Маша Трауб

Не вся La vie

– Чем я занимаюсь? Чем? – возмущался муж, глядя в компьютер. У него что-то там не ладилось по работе. – После тебя хоть книги останутся, – сказал он мне. Наш шестилетний сын Вася в это время заинтересованно разглядывал фотографии в рамочках.

– Папа, а это кто? – спросил Вася, показывая на портрет.

– Это я, когда мне было столько лет, сколько тебе, – ответил муж.

– Мама, а у вас свадьба была?

– Была.

– А сначала вы дружили?

– Дружили.

– А потом я родился?

– Да.

Вася пристал к бабушке:

– Бабушка, а ты всегда была бабушкой?

– Нет, Васенька, сначала я была молодой и красивой.

– А как ты стала бабушкой?

– Это меня твоя мать довела.

– А дедушка? Он всегда был дедушкой?

– Нет, не всегда.

– Его тоже моя мама довела?

– Нет, его я довела.

– Мама, а сначала кто родился? – спросил Вася меня. – Ты или папа?

– Сначала папа, а потом я.

– А еще раньше кто родился?

– Бабушка.

– А еще раньше?

– Дедушка.

– Значит, дедушка первый родился?

– Да.

– А я тогда был?

– Нет. Тогда и меня не было.

– А папа?

– И папы тогда не было.

– А когда мне будет столько лет, сколько папе, ты будешь?

– Не знаю, может, и буду.

– А папа будет?

– Может быть.

– А бабушка с дедушкой?

– Нет, их уже не будет.

– А кто же у меня тогда будет?

– У тебя будут свои дети.

– Мама, не пиши книжки.

– Почему, Васенька?

– Не хочу, чтобы ты умирала.

– А при чем тут книжки?

– Все, кто книжки написал, уже умерли.

– Не все.

– Все. Я у папы спрашивал. Он сказал, что все те, кто книжки написал, которые он мне читает, уже умерли.

– Так они же давно жили. Зато их книги остались, и дети их читать могут. Даже те, которые еще не родились и родятся потом.

– Нет, я не хочу, чтобы только книжки остались. Я хочу, чтобы ты осталась.

– Хорошо, Васенька. Я останусь.

Большая жизнь маленькой редакции

Я работала в одном журнале. Его сейчас уже нет. А тогда… Журнал приспосабливался к новой жизни. Снесли кабинетные двери, оставив только ободранные косяки. По официальной версии – чтобы было похоже на ньюс-рум. По неофициальной – чтобы не закрывались, не пили и не курили в кабинетах во время рабочего дня.

Международный отдел – четыре человека вместе со мной. Начальник – Коля, африканист – Игорь, Настя, отвечающая за Европу, и я – без определенной специализации. Коля тогда только женился, и ему было не до работы. То у него медовый месяц, то поездки с тещей по магазинам, то рыбалка на даче с тестем, то с молодой женой в гости… Коля толстел и лоснился на глазах. Ему все нравилось. И жена, и теща с тестем, и их квартира, в которой он поселился.

Насте было сильно за тридцать. Тяжелый низ и тяжелый взгляд. Она хотела стать редактором отдела и выйти замуж. К обеим целям она шла, закусив удила. Постепенно подгребала под себя дела, вела материалы, рисовала полосы. Была категорична и упряма.

У Насти был затяжной роман. Избранника звали Жора. Он периодически появлялся в редакции, поэтому про него все знали. Жоре было сорок пять. Он нервно вздрагивал подбородком и обижался на взгляды. У него были женские сочные губы с ярко-красным ободком. Он и кривил их совершенно по-женски. Себя он считал гением и последние десять лет писал диссертацию. Работать не мог, потому что тогда у него не было бы времени на диссертацию. Настя кивала – научный труд важнее, и зарабатывала сама. Еще он отрицал моногамные отношения, подводя под это идеологическую базу. А кто из гениев был моногамен? Никто. А почему он должен? Настя опять кивала. Только взгляд становился мутным. Жора не хотел иметь детей. Он их почти ненавидел. От первого, раннего, давно забытого брака у него осталась дочка, которую Жора видел редко. Почти не видел. Зато она ему снилась. От этих снов он просыпался и не мог уснуть. В его снах дочка то падала с дерева, то ломала ногу, то тонула в бассейне. Просыпался он от взгляда дочери – она в его сне смотрела на него, улыбалась, а глаза были печальные.

– Я боюсь ответственности, – объяснял Жора Насте нежелание иметь детей, – не хочу быть на всю жизнь зависимым. Хочешь дать своему врагу возможность тебя победить – заведи ребенка. Если ты забеременеешь, я соберу вещи и уйду.

Настя согласно кивала.

Она помимо работы подрабатывала репетитором – бегала по урокам, натаскивая подростков на паст перфект и неправильные глаголы. Она тоже ненавидела детей. Чужих. Особенно перед окончанием четверти, когда родители звонили и просили натаскать хотя бы на «три».

Только иногда – в последнее время все чаще – ей снилось, что она одна. Совсем одна. Лежит и не может пошевелиться. Все куда-то идут, спешат. А она должна лежать. Потому что ей нельзя спешить. И идти нельзя. А можно только тем, у кого есть дети. Настя понимала, что у нее осталось два, в лучшем случае три года. И то если все сложится.

Жоре она сама сделала предложение. Когда стало совсем тоскливо. Наверное, она не очень хотела замуж за Жору. Точнее, хотела, но не за Жору. Но, кроме него, все равно никого не было.

В загсе, когда подавали заявление, Настя уточнила: «Точно уйдешь, если вдруг я забеременею?» Жора кивнул. «Может, рассосется?» – подумал тогда жених, имея в виду свадьбу. «Может, он передумает?» – подумала невеста, имея в виду ребенка.

Настя все равно боялась, что за месяц ожидания Жора «соскочит».

– Зачем он ей такой нужен? – каждый раз удивлялась фоторедактор Юлечка.

– Затем, – отвечала секретарша Таня. – У Насти неудачное сочетание возраста и характера.

Африканист Игорь, в свою очередь, переживал период развода. Игорь, несмотря на просьбы начальства следить за новостями, упорно писал про африканских диктаторов с длинными непроизносимыми именами. Он был тихим, безобидным алкоголиком. Правда, редким занудой и брюзгой.

Ему все не нравилось. Почти бывшую жену он считал стервой, тещу – мегерой. Правда, из их квартиры, которую он считал хорошей, уходить не хотел. Некуда было. Жена, даром что стерва, его жалела и, когда мама и почти бывшая теща засыпала, пускала переночевать на диванчике на кухне. А теща, если просыпалась, собирала манатки почти бывшего зятя и выбрасывала на лестницу. Тогда он жил на диванчике в библиотеке редакции. Развод у Игоря длился давно, и все привыкли к тому, что утром перед планеркой он с зубной щеткой и расческой с обломанными зубьями идет в туалет.

Единственное, что всем в редакции мешало, – запах. Особенно Жоре. Он, как заходил в отдел, сразу начинал кривить рот. Игорь ел в редакционной столовой или покупал в магазине готовые салаты. У него была целая коллекция стеклянных банок с крышками, в которые он перекладывал салаты. Про запас. Что-то хранил в холодильнике у секретарши Тани, что-то – в ящике письменного стола. Салаты тухли и воняли. Запах заплесневевшего винегрета, казалось, впитался в обои. Банки Игоря выбрасывать было нельзя – он все время с уборщицей ругался и доставал из мусорного ведра «свою баночку». Иногда он пропадал в середине дня – жена пускала его помыться, пока ее мама была на работе.

– Кто пойдет на летучку? – спрашивал Коля. – Маша, иди ты.

– Я текст пишу, не могу.

– Никто не может.

Летучки – это такое мероприятие, где каждый отдел рассказывал главному начальству, что такого происходит в мире, о чем стоило бы написать. При этом, если сказать что-то не то, будешь сидеть, смотреть в стол и ждать, когда большое начальство оторется. А еще на летучках происходила критика вышедшего номера – когда кто-нибудь читает все, что написали другие, и критикует.

– А что заявлять?

– Спроси у народа, что у них есть, – сказал Коля. – У меня что-то голова болит. – Он полез в несгораемый со времен Гражданской войны сейф и достал бутылку красного вина.

Коля был эстет – пил только вино. Первую бутылку даже водой разбавлял. Потому что еще утро. Один к одному – полбокала воды на полбокала вина. А потом, часам к двум дня, у него вода заканчивалась и разбавлять было нечем, поэтому приходилось пить неразбавленным. Вот интересно – вино у него никогда не заканчивалось.

Я отправлялась опрашивать коллег.

С Игорем столкнулась в коридоре. Он шел почти счастливый, вытянув вперед руки. В растопыренных пальцах – маленькие бутылочки со спиртными напитками. Такие, какие раньше привозили из-за границы из мини-баров. По пять в каждой руке. Я понимала, что в левую руку, между пальцев, Игорь распихал бутылочки сам, а кто ему помог распихать мелкую тару в правую?

– Игорь, что у тебя есть? Я иду на летучку, – спросила я.

– Конго, – счастливо улыбнулся он и с любовью посмотрел на свои вытянутые руки.

– А что в Конго? Что там случилось?

– Конго – это Африка, – продолжал улыбаться, теперь уже мечтательно, Игорь. – Не ходите, дети, в Африку гулять. В Африке – гориллы и злые крокодилы…

– Да ну тебя, – рассердилась я. – Настю не видел?

– Видел.

– Где?

– Вчера.

Побежала по коридору дальше. Настя сидела у фоторедактора Юлечки. Юлечка красила ногти. Настя смотрела, как Юлечка красит ногти.

Настя перевела страдальческий взгляд с Юлечкиных ногтей на меня.

– Он не хочет кольца покупать, – объяснила Юлечка, имея в виду Настиного жениха. – И гараж продавать не хочет.

– Понятно.

– Что у вас? – спросил меня главный на летучке. Я рисовала на бумажке цветочки.

– Конго, – сказала я. Главный молчал и ждал продолжения. – Африка, – пояснила я.

Главный выразительно поморщился.

– А напишите-ка про попкорн, – вдруг задорно сказал он.

– Про что?

– Про попкорн.

– Почему про попкорн?

– Интересно же, – возбудился главный. – Проведите расследование, поднимите материалы. Откуда пошло, почему стал популярный, кто придумал… Почему я должен вам объяснять, как писать материал? Живенько так, с юмором, с анекдотами…

– А информационный повод? – пыталась отбрыкаться я.

– Придумайте. Годовщину какую-нибудь. Или найдите изобретателя этой машины, может, у него юбилей со дня смерти.

На меня все смотрели с жалостью. Я вяло подхихикивала и кивала.

* * *

– Коль, надо писать про попкорн. Главный велел, – сказала я начальнику после летучки.

– Пиши, – сказал Коля. – Опять вода закончилась. – Начальник плеснул себе неразбавленного вина.

– Почему я?

– Ну, скажи Насте.

– Сам скажи.

– Я не могу. У меня текст, – испугался Коля.

Настю Коля боялся. Особенно в последнее время, за три недели до ее свадьбы.

Свои тексты Настя любила и очень ценила. Она приходила в кабинет Коли, садилась на стол и нависала грудью над Колиной головой. Коля пригибался, пытаясь выкинуть лишние строчки. Чем больше Коля черкал ручкой, тем ниже Настя наклонялась.

– Коля, ну Коля, – стонала Настя над каждым вычеркнутым словом, – хватит.

– Еще, – сопел Коля, – могу еще.

Однажды в этот момент в кабинет зашла Колина молодая жена. Увидела бабу на столе с внушительным бюстом и еще более внушительной попой. Баба сидела так, что когда Коля поднимал глаза, то упирался аккурат в ее бюст. Оба постанывали и не пойми чем занимались. Колина жена выскочила из кабинета.

– Подожди, – побежал следом за женой Коля, – это же Настя.

Жена была поймана и Колиными усилиями возвращена в кабинет.

– Это Настя. Она всегда так сидит. Ты ее видела? Она же это… не в моем вкусе, – объяснял на ходу Коля.

Настя сидела на подоконнике и пила Колино вино из Колиного стакана. Дверца несгораемого шкафа с торчащей из замка здоровенной связкой ключей была призывно открыта. Настя курила в открытое окно. Сквозило. Поэтому она сидела в Колином пиджаке, накинутом на плечи. Пиджак был маловат и жал ей в плечах.

– О, он у вас такой… – сказала Настя вошедшей в кабинет жене. – У-у-ух!

Жена опять выскочила из кабинета.

– Насть, ну ты что? – обиделся Коля.

– Слушай, а почему мужики женятся? – спросила Настя.

– Не знаю. По разным причинам, – ответил Коля.

– А ты почему женился?

– Ну, по любви. – Коля налил себе вина.

– Ну да, – сказала Настя и сплюнула на улицу. – А почему не женятся?

– Насть, иди работай.

– Иду, иду, – сказала она, допила вино и покорно слезла с подоконника.

– А может, родить и пусть уходит? – спросила она в дверях.

– Зачем тогда жениться?

– Логично.

Игорь пришел домой с повинной. Решил мириться. Даже три гвоздики купил и бутылку коньяка. Дверь открыла теща. И, не дожидаясь, выхватила гвоздики из рук зятя и по лицу его этими гвоздиками отхлестала. Игорь даже опешил. Да и цветов было жалко – зря деньги тратил. В общем, теща дверь захлопнула. Игорь сел, оперся спиной о дверь и стал думать. Смотрел на сломанные гвоздики и думал, что теща – стерва, мегера, чтоб ее… И что это она жену против него настраивает. Подумал Игорь, подумал – и стал в дверь ломиться. Бьется плечом, а теща по ту сторону кричит, что сейчас милицию вызовет.

– Марья Степановна, откройте, мне с Леной поговорить надо, – сказал он в дверную щель. От ударов плечо болело.

– Я щас с тобой так поговорю! – заорала теща. – Журналюга, твою мать, продажная.

– Я не продажная, – сказал Игорь, – я честная.

– Так хоть бы продажный был! – заорала теща. – С паршивой овцы хоть шерсти клок.

– Да, – мечтательно сказал Игорь, – продаться бы… Марья Степановна, мы же с вами интеллигентные люди, – сделал он еще одну попытку.

– Интеллигент нашелся. Щас менты с тобой интеллигентно поговорят. Алло! Милиция? Грабят! Насилуют, – театрально заорала под дверью теща.

– Лена, Лена, – простонал по другую сторону Игорь. – Пусти, а?

– Я щас так пущу, так пущу, – заорала теща. – У нее другой есть. Понял? Иди, откуда пришел. Всю жизнь девке сломал, африканец хренов. Черножопых он любит. Вот и пусть тебя черножопые обстирывают и кормят, а нас не трогай. Понял? Что это за работа такая? Про африканцев писать? Да у меня отец воевал! С вашими этими! Кровь свою проливал! Ты про него написал? Нет. А про этих пишешь. Сталина на тебя нет!

– Марья Степановна, – взвыл под дверью Игорь, – при чем тут Сталин? Не путайте божий дар с яичницей.

– Это Сталин у тебя яичница? Вот менты щас приедут, они из тебя яичницу сделают, козел, – орала теща.

– Мама, ну мама, – услышал Игорь слабый голосок жены из-за двери.

– Что мама? Не лезь, я сказала.

Игорь спустился вниз, вышел на улицу и сел на лавочку. В руках он так и держал пакет с коньяком. Выпив бутылку, вернулся к двери.

– Слышь, ты, верни книги, – заорал он в дверь и пнул ногой. – Все забери, книги верни.

– Пошел вон, пьянь, – тут же заверещала Марья Степановна. Как будто под дверью сидела. – Что брать? Голытьба. Бесштанник. Шмотье твое поганое я все повыкидывала.

– Лену позовите, пжста, – ласково сказал Игорь.

– Дорогу сюда забудь, – крикнула теща. – У Лены твоей хахаль есть. Понял? Давно есть. Понял?

Великий африканист сел на пол и уже сквозь пелену увидел, как теща приоткрыла дверь и кинула в него связку книг, перетянутых бечевкой.

Игорь окончательно поселился в редакции на диванчике в библиотеке. Когда от африканиста стало пахнуть не только протухшим винегретом, даже Коля понял, что надо что-то делать. Перед людьми было неудобно. Приходили посетители и натыкались на заросшего вонючего мужика, который ел из банки винегрет и смотрел недобро. Африканист отрастил к тому времени усы и бороду, так что вареные свекла с картошкой цеплялись за растительность и падали. Игорь, правда, раскладывал для трапезы на столе листы – чьи-то тексты, верстку…

– Это наш лучший африканист, – объяснял людям Коля.

Посетители смотрели недоверчиво.

– Там белых скоро не будет, – говорил пьяно и радостно Игорь, – всех вырежут.

– У него сейчас сложный период, проблемы в семье, – объяснял посетителям Коля, – пойдемте…

В библиотеке собралось немыслимое количество стеклотары. Игорь покупал себе к вечеру «мерзавчик» или «чебурашку». Выпивал и ложился на диванчик в библиотеке с книжечкой.

А секретарша Таня все время бегала по редакции в поисках чашек из сервиза приемной главного и зама, которых все равно оказывалось меньше, чем блюдец. Чашки пропадали у международников. Таня точно помнила, что чашку просила Настя, своими глазами видела, как Настя пила из нее чай, а потом чашка испарялась.

– Насть, где чашка? – спрашивала Таня.

– Не знаю, на столе стояла, – отвечала Настя.

Пропажа могла обнаружиться дня через два – на Настином столе.

– Юля, чашки у международников пропадают, – жаловалась Таня.

– Так залезь в тумбочки, – посоветовала Юля.

– С ума сошла?

– Тогда подавай главному чай в блюдечке.

Таня полезла по тумбочкам. В Настином столе она обнаружила квитанции за коммунальные услуги и фотографии – Настя, совсем пьяная и почти голая, танцует на столе.

В тумбочке Игоря, в нижнем – самом вместительном – ящике, Таня нашла чашки из сервиза. Грязные, с почерневшим ободком и глазками плесени на дне от остатков кофе. Там же валялись спитые чайные пакетики и в ряд стояли банки с пищевыми отходами, которые раньше были салатами.

Таня забрала чашки и закрыла тумбочку. «Немудрено, что от него жена ушла», – подумала она и пошла мыть руки.

Колю вызвал главный редактор.

– Николай, что у вас происходит в отделе? – спросил он.

– Все хорошо, работаем, – радостно сказал Коля.

– Надо решать вопрос с Игорем, – намекнул главный.

– Надо, – согласился Коля. – Решим. Вот он, кстати, текст сдал. Очень хороший.

– Опять про диктатора?

– Опять.

– Может, хватит? Давайте про Европу напишем. А то у вас одна Африка на международных полосах.

– Хорошо, будет про Европу.

Надо отдать Игорю должное – тексты свои африканские сдавал он регулярно. Диктаторы с непроизносимыми многоступенчатыми именами его восхищали. Он писал так, что ничего нельзя было понять. Как ему удавалось – загадка. Игорь не знал ни одного иностранного языка. Юлечка, отвечавшая за подбор фотографий, вечно страдала – они все черные, на одно лицо.

– Этот? – подходила Юлечка к Игорю и совала ему под нос листочек с мужиком в леопардовой шапке.

– Нет, – говорил Игорь, – тот красивый.

– А этот некрасивый? – спрашивала Юлечка.

– Нет.

Юлечка смотрела на африканиста, на фото диктатора, опять на африканиста и уходила…

– Игорь, хватит пока про Африку, – сказал после разговора с главным Коля.

Игорь кричал и размахивал руками. Он говорил, что Европа – в жопе, а будущее – за Африкой. И если Коля с главным не поставят этот текст, то журнал не сможет назвать себя приличным изданием. Все напишут, а мы – нет.

– А кто еще про Африку пишет? – спросил Коля.

– Все, все, – кричал Игорь.

– Ну кто?

Игорь замолчал. Он знал, что никто.

– Мировая пресса, – нашелся он.

– Вот пусть мировая пресса и пишет, а мы не будем, – сказал Коля.

После этого Игорь запил всерьез. На него не обращали внимания, потому что редакция готовилась к юбилею главного. Не просто колбаску покромсать и сырок разложить, а все как у людей. Гостей ожидалось много. Водитель главного таскал выпивку ящиками. Решили отмечать в кабинете. Это был такой кабинет, каких сейчас уже нет. Огромный. Со столом, утопленным в глубине. С видом из окна. Там же проводились собрания, планерки и пьянки в особых случаях. Народ собирался. Все принарядились, подкрасились… Решали, кто первый из отделов будет поздравлять.

– Вы Игоря только не показывайте, – посоветовала Коле Юлечка.

– Я ему в кабинет принесу, – пообещал Коля.

Торжество было в разгаре. Главный принимал гостей и подарки. Юлечка с Колей танцевали. Тут в дверях появился Игорь.

– Игорь, – кивнула на дверь Юлечка.

– Нормальный вроде, – сказал Коля. – Я же ему приносил и велел не высовываться.

Игорь действительно мирно стоял в дверях и смотрел на всех с улыбкой. Потом подсел в уголок к столу и аккуратно взял пластиковый стаканчик. Пока кто-то говорил тост, он не пил, держал стаканчик и слушал, улыбаясь. Когда все выпили, Игорь тоже выпил. Через некоторое время, когда Юлечка танцевала с главным, а Коля звонил жене и говорил, что задерживается, Игорь сделал то, что сделал.

– Коля, скорее, – выбежала в коридор, где разговаривал Коля, Юлечка.

– Что?

– Игорь.

Юлечка потащила Колю в кабинет главного. Никто не танцевал. Все жались к стенкам и смотрели в одну сторону. Около стола главного редактора, стеснительно отвернувшись к окну, стоял Игорь. И справлял нужду.

– Игорь, прекрати, – кинулся к нему Коля.

– Не могу, – ответил африканист, показывая на льющуюся на исторический паркет струю. – Ты посмотри, как красиво.

– Что? – перепугался Коля, скосив глаза на Игоревы брюки.

– За окном. Огни, – мечтательно сказал Игорь, стряхивая капли.

– Что ж ты наделал? – с ужасом спросил Коля, окончательно протрезвев. Игорь стоял в луже мочи и улыбался.

– Это вам за Африку, – ласково сказал он. – Насрать я хотел на вашу Европу. То есть нассать.

Юлечка, секретарша Таня и бухгалтерша прибежали с листами бумаги и начали лихорадочно раскладывать на полу.

– Чем воняет? Водки кто-нибудь нальет? – поднял голову от стола пьяный классик отечественной журналистики.

Коля, уводя Игоря из кабинета, плеснул классику водки.

– Не хочу, – нудел Игорь, вися на Коле, – мне нужно к главному подойти. Я хочу ему рассказать. Про Африку.

– Расскажешь, завтра все расскажешь, – говорил Коля.

Игорь после этого пропал на неделю. Юлечка позвонила его жене и сказала, чтобы Игоря забрали. В редакции его с тех пор называли «писающий мальчик». Нет, его не уволили. Спустя неделю он уволился сам, обвинив главного в расизме.

Журнал продолжал жить своей бурной редакционной жизнью.

Настя таки вышла замуж. Заодно выяснилось, зачем Жоре понадобился поход в загс. Когда Настя забеременела, Жора сдержал обещание – собрал вещи и ушел. Точнее, уехал. В Америку. Ему не давали визу, а после женитьбы дали. Настя стала «соломенной вдовой», потому что развестись не успела. Или Жора не захотел. Исполнилась и другая мечта Насти – она стала редактором отдела. Вместо Коли.

Коля ушел в бизнес. Не по доброй воле. По зову тестя, который организовал какую-то строительную контору. Бизнес семейным не стал – Коля развелся с женой. Потому что тесть достал. И бизнес его достал.

Коля вернулся в журнал обозревателем и домой – к маме. Стал серьезным и солидным.

Коля больше не сидел в редакции, а только заходил. В один из таких заходов влюбился в Юлю. Самое ужасное, что он влюбился всерьез.

Тогда только появился джин-тоник в жестяных банках, и Юля его распробовала на пару с секретаршей Таней. После двух банок Юля начинала хохотать на весь закуток, служивший редакционной столовой, а Таня переносила туда телефонную трубку. Ей только недавно поставили новый телефон вместо старого, на толстом проводе.

– Гениальное изобретение, – говорила Таня, держа в руках трубку, – надо тому человеку, кто это придумал, памятник поставить.

– Таня, включи автоответчик, – хохотала Юля.

– Не могу. Еще… – Таня смотрела на часы, – десять минут до конца рабочего дня.

– Но ты же уже не работаешь?

– Работаю, – говорила Таня и показывала трубку.

Если в столовую заходил кто-нибудь из начальников, Таня сжимала трубку между коленями. Она ее так прятала.

– Ты чего трубку прячешь? – хохотала Юля. – Ты лучше банку спрячь.

– Юль, тебе хватит, – говорил Коля, когда Юля открывала очередную банку джин-тоника.

– Коля, не нуди, – отмахивалась она.

– Юль, что тебе еще надо? Коля – перспективный, ты все про него знаешь, он ведь порядочный, точно женится, – говорила ей Таня.

– Ой, ну хватит. Знаю. Не хочу я замуж. Коле ужины нужны и завтраки. И чтобы на выходных к теще на чай. Нет уж.

– Дура ты, Юль.

– Коля, дай до зарплаты, – просила Юля.

– Сколько? – спрашивал Коля.

– Откуда я знаю сколько? – обижалась Юля.

– На что конкретно тебе нужно?

– На все!

Юля с собой боролась как могла. Коля тоже боролся с Юлей как мог. Они договаривались встретиться и выпить кофе – Юля забывала. Он приглашал ее в кино – она опаздывала. К тому же Юля, отличавшаяся фотографической памятью и дотошностью, могла перепутать фотографии. Поставить не ту. Или не того года. Ни к чьим текстам не путала, только к Колиным. Коля думал, что она специально. Юля пожимала плечами и думала, что «не судьба».

Знакомство с Колиной мамой Юля тоже сорвала.

Юля пришла в гости. Колина мама испекла пирог и поставила парадный чайный сервиз. Попили чай, съели пирог. Юля непривычно молчала. Колина мать решила, что девушка, несмотря на спорный внешний вид, тактичная. В любом случае лучше, чем бывшая. Та вообще Колю из семьи забрала. Ему теща стала роднее матери. У Юльки после вечернего загула так раскалывалась голова, что даже говорить было больно. Ей хотелось кофе, джин-тоника, чего угодно, только не чаю.

– А покрепче можно? – буркнула она Коле тихо, чтобы его мама не услышала.

– Сейчас, конечно. Колюня, передай заварной чайник, – услышала Юльку мама.

– Мама, Юля вчера много работала, у нее голова болит… – сказал Коля.

– Может, цитрамончику? – обеспокоилась милая женщина.

– Покрепче, – процедила Юля Коле.

– Анальгинчику? – удивилась Колина мама.

– Нет, ничего у нас не получится, – сказала Юля Тане, когда та спросила, как прошло знакомство. – Ну не могу я.

– Зря, – сказала Таня.

Коля продолжал ухаживать.

Юля сидела на работе. К ней зашла Настя – попросить найти карточку для текста.

– Как вообще дела? – спросила Настя, пока Юля рылась в базе.

– Нормально. А у тебя?

– Тоже. Устала. Надоело все.

– Надо в отпуск.

– Надо.

– А дочка как?

– Нормально, тьфу-тьфу. Представляешь, Жора в Москву приезжал и не захотел ее увидеть. Передал деньги – и все.

– Деньги? Надо же!

– Да, он там вроде зарабатывать стал. Что-то из своей диссертации публикует. Не знаю. И знать не хочу.

– Ну, хорошо что хоть деньгами помогает.

– Ой, не знаю я, что хорошо, а что плохо. Может, и зря я тогда за него замуж вышла.

– Зато у тебя дочка есть.

– Да, есть. А мужика нет. Знаешь, он говорит, что стал спать по четыре часа. Ему дочка снится. Он просыпается и не может уснуть.

– Твоя дочка или от бывшей?

– Не знаю. Не уточняла.

Юля оторвалась от компьютера и посмотрела на Настю. Настя плохо выглядела. Действительно была очень упавшая. И очень несчастная. Как будто обухом по голове ударили.

Юля, разбиравшаяся в выражениях лица, испугалась. За Настю. И за себя. Наверное, в тот вечер она решила, что у нее есть Коля. Рядом. Только руку протянуть. И решила попробовать еще раз. Она позвонила ему и пригласила на ужин. Домой.

– Я даже котлеты пожарила, представляешь? – рассказывала утром следующего дня Юля секретарше. – Я просто не слышала. Честно. Он пришел раньше. Почему он мне не верит?

– Дура ты, – сказала Таня.

То, что Коля пришел раньше, – это вряд ли. А то, что Юля могла перепутать время, – запросто. Юля, по ее словам, была в душе и мыла голову, поэтому не слышала звонка в дверь. Коля подождал и ушел. После этого, когда она одна ела свои пересоленные и переперченные котлеты, он позвонил и сказал, что все, хватит.

Коля не перестал ее любить. Просто так получилось. Он уволился из журнала, перешел в информационное агентство, которое отправило его собкором в другую страну.

Перед отъездом он позвонил и предложил поехать с ним. Она сказала, что ей и здесь хорошо.

Они не видели и не слышали друг друга года два. У нее были скоротечные неперспективные романы, у него – все говорили, что у Коли все хорошо.

– Все, я решила, еду к Коле, – сказала как-то утром Тане Юля.

– Ты думаешь, он тебя ждет? – Таня реально смотрела на жизнь.

– А куда он денется? – хохотнула Юля.

Она позвонила Коле в заграничный город и сказала, что любит его и хочет с ним жить. Может уехать хоть завтра. А Коля… Коля сказал, что женат и три месяца назад у него родился сын. Юля бросила трубку. Коля перезвонил и предложил приехать в гости – познакомиться с женой, которая умница и красавица, и посмотреть на сына. Юля опять бросила трубку. Коля опять перезвонил и пожелал ей счастья.

Юля тогда вышла замуж и начала пить.

– Что ты с собой делаешь? – спрашивала Таня.

– У меня все нормально, – отвечала Юля.

Муж, как считала Таня, точная Колина копия, Юлю зашивал. Раз в год. Когда проходил срок, Юля отрывалась. Пила сутками. Приходила пьяная на работу. Таня с Настей ее прикрывали, отвозили на такси домой. Юля срывала номера. Но даже главный не вызывал ее на ковер. Он знал, что делать с пьяным африканистом, а что делать с пьяной девушкой – не знал. Хотел помочь, но не понимал как. Мог только не увольнять.

А потом… Журнал перестал существовать. Закрылся из-за отсутствия финансирования. Как многие журналы в то время. Все разошлись по разным местам, и даже Таня не знала, что стало с Юлей. Слышала только, что муж ее бросил.

Юля еще раз вышла замуж и сменила фамилию. Жила в счастливом браке солидный срок. Муж, младше Юли на шесть лет, встретил ее уже кристально трезвую, ухоженную и печальную. Влюбился, женился. Ее прошлое его не интересовало. Он смотрел на нее и восхищался – Юля всегда знала, что надо делать. Она устраивала карьеру нового мужа – поехать учиться, сдать на MBA, отправить резюме. Секрет был в ее наплевательском отношении. Ко всему. К мужу, к жизни, к себе. Она работала женой. Работодателем был муж. Работу она всегда делала хорошо. Юлю как атрофировало. Она стала одинаково приветливой и одинаково терпимой. Муж был слишком занят своей карьерой, чтобы вникать в причины. Впрочем, другой Юли он и не знал. Ее несло по течению. Она плыла, не барахтаясь, не работая ни руками, ни ногами. День прошел, и ладно.

Замуж – в этот последний раз – она вышла, когда потеряла ребенка. Точнее, отказалась от ребенка.

Коля появился в Москве тогда, когда Юля, брошенная тогдашним, первым, мужем, сидела одна на кухне и допивала вино. В дверь позвонили. Юля пошла открывать. Коля стоял на пороге с цветами и тортиком.

– Привет, – сказал он.

– Привет, проходи, – сказала она.

Они сидели на кухне. Коля пил чай. Юля ела торт, потому что была голодная. Она давно сидела на вине и сигаретах – голода не чувствовала. А когда увидела этот чудовищный торт – с засохшими розочками, поняла, что хочет есть.

– Ты чего приехал? – спросила она.

– По делам, – ответил Коля.

– Понятно. Когда назад?

– Через неделю.

За эту неделю Коля так и не появился у мамы. Он жил с Юлей.

Утром следующего дня она проснулась с противным послевкусием – сливочный крем, сигареты, вино, Колины поцелуи. Пошла в ванную. Оттерлась мочалкой, помыла голову. Зашла на кухню в поисках вина. Увидела остатки торта на столе и еле успела добежать до туалета. Пить больше не хотелось, хотелось жить.

Коля вставал, жарил себе яичницу и убегал по делам. Юля сидела и ждала его. На второй день решила что-нибудь приготовить к ужину. На третий – отмыла квартиру. На четвертый – перестирала все белье. На пятый – сделала маникюр, на шестой – поняла, что любит Колю.

Они сидели на кухне. У него утром был самолет. Он купил бутылку хорошего вина. Юля крутила бокал, рассматривала цвет, нюхала, отпивала маленькими глотками.

– Как ты живешь? – спросила она.

Странно, но за эти дни они практически не разговаривали. Коля ничего не спрашивал, она тоже. Молча ели, ложились спать, вставали.

– У меня жена и двое детей, – сказал Коля.

– Ты ее любишь? – спросила Юля.

– У меня двое детей, – ответил Коля.

Он приезжал к ней раз в три месяца. Иногда раз в полгода. Она ждала. С ужином. Бегая к двери, выглядывая в глазок.

– Ты ее бросишь? Мы будем вместе? – спрашивала Юля.

– Да, – отвечал Коля.

Он рассказал жене про Юлю. Жена – умница и красавица – сказала, что не держит. Держала работа. Он так думал. Считал, что здесь будет никому не нужен. Еще он думал, что там – дом, дети… А здесь – здесь только Юля. Еще мама. Но мама не простила Коле отъезд и женитьбу. Она считала, что он опять ее бросил. Как тогда – когда женился. Опять променял ее на другую, чужую, семью. Коля не спорил и отделывался редкими звонками и подарками по праздникам.

Несколько раз он приезжал в Москву с багажом. Жил, покупал билет, чтобы вернуться за остальными вещами, и… оставался там. Дома. Приезжал к Юле за оставшимися у нее чемоданами, опять жил… и снова уезжал. Разобраться с работой, с детьми, с выплатами за дом…

Дети. Юля видела фотографии Колиных детей. От Коли – только взгляд. Упертый. Рассудительный. Остальное – от жены. Красавицы.

Она не должна была забеременеть. Никогда не предохранялась, и ничего. За столько лет. Юля ни разу даже не подумала об этом. Нет – и нет. По врачам не бегала. А тут – беременность. Коли нет. Он тогда надолго пропал – выбирал школу для старшего сына, устраивал младшую дочь в садик, работал, как подорванный: последний взнос за дом надо было внести. На работе – кадровые перестановки. В общем, хлопоты.

Они только первое время перезванивались часто. Потом все реже. Коля был вынужден считать деньги. Потом он просто звонил и говорил, когда приезжает. Она ждала. Коля получался таким капитаном дальнего плавания. В принципе идеальный вариант. Юля привыкла. И жена Колина привыкла. Обе знали, что уже ничего не изменится. Прошел момент, когда может измениться – тогда, с чемоданами. А раз тогда не случилось, то уже не случится.

Юля не сказала Коле про беременность. Все рассчитала – родит, Коля приедет и увидит уже готового младенца. Тогда она опять поверила в то, что все будет по-другому. А вдруг он бросит жену? Хотя там двое детей, а здесь – один. Но от нее. Шаткое, но равновесие. Юля представляла, как Коля позвонит в дверь, а она выйдет встречать его с таким кружевным кульком на руках. Он плюнет на свои чемоданы и останется. А если даже не останется, то что ж с того. Юля для себя родит. Как Настя. Пора уже.

Юля ходила беременная красавицей. Все в женской консультации обзавидовались. Говорили, мальчик будет. Девочки красоту матери забирают, а мальчики – наоборот. Она даже не сомневалась, что ребенок от Коли будет лучше всех. Видела же она фотографии его детей. Так что – проверенный вариант.

Родилась девочка. Юля ее никак не назвала.

– Пиши отказ, – сказала медсестра в роддоме. Юля посмотрела на девочку и написала отказ. Ее хромосомы с Колиными не так переплелись, не так склеились. Дали сбой. Что-то перемкнуло. Должна была получиться красавица, а получилось…

Юля слушала врача – наследственность, возраст, диагностика… В принципе можно выходить. Точнее, поддерживать. Но не в этом случае. Растение.

– Но она же дышит, – сказала Юля, – сама.

– Дышит. Но мозга нет, – сказала врач.

– Совсем?

– Совсем.

– Но ведь есть такие. В центрах специальных. На Западе… – Юля в этот момент лихорадочно соображала, вспоминая картинки из телевизора. Дети с синдромом Дауна раскладывают кубики, рисуют, поют песни.

– Вам это под силу? – спросила врач, с сомнением посмотрев на Юлю и в ее карту, где в графе «Отец» стоял прочерк.

Девочку забрали в больницу.

– Думали, что умрет, а она живет, – сказала врач.

Юля лежала на диване и смотрела сериалы. Один за другим. Много дней подряд. А потом встала и поехала в больницу. Сказала, что не мать, а журналистка. Нужно для материала. Привезла памперсы, детскую смесь. Смотрела на дочку и на других деток. Приехала домой, легла и уснула. Спала почти двое суток. Просыпалась, шла в туалет, пила воду и опять засыпала. В какой-то момент, сквозь туман, подумала, что хорошо бы вообще не просыпаться. Зачем?

Юля ездила в больницу три раза в неделю.

– Не надо, нечего тебе тут делать, – сказала ей медсестра. Никогда с ней не разговаривала, а тут подошла. Юля, не проронившая за это время ни слезинки, расплакалась.

– У нее лицо Колино, – сказала она медсестре, – копия.

– Иди, не надо, иди живи. В церковь сходи.

– Я в это не верю.

– Не верь. Хуже не будет.

Юля в больницу больше не поехала. Позвонил Коля. Сказал, что приезжает.

– Не надо, – сказала Юля. Она думала, что он переспросит: «Почему не надо?», «Что случилось?» – но он не переспросил. И не приехал.

С тех пор Юльку и атрофировало. Она ничего не чувствовала. Даже когда снова замуж выходила. Даже когда опять жить пыталась. Не получалось. Она не хотела ни напиваться, ни сидеть на таблетках. Ничего. Все вокруг, включая мужа, считали, что она счастливая женщина. Только немного холодная.

Когда рассыпается пазл

Я очень любила пресс-ланчи, особенно если организаторы – профессионалы. Назначать мероприятие не раньше двенадцати – чтобы все проснулись, проводить в центре – чтобы доехали, быстро свернуть – чтобы не устали.

На пресс-ланчах лучше сидеть в уголке, а не в середине. С краю всегда остаются бутерброды какие-нибудь. А в середине, по закону стола, все сразу съедят. Опять же, если сесть в уголке со знакомой, то можно и поболтать. У меня была приятельница по пресс-ланчам – Нинка. Мы никогда не встречались в нормальной жизни, только на таких мероприятиях. Садились в уголке и шептались.

Нинка была известной журналисткой. До того как забеременела. Работала в ежедневной газете. Она поняла, что беременна, на летучке. Было лето. По дороге на работу, в переходе у метро, Нина купила сливы. Килограмм. Пришла, включила компьютер и, пока читала почту, съела все. Она сидела рядом с кабинетом начальника. К начальнику Нина испытывала физиологические чувства. Он курил трубку и пользовался каким-то удивительным парфюмом. Нина все собиралась спросить, каким именно, чтобы подарить такой же мужу, но не решалась. Начальника Нина узнавала по запаху – сначала появлялся запах, а потом начальник. Нина шалела от такого сочетания – табака и парфюма.

В тот день Нина тоже сначала почувствовала знакомый запах. И… ее чуть не вырвало. Она добежала до туалета, зажав рукой рот. Обошлось, но тошнота не прошла. Нина решила, что давление и переутомление.

Зашла в кабинет на утреннюю летучку.

– Простите, – сказала Нина. Уже все сидели. Начальник утрамбовывал табак в трубке. Это был ритуал. Все сидели и ждали, пока он выберет трубку из коллекции, стоящей прямо на столе, утрамбует табак и раскурит трубку. После этого начинали заявляться.

Начальник сделал несколько затяжек, выпустил дым. Нина почувствовала, что задыхается. Очень душно. Коллега начал говорить о пресс-конференции. Нина не слушала, думала о том, что очень душно.

– Меня сейчас вырвет, – сказала Нина вслух.

– Меня тоже, – сказал начальник, имея в виду заявку.

Нина кивнула, и ее вырвало сливами на стол.

Она была такого цвета, что никто даже не стал шутить по поводу бурного вечера. В тот же день Нина получила официальное подтверждение – беременна. Она продолжала ходить на работу, и ее еще два раза рвало на стол начальника.

– Все, иди домой, – сказал начальник.

– Деньги, – сказала Нина, вытираясь.

– Будут. Будешь получать, как получала, только не приходи больше, – попросил начальник.

Нина кивнула.

Она родила мальчика и через положенный срок вышла на работу. Работа не клеилась. Нина звонила домой и ничего не соображала.

– Увольняйся, отсиди сколько надо, потом приходи. Возьму. Если живы будем, – сказал ей начальник.

Нина села дома.

Пожарить омлет, сварить кофе, вытащить мясо из морозилки на ужин. Гриша – муж – два раза возвращался: забыл зонт и телефон. Был злой уже с утра. Хронически уставший. Владик тоже проснулся сердитый.

– Владик, вставай, мой хороший, – уже третий раз подходила к сыну Нина.

– Уйди, уйди, – бурчал Владик, не открывая глаз.

– Давай, нужно зубки почистить, одеться, давай, поднимайся. – Нина погладила его по спинке.

– Нет. – Владик ударил Нину по руке. Больно. Нина пошла докрашивать глаз. Она не любила утра. Утра какие-то бестолковые. Гриша тоже не любил утра – молчал, собирался на автопилоте.

– Пока, – бросал он Нине.

– Пока.

Она отводила сына в сад, заходила в магазин за молоком и хлебом и возвращалась домой.

Нина не хотела отдавать Владика в детский сад. Боялась. А вдруг он не поест и будет ходить голодный? А вдруг упадет или подерется? И вообще, как она без него? А ей что делать? Конечно, можно будет и в магазин съездить, и маникюр сделать, и в бассейн записаться. И встретиться с кем-нибудь. Так ведь ничего не успеваешь. Но на садике настаивал Гриша. Он говорил, что «ребенок должен социализироваться».

Владик пошел в сад. В первый свободный день Нина съездила в магазин и сделала маникюр. До бассейна так и не дошла. Но собиралась. Все подруги работали и могли встречаться только по вечерам. А по вечерам не могла Нина. Потому что нужно было забирать из сада Владика и встречать с работы мужа. А Гриша любил, чтобы его дома ждали.

А Нина ждала Владика из сада. И время отмеряла от и до – до забирания осталось еще три часа, еще час. Иногда время летело быстро – пока в ремонт обуви сходишь, пока из химчистки вещи заберешь, пока ужин приготовишь… А иногда очень тяжело было. Особенно поначалу. Нина даже пару раз забрала сына после обеда. Владик обрадовался – спать не надо. Нина обрадовалась, что он обрадовался. Но воспитательница и Гриша сказали, что «это не дело». Либо ходит, либо нет. Но Нина все равно старалась прийти вечером за Владиком пораньше. Чтобы он не сидел и не ждал ее. Но Владик все равно ждал – сидел рядом со своим шкафчиком и смотрел на дверь. Как волчонок – весь подобравшийся. Нина заходила, обнимала его, и он обмякал на ней, растекался всем тельцем.

Нина смотрела иногда сериалы или ток-шоу. Но сама себя останавливала. Иначе совсем отупеешь и станешь домохозяйкой. А Нина считала себя девушкой грамотной и все время сама себе говорила, что, если захочет, вернется на работу. Хоть завтра. Ведь работала же она до Владика. Просто сейчас все равно придется выбирать – или ужин для Гриши, или работа. Не будет же она, как Катька, кормить своих замороженной пиццей. А потом, Катька – подруга по бывшей работе и тоже молодая мама – вообще не видит ни мужа, ни дочку. И вся зарплата на няньку уходит. Какой смысл работать? А нянька даже хуже, чем детский сад. Дочка Катькина еще маленькая, не говорит. Но Катьке и дела нет – что там чужая тетка с ее ребенком делает? Нина смотрела передачи – кошмар. И бьют, и голодом морят, и издеваются. Катька по вечерам задерживается, приходит поздно, скандалы с мужем Гариком каждый день. Гарик всегда про Нину Катьке говорит – вон, мол, Нина дома, и все хорошо. Но Катьке надо куда-то выходить. Она так и говорит – не ходить, а выходить. А Нине не надо – утром как посмотришь в окно, и совсем ничего не хочется. Солнца нет, дождь, ветер. И какой смысл? Только промотаешься день, устанешь как собака…

Нина была по-собачьи дисциплинированна. Характер такой. Ей нужно было знать, что будет сейчас, что через час. Она была привязана к ритуалам, распорядку дня. Режимная девушка.

Раньше она к домашнему компьютеру не подходила. На работе хватало, потом некогда. К тому же на компьютере работал Гриша. И там было все его – файлы, папки, письма в почте, избранное. Гриша как приходил – сразу к компьютеру кидался. А Нине было не до того. То, что она к компьютеру подошла, тоже случайно получилось. Вытирала пыль и случайно кнопку на процессоре включила. Села. Залезла в Интернет. Полистала сайты для молодых мам, зашла на сайт своей бывшей работы. Не заметила, как час прошел.

Так у Нины и получалось по распорядку дня – час в Интернете. Ничего особенного – Нина набирала привычные адреса. Даже в избранное их не заносила, чтобы Гришу не раздражать. А то он увидит, что она смотрит всякую ерунду – про звезд, про чужие семьи, и перестанет ее уважать. У Нины даже последовательность появилась – сначала она читала новости про звезд, потом на другом сайте про жизнь в стране, потом лазила по баннерам.

Как-то утром Нина по привычке включила компьютер ногой. Она всегда ногой включала. Процессор стоял на полу – неудобно. Нина все собиралась до магазина доехать и купить компьютерный стол с таким ящиком специальным. Компьютер включился и выдал на экран непонятные мелькающие строчки. Нина выключила и включила снова. То же самое. Она сидела и смотрела на экран. Нина всегда впадала во временный ступор, когда привычные ритуалы рушились. Ей и на работе Катька про это все время говорила – «не тупи». А Нина тупила, когда начальник менял задание. Они с Катькой работали в одном отделе. Вот подруга была молодец – быстро переключалась. Нина так не могла. Она вообще не понимала, как можно отменить давно запланированную тему. Все ведь уже решено.

Нина еще немного посидела, уставившись в экран, и позвонила Грише. Мужу она вообще-то не звонила в рабочее время. Считала, что это некорректно, когда жена названивает мужу и спрашивает всякие глупости. Нина не такая. Она никогда Гришу не беспокоила. Он сам звонил – в два и в пять. Всегда в два и в пять. Спрашивал, как дела, все ли в порядке. Вот если бы он позвонил в три или в шесть, Нина бы начала волноваться. Но Гриша был такой же, как она. Она вообще считала, что ей повезло с мужем.

– Алло, Гриш, это я.

– Кто? – Гриша был серьезен. Нина уже пожалела, что позвонила. От волнения у нее даже голос начал дрожать.

– Ну я, Гриш.

– Что случилось? Что-то с Владиком? – Гриша испугался. Он тоже привык, что жена ему не звонит.

Нина опять подумала, что Гриша такой же, как она. И какое это счастье.

– Нет, все в порядке. Просто у нас компьютер сломался.

– Как сломался?

– Не включается.

– Слушай, я не могу сейчас, позвони своей Катьке, пусть тебе по Интернету найдет фирму – ребята на дом приезжают и чинят. Только прямо сейчас вызывай. Мне вечером нужно будет доделать работу. Поняла?

– Да, хорошо.

Нина любила, когда муж был таким. Ей сразу становилось спокойно – Гриша сказал, куда позвонить и что нужно делать. Муж всегда знал, что нужно делать.

Она позвонила Катьке и взяла телефон. Вызвала. Через час приехал парень. Совсем молоденький. Прошел, застучал по клавишам, что-то объяснял – Нина не понимала ни слова, но кивала. Парень сказал, что надо что-то переустанавливать и это займет часа полтора. Нина ушла на кухню, чтобы не мешать. Периодически заходила и спрашивала: «Как дела?» Парень кивал.

– А это вам нужно? – крикнул из комнаты компьютерщик. Нина подошла и заглянула в экран.

– Тут из почты. Мне это убить или оставить? – спросил парень.

– Ой, лучше все оставить. Это мужа. – Она испугалась. Вдруг Гриша придет, не найдет чего-то нужного и расстроится.

Она не удержалась и заглянула в экран.

«Да, я тоже. Сегодня не получится. Завтра с утра. Целу», – прочитала Нина. Обычная переписка. Только «целу» странное.

Компьютерщик ушел. В два позвонил Гриша.

– Ну что, починили? – спросил он.

– Да, все в порядке.

– Ладно, пока.

Нина села к экрану. Хотела проверить, все ли осталось на прежнем месте. Парень по-другому расположил папки на рабочем столе. Все аккуратно, в два столбика. Но не так, как было у Гриши. Ладно, пусть Гриша разбирается. Нина щелкнула на почту. Парень все сохранил, как и обещал. Заархивировал.

Нина читала и медленно впадала в ступор.

У мужа была любовница. Судя по переписке, давно. Они встречались или до работы – с утра, или после. Она не просила, чтобы Гриша бросил семью, потому что тоже была замужем. Им было не только хорошо вместе, но и удобно – они оба были семейные, а значит, режимные. Правила одинаковые – нельзя звонить домой, нельзя хотеть большего, нельзя просить невозможного. Она даже спрашивала у Гриши, как Владик. Выздоровел ли? Нина вспомнила, что Владик болел гриппом две недели и в сад не ходил. Может быть, у нее тоже есть ребенок? Гриша писал ей банальности – скучаю, люблю, скорей бы… Нина и не знала, что он так может писать. Ей он никогда не говорил, что скучает и любит. Это было понятно без слов.

Интересно, как зовут эту девушку? Или женщину? Гриша ни разу не назвал ее по имени. Она старше Гриши или младше?

Нина выключила компьютер. Посидела в ступоре и опять включила. Перечитала переписку.

Это была не банальная интрижка. Гриша любил эту женщину. Дорожил ею. Советовался по работе. Значит, у них общее дело. Нина вспомнила присказку мамы: «Людей объединяет или общее дело, или общие пороки».

Гриша с этой женщиной мечтали о ночи. Хотя бы одной. Чтобы вечером уснуть вместе и утром проснуться вместе. Такая простая мечта. Они все время планировали – как это сделать? Но все время что-то не стыковалось. Если мог Гриша – Нина с Владиком была на даче, – то не могла она – муж дома. Или наоборот. Но все-таки мечта осуществилась. Даже больше, чем мечталось. Они провели выходные в доме отдыха. Целых две ночи и один день. Им было так хорошо, что даже страшно. Та женщина писала, что ей тяжело, что все время вспоминает те две ночи. Ложится дома с мужем, закрывает глаза и вспоминает те две ночи. «А Гриша вспоминал?» – спросила себя Нина. И прочитала ответ: «Да, я тоже вспоминаю». Потом они какое-то время не встречались – боялись, что так хорошо им больше не будет. Боялись, что не захотят расставаться. Что захотят быть вместе. Всегда. «С тобой невозможно жить. С тобой нужно дружить, спать, говорить. Но не жить, – писала она. – Мы бы с тобой развелись через неделю». Гриша соглашался. «Тебя нужно любить на расстоянии», – отвечал ей он.

Это так странно, думала Нина. Она ничего не заметила. Не почувствовала. А должна была почувствовать? Вот сейчас она чувствует: Гриша с этой женщиной – они по-настоящему близки. Так, как никогда не были они – Гриша с ней, Ниной. И теперь уже не будут.

Если бы компьютер не сломался, так бы ничего и не узнала? Но компьютер сломался – значит, это судьба? Значит, она должна была узнать? И что дальше?

Она сидела и думала – а где они встречаются? А что они делают вместе? А Гриша с ней другой? А она красивая? Почему она раньше не нашла эту переписку?

Нина заплакала. Она не знала, что делать. А что-то ведь надо делать. Нина решила позвонить Кате.

– Кать, это опять я.

– Да, только быстро. – Подруга была «в запаре».

– Слушай, а тебе Гарик изменял когда-нибудь? – начала издалека Нина.

– Нин, ты чего, сериалов насмотрелась? Давно тебе говорю – иди работай. А то совсем дома отупела. Вот звонишь мне и всякую ерунду спрашиваешь.

– Кать, прости. Просто скажи. Изменял или нет?

– Нет, конечно. Еще чего.

– А ты уверена?

– Конечно, я бы сразу заметила. Не слепая же.

– А если бы изменил, ты бы что сделала?

– Выгнала бы на фиг. Чтобы потом приполз и прощения просил. Нин, не темни, ты что-то про моего Гарика знаешь? Он, конечно, любит перед девицами хвост распушить, но никогда бы не пошел налево. Он меня любит.

– Нет, нет, что ты. Я просто так.

– Ну ладно, кончай смотреть сериалы. Пока, мне работать надо.

Нина опять выключила компьютер и посмотрела на часы. Кошмар. Она опаздывает за Владиком. Сегодня его нужно забрать пораньше – придет англичанка.

Нина не понимала, зачем Владику так рано нужно заниматься английским. Но Гриша настоял. Сам он ходил на курсы бизнес-английского – для работы. И считал, что если бы не его уровень знаний языка в объеме средней школы, то и работа была бы сейчас получше, и зарплата повыше. Англичанка Марина Михайловна нашлась в соседнем подъезде. Ходила два раза в неделю. Нина ее терпела.

Марина Михайловна даже из соседнего подъезда не могла прийти вовремя. Говорила, в половине пятого, приходила в пять. Могла сказать в четыре, а прийти в тридцать пять минут пятого. Нина – режимно-пунктуальная – смотрела на часы и отмечала опоздание.

– Так ведь нельзя, я не могу день построить. Нужно сидеть и ждать ее. А так Владик еще в саду бы поиграл. Он плакал, когда я его выводила: не успел железную дорогу достроить, – жаловалась Нина мужу.

– Зато она хороший педагог. И берет гуманно, – отвечал Гриша. – Попроси ее звонить вам перед выходом. Не проблема.

– А еще она потом чай садится пить, – продолжала Нина. – Я не могу ее слушать. Одно и то же.

– Скажи, что у вас другие дела. Нин, ты что, с одной преподавательницей разобраться самостоятельно не можешь? Не нравится тебе, что она чай пьет, не надо предлагать.

– Но неудобно же.

– Тогда не жалуйся.

Нина больше и не жаловалась. Один раз она сказала Марине Михайловне, что они идут в гости и сегодня чая не будет. Но Нина не умела врать, и Марина Михайловна обиделась. Нина видела, что обиделась.

Собственно, чая Нине было не жалко. Но Марина Михайловна начинала рассказывать про других своих учеников, про свои детские и студенческие годы. И рассказывала так, что Нина сразу отупевала.

– Так вот, Николай Иванович сказал, что меня нужно отдать в балет. Потому что у меня выворотность. А в балете главное – выворотность, – рассказывала Марина Михайловна.

Нина не знала, кто такой Николай Иванович и почему он фигурирует в этой истории. Нина и книги не все могла читать. Зато любила читать пьесы, где есть список действующих лиц – с именами, возрастом и характеристикой. Все понятно.

Марина Михайловна с балетной темы могла перескочить на профессиональную.

– Так вот Геночка мне и говорит: «Марина Михайловна, надо чаще встречаться». Представляете, Ниночка? Ой, Геночку я вообще обожаю. Такой умненький. Мама у него, правда, неприятная женщина. Этакая фефа.

Нина не знала ни Геночку, ни Геночкину маму.

Во время чаепития Марина Михайловна сметала с тарелки все, что бы Нина ни положила. Поначалу она выкладывала вафли, печенье, конфеты. Марина Михайловна не оставляла ничего. Только чаю просила подлить.

Куда только влезало – плоская как доска. Ни груди, ни попы. Только ноги – как два соляных столба. Нина даже жалела немного Марину Михайловну – с такой фигурой, конечно, ни мужа, ни детей не будет. Вот ей и поговорить не о чем – только о чужих детях и утках. И не с кем – дома-то никого. Только в гостях. И лицо всегда какое-то смытое. Марина Михайловна была блондинкой. Белесой. Как будто она умылась и вода смыла ресницы, брови, губы. «Хоть бы накрасилась, что ли», – думала иногда Нина. А утками своими англичанка уже замучила. Нина была один раз в ее квартире – все в утках. Чашки, чайник. Утки засидели шкаф, подоконник, полки… Нина как увидела уток, сразу поняла, что ей в Марине Михайловне не нравилось. Голос. Говорила – как будто крякала. Противно, на странном полутоне.

– Марина Михайловна, когда была маленькая, точно щипалась, – сказала Нина как-то Грише.

– Почему щипалась?

– Знаешь, всегда есть девочки, которые щиплются. Подойдут и ущипнут. У меня в детстве была такая подружка. Марина Михайловна точно щипалась.

– С чего ты взяла?

– Она уток собирает.

– Ну и что?

– Утки всегда щиплются.

– Это гуси щиплются, – не понял Гриша. – Нин, ну что ты к ней привязалась? Нормальная учительница. Главное, чтобы результат был.

Владик в отличие от Нины Марину Михайловну терпеть не желал. По дороге из сада – Нине приходилось отрывать сына от игры – Владик канючил: «Не хочу английский». Нина объясняла, как будет здорово, когда Владик поедет в другую страну, далеко, на самолете надо лететь. Там живут люди, которые говорят на другом языке. И Владик сможет понять, о чем они говорят. Или убалтывала его «всякими глупостями», как говорил Гриша.

– Когда бывает жарко? – спрашивала Нина Владика.

– Летом, – отвечал он, как научили в детском саду.

– Нет, зимой.

– Нет, мама, ты перепутала. Зимой снег и холодно, а летом жарко.

– Не перепутала. Зимой тоже бывает жарко, – заговорщическим голосом говорила Нина.

Владик открывал рот и смотрел на нее так, как будто она сейчас раскроет страшную тайну.

– Зимой бывает жарко в пустыне, – объявляла Нина.

Владик думал немножко и начинал радоваться:

– Правда, правда.

Еще у них была любимая игра в еду. Что можно есть? Нина перечисляла – лягушек, улиток…

– Нет, мама, нет, нельзя! – кричал от восторга Владик.

– А вот и можно. Их во Франции едят.

– А ты ела улиток и лягушек? – тихо спрашивал сын.

– Ела, – отвечала Нина.

Владик смотрел, выпучив глаза.

– Вкусно? – еще тише спрашивал он.

– Не очень. Но есть можно.

– А змею можно есть?

– Можно.

– А какие люди едят змею?

– Которые живут в Китае.

– И им вкусно?

– Вкусно.

– А что еще едят?

– Червяков, гусениц, кузнечиков…

Владик от восторга шел быстрее. Правда, как-то он рассказал про зиму летом и съедобных лягушек в детском саду. Воспитательница его поправила – так не бывает. Владик разрыдался: «Бывает, бывает. Мне мама сказала. Она знает». Вечером воспитательница посоветовала Нине позаниматься с сыном по временам года.

Нина пересказала это Грише.

– Нина, что ты ему голову забиваешь? Ему же еще в школу идти. Пусть говорит то, что положено. Он все равно объяснить не может – все путает. И нечего блистать эрудицией. Еще подумают, что он идиот.

Нина хотела одного – чтобы Владик не думал про английский и был в хорошем настроении. Ей хотелось, чтобы ему было весело и интересно. Ей хотелось, чтобы сын был не такой, как все. Она – такая, как все. Среднестатистическая. Без блеска. Так пусть хоть он будет другой. Пусть не с блеском, а хотя бы с искоркой.

Нина собралась и побежала в сад. Владик по дороге завел ту же песню: «Не хочу английский». Нина сначала молчала – все думала про переписку мужа. Про то, что ей только Марины Михайловны сейчас не хватало. Ей хотелось посадить Владика смотреть мультики, уйти на кухню и подумать – решить, что делать. А англичанка опять чай сядет пить. Владик продолжал ныть на одной ноте: «Не хочу английский, не хочу английский». Наверное, он ждал очередной истории. Но Нина забыла про их ритуал. Она не выдержала и сорвалась. Влепила Владику по заднице, прямо на улице. Владик от испуга зарыдал во весь голос. Мимо шла женщина.

– Что ж ты так кричишь? – спросила она Владика.

Владик зарыдал еще громче.

– Не пойду домой. Не хочу, – кричал он.

Нина схватила его за рукав куртки и дернула.

– Пойдем, я сказала. Сил больше никаких с тобой нет. Ноешь и ноешь. Как девчонка. – Нина уже тоже орала на всю улицу.

Владик не понимал, что случилось с мамой. Он перестал кричать и начал подскуливать. Нина тащила его за рукав. Владик шаркал ногами.

– Поднимай ноги. Сколько раз тебе говорить? Мы опаздываем, можешь идти быстрее? – Она дернула сына за рукав. Владик не удержался на ногах и упал. Прямо в лужу. И опять зарыдал во все горло.

– Вставай. Быстро, я сказала. И рот закрой. – Нина встряхнула его, поставила на ноги.

Владик опять заскулил, как подбитая собака.

– Хватит, хватит! – Она со всего маху дала сыну по губам. Владик замолчал. Резко. Нина вела его за руку не оборачиваясь. Смотрела вперед. Только в лифте взглянула на сына. Он стоял опухший, глаза еще мокрые, а на губках кровь.

Нина вздохнула, в спине кольнуло. Межреберная невралгия. Хроническая. Всегда болит, когда продует или перенервничает.

– А кровь соленая, – сказал он. – Ты меня когда ударила, я кровь глотал.

Нина заплакала. Встала на колени и обняла сына.

– Мама, не плачь, мне уже не больно. – Владик гладил Нину по голове. – Знаешь, как я тебя люблю? Вот так.

Владик обхватил Нину за голову и сжал. Отпустил, вздохнул и еще раз сжал. Чтобы сильнее было.

Нина обцеловала сына. Он тоже чмокнул ее в щеку и вытер рукавом рот. Всегда так делал – целовал и вытирался.

Марина Михайловна, как всегда, опоздала. Владик сидел на стуле, даже не ссутулившись, а просто согнувшись. Как будто у него живот болел. Бурчал себе под нос. Марина Михайловна просила повторить. Внятно. Владик ерзал, сползал со стула…

Нина поставила перед англичанкой чашку чая. Положила торт вафельный. Даже не разрезала. Забыла. Двигалась на автопилоте, как говорил Гриша.

Марина Михайловна проворно вскочила, по-хозяйски подошла к шкафу, достала нож. Нина смотрела на англичанку и даже не попыталась встать. Хотя терпеть не могла, когда чужие лезли в ее шкафы. Даже подруги. Марина Михайловна отрезала кусок и, жуя, начала говорить. Нина не слушала, просто кивала. Один раз встала и подлила чай.

– Так вот он ее бросил. Эту фефу. Представляете, Ниночка? Бедный Геночка. Я прямо не знаю, что делать. Мне надо сейчас срочно кого-то искать. А середина года – уже все занимаются. Мальчик-то какой хороший. Старательный. А теперь все псу под хвост. Эта фефа его забрала и к своей маме уехала. Звонила, правда, просила туда приезжать. Но я же не могу – это с двумя пересадками на метро. И за те же деньги. Отказалась, конечно. Хотя если бы она понимала, как Геночке со мной нравится заниматься, подняла бы цену. Сама я ей ничего, конечно, не сказала, зачем? Если не понимает – уже не объяснишь. Но на ребенке экономить? Я ведь права?

– Да, да. – Нина очнулась. Геночка – что-то знакомое. Ученик. Значит, Генину маму бросил Генин папа. И Генина мама уехала жить к своей маме.

– Что-то есть в ней неприятное, – продолжала Марина Михайловна, – взгляд такой мутный, тяжелый. Так что ничего удивительного. Сама виновата. Правда, Ниночка?

– Да, да.

Нина проводила Марину Михайловну и подумала: она тоже сама виновата? Подошла и посмотрела на себя в зеркало – может, у нее тоже взгляд мутный и тяжелый. Нет, скорее затравленный. Как мама говорит? Зайцы в глазах бегают?

Зазвонил телефон. Нина вздрогнула. Вдруг это она звонит? Любовница. Вдруг она решила, что может не только спать с Гришей, но и жить? Нина посмотрела на часы – пять. Значит, Гриша. Взяла трубку – впервые так осторожно. А вдруг не Гриша? А если Гриша, то вдруг он ей сейчас скажет, что все, конец.

– Алло? – шепотом спросила она.

– Привет. Как ребенок? – Гриша спрашивал как всегда. Никогда не говорил: «Как Владик?», «Как сын?». Всегда: «Как ребенок?»

– Нормально. Марина Михайловна только что ушла, – ответила Нина.

– Ладно, я задержусь сегодня. Ну, как обычно.

У Гриши на работе по вечерам проходили мозговые штурмы. Гриша говорил, что ненавидит их. Начальница приезжает к четырем и собирает их только в семь. Вот он и задерживается. А могли бы и с утра сесть. Впрочем, с утра он тоже иногда уезжал пораньше – на ранние совещания у другого начальника, который, наоборот, предпочитал приходить ни свет ни заря и требовал того же от сотрудников. Гриша жаловался, что так невозможно работать.

– Хорошо, – ответила Нина. Теперь, с новым знанием, она стала собирать пазл. Мозговые штурмы – это встречи с этой женщиной вечером, а утренние совещания – встречи утром. Нина никогда не помнила, в какой день недели – совещания, а в какой – штурмы. Помнила, что иногда они бывали часто, два раза в неделю, три. А иногда их отменяли. Может, надо было бы позвонить и уточнить у секретарши? Почему ей это раньше в голову не приходило?

Кстати, про пазл. Нина именно так и подумала – «собирать пазл». Катька, если бы услышала, сказала, что это выражение из ток-шоу. Но Нина, стоя с трубкой, смотрела на Владика, который собирал пазл. Кусочки были плохо вырезаны и не держались на своих местах. Владик начинал злиться. Нина знала, чем это закончится – Владик стукнет по уже почти собранному пазлу, и он разлетится по всей комнате. Сын будет плакать, а она – ползать по полу и доставать из-под кровати и шкафа фрагменты рисунка. Потом соберет картинку сама, но один кусочек обязательно окажется потерянным. В этот или в прошлый раз. Владик опять будет плакать и говорить, что такой пазл ему не нужен. Она будет его успокаивать и пообещает купить другой. А затерявшийся фрагмент найдется недели через две. Случайно. В коридоре. Или под ковром. Нина будет крутить его в руках и вспоминать, из какой он картинки. Не вспомнит и выбросит. У них тоже был семейный пазл. А теперь потерялся один кусок. И пазл стал плохой. Ненужный.

– Ты какая-то странная сегодня, – услышала в трубке Нина голос Гриши. И опять очнулась. – Голова болит?

– Да, болит, – ответила Нина.

– Магнитная буря. У всех сегодня голова болит. Ладно. Пока.

– Подожди, я хотела тебе рассказать… – начала вдруг Нина. Она ничего не собиралась говорить Грише. Потому что еще не решила, что говорить. Само собой сказалось. Сказалось, а дальше никак. Про почту, про найденную переписку, про то, что она все знает.

– Давай вечером. Ладно?

Гриша решил, что Нина хочет рассказать ему очередную историю про Владика в детском саду. Владик всегда что-нибудь смешное вытворял. Как все дети. Но Нине казалось, что Владик делал что-то особенно смешное. Она даже записывала одно время его высказывания и поступки в блокнот – «закипанка» вместо «запеканка» или «фусик» вместо «супчик». А потом бросила.

Хотя вот вчера забыла рассказать. Когда Нина пришла за Владиком, ему помогала собираться девочка. Доставала из шкафа куртку, шарф, торопила, говорила, что мама ждет.

– Кто это? – спросила Нина Владика по дороге домой. – Твоя подружка?

– Нет, мы просто теперь спим вместе, – ответил Владик. Оказалось, что девочку положили на кровать справа от Владика, потому что Толика – бывшего соседа по тихому часу – из сада забрали насовсем.

Вчера забыла рассказать, а сегодня уже не расскажешь. Нина вообще не знала, как теперь будет разговаривать с мужем. Она даже не решила, как будет жить дальше. И что вообще теперь делать?

Пока Владик не начал рыдать над пазлом, Нина набрала номер мамы. Она не знала, кому еще позвонить. Мама не отвечала. Нина даже обрадовалась. А что бы она ей сказала? «Мама, я узнала, что мне муж изменяет»? «И уже давно»? Но когда Нина уже хотела нажать кнопку отбоя, мама ответила.

– Мам, привет, как ты? – спросила Нина.

– Нормально, а что ты вдруг спрашиваешь?

– Просто так. Магнитные бури. У всех голова болит и давление скачет. Я волнуюсь, как ты там.

– У меня все болит и без магнитных бурь. Болит и болит. Какая разница – слабее или сильнее. Вот лекарство пошла покупать – врач прописал. Так одна упаковка семьсот рублей стоит. А ее на неделю. И курс – минимум три месяца. Да лучше сразу сдохнуть.

– Мам, тебе деньги нужны? Давай я привезу? И Владика возьму. Ты его давно не видела.

Нина загорелась идеей – она сейчас быстро соберет Владика и поедет к маме. А Грише скажет, что маме плохо и надо с ней побыть. И говорить ни о чем не надо будет.

– Да при чем тут деньги? Есть у меня. И не надо ко мне через всю Москву ехать. Два часа в дороге. Тем более ребенка тащить.

– Да я машину поймаю. И Владик будет рад – ему уже все дома надоело. – Нина хотела уехать. Чтобы не видеть Гришу.

– Нин, мне тогда вставать нужно, еду какую-то вам готовить. Убрать надо. А мне так не хочется. Я лежу сегодня целый день, книжку читаю. Давай завтра? Я тогда с утра в магазин схожу, куплю что-нибудь вкусненькое. И Владик же привык, что его здесь новая игрушка ждет. Он приедет, а игрушки нет. На машине ты еще дольше ехать будешь – пробки везде.

– Ладно, в следующий раз, – сказала Нина.

– У тебя случилось что? С Гришей? Или просто по матери соскучилась? – спросила вдруг мама, уже по-другому, серьезно.

– Нет, нет, все в порядке. Гриша на работе. Просто сама себя неважно чувствую. Тоскливо от этой погоды.

– Ой, ну что ты ноешь? – Мать взяла привычный тон. – Молодая еще. Мне вон уже шестой десяток, я и то не жалуюсь. А ты чего? Заняться нечем? Сходи куда-нибудь. Развейся. Сидишь в четырех стенах, как не знаю кто.

– Ладно, схожу. Целую тебя. Пока.

– Пока. Звони.

Нинина мать тоже была недовольна тем, что Нина сидит дома. Странно, что опять Катьку не вспомнила – всегда вспоминает. Какая Катя молодец. И ребенка родила, и дом ведет, и карьеру делает, и деньги зарабатывает.

Нина положила трубку и подумала, что будет, если она завтра приедет к маме с Владиком. На первые три часа их хватит. Потом начнут скандалить. Из-за ерунды. Мама даст Владику до обеда что-нибудь сладкое, Нина отберет, Владик раскричится. Сын разбалтывается, просто развинчивается, у бабушки – его ни уложить вовремя, ни накормить нормально. Будет только играть и мультики смотреть. Не заставишь ни почитать, ни порисовать. Нина встанет что-нибудь приготовить – будет спрашивать, где соль, где кастрюля. Мама начнет злиться и говорить: «Самой проще все сделать». Мама с внуком пойдет в магазин и купит какую-нибудь жуткую игрушку – робота-трансформера, например. Для десятилетних. Владик не сможет его собрать. Нина тоже не сможет. Опять начнется крик. К тому же маме придется про Гришу объяснять – она сразу почувствует, что что-то не так. Нина уже знала, что мама ей скажет – сама виновата. И правильно, что Гриша ее бросил. Потому что Нина бесхарактерная. Нина прямо услышала, как мать ей говорит:

– Ты, куда ветер подует, туда и полетишь. Не умеешь решения принимать. Все ждешь, что жизнь тебя сама вывезет. А так не бывает. Вот кто замуж позвал, за того и пошла. И ребенка родила, когда надо было карьеру делать. Еще бы успела двадцать пять раз родить. И сейчас – села сиднем и сидишь, не чешешься. Ни гордости, ни амбиций, ничего. И сына такого же растишь. Пристегнула к юбке и попу ему подтираешь. А он мальчик. Ему в этом мире жить. Здесь нужно уметь кулаками бить и зубами рвать. А он у тебя чуть что – в слезы. Смотреть противно. Отдала б мне его на недельку – я бы из него быстро человека сделала. И что за имя дали – Владик. Тьфу. Надо ж было такое придумать – Владислав.

Мама всегда говорила Нине одно и то же. Нина сначала вскидывалась, а потом надоело. Мать никогда не скрывала, что Гриша ей не нравится. Вообще никак. Она его, видите ли, не уважает. Потому что не за что уважать. Пафоса много, а толку – хрен.

Гриша родился и вырос в Туле – Нинина мать называла его «тульский пряник».

– Мам, а почему ты разрешила мне выйти за него замуж? – спросила как-то Нина.

– Так у тебя ж любовь была. И потом, мне, что ли, с ним жить? Твое дело. Я же тебе свою голову не приставлю, – ответила мать.

– Но у нас семья. Он нас любит.

– Да на здоровье. Я что, лезу? Пусть скажет спасибо, что у него такая теща – не видит меня и не слышит. Хотя иногда так хочется сказать ему пару слов – чтоб пафосу-то поубавилось. А то смотрит на меня, как будто я пьянь и рвань последняя. Или быдло какое. Нашелся аристократ хренов. У самого мамаша не дура выпить. Я ее помню на вашей свадьбе. Она быстренько водки наклюкалась. И подливала себе сама, не стеснялась.

– Мам, никто на тебя так не смотрит. Что ты выдумываешь? Какое быдло? Какая пьянь? Что ты опять завелась?

– А почему ты так с матерью разговариваешь? Что значит завелась? Не нравится? Не надо. Можешь найти себе другую. Вон к маме своего «тульского пряника» поезжай. Она у вас хорошая. А я плохая – и матерюсь, и ребенка порчу.

– Мам, ну что ты несешь?

– Это я несу? Конечно, я ведь только «нести» могу. Это вы у нас разговариваете. Ничего, я тебе еще понадоблюсь. Еще ты меня вспомнишь. И не звони мне больше. Сердце после твоих звонков болит. Только лекарств напьюсь, успокоюсь, так ты звонишь и нервы мне треплешь. Все, не звони.

Так заканчивались два разговора из трех. Даже если Нина давала себе обещание не отвечать, не реагировать, все равно они ругались. Нина потом плакала, перезванивала. Мать тоже плакала и бросала трубку.

Нина отогнала эти мысли и вспомнила, что пора кормить сына.

– Иди ужинать, – крикнула она Владику.

Сама зашла на кухню, открыла холодильник и поняла, что забыла приготовить ужин. Просто забыла. Мясо так и лежало в тарелке на нижней полке. Разморозилось.

Владик покорно пришлепал босой на кухню.

– Иди носки надень, – велела Нина.

– Не хочу, – ответил Владик.

– Сосиски будешь? Или пельмени?

– Сосиски? Пельмени? – Владик повторил, интонируя последний слог вверх, и даже подпрыгнул на месте. Нина позволяла ему есть сосиски с пельменями только в крайних случаях. У бабушки, например. Потому что считала эту еду неправильной и вредной. Зато Владик прямо трясся над упаковкой детских сосисок. Мог съесть штук шесть. Глотал не жуя. Запихивал в рот целиком. – Буду, буду, – закричал он. – Спасибо, мама.

– Так что, сосиски или пельмени?

– Сосиски и пельмени.

Сосиски сварились быстрее. Владик съел. На пельмени его уже не хватило. – «Оставлю для Гриши», – подумала Нина, закрывая тарелку прозрачной пленкой. Подумала и села. Значит, Гриша придет, и она накормит его пельменями. Значит, она никуда не уйдет. Значит, все будет как раньше. Нет, как раньше нельзя. Нина выбросила пельмени в мусорное ведро.

– Владик, иди купаться, – крикнула она.

Владик не ответил. Нина услышала шум воды и заглянула в ванную. Владик сидел и намыливал себе голову шампунем. Сам пошел, без напоминания. А обычно не загонишь. Значит, что-то чувствует. Нина потрогала воду – прохладная.

– Владик, вода же холодная. Ты же простудишься. – Она сделала воду потеплее.

– Мама, не сердись. Я больше не буду, – сказал Владик. Она посмотрела на сына – худенький, бледный, почти синий. Сидит с пенной шапкой на голове и смотрит внимательно. И зайчики в глазах бегают.

Нина вышла из ванной и заплакала. Включила воду на кухне, чтобы Владик не испугался. Она весь день тихо плакала – просто слезы катились, а тут не сдержалась – скулила, как Владик на улице.

Нина как могла успокоилась, плеснула себе в лицо холодной водой и заглянула к сыну в ванную.

– Мама, у меня вода все равно холодная. Можно, я вылезу? Я уже замерз, – попросил он. Нина вспомнила – если включаешь воду на кухне, в ванной ослабевает напор и течет холодная.

– Конечно, мой золотой. Давай скорее. – Нина обернула сына полотенцем и отнесла в комнату. Начинались «Спокойной ночи». Они всегда вместе смотрели «Спокойной ночи» – лежали на диване, обнявшись. Когда к мультику успевал вернуться Гриша, Владик усаживал и его на диван. Гриша говорил, что ему нужно переодеться и помыть руки, но Владик хватал его за брючину и не отпускал. Мультик в такие дни он не смотрел – смотрел на лица родителей. На маму и папу. И держал, вцепившись, обоих за руки.

– Ну что, пойдем, я тебе почитаю, – сказала Нина, когда они вместе допели «Спят усталые игрушки». Это тоже был их ритуал – петь вместе.

Владик лег, Нина взяла книжку и прилегла рядом. Прочитала абзац и спросила, не выдержав:

– Владик, а если мы будем жить вдвоем? Ты и я? Хочешь?

– А папа?

– А папа будет работать и приезжать к нам на выходные.

– А куда приезжать? Сюда?

– Не знаю, может быть, мы переедем в другую квартиру.

– А эта квартира в России?

Нина купила Владику карту мира и повесила над его кроватью. Она рассказывала ему про разные страны и разные языки. У Владика в голове все перепуталось. Поэтому он уточнял.

– Да, здесь, в Москве. Только в другом районе.

– Где бабушка живет?

– Может, там, где бабушка. Или в другом.

– А там по-русски говорят?

– Да, по-русски.

– Нет, не хочу, я хочу здесь жить. В Москве, в моем доме. С папой.

– Хорошо, хорошо.

Нина прочитала еще два абзаца, и вдруг Владик спросил:

– А мою кровать мы тоже заберем?

– Куда? – не сразу переключилась Нина.

– В другой дом.

– Не знаю. Может, и заберем.

– А игрушки?

– Заберем обязательно. Все.

– А шкаф?

– И шкаф заберем.

– А ванную?

– Нет, ванную нельзя забрать.

– И кухню нельзя забрать?

– Нет, нельзя.

– Нет, я не хочу в другой дом.

– Хорошо, Владик, не поедем в другой дом. Все, спать пора.

Нина поцеловала сына и вышла, прикрыв дверь. Владик ворочался и разговаривал во сне. Спорил. Видимо, с ней, с Ниной.

Она сидела и смотрела по телевизору фильм – с середины. Просто чтобы куда-то смотреть. Так и не решила, что делать. Гриша должен был вот-вот вернуться. Как обычно возвращался с мозговых штурмов. Теперь она знала – он вернется от любовницы. Смотрела на часы. Детские, в виде свиньи. По ним она учила Владика определять время. Большая стрелка двигалась слишком быстро. Вдруг зазвонил телефон. Нина опять посмотрела на часы. Никто ей не звонит в такое время. Нина взяла трубку.

– Алло?

– Нина, привет, это Игорь. А Гриша еще не вернулся?

– Нет. Еще нет.

– Ладно, извини, что так поздно. Передай ему, пожалуйста, что я звонил.

– Передам. – Нина положила трубку.

Ей стало плохо. Она легла поудобнее. Но телевизор все равно расплывался. И потолок кружился. «Скорей бы Гриша вернулся, – подумала она. – Вдруг я в обморок упаду? А там Владик. Надо встать и пойти намочить полотенце».

Игорь был давним приятелем Гриши. Адвокатом. Работал в известной адвокатской конторе. Вел все – от семейных дел до уголовных. Ничего особенного в звонке Игоря не было – Нина знала, что муж консультируется с другом по каким-то делам. И просто иногда обедают вместе. Но сейчас она испугалась по-настоящему. И вспомнила давний разговор. Очень давний. Хотя что значит – вспомнила? Она про него и не забывала.

Владик тогда только родился. Месяца два ему было. Нина с Гришей поругались. Нина не помнила из-за чего. Помнила только, что тогда она была не такой, как сейчас. Вытащила чемодан и начала бросать в него вещи. Свои и Владика.

– Все, не хочешь – не надо. Я проживу без тебя. И ребенка прокормлю, – кричала она Грише, кидая вещи.

Он тогда вырвал у нее чемодан, схватил ее за плечи и бросил на кровать.

– Только учти, ребенка я тебе не отдам. Поняла? Я найму Игоря, и он сделает так, что ребенок останется со мной. Ты поняла? Хорошо поняла? Запомни это.

Нина подумала – почему она тогда не ушла? Ведь нельзя жить с человеком, который говорит тебе такие вещи. А тогда не так было страшно, как сейчас. Тогда и работа была, и чувство независимости еще не притупилось. Она осталась, потому что ни на минуту не сомневалась – Гриша сделает так, как сказал. Наймет Игоря и отберет у нее ребенка.

Про тот скандал давно все забыли. И даже не вспоминали. Они с Гришей вообще не ругались. Так, спорили по мелочам. А зачем ругаться? Какой смысл? Только хуже будет. Нина заставила себя подняться с дивана и пошла к Владику. Сын спал, раскинув ручки. Как маленький. Уже большой, но еще такой маленький. А вдруг Гриша решил подать на развод и попросил Игоря все устроить? А вдруг он заберет у нее Владика? Хотя, если он будет с новой женой, зачем ему Владик? Нину начало подташнивать. Она пошла в туалет. Ее вырвало. Сосиской, которую она доела за сыном.

Нина давно для себя не готовила – только для мужа и сына. И доедала за ними то, что останется. Для себя она не умела готовить. Нина скрючилась на кафельном полу. Ее знобило. «Надо встать и пойти налить себе чаю», – думала она.

– Мама, – услышала голос сына Нина. Владик часто звал ее во сне. Она подходила, говорила «ш-ш-ш», и он успокаивался.

Нина схватилась рукой за унитаз – чтобы подняться. «Завтра надо почистить», – подумала она. Перехватила руку и вцепилась в раковину. Умылась. Владик уже не звал, и Нина опять опустилась на холодный пол.

Надо было сделать, как Катька. Нина знала, что Катька периодически уходит в роман. Временные увлечения у нее назывались «фри-ланс». С Гариком тоже начиналось как «фри-ланс», а переросло в «фулл-тайм», то есть в замужество. Катька гуляла осторожно – без ущерба для психического здоровья, своего и Гарикова.

– Неужели Гарик ничего не замечает? – удивлялась Нина.

– Ему не надо, он и не замечает, – пожимала плечами Катька.

Когда у Катьки случался «фри-ланс», она напевала: «Мы могли бы служить в разведке, мы могли бы играть в кино…» Нина старалась понять подругу, но иногда совсем не понимала.

У Нины заболел Владик. Сильно простудился. Позвонила Катька – просто так, поболтать. Нина сказала, что сидит с больным Владиком.

– Слушай, я скажу Гарику, что у тебя, ладно? – сказала Катька. – Спасибо.

Нина тогда положила трубку и обиделась. Вот Катька сейчас позвонит Гарику и скажет, что поедет к ней, помочь с больным ребенком. А сама – на «фри-ланс». Неужели нельзя что-то другое придумать? Не про Нининого Владика. Неужели Катька не чувствует, что нельзя придумывать про это?

Нина опять на руках подняла себя к раковине. Умылась. Почистила зубы. Посмотрела в зеркало. Взяла тушь и накрасила ресницы. В ресницах она чувствовала себя увереннее. Вот придет Гриша, и она сможет ему все сказать. И он не отберет у нее Владика – ведь это он виноват. Он ей изменял. А если разводиться? Он отдаст ей половину квартиры? Она ведь имеет право на половину? Надо будет кого-то нанимать – чтобы разменять и купить. А потом ремонт делать в новой квартире. Ладно, ничего. А если Гриша ей не отдаст половину? Тогда к маме? В конце концов, так тоже нельзя. Она молодая, еще ничего. И проживет. На работу пойдет. Только Владику тяжело будет – он тоже не любит, когда что-то меняется. Даже новую обувь надевает с криком. Не хочет, не привык. Хочет старые ботиночки. Только вчера скандал был – Нина новые сандалики Владику для сада купила. Дорогие, красивые. А он ни в какую. На старых уже подошва стерта – воспитательница даже сказала, чтобы новые принесли. Сын рыдал минут двадцать – нет, хочу старые – и все. А тут не сандалики, а дом надо будет менять.

Нина зашла к нему в комнату – посмотреть. Владик вспотел и ворочался.

– Ты мое солнышко. Спи, родной, – погладила его Нина. Она еще долго стояла, смотрела… Мальчик такой золотой. Нина заплакала. Она сможет жить с Гришей. Ради Владика. Ничего. Многие так живут. Зато у ребенка все будет хорошо. Лишь бы Гриша ее не бросал. А вдруг он решил уйти к этой? Нет, его нельзя отпускать. Нельзя же это все рушить. Так, одним махом. Надо будет попросить, чтобы он ее не бросал. Она все для него сделает. Все, что угодно. Лишь бы Владик жил в своей комнате, спал в своей кроватке. Лишь бы он не плакал. А ради кого еще жить? У нее, кроме Владика, никого нет. Только мама. Но маме она не нужна – Нина не может даже приехать просто так. Мама должна позвать. Она ее не зовет. Не хочет. Зато Владику Нина нужна. Очень нужна.

Нина иногда раздражалась, когда сын без конца ее дергал: «Мам, мам, мам, мам», – чтобы достать что-нибудь или посмотреть. «Ну что ты мамкаешь?» – сердилась Нина. У нее то плита, то ведро с тряпкой. Она не может все время к нему бегать. А потом в какой-то передаче, очередном ток-шоу, Нина услышала, что детям нравится сочетание звуков – мама. Им просто приятно это повторять, вот они и мамкают. Нина тогда обрадовалась. Значит, Владику нравится звать ее, маму.

– Ты чего тут стоишь? – спросил пришедший домой Гриша. Нина не слышала, как он открыл дверь, и от неожиданности дернулась.

– Ничего, просто так. Зашла посмотреть на него.

– Заснул вовремя?

– Да, да, нормально. Сандалики новые так и не обул. Опять плакал.

– Надо старые выбросить, и все. Нет сандалий, нет проблемы.

Нина посмотрела на мужа. Вот он и ее так же может выбросить. Как сандалики. Нет жены, нет проблемы.

– А у тебя все так просто или только с обувью? – Нина не сдержалась. Не смогла. Не захотела.

– Нинуль, ты чего? Ты себя как чувствуешь? И что с глазами? Ты плакала? – заметил Гриша.

– Да, мне плохо. Я плакала. И рвота была. И твоя англичанка мне надоела.

– На тебя смотреть страшно.

– Не нравится – не смотри, – сорвалась она и ушла в комнату.

– Нинуль, ты чего? Плохо тебе?

– Плохо.

– Выпей таблетку. Зачем мучиться? Слушай, там есть что поесть?

– Нет. Сделай себе яичницу.

– Ладно, не надо. Я перекусил бутербродами. Кстати, в кафе видел твою Катьку. С мужиком каким-то.

– Ну и что? Деловая встреча.

– Да, знаю я такие деловые встречи.

– Откуда?

– От верблюда. Ты чего такая дерганая?

– Я не дерганая. Гриш, ты меня любишь?

– Ненавижу, – пошутил он.

– A у тебя никого нет?

– Нин, знаешь, может, тебе правда на работу пойти? А то ты совсем тут одичала. Перестань, у меня такой день был тяжелый.

Гриша пошел в ванную. Брился, насвистывая мелодию.

– А можно не свистеть? – Нину опять начало тошнить. Она влетела в ванную. – Выйди, пожалуйста, мне плохо, – попросила она мужа.

Ее вырвало уже окончательно. Нина в очередной раз почистила зубы и умылась. Пошла в комнату, переоделась и легла в кровать. Гриша пришел с чашкой чая. Поставил на тумбочку.

– Попей, – сказал он. Нина видела, что он переживает. – Ну, ты чего расклеилась? – Гриша поцеловал ее в лоб. – Я тебя очень люблю, и у меня никого нет. Спи, я к Владику сам подойду, если что. И утром не вставай. Я его сам в сад отведу.

– А совещание или мозговой штурм?

– Сбылась мечта идиота. У нас сменилось руководство. Я тебе не говорил? Так что теперь трудовая деятельность только в рабочее время, согласно КЗОТу. Самому не верится. Все, спи.

Нина допила чай и уснула. День был тяжелый.

Нина вышла на работу. Начальник сдержал обещание – взял в тот же день. Обрадовался и кинулся обниматься. А Нина с удовольствием вдыхала знакомый запах. Она работала, но голова была занята другим. Владиком и Гришей. В большей степени Владиком, в меньшей – Гришей. Нина, сначала с раздражением, а потом с облегчением, поняла, что Владик без нее может. И Гриша может. И ничего страшного не случится, если она не сходит в магазин и не вытащит из морозилки курицу.

– Как дела? – спрашивала я Нину на очередном пресс-ланче.

– Владик в соплях. Инфекция. Не пойму откуда, – говорила Нина.

– А на работе?

– Нормально.

– Переходить не думаешь?

Вечный вопрос к коллегам – как там у вас? Переходить не собираешься? Издания закрывались, запускались новые проекты, деньги задерживались, а в другом месте обещались золотые горы. Все друг с другом советовались: стоит – не стоит? Надолго – ненадолго? Только Нина сидела в своей газете, на своем старом месте.

– Думаю, куда Владика на лето девать, – говорила Нина.

С Ниной было спокойно. Я ей завидовала. Ее так мало интересовали все эти рабочие моменты – мелкие скандалы, крупные встряски, перестановки… Главное, чтобы у Владика не было соплей.

Как прикрыть адюльтер и задушить мужа подушкой

Журналисты с утра всегда в нерабочем состоянии – джинсы, свитер, хорошо, если успеешь ресницы накрасить или жвачкой пиво зажевать. Хронически помятое лицо. Главные герои – в костюмах, при галстуках, если мужчины; с хорошим маникюром и укладкой, если женщины. По-утреннему свеженькие или по-обеденному бодрые. Смотря кто когда обедает. Они волнуются, ты – нет.

Потому что они будут как миленькие отвечать на твои вопросы. Если, конечно, ты их сформулируешь. Утром это трудно. А можешь даже ничего не спрашивать – пусть сами выкручиваются. Готовиться к интервью? Надо бы, но лень. Экспромтом. Они приехали вовремя, даже чуть раньше, ты опоздал. Наплевать.

Так вот, у меня пресс-ланч. Я впервые по ту сторону, в качестве героини, и хочу быть по-утреннему свежей и по-обеденному бодрой. С вечера приготовила белую рубашку и почистила сапоги. Хочу быть красивой. Это от неуверенности. Очень, очень страшно. Я готовилась. Даже экспромт должен быть подготовленным. Я придумала себе штук тридцать возможных вопросов от журналистов и шестьдесят ответов на них. Опять же вечером на нервной почве накрасила ногти и записалась на девять утра на укладку в салон.

– Что ты волнуешься? – спрашивает муж. – Ты же знаешь, как это происходит.

Знаю, но от этого не легче.

У меня много времени. Но няню я вызвала на полчаса раньше – не дай бог опоздать. Лучше приехать заранее. Ровно в девять утра – в салоне. Аккуратно накрашенная, в белой рубашке, с длинными бусами, в начищенных сапогах. И с хвостом на голове.

– Наташа в пробке, – говорит администратор.

– Но я же записалась. Что же делать? Может, кто-нибудь другой уложит? – Я начинаю нервничать.

– Лена тоже в пробке стоит, а у Андрюши клиентка уже пришла. Извините, – говорит администратор.

– А когда они будут?

– Не знаю, может, минут через двадцать. Хотите кофе?

– Нет, я опоздаю.

Несусь домой, чуть не плача. Вот всегда так. Влетаю в квартиру, няня от страха вжимается в стену. Снимаю блузку, бусы и засовываю голову под кран.

У меня еще есть время, но мне кажется, что я застряну в пробке и опоздаю. Няня от ужаса, пока я мою голову и сушусь, успевает пожарить котлеты и сварить макароны. Никогда так быстро не готовила. Ребенок добровольно отказался от мультиков. Тоже перепугался, бедненький.

– Как я выгляжу? – спрашиваю я няню, снова напяливая блузку.

– За-за-мечательно, – отвечает она и кидается к утюгу. На всякий случай.

Я пытаюсь выйти из квартиры. Но мне опять надо в туалет. В салоне мне нужно было два раза и дома опять надо. Ванная – совмещенная с туалетом – занята сыном.

– Давай скорей, – стучусь я в дверь. – Ну почему ванная всегда занята? – спрашиваю я у няни, как будто она ее заняла. Няня тоже стучится в дверь, которую научился запирать ребенок.

– Вася, выходи, мама опаздывает, – говорит няня.

Сын, судя по звуку, моет руки. Тщательно.

– Вася, выходи уже, – кричу я ему. – Почему он запирается? А если он не сможет открыть дверь? – привязываюсь я к няне. Она, вжавшись в стену, молчит. А что она может сказать? Я и сама знаю, что ребенок запирается уже полгода как, осознав себя взрослым мальчиком.

Вылетаю из дома. Застреваю в пробке, звоню мужу и срываюсь на него – время не то для пресс-ланча, место не то и вообще все не так. Он молчит и, кажется, даже не слушает.

Приезжаю вовремя. Точнее, на сорок пять минут раньше. Паркуюсь специально подальше – чтобы никто не подумал, что я так рано приехала. Два кафе рядом. В первом – мой пресс-ланч, в другом я пью кофе, гадая, когда будет прилично заявиться. На двадцать минут раньше или на пятнадцать. Звонят организаторы.

– Маша, вы едете? – спрашивает девушка.

– Уже здесь, у меня встреча. Сейчас закончу и подойду, – говорю я в трубку, стараясь показаться очень занятой барышней. А вдруг они подумают, что у меня и дел никаких нет, кроме пресс-ланча? В принципе нет. Только потом за картошкой надо заехать. И еще за помидорами, фруктами. И хлебом. В доме хлеба нет. Высиживаю еще пять минут, убеждая себя в том, что я великая писательница, а они просто журналисты. Пусть и ведущие критики Москвы. Но журналисты же. Коллеги, так сказать.

Прихожу на двадцать минут раньше. Организаторы уже в сборе. Одна девушка ест омлет, другая нервно держится за живот. Мне нравится та, которая за живот держится. Я ее понимаю. Представляют модератора – милый молодой человек. Очень учтивый. На нервной почве начинаю кокетничать. Хочу ему понравиться. Бегу в туалет и расстегиваю блузку еще на одну пуговицу. Молодой человек почти дословно пересказывает содержание моих книг и не смотрит в декольте. Мне неинтересно, что я там понаписала, а вот почему он декольте мое игнорирует – интересно. Плохо выгляжу? Я уже не нравлюсь мужчинам?

Девушка-организатор с аппетитом доедает омлет. Очень хочется есть – не успела позавтракать. Беру круассан. Откусываю. Все сыплется в декольте.

– Знаете, что я придумал? – говорит молодой человек в то время, как я пытаюсь стряхнуть прилипшее к декольте слоеное тесто. – Вот я – молодой, зеленый, наивный, хочу стать писателем, а вы мне будете советовать, надо это делать или нет. Здорово?

– А лет вам сколько? – спрашиваю я, безуспешно вытряхивая круассан из блузки.

– Ой, я еще такой молодой. Двадцать семь, – отвечает он.

Я отпила апельсиновый сок и поперхнулась. Сижу, захожусь кашлем, хоть бы кто по спине стукнул.

– А мне сколько, по-вашему? – не оставляю попытки пококетничать я.

– Вашей героине, судя по роману, около тридцати, – вежливо отвечает молодой человек.

– Ну да, так и есть. Давайте перейдем на «ты». Для живой неформальной беседы, – предлагаю я на правах старой доброй тетушки.

– Нет, я так не могу сразу…

Все. Разучилась с мужчинами разговаривать. Круассан в лифчике, апельсиновый сок пятнами на блузке, и этот, всего на три года младше, а уже считает меня теткой.

Сижу, улыбаюсь. Ждем журналистов. Потихоньку начинают подтягиваться. Все друг друга знают – целуются… Я тоже некоторых знаю, но со мной никто не целуется. А раньше целовались…

Девушка из журнала. Я о ней слышала. Заказала коньяк. Двенадцать дня. Коньяк. Мечта. Тоже хочу коньяк и в туалет. Выйти уже не получится – меня зажали с двух сторон литературные критики. Вроде как неприлично вылезать – сейчас все начнется. Некоторые достали блокноты. У меня затряслись руки – опрокинула чашку с кофе.

Бусы. Мне подарила их приятельница. Бусы длинные. Модные. Перебираю их, как четки. Четки – замечательное изобретение. Нервы успокаивают. Все, начинается. Молодой человек – модератор – задает вопрос. Я знала этот вопрос и знала ответ. Ответ забыла. Начинаю говорить чепуху, размахивая руками и бусами. Что я говорю?

Пришла она – самая главная критикесса. Назовем ее Катя Носова. Ну очень известная. Когда вышла моя первая книга, у меня была мечта – чтобы Катя Носова обо мне написала. Пусть даже плохо. Катя Носова мало о ком хорошо пишет. Лишь бы написала. Вот это настоящее признание. Я даже пыталась найти знакомых знакомых Кати Носовой. Но они говорили, что Катю без толку просить. Напишет, если сама захочет. И вот сидит она через три человека от меня. И чем больше я говорю – а меня на нервной почве понесло, – тем больше ее перекашивает. Явно что-то не то говорю, не то, что хотелось бы услышать Кате Носовой. Или, наоборот, как раз то, что она ждала услышать от очередной, сотой по счету, пишущей барышни, считающей себя писательницей. Потом я все-таки замолкла. Кто-то еще начал говорить, я не согласилась… Как только я открывала рот, Катя наклонялась к соседке и шептала ей что-то на ухо. Точно про меня. Очень хотелось узнать, что она говорит. Как в школе, когда за соседней партой начинали шептаться Настька с Наташкой. И замолкали, как только я начинала прислушиваться. И лица такие делали многозначительные. Мол, да, про тебя говорим… Очень хотелось сделать им какую-нибудь мерзость. Настька как-то вышла из туалета и юбку сзади не поправила. А я ей ничего не сказала. Она так почти до конца коридора дошла – с юбкой в колготках.

Катя эта Носова тоже такое лицо делала.

Руки мокрые, под коленками мокро, бусы скоро порву… Они как раз гламурных девушек стали обсуждать и коммерческую литературу. Так я кинулась защищать и гламурных девушек, и коммерцию. Грудью в круассане на амбразуру. Спрашивается, зачем? А затем, что назло. Я всегда назло начинаю делать, когда нервничаю. А эта, другая критикесса, сидит и коньяк прихлебывает. А передо мной кофейная лужа.

В общем, посидели мы еще, поговорили. Молодой человек дискуссию свернул – все уже давно в телефоны уставились, потом эсэмэски отправляли и встали, начали светски прощаться. Тут я немного расслабилась и стала благодарить другую критикессу за то, что она пришла на пресс-ланч. Ее звали Светлана. Мы с ней мило пообщались. Тут я увидела, что Катя Носова пальто надевает. Вот он, мой шанс.

– Спасибо вам большое, Светлана, что пришли, – подскочила я к ней, улыбаясь. Разве что на шею не кинулась.

– Пожалуйста, – ответила Катя Носова, и ее опять перекривило.

– Вы знаете, на самом деле я поклонница ваших колонок. Всегда их читаю. И ощущения от книг у меня такие же, – лепетала я.

– Да, да, – вежливо отвечала она.

– Еще раз спасибо, до свидания, Светлана, – сказала я.

– Всего хорошего, – ответила Катя Носова.

И только когда я увидела ее спину, поняла, что забила последний гвоздь в свой гроб. Назвать ведущего критика именем другого ведущего критика – лучшего я сделать не могла. Самое смешное, я пыталась вспомнить, как же ее зовут. Начисто из головы вылетело.

Ночью я не спала. Придумывала оригинальные, умные ответы на вопросы. Отрабатывала реплики и репетировала ремарки. У меня очень хорошо получалось. Но было поздно. Утром я открыла газету и прочитала репортаж с пресс-ланча. Текст написала та Светлана, с которой я так мило беседовала.

– Я этого не говорила, а та фраза вырвана из контекста, я совсем другое имела в виду, – позвонила я мужу. – Она же даже книг моих не читала! Ни строчки. Хоть бы аннотацию просмотрела!

– А чему ты удивляешься? Ты же знаешь, как это делается, – не понял он, почему я так страдаю. – А потом, ты, когда журналистом была, часто в аннотации смотрела?

– Она меня просто не поняла.

– Надо было яснее выражать свои мысли.

Позвонили из издательства и спросили, смогу ли я быть на встрече с читателями такого-то числа. Конечно, смогу. Как будто у меня каждый день такие встречи. Эта – первая. Но приятно, что они спрашивали. Надо было сказать, что я посмотрю в ежедневник, но я сказала: «Могу, конечно, во сколько скажете». Девушка-организатор сказала, что время уточнит позже. Все зависит от того, во сколько сможет провести встречу другая писательница. Та, другая, писательница была известной и почти маститой. «На нее» точно читатели придут. Дальше по сценарию шла еще одна писательница, а потом – я. Мы, как объяснила девушка-организатор, должны были с маститой писательницей «поддержать» ту, которая между нами. Я позвонила мужу и немедленно, захлебываясь от восторга, пересказала, что буду «поддерживать». Он сказал, что нормальный человек в это время в этот магазин не поедет. Он, например, не поедет точно. Я обиделась и сказала, что и не надо. Там и без него народу хватит.

Встреча должна была состояться в субботу в пять часов вечера. Маститая – в три, та, которая между, – в четыре, а я – в пять. Ехать нужно было в Медведково. Я обзвонила знакомых и пригласила на встречу. Все знакомые сказали, что в субботу в пять вечера они найдут чем заняться, поэтому «извини». И все как один шутили: «Ему же в Химки, а мне в Медведки». Я кричала в телефон, что они снобы и жизни за пределами Садового кольца не видят. Они говорили, что и не хотят видеть, потому что жизнь – говно, и этого говна хватает и в пределах Садового кольца. Даже ехать никуда не надо. Согласился выступить в роли читателя только один мой знакомый – он просто там рядом живет.

В пятницу вечером муж объяснял мне по карте, как доехать до книжного магазина. Объяснение было долгим, из чего я заключила, что нужно выезжать часа за полтора. В субботу утром я бросалась на домашних. Потому что совершенно ничего не понимаю в топографии и очень нервничаю, когда попадаю в незнакомые районы. Я боялась, что читатели меня не дождутся – я заблужусь, не туда сверну и так далее.

– Ладно, – смирился муж, – я с тобой поеду.

Срочно вызвали няню, потому что ехать с ребенком я отказалась наотрез. Мой сын не тот ребенок, который будет тихо стоять и рассматривать книжки на полках. Он будет бегать, за ним будет бегать муж, а я вместо того, чтобы отвечать на вопросы читателей, буду кричать в микрофон: «Вася, прекрати себя так вести». Нет уж.

Няня приехала с молодым человеком – мы вытащили ее с романтического свидания. Молодой человек был так же удивлен, как и мой муж. Не знаю, на что уж рассчитывал нянин бойфренд, но явно не на прогулку и игру в настольный футбол с пятилетним ребенком. А муж уже пять месяцев находился в ошарашенном состоянии – с того дня, как я наняла молоденькую девушку приятной наружности в качестве няни. Муж все еще не мог ответить на вопрос – можно ли оставлять с этой девочкой 1986 года рождения своего горячо, даже фанатично, любимого сына. Сцена в прихожей была немой. Няня что-то мямлила про бойфренда, который любит детей, бойфренд смотрел на Васю полными ужаса глазами, я бегала по квартире и искала ключи от машины, муж рассказывал няниному бойфренду про то, что, если мы задержимся, Васе нужно прочитать про Нильса.

– Какого Нильса? – спросил бойфренд.

– Который с гусями путешествовал, – объяснил муж. Я чувствовала, что он начинает нервничать. Бойфренд тоже начинал нервничать и смотрел на входную дверь.

– Пойдем играть, – сказал ему Вася.

Молодой человек посмотрел на Васю, на моего мужа, на нашу няню и понял, что выбора у него нет.

Мы с мужем выехали на МКАД и застряли в пробке.

– Я же говорила, что нужно раньше выезжать, – кричала я.

– Ничего страшного, если ты немного опоздаешь, читатели тебя подождут, – пытался быть спокойным муж.

– Я не могу опаздывать. Кто меня будет ждать? Они все разойдутся!

– Если там будет кому расходиться, – заметил он.

– Что ты имеешь в виду? Ты считаешь, что меня никто не читает?

– Как тебе сказать… Это не самое удачное место для встречи. И потом, ты не медийное лицо.

– Много ты понимаешь. Медийное-шмедийное…

Мы приехали в Медведково за десять минут до начала встречи. Дом с соответствующим номером был, книжного магазина не было.

– Куда ехать? – спросила я.

– Откуда я знаю? Я что – здесь живу?

– Надо спросить.

Муж, кряхтя и ругаясь, вылез из машины и пошел искать местных. Местные шли из магазина с пивом.

– Простите, где здесь книжный магазин? – спросил муж.

– А? – переспросили местные.

– Нашел у кого спрашивать. – Я начинала заводиться. – Вон женщины идут, они наверняка знают.

Муж опять вылез из машины и пошел догонять женщин.

– Где здесь книжный? – кричал он им в уставшие, сутулые спины.

– А? Там все магазины. Продуктовый и мебельный точно там. Может, и книжный. Вам в арку, – сказали женщины.

Мы поехали в арку. Продуктовый был, мебельный был. Была лужа.

– Что ты мигаешь? Пропусти, – орала я в машине. Хотя была не права. Застрявшей в луже старой «Ауди» было сложнее, чем мне, сдать назад.

– Вон книжный, – сказал муж.

Я пропустила «Ауди» и стала искать место на парковке. Мест не было. Когда я выкручивала руль и кричала мужу, что «сюда я не влезу», зазвонил мобильный.

– Маша, вы едете? – спросила девушка – организатор встречи.

– Уже паркуюсь. Извините, через минуту буду, – лопотала я в трубку.

– Можете не спешить. Еще никого нет, – сказала девушка.

– Еще никого нет, – сказала я мужу.

– Я же тебе говорил, – сказал он.

Он всегда прав. Очень хочется его за это убить.

В магазин я не вошла, а влетела. Муж сделал вид, что со мной незнаком, и спрятался за полками.

– Здрасьте, простите, что опоздала, – сказала я девушке-организатору. Опоздала я на пять минут.

– Ничего, сейчас потихоньку начнем говорить, может, кто-нибудь и подойдет, – сказала она.

– А что, вообще никого? – спросила я.

– Да вы не расстраивайтесь, до вас тут другая автор выступала, тоже никого не было. Она даже песни под гитару пела. День сегодня неудачный, – сказала девушка.

– Мне ваши книги очень нравятся, – подошла продавец магазина. – Хотите водички?

Я попила водички и пять минут говорила в микрофон, сидя за столиком. Говорила в пустоту. Муж прятался за полками и продолжал делать вид, что со мной незнаком.

– Ладно, хватит, – сказала девушка-организатор еще через пять мину бестолкового разговора.

– А можно автограф?

Это была девочка лет десяти. Она протягивала тетрадку в клетку. Рядом стояла еще одна девочка и держала в руках бланк почетной грамоты.

– Конечно, можно. Прямо здесь расписаться? – обрадовалась я. – Как тебя зовут?

– Лена.

– Лена, а ты знаешь, кто я?

– Не-а, – сказала Лена.

– А книжки ты какие читаешь?

– Ну, по программе. Лермонтов, что ли.

Прошло еще пять минут.

– Подходите, у вас есть уникальная возможность взять автограф у модной журналистки и писательницы Маши Трауб, – кричала в микрофон девушка-организатор. Народ пугливо шарахался.

– Вы не расстраивайтесь, – успокаивала меня после незадавшейся встречи с отсутствующими читателями директор магазина. Очень милая женщина. Она искренне переживала за меня. – У нас тут капучино замечательный.

Я нервно теребила подаренный букет хризантем.

– Маша, не расстраивайтесь, – успокаивала меня мой редактор Ася. – Вот у одного моего автора тоже встреча была, в центральном магазине. Пришли два человека. Мужчина целый час осаждал писателя разговорами, но книги не купил. Потом подошла женщина, и то только затем, чтобы спросить: «Простите, а не подскажете, где у вас здесь контурные карты?» Между прочим, этот автор был заслуженным классиком с очень даже медийным лицом.

У меня замечательный редактор. У нее очень непростая работа. Она одна, а нас – авторов – много. Я не знаю, как ей это удается.

– Ася, простите меня, пожалуйста, – звоню я ей в одиннадцать вечера в субботу.

– Да, Маша, что случилось?

– Знаю, что суббота и уже поздно, но… – говорю я.

– Маша, не волнуйтесь…

– Вы, наверное, спали или были заняты, а я вас разбудила, простите еще раз…

– Маша, я не спала, я работала, так что…

– У меня не пишется, – выдыхаю я.

Нормально? Позвонить человеку, оторвать его от домашних дел только затем, чтобы сказать, что не пишется.

– Запишется, Маша, – спокойно говорит Ася.

– Правда? Вы правда так думаете?

– Конечно.

– Спасибо вам большое.

– Не за что.

– А можно я вам еще позвоню?

– Конечно, звоните.

Нет, вру, на самом деле эта встреча с читателями была не первой. Первый раз я сидела за картонным стендом и раздавала автографы на книжной выставке.

Сначала мою первую книгу должны были привезти на ВВЦ. Мы с мужем поехали смотреть. Зашли, нашли стенд. Я обошла вокруг и себя не нашла.

– Иди, спроси у продавцов, – посоветовал муж.

– Я боюсь.

– Ладно, стой здесь, – сказал он и пошел к прилавку.

Пока он искал книгу, я обходила стенды. Из микрофонов кричали одинаковые зазывалы – подходите, задавайте вопросы, покупайте, получайте автографы. Девушки, юноши в розовых рубашках произносили обезличенно-восторженные фразы – самый популярный, самый модный… Герои – авторы – выглядели или уставшими, или испуганными. Мне один мужчина понравился. Он на подходящих к нему читателей именно с испугом смотрел. Как будто думал, что от них всего можно ожидать. Он отвечал на вопросы, размахивая руками. Поскольку он держал микрофон, то слышно его было кусками.

– Вы про что пишете? – спрашивала у него женщина.

– Как вам сказать, – начал объяснять автор, – это смесь детектива и фэнтези…

– Как Акунин, что ли?

– Нет, не совсем…

– А, как Лукьяненко?

– Нет, другое…

– Понятно.

Муж не появлялся. Я вышла подышать на улицу.

– Слушай, – говорила в телефон молодая девушка, – у Дашковой я автограф взяла, с Робски сфоткалась. И еще с одной – не помню, как зовут…

Через месяц была другая выставка. Туда книгу привезли, а я должна была сидеть и раздавать автографы.

– Надо позвать знакомых, – сказал муж.

– Зачем?

– Для массовости.

Анька все-таки приехала. В тот момент, когда я вела светскую беседу с редактором и издателем. Про книги, про мое будущее. Я очень хотела произвести впечатление на издателя и улыбалась. Мой редактор Ася держала в руках тяжелый пакет с накупленными книгами и хотела уже бросить этот пакет. Дома. И накормить сына ужином. Но она тоже стояла и улыбалась.

– Ты что, не могла меня встретить? – Анька пробилась сквозь толпу и бросила сумочку на стенд. Презентационные книжки, выстроенные красивой лесенкой, рухнули. – Там та-а-кая очередь! Душно тут у вас.

– Привет, Ань, спасибо, что приехала. Я сейчас.

Издатель и редактор смотрели на Аньку. Анька смотрела по сторонам.

– Ну и кто здесь есть? Мы потом куда-нибудь пойдем? У меня только полчаса, потом свидание.

– Да, Ань, конечно. – Я изо всех сил делала Аньке большие глаза, намекая на то, что ей нужно отойти.

– Что у тебя с глазами? Заболела? – искренне не понимала Анька. – А вы кто? – повернулась она к издателю и приветственно ткнула его локтем в бок. Я мысленно попрощалась с только начавшейся писательской карьерой.

– Я – Евгений Семенович, – сказал издатель.

– А я – Анна, Машкина подруга, – представилась Анька. – Так вы кто? Издатель? О! Очень приятно. И что вы издаете?

– Книги, – ответил Евгений Семенович.

– Понятно, – кивнула Анька.

Я активно вращала глазами, разыскивая в толпе мужа, – кто-то же должен увести Аньку от издателя. Моего издателя. От которого зависит мое будущее. С которым я хотела поговорить о следующей книге. На которого я собиралась произвести впечатление. Муж здоровался со знакомыми и взгляды не ловил.

– Маш, все в порядке? Вам плохо? – спросила Ася. Она как раз поймала мой дикий взгляд.

– А мы с Машкой вместе учились в институте. В одной группе. Академической, – говорила в этот момент Анька издателю. – Машк, помнишь? – Анька засмеялась.

Это у нас такая присказка была. Мы как-то решили собраться группой после сессии у Аньки. Группа у нас была женская. Собрались, выпили вина и решили разбавить общество. К тому же наша одногруппница Маринка без конца ныла:

– А мальчики? А где же мальчики? Хочу мальчиков…

Анька тогда встречалась с теннисистом.

– Щас позвоню, – сказала она и пошла звонить теннисисту.

Через час теннисист приехал. И, увидев пятнадцать девиц в одной комнате, решил напиться от счастья.

– Так вы что, все в одной группе? – спрашивал он между вытряхиванием водки из бутылки. Водка из специальной пробки никак с первого раза не лилась.

– В академической, – в который раз уточняла злая Анька, которой показалось, что ее теннисист смотрит на Маринку.

– Круто, – кивал теннисист.

Через некоторое время он сидел в углу дивана и не реагировал ни на Аньку, ни на Маринку. Только иногда просыпался и спрашивал:

– Девчонки, вы в одной группе учитесь?

– Академической, – отвечали все хором.

Теннисист кивал и успокаивался.

Вот эту замечательную историю Анька и пересказала издателю. Издатель улыбался. Анька хохотнула под конец и нечаянно брызнула слюной на его пиджак. Евгений Семенович сделал вид, что не заметил. Зато Анька кинулась оттирать свою слюну с его дорогого костюма.

Что было дальше – я не знаю. И если честно, знать не хочу. Я впала в ступор, из которого меня вывел читатель, подошедший за автографом. Очень приятный молодой человек. Сергей. Я написала: «Сергею с наилучшими пожеланиями от автора».

– А вы дату можете поставить? – попросил Сергей, возвращая книгу.

– Могу.

– Только вчерашнее число, пожалуйста, – попросил Сергей.

– А почему?

– Понимаете, я тут с девушкой, вон она там стоит. – Сергей показал рукой в толпу. – Она тоже ваша поклонница. Только еще ничего не читала. Но я уверен, ей понравится. И вчера был с ней, понимаете?

– Нет.

– Ну, вы же писатель, вы же должны меня понять, – расстроился Сергей. – Книга – для жены. Она тоже ваша поклонница. Я ей скажу, что вчера был у вас на встрече. Понимаете?

– Нет. Просто скажите, какое число ставить.

Сергей задумался.

– Вчера было шестнадцатое. Нет, подождите, – вырвал он книгу, когда я занесла ручку, – поставьте десятое.

– Почему десятое?

– Ну я же вам только что все объяснил.

Когда следующий читатель попросил меня нарисовать что-нибудь вместо автографа, я даже не удивилась.

– Многие писатели рисуют, – говорил мне мужчина в возрасте, – иногда даже лучше, чем пишут. Нарисуйте мне.

– А что?

– Что хотите, но вообще-то рисуют со смыслом.

– Я не умею.

Я правда совершенно не умею рисовать. Из своего детства я помню двух учителей рисования. Первый – Петр Иванович – ставил пятерки всем без разбору. Он сидел за столом и смотрел в окно. Мы рисовали на свободную тему. Потом подходили к столу и сдавали рисунки. Петр Иванович, не отрывая взгляда от пейзажа, ставил пять. Потом кто-то пустил слух, что у Петра Ивановича жена беременная. Поэтому он такой добрый. Девчонки из класса снабдили слух подробностями и «страшилками» из взрослой жизни – якобы все учителя, у кого жены беременные, становятся такими странными. Или добрыми, или злыми. Это все потому, что жены их, беременные, тоже странными становятся. Все время плачут. А когда не плачут, то хотят есть. А когда поедят, то их тошнит. А после этого они опять плачут. Но Витька Крылов сказал, что дело не в жене, а в водке. У него отец тоже добрый. Когда выпьет. А когда хочет выпить, тоже сидит на кухне и в окно смотрит и думает о том, где взять денег. Или о том, что сейчас он выпьет и будет все хорошо. И ему тоже все равно, что в квартире происходит. Его главное не трогать. И Петра Ивановича лучше не трогать. Это он к тому сказал, что наша главная отличница Ритка решила подойти к учителю и спросить, какого он всем ставит пятерки? Это же несправедливо.

– Ритка, лучше не надо, – сказал Витька отличнице.

– Это еще почему? – не сдавалась Ритка.

– А знаешь, что он сделать может? – угрожающе, со знанием дела сказал Витька.

– Что? – вскинула голову Ритка.

– Он тебя в класс больше не пустит.

– Как это?

– Вот у меня мать зашла как-то на кухню, где отец сидел, и начала со стола вытирать, а отец ей сказал. Тихо так, шепотом: «Уйди по-хорошему». Мать тут же из кухни выскочила.

– Врешь ты все, – сказала Ритка, – ничего он не из-за водки. Из-за водки его бы уволили, как Пал Георгиевича по труду.

– Ну, ты сравнила. Кто ж его уволит? У него же жена беременная. А когда жены беременные, то пить можно.

Но Ритка не сдалась.

– Петрваныч, а почему вы всем пятерки ставите? – спросила Ритка, сдавая свой рисунок.

Учитель оторвал взгляд от окна, ласково посмотрел на Ритку и вывел на ее рисунке двойку.

– Петрваныч, вы что делаете? – чуть ли не закричала от ужаса Ритка.

Учитель опять посмотрел на Ритку и рядом с двойкой вывел тройку. Получилось двадцать три.

– Я же говорил… – сказал Витька, пока Ритка таращилась на отметку.

А потом Петр Иванович ушел из школы. Ритка говорила, что его за водку уволили, а Витька сказал, что он сам уволился – из-за денег. Потому что жена родила и денег требует. Потому что все женщины, когда перестают быть беременными, денег требуют. А в школе какие деньги?

На смену Петру Ивановичу пришла Лидия Константиновна, и случилось страшное – Ритка получила четверку. Страшна была не четверка, а рыдающая Ритка. Такого зрелища не выдержал даже Витька, а он много чего повидал. Просто считалось, что Ритка вообще не умеет ни смеяться, ни тем более плакать. Она всегда была, как бы это сказать, одинаковая.

– Ритк, ты чего? – утешал ее Витька. – Перестань.

– Почему? Почему? – причитала Ритка.

Витька, наверное, в этот момент в нее и влюбился. Они потом, после школы, даже поженились. Правда, и развелись.

Так вот про Лидию Константиновну. Она была действительно странная. Даже страннее Петра Ивановича. Во-первых, никто не мог понять, куда она смотрит. Вот смотрит вроде на тебя, а вроде мимо. И рисунки разглядывала долго-долго. Уставится в заданный на дом пейзаж и смотрит, смотрит… Да и на уроках мы почти не рисовали. Рисовать должны были на природе. Лидия Константиновна была помешана на пейзажах.

В общем, Витька неожиданно стал по рисованию отличником. Потому что Лидии Константиновне нравилось, как Витька делает пятна и выбирает тему.

– Ну, ты же знаешь, как все было, – виновато объяснял Витька Ритке, ставшей по изо хорошисткой. Ритка передавала все – набухшие почки, живописную корягу, одуванчики… Но Лидия Константиновна не чувствовала.

– Риточка, деточка, я не чувствую, ничего не чувствую, – говорила художница Ритке и ставила четыре. У Ритки набухали губы, как те почки. Ритка вообще стала плаксива.

Витька же рисовал собачье дерьмо на пустыре, пустые пивные бутылки, расставленные на детской песочнице. В пятнах же был виноват Витькин отец. Получилось случайно. Витька оставил домашнее задание на кухонном столе, и отец пролил на рисунок водку. Правда, Витька точно не помнил, был ли отец еще трезв или уже пьян. Папаша аккуратно промокнул кухонной тряпкой разлитую водку. Перерисовывать Витьке было некогда, и он сдал то, что получилось. У Лидии Константиновны чуть эпилептический удар не случился. Мы все знали, что это такое, потому что у нас учился мальчик с таким ударом. Никто не помнил, как его зовут, потому что проучился он всего один урок. Пришел, забился, и больше мы его не видели. Даже испугаться не успели. Это как раз на изо случилось, еще при Петре Ивановиче. Мы сидели и смотрели на мальчика, а Петр Иванович сидел и смотрел в окно. Нет, с мальчиком все хорошо было – к нам врач как раз зашла и подняла тревогу. А потом она еще и лекцию прочитала, что делать при таких ударах. Положить на пол и палку в зубы дать, чтобы язык не прикусил.

Лидия Константиновна стала размахивать руками и головой потряхивать.

– Виктор, Виктор, вы меня удивили, – причитала художница. – Как я могла не заметить сразу? Виктор, вы мне нужны.

Витька ошалел от трясущейся училки и от того, что его кто-то впервые в жизни назвал Виктором, да еще и на «вы». Он даже по сторонам посмотрел на всякий случай. Может, не его? Лидия Константиновна поставила Витьке пять с двумя плюсами.

– Что же мне делать? – спросил после урока Витька у Ритки.

– То же самое, – посоветовала Ритка и истерично засмеялась. Ритка тогда только училась смеяться. Они с Витькой уже целовались, и плакать ей больше не хотелось. А хотелось смеяться.

– В смысле? – не понял Витька.

– Водка, – пояснила Ритка.

Водочные пятна Витька делал сам. Лидия Константиновна считала его гением и собиралась послать его рисунки на выставку. А еще она собиралась провести, так сказать, мастер-класс. Чтобы Витька при всех что-нибудь нарисовал.

– Я не могу, – испуганно сказал Витька Лидии Константиновне.

– Виктор, я вас понимаю. Но представьте, что вы придворный художник. Понимаете?

Витька решил, что придворный – это то же самое, что и дворовый, и ему это еще больше не понравилось.

– Все, решено. – Лидия Константиновна хлопнула в ладоши.

– Ритка, что делать? – спросил Витька.

– А может, водой? – предложила Ритка.

– Нет, эффект не тот. Я пробовал.

– А ты в рот водку набери и, когда никто не будет видеть, на тряпку выплюнь, – посоветовала Ритка.

– А запах? Знаешь, как вонять будет?

– Я тебе мамины духи принесу.

В день мастер-класса Ритка с Витькой закрылись в кабинке женского туалета. Витька набрал в рот водки и… проглотил, потому что выплевывать при Ритке ему было неудобно.

– Я не смогу ее во рту держать, – сказал он.

– А ты попробуй, вдруг получится? – забеспокоилась Ритка. Ее план срывался.

Витька опять набрал водки в рот и опять… проглотил.

– Не могу. Гадость.

– Ладно, давай сюда тряпку, – сказала Ритка и плеснула на тряпку духами из маминого флакона.

– Фу, воняет, – поморщился Витька.

– Давай, лей водку, – приказала Ритка.

– А нету, кончилась. – Витька смотрел на майонезную банку, в которую перелил из отцовской бутылки.

– Тогда водой, – велела Ритка.

Витька рисовал, все занимались своими делами – играли в морской бой, списывали… Лидия Константиновна, прижав руки к груди, смотрела в окно. В класс зашел директор. Все встали.

– Чем это тут у вас… пахнет? – спросил директор.

– Чем? – удивилась Лидия Константиновна.

– Дрянью какой-то, – сказал директор.

– Это мои духи, – оскорбилась Лидия Константиновна.

– Простите, не хотел, – начал извиняться директор, но продолжал принюхиваться.

Витька тем временем уже еле держался на ногах. Водка, принятая внутрь, начала действовать. Витька стоял перед мольбертом, который специально для него притащила Лидия Константиновна, и раскачивался.

– А что это с ним?

– Он творит, – сказала учительница вдохновенно.

– Что творит? – не понял директор.

– Вот, – торжественно произнесла она и показала на пустую майонезную банку, стоящую на первой парте, которую и рисовал Витька.

– А-а-а, – сказал директор.

Он подошел, заглянул в Витькин мольберт и опять стал принюхиваться.

– Лидия Константиновна, – сказал он тихо, стараясь, чтобы это не слышали ученики, – вы меня простите, но от вашего художника пахнет водкой.

– Господи, как вы могли такое подумать? – всплеснула руками учительница.

– Я не думаю, я знаю, – строго сказал директор. – Что я, водку по запаху не узнаю? – обиделся он.

– Мальчик – гений, настоящий гений, – запричитала Лидия Константиновна.

Витька икнул.

– Лида Костапиннна, можна мне выттти? – спросил он.

– Идите, Виктор, конечно, идите, – сказала учительница.

– Вот! – торжественно вскричал директор. – Я же говорил. Он пьян. Лыка не вяжет.

– Как вы можете? Да еще при детях? – Лидия Константиновна скорбно сложила руки на груди. – Что вы понимаете в искусстве? Это же творчество. Не на заводе же детали шлепать…

– Тут вы не правы, – возмутился уже директор, который в молодости как раз на заводе шлепал детали и считал эти годы самыми счастливыми в своей жизни, – красками мазать – это ума не надо, а деталь, как вы говорите, «шлепать», тут думать надо. Соображать. Одно движение – и все, брак.

– Мы с вами говорим на разных языках, – сказала Лидия Константиновна, – мы с вами слишком разные, чтобы понять друг друга. Художники, когда пишут, а не рисуют… да будет вам известно, что они именно пишут, впадают в такое состояние…

– От водки они в такое состояние впадают…

– Нет, давайте поспорим, – распалилась учительница и схватила Витькин рисунок с мольберта. – Вот скажите мне, что вы видите?

– Да перестаньте, успокойтесь, Лидия Константиновна, давайте закончим, я, собственно, по другому поводу зашел, – пошел на попятную директор.

– Нет, дайте мне ответ, что вы видите?

Директор посмотрел на Витькин рисунок.

– Э… пятна разноцветные, как будто краской наляпали и тряпкой вытерли, – сказал он. – Я тоже так могу.

– Вот, вот, – тыкала указательным пальцем Лидия Константиновна в грудь директора, – об этом я и говорю. Вы не видите боль, страдания, чувства, эмоции… Вы ничего не видите. Черный квадрат Малевича, помните? Может, вы скажете, что и квадрат смогли бы нарисовать?

– Квадрат смогу, – сказал директор. – А Малевич этот из какого класса?

Кончилось все тем, что Лидия Константиновна плакала и на оборотной стороне Витькиного рисунка пыталась написать заявление об уходе по собственному желанию. Ритка побежала в медпункт за валерьянкой. Директор тихо матерился. Витька блевал в туалете.

А я? Я ходила в троечницах. Честно пыталась нарисовать дерево, каждую веточку, травку там. Лидия Константиновна меня даже не рассматривала. Я попросила маму помочь с изо. Мама попросила знакомого художника. Настоящего. Художник нарисовал закат и получил тройку с плюсом. Только однажды я получила четыре, когда наляпала чего-то коричневого, серого и зеленого. Ляпала от души, не думая. Лидия Константиновна углядела в моей мазне «гниющую осень» и поставила четыре.

Так вот, тому читателю я нарисовала цветочек. Такой детский. Палочка, два овала – лепестки и кружочки.

– Нет, вам рисовать нельзя, – сказал читатель, посмотрев на мой цветочек. – Когда прочту книгу, скажу, можно ли вам писать…

Первый прямой телеэфир. Встать нужно в шесть утра, в полседьмого выехать из дома. Канал кабельный, показывает только через тарелку. Передача будит по утрам милых женщин ласково и ненавязчиво.

– Только вы должны быть уже с прической и в гриме, у нас только тон накладывают, – сказала редактор.

Муж у меня не храпит по ночам. Это его главное конкурентное преимущество. А тут – захрапел. Первую ночь терпела. Вторую ночь терпела. Наступала третья.

Половина второго ночи. Храпит. Ласково погладила супруга по руке. Еще раз погладила. Еще раз.

– Ты же говорила, что у тебя голова болит, – просыпается муж с намеком. – Прошла?

– Не прошла, – рычу я.

– Жаль, а я надеялся… – говорит муж и опять засыпает.

Два часа ночи. Пнула ногой. Несильно. Десять минут третьего. Пнула. Достаточно сильно. Еще раз – со всей силы.

– Что, что? – просыпается муж.

– Ты храпишь.

– Извини. Больше не буду.

Половина третьего. Встала. Пошла искать набор пассажира самолетного бизнес-класса – там должны быть беруши. Без пятнадцати три. Нашла. Запихнула в уши. Не действует. Накрылась одеялом с головой. Душно. Нечем дышать. Вылезла. Положила подушку на голову. Нечем дышать. Вспомнила, что от храпа помогает свист. Попробовала свистнуть – не получилось. Вся в слюнях. Еще раз попробовала. А раньше умела, даже с двумя пальцами во рту. Три часа – тренируюсь в свисте. Три десять – достигла определенных успехов.

– Что такое? – проснулся муж.

– Ты храпишь, – говорю я.

– Извини.

– Ни за что. Никогда.

– Я же не специально.

Муж, обиженный, перевернулся на другой бок и опять захрапел. Половина четвертого. Сижу на кровати с подушкой в руках и думаю: если положить ее на мужнино лицо, он задохнется? Четыре утра. Пятнадцать минут пятого. А если положить две подушки, он задохнется? А если положить две подушки и прижать руками, то точно задохнется? Половина пятого. Тихо. Без пятнадцати пять – все еще тихо. Потрясла мужа за руку. На всякий случай. Храпел человек – и вдруг перестал. А вдруг ему плохо?

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, спи, – сказала я и наконец тоже легла и попыталась уснуть.

Пять утра. Стою у окна, любуюсь рассветом, считаю редкие машины и светящиеся окна соседнего дома. Три, четыре, пять… Вспомнила фразу: «Если хотите узнать, как выглядит мир в пять утра, заведите ребенка». Я это уже проходила. Но тогда я понимала, за что страдаю. Подошла к книжному шкафу искать книгу, где это написано. И кто автор.

– Тебе не спится? – проснулся муж.

– Да! – зловещим шепотом процедила я.

– Почему?

Я думала, он издевается. Нет, всерьез интересуется.

Заглянула в комнату к сыну. Спит, зайчик. Вытащила из-под него игрушечного медведя размером с упитанного младенца. Половина шестого. Лежу на полу в комнате ребенка, подложив под голову медведя. Укрылась детским пледиком. А если положить две подушки, медведя и сесть сверху, то муж точно задохнется? Или операцию ему сделать? Говорят, что-то вырезать надо. Только не помню, что именно.

В шесть утра включила фен и густо замазала круги под глазами.

– Что ты так грохочешь? – спросил недовольный муж. – Я на цыпочках хожу, а ты тапочками скребешь по полу.

Приехала в студию. Помимо меня женщин будит поэт. Пять минут я бужу, пять минут – он. Сидим в комнатке, пьем чай.

– Вы настоящий писатель? – спрашивает поэт.

В семь утра вопрос кажется нормальным. В семь утра, когда я вообще ничего не соображаю, мне все кажется нормальным.

– Не знаю, – отвечаю я. – А вы?

– Настоящий. Знаете, кто мне это сказал?

– Кто?

– Петухов.

– А он кто?

– Он – настоящий.

Мы отхлебнули чай.

– Знаете, почему я поэтом стал?

– Почему?

– Петухов подошел ко мне и так и сказал: «Ты – настоящий». Тогда-то я и стал поэтом.

– Понятно. А почему вы поверили именно Петухову?

– А кому же еще тогда верить? Только ему. Больше никому нельзя. А давайте мы с вами пойдем грибы собирать? А я вас буду фотографировать.

– Зачем?

– Что – зачем?

– Фотографировать?

– А, значит, против грибов вы ничего не имеете?

– Имею. Я их не люблю. Вообще не люблю гулять. И по лесу не люблю, и грибы искать не люблю.

– Любите. Вы просто еще этого не знаете.

– Знаю. – Я начала бурчать. Я всегда по утрам бурчу, пока кофе не выпью. Муж со мной вообще не разговаривает, пока я литр кофе не выпью. Боится. Есть только две вещи, от которых я по утрам просыпаюсь радостно, – кофе и когда ребенок ногами пихается.

– Вы сангвиник, – говорил тем временем поэт. Он не спрашивал, а констатировал.

– Холерик.

– Филфак МГУ.

– Журфак МГИМО.

– Не замужем.

– Уже десять лет.

– Жаль. А могли бы за грибами сходить.

Позвонили из пиар-отдела и сказали, что нужно сходить на радио. Не помню, откуда пошла эта присказка – «Лесть, наглая, в лицо, – приятно». Вот они тоже так со мной разговаривают, что я прямо растекаюсь. И как на радио хотят только меня, и как им будет приятно, что приду именно я, и в каком они восторге от книг. Согласилась.

– Какое хоть радио? – спросил муж, когда я его попросила вернуться пораньше, чтобы отпустить няню.

– Не помню.

– Какая частота?

– Говорю же, не помню.

– А сколько минут? Прямой эфир или запись? Интервью или книжный обзор?

Вот муж у меня профессионал. А я так растеклась, когда мне про меня рассказывали, что ничего не спросила. Муж мне часто говорит: «Ты вроде умные книги пишешь, а в жизни – дура дурой». То есть он имел в виду, что я вечером, по пробкам, бросив сына и не разогрев ему ужин, попрусь бог знает куда не пойми зачем. Ради того, чтобы три минуты что-то говорить. То, что никто не услышит.

Я от такого отношения к себе вспомнила, как называется радио. Муж сообщил, что бояться и волноваться нечего – радио это на Москву не вещает, а передача идет пять минут после двенадцати ночи. Я буду в записи, так что все вырежут. Это он на сайте радиостанции прочитал.

Поехала. Центральный вход был закрыт – что-то там прорвало и срочно чинилось. Заходить нужно было с другой проходной, как сказал мне охранник. Я еще обрадовалась, что приехала на пятнадцать минут раньше – как раз было время обежать вокруг здания и не опоздать. Стою жду. В назначенное время звоню женщине по имени Маргарита, которая должна была встретить.

– Здравствуйте, это Маша, вы меня встретите? Я уже подъехала.

– Ой, Маша, у нас совещание тут, скоро буду, подождите, пожалуйста, – сказала Маргарита. Фоном шел смех и звон посуды.

Через пятнадцать минут, когда под взглядами охранника стало неуютно и два раза позвонил муж, чтобы спросить, чем кормить ребенка, где это лежит и какого фига я там торчу, прибежала запыхавшаяся Маргарита. На улице было холодно – зима, а она – в тоненькой кофточке с одним голым плечом. Раскрасневшаяся, волосы развеваются.

– Вы – Маша? – накинулась она на меня.

– Я.

– Что вы тут делаете? Я уже все входы обегала. Я же сказала, где ждать.

– Там ремонт и закрыто.

– Да? Точно?

– Точно.

Я чувствовала себя виноватой. Как всегда в незнакомом месте с незнакомыми людьми. Мне кажется, что я все перепутаю и все будут меня ждать.

– Ладно, пойдем. Где пропуск? – спросила строго Маргарита. Она отдышалась и начала замерзать.

– Не знаю, у меня нет, – сказала я.

– А почему не получила?

– Там ремонт и закрыто.

– Я должна туда бежать? – спросила Маргарита то ли меня, то ли себя, то ли охранника. Охранник кивнул – «бежать». Маргарита убежала. Позвонил муж, я сказала, что еще не вошла, он сказал, что Вася не умеет себя вести. Совершенно. И надо с этим что-то делать.

– Я сейчас не могу. Приеду – разберемся, – промямлила я в трубку. Да, муж прав, он всегда прав.

– Я тебе говорил, что это потерянное время? Кстати, почему он не ест вилкой?

– Кто – он?

– Наш с тобой сын. Он ест макароны руками. Почему, я спрашиваю? Раньше ел нормально, почему теперь ест руками?

– Может, мама ему игру показала?

Я в таких ситуациях все спихиваю на маму. Муж тещу уважает и побаивается. А мама действительно могла показать Васе, как засасывать огромную спагеттину. С таким громким чпоком. Очень весело, и ребенок сыт.

– Пошли наконец? – услышала я голос Маргариты и выключила телефон. Она стояла грозная, от нее несло жаром. Пропуск отдали охраннику, я семенила следом. Маргарита шла очень быстро.

– Ты хочешь, чтобы я воспаление легких получила? – прикрикнула она на меня. Я послушно зацокала каблуками.

Она завела меня в комнатку и убежала – «У нас совещание, подожди». Минут через десять вернулась. По-прежнему пышущая жаром, но уже улыбающаяся.

– Вы – Эвелина? – спросила она радостно.

Я оглянулась. Нет, в комнате я одна.

– Нет, я Маша, – сказала я Маргарите. Мне стало казаться, что я опять все перепутала – и Маргариту, и вход, и радиостанцию. Ждали Эвелину, а пришла я. И Маргарита меня не помнит. А может, это другая Маргарита – ее сестра-близнец? Бывает же, что близнецы работают вместе. Нет, я, бывает, тоже людей не узнаю, но не спустя десять минут.

– А, ну ладно, – сказала Маргарита, – будем ждать Эвелину.

– А кто это? – спросила я.

– Вы не знаете Эвелину? – искренне удивилась Маргарита. Действительно, как можно не знать Эвелину?

Эвелиной оказалась ведущая. Этот эфир у нее был первым. Собственно, как и у меня. Две дебютантки. Маргарита оставила нас в студии и убежала «на совещание». Мы сели и начали говорить про литературу. Постепенно сползли на разговоры «за жизнь». Рассказывали друг другу анекдоты, вспоминали общее прошлое – мы оказались одного возраста. Сколько так трындели, неизвестно.

– И долго это будет продолжаться? – перебил нас звукооператор.

– А что? – испугалась Эвелина.

– Да ничего. Вы уже тридцать пять минут сидите, а передача на пять. И кто это резать потом будет?

– Кто? – спросила Эвелина.

– Ну не я же.

– Что же вы раньше не сказали? – попыталась помириться со звукооператором Эвелина.

– Это не моя работа. Сама должна за временем следить, – буркнул тот.

– Хорошо, мы заканчиваем.

Эвелина быстро поблагодарила меня за интересную беседу, а я поблагодарила ее. Мы вышли из студии и потерялись.

– Куда идти? – спросила я Эвелину.

– Не помню, – ответила она.

Минут пять мы бродили по коридору, заглядывая во все двери. Заодно нашли туалет и курилку. Не зря ходили. В курилке встретили Маргариту.

– Маруся, – обрадовалась она мне и швырнула бычок в урну с водой. В некоторых редакциях до сих пор стоят эти урны с водой и бычки плавают на поверхности. – Все нормально?

– Да, только мы заболтались, – сказала я.

– Ничего, Маруся, поправим.

– Мы заблудились, – сказала Эвелина.

– За мной, девчонки, выведу. – Маргарита повела нас по коридору. Ее шатало. Она чувствовала, что ее шатает, и начала оправдываться: – У нас тут такое совещание было. И еще идет. День рождения начальника. А что такая грустная? – Маргарита обняла меня и чуть не упала. – Не плачь, Мару-у-ся, пройдут года, солдат верне-о-тся, ты только жди, – спела она мне.

– Ага, – сказала я. – Девчонка.

– Какая девчонка? – не поняла Маргарита.

– В песне.

– А Маруся где?

– Там, где от счастья слезы льет.

– Ты кто вообще?

– В смысле?

– Ты сюда как кто пришла?

– Как писательница.

– Ладно, приходи еще, – сказала Маргарита.

Любовные сети. Счастье на «мыло»

У моей подруги Аньки, той, которая издателя оплевала, – бурная личная жизнь. Она подсела на сайт знакомств. Нет, приличный сайт, самый популярный. Каждый день – свидание. И кандидаты – сплошь олигархи, продюсеры, художники… К тому же в телевизоре пошел сериал про поиски любви через Интернет. Что ни история – обращаться можно, с хеппи-эндами. Все поженились и жили долго и счастливо. Анька свято во все истории верила. Так вот, она оставила свою анкету на сайте знакомств. Сначала была в эйфории – она пользовалась спросом, ее рейтинг составлял сто с чем-то пунктов, и отсеивала кандидатов. Потом наступил период легкого раздражения – женихи ей попадались какие-то странные.

Анька пошла на очередное свидание. Кандидат – писатель. Зовут Иван Синицын. На самом деле по-другому, а Иван Синицын – псевдоним.

Писатель был небрит, немыт, нестиран. Но Аньку это не испугало.

– Ты знаешь, там, под бородой, он очень даже симпатичен, – говорила Анька.

– В смысле внутренний мир богатый? – уточнила я.

– Нет, если ему сбрить бороду, ну, виртуально, как в фотошопе на компьютере, то получится очень даже ничего.

– А ты его на фотошопе побрила?

– Нет, я же говорю, просто представила.

Иван Синицын оказался приятным собеседником и «прозрачным» до кристальности. «Прозрачность» – это главное качество, которое Анька стала ценить в мужчинах после того, как связалась с сайтом знакомств.

– Я же не многого прошу. Правды. Пусть сразу скажет, что женат, или там разведен, или что ему от меня надо, – говорила Анька.

– И если он скажет правду – что женат, а от тебя ему нужны только необременительные для его семейной жизни встречи, ты будешь с ним встречаться?

– Да нет, ну, не знаю. Почему они все время врут? Что мне их, пытать на первом знакомстве? Вот все так хорошо. А потом начинается про любовь, бывших жен, непонимание… – Анька закатила глаза.

Так вот, Иван Синицын был «прозрачен». В тот же вечер привел Аньку домой. Дома было многолюдно.

– Илюша, ужинать будешь? – вышла из кухни женщина в возрасте.

– Нет, я поел. Мам, это Аня, Аня – это мама, – сказал Иван, оказавшийся Ильей.

– Очень приятно. Здрасьте, – сказала Анька.

– Здравствуйте, – сказала мама Ильи. – Ладно, у меня кабачки там.

– Проходи, – сказал Илья.

Анька сделала шаг по коридору.

– Папа, папа, смотри, что у меня, – выбежала из комнаты маленькая девочка и сунула Ивану-Илье самодельные бусы.

– Молодец, – сказал Илья.

– А ты спать сейчас ляжешь или работать будешь? – спросила девочка.

– Я с Аней буду разговаривать, – сказал Илья. – Вера – это Аня, Аня – это Вера.

– Поня-я-я-тно, – протянула девочка и скрылась в комнате.

– Сегодня суббота, – сказал Илья Ане.

– Поня-я-ятно, – протянула Анька.

– О, наконец-то, – вышла из другой комнаты женщина. – Я тут все перерыла, где такая папка, серая, на завязочках?

– Не знаю, – ответил Илья. – Ира – это Аня, Аня – это Ира.

– Поня-я-тно, – сказала женщина.

– Проходи, чего ты? – сказал Илья Аньке, подталкивая ее к оставшейся свободной комнате. Там он сгреб с единственного стула бумаги. – Садись, – предложил он.

– Слушай, – в комнату вошла женщина по имени Ира, – сейчас Вадик зайдет. Он у тебя взять что-то хотел.

– Ладно.

– Ира, иди попробуй кабачки, – крикнула из кухни мама Ильи.

Ира убежала на кухню.

– А это кто? – спросила офигевшая Анька.

– Кто?

– Ну, Ира, Вера?

– Вера – моя дочь. Ей семь лет. Нет, шесть еще. А Ира – моя жена, – как ни в чем не бывало объяснил Илья.

– Ты женат?

– Нет, бывшая жена.

– А Вера – ее дочка?

– Нет, ты что? Вера – дочка Наташки. Моей жены.

– Так ты женат?

– Нет.

– А Наташка?

– Бывшая жена.

– С-сколько у тебя было жен?

– Две, нет, три.

– Так ты женат? В третий раз?

– Нет, говорю же – не женат.

– А Вадик – твой друг?

– Нет, он муж Наташки.

– И вы все, типа, дружите?

– А что? Нормально общаемся.

– А как мне тебя называть? Илья или Иван?

– Илья. Раз уж мы вместе.

В этот же вечер Анька осталась сидеть с чужим ребенком. Ира нашла папку и уехала домой, мама Ильи ушла к соседке, а сам Илья с пришедшим Вадиком ушли за вином в магазин.

– Мы скоро, – сказал Илья.

Через час, за который Верочка все рассказала ей про личную жизнь папы, Анька начала нервничать. Илья с Вадиком не возвращались. Телефон не отвечал.

– Папа поздно придет, – сказала Верочка.

– Ладно, мне тоже пора, – сказала девочке Анька.

– Ты же меня не оставишь одну? Детей нельзя оставлять одних, – сказала Верочка.

– Нельзя? – переспросила Анька, поскольку ничего про детей не знала.

– Нельзя, – решительно подтвердила девочка.

– А когда твоя бабушка вернется? – спросила Анька.

– Не знаю. Когда наговорится, тогда и вернется.

– А давай ей позвоним. Ты знаешь ее телефон?

– Не-а.

– А твоя мама? Она за тобой может приехать?

– Нет.

– Почему?

– Потому что сегодня суббота.

– И что?

– По субботам я у папы.

– И что же мне делать?

– Постелить мне постель. Вон в том ящике – простыня, подушка и одеяло, включить ночник, дать ежика и сказать «спокойной ночи». Потом зайти, когда я уже засыпать почти буду, и спросить, не хочу ли я пить или в туалет. Еще можно мне дать конфетку или печенье. Целовать не обязательно. Не люблю, когда со мной целуются. Вся в слюнях потом.

– Ладно.

– А вы будете спать на том диване. Лучше сейчас постелить, а то потом папу не поднять. А дядя Вадик здесь будет, на кушетке.

– А дядя Вадик не сможет уехать?

– Не-а. Не сможет. Он даже ходить не сможет.

– Ладно. Тебе я постелю, дождусь твою бабушку и уеду.

– Как хотите, но я вас предупредила.

Илья с Вадиком пришли раньше бабушки. Аня уложила Верочку и сидела, набирая номер Ильи.

Илья заснул одетый. Вадик свалился на диванчик. Все как и говорила Верочка. Правда, перед этим они успели поговорить.

– Здрасьте, – сказал Вадик, держась за косяк.

– Илья, у тебя совесть есть? – закричала Анька. – Я тебе звоню, звоню.

– Привет, – сказал счастливо улыбающийся пьяный Илья. – А ты кра-а-а-сивая-я-я…

– Илья, я поехала. Вера спит.

– И откуда такая красота берется? – улыбался Илья.

Тут до Аньки дошло, что Илья ее не помнит.

– Илья, я Аня.

– Ан-я-я… – затянул Илья. – Я буду звать тебя Ню-рой. Ладно?

– Илья, ты вообще понимаешь, что происходит?

– Ню-ю-ю-рррр-а. А вы читали мои рррр-ома-а-аны? – почему-то начал грассировать Илья.

– Нет, не читала. – Аньке начинало все это надоедать. Но уйти она не могла. Вадик с Ильей перегородили ей проход.

– Зрррря-я-я, – протянул Илья и улыбнулся. – Зря ты, Нюра, не читаешь. Надо читать, – назидательно сказал он.

– Хорошо. Я пойду.

– Не-е-ет. Без истории я тебя не отпущу. Правда, Вадик?

Вадик кивнул.

– Какой истории?

– Итерррр-есной. Расскажи мне историю, а! Пожалуйста! Тебе жалко, что ли? – пьяно обиделся Илья.

– У меня нет историй.

– Не хочешь рассказывать? Да?

– Ладно. Если расскажу, отпустишь?

– Отпущу.

– Какую историю тебе рассказать? Про что хоть?

– Интеррресную. Про любовь, страсть, можно с убийством. Нюррра, ты никого, случайно, не убивала?

– Нет, – испугалась Анька.

– А жаль, – искренне расстроился Илья и схватился поудобнее за косяк. Вадик тем временем сел поперек двери и хлопал себя по карманам в поисках сигарет.

– В общем, однажды, – начала Анька, поняв, что другого выхода у нее нет, – жили-были девушка и молодой человек.

– Как интересно… – улыбнулся Илья. – Жили-были… Были-жили. Жили-поживали, добра наживали… Вадик, ты это уже где-то читал?

Вадик нашел сигареты, прикурил и опять кивнул.

– Вообще-то это из сказки, – сказала Анька.

– Какой конкретно? – серьезно спросил Илья.

– Ну, русской народной, – ответила она, понимая, что сходит с ума.

– А ты, Нюра, у нас из народа? – уточнил Илья.

– Да, оттуда. Так вот, девушка пришла в гости к молодому человеку, засиделась, там еще много людей было, и провожать ее пошел другой. Мужчина. Просто проводить до метро. Потому что молодой человек был пьян, а ей было страшно идти одной. И оказалось, что у мужчины в этом же доме жена жила. И собака у них была. Жена как раз с собакой вышла погулять. Так вот она, то есть жена, увидела своего мужа с молодой девушкой и решила, что это любовница. И вместе с собакой – овчаркой, между прочим, – побежала за этой девушкой. Хотела выяснить, кто такая, почему с ее мужем по ночам ходит. А девушка испугалась овчарки и побежала. Так они до метро и добежали – девушка, собака и жена. Такая вот история. Пустишь теперь?

– Подожди, – сказал Илья. – Вадик, ты что-нибудь понял?

Вадик кивнул.

– А я ни х… не понял, – сказал Илья. – Расскажи еще раз с того места, когда эта девушка в гости пришла, – попросил он.

– Пришла, ушла с другим, а у того – жена, решила, что любовница… – начала раздражаться Анька.

– А мужик?

– Какой мужик?

– У которого жена с собакой.

– В гости вернулся.

– А молодой человек?

– Тоже в гостях был.

– А чего она бежала?

– Собаки испугалась.

– А собака на поводке была?

– Да.

– А зачем до метро бежали?

– Чтобы домой уехать.

– Кому уехать?

– Девушке.

– А жена с собакой?

– О боже… Илья, давай я тебе завтра еще раз расскажу. На свежую голову.

– А я собак люблю, – сказал Илья. – У меня на кошек аллергия. Поэтому со мной Лизка развелась.

– Какая Лизка?

– Жена.

– Какая?

– Третья. У нее кошка была – Маркиза, я ее Маркой звал. Я в детстве марки собирал. От Марки я чихал, и глаза слезились. Просыпаюсь – и ничего не вижу. А как писатель без глаз работать будет? Понимаешь?

– Понимаю, – согласилась Анька. Она уже на все была согласна.

– А потом Лизка обиделась, – вздохнул Илья. – Я Марку в ванну запихнул. Думал, если она мокрая будет, то не такая аллергичная. А она плавать умела…

– Кто? Лизка?

– Нет, Марка. Я полную ванну набрал. И запустил. Знаешь, как поплыла? И такая стра-а-ашная стала. Я чуть не умер от ужаса, когда ее увидел. Вадик тоже испугался. Правда, Вадик?

Вадик кивнул.

Анька думала, что это не закончится никогда. Она представила двух здоровых мужиков, которые запихивают в ванну несчастную кошку.

– Она Вадику руку поцарапала, пришлось водкой дезинфицировать, – продолжал рассказ Илья. – А Лизка обиделась. И правильно сделала. Я бы тоже обиделся. Но я не виноват. Это Вадик.

– Что Вадик?

– Понимаешь, мы подумали, что если Лизка вернется и увидит Марку такую мокрую и лысую, то орать начнет. А Вадик в каком-то фильме видел, что если фен в воду опустить, то волосы дыбом станут. Вот он и того…

– Что?

– Лизкин фен в ванную опустил.

– Включенный?

– Конечно.

– А ты физику в школе не проходил?

– Нюрра, я писатель, а не физик. А вот Вадик молодец. Он в ластах был.

– В каких ластах?

– В моих. Он сказал, что нужно в резине быть. Правда, Вадик?

Вадик кивнул и рыгнул.

– Он надел мои ласты. По закону Архимеда.

– Какого Архимеда?

– Нюрра, у вас в народе что, про Архимеда не знают?

– А ты тоже в ластах был?

– Нет. Я же тебе рассказываю, Вадик мои ласты взял. А я в Вериных тапочках резиновых был. Для бассейна. Розовых.

– Как же ты их натянул?

– На носки. Я на носках стоял.

– И что с кошкой?

– Дыбом встала.

– А потом?

– Потом я не помню. Уснул.

– А Вадик?

– Тоже уснул. На диванчике. Мы устали тогда очень.

– Аллергия прошла?

– Какая аллергия?

– Твоя. От мокрой кошки прошла?

– Не помню. Вадик, у меня аллергия прошла?

Вадик кивнул.

– А вторая жена почему от тебя ушла? – спросила Аня.

– Потому что я слишком громко печатал на компьютере. По клавишам стучал, понимаешь?

– А первая жена?

– Наташка? Она к этому ушла, правда, Вадик? Только она жалеет, что нас познакомила, – пнул друга Илья.

Вадик кивнул.

– Ладно, я пойду, – сказала Анька. – Ты меня сможешь проводить до метро? А то мне страшно.

– Я не могу. Не стою. А Вадик может. Он посидел. Вадик, проводишь? – спросил Илья.

– Я это уже где-то слышал, – впервые за весь вечер сказал Вадик. – А с собакой тоже мне гулять?

– С какой собакой? – спросил Илья.

– С овчаркой. На поводке.

– А у кого овчарка?

– Не помню.

После писателя Анька решила, что хватит – встретится с последним кандидатом, и все. Если не получится любовь – значит, не судьба. Она договорилась о встрече и сидела в кафе. Жених опаздывал.

– Аня?

– Да.

– Привет, а я уже десять минут смотрю – ты или не ты?

Анька листала газету. Она видела, что парень за соседним столиком на нее смотрит как-то уж слишком часто. С одной стороны, это было приятно. С другой – кандидат вот-вот должен был прийти.

– Я присяду? – спросил парень.

– Вообще-то я жду знакомого, – ответила Анька. Парень ей показался настырным.

– Да я на минутку. Аня, я так рад тебя видеть. Серьезно. Все-таки мир тесен. Сколько мы не виделись? – Парень, судя по всему, был и вправду рад ее видеть. Но Аня так и не могла его вспомнить. Но говорить, что она его не помнит, было как-то неудобно.

– Ну, как ты живешь? – спросил парень. – Слушай, почти десять лет прошло, надо же. А ты изменилась. Я ведь не сразу тебя узнал.

– В лучшую или в худшую сторону, – спросила Аня, – изменилась?

– Анечка, ты стала еще лучше. Такая неприступная красотка. – Парень восхищался искренне.

– А была «приступной»? – Ей уже надоело изображать вежливость. Наверняка он ее с кем-то перепутал.

– А вот колючкой как была, так и осталась, – рассмеялся парень. – Только глаза у тебя грустные. Что-то случилось?

– Нет, все в порядке. – Анька решила прекратить бессмысленный разговор с незнакомцем. – Вы меня извините, но мне кажется, что вы меня с кем-то путаете. Я вас не знаю.

– Аня, я не мог бы тебя спутать при всем желании. Девичья память. Ладно, устроим вечер воспоминаний. – Парень не обиделся. – Андрей. Ну? Никак?

Она помотала головой. Никаких ассоциаций с именем.

– Мы познакомились в гостях, у твоей подруги Маши. У тебя ведь есть подруга Маша? Во всяком случае, была десять лет назад.

Анька кивнула. Да, у нее была подруга Маша. И есть. Я. Только мы видимся редко, письмами по электронной почте обмениваемся.

– Ну вот. Мы были у твоей подруги Маши в гостях, танцевали, а потом к тебе поехали. Помнишь?

Анька не стала говорить ни да, ни нет. Мало ли с кем она танцевала, да и уезжала она не всегда одна.

Парень, Андрей, смотрел на Аньку, у которой на лице отразился весь мыслительный процесс. И вдруг опять рассмеялся:

– Да, Аня, все с тобой понятно.

Она не выдержала и тоже рассмеялась. Теперь ей совсем не хотелось, чтобы приехал кандидат и испортил эту историю с амнезией. Она еще раз посмотрела на Андрея – симпатичный, хорошо одет, веселый.

– Что-то опаздывает твой знакомый. – Андрей как будто знал, о чем она подумала.

– Нет, Андрей, не обижайтесь, но я правда вас не помню. Память у меня, конечно, девичья, но не до такой степени.

– До такой, Анюта, до такой. – Андрей продолжал игнорировать ее «вы».

– Хорошо. – Анька все еще не оставила надежды доказать новому знакомому тот факт, что он действительно «новый» знакомый. – Опишите мою квартиру.

Вопрос был с уловкой. Анька тогда переезжала из одной съемной квартиры в другую и сама бы не вспомнила, где у нее стояла кровать, а где – шкаф.

– У тебя в спальне висели зеленые занавески. А на кровати сидела такая здоровенная плюшевая собака. Да, на кухне был «уголок».

Анька поперхнулась соком. Андрей описал ей ее родительскую квартиру. Неужели она с ним туда ездила? Нет, такого не может быть. Хотя почему не может? Между переездами она всегда домой возвращалась. Выдерживала неделю-две и опять собирала чемоданы, убегая из родительского дома в другую, независимую, свою жизнь.

– Ладно, занавески и собака действительно были, – согласилась Анька. Теперь уже она испугалась за свою память. Неужели такое бывает? Чтобы вообще не помнить человека? С другой стороны, в каждом третьем доме – зеленые занавески, плюшевые собаки и кухонные «уголки». Может, просто совпадение?

– Ты, я вижу, так меня и не вспомнила. – Андрей опять догадался, о чем она подумала. – Ну и ладно. Я не обижаюсь. А вот я тебя вспоминал. И даже найти пытался. Звонил.

– И что?

– И ничего. Ты дала мне неправильный номер. Как и положено ветреной девушке.

– Я не ветреная.

– Да какая угодно. Главное, что мы встретились. Правда?

– Угу, – промычала Анька.

У нее завибрировал телефон – пришла эсэмэска.

– Извини, – сказала она Андрею, неожиданно перейдя на «ты».

«Я не смогу прийти. Извините», – писал кандидат в женихи. Анька захлопнула крышку телефона и отключила его. Надоело.

– Все в порядке? – спросил Андрей.

– Да, это с работы.

– Я так и подумал. Слушай, если твой знакомый не приедет, может, пойдем поужинаем? Я голодный, а от кофе у меня уже изжога, – предложил он.

– А ты всегда читаешь чужие мысли? – спросила Аня. «Вот, я уже начала кокетничать», – подумала она.

– Нет, только твои. Пошли?

– Пошли.

Они перешли буквально через дорогу и сели в ресторанчике. Андрей ей нравился все больше – высокий, уверенный в себе, даже немножко властный. Она неожиданно тоже захотела есть и заказала себе мясо, чего с ней давно не случалось.

– Слушай, извини, конечно, но можно я у тебя кое-что спрошу? – сказала Анька с набитым ртом. Ей и вправду показалось, что они с Андреем давно знакомы. И в то же время они были совсем незнакомы и могли, что называется, разбежаться сегодня же. Хотя она поймала себя на мысли, что сегодня была бы не против поехать с Андреем в очередную съемную квартиру. Правда, себя тут же остановила – ей не двадцать лет, а тридцать.

– Ты хочешь спросить, переспали мы с тобой тогда или нет? – опять угадал Андрей. Он тоже говорил с набитым ртом.

– Ага, – ответила Анька.

– Нет, ничего у нас не было. Говорю как честный мужчина, не пользующийся состоянием временной амнезии такой красивой девушки. Хотя мог бы сказать, что у нас была бурная ночь, и посмотреть, как ты отреагируешь. Нет, я знаю, как ты реагируешь – сидишь с открытым от ужаса ртом. Очень смешно. И висок начинаешь тереть. У тебя вообще все на лице написано.

– А почему? – перебила его Анька.

– Что почему? Наверное, ты осталась искренним человеком. Или растеряла остатки разума.

Анька улыбнулась. Чтобы прекратить глупо скалиться, она запихнула в рот кусок мяса. Слишком большой. Пыталась прожевать, активно работая челюстями. «Какой ужас!» – подумала она.

– Нет, почему мы с тобой не переспали тогда? – спросила Аня, запив мясо соком.

– Потому что не совпали градусами: ты была уже пьяна, а я еще трезв. К тому же после того, как тебя вырвало, ты быстро уснула.

– А ты сторожил мой сон? – съязвила она.

– Нет, я ушел, – просто ответил Андрей. – Хотя соблазн, конечно, был. Ты была такая беззащитная, такая доступная… Хм…

Аня пнула Андрея ногой под столом. Губы непроизвольно растянулись в улыбке. «Если я буду так улыбаться, у меня сведет скулы», – подумала она.

– Ну почему я тебя не помню?

– Ты меня спрашиваешь? Я-то тебя помню. И кстати, не забывал.

– Ой, и все годы только обо мне и думал… – Она опять по привычке съязвила.

– Ну, в общем, да. – Андрей не шутил, и Анька это почувствовала.

Она замолчала, вылавливая из чашки с зеленым чаем чаинки. «Интересно, а у него кто-то есть? Наверняка. Сейчас мы допьем чай, доедим десерт, обменяемся телефонами, договоримся созвониться как-нибудь и разъедемся. Он мне не позвонит – замотается по делам, и я ему не позвоню. Так и закончится встреча старых друзей», – подумала она.

– Ты хочешь спросить, есть ли у меня кто-нибудь? – спросил Андрей.

– Слушай, ты меня пугать начинаешь своими догадками. Нет, я не это хотела спросить. – Анька притворно рассердилась. – Хотя ты прав, именно это. У тебя кто-нибудь есть?

– У меня кто-нибудь был.

Аня ждала продолжения, но Андрей поставил точку.

– А почему ты не спрашиваешь, есть ли кто-нибудь у меня? – спросила она.

– Потому что это не мое дело, – резко сказал он и кивнул официантке: – Посчитайте, пожалуйста.

Анька подумала, что вечер получился замечательный. Во всяком случае, лучше, чем с кандидатами. Вряд ли можно рассчитывать на продолжение. Да и нужно ли оно? Она его так и не вспомнила, хотя весь вечер исподтишка разглядывала – руки, лицо… Ничего знакомого. Надо ж было так напиться.

– Анечка, я не хочу с тобой расставаться. Но сегодня придется. Только сегодня. А потом мы будем вместе. Обещаю, – сказал Андрей, когда они вышли из ресторана.

– Ага, поженимся и умрем в один день. – Анька почти плакала от обиды. Да, она надеялась на продолжение.

– Если ты захочешь, – серьезно сказал Андрей. – Вот тебе моя визитка. И включи телефон на минутку.

– Зачем?

– Затем, что я больше не собираюсь записывать твой телефон под диктовку и не туда попадать еще десять лет.

Анька включила телефон и набрала по визитке номер Андрея. Его телефон зазвонил, он кивнул, вбил в адресную книгу ее имя. Она думала, что он ее поцелует. А он протянул руку как для рукопожатия. Она протянула свою.

– Ты от меня никуда не денешься, – сказал Андрей и ушел.

Утром с работы Анька позвонила мне:

– Маш, привет. Слушай, ты случайно не помнишь такого Андрея, он был у тебя в гостях, и я с ним вместе уехала?

– Когда это было? – спросила я.

– Лет десять назад. Или девять. Или восемь…

– Это у тебя с утра юмор такой? С ума сошла? Ты еще спроси, что я делала в пять часов вечера 16 апреля в 1986 году.

– У тебя тоже память девичья…

– Так, Ань, ты звонишь мне в десять утра, я еще кофе, между прочим, не выпила, и спрашиваешь про какого-то Андрея. У меня встречный вопрос: если ты с ним ушла, то почему ты этого не помнишь?

– Не знаю. – Анька чуть не плакала.

– А он какой? – Я отхлебнула из чашки кофе, и мне полегчало.

– Высокий, красивый, веселый.

– И как такого можно было забыть? Правда, не помню я такого. А фамилия как?

Анька посмотрела на визитку:

– Смолин.

– Нет, ничего знакомого. Ладно, пока.

– Пока.

Анька ждала звонка целый день. Телефон не отключала. Крутила в руках визитку, но звонить не решалась.

Андрей позвонил, когда она выключала компьютер.

– Ты еще на работе? – спросил он.

– Да, уже собираюсь уходить, – ответила она.

– Подожди, сейчас подъеду. Ты где территориально находишься?

– Давай в том кафе, где мы вчера сидели? – предложила она.

– Скоро буду.

Анька дошла до кафе. Андрей подъехал, когда она только успела сделать заказ.

– Я тебя ждала, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он.

У Аньки зазвонил мобильный телефон. Звонили с работы.

– Исаева, – машинально ответила она. Идиотское правило – отвечать на звонки, называя фамилию.

– Ты Исаева? – спросил он, когда она бросила телефон в сумку.

– Да. А что?

– Это по мужу?

– Нет, девичья фамилия. Я всегда была Исаевой. А что?

– Анечка, – Андрей переставил чашку, встал, сел, отпил кофе, – то есть Аня, простите меня. – Он перешел на «вы».

– Андрей, что с тобой? – Анька не понимала, что произошло. Почему он так на фамилию среагировал.

– Аня, вы не та Аня. Господи, идиот. Та Аня была не Исаевой.

– А кем? – Она задала глупый вопрос, хотя уже все поняла. Андрей обознался, принял ее за другую, а она была права – она его не знает и никогда не знала.

– Та Аня была Филатовой. – Теперь Андрей смотрел на нее, открыв рот от ужаса.

– Ну и что? – Она рассмеялась. – А я Исаева. Это что-то меняет?

– Да, в общем, нет. Но ведь и занавески, и «уголок» на кухне, и подруга…

– Простое совпадение. Ну что, едем ко мне? Обещаю не уснуть.

Андрей должен был ответить «да». Но он сбежал. Просто сказал, что завтра рано вставать и позвонит. Естественно, не позвонил.

Анька разочаровалась и в сайте знакомств, и в случайных «судьбоносных» встречах. С горя решила поискать неженатых одноклассников. Точнее, одного одноклассника – Женьку Серова, который, по ее смутным воспоминаниям, то ли поступал на экономфак МГУ, то ли собирался уехать с родителями в Америку, то ли все сразу. Анька надеялась, что хоть один из вариантов сработал – либо Женька поступил на экономфак и стал крупным экономистом, либо он уехал в Америку и стал американцем.

– А почему ты решила, что он не женат? – спросила я.

– Это так, для интриги. Должна же я после всего этого хоть во что-то верить, – сказала Анька.

– Слушай, просто офигеть, – рассказывала она. – Нашла свою школу, целый час фотографии рассматривала. Девицы выкладывают или свадебные, или в цветах, или такую томную, типа секси, на краю бассейна или в лимузине. А ребята все или в костюмах а-ля начальник, или я – такой крутой дайвер с акулой в руках, или в окружении баб. А еще полно фотографий с известными людьми. Я и актриса такая-то, я и режиссер такой-то. Вот, мол, какой я стал крутой. Все обосритесь.

– А какие должны быть? – спросила я.

– Нормальные. Такие, какими мы стали. Интересно же посмотреть. Вот Ольга у нас была Панкратова, так с ней все понятно. Сидит с ребенком на коленях. И фотогалерея – она с мужем голубей запускает, она с мужем целуется… Толстая стала. И в очках. Я бы ее не узнала. Тетка. Я тоже теткой выгляжу?

– Нет, не выглядишь.

– А еще знаешь, все фамилии поменяли или уехали. Все за границу уехали. Все скопом. Была Ксюха Переверзева, жила на Южной. А теперь Ксения Гальяно.

– Прямо Гальяно?

– Ну, не Гальяно, а фон Шулле, например. Все теперь такие раскрасавицы.

– Ну, ты тоже поставь фотографию, где ты раскрасавица, и фамилию себе новую придумай.

– Да ну. Я себе год рождения другой поставила.

– Зачем?

– А вдруг меня кто-нибудь узнает?

– Так ты вроде этого и хотела. Встретиться с одноклассниками, вспомнить молодость…

– Нет, я хотела Женьку найти.

– Нашла?

– Не-а. Я его искала по имени и фамилии, но там Серовых много. Знаешь, трое были вполне себе ничего. Один из Москвы, другой сейчас в Германии, третий – в Израиле. Одному двадцать пять, второму – тридцать три, а третьему – тридцать пять. Подходят.

– В каком смысле подходят?

– В прямом. Особенно мне тот, которому двадцать пять, понравился. Он как раз из Москвы. И выглядит он старше.

– А твой Женька?

– Не было. Но я написала этим троим.

– Что написала?

– Так, ничего особенного. Мол, привет, помнишь меня?

– Но они же поймут, что ты не их одноклассница.

– Как они поймут? Я же свое фото не поставила. И знаешь, я нашу Ксюху тоже не сразу признала. Что делает с человеком фамилия… А потом, может, я с ними в хоре вместе пела или на танцы ходила?

– Ты не пела в хоре и на танцы не ходила. Они тебе напишут про общих знакомых, и что тогда?

– Ой, давай я по мере поступления буду думать. Пока никто не ответил. Я даже подумала, что, может, чью-нибудь фотографию вместо своей поставить?

– Это же не сайт знакомств, Аня.

– Ну и что? А может, мы были влюблены друг в друга в первом классе, а потом жизнь нас разбросала?

– Ань, ты сама веришь в то, что говоришь?

– Знаешь, я уже во все верю. Ты зайди на сайт, впечатляет. Серьезно. Так странно – всякий хлам в памяти остается. Я думала, что забыла, а оказывается, помню. Смотрела на фотографии и вспоминала. Денис… На гитаре играл. Такой мужик стал с пузом, помятый. А был ничего. Серега… Женился на первом курсе института. Я даже с его женой знакомилась – девочка такая нервная, моргала часто. Еще жаловалась, что она привыкла пылесосить дома, а свекровь – Серегина мама – веником все подметает. Они все ругались, как убирать надо – раз в неделю пылесосом или каждый день веником.

– А девчонки?

– Ой, мы даже встречались, – тяжело произнесла Анька.

– И как?

– Сначала ужасно. Я даже уйти хотела. Мы у Лизки дома решили собраться. Только девочки. Приехали такие все нарядные, фефы. Лизка тоже выпендрилась. Суши накупила. А ты же знаешь, я рыбу вообще не ем. Все с фотоальбомами. Детей показывают, мужей. Я даже себя ущербной почувствовала. Мне-то некого показать. Они, представляешь, все родили. Даже Лизка.

– А что, Лизку как мать ты представить не могла?

– Не-а. Как блядь – могла, а как мать – нет. Ну вот, все друг другу детей показывают, а я сижу и молчу.

– А потом?

– А потом мы напились и было хорошо.

– Что делали-то?

– Не помню. Но было хорошо. Только меня там не было.

– Как это?

– Я потерялась. Вышла покурить и потерялась.

Пока все рассматривали фотографии, Анька, чтобы занять руки, пила вино. Сколько выпила – не помнила. Курить у Лизки в квартире было нельзя, балкона не было, потому что первый этаж, и Анька решила выйти на улицу. Постояла у подъезда и решила прогуляться. Ей не хотелось возвращаться к фотоальбомам с младенцами.

– Я думала, погуляю, пока они там насмотрятся и успокоятся. Чтобы уже выпить и поболтать по-человечески, – рассказывала Анька.

Дома были одинаковые – серые, блочные. Лизка сюда переехала к мужу. Хорошо, что Анька на такси поехала – чтобы, во-первых, выпить, а во-вторых, она бы без таксиста этот дом не нашла.

Так вот, когда Анька нагулялась, то поняла, что не помнит, в каком доме живет Лизка. А сумочку с бумажкой, на которой были записаны адрес и телефон, оставила в квартире.

Она вышла с пачкой сигарет, в чьей-то куртке, потому что свою под грудой одежды не нашла, и в ботинках Лизкиного мужа, по настоянию Лизки. Выходила-то на пять минут. Анька застыла, соображая, что делать дальше. «Надо остановить прохожего, попросить мобильный и позвонить», – додумалась она. Прохожий попался еще через десять минут Анькиных блужданий. Местных алкоголиков и бабушек, которые в избытке встречались на ее пути, она игнорировала. Ей навстречу шел парень.

– Простите, у вас есть мобильный телефон? – кинулась к нему Анька.

– Есть, – остановился парень.

– Дайте позвонить, пожалуйста, я быстро. Вышла покурить и адрес забыла.

Парень оглядел Аньку с ног до головы, но телефон не давал. Перед ним стояла пьяная девушка в мужских ботинках и в куртке на три размера больше. Врала про покурить и адрес. Парень был хоть и крепким с виду, но насторожился. А вдруг разводка?

Анька уже замерзла и начинала сердиться.

– Я вам заплачу потом, у меня сумка там осталась, – сказала она.

– Где? – спросил парень.

– Там, в гостях. Я в гости приехала к однокласснице. Девичник у нас. Вышла покурить, у них там нельзя, погулять решила. У них там дети, а у меня нет, – тараторила Анька, – адрес не помню. Дом обычный, как этот. Первый этаж.

Анька видела, что парень ей не верит и нервно оглядывается по сторонам.

– У меня денег на телефоне нет, – сказал парень, пытаясь обойти сумасшедшую девицу.

– Врешь, – сказала Анька, развернулась и гордо засеменила в другую сторону. Гордо не получалось, потому что ботинки Лизкиного мужа были ей велики и хлюпали.

Телефон ей дала девушка, на которую Анька наткнулась еще через десять минут блужданий по району.

– Спасибо вам большое, – жарко поблагодарила ее Анька. Она схватила телефон и поняла, что не помнит Лизкиного номера.

– Не помню, – сказала Анька, – номер не помню.

– Вы домой идите, – сказала жалостливая девушка, забирая телефон.

– Хорошо, – ответила Анька, понимая, что жизнь закончена.

Она дошла до какого-то дома, очень похожего на Лизкин, и села на заплеванную лавочку.

«Надо поймать машину и поехать домой. Расплачусь, когда приеду. Дома деньги есть», – подумала она и пошла искать улицу, по которой ездили машины. На полдороге остановилась – ключи от квартиры в сумке, сумка у Лизки.

В этот момент Аня решила, что другого пути у нее нет. Она пошла по домам и подъездам. Она не считала так усердно и много с тех пор, как Лизка согласилась давать ей списывать алгебру. Анька высчитывала номер квартиры на первом этаже справа и звонила. Иногда никто не отвечал, иногда отвечали не тем голосом. Анька сначала извинялась, говорила, что не туда попала, но после того, как ее трижды обложили матом, говорила: «Почта». Ее все равно материли, но было не так обидно. Анька протрезвела, но не сдавалась. Наконец в одном подъезде ей открыли, не спрашивая «кто?». Аня слышала в домофон, что в квартире идет бурное веселье. Она выдохнула. Момент, когда она хотела наговорить гадостей Лизке и одноклассницам, у нее давно прошел. На этой стадии ей хотелось только одного – в туалет. А еще… Еще она готова была рассматривать фотоальбомы, говорить о детях, все, что угодно. Лишь бы не бродить по улице в мужских ботинках и чужой куртке. Анька готова была всех простить и расцеловать. Смеяться, вспоминать школьные годы, признаться, что в школе Лизку ненавидела, а теперь – любит.

Дверь – на первом этаже, справа, – была открыта. Значит, туда попала. Она заскочила, скинула куртку и ботинки и ринулась в туалет. Умылась, причесалась Лизкиной расческой, подкрасила губы ее блеском и вышла, сияющая, со словами:

– Вино осталось или уже все выпили?

В комнате сидели незнакомые люди. Незнакомый молодой человек протянул Аньке бокал с вином.

– А где все? – спросила офигевшая Аня у незнакомца.

– Кто?

– Ну девочки!

– Может, на кухне? – Он пожал плечами. – Тебя как зовут?

– Аня.

Когда она шла по коридору на кухню, то еще не теряла надежды – вдруг за то время, пока она гуляла, приехали мужья одноклассниц, а одноклассницы уехали? Вдруг Лизка еще кого-нибудь пригласила?

Но на кухне сидели тоже незнакомые люди. Правда, вежливые.

– Привет, – сказали две девушки и молодой человек.

– Привет, – сказала Анька.

Она вернулась в комнату и села на диванную подушку, брошенную на пол.

– Еще налить? – спросил у нее молодой человек с бутылкой вина.

– Давай, – согласилась Анька.

Она решила выпить и отогреться. А потом решать, что делать дальше.

Еще через некоторое время Аня сидела с тарелкой в руках, на которую молодой человек навалил для нее салатов, хлеба, рыбы и мясной нарезки. Анька пила уже третий бокал вина и ела с аппетитом. «Вот, люди нормальные, – думала она, – не то что Лизка с сырой рыбой». Молодой человек развлекал ее разговорами про их последнюю корпоративную вечеринку. Он работал вместе с Лизкой и считал Аньку Лизкиной подругой детства. В этой квартире отмечался как раз день рождения Лизы. Собрались сослуживцы.

– А где Лиза-то? – спросила Аня. Она боялась проколоться. Молодой человек, представившийся Сергеем, спрашивал, с какого возраста они с Лизой дружат, и удивлялся, что Лиза никогда не рассказывала про то, что у нее такая симпатичная подруга. Аня мычала под благовидным предлогом – она ела и не могла наесться. Было уже десять вечера, а Аня в этот день только позавтракала чашкой кофе.

– Покурить вышла, – сказал Сергей, – на улицу. А ты где работаешь? – спросил Сергей.

– В «Нате», – ответила с набитым ртом Аня.

– Круто, – сказал он.

– Круто, – не стала спорить Аня.

Она понимала, что ей нужно удрать, пока не вернулась Лиза, которая другая Лиза.

– Ладно, мне пора, – сказала Аня.

– Как? Уже? Подожди, сейчас Лизка вернется, – засуетился Сергей.

– Нет, пока машину поймаю, пока доеду, – сказала Анька.

– Давай я тебя провожу? – предложил он.

– Нет, не надо.

Сергей обиделся.

– Лизке привет, – сказала Аня.

– Передам, – пообещал Сергей.

Аня стояла в прихожей, вспоминая, в каких именно мужских ботинках она пришла. Куртку она опознала только по своей пачке сигарет в кармане.

Вышла из дома и посмотрела по сторонам. И вдруг узнала дом. Этот. Только подъезд другой. Соседний. Точно. Там урна была зеленая с пустой пивной бутылкой сверху. И дверь вроде та, с пятном от краски. Аня уже собиралась набрать домофон, как дверь открылась. Первой вывалилась Лизка, ее Лизка. А следом и другие девчонки.

– О, Анька. А мы к тебе. Дай зажигалку, – сказала пьяная Лизка.

Женьку Серова Аня все-таки нашла. Точнее, он ее нашел. Через одноклассников. Анька решила, что вот это – точно судьба.

Про Женьку все врали – он не уехал в Америку, а жил в Москве. Закончил он не экономфак МГУ, а истфак пединститута. Но когда Анька узнала, что он не женат, решила, что надо брать даже с истфаком. Про семейное положение Анька узнала еще из переписки, благо формат сайта предполагал подобные некорректные вопросы, что, кстати, Аньку очень раздражало.

– Представляешь, сначала они пишут: «Привет, ты меня помнишь? Я сидела на третьей парте у окна», и тут же: «А замуж вышла, а дети есть?» – плакалась Анька, когда получила письмо от Лизки и еще одной одноклассницы. – А третий вопрос – обязательно про работу. Где, кем?

Впрочем, формат общения предполагал и невинную ложь. Анька врала, что была замужем, но развелась. А вместо «менеджера» писала, что работает координатором проектов. А вот про место работы получилось не специально. Дело в том, что Анька трудилась в фирме под названием «Ната». Нет, это была не аббревиатура. Просто у директора фирмы родилась дочь Наташа, которую счастливый отец называл Натой. И в честь дочери на радостях переименовал фирму «Лазурит» в «Нату».

Лизке Аня честно написала, что работает в «Нате». Лизка прислала восторженные поздравления. Мол, молодец, Анька. Детей не нарожала, так хоть работу нашла отличную. Везет же. Только она, Лизка, думала, что НАТО у нас нет. НАТО – оно там, то ли в Брюсселе, то ли в Париже, то ли в Лондоне. Но все равно круто. Лизка жаждала подробностей – чем конкретно Аня занимается. Дело в том, объясняла Лизка, что ее муж – временно безработный. Так вот, может, у Аньки в НАТО люди нужны?

Анька в своей «Нате», торгующей всякими канцтоварами, картриджами, бумагой и прочими офисными принадлежностями, отвечала как раз за бумагу. Для принтеров и сканеров. Поэтому она честно написала школьной подруге, что занимается всякими бумажками и с вакансиями у них сложно, что тоже было правдой. В штате фирмы числились четыре человека – Анька, жена начальника, она же бухгалтер, его племянник – директор офиса и дядя – водитель.

Лизка сказала, что понимает, но в случае чего просила иметь в виду ее мужа. Анька пообещала.

Женьке Аня тоже написала, что работает в «Нате». Он написал, что круто.

Они встретились в демократичном сетевом кафе – она специально там назначила встречу, чтобы все прошло легко и, так сказать, ни к чему не обязывало. Женька ей понравился. Он в принципе мало изменился. Не растолстел, не носил линзы вместо очков, не изменил прическу. Встреча прошла очень мило – они вспоминали школьные годы, одноклассников. Анька рассказала, как искала его, Женьку, как встречалась с Лизкой, как потерялась. А он рассказал, как обрадовался, когда увидел ее фамилию в новичках на сайте.

Они решили больше не теряться. После работы ходили в кино, на нашумевшую выставку, гуляли в саду «Эрмитаж» и ели жареный миндаль. Целовались, обнимались. Анька чувствовала себя выпускницей школы. Она влюбилась. Ей нравилось целоваться на прощание и разъезжаться в разные стороны: он – к себе домой, она – к себе. Нравилось, что Женька не напрашивался к ней в гости. Нравился сам Женька – немножко олух, но очень симпатичный.

– Давай я приглашу тебя в гости? – предложил как-то он.

Аня растаяла – какой он все-таки романтичный, не такой, как все, и согласилась.

Женя жил с родителями, но родители очень редко возвращались с благоустроенной дачи, так что, можно сказать, жил один.

Аня зашла, примеривая себя к его квартире. У нее было это анекдотичное качество – «Милый, а вот эти занавески мы поменяем». Она, когда заходила в гости, всегда ловила себя на мысли, что это она бы переставила, а вот это даже не купила бы, а вот это – только на помойку. Квартира ей подошла. Обычная, но очень теплая. Легкий бардак, но не срач. С приметами прошлого – детскими фотографиями Жени и свадебной фотографией его родителей. Но без излишеств в виде коллекции расписных тарелочек, привезенных из разных стран мира. Страсть к коллекционированию тарелочек, деревянных кошечек, стеклянных бабочек она никогда не понимала.

– Пойду что-нибудь поищу в холодильнике, – сказал Женя.

– Ты умеешь готовить? – приятно удивилась Аня.

– Так, влегкую, – скромно сказал он.

– А я не умею.

– Должен же у тебя быть хоть один недостаток, – галантно заметил Женя, и она после этих слов хотела отдаться ему сразу.

Когда она почувствовала запах жареного мяса, то решила, что Женька – ее мужчина. Она зашла на кухню в лирическом настроении, собираясь сказать, что искала Женьку всю свою жизнь.

– Ой, уйди, это сюрприз, еще не готово. – Он заслонил собой плиту.

Аня вышла, окончательно разомлевшая от счастья. Зашла в ванную. Посчитала зубные щетки в стаканчике, проверила полочку. Внутренний голос ей говорил, что все слишком хорошо, так не бывает. Но щетка была одна, а кремы стояли антивозрастные.

Это получилось случайно. Аня не была виновата. Она просто села на унитаз и… сломала его. Не весь, только крышку. Крышка слетела с держателя, на пол посыпались винты. Аня подумала, что с ней всегда так: это ж надо – крышку унитаза сломать.

– Что там у тебя? – постучался в дверь Женя, услышав грохот.

– Крышка и сиденье унитаза отвалились, – сказала Аня.

– Брось, потом сделаю, – сказал Женя.

Аня подумала, что с ним хорошо. Никакой неловкости даже в такой дурацкой ситуации. Но она решила все вернуть на место. Собрала с пола болты и крепления и положила их в раковину – чтобы не потерять. И села на пол, чтобы рассмотреть, как все это держится. Все понятно, очень просто – сначала болт завинтить, вставить крепление в сиденье, прикрепить крышку. Аня сама себе очень понравилась в этот момент. Что такая догадливая. Что все починить может. В приступе нежности и хозяйственности она залила унитаз стоящим рядом чистящим средством и поелозила ершиком. Делать, так уж делать. Женька увидит, ему будет приятно. Средство она налила и на крепления с болтами – чтобы тоже почистить. И… включила воду. На ее глазах все запчасти от унитаза утекли в сливное отверстие. Анька почему-то не обратила внимания на то, что там не было такой штуковины кругленькой, затычки, говоря проще.

– Ты там в порядке? – опять постучался в дверь Женька.

– Да, – крикнула Аня, – я сейчас.

– К тебе можно? Что там случилось?

– Ничего. – Анька испугалась, что он расстроится из-за унитаза, уплывших запчастей и свидание полетит ко всем чертям. – Я сейчас.

Анька стояла перед раковиной и напряженно соображала. Крепления с болтами достаточно крупные, значит, не должны были далеко уплыть. Она включила кран и кивнула сама себе – вода стояла в раковине. Засор. Анька нашла в шкафу за туалетом вантуз и два раза нажала. Из слива потекла какая-то гадость, но болты не высасывались. Она поморщилась и села на туалетный коврик – подумать. Делать нечего – нужно развинтить трубу и достать.

Когда она все-таки открыла дверь Жене, то картину он увидел такую.

Анька с куском трубы и чистящим средством в руках, развороченный унитаз, шкаф под раковиной – весь в воде и грязи, мокрая тряпка на полу…

– Не могу завинтить, – сказала Анька, показывая на трубу. – Извини, я не знала, что там, в трубе, вода. Вот, вытекло. Я сейчас уберу.

– А зачем ты туда полезла? – спросил ошалевший Женя.

– За этими штуками. Не достала, они уплыли. Зато я унитаз почистила, – гордо сказала Аня.

Он завинтил трубу, она вытерла пол. Пошли ужинать. Отбивные, которые пожарил Женя, уже остыли, пока они отмывали ванную. Да и общее романтическое настроение прошло. Аня чувствовала себя виноватой, хотя Женя натужно смеялся.

– Все остыло, – сказал он.

– Давай подогреем в микроволновке, – предложила она и метнулась из-за стола. Она очень хотела сделать что-нибудь хорошее.

Она ничего такого не сделала. Только печку включила. Смотрела на посыпавшиеся из розетки искры и понимала, что что-то идет не так. Не складывается. Анька сожгла не только микроволновку, но и вытяжку, которая была как-то связана проводкой с бытовой техникой. Запахло горелой резиной.

– Я могу и холодное съесть, – сказала печально Анька.

Женя помрачнел. Он тоже понимал, что что-то не задалось. Они думали об одном. О том, что бывают же случаи, когда люди застревают в лифте, а потом женятся. Анька вспомнила и про своего последнего бывшего бойфренда. Она его задавила, а потом они встречались полгода. Не задавила, конечно, просто чуть пнула капотом. Он дорогу переходил, а она на вывеску засмотрелась. В подмосковном Троицке, когда к маме на дачу ехала. И ничего. Романтическое знакомство.

– Давай я посуду помою, – предложила Аня, когда они съели холодное мясо.

– Не надо, я сам привык, – поспешно сказал Женя.

– Можно электриков вызвать, – сказала она.

– Завтра вызову…

Потом они долго целовались в прихожей, и настроение вроде бы вернулось. В комнате они тоже целовались. А потом Женя пошел на кухню за вином и виноградом. Долго копался, и Аня, чтобы не терять времени, стала разглядывать обстановку. Над кроватью висела полка: коробка с шахматами под слоем пыли, книги, журналы. Аня отодвинула стопку журналов и увидела челюсть. Натуральную. С зубами. Очень красивую. Челюсть была неестественно розового цвета, а зубы сверкали белизной. Шедевр стоматологического искусства. Аня всегда думала, что юмор может спасти любую безнадежную ситуацию, и решила встретить Женю с челюстью. Он заходит, а она из-за двери выскакивает и клацает этими белыми зубами. Они смеются и забывают про унитаз и микроволновку.

– Ты идешь? – крикнула Аня.

– Иду, – ответил Женя.

Аня спряталась за дверью. Женя вошел с подносом, на котором стояли бутылка вина, два бокала и тарелка с виноградом. Аня выскочила из-за двери и сказала: «У-у-у, ням, ням». Женя от неожиданности уронил поднос. Аня от неожиданности уронила челюсть.

– Что ты наделала? – с ужасом спросил Женя. Он уже не пытался даже улыбаться.

– Ничего. На счастье. Сейчас я тряпку принесу, – засуетилась Аня.

– Челюсть. Ты ее разбила. Что же теперь делать? – натурально застонал Женя.

– А что, ценная? – серьезно спросила Аня.

– Она стоила шестьсот баксов. Ее же заказывать надо. Мне в понедельник к врачу. Кость вживлять, – лепетал Женя.

– Какую кость? – не поняла Аня.

– Вот эту. – Женя надавил себе на щеку.

– Ну…

– Челюсти нет. – Женя стоял над осколками и чуть не плакал.

– Может, склеить можно? – осторожно спросила Аня. Женя посмотрел на нее с ненавистью.

Аня побежала на кухню, нашла чашку, вернулась в комнату. Женя стоял в той же позе и не двигался.

– Сейчас я все соберу, – сказала Аня и начала ползать по полу, собирая фарфоровые, или какие они там, зубы в чайную чашку. – Может, я деньгами как-то? – спросила она и подняла голову, пытаясь поймать остекленевший взгляд Жени. Тут она и поняла, что с бывшим одноклассником ничего не получится, но продолжала бороться за свое счастье.

– Ну ничего страшного же. Сделают еще. Это же просто… э-э-э… искусственная челюсть, – говорила она. – Вот, держи, кажется, все. Может, что-то под кровать закатилось, – протянула она ему чашку.

Он не двигался.

– Что такого случилось-то? – начала возмущаться Аня. – А нечего было свою челюсть туда ставить. Кто держит такие ценные вещи на полке? Любой мог смахнуть и разбить.

– Никто не разбивал, – утробно сказал он и посмотрел на нее как-то недобро. Аня быстро собрала осколки бокалов и бутылки, вытерла с пола вино.

– Ладно, я пошла, – сказала она.

Женя сел на диван, но чашки из рук так и не выпустил.

– Так я пошла? – уточнила Аня, но ответа так и не дождалась.

Она хотела сказать что-нибудь обидное, но не придумала.

Пионэры, дэбилы и рис «в пластмасске». Лагерные истории

Пиар-отдел предложил поехать к детям. В пионерский лагерь. Встретиться с юными читателями и провести мастер-класс. Читателям одиннадцать-двенадцать лет.

– А откуда пионеры про меня знают? – спросила я.

– Мы посылали в библиотечку лагеря ваши книги – дети в восторге.

– Детям нельзя читать такие книги.

– Они скажут своим мамам, что вы к ним приезжали, и мамы купят ваши книги.

– Я люблю детей, но не в таком количестве, а лагерных вообще боюсь.

Как бы не так. В лагерь я все-таки поехала. Другой. Спортивный. С Васей.

Вася занимается теннисом. Тренер Вера везла детей в Крым на две недели. Тринадцать человек от восьми до двенадцати лет. Васю она сначала не хотела брать, но после того, как он сломал ракетку на тренировке, Вера обозвала его Джоном Маккинроем и решила брать. Дело в том, что Вере неинтересно общаться с нормальными детьми, ей нравятся проблемные. И в лагерь она брала только проблемных – перевоспитывать. Васю решили отучать от немотивированных криков и залезания под спортивную лавку в случае поражения. Поскольку Вася еще маленький, то я должна была ехать с ним. Быть на подхвате, так сказать.

Муж хватался за сердце и ничего не мог запомнить.

Я учила его пользоваться стиральной машиной – вот кнопочка, ее нажать, вот углубление – туда порошок насыпать.

– А это для чего? – интересовался он, тыкая на рисунок ручной стирки.

– Не забивай свою умную голову всякими глупостями, – отвечала я. – Так, пойдем дальше… – Тряпка для пола здесь, губки для мытья посуды – здесь, запасные лампочки – в коридоре, в шкафу.

– В каком шкафу?

– Там, где входная дверь, стоит шкаф, ты оттуда обувь достаешь. Так вот, на верхней полке хранятся лампочки.

– Там всякий хлам.

– Да, и лампочки тоже.

– Я не найду.

– Найдешь.

Хотя нет, наверное, не найдет. Сегодня искал открывалку – купил минеральную воду в бутылке. Он считает, открывалка – это такая штука на деревянной ручке с крюком. А у нас – набор на подставке. Стоял, не знал, чем открыть, и с тоской смотрел на минералку.

– Выложи рубашки и брюки, которые надо погладить, на стул. Катя придет – погладит, – говорю я.

– Катя? Какая Катя? – Муж пугается.

Катя убирает у нас раз в неделю уже год. Муж с ней раскланивается и перед ее приходом вытирает пыль на своем столе и прячет носки и трусы.

– А потом приедет мама и приготовит тебе еды, – продолжаю я.

– Мама?

– Ольга Ивановна, твоя теща.

Мама готовит много. Расставляет кастрюли и тарелки на столе и на плите. Все закрыто пленкой, фольгой. В прошлом году, когда меня не было и приезжала готовить мама, муж все аккуратно запихнул в холодильник. И забыл, что у него есть еда. Ходил голодный, потому что открывал холодильник, видел дикое количество кастрюль и закрывал. Он не знал, можно ли оттуда есть или надо так оставить.

– У меня сломался шкаф. Туда завалилась папка с бумагами, и я не могу его закрыть. Что делать? – кричал муж в телефонную трубку. – Где у нас ножницы? Я искал в ящике, их там нет. Куда ты положила мои шорты? Я потерял один синий носок. А пельмени надо кидать в горячую воду или в холодную? Утюг не гладит, он шипит и из него пар идет. Так надо, или он сломался? Взорвалась лампочка, которая в светильнике над диваном. Диван прожгла. Там дыра. Точнее, много дыр. Что делать? Как выглядят таблетки от поноса? Где лежит пластырь – я порезался. Как переключить телевизор на DVD? Как определить, что сосиски сварились?

В прошлом году, когда я вернулась, муж, глядя на меня голодными, полными ужаса глазами, сказал, что он без меня жить не может. Я поверила.

Мало того что уезжаем, так еще и непонятно куда. Вера сказала, что мы будем жить или в доме ее родителей, или еще где-нибудь. Разберемся. Я, если хватит места, буду с ними, если нет – то где-нибудь рядом. В частном секторе.

– Вася ночью может описаться, – предупредила я Веру.

– Ничего, он будет спать с Лешей, тот его в туалет сводит, – махнула рукой Вера. Леша – бывший боксер, Верин помощник по мальчикам. Тренер по общей физической подготовке.

Я не могла сказать мужу, что его Вася будет спать с каким-то Лешей. Мне кажется, что он бы легче перенес известие о том, что я буду спать с Лешей. Не могла я сказать мужу и про неизвестный адрес проживания.

– Не волнуйся, – врала я на ходу, – мы будем жить в частной гостинице, я в одном номере с Васей, стану везде с ним ходить, Леша очень любит детей, готовить нам будет специально нанятая женщина.

Как ни странно, все оказалось именно так. Хотя уже в первый день я готова была пойти искать комнатушку в частном секторе подальше.

Дети подъезжали к назначенному месту сбора на «Лексусах». Все – из обеспеченных и вполне благополучных семей. Шоферы несли чемоданы, мамы курили, няни складывали сухие пайки в рюкзаки. Вера подобрала детей с проблемами на любой вкус, ни разу не повторившись.

Начитанная, вежливая, воспитанная девочка десяти лет, замученная психологами и залитая по самые уши валерьянкой. Девочка боится жить – отвечать на уроках, играть с подружками. Психологи посоветовали занять девочку спортом, родители отдали ее на теннис. Теперь она боится не попасть по мячу.

Капризуля, будущая звезда Рублевки, годом старше. Красивая, нарядная и пустая до гулкости.

Восьмилетняя миниатюрная девчушка, все знающая про тату, марихуану и процесс, предшествующий появлению детей на свет.

Одиннадцатилетний мачо, с ног до головы в «Дольче Габбане», прыскающий себе в лицо из баллончика с термальной водой. У него все есть, кроме друзей. Друзья не появляются, даже если он приносит в школу последнюю модель мобилы и iPod. Он даже выходил из машины за углом школы и шел пешком, но и это не помогло. В лагерь попросился сам – чтобы понять, что же такого есть у народа, чего нет у него.

Мы в лагере. Тренировки, походы, кроссы, подъемы, вечерние посиделки – все как положено. Я не только живу с Васей, потому что он еще маленький, но и участвую во всех мероприятиях, по той же причине. Для меня это экстремальный отдых, если учесть, что я ненавижу лагеря. Помню, что все время хочется есть. Помню, как воровали хлеб во время дежурства по столовой и ели его в туалете. Походы? Один раз ходила в детстве. До сих пор не могу забыть ощущение колышка палатки на затылке и вкус воды из речки-вонючки, в которой мы чистили зубы.

С мужем переписываемся эсэмэсками. То есть я пишу ему во время эмоциональных перегрузок. Как письмо маме из пионерского лагеря.

«Доехали, номер хороший, детей ненавижу…»

«Встали в семь утра. Уже пробежали кросс, стерла ногу, колет в боку. Вася счастлив, я напилась холодной воды и кашляю, как туберкулезник».

«Как ты думаешь, может, мне сдать билет на поезд и назад лететь на самолете? Пораньше. Я здесь не выживу еще две недели».

«Вася слушается, говорит всем «вы», на мне болтаются штаны. Тренер Вера тащит меня завтра в поход. Говорит, что пойдем по Боткинской тропе – доктор Боткин сюда своих больных отправлял гулять. Я тоже больная. Вся в герпесе, соплях и с температурой».

«Работаю вожатой. Дети достали».

«Очень соскучилась. Перемыла посуду на весь отряд. Вася влюбился в самую страшную девочку и сказал, что она будет жить у нас в номере».

«Порезала попу об колючку. Съела грязную сырую сосиску из костра. Вася весь черный от пепла. Мальчишки играли в звездные войны шишками. Меня ранили в спину. Все болит».

«Вася играл в дочки-матери с двумя девочками. Был мамой. Больше не хочет жить со страшной девочкой. Нашел другую».

«Завтра спартакиада. Забери меня отсюда!!!»

«Купались в шторм. Прыгали на волнах. Долго вытряхивала камни из трусов. Вася попал мячом тренеру в губу. Губу разнесло на пол-лица».

«Вася собирается заниматься боксом, потому что вожатый по мальчикам – бывший боксер. Отрабатывал удары на брошенной страшной девочке. Новая девочка практически живет в нашем номере – играю с ней в ладушки и заплетаю косичку».

«Была в душе. Мальчишка ошибся номером и зашел пописать. Теперь всем рассказывает, что видел меня голую. Мальчишки его уважают, а когда видят меня – ржут».

«Была судьей на конкурсе актерского мастерства. Присудила победу мальчикам. Девочки на меня обиделись – несправедливо. Они лучше сделали мумию из туалетной бумаги. Боюсь, ночью устроят мне темную».

«Ребята замечательные. Один мальчик даже предложил донести сумку. Девчонки вызывали вечером на балкон – посоветоваться. Они поголовно влюбились в тренера Лешу и просили, чтобы я спросила у него, кто ему больше нравится».

«Решила ехать на поезде со всеми. Я же не могу их бросить…»

На второй день я забыла, какое на дворе число и день недели. Мне казалось, что мы живем здесь уже полгода. Расселились на одном этаже. Справа – мальчики, слева – девочки. Я с Васей – посередине. Балкон общий. На окнах – розовые жалюзи, пропускающие свет и плохо закрывающиеся. Балконная дверь все время открыта – кондиционера нет и душно. Дети ходят через мой номер к себе – так ближе. Входная дверь тоже не закрывается – детям проще оставить ее открытой. Сначала по привычке переодевалась в комнате. Пару раз дети меня застукали в трусах – лихорадочно пряталась за дверцу шкафа. Потом стала переодеваться в туалете. Без толку. Они ходят в наш туалет, потому что им по дороге. Навезла красивых брюк и эффектных кофточек. Зачем? Хожу в старых штанах и майке – на меня все время что-нибудь проливают. И вообще, вы когда-нибудь замечали красоту пионервожатой? Нет. Главное – чтобы пионеры, идущие строем, не смели вас с дороги.

Я не идеальная мать и чадолюбива не до фанатизма. Но двое взрослых на тринадцать детей – тяжело, трое – уже легче.

Дикий крик из комнаты девочек. Бежим туда наперегонки с Верой. Оказалось, что девочки не поделили очередность посещения душа. Их трое в номере, включая Капризулю.

– Я пойду первая, – сказала Капризуля.

– Почему это ты? – спросила Катя. Кате – одиннадцать, всем говорит, что тринадцать. Формы развиты на все двадцать. Катя еще в поезде кокетничала со взрослыми ребятами. Они были не против, пока Вера не сказала, что Кате одиннадцать. Ребят как ветром сдуло, Катя обиделась и не разговаривала с Верой.

– Потому что, – ответила Капризуля. Она же не может сказать Кате, что в нее влюблены все мальчики в классе, а девочки борются за ее внимание. Здесь они на равных. Катя берет формами, которые напрочь отсутствуют у Капризули. И она понимает, что в чем-то Кате проигрывает, но еще не поняла, в чем именно.

В общем, Капризуля первая забежала в ванную, но дверь закрыть на задвижку не успела. Катя рванула дверь на себя, Капризуля вылетела носом в кровать. Она и заорала. Пока мы с ними разбирались, в душ спокойно сходила третья девочка – Света. Тихонечко так, дождавшись удачного момента.

Крик из комнаты мальчиков. Туда рванул Леша. Опять проблема с душем. Девятилетний Тема давно зашел и не выходит. Мальчишки ему стучат, а он не выходит. Вышел только после обещания Леши выломать дверь. Сухой. В смысле немытый. Вера сказала, что у Темы такая проблема – он не хочет мыться. Заходит, включает воду и стоит. Что он делает? В бассейн ходит, там в душевой моется, в море плавает, а дома – ни в какую. Родители не знают почему. Надеялись, что в лагере он справится с клаустрофобией, проявляющейся только в душевой кабине.

– Да, это не «Хилтон», – сказала Капризуля за ужином. – А почему никто не убирает тарелку?

Детей посадили, положили им гречки с жареной курицей. Дети сказали, что они это не едят.

– А можно салат? Я не ем мясо, я вегетарианка, – попросила Капризуля.

Леша плюхнул ей салат прямо на гречку. Капризуля чуть со стула не упала.

Пока пили чай, дети щупали друг друга.

– А ты знаешь, что такое «Версаче»? – спрашивал Мачо у мальчика Вани, толстого тихого шахматиста.

– Нет, – отвечал Ваня.

– А ты был в Лос-Анджелесе?

– Нет.

Ваня готов был заплакать, но в какой-то момент его стукнуло.

– А ты знаешь, что такое пат? – спросил он у Мачо.

Мачо фыркнул, отстал от Вани и пристал к Васе.

– А у тебя бабушка кто? – спросил Мачо.

– Бабушка, – ответил Вася.

– А у меня актриса, – сказал Мачо. – А твоя работает?

– Работает, – подумав, ответил мой сын.

– А кем? – не унимался Мачо.

– Она готовит, – сказал Вася.

– Ресторатор, что ли? – уточнил Мачо. – Круто. А дедушка?

– Он рабочий. Он все, что угодно, может построить. Сейчас дом строит. А потом еще один построит. Он сколько хочешь может построить, – с гордостью сказал Вася.

– Недвижимостью занимается, что ли?

Вот так. Никаких тебе «мама – вагоновожатый» и «кто трусы ребятам шьет?».

– Скажите, что они любят, я им приготовлю, – чуть не плакала повар тетя Зина, убирая нетронутое овощное рагу, домашний творог с клубникой, жареные кабачки и цветную капусту. – Почему они все едят без подливы? Как можно есть без подливы? А сметану? Она же с рынка. Почему они не едят сметану? Вот молоко парное принесла. Давай им молока нальем.

Налили. Дети сказали, что молоко странное, и пить отказались. Раздали им листочки, чтобы написали любимые блюда. Читали и рыдали. Суши, лазанья, спагетти болоньезе. Один мальчик заказал устрицы. А другой написал «Кровавая Мэри». Выяснилось, что он имел в виду пиццу «Маргарита» с помидорами.

– Ничего, на третий день начнут есть, – уверенно сказала Вера.

– Они спрашивают, шо на десерт? – кинулась к нам тетя Зина. – А шо такое десерт?

– Клубники им надо дать, – сказала Вера.

– Так это ж ягода.

– Десерт – это сладкое, – объяснила Вера.

– Сладкое – это торт, – не понимала тетя Зина.

Детям поставили клубнику – мелкую, пахучую, настоящую, собранную в четыре утра и купленную на базаре в шесть. Тетя Зина насыпала в чайную чашку сахар и поставила рядом.

– Макайте, детки, – сказал она и сложила руки на груди, приготовившись умиляться.

– А почему она такая мелкая и мятая? – спросила Капризуля.

– Она настоящая, – рявкнула Вера. – Не хочешь – не ешь.

– А можно мне тарелку и маленькую ложку? – спросил Сева.

– Зачем? – не поняла тетя Зина.

– Для клубники, – сказал мальчик.

– Так макай в чашку. – Тетя Зина подтолкнула к Севе чашку с сахаром. Сева осторожно, двумя пальцами, взял клубничину и макнул в чашку. Дома ему бы за такое скандал устроили.

Тетя Зина никак не могла понять, чего хотят эти дети. Она ставила перед каждым глубокую тарелку и раскладывала ложки.

– А другую тарелку? – спрашивал кто-нибудь.

– Зачем? – удивлялась тетя Зина.

– А нож можно?

– Сейчас, соколик, порежу тебе. Да бери так, кусай, зубы-то есть…

– Кто что не доел, с тарелки сгребайте в эту кастрюлю.

– А зачем? – спросил Ваня.

– Собакам.

– А собаки у вас ЭТО едят? И вермишель? И капусту?

– Собаки все едят, не то что вы.

– Сварите им рис на гарнир, – предложила я, – рис все едят.

Тетя Зина сварила рис. Каша с жареным луком и морковкой.

– Это не рис, – сказал Сева.

– А шо? Макарона? – обиделась тетя Зина. – Маша, они не едят рис, а ты говорила, что будут.

– Они любят простой, без лука и морковки. Такой неразваренный.

– Сырой? В пластмасске, шо ли?

Тетя Зина имела в виду рис в пакетиках, быстрого приготовления, который считала отравой.

– А на завтрак чем их кормить? – спросила я.

– Пельмени отварить, борщ есть, – сказала тетя Зина.

– Они не будут пельмени на завтрак. Давайте молочный суп.

– Это шо?

– Вермишель с молоком. Сладкая.

– Ой, да возьми вермишель, вон в кастрюле, и молоком залей.

Меню мы с тетей Зиной обсуждали страстно, до обид и кидания половников.

– Теть Зин, вы рыбу, пожалуйста, не перчите и солите чуть-чуть, – просила я.

Тетя Зина по моей просьбе приготовила рыбу в кляре. Таки в кляре. Не прогрызешься. Солонущую и острую.

– Ой, ну если тебе нравится говорить, говори. Вера десять раз сказала, еще ты, – обиделась тетя Зина. – Все, ухожу от вас. Не могу больше.

– Теть Зин, может, им вареников налепить? – лихорадочно соображала я. Дети вправду ходили полуголодные. Тетю Зину было не переломить. Даже макароны она делала по-своему, как вкуснее. Переваренные, слипшиеся, с пахучим местным сыром. Я пыталась сказать детям, что это такой неизвестный вид «Пармезана», но они не поверили. Повариха упорно нажаривала сковородки цветной капусты и кабачков. Битва была – кто кого. Или тетя Зина сварит рис «в пластмасске», или дети начнут есть то, что дают. Дети не сдавались, тетя Зина тоже.

– С чем вареники-то? – спросила она.

– С клубникой или черешней, – предложила я.

– Глупости, вареники с вишней надо делать. Кто делает с клубникой?

– В Москве продаются.

– Вот и кушайте их в своей Москве, а я не буду делать с клубникой. Надо ж такое придумать – вареники с клубникой… – еще долго возмущалась тетя Зина.

– А блины? – сделала я еще одну попытку.

– С чем?

– Просто. Блины.

– Ладно.

Тетя Зина напекла просто блинов и фаршированных – с картошкой и луком и с творогом. Дети дрались за тарелку с простыми, которых было меньше. Хватило всем по две штуки. Тонюсеньких.

– Варенье есть, – сказала тетя Зина, – и сметанка.

– А сгущенки нет?

– Нет.

В затянувшемся на три дня бою между тетей Зиной и детьми решили объявить ничью. Победила дружба, так сказать.

Тетя Зина пекла просто блины и поливала их сгущенкой. А дети согласились есть «красный суп» – они так борщ называли. Тетя Зина скрепя сердце даже лук стала варить целой луковицей и вылавливать его из кастрюли. А когда оголодавшие дети съели ее отбивные, повариха их простила окончательно.

Еда при этом измерялась тазами – тазик клубники, тазик черешни. Бадья макарон, ведро картошки. Но если что-то заканчивалось, то виноват был Ваня. Ваня доел клубнику, Ваня съел последнюю ложку гречки. А кто самый толстый? Ваня. При этом он не ел то, что ели все, и был единственным, над кем тряслась повар.

– Дети, что вы хотите на завтрак? – спрашивала добрая женщина.

– Чипсы.

– Ванечка, а ты что хочешь, детка?

– Драники, – тихо говорил Ваня, и повариха сжимала его в страстных объятиях.

– Дети, какой суп на обед сварить?

– Фу, гадость, не надо суп, – кричали дети.

– Гороховый, – говорил Ваня.

У Веры насчет еды была другая присказка: «Кусок съел – уже не умрет». Я каждый раз закатывала глаза…

* * *

Утром подъем в семь утра. В полвосьмого кросс до кортов и тренировка. Потом завтрак. Бежим. Скорее, идем быстрым шагом. Все ноют. Идут и ноют. Особенно мальчики. Я шла в конце с отстающими. Особенно ныл десятилетний Сева. Ему плохо, нога болит, зачем это надо, хочет есть, холодно, жарко, далеко, не выспался, Ваня – дурак, Мачо достал. Мне его было жалко. Я взяла его рюкзак. К середине пути на мне висели три рюкзака, две ракетки. Шла, загнанная как лошадь, таща за руки Васю и его семилетнюю подружку Дашу.

С Дашей удобно. Если Васи нет, надо спросить у Даши, где он. Если Вася плачет, Даша подробно расскажет, что Вася наклеил на руку татуировку из жвачки, а старшие мальчики сказали, что это ненастоящая татуировка. Вася сказал, что настоящая, а мальчики сказали, что нет. Вася врезал то ли Жоре, то ли Севе кулаком в нос, то ли Жора, то ли Сева заломил Васе руку за спину и так далее.

Именно Даша объяснила Васе, чем девочки отличаются от мальчиков. Я говорила Васе, что он уже большой и нужно хотя бы надевать трусы, а не бегать голым. Долго мучились с переодеванием.

– Вася, не заходи ко мне в комнату, я переодеваюсь, – говорила я ему в Москве.

– А что ты переодеваешь? – спрашивал Вася и ломился в дверь. При этом никакого интереса к вопросу разницы полов он не проявлял. Его заботило только одно – почему у людей есть пупок. И у всех ли есть пупок. Он даже на футболках рисовал фломастером себе пупок. Наверное, это что-то значит с точки зрения психологии, но я не знаю, что именно. Зато я знаю, что фломастер с футболки лучше всего выводится не «Ванишем», а туалетным «Доместосом». Я вывела много пупков «Доместосом».

– Мне нужно переодеться, – сказала мне Даша на пляже.

– Переодевайся, – ответила я.

– Подержи полотенце, – велела Даша, – только не подсматривай. И держи так, чтобы Вася не видел.

Держу полотенце. Даша надевает купальник.

– Дашенька, жарко, давай ты в трусиках побегаешь, – предлагаю я.

– Ты что? Меня Вася с Лешей увидят.

Остальные шесть мальчиков Дашу не волновали.

– Я тоже буду переодеваться в полотенце, – сказал Вася.

– Мама, а что это у тебя? – спросил сын, показывая мне на грудь.

– Это грудь, – отвечаю я.

– А почему такая большая?

– Потому что.

– А зачем она?

– Когда ты был маленький, ты пил молочко. Все дети пьют грудное молочко.

– А сейчас там тоже молоко?

– Нет, сейчас нет.

– Тогда я у Даши попрошу. Хотя нет, у Даши тоже нет молока. У нее места мало для молока. А у Вани есть молоко?

Ване, победителю шахматных олимпиад, тихоне и умнице, и так доставалось от мальчишек. На него не действовали ни кроссы с ускорением, ни подвижные игры. Все худели на глазах, казалось, только Ваня толстел. Ваню и в школе дразнили, а тут спортивный лагерь с малолетними федерерами и шараповыми. Ванина мама надеялась, что хоть в лагере он похудеет. Потому что мучились уже давно.

Когда трехлетнего Ваню отвели в садик, он уже был как два средней упитанности ребенка. Ванечку даже пришлось переводить в старшую группу – если детишки играли в кучу малу, то под Ваней лежали как минимум трое. В игры Ваня тоже не мог играть. Играли в стульчики – третий лишний. Так Ванюша сшибал не только детей, но и стулья. У мальчика к тому же была тяжелая рука. Он мог слегка толкнуть субтильного обидчика, и тот отлетал на приличное расстояние. При этом мальчик был добрый и безобидный. Он и шахматы сам выбрал.

Вася увидел Ваню на пляже и решил, что молоко-то у него точно есть. Во-первых, он его пьет. Кроме него, никто не пил. Во-вторых, у Вани есть грудь, так что все выпитое молоко, согласно логике Васи, должно храниться там.

Ваня долго терпел издевки, но добил его Вася.

– Ваня, у тебя грудь – как у тети, – сказал мой сын. Он сделал комплимент. Он хотел сказать что-то хорошее. Ваня ушел к волнорезу звонить маме.

Вообще я бы не пережила такие звонки. Хотя нет, здесь страшнее.

Жора полез через заграждение и грохнулся. Распорол коленку. Глубоко. Кожа висела лохмотьями. Пока Вера бегала за ватным диском, Леша щедро плеснул Жоре на коленку перекисью водорода и отстриг ножницами лишнюю кожу – чтобы не мешалась. Жора позвонил домой и сказал, что ему отстригли кучу кожи с ноги. Прямо ножницами. Ему было больно, но он терпел. А еще он так упал, что даже кость была видна под раной. Правда, правда, там что-то белое виднелось. Точно кость. Жорина мама звонила Вере в полуобморочном состоянии.

Катя прыгала на волнах. Высоко вскидывала ноги и грудь. Довскидывалась. Шибанулась головой и плечом о бетонную плиту, на которой держался тент. Синяк и шишка. Вера, до этого раз двадцать крикнувшая, чтобы Катя вылезла на берег, плюхнула ей на голову пакет со льдом. Катя заорала на весь пляж.

– Чё ты орешь? Там просто шишка, – сказала Вера.

– У меня там рана, – захныкала Катя.

– Тогда давай голову забинтую.

– Мама, мне хотят голову забинтовать и купаться не разрешают, и Вера злая, и я чуть плечо себе не вывихнула, – звонила Катя маме.

Но с этими детьми никогда не знаешь, от кого чего ждать.

С десятилетней Светой я ехала в одном купе. Света читала, разгадывала кроссворды, судоку и еще малодоступные для моего понимания вещи. Милая, послушная девочка. Та самая, которая всего боится и ходит к психологу раз в неделю. Светочка рассказала мне про свои страхи, я сказала, что она замечательная, красивая, умная девочка.

Проблемы начались на третий день. Света жила в одном номере с Капризулей и Катей. Не номер, а черная дыра. У них пропадали трусы, фотоаппараты, сережки, купальники…

Девочки перерывали всю комнату в поисках. У них вообще была удивительная компания.

– Девочки, подъем, пробежка, – стучала в комнату Вера.

Они все время запирались. Из комнаты – ни звука.

– Девочки, подъем, через пятнадцать минут выходим, – тарабанила в дверь Вера.

Девочки отпирались. Все полуголые, завернутые в полотенца.

– Быстро, умылись, оделись, – говорила Вера.

Через пятнадцать минут в комнату стучался Леша.

– Девчонки, выходим, – кричал он. Девочки за дверью молчали. Леша думал, что они одеваются. Через некоторое время открывалась дверь. Девочки по-прежнему были полуголые.

– Леша, мы же раздеты, – кричали девчонки.

– Я думал, они одеваются, поэтому не открывают, а они… – оправдывался Леша.

– Леша, а сколько тебе лет? – спрашивала Катя в автобусе.

– Много, – отвечал двадцатилетний Леша.

– А у тебя какая фамилия? – спрашивала Капризуля.

– Козлов, – отвечал Леша.

– Фу, – дула губки Капризуля через паузу. За эту паузу она примеривала фамилию к собственному имени.

– А тебе нравятся блондинки или брюнетки? – не отставала Катя.

– Рыжие, – говорил Леша.

– Леша, а у тебя девушка есть? – не унималась Катя.

– Есть.

– А она какая?

– Красивая.

– Па-а-нятно, – расстраивалась Катя.

– А у Лешки фигура ничего, – обсуждали они в автобусе.

– Ну да.

– И симпатичный.

– Ничё.

– Только строит из себя взрослого и колу не разрешает покупать.

– Ага.

– Дурак.

– Отстой.

Вещи девочек находились в неожиданных местах: фотоаппарат – в трусах, трусы – в чехле для ракетки, сережки – в кроссовке, купальник – на кустике во дворе, потому что его снесло ветром. Единственное, что не могли найти девочки, – Светину сумку с лекарствами.

– А что у тебя болит? – спросила Вера, потому что брала в поездку вполне себе здоровую девочку и ни про какие лекарства не слышала. Родители Светы Веру тоже ни о чем таком не предупреждали.

– Ничего не болит, – говорила Света.

Сумка нашлась под кроватью. Вера устроила конкурс на самую чистую комнату и прошлась по номерам с проверкой. В сумке помимо валерьянки оказались мощные антидепрессанты и снотворное. Вера сумку забрала к себе в номер, решив, что родители что-то перепутали – дали бабушкины таблетки.

На третий день у Светы началась ломка. Она то дико хохотала, то плакала. Когда Света подошла к перилам и перевесилась по пояс, у Веры чуть сердце не остановилось. Свету как подменили. Она ныла, плакала, звонила домой, пререкалась с Верой… Она не могла уснуть вечером, не могла встать утром. Засыпала, укрывшись с головой одеялом. Вера боялась, что Света что-нибудь с собой сделает.

– Она сидит в туалете и читает, – говорила вечером на балконе Вера.

– А почему в туалете? – не поняла я.

– Потому что я свет выключила. Отбой.

– А что читает?

– «Чучело». Представляешь?

– Да, «Чучело» ей читать нельзя. У нее и так с головой беда…

– У нее еще «Чучело-2» есть. Я и не знала, что такая книга существует.

– Я тоже не знала.

– И что делать?

– Не знаю.

– А вдруг она после «Чучела» наголо побреется?

– Не побреется.

– А что там еще Орбакайте делала?

– Орбакайте – это в фильме.

– Я только фильм смотрела. Может, отобрать?

– Ага, она и так звонила папе и жаловалась, что ей читать запрещают.

Свету воспитывал папа. Мама тоже была. Но после родов – у Светы был маленький братик – у мамы отнялась рука. Светин папа так и ходил, удивленный жизнью. Он не ждал такого удара. Отовсюду ждал, но не с этого конца. Ударило наотмашь, по самому больному. У них было все – дом с бассейном, участок с охраной, машины с водителем, кухарка с пловами, бизнес с партнерами… Светин папа все беспокоился о здоровье тещи и тестя. Его родители умерли, а родители жены болеют, конечно, но держатся. Теща все суетится с кухаркой – варенья, соленья… Тесть с водителем в машинах ковыряется. Да что угодно пусть делают, только бы здоровы были. Чего не хватало? Второго ребенка. Света подрастала, хорошая, умная девочка. Светина мама и ходила, и рожала за деньги. Под приглядом. Ну не ждал Светин отец, что сейчас, вот так, после родов, может рука у жены отняться. Нет, с сыном, Темкой, все хорошо. Здоровенький, крепкий. А жена… Парализовало правую сторону. Врачи говорили – позвоночник. Светин отец не понимал – какой может быть позвоночник за такие деньги? Ведь за все заплатил – чтобы стояли и не отходили. Не Средневековье же. Нет, врачи обещали, что жена поправится. Таблетки, процедуры, массаж. Непонятно, к кому кидаться – к Темке или к жене. Оба лежат и ничего сделать не могут. Теща бегала кругами. Свете гувернантку наняли, Теме – няню. Как раз в это время Света странная стала. А может, не в это время? Тогда на девочку никто внимания не обращал – поела, уроки сделала, все в порядке. Других хлопот хватало. Света тихая? Так всегда тихая была. Плачет? Все девочки плачут. Гувернантка – образованная приличная женщина – посоветовала девочку к психологу сводить. Сложная обстановка в семье и так далее… Отец согласился. Гувернантка водила Свету к психологу. К врачу тоже она отвела. Врач таблетки прописал. Отец не смотрел, какие именно. Слишком много лекарств в доме. К тому же клиника была платная, с именем. Врач, к которому Света ходила, – кандидат медицинских наук. Все в порядке. Не шарлатан какой-то. Отец Светы тоже сходил к этому психологу. Девочка сложная, обстановка в семье, все наладится, подтвердил доктор. Отец поверил. А во что еще верить?

– Я так хочу в салон сходить, – сказала мне Света. Было поздно. Она не могла уснуть. После тяжелого дня, тренировок дети засыпали на ходу. Только она плакала и мучилась бессонницей. Мы сидели с ней на балконе.

– А что ты хочешь в салоне сделать? – спросила я.

– Косички.

– Какие косички? – Я даже не поняла.

– Любые. Не знаю. Чтобы красиво было.

– Есть дракончик, колосок, французская… – Я начала лихорадочно вспоминать, что мы плели в детстве.

– Чтобы красиво было, – повторила Света.

Каждое утро я открывала глаза и видела ее на балконе. Дверь в номер я по привычке запирала, забывая, что балконная – открыта. Иначе умрешь от духоты. Так Света и стояла в проеме двери с расческой и резиночками.

Я заплетала ей то одну косичку, то две. Подводила к зеркалу, держала пудреницу и показывала, что сзади. Света крутилась и говорила, что красиво. Она сияла. Ей не нужен был психолог. Ей нужна была мама, которая может заплетать косички. А мама не могла – рука не двигалась.

Я очень уставала. Все время хотела спать. Чувствовала, что начинаю раздражаться. А тут Света – со своими косичками. В один из дней я сорвалась и сама не заметила, как расческой драла ей волосы. Света терпела и даже не пикнула. А когда я сказала Кате, что у нее красивые волосы, и тоже заплела ей косичку, Света на меня обиделась. Она не хотела, чтобы я плела еще кому-то. Я принадлежала ей. Она решила, что я ее предала. Как мама, у которой отнялась рука. Света со мной не разговаривала целый день.

– Надо что-то делать, – сказала я Вере.

– Давай устроим конкурс причесок, – предложила Вера.

Мы с Верой в четыре руки начесывали, заплетали, укладывали. Девчонки бегали к зеркалу. Уладилось.

Потом я научила Свету плести венки – не только она, другие девочки тоже не умели. Сначала они не понимали смысл, а потом втянулись. Мы плели венки из колосков. Девочки сидели согнувшись и старались плести быстрее, чтобы сорванной кучки хватило. Свете колосков не хватило. Она опять насупилась.

– Давай травинки вплетем и листья, – предложила я.

– А можно? – не поверила Света.

– Все, что хочешь, можно.

Почему сейчас девочки не плетут венки? Через поколение секрет будет утерян.

Пошли в поход. Вышли утром, распихав по рюкзакам воду, сосиски, бутерброды, овощи… Все изнылись. Даже я не выдержала.

– Вера, я не турист, я не люблю походы, куда мы идем, у меня уже в боку колет, давай посидим, – гундела я.

– Тут сосны, воздух, смотри, как красиво, – уговаривала меня Вера.

– Верочка, не могу больше, давай уже привал устроим.

Вера сдалась. Сели, не пройдя даже четверти намеченного маршрута. Леша стал разжигать костер, мальчишки пошли собирать ветки, девочки отвечали за стол и покрывала. Я села на какую-то колючку, колючка больно впилась в попу. Мимо пролетела шишка. Ребята бились на палках и швырялись шишками.

– Вася, перестань, нельзя, можно попасть в голову, будет больно, – слабо кричала я. Вася кивал и собирал боеприпасы.

– Это моя шишка, мой снаряд, – зарыдал он, когда кто-то из мальчишек взял его шишку.

– Да тут вон сколько, – не понял мальчишка.

– Это другая, особая, шишка, самая меткая, – зарыдал Вася.

В ходе атаки противника снайпер промахнулся. Шишка попала мне в голову. К тому же Вася не рассчитал расстояния и звезданул меня палкой по ноге.

– Хочешь, лед дам? – предложила Вера.

– Я хочу домой, в душ, есть, спать, кофе, снять кроссовки, помыть голову, накрасить ресницы, сделать маску, полежать на пляже… – ныла я.

– Сейчас будем есть, – сказала Вера, а Леша протянул мне обструганную с одного конца палку.

Я жарила сосиску на костре. Два раза ее роняла. Я ее даже съела. И хлеб с костра тоже съела. Мы его решили обжарить, потому что пакет с хлебом был на линии огня и в результате шишечного обстрела порвался и все рассыпалось. И помидоры в какой-то белой дряни тоже съела.

Кто-то из девочек взял с собой такую штуку – сверху резина, а внутри что-то типа муки. Если помять, то получится рожица. Так вот, эта дрянь тоже порвалась и рассыпалась на помидоры.

– Будем есть? – спросила Вера.

– Не знаю, – сказала я.

– Давай помоем.

– Воды горячей нет. Может, не стоит? Мало ли что…

– Детям не дадим.

Детям не дали, помыли водичкой и съели сами. Утром «мало ли что» было у меня.

В частной гостинице, где мы жили, помимо нас – еще две семьи с детьми Васиного возраста. Все дети – четыре штуки – толклись у нас в номере, потому что Вася гостеприимный мальчик. Дети собирали на море морские слезки – обтесанные стеклышки. Море грязное, стекла много. Приносили, высыпали на кровать, а потом с криками и драками выясняли, где чье. Я пыталась это собрать перед сном, но все равно спала на битом стекле. Вася тащил в номер все, что видел. Шишки под подушкой, какая-то коряга, которую я запретила брать домой, а сын протащил и спрятал в пододеяльник. Всю ночь не могла понять, что же меня колет. В походе нарвал пшеничных колосков, притащил их в номер и собирался везти в Москву – чтобы сделать муку в кофемолке.

– Вера, отпусти меня до обеда позагорать, – попросила я. – Я за это вечером всю посуду перемою.

– А экскурсия? В Ливадию. Ты что? Когда еще увидишь?

Вера уже уговорила меня на одну экскурсию – во дворец. Я надела сарафан и туфли на каблуке. Когда увидела тапочки, которые нужно обувать при входе, вспомнила – я здесь была. Давно. Когда меня отправили в пионерский лагерь в Саки. Мы катались в этих тапочках, кто дальше. Экскурсовод говорила, что мы не дети, а «дэбилы». Она так и произносила – «дэбилы».

Я завязала тапочки и попробовала прокатиться. Скользят. Все как раньше. Экскурсовод сказала: «Девушка, ну вы совсем. У нас только артековцы катаются». Вера не успокоилась на дворце. Пока дети на лавочке ели мороженое, она договорилась об экскурсии в гроты и на какую-то скалу, с которой видно весь город.

– Там нормально, – сказала Вера. – Тропинка удобная. Невысоко.

– А что в твоем понимании высоко? – спросила я.

– Ай-Петри. Но мы туда не пойдем. Дети не выдержат. Хотя…

Ветер шумел, развевая мой сарафан. Я зажимала его руками жестом Мэрилин Монро. Под каблуками хрустели ветки. Сумка становилась все тяжелее – Вася кидал туда дары природы, которые валялись под ногами. Дошли до грота. Все полезли вниз и начали лазить по камням. Вася тоже полез.

– Леша, я тебя убью, когда спущусь, – сказала я.

Дело в том, что тренер Леша учил Васю тому, что умеет. Во-первых, боксу. Лучше всего у Васи получался хук справа. Старшие мальчишки его дразнят, Вася реагирует мгновенно. Леша говорит, что у него хорошая реакция, что важно в боксе. Мальчишки приходят ко мне и показывают, куда ударил Вася.

– Он же еще маленький, ему шесть лет, – говорю я, разглядывая синяк под глазом Мачо.

– А чё он сразу по лицу бьет? – страдает Мачо над подпорченной внешностью.

Даже шахматисту Ване досталось. У Васи есть любимая мягкая игрушка – краб. Ребята играли крабом в собачку. Собачкой был Вася. Сначала всем было весело. И даже Ване, потому что ребята на время забыли, что он съел последнюю сосиску. Так уж получилось, что в тот момент, когда Вася устал ловить краба и начал злиться, краб оказался в руках Вани. Вася сделал хук и попал Ване в нос.

– Леша, почему он дерется? – спрашивала я.

– Потому что они его дразнят. Нормальная реакция. Он же по-другому не может ответить.

– А почему он лезет к Мачо, хотя тот его меньше всех дразнит? Пусть бы к Ване лез.

– С Ваней неинтересно. Дал в нос – Ваня отошел. Считай, нокаут. Боя не получилось.

Еще Леша служил в ВДВ десантником и рассказал про свою службу мальчишкам.

– Как ваши дела? – позвонил муж.

– Нормально. Вася собирается стать десантником, – сказала я не подумав.

Муж замолчал. Он мечтает, чтобы Вася стал знаменитым журналистом, или адвокатом, или теннисистом. Мне казалось, что в этот момент он представлял Васю купающимся в фонтане в парке Горького.

А еще Леша занимался скалолазанием. И показал Васе, как нужно ставить ногу и переставлять руку. Вася теперь лезет на все, что видит и что имеет хоть какие-то выступы. Еле поймала его с парапета на набережной.

В общем, Вася полез на скалу в гроте. Я полезла за ним. Потому что там не только скала, но и обрыв. Полезла, подвернула ногу, порвала туфлю, свалилась… Назад, вниз с горы, шла, цепляясь за деревья. Вера решила срезать путь и пошла по другой тропинке. Конец леса и дорога. Забора нет. Зато была труба, покрашенная в зеленый цвет. Как раз на уровне лба. Я отцепилась от дерева, собираясь выскочить на дорогу, и вмазалась в трубу.

– Там труба, осторожно, – крикнула в этот момент Вера.

Я забывала расчесаться, ресницы и брови выгорели. Герпес не проходил. Еще меня укусила двухвостка, которая заползла на кровать.

– Вера, отпусти меня на полденечка, хоть позагораю. Посмотри на меня, я как леопард, – канючила я.

Пионервожатые если и загорают, то частями, как шоферы, – руки до плеч, ноги до колена. В лучшем случае – облезающая спина, красный сгоревший нос и белые круги от очков.

– Ладно, иди, – сжалилась надо мной Вера.

Я надела красивый купальник, белые льняные брюки и пошла на пляж. Был большой соблазн лечь на ближний – городской. Но там не было места. Только рядом с помойкой. Дошла до приличного, платного, – с шезлонгами, матрасами и полотенцами. По дороге купила газет – чтобы узнать, что происходит в мире. Легла… и заснула. Я спала два часа как убитая. Море штормило, дул приятный ветерок. Я сгорела с одной стороны. Перевернуть меня, как котлету, было некому. Газеты унесло ветром. Вернулась домой хуже, чем уходила. Зато выспалась.

Мне было уже все равно, где спать. В один из «тихих часов» уснула в комнате Леши – самой темной и тихой. Леша в этот момент объяснял Васе, как уходить от летящего кулака и где находятся почки, по которым бить нельзя. Через некоторое время ко мне присоединилась Вера, которую достали девочки.

Каким-то образом мальчишки пронесли в гостиницу запрещенные колу, чипсы, сухарики и спрайт. Леша провел чистку и все экспроприировал. Принес, сложил в свой холодильник. Стук в дверь. Заходит Ваня.

– Можно взять водички? – тихо спрашивает мальчик.

– Бери что хочешь, – рявкаем мы с Верой в один голос.

Ваня воспринял слова буквально и выгреб из холодильника все, что мог. Вера проснулась и зашла к мальчикам.

– Кто разрешил есть чипсы и пить колу? – закричала она.

Ребята сидели в кружке, перед ними лежали пакеты и бутылки. Они решали, как делить добро.

– Вы сами разрешили, – сказал Ваня.

– Кому? Когда? – опешила Вера.

– Когда вы спали, – ответил Ваня.

Со сном тоже проблемы. В номерах – одна огромная кровать и раскладушка. Дети решали, кто с кем спит, сами. Девочки переругались первые.

– Я не буду с ней спать, – кричала Катя, имея в виду Капризулю.

– Я не буду спать на раскладушке, – кричала Капризуля.

– Она ногами дрыгает и одеяло забирает, – кричала Катя.

– Она сама как развалится и всю кровать занимает.

Девочек меняли местами. В какой-то момент мы опять оказались с Верой в комнате Леши. Девочки вцепились друг другу в волосы и царапались. Решили развести их по комнатам. Леша ушел к Васе. Вася проснулся утром и увидел рядом с собой Лешу.

– Мама? – спросил спросонья мой сын.

– Мама, мама, – сказал спросонья Леша.

По вечерам мы сидим на общем балконе и рявкаем на детей: «Спать, я сказала». Я уже очень хорошо умею рявкать. Почти как Вера.

Позвонили из издательства.

– Я в Крыму…

– Ой, как замечательно, – сказала девушка. – Отдыхаете?

– Работаю пионервожатой.

– Вы в творческой командировке? Это вам нужно для следующей книги? – искренне интересуется девушка.

– Почти.

– Я понимаю, не буду вас отвлекать.

Говорить по телефону невозможно. Звонит муж. Ему остается только слушать.

– Да, привет, все хорошо, – кричу я в трубку. Он всегда звонит, когда мы или едем в автобусе, или вылавливаем детей из воды, или я мою посуду. – Вася, иди в душ, я сейчас приду. Катя, доела? Иди спать, завтра подъем в семь. Ваня, убери за собой тарелку. Хватит орать. Да, у нас все в порядке, Васе нравится. Доедай, Даша. Кому макароны? Две сардельки или одну? Вася, отстань от Севы. Нет, еще не знаю, что будем делать завтра, утром – в дельфинарий. Все, пока, позвоню, люблю, очень люблю. Тихо, я сказала, что вы орете?

И так каждый раз.

Сидим на балконе с Верой и Лешей. Дети спят.

– Хорошо, что они не знают, как мазаться пастой, – говорю я.

– Точно, – отвечает Вера.

– И в привидения не играют, – говорит Леша.

– И страшилки не рассказывают, – говорю я.

– И не курят, – говорит Вера. – Я в спортивном лагере курить научилась.

– А я ногу сломал, – поддержал тему Леша.

– А я отравилась и в больницу попала.

– А я сбежал.

– А я чуть не утонула.

– А нас держали на яблоках вместо ужина. Кислющих.

– Хватит, – не выдержала я.

Я вспомнила про свой лагерь в Саках. Меня там напугали. Сильно. Сначала я была героиней, а потом посмешищем всего лагеря.

Во всех лагерях есть такое заброшенное и заросшее кустами место – старая, разрушенная сторожка или что-то вроде того. Согласно лагерным страшилкам, там жил злой-презлой дворник или завхоз, который уводил к себе непослушных пионеров. И никто из пионеров оттуда не вернулся. Сгинули. А потом другие пионеры находили в кустах кроссовку или футболку того пропавшего пионера. Ужас.

В нашем лагере тоже было такое место – обломки какого-то здания. Согласно нашей лагерной легенде, раньше это был замок, в котором жила старая злая графиня со своим семейством. Потом все умерли, замок был разрушен, а рядом построили лагерь. А графиня очень не любит пионеров, которые ходят по ее владениям. И вот каждую вторую пятницу каждого месяца ровно в двенадцать часов графиня со своим семейством, которые теперь уже привидения, выходит из замка и ходит вокруг корпусов в надежде схватить пионера, утащить его в развалины и там замучить до смерти.

Кто там был вожатым в старшем, первом, отряде, я уже не помню. Помню, что именно старший отряд придумал напугать нас, из второго. Из первого прибежала девочка и сказала, что завтра, как раз во вторую пятницу месяца, все идут на поляну к развалинам замка. И мы тоже можем пойти, если не боимся.

– Мы не боимся, – сказала я.

– Боимся, – сказали девчонки.

– Ну, как хотите.

Естественно, мы пошли всей палатой. Шли по мокрой траве и боялись. Дошли до поляны. Тишина.

– Пойдемте отсюда, – предложила моя подружка Алинка, – это шутка такая дурацкая.

Мы постояли еще чуть-чуть и решили пойти назад, пока нас никто из вожатых не зааукал. И в этот момент Алинка заорала как резаная.

– Смотрите, – кричала она.

Из-за камней появились какие-то фигуры в белом. Одна – большая, а за ней – маленькая. Маленькая шла, тяжело переваливаясь с ноги на ногу.

– А-а-а-а! – заорали девчонки. – Графиня.

А потом появились еще две фигуры. И пошли на нас.

– Мы вас не тронем, – выступила вперед я, – мы не ломали ваш замок. Мы вообще не пионеры, мы тут просто гуляли, – говорила я громким торжественным голосом, – не трогайте нас. Сгиньте.

Одна фигура сложилась пополам и упала на землю.

– А-а-а… – заорали девчонки.

– Мы вас не трогаем, и вы нас не трогайте, – опять начала проповедовать я. – Торжественно клянемся, что мы больше никогда не придем на эту поляну и другим скажем, чтобы не приходили.

Еще одна фигура вдруг затряслась, как будто от рыданий.

– Не плачьте, пожалуйста, и отпустите нас! – выкрикнула я.

Пятясь по тропинке, мы медленно продвигались назад, к главной аллее. И, оказавшись на ней, рванули в корпус. Я чувствовала себя героиней. Я всех спасла, договорившись с призраком злой графини и ее родственничками. Если бы не я, нас с девчонками поймали бы и замучили до смерти.

На следующий день была объявлена дискотека. Костюмированная. Когда мальчишки из старшего отряда появились на ней в простынях, я сразу все поняла. Даже раньше, чем остальные девчонки. Простыни эти юмористы накинули на голову и подвязали под подбородком веревкой.

Тот, который был графиней, подошел, ковыляя, к Алинке и поднял руки над головой.

– У-у-у… – прогудел он.

– Придурок, – спокойно сказала Алинка, как будто не она ночью орала на весь лагерь от ужаса.

Я убежала к развалинам замка и прорыдала там всю дискотеку. Такого позора я, думала, не вынесу.

Потеряли краба. Мягкую игрушку, которую Вася привез из Москвы. Он еще спит с игрушками. А этот краб… наверное, для Васи он много значит – дом, Москва… Здесь краб гулял по номерам и был то собачкой, то бомбой, то чудищем. Пора спать, краба нет. Перерыла все. Провела обыск у мальчишек.

– Нашла? – спрашивал сонный заплаканный ребенок.

– Ищу, ищу, – отвечала я.

Вася заснул. Утром про краба не вспоминал. Вспомнил в обед.

– Где мой крабик?

– Может, он на море пошел, купаться? – Я думала, что Вася еще маленький и верит в такие корявые родительские придумки.

– Нет, – сказал Вася, потому что он уже большой и не такой доверчивый.

– Но ты же его носил на море, – продолжала я нести чушь, – ему понравилось, он захотел с другими крабами познакомиться. Искупается и придет. – Я надеялась, что краб найдется, когда будем собираться.

– Правда? – Вася начал верить, потому что он мне пока верит.

– Вранье, – включился шахматист Ваня. – Краб твой игрушечный. Как он мог на море пойти? Ты еще маленький и всему веришь. А родители всегда врут. Даже про Деда Мороза. Люди, поднимите руки, кто верит в Деда Мороза?

Это у них такая присказка: «Люди, поднимите руки» – и так далее…

В результате Вася рыдает и не знает, кому верить – шахматисту или маме. Хочется поверить маме, но и Ваню со счетов не сбросишь.

Краба нашла уборщица. Постирала и повесила на веревку сушиться к пляжным полотенцам. Вася увидел его раньше меня.

– Мама, мама, ты говорила правду, – закричал сын, – краб мокрый, он купался, он был на море, он вместе с полотенцами, он вернулся.

– Да, Васенька, – говорю я.

– Интересно, и как бы он себя за прищепку повесил? Ты что, совсем? – скептически хмыкнул Ваня. Я его чуть не убила. Но Васе было все равно. Главное, что крабик вернулся домой.

Я тут не одна мама. Есть еще две.

Саше будет семь через два месяца. Он не умеет смеяться и плакать. Свою маму он зовет Ликой. Он ее бьет, объясняя, за что конкретно. Он любит только Человека-Паука. Он знает про него все. У Саши кепка с Человеком-Пауком, футболка, носки.

– Раньше он даже на тренировки приходил в костюме Человека-Паука, – сказала мне Вера. Вера взяла Сашу в лагерь, чтобы научить его выражать эмоции, а не держать все в себе.

Саша производит очень хорошее впечатление – он все время молчит. Идет, куда поведут. Никогда не плачет. Даже не хнычет.

Я думала, что Лика – Сашина тетя. Ребенок ни разу не назвал ее мамой. Ни разу.

– Меня все подружки зовут Ликой, вот и он так называет, – объяснила Лика.

– Она сама запретила называть ее мамой, – сказала мне шепотом Вера.

Лике сильно за тридцать. Гусиные лапки, мимические морщины… Лика ходит в девчачьих шортиках и делает два хвостика. Иногда закалывает волосы заколками-крокодильчиками под цвет кофточки. Ведет себя как одиннадцатилетняя Катя – то плачет, то смеется. Пыталась заигрывать с Лешей. Леша не понял.

– Ой, он такой послушный. Вот ваш Вася все время кричит, а мой Саша – никогда. Представляете, он уже комиксы читает. А ваш читает?

– Нет, он не знает, что это такое.

Вера добилась того, чего хотела, – Саша научился плакать. Но Вера тут ни при чем.

Вечером Лика оставила Сашу на Лешу с Верой и ушла «отдыхать» – на дискотеку, в ресторан, расслабляться. К ней приехала подружка, с которой они собирались «зажигать».

– Он заснет без вас? – осторожно спросила Вера.

– Да, без проблем, он привык, пусть Леша его у себя положит, – сказала Лика, накрутив челку, – ему пора быть самостоятельным. Мама ему не нужна.

Вечером Саша сидел на ступеньках и выл. Не плакал – выл на одной ноте. Как кит, или кто там воет. Вера с Лешей пытались его успокоить. Саша вцепился в перила и не уходил с лестницы. Через десять минут он заплакал. Вера начала звонить Лике. Саша услышал, что Вера звонит маме, и зажал уши руками. Пока Лика прощалась с курортными бойфрендами, ловила такси, Саша сидел на лестнице, зажав уши.

– Он боится, что она его ругать будет? – спросила я.

– Не знаю, – ответила Вера.

Саша не соглашался ни на мультики, ни на торт, ни на игры. Он сидел, зажав уши, и выл: «Лика – сука, Лика – сука».

На следующий день Лика собралась на шопинг. Мы стояли в вестибюле гостиницы – дети уходили на тренировку.

– Ты когда вернешься? – спросил Саша.

– Скоро, – сказала Лика.

– Ночью, утром, завтра? – закричал Саша.

Лика натужно смеялась.

– Саша, прекрати, я вернусь в девять. Ты поужинаешь, и я вернусь, – говорила она.

– Ты врешь, ты всегда врешь, – закричал Саша и начал молотить кулаками Лику по коленке.

– Вера, ты же говорила, что я его буду оставлять на целый день и забирать только вечером, – устроила скандал Лика, – а я тут как привязанная. Это же лагерь.

– Он еще маленький, – сказала Вера.

– Я на другое рассчитывала. У меня депрессия.

Саша вышел на ужин в маске Человека-Паука. Даже старшие мальчишки онемели и не стали комментировать.

Два дня Лика вставала в семь, провожала сына на кросс, встречала в обед. Один раз даже налила всем суп. Она перестала делать два хвостика и оказалась вполне себе милой женщиной. Вера была счастлива – Лика стала нормальной мамой, Саша уже реагировал на хлопки. Когда все хлопали в ладоши, он тоже хлопал.

– Рано радуешься, – сказала я.

Лика пришла к нам на балкон вечером с накрученной челкой и голым животом.

– Все, я пошла. Саша спит.

– Куда? – спросила Вера.

– На дискотеку. Где тут у вас приличная дискотека?

– Там, где пляж, там клубы, – спокойно сказала Вера. Я думала, она начнет Лику отговаривать. – Есть еще в гостинице ночной клуб. И если вниз по набережной спуститься, там тоже – новый. Крутой какой-то.

– Ну, я пошла? – то ли констатировала, то ли спросила разрешения Лика. Мы все у Веры спрашивали разрешения. «Вера, я успею в туалет сходить?» – спрашивала я. «Ждем две минуты», – строго говорила Вера.

– Идите, – разрешила Вера, – только осторожнее.

– А что? – перепугалась Лика.

– Нет, ничего.

– Нет, скажи.

– Смотрите, что пить будете. И за сумкой приглядывайте.

Лика сделала круглые глаза и ждала продолжения. Вера как ни в чем не бывало продолжала:

– Просто у нас тут клофелин подсыпают. Были случаи.

– И что?

– Отбирают деньги, телефон. Иногда насилуют. А еще поджигают.

– Кого? – Лика уже перепугалась не на шутку.

– Дискотеки. Конкуренция. Была дискотека, и раз – сгорела.

– С людьми?

– Нет вроде бы.

– Что-то уже поздно. Может, мне не ходить? – спросила Лика с надеждой.

– Идите, раз собрались. Зря, что ли, одевались?

– Ой, нет, пойду посмотрю, как там Саша. Что-то он засыпал плохо.

Лику сдуло с балкона.

– Вера, ты что – борец за нравственность? Зачем ты ей всякие ужасы рассказала? – спросила я.

– Она сама решила не ходить, я-то тут при чем? – ответила Вера.

Вася все время дрался с Сашей. Я заставала разгар драки и никак не могла понять, из-за чего они сцепились. Вася молчал и не признавался. Саша тоже. Наконец я услышала начало диалога.

– А у меня дома собака есть, – сказал Саша Васе.

– А у меня нет, – сказал Вася.

– У меня даже две, – сказал Саша.

– А когда мы в Москву вернемся, можно я их посмотрю?

– Нет.

– Почему?

– Ты не знаешь, где я живу.

– А ты мне скажи.

– Ты все равно не сможешь к нам зайти.

– Почему?

– Потому что у нас два охранника, они тебя не пустят.

– Пустят. – Вася начал обижаться.

– Не пустят. Они на воротах стоят и никого не пускают.

– А я их обхитрю и пройду.

– Не обхитришь. Мои собаки на тебя набросятся.

– Нет, собаки не набрасываются. Даже дворовые. У нас у подъезда Боря живет – он большой, и у него нет дома. Но он ни на кого не набрасывается.

– А мои набросятся.

– Тогда я им косточку принесу.

– Они не едят кости. Они только собачий корм едят.

– Нет, все собаки едят кости. Боря очень кости любит.

– А наши не любят.

– Так не бывает.

– Бывает.

Вася, сдерживая слезы, кинулся на Сашу с кулаками. Он не прав, потому что начал первым. Он прав, потому что в такой ситуации я бы тоже в драку полезла.

Даша. Я ее запомнила еще в Москве – тихая красивая девочка с умными серьезными глазами. Я не могла нарадоваться. Не девочка, а подарок. Рассудительная, самостоятельная, уступчивая. Вася с ней тут же подружился. Она не жаловалась, не капризничала. Единственное, что меня удивило, – семилетняя Даша не умела слушать, когда ей читают, не знала ни одной детской книжки и не любила мультики. Она самостоятельно переодевалась, знала, что где у нее лежит, умела считать деньги…

– Девочка развита не по годам, – сказала я Вере.

– Она уже прошла все, что можно, – ответила Вера.

Дашина мама должна была приехать в лагерь через три дня. Не появилась и через пять.

– А где твоя мама? – спросил Вася.

Даша не ответила. Сделала вид, что не слышит.

Все это время за Дашей смотрела или я, или Вера. Помыть, расчесать, уложить спать, постирать. Даша вцеплялась в мою руку и не отпускала. Я уставала и говорила резко: «Даша, иди сама». Даша отпускала руку, глядя на меня серьезными глазами. Я опять брала ее за руку, чувствуя себя виноватой.

В автобусе, когда мы ехали домой, Даша увидела столб и начала танцевать стриптиз. Выгибалась, цеплялась ногой и задирала юбочку. Она сказала, что много раз видела стриптиз.

– Где твоя мама? – опять спросил Вася.

– Не твое дело, – огрызнулась Даша.

Дашина мама появилась через неделю. Странная, подумала я.

Что конкретно делала эта родительница – пила, кололась, нюхала, – Вера не знала. Знала только, что она все время попадает в истории, заканчивающиеся в милиции. При этом у Даши не было ни отца, ни няни. В садик девочка не ходила. Все время с мамой. Даже тогда, когда пьяная мама снесла шлагбаум и врезалась в железные ворота – Даша разбила голову о приборную доску.

– А чем она занимается? – спросила я.

– Не знаю, но денег у нее много, – сказала Вера.

Даша сначала забилась в номере и не выходила к маме. Потом вышла. Даже хотела познакомить ее с Васей. Но мама сказала, что она «вся в пидарасе», и уехала. Сказала, что завтра после экскурсии в ресторане будет детский праздник.

Мы поехали на экскурсию, а потом в ресторан. Стол был роскошный. Детей усадили обедать. Пришла Дашина мама и сказала, что забирает дочь.

– Я есть хочу, со всеми, – тихо сказала Даша.

Мама схватила дочку за подмышки и швырнула на железный столб, который держал тент. Даша не произнесла ни звука. Только спустилась вниз по столбику.

– Ты что, мать забыла? Ты мне и так всю жизнь сломала, – кричала ее мама. Дети бросили ложки.

– Вы должны доплатить. – К Вере подошла официантка.

– Сколько? – спросила Вера.

Официантка назвала сумму, которой Вере должно было хватить до конца пребывания в лагере на всех. Вера побелела. Я лихорадочно вспоминала, сколько денег взяла с собой.

– Я думала, ты другая, а ты такая же, как все, – кричала в этот момент Дашина мама на Веру. – Что ты с ней сделала? Что ты ей про меня наговорила?

– Я ничего не говорила. Она просто хочет остаться со всеми. У меня нет таких денег. Может, мы откажемся от горячего или десерта? – спрашивала Вера официантку и пыталась что-то объяснить родительнице.

Дашина мама швырнула на стол деньги, схватила дочь и ушла.

Море успокоилось. Решили до обеда купаться и загорать. Вера повела на тот пляж, где самая чистая вода.

По дороге купили пончиков – тех самых, из детства, обсыпанных сахарной пудрой. Дети съели пятьдесят, а потом еще пятьдесят. Пошли купаться. Дети все плавающие. Леша плавал по очереди с мальчиками до буйков, я – с девочками, потому что Вера убежала в аптеку, за фотографиями и водой. Я сделала четыре ходки и упала на берегу. Никакой фитнес-тур не нужен. Девочки пошли прыгать с пирса. Кстати, никогда не знаю, как правильно называется это сооружение – пирс, волнорез, буна? Там было неглубоко, но и не мелко.

– Прыгаем бомбочкой! – орал Леша. – Не рыбкой! Рыбкой нельзя. Только бомбочкой.

Я побежала в туалет.

Пляжи в Крыму стали вполне себе турецкие. Платишь – тебе приносят лежак с матрасом, зонтик. Бегают официанты и носят кофе, чай. Хоть шашлык на пляж принесут. Удобно. А вот туалеты остались общественные. На горочке. Я зашла и попала в детство. Когда я маленькая здесь отдыхала, мы тоже бегали в такие туалеты. С дыркой посередине, без сливного бачка и без дверей. С грубой теткой на входе, которая смывала за тобой длинным шлангом и орала, что все загадили и понабросали бумаги. Я убежала в дальнюю, так сказать, кабинку. Следом зашла женщина. Больше никого.

– Уже купались? Как сегодня водичка? – спросила она, снимая трусы и присаживаясь напротив.

– Теплая, – сказала я.

– А грязи много? – продолжала светскую беседу женщина.

– Нет.

Вернулась. Леша орал на Катю. Катя все-таки нырнула рыбкой. И ударилась головой о дно. Она лежала на камнях и стонала. Мы с Лешей переглянулись. Вообще-то Катя, как многие девочки, часто ныла. То у нее голова болит, то нога, то живот, то попа. И так болит, что кошмар. Особенно по утрам, перед кроссом. Мы с Лешей привыкли и на Катины причитания не обращали внимания. А когда девочка притихла, испугались. Полотенце намочили, лед положили. Катя лежала белая. Нас двое, Веры нет, толпа детей.

– Оставайся со всеми, я отведу ее в медпункт, – сказала я Леше.

Катя на голову выше меня и в два раза тяжелее. Я тащила ее в медпункт, надеясь, что она не упадет, – точно не подниму.

В медпункте – грязной подсобке рядом со складом швабр – сидела бабулечка и слушала «Маяк». Кипел чайник, лежали конфеты.

– У нас девочке плохо. Головой ударилась, когда ныряла, – выпалила я.

– А вы откуда? – спросила бабулечка.

Это такой стандартный первый вопрос, вместо здравствуйте. Я покупала в аптеке бумажные платки и просила не одну пачку, а упаковку. Так меня тоже спросили, откуда я. И по южной привычке никто никуда не торопится. В аптеке провизор сначала долго открывала ящики, потом ушла, я думала – насовсем, в подсобку, там же искала сдачу.

Пока я укладывала Катю на кушетку и мельтешила по медпункту, бабулечка выключила чайник, сделала потише «Маяк», отодвинула со стола конфеты, помыла чайную ложечку и только потом подошла к серой, как стена медпункта, девочке.

– Давай посмотрю, – сказала она, разбирая на голове Кати волосы.

– Я уже смотрела, там ничего нет, – сказала я.

Бабулечка продолжала копошиться в Катиных волосах.

– Как в Москве? – спросила она меня.

– Не знаю, мы уже неделю здесь. Уезжали, было холодно, – ответила я, судорожно соображая, что делать дальше.

– Ничего, ссадины нет, – сказала она. – Давай давление померяю.

Измерили давление – нормальное.

– Может, ей нашатырь? – спросила я.

Катя уже позеленела, и ее явно подташнивало.

– Может, – согласилась бабулечка и сунула Кате под нос ватку.

– Может, это сотрясение? – спросила я.

– Может, – опять согласилась она.

– А что делать?

– Ну, пусть полежит здесь немножко.

– А до гостиницы я ее доведу? У нас там дети остались.

– Может, и доведешь. Потихоньку.

– А потом что с ней делать?

– Станет хуже, вызывай «Скорую». А в Москве, говорят, сейчас тоже жарко…

Мы с Катей вышли. Леша с остальными детьми ждали около медпункта. Пошли в сторону гостиницы. Я тащила за руку Катю.

– Тебе плохо? Хочешь, посидим? – без конца спрашивала я.

Леша тоже не подходил Кате по весовой категории. Даже вдвоем мы ее не дотащили бы. Она шла вполне себе ровненько. Нюхала ватку. Я тоже нюхала ее ватку – от страха меня тошнило. Между ларьками с пончиками и мороженым Катю вырвало. Мы даже отойти не успели. Рвало пончиками, запрещенным спрайтом. На меня. И в этот момент я поняла, чем южный город отличается от Москвы. Кто-то подхватил мою сумку, кто-то Катю, нас довели до того самого туалета. Уборщица включила свой шланг и поливала Кате и мне ноги. Я ее умывала. Из кабинок высовывались головы и советовали, что нужно делать:

– На грудь, на грудь лей.

– Голову ей намочи.

– Уши надо потереть.

– Да нет, между пальцами на руке, там точка специальная. А что такое? Перегрелась?

– Голову наклони, полью, – сказала уборщица и стала поливать Катю. – Давай и тебе тоже. Вон, вся зеленая, – плеснула она на меня.

– Я в туалет хочу, – сказала Катя.

– Давай пойдем потихоньку в кабинку, я тебя держать буду, – сказала я.

– Ой, да отойди, смотреть не могу, – сказала уборщица. – На вот, подержи шланг. – Она одним движением сгребла Катю и почти донесла ее до кабинки. Так же принесла ее назад. Катя в руках уборщицы размякла и даже улыбнулась. Как младенец в роддоме, который плачет от неловких движений молоденькой мамы и тут же затихает, когда его пеленает опытная медсестра. Когда я вела Катю, ей было плохо. А здесь, в туалете с уборщицей, полегчало.

Катю мы доволокли до гостиницы и уложили. Повариха дала ей валидол. Соседка – аспирин. Вернувшаяся Вера порывалась оторвать Кате голову. Наша ныряльщица тут же уснула. Проснулась, съела гору блинов со сметаной и опять уснула.

– Сотрясения нет, она бы не ела, – сказала Вера.

На следующий день девочке запретили тренироваться и прыгать с пирса. Она окунулась в море, и Вера отправила ее домой, в гостиницу. Катя ныла и обижалась, напрочь забыв, что было с ней вчера. Я вела ее домой.

– Теперь меня все будут дразнить, – канючила Катя. – Я самая старшая, и меня рвало. Ужас.

– Не переживай, скоро про это забудут.

– Такое не забудут. Позор.

– Вот увидишь, никто и не вспомнит.

Действительно, вечером следующего дня все обсуждали, как вырвало Сашу. Дети нашли детскую площадку и решили покататься на карусели. Леша раскручивал.

– Сильнее, сильнее, – орали все.

Леша крутил. Сашу вырвало на Ваню. Ваня пытался увернуться и свалился с карусели. Ударился копчиком. Мальчишки ржали.

Ваня вообще человек-авария. Шел по коридору и врезался лбом в угол. На лбу ссадина, огромная шишка.

Стоял на балконе. Чтобы было удобнее, поставил ногу на железную перегородку. Нога застряла. Ни я, ни Вера вытащить не могли. Уже собирались поливать Ваню подсолнечным маслом, но Леша сказал Ване, что ногу придется отрезать. Мальчик от испуга вылез сам.

Забыли ключи от ворот. Ворота высокие, со щелями. Пролезли все, кто мог. Даже я попробовала, но застряла грудью. Попы у меня из-за кроссов уже не было, а грудь осталась. Дети кричали: «Маша, давай, Маша, давай!» Но не получилось. Ваня лезть не хотел, соразмерив свой объем и ширину между щелями забора. Но после меня тоже полез. Застрял. Ни туда, ни назад. Еще и рюкзак забыл снять, так что застрял вместе с рюкзаком.

– Давай его туда подтолкнем, – предложил Леша.

– Нет, давай на эту сторону, – сказала Вера. – Сейчас ключи принесут, откроют.

Ваня покорно стоял между прутьями.

– Ничего, постоит и похудеет, как Винни-Пух, – сказал Сева. Все засмеялись.

– Сева, я тебя сейчас на забор за штаны повешу, – рявкнул Леша.

Кое-как Ваню выпихнули. Он сдерживал слезы.

На набережной, когда возвращались с тренировки, я решила взвеситься и измерить рост. Там стоял такой столбик и весы двадцатилетней давности. Правда, сейчас еще и давление можно измерить, чего раньше не было.

Стопталась на два сантиметра и сбросила четыре килограмма. Не знала, радоваться или расстраиваться.

– Ваня, иди тоже взвесься, – крикнула Вера. Ей нужно было для отчетности. Его мама просила «похудеть» ребенка, Вера хотела выполнить пожелание. Ваня сбросил три килограмма.

– Нормально, – сказала Вера, – еще неделя впереди.

Ваня стоял на весах и плакал. От горя или от голода?

– Ничё, приедешь в Москву, наберешь, – подбодрил его Леша.

Я вернулась в детство. Пончики, весы, туалет… А еще – вырезанный ножницами из бумаги профиль. Мы привели детей на экскурсию. Пока они бегали, я присела на бордюр. Палатки с сувенирами – бусики, ракушки, мыльные пузыри. Около одного лотка сидела женщина и говорила красивым, глубоким голосом. Не зазывала, а просто говорила:

– Игрушки нашего детства, игрушки нашего детства…

Женщине было под шестьдесят. Но игрушки были моего детства. Свистульки-соловьи. Она брала соловья и выводила трели. Я вскочила и побежала к ней. Да, тот самый соловей – наливаешь воду и дуешь. Соловей булькает, как будто поет песню. Я купила для Васи. Женщина налила мне воды в соловья, проверила, чтобы не текло. Я дунула. Свистит. Вася вылил воду и свистел без воды.

– Вася, надо с водичкой, – говорила я.

– Нет, – отвечал сын.

Такой соловей – желтого цвета, который подарила мне когда-то бабушка, – был моим любимым. Вася забыл своего – я ему купила тоже желтого цвета – на лавочке в зоопарке и даже не вспомнил о пропаже.

А еще эта женщина вырезала портреты – давно забытое искусство. Да. Моя бабушка тоже заказала мой портрет. Вырезал меня мужчина. На набережной.

– Подними подбородок и смотри вон на тот листик.

Две минуты – и бабушка показывала мне меня. С разворота листа я видела очень красивую девочку в профиль – с кудряшками, длинными ресницами и заколкой в волосах, которой у меня не было в реальной жизни. Эта черно-белая красавица вообще не была на меня похожа. Но она была такая красивая, что я думала, что это я такая. Ведь в профиль я себя не могла рассмотреть. Бабушка поставила мой портрет за стекло в сервант и хранила до своей смерти.

Я не выдержала и опять подошла к женщине – за портретом. Пока расплачивалась, рассматривала стенд – пожелтевшая вырезка из газеты с фотографией молодой счастливой пары. Мужчина держал в руках ножницы, женщина – листок бумаги.

– Это мой муж. Покойный. Вообще-то он вырезал. Был настоящий мастер. Я у него научилась. А когда он умер, взяла его ножницы, этот лоток и вышла вырезать. Сейчас уже лучше стало – больше желающих. А когда фотоаппараты появились, так вообще работы не было. И свистульки эти… Никто уже не помнит. Особенно молодежь. Странно, что вы помните. Детям теперь спайдерменов с лазерами подавай. Поднимите подбородок и смотрите на тот листик, – попросила она.

Она вырезала мой портрет и аккуратно приклеила на лист картона с надписью «Крым». Я получилась красавица – с неестественно длинной шеей, ресницами, как у Дюймовочки из мультика, кудрями и заколкой-бантиком. Это не я. Или я?

– Мама, это ты в молодости? – спросил Вася.

– Пойдем фотографироваться в костюмах, – предложила Вера.

Еще одно детское воспоминание. На набережной я просила маму сфотографироваться в шляпе с перьями и с веером в картонной карете. Мама говорила «нет». Она считала, что это пошло и вообще лишняя трата денег. На самом деле я не хотела фотографироваться. Я хотела только померить шляпу с пером и подержать веер. Но просто так было нельзя. Только если фотографироваться.

Теперь на набережной расположился целый костюмерный цех – три трона, одна романтическая беседка и еще что-то. Висели роскошные, расшитые фальшивыми камнями платья. Парики, шляпы, веера. Девочки побежали наряжаться. Очень смешные. Спереди в платьях, а сзади торчат шорты и майки. У платьев нет спины. Шлепки, которые здесь все называют сланцами, как раньше, прикрывают искусственными цветами.

– Тебе не идет черный парик, – сказала Капризуля Кате.

– Это тебе не идет, – огрызнулась Катя. – На, забирай, если так хочешь.

Нет, Катя отдала свой парик не по доброте душевной. Просто она увидела парик блондинки, который не усмотрела Капризуля.

– Какая из тебя блондинка? – фыркнула Капризуля.

– Нормальная, – ответила Катя.

Вася захотел быть мушкетером. На него надели костюм и нацепили парик – длинные завитые кудри. Вася стал похож на девочку.

– Снимите с него парик, – кричала я с лавочки.

Но Вася уже заполз на высокий трон и отдавать парик отказался. Теперь у нас есть фотография – сидит чужой ребенок в перьях, с цветами, на троне.

Девочки уже называли меня на «ты». Я бегала с ними в кусты переодеваться. Они почему-то все время надевали кофточки шиворот-навыворот. Я завязывала им купальники, советовала, что купить в подарок маме и какой браслет больше подходит к платью. На прогулке они сгружали мне в сумку кошельки, заколки, кепки, телефоны…

Уже под самый конец опять случился кризис. Сева спрятал свою кепку.

– Где твоя кепка? – кричала Вера. – Мы опаздываем на корты. Если не найдешь, останешься в гостинице. Без кепки нельзя.

– Не знаю, ну и пусть, вообще никуда не пойду, – бурчал Сева.

Севу оставили в номере. По-моему, он именно этого и добивался.

Света сказала, что ей не в чем тренироваться – все грязное.

– Почему ты вчера не постирала? – кричала Вера.

– Вчера было чистое.

– Надень обычные шорты, и пойдем.

– Не хочу.

– Что значит не хочу? Через две минуты чтобы была готова.

Через две минуты мы Свету потеряли.

– Где Света? Девочки, кто видел Свету? – бегала по номерам Вера. – Может, она ушла?

– Куда она уйдет, там дверь заперта, у нее ключей нет. Сидит где-нибудь, – сказал Леша.

Света нашлась, когда Вера, Леша и я обегали все, что только можно, – корты, пляж, гостиницу… Нашел Свету Вася.

– Мама, там мумия храпит, – прибежал ко мне с криками ребенок.

– Какая мумия?

– У девочек в комнате. Пойдем, послушаешь.

В комнате девочек никого не было.

– Вася, здесь никого нет.

– Ш-ш-ш, – сказал он.

И вдруг я услышала храп. В пустой комнате. Испугалась не на шутку.

– Это мумия, – сказал Вася.

Я заглянула под кровать, залезла в шкаф – никого. Даже тумбочку открыла. Храп прекратился.

Прибежала Вера и сразу открыла спинку кровати. Я даже не знала, что она открывается. Это такая кровать с пустым изголовьем – для подушек и белья. Света туда и залезла. Даже подушку подложила и одеялом укрылась.

Она обиделась, или решила прогулять тренировку, или я не знаю, что еще. Втиснулась бочком и заснула.

– Сейчас ее убить или когда проснется? – спросила Вера.

– Пусть поспит, – посоветовала я.

Вечером подписывали почетные грамоты: «За волю к победе», «спортивные достижения», «силу духа», «стойкость характера». Мне Вера тоже подписала: «За самоотверженность, материнский героизм и любовь к детям». Я чуть не расплакалась от счастья. Дети хлопали и кричали «ура». Медали тоже вручали. Только Вере не хватило теннисных. Были еще волейбольные и футбольные – побольше и золотые. Оказалось, что все хотели волейбольные, потому что теннисные уже у всех есть.

Ходили на экскурсию. Вася всех экскурсоводов называет проводницами. Никак не может запомнить.

Шла с мальчишками. Они ко мне настороженно относились, потому что я Васина мама, а Вася их достает. Они только прибегали и жаловались, что Вася опять не дает спокойно поиграть в подкидного дурака. А тут разболтались. Я в тихий час смотрела финал «Ролан Гаррос» и сказала, что победил Надаль.

– Я за Федерера болел. Он прикольный, и подача у него двести пятьдесять километров в час, – сказал Сева. – А Надаль молодой. Он тоже клевый.

– А из женщин кто вам нравится? – спросила я.

– Из девчонок? Наших? – не поняли мальчики.

– Нет, теннисисток.

– Шарапова, – закричали они хором.

– А Мыскина? А Дементьева?

– Не, Шарапова.

– А вы еще про что знаете? – спросили мальчишки.

– Знаю, кто такой Шева, – сказала я.

– Круто. Вы продвинутая. Даже моя мама не знает Шеву.

– А «Ламборгини-диабло» знаете?

– Знаю.

– Круто. Моя любимая машина, – сказал Сева.

– А мне джипы нравятся.

– Тюнингованные?

– Не обязательно.

– А кенгурятники везде запрещены, – сказал Ваня, – только в России разрешены.

– А вы смотрели «Шрека» третьего? – спросил Сева.

– Да.

– А «Пиратов Карибского моря»?

– Да.

– Все части?

– Все.

– Круто. Я тоже все смотрел. А знаете, что «Гарри Поттер» скоро выйдет?

– Знаю. Я даже читала все книги.

– Все-все?

– Все-все.

– Круто.

– У нас в школе сменку проверяют. Достали уже. Зато наш класс самый ужасный по поведению. Мы даже директора не боимся.

– А какой твой предмет любимый?

– Математика. Когда другая математичка была, у меня пятерки были. А сейчас новая, и у меня тройки.

Вера играла с ними в мяч. Наша старая игра – «Я знаю пять названий…» Стучишь мячиком и называешь цветы, деревья, имена… Вера просто бросала всем по очереди.

– Назови пять названий деревьев. – Она бросила мяч Капризуле.

– Я не знаю.

– А цветы знаешь?

– Не-а.

– Назови пять марок машин.

Капризуля назвала не запнувшись. Так же она называла марки одежды.

Кстати, про машины. Вера заказала микроавтобус, он же маршрутка, на все время пребывания – свозить на экскурсию, забрать с кортов и так далее. Водитель – дядя Гена – не ездил один, только с сопровождающим – дядей Колей. Кем приходился дядя Коля дяде Гене, я так и не поняла. Начальник – не начальник. Друг – не друг. Дети плюхались на сиденья кто где. Только мне с Васей и Дашей оставляли первое сиденье. Девочки все время ругались, и либо Катя, либо Света, либо Капризуля отказывались садиться по двое и садились тоже впереди – рядом с нами. Дядя Гена взрывался.

– Пересядь, девочка, здесь должен сидеть взрослый, – нервничал он. Взрослый – дядя Коля.

– Да ладно, Ген, я тут сзади, – говорил дядя Коля.

– Нет, сюда иди.

У них были странные взаимоотношения. Поскольку я сидела впереди, то слышала их разговоры. Я бы на месте дяди Гены убила бы дядю Колю. А на месте дяди Коли давно бы дядю Гену уволила. Или наоборот. Оба были местные, но без дяди Коли дядя Гена не мог решить, по какой дороге ехать.

– Через город поедем? – спрашивал дядя Гена.

– А как еще? Только так, – отвечал дядя Коля.

– Можно и не через город.

– Можно, а зачем? Только крюк делать.

– Не будет крюк. Столько же по времени.

– А по километрам?

– Так что, через город?

– Да уже поехали хоть как-нибудь.

– Сколько ты будешь за этой «Волгой» трястись? – говорил дядя Коля. – Надо было на том повороте ее обойти. Тебе двадцать раз мигнули, что дорога свободна.

Насколько я успела понять, главная забота местных водителей – обогнать на серпантине впереди идущую машину.

– Вон, смотри, видно, неместный, себя боится, – кивал дядя Коля на автобус «Икарус».

– Ты что, спишь? – спокойно говорил дядя Коля, когда мы чуть не вмазались в бензовоз. Я инстинктивно жала ногой в пол. Дядя Гена вывернул руль в последний момент.

При этом наши дети все время что-нибудь забывали в гостинице – то воду, то ключи, то шлепки…

– Леш, я воду забыл, – сказал Ваня.

– Возвращаться – плохая примета, – сказал Леша.

– О приметах не говорим, – испугался не на шутку дядя Гена. – Коля, как теперь ехать?

Они ругались всю дорогу.

– Что так быстро едем? – ехидничал дядя Коля. Мы ехали шестьдесят километров в час.

– Там знак.

– Не было знака.

– Обгоняй.

– Потом обгоню.

– Потом не получится.

– Получится.

– Десять минут за ним тащились.

– Этого светофора не было. Новый поставили.

– Уже два года здесь стоит.

– Что, я два года по этой дороге не ездил?

– Значит, слепой.

Юмор у дяди Гены с дядей Колей тоже был особенный. Вера, когда вышли все дети, рассчитывалась за поездку. По заранее обговоренной таксе.

– Ой, да ты жидовка, – сказал дядя Гена, засовывая деньги в бардачок.

– Не, москалькой стала, – поддержал дядя Коля.

– Да, там, в Москве, все жиды.

– Вот я и говорю, москалька.

– Не, жидовка.

– Да я местная, с Ленинградской, – не выдержала Вера.

– А, с Ленинградской, тогда ладно…

В какой-то из последних дней мы с Верой на кухне расставляли тарелки. Леша ходил по комнатам и кричал: «Ужинать!» Все пришли.

– Слушай, чем пахнет? – спросила я Веру.

– Не знаю, чем-то странным. Я тоже принюхиваюсь.

– От еды?

– Нет, все свежее.

– С улицы?

– Да нет вроде.

– Надо окно открыть, проветрить.

– Продует. Потом откроем. Может, из мусорки?

– Непохоже.

Мы повернули головы и увидели Лешу, который стоял и вытирался влажными салфетками. Он побрызгался мужским одеколоном, впервые за все время. Хотел как лучше. А мы не узнали запах. Отвыкли.

Перед отъездом девочки обменивались тетрадками-анкетами. Нам с Верой тоже дали заполнить. У меня когда-то была такая анкета с вопросами: «Что для тебя значит дружба?», «Твой любимый цветок?», «Твоя любимая актриса?», «Сколько ты бы хотела иметь детей, когда вырастешь?», «Какие качества ты ценишь в человеке?».

Сейчас вопросы другие: «Твой любимый канал», «Любимый сериал», «Кого из класса ты ненавидишь?», «Какой стиль в одежде ты предпочитаешь?», «Задай мне самое сложное задание».

Катя отвечала Свете, а потом Света – Кате. Девочки смотрят «Отчаянных домохозяек», ненавидят Таню Б., Ризу К. и далее по списку, обе пожелали в Москве стукнуть по голове Капризулю. Никакой лирики и философских размышлений.

Приехали в Москву. Муж встречал на вокзале с цветами для Веры, бутылкой коньяка для Леши, игрушкой для Васи. Мне – ничего.

Разбирала и раскладывала вещи. В мужнином ящике для нижнего белья нашла новый парфюм. Запакованный. Мужской. Постояла, покрутила в руках и положила назад. Почему у него мужской парфюм в трусах, извините, лежит? Если бы женский, я бы поняла и скандал бы устроила. А мужской?

На кухне у меня стоит корзинка со всякой всячиной – визитки, записки, неизвестные номера телефонов на клочках бумаги, скрепки… Там же нашла пачку папирос «Казбек». Тоже неоткрытую. Муж не курит.

В холодильнике в запечатанной упаковке стоял подарочный набор горчицы – три красивые баночки. Мы горчицу не едим. В принципе.

Но добили меня тапочки. Аэрофлотовские. Из бизнес-класса. Они давно валялись где-то на дне шкафа на случай незваных гостей, а тут – аккуратно стоят в прихожей. Что я должна была думать?

– Скажи, а почему у тебя парфюм в ящике с бельем лежит? Так надо? – спросила я, решив начать издалека.

– А куда его девать?

– На полочку в ванную, где остальные духи.

– Я боялся, что полка рухнет. Ты бы ругалась.

– Нет, ну почему в трусах-то?

– Моя мама мыло в постельном белье хранила. И духи тоже. Может, это наследственное?

– Моя бабушка тоже мыло в белье клала. Чтобы пахло. Тогда ополаскивателей не было.

– Ну, поставь куда захочешь.

– А зачем ты папиросы «Казбек» купил?

– Это я в ресторане был. Мне показалось, что забавно. Я думал, такие уже не выпускают.

– И кто их будет курить?

– А зачем их курить? На них смотреть надо.

– Ну да. А горчица?

– Что горчица?

– Ты ешь горчицу?

– В принципе да. Даже люблю. Только ты ее не покупаешь. Поэтому не ем.

– А почему ты не сказал, что любишь горчицу?

– Забыл.

Мы живем вместе десять лет, и я даже не подозревала, что муж любит горчицу.

– А кто ходил в тапочках?

– Катя.

– Какая Катя?

– Которая у нас убирает. Она ходила босиком, я предложил ей тапочки. Не мог же я ей твои дать? Хорошо, что у нас новые были.

– Катя всегда ходит босиком. Она не любит тапочки.

– Да? Странно. Почему она мне не сказала?

– Постеснялась, наверное.

– Да, она их снимала, а я думал, что забыла, и приносил ей в комнату.

Катя мне потом рассказала, как мой муж бегал за ней по всей квартире с тапочками в руках.

Зе энд оф зе пенис, или Опять «отдохнули»

– Мне надо отдохнуть, – сказала я мужу после приезда.

– Отдыхай. Я с Васей погуляю, поиграю.

– Нет. Я хочу уехать.

– Опять? Куда?

– Хоть в Турцию.

– Ты же говорила, что больше не поедешь ни в какие Турции.

– Говорила. А что в Москве сидеть?

Мы долго препирались, когда ехать и в каком составе. Договорились, что я уеду с Васей, а муж приедет к нам через неделю.

– Надеюсь, с тобой там ничего не случится? – сказал муж.

– Что может со мной случиться в Турции? Буду есть, спать, загорать и ходить на детскую дискотеку.

– Ну-ну, – сказал с сомнением муж.

Приехали. Вася подружился на пляже с четырехлетним мальчиком Даней. У Дани было то, чего никогда не было у Васи, – надувной круг, нарукавники и даже надувной матрас. Вася очень хотел все это иметь. Но поскольку он у нас плавает самостоятельно, то ему вроде как незачем. Но Даня давал ему один нарукавник и свой круг.

– Вася, ты что – грудной? – кричала я. – Зачем тебе нарукавник?

Вася катал Даню на надувном круге. Даня хлебал воду и выпадал из круга.

Даня отдыхал с бабушкой и дедушкой. Бабушка Дани боялась, что он утонет, и поэтому купила внуку еще и спасательный жилет. Даня выходил плавать полностью экипированным – в жилете, с нарукавниками и в круге на поясе. Бабушка к тому же надевала на него резиновую шапочку – чтобы не намочил голову и не заболел – и затыкала ваткой уши по той же причине. Очки для плавания Даня выпросил у Васи – очень они ему нравились. У Васи же Даня брал ласты. Вася смотрел на него с восхищением. На Даню вообще все дети смотрели раскрыв рты. В шапочке, в очках, в спасжилете, нарукавниках, с кругом размером с автомобильную шину, в ластах, Даня производил впечатление.

Даня торжественно заходил в воду и начинал кричать. Дело в том, что он просто застревал. Хотел окунуться по шейку или хотя бы по грудь и не мог. Никто бы не смог. В шапочке ему было жарко. Жилет натирал под мышками, нарукавники давили, круг царапал по животу. К тому же Даня плохо слышал – из-за ваты в ушах. И кричал громко, думая, что его тоже не слышат. Данина бабушка – Дарья Петровна – всплескивала руками и говорила, что больше с внуком никуда не поедет, потому что он совершенно, ну совершенно неуправляемый. И эти дети… которые плавают. Дане она разрешала только ножки помочить на третий день пребывания. А вдруг простудится? Да еще акклиматизация. А все лезут в воду, и он лезет. Точно заболеет. Когда Даня после безуспешных попыток опуститься на глубину вылезал на берег, Дарья Петровна обматывала его полотенцем и заставляла сидеть. Сидеть в полотенце Даня не хотел. Хотел строить песочные замки вместе с остальными детьми. Но ему было нельзя – потому что попой на песке сидеть нельзя. Песок ведь не везде сухой. Около берега, там, где дети строили замки, он мокрый, и Даня простудится. Но малыш сдирал с себя бабушкины руки и полотенце и шел к замкам. Поскольку он был сердит на бабушку и на весь мир, замки он ломал. Наступал ногой и давил. Дети, кто постарше, его отталкивали. Кто помладше – начинали рыдать. Бабушка опять всплескивала руками, забирала Даню в полотенце и заставляла сидеть, раз он не может спокойно играть с детьми. Сидеть Даня должен был в носках и байковой рубашке с длинными рукавами.

– Ему не жарко? – спрашивала я.

– Нет, тут ветер, – отвечала Дарья Петровна.

Сборы с пляжа были долгими. Бабушка брала из бара пластмассовый стул и торжественно водружала его в песок у самого берега. Потому что Даня не мог аккуратно на носочках дойти до лежака. Он обязательно оказывался весь в песке, и его приходилось опять отводить окунаться. Именно этого Даня и хотел – оказаться в воде без спасательных средств. Мальчик шел и как будто нечаянно падал.

– Ну вот, иди окунайся, – сердилась Дарья Петровна. Даня бежал в воду.

– Куда? Куда? – подскакивала бабушка, стоило Дане зайти на глубину выше щиколотки. – Неужели нельзя просто смыть песок?

Даня покорно смывал песок с животика и шел назад к лежаку. И опять падал. Причем падал он вполне профессионально – смотрел по сторонам, взмахивал руками и приземлялся на попу.

– Тебя ноги совсем не держат? – сердилась уже всерьез Дарья Петровна. – Ну иди опять обмывайся.

Потом этот номер у Дани не проходил – Дарья Петровна придумала ставить стул.

На стул она клала сложенное полотенце, сверху водружала Даню. Еще одним полотенцем она укрывала внука, а третьим укутывала ему голову.

– Стой и не двигайся, – велела она и бежала к лежаку за вещами.

Даня стоял на стуле в трех полотенцах столбиком и медленно тянул то, которое прикрывало ему голову. Полотенце падало – на песок. Потом Даня начинал тянуть то, которым был обмотан. Полотенце падало. Мальчик был почти счастлив. Прибегала Дарья Петровна и начинала трясти полотенца.

– Я же тебе говорила – не двигайся, – ругалась она. Полотенце она вытряхивала так, чтобы песок не попал на внука. Могла вытряхнуть на тех, кто шел купаться.

Дарья Петровна опять обматывала внука полотенцами и начинала его одевать. Носочки, трусики, шорты, футболка, кофточка, панамка, завязываемая тесемочками под подбородком. Даня покорно топтался на стуле.

Ребенок, с моей точки зрения, был ангелом. Бабушка кормила его диетической кашей – на воде, без сахара и масла. Он послушно открывал рот.

– Вы знаете, Маша, – сказала мне на пляже Дарья Петровна, – а каша-то у них невкусная. Я попробовала, ее есть нельзя. Странно, что Даня ест. У детей вообще вкусы странные.

– Да уж, – согласилась я.

За ужином мы опять встречались. Вася выглядывал Даню и бежал к нему. Бабушка хмурилась – Вася будет отвлекать Даню от каши. Я тоже была недовольна – Вася и так ничего не ест, а тут тем более. Он будет развлекать Даню. Рад был только Данин дедушка – Сергей Иванович. Ему никак не давали выпить, а хотелось. Дарья Петровна разрешала культурно употребить за ужином бокал вина. Сергей Иванович наливал в маленький графинчик из общей бочки и косился на стоящее на соседних столах холодное пиво. Точнее, он не выпить хотел, а просто посидеть, расслабиться. Я приходила, и Сергей Иванович бежал к бочонку – принести вина. Мне. Мы пили, разговаривали и плевать хотели на детей.

– Маша, где Вася? – спрашивала Дарья Петровна, если мы с Сергеем Ивановичем решали пойти еще за графинчиком.

– Бегает. Придет, – говорила я.

– А вы уверены, что он не потеряется?

Даня тем временем все ниже сползал со стула под стол, намереваясь убежать к детям, собиравшимся на детскую дискотеку.

– Сиди спокойно, – вытаскивала его бабушка. Мальчик покорно вскарабкивался назад.

Утром Сергей Иванович выходил на пляж и шел брать доску с парусом. Виндсерфинг. Он никогда не стоял на доске, а тут захотелось. Мне тоже хотелось взять доску, но приходилось брать байдарку по требованию Васи. Сын, кстати, упорно говорил «байдарк» в мужском роде.

– Вася, не байдарк, а байдарка, – поправляла я.

– Нет, байдарка – это девочка, а байдарк – мальчик, – отвечал сын.

Весь первый день Сергей Иванович падал в воду, пытаясь удержаться на доске. На третий взял парус и ушел в море. Там, в море, его прибило к буйкам, и он долго не мог вернуться на берег. Возвращали его на спасательной моторной лодке. Упавшего и абсолютно счастливого. Дарья Петровна бегала по берегу и спрашивала у всех выходящих из моря, не видели ли они мужчину в возрасте под парусом. Отдыхающие пожимали плечами. Дарья Петровна вышагивала по берегу и смотрела вдаль. Даня пользовался моментом – сидел на песке, лепил куличики и счастливо смеялся, когда какой-нибудь малыш поливал его из детского ведерка.

Вася обстрелял Даню из водного пистолета.

– Вася, что ты делаешь? – испугалась я, потому что боялась гнева Дарьи Петровны.

– Мама, ему нравится, – сказал сын и показал на Даню – тот сидел и жмурился от удовольствия.

– Кто тебя намочил? – подскочила к внуку Дарья Петровна. Я сделала вид, что читаю и ничего не видела.

– Вася, – ласково и признательно сказал Даня.

– Вася, ты что, не понимаешь, что нельзя? – накинулась на него Дарья Петровна, но быстро отвлеклась – на горизонте замаячил парус.

– Вася, еще, – сказал Даня.

Вася посмотрел на меня, на Дарью Петровну, набрал в пистолет побольше воды и обстрелял друга с ног до головы.

– Что вы волнуетесь? Приплывет, – успокаивала я Дарью Петровну.

– У меня ключи от номера, нужно идти обедать. Я с утра с Даней, а его нет, – надрывно говорила она.

Иногда мы сталкивались с Сергеем Ивановичем в детском городке. Он смотрел на внука, курил и говорил:

– А внук-то у меня идиот. Ему деревянный поросенок нравится.

– Он же еще маленький, – защищала я Даню.

– Не-е-е, идиот, – любя говорил Сергей Иванович.

Там был такой деревянный поросенок, покрашенный в розовый цвет. На поросенке было написано: «поросенок Владик».

Как-то рядом с этим чудовищем стоял мальчик и пинал поросенка ногой. Примеривался и пинал. Рядом причитала мамаша:

– Это ж надо, я пойду жаловаться, как так можно?

Оказалось, что мальчика звали Владик и дети ему сообщили, что его зовут так же, как поросенка. Мальчик сначала отлупил всех хорошо информированных детей, а потом решил расправиться с поросенком.

Впрочем, Дарья Петровна тоже к внуку относилась скептически.

– У него задержка развития. Явная, – говорила она.

– Почему?

– Он не может сложить буквы в слоги.

– Может, еще рано?

– У меня дочка в пять лет в школу пошла. Нет, тут явная задержка развития. Это я как педагог вижу. У меня стаж – двадцать лет. Явная задержка развития.

– Он похож на вашего дедушку, – сделала комплимент я.

– Ничего подобного. Он похож на своего отца, – обиделась Дарья Петровна.

Потом Сергей Иванович по секрету мне рассказал, что дочка его с мужем – отцом Дани – недавно развелась.

Так вот, Даня все-таки умудрился заболеть. Температурил, кашлял, сопливился, писался. Жаропонижающие свечи не помогали. Сергей Иванович пошел в бар и принес водки в стакане. Водку вылили на мокрое полотенце и обернули ребенка. Даня по привычке вырывался из полотенца.

Дарья Петровна была счастливой женщиной. Она и шагу не могла ступить, не спросив мужа или не посоветовавшись с кем-то еще. Кем-то еще была я.

– Ты как считаешь, его надо показать врачу? – спрашивала она мужа.

– Надо, – отвечал Сергей Иванович.

– А вы как считаете? – обращалась она ко мне.

– Конечно.

– Он не какал два дня. Ему дать лекарство?

– Дайте, – говорила я.

– А у меня нет.

– Тогда дайте ложку оливкового масла натощак.

– А ты как считаешь? – обращалась она к мужу.

– Дай, хуже не будет, – отвечал он.

– А может, к врачу? – сомневалась Дарья Петровна.

– Да, – соглашался Сергей Иванович.

– Или масло?

– Или масло.

– Нет, я боюсь, пусть его в Москве лечат.

– Пусть.

– Нет, надо звонить по страховке.

– Сейчас позвоню.

– А масло?

– Что масло?

– Давать сейчас или после врача?

– Без разницы.

– Но оно же не от температуры.

– Нет, не от температуры.

– Тогда не давать?

– Не давай.

Это могло длиться бесконечно.

Сергей Иванович все-таки позвонил в больницу по страховке, заказал такси – меня брали в качестве переводчика. Васю девать было некуда.

– Вася, посиди во дворе с Сергеем Ивановичем, ладно? – попросила я.

– Я тоже хочу в больницу, – сказал ребенок.

– Зачем?

– Я никогда не был в турецкой больнице. Никогда. Понимаешь?

– Вася, туда здоровых не пускают.

– Тогда я закричу и заболею.

– Это как?

– Бабушка, когда я кричу или капризничаю, спрашивает: «Вася, ты что, заболел?»

– Вася, Дане плохо, его будет доктор смотреть, я должна помочь.

– Я тоже хочу по-турецки, очень.

– Что ты хочешь?

– Чтобы меня смотрели по-турецки и говорили со мной по-турецки.

– Сергей Иванович, расскажите ему что-нибудь, это единственный способ его отвлечь, – попросила я.

– Что рассказать?

– Что угодно – что видите, про то и рассказывайте.

Всю неделю я Васю убалтывала мифами Древней Греции. Наш отель украшали фигуры Посейдона, Аполлона, Афродиты и прочих богов. Рассказала все, что помнила. Даже про Диану-охотницу.

– Папа, – отчитался Вася моему мужу по телефону, – я знаю, что Дионис – бог вина, дяденьки-боги все голые, они ничего не ели, как я, только амброзию. Здесь амброзию не дают, поэтому я тоже ничего не ем.

– Как звали ту тетку с клубком? – выхватила я телефон.

– Маша, у вас все в порядке? – испугался муж.

– Да, только у меня мифы закончились. А Вася требует новые. Я забыла, как звали царя, у которого золотое руно было, и эту, с клубком.

– Ариадна. Нить Ариадны. Маш, ты что? Это же базовые знания.

– Знаешь что? Вот приезжай и пересказывай ему свои базовые знания. У меня больше сил нет.

Муж, кстати, приехал с толстенным томом энциклопедии по Древней Греции.

Так вот, Сергей Иванович пнул ногой камень и сказал:

– Вася, знаешь, из чего камни делаются?

– Из чего? – переключился Вася.

– Значит, если камень вулканического происхождения… а если галечного…

Мы благополучно зашли в больницу. В вестибюле сидел мужик и держался за глаз. Его жена сидела рядом и просила:

– Дай посмотрю.

– М-м-м, – говорил муж.

Жена все норовила пощупать его глаз, прикрытый кровавыми бумажными носовыми платками. Муж отворачивался и мычал. Один раз ей все же удалось.

– Убью, – сказал муж.

– Инглиш? Спик инглиш? – подошла к ним девушка-администратор.

– Наин, – сказала жена.

– Руссо туриста, облико морале, блядь, сука… – сказал мужик.

– Господи, хоть здесь не матерись, – возмутилась жена.

– Это она, – сказал мужик нам и отлепил салфетку от глаза. Дарья Петровна ахнула и отвернулась. Даня перестал плакать и с интересом уставился на безглазого дяденьку. Глаза у мужика почти не было. – Давай пойдем купаться ночью, давай пойдем купаться ночью. Мне оно надо?

– Я тебя не заставляла, – вклинилась в рассказ жена, – ты вообще не за мной поплыл, а за этой…

В общем, отдыхали они хорошо. Познакомились с соотечественниками. Ребята ничего, нормальные. Посидели, выпили. Девушки предложили в море ночью искупаться. Мужики хотели еще посидеть и выпить, но пришлось идти «за этими» на пляж. Мало ли что? Жена мужика с глазом плескалась у берега, а подруга нового знакомого поплыла. Этот мужик за ней.

– Она голая была, – сказала зло жена.

– А ты, можно подумать, одетая, – рявкнул муж. Доплыли они до плота – такой пластмассовый, недалеко от берега. И мужик решил произвести впечатление. Прыгнуть спиной назад с переворотом. Прыгнул. Девушка захлопала в ладоши. Прыгнул еще раз – с подкрутом. И лицом об железную лестницу. Доплыл до берега нормально – пьяный был, боли не чувствовал. Только потом, когда в гостиницу зашли и он себя в зеркало увидел, страшно стало. Половины лица нет.

Администратор, владеющая английским, привела наконец врача.

– Чем промывали? – спросила она мужика.

– Чё?

– Чем промывали? – перевела я.

– А, водкой, – сказала жена. – Антисептик ведь. – Я хотела перевести, что спиртом, но администратор и врач поняли – водка она и есть водка.

– Чем температуру сбивали? – перевела вопрос врача администратор, обращаясь к Дарье Петровне.

– Водкой, – сказала Дарья Петровна.

Я хотела перевести сначала про свечи жаропонижающие, но врач опять все поняла.

Они с администратором многозначительно переглянулись и быстро заговорили по-турецки.

Мужика увели в кабинет.

– А нечего за каждой юбкой, – говорила ему жена, семеня следом.

– Она голая была, – рявкал муж.

Нас тоже увели в кабинет.

– Маша, скажите, что у Дани дисбактериоз, и уточните, как лекарства будут влиять на кишечную флору.

Я кивнула.

Врач тем временем рассматривала Даню, покорно лежащего на кушетке. Просто стояла и смотрела.

– Пусть она его послушает, – сказала Дарья Петровна.

– Вы можете его послушать? – перевела я.

– А у него что, кашель? – спросила администратор, переведя вопрос врача.

– У него кашель? – спросила я у Дарьи Петровны.

– Нет.

– Нет.

– Тогда зачем слушать?

– Потому что у нас врачи всегда слушают, – сказала Дарья Петровна.

– Бабушка нервничает, – перевела я.

У Дани оказалась инфекция. Сдали анализ мочи.

– Нужен еще анализ крови, – сказала врач.

– Нет, я боюсь, – сказала Дарья Петровна.

– Чего? – спросила я.

– Я тут видела таракана.

– У нас в больницах тоже тараканы.

– У нас другие тараканы, а здесь здоровенные. Вдруг здесь ему занесут что-нибудь?

– Тогда отказывайтесь.

– А вы как считаете?

– Я не врач.

– Так, может, сдать?

– Может.

– Ой, я не знаю, и Сергея нет…

Врач тем временем рассматривала Данин пенис.

– Что это у него? – спросила она.

– Что у него? – спросила я у Дарьи Петровны.

– Операция. Не обрезание. Просто крайняя плоть срослась. Я еще думала, что в мусульманской стране они это поймут – чурки ведь мусульмане. Странно, что они не понимают. Что тут такого? Обрезание еще хуже. А это не обрезание. Мы же не евреи.

– Операция, – перевела я и замолчала. Я не знала, как по-английски – крайняя плоть. Все смотрели на меня и ждали. Я перевела буквально – операция на конце пениса. Так и сказала – зе энд оф зе пенис. Администратор засмеялась. Врач тоже засмеялась. Я засмеялась. Даня засмеялся. Дарья Петровна смотрела на нас и не понимала, чего мы смеемся.

Врач выписала рецепт на лекарства, мы вышли в коридор. Там стоял мужик – уже перевязанный.

– Шоколадки нет, это тебе, сестричка, – говорил он, пытаясь засунуть в карман медсестры двадцать долларов. Медсестра что-то быстро говорила по-турецки и махала руками.

– Здесь это не принято, мы же не в отеле, – шипела жена.

– Да ладно, принято, не принято. Все берут, – говорил он.

– В аптеку? – спросила я Дарью Петровну.

Сели, поехали в аптеку.

– Ой, не знаю, они же местные, лекарства эти, – сказала Дарья Петровна, когда мы приехали. – Вы знаете такое название?

– Нет, – сказала я.

– Может, тогда не покупать?

– А как лечить?

– Тогда купить?

– Купите.

Купили, поехали в гостиницу.

– Стойте, надо вернуться, – сказала Дарья Петровна.

– Что случилось?

– У меня осталось много вопросов к врачу. Я не спросила про кишечную флору, и еще она не прописала «Линекс». А ведь всем врачам известно, что антибиотики нужно принимать только с «Линексом». Они что тут – про «Линекс» не знают? И еще мне кажется, что у Дани опухшие лимфатические узлы. Она их даже не пощупала. Наши всегда щупают.

– Она врач общей практики, за флору и узлы отвечает специалист. Можно приехать на консультацию, – сказала я.

– Но мы же не знаем, что это за специалист и можно ли ему доверять.

– Не знаем.

– Тогда не надо?

– Не надо.

Даня был обречен сидеть в полотенце.

– Ты больной, ты что, не понимаешь? Тебе нельзя купаться, – говорила внуку Дарья Петровна.

– Я не больной, я не больной, – отвечал Даня, выкарабкиваясь из полотенца.

– Все, будем ездить только в Крым. Там он у нас не болел. Я же говорила, что в море можно только ноги мочить, купаться в теплом бассейне, – выговаривала Дарья Петровна Сергею Ивановичу, – а ты говорил, что море теплее.

– Двадцать семь градусов. Вон там написано.

– Ну не знаю, они тебе все что угодно напишут. Но оно грязное.

– А бассейн что, чище?

– В бассейне он не заболевал.

– Его закалять надо.

– Надо.

– Я не больной, я не больной, – бурчал Даня.

– А ты вообще молчи. Не слушался, вот результат, – сказала ему бабушка.

* * *

Приехали муж со старшим сыном Ваней. Я была счастлива. Муж бегал с утра занимать лежаки на пляже, Ванька надолго уплывал с Васей на байдарке.

Сидели ужинали, пили вино. Старший уже взрослый, поэтому ему можно. Правда, у него нет такого опыта распития спиртных напитков, как у меня, поэтому я этим вовсю пользовалась. На третьем бокале спросила:

– Ну что, сколько завалил?

– Два, – печально признался Ванька и рыгнул.

Это была такая страшная тайна. Отцу Ванька сказал, что завалил один экзамен. Муж подозревал, что все-таки два, но не знал, как потактичнее уточнить.

– Почему? – спросила я.

– Не ходил, все равно бы не сдал, – признался Ванька.

Я лихорадочно соображала, что бы еще у него прямо сейчас выяснить, пока он в той стадии, когда хочется «поговорить».

– А кто у тебя сейчас?

– Лиза, – сказал Ваня.

– Из института?..

– Нет. Подруга друга.

Лучше бы не спрашивала.

Выяснилось, что Ванька влюбился по уши и собирается жить в гражданском браке. Было непонятно, где они собираются жить, но это было не главное. Главное – что вместе.

Пока Ванька сидел часами на пляже, набирая на телефоне эсэмэски, я сообщила мужу, что его старший сын завалил два экзамена и собирается жить с девушкой.

– Как это? – спросил муж.

– Что как? Как завалил? Или как жить собирается?

– И то и другое.

– Не знаю. Он сам не знает.

– И что делать?

– С чем? С экзаменами или с девушкой?

– И с тем и с другим.

– Не знаю.

Женщина без прав, или Найти банкира

Вернулись из Турции. На следующий день меня оштрафовали.

Оказывается, права на вождение выдаются сроком на десять лет. А потом их нужно менять. Мои десять лет прошли. Очень быстро.

Очередь на ступеньках к трем окошкам в закутке ГИБДД. Кто последний – непонятно. Все последние.

Пробралась к ближайшему окну, которое обступили мужики.

– Квитанцию дадите? – крикнул один.

– Две, – крикнул еще один.

– Три, – поддержал кто-то из толпы.

– Бери четыре.

– Пожалуйста, попросите пять, – крикнула я.

– Все в Москве права получали? – спросил милиционер в зарешеченном окошечке.

– Да, – слаженно гаркнули мы.

– Все москвичи? – спросил инспектор.

– Да.

– У всех справки есть?

– Да.

– Карточки водителя?

– Да.

– Нет, – сказала я, – у меня нет.

– Бери квитанцию, потом разберешься. – Мне всунули в руку два квиточка.

Я выбралась на улицу следом за лысым мужчиной в потной рубахе и молодым человеком в строгом костюме. Мы вместе кричали «Да». Больше я никого не запомнила.

Оба прытко побежали куда-то по улице.

Я была в этом районе десять лет назад – когда права получала. Есть такие районы, в которых ничего не понятно – где сберкасса, где метро ближайшее? К тому же там машины почти не ездили. Только трамваи. Никакой надежды, что пойманный частник окажется местным и довезет до сберкассы. А мне еще копию со справки нужно делать. Я догнала молодого человека в костюме. Тот, первый, лысый, уже сверкал на солнце затылком где-то далеко впереди.

– Простите, а вы не знаете, где здесь сберкасса? – спросила я у молодого человека.

– Не знаю. Но вон тот мужчина наверняка знает. Я за ним иду.

– А можно, я с вами? А то я тут ничего не знаю.

– Можно.

Мы побежали по дорожке.

– Где он? Я его не вижу, – сказала я, когда наш проводник пропал на горизонте.

– Он направо свернул, я заметил, – сказал молодой человек.

– Надо у бабушки какой-нибудь спросить, – сказала я.

– Да, только бабушек тут нет.

До сберкассы мы добежали в тот момент, когда лысый выходил из здания.

– Тут не принимают такие платежи, – сказал он нам.

– А где?

– Сказали, около метро есть. Туда ехать надо. Далеко.

– А вдруг там тоже не принимают? – спросила я.

– Тогда надо вернуться к стенду и посмотреть адреса, – сказал молодой человек.

Мы втроем пошли назад. Перебрасывались фразами.

Лысый оказался дачником, он не ездил по Москве. Только на дачу и с дачи. Пенсионер. Молодой человек представился Петром.

– Я сразу говорил, что надо к метро ехать. Зачем мы так долго шли? – спрашивал он сам себя.

– У меня здесь машина. Давайте до ГИБДД хоть доедем, – предложила я.

Я действительно оставила машину, не доезжая до здания ГИБДД. Боялась, что места не будет или номер дома прогляжу. Когда я и два незнакомых мужика залезли ко мне в машину, позвонил муж.

– Как у тебя дела? – спросил он.

– Нормально. Перезвоню, я тут бегаю, – ответила я. Не могла же я ему сказать, что сижу в машине с пенсионером-дачником и Петром в костюме, которых увидела пять минут назад. Машина у меня маленькая, трехдверная. Пенсионер прытко отодвинул переднее сиденье и прыгнул назад.

– Стильная машина, – сказал Петр, пытаясь вытянуть ноги.

Доехали до здания ГИБДД.

– Давайте дальше на моей поедем, – предложил Петр, – она, это, больше…

– Можно и на моей, – сказал пенсионер, – только бензина мне не хватит. До дачи доехать.

Пока ехали – три минуты, – у меня в машине пели Вайкуле с Леонтьевым «Горную лаванду» на «Ретро-ФМ». Везде валялись влажные салфетки и жвачка. В отделениях понапиханы пакеты – мы последний раз ездили с сыном, а его тошнит. Поэтому пакеты во всех местах. Еще у меня на заднем сиденье валяется подушка – тоже для ребенка. Подушку мама сунула, дачную. Ужасная с виду, в дикой наволочке с лебедем, зато мягкая и огромная. Пенсионер все время на нее косился. Я еще подумала: хорошо, что успела машину помыть. А то в последний раз у меня там был ровный слой чернозема на ковриках. Еще чуть-чуть, и трава бы начала расти. В общем, Петру захотелось из моей машины вылезти. Хотя пенсионер вроде не жаловался.

Петр вылез и побежал за своей машиной. Не тут-то было. Мы с дачником тоже быстренько выкарабкались и побежали к машине Петра. Если бы он захотел уехать без нас, ему бы пришлось нас задавить. Мы с дачником не знали, где сберкасса, а он знал. Так что нас можно было понять.

У Петра в машине пикал сигнал «пристегнуть ремни». Пахло химчисткой. Ни пылинки. На заднем сиденье кожаный портфельчик и плечики. Петр бросил назад свой пиджак – синий в тонкую полоску.

– Вы, наверное, не курите и не пьете кофе, предпочитаете чай с травами и курагу, – сказала я.

– Да, а как вы догадались? – Петр испуганно посмотрел в зеркало заднего вида.

– А чё тут догадываться? Ежу понятно, – сказал дачник.

Петр, надо сказать, держался молодцом. Навязавшаяся странная девица на заднем сиденье Кассандру из себя строит. И пахнущий луком и обильно потеющий пенсионер-дачник впереди.

– Водитель водителю друг, товарищ и брат, – сказала я.

– Надо разделиться. Мы в сберкассу, а ты – в ксерокс, – сказал Петру пенсионер.

– Хорошо, – согласился Петр, – давайте справки.

– Ой, – сказала я.

В купленных за разные цены в разных местах справках о том, что мы за эти десять лет не попали в психдиспансер, не ослепли и сохранили здоровье, стоял мой год рождения. Это на уровне инстинкта – казаться моложе, чем ты есть.

– Да ладно тебе, все свои, – сказал дачник. Какой-то слишком прозорливый попался.

Заплатили, сделали копии, поехали назад.

– Надо было очередь сначала занять, – сказала я, когда мы опять толклись на ступеньках.

– Да, не подумал, – сказал Петр.

– Я занимал, но мужик тот пропал. Может, прошел уже, – сказал пенсионер.

– До перерыва на обед успеем? – спросила я.

– Наверняка, – сказал Петр.

– Ни ху… – сказал пенсионер.

Конечно, прав оказался наш пенсионер. Без пяти минут два пришел инспектор и всех выгнал на улицу.

– Надо запомнить, за кем мы были, – сказала я.

– Уже, – сказал пенсионер.

– Предлагаю воспользоваться перерывом на обед и тоже пообедать. Вы как? – спросил он у пенсионера.

– Не, я здесь покурю пока, – ответил дачник.

– А вы составите мне компанию? – спросил Петр.

– Конечно, – ответила я.

Мы сели в машину и опять поехали к сберкассе. Там рядом Петр видел кафе. Позвонил муж.

– Да, все хорошо, только перерыв у них на обед, буду ждать, – сказала я, – тут все ждут, на улице.

Не могла же я сказать мужу, что еду с незнакомым молодым человеком в хорошей, между прочим, машине пить кофе и обедать.

– А вы чем занимаетесь? – спросил Петр, когда мы сели и заказали еду. Я взяла салат, кофе и сок. Петр решил съесть мясо.

– Журналист.

– Не люблю журналистов.

– Бывает. А вы чем занимаетесь?

– Я банкир.

– Настоящий?

– Да.

– Как Петр Авен? – пошутила я.

– Ну, почти, – серьезно ответил Петр.

– Впервые в жизни вижу живого банкира, – сказала я.

– Да перестаньте, я обычный человек, – застеснялся он.

– Очень приятно, – сказала я.

– Мне тоже. Оказаться в компании такой очаровательной спутницы…

Дальше мы пели друг другу дифирамбы.

– Ой, ну что вы, – говорила я, – извините, что навязалась, просто всегда теряюсь в незнакомых местах и в госучреждениях.

– Очень хорошо, что так получилось. Мне приятно.

– Это мне приятно.

– Почему вы не заказали рыбу? Там была дорадо…

– Я сама готовлю дорадо.

– Столько талантов у такой девушки.

– Вы только не подумайте чего плохого. Я, собственно…

– Я и не думаю.

Принесли заказ. Я жевала свою рукколу и смотрела голодными глазами на его свинину. Вот с мужем я никогда салат не заказываю. Сразу мясо. Много.

– С вами поделиться? – спросил Петр.

– Если не жалко, – сказала я, потому что терять мне было нечего. В конце концов, мы сидели в забегаловке. Петр уже рассмотрел мое нижнее белье, как, впрочем, и все остальное в этой толкотне. Я знала, что ему звонила барышня. Он знал, что мне звонил мужчина. Еще он видел, что у меня детские влажные салфетки в сумке. А я видела, что у него в портфеле аккуратные папочки. Я брызгала при нем духами вместо дезодоранта, пытаясь перебить запах пенсионера. Мне казалось, я тоже пахну дачником. Так что в сложившейся ситуации я могла есть из его тарелки его свинину.

Петр отдал мне половину куска. Я в два заглатывания ее сжевала.

– Вы очень вкусно едите, – сказал он.

– Ага, – ответила я с набитым ртом. – Я после лагеря все время хочу есть.

– После какого лагеря? – испугался Петр.

– Детского.

– А я раньше был физиком-ядерщиком.

– Да что вы? – Я искренне округлила глаза.

– Да.

– Что же вы здесь делаете? Почему такие мозги не на Западе?

– Я работал в Швейцарии, скучно стало. Вернулся и занялся инвестициями.

– Боже, какой вы удивительный человек.

– Да нет, обычный.

– Правда, правда. Удивительный. Вы же, наверное, столько прошли…

– Да, начинал десять лет назад. Сейчас уже спокойнее.

– А физика? Не жаль, что бросили?

– Жаль, конечно. Но что делать…

Мы доели, я выпила свой кофе, Петр выпил чай. Чай пил с сахаром, из чего я заключила, что он не законченный пищевой маньяк. Я полезла за кошельком.

– Нет, я заплачу, – сказал Петр.

– Я зарабатываю, давайте я сама.

– Нет, я настаиваю, я в этом смысле консерватор.

– Спасибо. Так приятно. Такая редкость в наши дни.

– Да, сейчас другие нравы.

– И не говорите. Все моральные ценности стерлись.

– Да, согласен. Маша, мы с вами ровесники, предлагаю перейти на «ты».

– Хорошо. А сколько вам… тебе лет? – Я даже поперхнулась кофе.

– Тридцать семь.

У меня испортилось настроение. Во-первых, я поняла, что зря волновалась насчет своей справки с указанным годом рождения. Петр в нее даже не заглянул. Иначе, как физик и банкир, посчитал бы, что я на семь лет его младше.

Самое обидное, что за день до поездки в ГАИ я сходила в салон и, так сказать, «начала новую жизнь».

Мой бывший мастер – Арнольдик, Арик, Арнольд – ушел из салона навстречу собственному счастью. Новый постоянный бойфренд Арика не хотел, чтобы тот работал так далеко от дома и тратил два часа на стояние в пробках. Поэтому Арик из салона уволился. За пять лет я к нему привыкла. Он называл меня «Рыба моя» и «Звезда моя». Правда, у него, как у мастера, были свои предпочтения по части колористики. Ему нравились темненькие. Поэтому я ходила жгучей брюнеткой, а хозяйка салона, которая тоже предпочитала Арика, темно-медная.

Я пришла в салон и увидела хозяйку. Она была рыженькая. Ей очень шло.

– А у нас теперь Гарик, – сказала она.

– Редкое имя.

– Да, легко запомнить.

Гарик сделал из меня шатенку и отстриг мои косы, которые очень нравились Арику.

– Рыба моя, ты прямо русалка, – восхищался Арик.

– Сейчас освежим, а то прям русалка престарелая, – сказал брутальный в отличие от Арика Гарик.

– Моника Белуччи – ну копия, – размахивал надо мной руками Арик.

– Так, Жасмин нам не нужна, – прокомментировал Гарик.

В ГИБДД я шла уже шатенкой с короткой драной стрижкой. Я себе очень нравилась. Гарик и хозяйка салона сказали, что мне можно дать восемнадцать, ну максимум двадцать пять. А Петр сказал – тридцать семь.

Я пообижалась немного, но потом решила, что у физиков-банкиров свое летосчисление.

Мы приехали во дворик отделения ГИБДД за десять минут до окончания перерыва. Нашли нашего пенсионера.

– Ну, как тут? – спросил Петр.

Пенсионер пожал плечами. Мол, сам видишь. Стоим.

– Склеил? – спросил пенсионер меня.

– Нет, что вы, мы только кофе пили, – сказала я.

– Понятно, склеил, – кивнул пенсионер.

К окошку мы прорывались как близкие родственники.

– Подержи мои документы, – сказал Петр. – Ой, забыл справку в машине, держи пиджак, я сейчас.

Я послушно держала пиджак и документы.

Рядом стояла милая девушка, которая все время роняла свидетельство о браке. Она меняла права из-за смены фамилии.

– Господи, – не выдержал дачник, – ну мы-то понятно, а тебе оно зачем, толкаться? Жила бы спокойно.

Девушка молча показала ему свидетельство. Как часто бывает с девушками, ей не захотелось быть Сторублевой, а захотелось стать Альфредо-Кадара. Или наоборот – Кадара-Альфредо. При том, что муж, носитель такой фамилии, был гражданином РФ, как я успела вычитать в ее свидетельстве.

В результате к окошку я протиснулась первая на правах женщины. Петр – за мной, как кавалер. А наш дачник, сохранивший нам очередь, попал под технический перерыв, когда порцию собранных документов относили вниз – для оформления.

Мы сидели у окошечек выдачи. Петр дал мне визитку.

– Может, пригодится, – сказал он.

– Спасибо. Запиши мой телефон.

Петр записал.

Пенсионера я нашла в очереди к фотографу.

– Спасибо вам, до свидания, – сказала я.

– Удачи, дочка. Осторожнее на дорогах. Этому, который тебя склеил, привет.

– Передам.

Дома я показала визитку мужу.

– Смотри, у меня теперь есть знакомый банкир, – сказала я.

– Ну, допустим, не банкир, а всего лишь директор департамента, – прочитал муж на визитке регалии моего знакомого.

– А это не банкир? – уточнила я.

– Нет, Машечка, это директор департамента. У них там мой знакомый работает. Кстати, – продолжал муж, – начальник твоего банкира.

– А твой знакомый – банкир?

– Господи, ты хоть знаешь, кто у нас президент?

– Знаю.

– А премьер?

– Знала, но забыла. А оно мне надо?

Райкин дом. Драма за забором

С новыми правами мы с мужем повезли Васю на дачу к бабушке. Показать, так сказать, эволюцию ребенка, произошедшую с ним за две недели бурной жизни в спортлагере и еще две недели ничегонеделания в Турции. Заодно и себя показать. Мама всегда замечает, что я бледная, с кругами под глазами, дерганая и голодная.

Мне было чем гордиться. Вася на зов «обедать» или «ужинать» откликался с первого раза – бежал к столу, прихватив по дороге из ящика ложку. Это у него остаточное лагерное явление – вдруг ложки не хватит? А раньше как было? «Вася, иди обедать. Вася, остывает. Вася, я опять подогревать не буду. Вася, я к кому обращаюсь? Вася, ты вообще меня слышишь?»

При этом он такой лидер в душе. Иногда в ущерб собственным интересам. Вот папа первый съел суп. Просто потому, что раньше сел за стол. Вася приходит на кухню, видит, что папа ест второе, обижается и уходит со словами: «Я тогда вообще есть не буду». Это он в меня. В нашей семье – культ еды. Главное – всех накормить, втолкнуть еду, если не хотят, а потом считать, что ты замечательная мать, жена и хозяйка. Я, когда маленькая была, тоже такие показательные голодовки устраивала.

– Не буду есть, – говорила я маме.

– Не ешь, – отвечала она мне. Но я-то знала, что через полчаса мама начнет ходить вокруг меня кругами: «Машенька, иди поешь, Машенька, там пышечки свежие». Я дожидалась, когда мама позовет меня три раза, и выходила гордая и обиженная.

Моя мама рассказывала, что однажды я ее сильно напугала. Мне было года три-четыре. Несколько дней я почти ничего не ела и плакала. Видимо, от голода. Мама ставила передо мной тарелку с супом, второе, компотик и что-нибудь на сладкое. А я сидела и роняла в суп слезы. Мама мучилась и ломала голову – что с ребенком?

– Машенька, тебе не нравится супчик? Хочешь, другой сварю? – спрашивала она.

Я мотала головой – «нет».

– А почему ты не ешь? – Мама сама была готова заплакать.

– Не могу.

– Оставь ее, проголодается – поест, – говорила маме подруга тетя Света.

– Может, у нее с желудком что-то? – Мама с ужасом смотрела на мой живот.

– У нее не с желудком, а с головой, – сердилась тетя Света.

Мама испробовала все способы. Собирала всех моих детсадовских друзей, думая, что я поем за компанию. Все ели – я нет. Единственное место, где я соглашалась поесть, – был дом тети Светы. У тети Светы была дочка, Наташка, – мы ходили в одну группу. Тетя Света – медсестра в поликлинике – готовить не любила. Точнее, не могла – денег не было. Варила пустые щи на два дня и убегала на дежурство. Кроме щей, был хлеб. Так вот у тети Светы я ела эти щи.

– Почему она ест твою бурду? – спрашивала мама у тети Светы.

– А кто ее знает? Зажралась, – беззлобно отвечала тетя Света.

– Может, у нее все-таки что-то с желудком?

– Да нет у нее ничего, это я тебе как врач говорю.

– Ты не врач, а медсестра.

Мама пошла на хитрость – передавала тете Свете кусок мяса. Чтобы щи не на воде были, а хотя бы на бульоне.

Но врача мама все-таки вызвала, независимого эксперта по знакомству. Врач сказал, что девочка здорова. Поставил диагноз – педагогическая запущенность. Нужно быть строже и не идти на поводу у ребенка. Ребенок все понимает и щупает, где край. А у меня края нет. Но мама врачу не поверила и позвонила бабушке.

Бабушка приехала.

– Машенька, кушать будешь? – спросила бабушка.

Я молчала.

– Пойдем на кухню, – предложила она.

Бабушка поставила на стол тарелку и положила приборы, которые привезла с собой, – серебряную вилочку, нож, ложечку с витиеватой ручкой. Придвинула ко мне тарелку с супом. Я съела суп. Бабушка убрала тарелку и поставила следующую – котлета. Я съела котлету.

– Нормальный ребенок, – говорила бабушка маме на кухне, моя посуду. – Оставь ее в покое. Она просто не знала, с чего начать. Не может выбрать. И объяснить тебе не может. Она сама из-за этого мучилась. Ставь по одной тарелке.

– Господи, ну почему у других дети как дети? А эта с выкрутасами.

– Сдашь ее в детдом, другую возьмешь? – отрезала бабушка и уехала.

Вася тоже ни за что сам на кухню не придет. Надо подойти, поуговаривать и донести на ручках до кухни. Тогда он забудет, что папа первый съел суп, и поест. Хотя нет. Папе нужно налить опять суп и предупредить, чтобы ел медленно. Муж тоже упрямится. Он уже съел и суп, и второе, и сладкое и опять есть суп не хочет, но я делаю страшные глаза, и он возит ложкой по тарелке.

У меня есть оправдание. Когда Вася был грудным, он вообще ничего не ел. Грудь не взял, а сцеженное молоко из бутылочки пил с таким видом, как будто я ему уксус предлагаю или еще какую гадость. У Васи, как у многих современных детей, была аллергия на молоко. Я еще удивлялась – почему в нашем поколении про аллергию на молоко никто не слышал? Вот моего мужа в его грудном возрасте выпаивали козьим молоком от старой подранной деревенской козы, которое, как оказывается, таким детям вообще нельзя.

Так вот, для Васи нужна была особенная смесь – израильская. Никакой другой, как сказала врач, нельзя. Эта смесь не продавалась в супермаркетах. Только на детском рынке в Коломенском, только в одном ларьке. Как-то я даже поругалась там с другим папашей, у которого сын тоже только ту израильскую смесь ел. Последнюю пачку поделить не могли. А продавщица – тетка такая простая – смотрела на нас как на идиотов и никак не могла понять, чего это родители так изгаляются.

Когда наступил период прикорма, или как он там называется… В общем, тот возраст, когда можно давать баночки, я от счастья накупила всякой вкуснятины. Курочка в ананасе, говядинка с овощами по-провански и прочие деликатесы. Как бы не так. У Васи и на банки случилась аллергия. Врач сказала – готовь сама.

Вот никто не знает, как сварить кашу без молока и без сахара, чтобы ее ел ребенок. А я знаю. Кашу нужно варить на компоте. Сначала компот из сухофруктов, а потом выловить, процедить и варить кашку. Ребенок не ест гречку? Гречка легко камуфлируется овсянкой. Две части овсянки и одна – гречки. Проверено на детях…

А еще нам прописали кролика. Тоже рукотворного. В смысле, сварить, отодрать от костей, перемолоть, еще два раза перемолоть. Я ходила за ним на рынок в полуобморочном состоянии. Нет, я спокойно отношусь к разделыванию дичи. Видела, как курице голову отрубают, как барашка разделывают. Но вот эти кролики, лежащие на прилавке уже освежеванные, но с одной пушистой лапкой… Это слишком. Дались мне эти лапки… Но почему их оставляют? Для красоты? Или для того, чтобы покупатель верил, что он покупает кролика, а не кого другого? Из сваренного и перемолотого кролика получается фарш жуткого цвета, запаха и консистенции. Пыталась подкрасить морковкой. Цвет лучше не стал. А если туда же пихнуть картошку, то вполне себе. Вася, во всяком случае, ел.

Так вот, про культ еды. Моя мама, Васина бабушка, считает, что все капризы мои и внука – от голода. При этом она убеждена, что кормить нас нужно каждые два часа. А если через час сорок впихнуть в нас еду, то мы капризничать не будем, а уснем. В принципе мама права. Я, когда на дачу приезжаю, так только и делаю, что сплю. Ем и сплю. От еды я становлюсь тупая, сонная и равнодушная ко всему окружающему. Мама счастлива.

– Мама, Вася и ест, когда позовешь, и посуду за собой моет, – сказала я и села на качели. Прошло часа два. Вася играл с папой, а потом пришел ко мне на качели играть в шашки. Шашки – еще одно лагерное достижение. Там Вася понял, что в шашки нужно уметь играть. Не «в Чапаева», а всерьез. Без дураков. И что до этого – до лагеря – и мама, и папа, и бабушка ему поддавались. Именно поэтому он всегда выигрывал и был чемпионом. Это наша бабушка любит скандировать после каждого Васиного выигрыша: «Вася – чемпион! Вася – чемпион!» А в лагере, когда сын сказал, что он чемпион по шашкам и всегда выигрывает, ребята его быстренько сделали. В пять ходов. Или в шесть. Конечно, это удар по самолюбию ребенка, но ведь проигрывать надо уметь, думала я. А еще Вася в лагере понял, что перехаживать нельзя. В том смысле, что если пошел, то пошел. Назад все возвращать нельзя. С нами-то он как играл? Если бабушка у Васи съедала шашку, то в обмен свои две отдавала. Вася был счастлив. А если он пошел, а не съел, то бабушка ему все назад выставляла и говорила: «Ешь, вот моя шашка, ешь, пожалуйста».

Еще до нашего отъезда в лагерь бабушка с Васей смотрели какую-то передачу по телевизору. Там дети на зефир играли – в шоколаде и без. Съел – значит съел зефирину. Вася посмотрел и забыл, а моя мама на вооружение взяла. Когда я увидела, как бабушка на доске вместо шашек выставляет сырники – себе обычные, а внуку политые сгущенкой, то чуть не упала.

– Мама, что ты делаешь? – спросила я.

– А что? Непонятно? Со сгущенкой – белые, без – черные? Здорово я придумала? – сказала мама. – Заодно и пополдничаем.

В лагере Вася научился проигрывать. Нет, конечно, все было. И доска перевернутая, и шашки по всей комнате, и крики, и обещания больше никогда ни за что не играть в эти дурацкие шашки. Но мальчишки с ним просто перестали играть. Кому охота? Только тренер Леша держался до последнего. Играл честно, но в конце – на стадии дамок – не выдерживал и поддавался.

На даче я сделала страшное – обыграла сына, помня, что он уже с достоинством выдерживает поражение.

– Идиотские шашки! – закричал ребенок. Это он тоже в лагере набрался. У Севы научился. Сева всех людей называл идиотами, а вещи – идиотскими.

– Не можешь проигрывать, не играй, – сказала я.

Вася зарыдал и швырнул доску в траву. Я собрала шашки и убрала в коробку. Сын зарыдал во всю мочь. С другого конца участка прибежала моя мама.

– Что вы над ребенком издеваетесь? – кричала она.

– Он не умеет проигрывать, – объяснила я.

Вася, увидев бабушку, которая явно прибежала его спасать, закричал еще громче и зарыдал еще жальче.

– Покричит – перестанет. Опять та же песня, – сказала я.

Тут мама не выдержала.

– Воспитатели хреновы! – закричала она. – Ребенок голодный. Ты его обедом покормила?

– Он сказал, что не хочет есть. Захочет, придет, – стояла я на своем.

Это наш давнишний спор с мамой – как нужно воспитывать Васю и где ему лучше живется – у бабушки с дедушкой на даче или у папы с мамой в Москве. Мужчины в нем не участвуют. Васин дедушка идет в сарай и что-то там начинает пилить – он так нервы успокаивает. А Васин папа прикрывается газетой, как будто его вообще нет. Логики в наших с мамой криках не существует и не может быть.

– Он у вас всегда плачет! – кричит мама.

– Это он от вас приезжает разболтанный! – ору я в ответ.

– Да ты его больного привезла. Он кашлял!

– Это он здесь простудился, когда под поливалкой бегал.

– Да это вы вирус из Москвы привезли.

– Почему он у вас такие мультики смотрит? Дебильные. – На даче стоит тарелка с каналами, и там есть один канал, который показывает мультики. Естественно, это любимый Васин канал. – И почему все время телевизор включен? Я же не разрешаю.

– Да он не смотрит этот канал. Он про животных смотрит. Это он случайно нажал.

– Ага. И случайно уже сорок минут смотрит эту чушь.

– Что ты от меня хочешь? Что ты ко мне привязалась?

– Я хочу, чтобы он не смотрел этот канал.

– Так пойди и выключи.

Я иду и выключаю телевизор. Вася кричит, потому что там робот, который стреляет огнем, как раз сражался с тем, который стреляет песком. Вася не знает, чем закончится схватка. Он вдыхает поглубже и зовет бабушку. Бабушка прибегает на зов.

– Что опять? Почему, когда вы здесь, все время крики? – Бабушка включает телевизор, договариваясь, что через две минуты Вася его выключит сам. Ребенок смотрит на меня победителем.

– Все равно он должен уметь проигрывать, – кричу я, ни с того ни с сего вспоминая про шашки.

– Кому он должен? Тебе? Никому он не должен. Хочет выигрывать – пусть выигрывает.

– Это неправильно.

– А ты знаешь, как правильно? Макаренко нашлась. Нет, Крупская, б…

– Мама, не ругайся. Ты же воспитанная женщина.

– Мне уже седьмой десяток пошел. – Мама, как всегда в нужные моменты, то прибавляет, то убавляет себе возраст. – Доживешь до моих лет, я на тебя посмотрю.

– Я с вами не доживу.

– Это я до твоих сорока не доживу. Тридцать лет, все с матерью скандалит. С кем связалась? С кем? Со стариками?

– Ой, мама, прекрати.

– Да как ты с матерью разговариваешь? Мужа бы постеснялась. Ты есть хочешь? – кричит мама мне и тут же задает вопрос зятю – другим тоном, без паузы.

– Не хочет он есть, – кричу я.

– А я не с тобой разговариваю.

– Мама, пожалуйста, давай не будем.

– Давай. Я, что ли, начала? Доведет, а потом говорит: «Мама, хватит». А я валокордин пей.

– Мамочка, ну пожалуйста…

– Все, довела. Лучше бы не приезжали. Так все хорошо было. Ни спасибо, ни до свидания.

– Мамочка…

В результате мы обе рыдаем в разных концах приусадебного хозяйства. Потом мама уходит на кухню, а я скрываюсь в дальней комнате.

– Скажи ей, чтобы шла ужинать, – говорит моя мама моему мужу, считая, что я так раскричалась от голода.

– Иди поешь, – говорит мне муж.

– Не буду, – бурчу я.

– Она не будет, – передает муж теще.

– А кому я тут у плиты стою с шести утра? – опять вспыхивает мама. – Она не будет… Мне что теперь, все выбросить? – Она кидает ложку и уходит под яблоню курить.

– Иди, – просит муж.

– Поехали в магазин, – говорит мама отцу.

– Зачем? – пугается он, потому что они уже ездили.

– Поехали, – говорит мама таким тоном, что лучше пойти и завести машину, что отец и делает.

Я дожидаюсь, когда они выедут за ворота, и захожу на кухню. Быстро хватаю то, что осталось на столе. Вкусно! Доедаю и возвращаюсь в комнату. Мама возвращается.

– Эта поела? – спрашивает она у зятя. Эта – это я.

– Поела, – отвечает он.

– А суп? А мясо? А пирожки? – кричит с возмущением мама. Опять не так. – Пусть идет доедает.

– Надо доесть, – передает мне муж.

– Не буду, – бурчу я.

Возвращаемся в Москву. Вася остается у бабушки. Счастливый. Я прямо вижу эту картину. Вася сидит перед телевизором, точнее, лежит на диване, смотрит про роботов. Бабушка сидит рядом с диваном на детском стульчике. На коленях у нее поднос с тремя тарелками и две ложки. Бабушка, балансируя с подносом на неустойчивом стульчике, кормит внука с ложки. Вот она – деревенская жизнь.

– Позвони маме, узнай, как там у них дела, – говорит мне муж на следующий день.

– Не буду.

– Ладно, сам позвоню.

Муж умеет разговаривать с тещей. Он молча слушает ее монолог и угукает. Разговаривают они подолгу, минут по десять.

– Ну и как там дела? – спрашиваю я.

– Нормально.

– А что делали?

– Ели, потом опять ели, потом тоже ели. Сейчас снова едят.

– А еще что делали?

– Не знаю.

– А что мама так долго говорила?

– Она перечисляла, что съел Вася и в каких количествах.

– А про меня спрашивала?

– Да.

– А что спрашивала?

– Ела ты или нет.

– А ты что сказал?

– Сказал, что ела.

На следующий день, когда муж опять звонит теще, я стою рядом.

– Ну что? – спрашиваю я.

– Все нормально.

– Что нормально?

– Мама спросила, хорошая ли она мать, я сказал, что хорошая. Мама сказала, что другой матери у тебя нет. Я согласился.

– Можно подумать, у нее пятеро детей. Я тоже единственная дочь. И мной можно гордиться. И замужем, и ребенка родила, и работаю…

– Вот мама тоже сказала, что она все для нас делает. И с внуком сидит…

– Ой, можно подумать! Три недели в году, – завелась я. – Другие вон вообще все время. Со мной бабушка тоже сидела.

– Господи, как вы похожи, – не выдерживает муж.

Мы, конечно, миримся. Тоже со слезами и страстными объятиями.

– Прости меня, мамочка, – рыдаю я на материнской груди.

– Все, отлепись.

Первое интервью в газете. С портретом. Я купила два экземпляра: один себе, другой – маме. Открываешь газету – а там я. Слава.

Приехала на дачу с газетой. Хотела сразу отдать, но забегалась – разгружала сумки, стирала белье. Наступил вечер. Мама стала топить печку – было еще прохладно. Я случайно заметила, как она бросает мой портрет в огонь.

– Мама, как ты могла? Там же я, – закричала я.

– Где? – удивилась мама. – Это старая газета, я ее уже прочла.

– Там я такая красивая. – Я чуть не плакала. Родная мать, вместо того чтобы сохранить газету и показывать ее всем соседям, топит моей физиономией печку.

– Тебя там не было, я бы заметила, – уверенно сказала она.

Я начинаю рассказывать, что на третьей странице, справа, внизу, была я.

– Нет, Машенька, ты у меня, конечно, красавица, но в газете – там и губы, и брови, и глаза…

Хотя она имеет на это право. Мама была на восьмом месяце беременности. Училась, подрабатывала. Бабушка – мамина мама – жила в другом городе, должна была приехать через месяц. Мама поехала в библиотеку – сдавать книжки, а попала в роддом. Неожиданно, в автобусе, начались схватки. Мама пересела на другой автобус и доехала до роддома. Я родилась экстренно – за два часа. Мама дважды испытала шок. Первый раз – когда увидела, что вместо ребенка на руке акушерки лежит что-то белое. Как кокон или огромная медуза.

– Кто это? – закричала мама.

– Дура, успокойся, дочка у тебя в рубашке родилась, – сказала акушерка и шлепнула медузой в таз. На ладони лежал вполне нормальный младенец.

– А где ноги? – спросила акушерку мама. Она, видите ли, ручки увидела, а ножки – нет.

– Что ж такая неугомонная, – рассердилась акушерка. – И ножки, и ручки. Девочка – красавица.

– А пальчики? – Мама все никак не верила, что эта медуза, которую она увидела в первое мгновение после родов, может иметь человеческий облик.

Мама успокоилась и легла. И вдруг в окне увидела чье-то страшное лицо и руки. Появилось и пропало.

– Кто это? – опять закричала мама.

– Где? – спросила акушерка.

– Там, в окне, – показала мама.

– Успокойся. Второй этаж. Дождь идет. Давай послед рожать, – сказала акушерка.

Мама потужилась и опять посмотрела в окно. В окне она увидела свою маму, мою бабушку. Зажмурилась, решив, что сошла с ума. Опять открыла глаза – мать из окна не пропадала.

– Вон, там моя мама, – закричала она.

– Где? – Акушерка оглянулась и опять никого не увидела.

– Там, в окне. Мама.

– Какая мама? Ты стала мамой. Вот твоя дочка. – Акушерка положила меня маме на живот.

– Да подождите вы, – сказала мама. – И вообще, холодно здесь. Она не простудится?

– Кто?

– Дочка.

– Ладно, – выдохнула акушерка, решив, что у роженицы не все в порядке с головой от счастья.

Оказалось, что в окне действительно была моя бабушка. Ей приснился странный сон – про рыб и медуз. Утром бабушка купила билет на самолет и прилетела в Москву. Только ее не пустили. Но бабушка залезла на козырек крыши и махала маме руками – мол, я здесь. Дождь, правда, шел, и она поскальзывалась и падала. Поэтому меня в честь бабушки и назвали.

Я думала, что одна такая дурная. В том смысле, что с мамой так разговариваю. Оказалось, нет.

У нас с мужем есть общая близкая подруга – Соня. Она старше меня на десять лет. Большая начальница и большая умница. Подчиненные ее боятся, потому что Соня не прощает скудость ума в сочетании с дешевым апломбом. Соня не просто журналист, она аналитик, переговорщик, креативщик, экономист, пиарщик и еще бог знает кто. Она все знает про экономические форумы, совещания на высшем уровне, бэкграунды… При этом я до сих пор не могу привыкнуть к тому, что Соня общается со мной на равных. То есть она рассказывает мне про свою работу так, как рассказывает моему мужу. Он-то в этом все понимает. А я? Хотя очень приятно. Мне кажется, что я тоже такая умная – как Соня. Как-то мы сидели с Соней и ее мамой в кафе. Сонина мама – тонкая, чуткая, образованнейшая женщина. Соня рассказывала мне про очередное политическое заявление, на которое среагировал ее начальник. И как начальнику от этого поплохело, и как он попросил Соню узнать, что там к чему и откуда ноги растут. И как она позвонила своему знакомому, а тот ей сказал, откуда слив, и так далее. Я уже в середине рассказа потеряла нить, но продолжала внимательно слушать. Потому что не могла признаться ей в том, что ничего, ну ни-че-гошеньки не понимаю. Соня сыпала фамилиями и фактами из недавней истории.

– Так вот, Иванов… – рассказывала она.

Меня примирила с действительностью Сонина мама. Точнее, даже спасла. Я поняла, что мамы – они у всех мамы.

– Какой Иванов? – спросила Сонина мама. – Который был министром?

– Да, – ответила Соня.

– А его разве сняли?

– Да, мама, он теперь вице-премьер, – раздраженно объяснила Соня.

– Да что ты? Неужели? А кто теперь в МИДе?

– Ма-а-а-ма!

– Нет, ну мне интересно. Это такой лысоватый?

– Нет, мама, он не лысый.

– Ой, а какой тогда? Ты про какого говоришь?

– Ма-а-а-ма!

– А что я такого спросила? Я, между прочим, новости тоже смотрю, – обиделась Сонина мама.

– Мама, Иванов, который был министром обороны. Теперь он вице-премьер. Бывший кагэбэшник. Преемник.

– Боже, как же он в МИДе работал после КГБ? Он мне всегда нравился. Такой интеллигентный с виду. И голос приятный. Ну надо же. А преемник в каком смысле?

– Ма-а-а-ма! Вот возьми меню и выбери, что ты будешь – паннакоту или сорбет. – Соне не терпелось рассказать мне конец истории. Я ей так и не призналась, что тоже не отличаю одного Иванова от другого и маму очень понимаю.

– А сорбет – это щербет? – спросила Сонина мама.

– Ма-а-а-ма!

Мы заказали десерт.

– Съешь у меня ягодку. Смотри, черничка. – Мама взяла ложечку, зацепила черничину и поднесла к Сониному рту.

– Мама, у меня свои ягоды есть. Зачем мне твоя черника? – отпихнулась от ложки Соня.

– Ну ладно. Не хочешь, не надо. А клубничку?

После этого мне с Соней легче стало разговаривать.

Я, чтобы не чувствовать себя тупой, представляла, как она отпихивается от маминой ложки. И сразу на душе тепло становилось.

Мусор у нас в деревне все жгут в овраге. Овраг неглубокий, через дорогу. Граничит с забором пионерлагеря. Отец пошел жечь мусор и не затушил. Было жарко, трава загорелась. В общем, тушили всем поселком с привлечением пионеров. Пока тушили, Райку вспоминали.

Райкин дом стоял на соседней улице. Дом ей достался от мужа, которого она давно бросила. Или он ее, как считают в деревне.

Райка – женщина еще молодая, чуть за сорок, сын у нее – взрослый. На дачу они приезжали по очереди – сын гулянки с друзьями устраивал, Райка с подругами расслаблялась. И решила Райка по весне баню построить – чтобы маску медовую сделать, чай травяной попить, а не только винище хлестать. Наняла бригаду молдаван, как водится, с бригадиром Витьком. Слово за слово, проект, фундамент, стройматериалы, – у Райки с Витьком роман случился. Сына с подружками она от дачи отлучила, а поселила в доме своего распрекрасного молдаванина. Строительство бани зависло на стадии фундамента. Молдаванин на другие объекты стал ездить, но возвращался к ней, к Райке. Жил он там, в общем. Райка была счастлива. Весь участок завален стройматериалами, мусором, бревна валяются, тележки громоздятся, а она счастлива. Райка на неделе в Москве жила, только на выходные приезжала. Ей уже и одна соседка, и другая сказали, что, мол, гони своего Витька в шею – он и цемент Райкин уже оприходовал на другом объекте, и бревна туда отвез, и не один тут живет… А Райке все нипочем. Решила, что соседки от зависти поклеп на ее молдаванина наводят.

Как-то утром деревня проснулась ни свет ни заря. От запаха дыма. Горел Райкин дом. Пожарных вызвали, те приехали, постояли, посмотрели, как дом догорает, залили все и уехали. Но что-то там еще тлело. От Райкиного дома пожар на соседний перекинулся – Губановых. Опять пожарных вызвали. Соседский вспыхнул – и нет дома. Как раз пожарные доехали, а тушить уже нечего.

Райке соседи позвонили в Москву, про пожар рассказали. Все сгорело. И дом, и баня недостроенная, и соседский дом. Но Райка, пока в деревню мчалась, не о доме думала, о Витьке своем.

– Витя, Витя, – бегала Райка по улице. – Витя там был? – спрашивала она у соседей. Те только плечами пожимали.

– Труп вроде не находили, – сказала соседка.

– Труп? – Райка чуть сознание не потеряла.

– Ну да, – подтвердила соседка. – Если б в доме был, то угорел бы. – Чё делать-то будешь?

– Что? – Райка была в прострации.

– С домом, говорю, что делать? Нельзя строить на пепелище. Примета. И не продашь его. Кто купит-то?

Райка впервые с момента приезда посмотрела на свой дом. Обвела мутным взглядом участок. И только заплакать собиралась, как в калитке Витек появился. Живой. Только шел неровно.

– Витя! – кинулась к нему Райка.

– Раюш, да нормально все, – сказал он.

– Ты пьяный, что ли? – Райка почувствовала запах водки.

– А когда он трезвым бывает? – сказала соседка, которая так и не ушла. – И угорел бы, не заметил.

– Витя. Что ж такое? Что же теперь делать? – запричитала Райка.

Витек встал поустойчивее и задумался. Райка молчала и смотрела на молдаванина. Витек долго молчал.

– Надо, это, в магазин бы съездить. Поллитровочку взять, – наконец сказал он.

Райка никак не ожидала такого простого и банального решения проблемы.

– Раюш, съезди, а? – продолжал Витька.

Райка съездила. Потому что тоже очень хотела выпить. От нервов. Сели, выпили – сосед Сашка пустил.

– С Губановыми нехорошо получилось, – сказал Сашка.

– Да, – подтвердил Витек.

– Но я же не виновата, – сказала Райка.

– Ветер был, – сказал он. – Не было бы ветра, не понесло бы.

– Точно. Наливай, – сказал Сашка.

Утром Райка проснулась и сначала не поняла, где находится. Она лежала под лоскутным одеялом, пахнущим плесенью. Рядом с ней лежал Сашка. На полу, подложив под голову куртку, спал Витька.

– Господи, – сказала Райка. Голова гудела, а в носу застрял запах дыма. До Райки доходило медленно – почему пахнет дымом, почему она здесь, почему Сашка рядом, а не Витька. Райка с ужасом похлопала себя по бокам – одетая, даже обутая. В сапогах каких-то. И на том спасибо. Райка спустилась с кровати, переступила через Витька и вышла на улицу. Пошла в сторону дома. И у колодца очнулась – дома-то нет. Сгорел. Райка набрала воды в ведро и стала пить, проливая на себя.

– Ну чё, очухалась? – спросила подошедшая соседка. – Вот люди, дом сгорел, а ей хоть бы что. Этот бабу и дом водит, эта – ни в одном глазу, всем хорошо, только Губановым одним плохо. Вот люди…

– Какую бабу? – спросила Райка.

– С сиськами и жопой, – огрызнулась соседка. – А ты что думала? Они тебе баню строят? Щас.

– Какую баню? – спросила Райка.

– Райк, ты бы опохмелилась. Чё-то ты совсем того, – сказала соседка.

– Говорите, – потребовала Райка.

– А чё говорить-то? Ваше дело, вы и говорите, – сказала соседка. Но не удержалась и рассказала, как дело было.

Оказалось, что Витька, пока Райка в городе была, бабу в дом водил. Местную. Ну, ее все знают, шалаву эту. И в тот день, когда пожар случился, Витька тоже с ней был. Водку распивал и развратничал. Странно, что только сейчас дом загорелся. Они тут такое устраивали – по три дня. Как начнут, так только за водкой и выходили. Даже Райкин сын потише себя вел.

– Окурок не затушили, и все, большой привет пионерии, – пошутила соседка.

– Как же они не угорели? – задала логичный вопрос Райка.

– Так только пожар начался, они быстренько повыскакивали. Эту только и видели. А твой Витек за ней драпанул.

Райка добрела до дома и присела на старый детский велосипед. В калитке появился Витька.

– Раюш, опохмелиться бы. Съезди, а? – сказал он.

– Это правда? – строго спросила еще не до конца протрезвевшая Райка.

– Правда, – согласился он. – Съездишь?

– Пошел вон, – сказала Райка, как будто сидела не на старом велосипеде, а в кресле собственного дома. – Забудь сюда дорогу.

– Ты чё, Рай?

– Я все знаю. Про эту твою, с сиськами и жопой, – гордо сказала Райка.

– Зря ты так, Раиса, – сказал Витька. – Там Сашка ждет.

– Ах ты, гад, – не выдержала Райка. Она была нормальной, обычной бабой. – И деньги мне верни. За баню. Аванс.

– Рай, ты чё?

– Аванс, говорю. Бабки, которые я тебе вперед заплатила.

– Так нету. Давно нету.

– А мне плевать.

Орала Райка на всю деревню.

– Жил тут, жрал, еще меня трахал, а теперь денег нет? Ишь какой. Да я на тебя в суд подам. А стройматериалы? Где стройматериалы? Нет. Где доски? Нет досок. Где баня? Нет бани. Ты мне за все заплатишь, кобель. – Райка села в машину, со злостью захлопнув дверцу, и уехала в Москву.

Уже в городской квартире Райка поняла, что не знает ни фамилии своего молдаванина, ни отчества, ни его паспортных данных. Ее паспорт мало интересовал. У нее любовь была. А кто во время любви в паспорт смотрит? И все договоренности – устно. И деньги – налом. Ни чеков, ни расписок.

Райка вернулась на дачу, решив взять Витька в заложники. То есть держать его на глазах, пока не расплатится. Она плохо представляла, где его держать, поскольку дома не было, но решила разобраться на месте.

– Витю не видели? – спросила Райка у соседки.

– Видели, к Сашке с бутылкой шел, – ответила соседка.

Райка побежала к Сашке, надеясь, что успеет вовремя – после третьей поллитры Сашка незваных гостей не любил.

Когда-то он служил егерем в заповеднике. Про то, что у Сашки ружье с тех времен осталось, знали все. Но никто не знал, остались ли у Сашки патроны. С тех же времен у бывшего егеря кабанья голова висела над кроватью. Причем не такая, красивая, магазинная. А реальная. Кто делал Сашке чучело из трофея, неизвестно. Но мастеру удалось сохранить взгляд кабана, в котором отразилась вся ненависть к Сашке, который его и подстрелил. Про кабана этого подстреленного такую историю рассказывали.

Сашка был пьян, добр и ласков. Пришел посмотреть на маленьких кабанят, которые резвились в загончике. Подбросил им гнилых яблок из корыта. Поймал, сунул под мышку визжащего поросенка и ласкою почесал его за ухом:

– Свинятина… Так бы и съел, – сказал он дрыгающемуся от ужаса кабанчику. – Жрать охота, а закуси нет. Понимаешь?

Кабанчик завизжал что есть мочи.

– Что ж ты орешь и дрыгаешься, как баба? Я ж с тобой просто разговариваю. Не понимаешь? Вот бабы тоже не понимают… – обиделся Сашка на кабанчика и отпустил его.

Решил срезать путь и пошел домой лесом.

В кустах, рядом с благоустроенной полянкой для туристов, где местные грибники выпивали, закусывая сыроежками, Сашка услышал шорох.

– Эй, есть тут кто? – радостно спросил Сашка, поскольку не успел рассказать кабанчику, что курево тоже закончилось, а очень хотелось покурить.

В ответ опять что-то зашуршало. Сашка в кусты не пошел. Решил не беспокоить людей. Бывало, что грибники, закусив сыроежкой, уединялись с хуторянками в кустах.

– Покурить есть? – опять крикнул тактичный Сашка.

Он сел на пенечек и решил подождать. По его опыту уединение не должно было быть долгим. Но в кустах вообще все затихло.

– Эй, народ! – крикнул Сашка. – Выходи. Слышишь звон? Он песней зовется. – Он позвякал полупустой бутылкой о железную трубу, которая служила опорой для деревянного стола.

И тут Сашка увидел, как в кустах метнулось что-то черное и лохматое.

– Ой-ой-ой, снежный человек, бля, – сказал сам себе егерь. Его можно было понять. Даже в своем состоянии он помнил, что на эту опушку живность из заповедника не заходит. К тому же Сашка увидел глаза.

– Смотрел, как я на тебя смотрю, – рассказывал он Райке, когда та шарахнулась от кабаньей головы, – так по-человечески. С такой тоской… Как будто выпить хотел.

– Мужик, ты чё? – наивно спросил Сашка.

– И тут он на меня пошел, – продолжал вспоминать он. – Я-то вижу – глазами сверкает и ветки ломает. Ну, думаю, пи…ц мне. Щас схватит и сожрет. Они ж людоеды.

– Кто? – спросила тогда Райка.

– Ну, эти снежные человеки.

– Они здесь не живут. Они только там живут. И вообще это байки.

– А чё, у нас снега нет? Я тогда подумал, вот гад изворотливый, встал на четвереньки и подкрадывается.

– Ты что ж, егерь, кабана от человека отличить не мог? – спросила Райка.

– Так я ж говорю, пьяный был. И глаза у него были такие… ну, как у тебя… Я побежал, даже водку оставил, а он за мной. Пришлось отстреливаться.

После третьей поллитры Сашка хватал ружье и выбегал во двор.

– Ты кого боишься-то? – спросила как-то Райка.

– Никого, – удивился Сашка.

– А чего с ружьем на всех кидаешься?

Сашка не отвечал на вопрос. Райка думала, что бывший егерь, несмотря на вещдок – кабанью морду над стеной, – верит в снежного человека.

– Где Витя? – влетела Райка в дом Сашки.

– Нету, – сказал Сашка.

– А где? – опешила Райка.

– Нету. Да ты заходи…

– Он же у тебя был. Соседи видели, – не сдавалась она.

– Был. А сейчас нету. И не будет.

– Как не будет?

– Уехал он.

– Куда?

– На историческую родину, – торжественно сказал бывший егерь.

– В Израиль, что ли? – с перепугу спросила Райка. Понятие «историческая родина» у нее ассоциировалось только с одним местом на земле.

– Почему в Израиль? – обиделся за собутыльника Сашка. – В Молдавию.

– Как уехал? – не могла поверить в случившееся Райка.

– На рейсовом, в пять часов, – доложился Сашка.

– А мне что делать? – У Райки от такой новости пропала вся решимость.

– А тебе с Губановыми, мать, разбираться, – мудро заметил Сашка.

– А что мне с ними разбираться? – рассердилась Райка. – Я-то тут при чем?

– Ты ни при чем. А при нем…

– Алкаш, – обиделась Райка.

– Алкаш, – легко согласился Сашка.

Райка уже собралась уходить, как со двора крикнули:

– Сашка, Сашка!

– О, это к тебе, – обрадовался егерь.

– Ко мне? – опять растерялась Райка.

– Никто не знает, как слово наше отзовется, – тихо сказал Сашка.

– Алкаш, – опять разозлилась Райка.

Во дворе стояли Губановы – Руслан и Людмила. Райка еще посмеивалась над соседями, козыряя своей образованностью, – это ж надо было так встретиться. Губановы только улыбались в ответ. В принципе у них были нормальные, можно сказать, добрососедские отношения. Даже калитка была между двумя участками. Правда, ею давно никто не пользовался. Калитка заросла крапивой и малиной. Но осталась как символ.

– Рая, нам позвонили, – сказал, стараясь говорить спокойно, Руслан.

– Райка, ну ты, ты хоть понимаешь, ты… да мы же… – закричала из-за его спины Людмила.

– Людочка, подожди, – оборвал ее муж. – Рая, надо как-то решать вопрос.

Райка, увлеченная своим молдаванином, не знала того, что знали все соседи. Губановы собрались продавать свой участок в размере десяти соток и уже привозили покупателя. Продавали очень, очень хорошо и боялись поверить в собственное счастье. Покупатель уже и залог внес. Ждали только какой-то бумажки, нотариально заверенной. Руслан на радостях и машину себе присмотрел. Новую, из салона. Ту, о которой давно мечтал. А Людмила сидела на телефоне и трепала нервы турагентам. Она никак не могла выбрать, куда ехать – в Грецию, в Испанию или в Италию. Хотелось и туда, и сюда. А Руслан сказал: «Выбирай что хочешь. И не какие-то три звезды, а все пять. Гулять так гулять».

Губановых можно понять. Им теперь не только Греция с машиной не светят. Им теперь залог возвращать. А как возвращать? Нет залога. И на форс-мажорные обстоятельства не спишешь.

– Рая, нужно решать вопрос, – повторил Руслан.

Людмила продолжала заламывать руки и пыталась прорваться через мужа к Райке – чтобы выцарапать ей глаза, выдрать волосы и вообще убить. Но Руслан крепко держал жену, надеясь на Райкину порядочность и добрососедские отношения.

– Это не я, это Витька виноват, – сказала Райка первое, что пришло в голову.

– Да, но ты хозяйка, – спокойно, тоном психоаналитика сказал Руслан. – Понимаешь?

– Понимаю, – согласилась Райка, – но я не виновата. Меня вообще здесь не было.

– Моральный и материальный ущерб, – спокойно сказал Руслан. – Можно только материальный, без морального.

– А мне кто заплатит? За моральный? Витька? Нет его, слинял. Вон, у Сашки спросите, – закричала Райка.

– А нечего было… нашла с кем… с молдаванином… правильно… эта местная и то лучше… – прорвалась через мужа Людмила и все-таки вцепилась Райке в волосы.

– А тебе… – Райка пыталась отцепиться от Людмилы, – завидно… у тебя… и такого нет… и не будет…

Обе ругались матом так, что на крыльцо Сашка выбежал.

– Тетки, ну вы, б… даете, – с уважением сказал он.

– Ты у меня за все… заплатишь, – орала Людмила.

– Щас, раскатала губу… – орала Райка.

Руслан вцепился в жену, Сашка – в Райку. Мужики растащили женщин.

– Да отцепись ты, – сказала мужу Людмила.

– Да отцепись ты, – сказала Сашке Райка.

– Все, пора по домам, – сказал неосторожно Сашка.

Обе пострадавшие стороны посмотрели на него с ненавистью – домов-то не было.

Губановы уехали в Москву, но пообещали вернуться. Райка пошла к Сашке, который пообещал ей налить.

– Что мне делать? – спросила у Сашки Райка между четвертой и пятой рюмками.

– Мужик тебе нужен, – философски заметил Сашка, придвигаясь поближе к Райке.

– Точно, – обрадовалась Райка и стала набирать номер своего бывшего мужа.

В результате Райка провела ночь с Сашкой под мутным ненавидящим взглядом кабана. Потому что бывший муж обозвал Райку «местной этой». Райка обиделась, а Сашка ее успокаивал.

Витька сгинул, как его и не было.

Губановы участок все-таки продали. Не так хорошо, как хотели, но им уже было все равно – лишь бы не рядом с Райкой.

Первый звонок. Я теперь не мама, а родительница

Иду записывать ребенка в школу. Запись в первый класс начинается одновременно с весенним призывом в армию. Очень плохие ассоциации.

Я панически боюсь школ, хотя и поменяла их шесть штук. Стоишь, новенькая, перед классом, и от тебя чего-то ждут. Я до сих пор в таких ситуациях начинаю неадекватно себя вести. А эти вечные: «А голову свою ты дома не забыла?», «Интеллект на уровне плинтуса», «Мать у тебя вроде приличная женщина…», «Ты – жвачное животное, выплюнь жвачку, иди домой и подумай об этом».

Я пришла в ту школу, которая у нас около дома. На крыльце стерла помаду с губ и выплюнула жвачку – сработал рефлекс. Записала Васю в специальную тетрадочку и расслабилась. Но муж сказал, что школу нужно искать, как делают все нормальные мамаши. Вот жена его коллеги с декабря месяца ездит каждый день и все никак не найдет. А сын другого коллеги ходит на подготовительные курсы в две школы и собеседование проходить будет в две школы. На всякий случай.

В лифте я схватила за рюкзак соседского парня – пятиклассника. Он учится в какой-то суперспецшколе, и его родители заплатили десять тысяч евро за эту суперспец. Это мне консьержка доложила.

– Ну и как тебе? – спросила я мальчика.

– Запара. Деньги дерут, а хоть бы хрен толку, – сказал он так по-взрослому, что я его рюкзак отпустила. – Несправедливо там все, – добавил он уже нормально, по-детски.

– Дашку попросили на собеседовании быстро сказать слово «регулировщик», – рассказывала мне одна мама в школьном дворе. – А она не смогла быстро. У нас проблемы с логопедией. Но если заплатить две тысячи евро, то они помогут нам их решить.

– И что, заплатите? – спросила я, пытаясь про себя быстро сказать «регулировщик». Не получалось. Получалось «легулировщик».

– Конечно, это же копейки. А вы ходили на курсы? Нет? Тогда никаких шансов. Если только договариваться. А к психологу ходите? А английский знаете? Ну хоть человечка рисуете?

– Какого человечка? – не поняла я.

– Это тест такой. Нужно, чтобы человечек нормальным был – с глазами, ртом, носом…

Это наша боль. Вася не умеет рисовать. Муж смотрит на меня с осуждением – как будто это я виновата. У мужа в роду были художники. Его родной брат закончил художественную школу. Муж тоже рисует вполне профессионально. Я не умею рисовать, поэтому Вася не умеет из-за меня. Это единственное, что от меня перешло к сыну. Нет, Вася умеет рисовать человечков с пупками. Только если человечек – мальчик, то у него просто пупок, а если девочка, то Вася ставит ей еще две точки, обозначающие грудь. Единственное место, где соглашается рисовать мой сын, – на скамейке в парке. Там гуляет бабушка с внучкой. У этой бабушки всегда с собой набор юного художника – мелки, листочки бумаги, фломастеры, карандаши. Вокруг собираются дети. Бабушка раздает всем листочки. Вася рисует хуже всех, но всегда – в центре внимания. Дети рисуют, но постепенно перестают – все смотрят в Васин лист и спрашивают:

– А это что?

– Дерево, – отвечает Вася.

– А это?

– Пчелы.

То, что пчелы выглядят так же, как дерево, детей восхищает. Вася счастлив.

Другой рисунок.

– А это пчелы? – спрашивает один мальчик у Васи.

– Нет, это чайки, – отвечает Вася. Чайки выглядят так же, как раньше – пчелы.

– А это дерево?

– Нет, это лодка.

– А почему она похожа на дерево? – уточняет мальчик.

– Потому что она деревянная, – говорит Вася.

При этом Васины рисунки все просят взять на память. Вася решает, кому подарить. Муж, не выдержав позора, скрывается в кустах.

Пошла на собрание, где учителя выступали.

– Надо записываться к Тамаре Семеновне, – шептала одна мама другой. – Иди запишись, пока ее не разобрали.

Тамара Семеновна вышла выступать. В белой блузке с рюшами. Очень уверенная в себе молодая женщина с синими тенями вокруг пустых и недобрых глаз. Тамара Семеновна читала по листочку. Когда отрывала глаза, не могла собраться с мыслями. «Мы садим детишек вместе…» – сказала она. У мужчины в костюме зазвонил мобильный, Тамара Семеновна оторвалась от конспекта и строго постучала ручкой по тумбе.

Вышла выступать директор. Рассказывала про школу, про новые методики.

– Скажите, – мужчина в костюме встал, – по скольку сдавать, и я пошел.

– Вы думаете, мы оборотни с указками? – возмутилась директор. – Если вам безразлично будущее ваших детей, то можете идти.

Мужчина сел с понурым видом.

Мужу я сказала, что нас не возьмут ни в одну школу, потому что у нас нет десяти тысяч евро, мы не ходим к психологу, не знаем английский, не выговариваем «регулировщик», а про человечка я вообще молчу. Вася рисует два круга и четыре палки. Еще он считает, что комар – это еда, а не насекомое. Потому что кому насекомое, а лягушкам – вполне себе еда.

Муж сказал, что дочка его коллеги учит к собеседованию «Белеет парус одинокий», а сын друга в шесть лет сам читает «Гарри Поттера». И куда я, как мать, смотрю, вообще непонятно.

– Вася, каких ты знаешь детских писателей? – спрашиваю я, решив подготовить ребенка к школе.

– Булычев, – говорит Вася, и муж заходится в восторге.

Нет, Вася не читает Кира Булычева, он его слушает на диске. Засыпает, на мое счастье, через пять минут после начала прослушивания.

– А еще? – спрашиваю я. Вася смотрит на полку с книгами.

– Драгунский, – подсказывает муж, потому что всю последнюю неделю читал ребенку «Денискины рассказы».

– Нет, – говорит Вася, – он не писатель. Он мальчик. Про него папа рассказы писал.

– Но папа же его писатель, – не унимается муж.

– Тогда и моя мама – писатель. Она тоже про меня пишет, – говорит Вася.

– Нет, мама не писатель, – говорит муж и замолкает в ужасе. Потому что я сижу рядом.

Еще мне сказали, что ребенок должен уметь называть свой домашний адрес и имена родителей, желательно с отчествами. Караул.

– Вася, где ты живешь? – спросила я.

– На Земле.

– А точнее?

– Не на Венере.

– А еще точнее?

– Ну, мама!

– Вася, а как зовут папу с мамой? – не отстаю я.

– Каких?

– Твоих.

Ребенок смотрит на меня с жалостью. Он думает, что мама опять заработалась. Хотя я помню тот позор на паспортном контроле, когда мы уезжали в Турцию.

У меня было все с собой – и свидетельство о рождении, и свидетельство о браке, и доверенность от отца. Но пограничнице этого было мало.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросила она.

– Вася, – ответил сын.

– А фамилия?

Вася замолчал.

– Ладно. А как маму зовут? – спросила пограничница.

Вася посмотрел на меня.

– Маша, – тихо подсказала я.

– Не подсказывайте, – сказала мне пограничница.

– Вася, скажи, как меня зовут, а то нас не выпустят, – попросила я.

– Соня, – сказал Вася.

– Господи, почему Соня? – испугалась я. Пограничница смотрела на нас уже с интересом. – Я же Маша, ты же знаешь.

– Соня, – не сдавался сын.

Мы еще долго там стояли. Пока я судорожно объясняла представительнице власти, что сейчас утро и ребенок не проснулся и так далее.

– Вася, почему ты сказал, что меня Соня зовут? – спросила я, когда мы все-таки прошли.

– Мне Соня нравится. С которой я в теннис играю. Она самая красивая. И ты самая красивая, – объяснил Вася.

– Мама, тебя как зовут? – спросил Вася, когда мы проходили границу в обратном направлении.

– Маша, – ответила я.

– Как-как? – спросил сын минуты через две.

– Маша, – повторила я. На нас начинали оглядываться.

– Мама, скажи мне еще раз, как тебя зовут, а то нас не выпустят, как не хотели пропускать, – попросил ребенок уже перед паспортным контролем. Меня спасло только наличие документов.

* * *

Пошли на собеседование в школу. Я волновалась.

– С кем ты живешь? – спросила учительница.

– Один, совсем один, – ответил Вася.

– Как один? А мама? Папа?

– Нет, я один. Ни братика у меня нет, ни сестренки, ни даже собаки.

– А как зовут родителей?

– Папу – Андрюша, маму – Маша, дедушку – Вова, а бабушку – уважаемая Ольга Ивановна.

– А кем папа с мамой работают?

– Ой, папа читает газеты и журналы нюхает. Открывает и нюхает. А когда меня нет – я у бабушки, – папа и мою пижамку нюхает. Потому что скучает. Еще он по телефону все время разговаривает. И у него ухо от разговоров болит. Еще он все, что хочешь, может сломать. И пчел боится. И шмелей. Он кричит и маму зовет. А мама не работает. Только иногда по делам ездит. И за папой все чинит. И если пчела залетит, мама ее в форточку выгонит. Маму они не кусают. Маму все боятся – и папа, и мой брат, и пчелы.

– Мама с тобой сидит дома?

– Нет, дома она с компьютером сидит. И кофе пьет. А еще она гулять не любит и не ужинает. Только бабушке это говорить нельзя – она будет маму ругать и кормить. Бабушка всегда всех кормит. А если маму накормить, то она думать не сможет – у нее вместо мозгов еда будет. И она уснет. Хотя она и так раньше меня засыпает. Может прямо в одежде заснуть. А папа никогда не спит – он форточки регулирует от сквозняка и всех будит. Он всегда со мной мультфильмы в кинотеатре смотрит, а мама не смотрит. Она с приятельницей тетей Мариной кофе пьет и разговаривает. Ей с тетей Мариной интереснее, чем с мультиками.

– А ты кем хочешь быть?

– Сначала спортсменом. Потому что я много тренируюсь. А Соня на меня смотрит. Ей тоже шесть лет. Только мы иногда деремся. А потом я бензопилой хочу работать. Как дедушка. И дом Соне построю. Но бабушка говорит, что я буду премьер-министром Новой Зеландии.

– Почему Новой Зеландии?

– Не знаю. Бабушка знает.

– Вася, а какое время года на картинке?

– Весна, что ли?

– Почему весна? Посмотри внимательнее.

– На картинке все понятно, а на улице – непонятно. Все перепутано. То жарко, то опять одеваться надо.

После собеседования Вася вышел в коридор и начал носиться с другими мальчишками. Я стояла и смотрела. Ребята профессионально уходили от косяков, перепрыгивали через три ступеньки на лестнице, в последний момент на повороте огибали здоровенную кадку с цветком. Вася вляпался в стену, упал с лестницы, ударился ногой о кадку. Штаны сваливаются, рубашка наружу, весь красный.

– Мама, я так хочу в школу, – с восторгом сказал он, – почти так же, как собаку и братика.

Вот я никогда не хотела иметь ни братика, ни сестренку.

– Машенька, ты хочешь сестренку? – спросила меня моя мама, когда мне было лет пять-шесгь.

– Нет, – категорично заявила я.

– Почему? – удивилась мама.

– По тому что ей негде будет жить.

– Как это негде? А здесь? С нами?

– Ты имеешь в виду, в МОЕЙ комнате? Ни за что.

На этом тема была закрыта.

– Она вырастет у тебя эгоисткой, – говорила маме ее подруга тетя Света. – Машенька, а вот мама станет старенькой, кто ей будет помогать? – обращалась она ко мне.

– Я буду, кто же еще? – отвечала я.

– А если ты не сможешь? А так вас бы было двое. Ты бы не смогла – помогла бы твоя сестренка. Или наоборот. Или, например, тебе бы нужна была помощь, ты бы всегда к сестре обратилась, – убеждала меня тетя Света.

– А вам Виталик много помогает? И свою сестру вы ненавидите, – сказала я.

– Нет, она вырастет не эгоисткой, она вырастет чудовищем, – сказала тетя Света, которая всегда жаловалась на своего старшего сына и сестру. Сын был оболтус, не хотел учиться, не хотел работать и подворовывал деньги из родительского кошелька. Сестра тоже звонила только тогда, когда что-то было нужно. Чаще всего денег. К тому же моя мама работала юристом по хозяйственным делам. К нам часто приходили люди, которым она писала исковые заявления. Поскольку от меня ничего не скрывалось, то я с детства усвоила – когда речь идет о деньгах или имуществе, от родственников не стоит ждать ничего хорошего.

И в принципе тетя Света оказалась права – я выросла если не чудовищем, то эгоисткой точно – никогда не страдала от отсутствия в моей жизни близкого по крови человека.

Поэтому когда Вася стал просить «малыша» – братика или на худой конец сестренку, – впала в ступор. Я не знала, как на это реагировать.

– Вася, давай не сейчас. Ладно? – сказала я сыну. – Я сейчас работаю.

Вася кивнул. Я понадеялась, что он забыл. Не тут-то было. В кухонном ящике со столовыми приборами Вася нашел свои детские вилочку и ножичек. Я оставила их на память и все собиралась куда-нибудь переложить.

– Мама, а давай, когда у нас родится малыш, я ему свою вилочку отдам? – предложил Вася.

– Давай, – согласилась я и закатила глаза.

На следующий день Вася нашел на балконе пакет с детскими игрушками – я собиралась их отдать в добрые руки.

– Мама, смотри, мои игрушки, – радостно закричал сын.

– Да, Васенька, я хотела их отдать другому малышу.

– Какому?

– Вот у соседки есть мальчик маленький. Или еще кому-нибудь.

– Мамочка, не отдавай. Оставь, – закричал уже не радостно ребенок.

– Почему? Ты же добрый мальчик. И уже большой. Ты же в них не будешь играть.

– Оставь для нашего малыша. Пусть наш играет, а не чужой, – попросил Вася.

– Хорошо, – согласилась я и оставила пакет.

А еще через несколько дней я пыталась запихнуть в шкаф толстое ватное одеяло. Там же у меня лежали пакеты с Васиными детскими вещами. Я хранила все – ботиночки, комбинезоны, кенгурушку, стерилизатор для бутылочек, пледики, даже пеленальный столик. Не знаю почему, но отдать все это у меня не поднималась рука. Наверное, я все-таки хочу родить еще одного ребенка. И почему-то уверена, что будет мальчик. Иначе зачем я храню все это? Мальчуковое. Так вот, Вася увидел, что шкаф забит детскими вещами.

– Мама, у тебя в животике уже кто-нибудь завелся? – обрадовался он.

– Нет, Васенька, еще нет, – сказала я.

– Почему? Давай заведется. У нас же уже все есть, – показал Вася на пакеты.

– Вася, это так быстро не получается.

– Я подожду. Я научился ждать. Я ведь уже даже не кричу. Даже когда мультик не сразу начинается. Или если игрушку нельзя сегодня купить, а можно только через два дня. Я же жду.

– Вася, ты не сможешь сразу играть с малышом, – сказала я.

– Почему? – удивился Вася.

– По тому что он будет только есть, спать, какать, писать и плакать.

– А что он будет делать сначала – какать?

– Он будет пить, есть и сразу писать и какать. А потом уснет. А как проснется – заплачет.

– Почему?

– Потому что опять захочет есть, а потом – писать и какать.

– А потом?

Вася хохотал, пока я по двадцатому кругу пересказывала ему последовательность.

– А потом? – спрашивал сын. – Какать?

– Нет, есть, – отвечала я. Вася от хохота свалился на кровать. Я тоже смеялась, потому что сил уже никаких не было.

На улице сын всем встречным мамам и бабушкам с колясками сообщал, что будет делать его малыш – есть, спать и так далее. И спрашивал, делают ли так же их малыши в колясках. Мамы и бабушки устало кивали.

– Ну что, уже завелся? – спрашивал Вася каждое утро, когда приходил меня будить и залезал в кровать поваляться.

– Нет еще, – сонно отвечала я. – Вася, у тебя же есть брат. Зачем тебе еще?

– Он большой. А я хочу маленького. Как я был. А я какой был?

Это наш любимый разговор – я рассказываю Васе, какого размера у него были ручки, ножки, ноготочки.

– Как эта подушечка. На ней помещался, – отвечаю я.

– А потом? Как вон та подушка?

– Да.

– А сейчас?

– А сейчас ты мне уже почти по шейку.

– Давай померяемся.

– Давай.

Мы меряемся, у кого длиннее руки, ноги, пальчики. Вася все время выигрывает и жульничает.

– А малыш какой родится? – опять заводит старую песню ребенок.

– О господи, Вася, давай потом, пошли завтракать, – отбрыкиваюсь я.

Муж тоже хочет ребенка. Он уже даже имя придумал для мальчика. Только с девочкой еще не определился. Как будто ему больше думать не о чем. И даже его двадцатилетний сын от первого брака Ваня, который мне как родной, тоже хочет, чтобы мы кого-нибудь родили. Узнала я об этом случайно. У Вани появилась сумасшедшая любовь – Лиза, с которой он собирается жить долго и счастливо.

– Скоро ты станешь бабушкой, – пошутил муж.

– Не дай бог, – сказала я. – Ваня, пообещай мне, что я не стану бабушкой. Я еще не готова.

– Не, не станешь, – сказал старший, – лучше еще раз стань мамой.

– С ума сошел?

– А что, прикольно.

У меня был в запасе последний аргумент – Вася в этом году будет первоклассником.

– Психологи говорят, что не стоит планировать рождение второго ребенка, если первый идет в первый класс. У старшего будет психологический стресс.

– Не будет, – сказал муж.

– Почему это? – удивилась я.

– Потому что, пока он будет в первом классе, ты будешь ходить беременная.

Логика железная. Не поспоришь.

Я позвонила маме и рассказала про то, что вся семья хочет младенца. Я думала, что хоть она меня поддержит.

– Правильно, рожай. Хоть Васю почаще к нам на дачу будете привозить. Мы же скучаем. А вам будет чем заняться.

Поехали с мужем в «Детский мир» – покупать набор первоклассника. Моя приятельница Марина поехала с нами – помочь. Я волновалась, была не готова к тому, что ребенок идет в школу, и предпочла бы купить ему памперсы, а не портфель. Страшно как-то.

На последнее собрание в школу ходил муж – я болела.

Кстати, про болезни.

Я барышня нервическая и слабая здоровьем. В обмороки падаю. Все домашние уже привыкли и реагируют цинично. Моя мама, суя мне под нос нашатырь, приговаривает:

– Да, жена должна быть здоровая, а сестра – богатая. – Народная мудрость адресована зятю. Сестры у него нет, так что, согласно маминой и народной логике, он, видимо, должен менять жену. Мой муж вату мне в нос не сует. Я как-то потеряла сознание, где-то между комнатой и коридором, так он решил меня на кровать отнести. Чтобы на дороге не валялась. Взял на руки, выдохнул, поднял, понес. Ноги в проем занес, а про голову забыл. На скорости, потому что держать он уже не мог, долбанул головой об косяк. Я тут же в себя пришла. Голова кружиться перестала, потому что очень болела… Катя, которая у нас убирает, на мой жалостливый крик: «Катя, водички, плохо!» – просто оплевала меня. Она думала, как лучше – полить водой из бутылки или по щекам похлопать. Решила не рисковать – набрала в рот воды и плюнула, как плюют на белье, которое гладят. Так что я привыкшая.

Поехала к врачу, в солидный медицинский центр. Один знакомый посоветовал. Он там очень удачно сходил к урологу и был страшно счастлив. Я в подробности не вдавалась, чему именно он радовался.

Заплатила, села в очередь, спросив, кто последний? Два часа сидела, мужчин в костюмах разглядывала. Вот интересно: на прием к неврологу – одни мужики. А кабинет невролога – рядом с кабинетом уролога. Причем я сомневалась, что мне к неврологу. Думала, что туда только психические ходят. К концу второго часа, когда передо мной двое молодых людей в костюмах и при галстуках зашли без очереди, пошептавшись с медсестрой, я стала вполне себе психической. Наконец зашла.

– Вы Ирина Анатольевна? – спросила врач, не отрываясь от записей.

– Нет. Я Мария Владимировна.

– Ждите, тезка, – сказала доктор, – я должна принять по записи.

– Я не могу ждать. Я уже два часа жду, – сказала я, – у меня боли острые и головокружение сильное.

Это меня тетечка в регистратуре научила.

– Вы физическое лицо? – спросила тетечка.

– В общем, да, – не стала спорить я.

– У нас физические только с болью.

– Ладно, я тоже буду с болью.

С врачом-тезкой мы еще минут десять выясняли, с болью я или без.

– Вы могли бы меня за это время осмотреть.

– Я карту пишу.

– Что, я в обморок должна упасть, чтобы вы меня приняли?

– Нет, не упадете. У вас глаза не обморочные. Идите.

При этом доктор даже не подняла глаз от карты.

Я вышла и долго рыдала в туалете. Потом, рыдая, я пошла к главврачу и порыдала у него в кабинете. Потом главврач вызвал невролога на ковер и даже предложил свой кабинет в мое распоряжение – мол, смотритесь здесь, а я пойду.

– Не надо, ничего мне не надо, – уже истерически рыдала я, – так нельзя с людьми. Мы, мы… не пыль придорожная.

В общем, я хлопнула дверью и гордо ушла. Смысл? Узнала, что глаза бывают обморочные и необморочные.

На собрании говорили, что надо купить из школьных принадлежностей. Муж записывал в блокнотике и половину прочесть не мог. А что мог – звучало странно.

– Ластик, синяя ручка, пенал, краски, гуашь, – зачитывал он мне, – кисточки беличьи номер десять, можно девять, номер три, можно четыре, халатик, не фартук, бумага для рисования – не альбом, фломастеры. Все.

– А дневник? – спросила Маринка.

– Там оценки ставить не будут, – сказал муж.

– А тетради для домашнего задания? – спросила Маринка.

– Им не будут задавать, – прочитал муж в листочке.

– Вы вообще куда ребенка отдаете? – удивилась моя подруга.

– Ладно, – сказала я, – давай купим ему две тетради в клеточку и две в линеечку.

– Слушай, я у женщины, вон видишь, список подсмотрел для первоклассника, – шептал мне муж, – там двадцать тетрадей в клетку и двадцать в линейку. А еще она взяла такую подставку под книги и кассу цифр и букв. Может, нам тоже надо?

– А это что за зубочистки? – спросила Маринка, крутя в руках счетные палочки. – Пюпитр берете?

– Какой пюпитр?

– Ну эту штуковину под книги.

– Не знаю.

– Ладно, тогда возьми нотную тетрадь.

– Зачем?

– Не знаю. Смотри, какая прикольная.

– Ладно.

– Я нашел рюкзак. – Муж показывал мне рюкзак с собачкой. Собачка шла в школу. У нее был такой взгляд, что хотелось немедленно взять эту собачку, посадить в собачий домик и не выпускать в этот ужасный, злой мир.

– Нет, смотри, какой портфель. Ретро, – кричала Маринка из другого конца зала, – к нему еще и пенал есть, тоже в полосочку.

– Так, в школу идет Вася, а не вы, – заорала я.

– Что ты предлагаешь? – спросили они меня.

– У всех будут рюкзаки с самолетами, Джеком Воробьем или с Барби, а у Васи – собачка или портфель университетского профессора?

– Ты хочешь ему Барби купить? – осторожно спросила Маринка.

– Я не хочу, чтобы его дразнили, – крикнула надрывно я.

– Это у нее личное, – тихо сказал муж.

Да, личное. Я помню свой первый портфель – коричневый, с машинкой. Маме очень он нравился, а меня дразнили «такси на Дубровку».

– Я не хочу быть «такси на Дубровку», – рыдала я.

– Машенька, это машина времени, – успокаивала меня мама.

– Нет, я вообще в школу не пойду, – сказала я.

– Да не ходи. Ты все равно умнее всех, – согласилась мама.

Мама и сейчас наплевательски относится к образованию.

– Машенька, а вам обязательно Васю забирать с дачи в августе?

– Да, ему же перед школой надо все вспомнить, – не поняла я.

– А то бы забрали в октябре. Тут так хорошо.

– Хорошо. Но в школу дети идут первого сентября.

– Ладно, я его отведу в школу. Здесь, в соседней деревне есть. Пару раз съездим.

– Мама, что ты говоришь? Школа в деревне! Там учитель вообще есть?

– Не знаю, хочешь, узнаю?

– Не хочу.

– Ну и зря. Был бы ребенок на свежем воздухе, на козьем молоке, и нервная система в порядке…

– Мам, мы не сможем приехать. Надо Васе костюм купить и сменку и еще много чего, – говорила я по телефону.

– Что ему, ходить не в чем? – удивилась мама. – Или у вас ручки дома нет?

– Мама-а-а-а!

– Линейка, – напомнил муж в магазине.

– Бери три, – сказала Маринка и протянула мне деревянные линейки в любимом ею стиле ретро.

– Зачем три? – не поняла я.

– Затем. Ты что, линейками не дралась? А деревянные лучше, – объяснила Маринка и шмякнула меня по голове линейкой.

– Лучше б я одна пошла, – заорала я и долбанула ее в ответ портфелем.

– А это что? Набор окулиста? – спросила Маринка, рассматривая такие круглые белые таблички с разными буквами.

– Не знаю. Но все берут, – сказала я.

– Вася что, буквы не знает?

– Знает.

– Тогда на фиг.

– Куплю, если что.

Пошли искать костюм или что-то вроде того.

– Давай ему купим белую рубашку, джинсы и пиджак вельветовый, – предложила я. – Ой, смотри, какой галстук!

– Ага, – хмыкнула Маринка, – испорть ребенку жизнь.

– А что ему купить? Костюм-тройку?

– Да лучше сразу бархатные штанишки и бабочку. Чтоб не мучился. Его сразу убьют. А за вельветовый пиджак и этот галстук будут бить медленно. Да, не забудь про гладиолусы.

– Какие гладиолусы?

– Цветы такие. Дети с цветами идут на первое сентября, чтоб ты знала.

– Знаю я. У меня астры были.

– А у меня розы, – сказала Маринка.

– А у меня гладиолусы, – сказал муж и задумался.

– Это у него личное, – объяснила Маринке я.

Муж, тогда мальчик Андрюша, пошел первого сентября с гладиолусами. Красными, огромными, как ему казалось. И познакомился с мальчиком Мишей, тоже с гладиолусами. Они начали мериться, у кого больше. На торжественной линейке они подрались на гладиолусах и стали друзьями на всю жизнь. При этом муж все десять лет проходил в «приличных мальчиках», а Миша – в «хулиганах». Просто потому, что тогда, первого сентября, учительнице показалось, что Миша начал первым. А школьное клеймо даже туалетным «Доместосом» не сведешь. Впрочем, в мои школьные годы оба могли претендовать только на звание ботана.

Теперь муж меня тренирует. Несмотря на то, что Вася на даче, он будит меня в полвосьмого утра.

– Который час? – открываю один глаз я.

– Скоро ты будешь вставать так каждый день, – радостно говорит он, уже принявший душ и позавтракавший.

– А может, не надо? – спрашиваю я. – Можно я не буду вставать?

– Вот я так и знал, – говорит муж. – Вася – весь в тебя. Как я вас обоих поднимать буду? Надо скорректировать режим.

– Прямо сейчас будем корректировать? – пытаюсь закрыть глаза я.

– Надо что-то делать. Как мы будем в школу ходить? – сердится супруг.

– Я не буду в школу ходить. Я ее уже закончила. Вася будет.

– А кто его водить будет?

– Ты. Давай договоримся – ты водишь в школу, а я хожу на родительские собрания. Они обычно вечером бывают.

– Я так и знал… Я так и знал… – причитает муж.

– А почему книга называется «Вся la vie»? – спрашивали меня о первой книге читатели, знакомые, и даже мама спросила. У меня были готовы ответы про любимый французский язык, игру слов, моду на билингвальные названия…

– Потому что про жизнь, – отвечала я.

– А как назовешь продолжение? – спросил меня муж.

– «Не вся la vie».

– Нормально. Как в анекдоте, – одобрил он.

На самом деле это один из любимых моих анекдотов. К умирающему ребе приходят люди. Собралась толпа. Вдруг кто-то из дальних рядов спрашивает:

– Ребе, а что такое жизнь? – Вопрос передают шепотом по цепочке: «Что такое жизнь?», «Что такое жизнь?».

– Жизнь – это фонтан, – отвечает ребе, приподнявшись на кровати.

«Жизнь – это фонтан», «Жизнь – это фонтан»… – передает толпа по цепочке.

– А почему фонтан? – спрашивает еврей, который задал вопрос.

Толпа опять передает вопрос:

«Почему фонтан?», «Почему фонтан?»…

– Ну хорошо, не фонтан, – устало отвечает ребе.

Content

Маша Трауб
Не вся La vie

Большая жизнь маленькой редакции

Когда рассыпается пазл

Как прикрыть адюльтер и задушить мужа подушкой

Любовные сети. Счастье на «мыло»

Пионэры, дэбилы и рис «в пластмасске». Лагерные истории

Зе энд оф зе пенис, или Опять «отдохнули»

Женщина без прав, или Найти банкира

Райкин дом. Драма за забором

Первый звонок. Я теперь не мама, а родительница