с отрочества все оружными ходят, в боевом князе всегда нуждался. И слова Дрочилы о князе Ярославе, не у дел ныне обретающемся, пали на добрую пашню. К тому ж Дрочила намекнул, что-де великий князь сему лишь рад будет, поскольку ему не до Пскова ныне, дай бог с татарами расхлебаться, да и потом, Ярослав, чай, брат единокровный, не чужой человек.

И воротился Дрочила не один, а вкупе с Рагуилом и отроками, посланными псковским вече звать Ярослава на стол.

Ярослав чиниться не стал, тут же отправился в путь, но, к удивлению Рагуила, не захотел ехать через Новгород, направился через Старую Русу. А в Новгород тайком от Рагуила и его спутников отослал Дрочилу, как смысленого подсыла, с велением настроить новгородцев против Василия. Если выгонят Василия, то притекут к Ярославу, более не к кому. Вот тогда он и въедет в желанный город хозяином, а не проезжим путником.

Псков встретил Ярослава хорошо, хотя и несколько сдержанно. В колокола не вызванивали (это еще заслужить надо), но ворота распахнули широко, встречные кланялись, а иные и шапки скидывали.

Вспоминая семейное предание, — как заворотили псковичи отца от ворот, Ярослав радовался, что чести ему более, чем отцу, достается. И оттого в душе высился над Ярославом-старшим: «Вот так-то, батюшка, надо с ними, не плетью — но хитростью».

Дабы крепче сиделось на столе псковском, Ярослав с дружиной объехал рубежи, где-то перехватил небольшой загон литовский, изрубил почти весь, отняв коней и имение, которое те захватить успели. Рать невелика, для порубежья обычная, но Ярослав через своих милостников так ее псковичам изобразил, что не хуже Ледовой рати стала. К косяку коней, отобранных у загона, присовокупил своих, не поскупился, зато зрелище получилось знатное, когда пригнали их на торг для продажи.

И заговорили, зацокали языками псковичи: «А князь-то ныне нам добрый попался! Рубежи блюдет, никого не обижает».

Дрочила с поспешителями сию новость того более раздували: «Наконец-то во Пскове настоящий князь, Руси радеет, татарам не кланяется, не то что иньшие».

Слушать подобные речи новгородцам обидно. Издревле псковичи младшими братьями считались, и вот, нате вам, у них теперь князь — настоящий воитель, а у Новгорода отрок, наместник. Роптали и мизинные, особенно страдавшие от княжьих поборов, собиравшихся подушно, не по имению. Если боярину от своих богатств гривну уплатить, что чихнуть в субботу, то мизинному за гривну все лето горб гнуть надо. Оттого и шло роптание, что «бояре собе легко делали, а мизинным тяжело».

И, как водится, назревала в Новгороде драка меж Софийской и Торговой сторонами. На тайном боярском совете решено было звать скорее на стол Ярослава, дабы упредить зреющее кровопролитие. Потому как случись что, кто ж послушает Василия Александровича, у коего еще и усы не растут? Посадник Сбыслав Якунович заикнулся было об Александре Ярославиче, но ему возразили резонно:

— У великого князя о всей Руси думка, где ж ему о нас радеть? Пусть брат потрудится.

Послали гонца к Ярославу во Псков, тот понял, что у новгородцев пути нет обратного, сказал посланцу:

— Передай пославшим тебя, что стол приму не ранее, как Городище освободится.

Бояре поняли: надо выгонять Василия. На совете поднялась такая пря, хоть святых выноси. Посадник с тысяцким взяли сторону Василия: «Если его выгоним, отца обидим!»

— А что хорошего мы от отца видели? — кричал в ответ боярин Ананий. — С татарами якшается, не сегодня-завтра Софию им продаст. А Ярослав уже с ними ратоборствовал. Ну и что ж, что проиграл? Новгородцев с ним не было, вот и проиграл.

Ничего не поделаешь, все новгородцы, от мизинного до вятшего, себя лучшими воинами почитают. Все победы свои помнят до седьмого колена вспять. Были, конечно, и конфузы, но они забыты напрочь, ровно их и не было. Новгородцы непобедимы, и все тут. Даже эвон татары не захотели с ними копье сломить, остереглись.

Анания поддержал уважаемый боярин Юрий Михайлович, а за ним и прочие потянулись. Посадник, видя такое дружное ему противостояние, ушел, хлопнув дверью. За ним удалился и тысяцкий Клим, считавший себя обязанным держать сторону посадника.

По уходе их боярин Ратибор Клуксович усомнился:

— Как же без них решать, за ними, чай, сила.

На что Ананий отвечал без задержки:

— Силы этой мы их лишить вольны, ибо забыли они о корысти святой Софии.

Далее все в совете пошло как по маслу, ибо все в одну дуду дули: княжичу Василию кланяться надо, «пускай он собе промыслит, а мы собе».

Дабы времени не терять, уже на следующий день Юрий Михайлович со товарищи поехал в Псков звать на стол Ярослава.

Ананию труднее жребий выпал — очищать Городище. Архиепископ Далмат, узнав о решении боярского совета, прямо перечить ему не решился, но, вызвав к себе Анания, сказал:

— Смотри не обидь отрока. Проводи достойно званию его. Не то падет на город гнев великого князя. И на меня тогда не надейся, Ананий Феофилактыч.

— Хочешь чистым остаться, владыка? — спросил в упор боярин.

Далмат оскорбился, но вида не подал, ответил холодно:

— Я пастырь духовный, Ананий, не забывайся. Мирские дела — не мое поле. Но коли хочешь, то скажу, что провижу тебе.

— Хочу. Говори, — отвечал упрямо боярин.

— Не по себе древо рубишь, Ананий. Придавит оно тебя.

Слова владыки не умерили пыл боярина, напротив, взъярился Ананий того более. Если вчера он еще придумывал, как объявить княжичу Василию о решении боярского совета, то теперь, обозлившись, мчался на Городище с недоброй сладостной мыслью: «Ну погоди ужо у меня…»

Никому из гридней Василия не сказавши, с чем прибыл, он ворвался в сени и, увидев столец пустым, крикнул требовательно:

— Где княжич? А ну живо его сюда!

Василий вышел не сразу; он уже знал о случившемся, но не предполагал, с чем прибыл Ананий. Поэтому, прежде чем выйти, советовался с кормильцем Ставром, как быть.

— Скажи ему, что говорить о сем будешь только с посадником, — посоветовал кормилец. — С ним, мол, ратоборствовал, с ним и решать стану, сидеть ли мне в Новгороде.

Василий вошел в сопровождении кормильца, поздоровался с Ананием, но тот не ответил на приветствие, отчего княжич смутился и замешкался у стольца. Заколебался: садиться или нет? Вызывающая грубость боярина выбила отрока из седла.

— Можно не садиться, Василий Александрович, — сказал Ананий с плохо скрытой издевкой. — Я прибыл, дабы сообщить тебе о решений совета боярского. Мне велено кланяться тебе и требовать немедленного отъезда из Новгорода. Немедленного, — подчеркнуто повторил Ананий.

— Но я посажен великим князем, — отвечал, бледнея, Василий.

— Новеград не в его власти и сам волен в князьях, — четко отчеканил боярин. — А ты и не князь пока… Граду ж князь нужон.

— Но… но… — У Василия заблестели глаза, из которых вот-вот могли брызнуть слезы.

Кормилец решил вступиться, дабы не случилось такого позорища с его воспитанником.

— Но, Ананий Феофилактыч, как сие можно решать без согласия посадника? Только он может…

— Посадник согласен, — искривил рот в злой усмешке Ананий.

— И Сбыслав Якунович согласился? — спросил кормилец в отчаянье.

— При чем здесь Сбыслав? Он не посадник отныне.

— А кто же?

— Я! Я отныне посадник и требую, чтоб заутре вас не было на Городище. Слышите? Завтра же.

Ананий вышел, оставив их в изумлении. У Василия Александровича хлынули наконец слезы, он ударил кулаком о столец, крикнул жалобно:

— Все! Все отцу расскажу-у… Они еще попляшут у меня.

XXIII

ГНЕВ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

«… Ананий, злокозненно став посадником, выгнал меня с Городища со срамом и унижением. А позвали на стол Ярослава из Пскова. А я ныне в печали и обиде обретаюсь в Торжке и жду от тебя войска, дабы отмстить за свой срам Ананию. Прошу Христом-богом, отец, пришли мне войска с добрым воеводой, пойду Новгород на щит брать…»

Прочтя последнюю строку, Александр невольно улыбнулся, хотя ему не до смеха было. Но слышать от сына мужественную фразу: «на щит брать» — ему, как отцу, приятно.

Слезница сына разгневала великого князя и, хотя в грамоте Василий жаловался только на Анания, Александр сразу понял, что все случившееся — происки Ярослава.

«Ах, лис вонючий, добился-таки своего, на мой стол забрался. Ну что ж, как говаривал отец, пришел по шерсть — воротишься стриженым».

Надо было действовать быстро, пока татары не узнали о сваре между князьями-братьями. С них станется, пошлют того же Неврюя с его туменом порядок наводить на Руси, а он так «наведет», что некому станет и землю орать и города обустраивать.

За неделю Александр собрал рать в несколько тысяч, вооружил, посадил на коней. И направился в Торжок. При встрече обнял сына, похлопал ласково по спине, жаловаться не дал:

— Я все знаю, Василий. На Новгород вместе пойдем.

Однако, залучив к себе кормильца, выговорил ему строго:

— Ты что ж это позволяешь оскорблять княжича какому-то Ананию? Молчи. Не холопа растишь, князя русского, так и учи его душу ввысь держать.

— Так он, Ананий-то, как напустился… — оправдывался Ставр. — И рта раскрыть не дал.

— Оттого и напустился, что слабину твою учуял. Надо было сразу гнать его в шею из сеней, да еще б палкой, палкой, за спесь-то.

— Но он сказал, что он посадник.

— Эва птица важная. Ныне посадник — завтра в поруб посадим. В княжьих сенях князь хозяин. И все тут.

В отличие от своих прежних ратей, когда Александр являлся к полю боя нежданно-негаданно, здесь он, напротив, едва выйдя из Торжка, послал в Новгород поспешного течца с грозным предупреждением: «… Иду сам судити и правити по правде и совести. Супротивников моих повязать и до прихода моего в порубах держать. Ярославу, брату нашему, велю встретить меня на подъезде к Новегороду».

Александр решил разобраться с братом с глазу на глаз, без свидетелей, дабы никто не смел греть руки на их ссоре. В душе он жаждал примирения с Ярославом, потому как совсем недавно схоронил безвременно умершего брата Константина, сидевшего в Угличе. Положил рядом с отцом. И теперь единокровное родство для него еще дороже стало. Тем более что и Андрей не подавал голоса, затаившись где-то у ярла.

«Пожурю и прощу, чай, не чужие. Неужто и теперь не поймет?» — думал он о Ярославе.

Грамота Александра, как и рассчитывал он, нагнала страху на всех бояр и Ярослава же. Князь, недолго думая, бежал с Городища, наказав, однако, чади говорить всем, что, мол, отправился навстречу великому князю.

Смекнув, куда действительно «отправился» Ярослав, посадник Ананий плюнул с досады: «Экая нелепица!» И, немедленно велел сзывать вече — только на него теперь была надежа.

Если вече провопит против Александра, то он, Ананий, спасен. А в том, что оно провопит против, — он был твердо уверен: слишком груба и оскорбительна грамота великого князя. Самолюбивым новгородцам сие всегда не по шерсти было.

Захватив с собой на степень Ратибора Клуксовича, Ананий сунул грамоту ему, приказал:

— Читай, да погромче. — И добавил тихо для него одного: — Да позлее. Слышь?

Сам не решился читать народу, дабы не уличили в своекорыстии по тону голоса. А уж он бы прочел… так бы прочел, словно б соли черни на раны посыпал бы.

Но Ратибор, слава богу, понял, что новому посаднику требуется, прочел грамоту с таким презрением к слушателям, что по окончании чтения вече взвыло голодной стаей зимних волков:

— У-у-у!.. О-о-о!

— Не выдадим братьев наши-их! — завопило несколько глоток.

И толпа подхватила единым дыханием: «Не-е-е… их!»

Тут на степень выскочил Миша Стояныч, что-то закричал, махая руками, дергая головой. Но толпа разъярилась того более: и не слыша, поняли, о чем вопит этот «княжий прихвостень». Несколько мужей кинулись на Мишу, стащили со степени, бить начали.

Посадник Ананий и бровью не двинул: пусть хоть убьют этого заику. Главное, что вече за него, за Анания, теперь ему не страшен никакой великий князь.

Но Мишу не убили — не потому, что зла у толпы не хватило, а лишь увечья его ради. Таковы уж русичи: здорового, крепкого во зле трижды убьют, в порошок сотрут, а на увечного рука не подымается. Грех!

И все же досталось Стоянычу крепко. Очнулся он у стены звонницы вечевой, когда никого уже на площади не было. Старик сторож, сжалясь, плескал ему в лицо воду из корца берестяного.

— Что ж ты, голубь, спроть народа, — укорял он. — Рази можно? Этак и живота могут лишить.

— Н-не с-спроть н-народа, д-дед… Спроть д-дур-раков я, — тряс Миша кудлатой головой, разбрызгивая воду и кровь.

— Народ не дурак, голубь, народ мудр…

— Дур-рак, коли под-д д-дудку дур-рака п-пляшет. В-вот п-помяни, Яр-рослав-вич д-дни чрез т-три з-здесь б-будет и т-твой муд-рый нар-род с-сапоги е-ему л-лизать с-станет.

— Ладно, ладно, помяну, — успокаивал Мишу сторож. — Токо ты, голубь, ступай домой.

Но Миша, не сумевший ничего доказать вече, решил хоть старику вдолбить свою правду и веру:

— Э-эх в-вы, м-мудрецы. Яр-рославич з-за всю Р-русь д-думает, а в-вы, аки с-свиньи, — л-лишь о кор-рыте с-своем.

Пока Ананий упивался своим успехом на вече, на Софийской стороне переполох поднялся среди людей вятших — бояр. Так уж испокон велось: смелели и объединялись мизинные, тряслись от страха вятшие, и тут же, забыв о вчерашнем, вспять поворачивали.

— Нет, тако не можно, братия, князь нужон. Князь.

— Но есть же Ярослав.

— Где он, твой Ярослав? Как грамоту прочел, так тю-тю…

— Но, сказывают, он навстречу Александру поехал. Мириться.

— Как же, развязывай калиту. Он со всем семенем своим через мост стриганул, прямо на заход. Тонок кишкой-то оказался Ярослав. Тонок. Что робить станем, братья? Мизинные, сказывают, уж за мечи хватаются.

— Не может быть!

Но прибежавший с Торговой стороны Ратибор Клуксович подтвердил: верно, мизинные оружьем бряцают.

— А что ж Ананий?

— Ананий сам брони одевает.

— Безумец? Надо владыку звать, может, он образумит.

Архиепископ Далмат, выслушав бояр, молвил твердо:

— Шлите к Александру послов ваших с покором и поклоном. Смилуется — ваше счастье, а нет — на себя пеняйте.

К великому князю «с покором и поклоном» послали Ретишку с Пересветом, но, зная крутой нрав Александра, мало надеялись на успех.

Ананий приехал на боярский совет в бронях, с мечом на боку. Узнав о посольстве, отправленном к великому князю, рассвирепел посадник.

— Кто позволил?! — орал он, пуча красные от усталости глаза. — Пошто меня не спросили?

Он понял — вятшие предали его. Никто из бояр не решался ответить Ананию, отводили очи, опускали долу. Он схватил за грудки Ратибора.

— А ты?! Не ты ль грамоту злую Александрову со степени чел? А?

— Но, Ананий Феофилактыч, а ежели мизинные через мост на нас кинутся? Нельзя ж в край-то.

— Дураки! Мизинные у меня вот где. — Ананий показал ладонь и тут же сжал ее в кулак.

Но по глазам видел — никто ему не поверил. В глубине души он и сам сомневался в мизинных людишках: чай, сам из вятших был, — но ныне, когда весь город, словно улей растревоженный, и отчасти не без его стараний, не мог Ананий повернуть вспять. Не мог.

Он выскочил из горницы, хлопнув дверью столь сильно, что та едва с петель не слетела.

— Братья, я зрю, на Анания нет надёжи, — сказал Юрий Михайлович. — Не дай бог, мизинные на нас пойдут. А кто ж наших поведет?

— Надо звать Сбыслава, — предложил Ратибор.

— Вчерась ссадили — ныне звать. Пристойно ль?

— Когда изба горит, и без порток пристойно выскакивать.

Послали за Сбыславом просить возглавить Софийскую сторону. Посыльный воротился скоро, обминая здоровенную шишку на лбу.

— Ну что?

— Ослепли, че ли? — сказал, морщась, посыльный. — Я позвал, а он меня за шиворот да с крыльца. До ворот воробушком летел, да не угодил в калитку-то, в стояк челом влепился.

Кто-то хихикнул было, но на него так посмотрели вятшие, что мигом смолк. Стали искать воителя среди присутствующих.

— Братья, — вскричал Пинещинич, — а Михайло-то Степаныч! Его отец посадником был, славно на льду ратоборствовал, так что ему сам бог велел.

— Верно, — дружно поддержали вятшие. — Берись, Михайло. То добрый знак, что встанешь впереди наших. Александр Ярославич к гнезду вашему приязнен. Узнает об этом — смилуется.

Заутре воротились от великого князя Ретишка с Пересветом.

— Господа бояре, — закатил глаза Ретишка. — У него столь войска, столь войска… Беда нам.

— Хватит о войске, сказывай о деле.

— О деле? — Ретишка, прищурясь, мигом окинул присутствующих цепким взглядом — нет ли тут Анания? — и, не найдя его, сказал: — Великий князь требует выдать ему Анания, извергнув с посадничества. Иначе идет ратью на нас.

— О-о горе нам! — вскричал Юрий Михайлович. — Разве великий князь не знает, что новгородцы своим сами судьи?

— Это ж никак не можно! — закричал и Ратибор на Ретишку, словно тот был великим князем. — Стоит нам выдать Анания, как мизинные тут же на нас кинутся с оружием.

Ретишка с Пересветом пожимали плечами: их дело маленькое — передать слова великого князя, и все. А уж вятшие пусть сами решают, что ответить. Долго спорили бояре, как отвечать на требования великого князя, наконец к обеду кое-как условились, наказали Ретишке с Пересветом:

— Ступайте, просите помиловать Анания, — мол, не сам посадничество взял, вече приговорило. И скажите обязательно, мол, на Софийской стороне Михаил Степанович — сын Твердиславичев войском командует. Да бейте челом шибчее, мол, мы завсе его руку держали. Слышите?

— Мы ж не емши еще… — заикнулся было Пересеет.

Но их и слушать не стали, сунули по краюхе хлеба: дорогой поедите. Скорей скачите.

Бояре полдня над ответом думали. Великий князь тут же ответил Ретишке с Пересветом.

— Ананий — оскорбитель гнезда моего, и мне судить его, мне решать, миловать или казнить. А что до Михайлы, согласен я, пусть ставят посадником.

— Но, великий князь, — заикнулся было Ретишка, — его не посадником, его…

— Даю три дни, — перебил Александр Ретишку. — Не решат по-моему, буду брать Новгород на щит. Ступайте.

Наступая друг дружке на пятки, удалились обескураженные Ретишка с Пересветом. Знали: ответ, привезенный от великого князя, не обрадует вятших, и опять все попреки на них посыплются: плохо кланялись, худо просили.

Александр не зря дал новгородцам три дня «думати», он по прошлому знал: за эти три дня они так перегрызутся, что «на щит брать» не потребуется, сами прибегут, позовут — «на всей твоей воле».

Ответ великого князя доконал вятших: что делать? как быть?

А в городе с каждым часом становилось тревожнее. Ночью на Великом мосту столкнулись лазутчики с Торговой и Софийской сторон. Сцепились драться. Одолели «торговые», их больше оказалось, сбросили всех «софийских» с моста в реку.

Узнав утром о случившемся, бояре узрели в этом худой знак: раз наших побили, добра не жди. Что делать? Позвали владыку в боярскую горницу:

— Отец святой, вразуми. Как скажешь, так и будет.

Далмат изрек, супя брови:

— Правда в слове великого князя. — И ушел, не желая более говорить с ослушниками.

Надо было спешить: мизинные, вдохновленные ночной победой на мосту, могли в любой миг кинуться на Софийскую сторону.

Послали Ретишку искать Алания и звать на совет.

Ананий пришел усталый, осунувшийся. Ввалившиеся глаза сверкали недобро. Прошел, волоча ноги, к лавке, опустился на нее.

— Ну, на что звали? Что удумали?

— Ананий Феофилактыч, — начал Юрий Михайлович как можно мягче. — Сам видишь, к великому греху катимся, к братоубийству течем.

— Сами ж того хотели, — процедил зло Ананий. — Сами.

— Кто? Мы? — поразился такому повороту Юрий Михайлович и, оборотясь к другим боярам, пожал плечами в удивлении: что, мол, он несет? Те переглянулись, тоже пожали плечами: экое бесстыдство. Все вдруг забыли, как выбирали Анания, как благословляли на дело правое.

— Ну хорошо, — нашелся наконец Юрий Михайлович. — Хорошо. Мы! Мы виноваты. Давай же, Ананий Феофилактыч, и виниться вкупе.

— Перед кем?

— Перед великим князем. Повинную голову, знаешь, меч не сечет.

— Ага-а! — вскричал Ананий. — Переметнулись уже, оборотни!

Он встал с лавки, положил руку на рукоять меча, сказал твердо, как отрезал:

— Теперь знаю, что с вами делать надобно. — И пошел к двери.

Вятшие поняли все сразу: Анания выпускать нельзя. Своими последними словами он, сам того не подозревая, облегчил задачу своим вчерашним поспешителям.

Один из бояр заступил ему дорогу к двери.

— Прочь! — крикнул Ананий, хватаясь за меч.

Но в следующий миг на спину кинулся Ратибор и, обхватив за шею, стал валить навзничь. Тут же с десяток вятших набросились на посадника. Повалились кучей на пол. Возились, визжали. Ананий ругался грязно, плевался, кусался. Но все скоро кончилось, его обезоружили, связали, оттащили в угол.

Все дышали тяжело после борьбы. Ратибор вытирал о полу кровь с прокушенной руки, усмехался криво:

— Здоров вепрь, ничего не скажешь.

Тут же вскоре Ретишка был вновь послан к великому князю с грамотой, в которой говорилось главное: «Ананий повязан, приди и бери нас под свою высокую руку». О мизинных словом не обмолвились. Знали: войдет в город войско — притихнут все.

Оставшийся один в горнице Юрий Михайлович прошел в угол к связанному посаднику и поразился увиденному. По щекам Анания текли крупные, как горошины, слезы, а глаза словно ничего не видели.

— Полно, Ананий Феофилактыч, я сам буду просить у великого князя милости тебе, пощады.

Но Ананий даже не взглянул на боярина.

— Волки, — шептал он отрешенно разбитыми губами. — Дикие волки все.

XXIV

И ТОГДА ЛЮБ, КОГДА НЕ ЛЮБ

— Вам нужен князь? — зычно спросил Александр притихшую толпу и, взяв за плечо стоявшего рядом Василия, закончил торжественно: — Вот ваш князь отныне.

Вечевая площадь молчала. Оно и понятно, давно ли здесь потрясали палицами и сулицами, воодушевляясь на бой с великим князем, «положите живота за святую Софию».

Но Александр Ярославич спросил безбоязненно:

— Люб он вам?

— Лю-уб! — рявкнули сотни глоток, и над площадью взнялся лес копий и мечей. — Лю-уб!

Александру Невскому нечего было бояться ответа вече, на площади едва ль не на каждого новгородца приходилось по суздальцу. Коли рядом с тобой стоит муж в бронях да при оружии, да вопит: «Люб», да тебя ж на то склоняет, небось завопишь тоже. Чего доброго, ткнет засапожником в бок, и не взыщешь. Лучше уж поорать, чай, глотка не запалится.

Ну а в соборе святой Софии благословение владыки и того лучше сошло. Архиепископ Далмат помнил, кому обязан владычным столом, и уж для сына своего благодетеля старался изо всех сил. Самые главные слова свои: «Ты наш князь!» — провозгласил столь торжественно и громко, что у Василия Александровича в левом ухе засвербило. Хотел пальцем туда влезть — свербеж снять, да отец не позволил руку поднять, крепко сжал в запястье. Не дал юному князю чин нарушить.

На Городище еще до начала пира в честь нового князя Александр Ярославич сказал сыну:

— Теперь ты не наместник, Василий, уже — князь. И потому перечить себе никому не позволяй, но и мудрых не забывай слушать. Главное же, слушайся меня, как я отца своего когда-то. Худому не научу.

— Хорошо, отец, буду за тобой следовать.

— Ну, и коль ты князь отныне, видно, пора тебе и невесту приискать. А? — отец пытливо заглянул сыну в глаза.

Тот смутился. Зарумянился. Прошептал покорно:

— Как велишь, батюшка.

— Ну что ж, подыщу и повелю.

Но с кормильцем Василия Ставром говорил князь серьезно и строго:

— Покорен он у тебя шибко, Ставр. Не князь — красна девица.

— Что делать Александр Ярославич, — мялся кормилец. — Видать, от природы такой.

— Коли от природы, натаривай шибчее на то, что князю подобает. Останешься при нем, и, коли ошибется он в чем, с тебя первого спрошу. Все плети его твоими будут. Так что береги свою шкуру, Ставр.

Кормилец, думая, что шутит великий князь, хихикнул было, но тут же примолк, заметив, как грозно изломились брови у Александра Ярославича, — он не шутил.

На пиру среди гостей заметил Александр Мишу Стояныча, кивком головы позвал к себе подсесть.

— Ну, здравствуй, Миша, — сказал ему с теплотой.

— З-здравствй, с-свет Алек-ксандр Яр-рославич, — отвечал Миша радостно.

— За что ж это тебя так изукрасили, Миша?

— 3-за теб-бя, Яр-рославич.

Князь вскинул брови вопросительно, но тут же догадался.

— Ну спасибо, Миша.

— 3-за что, Яр-рославич?

— За верность, брат. Я сие ныне крепко ценю, крепче золота.

Александр сам наполнил две чаши медом, предложил:

— Вот за это с тобой и выпьем. За верность.

Миша взял чашу, поднес ко рту, сказал дрогнувшим голосом:

— 3-за т-тебя, Яр-рославич.

Выпив, он продолжал растроганно:

— В-веришь? Я од-дин в Н-новегр-раде т-твою стезю з-зрю. Од-дин. И д-дивлюсь слеп-поте инех.

— Эх, жаль, Миша, увечен ты, — вздохнул князь. — Мне ныне ох как надобны люди верные, ох как надобны…

— В-возьми Юр-рку м-мово, Яр-рославич. Ак-ки пес, б-будет з-заместо м-меня.

— А где он?

— 3-здесь, на пир-ру.

— Позови.

Миша ушел на другой конец стола и вскоре воротился с широкоплечим отроком на полголовы выше его. Лицом сын сильно смахивал на отца и поэтому сразу приглянулся Александру.

— Ну что, Юрий Мишинич, готов мне послужить?

— Коли велишь, отчего ж не послужить, князь.

— А где бывал? Какие языки ведаешь?

— На полуночи пушнину у саамов и корел брал. Их языки и ведаю.

— Ну как там, удачны сборы? Пушнина как?

— Пушнина добрая, князь, но…

— В-великий к-князь, — недовольно перебил сына Стояныч.

— Великий князь, — с готовностью поправился Юрий. — Но мир там не берет наших с соседями.

— С кем?

— Там от конунга норвежского тоже данники шастают. Иногда за наш рубеж, Ивгей-реку, заходят. Ну и ссоры и убийства случаются.

Юрий Мишинич, сам того не ведая, коснулся больного места великого князя. Гонец, возивший грамоту Андрею, воротился с вестями тревожными: князь Андрей уже ходит в походы под стягом Биргера, но на грамоту брата ответил, хотя и кратко, но обнадеживающе: «Ворочусь, как тому обстоятельства воспоспешествуют». Была и другая весть настораживающая: Биргер выдал дочь за сына норвежского короля Хакона. А сие могло означать союз между ними, что для полуночных русских земель ничего доброго не обещало.

Не оттого ль и начались ссоры и убийства на порубежных землях корел и саамов, о которых только что поведал Юрий?

Александр поднялся из-за стола, кивнул Мише и сыну его: за мной идите.

Они прошли в одну из дальних комнат дворца городищенского. Князь направился к столу, на котором были рассыпаны фигурки шахматные. Содвинул рукавом шахматы к краю, сел около на лавку.

— Садитесь, — пригласил Мишу с сыном. — Думать будем.

Те молча сели на лавку. Поняли, разговор серьезный предстоит, а потому ждали, не выказывая явного нетерпения.

— Так вот, други, — начал неспешно Александр, как бы думая вслух. — У короля норвежского Хакона, сказывают, есть юная дочь по имени Христина. Ты, Юрий Мишинич, ныне отправишься к Хакону послом моим, а возможно, и сватом. Повезешь королю норвежскому от меня грамоту и подарки, а на словах поспрошай его осторожно, не согласится ли он отдать Кристину за моего Василия.

Миша Стояныч не выдержал, хлопнул обеими ладонями по коленкам, вскричал радостно:

— А я ч-что г-говорил! М-мудр ты, Яр-рославич, ак-ки ц-царь Соломон. — И взглянул на Юрия с таким гордым торжеством, словно великий князь его любимым сыном был. — A-а, Юр-рка? Еж-жели К-кристину не с-сосватаешь, п-прибью!

— Постой, Миша, — улыбнулся князь. — Не гони борзых. Запомните, о сватовстве этом никто знать не должен, окромя нас. Ну король откажет… Зачем нам лишний срам.

— Юр-рка, — сунул Миша кулак под нос сыну. — Г-где с-сболт-т-нешь… Приб-бью.

— Миша, — осадил его Александр. — Охолонь. Моего посла тронешь, взыщу виру. У меня теперь на него надёжа большая. Слышь, Юрий, едешь ты с делом важным, а потому суету отринь. Ежели Хакон посольство к нам сбирать станет, ворочайся с ним к лету будущему. А уж тут я с ними и договор составлю. Приглашай послов самых высоких, мочность имеющих. Немочные ни к чему мне.

Александр долго и обстоятельно наставлял Юрия Мишинича, приоткрывая ему потаенные замыслы свои. Стояныч тихо вышел, зная, как не любит Ярославич лишние уши. Но не пошел к пиру, остался за дверью, дабы не посмел кто другой подслушать тайные речи великого князя.

Нет, Александр не забыл об Анании, томившемся в порубе. Более того, даже на пиру он нет-нет да вспоминал о бывшем посаднике, пытаясь хоть в мыслях решить его судьбу: «Ежели повесить? Так что за корысть гнезду моему в этом? Одним врагом меньше станет. Ну и что? Ослепить? Сослать? Явить его мучеником, дабы вече мне и Василию его именем в очи тыкало?»

На следующий день сразу после заутрени он велел Светозару, взяв свечи, проводить его в поруб к Ананию.

Поруб был под гридницей, глубоко в земле, и потому окон не имел. Александр знал, что отец когда-то годами держал здесь своих врагов и почти не выпускал живыми. Ярослав Всеволодич полагал, что после годового пребывания в порубе человеку вреден мир и свобода. Все равно или ослепнет, или с ума сойдет. Так уж лешпе живот отнять, чтоб не мучился.

Ананий сидел в углу на ворохе гнилой соломы. Для него, видимо, уже и свет свечей ярким казался. Он болезненно изморщился, пытаясь угадать вошедшего.

— Не узнаешь, Ананий Феофилактыч?

— Отчего ж? Слышу, сам великий князь пожаловал мне жилы тянуть.

Александр остановился посреди темницы, Светозар держал подсвечник высоко у него за спиной.

— Так ты решил, что я пытать тебя пришел? Так?

— А зачем же еще? Я в твоей власти — пытай.

— Оно бы стоило, Ананий, да староват ты. И потом, чего хотел ты, я и без пыток знаю. А крови бессмысленной я всегда супротивником был. Разве ты не заметил?

— А кто грозился город на щит взять? Не ты ль?

— Глуп ты, Ананий, хоть и стар уже. Потому и грозился, чтобы крови не проливать. Не моя вина, что от моей грозы твои поспешители струсили. Не моя, Ананий.

Князь прошел в противоположный угол, встал так, чтобы свет ему на лицо падал и Ананию его хорошо видно было.

— Ты знаешь, Ананий, я предателей вешаю. И тебя хотел повесить, но, поразмыслив, не узрел в тебе предателя, а заблудшего лишь и оскорбителя чести нашей. И все.

— Ну что ж, спасибо и на том, Александр Ярославич.

— Рано благодаришь, Ананий, рано. За оскорбление князя Василия и твое злое супротивничество мне я отбираю у тебя веси. У тебя сын есть. Как его зовут?

— Павша.

— Так вот, долю имения и земель Павши оставляю ему. Он мне не враг пока. Тебе же лишь живот дарю. Ежели у тебя достойный сын — живи у него из милости, а ежели нет — ступай на паперть к нищим.

— Так ты отпускаешь меня, князь? — спросил дрогнувшим голосом Ананий.

— Отпускаю, но…

— Александр Ярославич, — всхлипнул Ананий и кинулся было к нему на коленях.

Но князь резко вскинул руку, останавливая этот порыв благодарности.

— Не унижайся, посадник… то воину непристойно. — И пошел к выходу. На самом пороге оборотился, взглянул в горящие глаза узника: — Сейчас солнце на дворе, посиди до сумерек, Ананий. И очи сбережешь, и гордость не уязвишь.

Александр вышел, за ним исчез и милостник со свечами. В порубе опять стало темно, но Ананий закрыл глаза, дабы удержать хоть в мысленном взоре это видение, принесшее ему вместо смерти ожидаемой весть о свободе.

— Господи, дай долгие лета князю Александру, — шептал Ананий, сглатывая слезы. — И прости мне ослепление мое, в суете меня поразившее. Не он — я стал главным неприятелем и погубителем своим. Прости меня, господи.

XXV

НЕ НА РАДОСТЬ ВОЙСКО — НА РАТЬ

Грамота от сына Василия была тревожной: «… а свей, придя в Емь, всю землю их повоевали и многие крепости себе устроя там. Придя ж к Нарове, тож заложили крепость вельми великую. Мню я, обустроив оную, пойдут оттель на Русскую землю».

«Верно мнишь, сынок, верно, — подумал Александр, прочтя грамоту. — Уж не там ли Андрей обретается? Не он ли Биргеру внушил строить на нашем побережье крепости? Подтвердится сие, достану сукиного сына, повешу».

Думцы великого князя — бояре поддержали Александра в решении его сбирать войско и идти с ним на свеев. Многие в том рассуждении, что-де, мол, пока татар бить не можем, так хоть на свеях копья поломаем, мечи потупим. Пусть русского духа воинского свеча не сгаснет: «Иди, княже, добывай себе чести, а дружине славы».

Митрополит Кирилл, прослышав о готовящейся рати, тоже вдруг возгорелся принять в ней участие. Сам пришел в сени к князю и, когда остались наедине, сказал о своем решении:

— Надумал я, сын мой, идти с твоим полком, дабы там в поле ратном не токмо благословити воинство твое, но и вкусити горького от трудов ваших.

— Спасибо, отец святой, за рвение твое и ревность делу нашему, — сказал великий князь. — Но в твои ли лета в эти тяжкие пути пускаться?

— Увы. жизненный путь мой, Александр Ярославич, лишь в службе богу протек, давно-давно я отцом духовным зовусь. Но ныне вздумал вдруг, что ж за отец я, своих детей на рать посылая, сам бегу от нее своего сана ради? Праведно ль сие?

Кирилл умолк, ожидая вопроса от князя, но Александр молчал, не желая мешать течению мысли старца.

— Нет, подумал я, пока силы есть, надо вкусить то, что дети мои вкушают, — продолжал Кирилл. — Как молвил один из мудрецов русских: «Аще кто не пережил многия беды, несть в нем вежества». Ныне беда на Руси ведомая — рати непрерывные. И не пережить хотя бы одной — грех пастырю, грех.

— Но ты ж Неврюеву рать пережил, отец Кирилл, — напомнил Александр.

— Э-э, что там, — махнул рукой митрополит. — Одно мгновение, когда смерти ждал после слова своего. А он — поганый-то — возьми меня и послушайся. И потек мимо. Вот и рать моя вся.

— Он бы не потек, владыка, коли б хан не повелел не трогать тебя.

— Может, и хан, а может, и бог заслонил, — вздохнул Кирилл. — Но ты меня, Ярославич, не отговаривай, бери с собой, а уж я бога стану молить твоему полку поспешествовать.

— Возьму, раз просишь, владыка, но заранее предупредить должен: поход тяжек будет.

— А ништо мне. Своим возком буду ехать, тебе не мешать постараюсь. Ты вот что, Ярославич, с Ордой-то как будешь? Батый, сказывают, убит. А ну мы на свеев, а татаре — на нас.

— Не должно бы. Батыю его сын Сартак наследовал, а у нас с ним вроде приязнь обоюдная.

— Гляди, сын мой, у татар и приязнь звериная.

И все же Александр, следуя присловью: береженого бог бережет, отправил хану Сартаку выход и дары, прежде чем выступить в поход. Повез все это в Орду ростовский князь Борис — лишь ему мог доверить Александр столь важное и ответственное дело.

На этот раз собирались долго и обстоятельно, потому что великий князь велел каждому воину быть готовым не только к бою, но и к морозам-метелям. Был отправлен течец в Новгород с велением, чтобы и там полк готовили к походу на свеев. И не только оружие ладили, но и лыжи каждому воину. «Чудит великий князь, — говорили новгородцы. — Снег ныне не столь глубок, можно и без лыж обойтись». Однако каждому торочили лыжи, шутили: «Не на рать бежим, меха сбирать с самоедов».

В Новгороде князь задерживаться не стал (знал — безделье войску вредит), а, присоединив новгородский полк во главе с посадником Михаилом Степановичем, двинулся на Нарову.

Ехал с ним в своем возке и митрополит. Архиепископ Далмат пытался удержать Кирилла, отсоветовать, но он не послушался: «Хочу сам зрети ратоборство детей моих». И все тут.

На подходе к Нарове Александр послал новгородцев в охват, дабы ударить с двух сторон. Но уже на следующий день дозоры сообщили, что у Наровы никакого войска нет, а крепость едва начата и брошена.

Когда вышли с войском к крепости, там действительно никого не оказалось. Александр велел найти хоть одну живую душу. И ему вскоре привели трех испуганных мужей.

— Емь? — спросил он, сразу угадав в них представителей этой народности.

— Да, да, князь, — закивали те обрадованно.

— Почему здесь оказались?

— Нас много сюда свеи пригнали, строить крепость велели.

— А где остальные?

— Остальные? Кого свеи убили, кто разбежался. Мы тоже спрятались.

— За что вас убивали?

— Свеи, как узнали, что князь Александр войско на них сбирает, испугались. Убежали. А рабов решили перебить, чтоб тебе не оставлять.

Александр слушал, все более и более мрачнея, потом, обернувшись к Светозару приказал:

— Накорми их, где-нито пристрой в шатре. Могут понадобиться.

Весть о том, что свеи сбежали, не дождавшись подхода русских, развеселила ратников: «Ах, как славно! Ах, как красно!» Даже митрополит недолго печалился, что не сподобился зреть рать, скоро повеселел:

— А ведь, Александр Ярославич, это они тебя испугались. Не забыли Неву, не забыли. Твое имя для них — словно крест бесу. Бегут тебя, сын мой, бегут. Радуйся.

— Нечему радоваться, владыка. Войско не для радости сбирается, для рати. Непомерно дорогой радость получилась. Негоже сие.

— Не пойму я тебя, князь. То бежишь кровопролития, то алкаешь его.

— Бегу тогда, владыка, когда русской кровью пахнет, а когда вражьей — алкаю. И теперь не могу воротиться, копья не сломав.

— Что поделаешь, ломать-то не с кем.

Александр ничего более не сказал владыке, а подошел под благословение и, получив его, удалился в свой шатер, где Светозар хлопотал с походным ужином.

Лагерь быстро обустраивался, сотни шатров темнели уже на снегу, не менее того пылало огней. Наносило запахом варева. Слышались говор, крики, ржанье коней. Где-то сильный голос пел давно забытую старинную песню:

Половецкие кони пили воду из Дону,

Половецкие жены — полонянки Руси…

Александр вызвал к себе тысяцкого, наказал выставить вкруг лагеря сторожей. Потом, отужинав дичиной, поджаренной Светозаром на костре, лег спать. Светозар тоже, едва убрав хлеб, последовал за господином. Он знал — побудка предстоит ранняя. И не ошибся. Князь разбудил его еще в темноте.

— Где вчерашние пленные, веди их.

— Сейчас. Свечи только зажгу.

— Я сам зажгу. Иди за ними.

Александр вышел из шатра. Было ясно, морозно, звездно. До солнца далеко еще, но в обозе горланил петух — главный побудчик князя. Он разгреб остывшее кострище, добыл углей горячих, вздул огонь.

Когда Светозар привел пленных, в шатре уже горели свечи.

— Как зовут тебя? — спросил Александр старшего из них. — Из какого погоста ты?

— Меня Валитом зовут, князь. Мы все из одного погоста — из Севилакши.

— А остальные, которые крепость строили, тоже были из Севилакши?

— Нет, князь. Были и из Кюлолакши, и из Кирьяжского погоста, и из многих других.

— Значит, свеи всю землю вашу полонили?

— Всю, князь. Теперь Емь вся свейская стала. Они сказали, что теперь навсегда мы их рабами будем, что-де князь Александр, то есть ты, теперь сам в рабах у татар.

— Как они вас роботят: наездами или выхода требуют?

— Нет. Они у каждого погоста, считай, свои крепости ставят.

— Крепости? Каменные?

— Нет. В лесу рубят, обносят тыном высоким. Все ловы наши захватили, вентери[110] наши на Коневых Водах себе тож присвоили. А потом вот и нас собрали сюда, крепость ладить.

— Скажи, Валит, если я отпущу вас, как домой пойдете?

— Через море, князь. Оно замерзло, через него прямой путь на Емь.

— И долго идти будете?

— За неделю, наверно, дойдем. А на лыжах еще быстрей можно.

— А ты бы хотел прогнать свеев с вашей земли?

— О да, князь. Это было б большим счастьем для нашего народа.

— В таком случае поведешь нас через море, если хочешь своей отчине помочь.

— Князь! — Валит неожиданно пал на колени, за ним последовали его товарищи. — Князь Александр, спасибо тебе от народа нашего, что не бросаешь в беде нас. Мы все покажем тебе лучшие пути к свейским гнездам. Народ наш встретит тебя как Иисуса Христа вашего и поможет тебе. Вот увидишь. Идем, князь. Идем.

XXVI

ЗОЛ ПУТЬ

Новгородский полк, узнав о решении великого князя, тут же собрал вече, на котором едва ли не единогласно было принято свое решение: «За море не ходить, поелику путь сей гибелен и опасен есть».

Даже митрополит, обещавший когда-то не мешаться в дела воинские, пытался отговорить князя:

— Сын мой, никто не осудит тебя, если ты воротишься, не преломив копья. Не твоя вина в том, напротив, твое счастье, что неприятель бежал твоего имени. Идем домой, и я велю служить во всех церквах за победу твою.

— Прости, владыка, но победы нет еще. Едва мы домой явимся, свеи опять тут будут. Так зачем же тогда я шел сюда? Зачем?

— Ну, попугать их…

— Пугать врага мечом надо, а не именем, владыка.

— Но новгородцы же не хотят идти.

— Знаю. Пойду без них. Они тогда за мечи хватаются, когда холку припечет. А за мехом небось до Студеного моря шастают.

Даже попытка Кирилла сыграть на родительских чувствах (у Александра только что сын Андрей родился) успеха не имела.

— Что третий сын родился, то хорошо. Я уж бога благодарил за это, но я наперво князь, владыка, а потом уж отец.

Решение великого князя идти за море и доискаться там рати со свеями было непреклонным, и Кирилл, поняв это, смирился наконец.

— Ну что ж, сын мой, воля твоя. Иди, а я стану и сам молиться и другим велю за успех твой. Жаль, стар я по морям-то бегать.

Явившийся новгородский ратник позвал великого князя на вече.

— Что? Ждете, уговаривать стану?

— Нет, князь. Народ слово твое слышать хочет, там пря в кулаки перекинулась.

— У вас хоть одно вече прошло без этого? Все Перуна тешите.

— Зря коришь, князь, — обиделся ратник. — Мы не только на языки бойки, но и на рати спуску не даем. Но где она?

Новгородцы, решившие собрать вече в поле чистом, мигом спроворили и степень походную, кинув трое саней одни на другие. Строение было шатким и не очень надежным, поэтому посадник, смущенно отводя глаза, уступил «степень» подошедшему великому князю.

— Скажи им сам, Ярославич… Выпряглись, — пробормотал он.

— Я не конюх, запрягать не буду, — отвечал ему Александр, взбираясь на степень.

Он окинул взором притихшую толпу и, неожиданно даже для себя, вскинул правую руку, указывая в сторону моря.

— Там, за морем, на земле еми свеи крепости строят. Вы думаете, чтобы греться в них? Нет, господа новгородцы, это к тому, чтобы, емь поработив, запереть Новгороду и Пскову пути-дороги на заход. Ежели свеи вот здесь крепость построят, а затем Неву оседлают, то вашему граду жить нечем станет. С кем будете торговать тогда? Может, с ханом? Так вспомните рать Батыеву, какую он плату с Руси взял.

Великий князь сделал паузу, дабы дать толпе уразуметь сказанное, но оттуда мигом упрек прилетел:

— Так зачем же ты нас обманывал? Почему сразу не сказал, что в Емь потечем?

— А разве я не велел вам лыжи торочить? Вы что думали, чтоб с горок кататься на них?

По толпе прокатился смешок на шутку княжью, но Александр даже не улыбнулся.

— И потом, о чем молчать, а о чем говорить можно перед ратью, то мне решать. Вы каждый за себя думаете, а мне за всех вас приходится перед богом ответ держать. Но ныне уговаривать вас идти со мной за море я не стану, ибо путь будет зело труден и зол. Лишь об одном прошу…

Александр опять сделал паузу, дабы оттенить важность просьбы своей, и на этот раз все молчали, даже кашлять перестали, притихли.

— Попрошу вас, господа новгородцы, тех, кто к дому потечет, оставить нам свои лыжи. Ибо в море на коне не поскачешь, там корма нет.

Толпа сразу вздохнула с каким-то облегчением. Ожидали упреков, а тут просьба, уважив которую можно душу облегчить: хоть сам не пошел, зато свои лыжи на поход подарил, а они, чай, тоже на дороге не валяются.

Не все новгородцы домой поворотили, часть из них решила с князем идти. И, чтобы оставшиеся благополучно до Новгорода добрались и не были полонены литвой или рыцарями, Александр оставил с ними посадника, наказав все время сторожиться и готовыми к бою быть.

Дружина, уходившая на свеев, вся была поставлена на лыжи, и сам великий князь встал на них, хотя был более седлу привержен. Верховых не было, но с ними шел обоз из полусотни саней, в которые впрягли самых крепких выносливых коней. В сани сложили тяжелые брони дружины, лишнее оружие (копья, луки), а также пропитание людям и корм коням.

Без броней, считал князь, идти будет легче, а главное, спать на льду можно без опаски замерзнуть. В море придется провести не одну ночь.

Оставшиеся на берегу долго видели на заснеженной равнине моря уходившую дружину, растянувшуюся не на одну версту. Чем далее уходила она, тем более сливалась в одну темную массу, в которой нельзя уже было различить ни воинов, ни саней. Долго-долго, медленно истаивала вдали, шевелилась черная ленточка. Митрополит Кирилл стоял на самом высоком месте и, щуря от белизны слезящиеся глаза, смотрел на эту ленточку и тихо шептал молитвы, мало вникая в смысл их, но по привычке вкладывая чуткую душу и горячее желание искренне быть полезным.

Впереди дружины рядом с князем шел Валит и его товарищи. Некоторые молодые дружинники, сложившие на возы брони и оружие, чувствовали себя столь легко и счастливо, что затевали бежать вперегонки со смехом и криками. За ними носилась какая-то собачонка, звонко лая и прыгая. Валит улыбался, глядя на них, но молчал.

— Пусть побесятся, — сказал Александр. — Собьют охотку.

— Силы не берегут, — отвечал Валит. — А их много надо будет.

Именно для сбережения сил Валит часа через два предложил дружине передохнуть.

— А не рано ли? — усомнился великий князь.

— Нет, князь. Надо постепенно втягиваться. Если мы первый день без передышки пройдем, то завтра многие идти не смогут. Твои люди в седле привыкли, а лыжи — не кони, сил много отбирают.

После небольшой передышки двинулись дальше. Вскоре начало темнеть, день зимний короток. Но шли и в темноте. По настоянию Валита, было передано по всей дружине веление князя: никому не отбиваться в сторону, дабы не заблудиться и не потеряться. Особо обессилевших было разрешено подсаживать на возы.

А потеряться, несмотря на белизну снега, легко было: начиналась метель, злой холодный ветер тянул с полуночи, поднимая колючую поземку.

Они все шли и шли. К ночи в дружине зароптали: не пора ли спать ложиться.

Но Валит знал: ночь зимняя длинная, успеют выспаться, тем более что ночлег предстоит не на мягком ложе, а на снегу.

Наконец была объявлена остановка. Сани составили в круг, выпрягли коней и, задав им овса в мешках, стали устраиваться на ночевку. Велено было по одному не ложиться, а как можно кучнее, дабы тепло беречь. Вот тут-то и пригодились шубы, тулупы, ранее вроде и ненужные в пути.

Светозар приготовил великому князю и себе местечко в санях, на сене под тулупом, но Александр не лег, пока не убедился, что улеглась вся дружина. Он обошел круг саней с задранными ввысь оглоблями; привязанные у передков кони весело хрумкали овес. Затем он перелез внутрь круга, прошел между сбившихся кучками и лежавших уже воинов; из-под тулупов доносились звуки походной трапезы — все дружно грызли сухари.

Одно беспокоило князя — нет сторожей. Все устали настолько, что было бесполезно кого-то ставить, все равно уснет.

— Ничего, — успокоил Светозар. — Кто, окромя дураков, по морю в такую круговерть пойдет. И потом, коли что, собачонка голос даст.

Ночью ветер не утих, и к утру так занесло снегом лагерь, что от саней лишь передки виднелись да оглобли, ввысь торчавшие.

Пришлось тем, кто на санях спал, разгребать сугробы, под которыми оказались ночевавшие на льду. Поднимались тяжело, с кряхтеньем и руганью. Было еще темно, но провожатый Валит требовал выходить немедленно: «Зимой день короткий, а идти еще далеко-далеко».

Чувствуя, как пал дух войска после мучений первой ночи, великий князь ходил между воинами, обадривал:

— Ништо, други, возьмем первую крепость у свеев. Обогреемся.

— До нее еще дойти надо, Александр Ярославич.

— Будем скоро идти, через день дойдем.

Но вышли к берегу не через день, как обещал князь, и даже не через два — на четвертый. Вышли, потеряв на море около двадцати человек. Из них четверо замерзли в одну из ночей — легли спать и уж не поднялись. Остальных хватились у берега, когда стали брони и оружие разбирать с возов. Двадцать мечей остались без хозяев и столько же калантарей и броней.

— Заблудились, — сказал уверенно Валит.

— А может, назад повернули, — предположил Александр. — Была кой у кого думка такая.

— Все равно заблудились. На море без привычки тяжко. И эти заблудились. Пропали.

Едва выйдя на берег, многие кинулись сушняк собирать, чтобы разложить наконец огонь желанный, но проводник воспротивился:

— Близко крепость свейская. Увидят дым, насторожатся. Надо напасть нежданно.

Александр вполне оценил совет провожатого.

— Греться будем в крепости. Идем без шума. Кто заговорит или закричит, тому после боя плетей всыплю. Обоз остается, привяжите где-нито собаку.

Шли к крепости по лесу на лыжах, развернувшись длинным полукругом. Несмотря на усталость, накопившуюся за переход, шли быстро, подгоняемые мыслью о грядущем тепле и отдыхе, а главное, неугасимой злостью на врага, почивавшего где-то в сытости и благополучии.

Так они и ворвались во двор крепости — с почерневшими, обмороженными лицами. Рубили молча, зло, врываясь в теплые избы, не ведая пощады и жалости.

Шведы, и в мыслях не допускавшие прихода сюда русских и даже не затворившие ворота по отъезде фуражиров, были застигнуты врасплох и почти не оказывали сопротивления. Разбегались, прячась по клетям и задворкам.

Лишь одна изба, где, видимо, жили начальники, ощетинилась на входе копьями. И тут из уст нападавших вырвалось единственное слово.

— Огня! — прохрипел кто-то повелительно.

Слово было столь желанным для всех, что огонь мигом явился в виде тлеющей головешки, притащенной из поварни. Тяжелые низкие двери избы закрыли и подперли снаружи бревном. Избу зажгли со всех четырех углов, высохшие смолистые бревна занялись быстро, горели споро. Пламя, прыгая по стенам, по пересохшему в пазах мху, мигом добралось под застреху, лизнуло свесившийся с крыши снег и нырнуло вниз под стропила.

Скоро вся изба была объята огнем жарким и жадным.

Из избы неслись крики и вопли погибавших там людей, вызывавшие не чувство сострадания и жалости у победителей, а, напротив, жестокого торжества и кровожадного удовлетворения: так вам и надо, мы мерзли, вы — жарьтесь.

В своем опьянении от успеха, от обилия тепла, повеявшего окрест, они не обратили внимания, как пламя перекинулось на другие постройки, побежало по изгородям. Их отрезвил громкий и властный крик князя:

— Выходи-и! Все выходи из крепости!

Желанная крепость с избами и клетями, поварней и баней, захваченная стремительно и счастливо, была объята огнем, потушить который уже не могло никакое чудо. Даже ливень, хлынь он с неба, не смог бы остановить этого разгулявшегося жара.

Чтобы крепость не стала огненной скудельницей для замешкавшихся там дружинников, Александр велел сорвать ворота, пока они еще не загорелись. Была свалена и верхняя двускатная перекладина.

Теперь в огненном кольце, охватившем крепость, виделось лишь одно не пылавшее место — бывшие ворота. И туда устремилось все живое из огненного плена — и дружинники, и вырвавшиеся из стойл кони, и уцелевшие шведы, и даже крысы.

Огонь помирил всех — победителей и побежденных, они бежали в дыму и огне, помогая упавшим подняться, не разбирая — враг то или русский. И все же, выбежав из огня, побежденные вспоминали о своем состоянии и тут же, не сговариваясь, бросали оружие. Что испокон одно означало: сдаюсь на милость победителя.

Дружинники табунились обескураженной толпой, виновато переглядываясь, не зная, радоваться случившемуся или огорчаться.

Князь подошел к дружине и, потрогав обмороженную щеку, съязвил громко:

— Погрелись, умники?!

Дружина молчала. В вопросе князя и ответ слышался: ведь дурь сотворили.

— Так вот, — нахмурился Александр, — до другой крепости день переходу. Идем на нее немедля, а кто и там красного петуха пустит — повешу. Собственной дланью повешу.

Дружина молчала, но в этом молчании Александр чувствовал одобрение.

XXVII

ВОЗВРАЩЕНИЕ АНДРЕЯ

Воротился Андрей Ярославич на пасху. Случайно ль, с умыслом ли, поди догадайся. Но на пасху православные все прощают друг другу, а у Андрея грехов и вин перед старшим братом скопилось предостаточно.

Явился вместе с Даниловной своей нежданно-негаданно, вестника вперед не посылая, как у князей принято. Свалился как снег на голову — и все тут.

Вошел в сени, где великий князь «думал» с близкими боярами. Александр, говоривший что-то, умолк на полуслове, увидев брата в дверях. Все обернулись туда по направлению взгляда удивленного великокняжеского. Вот те на, диво так диво!

Александр поднялся со стольца, сделал несколько шагов по направлению к брату. Бояре расступились. Андрей, бледный, кинулся бегом навстречу великому князю.

Они обнялись. Александр, несколько отстранив брата, посмотрел в глаза ему, сказал серьезно и холодно:

— Христос воскресе.

— Воистину воскресе, — отвечал поспешно Андрей.

Они поцеловались трижды, но не радость и счастье от встречи чувствовались в этих поцелуях, а лишь долг обычаю христианскому.

Бояре поняли — уходить надо. И бесшумно стали удаляться, исчезать, словно тени. Последним Светозар ушел, тихо прикрыв дверь.

Братья остались одни. Александр, словно ожегшись о брата, круто повернулся и воротился к стольцу. Сел. Хмуря недобро брови, глядел на Андрея, виновато стоявшего внизу.

— Ну, что скажешь, побегунчик? — спросил наконец.

Андрей залился румянцем, словно его по щекам ударили позорным словом, но переборол гордыню, сказал тихо:

— Прости меня, Александр. Прости за все.

— Я-то прощу, Андрей, родством понуждаемый и обычаем христианским. А вот что хан скажет, он, чай, пасху не празднует, в Христа не верует. Что ему отвечать будешь?

Князь Андрей молчал, потупя голову: ни брату, ни, тем паче, хану отвечать было нечего. Надолго умолк и великий князь. В сенях воцарилась тишина. Где-то во дворе лаяла собака, ржал и храпел игриво конь. А в сенях — как вымерло.

— Пошто ты ослушался моего совета? — заговорил наконец Александр. — Али я не предупреждал тебя не задирать татар? Али великокняжий стол голову вскружил? Думал, сел на этот столец, и все, тебе уж никто не судья. Нет, милый, за этот столец ты подсуден не одной совести и богу, но и отчине, и хану наконец. Ты хоть ведаешь, что натворил Неврюй после твоего бегства?

— Слыхал.

— А я своими очами зрел. С Переяславлем то же сотворили, что и Батый когда-то, если не хуже.

— Но ведь я не хотел этого, — поднял Андрей глаза на брата.

— То, что ты не хотел, не есть оправдание. Вверг Русь в кровь и позор, за сие и отвечать должен.

— Но я хотел отмстить им за отца, за все…

— Хотение славное, что и говорить, да где у нас сила на то? Где? Думаешь, я не хочу мести за кровь и слезы Руси? Хочу, и поболе иных сопляков хочу. Но знаю — рано. Рано о сем помышлять.

— Но когда же, когда? — спросил Андрей, почувствовав в голосе брата хоть скрытое единомыслие. — Когда, Александр?

— Не знаю. Нам сие доведется вряд ли. Дай бог, если внукам посчастливится, а то, может, и того далее, — мрачно сказал Александр. — Татаре нас крепко обратали. Не вырваться. Кабы хоть немцы с литвой да свеями в покое оставили. Куда ни шло. А то ведь кружатся, аки стервятники, ждут, когда Русь омертвеет, дабы попировать на трупе ее. А вот теперь ты туда.

— Нет, — вскинул голову Андрей. — Нет, Александр, супротив Руси я и мысли не держу, не токмо деяния.

— Мысли, может, и не держишь, но деяния творишь. Зачем бежал к свеям? У ярла — врага моего — поспешителем стал. Пристойно ли сие русскому князю?

— Ну виноват, ну что теперь делать? — сказал с отчаяньем в голосе Андрей. — Ну казни, коли хочешь, я ныне в твоей власти.

— Ладно, — махнул Александр рукой. — Будет хныкать. И казнил бы, если б узнал, что на Русь с ярлом ходил. А может, ходил?

— Нет.

— Вот и ладно. И на том спасибо, что крови братней пролить не дал. И все же ходил с ними куда-то? Ну?

— Ходил на полуночь норвежцев воевать.

Впервые за весь разговор великий князь улыбнулся, но тут же сгасил улыбку.

— А я дочь короля Хакона норвежского за Василия сватаю.

— Но я же не знал этого, — смутился Андрей. — И потом, если чистосердечно, не вижу корысти в таком сватовстве.

— Есть, Андрей, есть корысть. Уж не скажешь же ты, что не знал о женитьбе сына Хакона на дочери Биргера?

— Не скажу. Знал.

— Может, и на свадьбе их пировал?

— Так я, считай, подневольным там был.

— Значит, пировал, — сказал уверенно Александр. — И тебе невдомек было, что союз сей семейный против Руси обратится?

— Каким образом? Хакона с полуночи никакими калачами на полудень не заманишь.

— Есть такие «калачи», Андрей. Есть. Это земли саамские и корельские, с коих Новгород меха сбирает. Едва Хакон с Биргером породнились, как тут же на порубежье с Русью у Норвегии стычки начались, убийства. Я послал к Хакону посольство во главе с Юрием Мишиничем, он там и насчет невесты полномочен поговорить. Если сладимся, то и помиримся. А сие Биргеру не по шерсти будет.

— Да ты уж и так насолил ему изрядно, — сказал Андрей, переступив с ноги на ногу.

И Александр понял потаенный смысл этого движения: брат утомился покорность и виноватость являть (что ни говори, князь ведь, не холоп), и Александр разрешил наконец:

— Садись, Андрей, и рассказывай, на какие места моя соль ему попала?

Андрей прошел к лавке, сел, поскреб в короткой бородке.

— Когда ты в Емь нежданно-негаданно явился и все там свейские крепости огню предал, Биргер меня к себе призвал и выговорил строго, что, мол, брат твой Александр вельми кровожаден, что-де, явившись к народу, который испокон ему ничего худого не делал, он всех перебил, попленил много. И, мол, все то без смысла, без пользы видимой.

— Ну и врал твой Биргер, не ему нашу пользу зреть в той рати, — заметил Александр.

— Я тоже тогда подумал, что ты не зря на это пошел. Был смысл в том походе.

— Ну и как мнишь, какой?

— Тебе надо было свеям показать, что еще есть сила у тебя.

— Верно мыслишь, Андрей. Верно. На заходе ее всем надо казать. А вот на восходе, у татар… — великий князь вздохнул. — Тут не мечом пока, калитой надо бряцать, брате. Калитой. Ты вот брякнул мечом — и что? Пришлось за море бежать. Это негоже. Русь под мышку с собой не заберешь. С своей земли князю бегать — последнее дело.

— И куда ж ты теперь меня? Может, в поруб велишь? — пошутил зло Андрей.

Но великий князь не принял шутки.

— И в поруб бы следовало. Да не хочу отцову душу огорчать. Благодари бога, что Батый помер и ныне другой хан в Орде. Тот бы тебя живого не выпустил. А пока вот тебе мое веление: езжай и садись в Городец.

— В Городец? Но там же, считай, один монастырь. Что мне, с монахами воевать? — возмутился Андрей.

— Хватит! — оборвал его Александр. — Молись с ними, замаливай грехи. Ворочусь из Новгорода, повезу в Орду. Думай, что там станешь говорить.

XXVIII

ПЕРЕГОВОРЫ И СМОТРИНЫ

Юрий Мишинич воротился из Норвегии не один, а с посольством конунга Хакона. Его поездка вполне удалась, и он, не скрывая радости, докладывал великому князю:

— … Король Хакон позволил мне взглянуть на дочь его Христину. Ничего не скажу худого, красавица девка. И я очень рад за князя Василия.

— Радоваться рано, — заметил Александр. — Сам-то как Хакон, не против отдать дочь за Василия?

— По-моему, он даже рад. Он же и посольство свое не токмо для переговоров снарядил, но и жениха посмотреть. Они мне сами о том в пути сказывали.

— Ну что ж, устроим смотрины, — сказал великий князь и, вздохнув, добавил: — Кабы Биргер не испортил нам их.

— А при чем он, Александр Ярославич?

— При том, что он уже родня Хакону, а мы только сбираемся таковыми стать.

— Не испортит, Александр Ярославич. На полуночи женихов высоких нет, а Хакон, как я понял, не хочет дочь далеко отпускать. А наши новгородские земли с его граничат. Окромя как от нас, ему более ни от кого сватов не хочется. Уж я все выведал.

— Молодец, Юрий. Спасибо за старание. Будем сватать Христину, — и, улыбнувшись краем рта, Александр пошутил: — А ежели невеста крива окажется, с тебя первого и спросим.

— Нет, Александр Ярославич, девка — ягодка.

— Девки все ягодки, Мишинич, а вот откуда злы жены являются?

Переговоры, начавшиеся с послами конунга Хакона, шли гладко. И новгородская сторона и норвежская едины во мнении были, что «в саамах и корелах всем мир надобен».

Некая задержка была, когда стали по чертежам рубеж определять: где — по какой речке, горе, озеру — проходить ему. Здесь особенно упирались бояре новгородские, сбиравшие дань с корел и саамов. Если б не великий князь, бояре б, наверно, так и не сговорились с послами Хакона, чего доброго, еще бы и перессорились.

Но Александр Ярославич особо ретивых тут же осаживал:

— Ты, Рагуил, за Гремячий ручей цепляешься, аки сосунок за титьку. Пошто ж ты за меч не цеплялся, когда на Емь пошли?

— Так то Емь, Ярославич, а тут наше кровное.

— Ты небось к этому кровному сам не ездишь, ватаги шлешь.

— Ну как водится.

— Ну так вот, вдругорядь накажи, чтоб за Гремячий не лезли твои молодцы. Оттого и смертоубийства были, что новгородцы там на чужое зарились. Отписывай, Светозар, Гремячий конунгу.

После норвежские согласно кивали головами, довольные вмешательством «конунга хольмградского» — так они называли новгородского князя.

Никто из бояр, даже посадник, не смогли ослушаться Александра Ярославича. Соглашались. Иногда и с неохотой великой, но соглашались. Знали, что перечить ему себе дороже станет.

На переговорах присутствовал и князь Василий, сидел рядом с отцом. Но только слушал, ни во что не вмешивался. На нем были алый кафтан, шитый золотом, бархатная шапка, отороченная соболем. Александр взял его на переговоры не только из желания показать послам, но главное, следуя древнему обычаю: сын всегда должен вникать в дела родителя. Сегодня слушает — завтра станет сам приказывать и думать. Иной школы не было у высоких наследников.

После переговоров, определивших на веки вечные рубежи меж новгородскими землями и Норвегией и кончившихся к обоюдному удовольствию благополучно и пристойно, великий князь задал на Городище пир, как это и велось испокон на Русской земле.

Послы были поражены обилием пищи, выставленной в сенях на стол, но особенно понравились им меды хмельные. Пили они их с удовольствием и, кажется, перестарались: скоро, опьянев, забыли о своем высоком представительстве, стали обниматься с русскими, целоваться и объясняться в приязни и дружбе.

Играли гусли, гусляры пели хвалы высоким гостям. Хвалы сменялись плясками, пляски — песнями. Сени гудели, половицы гнулись, звякало стекло венецианское.

Князья Александр Ярославич и Василий Александрович сидели во главе стола и правили, сколь возможно было, весельем. По знаку их начинались песни, пляски, вносились новые блюда и закуски. Оба были веселы и оба не злоупотребляли медами.

Перед самым пиром в светлице князя было устно уговорено с послом, что по осени будут засланы сваты к Христине, и будет венчанье, и будет свадьба, достойная жениха и невесты.

Оттого князь Василий, сидя на пиру, уже чувствовал себя женихом и чарку едва пригублял, не желая пьянеть. Он мысленно пытался представить ее — свою суженую, представить по описанию Юрия Мишинича: «Стройна, белокура, синеглаза, тебе по плечо будет». Ему нравилось особенно последнее — «по плечо», приятно быть выше женщины, так только чувствуешь себя настоящим мужчиной и воином, ее опорой и оборонителем.

Когда пирующие дружно и многоголосо грянули любимую князя:

Изострю стрелу калену,

Натяну тиво тугое

И пущу стрелу певучу

Прямо в стаю лебедину… —

явился в сени Светозар с лицом озабоченным, прошел по-за спинам веселящихся к великому князю, наклонился к уху, что-то сказал ему. Александр согнал с лица благодушие, нахмурился, встал из-за стола, пошел за Светозаром к выходу.

У конюшни на бревнышке, прислонясь спиной к рубленой стене, сидел усталый Миша Звонец — отцов милостник. Со смертью Ярослава он отошел от дел, жил во Владимире. Но так уж у Звонца, видно, на роду было написано — привозить худые вести Александру Ярославичу.

Он хотел подняться навстречу великому князю, но тот рукой махнул: сиди, — и, подойдя, опустился рядом.

— Мне как сказали — Звонец прискакал, я понял — беда. Говори, какая?

— Ты уж прости, Ярославич, что от меня одни беды идут.

— Эх, Миша, если б от тебя, я б давно с ними управился. Тебя б в поруб, и бедам конец. Что там стряслось?

— От великого хана к тебе какой-то родственник едет по прозвищу Китат, велено встретить, как хана.

А из Золотой Орды Андрея Ярославича ко двору требуют, кабы не казнить.

— Не каркай, — оборвал Мишу Александр. — В Золотую Орду сам с ним поеду. Уговорю Сартака, он мне не откажет.

— Сартака убили, Ярославич, — тихо уронил Звонец.

— Как?! — отшатнулся князь от Миши. — Кто?

— Откуда мне знать, — пожал тот плечами. — Ездил в Каракорум, а на обратном пути был убит. Вот и все, что мне известно. Но мню я, без руки великого хана сие не обошлось.

— Нет-нет, Миша, того не может быть. Менгу в великие ханы Батый возвел, не мог он так «отблагодарить» — убить сына.

— Эх, Ярославич. Чем выше стол, тем более кривды. Может, на то и убил, чтоб уж некого было благодарить.

«А ведь, пожалуй, он прав, — думал Александр, полнясь тревогой. — Как было с Сартаком наладилось… И вот те на, опять тьма и туман впереди. А тут еще этот родственник хана».

— Ты что-то молвил, Миша? — спросил Александр, отрешаясь от мыслей черных.

— Я спрашиваю, когда к столу своему потечешь?

— Завтра. Выедем чуть свет. Светозар, распорядись одарить послов щедро, проводить с честью. Но о наших заботах ни слова им. Вызови с пира мне Пинещинича и Елевферия Сбыславича. Велю им готовиться, поедут со мной.

XXIX

ЧИСЛЕННИКИ

За неделю до своего приезда Китат прислал человека сказать великому князю, что скоро в гости к нему жалует со всем своим двором и своими женами. Знатный татарин предупреждал о своем приезде не напрасно: пусть-де великий князь готовит пышную встречу и подарки посланцу великого хана. Об этом гонец ничего не сказал, но Александр уже знал алчность татарскую и догадывался о причине столь раннего предупреждения.

Подарки велел готовить, а о встрече думать не стал. Сама мысль о торжественном въезде татарина во Владимир кощунственной была. Александр догадывался: Китат не с добром едет, со злым делом, — и встречать его колокольным звоном и хоругвями значило унизиться русскому духу до крайнего предела.

— Верно, Ярославич, — поддержал его митрополит. — Пусть тело наше терзают коршуны ненасытные, но душ наших да не пожнут вовеки.

Китат явился во Владимир вскоре после троицы, в город въезжать не стал, а остановил кибитки свои за Клязьмой на лугах. Там и корму для коней достаточно и, что не менее важно, он у всего города на виду. Это тоже хорошо — быть бельмом на глазу у русичей.

Свита у него оказалась немалая, русские князья, бывало, с таким числом людей на рать хаживали. А тут «гость» целый полк привел.

И, глядя из дворца туда, вниз за Клязьму, на скопище кибиток татарских, хмурился Александр Ярославич, мрачнел от предчувствий недобрых. Еще в Каракоруме говорил ему русский пленник Кузьма, что татары уж Китай переписали и другие страны, как бы на Русь с тем же не явились. Перепись сия нужна им, дабы обложить каждого живого человека данью, будь старец он дряхлый или младенец новорожденный. Не с тем ли и Китат пожаловал?

Вскоре еще посыльный от Китата явился, предупредив, что гость высокий едет через Золотые ворота ко дворцу великокняжескому.

«Эк его пучит от спеси-то, — подумал Александр. — Не в ближние Волжские, а в Золотые ему захотелось въехать, эдакий крюк дать. Думает, у Золотых встречу его обязательно. Ничего, и без меня доедешь до сеней».

Все же Светозару велел встретить татарина у крыльца и пригласить в сени с возможным уважением и почетом.

Китат явился в сени со своей свитой, взглянул испытующе на Александра, сидевшего на стольце, прошел к лавке, сел, шумно вздохнув.

— Как доехал? — спросил Александр, блюдя восточный обычай.

— Доехали хорошо, князь, — отвечал Китат. — Вот встретили нас… — И умолк многозначительно.

Но Александр, словно не поняв намека, сказал:

— Для встречи посланца великого хана приготовили мы подарки. — И указал в угол, где горкой высились меха. — Прими и не держи сердца на нас.

Китат даже не взглянул на подарки и не поблагодарил князя — привык к подношениям.

— Ты знаешь, князь Александр, с чем я прибыл к тебе?

— Скажешь — узнаю, — отвечал князь, слабо надеясь услышать другую причину, а не ту, что ему в голову пришла.

— Великий хан, — начал торжественно Китат, — поручил мне переписать весь твой народ.

«Так и есть, — подумал Александр. — Начинается худшее. Господи, укрепи нас».

— Тебе, князь, надлежит дать нам людей твоих, — продолжал Китат, — которые бы не только указывали города и веси, но и жизни наши берегли. И наказать людям твоим ты должен, что того, кто на нас меч подымет, смерти предавать. Только так и мы и ты сможем исполнить волю великого хана.

Александр кивнул утвердительно, но прикрыл ненадолго глаза, дабы татарин не прочел в них истинного настроения князя.

— Ну что ж, — заговорил, собравшись с силами. — Веление великого хана исполнять будем.

Как исполнять, он не знал еще, но что Русь будет противиться переписи — в этом был уверен.

— Налагать дань будем на каждого человека, — продолжал разъяснять Китат. — То немного, за год гривна всего. Обложим и каждый дым, ловчие будут платить с лука, смерды с каждой сохи и от снопа все десятое, и от меда, и от коров, и от коней. Все десятое, разве это много, князь?

— Немного, если на пальцах честь, Китат. А в жизни будет разор моему народу.

— Это почему же? — усмехнулся татарин.

— Ежели у смерда семеро по лавкам, да за каждый рот по гривне, да с дыма, да с сохи, да десятое… Ему от такой дани лучше себя в рабство продать. А еще ж и мне платить надо.

— Хе-хе, — засмеялся Китат. — Заставляй их хорошо работать, будет и великому хану, и тебе останется.

— А смерду? Смерду что останется?

— Смерду — его рало и пашня, каждому бог свое дает. Одному меч, другому власть, третьему рало. Разве я тебя учить должен, князь? — спросил Китат с раздражением. — Разве мне легкая работа впереди, — переписать весь твой народ, обложить и исчислить дань?

— Хорошо, Китат, — нахмурился Александр. — Когда начать думаешь?

— Сразу же как дашь мне людей.

— А у тебя разве мало?

— То мои численники. Их дело счет вести, а твои станут охранять их. И еще одно дело, князь. Ты помнишь, когда в Каракорум ехал, где коней менял?

— Помню. В ямах.

— Вот это ж будем и на Руси устраивать. На дорогах промеж городов построим ямы, коней станешь держать на них, смердов, чтоб ямскую службу правили.

— А разве ты не видел, Китат, едучи по Руси, что стало с ней? Некому ни поле орать, ни по ямам службу править.

— Ничего, князь. Народ — трава, дождь польет, солнце взойдет, нарастет другой. Хе-хе.

«Всё, как у хана, и приговорка даже», — подумал с горечью Александр.

И началось исчисление русского народа, дабы никто не был обойден данью, от которой теперь спасти человека могла лишь смерть одна. Впрочем, священнослужители данью не облагались. Великий хан знал, что делал, отрывая церковь от народа. Теперь, ежели мизинные люди против Орды поднимутся, церковь не поддержит их. А ведь верующие без благословения и на рать не пойдут: неосвященный меч да не сечет. Нет, хитер Менгу оказался, хитрей, чем думал о нем Александр Ярославич.

И баскаки, прозвище получившие от татарского слова «баска» — что «дави» означало, начали рьяно давить Русь, выжимая из нее все возможное ее достояние, высасывая пот и кровь, обращенные в золото и серебро, дабы в далекой ханской столице елось и пилось слаще, спалось мягче, высилось выше неба бездонного.

И всем тогда невдомек было — и русским и татарам, что излишеству сему предел грядет, ибо неправедное само в себе погибель таит. Лишь своим потом сотворенное всегда живо и бессмертно.

И народ русский творил себе бессмертие, терпеливо и долго копая глубокую могилу Золотой Орде. А она в том сама ему поспешествовала. Но провидеть сие никто не мог, даже Александр Ярославич, у которого цель одна была — не дать умереть Руси…

XXX

ЛАНИТЫ ОГНЕМ ГОРЯТ

Ордынский хан Улагчи требовал приезда ко двору всех братьев Ярославичей. Это его веление передал Александру ростовский князь Борис, только что воротившийся из Орды.

— Ты не знаешь, зачем он зовет нас? — спросил Александр Бориса.

— Нет. Разве у них узнаешь?

— Но все-таки. Ведь ты ж видел хана Улагчи.

— Видел. Отрок он еще, молоко на губах не обсохло.

— Если отрок, значит, не свою волю кажет, кто-то за ним стоит.

— Известно кто, великий хан.

Отпустив Бориса, Александр послал гонца в Тверь к Ярославу, наказав приезжать немедленно, «многие подарки Орде имея».

Послал гонца и к Андрею в Городец с предупреждением, чтоб готовился к отъезду в Орду и ждал к себе их с Ярославом.

Ярослав приехал во Владимир, исполнив все, как велел старший брат. Теперь, после позорного бегства из Новгорода, он стал послушен и тих. Но Александр не верил в искренность такого смирения и потому, воротив на прежний стол — в Тверь, зорко следил за поведением Ярослава.

Когда однажды Александр на правах старшего в семье заговорил о новой женитьбе Ярослава, предлагая ему свою помощь, тот ответил смиренно:

— На ком велишь, на той и женюсь.

— Неужто у тебя никого на примете нет?

— Нет, — вздохнул постно Ярослав.

Именно этот разговор убедил Александра — брат по-прежнему лукавит с ним. Великий князь знал от верных ему новгородцев, что Ярослав, сидючи недолго в Новгороде, увлекся дочерью боярина Юрия Михайловича и, если б не бегство, женился б на ней.

«Ну лукавь, лукавь, — подумал с горечью Александр. — Токмо далеко ль на сем ускачешь? Видно, черного кобеля и впрямь не вымоешь добела».

Нет, не ладилось между братьями, и это более всего огорчало Александра. Их союз был шаток и ненадежен. Даже с ханом Сартаком они лучше понимали друг друга, умели быстро договориться, а главное, положиться один на другого, хотя цели обоих были прямо противоположны. И это с врагом.

А здесь — братья единокровные, но довериться некому, положиться не на кого.

Вот и встреча с Андреем не обрадовала. Когда Александр с Ярославом приехали в Городец, то нашли князя Андрея в дальней горнице мертвецки пьяного. Княгиня Устинья Даниловна оправдывала мужа: «То он с горя горького, батюшко».

Удалив княгиню из горницы, великий князь велел подать холодной воды и, окатив ею брата, поднял его за грудки, встряхнул как грушу.

— Ты что творишь, свинья?! А? Что я велел тебе делать? А?

— М-мол-ица, — промямлил Андрей, с великим трудом открывая мутные глаза.

Большего от него в тот день не добились. А назавтра, помятого и мрачного, усадили на коня и отправились далее.

В пути многодневном немного обвыклись братья. Спали в одном шатре, ели едва ль не с одной тарели, пили из одной корчаги, поневоле сблизились. А когда великий князь намекнул, что, возможно, это их последний совместный путь, что от татар всего можно ждать, братья сплотились около старшего — водой не разлить.

Александр радовался в душе, но вслух ничего не высказывал, боясь сглазить милых братцев.

Только уже в Орде, когда шли к ханскому дворцу, предупредил:

— Языки не распускайте. С ханом я стану говорить. Ваше дело поддакивать.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился Ярослав. — Да я по-ихнему и не смыслю.

Но хан Улагчи с первых же слов смешал все их замыслы. Он был юн — еще и усы не пробивались у отрока, — и все время посматривал на темника, сидевшего неподалеку, которого князь видел впервые. Александр понял: темник этот — милостник великого хана и приставлен к Улагчи главным советником и воспитателем. И, как бы ни старался юный хан со свойственным юности гонором показать свою самостоятельность, Александру было ясно — он поет с чужого голоса.

Улагчи не дождался даже окончания церемонии вручения подарков, крикнул звонко и требовательно:

— Который из вас Андрей?

— Вот он, — указал Александр на брата и шепнул тому: — Тебя спрашивает. Не зарвись.

Андрей выступил на полшага вперед. Хан запальчиво крикнул:

— Почему бежал от нас? Что делал у свеев? На нас союз ковал?

Андрей ничего не понял — все перезабыл, что знал, но догадался, что хан им недоволен. Промямлил что-то невразумительное. К нему подскочил толмач, но, видимо, слов не разобрал.

— Я уже наказал его, хан, — сказал Александр, вставая рядом с братом. — Не за союзом он бегал к свеям, с испугу.

— Почему он сам не говорит? — сверкнул глазами юный хан.

— Он не ведает языка твоего.

— Ведать должен, — стукнул Улагчи кулаком по подлокотнику. — Народ наш великий и язык великий. Ведать должен.

— Хорошо, я научу его говорить на твоем языке, хан, — пообещал Александр, дабы хоть этим умерить пыл царственного отрока. — Обязательно.

— Научи, Александр, — более спокойно сказал Улагчи. — А чтоб тебе сподручней учить было, посади его в Суздале, пусть сидит под боком у тебя.

— Хорошо, хан. Он будет сидеть в Суздале.

Андрей по тону разговора понял, что Александр как-то успокоил хана, тот заговорил уже обычным голосом, без крика и гнева. «Слава богу, кажись, пронесло, — подумал Андрей. — Явился б один сюда, съел бы меня этот змееныш с потрохами, истинный Христос, съел бы».

Они думали, — главная беда миновала, но ошиблись. Все трое ошиблись.

Задав несколько пустяковых вопросов Александру — о дороге, охоте, выноске соколов, Упагчи неожиданно спросил:

— А Новгород твой город?

— Мой, — отвечал Александр, чутьем угадав вдруг — к худу беседа клонится. К какому — неведомо, но к худу.

— Вот и хорошо, — сказал юный хан, покосившись на темника. — Пора и его народу исчисление сделать, да и Пскову тоже. Пошлю с тобой численников, помогай им. Ежели их там обидят, с тебя спрошу, Александр.

«Вот она, главная беда. Новгород — не Владимир, без крамолы и крови не обойдется».

— Что ж молчишь, Александр? — перебил мысли князя хан. — Или не нравится мое решение?

— Не нравится, — признался Александр. — А что? Буду исполнять.

— Молодец, что правду говоришь, — похвалил Улагчи. — Коню плеть тоже не нравится, а он ее хорошо слушается.

Хан впервые засмеялся, довольный сказанным: и похвалил русского князя, и унизил. Александр и виду не подал, что насмешка уязвила его. Знал: яви он вид обиженного, того более начнет куражиться Улагчи.

Невеселым было их возвращение от хана в свой шатер. У Андрея не то от пережитого, не то от обиды тряслись губы:

— Это что ж выходит-то? На всю Русь хомут надевают, а нам, князьям, кнуты — да в возницы. Так?

Он заглядывал старшему брату в глаза, ища ответа или хотя бы немого сочувствия, но Александр хмурился, молчал. Он не хуже Андрея понимал, какие унижения ждут впереди отчину, но не видел никакого выхода впереди ни в близком, ни в далеком времени. А Андрей не унимался:

— Вон Даниил Романович не испугался их. И копье не одно уж сломал с ними. И домогательства их отвергает.

— Даниил за тридевять земель от них, а мы обок. Не сравнивай, — сказал спокойно Александр. — Ежели стрела на излете, она и сорочку не пробьет, а вблизи и через кожух уязвит. Не сравнивай, Андрей. И впредь не бесись, силы не имея. Отныне главное для нас — Русь не обезлюдить. Слышь? Дабы было с кого возродиться ей и в силу войти. А сие придет, и в это верю я и сим живу. И вам велю.

— Но стыдно ж, стыдно, Александр, ланиты огнем горят от стыда.

— Умойся снегом, остынут, — ответил холодно Александр. — Впредь на носу заруби: перечить мне станешь или людей на татар звать, лишу стола, а то и живота. И на родство не посмотрю.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ПЕТЛЯ ЗАТЯГИВАЕТСЯ ТУЖЕ

XXXI

ДОЛГИЕ РУКИ ОРДЫ

Нелегкая доля выпала Елевферию Сбыславичу — сообщить новгородскому вече со степени о решении хана золотоордынского переписать Новгород, обложить десятиной и забрать тамгу — торговую пошлину — себе.

Вечевая площадь так дружно и зычно взревела, что стаи галок, обсевшие церковные купола, вмиг слетели и, даже не кружась, махнули на Софийскую сторону.

— Умрем за святую Софию-у-у! — вопили одни чуть не хором.

— А этого хан не хо-хочет! — потрясали другие изготовленными тут же кукишами.

Елевферию долго рта раскрыть не давали. Посадник Михаил Степанович, находившийся тоже на степени, пытался утихомирить толпу, но народ, напротив, распалялся того более. Самые ближние начали еще и кулаками по степени дубасить, словно это и был сам хан.

Елевферий с посадником переглянулись.

— Пусть проорутся, — сказал Михаил Степанович.

Елевферий не услышал — по движению губ догадался. Кивнул головой: пусть.

У толпы новгородской, когда она едина становилась в порыве своем, тут же свойство дивное являлось — все напоперек управителям творить. Увидев, что умолк посадник и Елевферий сник, толпа мало-помалу успокаиваться стала.

Елевферий взглянул на посадника вопросительно: начинать?

Тот одним взглядом ответил: погоди, не спеши.

Толпе, как рою встревоженному, и это худо.

— Чего в гляделки бавитесь? Отвечайте народу!

— Господа новгородцы, — начал громко Михаил Степанович. — Как бы дружно и звонко мы ни вопили, хана этим не испугаем, разве что ворон на крыло поднимем. Ежели мы откажемся платить гривнами, то может так случиться, что станем платить кровью за наше непослушание. И кровью немалой. Али мало ее пролито нами на заходе?

Толпа слушала вполуха, бурлила сердито, и ясно было — не примет ханскую волю, отвергнет. Татарским численникам, приехавшим с Елевферием и сидящим сейчас на Городище, ничего не останется, как уехать несолоно хлебавши. А великий князь в своей грамоте предупредил посадника:

«… Численников ордынских без числа отпускать нельзя, ибо по уходе их ханская рать пожалует и тогда Новеграду несдобровать. Пожалеют десятину — отдадут и животы свои, как уж было сие на Руси не однажды. А посему, Михаила Степанович, уповаю на твою руку и власть твердую. Все примени, но число дай, пусть не остановят тебя ни поруб, ни виселица».

Прочел посадник грамоту, почесал в затылке, подумал:

«На пергаменте-то число легко просить, а вот как на степени?» А Елевферия спросил:

— Чего ж сам-то Ярославич не приехал?

— Где-то в Муроме, кажись, численников перебили, побежал с дружиной разбираться.

— Ох, кабы у нас тож не стряслось. Народишко на татар вельми зол. Упрутся черные, помяни мое слово.

И «черные» — мизинные уперлись.

— Нет числа поганым! — орали, бушуя вкруг степени.

— Мы не бараны — считаться!

— Что нам князь Александр?! Наш князь — Василий! А Александр пусть татарам хвосты лижет.

— Верна-а! Али мы не вольны в князьях?!

Так ничем и закончилось вече. Впрочем, приговорили, да не то, что посаднику было надобно, — числа татарам не давать. Численников же отпустить с богом.

— Все без пользы, все без пользы, — вздыхал Елевферий. — Что ж численникам говорить? А?

— Ничего, польза есть, — зло щурился посадник. — Самых горластых я высмотрел. Ныне ж ночью в поруб покидаю, собак.

— Не хуже ль будет, Михаил Степанович? — усомнился Елевферий.

— Не хуже. Великий князь в грамоте то же велел, вплоть до виселицы.

Посадник и впрямь время на степени не терял, зорким оком своим высмотрел нескольких горлопанов. Это кожемяка Сысой Нездылов, братья Семен и Нежата Емины и еще кое-кто… Все они на замете у посадника. Ныне ж ночью успокоены будут.

С дюжину добрых молодцев подобрал Михаил Степанович из людей, ему преданных, кто в родстве с ним или в холопстве у него. Сам же и возглавил отряд.

Дабы ворота сами хозяева открывали, придумали ложную бересту с вестью: Сысою, мол, от родителя с выселок, Еминым — от сестры из волости.

У Еминых Семен в воротах в исподнем явился и, хотя навалились на него дружно, успел крикнуть: «Не-жата-а!»

Брат услышал крик придушенный, возню у ворот, схватил меч со стены, выбежал на крыльцо.

— 3-зар-рублю-у! — заорал и кинулся вниз по ступеням.

В темноте оступился и грохнулся вместе с мечом наземь. Растянулся, белея исподним, доброй приметой в ночи для нападающих. Навалились молча и на Нежату, меча отлетевшего найти не дали. Скрутили живо, связали крепко.

И тут посадник промашку дал, о чем заутре пожалел крепко. Дабы не приняли их домашние за разбойников и не подняли крика на всю улицу, показался им, признался, кто он, а Семена, мол, с Нежатой по велению великого князя Александра, как дерзких смутьянов и подстрекателей, в поруб повезет. Для пущего страху прибавил, что-де по приезде великого князя, может статься, и на виселицу попадут неслухи.

С Емиными двумя скоро и довольно легко управились. С Сысоем повозились изрядно. Первых же кинувшихся на него он раскидал, как котят. Сила у кожемяки медвежья, кулак что молот. Кого перекрестил им в темноте, тот до утра очухаться не смог.

Кинулись вторично всем скопом, хватая за все, что ухватить можно, — за руку, ногу, нос, ухо, даже за волосья. Кто-то и за портки уцепился Сысоевы. Тот зарычал, двинул плечами, и опять все, ровно горох, посыпались с него, а один отлетел вместе с портками кожемякиными.

Наг стал Сысой, в чем мать родила, оттого показался нападавшим еще страшнее и неприступнее. В два прыжка достиг воза, стоявшего около, выхватил оглоблю. И дали б стрекача поспешители посадника, если б не догадался Михаил Степанович выхватить меч и, изловчившись, треснуть им Сысоя по темени.

Беспамятного кожемяку связали крепко и разодранные портки натянули, дабы срамоту прикрыть. И тоже в поруб под гридницу городищенскую упрятали, туда же, куда только что Еминых определили.

Уже почивавший князь Василий Александрович, заслыша шум у гридницы, проснулся, встревожился, послал кормильца Ставра узнать, в чем дело.

Тот скоро воротился, рассказал все. Князь Василий успокоился, однако молвил с упреком:

— А ведь мог сказать мне посадник-то. Я ж все-таки князь. Разве б я отказал ему?

А заутре, проснувшись, Василий благодарил ангела-хранителя своего за то, что уберег, не дал вмешаться в дела посадницкие.

Чуть свет ударил колокол вечевой, родня братьев Еминых крикнула со степени, что «посадник ночью, аки тать, повязал лучших мужей, запер в поруб на Городище и грозится выдать их головой великому князю».

Выдача своих в Новгороде издревле почиталась непростительным грехом, и толпа вскричала единым духом:

— На поток Михайлу-у!..

Тысяцкий Жирослав пытался утихомирить народ, остановить кровопролитие, но его никто не слушал. Мизинных людишек хлебом не корми — отдай на поток боярина. А тут приговор вече, чего ж еще ждать?

Вон у дальних, которые ближе к мосту Великому, уже и предводитель сыскался, вскарабкался на чьи-то плечи, орет зычно:

— Братья-а, идем на Михайлу-у!..

— Верно, Александр, веди-и-и…

И заворотились, и побежали к Великому мосту (посадник жил на Софийской стороне). Жирослав поймал какого-то отрока, приказал ему:

— Беги что есть духу к владыке, пусть заборонит посадника.

Да где отроку через мост успеть, когда через него мизинные стадом на поживу топочут. Оттолкнули, оттерли: успеешь.

Какая-то добрая душа предупредила обреченного: «Степаныч, хоронись. Спасайся».

— Я не заяц — посадник, — отвечал гордо Михаил Степанович.

Не мог он — сын героя Ледового побоища Степана Твердиславича — позволить себе струсить, отступить перед черным народишком, опозорить честь семьи знатной.

Так и встретил ворвавшуюся на подворье толпу — стоя гордо на крыльце, супя сердито брови.

Псы бросаются на того, кто бежит, толпе озверевшей тоже убегающий милее: можно догонять, хватать, бить, валить, топтать.

Увидев посадника, гордо и грозно смотрящего сверху на сборище мизинных, толпа остановилась и на какой-то миг оцепенела в изумлении.

Михаил Степанович опытным глазом вмиг определил главного заводилу, спросил громко, с угрозой:

— Что, Александр, и ты в поруб захотел?

Русоволосый Александр, намахавший молотом у наковальни грудь и плечи широкие, понял: в сей миг язык острый нужен, сотни ушей ждут ответа его.

— Нет, Михаил, ныне мы по твою черную душу явились, — сказал громко, не скрывая ликования в голосе.

Толпа взвыла торжествующе: вот, мол, как мы тебя, — но тут же осеклась, пораженная.

Посадник не дрогнул, не попятился, не упал на колени, пощады вымаливая, а, наоборот, шагнул с крыльца навстречу Александру, словно взять его сбираясь.

Ах, если б остался он на крыльце, еще неведомо, чем бы кончился бранный поединок. Может быть, и попятилась бы толпа перед его мужеством и достоинством. Может быть.

Но не привык Михаил Степанович в делах половиниться; раз обещал главному смутьяну поруб, вот и шагнул… Шагнул в толпу, как в воду, и мгновенно исчез в ней. А она забурлила в том месте, заклокотала и скоро расступилась.

Посадник лежал на земле раздавленный, растоптанный, лица не видно, кровавое месиво вместо него.

Умер Михаил Степанович не вскрикнув, не охнув, и эта смерть на миру — гордая и жуткая — поразила убийц. И главный из них кузнец Александр вместо того, чтоб крикнуть «на поток!» и начать разграбление имения посадника, крикнул, вскочив на нижнюю ступеньку крыльца:

— Братья-я, идем на Городище, отверзем порубы!

— На Городище! — подхватила толпа. — Ослобоним наших.

Нет, ни у кого не поднялась рука грабить имение храбрейшего мужа Михаила Степановича — слишком уважали в Новгороде это главное мужское достоинство.

Не зря говорится, вести сорока на хвосте переносит. Еще не явилась толпа на Городище, а уж князь Василий знал — посадник убит, растоптан народом.

И, когда этот самый народ явился на княжье подворье, Василий испугался, решив, что настал его черед.

Стражу у ворот и гридницы смяли. Младшая дружина, кто был оружный, сбилась у сеней, намереваясь живот за князя положить.

Но толпа кружилась у гридницы. Сбили замки с порубов. И с торжествующими воплями взняли над головами освобожденных, кидали их вверх радостно, не смущаясь тем, что все узники были в исподнем, а Сысой обеими руками держал портки, дабы не слетели.

Ликовали мизинные, и было с чего — как славно все по-ихнему устроилось. Надо лишь не робеть и друг за дружку держаться.

Кузнец Александр, вмиг взлетевший на волне возмущения в управители толпы, знал, что железо ковать надо скоро, пока не остыло.

— Айда до князя, братья!

Дружинники заступили дорогу, ощетинились копьями. Александр, поощряемый дышавшей за спиной толпой, сказал, отводя копья, упершиеся в него:

— Не дурите, мужи. Я к князю от всего мира, не со злом, со слезницей.

— Пропустите, пропустите, — зашумела толпа. — Пусть князь услышит нас.

Василий Александрович сидел на стольце бледный, напрягшийся, даже ноги под столец подобрал. Кузнец сразу понял — напуган юноша, но соблюл обычай, поклонился в пояс, коснувшись рукой пола — челом ударил:

— От всего мира прошу, князь, дозволь ослобонить мужей, невинно в поруб брошенных: Сысоя да Семена с Нежатой.

— Конечно, конечно, — сказал Василий. — Выпускайте их.

Он видел, что узники уже выпущены, и был озадачен такой просьбой. Но кузнец знал, что делал; теперь уж никто не сможет в будущем обвинить его в самоуправстве: делал по воле князя.

— Да я и не сажал их туда, — добавил Василий с облегчением.

— Мы знаем, князь, что за правду всегда вступаешься. Оттого мы все в твоей воле и готовы животы за тебя положить.

Василий был в недоумении, он не ожидал такого поворота, взглянул вопросительно на Ставра, тот едва кивнул успокоительно: мол, все идет как надо.

А Александр поклонился опять в пояс и попросил с жаром:

— Пожалуй, князь, выдь к своему народу на крыльцо. А то злые языки наболтали, что-де князь бросил нас, бежал в Суздальщину. Выдь, Василий Александрович, успокой народ.

Они вышли на крыльцо втроем — князь, кормилец и кузнец. И Александр поднял руку, тишины у народа требуя. Толпа притихла, кузнец закричал зычно:

— Господа новгородцы, князь Василий Александрович с нами! Он за нас, слуг его сирых и…

— Люба-а-а!.. — вскричали новгородцы столь громко и дружно, что последних слов Александра уж и не слышно было.

В растерянности пребывал князь Василий, глядя на столь дивное единодушие мизинных людей, которые только что убили, затоптали посадника. А вот ему, князю, хвалы орут. Где были они искренни: там, на подворье Михаила Степановича, или здесь, у крыльца княжьего?

XXXII

ГОРЬКОЕ РЕШЕНИЕ

Александр Ярославич сидел на своем стольце хмур и задумчив. Перед ним стоял Юрий Мишинич, только что прискакавший из Новгорода и привезший недобрые вести.

Александра Невского не удивило то, что новгородцы восстали против решения хана, он, пожалуй, предвидел это, но то, что мизинные убили посадника, — тревожило не на шутку. Подобного не было на памяти его.

Но самое главное, что саднило занозой в сердце, — это весть о сыне Василии, вставшем на сторону восставших.

— Может, его принудили как? — спросил князь с надеждой.

— Нет, Александр Ярославич, все творилось по доброй воле. Я сам зрел его, как он стоял на степени с кормильцем и народу обещал татарам не дать в обиду.

— Сопляк, — проворчал князь. — У кого-то на поводу пошел. А Ставра за сие повесить мало, проворонил князя, пес, проворонил.

— Молодо-зелено, — вздохнул сочувственно Юрий.

— Молодость не оправданье для князя, а распутье. По слабости душевной не туда свернул, вот те уже и не князь.

— Може, еще и наладится с Василием Александровичем. С кем не бывает.

— Нет, — твердо сказал князь. — Он знал, что Елевферий мной послан и что слова его — мои слова. А он — им вперекор. Значит, изменил мне, великому князю. Нет ему прощения.

С последними словами Александр пристукнул ладонью по подлокотнику, словно ставя точку, и поднялся.

— Ступай отдыхай, Юрий Мишинич. Поедешь со мной в Новгород. Я сам повезу численников татарских и заставлю новгородцев дать число.

Из сеней великий князь прошел в терем жены Александры Брячиславны — она тоже ждала вестей о старшем сыне. Василий не баловал мать посланиями, если иногда и писал, то лишь отцу.

Посвящать жену в подробности великий князь не хотел, сказал только, что-де Василий, забыв о своем звании, связался с мизинными людишками, что-де придется у него стол отобрать.

— Что ты с ним собираешься делать? — спросила, тая тревогу, жена.

— Пока не ведаю. На месте узнаю, рассужу. Может, это навет на него.

— Разберись, батюшко, разберись. Не забудь, что он первенец наш, хотели еще Жданом назвать.

«Вот и дождался я от этого Ждана радости», — подумал горько князь, а вслух сказал:

— Возьму с собой княжича Дмитрия.

— Неужто на стол садить?

— Там видно будет, может, и посажу.

— Но он же млад еще, батюшко, а в Новгороде, сам знаешь, не стол — гнездо осиное.

— Ништо, мать. У Дмитрия кормилец поумнее Васильевого. А что до годов, то я тож в такие лета наместничал. Как отец говаривал, из трудной младости добрые князья выходят. Пусть и Дмитрий поварится в котле новгородском.

Поздно вечером, уже при свечах, великий князь вызвал к себе Пинещинича. Когда он явился, Александр велел выйти даже своему ближайшему милостнику Светозару.

— Встань за дверью, — приказал он ему, — и никого близко не подпускай, да и сам уши не востри, беседа не про них.

Оставшись наедине с Пинещиничем, князь пригласил:

— Садись, Михайло, к столу поближе. Говорить негромко станем.

Князь долго и внимательно смотрел Пинещиничу в лицо, потом перевел взгляд на огонь свечи.

— Я уеду с численниками в Новгород, ты останешься здесь. Сиди тихо, на улицу без надобности не суйся. Я уверен, что твои земляки-новгородцы упрутся насмерть. Когда я перепробую с ними все, что сумею, и не добьюсь ничего, тогда тайно пришлю тебе человека. Он скажет тебе только одно слово: «Пора». И все. Получив этот мой знак, ты немедленно выезжаешь в Новгород. Встречи со мной не ищи, а по прибытии явись в боярский совет и вели сзывать вече. На вече со степени объявишь, что хан с войском уже на Суздальщине и готовится идти на Новгород ратью, если не получит числа. А дабы верили все, что ты послан ханом, вот тебе пайцза золотая. Покажешь ее, мол, она от хана.

— Но это ж будет ложное посольство, Александр Ярославич, — с укоризной сказал Пинещинич, принимая пайцзу.

— Верно. Ложное. Но говори твое слово, как бы ты поступил? Говори, Михайло, не бойся. Мы одни. Стерплю и поношение моей задумки, если что мудрое умыслишь. Ну?

— Надо попробовать их так уговорить.

— Посадник вон уговаривал, живота лишили. Али не знаешь своих новгородцев… с ослами легче уговориться.

— Тогда, может, войском пригрозить.

— И это будет, Михайло, и войско, и виселица. Все будет. Но тебе ли мне о новгородцах говорить. Им если вожжа под хвост попадет, ништо не страшно. На костер пойдут.

— Но, прости меня, князь, ложное посольство — это же грех великий. Не ты ль сам повторял всегда: не в силе бог, но в правде. А тут велишь мне обмануть весь Новгород.

— Не обмануть, Михайло, не обмануть. Спасти от татарской рати. А что до греха, то я беру его на себя. Вот ты меня правдой ложной укорил, ровно по щеке ударил…

— Прости, великий князь, ежели я…

— Нет, нет, Михайло, спасибо за правду. Но я тебе должен сказать, в чем нынче моя правда. Запомни. В спасении Руси от гибели. Ради этого я любой грех приму, Михайло. Слышишь? Любой. Нарушу все десять заповедей.

— Что ты, что ты, Александр Ярославич, — закрестился испуганно Пинещинич. — Зачем говоришь такое?

— Кому-то ж я должен сказать. Отцу святому нельзя, он от этих заповедей кормится. А тебе, Михайло Пинещинич, в самый раз, ибо именно тебе я доверяю то, о чем никто знать не должен. Слышишь? Никто.

— Слышу, Александр Ярославич. Разве я не понимаю, что в сохранении тайны живот мой.

— Вот и умница, — улыбнулся наконец князь. — И даже если новгородцам взбредет мысль пытать тебя — от них всего ждать можно, — стой на своем и под пытками: послал, мол, хан, и все.

— Ну что ж, — вздохнул Пинещинич. — Раз велишь, створю так.

— Не я велю, Михайло, отчина наша. И пожалуйста, не сбирайся помирать. — Александр дружелюбно толкнул в плечо Пинещинича. — Я надеюсь, что обойдемся без ложного посольства. Слышь? Попробую сам уломать их, заставить число принять. Не все ж там дураки, есть и смысленые.

Когда Пинещинич уходил от великого князя, он окликнул его уже в дверях:

— Учти, Михайло, только ты да я. Никто более. Даже гонец, от меня прискакавший, будет знать лишь одно слово: «пора». И ничего более.

— А если не прискачет или другое слово скажет?

— Слово будет только это. А если не прискачет, значит, я управился сам. Тогда тебе и грешить не надо будет. Будешь чист аки агнец.

Александр улыбнулся и подмигнул дружески Пинещиничу, и у того как-то полегчало на сердце.

XXXIII

КТО ПРАВ, КТО ВИНОВАТ

Посольство татарское, направлявшееся в Новгород с великим князем, возглавлял главный переписчик земли Русской — Бецик-Берке. Он уже был преклонного возраста, но живой и подвижный. Старик лысел с бороды, и, хотя от нее остался крохотный белый кустик, бороду он берег и гордился ею. Принимая важные решения, Бецик-Берке обязательно оглаживал бородку, словно советовался с ней. «Гладящий бороду да не скажет глупости», — говаривал он своим подчиненным.

Александр знал, что Бецик-Берке послан самим великим ханом Мункэ, и поэтому оказывал ему должные почести и уважение. А когда знатный татарин начинал гладить бородку, то великий князь умолкал, дабы внимать мудрым мыслям высокого гостя. Тот вполне ценил такие знаки внимания и за это отвечал русскому князю благорасположением. Именно эта приязнь старика к Александру позволяла последнему избегать столкновения с татарами, когда рать казалась неизбежной. Убийства численников случались довольно часто, и каждое грозило закончиться нашествием Орды. Князю удавалось уговорить главного численника, не без подарков, разумеется, не сообщать о происшедшем великому хану. Тот соглашался, но с условием, чтобы князь сам наказал виновных.

Великий князь считал это большой услугой и всегда щедро одаривал за нее знатного татарина. Он и не догадывался, что у Бецик-Берке была и другая тайная корысть — приручить великого князя к себе и поссорить его с подданными. И это удавалось татарину — очень многие не любили Александра Ярославича, того более и боялись его. Он знал об этой боязни мизинных и не думал разуверять их, потому как не видел другого способа добиваться от них покорности.

Вот и на этот раз, заслышав, что великий князь Александр Ярославич приближается к Новгороду с татарским посольством, насторожились горожане: что-то будет?

За время долгой смуты, с молчаливого согласия князя Василия, добрались новгородцы и до татар-численников, прибывших с Елевферием. Сперва убивали по одному, да тайно ночью, но однажды, когда один татарин отнял кобылу у попа, а тот возопил: «Господа новгородцы, пособите мне на этих злодеев!», избиение началось средь бела дня и сразу перекинулось на Городище. Там в гриднице и жило большинство их. Группа татар, вскочив на коней, пробилась к лесу, но многие полегли под топорами и мечами опьяневших от успеха новгородцев. И дабы совсем не пахло в Новгороде духом поганых, на всякий случай утопили в Волхове Якимку — слугу боярина Юрия Михайловича — сильно смахивавшего обличьем на татарина. И заступа боярина: «Он у меня уже двадцать лет в услужении», — не помогла. Сграбастали Якимку: «Очи косые. Утопить». Пустил пузыри Якимка. Вздохнули с облегчением новгородцы: «Все! Управились. Вот как надо с ними!»

А теперь великий князь едет с татарами. Ясно, не пирогами угощать. Кое-кто зачесал в затылке: однако, худу быть!

— Не трусь, Василий Александрович, — ободрял князя купец Александр. — Весь Новгород за тебя. Не трусь.

— Я не трушу, — отвечал с жалкой улыбкой Василий.

А средь ночи вдруг проснулся в поту холодном. Помстилось, что кони на дворе заржали, отец приехал. Долго лежал с открытыми очами, пытаясь представить, что скажет отцу. Наконец не выдержал, закричал:

— Ставр! Ты слышишь, Ставр?!

— Что стряслось, князь? — явился кормилец со свечой.

— Вели коней седлать. Едем.

— Куда? На ночь-то глядя…

— В Псков, дурак! — взвизгнул Василий и ударил ладонью по коленке. — И не перечь! Слышишь? Иди, седлай!

— Да я что… да я разве… счас велю.

У кормильца у самого на душе непокойно было. Знал — с него первого спросит великий князь за сына, с него. И приказ такой — седлать и ехать в Псков — для него тоже был желанен. «Ускачем подале. А там, глядишь, перекипит великий князь, охолонет. И простит сына, чай, родная кровь. А заодно и меня».

И ускакали. Ночью. Прихватив с собой и дюжину отроков для охраны. Впопыхах о съестном не подумали, и пришлось в пути перебиваться в весях черствым хлебом и квасом перекисшим. Не глянулось князю, но ничего, ел. Брюхо — не мамка, одно — «дай да дай» — и ведает.

Когда великий князь прибыл на Городище и узнал о бегстве сына, стал мрачнее тучи. Понял: раз Василий бежал, значит, действительно виноват перед ним. Вызвал к себе Мишу Стояныча. Тот, пересказав ему события последних дней, напоследок решил смягчить боль отцовскую.

— А с-с к-князя ч-что взять? М-молод. Что д-дули в-в уши, т-то и с-слушал.

— Кто дул в уши Василию?

— В-едомо, Ал-лександр к-кузнец с-со т-товаршци. Вот-т с-с к-кого от-твет с-спраш-шивать н-надо, Яр-рославич.

— Спрошу, — отвечал недобро Александр. — Со всех спрошу.

В тот же вечер по велению великого князя взяты были и брошены в поруб кузнец Александр, братья Емины и еще несколько человек. Взяли и кожемяку Сысоя Нездылова, на этот раз противиться он не стал. Сказали, мол, великий князь велел, он сразу согласился и сам до поруба дошел. Такое покорство зачлось потом Сысою, князь живот оставил ему, лишь ноздри вырвать велел для памятки.

Но арестованных в первые дни не трогали, не до них было. Надо было с татарами дела кончать.

Новым посадником был назначен Михаил Федорович — боярин смелый и крутой. Сим назначением великий князь как бы доказать новгородцам хотел: одного Михайлу убили, другого найду, а станет по-моему.

Увы, на вече, созванном новым посадником, когда численник Бецик-Берке предъявил ханские требования, они с ходу были отвергнуты народом:

— Не хотим числа-а!

— Лепше смерть, чем число!

Возможно, неказистый вид татарина (этакая вошка, ногтем можно придавить) вдохнул в новгородцев новый прилив упрямства, — дескать, хан нам не указ. А может, великому князю досадить решили: ты, мол, нас так, а мы тебе эдак.

Но Бецик-Берке не уговаривать приехал. Видя столь дружный отказ, он сказал со степени:

— Ну что ж, коли волей не хотите, неволей придется. Так и передам хану, а на сем кланяюсь вашему вече великомудрому и отъезжаю.

Новгородцы, привыкшие во всяком деле торговаться, были обескуражены столь скорой уступкой посла. Не повопили по-настоящему, не побранились, и нате вам — «отъезжаю». Разве это разговор? Бецик-Берке и шагу не успел сделать со степени, как тут же взбежал на нее боярин Юрий Михайлович.

— Господа новгородцы! — вскричал, вскинув вверх руку. — Негоже нам посла ханского без подарков провожать.

— Верна-а-а, — поддержало вече.

И едва Бецик-Берке вернулся на Городище, как вскоре были привезены ему богатые подарки — две дюжины соболей, три дюжины бобровых шкур, серебряный кувшин с искусными узорами и новенькая калита, набитая золотыми монетами. Татарин подарками доволен был, оставшись с великим князем наедине, пошутил:

— Еще раз пять на степень подымусь и богаче хана стану. А? Хе-хе-хе.

Потом, посерьезнев, взялся рукой за бородку, предупредил:

— Только ты один знать должен, Ярославич. Еду я не к хану — во Владимир. А ты, если сможешь, управляйся сам с ними. Сможешь?

— Должен смочь, — отвечал Александр хмуро.

— Вот когда сломишь их, позовешь меня. Я с месяц могу подождать. Но учти, Александр, если за месяц не управишься, я буду вынужден звать хана. Ты понимаешь?

— Понимаю, Берке.

— При всей моей любви к тебе, князь, я вызову нашу рать. И тогда от Новгорода останутся одни головешки. Впрочем, ты же ведаешь, что бывает после нашей рати. И еще, я надеюсь, ты примерно накажешь тех людей, которые убивали наших численников.

— Накажу, Берке. Они уже у меня в порубе.

— О-о, как скоро, — удивился Бецик-Берке.

Александр лукавил с татарином. Настоящих убийц вряд ли найдешь, если избивал татар весь город. В порубе сидят главные возмутители, они и сойдут за убийц. Пусть тешится татарин столь скорым возмездием, глядишь, более сроку отпустит для утишения новгородцев.

Так оно и вышло. Перед самым отъездом, видя хмурое озабоченное лицо великого князя, Бецик-Берке смиловался.

— Ладно, Ярославич. Не люблю огорчать тебя. Даю тебе еще один месяц на усмирение народа твоего. И будет всего два месяца.

Он ждал благодарности за эту щедрость. И Александр не стал чиниться:

— Спасибо, Берке. Ты очень великодушен.

Татарин засмеялся, погрозил шутливо пальцем:

— Только с тобой, Ярославич. Только с тобой я великодушие являю. А отчего? Оттого, что люблю тебя.

«От такой любви хоть сам в петлю лезь», — подумал с горечью Александр, но вслух вполне искренне пожелал татарину счастливого пути. Он понимал, что будь на месте Берке другой численник — лучше б не было, а хуже — наверняка.

С Бецик-Берке уехали не все численники, часть из них была оставлена на тот случай, если новгородцы согласятся на число, чтобы можно было сразу приступить к исчислению людей.

Уже на другой день по отъезде послов великий князь велел привести к крыльцу сеней кузнеца Александра. Сам сел наверху на вынесенную лавку. Закованного в цепи кузнеца привели и поставили внизу.

«Экий богатырь, — подумал князь. — И супротивник. Жаль. Вельми жаль».

— Ну что, кузнец, рассказывай, как это ты молодого князя к предательству склонил?

— Я не склонял его, князь. Василий Александрович сам рассудил, за чью правду стоять.

— И за чью же встал?

— Ведомо, за русскую правду, не за татарскую.

Великий князь прищурился недобро, на скулах желваки обозначились, но гнев сдержал, спросил, голоса не повышая:

— А я за какую правду стою?

— Сам знаешь, князь. За татарскую.

«А нагл кузнец-то, нагл. Сам на рожон лезет. Такого нельзя миловать».

— Ну спасибо, кузнец, за честь такую. — Злая усмешка княжий ус шевельнула. — За то, что мутил народ черный и князя Василия на смуту склонил и на измену мне, лишаю живота тебя. Ныне молись, а заутре готов будь.

Александр едва кивнул головой. Стража поволокла кузнеца к порубу, он, оборотившись, закричал:

— Меня повесишь, думаешь, себе славы сыщешь? Нет, князь, позору и бесчестья себе прибавишь. Я там, — кузнец указал на небо, — у всевышнего просить стану погибели тебе. Слышишь, князь? Погибели!

После кощунственных выкриков кузнеца на крыльце долго молчали все. Наконец великий князь оборотился к Светозару, тот с готовностью поймал потемневший взор его.

— Послезавтра поедем в Псков, князя Василия брать. А пока пусть выводят старшего Емина, продолжу суд.

XXXIV

НЕ ЗОВИ ОТЦОМ

Светозар вышел на крыльцо и на вопросительный взгляд князя кивнул утвердительно: здесь.

Александр Ярославич, хмурясь, поднялся по скрипучим ступеням и, прежде чем войти в хоромы, сказал Светозару глухим, несколько севшим голосом:

— Никого не впускай. И сам не входи, пока не позову.

— Хорошо, князь. Будь уверен, самого владыку не пущу.

Василий сидел у стола в дальнем переднем углу под иконой божьей матери, когда в светлицу вошел отец. Сын встал поспешно, хотел шагнуть навстречу отцу, но, увидев, как тот остановился посреди горницы, не посмел сделать и шага.

Великий князь стоял и, недобро щуря темные непроницаемые глаза, молчал.

Василий Александрович был в зеленом полукафтане, без броней, без меча. Возможно, сим своим состоянием беззащитным, безоружным хотел умилостивить гнев отца, памятуя русскую поговорку: повинную голову меч не сечет.

Молчание было долгим. В сердце великого князя, клокотавшее всю дорогу от гнева, вошло вдруг горькое чувство обиды на судьбу, так зло подшутившую над ним. Давно ль в стылое, морозное крещенье радовался он рождению своего первенца, пил за это с каким-то забитым, запуганным смердом, дарил его калитой княжеской, искренне желая осчастливить мизинного в такой радостный день.

И вот стоит этот первенец, давно уже муж и князь, стоит, виновный в самом тяжком грехе перед отцом, перед Родиной, в грехе, за который Александр Ярославич еще не прощал никого.

Молчание становилось угрожающим. Ни кровинки уж не осталось в лице Василия Александровича. Он вдруг сделал вперед шаг, словно сломившись, и бесшумно опустился на колени.

— Прости, отец.

— Встань! — негромко сказал великий князь. — Встань! Не позорь звание, возложенное на тебя святой Софией. Ты князь… пока.

Столь же бесшумно поднялся князь Василий, но, видно, дух его был настолько сломлен, что на ногах ему было куда неуютнее, чем на коленях. Здесь надо было глядеть в глаза отцу, уже осудившему сына и приговорившему к чему-то страшному, непоправимому.

Александр прошел к окну, опустился на лавку, загородив свет, падавший через венецианские стекла. Спросил отрывисто:

— Пошто бежал из Новгорода?

— Испугался, — хрипло ответил Василий.

— Испуг не княжье дело. Испуг — пагуба любой рати. Кого испугался?

Василий молчал, Александр переспросил:

— Кого испугался, спрашиваю?

— Тебя, отец…

— Не зови отцом, не о родственном речь. Сейчас я тебе великий князь, у коего ты под рукой должен был быть и поспешителем ему верным. А ты что устроил? Ты на что пошел? Ты под чью дуду запел?

— Но, великий князь, татарове совсем обнаглели, у мизинных последнее отбирать начали, у отца Петрилы кобылу отняли, он и ударь в набат…

Александр хлопнул ладонью по столу, Василий смолк на полуслове.

— Что татарове на Руси творят, не тебе мне на то указывать. Зрю не хуже твоего. Что мизинным сие не по шерсти, давно ведаю. И понимаю. Сердцем понимаю. Но князю помимо сердца надлежит и голову иметь. Али не сказывал я тебе этого? А?

— Сказывал, великий князь.

— Так пошто нарушил мое веление? — повысил голос Александр. — Отвечай! Пошто нарушил? Ты! Ты, князь, мизинных людишек поднял, вместо того чтоб поприжать их. Пошто?

— Я не поднимал их, великий князь. Я только встал за правду.

— Не смей говорить о правде! — опять перебил отец. — Раз бежал, бросив всех, стало быть, мелка твоя правда оказалась, очень скоро в кривду слиняла. Ишь ты, у отца Петрилы кобылу отняли, — усмехнулся зло великий князь. — А того неведомо, что за численниками Орда стоит. Вы их сто перебили за вашу правду, а они придут — всю Русь распнут, на каждый кол по голове русской взденут. Ты думал об этом, князь? Тебя спрашиваю, ты думал об этом?

Василий Александрович поднял глаза на отца, в этом вопросительном «князь» почудилось ему — нет, не прощение, — но какой-то намек на равенство обоих перед отчиной.

— Но ведь не один я так, великий князь. Даниил Романович всех нас старее, а ведь тоже супротив татар ратоборствует.

— Даниилу Романовичу бог судья. Он еще с Калки с ними счеты не свел. Но он-то хоть не с численниками воюет, с ханом. А ты? А вы? Вас судить надо как зажигальников. Слышь, зажигальники вы, и ты в первую голову.

Василий вздрогнул при последних словах, совсем сник, потому как знал, что грозит при таком обвинении. Александр понял состояние Василия, но не жалость шевельнулась в нем — презрение и брезгливость: «И это мой сын. Боже мой, за что, за что ты так наказал меня, дав ему сердце не сокола, но курицы… Что мне в нем, что отчине измордованной от такого князя?»

— Поспешители твои во главе с кузнецом, — заговорил Александр, четко выделяя каждое слово, — повешены мной на торжище новгородском. В чем уведомить тебя спешу. А что ж с тобой створить, главным зачинщиком? А?

— Пр-рости, великий князь, — прошептал дрогнувшим голосом Василий. — Видит бог, не чаял я худого.

— Ты знаешь, предательства я никогда не прощал. И тебе не прощу. Запомни. — Александр поднялся со скамьи, звякнув ножнами меча о лавку, сжал левой рукой рукоять его и, помедлив, продолжал: — Что петли тебе не досталось, то не тебя ради. Нет. То ради покоя великой княгини, что под сердцем тебя вынашивала.

Василий, поняв, что смерти ему не будет, всхлипнув, кинулся было к руке отца, благодарить. Но тот вскинул левую руку перед собой, воскликнул гневно:

— Прочь!

И пошел к двери, опахнув плащом князя Василия. Там, уже у самого выхода, остановился, обернулся вполоборота.

— Отныне княжьего стола тебя лишаю. Завтра под стражей поедешь на Низ в Городец. Если в пути-дороге куда бежать умыслишь, не взыщи, найду — повешу.

Поняв, что это последние отцовы слова, что он сейчас уйдет и уж больше они не увидятся, Василий Александрович сложил умоляюще руки:

— Великий князь, позволь во Владимир к матери забежать, повидаться.

— Нет, — решительно ответил Александр. — Великой княгине рожать скоро, и волновать ее никому не след, даже сыну… бывшему.

И вышел, хлопнув дверью столь сильно, что вспугнутой птахой заметался огонек у иконы божьей матери.

XXXVI

ЛОЖНОЕ ПОСОЛЬСТВО

Жестокая расправа над смутьянами хотя и поразила новгородскую чернь, но не сломила ее сопротивления, напротив, озлобила людей того более. И, как всегда бывало в таких случаях, когда возмущение мизинных доходило до края, бояре начинали натягивать вожжи. Ныне была тому еще причина — среди казненных не было ни одного вятшего.

Великий князь сразу почувствовал колебание бояр, когда получил от них приглашение на совет: «Приходи, Александр Ярославич, наставь на путь истинный».

Ну что ж, наставлять так наставлять, чай, не впервой ему. Жаль — ученики нерадивые, уж очень скоро урок забывают.

На боярском совете было непривычно тихо и благопристойно, и Александр понял: струсили вятшие. И ныне все, что говорил великий князь, слушали с таким вниманием, словно сообщал он дива дивные, хотя об этом со степени не раз было сказано: «Не хотите гривнами платить, готовьтесь, — животами».

Кряхтели бояре, переглядывались, ища друг у дружки сочувствия. Оно бы ладно, если б только за себя платить. Кинул гривну татарину, да и все. А то ведь за всех по гривне надо, даже за дите, вчера народившееся, и то гривну подавай. Тьфу, прости, господи! Но и это еще терпимо за своих-то семейных. Куда ни шло. Но холопы! Рабы! За них-то с какой стати калиту развязывать? Иной раб и резаны не стоит, а за него — гривну?! А уж за рабье дите и того тошнее. Этого уж, чтоб в счет не шел, лучше сразу псам на съеденье кинуть.

Вот тут покряхтишь, почешешься. Калита, чай, не бездонная, в ней свои, кровненькие. И что за притча такая: чем в нее больше положишь, тем больше дерут с тебя? То на походы, то на крепости. Ныне вон на хана требуют. Добро мизинному — калиты нет, кун тоже, и забот никаких. А ведь тоже эвон взбулгачились, и никакой управы на них. Ни князь, ни казни утихомирить не могут: не хотят под татар, и все тут.

— А придется мириться, господа, — говорил Александр. — С Ордой нам нужен мир любой ценой.

— А как же с Орденом? — вздохнул Юрий Михайлович. — На какие куны мы станем с ним воевать?

— С Орденом? — переспросил великий князь и, несколько помедлив, сказал: — На Орден я постараюсь татар напустить. Они Орден побьют обязательно. Ныне сильнее татар я не вижу войска. Да-да. И хотя русичам сие слух не ласкает — татары сильнее и нас. Пока. А кто сильнее, тому и дань собирают. Разве это внове вам?

— Так мы ничего, Ярославич, мы б ладно. Но мизинные-то, вишь, как разошлись.

— Ништо. Ежели ваша Софийская сторона решится на счет, то и Торговая никуда не денется. Пошумят пошумят и за ум возьмутся.

Бояре колебались, и великий князь склонял их на число как умел, хотя хорошо понимал, какую вспышку ненависти вызовет это у мизинных против Софийской стороны. Он умышленно шел на эту крайность. Почти год уж бурлит Новгород, убили посадника, своротили с пути князя, добрались до численников. Даже казни, совершенные великим князем, не утишили бунт. Возможно, этот раскол и потасовка между своими отрезвят их наконец?

Александр Ярославич устал уж от всего этого. Ссылка старшего сына ожесточила его. Он не решился оставить среднего, Дмитрия, в этой каше. Пора домой, во Владимир. Надо успокоить великую княгиню. С чьей-то легкой руки пополз слух, что великий князь не пощадил и сына своего, удавив, сунул в мешок и ночью спустил в реку. Находились даже свидетели, видевшие это собственными очами. Не дай бог, дойдет этот слух до великой княгини.

Александр уже жалел, что велел везти Василия тайно, минуя Новгород и Владимир. Он понимал — злой слух пущен его врагами с целью возбудить у мизинных ненависть к великому князю — сыноубийце. Поэтому на боярском совете рассказал об истинной судьбе Василия Александровича: взят под стражу и сослан на Низ, лишен навсегда права наследовать отцу, живет в Городецком монастыре.

Переглядывались бояре в недоумении, шептались: «Это с родным-то сыном эдак. И в летописаниях такого не упоминается. Во, наградил бог великим князем!»

Воротившись с боярского совета на Городище, Александр тут же отправил поспешного течца во Владимир к Михайле Пинещиничу с единственным словом: «Пора». Сам выехал через два дня и ехал кружным путем, дабы не встретиться с Пинещиничем и не возбудить у окружающих каких-либо подозрений.

Пинещинич, как и было договорено, явился в боярский совет, предъявил ханскую пайцзу и оглоушил «вятших» новостью:

— Хан пришел с пятью туменами на Низ, дабы идти и взять на щит Новгород и Псков, если не будут приняты численники.

— Я же говорил, я же говорил! — вскричал Юрий Михайлович. — Допрыгались!

На Остафия Лыкова с испугу икота напала, ничего путного молвить не давала. Через каждое слово «ик» да «ик». Махнули на него рукой: помолчи хоть ты. Остафий в дальний угол забился, дабы не мешать, но и самому все слышать.

Расспрашивали Пинещинича дотошно: «Каков хан?» — «Зверь». — «Везет ли пороки!» — «Везет, и много, не менее сотни. С ними любую крепость за седмицу одолеет».

— Господи, помилуй. Что ж делать, братия?

— Вече… ик… сзы… ик… вать, — не выдержал в углу Лыков.

— А великий князь тоже хорош. Самый пожар, а он во Владимир.

— А что ему здесь делать? Вопли мизинных слушать да свою честь ронять? Спроть татар он все одно не пойдет.

— Дожили, русский князь за татар стоит.

— Вече… ик… сзы… ик, — не унимался Остафий.

Совет был верный, оттого и не шикали на Лыкова.

На вече со степени Пинещинич слово в слово повторил то, что боярам сказал. Зашумела, заволновалась толпа от такой новости.

— А разве Владимир и Суздаль хан не станет на щит брать? — крикнули снизу.

— Не станет, — твердо отвечал Пинещинич. — Потому как и Владимир и Суздаль давно дали число.

И словно искру в толпу уронил.

— А мы не-ет! — взревело несколько глоток.

— Пусть только сунется твой хан!

Но крики ныне не столь дружны, кое-кто под шапкой чешет: кабы и впрямь хан не пожаловал. Колеблющиеся молчат, но видно — немало их.

На степень пробился Миша Стояныч, его не пускали, заведомо зная, что понесет этот заика. Но он прорвался, вскарабкался. Видимо, обозленный тем, что его не пускали, вскричал гневно, тряся головой:

— М-мало в-вас Яр-рославич п-перевешал, пс-сов бешеных!

Толпе накаленной, взбудораженной слова эти — соль на рану. Взревела по-звериному, сотней кулаков затрясла, угрожая. Несколько человек вскочили на ступени степени, стащили Стояныча вниз, словно волной слизнули. И бить начали, свалив под ноги. Топтали, как сноп на току. Дорого заплатил герой Невы за краткую вспышку гнева. Свеи не достали его мечом или сулицей, свои растоптали Мишу в лепешку кровавую.

Посадник чуть глотку не сорвал, требуя расступиться, прекратить избиение. Расступились, когда свершили дело страшное. Увидев, что сделали с Мишей, посадник осатанел, заорал требовательно на толпу, словно она единым существом была:

— Ну-у, скоты! — потряс кулачищем. — Даем число?!

— Даем, — отвечала толпа, поддаваясь обаянию силы, явившейся вдруг в посаднике.

— Даем, — отозвались у церкви Параскевы Пятницы.

— Да-е-ем, — как эхо, откликнулись от Никольской.

Толпа вновь была едина, словно это дух убитого Миши Стояныча растворился в ней и позвал за собой.

XXXVI

ЧИСЛО

У бондаря Ивашки Якунова семейство немалое. Детей — семеро по лавкам, мал мала меньше, только у горшка с кашей и умели работать. Спасибо, два брата — Яким и Олфим — с ним еще жили, от зари до зари из бондарни не вылазили, бочки да кадушки ладили. Да еще отец их, хоть и старый уж, но с клепками управлялся не хуже молодого, да сам Ивашка. В восемь-то рук славно работалось. Однако все, что нарабатывали они, как в прорву проваливалось. Еще бы, за столом-то в горшок за щами тринадцать ложек тянулось. Едоков многовато было. Старый отец нет-нет да попрекал Ивашку:

— Ты б, сыне, лепше боле кадей ладил, чем энтих чадей. Грянет час, самого съедят.

И накаркал.

Когда провопили на вече «дать число» татарам, понял Ивашка, что ему самое верное — повеситься. Как ни крути — тринадцать гривен взять неоткуда. Разве что продать избу вместе с бондарней и все, что впрок наработано. Поздно вечером, уложив ораву, сидели семьей у печи, не остывшей от дневных трудов. Сидели в темноте, думали, как быть, что делать…

Старуха мать всхлипывала в закуте:

— Хосподи, и что ж ты не прибрал меня ране? Како бы облехченье сыночку мому.

— Помолчи, мать, — осаживал старуху Ивашка, но не из жалости, а оттого, что бередила сокровенное: «В самом деле, померла б, вот гривну бы и скостила нам. Зажилась, старая, чужого веку прихватила».

— А вот Прокша Лагутин своих сынков в весь отправил, дабы схоронились там, пока численники не уедут, — сказал отец. — Може, и нам Якима с Олфимом спровадить куда?

— У Лагутина веска своя, а наши куда денутся? Волкам на закусь? И потом, татаре тож не дураки, увидят, сколь в бондарне наработано, сразу смекнут.

— Эт верно, — вздыхал, почесываясь, отец. — Може, мелюзгу куда деть, пока татаре будут на подворье шарить? А?

— А куда их? В кадки? — рассердился Ивашка и тут же сообразил: «А ведь верно. А если и впрямь в кадки?»

Поперву, обрадовавшись придумке хитрой, решили всех семерых по кадям растолкать, благо наделано их было более дюжины. Потом, пораздумав, поняли — негоже всех прятать. Узрев хозяйку, численники сразу смекнут: рожала баба, а где дети?

Поутру, едва заслыша о татарах, попрятали в кади четверых старших, наказав сидеть мышками и носа не высовывать, пока мать не скличет. В суматохе ожидания Ивашка прикинул в уме, что вместо тринадцати гривен теперь девять насчитают. Но, боже мой, где ж и эти брать?! И в самый последний миг, когда в калитку должны вот-вот татары стукнуть, выскочил трехлетний Мишка на двор, до ветру приспичило мальцу. Ивашка, недолго думая, поймал сынишку, затащил в бондарню, сунул под крайнюю кадь, наказал тихо:

— Нишкни. Татарин услышит, в мешок заберет.

Мишка притих, затаился. Теперь, стало быть, насчитают восемь душ.

Численников явилось двое, и не одни — с сотским. Якуновы растерялись: ведь сотский-то знал, сколько детей у них. Неужто выдаст? Ивашка мигнул отцу, тот скинул шапку перед сотским:

— Добрый день, Давыжа Мишинич, може, глянешь, каку мы те кадь под рожь сгоношили?

Сотский удивился — никакой кади он не заказывал, — но смолчал, слава богу, видимо, догадался о причине столь щедрого подарка.

— За кадь спасибо, соседи, но ныне не о том забота. Все в избу ступайте, вас считать будут.

Численники в зеленых кафтанах, с кривыми саблями на боку в избу первыми прошли. Один из них сел к столу, развернул пергамент, чернильницу бронзовую открыл, достал писало.

— Кто хозяин? Как кличут?

— Это я, — отозвался Ивашка. — Нас всех Якуновыми прозывают. Я, значит, Иван Якунов.

Татарин быстро вписал Ивашку в пергамент, поднял глаза на старика.

— Это твоя отеца?

— Да, да, — подтвердил Ивашка.

Татарин сделал черточку в пергаменте, взглянул на старуху.

— Это наша мать, — опередил его вопрос Ивашка. — А это моя жена… Это братья… Как звать их — надо?

— Не надо. Хозяин есть, и ладно. Остальные палочка пишем, и все.

Пока один татарин писал, второй в это время, словно кошка, ходил по избе, присматриваясь ко всему, прислушиваясь и будто принюхиваясь.

«Неужто догадывается поганый пес? — подумал Ивашка и вдруг увидел на подоконнице (сердце от страха оборвалось!)… ложки, все тринадцать. — Господи, неужто узрел уж?!»

Ивашка подвинулся бочком, чтоб хоть как-то окно заслонить.

Переписав присутствующих, татарин-численник спросил:

— Рабы есть у тебя?

— Рабов нет. Себя б прокормить, где уж нам рабов покупать, — отвечал Ивашка, начиная успокаиваться.

Завороженные писалом, рисовавшим на пергаменте их души, Якуновы не заметили, как исчез из избы второй татарин.

И вдруг со двора донесся душераздирающий визг ребенка. Ивашка опрометью выскочил из избы. За ним бросились остальные. У распахнутых дверей бондарни стоял татарин и, потрясая несчастным Мишкой, как тряпкой, кричал злорадно:

— А эта чья щенка?! А?!

Ребенок, напуганный до полусмерти, визжал и дрыгал ножками.

В два прыжка Ивашка подскочил к колоде, выдернул топор.

— А ну, харя немытая, оставь дите! — гневно крикнул он и со злой решимостью кинулся на татарина.

Все произошло быстро, в какие-то мгновения. Мишка, отброшенный татарином, улетел под плетень, сверкнула сабля, и вот уж Ивашка, подгибая ноги, с коротким стоном повалился наземь. А татарин стоял, держа пред собой обнаженную саблю, по-звериному щерил редкие зубы, как бы спрашивая: кто следующий?

— Убили-и-и! — заголосила Ивашкина жена и побежала к воротам. — Ивашку убили-и-и!..

— Ты что ж натворил? — сказал сотский в растерянности. — Ты ж кормильца убил, окаянный!

— Хватайте этого! — закричал Ивашкин отец, заметив краем глаза, как и стоящий с ним рядом татарин потянулся к эфесу сабли. — Яким, Олфим, хватайте!

Братья навалились на численника, опрокинули навзничь, душить начали. Второй, что убил Ивашку, размахивая саблей, кинулся на выручку товарищу.

И сотский, смекнув, чем это кончится, выхватил меч и встретил им струистую саблю.

— Ку-уда, нехристь!

Нет, сотский не хотел убивать его, он думал лишь заслонить безоружных Якуновых.

Но в это время в ворота ворвались оружные люди, сбежавшиеся на призыв женщины. И татарин, поняв, что это конец, с визгом двинулся им навстречу. Навстречу своей смерти.

Вечером на Городище стало известно — в городе перебито более десяти численников. Избиение началось в Давыжевой сотне и, как огонь, перекинулось на соседние улицы.

Главный численник Касачик разгневанный явился в сени к великому князю, только что воротившемуся из Владимира.

— Кто хозяин города?! — вскричал он. — Ты или чернь?

— Зачем кричишь, Касачик? Делу криком не поможешь. Я сам скорблю о случившемся.

Но Касачик — это не Бецик-Берке, он скор в решениях и неумолим.

— Я немедля отъезжаю к хану, этому городу лишь рать нужна, — заявил он твердо.

— Ну что ж, — вздохнул князь. — Твоя воля. Но давай завтра соберем вече, и ты всем скажешь об этом со степени. Сам.

— Ты хочешь и моей смерти, Александр?

— Нет. На вече тебя никто пальцем не тронет, Касачик. Я отвечаю за твою жизнь.

— В твоей стране никто ни за что не отвечает. Твоей стране нужна железная рука хана.

— Мы уже под этой рукой, Касачик. У меня же ханский ярлык на княженье. Что делать? Кому нравится отдавать? Все брать только любят, и твой народ тоже.

— Мой народ — победитель, — гордо заметил Касачик. — И поэтому берет по праву победителя.

— Верно. Я знаю. Поэтому плачу и Новгород заставлю. Потерпи.

— Но как терпеть? Моих людей убивают.

— Больше не будут убивать.

Великий князь ошибся. Уже на следующее утро у гридницы, где жили численники, было обнаружено два убитых татарина. Кто-то, опьяненный дневными «победами» над численниками, пробрался ночью на Городище и, подкараулив, зарезал еще двух татар.

Александр тут же вызвал к себе посадника с тысяцким Жирославом и, бледнея от гнева, сказал:

— Ставьте сторожей на Городище. Некого? Сами сторожите. Но если убьют хоть одного численника, сниму вам головы. Слышите? Своими головами будете мне отвечать за них.

XXXVII

ТЯЖКО ГОСПОДИНУ В ХОЛОПЫ ИДТИ

Господин Великий Новгород бурлил недовольно, не хотелось ему татарский хомут надевать. Но многие уже понимали — не уйти от этого. Вон уж и владыка Далмат с амвона зовет: «Смиримся, братия, ибо всякая власть богом дается». Архиепископу можно смиряться, его татары не облагают данью. Да и не только он — все клобуки освобождены от десятины.

И бояре — вятшие люди — тоже все согласились на число и дань. Одни мизинные, да и то недружно, противятся еще: «Вятшим что? Им есть чем платить. А нам чем? Вот то-то, что головами лишь».

Касачика на вече сопровождала дружина княжья, а когда он взошел на степень, дружинники кольцом окружили ее, зорко следя за новгородцами, дабы никто не посмел вреда знатному татарину сотворить. Им было разрешено убивать на месте всякого, кто злое содеять решится Касачику.

Первым начал говорить посадник Михаил Федорович. Начал с упреков:

— Вы что ж мните, убив численника, Новгороду добрую службу служите? Нет, господа новгородцы, за одного численника их сотня явится, за сотню — тысяча, а там и тьма. У хана терпение не бездонное. Кончится. И тогда горе нам, и бедным и богатым, грядет.

— Но они же первые зачали! — крикнул кто-то из толпы.

— Нет! — перебил зычно посадник. — Их принудили сабли обнажить. Эх, вы, вояки, — в голосе посадника звучало презрение. — Сотней на одного накинулись. Позор вам! Слышите? Позор! Убивцы вы! И запомните: кто уличен будет в убийстве численника, тут же сам живота лишится. Слышите?

По толпе прошел ропот, непонятно какой — то ли осудительный, то ли одобрительный. И посадник объявил громко и раздельно:

— А теперь послушайте, что скажет вам посланец хана Касачик.

— Я прибыл к вам ханским велением, — начал Касачик, — дабы пересчитать вас и данью обложить. Но вы не хотите дать числа нам, да еще и убиваете моих людей. Вот отсюда, со степени, в последний раз спрашиваю: дадите число?

— Дади-им! — закричали новгородцы.

Но еще эхо крика этого не затухло меж церквей, как от краю, что к Торговой площади примыкал, донеслось противное:

— Не-ет числа-а…

Касачик вроде даже обрадовался этому, указал в ту сторону рукой.

— Слыхали? — спросил с издевкой. — Пока все в един голос не дадут числа, считать не буду. А ныне ж отъеду к хану и скажу о вашем непослушании. Сам приедет, сразу послушаетесь.

Касачик оскалился в недоброй ухмылке и пошел со степени.

И он действительно отъехал. На следующий день перед обедом с ужасным скрипом и визгом двинулись кибитки Касачика с Городища. Скрип их хорошо слышен был в Славенском конце.

— А ведь верно, отъехал этот десятиженец, — вздыхали новгородцы. — Будет беда.

— Прискрипит хан, наплачемся.

— И какому дурню «не-ет» орать было надобно?

Вслед за Касачиком и великий князь собрался отъезжать. Посадник, узнав об этом, приехал на Городище, отвел князя в сторону, попросил:

— Александр Ярославич, оставь мне сотню отроков своих. А?

— Что, на своих надежи нет?

— Сам ведаешь, свой на своего худо идет. А твоим отрокам все едино, кого бить. Вели им только меня слушать, и не успеешь до Твери доехать — согласятся все на число как миленькие. Все до единого.

— Ну гляди, Михаил Федорович, для такого дела оставлю тебе отроков. Если согласятся миром на число, шли за мной течца поспешного. Сам вернусь и Касачика уговорю.

Александр не стал расспрашивать, как и чем думает посадник уломать новгородцев; он и сам не любил, когда у него перед серьезной ратью или делом каким кто-нибудь допытывался о его задумках и хитростях. Раз обещал посадник, значит, сделает. Человек он, слава богу, крутой и безбоязненный.

Через день великий князь нагнал Касачика. Ехал тот не спеша, кибитки едва волочились по пням и кочкам. На ночь останавливались, пасли коней, варили сурпу, спали. Днем тоже делали остановки, особенно если попадалась хорошая луговина с доброй травой и близким водопоем.

Такая неспешная езда была на руку Александру. Он не стал обгонять Касачика, тем более что с часу на час ждал течца из Новгорода.

Даже ночью не спалось Александру Ярославичу, сидел у костра, прислушивался к ночным шорохам и писку мышей в траве. Ждал — вот послышится топот копыт. Течца не было.

А днем, когда остановились на обед, нагнал их сам посадник Михаил Федорович с несколькими воинами. Великий князь поднялся ему навстречу. Михаил Федорович шел от коня, поигрывая плетью, и улыбался.

— Уломал? — догадался Александр.

— Уломал, Ярославич. Единым духом теперь орут: согласны на число.

— Ну что ж, идем к Касачику. Скажем ему. Попробуем заворотить его.

— Я привез ему кое-что, заворотит.

У Касачика было десять жен, и каждая имела свою кибитку, и, когда останавливались, кибитки сбивались в кучу, образуя своеобразную веску на колесах, в которую доступ был только хозяину.

Касачика вызвали от младшей жены, был он недоволен вызовом, и Александр уже пожалел о спешке.

— Ну, что случилось? — спросил Касачик, опускаясь на кошму, брошенную в тени берез.

— Можно поворачивать назад, Касачик, — сказал посадник. — Новгород согласился на число.

— А если кто опять «нет» крикнет? — придирался татарин.

— Кто кричал, уже не крикнет, Касачик. — Посадник сделал знак рукой воину, стоявшему у него за спиной.

Тот подал ему небольшой мешок, посадник развязал его и вытряхнул на кошму пять почерневших, сморщенных кусочков мяса.

— Что это? — спросил Касачик.

— Языки тех, кто кричал «нет».

— Хэх, — довольно хмыкнул татарин. — Давно бы так.

Вслед за языками на кошму упала калита, из которой выскользнуло несколько золотых монет.

От вида золота совсем повеселел главный численник. Взял подарок, встряхнул на руке, собрал рассыпавшиеся между языками монеты, ссыпал в калиту.

— Ну что ж, посадник, назад так назад.

Когда они шли от Касачика, Александр, хмурясь, заметил:

— Если эта твоя казнь чернь убедила — хорошо. Но теперь тебе беречься надо, Михаил Федорович, кабы мстить не стали.

— Ничего, я за твоими отроками как за крепостной стеной, Ярославич. И потом, с мизинными чем злее, тем вернее. С добра не понимают.

Уже когда подходили к великокняжескому шатру, Александр Ярославич сказал:

— Раз княжьи отроки тебя хорошо охраняют, то после числа оставлю княжича Дмитрия на Городище наместником, велю ему тебя держаться. Не подведи, Михаил Федорович.

— Будь уверен, Александр Ярославич, — отвечал посадник с готовностью. — Выращу не девицу — воина. Ныне ж на литву в поход возьму.

XXXVIII

ОРЕЛ БЕЗ ПРИСТАНИЩА

Королевская корона и обещания папы римского помочь в борьбе с Ордой не спасли Даниила Романовича от поражения. Если когда-то еще со свежими силами он мог противостоять Куремсе и даже выигрывать рати, то с приходом туменов Бурундая все резко изменилось. Дабы не допустить в Галицко-Волынской Руси татарской переписи, Даниил заключил союзы с Литвой, Польшей, Венгрией и даже с Орденом — лютым врагом Александра Ярославича.

На грамоту Александра, в которой великий князь упрекнул Даниила за этот союз, князь галицкий ответил: «… лепше нечистому душу продать, чем под поганых идти».

— Да, — вздохнул Александр Ярославич, прочтя грамоту. — Не хочет под поганых — с ними пойдет Даниил Романович.

И когда подступил Бурундай к Галицко-Волынской Руси, ни один союзник не пришел ей на помощь. Более того, Бурундай прислал грамоту Даниилу: «Если ты мирник мой, то иди со мной на Литву».

И Даниил, отринув свой королевский венец и веру католическую, пошел на своего вчерашнего союзника и даже родственника.

Но даже этот совместный поход, к которому галицкий князь принужден был силой обстоятельств, даже он не спас его крепости от разрушений. Бурундай велел срыть их, сровнять с землей.

— К чему они тебе, — говорил он Даниилу, потягивая кумыс и угощая им князя. — Я с друзьями не воюю, а моих друзей никто не посмеет тронуть. Ныне Литву наказали, на то лето на Польшу пойдем, а там и до Ордена доберемся.

Даниил Романович понимал, что Бурундай «помогает» ему не из дружбы, но из главных интересов Орды — разбивать все противотатарские союзы. Но что делать? Улыбался «другу», пил с ним кумыс, думал с горечью: «Неужто Александр прав — с татарами мир любой ценой нужен? Неужто и впрямь не увидеть нам свободной отчину? Господи, за что ты наслал на нас поганых?»

— О чем думаешь, князь? — лукаво щурясь, спросил Бурундай. — Не о том ли, — мол, зря помогал татарам? А?

— Да нет, что ты, — смутился Даниил от такой прозорливости ордынца.

— Думаешь, думаешь, — уверенно сказал Бурундай, подливая себе еще кумысу. — А зря. Твой сродственник великий князь Александр присылал ко мне посла с просьбой на Товтивила помочь. А ты вот не просишь.

— Я не просил, но зато свой полк под твою руку привел.

— Привел из боязни, Даниил. И не спорь. Из боязни все потерять. Вот Александр, тот мудрее тебя поступил. Он попросил, а ты на рать пошел. А? Ты ратоборствовал за мою корысть, а я твои крепости срыл. А у Александра ни одной не тронул. Отчего бы так? Ты не думал?..

«Хочет поссорить меня с Александром, — подумал Даниил. — Вот оттого и верх всегда берут, ссорят нас, как щенят несмышленых».

— … А оттого, — продолжал нравоучительно Бурундай, — что Александру хан доверяет. Он своего сына не пожалел, когда тот выступил против нас. А ты нашу дружбу на корону сменял.

— Но я же отринул ее.

— Не мои бы тумены, Даниил, ты б и до сих пор королем звался. И не спорь. Корона хоть кому приятна. И я б не отказался, да, вишь, не дают.

Бурундай тихо засмеялся, тряся жирным брюхом.

Даниил понимал, в сколь трудном положении он оказался: княжество его стало беззащитным перед Ордой. Папа римский только щедрыми посулами и пожалованием короны удостоил его. А корона — не полк и даже не меч, татар ею не испугаешь. Стоило прийти Бурундаю — слетела с головы корона, а из сердца и вера католическая. Одно хоть слабое утешение — не с ним одним подобное стряслось.

Князь литовский Миндовг тоже принял и корону и католичество, слабо надеясь хоть этим оградить себя от немецкого Ордена, пользовавшегося особой любовью и поддержкой папы римского.

Но его не спасло это от притязаний ненасытных рыцарей. Ливонские рыцари, объединясь с тевтонами и призвав под свои хоругви еще и датских рыцарей и воинов из покоренных земель, двинулись завоевывать Нижнюю Литву — Жемайтию.

Миндовг отправил папе римскому жалобу на «братьев по вере», идущих на него с мечом и огнем. Но ответа не получил. Для папы литовский князь был вчерашним язычником, а рыцари — любезными детьми и верными слугами святого престола.

Поняв, что он предан высоким святым отцом, Миндовг отбросил корону вместе с крестом и взялся за меч. Этот никогда его не выдавал. Не выдал и на этот раз.

Встретив грозные силы врага у озера Дурбе, Миндовг выехал перед своим полком и сказал: «Братья! Тевтоны пришли к нам — родины нас лишить и чести! Не дадим нашу мать на поругание, но напоим землю родную кровью врага. Слава победителям, позор побежденным!»

С этими словами он выхватил меч из ножен и, подняв над головой, крикнул так, что услышали не только свои, но и тевтонские рыцари:

— Слава-а-а!

— Слава-а-а, — подхватило войско Миндовга и, сверкая щетиной мечей, устремилось за своим князем, уже веря в грядущую победу, уже слыша ее голос в посвисте ветра в ушах.

На полном скаку врезался полк литовцев в рыцарский строй, и сеча началась. В первые же мгновения был зарублен самим Миндовгом магистр ливонского Ордена Бургард, вскоре погиб и маршал тевтонов Генрих Ботель. В обезглавленном рыцарском войске началась паника, и это решило исход сражения.

Думы о Миндовге плохо утишали боль души Даниилу Романовичу, ибо сходство судеб их лишь в одном проявилось — в отречении от католичества и короны, а в главном литовский князь оказался счастливее своего свата и бывшего союзника. Он выиграл рать, сам, без чьей-либо помощи.

А Даниил Романович, гордый и умный русский князь, стал татарским вассалом-голдовником, почти рабом.

Миндовг мог послать к великому князю Александру Ярославичу своих послов и говорить с ним на равных. Даниил Романович не мог этого сделать, не смел, хотя и был в родственных отношениях с владимиро-суздальским гнездом. Не мог из-за того, что в свое время не послушал советов Александра, не внял его предостережениям. И теперь осталось ему слушать ордынского наставника, жирного воеводу Бурундая.

— Зачем тебе крепости, ежели ты мой мирник?..

А что такое князь без крепости? Ворон без гнезда, орел без пристанища.

XXXIX

ДЛЯ МИРА И СОЮЗА

Литовское посольство было встречено в Новгороде с большим почетом и вниманием. Великий князь принял послов на Городище в своих сенях, украшенных персидскими коврами.

Старший посол, высокий седобородый мужчина, поприветствовав Александра, церемонно передал ему грамоту Миндовга.

Рядом с княжьим стольцом стояли с одной стороны Светозар, с другой — Пинещинич. Последний был призван, дабы переводить беседу, но услуг его не понадобилось — посол хорошо говорил по-русски.

— Великий князь литовский передает великому князю Руси свое искреннее благорасположение и желание быть отныне не врагами, но союзниками, ибо враг у нас един есть.

— Ну и кто же нашим единым врагом является? — на всякий случай спросил Александр, хотя знал, о ком идет речь. Спросил не для себя — для ушей посторонних, которых было немало в сенях. Переговоры от татар не скроешь, так пусть будет ясно всем, кто же этот «един враг» для литовцев и русских.

— Орден немецких рыцарей, великий князь, — отвечал посланец Миндовга. — И хотя ты в свой час и мы недавно побили тех рыцарей знатно, Орден все еще силен, и, дабы покончить с ним, нам над объединиться. Для этого и послан я великим князем литовским. Для мира и союза.

— Ну что ж, — заговорил, помедлив, Александр. — Князь Миндовг прав, мы соседи, а соседям лучше в мире жить и союзе. Но для сего надо забыть нам прежние ссоры и обиды…

Он звал к забвению ссор и обид, а у самого из головы не шли литовские притязания на землю тестя Брячислава Васильковича. Да уж и не притязал, а хозяйничал в Полоцке, на родине жены Александра, вассал Миндовга князь Товтивил. И Смоленск вон, издревле русский город, вот-вот литовским станет. А Витебск уже стал. С этим не так просто смириться.

Но надо. Для мира и объединения надо.

В первый день переговоров в основном говорились приятные речи, но великий князь и посол литовский понимали, что при заключении письменного договора встретятся трудности и разногласия, которые не так легко будет преодолеть. Более того, оба догадывались, на чем столкнутся, и каждый заранее обдумывал свои доводы в споре. Конечно же, Полоцк и Витебск могут стать яблоком раздора. У Александра законное право на Полоцк — земля жены. У Миндовга тоже право — взят в честном бою.

Поздно вечером, когда князь уже ко сну сбирался, пришел Светозар.

— Александр Ярославич, посол литовский просит тебя поговорить с глазу на глаз, без послухов.

— Хорошо, пусть войдет. А ты принеси нам корчагу меду и сыты, ну и брашна какого-нито.

Принял посла князь уже по-домашнему, не чинясь, пригласил к столу, сам сидел в одной рубашке.

Посол был несколько смущен, что застал князя в таком небоевом виде, и не начинал разговора, пока Светозар расставлял на столе посуду, разливал по кубкам мед и сыту. Наконец милостник князя исчез незаметно.

Александр взял кубок с сытой, кивнул послу: бери. Тот взял, сделал глоток для приличия.

— Ты видел, князь, днем о правую руку от меня юного мужа? — спросил он.

— Это белокурый такой?

— Да, да, — закивал обрадованно посол. — Так это сын князя Товтивила Константин. Юноша смелый и мужественный. Он совсем недавно стал князем витебским.

Посол умолк, не зная, как приступить к главному, а князь и не торопил его, смотрел испытующе.

— Так вот, князь Константин пока не имеет княгини.

Александр мгновенно понял, с чем пришел посол, но виду не подал, сказал, улыбнувшись:

— Молод еще. Успеет и княгиней обзавестись.

— Но его княгиня у тебя, князь, — в свою очередь улыбнулся посол.

Александр не стал лукавить, что не понимает, о чем речь.

— Ты о дочери моей?

— Да, да, князь, я имел в виду Евдокию Александровну. Она ни за кого не сговорена?

— Нет еще.

— Вот и прекрасно, — оживился посол и на радостях осушил весь кубок. — Ведь союз наш может стать кровным, князь. Если ты согласишься отдать дочь за Константина, то и Витебск станет для тебя вновь родным городом. А?

Упоминание о Витебске отозвалось болью в сердце Александра. Давно ль там сидел наместником сын Василий? Было ему тогда всего десять. Какие надежды возлагал на отрока, кем видеть хотел! И все прахом… Отлучен, сослан, из сердца выброшен.

Конечно, если Евдокия станет княгиней в Витебске, это действительно укрепит союз с Литвой. Лучшего и придумать нельзя. Но ныне Александр не отрок уж, чувства в узде держать должен. Сказал послу с едва уловимой приязнью:

— Ну что ж, подумаем, посоветуемся, чай, и слово матери-княгини не помешает.

— Конечно, конечно, князь. Сии дела вмиг не решаются, — согласился посол.

Но с женой об этом Александр заговорил лишь на следующий день после заутрени.

— Ну а каков хоть жених-то? — поинтересовалась Александра Брячиславна.

— Да вроде ничего молодец. Впрочем, я не приглядывался — не знал еще, что это мой зять будущий.

— Наверное, надо и Дуне сказать об этом? Пока он на Городище, пусть хоть издали из окошка взглянет на суженого.

— Ну что ж, пусть взглянет, — согласился Александр.

Позвали дочь. Евдокия вошла, поклонилась родителям, взглянула вопросительно.

— Ну что, дитятко, — сказал князь, почувствовав вдруг, как дрогнул голос его. — Ты уж взрослая, пятнадцать минуло. Пора свое гнездо вить, не век же с нами сидеть.

Смутилась княжна, опустила очи долу.

— Как велишь, батюшка, — сказала еле слышно.

Сердце ее заколотилось птахой пойманной, во рту пересохло от волнения, а мысли смешались: «Господи, откуда же отец проведал? Кто сказал ему?»

Евдокия считала себя великой грешницей. Еще бы, с месяц тому на крыльце терема клубки шерсти перебирала с девкой-холопкой, отбирая лучшие для вязки, да и срони один. А тот как живой прыг-скок по ступенькам вниз и покатился по земле. И нате вам, прямо в ноги добру молодцу, шедшему мимо в княжьи сени. Тот наклонился, поднял клубок, улыбнулся широко:

— Ну вот, Евдокия Александровна, ты сама себе суженого выбрала.

Девка хихикнула, княжна смутилась, залилась румянцем, не зная, шутит тот или всерьез молвит.

А молодец поднялся по ступеням, опустил клубок в корзинку, стоявшую у ног Евдокии.

— Меня Добромыслом зовут, княжна. Что надо — вели, от чистого сердца исполню.

— Ничего не надо. Спасибо, — прошептала Евдокия, страстно желая и боясь взглянуть в лицо молодцу. Так и не взглянула вблизи, не осмелилась, но сердцем почуяла — красавец. Высок, силен, от одной близости его голова кружится.

С того дня потеряла покой княжна. Все о Добромысле думала, украдкой искала взглядом на подворье. А он, попадаясь на глаза ей, улыбался ласково, кивал головой дружески. Она не знала, кто он, спросить кого — думать не смела, но догадывалась, кажется, из гриди отцовой.

А однажды, сидя на крыльце, услышала тихий голос его:

— Здравствуй, Евдркия Александровна.

Обернулась, а он стоит у нижней ступеньки, смотрит на нее нежно и спрашивает:

— Что ж клубок мне не скатишь вдругорядь? Али не мил я тебе?

Княжна кусала губы, не зная, что ответить, а он не уходил, ждал хоть словца от нее.

— Здравствуй, Добромысл, — нашлась наконец княжна. — Не стой здесь, не дай бог увидит кто. Что подумают?

— А ты прикажи мне, что сделать для тебя. Тогда никто ничего не подумает. А я стану служить тебе да любоваться тобой, Евдокия Александровна. Ты мне сердце ровно стрелой уклюнула.

От последних слов закружилась голова у княжны, сказала, едва слезы сдерживая:

— Иди, Добромысл, иди. Я не знаю, что приказать тебе… Я подумаю.

И понял Добромысл, что и она любит. Этим «я подумаю» все сказано было.

— Эх, Евдокия Александровна, — сказал он, хватаясь за шапку. — Да я теперь… да за тебя теперь…

И когда отец заговорил о женитьбе, она подумала, что он каким-то образом узнал о ее любви и решил выдать за Добромысла. «Господи, неужели сам Добромысл сказал об этом отцу?»

— Ну а что ж ты не спрашиваешь о женихе? — поинтересовался великий князь. — Ты вовек не угадаешь, кто он.

«Ах, батюшка, прости меня, но мы уж давно знакомы», — так думала Евдокия, не имея сил что-то вслух вымолвить.

— А жених-то ныне здесь, на Городище, — продолжал отец.

«Господи, он, он!..»

— … Это витебский князь Константин. Славный воин…

— Кто? Кто? — вспыхнула княжна, услыхав не то, чего ждала в нетерпении. — Какой князь? Какой Константин?

Александр нахмурился — догадался, что дочь кого-то полюбила. Взглянул на жену недовольно: прохлопала, проморгала. Но гнев сдержал, спросил даже с участьем:

— А за кого б ты хотела, Дуня?

Княжна взглянула в глаза отцу и поняла: имени называть нельзя, Добромыслу несдобровать.

— За кого велишь, батюшка.

— Велю за князя литовского Константина, дитятко.

Александр увидел, как сникла дочь, ровно сломилась. Жалко ее стало. Подошел, погладил по голове:

— Что делать, Евдокия? Мы не вольны в этом, нам об отчине наперво думать надо. А если ты станешь княгиней литовской, у Руси хоть на заходе мир установится. Об отчине думай, дитятко, об отчине. Не забывай, что ты из княжьего гнезда, зри с выси, не с земли. С выси, дитятко.

И тут хлынули у Евдокии слезы. Крупные, с горошину. Размякло сердце у отца, прижал маленькую головку к груди, гладил осторожно, утешал:

— Не надо, Дуня, не надо. Я видел его, красивый… полюбишь такого, вот увидишь.

А в мыслях шевелилось недоброе: «Узнаю, из-за кого она… кто своротил ее, повешу сукина сына».

XL

НАБАТ НАД СУЗДАЛЬЩИНОЙ

В ответ на литовское посольство Александр направил к Миндовгу свое во главе с Мишей Пинещиничем, дав ему большие полномочия, вплоть до подписания мирного или военного договора.

Великий князь радовался: наконец-то утихнет заходнее порубежье. Несть числа загонам, набегавшим оттуда. Сколько пролито крови, погублено людей. Даже его брат Михаил Хоробрит пал от руки литовского воина. Не без греха и сам Александр Ярославич, лично зарубивший восемь князей литовских.

Но прочь счеты, ныне приспела пора строить мир и союз, и надо не упускать эту возможность. Пусть и дочь Евдокия послужит этому. А то, что слезы льет, не беда. Девичьи слезы — роса.

Беспокоила Орда: как-то она отнесется к этому союзу? Эвон каково пришлось Даниилу Романовичу за союз с Миндовгом, небось теперь локти кусает. Да уж поздно. Города срыты, сам в услужении у Бурундая.

Впрочем, там союз был против Сарая. А ныне другое. Однако на всякий случай Александр послал в Орду гонца с грамотой, в которой объяснял хану цели нового союза. Объяснял просто: «… дабы противостоять немецкому Ордену».

Он был убежден — хан поверит ему. Слишком дорого Александр заплатил за такое доверие.

Князь наказал Пинещиничу закинуть перед Миндовгом словцо за Полоцк: как-никак после смерти тестя город его должен быть. Жена, узнав об этом, пыталась отговорить:

— Полно, Александр. Мало тебе хлопот с числом было в Новгороде и Пскове, хочешь еще и Полоцк дать татарам считать. Пусть сидит там Товтивил, тем паче он родней отныне становится.

— Нет, мать, чем более земли у князя, тем сильнее он. Да и Полоцк не сравнишь с Новгородом: тот слуга, этот господин. А господин завсе долго чванится.

Миндовг, сильно возжелавший союза с Русью, не стал отвергать напрочь просьбу Александра, а решил мудро и просто — отдать под его высокую руку Товтивила и Константина с их дружинами. И все. О городах ни слова; умный поймет — раз Товтивил, значит и Полоцк, раз Константин — значит и Витебск.

Александр вполне оценил эту щедрую уступку: пока мы с тобой в союзе, мои вассалы — твои вассалы, но стоит ухудшиться отношениям, тогда не взыщи. Ну что ж, и на том спасибо. Так, пожалуй, даже и лучше: татары не заставят численников туда везти.

Пинещинич привез и подписанный самим Миндовгом договор о совместном походе на Орден, по которому, сразу же по окончании жатвы, Александру, имея под рукой помимо своих дружин еще и Товтивила с Константином, необходимо было выступить на Дерпт и взять его на щит. Миндовг же в это время идет на Венден. Два одновременных сильных удара сломят Орден, поставят рыцарей на колени.

Прочтя привезенный Пинещиничем договор и выслушав его рассказ о переговорах, Александр Ярославич заметил:

— Мудр Миндовг, вельми мудр. С таким в союзе быть и приятно и поучительно. А где мы встретиться с ним должны?

— Под Венденом, если возьмем Дерпт.

— А если не возьмем?

— Если не возьмем, он сам на помощь придет, — отвечал Пинещинич. — Главное, сказал он, ударить в одно время, дабы не дать Ордену отбиваться поочередно.

— Мудр Миндовг, — повторил Александр. — И того ради не подведу его, возьму Дерпт на щит за седмицу.

— Но там три стены, — напомнил осторожно Пинещинич.

— Ну и что? Разве наука татарская нам не пошла впрок? Установим пороки, прошибем и стены.

Великий князь тут же распорядился строить пороки по типу татарских, сам сделал чертежи их (не зря же трижды в Орде побывал), разъяснил все мастерам. Те начали ладить.

А тем временем близилась свадьба Константина и Евдокии. Тайный сговор сменился явным. От Константина прибыли сваты, а за ними и он сам пожаловал. Хотели обвенчать молодых в Витебске, но великая княгиня уговорила венчать в Новгороде, потому как в Витебск не могла ехать из-за маленького сына Даниила, которого не хотела доверять попечению кормилиц. Всякая мать, даже и княгиня, лучше знает, что ее дитю нужно.

Родня жениха согласилась на венчанье в Новгороде (как не уважить великую княгиню), но свадебный пир был выговорен в Витебске. Поехал туда из родни невесты лишь отец Александр Ярославич, да и то с неохотой: не до пиров ему было.

Надо готовиться к походу на Дерпт, да и на сердце отчего-то было сумно, тревожно. Отчего? Понять не мог, но знал — не к добру оно ноет.

И не обманулся.

Уже на второй день, когда начался пир, далеко, через много голов, там, у двери, почудилось великому князю — стоит белый как лунь человек знаемый.

«Господи, уж не Миша ли Звонец? — встревожился Александр и на всякий случай перекрестился: — Свят, свят…»

Даже головой потряс: не с медов ли помстилось. Но человек стоял, за стол не садился и не уходил из сеней. Ясно было, ждал кого-то или высматривал.

Александр решительно поднялся из-за стола. Товтивил спросил, взяв его за рукав:

— Ты куда, сват?

— Течец ко мне, и, кажись, с вестью худой.

Взгляд у Миши, как у пса, побитого за шкоду: по одному этому великий князь догадался — какая-то беда на Суздальщине. И немалая. Не мог Звонец из-за пустяка в такую даль скакать.

— Что ж за стол не садишься? — спросил Александр, подойдя к Звонцу.

— Не до пиров мне, Ярославич, в мои годы, да и тебе, видать, тож.

Князь прошел мимо течца в дверь, Миша последовал за ним, понимая, что тот не хочет говорить в гуле и шуме.

Спустились с крыльца, прошли под дуб развесистый, князь опустился на лавочку. Звонец не посмел сесть, стоял.

— Ну говори, ирод. Не томи.

— Беда, Александр Ярославич, на Суздальщине. Черный народишко поднялся, всех баскаков перебили.

Александр порывисто вскочил, схватил Мишу за грудки, притянул к себе.

— Что мелешь, пес? — выдохнул в лицо ему. — Как всех?! — Но тут же, поняв нелепость своей вспышки, отпустил течца, опять сел на лавочку.

Миша, оправляя смятый рукой князя ворот кафтана, говорил негромко:

— Баскаки-откупщики совесть потеряли. Все из народа выдавили, мало показалось, стали в рабство угонять. Ну тут русичи и ударь в набат. Да ровно сговорились, во всех городах почти в един день загудело.

«Раз в един день, значит заговор», — подумал отрешенно Александр, все еще не могший объять мыслью несчастье, свалившееся на его плечи.

— … В Ростове ворвались в сени к князю Глебу Васильковичу, — продолжал свой рассказ Звонец, — жену его, татарку Неврюевну, убить хотели, да, слава богу, не нашли. Князь Глеб спрятал ее в тайнике. В Ярославле вместе с баскаками растерзали и русичей, служивших им. Во Владимире баскаки к митрополиту кинулись, думали — защитит. Куда там, и из алтаря всех повыволокли, глаголя владыке, что-де святой престол нехристей сам извергает…

Миша кончил. Князь молчал. Потом кивнул Звонцу: садись рядом. Тот опустился на лавочку, она скрипнула жалобно.

Долго сидели так. От сеней доносились песни застольные, звон гуслей, топот ног пляшущих. Наконец князь шевельнулся, повернул лицо к Мише, щурясь, взглянул течцу в самые зрачки.

— Вот, Миша, кабы все князья вот так же, как черные, в един день, в едину душу, татарам бы и карачун пришел. А?

— Може, и так, Ярославич, — уклончиво отвечал Миша, не смея осуждать князей, возле которых всю жизнь в милостниках проходил, которым перечить давно был отучен.

На крыльцо сеней вышел Товтивил, направился к ним под дуб. Миша поднялся, уступая место князю.

— Что случилось, сват?

— Худо, князь Товтивил. Придется без меня вам догуливать. Немедля скачу во Владимир. Баскаков перебили, кабы Орда не пришла.

— Да, с Ордой шутки плохи, на себе испытал, — сказал Товтивил, опускаясь рядом на лавочку. — Как же теперь с нашим походом?

— Поход на Орден будет, даже без меня. Заеду в Тверь к Ярославу, он вместо меня поведет вас.

— Ярослав — не Александр, — усмехнулся Товтивил.

Но князь не принял шутки, напротив, нахмурился.

— Все равно наш корень. И потом, новгородцев поведут посадник Михаил Федорович с тысяцким Жирославом, воины добрые.

— Когда думаешь выезжать?

— Сей же час. Попрощаюсь с молодыми, и в путь.

— Но мой конь… — сказал Миша Звонец, — передохнуть бы ему.

— Коня свежего дадут. Товтивил, прикажи самого лучшего выбрать.

— Хорошо, Ярославич, но все же, может, с утра, куда ж на ночь глядя?

— Нет, нет. Мне еще в Новгород заезжать, распорядиться. Каждый час дорог.

XLI

КНЯЗЬ ЕДЕТ ПО РУСИ

Впервые в жизни Александр Ярославич скакал все дале и дале от ратного поля. И хотя он в подробностях рассказал брату Ярославу, как и что надо делать в походе, как осадить крепость, как пробивать пороками стены, его не оставляло чувство беспокойства и вины перед союзником. Да и перед собой было неловко, словно он и впрямь бежал рати.

Но что делать? В княжествах, подвластных ему, случилось страшное и непоправимое — народ восстал против откупщиков-бесерменов и перебил их. Чем ответит на это Золотая Орда вкупе с ханом Берке? Что предпримет великий хан Хубилай? Ведь это его, Хубилая, ставленники, и эти откупы его же затея. Сразу же после исчисления народа русского великий хан стал продавать право сбора дани на Руси богатым мусульманам — «бесерменам», избавляя тем самым себя от лишних хлопот.

Купивший такое право — откупщик начинал столь рьяно выколачивать дань из народа, что очень скоро превращал людей в нищих. Обнищавшему не только нечем было платить, но и есть было нечего. Откупщик давал в рост деньги, а поскольку должник не мог рассчитаться, то незамедлительно продавался в рабство. Такой откровенный и беззастенчивый грабеж покоренной страны не мог продолжаться долго.

И грянул на Суздальщине набат, поднявший весь черный измученный народ на бесерменов. Но волна возмущения сколь быстро взметнулась, столь скоро и погасла, уничтожив насильников.

И, когда великий князь въехал в свой стольный город Владимир, все было тихо и мирно. Копошились под плетнями куры, мычали телята, бегали голопузые ребятишки, тащились в гору телеги на торг. Александру, не однажды видевшему возмущение мизинных с набатом, пожарами и резней, такая тишь была в диво. Он косился вопросительно на Мишу Звонца, ехавшего рядом. Тот, догадываясь, о чем думает князь, оправдывался:

— Сам дивлюсь, Ярославич.

Явилась слабая надежда: «Может, обошлось все, может, Миша приврал со страху».

Но и эта надежда вскоре сгасла. Сразу по приезде отправился Александр под благословение митрополита Кирилла, и тот подтвердил: да, все было именно так, с набатом и полным истреблением баскаков-откупщиков.

Дабы хоть как-то отвлечь Александра от мрачных дум, Кирилл, улыбаясь, сообщил:

— Сказывают, один из них в Угличе уцелел. И как, думаешь? Попросился, чтоб окрестили его перед смертью. Ну, русичи уважили, мол, как откажешь казнимому. Окрестили поганого. А там и смекнули: грех единоверца губить неоружного. И отпустили живого.

Видя, что Александр не склонен к шуткам, Кирилл спросил:

— Что думаешь деять, сын мой? Не мстить, надеюсь?

— О какой мести молвишь, владыка? И кому? Смерду замордованному? У меня ныне одно в мыслях — отвести рать татарскую от Руси. Татары сию резню так не оставят.

— Кто знает, кто знает, — вздохнул митрополит и открыл ларец, стоявший на столе. — Вот прочти-ка, сын мой, что мне епископ Митрофан из Орды пишет в грамоте.

Год назад стараниями великого князя и митрополита была основана в Сарае православная епархия, куда епископом рукоположен был Митрофан. Не столь его чина ради, сколь ради отменного знания татарского языка и обычаев, а также ума недюжинного, природной смекалки и умения разобраться в придворных веяниях и даже замыслах царственных азиатов.

— Чти, мой сын, то, что я ногтем отчеркнул, — сказал митрополит, подсовывая князю грамоту. — Остальное наших треб касаемо.

Митрофан писал: «… А великий хан Хубилай перебрался ныне со двором еще далее — в страну Китайскую. И хан Берке сбирается от него отложиться, не по душе ему, что дань русская мимо его носа в Пекин течет…»

— Смекаешь, сын мой, — заговорил митрополит, заметив, что Александр прочел отчеркнутое, — смекаешь, куда клонится? Хубилаю за эти смертоубийства надо рать на нас слать. Далеко. Повелит хану Берке, тот у Руси под боком. Но послушает ли его Берке?

— Ты хочешь сказать, владыка, что для Берке эта резня выгодна?

— Разумеется, сын мой. Ведомо, вслух он так не скажет, но в душе, я уверен, он рад случившемуся. Хотя и может пойти ратью, дабы пограбить и ополониться.

— Что грабить у нас? Откупщики все повытрясли.

— Вот и я днями Митрофану грамоту отослал, что-де оголена Русь вконец, дабы мысль эту он вбил в башку ханскую.

— О-о, святой отец, — улыбнулся наконец Александр с облегчением. — Как и благодарить мне тебя, не ведаю.

— Благодари не меня, сын мой, — всевышнего. Ибо он и мыслями и деяниями нашими володеет. А дело твое ныне одно — ждать. Наберись терпения, сын мой. Мню я, позовет тебя Берке в Орду, вот и жди и сердцем укрепляйся на прю с ним.

— Сидеть и ждать не могу, владыка. Поеду в Переяславль, в Ростов, посмотрю, что там натворили русичи.

— Езжай, сын мой, езжай, управляйся с землей своей, а я буду молиться за твое благополучие. Коли что из Орды будет, велю сыскать тебя.

— Токмо не посылай Мишу Звонца, владыка.

— Что так?

— Да уж стар он, да и несладко ему худые вести мне возить. Пусть отдыхает.

Первым делом направился Александр Ярославич в родной Переяславль. Ехал дорогой, знакомой с детства, было и грустно и сладко на душе от воспоминаний. На полях, отливая золотом соломы, высились копны снопов, прямо из-под копыт выпархивали выводки жировавших перепелок и медленно тянули над землей, словно маня за собой ловчего. Ловы! Господи, когда ж это было? Кажись, сто лет не держал он на руке ястреба, не истягивал тугую тетиву лука, не пускал стрелу каленую вслед лениво летящей птице. Все минуло, кануло безвозвратно и уж кажется сном далеким и счастливым.

Ах, отрочество, сколь прекрасно ты с высоты преклонных лет! И радостно, что озарило ты ранние годы, и грустно, что было мимолетно, как весенняя радуга.

Переяславль встретил своего повелителя настороженно, народ не знал, с чем пожаловал великий князь. За недавнюю расправу над баскаками ждали грозы княжьей. Кое-кто наладился в леса бежать.

И вдруг слух на торге, что-де великий князь заказал молебен в Преображенском соборе, дабы всевышний поспешествовал русскому полку в ратоборстве с тевтонами. В тот день народу привалило к собору тьма, но внутрь попали лишь именитые. Остальные молились на улице, слушая доносившееся из собора пение.

Сорока на хвосте унесла в Ростов, в Углич, Ярославль и далее весть, что-де великий князь с миром и молитвой по Руси едет, дары принимает, судит по справедливости, а о бесерменах убиенных и не поминает, словно их и не было.

И уж Ростов принимал дорогого гостя с великой приязнью, с хоругвями, с колокольным звоном, как победителя. Князья Борис и Глеб закатили пир в честь такого события.

Что двигало Александром Ярославичем в этой поездке по родной земле? Желание ли увидеть своими глазами, что натворили баскаки? Или предчувствие скорого конца гнало его по Руси — взглянуть последний раз на ее измученный лик, укрепиться сердцем к предстоящей встрече с ханом. Кто знает? Поди угадай…

XLII

ПЛОДЫ ПОБЕДЫ

Едва ль не в один день явились два течца во Владимир, явились с разных сторон и с разными вестями.

Первым прискакал течец из Новгорода с доброй вестью: побитые Миндовгом и русским полком рыцари алкают мира, прислали посольство на Городище. Посадник и наместник Дмитрий, которому только что девять лет минуло, звали великого князя: «… Приезжай ряд с латинянами чинить, дабы победе нашей славное окончание утвердить».

Второй посланец, уже знакомый Каир-Бек, явился из Орды.

— Хан Берке зовет тебя, князь.

А за щедрый подарок разъяснил:

— Шибко сердится на тебя хан. Шибко, Александр.

Александр и без него знал — не на пир зовут, может, на смерть даже. А потому решил съездить сначала в Новгород, нельзя было упускать плоды победы.

Орда подождет. Семь бед — один ответ. Но Каир-бек не хотел ждать, грозился один воротиться, если великий князь немедленно не отправится с ним.

Ну, с Каир-беком Александр знал как управиться. Назначил ему за каждый день просрочки по золотому и спокойно выехал в Новгород.

Получив возможность озолотиться, Каир-Бек сказал на прощанье:

— Я твой друг, князь. Можешь ездить сколько хочешь. Каир-бек друга хоть до лета ждать будет.

— Ох, и бестия ты, Каир-бек, — усмехнулся князь. — Гдe ж я столько золота возьму.

Но тот не обиделся, напротив, захохотал раскатисто:

— Бестия — друг, тоже ладно, князь.

На Городище с особым нетерпением встретил его сын Дмитрий. Захлебываясь от радости и гордости, он рассказывал отцу о своем первом походе и рати, рассказывал так, словно отец никогда не бывал в бою.

Александр, вполне понимая душевное состояние отрока, слушал внимательно, не перебивая даже подробные разъяснения, как надо стрелять из пороков, какие закладывать камни, как лезть на стену крепости и, наконец, как поражать врага.

— Вот так мы взяли на щит злокозненный Дерпт, — закончил свой рассказ Дмитрий.

— Ну что ж, молодец, сын, — похвалил его Александр. — Ты счастливее меня. Мне впервые довелось ратоборствовать в четырнадцать лет, тебе же в девять. Молодец! Я рад за тебя.

Конечно, он догадывался, как мог «ратоборствовать» отрок, но для него важно было, что княжич все видел, все понял и усвоил урок накрепко. Поэтому, встретившись с посадником, Александр Ярославич после приветствий и поздравлений сказал:

— А за сына спасибо, Михаил Федорович. Наставил ты его славно. — И, улыбнувшись, добавил: — Хоть ныне полк ему давай.

— Не деву растим, но мужа, — отвечал спокойно посадник. — И князя для дел грядущих. А Новгород издревле в добрых князьях нуждался.

— Не в добрых, Михаил Федорович но сильных, — поправил Александр Ярославич.

— Все едино. Добрый молодец слаб не бывает. Намек посадника на то, что Дмитрию грядет стол новгородский был приятен великому князю. Кто ж не печется о чаде своем.

И хотя поход был не совсем удачен — встреча с Миндовгом русского полка не состоялась из-за опоздания последнего — плоды победы были налицо в Новгород явились послы Немецкой, Любецкой и Готской земель. Явились просить мира.

Каково же было удивление Александра Ярославича когда он узнал в немце, возглавлявшем посольство, Карла Шиворда. Того самого Шиворда, с кем двадцать лет назад после Ледовой рати заключал мир «нафечно». Годы мало изменили его, поседела лишь голова, да малость в теле подусох.

И опять, как и в прошлый раз, Шиворд жарко восклицал:

— Дофольно лить крофь наша матка, надо строиль мир князь!

— Конечно, навечно? — не удержался Александр от ехидною вопроса, воспользовавшись паузой в речи посла.

От Шиворда не ускользнул насмешливый тон князя но он сделал вид, что не заметил насмешки, отвечал торжественно:

— Софершенный истина молфишь, князь. Мир, мир нафечно.

И далее во время переговоров, сколь ни пытался Александр подловить немца на шутку, он не поддавался словно это и не ему говорилось.

Лишь после, вечером когда сели вместе за трапезу да выпили по чарке-другой за «фечный мир», Карл Шиворд стал плакаться русскому князю:

— Ах. Александр Ярослафич, разфе я не понимайт сфой глупы фид. Фсе понимай. Но кто я, Карл Шифорд? Маленький пешка. Мой дело гофоритъ. Уфы, гофорить токмо. И тогда, дафно, и ныне я искренне ферил и ферю — нам только мир нужен. Меч тебе и нам несет горе и слезы, а мир — здорофый торговля и процфетаний.

— Не обижайся, Карл, — утешал Александр посла, подливая ему меда. — Но мне тоже несладко лишь говорить о мире, а меж тем мечи ковать.

— Ферно, ферно, Ярослафич, молфишь, — соглашался Шиворд. — Я лучше других знайт, сколь ты прифержен миру, но я не есть гроссмейстер Ордена, я фсего лишь посол. Мне сказали — прифези мир, и я его прифезу.

Великий князь спешил, и поэтому договорная грамота — «Докончанье» — была очень скоро составлена и подписана присутствующими.

«Я, князь Александр, и сын мой Дмитрий с посадником Михаилом, и с тысяцким Жирославом, и со всеми новгородцами докончахом мир с послом немецким Шивордом, и с любецким послом Тидриком, и с гоцким послом Олостеном, и со всем латынским языком…» — так начиналась договорная грамота, в которой были подробно изложены условия мира.

«Докончанье» широко открывало пути для обоюдной торговли, брало под защиту купцов всех сторон, их товары, дворы, определяло размеры пошлины.

«Докончанье» вводило в силу старый немецко-латинско-готский договор с Новгородом, заключенный еще во времена Всеволода Большое Гнездо — деда Александрова.

«… А се старая наша Правда и грамота, на чем целовали отцы ваши и наши крест. А иной грамоты у нас нетути, ни тайной, ни явной. На том и крест целуем».

Так заканчивалось «Докончанье», и далее шли печати и подписи всех сторон, оговоренных в нем. Полную силу оно должно было приобрести после утверждения вече. Но Александр Ярославич не стал ждать и уже на следующий день собрался в дорогу.

Было и еще одно дело срочное у великого князя: давно приспела пора постригов третьему сыну, Андрею, но и это откладывалось до возвращения Александра Ярославича из Орды.

— Ворочусь, постригу обоих, — сказал он, поднимая к лицу младшенького Даниила и целуя его в розовую щечку. — Что отворачиваешься? А? Усы не нравятся…

Опустил его на пол и с нежностью смотрел, как заковылял сынишка вдоль лавки, придерживаясь за край. В сердце кольнуло: «Увижу ль еще?» И тут же изгнал непрошеную мысль: «Увижу. Али впервой хана уговаривать. Уговорю и ныне. Одарю пощедрее, никуда не денется. Смилуется».

XLIII

СТРЕЛА УСТРЕМИЛАСЬ В ЦЕЛЬ

Была зима. Золотая Орда кочевала на полудень, ближе к морю. Александр Ярославич ехал на санях, кутаясь в теплую шубу, за ним тянулся обоз с подарками, запасами пищи, слугами. Ехали довольно скоро, почти не останавливаясь. Этому способствовали ямы, устроенные на всем пути следования, где содержались запасные свежие кони. Стараниями Светозара на очередном яме коней быстро меняли, и обоз тотчас отправлялся дальше. Случалось, за ночь проезжали два-три яма, и князь узнавал об этом, лишь проснувшись поутру.

«А ведь славная придумка — эти ямы, — думал он. — Что ни говори, а татары умный народ… Взять те же пороки или огонь, из труб вылетающий… Все искусно исхитрено, и учиться у них есть чему. Жаль, князья наши чванятся: да чтоб я, христианин, учился у поганого?! А что? Коли поганый тебя искусней, отчего б не поучиться. Зачем пользу свою упускать? Не наука б татарская, еще неведомо, взяли бы мы Дерпт на щит, как-никак там три стены, и все неприступные».

Мысли текли неспешные, времени для них в пути много было, иногда, раздваиваясь, начинали спор неслышимый: «Что татар хвалишь? Зверье и есть зверье. Что искусники — так они ли? Огонь, из трубки вылетающий, сказывают, от греков взяли. Пороки для них римляне придумали. Украшения и дворцы им русские искусники творят. Эвон наш рязанский Косьма самому великому хану трон изладил. А ты хвалишь, а еще русский князь».

Когда затекали от сидения ноги, обутые в валяные сапоги, он вылезал пройтись немного. Шел возле саней версту-другую, потом опять садился, и возница подхлестывал коней, переводя с шага на слынь.

Попробовали один раз заночевать в яме, состоявшем из нескольких избушек и сарая для коней. Но блохи так и не дали никому уснуть. С того раза спали на ходу в санях, закутываясь в тулупы и шкуры.

Сарай — столицу Золотой Орды отыскали в низовьях Волги, почти у самого моря, уже пред зимним Николой. Остановились в русском лагере, и Александр сразу же отправился к епископу Митрофану. Русская церковь, разрешенная год назад ханом, мало чем отличалась от татарских кибиток. Так же была взгромождена на колеса, и лишь вверху над крышей высился деревянный крест, выкрашенный позолотой, а другой, немного поменьше, был приколочен над входом. Здесь, в этой кибитке, Митрофан и отправлял всю церковную службу — крестил, венчал и отпевал православных, которых жило немало в Сарае.

— Небось, святой отец, скучаешь по переяславскому храму, — сказал Александр, осматривая убогую обстановку церкви и сбрасывая шубу.

— Да как сказать, сын мой, — почесал переносье епископ. — Слов нет, тот храм богат и красно изукрашен, но этот зато для русичей, в Орде проживающих, — прибежище для их душ страждующих. Единственное, сын мой, а для многих и последнее. И потом, — Митрофан испытующе взглянул гостю в глаза, — там я был лишь приходу надобен, здесь — всей Руси. Вот и служу ей, многострадальной, чем могу и как умею.

— Спасибо, отец Митрофан. За Русь спасибо. Не слыхал ли, зачем звал меня хан? Не за баскаков ли откупщиков ответ держать?

— И за баскаков тоже, сын мой, — вздохнул епископ.

— Значит, и еще за что-то, коли говоришь так.

— Есть и еще что-то, пожалуй, пострашнее баскаков, — отвечал раздумчиво Митрофан, оглядывая свою церквушку.

В церкви кроме них никого не было, но за плетеной стенкой слышался чей-то голос, уговаривавший коня: «Ну-ка не уроси, не уроси. Вот так. Умница». Митрофан заговорил, понизив голос:

— Ты же знаешь, сын мой, у татар войско более чем наполовину из народов покоренных составлено. Берке хочет ратью на арабов идти и позвал тебя, дабы ты дал ему русский полк в поход.

— Только этого не хватало русичам, — возмутился Александр и вскочил с лавки. Плетеный пол, прикрытый кошмой, гнулся и скрипел под его ногами, церквушка раскачивалась. Митрофан с затаенной тревогой наблюдал за этим, потом не выдержал:

— Сядь, сын мой. Успокойся. А то заутреню мне негде служить станет.

Князь опять сел рядом с епископом.

— Спасибо, отец Митрофан, что предупредил.

— Для того и предупредил, сын мой, дабы ты заранее подумал, что отвечать хану станешь на это. Подумай, сын мой, подумай.

— Подумаю, отец святой. Но ведь и ты, наверное, уже думал. А? Вижу по глазам, думал. Ну! Подскажи князю неразумному.

— Зачем ты так на себя, сын мой? Не надо. Ты великий князь Руси и сам себя тож уважать должен. Верно, думал я. И вот чем, мне кажется, тебе отговариваться надо, сын мой. Ты скажи ему: мол, Русь и так вся твоя, хан. Ему такое слышать приятно будет. Да. И вот, мол, если мы уведем войско на арабов, то Русскую землю тут же Орден или свеи к рукам приберут. Понял?

— Понял, отец святой. Славная мысль у тебя.

— Налегай на то, — мол, твою, хан, землю приберут. И что, мол, ты и войско для того держишь, чтоб его ханские владения боронить.

— Тут он меня уест, отец святой: мол, земли мои боронишь, а вот откупщиков наших перебили всех.

— На сие молви ему, что-де русичи издревле привычны дань русским князьям давать, а на чужих, да еще не их веры, ополчаются сразу. Что, мол, делать — привычка. И вот тут-то проси у него право сбора «выхода» воротить князьям русским.

— А ведь верно, отец Митрофан, — улыбнулся Александр и, хлопнув ладонями по коленям, хотел опять вскочить, но воздержался. — Ведь и я ж над этим всю дорогу думал. А раз и тебе и мне одно в ум пало, стало быть, того и надо держаться.

— Учти, сын мой, ему это выгодно, хотя наверняка скрывать станет.

— Почему?

— Потому что откупщики великоханскими были и платили в Пекин великому хану. Он, Берке, из-за этого в ссоре с Хубилаем. Что-то я не заметил печали при дворе, когда весть пришла, что на Руси баскаков перебили. По-моему, Берке даже злорадствовал. Но от тебя скрывать станет, дабы не показать распри их внутренние. Ты же знай и на уме держи, сын мой, — перегрызлись поганые.

Долго сидел Александр Ярославич у епископа, слушая его речи великомудрые и радуясь, что не ошиблись они с митрополитом, назначая в Орду Митрофана. Был он прост и мудр. Впрочем, Александр давно научился дураков по одной замете определять и нередко ближним своим воеводам говаривал: «Спесив. Значит, дурак». Крепко в нем уроки кормильца Федора Даниловича засели, поучавшего не однажды: «Спесь пучит, смиренье возносит».

Хан Берке принял его на третий день после приезда. Все было, как и ранее: несли хану подарки, проходили меж огней, очищаясь от злых мыслей. Лишь одно было не так: не кидали ныне подарки в огонь. Ни одного. И князь подумал: «Видно, оттого, что меньше их стало. В Пекин больше уходит. Вот и решили, что духи без подарков обойдутся».

Берке сидел на троне в дорогом шелковом кафтане, подпоясанном золотым поясом, с колпаком на голове. Бородка реденькая, лицо желтое, оплывшее от излишеств в пище и питье. Недовольно хмурясь, спросил князя:

— Как же случилось, Александр, что ты позволил избить всех откупщиков?

— Я был в отъезде, хан, когда стряслось это. Дочь выдавал замуж.

— За кого?

— За князя витебского Константина.

— Сколько ей лет?

— Пятнадцать уже.

— Хэх, — оживился Берке. — Мог бы и со мной посоветоваться. Может, я б ее за своего сына взял. Отдал бы? А? — Хан испытующе смотрел на князя.

— А почему бы и нет? Если б ты, Берке, прислал ко мне сватов, как сие водится на Руси, я бы отдал.

— За некрещеного-то?

— А разве долго окрестить? Вон твой сыновец ныне в Ростове живет и уж Петром прозывается. Христианин. А жена князя Глеба, Неврюевна, тоже со крестом ходит. Наша вера в свои объятья хоть кого пускает.

— А в резню Петра не щекотали ножом?

— Нет. Он же христианин, — отвечал твердо Александр, хотя знал, что Петр спасся благодаря попу, спрятавшему его в алтаре.

По тому, как Берке спокойно ушел от разговора об откупщиках, князь убедился, что хану действительно они безразличны.

— Я знаю, хан, ты доверяешь мне, — сказал Александр полуутвердительно, дабы заставить поддакнуть Берке.

Но тот смолчал, хотя головой кивнул утвердительно.

— … А посему хочу просить тебя доверить мне сбор «выхода» для тебя.

— Тебе? — расширил удивленно глаза хан.

— Да. И мне и другим князьям, которые заслуживают твоего доверия. Я бы каждый год в серпень[111] привозил «выход» к твоему двору.

— Почему именно в серпень?

— Это последний месяц года на Руси. И ты, Берке, станешь получать «выход» без всяких усилий с твоей стороны.

— Что ж, Александр, ты хорошее дело предлагаешь. Я подумаю.

— Подумай, хан, сколько выгодно это будет для тебя. Не надо слать баскаков, откупщиков. В назначенный месяц «выход» будет поступать прямо в Сарай к твоему порогу.

— Я подумаю, — повторил хан.

Александр догадался, отчего Берке не спешит с ответом. Ведь баскаки, ездя по Руси, не только собирают дань, но и следят, чтоб она не усиливалась, ибо лишь в ослабленной стране можно безнаказанно хозяйничать чужеземцам.

— Но, Александр, я звал тебя не о «выходе» говорить, — помолчав, заговорил Берке. — У меня есть более важные дела. В грядущее лето я хочу пойти войной на Хулагу[112], и ты должен дать на этот поход русский полк с хорошим воеводой.

«Вот оно, начинается», — подумал Александр, но резко отказываться от похода не рискнул. Берке не любил явных возражений.

— Вряд ли от русского полка будет польза в жаркой стране, хан.

— Почему?

— Привычка, Берке. Русичи лучше переносят холод, чем жару, потому как родятся и живут в полуночной стороне. И потом, русскому полку хватает дел на заходней стороне твоего улуса.

Берке выслушал, не перебивая, а потом сказал с раздражением:

— Ты, князь Александр, хитрый как лиса. Я обещал подумать над твоей просьбой. А ты иди и подумай над моим велением. Ступай.

Берке даже махнул рукой, махнул столь пренебрежительно, что и князю, и всем присутствовавшим при разговоре стало ясно: хан разгневан непослушанием своего вассала.

Александр Ярославич понял, что гордыня царственного татарина уязвлена была двумя просьбами. Он не мог позволить себе дважды уступить русскому князю.

«И зачем я вылез сразу с двумя слезницами? — корил себя Александр, удаляясь из дворца. — Надо было с «выходом» в другой раз прийти».

Но делать было нечего. Сказанного не воротишь, как и стрелу, пущенную из лука. Стрела устремилась в цель. Попадет ли?..

XLIV

ПОСЛЕДНИЕ ПОСТРИГИ

Хан Берке рассердился всерьез. Он не звал к себе Александра ни через неделю, ни через месяц. А когда истомившийся ожиданием Александр Ярославич послал Светозара просить разрешения выехать домой, ему было отказано. Явившийся от хана посыльный передал дословно слова своего повелителя: «Хан дивится, князь, твоей неблагодарности. Тебя кормят, людей твоих тоже, к работе не понуждают, что ж тебе еще надобно?»

— Мне надобно ехать к моему столу, — отвечал князь, едва скрывая раздражение.

— Хан велит гостить тебе, князь Александр, — отвечал, криво усмехаясь, посыльный. — Разве тебе не нравится наше гостеприимство?

Вскоре ему была прислана кибитка, в которой он должен был жить и кочевать с Ордой.

— Худо, сын мой, — сказал епископ Митрофан. — Кибитку хан дарит тому, кого хочет держать при себе.

— И долго может держать?

— Долго. Иногда до конца жизни.

И потекли долгие, тягучие дни, недели, месяцы почетного плена. К весне Орда повернула на полуночь, в этом многотысячном сонмище кибиток, медленно переваливаясь на кочках и выбоинах, ползло и жалкое жилище великого князя Руси Александра Ярославича.

Раза два один из темников хана приглашал его на ловы, но он отказывался, ссылаясь на немочи. Что-то не тянуло его на татарскую охоту, где нередко сводились счеты с людьми, неугодными хану.

Так в безделье и бесплодном ожидании прошла весна, минуло лето. Вместе с отлетавшими птицами повернула на полудень и Орда. Начинались осенние ветры и дожди. Приближалась годовщина его плена, а хан словно забыл о нем. Одно утешало: здесь, в самой Орде, он знал все, что затевалось ее хозяином. Почти все.

Сонгур — обрусевший половчанин, давно уже живший у татар и нередко служивший добрую службу русским князьям, добросовестно пересказывал Александру все, что удалось узнать при дворе хана. Не бескорыстно, разумеется. Князь сам нацелил Сонгура на главное, чем должен был интересоваться его добровольный лазутчик: не собирается ли рать на Русь?

И Сонгур, появляясь в княжьей кибитке, всегда начинал с одной и той же фразы: «Все вельми добро, князя». Оба — и князь, и половчанин — знали, что это означало: Русь пока в безопасности.

Но ни обстоятельные пересказы Сонгура, ни мудрые речи епископа Митрофана не могли утишить боль сердца о далекой отчине. Она являлась ему в зыбких снах, то в образе младшего сына, то бушующим вече, то скорбной улыбкой жены. Она пролетала в холодной синеве неба грустной стаей журавлей.

Черная тоска навалилась на Александра Ярославича когтистым коршуном и ее отпускала ни днем, ни ночью.

Подули с полуночи холодные и резкие, как нож, ветры, принесли снежную круговерть. Проснувшись как-то утром, Александр почувствовал вдруг железную тяжесть рук и ног и не смог подняться с ложа.

— Светозар, — позвал он и удивился голосу своему, севшему до шепота.

— Что, Александр Ярославич? — явился перед ним слуга.

— Светозар, кажись, захворал я. Укрой меня потеплее и вели изладить сыты медовой, да погорячее чтоб.

— Где ж меду взять, князь? Может, кумысу согреть?

«А и право, где ж он тут меду возьмет», — подумал князь и сказал:

— Ладно. Пусть хоть чай изготовят. Кумысу не надо, душа отвратилась от него. Не приемлет.

Светозар сложил на князя все шубы, но тот не мог согреться и под ними. Митрофан пришел, пощупал рукой лоб больного, повздыхал тихонько, а выйдя из кибитки, сказал Светозару:

— От скорби занемог великий князь. Пойду к хану молить за него.

Что говорил епископ хану, никто так и не узнал, но на другой день от Берке посыльный пожаловал, принес пайцзу на дорогу.

— Хан передать тебе велел, князь, что над просьбой твоей подумал и решил по-твоему сделать. «Выход» теперь сам станешь собирать, а баскаков меньше вполовину посылать станем, дабы тебе помогали. И велел еще хан, чтобы полки твои заходние рубежи улуса стерегли. Можешь ехать теперь к своему столу, и пусть хранят тебя твои боги.

За год думанья хан лишь одну просьбу удовлетворил — сбор «выхода» отдал в русские руки, хотя и под надзором баскаков. О второй просьбе и словом не помянул, а облек ответ на нее в собственное веление: пусть «полки русские заходние рубежи улуса стерегут».

Но ведь именно об этом и просил его русский князь.

«Бог с ним, — подумал устало Александр. — Важно, что отмолил я русичей от службы татарской».

Как положено в таких случаях, он передал хану благодарность за его великодушие и, велев одарить посланцев, отпустил его. Собираться велел скоро, выезжать немедля.

Епископ Митрофан, пришедший проводить князя, благословив, сказал:

— Ништо, сын мой, отние ветры овеют ноздри, и оклемаешься. С тоски твоя хворь, с тоски.

Слуги вынесли князя из кибитки на руках, уложили в сани, заботливо укрыли тулупами. Было ему несвычно в этаком бессилии пред народом являться. Шапку велел на самые глаза надвинуть и ехать скорей, скорей…

Останавливались только для смены коней, гнали и днем и ночью. Снег то таял, то сыпал вновь. Александру Ярославичу не лучшало, и, когда по утрам Светозар справлялся о здоровье, он одно шептал: «Гони, гони шибчее. Не хочу на чужбине помирать».

В Нижнем Новгороде Светозар отыскал лечца, тот, осмотрев князя, не советовал дальше ехать.

— Надо его в тепло, в духмяный пар, да сыты на меду липовом, да нутряным жиром грудь растирать, — наставлял он.

Светозар хотел делать, как лечец советовал, но великий князь не разрешил останавливаться. Сыту выпил и велел ехать.

Но после Нижнего Новгорода стало хуже ему. Светозар, ехавший в одних санях с князем, то и дело склонялся над хворым, стараясь по дрожанию век ли, дыханию определить состояние. Увидел, как зашевелились губы, крикнул вознице: «Стой!» Склонился ухом к самому лицу князя.

— Что, Ярославич? Что ты сказал?

— Помираю… Завези куда-нито в избу, — прошептал Александр, не открывая глаз.

Впереди виднелись монастырские стены.

— Давай во двор, да живо, — велел Светозар вознице.

Это был Городецкий Федоровский монастырь. Вдоль высоких стен промчались к широким воротам. Въехали внутрь ограды. Монах, спешивший закрыть ворота, отпрянул в сторону от храпящих коней.

— Где настоятель? — спрыгнув с саней, налетел на монаха Светозар.

— Он в трапезной.

Настоятель, узнав, кто пожаловал в их монастырь, засуетился было: как бы достойнее принять гостя.

— Да выкинь все из головы, отец, — осадил его Светозар. — Плохо князю, до чести ль ему!

Пока Светозар искал настоятеля, пока втолковывал ему, что и как, слуги уже внесли князя в ближайшую келью, положили на широкую лавку у печи. Более здесь ложа никакого не было, да оно и не полагалось монахам. Стены голые, облезлые, в переднем углу крохотный образ, да и тот без лампадки.

Когда Светозар с настоятелем вошли в келью, великий князь дышал тяжело, часто, прерывисто. Горело две свечи — одна у изголовья, другая на припечке.

Он глазами, затуманенными болезнью, звал Светозара. Тот наклонился к нему: что?

— Вели постричь… хочу в ангельском образе пред всевышним явиться… пусть Алексием нарекут.

Он хотел видеть, хотел слышать этот обряд — пострижение в ангельский образ, — но сознание ускользало, как вода из ладони. Он, не видя, слышал, как клацнули ножницы у уха, и, словно молнией, вырвало из памяти сорокалетней давности картинку: епископ Симон постригает его, посвящая в воины. Но тогда была радость безоглядная, безоблачная, ныне ж свинец в груди, железо в голове расплавленное. И тоска такая, какой никогда еще не было.

— Что? Что станет?.. — зашептал он.

Светозар, стоявший на коленях около, жадно ловил слова, пытаясь смысл угадать за ними.

Неслышно приоткрылась дверь, явившийся монах что-то шепнул настоятелю. А он наклонился к Светозару, заговорил негромко:

— Там князь Василий, сын великого князя. Он у нас живет. Просится проститься с отцом. — И уже громче, дабы и великий князь слышал: — Пусть простит отец сына.

Светозар понял: все-все слышал умирающий, но говорить трудно ему, заглянул князю в глаза, спросил взглядом же: «Ну как?»

Прикрыв глаза, качнул головой великий князь отрицательно: «Нет!»

— Нет, — сказал громко Светозар. — Великий князь не желает видеть князя Василия.

Настоятель хищной птицей склонился над ложем умирающего, заговорил с жаром:

— Но сие не по-христиански, отец Алексий. Надо прощать всех, надо быть человеколюбивым. Ведь чадо ж твое! Заклинаю тебя! — настоятель сплел в просительном жесте пальцы рук. — Заклинаю! Прими! Прости. Облегчи душу.

В последнем усилии больной открыл глаза, взглянул почти с ненавистью на настоятеля, прохрипел явственно:

— Н-нет! Прочь!

И тут же впал в беспамятство. Светозар покосился на настоятеля, все еще стоявшего около лавки.

— Послушайся, отец святой, оставь в покое его, — попросил он с наивозможной мягкостью.

Настоятель вышел, но тут же явился другой монах, возжег у образа лампаду и стал тихо читать молитвы.

Александр дышал часто, тяжело. Светозар сидел около, не сводя глаз с больного. Временами он, как в воду, окунался в сон (сказывались бессонные дорожные ночи), но тут же просыпался в ужасе, что мог не увидеть или не услышать чего-то от умирающего.

Где-то за полночь дыхание больного стало тише, и вдруг он открыл глаза и произнес тихо и внятно:

— Что станет с Русью?.. Господи, что с Русью?

Это были последние его слова. Вскоре дыхание остановилось, и в келье стало тихо как в могиле. Но недолго так было — зарыдал, стеная, Светозар.

Так ноября 14 дня 1263 года умер великий князь Руси Александр Ярославич, прозванный в народе Невским. «Закатилось солнце земли Суздальской», как воскликнет вскоре митрополит Кирилл. И не было кому принять крест тяжелый из рук его охладевших.

И никто не знал тогда и провидеть не мог, что лишь младший сын Даниил, который при отце только ходить учился, за лавки держась, что именно он, не сохранивший в памяти даже обличье отца, поднимет этот крест тяжелый и понесет дальше.

Именно Даниил Александрович поймет думы и чаянья своего великого родителя и станет служить делу его верно и бестрепетно.

ХРОНОЛОГИЯ ЖИЗНИ И КНЯЖЕНИЯ АЛЕКСАНДРА ЯРОСЛАВОВИЧА (НЕВСКОГО)

1220 год

Рождение князя Александра Ярославовича в семье великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича.

1228 год

Вместе с братом Федором оставлены уехавшим во Владимир отцом «княжить в Новгороде».

1236 год

Начало самостоятельного правления.

1239 год

Женился на дочери полоцкого князя Брячислава — Александре.

1240 год

15 июля — разбил шведское войско Биргера на реке Неве.

Декабрь — удален из Новгорода, не сойдясь с городским вече в методах управления.

1241 год

Весна — вернулся в Новгород, вскоре выбил немцев из захваченных ими Пскова и Копорья.

1242 год

5 апреля — Ледовое побоище. Убедительная победа в этом сражении остановила тевтонскую экспансию на северные земли Руси.

1246 год

Поездка в Орду для получения ярлыка на великое княжение в Киеве (там не обосновался, жил в Переяславле и Новгороде).

1251 год

Мирный договор с Норвегией.

1252 год

После разгрома татарами брата Андрея Александр сел во Владимире.

1256 год

Попытка шведов отнять у Новгорода Финское побережье и ответный поход Александра в шведские земли.

1258 год

Подавил бунт в Новгороде против татарских сборщиков дани.

1259 год

Новый бунт. Война с Ливонией.

1262 год

Взятие русскими Дерпта (Юрьева). Антитатарский бунт во владимирских землях. Александр в Орде улаживает дело, проявив себя достаточно тонким дипломатом.

1263 год

В Городце принял монашество под именем Алексия и вскоре умер.

Примечания

1

Александр Ярославля родился в 6728 году по древнему летосчислению, которое велось «от сотворения мира». Для перевода на современное летосчисление («от рождества Христова») следует из древней даты вычесть 5508. Все даты в книге приводятся по современной хронологии.

2

Гридни — телохранители князя, дружинники.

3

Тиун — судья, местный управитель.

4

Милостаик — любимец, пользующийся милостью господина.

5

Челядь (чадь) — холопы, слуги.

6

Однорядка — долгополый кафтан без ворота.

7

Лыченцы — лапти.

8

Весь, веска — село, деревня.

9

Думцы — советники

10

Узорочье — дорогие разукрашенные веши (оружие, платье).

11

Митра — архиерейская шапка.

12

Длань (долонь) — ладонь.

13

Корзно — длинный плащ, оставлявший свободной правую руку.

14

Бахтерец — доспех, набирался из плоских полуколец и блях, которые нашивались на бархатный полукафтан.

15

Стремянный — подающий стремя господину.

16

Подуздый — слуга, державшей коня под уздцы.

17

Путлица — ремень, на котором привешено к седлу стремя.

18

Сени — так в старину назывались княжеские хоромы.

19

Течец — гонец, скороход.

20

Сыновец — племянник со стороны брата.

21

Восточных завоевателей обобщенно называли «татарами», хотя на самом деле в Монголо-татарское государство объединились многие сотни племен и народов.

22

Поганый — язычник, то есть человек не христианской веры.

23

Переветчик — перебежчик, изменник.

24

Поток — расхищение имущества.

25

Брашно — пища, еда.

26

Туга — печаль, горе.

27

Туло — колчан для стрел.

28

Поспешитель — помощник, союзник.

29

Куна — шкурка куницы — денежный знак Древней Руси; здесь: куны — деньги.

30

Гривна — крупная серебряная монета.

31

Кириллица — древнеболгарская и древнерусская азбука.

32

Ловы — охота; отсюда и ловчий — охотник.

33

Сулица — короткое копье.

34

Отрок — княжич со дня пострижения; молодой воин, дружинник.

35

Скора — шкура.

36

Медвеница — кладовая для хранения вареных медов.

37

Столец — кресло для князя.

38

Калита — мошна, сума, кошель с деньгами.

39

Обель, обельный — полный холоп, раб.

40

Стрый — дядя по отцу

41

Голова — так называли раньше убитого; головник — убийца.

42

Вира дикая — денежная пеня за убийство; вирник — сборщик виры.

43

Резы — излишки, проценты.

44

Игрений — конская масть: рыжий конь с белой гривой и хвостом.

45

Збродни — сброд, разбойники.

46

Сполох — общий вызов на помощь при опасности, пожаре, набеге врага и пр.

47

Вачик — сумка для добычи.

48

В древности стороны света назывались так: полуночь — север, полудень — юг, восход — восток, заход — запад.

49

Мечник — оруженосец, дружинник, вооруженный мечом.

50

Степень — помост, возвышение.

51

Брони — кольчуга (от слова боронить — защищать).

52

Вежи — башни.

53

Ряд — договор.

54

Емь — северная финно-угорская народность.

55

Резана — самая мелкая серебряная монета.

56

Чум — ковш.

57

Бирич — глашатай.

58

Прапор — военный флаг.

59

Гридница — покои для гридней при княжеском дворце.

60

Скудельница — общая могила.

61

По-свейскн — по-шведски; свеи — шведы.

62

Поруб — темница, тюрьма.

63

Тимпан — музыкальный инструмент в виде барабана, бубна.

64

Путик — ловушка.

65

Глава «Збродни» — © Издательство «Литература артистикэ».

66

Кличане — загонщики, облавщики на охоте.

67

Поезжане, ясельники, свечники, каравайники— должностные лица на свадьбе.

68

Слань — галоп.

69

Талины — здесь: палка из тальника.

70

Загон — набег.

71

Зажитье — фуражировка, заготовка съестных припасов для войска.

72

Огнищане — землепашцы, мужики.

73

Насад — лодья с надстроенными бортами.

74

Езовник — человек, следящий за езом, ловушкой для рыбы.

75

Приспешки — блины.

76

Аксамит — рытый бархат.

77

Семо и овамо — туда и сюда.

78

Седмица — неделя.

79

Толмач — переводчик.

80

Пороки — метательные орудия.

81

Камо — куда.

82

Свилеватый — извилистый.

83

Шнеки — суда.

84

Выя — шея.

85

Наприклад — например.

86

Водь, эсты — прибалтийские финно-угорские народности.

87

Варяжское море — Балтийское море.

88

Каракорум — столица монгольского государства, располагался в верхнем течении р. Орхон. Основан Чингисханом в 1220 г., существовал до XVI в.

89

Гудец — музыкант, играющий на гудке — род старинной скрипки.

90

Ногата — древняя серебряная монета, составлявшая двадцатую часть гривны.

91

Порты — одежды.

92

Фогты — немецкие судьи-наместники.

93

Братчина — артель, товарищество.

94

Вятшие (вящие) — знатные, сановные, богатые.

95

Голдовник — вассал.

96

Ям — станция, где меняли коней, отсюда и произошло потом слово ямщик.

97

Полсть — кусок ткани или звериного меха.

98

Курултай — съезд татарской знати, обычно приуроченный к выборам великого хана, и праздники, связанные с этим.

99

Темник — военачальник, командовавший тьмой (туменом) — десятью тысячами воинов.

100

Тангуты — народ тибето-бирманской группы. После разгрома монголо-татарами их государства ассимилированы.

101

Хлынь — тихая рысь.

102

Пря (распря) — споры, раздоры, разногласия.

103

Калантарь — безрукавый панцирь из листов и блях, связанных кольцами.

104

Итиль — так называли в древности Волгу.

105

Заплот — деревянный забор.

106

Никея — город в Малой Азии (Византии).

107

Взбулгачиться — взбудоражиться, растревожиться (от «булга» — тревога, суета, беспокойство).

108

Рожны — вилы.

109

Городник — строитель оборонных укреплений, мостов, насыпных срубов и пр.

110

Вентерь — рыболовный снаряд — сетчатый кошель на обручах.

111

Серпень — август.

112

Хулагу — внук Чингисхана (хан а 1256–1265).

Content

Мосияш Сергей Александр Невский

КНИГА ПЕРВАЯ КНЯЖИЧ (1223–1236)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПЕРЕЯСЛАВСКИЕ ГОДЫ

I ПРИСПЕЛ ЧАС

II ЧЕРНАЯ ВЕСТЬ

III ТУЛИ ОТВОРЕНЫ

IV ДАРЫ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

V ЦЕНА ЧЕЛОВЕКА

VI ГДЕ ПРИЯЗНЬ — ТАМ И МИР

VII «САМ ВЫНОШУ ЯСТРЕБА…»

VIII НАПАСТИ НЕ В КНЯЖЬЕЙ ВЛАСТИ

IX ПРИУЧИТЬ К СЕБЕ ПОСПЕШИТЕЛЯ

X НА СВОЕМ ПЕРВОМ ЛОВЕ

XI КНЯЖИЧЬИ КРУЧИНЫ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД

XII КРЕСТОЦЕЛОВАНИЕ

ХIII НА ТОРЖИЩЕ

XIV ВОЛХВЫ

XV ГРЯДУЩИЙ ВЛАДЫКА

XVI «НЕ ОТВОРИМ ВОРОТА!»

XVII ОТВЕТ ПСКОВИЧЕЙ

XVIII БОЖЬЯ КАРА

XIX БЕГСТВО

XX КНЯЖЬИ РАСПРИ

XXI ЗБРОДНИ

XXII ВСЕ НА КРУГИ СВОЯ

ХХIII НОВГОРОД В ОГНЕ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ «ТЫ НАШ КНЯЗЬ!»

XXIV ВЕПРЬ И ВЕДЬМА

XXV ДАР ЯРОСЛАВИЧА

XXVI ЗА ШАГ ДО ВЕНЦА

XXVII САВА-ЛЕТУН

XXVIII ПОРА В ПОХОД

XXIX ВЬЕТСЯ ПРАПОР НАД ДРУЖИНОЙ

XXX «Я ЗА КНЯЗЯ…»

XXXI ЗА РАТЬЮ РАТЬ

XXXII БЛИЗИТСЯ ЧАС

XXXIII «ТЫ НАШ КНЯЗЬ!»

КНИГА ВТОРАЯ КНЯЗЬ (1237 1242)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «СЕМО И ОВАМО»

I КНЯЖЬИ ТАЙНЫ

II ПОЗДНЕЕ РАСКАЯНЬЕ

III ВО ВЛАДЫЧНЫХ ПОКОЯХ

IV ТАТАРЫ ПЕРЕД ВЛАДИМИРОМ

V «НЕТ ТРУСОВ СРЕДЬ НАС!»

VI ПРИСТУП

VII ХУДЫЕ ВЕСТИ

VIII У ИГНАЧА КРЕСТА

IX БОЖЬЕЙ МАТЕРИ — ЗАСТУПНИЦЕ

X КОМУ БЫТЬ ВЕЛИКИМ

XI И ГРОЗЫ СТОРОНЫ ЗАХОДНЕЙ

ХII ПО ПРАВДЕ И СОВЕСТИ

ХIII ПОЛОЦКИЙ МЕЧ

XIV НА ТУРА

XV ГОРЬКИЙ ВЕНЕЦ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗА ЗЕМЛЮ РУССКУЮ!

XVI УГОВОР ВО ХМЕЛЮ — ПРИГОВОР С ПОХМЕЛЬЯ

XVII СОРОМНАЯ ГРАМОТА

XVIII ЗА ЗЕМЛЮ РУССКУЮ!

XIX ОТ ВОЛИ — ШАГ ДО НЕДОЛИ

XX КРАМОЛА БОЯРСКАЯ

XXI ЗДРАВСТВУЙ, СТОРОНА РОДНАЯ

XXII «С ВЕЧЕ СПОРИТЬ НЕЧА»

XXIII КОГДА БЬЕТ ЧЕЛОМ ВЛАДЫКА

XXIV В НАРОДЕ — СИЛА

XXV У ТАЙНЫ ОДИН ХОЗЯИН

XXVI КОПОРЬЕ

ХХVII ИЗГОНОМ НА ПСКОВ

XXVIII «ГЛАВНЫЙ БОЙ ДАЮ Я!»

XXIX ПОЛЫННАЯ ПРАВДА

XXX ГДЕ БЫТЬ СЕЧЕ?

XXXI ЛЕДОВОЕ ПОБОИЩЕ

КНИГА ТРЕТЬЯ УСТРОИТЕЛЬ (1242–1263)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «БОРОНИТЕ, БРОНИ, СЕРДЦЕ…»

I СУДНОЙ ГРАМОТЫ НАЧАЛО

II ВЗАЛКАЛИ РЫЦАРИ МИРА

III К ДОБРУ ЛИ ВЕСТЬ

IV ЯРЛЫК

V ЗЛАЯ ЧЕСТЬ ТАТАРСКАЯ

VI В ЗОЛОТОЙ ОРДЕ

VII СЛОВО ХАНА

VIII САРТАК — НАСЛЕДНИК БАТЫЯ

IX ЖЕЛЕЗНЫЕ КОГТИ БЕРКУТА

X ПАПСКИЕ ЛЕГАТЫ

XI КАРАКОРУМ ЗОВЕТ

XII ЗА ТРИДЕВЯТЬ ЗЕМЕЛЬ

XIII КАРАКОРУМСКИЙ КЛИН

XIV ЧТОБ НЕ СГЛАЗИТЬ

ХV СТОЛЕЦ — НЕ ВЕНЕЦ

XVI НА АНДРЕЕВОЙ СВАДЬБЕ

XVII БОЛЕЗНЬ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ БРАТ НА БРАТА — ПУЩЕ СУПОСТАТА

XVIII ОПЯТЬ САРАЙ ЗОВЕТ

XIX НЕВРЮЕВА РАТЬ

XX ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ АЛЕКСАНДР ЯРОСЛАВИЧ

XXI ОТ ЛУКАВОГО

XXII ИСКУШЕНИЕ ЯРОСЛАВА

XXIII ГНЕВ ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ

XXIV И ТОГДА ЛЮБ, КОГДА НЕ ЛЮБ

XXV НЕ НА РАДОСТЬ ВОЙСКО — НА РАТЬ

XXVI ЗОЛ ПУТЬ

XXVII ВОЗВРАЩЕНИЕ АНДРЕЯ

XXVIII ПЕРЕГОВОРЫ И СМОТРИНЫ

XXIX ЧИСЛЕННИКИ

XXX ЛАНИТЫ ОГНЕМ ГОРЯТ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ПЕТЛЯ ЗАТЯГИВАЕТСЯ ТУЖЕ

XXXI ДОЛГИЕ РУКИ ОРДЫ

XXXII ГОРЬКОЕ РЕШЕНИЕ

XXXIII КТО ПРАВ, КТО ВИНОВАТ

XXXIV НЕ ЗОВИ ОТЦОМ

XXXVI ЛОЖНОЕ ПОСОЛЬСТВО

XXXVI ЧИСЛО

XXXVII ТЯЖКО ГОСПОДИНУ В ХОЛОПЫ ИДТИ

XXXVIII ОРЕЛ БЕЗ ПРИСТАНИЩА

XXXIX ДЛЯ МИРА И СОЮЗА

XL НАБАТ НАД СУЗДАЛЬЩИНОЙ

XLI КНЯЗЬ ЕДЕТ ПО РУСИ

XLII ПЛОДЫ ПОБЕДЫ

XLIII СТРЕЛА УСТРЕМИЛАСЬ В ЦЕЛЬ

XLIV ПОСЛЕДНИЕ ПОСТРИГИ

ХРОНОЛОГИЯ ЖИЗНИ И КНЯЖЕНИЯ АЛЕКСАНДРА ЯРОСЛАВОВИЧА (НЕВСКОГО)

Примечания