Андрей Курков

Приятель покойника (сборник)

Приятель покойника

Глава 1

Если б я курил – было бы легче после каждого тихого, со стороны невнятного и непрочитываемого скандала выкуривать по нескольку сигарет, и дым, никотин, становящийся на время не то чтобы смыслом или запахом жизни, но чем-то отвлекающим, как воскуриваемый в свою собственную честь фимиам, помогал бы мне в очередной раз увидеть в дальнейшем моем существовании радость. Но я не курил с детства и думал, что начинать курить в тридцатилетнем возрасте – это уже точно проявление детства или глупости.

Дождь никак не начинался. Вечерело. Жена закрылась в ванной, но это было обычным принятием ванны. Я тоже иногда закрываюсь в ванной, хотя с чего бы я должен стесняться своей жены? Вот тут и вопрос, проясняющий причину, – мы давно уже далеки друг от друга. Вечером, ложась в постель, мы раздеваемся в темноте, а днем или при свете, принимая ванну, мы стесняемся своей наготы. Нагота здесь – это ранимость. Жена бы то же самое сказала. Но и я раним, и чаще всего раним ею. Мы уже не говорим об этом, хотя раньше пытались все выяснить и улучшить словами.

Казалось бы – осень, время уходящего тепла, начало сезона сохранения прошлого тепла во имя грядущей зимы, чтобы не замерзнуть. Время заклеивания окон и балконных дверей. Когда еще сама природа так способствует мыслям о восстановлении или укреплении уюта, физического и душевного. Но что сентябрь для нас? ничего. Мы молчим, разговариваем междометиями. Каждый сам для себя варим кофе и жарим яичницы.

Пора было это заканчивать. Уйти некуда – однокомнатную квартиру пополам не поделишь.

О любви прыгать с вышки в воду вспоминалось всякий раз при выглядывании из окна нашего восьмого этажа. Но это не давало необходимого импульса для прыжка. Я не был рожден самоубийцей. Жизнь вне, за пределами моего быта, мне очень нравилась. С каким-то легким замиранием в груди я проходил иногда вечером по Крещатику, пытаясь разглядеть лица вечерних девушек, ожидающих клиентов на скамеечках или у фонтана под кинотеатром «Дружба». В полумраке, в искусственном городском освещении они выглядели привлекательно, как изящно нарисованные, многообещающие силуэты, обычно бросающие какой-то карандашный взгляд с книжных мелодраматичных форзацев и обложек. Я легко представлял себя их клиентом или даже приближенным, другом. Но представлять себя – это еще далеко не быть. Мне многого не хватало – решительности, денег, свободы. Но они, как первая ласточка сошедшего с экрана американского образа жизни, дарили надежду на то, что и другие сладкие американские картинки оживут и замельтешат вокруг меня, тут, в Киеве. И я окажусь захваченным этим мельтешением, постепенно превращающимся в жизнь и вытесняющим жизнь прошлую, во всем временную и надоевшую каждой своей деталью, каждой составной частью, каждой газетной статьей, подробно ее же описывающей.

Глава 2

Будучи студентом иняза, я любил дружить с иностранцами. От них я учился и языкам, и какому-то другому пониманию жизни. Они так отличались от нас, как может отличаться белый гриб от ежика. Внутреннее наше различие могло сравниться лишь с каким-либо явным внешним, вроде вышеприведенного примера. У них было другое детство, другие игры. Они мне и рассказали об одной игре, которая в какой-то момент завладевает уже не первым и не десятым поколением детей, не знавших советского детства. Игра простая – надо составить цепочку из знакомых, которая выведет тебя, к примеру, к королеве Англии или к Маргарет Тэтчер – она в то время была более актуальна. Выходило, что почти каждый играющий мог через трех-четырех связанных между собой и с ним людей выйти на английского премьер-министра. Принцип до смешного простой – я знаю его, он знает ее, она знает еще кого-то, кто лично знаком с Ним или с Ней. Я пробовал тогда сделать то же самое и выйти таким образом на Брежнева или на Щербицкого. Не получалось. Цепочка просто не начиналась. И вот теперь вдруг, должно быть, из-за отчаянности моей жизни и моего быта, я понял, как надо играть в эту игру здесь, на нашей земле. Надо искать выход на убийц. Их много, они среди нас и некоторые из них особенно и не скрывают род своих занятий. Лет десять назад я знал как минимум двоих, уже отсидевших свое убийц – нормальных, общительных и даже готовых прийти на помощь. Правда, тогда они, убийцы, были другие – в них было больше романтики. Сейчас любые отношения строятся на деньгах и убийство стало для некоторых хорошо оплачиваемой профессией. Даже слово новое привнесли из английского – киллер. Это было похоже на продолжение американской традиции улучшения имиджа и названия неквалифицированных и непрестижных профессий. Помню, что уборщика улиц, или попросту – дворника – в Америке переименовали в инженера по санитарному состоянию городской среды. Но там причина для этого переименования была проста и понятна – придать дворникам больше самоуверенности и самоуважения. А у нас вышло по-другому. Просто получилось, что убийца высшей квалификации, работающий исключительно на заказах, получает звание киллера. Ну а тот, прошлый тип убийцы – бытовой, романтический – по пьянке и из ревности так и остается простым убийцей. Таких и ловят, и садят, в то время как киллер остается птицей неуловимой и невидимой.

Эти размышления сами вывели меня на вопрос, пытавшийся уже много раз достучаться из моего подсознания. Я ведь уже несколько лет искал выход из своей тупиковой жизненной ситуации. Но искал его больше в воображении, больше в своих фантазиях. А теперь выход напрашивался сам – выход не из ситуации, но из самой жизни. Для самоубийцы я был слишком жизнелюбив, но для жертвы я был то что надо. Прекрасный пример несправедливости судьбы: умный мужчина в расцвете сил и способностей да и еще убитый по чьему-то заказу! Репутация жертвы заказного убийства защекотала мне нервы. Я представил себе, как будут озадачены мои многочисленные знакомые, сразу решив, что они обо мне практически ничего не знали, ведь тот я, который был им знаком, с которым они пили вино и кофе, не мог и не должен был быть замешан в дела, за которыми следуют «разборки» или заказные убийства. Я представил себе, как всех их будет вычислять уголовный розыск, допрашивать, задавая десятки «крутых» вопросов. «У него были враги?», «Чем он занимался?», «Кто мог быть заинтересован в его смерти?» и так далее. Оставалось найти недорогого киллера, деньги на его гонорар, и уж тогда спланированное мною идеальное убийство станет очередной из неразрешимых загадок. Эффектный конец бестолковой жизни меня прельщал. А у загадочных убийств есть еще одна привлекательная черта – о них часто вспоминают и в газетах, и в книгах, вспоминают с подробностями и с именем жертвы – так что у меня будет реальный шанс остаться в памяти народной если не на века, то во всяком случае – надолго.

Глава 3

Осень запаздывала. Или у природы не хватало денег на красные и желтые краски, словно природа копировала печальное финансовое положение страны. Правда, стало прохладнее и по вечерам немного дождило. Но яркой картины увядания природы не получалось. Люди же увядали на глазах, а сам я – на собственных глазах в зеркале. Друзья звонили, чтобы сообщить, как им плохо. Я в ответ молчал, вынашивая, но скрывая от всех свою драгоценную идею идеального выхода из жизненного тупика.

Жена стала позднее обычного возвращаться домой, иногда за полночь. Раздевалась она в темноте и ложилась на свой край дивана под свое одеяло. Каждый ее приход будил меня и раздражал. А даже если и не будил, то раздражал еще сильнее. От нее не было никакого тепла, и сама мысль о женщине, не приносящей тепла, меня злила, особенно, когда я думал конкретно о ней, о той женщине, что была рядом.

Вечером в среду я сам решил задержаться в центре. У меня было немного денег и имелось довольно конкретное решение – как с ними поступить. Проще говоря – хотелось выпить. Но не соло, а как минимум дуэтом. Идеальная святая цифра «3» еще больше порадовала бы меня, если б, конечно, все трое были близкими знакомыми. Случайных попутчиков к станции «Выпивка» я не любил. К семи я приехал на Контрактовую площадь, где в одном из коммерческих магазинчиков замечал пару раз через стекло своего бывшего одноклассника Диму Самородина. Не встречались мы с ним со школьного времени, да и тогда, когда я наблюдал за ним через витрину магазинчика, – меня он не видел, обслуживая очередных покупателей. Поэтому казалось мне, что внезапная встреча для него будет радостной, тем более, что в школе мы ладили и ничто так не объединяет людей, как общее прошлое, будь то школа или тюрьма.

Мои размышления подтвердились. Как только я зашел в магазинчик походкой задумчивого покупателя, он меня узнал и окликнул. Между делом обслуживая покупателей реальных, он задавал мне массу вопросов о наших бывших одноклассниках, интересуясь, кого и когда я видел последний раз и кто что делает. Порадовать его я особенно не мог. За все годы у меня произошло всего-то пять-шесть случайных «транспортных» встреч с друзьями детства, о чем я ему и рассказал.

– Ты подожди полчасика, – попросил он. – Шеф заедет за выручкой, и тогда я закроюсь и можем здесь посидеть…

Я с радостью кивнул. Но ждать в магазине не хотелось, и я вышел прогуляться по Подолу.

Яркие огни, неоновые линии и буквы глуповатых названий кафе и ресторанчиков разгоняли вечернюю темень. Выйдя из света встречно-направленных реклам и огней, я уселся на скамейке возле памятника первому украинскому буддисту Григорию Сковороде. На соседних скамейках, пользуясь неосвещенностью памятника, целовались счастливые силуэты. Я один ни с кем не целовался возле памятника и из-за этого почувствовал свою ущербность. Чем я плох? Я еще молод, симпатичен, не толст. Меня еще можно считать привлекательным. Конечно, дело во мне. Ни одна женщина не подойдет ко мне первая с вопросом «Разрешите вас поцеловать?» Что со мной? Ведь еще лет пять назад я любил сам ошарашивать женщин подобными вопросами. А теперь?

Когда я вернулся в магазинчик – покупателей уже не было.

– Порядок, – сказал Дима. – Выручку забрали. Можем закрываться.

Он занавесил окна-витрины. Закрыл тяжелую металлическую дверь, и нас словно отрезало в этом магазинчике от окружающего мира, мы словно оказались в кабине космического корабля, только, судя по всем стоящим на полочках бутылкам, консервным банкам и прочему, это был как минимум западноевропейский корабль.

Дима усадил меня за пластмассовый белый столик, а сам отошел к полочкам.

– Что пьем? – спросил он.

«Все вокруг народное, все вокруг мое», – подумалось мне.

– Давай, не стесняйся! – подбадривал меня Дима, стоя у шеренги бутылок. – Я угощаю. Мне здесь в виде премии положены две бутылки в день, а если больше, то плачу со скидкой…

– Тогда виски, – сказал я.

Виски мы пили, как другие пьют водку, маленькими хрустальными стопочками в один глоток. Стопочки для этого временно сняли с продажи.

– Женьку Долгого я последний раз видел года три назад, – говорил Дима. – Он мясником работал в гастрономе у Оперного. А Чемерис в Волгоград уехал. Он полысел страшно за последнее время…

– А я как-то Галю Колесниченко встретил… – поделился я. – Тут же, на Подоле…

Допив виски, решили попробовать джин.

– Вообще-то его с тоником пьют, – говорил, открывая бутылку, Дима. – Но тоник сегодня весь раскупили. Ничего, он и так вкусный. Помнишь Мельничука из Б-класса?

– Помню.

– Ему два года назад вышку дали, но потом на пятнадцать лет заменили.

– А за что? – поинтересовался я.

– Уголовщина. У какого-то челнока выкачивал пять тысяч баксов и для острастки бросил ему днем в окно гранату, а там теща с малым была. Два трупа…

– Да, – протянул я. – Грязно.

Разговор перешел на созвучные теперешнему времени уголовные истории и ужасы. Мы открыли кипрские маслины и банку камчатских крабов. Под такой разговор пилось и закусывалось отменно. Круглое лицо Димы покраснело, глаза горели. Думаю, что и я выглядел не трезвее. Между делом поговорили о доходах – слово «зарплата» уже вышло из обихода. Дима заколачивал триста баксов плюс премиальный товар, который обычно выпивал и съедал в кругу друзей. Я, увы, материальными достижениями похвастаться не мог.

– Мой шеф тысяч пять-шесть в месяц имеет, у него еще пять точек на Подоле и один обменный киоск, – рассказывал Дима. – Но я ему не завидую…

– Слушай, а ты не знаешь, сколько киллеры заколачивают? – спросил я.

– А ты что, «Ведомости» не читаешь? В зависимости от важности объекта и пять тысяч, и десять тысяч баксов…

– А если объект не важный?

– А кому надо убирать такой объект?

Я пожал плечами.

– Ну, вроде как муж хочет убрать любовника своей жены… – предположил я.

Дима помолчал минутку, потом тоже пожал плечами.

– Это мелочевка, – сказал он. – Любовники ходят без охраны… Должно быть дешево. Может, баксов пятьсот… но серьезный профи за такую мелочь не возьмется… По крайней мере те, кого я знаю…

Я тяжело вздохнул и налил себе и Диме джина. В бутылке оставалось еще на пару стопочек. Алкоголь уже плыл вперемешку с кровью по венам и артериям, но в голове было светло, как днем.

– У твоей что, любовник есть? – спросил вдруг Дима.

Я кивнул, скорее автоматически, чем в знак согласия с предположением Димы. Но, в принципе, сомневаться в наличии любовника у моей жены было бы глупо.

– Конечно, есть, – подкрепил я свой кивок словами.

– У меня есть один парень… В общем-то, профи… – Дима заговорил тише, и я понял, о чем он говорит. – Если хочешь, я с ним посоветуюсь… Он порядочный, от близких даже аванса не берет… У тебя есть бабки?

Я снова вздохнул.

– Сейчас неважно с деньгами…

– Я тебе могу одолжить, это же дело серьезное… Вопрос семейной жизни… Так что, поговорить с ним?

– Да, – скоропалительно выдохнул я. И в подкрепление своей решимости еще разок кивнул.

Глава 4

Два дня спустя вечерком я зашел в магазинчик к Диме. Покупателей не было. Видимо, еще днем зависшая над Подолом морось, время от времени переходившая в дождь, разогнала людей по домам. Он сидел в ярко освещенном аквариуме магазинчика за прилавком и читал книгу.

– Привет, – крикнул я, заскочив в открытую настежь дверь. – Что читаем?

– А что читают в такую погоду? Конечно, Чейза. Как жизнь? согреться не хочешь?

Я кивнул.

Он вытащил из-под прилавка початую бутылку лимонного «Кеглевича», поставил передо мной хрустальную стопочку и наполнил ее. Налил и себе. Мы как-то по-деловому опрокинули стопки. Водка пошла удивительно мягко, словно в ней и градусов не было.

– Дамская! – уловив мое выражение лица, пояснил Дима. – Подожди, я закроюсь и тогда поговорим.

Он закрыл дверь, занавесил окна-витрины.

– Все олрайт! – усевшись на свое место за прилавком, сообщил он мне. – У него только ребенок родился… Он сам сказал, что ни в какие серьезные дела лезть сейчас не хочет… Так что твой любовник как раз к месту.

– И сколько? – спросил я.

– Хотел семьсот, но я с ним поторговался… ну и обещал, что ты сам подробно все подготовишь.

– Что подготовлю? – испугался я.

– Ну наводки разные. Когда и где он бывает. Может, фото сделаешь…

Я задумался о фото и вдруг сообразил, что в этот момент я действительно думал о некоем абстрактном, мною никогда не виденном любовнике моей жены. «Господи! – мысленно воскликнул я. – Речь идет ведь обо мне, о моей фотографии, о тех местах, где я бываю!..» Немного успокоившись и списав нерасторопность своей мысли на плохую погоду и «дамского Кеглевича», я заново включился в организованную мною самим игру.

– Так как? – выждав паузу, снова спросил Дима.

– Насчет наводок?

– Да.

– Хорошо. И фото будет. Так сколько в конце вышло?

– Четыреста пятьдесят баксов. Мы сначала на пятистах сошлись, но я почувствовал, что могу его еще немного дожать. Так что с тебя бутылка!

– А когда я с ним встречусь?

– Ты что! Зачем тебе с ним встречаться? Он тебе позвонит завтра вечером, а все необходимое как-то перешлешь ему.

После делового разговора другой разговор уже как-то не завязывался, и мы, заполняя паузы между стопками анекдотами, просидели еще с полчаса, прежде чем разойтись.

Когда я вернулся домой, жены еще не было. Я заварил себе чаю. Глянул на часы – было уже начало первого. В доме напротив светилось лишь несколько окон. На улице царствовала сырость. В желтых пятнах уличных фонарей блестел асфальт. Мне почему-то показалось жарко на кухне, и я открыл окно. Высунув голову, смотрел вниз на пустынную улицу. Смотрел минут пять, пока перед нашим парадным не остановилась старенькая красная иномарка, из которой вышла моя жена и какой-то мужик. Я уже было испугался, что они сейчас оба зайдут в парадное, но этого не случилось. Они поцеловались под освещавшим вход в парадное фонарем, и она зашла, а мужик, снова сев в свою иномарку, уехал.

«Вот, – подумал я, все еще глядя на вновь опустевшую улочку. – Должно быть, о нем я думал в начале сегодняшнего разговора с Димой. О его фотографии. Может, взять и переключить все это действительно на него? но тогда в этом не будет ничего оригинального. Банальная ревность. Да еще и неоправданная, ведь я уже давненько не люблю свою жену, к тому же с полной взаимностью. Нет, пускай живет, или точнее – пускай живут и радуются. Хотя, думаю, мое заказное убийство и на них подействует, и еще неизвестно как».

Скрежетнул ключ в двери.

– Ты еще не спишь? – равнодушно, но с некоторой долей удивления заметила моя жена.

– Чай пил и в окно глядел, – ответил я.

На это она уже не ответила. Прошла в комнату.

Я подождал, пока она выключила там свет, и тоже пошел спать.

Глава 5

Димин знакомый позвонил на следующий день вечером. Представился Костей. Дал мне два дня на фотографию и на «подготовку советов». Потом обещал позвонить и сообщить, как все это ему передать.

Утром я достал коробку из-под югославских ботинок, давно уже изношенных и выброшенных. В этой коробке хранились мои фотографии, начиная с традиционных голых младенцев и дальше, без всякого хронологического порядка, вперемешку. Но даже самые поздние из них были сделаны лет пятнадцать назад, в теплой тинейджеровской компании. После этого, видимо, никому я не был особенно нужен или же просто интерес к фотографированию у моих друзей пропал. Я отложил две фотографии, где я был изображен крупным планом. На одной – в Пуще-Водицком парке, с бутылкой белого портвейна, на второй – на пикнике где-то в Святошино, у костра, горящего черно-белым огнем. Подойдя к зеркалу и сравнив себя сегодняшнего с собой фотографическим, я понял, что передавать такие фото можно только в том случае, если я не хочу быть узнанным и найденным. Что же было делать? Где-то еще лежали восемь фотографий три на четыре, которые я сделал года три назад в несбывшейся надежде пойти на водительские курсы и получить права.

Выпив растворимого кофе и запихнув фотографии обратно в коробку, я направился к ближайшей фотомастерской.

Старик-фотограф замучал меня претензиями к моему подбородку.

– Вы хотите быть красивым, или для чего вы фотографируетесь? – наконец вырвалось у него, когда я что-то недовольное пробурчал.

Наконец, щелкнув аппаратом на треноге, он попросил прийти за снимками через три дня.

– Извините! – взмолился я. – Мне они нужны завтра. Обязательно завтра.

Он пожал плечами.

– Очень нужны?

– Да.

– Ну приходите завтра после обеда. Но что-нибудь принесите за срочность. Я ж деньгами не прошу – кому они сейчас нужны?!

Не возвращаясь домой, я пошел на трамвайную остановку. Решил поехать в центр и пошляться. Именно пошляться, как я, в принципе, шлялся всю жизнь. Без особой цели, не спеша, заходя в кафе и разыскивая в очереди знакомых.

Когда я уже был на Крещатике, понял подсознательную цель своего сегодняшнего шляния – мне нужно было «подготовить советы» для Кости. То есть сообщить ему, в каких местах и в какое время дня его будущий клиент бывает. Стало быть, надо было решить, в каких кафе чаще всего бываю я. Но в то же время определить эти кафе и потом ходить по ним, ожидая выстрела в спину или в затылок, было занятием не из приятных. Психомазохистом я не был. Надо было придумать для себя что-то более гуманное.

Я поднялся на Большую Житомирскую и опустился в кафе-подвальчик возле хлебного. Там было сумрачно и безлюдно.

Взял кофе и стал думать.

После третьей чашки мысли выстроились в боевой порядок и штурмом взяли поставленную задачу. Я даже сам загордился ими, словно они никакого отношения к моей голове не имели. Все гениальное просто – это было еще раз доказано. Я знал, что надо было делать, и наступившее в результате этого облегчение даже ослабило действие кофеина на организм. Я расслабился.

Мне оставалось теперь только выбрать кафе, в котором я хочу быть убитым, и время для этого эффектного события. Конечно, убивать в публичном месте – дело трудное. И исчезнуть потом, уйти незамеченным – тоже задача не из легких, но это уже не мои проблемы. Он профессионал – пусть это докажет. Хотя если его таки схватят и выяснят, что он просто убил любовника чьей-то жены, моя посмертная репутация сильно пострадает и смерть моя станет более анекдотичной, чем трагической. Нет, надо было создать ему все условия, чтобы он ушел незамеченным. Чтобы никогда не нашли моего убийцу и никогда не раскрыли причину преступления. Но как – нужна еще одна чашка кофе.

И я снова подошел к стойке.

– Снова двойную? – спросила «кофейница» Валя.

– нет, простую.

Я снова пил кофе, только в этот раз положил туда два кубика сахара вместо обычного одного. И снова думал, точнее, перебирал в мыслях все знакомые мне кофейни, выбирая ту, в которой вечером перед закрытием бывает поменьше посетителей. В этом подвальчике, в принципе, под вечер редко бывает больше двух-трех кофеманов, но здесь такие крутые ступеньки, что, убегая, можно себе шею свернуть.

Я поймал себя на мысли, что кроме всего прочего еще и о здоровье этого Кости забочусь, хоть и не видел его ни разу и не уверен, что в последний момент успею его увидеть.

Глава 6

Старик-фотограф меня не подвел. И фотография вышла ничего, просто портрет любимого актера. С едва прочитываемой и из-за этого какой-то загадочной улыбочкой и умным прищуром, в котором было что-то ленинское.

За окном шел вечерний дождь. Я сидел на кухне и наслаждался одиночеством. Пил чай из шиповника. Думал о сюрпризе, который я готовлю для своей жены. И совсем не думал о том, что наши отношения или их отсутствие перешли на новую ступень – она не ночевала дома прошлой ночью и только утром забежала, чтобы взять что-то или переодеться. Это было рано утром – я еще спал и больше слышал ее приход, чем видел.

В ее отсутствии сейчас было что-то райское, что-то гуманное по отношению ко мне. И этот вечерний дождь не был бы таким сентиментальным, будь она рядом или в комнате. Есть же люди, чье отсутствие вызывает радость или даже провоцирует ощущение счастья. Плохо, когда таким человеком оказывается жена.

Раздавшийся телефонный звонок не спугнул уютную атмосферу вечера. Звонил Костя.

Узнав, что все готово, попросил следующим утром положить конверт с фотографией и «наводками» в абонентский ящик номер триста тридцать один в двадцать пятом отделении связи, которое находилось в самом начале Владимирской, почти у Андреевской церкви.

После телефонного разговора я почувствовал сильную усталость, свалившуюся на меня внезапно и неожиданно. Захотелось спать. Вечерний дождь зазвучал убаюкивающе. Но перед тем как идти спать, я все-таки заставил себя взять календарик и листок бумаги. По календарику я выбрал день своего будущего убийства – следующий четверг. К этому дню недели я имел особые чувства. Когда-то в четверг я познакомился с одной девушкой и тут же пригласил ее в кафе. Дело было на Подоле, и после этого на протяжении счастливого года или чуть дольше мы с ней называли это кафе «четверговским». Оно располагалось в трех минутах ходьбы от Контрактовой площади. Как раз по трамвайной линии, ведущей к речному порту. Кафе, не имевшее и до сих пор не имеющее названия, сумрачное, с плохим освещением и двумя небольшими залами. Конечно, можно было бы выбрать «место преступления» и посимпатичней да и поприличнее. Но я остановил свой выбор на этом кафе.

На листке бумаги я написал: «Четверг, 12 октября, 18.00, кофейня по ул. Братской возле остановки тридцать первого трамвая в сторону Почтовой площади». Положив фото и записку в конверт, я с чувством исполненного долга лег спать.

Глава 7

Вторник

Утром я нашел на нужной почте комнату с абонентскими ящиками и бросил конверт в триста тридцать первый из них.

Жить мне оставалось два с половиной дня, и надо было решить, как их прожить, ведь оставшееся время моей жизни было уже настолько ограничено, что при небольшом усилии исчислялось в точном количестве секунд, не говоря уже о минутах и часах.

После почты возвращаться домой не хотелось. Погода стояла хорошая – наступила, видимо ненадолго, «золотая осенняя пора», желтые и красные листья, устойчивая бодрящая прохлада и отсутствие ветра при совершенно голубом небе. Если бы в раю наступала осень, она была бы именно такой.

По Андреевскому спуску я медленно пошел на Подол. Галереи и магазинчики только открывались. Самые громкие звуки на спуске порождали в этот момент мои туфли, ударяясь о булыжник мостовой своими дешевыми пластиковыми подошвами.

Не думая особенно о конкретном своем пути, я оказался в конце концов на Братской в том самом «четверговском» кафе. Благо, оно уже работало, и какой-то парень студенческого вида, забившись в угол, пил свой первый, должно быть, на сегодня кофе. Я тоже взял половинку и уселся за столик в другом углу. И вот тут уже задумался об оставшихся у меня для жизни минутах и часах. Захотелось взять лист бумаги и ручку и составить точный график или план дел и встреч. И чтобы не так, как обычно, чтобы хотя бы половину из этого плана вычеркнуть в знак исполнения. Но бумаги у меня с собой не было. Правда, в кармане пиджака лежала ручка.

Я посмотрел на парня, увидел у него дипломат.

– Извините, – обратился я. – У вас не будет листка бумаги?

Молча он достал из дипломата общую тетрадь и выдрал мне двойной лист.

Я уже положил листок перед собой, собираясь с мыслями, а он все еще копался в своем дипломате среди книг и тетрадей.

«Вторник, 10 октября», – написал я.

Потом глянул на часы. Половина одиннадцатого.

Что я могу сделать сегодня? Сейчас? Утро казалось бесполезным временем. Да и подумав о знакомых и друзьях, которых хотелось бы увидеть, я вдруг понял, что желание мое рождено сентиментальностью момента. Не было ничего важного в этих возможных встречах. Попрощаться? Но какой смысл – ведь я не должен знать о своей гибели! А встретиться как обычно, чтобы поболтать ни о чем, – такие встречи даже мне уже надоели. Может, встретиться с Ниной, с женщиной, которую я полуоставил перед своей свадьбой. Мы, правда, уже тогда были больше друзья, чем влюбленные, хотя это нам не мешало вести себя иногда, как ведут любовники. Это была какая-то затихшая и затухшая страсть, которую ни она, ни я не хотели забыть. И вероятно, потому, что мы помнили о ней, она и просыпалась иногда, бросая нас в объятия друг другу. После этого мы спокойно обсуждали за чаем ненормальность наших отношений и обещали попробовать в дальнейшем только дружить. Но все повторялось снова и снова. И в конце концов мы уже не виделись, а только перезванивались, но все реже и реже. Потом я видел ее случайно в обнимку с красивым и самоуверенным мужиком. Они выходили из венгерского кафе «Бон-Бон». Я тогда понял, что эта часть моей жизни окончилась. И сразу возникло какое-то успокоение. Я успокоился за нее. И перестал звонить ей, думая, что ей сейчас это не надо. Она тоже больше не звонила.

«Позвонить Нине», – написал я на листке и отпил еще кофе.

Листок раздражал меня своей белизной, своей незаполненностью. Все мои желания, вся моя внезапно возникшая бережливость к оставшемуся в жизни времени потеряла всякий смысл. Какие встречи? Какие звонки? Я никому не был нужен и мне никто не был нужен тоже. Это стало вдруг настолько очевидным, что мурашки пробежали по спине. Эта очевидность моей никчемности и ненужности в этом мире привела меня и к более положительным мыслям – мыслям о том, что принятое мною решение о собственном убийстве было единственно верным. Я взял еще кофе и уже хладнокровнее смотрел на ситуацию. И вычеркнул с листка этот не нужный Нине звонок. Теперь я был полностью свободен и мог посвятить оставшееся время только себе и никому больше.

Парень, сидевший в противоположном углу, поднялся и вышел, и я остался в кафе один. Барменша ушла в подсобку. Из-за темного интерьера в кафе было сумрачно. А на улице светило бесполезное в это время года солнце. Хотя, конечно, миллионы граждан радовались ему. Граждане привыкли радоваться бесполезным вещам. Я тоже.

Вечером в четверг я сяду поближе к выходу. Так будет удобнее.

Глава 8

Среда

В среду утром за окном комнаты плескался туман. Я, поднявшись на ноги, сразу же подошел к окну. Потом оглянулся, понял, что жена снова не ночевала дома. Это объяснило мое бодрое самочувствие. Предстояло как-то заполнить этот последний полный день моей жизни. Бродить по туману не хотелось, хотя туман, должно быть, был делом сугубо утренним.

На кухне я поставил чайник на плиту и уселся за стол.

«Вот и жизнь кончается», – подумал я и почувствовал в своей внутренней интонации какую-то подделанную старость. Словно с каждым днем, приближавшим меня к избранному четвергу, я становился все более неизлечимо больным.

Пить чай с туманом за окном – в этом было что-то от дорогой скандинавской лечебницы для неизлечимо больных, или это как-то Бергман прорезался в ассоциациях.

Снег в этом году выпадет без меня.

А вдруг именно грядущая зима будет бесснежной, а я этого не увижу?

Не велика потеря, впрочем. Это только сэкономит городу бюджет, обычно затрачиваемый на уборку снега.

Мысли мелочились в моей голове. Ничего высокого, ничего истинно философского. Словно и сам я всегда был мелким, неглубоким человеком. И теперь уж вправду единственное, что могло меня возвысить, если уж не в моих собственных глазах, то в чужих, это насильственная смерть. Звучит глуповато. Видимо, хороший сон и мирное пробуждение с последующим созерцанием первобытно чистого тумана пробуждают глупость или же по крайней мере вызывают банальнейшие мысли.

Неплохо бы в последний день написать несколько писем давно забытым знакомым. Что-нибудь о планах на будущее. Это и отвлечет от мыслей о четверге, и привнесет трагизма в день пятничный.

Не допив чай, я сходил в комнату за ручкой и бумагой.

«Дорогая Таня, – писал я в Москву молодой разведенной женщине, отдыхавшей когда-то в нашей компании в Крыму, после чего мы пару раз обменялись теплыми письмами. – Извини, что долго не писал. Жизнь в последние два года потихоньку разваливалась и вот наконец развалилась окончательно. Теперь у меня нет ни работы, ни семьи. Я вышел на стартовый «ноль», и передо мной опять все пути открыты. Молодым везде у нас дорога. О будущем начну думать через пару дней, а пока грущу о прошлом. Но грущу неискренне, а скорее из-за глубоко засевших в генах православных традиций. Даже не грущу, а скорблю. Это слово больше подходит. Думаю, что когда отскорблю, отгрущу и отплачу, то есть после девяти и сорока дней (или часов) начну собираться в Москву. Был бы очень рад увидеться, вспомнить о былом, о друзьях-товарищах. Будет время и желание – пиши. Адрес на конверте. Целую».

Письмо написалось удивительно легко, на одном дыхании. Думал было еще с десяток накропать, пока туман и так легко пишется, но вовремя остановился.

Телефон зазвонил. Пришлось вернуться в комнату.

Звонила жена. Сухим голосом предупредила, что заедет на машине со своим коллегой, чтобы забрать свои вещи.

– А машина у коллеги красного цвета? – спросилее я.

Она повесила трубку.

Не желая в свой последний день встречаться с женой и ее «коллегой», я быстро оделся и вышел на улицу.

Туман все еще заменял воздух. Медленно проезжали мимо по дороге осторожные машины, нащупывая путь желтыми фарами. Люди проходили мимо тоже как-то странно, возникая словно из ничего и тут же растворяясь в туманном молоке. Среда начиналась мистически, словно из этого тумана вот-вот должен был возникнуть другой, новый мир, в котором всем будет хорошо и куда смогут уйти все те, кто не прижился и не устроился в старом мире.

Я брел в сторону центра. Хотелось пройти как можно более долгий путь в тумане. Дойти до Подола, до Братской. Может, и не было никакого смысла в этом, но, помня челюскинцев и время героев и живя в этом совершенно противоположном времени, хотелось иногда совершать невидимую другими имитацию нормальной героической жизни. И вот в последнюю среду своей жизни я шел в тумане из одного конца города в другой. Шел, чтобы дойти и взять в награду за переход чашечку кофе. Тоже одну из своих последних.

Переход длился два часа с лишним. И честно говоря, уже зайдя в кафе и подойдя к стойке, я не почувствовал никакого торжества момента. Движение в тумане лишает человека ощущения пространства, а значит, лишает его и возможности оценить пройденный путь. Так оно и было.

Тусклый свет горел в кафе, а на улице было серо. Я уселся в угол за свой любимый столик. Похоже, что я был сегодня первым посетителем. «Кофейница» невидимо сидела за высокой венгерской кофеваркой и читала книгу. Отвлеклась она только на мгновение, чтобы сделать мне кофе. И снова уселась.

В кафе вошла девушка в кожаной кепочке и коротковатой темно-серой куртке, похожей на летную куртку старого образца. В руке у нее была большая папка для рисунков, а за плечом кожаный рюкзачок. Взяв кофе, она уселась по другую сторону прохода.

Мне очень захотелось поговорить с ней, познакомиться. Но ее сосредоточенность на своих мыслях остановила меня.

Я допил кофе и вышел из кафе. Пошел бродить дальше. В туман. Мои ощущения тумана, конечно, не были такими наивно-радостными и трогательными, как у Ежика-В-Тумане. Но все-таки бродить было легко, и мысли бродили в голове разные. Похоже было, что мой последний день окажется самым скучным в жизни, но это меня уже не огорчало.

Глава 9

Четверг

К вечеру среды туман немного рассеялся или же, слившись с темнотой, стал менее заметным. Когда я вернулся домой – настроение приподнялось. Я заметил отсутствие множества мелких предметов и деталей быта, унесенных бывшей женой. Она словно убрала после себя – и будильник на одной батарейке исчез, и всякие шкатулочки, щетки для волос. В общем, квартира показалась мне чуть роднее, чем была до этого. Я легко прошелся по ней, глубоко вдохнул воздух.

В ночь на четверг мне снились цветные сны. Я не запомнил ни одного из них, но ощущение цветности было настолько сильным, что, даже проснувшись, я все еще хотел закрыть глаза и продолжать смотреть их, эти незапоминающиеся сны.

Но надо было думать о другом. Надо было готовиться к вечеру.

Я принял ванну, побрился. Погладился. Я собирался так тщательно, будто должен был быть свидетелем на свадьбе. Приготовив одежду на вечер, я засел за утренний кофе.

Вечер пришел незаметно.

Вообще 4 часа дня можно было называть «вечером» только осенью или зимой.

Оставалось два часа жизни, и не было необходимости спешить, чтобы закончить какие-то дела. Не было дел, ни законченных, ни других. Все было завершено или же не нуждалось в завершении. И чувствовал я себя чуть ли не возвышенно – я наконец мог поверить в себя, в свою способность быть решительным и хладнокровным. Может быть, ради этого и не стоило организовывать трагический моноспектакль, но ведь задумал я его не для проверки своих способностей, а то, что способности все-таки «проверились», меня только радовало.

В карман куртки перед тем как выйти я положил паспорт, написанное письмо. Постоял в коридоре, размышляя, что еще взять с собой, чтобы тем, кто будет выворачивать карманы у покойника, было бы что вытащить и принять за ключ к разгадке преступления. Но в голову ничего не приходило.

На прощанье я хлопнул дверью и тут же почувствовал неловкость жеста.

Видно, все-таки я нервничал.

На улице было сумрачно и прохладно.

Выйдя на Контрактовой площади из метро, я остановился у памятника Сковороде. Посмотрел на сидящие вокруг него на лавочках парочки – что за странное место для зачинающихся романов и коротких лавсторий? Может, дух первого украинского буддиста Сковороды все еще витал над этим местом, привлекая сюда молодежь. Дух даже не столько буддиста, сколько первого отечественного хиппи, прошедшего пешком всю Украину и ее российские окрестности. Вот он, официально неосознанный идеал для новой украинской молодежи. Поднять бы его образ над массами молодых трудящихся, и пошли бы миллионы пешком по Украине и ее российским окрестностям!

Но время шло, и мне захотелось успеть выпить кофе. Благородная мысль – для некурящего нет смысла выкуривать последнюю сигарету, но для завсегдатая кофеен последняя двойная половинка кофе – это святое!

Меня обогнал трамвай, разливая по сумрачной Братской улице желтый жидкий цвет, который тут же впитывался в асфальт. Он повернул к Днепру, и снова стало темно. Только одиноко горящие окна домов выставляли свой слабый свет на улицу.

Оставался еще один квартал и полчаса времени.

Я замедлил шаг. На кофе мне понадобится не больше десяти минут.

Но кварталы на Подоле почти игрушечные – как не замедляй шаг, а через несколько шагов квартал заканчивается.

Я вошел в кафе. Тихо пел в его стенах Шуфутинский. Тихо потому, что звук был максимально прикручен. Мое место было свободно. В первом зальчике сидела компашка мужиков и распивала водку. Одна парочка прижималась друг к другу за угловым столиком. Из второго зала раздавался какой-то шум. Я взял свою половинку и сел на давно выбранное место. Снял с руки часы и положил перед собой. Пил кофе, хороший крепкий кофе. Будто «кофейница» знала, что это моя последняя чашка, и постаралась сварить кофе получше.

Оставалось пятнадцать минут жизни.

Я почувствовал, что у меня дрожат руки.

В кафе зашли две девчонки, заказали по пятьдесят граммов ликера.

– Только быстро, – предупредила их «кофейница». – Я сегодня раньше закрываюсь – у сына день рождения.

Я снова глянул на часы – без двенадцати шесть.

Допил кофе и взял еще одну половинку.

– Чего это у тебя руки дрожат? – спросила «кофейница». – Перебрал вчера?

Я кивнул, не желая участвовать в ее участии.

– Тебе не кофе надо, а чего покрепче, – посоветовала она. – Возьми «Кеглевича»!

– Денег нет.

– Тебе в кредит дам, – сказала она и налила мне сто граммов.

– Спасибо, – я взял кофе и сто граммов и вернулся за свой столик.

Было без пяти шесть, когда «кофейница» занервничала и стала всех торопить и выпроваживать. Мужики допили водку и без пререканий гурьбой вывалили на улицу. Из второго зала тоже вышли всякие люди в подпитии.

Я смотрел примерзшим взглядом на открытые двери, в которые все выходили, но никто не входил.

– Ну давай, не задерживай! – «Кофейница» стояла рядом, надо мной.

Я оглянулся – кроме меня и ее, в кафе больше никого не было.

– Я к тебе по-человечески, и ты тоже, пожалуйста, будь человеком, – дружелюбно говорила она. – У меня Васе сегодня восемнадцать. Надо успеть салаты сделать…

Я кивнул, доглотнул «Кеглевича», запил последним глотком кофе и пошел к выходу.

Уже «выплыв» лицом на улицу, я столкнулся с парнем в короткой кожаной куртке. Он хотел войти.

– Все! – крикнула ему «кофейница». – Закрыто.

Пропустив его на порог кафе, я отошел в сторону и с улицы слушал их разговор.

– Ну хотя бы сто граммов! – просил он.

Часы я сжимал в ладони. Было темно, и я вряд ли бы разглядел местоположение стрелок, но почему-то была у меня уверенность, что именно в эти секунды наступает шесть часов вечера. И действительно, откуда-то сверху донеслись удары настенных часов.

Я медленно шел назад, на Контрактовую. Я шел и слышал шаги идущего позади меня человека. Может, это был именно он? Может, именно с ним я столкнулся лицом к лицу на выходе из кафе?

Мое состояние можно было сравнить только с пронизывающей немотой. Не было ни огорчения, ни облегчения. Только страх при каждом услышанном шаге идущего позади меня человека усиливался. Я хотел, но боялся оглянуться.

Уже выйдя на освещенный поворот трамвайной линии, я оглянулся, но сзади никого не было.

Страх пропал, но пропали вместе с ним и все чувства. Снова воцарилась, разлилась по всему моему телу немота.

Я присел на пустовавшую скамейку под памятником Сковороде. Сидел и ни о чем не думал. Просто дышал.

Может, к шести часам моя душа покинула меня, оставив без чувств и мыслей. Ей, должно быть, не нравился мой план. Душа живет в человеке и не любит терять свое место жительства.

Смешная мысль пришла в озябший мозг – если душа прописана в моем теле, а тело прописано по определенному адресу, значит, у души – двойная прописка, что запрещено всеми нашими до сих пор советскими законодательствами.

Я даже улыбнулся.

И подумал об одиночестве Сковороды.

Некоторые люди рождаются, чтобы и после смерти оставаться одинокими.

Часы показывали двадцать минут седьмого.

Прошли первые двадцать минут моей незапланированной жизни.

Посидев еще с полчаса, я поднялся пешком на Крещатик, нашел подвыпившую начинающую проститутку и, пообещав ей заплатить утром, повез к себе.

Глава 10

Пятница

Ночью мне то снились кошмары, то вдруг прорезались какие-то идиллические картинки, и в зависимости от этого я то обнимал во сне девушку, имя которой, один раз услышав, сразу забыл, то отодвигался от нее на край. Утром проснулся с головной болью. Встал, оставив гостью крепко спящей. Сидел на кухне и пил растворимый кофе. Несколько раз заглядывал в комнату и удивлялся столь крепкому сну. Наконец уже заглянул, чтобы внимательнее рассмотреть свою гостью – ведь познакомились мы в полумраке, а если еще учесть, в каком я был прошлым вечером состоянии, то надо было удивиться смелости этой девушки. Мне самому вдруг стало страшно за нее – а если бы за пять минут до нашего знакомства ее бы увез к себе какой-нибудь маньяк-садист?

Мысли логично подошли к тому, что я совершил хороший поступок и, вероятно, спас ее от избиения или от чего-то пострашнее. Но тут я вспомнил, что утром обещал с ней расплатиться, и притом даже не стал слушать, какую сумму я должен буду ей отдать…

Стало как-то не по себе. И даже порадовался я ее крепкому сну. Но все-таки надо было что-то делать. Может, надо было где-то одолжить деньги, чтобы отдать ей. И снова – мысль о том, что мне надо раздобыть денег, чтобы заплатить проститутке, – эта мысль окунула меня в грязь, и я поморщился. Было, конечно, от чего поморщиться.

– Эй! – донесся из комнаты негромкий сладкий голос. – Эй, ты где?

Я появился в дверях и спросил:

– Кофе?

Она потянулась. На лице, усыпанном веснушками, заиграла улыбка. И совсем по-детски она кивнула. Приподнялась, рукой подсунула подушку под спину и так устроилась на кровати – полулежа-полусидя.

– Только у меня растворимый, – успел я сказать, исчезая на кухне.

Вода быстро закипела, и я сделал для нее кофе.

Она была красивой, слишком красивой для проститутки. И слишком молодой. Светло-каштановые волосы, немного пострадавшие от «химии», мелкими волнами сбегали до плеч, татарский разрез глаз, маленький острый носик. Тонкие, но яркие губы – я их целовал, наверно, ночью? не помнил, и было жаль, что не помнил я прикосновения к этим губам.

– Ты идешь?

– Иду, – ответил я.

Присел на краю кровати. Протянул ей чашку.

– А у тебя есть шоколад? – спросила она.

Я с сожалением покачал головой.

– Ну ничего, – она улыбнулась.

«Как же ее звать?» – мучился я вопросом.

– Ты извини, – заговорила она. – Ты хороший, но я не запомнила, как тебя зовут…

– Толя, – сказал я и тут же воспользовался моментом, чтобы извиниться перед ней в том же грехе памяти.

– Лена… Это по-настоящему, то есть по паспорту… А там я – Вика…

– Давай лучше будешь Леной…

– Хорошо, для тебя буду Леной…

Это утро закончилось под вечер.

– Я должна идти… – сказала Лена и пожала плечиками.

Я было заикнулся о деньгах, о том, что свято чту долги и что денег сейчас у меня нет…

– Забудь, – улыбнулась она. – Лена денег не берет. Вот если бы ты с Викой познакомился – пришлось бы 20 долларов положить… Пока!

Мы поцеловались на прощанье.

– Захочешь – найдешь, – сказала она уже с лестничной площадки, и застучали вниз ее каблучки.

– Лифт работает! – крикнул я.

– Ну и пусть работает! – крикнула она в ответ.

А за окном было темно. Осенний вечер стелил грусть, но мне не было грустно. Мне было радостно. Я думал, что это второе рождение или второе дыхание. Что-то второе, что-то дающее надежду на будущее…

Глава 11

Вечер

Около семи вечера зазвонил телефон.

Звонил бывший одноклассник Дима.

– Ты знаешь, там что-то сорвалось вчера… Ко мне Костя заходил. Он просил извиниться… У тебя есть сейчас время?

– Это единственное, что у меня есть, – улыбнулся я в телефонную трубку.

– Подъезжай, глотнем по сто граммов.

Я охотно согласился.

У Димы мы засиделись до полуночи. В занавешенном киоске было тепло и уютно – работал мощный обогреватель, и ощущение возникало такое, будто мы сидим у камина.

Выпив для разминки бутылку красного венгерского, мы принялись за лимонную водку «Николай». Она великолепно закусывалась печенью трески, и я подумал, что для ощущения богатства жизни надо действительно работать в коммерческом киоске или, по крайней мере, быть ближайшим родственником продавца. Правда, мне было достаточно быть бывшим одноклассником, но это чистое везенье. Многие люди не признают своих бывших одноклассников.

– Понимаешь, – Дима вернулся к серьезному разговору после небольшого прогрева лимонной водкой. – У него вроде часы барахлили. Короче, он попал туда только к закрытию… Вообще, он парень точный. Так что ты не дергайся, он дальше уже сам все сделает, это как долг чести. У них с этим строго. Все, я сказал – и забыли! Жизнь – классная штука. В ней всего много. Я вчера с одной девчонкой познакомился! – и Дима помотал головой, видимо, слов не хватало. – Она парикмахершей работает. Иногда вот так познакомишься – и жениться хочется. Может, и женюсь когда-нибудь. Надо сначала квартиру подкупить…

– У меня уже есть квартира, – вставил я. – Жена ушла.

– Вернется! – хотел успокоить меня Дима.

– Лучше не надо.

– Она же не выписалась?

– нет.

– Значит, это еще не твоя квартира. Понимаешь, вот когда у меня будет квартира и в ней никто, кроме меня, не будет прописан – вот тогда я хозяин.

С этим я согласился.

На прощанье он подарил мне бутылку «Кеглевича».

Мы закрыли киоск и вместе пошли к метро.

– Знаешь, – говорил он по дороге, – тут дело есть небольшое – можно денег заработать. Хочешь?

– Криминал? – спросил я.

– нет, не совсем. Хотя сейчас все – криминал.

– ну?

– Мой шеф разводится, ему нужен свидетель.

– Свидетель чего?

Дима почесал за ухом.

– Ну как тебе это… в общем, ты вроде как спал с его женой, понимаешь? надо быть в суде во время разбирательства и, если спросят, подтвердить. Мол, сам муж тебя застукал с ней или что-то в этом роде…

– Это же ложные показания.

– Дело ведь не уголовное, а гражданское. Да и как кто докажет, что ты с ней не спал? Она может отбрехиваться, но и она не докажет… А заплатят тебе так, что год сможешь по кабакам ходить и не работать. А?

Я задумался. Предложение было не очень заманчивое, но, с другой стороны, денег у меня не предвидилось, а тут вроде обещали не поскупиться. Конечно, выступать в таком деле свидетелем и еще брать на себя чью-то жену… Черт его знает…

– Если хочешь, я тебе устрою встречу с шефом, и он тебе сам все объяснит. Тогда и решишь.

– Хорошо. – Я обрадовался возможности отложить решение. Да и действительно, думаю, Димин шеф лучше знает, что ему нужно.

– Я дам ему твой телефон, – сказал Дима.

Мы попрощались.

Глава 12

Суббота

Знакомство с шефом Димы состоялось на следующий день. Утром он позвонил мне, а уже в три часа мы сидели у меня на кухне. Собственно, на моей кухне он сам меня угощал привезенной с собой водкой и закусками. Было ему лет сорок – высокий, гладковыбритый, типичный государственный служащий. Редкая проседь в коротких черных волосах. Усики, аккуратно подстриженные по линии верхней губы. Звали его Сергей.

– Она крученая, – рассказывал он, делая маленькие глотки водки, словно не здесь родился. – Достала меня – хуже не бывает. Я знаю, с кем она спит, но не хочу с ним связываться. Мне тут важнее моральный вопрос – я еще имею планы на будущее, надо поддерживать репутацию, понимаешь. От тебя, может, ничего не потребуется, но если потребуется – встанешь, скажешь пару слов. Главное – запомни: у нее на левой груди под соском большое родимое пятно, на заднице тоже. Это такие детали, про которые могут знать только самые близкие друзья. – Он усмехнулся.

Я слушал молча. Очень хотелось заработать денег и очень не хотелось вляпаться в какую-нибудь историю. Хотя я себе представлял, что много денег без риска не заработаешь, но здесь очевидного риска не было. Могло только возникнуть несколько неприятных моментов. Но моменты – они на то и моменты, чтобы быстро забываться и уходить в прошлое.

– Ну и самое главное, – Сергей потер свои ладони, словно у меня было холодно, – гонорар – тысяча баксов. Решай сейчас, дело для меня срочное.

Я сглотнул слюну. Мое заказное убийство стоило в два раза меньше.

– Даже если не придется выступать – деньги твои, – добавил Сергей.

Я кивнул.

– Ну раз согласен, тогда собирайся.

– Куда? – удивился я.

– Поедем, я покажу, где ты с ней спал. Расскажу, когда это было. Потом привезу тебя обратно.

Мы приехали на его «опеле» на Печерск. Он мне показал свою квартиру – там было где разгуляться.

– Это спальня. – Он распахнул двойную дверь с витражными стеклами. – Вот здесь ты трахал мою жену. Дело было в августе – я уезжал в Штаты. Запоминай. Вон на стене ее портрет… Да! Ее зовут Алина. Не забудь!

Над кроватью в красивой рамке висела цветная фотография симпатичной, но сильно накрашенной блондинки.

– Вот и все, пожалуй, – сказал он и вздохнул. – Суд в следующий понедельник, в десять утра. За тобой заедет мой приятель. Сиди дома и жди.

Потом он отвез меня домой, и я долго сидел на кухне. За окном было темно, можно было бы уже и спать ложиться, но чувствовал я себя слишком бодро и возбужденно. Поэтому вечер длился долго, может быть, до двух или трех часов ночи.

Глава 13

Дни после моей несостоявшейся смерти тянулись невероятно долго. Трудно было поверить, что всего два дня назад меня должны были убить – каждый день был безразмерен и не поддавался описанию. Вечер в Димином киоске и встреча с его шефом – были словно заполненные чем-то секунды в широком и бесполезном потоке времени. Мне и раньше нравилось отсчитывать время, ориентируясь на какое-то ожидаемое мною событие. Чей-нибудь приезд, свидание, просто письмо, о котором я знал. Конечно, я очень любил и неожиданные письма, но они относились к разряду случайностей, которые тем и хороши, что не запланированы. Сейчас мне надо было ждать понедельника, чтобы первый раз в своей жизни быть свидетелем. Точнее, лжесвидетелем – интересно исполнять первый раз в жизни не саму роль, а ее противоположность. В этом было что-то почти естественное для меня, словно так мне и было предначертано – исполнять противоположности нормальных ролей. Когда же я решил сыграть полноценную роль – роль жертвы заказного убийства, – случай – или же Некто другой – распорядился иначе, не дав мне исполнить задуманное. Что это было? Почему? Может, существует какая-то цензура Судьбы, позволяющая или же не позволяющая нам совершать поступки?

В понедельник я проснулся с облегчением – наконец наступил день, в который что-то должно было произойти. Я сел на кухне – не было еще и восьми утра. Заварил чай и сидел, ждал машину, которую Сергей обещал за мной прислать.

Громко тикали настенные часы.

За окном моросил дождь.

Продолжался мой самый нелюбимый месяц – октябрь. Революция здесь была ни при чем. Я не любил сырость.

Около девяти внизу просигналила машина. Я выглянул в окно и увидел у своего парадного «девятку». Понял, что это за мной. Быстро оделся и вышел.

Молчаливый шофер лет пятидесяти привез меня в суд. Там ко мне подошел Сергей. Сказал: «Стой здесь и жди. Когда все зайдут, будешь стоять за дверью, пока не позовут».

Я кивнул.

Двери суда открылись минут через тридцать, и оттуда вывалила под моросящий дождик толпа людей с неулыбающимися лицами. Одна женщина была подчеркнуто в черном. После этого кто-то появился в открытых дверях, махнул рукой, и Сергей, а следом за ним и другие зашли. Я зашел последним. Остановился перед дверью в зал заседаний.

– Проходите! – сказала мне молодая девушка, одетая под пожилую секретаршу во все длинное и клетчатое серого цвета.

– Я свидетель, – объяснил я. – Мне сказали тут ждать.

Она неожиданно улыбнулась.

– Это если б уголовное дело, а здесь можете заходить – просто сядьте поближе.

Я зашел и сел во второй ряд у дверей.

Заседание прошло быстро и для меня безболезненно. Правда, я успел понять, что жена Сергея разводиться не хотела. Но Сергей в самом начале заявил, что человек, с которым она ему изменяла, находится в зале и при необходимости даст свидетельские показания. Я долго потом наблюдал, как его жена нервно бегает глазами по рядам сидящих.

После заседания Сергей подошел ко мне и передал конверт. Вид у него был усталый, но удовлетворенный.

– Легко заработал, – сказал он и усмехнулся. Потом, не попрощавшись, отошел.

Я вернулся домой и пересчитал деньги – такой суммы у меня еще никогда не было. Тысяча долларов в купюрах по пятьдесят и по двадцать. Я несколько раз пересчитывал, раскладывал их по сотням на столе в кухне, потом снова складывал в одну пачку. Дрожали руки, но, наверно, дрожали они от радости. Теперь я был с деньгами и мог отдать долги. Правда, долги мои были мелочные – за «Кеглевича» в кафе на Братской, потом надо чем-то обрадовать Лену-Вику с Крещатика. И вроде все.

Я вытащил из пачки двадцатку, а остальные деньги завернул в кулек, потом в газету и спрятал под ванной – ведь у моей ушедшей жены есть ключи, и оставлять такой сюрприз для нее я не хотел.

Вечером я уже ехал на Крещатик. Первым делом прямо у метро разменял доллары, потом уже пошел искать Лену-Вику. В прошлый раз я нашел ее на скамейке около кинотеатра «Орбита». Я прошелся два раза до «Орбиты» и обратно, но так и не увидел ее. Пачка купонов грела в кармане ладонь правой руки, и я тоже зашел погреться в кафе-гриль по другую сторону от метро. Съел полкурицы, щедро политой кетчупом. Выпил сто граммов водки. Ощутил себя в меру замедленным и спокойным. И снова пошел гулять по Крещатику в поисках девушки, с которой было легко во всем.

Нашел я ее только к одиннадцати. Она выглядела несколько уставшей, но, заметив меня, обрадовалась. Мы взяли две бутылки «Амаретто», несколько шоколадок, кусок салями и поехали ко мне.

Пили, ели, говорили открыто и легко, каждый о своем. Я рассказал об ушедшей жене и о кофейном прошлом. Она – о своей любви к свободе и о ненависти к родителям и брату. Нам было хорошо и ночью, и утром. Долго не хотелось вставать. Потом я все-таки поднялся и принес ей кофе и шоколад. Мы оба никуда не спешили, но в какой-то момент возникла пауза-усталость, и она, будучи молодой, но все-таки женщиной, ощутила ее и начала собираться.

– Если хочешь, я буду тебе звонить, – сказала она, погладив телефонную трубку, мирно лежащую на старом черном аппарате.

Я с радостью согласился и написал ей на бумажке свой номер.

– Я бы на твоем месте поменяла замок в двери, – сказала она, уже выходя из квартиры.

Я кивнул. Мысль показалась мне разумной.

Она снова пошла вниз пешком. Я слушал ее шаги больше минуты.

Потом вернулся в квартиру.

Снова наступал ранний осенний вечер. Но теперь в жизни появился приятный момент ожидания, ожидания ее звонков.

Глава 14

Телефон зазвонил утром. Но звонила не Лена. Это был Дима с настоятельным предложением зайти к нему вечерком. Нехотя я пообещал.

За окном светило хилое солнце. Было сухо и, по-видимому, прохладно.

Посчитав оставшиеся от двадцатки купоны, я полез под ванну и вытащил следующую двадцатку.

Жизнь продолжалась. На завтрак у меня был чай с шоколадкой. Правда, хотелось мяса. Я нашел старую хозяйственную сумку, вытрусил ее в коридоре на пол – последний раз носил в ней картошку с базара больше месяца назад, – потом замел песок веником в угол у двери.

В ближайшем гастрономе я легко потратил остатки купонов. Этих остатков хватило на кило говядины, буханку свежего хлеба и пачку кефира. Уже дома, добавив к говяжьей косточке найденные на кухне пару картошин и три луковицы, я сварил свой самый легкий суп. Сварил и пошел в комнату. Просматривал старые журналы в ожидании грядущего аппетита. Он пришел около трех, и тогда я с удовольствием съел две тарелки супа, заедая толстой свежей горбушкой. Снова практически из ничего, из несложного супа с куском хрустящего хлеба возникло ощущение счастья.

И пришел ранний октябрьский вечер. Пришел не так, как приходил раньше. Без горящих уличных фонарей. Продолжалась очередная кампания по экономии электричества.

Я ехал на Подол, в кафе на Братской. Прямо на Контрактовой площади поменял доллары и снова с теплой пачкой купонов в кармане куртки шел вдоль трамвайной линии.

Из дверей и окон кафе выливался на улицу жидкий осенний свет. Вместе со светом вылетал из закрытых дверей смех и говор посетителей.

Очереди не было, хотя в первом зале все столики были заняты. Я заглянул во второй – там было где примоститься.

Подошел к стойке, заказал двойной кофе – полную чашку. И напомнил о ста граммах «Кеглевича», отпущенных мне в кредит.

– Тебя тут один парень разыскивал. Вроде твой одноклассник… – между прочим сказала «кофейница».

Я кивнул. Потом подумал о том, что «кофейница» не знает моего имени.

– А откуда вы знаете, что меня? – спросил я после минутной паузы.

– А у него твое фото было. Он теперь не в Киеве живет, проездом тут, вот и хотел найти…

Усевшись во втором зале с чашкой кофе, я понял, кто меня искал. Знакомое чувство немоты напомнило о себе. Задрожали руки. Я уже забыл обо всем, хотя прошло всего несколько дней. Отодвинув чашку, я оставил на стуле шарф и вернулся к стойке.

– Сто граммов «Кеглевича», – заказал я.

– Понравилось? – улыбнулась кофейница. – Тебе лимонного или дынного? Бери лучше дынный – вкуснее.

– Хорошо, дынный, – я кивнул. – А какой он из себя был, этот одноклассник?

– Обычный, – она пожала плечами, – невысокий, в темной кожанке. Ты не беспокойся, он тебя найдет. Ему кто-то то ли твой адрес дал, то ли сказал, где тебя искать…

– А он что, фотографию всем показывал?

– А сколько тут «всех» бывает? – снова пожала плечами барменша. – Человека три было, он им и показал. Он и сегодня заходил, но так просто, кофе попить. Сегодня про тебя не спрашивал.

Я вернулся к своему столику. Выпил дынного «Кеглевича». Сто граммов показалось маловато, и я взял еще двести.

Досидев до закрытия, я бродил около часа по Подолу, потом зашел в Димин киоск.

– Ну как у тебя? – спросил он.

– Нормально, – выдохнул я.

– Ты вроде «штуку» поднял, да? – сказал он, широко улыбаясь.

– Да, – я кивнул.

– Класс! На пустом месте! Так что теперь заживешь!

– Угу, – промычал я.

– Ты чё, пил уже?

– Немного.

– А со мной глотнешь?

Я снова кивнул.

Он достал водки. Закрыл двери и занавесил витрины. Налил.

– Теперь ты можешь долг отдать. Я бы подождал, но раз у тебя есть бабки, то лучше отдай сейчас…

Я попробовал сосредоточиться, но в голове висел пьяный туман.

Видимо, и в глазах моих было непонимание. Дима хмыкнул, выпил водки.

– Ты, видно, крепко сегодня ударил! Я про баксы, которые Косте отдал за твоего клиента, который жену у тебя увел. А вообще, если по-честному и по-деловому – ты мне еще десять процентов со штуки должен. Это же я тебе устроил…

Постепенно я понял, о чем шла речь. Я тоже выпил водки и решительно кивнул.

– Все отдам, – сказал я. – Завтра. Бабки дома.

– Мне что, – миролюбиво пожал плечами Дима. – Можешь завтра, можешь послезавтра. Как тебе удобно будет.

Было еще не поздно, когда мне стало плохо, и Дима нашел какого-то частника, согласившегося отвезти меня домой и даже помочь войти в собственную квартиру. Язык мой уже не ворочался, но в глазах время от времени появлялась резкость, и в один из таких моментов я увидел зеленую десятку, протянутую Димой водителю.

Глава 15

Около полудня меня разбудил телефонный звонок.

– Это Костя, – сказал мне молодой голос. – Все будет в порядке. Я его нашел.

Я кивнул. Смысл слов с трудом пробирался в сознание сквозь туман вчерашнего пьянства, густо висевший в моей голове.

Уже звучали в трубке короткие гудки, когда я понял, что Костя нашел меня, ведь игра, как оказалось, не окончилась, и даже когда я не думал о ней, она продолжалась.

После двух чашек кофе и холодной ванны я почувствовал себя лучше. Во всяком случае, я уже мог спокойно думать о происходящем. Думал я на кухне. Несколько раз выглядывал в окно и рассматривал с высоты своей квартиры фигурки прохожих, выискивая среди них молодого человека в черной кожаной куртке. Но люди внизу шли по своим делам, и никто не вызывал у меня подозрения.

Вряд ли, думал я, он станет появляться при дневном свете. И уж конечно, убивать меня на глазах толпы тоже не станет. Скорее всего это будет вечер или ночь, так что днем я должен чувствовать себя в безопасности.

Мне уже не хотелось умирать. Жизнь продолжалась, в ней появился маленький и никому, кроме меня, не видимый смысл. Наступила свобода выбора действий, и то, что я выбрал две недели назад – меня уже не устраивало. Я хотел жить дальше.

Успокоившись и немного придя в себя, я вытащил из-под ванны баксы. Отсчитал пятьсот пятьдесят для Димы – мой долг плюс десять процентов. Теперь я становился намного беднее, но и на эти деньги можно было какое-то время жить, не задумываясь о будущем.

На улице снова было солнечно и прохладно. По дороге на автобусную остановку я заметил, что на деревьях не осталось зеленых листьев.

В Димином киоске у прилавка стояла старушка в длинном сером пальто с облезлым воротником. Он ей показывал китайский водяной пистолет.

Увидев меня, Дима кивнул.

– У внучка день рождения… – бормотала старушка. – А что на пенсию купишь…

– Ну бери за двести пятьдесят тысяч, – сказал нетерпеливо Дима. – Пятьдесят тысяч я тебе уже скинул!

– Спасибо, спасибо, сынок.

Старушка достала из кармана пальто носовой платок, развернула его и, выложив на стекло прилавка пачку десятитысячных, стала медленно их перекладывать, считая.

Дима закатил глаза к потолку, потом глянул на меня.

– Двести тридцать… – сказала старушка и тут же спохватилась. – У меня еще по тысяче есть, тут, где-то в другом кармане…

– Не надо! – почти крикнул Дима. – Бери за двести тридцать!

И он вручил ей водяной пистолет, как раньше вручали советский паспорт достигшим совершеннолетия.

– Спасибо, спасибо, сынок, – бормотала старушка, выпятываясь из киоска.

– Ну достала! – вздохнул Дима. – Что у тебя?

Я вытащил пачку долларов и протянул ему почти так же, как он протягивал старушке водяной пистолет.

– Тут пятьсот пятьдесят. С процентами… – сказал я.

Дима снова вздохнул. Ему, видно, не понравился мой тон.

– Послушай, – сказал он. – Ты еще не в себе, что ли, после вчерашнего? Похмелиться тебе надо. А потом, ты мне должен меньше.

– Как меньше?

Дима покачал головой и нормально, по-человечески улыбнулся – мне из-за этой улыбки тут же стало неудобно, хотя я и не понимал, что я сделал неправильно.

– Смотри! – сказал Дима. – Четыреста пятьдесят – это долг.

Я кивнул.

– После этого у тебя остается пятьсот пятьдесят. Вот из этих денег десять процентов, понимаешь?

Я пожал плечами.

Дима хмыкнул.

– Я всегда был против двойного налогообложения, – сказал он.

Потом вытащил из-под прилавка початую бутылку венгерской «Палинки» и две хрустальные стопки. Разлил.

– Ты что, обижаешься на меня? – спросил он, глядя мне прямо в глаза.

– Нет. Со мной что-то не то в последнее время. Извини.

– Ну давай, – он поднял стопку. – Чтобы все у тебя было в порядке.

Мы выпили, и я почувствовал, как внутри у меня что-то стало налаживаться, что-то внутри приходило в порядок. Я никогда еще так явственно не ощущал внутренние перемены, как в этот день.

– Хочешь совет? – спросил Дима. – У тебя теперь есть баксы. Надо их раскручивать. Ты же не собираешься завтра умирать, а чтобы жить – всегда нужны бабки. Понимаешь? Есть несколько вариантов. Самый ленивый из них – отдавать баксы под месячные проценты. Только не во всякие там трасты и фонды – эти сбегут с твоими баксами через месяц. Есть люди, я тебя познакомлю, нормальные люди. Они берут у тебя баксы под десять процентов в месяц, а сами отдают лохам под залог недвижимости под пятнадцать процентов. Понимаешь? Если лох платит проценты, то тебе – десять, а им – пять. Если лох не платит, то его хату или гараж забирают и продают. И тогда тебе все равно десять, а им двести. Но это их работа, а ты ни хрена не делаешь. Сидишь только и книжки читаешь. А?

Я кивнул и пообещал подумать.

– Когда ты уже начнешь жить по-человечески? – вполне миролюбиво заметил Дима и налил по второй стопке.

Еще засветло я вернулся домой. Вытащил из кармана баксовую «сдачу», полученную от Димы, и оставил на кухонном столе. Потом уже разделся.

Мне теперь надо было бояться темноты. Это я уже понимал.

В самой ситуации, мною же созданной, был какой-то горький юмор. Из-за случайности я продолжаю жить, но за мной продолжается мною же организованная охота, которую я не знаю, как отменить. И можно ли отменить? Можно ли рассказать Диме обо всем? Тогда, может быть, он сам доплатит Косте или кому-нибудь, чтобы довели дело до конца, ведь выходит, что я его дурачил с любовником жены, дурачил Костю, играл с ними, как с шахматными фигурами. Нет, надо было находить другой выход или же просто затягивать игру и таким образом продлевать день за днем свою жизнь. Но и это мне не нравилось. Хотя теперь я дорожил каждым днем своей жизни.

На улице начинался вечер. Мне хотелось поехать на Крещатик, найти Лену и привезти ее домой. Но больше хотелось жить, и я просто сел в кресло у телефона и стал ждать ее звонка.

Она действительно позвонила примерно через полчаса. И даже согласилась приехать, только попросила встретить ее у выхода из метро. Я пообещал и только потом, когда уже трубка лежала на аппарате и до встречи оставалось полчаса, подумал о том, как легко я дал это обещание. Видно, продолжалась еще инерция ощущения безопасности жизни. И инерция эта была настолько сильна, что, даже одеваясь, я не чувствовал страха перед выходом на вечернюю улицу, где меня за любым деревом или углом мог поджидать молодой человек в черной кожаной куртке.

Но, уже идя к автобусной остановке, я чувствовал кожей этот страх. И уши мои улавливали самые обычные вечерние шумы с каким-то подчеркнутым подозрением к ним. Какие-то двести метров от парадного до автобусной остановки лишили меня энергии, и на лбу выступил пот, будто я не прошел это расстояние, а пробежал из последних сил. В автобусе я отдышался. До метро было десять минут езды.

Возвращаясь под ручку с Леной с автобусной остановки домой, я чувствовал себя увереннее. Идти вдвоем было не так страшно.

Всю ночь мы любили друг друга с перерывами на разговоры в темноте. В этой темноте мне было очень уютно, даже когда мы оба молча лежали, прижавшись друг к другу.

– А ты бы на мне женился? – спросила вдруг Лена с иронией в голосе.

– нет, – ответил я. – Я бы тебя лучше удочерил.

– Тогда бы тебя посадили, – засмеялась Лена.

И ее звонкий смех, чуть приглушенный темнотой, звучал сладко и успокаивающе.

Я долго думал уже под утро, когда она мирно спала, свернувшись по-детски калачиком, думал о причине возвращения ко мне самоуверенности в те моменты, когда Лена находилась рядом. Наверно, я воспринимал ее, как своеобразного ангела-хранителя, или же смесь этого ангела с телохранителем. Ее доброе чувство охраняло меня, создавало вокруг меня какой-то защитный невидимый слой. Словно она была моей биосферой. Видно, она чувствовала то же по отношению ко мне.

– Ангел-телохранитель… – прошептал я и улыбнулся. Это сочетание мне понравилось, оно несло в себе соединение добра и защиты, добра и силы.

Я протянул к ней руки, не обращая внимания на ее сонные протесты, повернул ее к себе и обнял. И заснул, чувствуя себя в полной безопасности.

Глава 16

Днем, оставшись один, я снова и уже всерьез задумался о своей безопасности. Чтобы мысли работали конкретнее – вышел и купил в киоске у гастронома свежую газету объявлений. Нашел раздел «Услуги». Там, среди десятков сантехников и укладчиков паркета, я нашел две охранные фирмы. Рука потянулась к телефонной трубке. Я набрал первый номер.

– Алло, фирма «Топсан», – пропел приятный женский голосок.

– Извините, – сбивчиво заговорил я. – Мне может понадобиться телохранитель… Что для этого надо?

– Вы можете подъехать к нам, и мы с вами заключим договор.

– А сколько это будет стоить?

– У нас разные расценки, в зависимости от конкретных охранных услуг. Начиная от пятидесяти долларов.

– В месяц?

– В день, – поправила меня женщина.

Я поблагодарил ее и опустил трубку на место. Платить пятьдесят долларов в день за собственную охрану не имело смысла – хватило бы на дней семь, а потом что?

Я вздохнул. Уселся в кресле поудобнее и стал просто просматривать газетные объявления. Объявления оказались хорошим успокоительным средством – когда я их читал, возникало ощущение совершенно нормальной жизни – кто-то строил дома и дачи, кто-то другой разводил нутрий, третий выращивал редкие сорта роз и предлагал их семена по почте всем желающим. И даже в разделе «Одинокие сердца» все были хорошие, непьющие и некурящие и искали себе таких же. Мир вырисовывался настолько идеальным, что хотелось быть его вечным жителем.

Ознакомившись с желаниями людей купить то, чего у них нет, или продать то, что есть, я внезапно набрел на объявление совершенно иного свойства, выбивавшееся из общего бюргеровского контекста.

«За крупное вознаграждение готов выполнять поручения, связанные с риском для жизни».

Вместо телефона был приведен только адрес: Ирпень, Советская улица, 87.

Уже следующим утром в стоячем грязном вагоне электрички я приехал в Ирпень. Быстро нашел Советскую улицу и пошел по ней, сверяя свой путь с номерами домов.

Минут через десять я остановился перед калиткой, на которой висел нужный мне номер. Дом оказался глубоко во дворе, за старым неухоженным садом, и тоже был старый и неухоженный. Обойдя его, я нашел входную дверь, обитую жестью. Постучал.

Через минуту в доме возник какой-то шум. Что-то стеклянное упало и покатилось по деревянному полу. За дверью послышались шаги.

– Кто? – спросил сиплый мужской голос.

– По объявлению.

Дверь открылась, и из проема выглянуло опухшее небритое лицо мужика лет сорока с лишним. Он вдохнул свежий уличный воздух и как-то приободрился.

– Заходи! – сказал. И сам, повернувшись, пошел в дом.

Я закрыл за собой дверь на задвижку и пошел следом за ним.

В комнате стоял затхлый запах. Все поверхности были покрыты кружевами. На стенке висел парный фотопортрет стариков.

– Ну? – спросил меня уже усевшийся за покрытый такой же кружевной белой скатертью стол хозяин.

Я подошел, протянул ему руку. Сказал: «Толя».

– Ваня, – сказал он. – Ну?

Его нуканье меня начинало раздражать. Но я решил сдержаться и сразу перейти к делу.

– Меня хотят убить, – сказал я.

Он хмыкнул.

Мне показалось, что в более глупой ситуации, за исключением, пожалуй, только той, в которой я уже находился, я еще не бывал. Я встал из-за стола, чтобы развернуться и уйти.

– Ты чего? – удивленно просипел Ваня. – Я ж тебя слушаю…

– Давай лучше я тебя послушаю, – предложил я. Благо, настроение ухудшалось, и в таком настроении легко было быть грубым.

– А чё тебе рассказать?

– Расскажи про себя, что ты можешь делать.

– Я все могу… Я в армии прапором был, в Афгане… Я уже грузы сопровождал, машины из Германии перегонял, в разборки ходил…

Интересно, что его сиплый голос очень подходил к его внешности и даже к одежде, которой, правда, на нем почти не было – только тельняшка и «динамовские» спортивные брюки с двумя белыми лампасинами.

– А ты понял, что я сказал?

– Да, – выражение лица Вани было уже серьезным и деловым. – Понял. Могу взяться.

– За сколько?

Ваня пожевал губами, окинул взглядом меня, мою одежду – видно, вычислял, сколько с меня можно запросить.

– Ну, если без подстраховки… пятьсот зеленых.

– Много, – сказал я.

– Ну четыреста… – просипел он, глядя мне прямо в глаза.

– Могу триста пятьдесят, – предложил я голосом очень уставшего человека.

Торговаться я научился на частниках, подвозивших меня от метро к дому.

– Ладно, – согласился Ваня. – Рассказывай.

Я не стал его утомлять всей предысторией. Наоборот, сказал ему, что это старые счеты, которые со мной хочет свести один бывший партнер по делам. Описал его со слов барменши.

– Так чё, он в кафе тебя поджидал, значит, – задумчиво закивал Ваня. – Ясно. Хорошо. Аванс будет?

Я отрицательно мотнул головой.

Это его не очень огорчило.

Он сидел, поглаживал рукой свою небритую правую щеку и думал.

Минут через пять его худое лицо еще больше вытянулось, он задумчиво сдвинул брови, посмотрел на потолок. Полез рукой под тельняшку, почесал себе левую ключицу.

– Все ясно, – просипел он.

– Что? – спросил его я.

– На живца надо.

– На какого?

– Ну ты ему нужен? Значит, на тебя его и брать надо…

Логика в его словах была, но смысл мне не нравился.

– Понимаешь, если он где сидит и затаился, то на меня он не выйдет, я для него – пустое место. А на тебя он выйдет. Ты ему нужен.

– А если он успеет?

– Это моя забота, – оборвал меня Ваня. – План готов. Завтра покажешь это кафе и на месте все решим.

Мы договорились встретиться на Подоле в одиннадцать утра и на этом расстались.

Глава 17

Ваня, несмотря на свою внешность и место жительства, оказался пунктуальным. Ровно в одиннадцать он подошел ко мне. Сам бы я мог его и не узнать – одет он был в джинсы и в полнившую его зеленую пуховую куртку. Даже его лицо выглядело свежим, может, из-за выбритости.

– ну? – сказал он вместо приветствия.

Я кивнул.

И мы пошли на Братскую.

Кафе только открылось, и «кофейница» попросила подождать минут десять, пока нагреется кофеварка.

– Может, пока по сто граммов? – предложила она.

– На работе не пью, – отрезал Ваня.

Я присел за «свой» угловой столик. Ваня прошел во второй зал, вернулся. Сел рядом.

– Угу, – пробурчал себе под нос.

Потом посмотрел на меня.

– Я скоро вернусь, – сказал и вышел.

Я остался один в кафе. «Кофейница» ушла во внутренние лабиринты. Негромко гудела, нагреваясь, кофеварка.

Двери на улицу были закрыты. В этой тишине и сам я старался даже тише дышать.

Вдруг раскрылась дверь – я вжался в стену – и в кафе заглянул мордатый мужик в грязной бежевой куртке и вязаной черной шапочке на голове.

– Валя! – крикнул он.

«Кофейница» выплыла из подсобки.

– Тебе водку завозить сегодня?

– Нет, еще есть. Привези ящик «Амаретто».

Мужик кивнул и вышел.

«Кофейница» проверила кофеварку.

– Тебе двойную? – спросила меня.

– Да.

– А приятелю твоему?

Я пожал плечами.

– Придет, тогда уже…

Я взял со стойки свой кофе.

Тишина раздражала. Я чувствовал себя напряженно, и это напряжение сковывало мои мускулы, мои руки, мое лицо, словно они были обморожены.

Над чашкой поднимался пар.

Чего-то не хватало здесь. Отсутствовало то, чего я не любил, но к чему привык, потому что это нечто было составной частью кафе, как водород – необходимой составной частью воды. Наконец я понял, что это.

– Валя! – позвал я «кофейницу» первый раз по имени.

Странно, что на протяжении стольких лет она была для меня безымянной!

– Валя! Поставь музыку!

– Шуфутинского? – спросила она совсем по-домашнему.

– А что еще есть?

Она наклонилась к магнитофону. Я услышал, как она взяла в руки несколько кассет.

– Аллегрова, – читала она, не поднимаясь над стойкой. – Алена Апина, Киркоров, братья Гадюкины…

Набор был очень патриотичным.

Я выбрал Апину. Мне нравились ее телевизионные веснушки.

– Только не очень громко, – попросил я.

– «Два кусочека колбаски…» – запела певица, и напряжение меня отпустило.

Я отпил глоток кофе. Полегчало.

Снова открылись двери кафе, но я уже не испытал того испуга, что в первый раз.

Вернулся Ваня. Сел напротив.

– Кофе будешь? – спросил я.

– нет. Пошли!

– Сейчас, допью.

Ваня терпеливо ждал. А я не хотел допивать кофе одним глотком.

Когда мы вышли из кафе, Ваня повел меня во двор соседнего дома. В этом заброшенном дворе лежал остов «жигулей», за ним был мусорник, а дальше, за мусорником, стоял выселенный трехэтажный дом, видно, уже не надеявшийся на капремонт. Одни лишь внешние стены и кучи осыпавшихся перегородок, балок и кирпичей внутри.

Тут Ваня остановился.

– Слушай, – сказал он. – Мы будем теперь каждый вечер с пяти и до закрытия в кафе. За разными столиками. Если он появится, ты выходишь и идешь как бы отлить. Сюда, в это место между мусорником и домом. Он выходит за тобой, я – за ним. Ясно?

Я кивнул.

– И еще. Сразу на месте полный расчет, чтобы я тебя уже не видел. Носи бабки с собой.

Эта идея, как, впрочем, и сам план, мне не нравилась, но было видно, что спорить с Ваней не имеет смысла. Теперь он командовал, и казалось, он знал, что надо делать, лучше меня.

– Когда начнем? – спросил я.

– Сегодня. Зачем растягивать. Лишний раз на электричке трястись! В пять вечера – в кафе.

Я поехал домой. Принял ванну и пообедал.

Прилег отдохнуть.

Лежал и думал о вечере. Об этой ловле «на живца». В самом этом выражении было явное неуважение к «живцу», то есть ко мне. Я был чем-то мелким, вроде «червячка», на которого хотели поймать крупную рыбу.

Время шло медленно.

В четыре я вышел из дому. Уже темнело.

Мое место в кафе оказалось занятым. Я взял свою обычную двойную половинку и уселся за ближний к стойке бара столик.

Краем глаза заметил Ваню. Он сидел у входа. Перед ним на столе стоял стакан и открытая бутылка пива.

«На работе не пью», – вспомнил я его утреннюю фразу.

Окинув взглядом первый зал, я понял, что Кости здесь нет.

После второй двойной половинки во рту загорчило. А до закрытия оставался еще час. Было нудно сидеть и ничего не делать. Я взял сто граммов «Кеглевича». Теперь сиделось легче. Мелкие глотки дынной водки мгновенно убили кофейную горечь во рту. Время потекло чуть быстрее.

Около семи «кофейница» стала выпроваживать посетителей.

Мы с Ваней оказались последними.

– Иди в сторону метро, – прошептал мне Ваня в дверях.

Я пошел. Вечерняя темнота окутывала улицу. Мои ботинки гулко стучали по асфальту, и как я ни старался, а тише идти не получалось.

Повернул налево и пошел вдоль белой стены Могилянской академии. Впереди, в пятидесяти метрах, лежала Контрактовая площадь, освещенная и фонарями, и плывущими огнями автомобильных фар.

Ваня догнал меня уже у входа в метро.

– Завтра в пять там же, – сказал он и нырнул в подземный переход.

Глава 18

Шел третий вечер ловли «на живца». «Живец» к этому времени подустал. Во рту горчило от одного вида кофе. Собственно, кофе я уже не пил – решил сделать перерыв, во время которого пил напитки покрепче. Так и ждать было легче, и какое-то расслабление наступало.

Автоматически я «фотографировал» каждого входящего в кафе. Пару раз попадались парни, по описанию похожие на Костю. Один раз я даже приготовился выйти во двор, но тот, кого я принял за Костю, взял у Вали бутылку водки и ушел во второй зал. Через полчаса его, совершенно бухого, уже выводили из кафе два тоже подвыпивших мужика пролетарского вида.

Без двадцати семь в кафе вошел еще один парень в кожанке. Он на мгновение остановился на пороге, осмотрелся и прошел к стойке.

В это время сидевшие напротив меня две женщины поднялись и вышли. Я занервничал, искоса глянул в другой угол кафе, где со своим пивом сидел Ваня. Он уловил мой взгляд и поиграл пальцами по столу.

Малинин допел свою песню, и кассета закончилась. В возникшей паузе с улицы донесся шум дождя.

«Только этого не хватало», – подумал я. Зонтика у меня с собой не было.

– Заканчивайте! – объявила «кофейница» перед тем, как поставить Шуфутинского.

Последний вошедший посетитель уселся напротив меня. Он опустил чашечку кофе на стол перед собой и, словно играясь, повернул ее за ручку вокруг своей оси. На его кожаной куртке не было капель. Видимо, дождь только-только начался.

Он вдруг пристально посмотрел на меня. Стало не по себе. У меня уже исчезли последние сомнения в том, что это был именно Костя.

– Который час? – спросил он меня.

– Без пяти семь.

Он кивнул и опустил свой взгляд на чашку.

Я почувствовал дрожь в ногах. Может, если бы он сидел за другим столиком, пусть даже за соседним, мне бы не было так страшно, но он, должно быть, специально уселся напротив.

Я вдруг подумал, что некоторые насекомые в момент опасности притворяются мертвыми. Я терял контроль над собой. Видимо, от страха наступало похожее «насекомое» состояние. С той лишь разницей, что меня оно не спасет.

А он снова смотрел на меня, и его губы едва шевелились.

О чем он сейчас думал? Или просто настраивался на предстоящую «работу»?

В какой-то момент я понял, что если сию минуту не встану, то после уже не смогу подняться из-за столика – приближалось состояние невменяемости.

«Надо отлить! Надо пойти отлить!» – мысленно твердил я себе, стараясь отрешиться от сковывавшего меня страха.

Наконец я встал и в этот момент заметил, как дернулась рука у Кости. Он пролил на стол свой кофе и поставил чашку на место, так и не сделав глотка.

Изо всех сил стараясь идти помедленнее, я вышел из кафе под дождь, прошел метров двадцать по улице и свернул в выбранный Ваней двор.

Из-за дождя я не мог расслышать – идет кто-то за мной или нет. Во дворе я почувствовал себя поставленным к стенке.

Вокруг невидимое темное пространство.

Под ногами что-то треснуло.

Скорее по памяти, чем благодаря глазам, я подошел к мусорнику и снова замер. Послышались шаги, осторожные и неуверенные.

По спине пробежали мурашки.

Я зашел за мусорник, и тут мне снова стало до невменяемости страшно. В кармане куртки у меня лежали доллары, и я уже не знал, кого мне надо больше бояться – этого Кости или своего охранника, так легко согласившегося работать без аванса?

В темноте я все-таки различил бывший дверной проем в полуразваленном трехэтажном доме. Наступая на кирпичи и битые бутылки, подошел туда, зашел за стену, опустился на корточки и затаился.

Снова скрежетнули во дворе по битому стеклу чьи-то ноги. Потом несколько длинных минут тянулась тишина, смешанная с уже попритихшим шелестом дождя. И вдруг что-то упало – раздался гулкий, но негромкий звук удара. И снова тишина.

– Эй, ты! – послышался знакомый голос, и мне в глаза ударил луч фонарика.

Я прикрыл глаза ладонью от внезапного света.

– Иди сюда! – снова позвал Ваня.

Он осветил мне дорожку и вывел меня этой световой дорожкой прямо к себе. Когда я остановился рядом, луч его фонарика высветил мне Костю, неподвижно лежавшего на животе.

– Расчет? – потребовал Ваня.

Я протянул ему приготовленные заранее доллары. Он быстро пересчитал, подсвечивая себе фонариком. Потом наклонился и перевернул лежавшее тело на спину. Из груди парня торчала рукоятка охотничьего ножа.

Ваня вытащил из кармана своей зеленой куртки тряпку, обкрутил ею нож между рукояткой и телом. Потом вытащил нож из груди, одновременно и вытирая лезвие этой тряпкой, и останавливая кровь, идущую из раны. Спрятав нож, он расстегнул на Косте кожанку и, распахнув ее, вытащил заткнутый за пояс джинсов пистолет с глушителем.

– О! – вырвалось у него. – Это дело!

Он спрятал пистолет.

Облегченно вздохнул.

– Видишь, с нуля приходится начинать! – сказал спокойным, почти дружелюбным тоном, глядя на лежащее у ног тело. – Ладно, остальное твое!

Его шаги смешались с топотом крупных капель вновь усилившегося дождя.

В мертвом дворе теперь остались только мы с Костей.

Уже промокший насквозь, я стоял над ним, стоял и долго не мог сдвинуться с места.

Наконец оцепенение отпустило меня, и, сам не понимая, почему это делаю, я опустился на корточки, проверил карманы его куртки и, не глядя, переложил все найденное в свои карманы.

Прийдя домой, я сбросил с себя всю мокрую одежду на пол в коридоре и забрался в горячую ванну.

Очень хотелось отмыться от всего, от прошлого, от всей этой истории, только-только окончившейся. Но сил не было. Вернулось состояние опьянения, или начинался грипп. Болела голова.

Мне едва хватило сил вытереться и дойти до кровати.

Глава 19

Проснулся я около полудня. Тяжесть в голове заставила снова подумать о гриппе. Но лоб был холодный, слишком холодный.

С трудом я встал, надел спортивный костюм.

В коридоре на полу увидел свою мокрую одежду, до сих пор мокрую и грязную. Рядом на коричневом линолеуме – подсохшие следы ботинок и такая же подсохшая лужица возле куртки.

Я пустил в ванну горячую воду и бросил туда все, что было на мне вчера: носки, свитер, джинсы. Куртку тоже, но перед этим отнес ее на кухню и выложил на стол все из карманов. Высыпал в ванну полпачки стирального порошка и вернулся на кухню.

Там, сначала в ожидании кипения чайника, а потом уже с чашкой крепкого чая, я рассматривал все то, что мне не принадлежало – бумажник с пятьюдесятью долларами, пачкой купонов и фотографией жены с маленьким ребенком на руках – на фото у его жены, большеглазой брюнетки с короткой стрижкой, был такой уставший, болезненный вид, будто она только что родила. Там же, в бумажнике, лежало вдвое сложенное письмо: Киев, пр. Победы, 22, кв. 325, Шустенко Константину. На письме – штамп Москвы и неразборчивая подпись вместо обратного адреса. Читать чужое письмо мне не хотелось. Я отложил его в сторону. Пролистал записную книжку и тоже отложил ее к письму.

Значит, его действительно звали Костей?! ну и что? ничего это не меняет.

В комнате зазвонил телефон, и тут же этот звон эхом отозвался в голове.

Я поднял трубку.

– Ну наконец! Привет! – ворвался в мое ухо радостный голос Лены-Вики. – Куда ты пропал? Я тебе уже несколько дней звоню!

– Уезжал, – соврал я.

– Хочешь, чтобы я приехала?

– Хочу, но я больной, простудился…

– Ничего, зараза к заразе не пристает. Через часик буду!

Я вернулся на кухню, положил Костины бумаги в кулек и сунул его в кухонный пенал.

Лена приехала раньше, чем обещала.

– Смотри, а вдруг это грипп? – предупредил ее я.

Она пыталась лечить меня любовью, но в результате действительно сама заразилась, и мы вдвоем лежали и «умирали» на разложенном диване, по очереди кашляя и меряя температуру. Правда, вдвоем болеть было легче. Лена успевала не только болеть, но и готовить еду, поить себя и меня чаем с медом.

Проболели мы почти неделю, и дело пошло на поправку.

– Мои, наверно, все морги уже обзвонили! – предположила она однажды вечером.

– Так позвони им, скажи, что живая!

Лена нехотя набрала номер. Сказала действительно только: «Привет, я живая. Пока!» И положила трубку.

Потом вызвалась сходить в гастроном – все съедобное в доме было уже съедено.

Ужинали мы почти в полночь. С мясом и вином. После вина я потянулся к ней, но она, ответив на поцелуй, встряхнула меня и словно поставила на место.

– У меня начались выходные! – сказала она, и я все понял.

Спали мы снова вместе, обмениваясь теплом.

За окном дул сильный ветер. Иногда дрожали оконные стекла. Мне снилась метель.

Скоро ведь выпадет снег, и при таком ветре он будет больно бить в лицо.

Я спал некрепко, и мысли, сотканные из ностальгии и романтики, ласкали мозг, давая ему богатую пищу для сновидений.

Глава 20

Наступил первый ноябрьский вторник.

– Поболели и хватит! – сказала после завтрака Лена.

Она оделась, собрала свои вещи в маленький кожаный рюкзачок и, бросив на ходу: «Скоро позвоню!», вышла из квартиры. На лестничной клетке она обернулась, улыбнулась и чмокнула тонкими губками в пространство, разделявшее нас.

Я опять остался один. Простуда прошла, Лена уехала.

Начиналась зима.

Уже пару раз выпадал первый пробный снег. Выпадал и таял.

А я смотрел в окно и чувствовал, что выпал из времени. Надо было догнать это время. Но как?

Самый простой способ оказался для меня и самым приемлемым.

Я пошел в читальный зал ЖЭКовской библиотеки и, сидя рядом с любознательным пенсионером, принялся листать подшивки газет за последние пару недель. На последней странице «Вечернего Киева» мне бросилось в глаза укутанное в черную рамку соболезнование бывшему главному инженеру завода имени Артема Шустенко николаю Григорьевичу в связи с трагической гибелью его сына Константина. Я нашел «Киевские ведомости» за это же число и там уже прочитал гораздо больше об известном мне событии. Было указано и место, и предполагаемое орудие убийства. Только версия, выдвинутая газетой, была далека от реальной. Судя по всему, милиция тоже считала, что Костю убили в наказание отцу, который, как выяснилось из этого же репортажа, был не просто бывшим главным инженером, а действующим директором НБН – независимой Биржи недвижимости. До этого кто-то пытался взорвать его машину, два раза поджигали двери квартиры. Цепочка выстраивалась сама по себе. Аккуратно, словно кирпичики, события накладывались друг на друга и сверху, последним и завершающим кирпичом этой зловещей «кладки», ложилось убийство.

Прочитал я криминальную хронику Киева и за другие дни – все то же самое: убийства, взрывы, разборки. Обычная ежедневная жизнь большого города.

Теперь я точно знал – в Киеве за время моей болезни ничего особенного не произошло. Только погода вносила разнообразие – снова пошел снег.

Я вспомнил о том, как я не собирался дожить до этой зимы, до первого снега. Это вызвало у меня грустную улыбку.

Дожил ведь! Только можно было бы дожить проще, без этой диковатой истории, которая так плохо, но при этом еще и так хорошо для меня кончилась.

В знак своей живучести я решил поехать в кафе на Братскую.

Там было безлюдно. Только сидела в углу уже виденная здесь однажды смешноватая девчонка в черной кожаной кепке и в той же коротковатой серо-синей китайской курточке. Между ее стулом и стенкой стояла большая папка.

«Художница!» – подумал я.

Подошел.

– Извините, «Кеглевича» не желаете?

Она с любопытством подняла на меня взгляд.

– Желаю, – сказала. – И шоколадку, если можно.

Я взял ей и то, и другое. И себе взял еще сто граммов.

Подсел к ней для разговора, но разговора не получилось. Она довольно быстро выпила водку, а шоколадку спрятала в карман и стала собираться.

– Мне ехать далеко, я на Борщаговке живу, – объяснила она свою поспешность.

Правда, я успел узнать ее имя – Аня. Она была дипломницей худинститута. Когда-то мне говорили, что в этот институт нормальных не берут. Теперь я был готов с этим согласиться. Только с одним небольшим дополнением – ненормальные люди всегда интересней нормальных. С ними не бывает скучно, с ними может быть опасно, но не скучно.

«Кофейница» стала меня выпроваживать в половине седьмого.

– Что я, из-за одного тебя буду здесь сидеть?! – она развела руками.

Я согласился с ее доводом и вышел.

На улице шел снег.

Глава 21

Бывшие ноябрьские праздники прошли незаметно. Только вечером восьмого, входя в свое парадное, я наткнулся на выпившего ветерана, позвякивавшего медалями у лифта. Он так и остался стоять на лестничной площадке первого этажа. Последний из могикан.

Зайдя с холода домой, я вдруг понял, что похолодало не только на улице. В квартире было ненамного теплее. Сильный сквозняк, пробивавшийся сквозь незаклеенные оконные рамы, уже в коридоре превращался в воздушный поток, со свистом прорывающийся наружу через закрытые обитые черным дерматином двери.

Я сбросил пуховую куртку и с ходу взялся за утепление своего жилища. В прошлом году рамы были заклеены еще в начале октября, но тогда хозяйством командовала жена. Командовала негромко, но легче было сделать то, что она хотела, чем выдерживать потом ее надутое молчание. В этом году зима застала меня врасплох и в одиночестве. Одиночество, правда, было переменным, как ток. Приходила иногда Лена-Вика, оставалась на несколько дней. Потом на несколько дней исчезала и снова звонила и сообщала радостным голосом, что выезжает.

Потихоньку проедались оставшиеся от чужого развода доллары. Костин полтинник я не трогал, и даже если бы кончились у меня деньги, вряд ли бы я смог полезть в его бумажник. Это было чужое, как и остальные «сувениры», принесенные мною домой в тот дождливый вечер. Я часто раскладывал их на столе, смотрел на письмо, не читая его, рассматривал фотографию уставшей женщины с ребенком на руках. Сейчас, после того что произошло, она, должно быть, выглядит еще более уставшей.

Иногда мне казалось, что я просто нашел где-то эти бумаги, и у меня вдруг возникало желание отнести их по адресу, указанному на конверте. Я не помнил тот момент, когда обыскивал Костины карманы, но я знал, что я это сделал. И все равно появлялось это странное ощущение, будто это произошло не со мной, будто я просто шел по улице и нашел у обочины чей-то бумажник. И теперь надо вернуть его хозяину, можно бросить в почтовый ящик…

И снова перед глазами оказывалась фотография уставшей молодой женщины с грудным младенцем на руках. Я пил чай и смотрел на нее, на эту женщину. Думал о ней. Во всей этой истории она была единственной невинно пострадавшей. Был, конечно, еще и ребенок, но пока он поймет, что пострадал, пройдет немало лет. О Косте же я думал гораздо меньше. Та работа, которую он выбрал, привела бы его раньше или позже на тот свет. В этих рассуждениях можно было идти и дальше, и тогда вышло бы, что его ранняя смерть спасла много жизней. Но это был блеф, его смерть лишь обеспечила других специалистов этой профессии дополнительными заказами.

Я заварил из муки клейстер и, законопатив щели в рамах поролоном, заклеил их вырезанными из газет полосами. Через полчаса дело было сделано. Сквозняк исчез, хотя теплее не стало. Но на все надо время, и особенно на то, чтобы батареи в моей квартире начали действительно нагревать воздух.

Я пил чай. За окном длился зимний вечер, морозный и скрытный.

Утром дети будут радостно играть в снежки, а взрослые будут вызывать милицию, чтобы приехала машина и убрала замерзшего ночью пьяного с автобусной остановки. И короткий зимний день поспешит дальше.

Я сидел за кухонным столом, пил чай и пережидал зиму, как лодочники пережидают ледоход перед тем, как переплыть реку.

О чем, интересно, сейчас думает Костина жена или – вернее сказать – вдова? Она, может, тоже смотрит в окно? А рядом спит ребенок, слишком маленький, чтобы помнить отца. Ему, наверно, тепло, он хорошо укутан. А ей – холодно. Холодно и одиноко…

Может, я когда-нибудь познакомлюсь с ней. Как бы случайно. У меня ведь есть ее адрес и фотография. Познакомлюсь и попробую чем-нибудь помочь. Только чем?

А что сейчас делает моя жена? Где она? С кем?

Нет, на самом деле меня это больше не интересовало. Моей жене наверняка не было одиноко.

Утомленность легла на плечи, как тяжелое пальто.

Граница зимнего вечера и зимней ночи неразличима.

Захотелось тепла, и я лег спать.

Глава 22

Прошло несколько дней. Квартира моя нагрелась, и теперь, возвращаясь с пятнадцатиградусного мороза домой, я приходил в тепло и уют. Эта огромная разница температур по обе стороны окна держала меня большей частью внутри. Но внутри было скучно, жизнь ограничивалась питьем чая и чтением все тех же газет бесплатных объявлений. Дни наполнялись ожиданием, но ждать я мог только одного – звонка Лены. Последний раз мы виделись больше недели назад. Обычно она звонила ближе к вечеру, но в этот раз звонок раздался в полдень. Она сказала, что сильно простудилась и лежит дома. Выздоровеет – перезвонит.

Я еще не успел как следует огорчиться своему затянувшемуся одиночеству, как снова зазвонил телефон.

Звонил Дима.

– Приезжай вечерком. Погреемся, – сказал он.

Около восьми мы с ним закрылись в его киоске. Дима накрыл привычный стол, включил кассетник и разлил по стопкам лимонную водку.

В киоске было тепло – под стенкой стоял раскрасневшийся электрокамин.

– Знаешь, что с Костей случилось? – после второй стопки спросил Дима.

– В «Ведомостях» читал.

– Он теперь твой должник, – сказал Дима. – Работу он не сделал…

Я махнул рукой.

– Что теперь говорить? Его уже нет… – я говорил осторожно, прислушиваясь к собственным интонациям, боялся услышать в своем голосе фальшь. – И не надо уже ничего…

Дима напряженно посмотрел мне в глаза, облизал языком толстые губы, словно они пересохли. Я на мгновение испугался его взгляда. Показалось вдруг, что Дима что-то знает. С испугу я налил себе внеочередную стопку и выпил ее одним глотком.

Дима полез во внутренний карман своей джинсовой куртки. Его рука долго возилась там, так долго, что я устал от собственной нервозности и решил – будь что будет! Припрет он меня к стенке вопросом – отнекиваться не буду.

Наконец он вытащил из кармана руку, и я увидел на его ладони пачку долларов. Он положил доллары на стол и снова напряженно уставился мне в глаза.

– Мы с Костей работали на доверии. У меня он вперед денег не брал. Если хочешь – я могу поговорить с другим человеком…

– не надо! – оборвал я Диму. – Уже не надо!

Он с пониманием кивнул. Потом вздохнул. Выпил.

– Ты с ним дружил? – осторожно спросил я.

– Какая сейчас дружба? Дружбы больше нет. Есть деловые отношения. Косте можно было верить. Нормальный был парень. Но что поделаешь, это жизнь… Кто-нибудь придет и на его место.

«Кто-нибудь придет и на его место?!» – повторил я мысленно Димины слова. Повторил и подумал: а что именно он имел в виду? Смысл этой фразы раздваивался и даже растраивался, и все это явно без участия лимонной водки. Просто богатство языка, «великого и могучего».

И тут я себе показался до противного трезвым. И снова налил – и себе, и Диме. Хотя он уже был достаточно осоловевшим.

Доллары все еще лежали на столе, но лежали они скорее у него под рукой, чем у меня. Мне было бы спокойнее, если б их тут не было. Они приковывали к себе мое внимание, мне все труднее было оторвать от них взгляд. Дима заметил это, и в его прищуренных, уставших то ли от света, то ли от водки глазах я заметил искорки смеха. Он вытащил из-под прилавка стограммовый стаканчик, перелил туда водку из стопки, потом добавил доверху из бутылки. Посмотрел на меня с горькой усмешкой и, кивнув, мол, «поехали!», выпил. Потом взял толстыми короткими пальцами зеленую двадцатку, скатал ее в шарик и занюхал им.

Я никак на это не отреагировал. Может, он и не ждал никакой реакции. Он был просто пьян. А я ему завидовал, он был так далеко от реальности, что мне его было не догнать. Тем более, что ночевать я хотел дома.

Глава 23

Позднее зимнее утро. У меня не болела голова. Я вообще чувствовал себя удивительно свежим. Но при этом вчерашний разговор с Димой вспоминался с большим трудом, лишь отрывочно. И не только разговор – в кармане куртки я нашел пачку долларов и отдельно – смятую зеленую двадцатку. Это были те самые «настольные» баксы, но как они попали в мой карман, я не помнил. Скорее всего Дима сам их сунул мне, но как я мог этого не заметить? Ведь он был намного пьянее меня!

В узорчатой морозной рамке кухонного окна шел пушистый снег.

Я завтракал. Тикали настенные часы. Хрустел на зубах бутерброд с вареной колбасой. Закипал чайник.

На душе было спокойно. Дима ничего не знал, да и откуда он мог бы что-то узнать? Теперь можно было бы поговорить с ним без боязни и нервозности, расспросить подробнее про Костю и его жену. Хотя Костя меня уже не интересовал. Но его жена, уставшее лицо которой часто смотрело на меня с маленькой фотографии, постоянно присутствовала в мыслях. Иногда мне казалось, что я ее уже знаю, что мы уже встречались. И именно в такие моменты, когда фантазии вытесняли на какое-то время ощущение реальности, я чувствовал себя удивительно самоуверенно и счастливо. Откуда приходили эти фантазии?

Холод уменьшает предметы, сжимает объемы – это я помнил еще из школьной физики. Теперь мне казалось, что это правило распространяется и на то, что не имеет физического объема. Зима укорачивает, сжимает день. Эта же зима сжимает, уменьшает мой мир, заставляя меня большую часть дня проводить дома, в тепле. Но теперь я живу один, и вот тут мне становится очевидно, что ощущение одиночества зимой усиливается. Одиночество не подчиняется правилам физики.

Одиночество становится воздухом, которым я дышу.

Это оно распоряжается моими снами, иногда подсовывая один и тот же сон несколько раз подряд, превращая ночной отдых в нравоучительные уроки. В этих снах, как в многосерийных фильмах, есть свои герои и свои сюжеты, и есть одна героиня, красивая, воздушная, зеленоглазая и белокурая. И в снах я наблюдаю ее с большим интересом, но как только сон оканчивается – для меня наступает радостное освобождение, освобождение сознания от сна. Не потому, что я предпочитаю снам реальность. Нет. Я предпочитаю снам собственные фантазии с реальными, а не мультипликационными действующими лицами.

Если жизнь – это действительно борьба с одиночеством, то такие фантазии – одно из самых дешевых и надежных лекарств.

Я пил чай и думал о женщине, перед которой я был в огромном долгу. Я думал о женщине, о которой я совершенно ничего не знал. Даже ее имя было мне неизвестно.

Ближе к вечеру я приехал на Подол, полный решимости узнать у Димы как можно больше о семье, которая благодаря моей недавней депрессии перестала существовать. Все еще шел пушистый снег. Он летел медленно и плавно. Мороз был неощутим, и спешить не хотелось. Сказочная рождественская атмосфера мира и покоя. И людей на небольшом пространстве между двумя рядами магазинчиков и киосков было больше обычного.

Приблизившись к Диминому магазинчику, я в растерянности остановился. Передо мной, на моих глазах снежные хлопья покрывали черный обгоревший каркас. Мимо проходили люди, бросая на сгоревший магазинчик любопытные взгляды.

Я стоял неподвижно.

Рядом остановилась низенькая сгорбленная старушка в темно-зеленом пальто с черным каракулевым воротником.

– Утром сгорело, – сказала она. – Я все видела. Один парень бутылку с бензином внутрь бросил, а второй курил, а потом сигарету туда! И сразу как вспыхнет! Продавец выскочил и спиной на снег – у него куртка загорелась…

Мой мир опять сжался, уменьшился до предела. Где искать теперь Диму – я не знал. Ни адреса его, ни телефона у меня не было.

Стоять и смотреть, как снег скрывает следы пожара, мне быстро надоело, и я пошел на Братскую.

Просто захотелось увидеть знакомые лица.

В кафе было тихо. За моим столиком сидела пожилая пара. Они молча и обреченно пили водку. Я подумал, что у них, видимо, произошло какое-то несчастье – уж очень прилично они были одеты.

«Кофейница», увидев меня, приветливо улыбнулась.

Со ста граммами «Кеглевича» я просидел там до закрытия.

Глава 24

Шли дни. Никто не звонил. За окном с удивительным постоянством пролетали вниз к земле снежные перья. Бесконечный белый поток.

Когда мой взгляд останавливался на окне, этот снегопад завораживал меня. Мои мысли словно боялись этого снега. В такие моменты они прятались, и я оставался один на один со снегом, но не как человек, а как простой животный обладатель глаз – волк или заяц. Что-то замирало у меня внутри, и я мог стоять напротив окна по десять-пятнадцать минут, пока какой-нибудь посторонний звук не отключал мое внимание от снега. И тогда во мне просыпался или – скорее – проявлялся обычный человек. И этот человек хотел выпить чая – он ставил на газовую плиту чайник. Этот человек начинал думать, и его мысли определяли его настроение. Обычно он думал о своем одиночестве, потом о тех, кто мог бы спасти, вытащить его из этого одиночества, но не делал этого. Потом просто о женщинах, потому что, как казалось человеку, борьба с одиночеством мужчин всегда была их священной обязанностью. В какой-то момент он тяжело вздыхал. Из его рта вылетало слово «чушь!» Потом в голове ненадолго наступало затишье. И вот украдкой, осторожно, медленно появлялся просто мысленный образ женщины. Он знал, чей это образ. Он не был против его появления. Может быть, он даже был чуточку рад. Об этой женщине он думал медленно. А иногда даже не думал, а просто подолгу удерживал в себе ее образ.

А снег летел. И одиночество накапливалось гораздо быстрее, чем когда-то в детстве накапливалась мелочь в подаренной мне отцом свинье-копилке. Вспомнилось, как я разбил эту копилку и мы вместе с отцом считали мой капитал. Потом мать громко и как-то грубовато, по-мужски хохотала, потому что накопленных мною монеток не хватило бы и на половину новой копилки.

Мысли сами собой перешли на возвращенные Димой доллары. Я достал их, положил на стол. И тут же почувствовал желание помыть руки. Желание было физического свойства, словно это не я хотел помыть руки, а руки хотели быть чистыми. Это внезапное ощущение раздвоенности вызвало у меня улыбку. Я сам себе показался страшно смешным и забавным. И желание помыть руки после денег, а тут еще и после долларов, было хрестоматийным и банальным – словно я только что прочитал какой-нибудь до тошноты заполненный моралью рассказик из «Литературной газеты» многолетней давности.

Постепенно успокоившись и все-таки помыв руки, я продолжал думать об этих долларах. После долгих попыток определить не то чтобы свое отношение к ним, а, скорее, отношение между мной и ими, я вдруг нашел то единственное слово, которое все расставило по своим местам. Я понял, что эти доллары – ЧУЖИЕ! Что они просто мне не принадлежат. Сразу физическое напряжение в отношении к ним исчезло. Пропало ощущение неприятного зуда в пальцах. Что с того, что они – «грязные»? Все деньги «грязные», кроме свежеотпечатанных. Все деньги проходят через руки и карманы мошенников, преступников, взяточников. Это судьба любого платежного средства.

Теперь, когда я уже знал, что эти деньги чужие, я знал и того, кому они принадлежат. И возврат этих денег был лишь вопросом времени и моей решительности.

А снег все шел. И я уже не думал о деньгах. Я думал о женщине, которой они принадлежат, хотя она этого пока и не знает. Ее фотография снова лежала передо мной. Рядом остывала недопитая чашка чая.

Вместе со снегом на город опускался вечер.

Глава 25

Еще два дня прошли, сопровождаясь одиночеством и снегопадом.

И за эти два дня я окончательно дозрел для того, чтобы исполнить свой, пусть самим же собой и придуманный, но все-таки долг.

Я положил возвращенные мне Димой доллары в конверт. Туда же добавил полтинник из Костиного бумажника. Переписал на этот конверт Костин адрес и, потянув еще время, вышел из дому около полудня. На Борщаговскую я решил пойти пешком. По моему представлению, на это могло уйти от силы полтора часа.

Свежий морозный воздух бодрил.

Я шел не спеша, и это в моем сознании как-то не вязалось с моей утренней решительностью. По дороге мне попался гастроном с кафетерием. Я увидел за стеклянной витриной людей, пьющих кофе, и очень обрадовался. Зашел, стал в короткую очередь.

И кофе я пил медленно. Кофе был горький, пережаренный. Его вообще можно было и не пить. Но я по-мазохистски тянул время.

И уже когда нашел и дом, и подъезд – промелькнула надежда, что за покрашенной синей краской фанерной дверью никого не будет. Я нажал на кнопку звонка.

«Ну, – подумал, – минутку постою и пойду…»

Но за дверью послышались шаги, и я замер в напряженном ожидании.

На меня долго смотрели в дверной глазок. Потом женский голос осторожно спросил:

– Вы к кому?

К этому вопросу я был не готов. Я посмотрел на дверной глазок и почему-то подумал, что эти глазки всегда искажают лицо человека.

– …Я – знакомый Кости… – неуверенно произнес я.

Дверь приоткрылась. На меня смотрело знакомое по фотографии лицо, только было оно свежим – никакого следа от той фотографической усталости. И волосы были длиннее, чем на фотографии. Волосы были красивые, каштановым шелком они опускались на плечи. На ней была длинная черная юбка и бледно-красная шерстяная кофточка. В таком наряде дома не ходят, и я подумал, что она куда-то собирается. Эта догадка меня даже обрадовала.

– Я ему был должен… Понимаете… Извините, я не знаю вашего имени… – голос мой звучал так неуверенно, что напряжение покинуло ее лицо и по ее взгляду я понял, что сейчас она пригласит меня войти.

– Марина, – она протянула мне руку.

Я назвал свое имя.

– Входите, – она отступила от двери. – Только потише – Миша спит.

Я кивнул.

Она провела меня на кухню.

– Кофе будете?

– Да.

– Мне очень жалко, что с Костей произошло такое… – заговорил я. – Вам теперь нелегко…

Она стояла у плиты и при этих словах обернулась и посмотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Вы знаете, – заговорила она уставшим голосом. Между словами повисали длинные паузы. – …это так странно… Вы первый человек, кто вот так просто высказал соболезнование… Когда его не стало – было много телефонных звонков. Какие-то люди хотели только подтверждения его смерти. Будто не верили, будто думали, что их обманывают. И я слышала в их голосах недовольство. Они были очень недовольны его смертью. Но никто из них ни разу не пожалел нас, не спросил, как нам теперь без него живется… Вы хорошо его знали?

– Нет, честно говоря, не очень… У нас были деловые отношения… – Я вытащил из кармана конверт и положил его на стол. – Но я знал, что на него всегда можно было положиться… Он был готов помочь… Вот…

Марина слушала, но не смотрела на меня – она готовила кофе. И поэтому мне трудно было говорить. Я замолчал.

Тишина продлилась еще пару минут. Потом она села напротив.

Мы пили кофе.

Она смотрела на конверт. В какой-то момент она взяла его в руки и заглянула внутрь.

Я ждал какой-нибудь реакции, может, благодарности, если не словесной, то во взгляде ее глаз. Но ни один мускул на ее лице не шевельнулся.

– Очень тяжело, очень тяжело без него, – медленно проговорила она, опустив голову и глядя на свой кофе. – С ним тоже было иногда тяжело, но не так… Я сижу здесь и зверею. Малыш еще очень маленький, на улицу с ним в такой мороз не выйдешь… А сама я от него оторваться не могу. Костины родители не звонят. Думают, что я их ненавижу после его гибели…

– Может, я мог бы чем-то помочь?..

– Спасибо, – сказала она кивнув. – надо только зиму переждать, там будет легче…

Я смотрел на нее, сидящую напротив. Опустившую голову, смотрящую на стол. Она была красивее своей фотографии, намного красивее. Это было неудивительно. И не только потому, что фотография была черно-белой, а краски, которыми я пытался в мыслях оживить ее лицо, больше походили на старинную коричневатую ретушь. Но усталость, которую я не увидел в ее лице, все-таки присутствовала. Она присутствовала в ее голосе, в движениях, в ее позе за столом.

Кофе был допит.

Я поднялся из-за стола.

– Можно, я вам оставлю свой телефон? Может, нужна будет какая-нибудь помощь?

Она согласилась, и я записал свой номер в ее настольную телефонную книгу.

Торопливо попрощался и вышел.

Уже отойдя от дома, я вдруг подумал о том, что у меня нет ее телефона. Остановился. Оглянулся на ее хрущевскую пятиэтажку, поискал взглядом ее окна на третьем этаже. Но я ведь даже не обратил внимания, куда выходят ее окна. Да и неважно это было. А то, что у меня нет ее телефона, это не страшно… Может быть, когда-нибудь она сама позвонит?!

И я продолжил путь.

Глава 26

Я раньше и не думал, что ощущение исполненного долга может как-то влиять на настроение. Для меня это понятие было скорее книжным, чем-то из рассказов про Павлика Морозова. Да и к самому слову «долг» всегда напрашивалась саркастическая интонация, конечно, если речь не шла о денежном долге. Но денежных долгов я всегда старался избегать. И вот на тридцать пятом году жизни первый раз слово «долг» прозвучало в моих мыслях как обычное полноценное понятие. Мало того, при этом слове на душе стало спокойно. Наступило какое-то удовлетворение или самоудовлетворение. Я подумал о себе хорошо. И все из-за этого ощущения исполненного долга, замаскированного под совсем другой долг – денежный.

Вероятно, поэтому утро наступило для меня необычайно рано. И я слонялся по своей однокомнатной квартире, переполненный энергией, но не знающий, как и на что ее потратить.

За окном наступало утро – было еще темно, но горящие окна в доме напротив как бы ускоряли наступление позднего зимнего рассвета.

Начинался новый день.

И мне хотелось чего-то нового. Новой жизни? Новых ощущений? Не знаю. Скорее – новых иллюзий.

На моих глазах светало. Природа поднимала занавес, за которым начинался новый день. И то, что я в это утро оказался свидетелем поднятия этого занавеса, тоже добавило мне уверенности в том, что день будет действительно новый и что именно в этот день что-то новое начнется и в моей жизни.

Безоблачное небо отливало мягкой голубизной. Невидимое из моего окна солнце опустило свои нежно-желтые лучи на искрящийся снег. В окнах дома напротив уже потушили свет. Я посмотрел на часы – было без пятнадцати десять.

Но день не оправдал моих ожиданий. А вечером позвонила Лена-Вика.

– Уже выздоровела? – спросил я ее.

– Да. А ты скучал без меня?

– Мне было очень одиноко… – признался я.

– Да?! – прозвучал в трубке возглас приятного удивления, и я услышал в этом возгласе довольную улыбку. – Могу приехать. Как ты?

Мне было бы легче услышать от нее привычное «через час буду!», чем этот вопрос, требующий моего подтверждения.

– Конечно, приезжай! – сказал я.

– У тебя какой-то странный голос сегодня, – произнесла она задумчиво и тут же добавила уже более живо: – Через час буду.

И положила трубку.

А я сел за кухонный стол и стал ее ждать. И пока ждал – накапливалось во мне желание увидеть ее, крепко обнять. Я был сердит на нее, сердит за свое долгое одиночество. Но не прошло и десяти минут после ее телефонного звонка, как я ее простил. Простил за то, что я все-таки был ей нужен. Может, она приблизительно то же самое думала и обо мне, думала, что она мне нужна. И поэтому вспоминала обо мне. Но эта периодичность, этот невидимый, но существовавший в наших отношениях график, повинуясь которому она то появлялась, то исчезала, это было то, что внушало опасение в недолговечности и хрупкости наших отношений. Ее двойная жизнь, двойное имя наталкивали меня на мысль о том, что я чего-то недополучаю от нее и когда ее обнимаю, и когда целую, и когда с ней сплю. «Ну и что? – возражал я сам себе. – Девиз «Все или ничего» ни к чему хорошему не приведет. Те, кто хотят всего, обычно ничего не получают». Я ведь тоже не был готов к полному посвящению себя другому человеку, даже женщине.

Мои мысли прервал дверной звонок, и я подскочил, подбежал к двери. Я даже не ожидал от себя той радости, с которой я распахнул дверь, чтобы быстрее увидеть ее.

Я обнимал ее на пороге, целовал. А она, смеясь, вырывалась.

– Да дай мне раздеться! Я же не на минутку пришла!

Она смеялась и казалась по-настоящему счастливой.

Наконец я отпустил ее. Она сняла черную длинную куртку с меховой окантовкой по краю капюшона и осталась в черных брюках и свитерке изумрудного цвета. Повесила куртку на крючок и сама, все еще смеясь, набросилась на меня.

– Скучал? Скучал? Да?

Потом, когда страсти, пробужденные моим недавним одиночеством, улеглись, она достала из своей сумки бутылку шампанского и пакет с едой. Уже на кухне она выпотрошила его на стол, и я ощутил голод. Питался я последние две недели кое-как, в основном бутербродами с вареной колбасой. Даже жареную картошку своей ленью мне удалось превратить в деликатес. А на столе теперь лежала палка салями, длинная французская булка, пачка масла, какое-то турецкое печенье…

– Это прямо как гуманитарная помощь! – сказал я. – Спасибо!

Она все еще улыбалась.

– Зачем ты мне голодный нужен?

– А зачем я тебе сытый?

– А-а-а! – рассмеялась она. – Я тебе потом скажу! Когда наешься! Ты когда последний раз ел?

– Ел – две недели назад, а перекусывал – сегодня утром, – признался я.

– Ладно, доставай ножи, вилки. Картошка у тебя есть?

– Пару килограммов есть…

– Ясно, – голосом распорядителя сказала она. – Значит, сегодня – праздник, а за картошкой завтра пойдешь! Шампанское положи в холодильник на верхнюю полку. Там у тебя есть место?

– Там масса места! – Я открыл холодильник и показал Лене его пустые внутренности.

– Ну ты и живешь! – она покачала головой.

Уже через полчаса ужин был готов. Ощущение праздника было закреплено сервировкой стола. Я достал два хрустальных бокала.

– Сюда бы еще букетик цветов, – мечтательно произнесла Лена, осматривая созданный ею живой натюрморт.

Я виновато опустил голову.

– Да брось ты, – она махнула рукой. – Это я так, мечтаю… Кстати, ты мне действительно ни разу цветов не подарил.

– Но я ведь никогда не знаю, когда ты придешь…

Ужин начали с шампанского.

– За что? – спросил я, подняв бокал.

– За нас! – легко произнесла тост Лена. – За то, чтобы у нас все было хорошо, чтобы мы не болели!

Вареная картошка, тонкие янтарные кружки салями, свежая хрустящая булка с маслом. Праздник живота смешался с праздником души, атмосфера физической, бурной радости заполнила мою маленькую квартиру.

– Твой кассетник работает? – спросила Лена.

– Наверно, я его давно не включал…

Она вытащила из своей сумки кассету и протянула ее мне.

– На, поставь!

Я сходил в комнату, поставил кассету и вернулся. Музыка зазвучала только через пару минут. Но когда она зазвучала, я остановил в воздухе вилку с кусочком колбасы, чуть-чуть не донеся ее до рта. Удивленно посмотрел на Лену. А она улыбнулась и как-то игриво развела руками.

– Это Корелли… Если тебе не нравится, там на другой стороне рэп есть, «Кар-мэн» и Буланова…

– нет, нравится. Просто не думал, что ты классику любишь.

– А я не знаю – люблю я ее или нет. Хочется иногда послушать. Чистая музыка, как лекарство. Успокаивает, когда психую…

– А часто психуешь?

– нет, – она пожала плечиками. – Иногда бывает. Со всеми бывает. У тебя тоже сегодня, когда звонила, был голос психованный. А?

Я кивнул.

– А чего? – спросила она.

– Я вчера ходил долг относить… Понимаешь, одного знакомого убили, а я у него как-то одалживал и вот вчера пошел, отдал деньги его жене… Видно, нервничал потом, знаешь, идти туда боялся…

Лена понимающе кивнула.

– Мою подружку месяц назад убили. Пьяный один позвал к себе… И задушил. А я у нее книжки брала читать, у ее предков классная библиотека… Но я назад не понесу… Пусть уже у меня остаются. Страшно, ей только восемнадцать отпраздновали. Предки такой стол накрыли…

– Давай о чем-нибудь другом! – попросил я.

Она кивнула. На ее лицо опять вернулась улыбка.

– наливай! – скомандовала она.

Шампанское подходило к концу, но у меня в запасе была еще бутылка венгерской сливовицы, и это внушало уверенность в том, что с исчезновением шампанского праздник не пойдет на убыль.

– За что? – спросил я, снова подняв бокал.

– За нас! – снова сказала Лена.

– Этот тост уже был.

– Хорошее должно повторяться, – она посмотрела мне в глаза и снова улыбнулась, только улыбка в этот раз получилась у нее какой-то твердой и самоуверенной.

Спать мы легли далеко за полночь, а заснули, наверное, только под утро. Моя энергия, так будоражившая меня с самого утра, наконец нашла выход. Но и у нее оказалось не меньше энергии, а может, даже и больше, потому что под утро, когда руки мои устали от объятий и ласк и дрема уже опутывала сознание, ее руки все еще гладили меня, а губы мягко прикасались к плечам, к шее. И я лежал неподвижно, как побежденный ею.

Глава 27

Декабрь

За окном лежал декабрь, лежал, укрытый хрустящим снегом. Его морозное дыхание врывалось в раскрытую форточку и наполняло воздух моей квартиры свежестью.

Уже третий день Лена хозяйничала у меня, и нам обоим это нравилось, но, наверное, по-разному. Только время от времени приходила мысль, огорчавшая меня, мысль о том, что такие блаженные, счастливые моменты наших отношений уже не раз прерывались и я снова оставался один в квартире, еще наполненной ее дыханием. И все еще чувствуя ее дыхание, но не видя ее, я начинал копить в своей душе одиночество, начинал как-то заискивающе смотреть на молчащий телефонный аппарат, будто ждал от него помощи. Я старался прогонять эти мысли, я не давал им возможности испортить мой праздник, хотя праздник этот был не только моим. Это был НАШ праздник.

Я наблюдал за Леной и понимал, что ей наши несколькодневные иллюзии совместной жизни нравятся не меньше, чем мне. Я по нескольку раз в день ставил кассету с музыкой Корелли. Нет, Лена не психовала и не нуждалась в успокоительном воздействии этой музыки. Просто нежность скрипок очень подходила той атмосфере, в которой мы наслаждались друг другом. Под такую музыку было легче отбиваться от назойливых мыслей о временности и скоротечности этих счастливых моментов.

Я уже понимал, чего хочу. А хотел я банального постоянства. Для непрерывного ощущения счастья я нуждался в совместимости и совместности с женщиной. И то, и другое присутствовало в наших с Леной отношениях, и только неизвестный мне график ее жизни нарушал идиллию. Но, возможно, только я стремился к этой идиллии. Может быть, она относилась к нашим длительным свиданиям, как к наркотику, помогавшему ей жить в остальные, не известные мне моменты ее жизни.

Я не хотел, я боялся просить ее о большем. Мне просто надо было найти себе занятие, которое отвлекало бы меня от ее временного отсутствия. Лишь бы ее отсутствие было действительно временным!

– На ужин будет картошка-фри! – радостно объявила она.

И посмотрела в окно.

– Зима, а крестьяне не торжествуют! – прозвучал ее звонкий голос из кухни. – Эй, ты слышишь меня?

– Да, – ответил я.

– Когда мы в школе учили некрасова, я думала, что крестьяне при царе неплохо жили. Зимой они отдыхали. Зима, крестьяне торжествуют…

Я пришел на кухню.

– Дались тебе эти крестьяне! – усмехнулся.

– А чего, представляешь – домик в селе, из трубы на крыше – дымок, внутри тепло, и мы пьем чай с клубничным вареньем…

– У самовара я и моя Маша, – пропел я и вздохнул.

Зазвонил телефон, и я даже удивился – Лена здесь, кто же еще может звонить? Может, Дима?

– Алло, добрый день, Толю можно? – попросил женский голос.

– Это Толя, – сказал я.

– Извините, что я вас беспокою… Это Марина, помните, вы заходили… Жена Кости…

– Да-да, – сказал я.

– Вы понимаете… мне очень неудобно вас просить… но просто больше некого… Вы не могли бы сегодня подойти ко мне к шести?

– Думаю, что могу, – осторожно ответил я. – А чем я могу помочь?..

Марина замялась, я слышал в трубке ее дыхание и терпеливо ждал – она, видимо, подбирала слова. Я вспомнил наш с ней разговор на ее кухне, вспомнил ее длинные паузы, превращавшие иногда каждое сказанное слово в отдельное предложение.

– Мне очень надо сегодня уйти по одному делу… на два часа… и не с кем Мишу оставить…

– А-а! – вырвался у меня возглас удивления.

– Вы сможете? – услышал я из трубки ее голос, наполненный тревожным ожиданием.

– Да-да, – сказал я кивая. – В шесть…

– Спасибо большое… – облегченно выдохнула она.

Я положил трубку, но так и остался стоять у телефона, озадаченный этой просьбой.

– Кто это? – спросила Лена, кивнув на телефон.

– Марина, помнишь, я тебе рассказывал, как я деньги относил…

– А что она хочет?

– Просит с ее ребенком два часа посидеть…

– Тебя? – удивилась Лена. – А ты что, пеленать умеешь?

Она рассмеялась.

А мне было не смешно.

– Справишься! – Лена похлопала меня по плечу. – Ребенку-то сколько?

Я пожал плечами.

– Несколько месяцев, вроде…

– А ты детский крик переносишь? – с улыбкой спросила Лена.

– Не знаю, еще не переносил, – попробовал отшутиться я, но улыбнуться в ответ не смог.

Я был озадачен этой просьбой, да и сам звонок Марины ворвался в наш временный совместный мир как-то агрессивно. Он что-то разрушил, не только тишину. Он заставил вспомнить о Косте, обо всей этой истории. И мои мысли заметались по недавнему прошлому, словно пытаясь отыскать там что-то. Я вдруг, на какое-то мгновение, забыл о Лене, но тут же спохватился и, чтобы было легче сопротивляться внезапно нагрянувшему прошлому, подошел к Лене. Я смотрел ей в лицо, стараясь убрать все из своей головы, все, кроме ее образа.

– Что с тобой? – испуганно спросила она. – У тебя руки дрожат!

– А ты обними меня! – попросил я, не будучи в силах улыбнуться, но стараясь говорить как можно мягче, как можно нежнее, чтобы сам голос заменил мою улыбку.

Несколько минут мы стояли обнявшись. Я вдыхал запах ее волос, шептал как заклинание: «Я люблю тебя! Я люблю тебя!» И не думал о значении этих слов. Я как бы сам себя успокаивал, но чуть позже, может быть, через полчаса, я понял, что Лена для меня – как музыка Корелли для нее самой. Она – мое успокоительное и одновременно мое спокойствие. А слова «Я люблю тебя!» были самой высшей степенью выражения благодарности. Это как миллион обычных «спасибо», сконцентрировавших весь свой заряд, всю свою энергию в одной короткой фразе, фразе-заклинании. Я не придумал это, я просто понял значение этой фразы, обычно, как мне теперь казалось, используемой не к месту, в ситуациях, требующих более простых и обыденных выражений.

Я был счастлив и уже мог спокойно улыбаться, только Лена, которую я все еще прижимал к своей груди, пока не видела моей улыбки.

Глава 28

Вечер

Было уже темно, когда я подошел к дому Марины. Дверь она открыла буквально в момент моего звонка – я еще не успел опустить руку. Словно она дежурила под дверью.

– Хорошо, что вы все-таки пришли, – сказала она. – Проходите, раздевайтесь… Мне через пять минут надо выйти… Куртку можете сюда повесить, в ней не холодно на улице? Вот тапочки…

Я переобулся.

– Я быстро кофе сделаю… Пойдемте пока на кухню. Я так рада, что вы смогли… Я так устала, а сегодня мне надо обязательно пойти… Я сначала думала кого-нибудь из старых подруг позвать с Мишей посидеть, но я их после похорон не видела и испугалась, что начнутся воспоминания, слезы… – Было видно, что Марина действительно спешит, и говорила она, словно не слушая себя, быстро и невнятно.

Она была одета в джинсы и джинсовую куртку, из-под которой выглядывал зеленый свитерок. Только сейчас я заметил, что у нее карие глаза. И еще в воздухе присутствовал сладковатый запах духов, и даже аромат кофе, когда я уже держал в руке маленькую керамическую чашечку, оказался слабее этого запаха.

– В семь часов покормите малыша, бутылочка вот здесь, на батарее… проголодаетесь, пожалуйста, не стесняйтесь, все, что найдете в холодильнике… К восьми я вернусь. Да, если он заплачет, там, под кроваткой, одноразовые пеленки, очень легко, на пачке нарисовано, как их надо менять.

Еще она успела провести меня в комнату и показать мирно сопящего во сне малыша.

– А если он будет еще спать в семь? – осторожно спросил я.

– Он проснется, – уверенно сказала Марина. – Маленькие дети – как собаки Павлова. Один раз приучил их к расписанию – и они уже сами за ним следят… До свидания…

Хлопнула дверь, и я остался в тишине чужой квартиры. В такой же двухкомнатной квартире я когда-то жил с родителями, только мы жили на последнем, пятом этаже. Но все остальное было таким же – две смежные комнаты, коробочка-туалет, коробочка-ванна с потемневшей из-за влажности побелкой на низком потолке и кухня с одним окошком, под которым традиционно стоял главный предмет обстановки – кухонный столик с пластиковой столешницей, на которой были рассыпаны гением какого-то незамысловатого дизайнера бледно-зеленые кленовые листья. Столешницу обрамляла дюралевая окантовка, под нее обычно забивались хлебные крошки и прочая кухонная пыль.

Но эта квартира была намного ухоженней той нашей, и потолки здесь были белые, и фанерованные двери отливали белой глянцевой масляной краской. Дверь во вторую комнату была прикрыта, но я знал, что там спальня. Во всех таких квартирах спальня находилась во второй, непроходной, комнате.

Я осмотрелся. Сел на диван. Посмотрел на детскую кроватку, купленную «на вырост», на маленький, занимающий, наверное, только треть кроватки, сверток с ребенком, которого зовут Миша. Ребенок спал. И я на какое-то мгновение ощутил в душе мир и успокоенность, будто я находился дома и все у меня было в порядке, все у меня было так же, как у миллионов других людей – и ребенок этот был мой, и телевизор «Электрон», занимающий целый угол возле балконной двери, и хрустальные вазы в немецком серванте, и непрочитанный трехтомник про трех мушкетеров, и такая же непрочитанная, но красиво изданная двухмиллионным тиражом «советская библия» – двухтомник Пушкина. Но мгновение это прошло, и я уже снова сидел в чужой, не знакомой мне квартире и смотрел на стоящий на телевизоре будильник. До восьми оставалось еще час пятьдесят. Интересно, Лена уже начала готовить ужин? Она обещала сегодня картошкуфри. Жизнь не очень-то разнообразна – когда-то, лет двенадцать назад, у меня уже была подружка, любившая меня кормить картошкой-фри. Но это было так давно, что и лица этой подружки я не помнил.

Я встал с дивана, прошелся по комнате. Заметил на полированной поверхности телевизора слой пыли, не очень толстый, но достаточный для того, чтобы на нем рисовать пальцем. И я вывел круглыми буквами возле тикающего будильника: «Добрый вечер». Прошелся на кухню, нашел на полке над плитой пачку индийского чая и поставил чайник на огонь.

Подумал, что «освоение» чужой квартиры должно начинаться с кухни. И действительно, на кухне я себя чувствовал лучше. Может, потому, что уже сидел здесь однажды, когда пришел отдавать доллары? И сейчас я сел на то же самое место, справа от окна. Чайник зашипел, и этот домашний звук приятно вплелся в тишину, обуютив и смягчив ее. А за окном безветренный декабрьский вечер слушал звонкое тарахтенье трамваев. В темноте были рассыпаны желтые огоньки, и один из них – ближний уличный фонарь – освещал голые деревья и белые «жигули», стоящие под домом.

Крепкий чай ускорил течение времени, и когда я вернулся в комнату, будильник показывал без пятнадцати семь. Я заглянул в кроватку – ребенок еще спал.

Около семи я взял на кухне бутылочку с соской и снова наклонился над ребенком, но его глаза все еще были закрыты. Он крепко спал, и я усмехнулся, вспомнив, как Марина, уходя, сравнила детей с собакой Павлова.

Сам я уже проголодался и, вернувшись на кухню, чтобы поставить бутылочку с соской на ее теплое место на батарее, полез в холодильник. Нашел там все для перекуса: масло, сыр, колбасу, но ничего приготовленного не было. Марина, должно быть, для себя готовила не часто. Подогрев чайник и сделав себе два бутерброда, я снова уселся на свое место справа от окна. Зазвонил телефон, и я вышел в коридор. Поднял трубку.

– Алло, алло… – говорил я, но в ответ слышалось только чье-то дыхание.

Я положил трубку и вернулся за стол. Наверное, тот, кто звонил, решил, что не туда попал, услышав мой голос.

И я продолжил свое чаепитие, так замечательно и незаметно убивающее время.

Прошло еще полчаса, и я снова наклонился над ребенком, сжимая в руке теплую бутылочку с какой-то молочной смесью. Но ребенок все еще спал, и я не решился его будить. Вместо этого я позвонил себе домой и спросил Лену: что делать?

– Главное – не психуй! – сказала она. – Просто сейчас ему больше хочется спать, чем есть. Когда ему по-настоящему захочется есть – ты услышишь. Кстати, картошку я уже почистила.

– Через полчаса она должна прийти – и я сразу домой!

И снова наступила тишина.

Течение времени замедлилось, и я почувствовал раздражение. Кажется, именно тишина меня и раздражала. Она была здесь хозяйкой, и то, что я ее не нарушал, лишь доказывало мое послушание. Хотя все было так хорошо замаскировано под «покой», под боязнь потревожить сон ребенка, который давно уже должен бы проголодаться и вопить резким кошачьим голоском. Но он молчит, словно тоже подчиняется этой тишине. И я снова наклоняюсь над ним, дотрагиваюсь пальцами до теплой, чуть влажноватой щечки. Но он спит. И я всматриваюсь в его миниатюрное личико, на котором еще нет никаких черт и линий. На кого он будет похож? На кого он похож сейчас? В таком возрасте дети, кажется, похожи только друг на друга… Но я вдруг начинаю искать взглядом по комнате фотографию Кости, я хочу спокойно рассмотреть его лицо и попробовать сравнить его с лицом ребенка. Где-то здесь должна быть фотография с траурной черной полоской, отрезающей один из нижних уголков. Место для печати смерти. Но я смотрю и не вижу нигде этой фотографии. Вообще нет нигде никаких фотографий, даже на книжной полочке серванта стоят только книги… Может, она убрала фотографии, чтобы отвлечься от прошлого? Но в спальне, на прикроватной тумбочке у нее наверняка стоит или лежит его фото.

Я осторожно захожу в спальню, щелкаю выключателем и вижу широкую деревянную кровать, тумбочку, на которой стоит радиоприемник, маленький будильник, круглое зеркало, рядом – пачка журналов, верхний – «Бурда», на подушке лежит книга, из которой торчит какое-то письмо, исполняющее роль закладки. Я подхожу, мне интересно, что она читает по вечерам. Генрих Бёлль, «Дом без хозяина». Господи! Разве не глупо читать эту книгу и одновременно прятать фотографии убитого мужа? Я покачал головой и вдруг вспомнил о времени. Будильничек на тумбочке показывал пять минут девятого. Я выключил в спальне свет и вернулся в комнату.

Ребенок все еще спал, и это меня злило. Но ничего, сейчас она вернется и сама будет им заниматься, будет его кормить, нянчиться с ним. А я поеду домой есть картошку-фри. Я, кажется, снова был голодным.

Сел в кресло и терпел эту тишину только ради того, чтобы услышать щелчок дверного замка и негромкий скрип открывающейся двери. Но будильник на телевизоре продолжал отсчитывать минуты, и никакие другие звуки тишину не тревожили. Я потихоньку зверел. Мне казалось, что ребенок только притворяется спящим. Он просто ненавидит меня и не хочет принимать еду из моих рук. Конечно, это был бред. Ребенку, пока он не вырастет, совершенно все равно, кто его кормит. Главное, чтобы кормили. И я успокаиваюсь на несколько минут, но следующий же взгляд на будильник снова приводит меня в психованное состояние. Уже двадцать минут девятого. Я бы уже подъезжал к дому…

Я иду в коридор. Звоню домой.

– Ты куда пропал? – спрашивает Лена.

– Ее еще нет, что делать? – растерянно спрашиваю я и тут же замечаю, что при разговоре с Леной моя раздраженность действительно превращается в растерянность.

– ничего себе мамаша! – удивляется Лена. – И не звонила?

– нет.

– Ну что делать?! – Я вижу, как Лена, стоя в моей комнате у телефона, пожимает плечиками. – Не бросишь же ты его там одного… Жди. А я уже голодная, буду есть без тебя. Но я тебе оставлю!

– Слушай, может, мне разбудить ребенка? Ему же есть пора?

– Ты меня так спрашиваешь, будто я мать-героиня! Хочешь – буди!

– Ну пока! – я поспешил закончить наш разговор на миролюбивой ноте.

– Целую, – сказала она и положила трубку.

Я вернулся в комнату и остановился у детской кроватки. Наклонился и увидел, что малыш уже проснулся – его маленькие глазки были открыты. Он смотрел на меня и шевелил губами. Я облегченно вздохнул, сходил за бутылочкой и снова над ним наклонился. Поиграл бутылочкой над его головкой – ожидал увидеть какое-нибудь подобие улыбки, но выражение лица у малыша не менялось. Только глаза он теперь открыл пошире. Я поднес бутылочку соской к его рту, но он словно не заметил этого. Он смотрел на меня и во взгляде его малюсеньких глаз – я ведь даже и его зрачков не видел – мне чудились холодность и враждебность. Я попытался втолкнуть соску ему в ротик, но он словно зубы сцепил. «Ну и черт с тобой! – подумал я. – Хочешь голодать – пожалуйста! А я буду беречь свои нервы, они и так в последнее время расшалились!»

Я отнес молочную смесь на кухню. Снова сел за кухонный стол. Если бы я курил – сейчас бы наступил самый лучший момент для сигареты, но Бог уберег меня от этой привычки. Отвлечься я мог кофе или алкоголем. Кофе не хотелось. Я заглянул в холодильник. В дверной полочке за высоким бортиком стояла початая бутылка коньяка. Но коньяка мне тоже не хотелось.

Кухонная тишина все еще хранила сладковатый запах духов. Она словно подчеркивала присутствие этого запаха, заморозив слух отсутствием звуков. Усталость проходящего дня сперва ощутилась в моих глазах. Хотелось их закрыть, но не для того, чтобы заснуть. Они просто устали видеть эту квартиру, этого ребенка, который меня раздражал и одновременно пугал своей немотой и неподвижностью. И я закрыл глаза и подумал: «Господи, что я здесь делаю?» И тут же, как ответ от этого самого Господа, в голову пришла спокойная и размеренная мысль-пояснение: «Ты исполняешь свой долг». – «Опять?» – «Да, опять. И не в последний раз. Ты теперь надолго в долгу». – «Навсегда?» – «Нет, не бойся. Только пока о нем помнишь».

И мне захотелось обо всем забыть, и чем больше я старался забыть, тем явственнее в памяти вставала картина дождливого осеннего вечера, светлячки битого стекла на невидимом асфальте глухого двора и луч фонарика – круглый желтый глаз, с любопытством осматривающий лежащее на невидимом асфальте тело.

Я все-таки достал из холодильника коньяк, налил себе немного в чайную чашку.

Выпил как лекарство. Без мысли о поводе или тосте.

А время дотянулось до десяти – на кухне тоже были часы, круглые настенные.

После коньяка захотелось поесть, и я снова сделал себе два бутерброда.

Пока ел, слушая движения своих челюстей, забыл и о ребенке, и о Марине. В какой-то момент показалось, что ребенок в комнате заплакал, и я замер прислушиваясь. Но это не был плач. Скорее какой-то одиночный звук, да и тот мог оказаться игрой воображения. И я не пошел в комнату. Я остался на кухне, словно это было единственное место в этой квартире, где я чувствовал себя в безопасности. Я выпил еще коньяка и, счастливо забыв о ребенке, спорил сам с собой о смысле исполнения долга. Спорил долго и невнятно, да и сам спор был, должно быть, больше похож на пьяное внутреннее бормотание.

В какой-то момент, когда я был особенно глубоко погружен в свои мысли, послышался механический щелчок открывающегося замка. Скрипнула дверь, и я вздрогнул. В кухню заглянула Марина. Лицо ее было обеспокоенным.

– Ради бога, извините! Так получилось…

Странно, но никакой злости я к ней не почувствовал. Я поднялся из-за стола. Взгляд сам собой ушел на настенные часы.

Полпервого ночи!

– Он ничего не ел… – сказал я. – Совсем ничего… Я пойду, – и я снова посмотрел на часы, но теперь с каким-то недоверием и надеждой, что они ошибаются во времени.

– Он, наверное, вас испугался. Я об этом не подумала… Он ведь никого, кроме меня, еще не видел… Как же вы так поздно доедете?.. Я сама на такси вернулась… полчаса автобуса ждала… замерзла…

«А что же мне, здесь оставаться?!» – подумал я, подходя к вешалке.

Выходя, я услышал еще несколько виноватых «спасибо» и «извините». Сухо попрощался.

На улице было холодно и безлюдно. Я шел вдоль дороги, каждый раз с надеждой поднимая руку, когда меня догоняла какая-нибудь машина. Но редкие машины проносились мимо.

Около двух я пришел домой.

Лена уже спала. Ложась, я услышал ее сонное бормотание:

– Боже, какой ты холодный!

Глава 29

Проснулся я поздно, около одиннадцати.

Прислушался к тишине в квартире и понял, что я снова остался один. Наступила очередная пауза в наших с Леной отношениях. Сколько продлится она: традиционную неделю или дольше?

В этот раз наше свидание оказалось слишком коротким, всего четыре дня, и я подумал: не из-за моего ли позднего возвращения она так рано убежала, не разбудив меня и не дождавшись моего пробуждения. Обижаться на несостоявшийся совместный ужин с картошкой-фри было бы слишком по-детски, тем более, что она знала, где я и что делаю. Но ведь и она еще совсем ребенок, со всеми вытекающими отсюда заскоками и милыми причудами. И именно это, ее детскость, мне в ней и нравится.

На кухне я застал еще горячий чайник. С тщетной надеждой посмотрел на стол – никаких записок.

В общем-то ничего в этом удивительного для меня не было. Я уже хорошо чувствовал Лену. Было бы глупо ожидать от нее записки или даже письма – она напрочь была лишена необходимой для этого смеси романтики с сентиментальностью. Воля, решительность и страсть – вот на чем держался ее характер. Когда-нибудь она, может, станет идеальной женой для слабовольного мужчины. И будет его терпеть только ради того, чтобы было куда возвращаться после бурных и кратковременных романов. А пока… Пока я снова оставался один, во власти ожидания, полностью зависимый от неизвестного мне графика ее жизни. Но в это утро я не почувствовал себя слишком огорченным ее неожиданным исчезновением. Я был еще полон ею, ее поцелуями, ее страстью. Ощущение своеобразной сытости успокаивало меня.

Я решил провести этот день очень медленно, никуда не выходя. А для начала пустил в ванну теплую воду и зажег газ под чайником.

Прошло несколько дней, и я, к своей радости, заметил, что одиночество больше не имеет надо мной той власти, что прежде. Нет, жизнь моя не стала разнообразней. Я все так же пережидал привычное затишье, зная, что за ним последует. Но раздражения по поводу этого затишья я не ощущал. Однажды вечером, сидя за чашкой чая на кухне, я подумал, что в каком-то смысле сам стал «павловской собакой». Только на месте профессора Павлова была Лена, незаметно приучившая меня к ожиданию ее телефонного звонка. Может быть, она и не думала об этом, может, это получилось как-то само собой. Но я вдруг явно почувствовал в этот момент какую-то заданную экспериментальность в наших отношениях. И действительно, я уже столько раз с недовольством думал о непонятном мне «графике» наших свиданий, считая этот «график» ее жизнью. Я задумывался, чем заполняется ее жизнь в те дни, когда она не со мной? Крещатиком? В это слабо верилось. Крещатик мог забирать час, от силы два. Кроме того, в такой холод он мог бы и вообще отсутствовать в графике. Что будет весной, когда потеплеет и жизнь «оттает»? Сколько времени тогда отведет мне ее график? Об этом не хотелось думать, и я легко утихомирил эту мысль. И вернулся к мысли об эксперименте, в котором я принимал участие. Собака Павлова никогда не просила есть сама. Она ждала сигнала – зажигания лампочки. А я ждал другого сигнала – телефонного звонка. Мне стало смешно и забавно от этой мысли. «Впрочем, – подумал я, – в любых отношениях мужчины и женщины присутствует эксперимент, и самый большой из них – обычная семейная жизнь. Так что не я один должен был чувствовать себя “павловской собакой”».

Глава 30

День спустя в тишину моей квартиры ворвался телефонный звонок.

За окном снова шел снег.

Часы показывали четверть первого.

Я сидел в кресле возле телефона и читал чужие письма – «Переписку Маяковского и Лили Брик». Искал в них любовь и романтику, а находил лишь игривую дурашливость.

Телефонная трель заставила меня вздрогнуть. К этому времени мое отношение к одиночеству окончательно изменилось, да и само «вынужденное одиночество» превратилось для меня в почти добровольное уединение.

Не отвлекаясь от любви Маяковского и Лили Брик, я поднял трубку.

– Алло? Это Толя? – спросил знакомый женский голос.

– Да, – ответил я.

– Это Марина, жена Кости… Я хотела еще раз извиниться за тот вечер. Как вы добрались домой?

– Хорошо, без приключений…

– Слава богу! Я так переживала… Вы знаете, я чувствую себя такой виноватой перед вами… Скажите, у вас сегодня вечером есть время?

Я весь напрягся в ожидании какой-нибудь новой просьбы о помощи. Лишь бы только снова не сидеть с ребенком!

– Да… – ответил я.

– Приходите на ужин… часам к семи.

Напряжение отпустило меня, и я с облегчением выдохнул:

– Спасибо, приду.

Телефонный разговор отвлек меня от Маяковского и Лили Брик. Я бросил книгу на диван и пошел на кухню пить кофе.

Крепкий кофе «в прикуску» с заоконным, летящим по косой линии снегом. Биология и геометрия жизни, разделенные прозрачным стеклом. Два пространства, одно из которых – замкнуто и превращено в отдельный мир, отрезанный от природы. Мой собственный мир, не душевный, а совершенно физический. Просто среда моего обитания. И я сам решаю, когда и сколько свежего воздуха пустить в эту среду, когда удлинить световой день с помощью электричества или укоротить его, закрыв окна занавесом. Власть над замкнутым пространством – источник временной радости, мимолетного «чувства глубокого удовлетворения». Власть языка над чашкой кофе – кофейную горечь надо подсластить, и рука услужливо берет ложечку сахара, а глаза строго следят: не слишком ли много сахара, может, надо только пол-ложечки? Незаметная, неосознанная игра, сопровождающая любое движение, любое желание. Собственно, само желание – уже проявление власти. Отсюда возникло немало своеобразных истин, вроде «желание женщины – закон», «клиент (то есть тот, кто чего-то желает) всегда прав». Мир построен желаниями, в том числе и одним из самых важных желаний – желанием подчиняться. Мне кажется, что я понимаю, как возникло это желание. Все началось с женщины…

Я вспомнил о своей жене. Она ушла от меня потому, что я отказался ей подчиняться. Это подчинение не приносило мне радости, и в конце концов она нашла человека, восстановившего своим подчинением гармонию ее жизни. Я был рад за нее. За себя, за свое освобождение. Но, будучи по своему характеру человеком мягким, я очень переживал свое одиночество, переживал отсутствие той женщины, которой я буду подчиняться незаметно для себя самого. Так всегда переживал русский народ отсутствие доброго царя. Я представлял себе эту женщину мягкой, ласковой и достаточно умной, чтобы сделать мое подчинение ее желаниям моим же источником радости и удовольствия.

И вот одиночество утратило свою тягостность, превратилось в уединение, а уединение – издавна любимое монахами состояние – способствует размышлениям и самоусовершенствованию. Правда, самоусовершенствоваться я не собирался, я был из той категории людей, которые предпочитают, чтобы их учила жизнь. А вот размышлять мне действительно нравилось.

А за окном летел снег.

Я пил кофе и продолжал размышлять о природе желаний, радуясь неожиданным выводам, словно эти выводы доказывали неординарность моего ума.

Глава 31

Вечером я ехал к Марине. Настроение было приподнятым. Мне попался полупустой трамвай, я сидел и наблюдал проносящийся мимо зимний город, город, в котором я бы с удовольствием родился еще раз, не боясь повторить ошибки предыдущей жизни. На душе было необычайно легко. В самом воздухе я ощущал приближение праздника, словно действительно вез меня трамвай на какой-нибудь уличный карнавал или хотя бы на наше отечественное «народное гуляние».

Приближался конец года, и сегодняшнее приглашение на ужин воспринималось как начало целой серии праздников, логично переходящих в новогоднее застолье.

«Было бы красиво прийти с цветами», – подумал я, зная, что цветы по дороге купить негде.

Марина встретила меня улыбкой. Под вешалкой меня уже ждали тапочки, в которые я переобулся.

Стол был накрыт в первой комнате. Ничего похожего на романтический ужин. Никаких подсвечников на столе. Аккуратная сервировка, нарезанные колбаса и сыр. Горячее еще на кухне, а бутылка красного вина уже здесь, но еще не открыта – ждет меня.

Я заметил вдруг отсутствие детской кроватки. Марина вышла на кухню, и я из любопытства заглянул в спальню – кроватка теперь стояла там.

Промелькнула странная мысль, будто я в гостях у Кости, а не у Марины. Просто пока он где-то задерживается, но мы решили его не ждать. И тут же в сознании каким-то импульсом возникло ощущение вины. И спровоцированный этим ощущением вопрос: «Как ты можешь приходить в разрушенный тобою дом?» Но я не испугался этого вопроса, словно был у меня сильный психологический иммунитет. Я просто вспомнил, что исполняю долг.

В этот момент в комнату зашла Марина. Она поставила на стол большое блюдо с битками и вареной картошкой.

– Ой! Хлеб! – вспомнила она.

– Я нарежу! – твердо прозвучал мой голос, и я последовал за ней на кухню.

Потом она нашла штопор, и я открыл вино. Разлил по бокалам. Мы уселись за стол. Я взял бокал в руку, и тут мною овладело смятение – ситуация требовала тоста, а мне вдруг показалось, что произносить тост в этой квартире неуместно, так же неуместно, как шутить на похоронах. И мой взгляд опять пробежался по стенам в поиске доказательств траура, какой-нибудь черной ленточки, фотографии… Я вспомнил, как уже безуспешно искал здесь фотографию Кости. И снова возникло ощущение, что он жив и сейчас придет. Недаром Марина называет до сих пор себя женой Кости, а не его вдовой. Я держал бокал на весу и чувствовал, как дрожит моя рука. А Марина смотрела на меня как-то странно и тоже держала в руке бокал с вином. Наконец она сказала:

– Ну, за приближение Нового года!

И я с радостью поддержал этот тост, мы чокнулись, и звон хрусталя оживил тишину квартиры, снял мое напряжение.

– Поставить музыку? – спросила Марина, подождав, пока я допью вино.

Я кивнул. Она принесла из спальни кассетник. Включила. Зазвучал легкий джаз.

– Годится? – она посмотрела на меня с услужливостью во взгляде.

– Да.

Я чувствовал, что она хочет говорить, но сам никак не мог начать разговор. Есть в полной тишине тоже было неприятно, в этом было что-то траурное, что-то от поминок. Я снова налил вина – это было самым легким заполнением паузы.

– За то, чтобы все плохое осталось в этом году, а все хорошее перешло в новый год! – произнес я тост и тут же подумал, что понимать его можно по-всякому.

Но Марина кивнула, улыбнулась. Отпила из бокала.

– Не дай бог, чтобы этот год когда-нибудь повторился… – выдохнула она, но на лице присутствовала улыбка.

– Я тоже жду, когда этот год закончится, – признался я. – Это был самый худший год в моей жизни, – продолжил я и осекся. Посмотрел на Марину, испугавшись вдруг ее возможных расспросов.

Но Марина только улыбалась и думала о чем-то своем. Ее улыбка была тихой и уставшей, и я решил, что именно эта улыбка очень подходит ее лицу.

– Я так привыкла в последнее время к тишине, – заговорила Марина. – А сначала, когда Кости не стало, я думала, что сойду из-за нее с ума. Целую неделю звонил телефон, спрашивали: что случилось, что я знаю… А потом как отрезало. И тишина… Я в этой тишине поумнела… Сначала плакала, а потом думаю – это же не я умерла! Я же жива!.. Убрала весь траур к чертям, все фото… Уходя – уходи… Мертвый должен быть добрым, что ли, к живым… Он не должен постоянно напоминать о себе… Вы извините, что я так о Косте… Вы его знали… Давайте на «ты»?

– Давай, – сказал я.

– Налей еще, – попросила Марина. И тут же заговорила дальше, даже не глядя на вновь наполненный бокал. – Понимаешь, мне кажется, что я давно уже одна… Костя… Он постоянно пропадал, мотался по своим делам то в Крым, то в Москву. Он ведь в следующем году собирался в университет на юридический поступать. Говорил, что все договорено и все экзамены – чистая формальность. Обещал, что как только начнет учиться – всю свою торговлю бросит и будет дома сидеть, мне с Мишей помогать… денег он на несколько лет вперед заработал…

«Какую торговлю он собирался бросать?» – подумал я. И тут до меня дошло, что Марина ничего о своем муже не знала. Да и это было совершенно естественно. Она знала одного Костю, а меня жизнь столкнула с совсем другим. Правда, в результате погибли оба…

– …но его уже нет, а мне надо жить, надо растить Мишку… – говорила Марина.

Наконец она заметила наполненный бокал. Взяла его в руку.

– Я тебя раньше не знала, да Костя мне и не рассказывал о своих друзьях. Здесь они не появлялись… Он сам этого не хотел… Может, поэтому мне так легко тебе все это говорить… Извини, конечно… ну… давай, может, выпьем за счастье в новом году!

Звон хрусталя не вписался в звуки негромкого джаза.

Мы выпили, и я заметил, что бутылка уже почти пустая.

«надо домой собираться», – подумал я.

Вдруг в спальне заплакал ребенок, и Марина встала из-за стола.

– Я его сейчас покормлю и вернусь.

Я остался в комнате один. Тоже поднялся – решил размяться. Прошелся вокруг стола, подошел к телевизору и увидел на его полированной поверхности свой почерк: «Добрый вечер!». Буквы уже покрылись новой пылью, но все еще читались. Я навел их, освежил надпись.

Когдя Марина вернулась, я попробовал откланяться, но не получилось.

– А торт? – спросила она. – Я же полдня на кухне провела…

Я сразу сдался. Сел на свое место. К торту Марина принесла чай и ликер. Поставила маленькие рюмочки.

Уходил я от нее около полуночи. На прощание она чмокнула меня в щеку. Попросила звонить ей, и тогда я сказал, что у меня нет ее телефона. Она нашла ручку и записала мне свой номер на маленьком календарике.

Уже дома я заметил, что календарик был на следующий год.

Глава 32

Год подходил к концу, сопровождаемый переменным снегом.

Через несколько дней вечером позвонила Марина и попросила продиктовать ей мой почтовый адрес. Сказала, что хочет прислать поздравление. Я продиктовал. А потом возникли всяческие подозрения. Вдруг, думал я, она собирается нагрянуть неожиданно, устроить мне сюрприз.

Я обвел глазами свое жилище и понял, что пора наводить в нем порядок, убрать валяющиеся повсюду газеты, журналы и просто вещи. И так, думая об этом, я потихоньку, сам того не замечая, стал складывать газеты и журналы в пачку. А через час-другой квартира уже имела вполне цивилизованный вид, и даже пыль была вытерта.

Теперь мне даже было интересно – а придет ли она? И если придет, то когда?

Лишь бы она не пересеклась с Леной. А то еще взбредет Лене что-нибудь в голову… Хотя… Жизнь – это поиск, и этот поиск, наверно, присутствует в любом действии человека.

Но прошел день, второй, никто не приходил. А на третий день я получил письмо.

«Милый Толя.

Спасибо тебе за то, что не отказался от моего последнего приглашения. Мне очень понравился наш ужин, было в нем что-то теплое. Я давно уже ни для кого не готовила, а для себя готовить просто неинтересно.

Было бы очень хорошо, если бы мы могли снова встретиться и посидеть вдвоем за столом. У тебя, наверно, не так много свободного времени и много друзей, но я все-таки решилась на это письмо, чтобы пригласить тебя на Новый год к себе. Ты понимаешь, что мне теперь не до шумных компаний. А с тобой очень легко, ты очень милый и внимательный. Конечно, если у тебя уже есть другие планы – ничего страшного. Позвони в любом случае.

Марина».

Прочитав письмо, я вдруг понял, что еще ни разу серьезно не задумывался о самой встрече нового года. Наверно, рассчитывал я все-таки на тихий камерный праздник на двоих с Леной. Но ее еще не спрашивал об этом. А надо бы. Но она не звонила уже с неделю. Впрочем, это означало, что не сегодня, так завтра ее голосок прорежется в телефонной трубке. Если, конечно, за это время не возникло никаких радикальных изменений в ее жизненном графике.

Я поставил кассету с Корелли. От музыки повеяло весной. И показалось, что год уже закончился и все плохое забылось. А впереди – жизнь, будто с самого начала, со своеобразного «нуля». От добра к добру, от улыбки к улыбке. Все, каждая мысль, каждое движение укутаны в романтику, мир идеален и наивен, как иностранец. Я живу в этом мире и соответствую ему. Добрый невидимый цензор вырезал из моего жизненного опыта все лишнее, все черные и серые страницы, и я стал под стать любому положительному герою советской литературной классики. Только без героизма в душе и в биографии. Без пафоса и гордости за свой неведомый народ и за свое отечество. И все в этом мире объединены счастливым прошлым.

Я еще раз перечитал полученное письмецо и подумал о том, что оно на самом деле больше, чем просто приглашение на новогодний ужин. Это было письмо-знак расположения ко мне, и это было мне приятно. «Милый и внимательный» – я был польщен. И подумал о Марине с благодарностью.

«Кто-нибудь придет и на его место!» – откуда-то издалека с издевочкой донесся голос Димы.

«Ну и что? – подумал я. – Я уже несколько раз одевал его тапочки, и ничего не случилось. Они как раз на меня… И если на место каждого кто-то в конце концов приходит, то почему я не могу прийти на его место?..»

Глава 33

До Нового года оставалась неделя. Город уже наряжался, пытаясь отвлечь своих жителей от тяжелых будней. Дети снежками играли в «гражданскую войну». По радио передавали высочайшие обещания не проводить до конца очередную «либерализацию» цен на хлеб и молоко. До Нового года оставалась неделя.

Наконец объявилась Лена. С бутылкой шампанского и небольшой коробочкой, по-праздничному перевязанной алой ленточкой.

– Это тебе подарок, – сказала она. – Новогодний.

Я поцеловал ее.

– Спасибо. Можно сейчас развернуть или лучше в новогоднюю полночь?

– Как хочешь.

– А как насчет самого Нового года? – спросил я.

– Завтра поговорим, – ответила Лена.

Когда за ужином она предложила выпить за Новый год, я еще больше уверился в том, что встречать этот праздник мы будем по отдельности. Но я ничего не сказал. И даже решил не грустить, а наоборот – взять от сегодняшнего вечера как можно больше.

И взял.

Заснули мы только под утро, а проснулись в полдень.

Я сходил на кухню, сварил кофе.

– Так что насчет Нового года? – спросил, снова забравшись под одеяло, наклоняясь за поставленной на пол чашкой.

Лена вздохнула.

– Не получается, – сказала она. – Меня заказали на один банкирский «декамерончик»… Понимаешь… мне надо думать о будущем… Я собираю на однокомнатную…

Я кивнул. Слово «декамерончик» вызвало у меня улыбку. Как все-таки важно правильно подбирать слова-определения, а если их не хватает – придумывать. «Банкирский декамерончик» – это почти литературный вечер с участием молодых (?) банкиров. Славная идея!..

Но что поделать?

Проблема выбора была снята.

Перед тем как уйти до следующего года, Лена попросила все-таки открыть коробку с ее новогодним подарком. Я открыл и вытащил оттуда «связку» разноцветных носков.

– Это тебе на целый год! – Лена улыбнулась. – А твои дырявые я в следующий раз в форточку выкину!

Оставшись один, я позвонил Марине. Поблагодарил ее за приглашение и сказал, что приду. И услышал радость в ее дыхании.

Теперь надо было купить ей новогодний подарок.

Следующий день я посвятил поиску подарка. Я бродил от киоска к киоску, заходил в большие магазины, внимательно следил за тем, что покупали другие мужчины.

Мною овладело предчувствие новой жизни, спокойной и стабильной. Это было предчувствие грядущего уюта, того, к чему я стремился.

Я еще не знал, что через три месяца маленький Мишка произнесет свое первое слово. Сидя у меня на коленях, он скажет: «Папа!» Все, что он скажет после этого, будет уже не так важно. Объявится бывший одноклассник Дима и поможет «устроить» заработанные покойным Костей двенадцать тысяч долларов под хорошие проценты. И заживем мы с Мариной тихо и по-мещански радостно, встречаясь с новыми знакомыми и избегая старых.

А ключи от своей однокомнатной я отдам Лене, и иногда мы с ней будем болтать по телефону.

Жизнь наладится, и я буду окончательно побежден ею.

Эпилог

Через несколько дней после спокойного домашнего празднования нового года, когда я уже по настоянию Марины перевез свои вещи к ней, пришла почтовая карточка с просьбой срочно заплатить за абонентский ящик. Присмотревшись к штемпелю, я разобрал, что отправили эту карточку с 25-го почтового отделения, и тут же меня словно подбросило. Я вспомнил, как ходил туда и оставил в 331-м ящике конверт с фотографией и наводками. Вспомнил, что в моей однокомнатной еще лежит кулек со всякими мелочами, вытащенными из кармана Костиной куртки, и среди этих мелочей наверняка есть и ключ от абонентского ящика. Быстро собравшись, я съездил к себе, нашел ключ и приехал в почтовое отделение.

В ящике я нашел конверт на Костино имя. Сунул его в карман, зашел в отдел доставки и оплатил ящик на год вперед. Потом по хрустящему снегу прошелся к Андреевской церкви и свернул вниз, на Спуск. Добрел не спеша до кафе на Братской и уже там, уединившись с двойной половинкой за любимым угловым столиком, достал конверт из кармана. В конверте лежала фотография аккуратно подстриженного мужчины лет пятидесяти в костюме с галстуком. Типичный паспортный снимок. На обороте – надпись: «10.01», ресторан «Спадщина» 18.00».

Десятого января я приехал на Подол. Мною овладело странное чувство. Я представлял Костю на моем месте и никак не мог представить. Все в голове перепуталось. Я понимал, что на самом деле это я сейчас нахожусь на его месте, ношу его тапочки, хожу на молочную кухню за детским питанием для его сына… Все перевернулось с ног на голову за последние три месяца. А в этот день словно ожило недавнее прошлое, и я снова засомневался: а вдруг Костя жив? Человек жив, пока кто-то еще не знает о его смерти. Тот, кто бросил этот конверт в абонентский ящик, о Костиной смерти не знал. И вот я подходил к ресторану, выбранному для убийства, которое не произойдет в связи со смертью исполнителя. В самой ситуации было что-то театральное. Мне хотелось посмотреть на человека, которого сегодня не убьют, на человека, который, должно быть, и не догадывается, от каких событий, от каких случайностей зависит его сегодняшний день. Конечно, завтра его могут убить в другом месте и другими руками…

Я пришел в этот уютный подольский ресторанчик пораньше, около половины шестого. Ресторан только открылся после перерыва, и, похоже, официант не ожидал такого раннего клиента.

Он пришел минут через двадцать. Официант усадил его за столик возле небольшой эстрады лицом ко мне.

Возникшая ситуация показалась мне совершенно театральной: пьеса для двух актеров и одного официанта, он же единственный, но невидимый зритель. Чем не новый театральный авангард?

Я внимательно наблюдал за человеком, чья фотография лежала у меня в кармане, за его дрожащими руками, державшими меню. Мне было интересно, знает ли он о нависшей над ним опасности?

Он заметил мои взгляды и тоже посматривал на меня. Я пытался рассмотреть выражение его лица, но неудачное разноцветное освещение зала мешало мне.

Официант принес вино и закуску. Я взял бокал с красным вином в руку, пригубил. Мое ощущение реальности изменилось, теперь ситуация была не театральной, а киношной.

Ему тоже принесли графинчик с водкой и закуску. Официант услужливо наполнил рюмку, манерно сделал шаг назад и застыл на какое-то мгновенье. Он дождался легкого кивка от обслуживаемого клиента и отошел. В этом кивке была многолетняя привычка хозяина жизни. Но во время кивка он смотрел на меня уже по-другому, то ли с презрением, то ли с показным безразличием. Потом, не сводя с меня глаз, он встал из-за стола, сделал два шага в мою сторону и вдруг остановился, схватился рукой за сердце, а взглядом за низкий потолок и упал. На шум выскочил в зал официант, вопросительно глянул на меня.

– «Скорую»! – крикнул я. – «Скорую» вызывайте!

Официант метнулся в подсобку и тут же снова вернулся в зал.

– Уже вызвали! – сказал он, наклоняясь над лежащим.

Я тоже подошел.

– Он мертвый… – тихо, словно сам не веря своим словам, произнес официант. Потом оглянулся на меня, сказал: – Видимо, сердце, – и тут же пожал плечами.

Я снял с вешалки свою куртку и быстро вышел из ресторана.

Было темно, и в темноте продолжал идти снег.

А я спешил к метро, сжимая в руке ключ от абонентского ящика, и, чувствуя в себе убийцу, не ощущал страха.

Не приведи меня в Кенгаракс

Состав несколько раз дернулся и пошел. Колеса не спеша отсчитывали стыки рельсов.

– Вот и тронулись.

– Да, уже едем, – поправил очки Турусов.

– Плетемся! – буркнул Радецкий. – Накладная у тебя, образованный?

– Да.

– Так что же мы все-таки тянем и куда?

– «Груз «ТПСБ-1785» и др.», – медленно и внятно прочел Турусов.

– Эта галиматья мне известна, я тебя как человека знающего спросил! Без сокращения как оно называется?

Турусов пожал плечами.

– Тьфу! Тоже мне профессор! А куда?

– Говорили, что конечный пункт известен машинисту.

– Машинисту?! Так сходи спроси его!

– Но вы же понимаете, что к нему не пройти. – Турусов снова поправил съехавшие на нос очки в роговой оправе.

Радецкий скривил губы и отвернулся к окну. Достал папиросу, размял ее толстыми когтистыми пальцами и загнал в уголок рта под унылые горьковские усы. Чиркнул спичкой и затянулся.

– Ну, если ты, студент, ни хрена не знаешь, то, видать, никто этого не знает тоже. А это к лучшему. Ты-то сам чего в сопровождающие поперся?

– Да так… с друзьями старыми разошелся во взглядах…

– Бежишь?

– В общем, да.

– А что, могут поймать и пришить?

– Что вы, нет!

– Странно. Тогда зачем драпать? Вот я – понятное дело. За мной «хвосты» тянутся, хоть я и не украл, и не завалил никого. А ведь уже двенадцать лет на маршрутах! А какая у меня любовь была!!! У тебя новой сотенной нет?

– Что?

– Сторублевки новенькой, чтоб хрустела, нет у тебя?

– А… нет…

– Жаль. Моя старая истерлась вся, вот-вот рассыплется. Ладно, покажу.

Радецкий вытянул из кармана ватника блокнот, достал свернутую сторублевку, которая действительно была ветхой и потертой, развернул ее и вытащил оттуда фотографию три на четыре белобрысой девчонки.

– Вот какой она тогда была! Ни разу сотку не менял. Самая дорогая мне память. Только надо, видать, новую раздобыть, чтоб Валюху в нее заворачивать. Эх, я б на такую девку и тыщерублевки не пожалел, если б была такая деньжища!

– Да, любовь – это прекрасно… – почти шепотом проговорил Турусов.

– Ох, не люблю я эти сюсюканья интеллигентские! Извини, конечно, но любовь – это не только ночи в шалашах и зажиманья при луне! Это и по морде, если заслужила. А они все этого заслуживают, все подряд! Я Валюху чем чаще лупил, помню, тем любил больше. И она не обижалась, сама говорила, что любая баба этого заслуживает. Эх, и умница была, а всего-то семнадцать ей тогда стукнуло. Мужики так рано не умнеют.

Турусов хотел спать, но первым заговорить об этом было как-то неудобно. Кроме того, он не хотел перебивать несущиеся, как горные реки, размышления Радецкого. Слушать его тоже не хотелось, поэтому приходилось смотреть в окно и ждать, когда же придет время расстилания коек, когда же несколько протяжных зевков закроют родник жизненного опыта, обильно бьющий из прошлого Радецкого.

Ждать пришлось около часа. Радецкий вдруг замолчал и почесал затылок.

– Где у нас аптечка?! – словно сам себя спросил он. – Надо бы стрептоцида пожевать, а то каждое утро горло саднит.

Исполнив свое желание, он спокойно устроился на нижней койке купе для сопровождающих. Турусов забрался на верхнюю.

– Эй, студент, высоты не боишься? Голова не кружится? – негромко, улыбаясь сквозь зевоту, спросил Радецкий.

Турусов так долго искал, что ответить, что в конце концов отвечать было уже поздно: снизу донесся самоуверенный храп напарника.

Разбудило их утром ржание. Открыв глаза, Турусов обомлел и поднял голову – вместо ящиков в грузовой части вагона стояли кони – три крепких скакуна. В углу было навалено сено. Пахло скотным двором, но запах не раздражал. Турусов глянул вниз на Радецкого. Тот сидел в ватных штанах и майке на своей полке, молча уставившись на лошадей.

– Кто отвечать будет? – наконец как-то заторможенно произнес он. – Первый раз такое. Издевается, что ли, кто?! Ящики сняли, понятно. Но это зачем?

– Это не наш вагон… – удивленно прошептал Турусов, его глаза прищурились за очками. – У нас на выходе сто двенадцатый номер стоял, а тут ноль тринадцать нарисовано. И занавески розовые, а там белые были.

– Ну и черт с ним! – Радецкий встал и сплюнул на грязный пол. – Вонища! А если сдохнут, то вообще задохнемся. И чего они мне так в моем голубом и безоблачном нравились?!

– Лошадь – символ свободы, – сказал Турусов.

– Чушь! – зевнул Радецкий. – Цыганщина. Лошадь – это скачки и хорошая колбаса сырого копчения. Это я уже понял. Кстати, студент, историю могу про лошадей рассказать, занятная история. С батей моим произошла.

Турусов спрыгнул с верхней полки и сел рядом с напарником, изобразив внимание.

– Это после войны, в пятидесятых было. Батя мой, сокол сталинской закалки, приехал прокурором в один шахтерский городок неподалеку от Донецка. Бродил, изучал вверенное ему хозяйство, во всем копался и вдруг – бах!!! – узнает, что в наше время, в век технической революции, на одной шахте при вывозе угля из штолен используются лошади. Представь себе: двадцать лошадей или – как ты там брякнул – двадцать символов свободы пашут под землей. Ну, батя огорчился, даже не то слово – возмутился сразу. По начальству шахты шорох навел. Говорит – убирайте коней из шахты, нечего животных мучить, не для того они созданы. А те не соглашаются. Далеко тогда батя добрался, до ЦК республики дошел и добился-таки своего. Привез в городок бумагу с распоряжением в трехдневный срок лошадей поднять на поверхность. А тут ему как раз путевку. Мол, приехал на новое место, не отдохнув от старого. Дело, в общем, было сделано, оставил он все под контроль заместителю и на отдых. Возвращается через месяц загорелый, довольный. Сразу про лошадей спрашивает, мол, куда их пристроили. А ему отвечают: как подняли, так и на мясокомбинат увезли, колбасу из них вкусную делать. Нельзя было их наверх поднимать. А так, после долгих лет темноты яркое солнце увидели и ослепли враз. Человек, если из долгой темноты резко на свет выйдет, тоже сразу ослепнет. Ох и ругался тогда батя, я от него раньше и слов таких не слыхал. Ругался дня три, а потом молчал месяц. Мрачным ходил. Ясное дело – не боролся бы он за то, чтобы лошади ясный свет увидели, жили бы еще клячи, хоть в темноте, да сытые. Ладно, жрать пора нам.

Турусов полез под полку за мешком с консервами, но тут вспомнил, что они в другом вагоне. Однако мешок был здесь. Съели они на завтрак по банке тушенки. Потом долго молчали.

Турусов думал о лошадях, «спасенных» отцом Радецкого, а тот приучил себя временами ни о чем не думать, чтобы голову чепухой не забивать, и сидел, молча уставясь в пол. Лишь лошади нарушали тишину, дергались, стучали копытами, хвостами гоняли назойливых мух.

Вскоре, однако, Радецкий не выдержал и подумал о чем-то, после чего выматерился, сплюнул на пол и подошел к окну. Время шло невыносимо медленно, минуты бесконечными проводами тянулись от одного километрового столба к другому.

Поезд, как человек на жизненном пути, размеренно тарахтел по рельсам, не зная, исправны ли семафоры, не подстерегает ли какая-нибудь опасность, оползень, полуразрушенный мост. Если бы поезд был живым, не избавиться бы ему в жизнь от депрессий и астенических состояний. Кто знает, может, тогда бы он, взяв от человека не лучшее, добровольно сошел бы с рельсов. Кто знает…

Лошади жевали сено, тряся гривами и громко чмокая. Лоснящиеся крупы их, усеянные черными точками мух, подергивались. Смотреть на них и впрямь было не очень-то приятно.

Турусов приподнял очки и почесал переносицу, «укатанную» до красноты роговым ободком. Безразличие к запаху скотного двора прошло. Во рту горчило, то ли голова слегка кружилась, то ли тошнило. Такое же состояние было у него в самом начале прошлой весны, когда хоронил он бабушку, последнего представителя своего прапрапоколения. Теперь груз этого ушедшего поколения должен был постепенно лечь на плечи родителей, а их заботы – перейти к нему, к Турусову, к йогу-расстриге, из всей восточной философии уяснившему одну-единственную мудрость: «для полноценной жизни необходимо одиночество, супружество – уже раздвоение личности, а раздвоенная личность суть продукт, биологически подготовленный к распаду».

Однако кое-что Турусова и радовало в этой ситуации – сугубая ее конкретность: конкретные запахи, конкретные лошади.

Почти физиологическое влечение к конкретности возникло у Турусова после того, как он пресытился общением с бывшими со-йогами, со-буддистами и со-даосистами, к которым его тянуло прежде невероятно сильно, так же, как сейчас влекло к конкретности. Даже не влекло, а гнало, хлеща нагайками желаний по голой спине и оставляя на ней алые полосы, гнало от абстрактного к конкретному, от нирваны к сансаре. И он был доволен: пусть тошнит, пусть запах противен, пусть конкретность далеко не во всем утоляет эстетическую жажду. Велика ли это беда для человека, получившего огромный выбор жизненных реалий, на которые можно смотреть из поезда, которые можно потрогать и ощутить прямо в вагоне.

Да, он не ошибся в своем выборе: именно эта работа несла ему многочисленные столкновения с реальным миром, даже, иногда казалось, с некоей гиперреальностью, невидимой для большинства и отражающейся прежде в разуме, а уж после на сетчатке глаз, как бы в подтверждение.

Он закашлялся: уж не запах ли вызвал такой сухой, трещащий, как щепки в огне, кашель?! Нет, вряд ли. С детства его горло довольно бурно реагировало на климатические явления, невидимые порой и глазам. Закашлялся снова, как бы вторично оказался в этом вагоне с лошадьми. По-новому неприятен был запах.

Турусов оглянулся и заметил спящего Радецкого. Прорезался сквозь туман мыслей стук колес. Начал убаюкивать. На часах обе стрелки двигались к четверке.

Турусов полез на свою верхнюю, уткнулся в угол и задремал. Первые кадры цветного сна о чужом детстве сопровождались звуком медленно идущего поезда.

В семь утра Радецкий стоял в трясущемся тамбуре и пытался побриться станком. Шея уже кровоточила, когда в тамбур заглянул Турусов.

– Что ты делаешь?! У нас же аптечка со спичечный коробок!

– Тебе что, моей крови жалко? Могу поделиться. У меня, когда из пальца берут, струя врачихе в глаз бьет! Да! Ты заметил, что мы дома?

Турусов недоумевающе заморгал глазами, потом оглянулся.

– Да, наш вагон… – оторопело проговорил он.

– Наш-наш, с ящичками.

С горем пополам побрившись, Радецкий облил свое исполосованное лицо одеколоном и зашипел, как утюг, на который попала вода.

– Студент, хохму разгадаешь? Что такое «тройной полет Арамиса для мужчин»?

Турусов пожал плечами.

– Образованный! В народ ходить надо, а не в университеты! Это пролетарский коктейль, состоящий из лучших одеколонов нашего времени. А ты знаешь, как отразилась наша история на бутылочной маркировке?

– Нет.

– Чекушка водки зовется «меньшевик», а ноль-восемь – «большевик».

– Это где так зовется?

– Где? В Москве белокаменной, там такого фольклора пруд пруди! Постой-ка, а что это там за ящик прибавился?! – Радецкий подался вперед всем телом, вглядываясь в угол вагона.

Ящик небольшого размера отличался от других синей краской трафаретов и какой-то внутренней сбитостью, крепостью. За досками на расстоянии чувствовалась монолитная масса содержимого.

Турусов осторожно, как к мине, приблизился. Наклонился, читая надписи-предупреждения.

– Похоже, что его место действительно здесь, – сказал он успокоенно.

– С чего это ты взял?

– Цифровой шифр груза «1758», и то же самое «ТПСБ».

– Вот так радость! наши ящички родственничка заимели! Сам пришел, разыскал их, как агент Израиля, и решил остаться. Слушай, профессор, ты в магии не разбираешься случайно? Языка ящиков не знаешь? Объяснить хоть что-нибудь толком можешь?

Турусов отрицательно замотал головой, все еще разглядывая необъясненное явление в правом углу вагона.

– Ладно, черт с ним. Мне он не мешает. А что ты на нем вычитал?

– «не распаковывать», «не выгружать», «не перемещать».

– нормально, пойдет. Люблю вещи, с которыми ничего делать не надо. Пусть живет! – Радецкий заговорщицки ухмыльнулся.

Все в природе, думал Турусов, состояло и сейчас состоит из «вещей», с которыми ничего делать не надо. Но разве человек может пройти мимо, разве может он, заметив незнакомый предмет, камень или нечто, не подумать о возможной пользе его? Разве может он не примерить камень к ладони своей?! Человек придумал «порядок» и всю свою жизнь наводит этот порядок среди вещей, предметов и всего, к чему можно прикоснуться. Среди всего, что извечно занимало свое место и еще ни разу не нуждалось в перемещении.

За окошком шел дождь, цеплял дрожащие капли на стекло, а поезд их струшивал вниз. Капли полосовали окно параллельными линиями. Окно, приподнятое на метр над полом, бросало свет на нижнюю полку, где дремал Радецкий. Турусов еще не научился спать просто от безделья, его все еще влекли пейзажи в оконной рамке, он мог часами смотреть на бесконечные леса, поля, на мелькающие диагональные балки железнодорожных мостов.

Ночью темное нутро вагона прорезал луч фонаря. Пробежался по стенам, по ящикам и задержался на спящих сопровождающих. Радецкий отвернулся к стене, Турусов заворочался на верхней полке и приоткрыл глаза. Шорох, шум шагов, фонарь – все это озадачило его, мгновенно прогнало сон, но в то же время словно отняло язык. Пятно света от фонаря сползло вниз на Радецкого, а потом снова вскарабкалось вверх, остановившись на Турусове, как раз надевавшем очки, чтобы разобраться в происходящем.

– Спускайтесь сюда, – Турусов услышал негромкий властный голос.

Стараясь не разбудить напарника, он аккуратно спрыгнул с полки и увидел трех человек в одинаковых темных плащах. Глаза их взирали на него с вопросом, на который он и рад был бы ответить, если бы, конечно, знал, что это за вопрос.

– Не беспокойтесь! – сказал один из пришельцев. – Нам нужно кое-что проверить. Стойте и смотрите!

И он направился в противоположный угол. Минут пятнадцать луч фонарика скользил по грузу, задерживаясь на надписях и шифрах, и вдруг замер.

– Ага! – вздохнул над новым ящиком человек с фонариком. – Нашелся!

Он выпрямился, схватившись правой рукой за поясницу, словно был болен радикулитом. Турусов заметил, что из кармана его плаща торчит свернутая трубочкой газета.

Человек еще раз внимательно осмотрел ящик со всех сторон и вернулся к своим коллегам.

– Порядок! – сказал он. – Я как чувствовал, что он здесь окажется! Какой номер вашего вагона? – Он повернулся к Турусову.

Турусов ответил, а спросивший записал номер в блокнот.

– На Осадчего похож! – кивнул один из пришедших в сторону спящего Радецкого.

– Это уже не имеет значения. Осадчий списан. Был профессор и нет профессора! – человек с фонариком четко произносил каждое слово, четко, но не громко.

– Этот ящик у вас в накладной значится? – снова спросил он у Турусова.

– Нет, он только сегодня утр…

– Ясно! – оборвал его человек с фонариком. – Мы его забираем. Расписку написать?

– Он не значится… – взволнованно начал было Турусов.

– Ладно! Если что случится, ставьте нас в известность!

– Хорошо, – пообещал Турусов.

Двое подняли ящик, третий, тот, что командовал, освещал им путь к выходу из вагона. Задвижная дверь была открыта, луч фонаря тонул в проеме двери, как в пропасти, словно и земли под вагоном не было.

Один из несших ящик споткнулся. Турусов подскочил, поддержал его.

Они вышли на ходу. Их поглотила ночь.

Турусов подумал о несправедливости, подумал о том, что, несмотря на все предупредительные надписи на ящике, все равно есть люди, которые имеют право поднять его, вынести и где-то вскрыть. Поразмышляв недолго, он закрыл дверь вагона, задвинул ее – только ролики сверху и снизу жалобно скрипнули.

Проснулся Турусов рано, только светало. Проснулся и заметил на полу свернутую трубочкой газету. Поднял, развернул. Оказалось, что это номер «Стальной магистрали» за 1936 год. Пробежался взглядом по заголовкам – показалось неинтересным. Кинул ее на пол возле окна. Газета снова свернулась трубочкой.

Подошел к ящикам, уселся на один из них и забылся. Забылся не сном, просто нырнул в себя, даже глаза закрыл, чтоб сквозь них внутрь свет не бил.

Радецкий, услышав о ночных гостях, долго чертыхался.

– А ты им показался на какого-то Осадчего похожим! – вспомнил Турусов.

– Первый раз в жизни на покойника похожим оказался!

– А что, он умер, этот Осадчий?!

– Не то чтобы сам. Может, слышал что-нибудь про Промпартию? Шахтинское дело? Профессор Осадчий был одним из руководителей, пока в двадцать восьмом их не накрыли. Историю, студент, любить надо!

– Истории нет! – твердо заявил Турусов.

Радецкий удивленно выпучил глаза.

– От человека в очках я таких заявлений не ожидал!

– История – не наука, – нравоучительно объяснял Турусов. – Это сборник закономерностей развития общества. Закономерности свойственны любой формации, они только меняют форму и названия в зависимости от строя и идеологии. Суть их остается неизменной.

– Вредные ты мысли выдаешь! – покачал головой Радецкий.

– Жалко, ящик унесли, – вдруг грустно проговорил Турусов.

– Всех нас ждет по ящику в конце! – с улыбочкой успокоил его напарник. – Главное, не волноваться: еще неизвестно, от чего нас избавили эти гости в плащах. Может, там бомба была!

Турусов неожиданно быстро сник, побледнел.

– Не переживай ты, студент. В твоей жизни впереди еще много ящиков! Может, скормить тебе лишнюю банку тушенки для поднятия духа?!

– Спасибо, не надо. Я лучше спать лягу. – Турусов покарабкался на свою полку.

Как бы медленно время ни шло, оно обязано строго следить за сменой одного дня другим, за круговоротом луны и солнца, за более мелкими, а с высоты Времени даже мельчайшими событиями, заполняющими жизнь каждого человека неким, не всегда существующим смыслом. Иногда кажется, что Время, словно обычный работяга, пришедший на завод с похмелья, то и дело гонит брак, срывает график. То ночь получается слишком светлой, то день выходит излишне темен. Может, это и не Времени вина, но на него свернуть легче, так как Время куда более управляемо, чем луна или солнце.

Когда Время не захватывает вас, не сбивает с ног и не гонит в шею, вы теряете ощущение жизненного ритма, вы становитесь вялым и ватным, вот-вот превратитесь в неуправляемый дирижабль или воздушный пузырь, наполненный подогретым, но уже остывающим газом.

Три дня, целых три дня прошло с ночи приема нежданных гостей. Турусов хандрил, ворочаясь на верхней полке. Радецкий валялся спокойно, со знанием дела или, вернее сказать, с полным осознанием своего безделья. Редкие слова, звучавшие на фоне стука колес, выплевывались, как шелуха от семечек. Они ничего не значили, никому ничего не говорили.

Турусов в дреме сожалел об унесенном ящике, а его напарник изредка чертыхался оттого, что никак не мог разогнать назойливые, как навозные мухи, мысли.

– Какой день едем? – спросил он.

– Шестой… – ответил Турусов.

– А сколько еще?

Турусов от неожиданного вопроса приподнялся на локте и заглянул вниз.

– Как это «сколько»?!

– ну, я имею в виду, когда назад?

– Да не знаю я!

– А ты в накладной посмотри, может, там нацарапано.

Турусов развернул серую бумагу, пробежался взглядом.

– Ну что? – нетерпеливо задрал голову вверх Радецкий.

– «Груз должен быть доставлен получателю не ранее 15.12.92 и не позднее 10.07.97 г.».

Радецкий опустил ноги на пол.

– Это говорит об одном! – безразличным тоном произнес он. – В этих ящиках нет ничего скоропортящегося!

– И похоже, что их содержимое сейчас никому не нужно! – добавил Турусов. – Послушай, кажется, они просто хотели избавиться от этого груза, потому и заслали его в такой маршрут.

– Еще бы! – Радецкий сделал шаг к окну. – Чего бы тогда им понадобилось заманивать тебя тыщерублевой зарплатой… А какой конечный пункт и кто там получатель?

Турусов снова вытащил из кармана накладную.

– «Получатель груза… – забубнил он себе под нос, – не обязан предъявлять каких-либо требований и претензий. В дозволенных случаях он имеет право вообще отказаться от получения груза. Тогда груз следует везти дальше, к следующему возможному получателю».

– Полнейшая шизуха! – констатировал Радецкий, кривя губы от монотонности заоконных пейзажей. – Может, ломануть эти ящики, а еще проще, на ходу их скинуть, ночью…

– Ты что! – Турусов испуганно выпучил глаза за стеклами очков.

– Испугался, студент! Ну-ну. Тебя эти ящички еще порадуют!

– А ты что, решил на ходу выпрыгивать?

– Не-е-ет, – растянул Радецкий. – С меня как с гуся вода: отключу голову и глазами собаки на все это дело смотреть буду. А вот ты нервишек не напасешься, это я точно знаю!

Радецкий прошелся пару раз к ящикам и обратно, держа руки за спиной. Остановился возле свернутой газеты, валявшейся на полу.

– Так, что там на воле? – Он поднял номер «Стальной магистрали», оброненный одним из ночных гостей. – Так-так… что?!

Это «что» вырвалось у Радецкого с криком то ли удивления, то ли отчаяния.

– Чего кричишь? – неестественно спокойно спросил Турусов, решивший экономить свои «нервишки».

– Послушай! Здесь объявление: «Требуются два сопровождающих, желательно одинокие мужчины, для сопровождения груза «ТПСБ-1735» указанным маршрутом. Оплата сдельно-премиальная, повышенная. Предоставляется место в теплушке на весь маршрут, независимо от того, сколько времени он займет. С предложениями обращаться: гор. Талдом, ул. Самуила Рысса, 7, кв. 3».

– Можно обратиться! – голос Турусова задрожал. – Кстати, эти ящики уже стояли в вагоне, когда мы прибыли…

Турусов подошел к грузу, может быть, уже раз в тридцатый склонился над деревянными кубами, внутри которых находилось нечто запакованное и запрещенное для вскрытия.

– Так и есть! – вздохнул Турусов. – Цифры шифра на нескольких ящиках исправлены, две последние…

– Интересно, кто с ними до нас катался?! Наверняка они уже приехали.

– Кто знает, может, они сейчас в соседнем вагоне чай пьют!

– Да, конечно. Там, где лошадки твои любимые! – ухмыльнулся Радецкий.

У каждого человека есть свои слова, способные отвлечь, увести от мыслей, разговоров. Стоит только произнести одно такое слово, и ваш собеседник уже не помнит, о чем вы спорили, что защищали, что опровергали. Он уже не в состоянии продолжить разговор, хотя вам и кажется, что он вас слушает, смотрит вам в глаза. Да, его взгляд направлен на вас, но смотрит он внутрь себя. Вы для него более не существуете. Не потому, что он вас вдруг перестал уважать. Просто вы произнесли слово, которое, как красная кнопка, способно отключить человека от вас, от ваших проблем, заставить его вернуться к собственным вопросам, к старым нерешенным загадкам.

Наступило молчание. Только шелестела газета в руках у Радецкого. Радецкий так близко подносил ее к глазам, что казалось, будто он хочет высмотреть какие-то водяные знаки между строк.

Он тоже отключился, но ему не понадобилось слово, вполне хватило одного номера «Стальной магистрали» за 1936 год.

Поезд замедлил ход и остановился. Остановка была настолько неожиданной, что у Радецкого на лбу выступил холодный пот.

– Что-то не то… – задрожал мягкий голос, такой непривычный в его устах. – Не помню, чтобы когда-нибудь на маршрутах вдруг так тормозили посреди тайги!

В стену словно палкой заколотили. Турусов отодвинул дверь, и в вагон вскарабкалась бабка лет семидесяти, крепкая, плотная, с румяным лицом и в шерстяном платке.

– ну все! – вздохнула она. – Поехали!

И состав действительно дернулся и покатился, набирая скорость.

– Вы куда, бабушка? – коровьим взглядом Радецкий впился в гостью.

– А мне до «Факела». Тут недалечко.

– До какого факела?

– Гостиница «Факел», сын мой там живет. Он у меня деньгодобытчик.

– А на какой станции эта гостиница?

– А бог ее знает! Нет там никакой станции. Машинисту место известно, он остановится – я и спрыгну, а там рядом…

Турусов с интересом слушал разговор Радецкого с бабусей. Как-то теплее, душевнее стало в вагоне, и Турусову подумалось, что хорошо бы, если б бабка эта с ними осталась. Варила бы им каши, надоедала бы своей болтовней.

– А сколько туда ехать? – спросил Турусов.

– Да, милок, сутки две-три.

«Все равно, хоть два-три дня отдохнуть можно», – подумал Турусов.

– Занятно, – протянул Радецкий, ни к кому не обращаясь. – Станции нет, а гостиница есть.

– А чего, у нас тут по Сибирьке таких гостиниц много. Они ж бесплатные, правда, и удобств никаких.

– А что ваш сын там делает?

– Я ж сказала, деньгодобытчик он.

– Хо-о-орошая специальность… – Лицо Радецкого приняло задумчивое выражение.

– Конечно, милок, хорошая. Не чета всяким там инженеришкам. Как ни приеду к нему – тыщонку-другую всегда дает на пропитание. А мне, старухе, больше и не надо. Аппетит у меня не тот.

– Да, недурно ему, видать, живется.

– Не жалуется он, это точно. – Бабушка вытащила из кармана ватника, обшитого черным бархатом, бумажный сверток и разложила его на откидном столике служебного купе.

– Угощайтесь, голубчики!

На бумаге лежало грубо нарезанное мясо.

Сопровождающие взяли по кусочку.

– Я чай поставлю! – Турусов вскочил и вышел в тамбур за чайником.

Стал в тамбуре у окна. По спине пробежали мурашки. Окно с внешней стороны было замерзшим, лишь в верхней его части оставалось прозрачное пятно, сквозь которое проглядывался морозный лес.

«Зима, что ли?!» – подумал Турусов.

Мысли как-то сами перескочили на эту крепкую бабку, ехавшую к сыну в какую-то странную гостиницу. «Факел»?! Хорошее название для этих суровых сибирских мест. А когда это они в Сибирь заехали?! Ехали, стучали колесами по рельсам и даже не задумывались о том, где они, собственно, находятся, а тут тебе Сибирь! А какая Сибирь: Западная или Восточная, пойди разберись! Одна она на весь Союз, одна и огромна. И куда бы ты ни ехал, но если долго едешь, обязательно в нее попадешь. Такая уж наука география; не просто география, а, можно сказать, динамическая география тела, прямо зависящая от динамики духа и мысли. Горячие мысли охлаждать нужно, холодные подогревать, но не часто, да и до кипения ни в коем случае не доводить.

– Эй, профессор, а чай?! – прорвался сквозь тамбурную дверь голос напарника.

Турусов налил воды в коротконосое чугунное детище какого-то уральского заводика и поставил его на примус.

– Слышь, профессор, как ты насчет остановки в пути?

– Какой остановки? – не понял Турусов.

– А вот Клавдия Николаевна обещает нам на пару дней место в этом «Факеле». И говорит, кстати, что с машинистом договорится. У него тоже в том районе какие-то дела. Отдохнем на твердой почве и дальше покатим.

Турусов не понимал: шутит его напарник или говорит серьезно. Оставить груз на два дня, уйти от поезда, который может тронуться в любой момент, оставив их посреди сибирской зимы, холода и снегов?! Как же подписанный договор, где одним из условий значилось «ни в коем случае не оставлять груз без надзора»?

– Ты чего окаменел? Что, не хочешь жизнь за вагоном посмотреть?

– А груз?

– Никуда не денется. Не бойся. Такой случай представился, а ты дрейфишь! Если хочешь – оставайся, посторожишь свои ящички, пока я прогуляюсь.

– нет, я пойду!

– Трудно тебя уговаривать, профессор. Излишне серьезно ты на нашу жизнь и на работу глядишь. Исправляйся, пока не поздно!

– Да, милок, – поддакнула Клавдия николаевна. – Серьезным быть не надо, а то беды не оберешься! Серьезные, они всегда за все в ответе, а вот если так просто ко всему подходить – никто с тебя и не спросит. Вот сынок мой тоже поначалу серьезным был, студентов даже обучал, а как понял, что весь вред ему от его серьезности, так и бросил это дело. Вот поглядишь, как он нынче живет, побеседуешь… Может, и остаться там захочешь. Там многие остаются из тех, что в гости приезжают.

Бабка попила чайку, встала и прошлась по вагону.

– А что это у вас за ящички? Не продовольствие?

– нет, – ответил Радецкий.

– Может, из одежи что?

– Да нет, там такое, чего не употребишь.

– Это плохо, – мудро покачала головой Клавдия николаевна. – Такой груз никому не нужен. Везли бы валенки – совсем другое дело. Меня бы, старуху, парой-другой порадовали, а то мои поизносились.

– Да, – согласился Радецкий. – И вас бы порадовали, и сына вашего.

Два дня пролетели быстро. Клавдия николаевна рассказывала о сыне, крутилась вокруг примуса, варя сопровождающим то гречку, то рис, то горох. Словно и не в вагоне они ехали, а жили в какой-то сельской хате, где и на печи поваляться можно, и пирожков испечь.

Было так уютно, что Турусов забыл, что он сопровождающий, забыл о том, что в вагоне – груз. О многом другом он забыл тоже, согреваясь от забот Клавдии Николаевны, которая называла их уже не «милками», а «сынками» и спешила сварить чего-нибудь еще и еще. Пусть они хоть шесть, хоть десять раз в день едят, лишь бы сготовить все их крупяные запасы, до которых у них самих руки не доходили, да и навряд ли дойдут когда-нибудь.

Поезд мягко и почти бесшумно остановился. Клавдия Николаевна легко отодвинула дверь и спрыгнула на снег.

– Я сейчас, сынки! – сказала и засеменила в сторону тепловоза.

Минут через пятнадцать вернулась.

– Ну и длиннущий у вас состав! Ни разу на таком не ездила, – задышала часто-часто, красная с мороза. – Ну, вылазьте! Уговорила машиниста денька два-три подождать. Он-то, оказывается, и не знал, что в его составе люди есть. Глаза выпучил – во как удивился! Но когда я сказала ему, что вы работаете здесь и живете, он поуспокоился. Вылазьте, голубчики!

– А как же, он что – три дня стоять здесь будет? – Озадаченный Турусов остановился в проеме двери, глядя вниз.

– Ты не беспокойся, сынок. Он тоже человек, у него свои заботы: по делам съездит, да и дом у него тут недалече. Поездит и сюда же вернется через пару деньков.

Радецкий застегнул на себе ватник, нахлобучил валявшуюся на полу ушанку и грузно шагнул в снег с метровой высоты.

– Профессор! Не заставляй старых людей ждать!

Турусов тоже соскочил, и Клавдия Николаевна повела их в тайгу по невидимой, ей одной известной тропинке.

Железнодорожная насыпь осталась позади. Обернешься – не увидишь: кусты, бурелом сплошной.

– Долго нам? – осторожно спросил Турусов.

– Та не, не очень. Через полчасика выйдем.

Навстречу медленно двигалось темное на фоне снега пятно, оказавшееся сухоньким мужичком, шедшим по той же невидимой тропинке.

– Эй, Потапыч! – узнала его бабушка. – Куда эт ты собрался?

– А к рельсам. Скоро поезд пройти может. Подцеплюсь и до следующего «Факела», а то этот мне чё-то не очень.

– Мест нет, али заелся с кем?

– Нет, Клавуша, мест ого сколько, оттого и хочу куда-нибудь, где полюднее. А твой Пашка там, только скурвился он…

– Ты чего болтаешь? Сам скурвился! Ишь, какой умник, ты больно правильный! Едь-едь, пень ворчливый!

Потапыч прибавил шагу и так понесся к рельсам, словно ему могли в спину выстрелить.

Оставшуюся часть пути прошли молча.

Вскоре почувствовался специфический запах, а чуть позже над деревьями вспыхнули несколько огромных языков пламени.

– Что это? – Турусов сощурился за стеклами очков.

– Это он, голубчик, пристанище наше. «Факел», что я говорила.

Перед ними открылась квадратная бетонная площадка метров двести на двести, а по ее краям возвышались четыре трубы, из которых в небо рвался мощный напорный огонь. На площадке стояли десятки сколоченных из дерева лежанок. Вокруг было очень тепло и даже трава в метрах пятидесяти от трубы зеленела, и одуванчики желтели.

– Попутный газ сжигается. – Радецкий знающе осмотрел трубы.

Все трое ступили на площадку и присели на грубо сколоченных лежанках.

– Ох и жарища здесь нынче! – Клавдия николаевна стянула с себя бархатный ватник. – Одно плохо – по нужде в мороз идти надо.

Она покачала головой с таким видом, будто это было единственной и наихудшей стороной жизни.

На площадке спал один-одинешенек мужик, накрывшись чем-то похожим на чехол для автомашины.

Тепло, тихо и безлюдно. И просторно ко всему прочему. Турусов лег на спину и глянул на пламя, резвившееся высоко над землей.

– Красота! – довольно проурчал Радецкий. – Хорошее место.

– Их, сынок, таких мест, у нас столько, что всех и не отыщешь. И все они «Факелами» зовутся, гостиницы…

Отдохнув, Турусов обошел площадку. Под некоторыми лежанками валялись вещмешки. Разные вещмешки, от туго набитых с крутыми боками до грязных и полупустых, обмякших от своей пустотелости.

Побродив, вернулся к Радецкому, уминавшему на пару с бабусей вареную колбасу.

– Подкрепись, профессор! нервы крепче будут, а то ждет тебя один ударчик неместного происхождения.

Колбасу доели быстро. Целлофан с жирной бумагой отшвырнули на траву.

– Ох, Пашка, мой Пашка! – вздохнула Клавдия Николаевна.

– А где он? – Турусов еще раз окинул взглядом окрестности.

– На работе, видать. За деньгой пошел.

Турусов качнул головой. Мол, понял.

Время двигалось к вечеру: солнце скатывалось за горизонт, и хозяевами неба оставались четыре ярких факела, прогревавшие небольшой кусочек тайги и лишавшие его ночной темноты. Факелы заслоняли не только луну и звезды, но и все небо; и чем темнее становилось, тем ярче они разгорались, словно над этой площадкой небесная ткань давно уже прогорела и сквозь невидимую дыру вниз в огненную четырехъязыкую пасть сочилась горючая легковоспламеняемая темнота, из-за которой языки пламени отрывались от своего факела и устремлялись вверх, стараясь выскочить сквозь прорванную ткань неба.

Клавдия Николаевна и Радецкий живо беседовали на материальные темы, а Турусов не мог опустить глаза, не мог оторвать свой взгляд от огня. Он не слушал их. Его не было рядом с ними.

Скрипнула лежанка, и мужчина, спавший на ней, сел, опустив ноги в кирзовых сапогах на теплый прогретый бетон. Он медленно скатал свое одеяло, напоминавшее чехол для автомашины, положил его с краю лежанки, вытащил метлу и занялся обычным дворницким трудом. Подметать он начал с противоположного края площадки, а когда приблизился к середине «гостиницы», на минутку остановился и, сделав пару шагов в сторону незнакомых постояльцев, громко поздоровался, после чего снова принялся за свое дело.

– Плохо, что таких мест поближе нет, там, где теплее, – говорила Клавдия Николаевна. – Я б тогда и сама в деньгодобытчицы пошла. Очень интересная и атеистическая работа.

– Атеистическая?! – усмехаясь, оскалился Радецкий. – Почему?

– А потому как дает загробную жизнь при этой жизни, то бишь плоды получаешь, не сходя с рабочего места. Вот кабы где у моря так устроиться…

– У моря не сложно, – Радецкий оглянулся на гостиничного дворника. – Там и так недурно зарабатывают.

– Так то другая работа! – с небрежением сказала бабушка. – Там люди от людей деньгу отымают, а это уже грешно. Они, как это… слово хорошее из газет есть… – наживаются. А наживательство и деньгодобыча – штуки разные. Наживаться, оно везде можно, а добывать только там можно, где людей мало и честности много… Так и сынок мой думает.

– Давайте-ка, я у вас почищу, – подошел дворник и сосредоточенно запустил метлу под лежанку, на которой сидела Клавдия Николаевна. – Надолго прибыли? – не отрывая взгляда от бетонного пола, глухим голосом спросил он.

– Одну-две сутки погостим, – ответила бабушка.

– Токо не сорите. У нас чисто, – мужик выпрямился, гордо, свысока глянул на выметенный из-под лежанки мелкий сор, потом перевел взгляд на гостей.

– Да, – закивала головой Клавдия Николаевна. – Тута всегда чисто. Не то что в городах, где сплошь люди.

– Место чистое, и люди оттого чистые здесь, – согласился мужик.

Он присел на лежанку, потрогал рукой свою неровно обрезанную густую бороду и провел внимательным взглядом по лицам гостей.

– А вы до кого? – спросил дворник.

– До сынка приехала, до Пашки.

– А-а, к Павлу… – Мужик задумался. – Он здесь. Честный и не сорит. Тут нынче мало постояльцев-то осталось. Кое-кого я сам попер с гостинки. Ишь, думали себе вечное лето устроить – пригрелись, а делать ничего не хотели. Я их в три шеи. Как там у нас всегда было: «кто не работает – тот не живет!»

– Да не так! – перебил дворника Радецкий.

– Ну, по словам, может, чуток и не так, а по смыслу именно это и говорилось. Уж я-то помню.

– А сколько вам тут как дворнику платят? – поинтересовался Радецкий.

– А зачем мне платить?! Я, как и обещано было, без денег живу. Мне чё надо? Одежда есть, пропитание есть, а радость – от работы получаю. Ведь только здесь наконец смог заняться любимым делом.

– Это подметательством?! – ухмыльнулась Клавдия николаевна. – И давно подметаешь?

– Я здесь уже больше тридцати лет, с пятьдесят пятого. А вообще дворником с тридцать третьего считался, но разве тогда давали поработать?

– А чё, не давали? Дворникам завсегда работа была. Мусора все одно всего не выметешь!

– А! – Мужик недовольно скривился и махнул рукой. – По месяцу, бывало, не давали метлу в руки взять. Только встать спозаранку соберешься, а тебя уже будят и будьте-тебе-любезны-понятым-к-жильцам-ваше-го-уличного-участка! Отвоевал потом, думал: вот теперь сколько работы, война ведь только то и делает, что везде сорит, обломки и от людей, и от вещей оставляет. Так нет же. И после войны то же самое. Не выдержал я, вот и пустился подале от столицы. Сначала с какими-то выселенцами ехал, а потом сам пробирался и вот…

Дворник опять потрогал бороду, недовольно нахмурился.

– У вас зрячесть хорошая? – спросил он Турусова.

– Он у нас слепой, – вставил Радецкий. – А у меня зрение что надо.

– Ну вот тогда сделайте доброе дельце. – Дворник протянул Радецкому большие портняжьи ножницы. – Обрежьте ее ровненько, а то я там понакуролесил без зеркала.

Мужик задрал бороду кверху, чтобы Радецкому было удобнее, и продолжил:

– Я б тут и опосля смерти остался бы. Чем не рай?! Жаль, что нельзя…

– После смерти нельзя? – улыбнулся Турусов.

Неподвижно сидящий дворник только глазами покосил в сторону сказавшего.

– Даже до смерти нельзя. Умирать здесь не положено, – пояснил он. – Места для умирания нет, здесь только для жизни место.

– Вы хотите сказать, что кладбища нет? – спросил Турусов виноватым голосом.

– Да не, оно-то маленькое есть, там, в углу. Не совсем, конечно, кладбище… – Мужик не глядя ткнул рукой в противоположный угол площадки.

– Все, порядок! – Радецкий щелкнул ножницами и выпрямил позвоночник.

Дворник потрогал бороду и остался доволен.

– Молодец! Стригун, что ли?

– Нет, я по другой специальности. А что там у вас за кладбище? – после Турусова заинтересовался Радецкий.

– Пошли! – дворник бодро поднялся, струшивая на бетон обрезанную шерсть бороды.

– Идите поглядите! – напутствовала Клавдия Николаевна. – Нам о смерти еще не время радеть.

Турусов, Радецкий и дворник вышли на край площадки и склонились над выбитым неровными буквами в бетоне списком фамилий, инициалов и дат, вмещающих человеческие жизни.

– Тут урны замурованы? – догадался Радецкий.

– Какие урны! Здесь мертвых не бывает. Они ж сами, как поймут, что жизнь кончается, так сами себя тут запишут и уходят с «Факела».

– Так это же не кладбище! – Турусов непонимающе пожал плечами. – Зачем оно?

– Эх, профессор, – вздохнул Радецкий, – это же летопись, это история «факела», именно этого, а не другого «факела». Убери ты отсюда это кладбище, и все: будет витать «гостиница» в облаках – ни людей, ни эпохи, словно и нет ее вовсе. А тут же, читай! «Феоктистов Г. В. 1938–1982; Борисоглебский А. В. 1914–1967». Есть кладбище, значит, и история, и прошлое у этого места есть.

– Так, может, кладбище и есть история? – ехидно спросил Турусов.

– В некотором смысле. Кладбище – доказательство существования истории.

– Да пошто вам эта история! – перебил их дворник. – Главное – память. Что она вмещает, то и было на самом деле, а остальное: хочешь верь, не хочешь – не верь. Неважно все остальное. Вот этих я всех знал, – он кивнул на выбитый в бетоне список. – А вон того, Лапкина… так я даже за него и фамилию, и даты выбивал. Он-то сам руки отморозил до мертвоты и как бы уже без них жил. Висят две жерди высохшие, а его не слушаются. Вот и решил он уйти. Сказал, что чувствует, мол, пора…

Дворник внезапно оборвал свою речь и прислушался.

– Звери, што ли? – прошептал он.

– Люди, – сказал Радецкий, расслышавший далекие человеческие голоса.

Там, где кончалось тепло, начиналась темнота. Как раз по кромке снега. Как ни всматривались дворник и двое постояльцев в темноту, а ничего разглядеть не могли.

Через несколько минут из темноты, как сквозь стенку, появились двое насупленных бородатых мужчин с обмороженными лицами и заиндевевшими усами и бровями.

Они подошли как можно ближе к трубе и принялись растирать каждый себе подмерзшие щеки.

– Вечер добрый! – окликнул их дворник.

– Угу! – промычал кто-то из них.

– Откуда такие подмерзшие? – спросил дворник.

– С соседнего «Факела», – ответил один, борода которого при ближнем рассмотрении оказалась рыжей. – Едва дошли, сплошные сугробины по тайге.

– В работу али так пришли? – дворник спрашивал хрипловатым голосом, будто старался выглядеть посуровее.

– Да я же почтальон, а этот не из наших, чужой, – рыжебородый кивнул на второго, который был помельче телом и бородка у него оказалась редкой, с трудом пробившейся сквозь высохшую кожу щек и подбородка. – Тут письмо уже третий год ношу по «Факелам», никак адресата не отыщу. Уже раза четыре опаздывал к нему.

– А как твоего адресата звать-то? – дворник смягчил голос.

– Смуров…

– Был такой, – кивнул дворник. – Сашка Смуров. Еще недавно был и ушел.

– Опять опоздал! – чуть не заплакал почтальон. – А куда ж он подался, на какой «Факел»?

Дворник развел руками.

Турусов задумчиво смотрел на «кладбищенский» список и вдруг обратил внимание на надпись «Смуров А. П. 1942–1986».

– Так вот же он! – крикнул Турусов. – Здесь в списке!

– А шо ж он сам-то… – дворник ошарашенно выпучил глаза. – Ни мне не сказал… А ну, где он там…

Дворник подошел к списку, склонился, изучая.

– Так и есть. Последним уходил… Хоть бы сказал, что насовсем…

– Значит, адресат выбыл, – вздохнул почтальон. – Что ж теперь?

– Эй, там не Пашка? – крикнула, подходя торопливым шагом, Клавдия Николаевна.

– Да не, – ответил ей дворник. – Это почтальон с кем-то. Письмо принес…

– Кому? – Запыхавшаяся бабуся остановилась рядом.

– Да уже некому! – махнул рукой дворник.

– Возвращать придется, – безрадостно покачал головой рыжебородый почтальон. – А где этого, который послал, искать? Опять по «Факелам» шастать!

– А ты не переживай, сынок! Неча так серьезно ко всему! Сожги или выкинь его и дело в порядке.

– Нельзя, – враз посерьезнел почтальон. – Тот-то будет думать, что получил адресат его письмо, а вдруг там что важное?

– Так возьми и прочитай! – подсказала Клавдия Николаевна.

– Это не по-честному! – недовольно проговорил дворник. – Так даже там, где я раньше был, редко делали. А тут и вовсе нельзя.

– Вы же мне помочь обещали! – неожиданно зашипел на почтальона пришедший с ним хрупкий человек с редкой бородкой на утонченном лице.

– Ну, вот и спрашивайте их! – Почтальон показал взглядом на дворника.

– Я извиняюсь… У меня тут дело… – заикаясь заговорил хрупкий. – Я из европейской части прибыл в командировку. Поможете?

– Чем тебе помочь? Деньги, что ли, нужны? – спросил дворник.

– Нет. Я по переписи… то есть переписчик неучтенного населения. Переписываю, сколько и кого на «Факелах» живет.

– Ну, эт я не знаю. – Дворник глянул на переписчика. – Тут постоянных нет, это для приходящих гостиница. Тут только постояльцы, а так каждый день кто-то приходит, другие уходят…

– Ну, а таких, которые более или менее постоянно, разве нет?

– Постоянно? – Дворник на минутку задумался, поглаживая уже аккуратно обрезанную бороду. – Вот эти, что ли? – Он показал на выбитый в бетоне список.

Хрупкий мгновенно ожил, перестал заикаться. Он машинально стащил с плеча рюкзак, вытащил тетрадь и принялся аккуратно переписывать фамилии и даты.

– Это уже что-то! – довольно произнес он. – Итого мною уже выяснено тридцать четыре тысячи сто две человеко-единицы. Если б еще знать, сколько всего этих «Факелов», чтобы зря не рыскать по морозу!

– А вы, видать, из Москвы? – Дворник окинул переписчика оценивающим взглядом.

– Это вы по акценту определили? – дружелюбно спросил хрупкий.

– Да не, порода у вас столичная, тонкая. Я таких много встречал. Их в начальники любят брать, а на другое они не годны…

– Для другого другие есть! – Переписчик закрыл тетрадь и улыбнулся. – Каждому свое! Вот закончу свое дело и сам буду других по командировкам рассылать. Может, когда-нибудь с кем-нибудь я вам приветик передам.

– За приветик спасибо, – усмехнулся дворник. – Ладно, вы погодьте, а мне еще надобно вчерашний мусор сжечь. – И он отошел на метров пять в сторону трубы, где, сметенные в кучку, лежали обрывки каких-то бумаг.

Дворник чиркнул спичкой, и юркий огонек заплясал по мусору.

– Это вы не документы сжигаете? – Подошел хрупкий переписчик и с интересом наклонился над маленьким костром.

– Да откуда тут документы? Слава богу, тут их и выписывать некому!

– Э! Да это же деньги! – выкрикнул переписчик. – Что же это вы себе позволяете? Наши родные деньги в огонь?

– Сразу видать, что оттуда прибыл! – хмыкнул дворник. – Такой бы мою работу враз запорол! О как над деньгой порченой дрожит!

– А, порченая… – переписчик закивал, с нескрываемой жадностью глядя на костер.

– Ну все, отогрелся и в путь, – грустно проговорил почтальон себе под нос.

– Остались бы на пару деньков! – дружелюбно предложил дворник. – Тут вот и постояльцы новые неплохие… Подумали бы о чем…

– Нет, нельзя. Вот письмо это возверну, отыщу того, кто писал, тогда и отдохну. Надо ж сперва долг исполнить.

– Да. Долг надо, – согласился дворник. – Но уж коли вернете, то ждем вас тут.

Переписчик засуетился, опять стал заикаться.

– А я… а мне куда лучше?.. Я с вами? – Он заискивающе заглядывал в глаза почтальону. – Может, останемся, отдохнем…

– Вы, если хотите, отдыхайте. Вы человек государственный, а мне надо письмо вернуть…

– Так я же без вас никуда не выйду!

– Вам решать. Я на другой «Факел» сейчас, а то вдруг опоздаю. – Рыжебородый почтальон запихнул письмо за пазуху и кивнул постояльцам на прощание.

Потом решительно зашагал прочь, в темноту.

Переписчик съежился, стал еще меньше, забегал глазками по сторонам, вопросительно-умоляюще впился взглядом в глаза дворника, но, не получив в ответ ничего, молча побежал догонять почтальона.

– Экая рыба! – задумчиво произнес дворник вслед хрупкому. – Пескарь, а сам сомов пересчитывает. Как пастух свое стадо!

Они молча постояли еще несколько минут. Порченые деньги уже тлели. Умирающая искорка боязливо суетилась на уже сгоревшей бумаге.

Клавдия Николаевна с жалостью глядела на истлевшие деньги.

Дворник все еще думал о переписчике, а Радецкий с Турусовым обменялись ничего не значащими взглядами и задумались каждый о своем.

– Прилягу, пожалуй, – нарушил тишину дворник. – Все-таки там ночь.

Он подошел к своей лежанке, закинул под нее метлу и накрылся чем-то похожим на чехол для автомобиля.

Радецкий зевнул и тоже прилег на лежанку.

– И ты, сынок, отдохни! – обернулась к Турусову Клавдия Николаевна. – Все одно Пашка поздно вернется.

Турусова тепло разморило быстро, даже деревянная лежанка показалась мягкой и удобной.

Вскочили от бабушкиного крика.

– Родной ты мой, сыночек! – причитала она срывающимся голосом, протягивая руки навстречу приближавшемуся мужчине лет сорока.

– Здравствуй, мама! – хрипловато, но нежно сказал он, подошел к ней и трижды поцеловал в щеки.

– Много ли добыл? – спокойно спросила Клавдия николаевна, строго глядя в глаза сыну.

– Хватит. Хватит и тебе, мамочка, и остальным нашим. Всех накормим.

– Вот и хорошо, сынок. А то ведь ясное дело: с голодуто рад не будешь, а нам с тобой не десять и не сто человек прокормить надобно. Без тебя бы им и не жить.

Мужик радостно улыбнулся. Гордость появилась в его остроносом лице и во взгляде чистых голубых глаз. Борода-щетинка делала его похожим на молодого Сталина, но верхняя часть лица и особенно глаза выдавали глубинное славянское происхождение, может быть, даже не замешанное на татаро-монгольской крови.

Радецкий подошел, протянул руку Пашке.

– Радецкий, – представился он.

– Павел, – пожал руку сын Клавдии николаевны. – А как вас по имени?

Радецкий запнулся.

– Нет у меня имени. Нельзя нам… – Он покосился в сторону Турусова, словно ждал его помощи. – Мы – сопровождающие… нам и фамилии наши оставлять не хотели. Собирались чужие всучить, чтоб и в документах чужие значились. Еле-еле уговорили.

– Как это? – спокойно спросил Павел.

– Да вот, не хотят, чтобы мы сами собой в историю попали. Говорят, что истории случайные люди не нужны, а мы, мол, случайно были выбраны. Так и все равно, когда одна фамилия в истории, а ни имени, ни отчества нет – сразу видно: случайный человек. Кто угодно мог вместо него быть…

Первый раз за поездку Турусов услышал в голосе Радецкого столько обиды и досады. Даже не верилось, что этот великан, у которого «кровь из пальца струей бьет», вдруг заговорил на таких жалобных нотах.

Павел кивнул, будто уже не раз слыхал про такие вещи.

– Да, Паша, а это Турусов, самый образованный и многосторонне недоразвитый человек в нашем вагоне. – Радецкий взял себя в руки и начал шутить, что было для него делом обычным и естественным.

Паша набрал в кастрюлю снега и за несколько секунд успел добежать до трубы, прислонить к ней кастрюлю и вернуться.

Таким же образом он принес вскипевший снег, высыпал туда маленькую пачку чая и немного сахара. Вытащил из-под лежанки ящик и поставил его на ребро вместо столика. Сверху кастрюлю.

– Сейчас почаюем, – улыбнулся гостям.

Турусов побледнел и опустился на корточки.

– А я говорил, что он сразу свалится! – усмехнулся Радецкий, обернувшись к Клавдии Николаевне.

– Откуда он здесь? – Турусов уставился в голубые глаза Паши.

– Нашел как-то недалеко от того места, где деньгу добывал. Роюсь себе в снегу, смотрю – ящик с какими-то цифрами на боку. Ну, думал, клад в нем, что-нибудь из ценного. Намучился, пока дотащил. Стали его открывать, а он не открывается. Со злости чуть не сжег его. Оказывается, это над нами пошутил кто-то, ящик цельным был: он весь ящик, и снутри, и снаружи. Блеф! Вот я и решил его вместо столика иметь…

– «ТПСБ-1784», – вслух прочитал Турусов. – Это наш…

– Как ваш? – удивился Паша.

– Да это он их по номерам собирает. 1785 у него уже есть, а этого номера как раз не хватает! – засмеялся Радецкий. – Расскажи лучше, как деньгу добываешь!

– А что ее добывать? Главное, на место выйти, а там уже и трудностей почти нет. В снегу она лежит. Только плохо, когда она смерзшаяся: сколько я уже сотенных попортил! Даже подумать страшно. Передержишь их у трубы – они крошатся. Бумага, видно, старая. А недодержишь – расползаются.

– О! А у тебя хрустящей нет? Мне фотку завернуть надо.

– Вот, выбирай.

Радецкий взял у Паши пачку сторублевок, выбрал одну, остальные вернул. Перезавернул фотографию любимой в новую, а старую сотенную под ноги бросил.

– Так нехорошо! – мягко сказал Паша, поднял ее и вместе с остальными протянул матери.

Клавдия Николаевна аккуратно завернула всю пачку в платок.

– Теперь все сытенькими будут. Тебе спасибо. Оно известно, добро добром возвращается, а зло – злом.

– Лишь бы только деньги деньгами не возвращались! – Паша провел ладонью по своей бороде-щетке.

– Павел, ты можешь мне этот ящик дать? – Голос Турусова задрожал.

– Да ради бога. Я и без стола привык, а от него другой пользы нет и не было.

– Только сам его потащишь! – добавил Радецкий.

– И потащу! – упрямо буркнул Турусов.

– Тогда у меня к вам просьба тоже будет, – немного замешкавшись, сказал Павел. – Тут надо вещи одни забрать…

– Какие вещи? – спросил Турусов, не отрывая взгляда от ящика.

– Там вещмешок с чем-то и, как раз в пользу вам будут, лыжи. На них можно и ящик оттащить.

– А кому эти вещи отдать?

– никому. Просто увезти отсюда, а там что хотите с ними делайте. В них наверняка может быть что-нибудь интересное, может, деньги…

Турусов с недоверием покосился на Павла.

– Да не бойтесь. Это вещи одного из наших. Он просто не вернулся оттуда, где мы работаем. Уже месяц прошел. Обычай такой – если кто-то не возвращается больше месяца – мы его вещи отдаем кому-нибудь, кто здесь случайно. Ведь если такие вещи оставлять тут, их в конце концов распотрошат, и с этого может начаться воровство. Тут пока все по-честному, понимаете?

Радецкий кивнул. Турусов, оцепенев, слушал.

– А что, часто не возвращаются? – спросил Радецкий.

– Бывает.

– Сынок, чего там раздумывать, давай я заберу этот вещмешок! Может, там что пригодится потом? – заговорила молчавшая до этого момента Клавдия Николаевна.

– Нет, мама. Ты не случайный человек. Ты сюда ехала, а они…

– Мы возьмем! – твердо произнес Турусов.

Радецкий удивленно оглянулся на напарника.

Назад шли раза в три дольше. Турусов тянул ящик, укрепленный на двух, сбитых поперечными планками лыжах, а Радецкий налегке, с одним вещмешком, шагал позади. Клавдия Николаевна в последний момент решила еще на денек остаться, объяснила пальцами на снегу, как им выйти к поезду, и пожелала удачного пути.

К рельсам выбрались без затруднений, но поезда не было. Приударил мороз, время от времени с кедров потревоженный ветром слетал снег.

– Мы так тоже можем не вернуться, – припрыгивая, сказал Радецкий.

Турусов уселся на ящик и отвлеченно рассматривал рельсы, двумя параллельными линиями выступавшие из снега.

– Дождемся, наверно, – медленно произнес он.

– Чего-нибудь да дождемся, но жрать тоже надо. Ты, профессор, даешь прикурить! Когда все просто – у тебя сложности возникают, а когда за шкуру думать время приходит – ты, как вырванный зуб мудрости, на все тебе наплевать!

– Почему наплевать? Мне не на-пле-вать! Просто ящик тяжелый, и устал я.

– Ящик… – задумчиво выдохнул Радецкий. – Надо проверить вещмешок, может, что из жратвы имеется.

Радецкий сунул туда руку. Что-то зашелестело, зашуршало. Он вытащил наружу пригоршню кедровых орехов и поломанную шоколадку.

– Маловато… и консервов нет. – Он с грустью развел руками.

– Не умрем. – Турусов огляделся, остановив взгляд на вещмешке. – А вот в историю, должно быть, не попадем… как ни крути…

– Неправильное в тебе честолюбие. Не проболтался б я – так бы и ехал ради одной дороги. Тебе что, ты уже в том, что имел, разуверился, теперь ищешь то, в чем разуверишься позже! А у меня этих проблем нет. Я очки не ношу и поэтому все в нормальном цвете вижу. Я и в историю хочу попасть только потому, что люблю ее.

– Нет истории, – упрямо и тихо проговорил Турусов.

– Для тебя нет, да и тебя для нее нет тоже. А Герострат был? Думаешь, он не любил историю? Еще как любил, если смог для нее пожертвовать всем… Погоди, ты еще сам Геростратом станешь и не заметишь, как это произойдет! Как мой предок говорил: «Самое неожиданное для свидетеля – это когда за три минуты он превращается в обвиняемого!» Я прекрасно знаю, что тебе все это небезразлично. Ты просто позер, но, наверное, не понимаешь этого. Неужели ты хочешь стать Ивановым, чтобы потом где-то прогремело: «Один из Ивановых открыл потрясающую тайну!» А? Что, мало Ивановых прославилось? А хоть один Турусов вошел в историю? Вошел? А ведь есть в ней место для тебя! Понимаешь, что есть?

– Я не все понимаю из того, что ты говоришь, – спокойно и четко сказал Турусов.

– А-а, да, конечно. Профессор неосведомлен. Он случайно купился на тыщерублевую зарплату, а к ящикам у него просто половое влечение, новая форма патологии, и к цифрам четырехзначным… Не придуривайся, Турусов!

– О чем ты? – Турусов приподнялся.

– Я о том, что мы никогда не вернемся назад, и все лишь ради того, чтобы увезти подальше эти ящики, которые через много лет прославят нас. Я так и не знаю до сих пор: ты придуриваешься, будто тебе ничего не известно, или это действительно так…

– Я ничего не понимаю, не знаю…

– Спроси у вора: вор ли он… Ладно, у нас еще масса времени на разговоры, до самого замерзания.

Откуда-то издалека раздался паровозный гудок, и сразу стало теплее. Радецкий радостно задергал руками, стянул с головы ушанку, помял ее и снова нахлобучил.

Состав не спеша выкатился из-за поворота. Одинаковые вагоны, выкрашенные школьной коричневой краской. Некоторые с открытыми дверьми. Зашипел остановившись.

– В этот давай! – Радецкий ткнул рукой на ближайшую теплушку.

Через пару минут они сидели в совершенно пустом вагоне. Правда, вагон уже нельзя было назвать пустым: в нем находился ящик, вещмешок и сопровождающие этого груза. Если бы у них и не было этого груза, они все равно остались бы сопровождающими. Эта профессия – просто образ жизни. Они сопровождали бы друг друга, воспринимая друг друга как груз, который необходимо доставить получателю.

– Все равно околеем! Эта теплушка вполне может заменить холодильный вагон! – Радецкий недовольно рассматривал щели в деревянных стенах.

– Надо развести огонь, спички есть. – Турусов подошел к стене и отломал две поперечные доски, явной пользы от которых в принципе не было. Накрошив их перочинным ножом, чиркнул спичкой и присел посредине вагона, протянув руки к крошечному шепотливому язычку пламени.

– Профессор, не узнаю я тебя! Повзрослел, что ли? Или притворяться перестал? Другой ты какой-то…

– Нет, – отогреваясь, Турусов потирал руки. – Это у меня приступ мужественности, точнее мужицкости. Скоро пройдет. Такое уже было раз, когда я в селе впервые дрова топором колол.

– Ты меня успокоил! – ухмыльнулся Радецкий. – Очень уж тебе не пляшет такая грубая роль, тем более, что я ее уже играю. Умный должен быть слабым. Запомни: умный должен быть слабым! И молчаливым! Ты никогда не сможешь испугать человека, зато сможешь убить его. Мне вот напугать кого-то ничего не стоит, а убивать, чувствую, будет тяжелее. Извини, что я тебя слегка препарировал: так мне легче будет с тобой дальше ехать, а то слишком уж ты непредсказуемым стал. Плохо это.

– Жалко, здесь ни купе, ни окошка. Не теплушка это! Большой ящик для перевозки крупного песка… – Слова Турусова звучали неуверенно, словно боялись, что в последний момент он решит не произносить их.

– Да, – согласился Радецкий, покосившись на маленький костер. – Надо согреться.

Он тоже присел у огня, и они молча стали греть руки, колени, нос, словно им захотелось пропитаться этим огнем насквозь. Не было слышно поезда. Только попискивали, загораясь, тоненькие щепки.

Следующим утром они проснулись в своем вагоне. Туда же перекочевал за ночь ящик и вещмешок. Поезд полз, как улитка, изредка и безуспешно пытаясь разогнаться.

Радецкий и Турусов проснулись одновременно и сразу, без единого слова, взялись за приготовление завтрака. В обязанности Турусова входило заваривание чая, все остальное (обычно под «все остальное» подразумевалось открытие консервной банки) висело на Радецком.

– У нас никакой крупы не завалялось? – пробормотал Радецкий, копаясь в мешке с продзапасом. – Нет, ничего нет… Все Клавдия Николаевна сготовила… жалко.

– А ты что, кашу бы сварил? – удивился Турусов.

– Почему нет?

Турусов пожал плечами.

– Слушай, профессор. Хотел я тебе одну вещь сказать… в том смысле, если ты действительно ничего не знаешь. Так вот, помнишь, говорил я, что двенадцать лет сопровождающим езжу?

– Ну?

– Все эти двенадцать лет я в этом вагоне ездил с еще одним… Его забрали: тронулся на почве ящичков. Решил как-то ночью, когда я спал, вскрыть их. Видно, часа два мучался, но не вышло ничего, а под утро его забрали. Прямо на ходу. Я только глаза продрал – вижу, как его двое под руки в проем тащут. Зима была, утро темное. А те три фигуры как сейчас помню, хотя, может, даже меньше секунды видел их.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Хочу, чтобы у тебя все в порядке было. Очень ты мне его напоминаешь. Это ведь только наивные думают, что человек рождается, а потом умирает. Ты-то уже знаешь, что можно не умереть, а, к примеру, пропасть, исчезнуть, уйти… Еще неизвестно, что лучше. Притом вряд ли кого-то удивит, что ты пропал: сотни и тысячи пропадают, пропадают по-разному. И по своей воле, и по чужой. Видел же в городах объявления «найти человека»? Вот и этот, хозяин вещмешка, тоже ушел и не вернулся. Официально день его смерти совпадает с днем его исчезновения. А ведь он еще лет сорок, а то и больше может где-нибудь жить. Просто захотел умереть, не умирая. Что-то вроде социальной смерти. Липовый труп.

Радецкий нагнулся, подтащил к себе вещмешок и высыпал все, что в нем было, на пол. Тетради, кулек с мылом и что-то хорошо запакованное, размером с том большой советской энциклопедии, и толстый бумажник. Именно к нему, к бумажнику, первым делом потянулась крепкая рука Радецкого. Деньги, мелкие бумажки, квитанции посыпались на откидной столик. Громче шлепнулась синяя книжка-удостоверение.

– Познакомимся… – Радецкий бросил хитрый взгляд на напарника. – Симпатичный парень… Физическая лаборатория ПГП 0007, инженер-конструктор Смуров Александр Петрович, 1942 года рождения. Вот так! Постоялец «Факела», владелец люкса с ванной и цветным телевизором. Кстати, денег маловато для деньгодобытчика: двадцать шесть рублей и все в мелких купюрах. Странно. Там такие не добывают.

– Дай-ка мне ту книгу! – Турусов указал на упаковку.

Радецкий живо нагнулся и подал ее напарнику, лежавшему на своей верхней полке, а сам принялся изучать бумажки и квитанции из бумажника Смурова Александра Петровича.

Сверху минуты через три раздался возглас удивления. Радецкий задрал голову, но его ожидания увидеть спешащего сообщить ему нечто напарника не оправдались. Турусова не было видно. Радецкий недовольно поднялся, залез ногами на свою полку и заглянул к напарнику.

– Что там у тебя? Что за книга?

– Это не книга… – почему-то извиняющимся тоном ответил Турусов.

– А что?

– Кажется, магнитофон…

– Фирмовый, японский?

– Нет, похоже на что-то самодельное.

– А ну вруби его! Я уже забыл, что где-то есть музыка. Тут один стук колес.

Турусов внимательно рассмотрел аппарат, пытаясь разобраться в функциях различных кнопок и тумблеров. Интуиция подсказала ему, что нажать надо на кнопку, расположенную в стороне от других. Магнитофон заработал. Из внутреннего динамика вырвался шум, шипение дошло до свиста, потом смолкло. Четкий мужской голос заявил о своем присутствии.

«…об этом давно, с тех пор, как мне стали известны некоторые подробности. Удалось мне встретиться с двумя бывшими сопровождающими. Ни они, ни я так и не поняли, по какой причине их сняли с маршрута. Официально – проводили на пенсию по состоянию здоровья. На всякий случай привожу их адреса: Чихарев Ефим Петрович, г. Судак, ул. Приморская, 32, Смолин Александр Николаевич, г. Кемерово, ул. Заводская, 11, кв. 6. Их длительные рассказы принесли, к сожалению, слишком мало пользы, но я уверен, что расспрашивать их следовало методически, помогая им вспоминать забытые случаи и детали. Кроме того, возможно, отрицательную роль сыграл диктофон, находившийся на виду. Единственным своим достижением я считаю изъятие ящика 1784, но и это дело мне не удалось довести до конца. Мне не удалось вскрыть ящик. Кроме того, было неразумно с моей стороны оставаться на маршруте после похищения ящика. Возможно, меня выдал напарник. После того как во время таежной бури мне, арестованному, удалось бежать и выйти к «Факелу», я слишком много времени потратил на поиски ящика, сброшенного на ходу той же ночью за час до моего ареста. Позже, когда я нашел его, мне показалось, что ящик был подменен, но утверждать этого я не могу. Во время своего пребывания на «Факеле» мне удалось узнать много интересного, в том числе встретился я и с человеком, который, как оказалось, знал немало о существовании ящиков и маршрутов. Наряду с явной ложью и фантазированием, в его словах встречалась и правда. Расслабившись, я рассказал ему о существовании ящика 1784. Несколько дней спустя исчез этот человек, потом пропал ящик. Все мои многолетние усилия идут к полному краху. Если некому будет остановить этот состав, некому будет вскрыть груз и показать его всем – жизнь людей потеряет как минимум половину своего смысла. Говоря это, я исхожу из мысли, что в каждом человеке живут или должны жить две мудрости: одна врожденная, вторая – приобретенная. Груз, о котором я говорю, скрывает в себе вторую, наиболее важную мудрость, скрывает в себе результаты с первопричинами…»

– Выруби! – приказал Радецкий. – Или поставь лучше кассету с другой стороны.

– Здесь нет кассеты, – еще раз внимательно осмотрев магнитофон, сказал Турусов.

– А как же он, черт побери, себя записал?

– Это не твой напарник, который чем-то на меня похож? – негромко спросил Турусов.

– Нет. У того и фамилия была другая, и голос. И ящик у нас не пропадал… – Радецкий отвечал неуверенно. – А интересный магнитофончик у него, без ленты. Сразу видно, что физик. Сам, наверное, придумал. Дай-ка взгляну!

Турусов без видимого энтузиазма, даже скорее с недоверием протянул аппарат напарнику.

– Неплохая штучка. Научиться бы еще пользоваться ею, путем эксперимента…

– Не стоит! – прервал его Турусов.

– Почему не стоит?

– Во время эксперимента ты можешь повредить запись.

– А что тебе пользы с этой записи?

– Верни магнитофон! – потребовал Турусов.

– На!

Турусов завернул аппарат в вафельное полотенце, положил между подушкой и стеной служебного купе и задремал.

Проснулся ночью от храпа Радецкого. Тихонько слез с полки, прихватив магнитофон, и прокрался на цыпочках в грузовую часть к ящикам. Спрятавшись за самым большим из них, он нажал кнопку.

«…долго раздумывал о том, почему его пытаются увезти, спрятать, но поймал себя на мысли, что прежде всего надо выяснить, кто его хочет спрятать и кому этот груз так мешает. Важно было бы также узнать, откуда он поступает, где запаковывается и все прочее, связанное с отправкой и загрузкой в пути, ведь только в наш вагон во время маршрута неизвестно как попали три ящика…»

В аппарате что-то заскрипело, возник шум, напоминавший радиопомехи. Турусов попробовал несколько раз нажать уже опробованную кнопку. Наконец шум исчез.

«…за время следования по маршруту сделал несколько остановок, из которых лишь одна приходилась на город. Это была станция «Выборг», но ехал он к этой станции какой-то неизвестной железной дорогой. Я слишком хорошо знаю отрезок Ленинград – Зеленогорск – Выборг, много раз ездил по нему на электричке. В этот раз мы ехали целый день, но ни одной станции не минули и выехали со стороны железнодорожного тупика. Удалось мне выяснить, что и раньше составы, в которых был подобный груз, часто заезжали в Выборг. Из этого можно было бы сделать два вывода: возможно, где-то в районе Выборга находится место, где хранится или готовится к отправке этот груз, или же часть этого груза перевозится через границу, так как Выборг является чем-то вроде железнодорожного переезда между СССР и Финляндией. Во втором случае можно предположить, что отправка и все остальные процедуры, проводимые с грузом, дело рук определенной группы людей, занимавших ответственные посты в разные отрезки новейшей истории нашей страны. Однако и во втором случае мои собственные выводы не кажутся мне убедительными – если это дело группы людей, то перевозка такого груза за границу явно не в их интересах. Возможно, эта перевозка в интересах противоположной группы людей, которые также занимали различные ответственные посты, а теперь хотели бы предать огласке некоторые негативные факты деятельности своих бывших коллег. Бесспорно лишь то, что эти ящики существуют, что они постоянно находятся в дороге. Любые попытки решить эту задачу теоретически очень утомляют меня, и, увы, ни один из возможных ответов не имеет преимуществ перед другими…»

Аппарат замолчал. Турусов еще минуты три мучил кнопку, расположенную в стороне от других, но ничего не добился и лег спать.

Проснувшись, он слез со своей полки и увидел Радецкого, внимательно изучавшего внутренний мир беспленочного магнитофона.

– ну что, записывает? – поинтересовался Турусов.

– Он вообще не пашет. Я думал – батарейки сели, но в нем и батареек нет.

– наверно, поломался, – покачал головой Турусов.

– Ну и черт с ним! – Радецкий разогнул спину.

Турусов глянул в окошко.

– Кажется, Сибирь мы уже проехали, – сказал он.

– Все может быть.

– Послушай, Радецкий, а можно будет еще парочку остановок сделать, таких как у «Факела»?

– Что, понравилось? Конечно, можно, если дурью больше маяться не будешь. Если Сибирь проехали, значит, скоро в Карелии будем.

Турусов очень обрадовался приближающейся Карелии, не утруждая свой мозг попытками понять непостижимую логику их маршрута.

– Карелия – край роскошный! – продолжал Радецкий. – А перешеек Карельский! А Выборг! Это песня! – Он причмокнул губами от предвкушаемого удовольствия.

В Выборг состав въехал, как в тишину. Ни стука колес, ни скрежета вагонных буферов слышно не было.

Ночь, спрессованная густая темнота, которая, казалось, сопротивляется движению поезда.

Ни звезд, ни уличных фонарей.

Город выглядел покинутым, очень давно покинутым.

Беззвучно остановились.

Радецкий откатил дверь.

– Красота! – он выглянул из вагона.

– Что-нибудь видно? – удивленно спросил Турусов.

– Ни хрена не видно!

– А при чем тогда красота?

– Как раз при этом. Темень красивая. Вот смотри: протягиваю руку и… нет ее, не вижу! Ты где-нибудь еще такую темноту встречал?

– Нет. Туман такой видел.

– Туман? У каждого второго в голове такой туман, а темень такая только здесь может быть, в Выборге. Когда ветра нет, или ветер из Швеции. Так, будем выбираться?

– А куда пойдем? – поинтересовался Турусов, подойдя к проему вагонной двери.

– Мы пойдем не куда, а откуда: отсюда пойдем. Надо только хорошенько закрыть вагончик – здесь не Сибирь, соблазнится еще кто-нибудь нашими ящичками на свою голову…

– Ты уже был здесь?

– Раз десять. Но учти – город не знаю, ни магазинов, ни улиц. Я только ночью бывал.

Они соскочили на платформу, задвинули дверь. Радецкий нацепил амбарный замок и опечатал вагон.

Стоя рядом, они не видели друг друга. Ощущение было действительно странным. И воздух этой выборгской ночи казался тяжелым. Для того чтобы выдохнуть его из легких, Турусову приходилось даже мышцы живота напрягать, словно он собирался запеть оперную арию.

– Дай-ка сориентироваться… – забормотал Радецкий, оглядываясь по одинаково темным сторонам. – Нам, кажется, туда.

Шли они медленно, не видя друг друга и не видя земли под ногами.

– Здесь очень забавные домики есть, – сказал Радецкий. – Я помню одну светлую ночь. Я тогда был с… бывшим напарником, и мы встретили пьяного таможенника. Если б он не был пьяным, нам, конечно, нельзя было б с ним говорить, а так мы представились какими-то туристами – кстати, это напарник меня тогда подбил, ведь это категорически запрещено, – и таскал нас этот таможенник по всему городу. Помню, что центральная улица здесь односторонняя, то есть дома только с одной стороны – то ли четные, то ли, наоборот, только нечетные, а с другой стороны – парк. И улица эта сразу из центра в лес уходит…

– А куда мы сейчас идем? – воспользовался паузой Турусов.

– Куда придем, туда придем. Главное, к шести утра вернуться к вагону. Да, тут еще крепость Свеаборга есть… Черт возьми! Я же совсем забыл о…

– Что?

– Так, – Радецкий затараторил взволнованным голосом. – Погуляешь сам, встретимся у вагона без пяти шесть… или я тебя раньше найду!

Турусов услышал шаги убегающего напарника.

Ночь. Темень. Тишь.

И один человек в городе, которого не видно.

Если б хоть фонарик был.

Турусов потоптался на месте и повернул назад, боясь затеряться. По его подсчетам, прошли они с Радецким не больше километра, при этом никуда не сворачивая.

Он шел медленно, без ориентиров. Шел больше часа.

Он уже понял, что прошел мимо поезда, если вообще в самом начале не сбился с дороги. Надо было ждать рассвета, ждать утра. Но и тогда еще неизвестно, как ему найти свой состав: не на вокзале же он стоит, его дожидаясь. Может, на какой-нибудь «Выборг-сортировочная» или «Выборг-товарная».

Часа три спустя темнота посторонилась, и на небо забралась аккуратно обрезанная половинка луны.

Турусов резко оглянулся и увидел ГОРОД. Спящий, недвижимый. Выползающий старенькими двух-трех-этажными домиками к заливу, по глади которого кокетливо пролегала лунная дорожка, приглашавшая в путь, зовущая за невидимый в лунном свете горизонт.

ГОРОД был маленьким. Он, казалось, весь собрался, столпился домами вокруг человека, словно не человек разглядывал город, а наоборот – здания подползли поближе, чтобы полюбопытствовать: кто это ночью пришел и остановился здесь, в Выборге.

Луна быстро забиралась под купол неба, словно появилась она с опозданием и теперь пыталась нагнать время. Вот-вот она заскользит вниз по другой стороне невидимого купола и исчезнет, уступая место солнцу. И вдруг вокруг бесшумно закружился туман, будто кто-то тушью замазал все изображения. Опять зрение оказалось бесполезным даром.

Турусов забеспокоился. Как вернуться к поезду – он не знал. В то, что Радецкий сам его разыщет, – не верилось. Стали одолевать сомнения: уж не специально ли убежал его напарник, чтобы отделаться от Турусова, чтобы одному ехать навстречу истории в вагоне с этим таинственным грузом. Может, именно поэтому и пропал бывший напарник Радецкого, предшественник Турусова?

От всего этого веяло мистикой. Турусов отмахнулся от мистических размышлений. Он вспомнил о конкретности всего сущего, он вспомнил о своих бывших сотоварищах, которым теперь сочувствовал и которые к мистике относились куда благожелательнее, чем он. У всякой реальной истории, реальной ситуации обязательна реальная конкретная развязка, финал, который расставляет все на свои места, так, чтобы после окончания одной реальной истории могла начаться вторая. Впрочем, такая последовательность могла бы доказать реальность и самой ИСТОРИИ как науки, но в этом случае Турусов пользовался, пожалуй, единственным постулатом, на котором держится вся «логика» церкви. «Кредо квиа абсурдум» – этот «аргумент», родившийся в противовес всяким научным доводам, помогал отстаивать любую заведомо субъективную точку зрения, независимо от вопросов, которых она касалась.

Но ночь продолжалась. Туман рвался в клочья и серо-желтыми пятнами колыхался вокруг Турусова, растерявшегося и не знавшего пути. На минуту показалось, что стоит лишь разогнать руками эти туманные клочья и все прояснится, все появится наяву. Возникнет из темноты поезд, найдется убежавший Радецкий. Но минута прошла быстрее обычного, и снова пришла растерянность. Протянув правую руку вперед, Турусов медленно поплыл в тумане. Ориентироваться было не на что, ни звуков, ни огоньков. Только земля под ногами, да и не земля, а булыжная мостовая, мокрая и скользкая.

Турусов для пущей уверенности протянул вперед и вторую руку, и его десять пальцев превратились в этой кромешной тьме в голые нервные окончания, ждущие болезненного соприкосновения с неизвестностью.

Вдруг нога уперлась во что-то мягкое, и Турусов, едва удержавшись от падения, нагнулся, присел на корточки и осторожно опустил руки на плохо различимую преграду.

Раздался стон. Турусов наклонил лицо и увидел перед собой Радецкого, правым виском прильнувшего к холодному булыжнику.

– Что с тобой? – Турусов оцепенело уставился на напарника.

– Идиот… – прохрипел Радецкий. – Ему уже лет десять прогулы на кладбище ставят, а он на меня с ножом…

Турусов попробовал приподнять или посадить Радецкого, но тот грузно валился на бок. Когда он в очередной раз прильнул к булыжной мостовой, что-то звякнуло, и Турусов увидел лежавший рядом кухонный нож для разделки мяса, с толстой деревянной ручкой и массивным лезвием.

Поднатужившись, Турусов все-таки оторвал тело Радецкого от мостовой. Радецкий задышал чаще, всей грудью, словно пытался удержать вырывающийся стон. Наконец он кое-как встал на ноги. Турусов обнял его, просунув руку под мышку, и почувствовал на ладони теплую кровь.

Теперь надо было идти. Но куда идти? нужен врач. А где его искать? Вокруг лишь сплошной туман и только под ногами конкретная мостовая из лысых мокрых булыжников.

– Сволочь… – с натугой выдохнул Радецкий.

– Куда идти? – спросил Турусов.

Радецкий с кривой болезненной ухмылкой оглянулся по сторонам и неожиданно ткнул указательным пальцем в туман.

– Туда! – Он попытался резко развернуться, но тут же присел на корточки и, сжимая зубы, завыл.

Несколько минут спустя, в обнимку, Турусов и Радецкий продолжили свой путь. Шли они недолго. Из тумана вынырнула деревянная стенка товарного вагона.

– Не наш, – прошептал Турусов.

– Без разницы, – Радецкий скривил губы. – Поезд наш.

Турусов прислонил напарника к вагону, а сам откатил дверь. Сначала затолкал в проем Радецкого, потом забрался сам, и двери с визгом закрылись. Турусов отдышался, приложил ухо к груди замолкшего Радецкого: сердце работало не спеша. Он то ли спал, то ли впал в забытье. Турусов пошарил рукой вокруг и, ничего не найдя, успокоился. В вагоне было сухо. Обессиленный Турусов растянулся рядом с раненым напарником и задремал.

Проснулись они одновременно в своем вагоне под мерный стук колес. Радецкий пошевелился и снова застонал. Турусов осмотрел рану и, не найдя в ней ничего опасного, обработал перекисью водорода и какой-то противоинфекционной мазью, найденной в аптечке.

– Кто это тебя? – Турусов разогнул спину, глядя на разлегшегося на нижней полке Радецкого.

– Долгожитель один… – нехотя буркнул тот. – Из персональных пенсионеров.

Радецкий замолчал, а Турусов не хотел задавать вопросы. Ждал, когда напарник сам все объяснит.

Радецкий не спешил. Он задумчиво покусывал губы, шевеля пальцами правой руки, то и дело сползавшей вниз с полки.

– Так Карелии и не увидели! – нарушил молчание Турусов.

– Не велика беда. Зато чуть один ты не остался! – ответил Радецкий и снова замолчал.

Турусов умел властвовать над своими чувствами. За минуту он потерял всякий интерес к происшедшему и направился в другой угол вагона проверить целостность и сохранность надежно упакованного груза.

Все ящики были на месте, только один – «ТПСБ-1748» почему-то стоял отдельно и на верхней его части виднелись свежие царапины.

Сомнений не было – кто-то пытался вскрыть ящик: царапины начинались в одной точке и оттуда веером разбрызгивались по всей поверхности. Видимо, подставляли отвертку или узкую стамеску и лупили по ней молотком.

Радецкий снова застонал и заворочался на полке, пытаясь найти наименее болезненную позу. Турусов отвлекся, вернулся к купе для сопровождающих, хотел помочь напарнику, но не знал чем.

– Воды выпьешь? – спросил он.

Радецкий отрицательно замотал головой, переместился подальше от края и успокоился.

А Турусов вернулся к ящику и задвинул его в угол, к остальным деревянным кубам и параллелепипедам.

Время шло. Состав рывками продолжал путь. Радецкий спал, постанывая во сне, а Турусов сидел у окна, и мысль его металась между царапинами на ящике и заоконными пейзажами.

В его воображении выстраивались в одну прямую цепь события, происшедшие в его присутствии или отсутствии, но так или иначе касавшиеся его. Начиналось все с появления нового ящика, сразу же изъятого людьми в темных плащах, и заканчивалось свежими царапинами на ящике «ТПСБ-1748». Ах да, еще было покушение на Радецкого. Его пытался убить какой-то долгожитель из персональных пенсионеров. Интересно, откуда Радецкий знает о его персональной пенсии? Или старичок сам ему рассказывал о себе, потихоньку вытаскивая из авоськи с овощами добротный нож для разделки мяса?

Состав резко затормозил. Даже вагон заскрипел, и ящики сдвинулись с места. Турусов подскочил и прильнул к стеклу. Радецкий приподнял голову и попытался сесть, но тут же застонал и снова лег.

– Что там? – хрипло спросил он.

– Остановка… – Турусов отошел от окна и откатил дверь вагона.

– Закрой! Дует! – заерзал на полке раненый напарник.

– Сейчас, только посмотрю, в чем дело.

Турусов выглянул из вагона и увидел каких-то людей, копошащихся у паровоза. Их вагон оказался в самом хвосте, а впереди стояло несколько десятков других вагонов, пара цистерн, открытые груженые платформы. Состав остановился на правом повороте, и Турусов мог видеть каждый вагон.

– Закрой! – снова застонал Радецкий.

Турусов задвинул дверь.

– Что-нибудь увидел? – поинтересовался напарник.

– Да, – ответил Турусов.

– Что?

– Какие-то люди у паровоза. А наш вагон самый последний в составе.

– Это что-то новенькое, – Радецкий повернулся на бок и посмотрел на напарника. – Мы же всегда в начале ехали… А что за вагоны впереди?

– Такие же, плюс несколько открытых платформ и цистерн.

– Вот те на! – Радецкий задумался, глядя на Турусова.

Состав дернулся, прополз несколько метров и снова остановился.

– Посмотри-ка еще раз! – попросил Радецкий, приподнявшись на локте.

Турусов откатил дверь, и в вагон, словно далекое эхо, ворвался чей-то крик.

Турусов, прищурившись, заглядывал вперед. Увидел лишь, как несколько раз открылась и закрылась дверца кабины машиниста, потом снова открылась, и из проема что-то вывалилось, грузное и бесформенное. Состав опять дернулся и поехал. Дверь накатилась на Турусова, но он подставил колено и продолжал смотреть вперед.

Вагон не спеша проехал мимо лежащего на насыпи человека в синем комбинезоне, который, казалось, пытался подгрести под себя всю землю. Если бы не струйка крови на виске и не косивший на небо глаз, его можно было бы принять за живого.

Как только вагон проехал мимо лежащего на земле, Турусов сглотнул слюну и с силой задвинул дверь.

– Они кого-то убили. – Турусов обернулся к напарнику, кривя губы, словно сам ощущал физическую боль.

Радецкий побледнел. Может, он уже до этого был бледным, но Турусов именно сейчас заметил неестественный оттенок его лица.

– Неужели выследили? – прошептал Радецкий.

– Кто? – спросил Турусов.

– Геранты. Искатели минувших приключений…

– Это те, которые хотели убить тебя? – Турусов заглянул в глаза напарника.

– Да-а, они.

– А что им надо?

– О! – Радецкий горько усмехнулся. – Им надо то, чего никто им дать не может. Покой!

– Вечный покой? – Турусов вопросительно глянул на Радецкого.

Тот кивнул и отвернулся к стене.

Приближался вечер. За окном стемнело. Радецкий все так же лежал, уткнувшись в угол.

Турусов забрался на свою полку и хотел заснуть, но неосмысленное беспокойство не покидало его. Он чувствовал, как кто-то вырвал его судьбу из рук Провидения, и теперь все уже зависит не от случая, а от чьей-то воли. Эта воля выбирает путь для состава, она же влечет их куда-то, может быть, для развязки, может, для испытаний.

Смежил веки и настроился на убаюкивающую музыку колес.

Он уже спал, когда состав медленно остановился и музыка колес влилась в тишину. Во сне он куда-то спешил, и вдруг замедлил шаг и огляделся по сторонам, явно услышав чей-то зов.

Прошло полчаса после остановки поезда.

– Может, здесь? – прозвучал голос по ту сторону вагона, и дверь открылась.

В вагон вскарабкался крепкий старик невысокого роста в бушлате и танкистском шлеме.

– Ну вот мы и прибыли! – негромко сказал он себе. – А почему же нас не встречают?

Старик прошелся к ящикам, потер руки, улыбнулся и направился бодрой походкой к служебному купе.

– Эй, товарищ! – зашептал он.

Сон Турусова опять сбился с ритма. Он зашел в датсан, и тут какой-то нищий цепкими пальцами схватил его за рукав, и как он ни пытался вырваться, ничего не получалось.

– Товарищ! – снова зашептал старик, дергая за одеяло.

– Что такое! – раздраженно буркнул Турусов и открыл глаза.

– Прошу прощения, – зашептал гость. – Разрешите вас на минутку.

Пришлось отпустить сон.

Турусов слез с полки и, напряженно раглядывая старика, пытался прочитать его лицо.

– Какой вы, однако, молодой! – укоризненно покачал головой старик. – Стало быть, вы теперь один-одинешенек остались?

– Почему один? – со сна удивился Турусов.

В возникшей минутной тишине было слышно посапывание Радецкого. Старик сделал шаг вперед и замер.

– Вот так да! – наконец прошептал он и огорченно развел руками. – Прям Гришка Распутин: и в огне не горит, и в воде не тонет…

– Так это вы его! – Турусов, стараясь не шуметь, приблизился к ночному гостю.

– Спокойнее, молодой человек! Я имею право на все, что делаю! А вы еще слишком молоды. И его, – он показал рукой на Радецкого, – я знаю достаточно давно, чтобы решать его судьбу…

Четко произнеся эти фразы, старик деловитой походкой подошел к ящикам, чиркнул спичкой, довольно крякнул и задул мелкий огонек.

Состав тронулся, и пятно дорожного фонаря поползло по деревянному полу вагона в сторону ящиков. Снова стало темно, только возле окна было как-то серо, четче видны были силуэты, столик, полки.

Ночной гость вновь подошел к Турусову, самодовольно улыбаясь, отчего на дряблых щеках морщины складывались гармошкой.

– Вы еще очень молоды, – повторил он. – У вас еще совершенно нет прошлого. В отличие от меня. И даже когда вы постареете, ваше прошлое будет всего лишь вашим личным опытом. Вот ведь и работа у вас довольно гнусная: сопровождать чье-то прошлое и делать вид, будто вы его охраняете. Я бы вам посоветовал заняться чем-нибудь другим, более благодарным.

– Мне нравится моя работа, – монотонно процедил сквозь зубы Турусов.

Радецкий пошевелился и застонал. Старик враз обмяк, съежился. Занервничал.

– Жаль, нет у меня времени наставить вас, молодой человек, на путь истинный. Ну да ладно. До встречи!

Старичок отодвинул дверь и спрыгнул в темноту.

Турусов подскочил к дверному проему, испуганно выглянул и оцепенел: состав стоял, вокруг было тихо, и только издалека едва доносился шум уходящего поезда. Стук колес, других, далеких колес.

… И погружалось время в туман тишины, все глубже и глубже уходило и, не в силах будучи передвигать часовую стрелку или шевелить секундною, останавливалось оно. И не было ни видно, ни слышно его присутствия. А только тишина и туман. Туман и тишина.

Когда Турусов проснулся, состав только-только сдвинул тишину с места и покатился, набирая скорость.

Радецкий спал как убитый. Ни стона, ни храпа.

Турусов почувствовал, что озяб. Холодный ветер сочился сквозь проем незадвинутой двери. Надо было встать и задвинуть.

Радецкий спал.

В окне была видна скупая природа незнакомого края. Степь и одинокие кустарники.

Турусов ощутил беспокойство. Что-то было не так, что-то предвещало недоброе.

Радецкий спал как убитый. Турусов склонился, приложил ухо к его груди и услышал стук колес. Этим стуком было пропитано все вокруг. А Радецкий спал.

«Нет, будить его не надо, – решил Турусов. – Сон ему полезен».

А время не шло, продолжалось утро, утро какого-то далекого будущего дня.

«Мы и вчера не поели… – думал Турусов. – Все-таки надо его разбудить. Спать на пустой желудок плохо…»

А время не шло.

До вечера того далекого будущего дня дожить будет трудно. Надо обладать удивительным здоровьем, чтобы дожить. Только какой смысл растягивать жизнь до самого вечера. Лучше уйти днем, при свете…

Турусов дотронулся до плеча спящего напарника, но тот не отреагировал. Тогда Турусов потряс его посильнее. Тот же результат. Потрогал лоб, пощупал пульс. Вроде живой.

…но до ночи все равно никто из ныне здравствующих не протянет. Вечер тоже будет чертовски долгим. Может, даже длиннее этого дня, полного надежды на свою вечность…

«Все-таки он спит, – вздохнул Турусов. – Слабый еще. Много крови потерял, наверное».

Состав делал резкий поворот на хорошей скорости. Шум колес усилился, заскрипели ящики, подползая к стенке вагона, а один небольшой не удержался на массивном кубе с трафаретами и грохнулся с треском на пол.

Турусов подскочил к нему, готовый оказать срочную помощь, подхватил его и вставил между двумя большими. Обратил внимание на номер: «ТПСБ-1748». Что там говорил этот старичок-убийца, хотевший убрать Радецкого? Что он, Турусов, занимается неблагодарным делом, охраняет и сопровождает чье-то прошлое. Занятно. Ящики с прошлым. Не слишком ли дорого оно обходится стране, если только для сопровождения нескольких таких ящиков требуются два молодца, каждому из которых выпадает за «тяжкий» труд по тысяче в месяц?

Поворот кончился. Состав притих и ехал ровно и монотонно.

Турусов подумал о том, что все его самообладание уже исчезло. В существование истории он по-прежнему не верил, но верил в эти ящики, верил во все происходящее.

Ненадолго вздремнул.

Проснувшись, заметил знакомого старика. Тот сидел на маленьком ящике, вставленном между двумя большими. Смотрел на острые носки своих лакированных туфель и беззвучно шевелил губами.

Турусов слез со своей полки и остановился, уставившись на гостя.

– Утро доброе! – покачал головой старик. – А я все ж таки был прав. Вы один остались!

Турусов испуганно обернулся, приник к лежащему Радецкому.

– И нервы у вас, в таком-то возрасте… – вздохнул старичок, сочувственно глянув на сопровождающего. – Живой ваш напарник, только в долгосрочном сне…

– В летаргическом? – переспросил Турусов.

– Можно и так. Но мне больше нравится все называть по-военному. Четко и понятно.

– А вы что, военный? – спросил Турусов.

– Какая разница, молодой человек. Сейчас я – персональный пенсионер огромного значения. И интересует меня ящичек, на котором я сижу.

– И чем же он вас интересует?

– Чем? Что ж, молодой человек, я могу сказать, чем он меня интересует. Если этот ящик станет моим, то и я стану сразу пенсионером еще более огромного значения, а может, даже и не пенсионером уже… А вот если он попадет в чужие руки, то мое значение испарится. Беда будет.

– Можете не волноваться, – Турусов снова стал спокойным и хладнокровным. – Этот ящик ни в ваши, ни в чужие руки не попадет.

– Раньше меня именно это и устраивало, но сейчас, увы, ситуация изменилась.

Старичок встал, проворно поднял ящик и поставил его посередине вагона.

– Вы поймите, – сказал он. – Избавившись от него, вы одновременно избавитесь от многих неприятностей и неожиданностей. Кроме того, вы будете обеспечены до своего конца.

– Я с самого начала был обеспечен до своего конца, – улыбнулся Турусов.

– Вы что, не материалист? – разочарованно хмыкнул старичок.

– Трудно сказать.

– Тогда зачем вы сюда попали? Здесь незаинтересованных не бывает. Может, у вас другие интересы, более извращенные? Хотите наркотики?

– Нет.

– А если такой вариант, – оживился взгрустнувший было старичок. – Я знаю одну шахту под Донецком. Туда никогда никто не полезет. Там метан и все прочее. В эту шахту уже многое сбросили. Давайте сбросим туда этот ящик, даже не раскрывая. Вы же понимаете, что пока он на маршруте – его вскрывать никто не станет, а маршрут вечный. Вас отправили пожизненно. Вы же раб вот этих ящиков. И как вам только не интересно узнать, что в них?

– А что в них? – холодно поинтересовался Турусов.

– А! – старичок обрадовался и поднял вверх указательный палец. – В них то, чего мы и боимся, и стесняемся! В них наше прошлое.

– Ваше? – переспросил Турусов.

– И мое. Но моего больше всего в этом ящике. Я вообще не любитель громких фраз, но из этих ящиков слагается вся наша история, история самой богатой на историю страны. Вы просто слишком молоды. Вас еще не было на свете, когда я помогал составлять политическую декорацию нашей возрождавшейся послевоенной экономике. Я по духу художник, фантазер. Мне бы детские сказки иллюстрировать. Но было другое время. И в иллюстрациях нуждалось совсем другое. Последняя моя декорация была создана в сорок восьмом. Я вам, молодой человек, слишком много говорю, а вы совершенно невнимательны. Вам ничего не говорит число «48»?

Турусов понял, что имел в виду гость. Речь, конечно, шла о второй паре цифр на шифре ящика. Забавно.

– Так вот, молодой человек, – продолжил старик, не дождавшись ответа. – В сорок восьмом я перестал быть исторической личностью и был наполовину заслуженно забыт. Однако давняя добрая традиция позволяла мне неплохо жить. Все-таки персональный пенсионер! Хоть в пятьдесят лет выходить на пенсию как-то рановато, но чего не сделаешь ради общего блага. Правда, я стал только сейчас задумываться о том, каким образом человек, живущий на вершине горы, может представлять себе что такое общее благо.

– Вы бы представились! – попросил Турусов, уже с интересом слушавший старика.

– Это не важно, – отмахнулся гость. – Скажу вам одно: в сорок восьмом я не был противником ни маршала Рыбалко, ни генерал-полковника Куркина.

– А они при чем? – искренне удивился Турусов, тщетно пытаясь нащупать логическую связь в словах гостя.

– Ну вот! – огорчился старик. – Вот вам последствия системы вечного маршрута истории. Я говорю, что ничего не имел против командования бронетанковых войск.

Турусов тупо уставился на старика, который, в свою очередь, по-детски надул бескровные губы и, казалось, сильно переживал по поводу отсутствия якобы элементарных знаний у своего собеседника.

– Когда-то давно у меня был знакомый, очень интересовавшийся литературой. Для того чтобы узнать как можно больше, он специально пошел служить в спецколлегию. Он читал вещи в оригиналах, был последним читателем многих произведений. Служил консультантом на обысках у писателей-врагов. Позже он мне пересказывал многое из прочитанного. Удивительная память! Звали его Петр Николаевич Смуров. Вот у кого надо бы вам поучиться находить пути к познанию запретного.

– Смуров? – напряг свою память Турусов.

– Вы его знали? – Взгляд старичка стал елейно добрым.

– Боюсь, что нет. А Александр Петрович Смуров не его родственник?

– Сашка? – обрадовался старик. – Конечно! Это его сын. У него еще один был, младший, но тот оболтус ему всю карьеру попортил в году этак шестьдесят восьмом. А Сашка, помню, был головастый…

«Вот те на, – подумал Турусов. – Значит, не зря сын Смурова пустился на поиски ящиков».

– А прошлое Смурова здесь тоже есть? – спросил сопровождающий.

– А как же! Это же фигура: с тридцать седьмого был председателем спецколлегии Верховного суда. Удивительной справедливости человек. Меня раза три спасал. Все дела сам проверял, никому не доверял ставить точку на приговоре. Ну так я вас убедил?

– В чем?

– Вы, молодой человек, должно быть, уже забыли, с чего я начинал и что я вообще здесь делаю. Меня интересует конкретно вот этот ящик.

Турусов задумался.

– И что вы станете с ним делать? – наконец спросил он.

– А это как мы с вами договоримся. Можно просто вскрыть. Я заберу оттуда кое-что, остальное заберете вы. Вы можете сразу стать богатым или известным. Вам могут заплатить и в валюте, и в рублях. Это зависит от выбранного вами покупателя. Можем, как я уже говорил, сбросить ящик в шахту, не вскрывая.

– А за что мне могут заплатить «в валюте или рублями»? – Турусов пристально посмотрел в глаза старику.

– За что? За историю.

Турусов пожал плечами.

– Все несколько проще, чем вы думаете, молодой человек. Попробую объяснить вам еще раз. Если вы продаете историю здесь, то, соответственно, покупатель ее уничтожает. Потому что покупатель должен быть максимально заинтересованным. Если же вы продаете историю за валюту – это значит, что она идет не на уничтожение, но на сенсацию – то есть на формальное уничтожение первого покупателя. И тех, и других покупателей легко можно найти в Выборге. Если же вы извращенный имматериалист, то вы можете безвозмездно отдать груз той или другой стороне, в зависимости от вашего отношения к истории и ее последствиям.

– Нет истории, – негромко проговорил Турусов, вспоминая свои споры с Радецким.

– науки пока действительно нет, – кивнул старичок. – А вот описание событий, факты, фамилии личностей – все это есть. И не всех это устраивает.

Позже Турусов никак не мог заснуть. Он ворочался на своей верхней полке, заглядывал вниз на давно уже спящего Радецкого, у которого за время сна выросла густая рыжая щетина. Смотрел в противоположный угол вагона, где между двух больших ящиков на одном маленьком, подстелив свой бушлат, сидя спал персональный пенсионер огромного значения. Старичок напоследок, глянув на Радецкого, сказал, что «летаргическое состояние крайне полезно для обреченных организмов». Произносил он эти слова, так разукрасив их вещей интонацией, словно бы и в самом деле пророчествовал. А потом, буквально через пару минут, снял старенький бушлат, постелил его на «ТПСБ-1748», уселся и захрапел.

Сначала Турусов думал, что не может заснуть из-за этого храпа, но вскоре храп перешел в редкое пофыркивание, и Турусов перестал обращать внимание на посторонние звуки.

Он снова заворочался и неожиданно услышал скрип: дверь их вагона медленно откатилась, и в проеме возникли три фигуры в плащах и шляпах. Они прошли внутрь. Один зажег фонарик и нащупал лучом Радецкого.

– Поднимайтесь! – властно сказал один из трех, наклонившись над сопровождающим.

– Он в летаргии, – ответил выглянувший сверху Турусов.

– В летаргии? – недоуменно переспросил мужчина.

– Это болезнь психики, при которой человек может не просыпаться несколько лет.

– И кто же это его так? – мужчина выпрямился и смотрел в глаза Турусову.

– Старик один… – автоматически ответил Турусов и тут же понял, что сказал что-то не то. – Точнее, это же болезнь… не инфекционная…

– Ладно заикаться. Слезайте вы! – строго взглянул на него мужчина.

Турусов спустился, поправляя очки.

– А! Мы уже у вас были как-то. Помню. Тут все в порядке? Все в сохранности?

– В общем, да…

Мужчина осветил грузовую часть вагона и присвистнул от удивления, увидев спящего персонального пенсионера.

– А это что за гость? – Он перевел взгляд и луч фонарика на лицо Турусова.

– Сам залез… – начал испуганно оправдываться тот, не соображая, почему он так боится этих трех пришельцев. В прошлый раз они унесли ящик, вели себя как-то странновато, но тогда они не вызывали у него чувства страха.

– Проверьте! – негромко приказал двоим собеседник Турусова, махнув рукой в сторону старичка.

Двое подошли к ящикам. Был слышен их шепот между собой, потом донеслось невнятное бормотание уже проснувшегося, но ничего не понимающего старика.

– Кто вы такой? – громко и недовольно спросил у него мужчина.

– Я персональный пенсионер огромного значения… – затараторил вставший на ноги старик.

– С какого года на пенсии?

– С сорок восьмого.

– Иван Петрович. – Главный повернулся к одному из своих помощников. – Как там у нас с пенсионерами сорок восьмого?

Иван Петрович, внешне ничем не отличавшийся от других пришельцев, достал записную книжку, полистал, подсвечивая себе фонариком, потом поднес ее к глазам – видно, имел близорукость.

– Пенсионеры сорок восьмого, пятьдесят пятого, шестьдесят первого досрочные.

– Вот видите, товарищ пенсионер! – нехорошо улыбнулся главный. – Вы не доработали. А что же вы делаете здесь?

– Подвезти попросил… – залепетал не на шутку перепуганный старичок.

– Хо-хо-хо! – расхохотался главный. – Вам известен маршрут этого поезда? Так куда же вы собрались на нем подъехать?

Старик глубоко вздохнул, нахмурился и уставился в пол.

– Иван Петрович! – снова обратился главный к своему помощнику. – Проверьте, как там с ящиками обстоит. Все ли на месте?

Иван Петрович снова направился в угол. Луч его фонарика пробежал по стенке вагона, опустился на груз.

– Если бы я вам поверил, мне было бы очень горько разочаровываться! – сказал главный пенсионеру. – Но, слава богу, я давно уже никому не верю, поэтому и разочарований никаких. Вы здесь хотели что-то выкрасть. Я в этом больше чем уверен. Вы, я попрошу, не спешите рассказывать мне правду. Мне легкая правда не нужна. Вы должны будете выстрадать право рассказать ее мне, вот тогда и у вас, и у меня возникнет огромное чувство облегчения. А теперь вы пойдете с нами.

– Леонид Михайлович! – послышался радостный голос Ивана Петровича. – Наш пенсионер спал на ящике «ТПСБ-1748»!

– Вот как? – мужчина, командовавший этим ночным парадом, на секунду задумался. – Ну вот и ответ. Но не считайте, что вы уже в чем-то признались. Право на признание надо выстрадать!

Турусов стоял и слушал, как завороженный, слова этого ночного распорядителя, обладавшего удивительной твердости голосом и умевшего так интонационно разбить каждое предложение, что, казалось, откуда-то свыше простым смертным диктуются величайшие законы.

– А ящик придется тоже забрать, – как бы сожалея, покачал головой Леонид Михайлович. – Иначе мы не сможем сравнить будущее признание пенсионера с исторической правдой.

Третий гость, еще не проронивший ни слова и молча стоявший посередине вагона, аккуратно взял на обе руки ящик, как берут неопытные папаши свое дитя, и почти торжественно подошел с ним к открытой двери.

Иван Петрович, крепко держа под руку персонального пенсионера, тоже направился к выходу.

Главный, Леонид Михайлович, без единого слова пожал руку Турусову, пожал – как клещами сдавил. Пристально глянул сопровождающему в глаза.

– И все-таки, – сказал, – если этот не проснется в ближайшие дни, подумайте о кандидатурах на место сопровождающих… Составьте список с адресами. В следующий раз дадите мне лично в руки.

Стук колес ворвался в уши Турусова после этих слов Леонида Михайловича. Турусова словно с неба опустили или разбудили резко. Четверо уже собирались выйти на ходу из вагона в темноту этой вечной ночи, куда они всегда уходят и откуда всегда возвращаются.

– Постойте! – выкрикнул Турусов, почувствовавший, что какой-то важный вопрос остался нерешенным.

Те обернулись в медленном плывущем движении, и вдруг цепким кошмарным эхом зазвучал в вагоне крик. Он метался по вагону несколько долей секунды, царапая и заставляя кровоточить уши, и резко исчез, словно выскочил в открытые двери и его смело встречным ветром.

Турусов широко открыл глаза. У дверей, обернувшись к нему, стояли трое в плащах и шляпах.

– Что вы хотели? – спросил главный.

– А ящик? Как с ящиком… он же в накладной…

– Не волнуйтесь, – посоветовал главный. – Может быть, я верну его вам в следующий раз. Обидно, что он не успел выстрадать право на признание… – Последняя фраза уже не касалась Турусова. Она была сказана себе, четко и негромко.

Трое вышли в темноту, наполненную до краев шумом идущего поезда.

Турусов задвинул двери и, прислонившись к ним, замер, чувствуя опустошенность и свою собственную ничтожность в этом излишне конкретном мире.

Утро застало Турусова спящим на соломе в совершенно незнакомом вагоне довоенного образца. Под головой – его же вещмешок. Пахло коровником.

Турусов проснулся бодрым, но сразу сник, увидев, где он находится. Поезд шел очень медленно.

Турусов порылся в вещмешке. Обрадовался, найдя там магнитофон и бумаги Смурова, которые, как думал сопровождающий, еще пригодятся и помогут внести ясность в какую-либо будущую темноту.

Вагон был узким и коротким. В обеих стенках было по два маленьких решетчатых окна. Турусов прильнул к стеклу и обомлел: вагончик толкали по рельсам несколько крепких невзрачно одетых мужчин. Турусов расслышал чужую незнакомую речь.

Вдруг вагончик натолкнулся на что-то, и от удара Турусов грохнулся на деревянный пол. Падая на спину, он выставил назад локти, чтобы смягчить удар, и правым выбил прогнившую доску. Локоть ушел вниз.

В углу вагончика открылась маленькая дверца, и внутрь возбужденно заскочил парень лет двадцати пяти, светловолосый, во всем клетчатом. Не обращая внимания на Турусова, он жадно осмотрел все стены, потрогал потолок, потопал по скрипящему полу, проверяя состояние досок. Потом стал у окошка и кому-то помахал рукой.

В вагон зашла молодая женщина с ярко-рыжими кудрями. Она возбужденно оглянулась, потом обняла парня и поцеловала его. Они о чем-то заговорили, перебивая друг друга и спеша сказать как можно больше, словно у них был введен особый комендантский час, после которого разговаривать запрещалось.

«Что это за язык? – думал Турусов. – Куда я попал? Еще не хватало за границей оказаться!»

Парень внимательно посмотрел на сопровождающего, как будто только сейчас его увидел, и что-то сказал ему, ехидно улыбаясь.

Турусов развел руками.

Парню понравился жест, и он снова заворковал со своей женщиной.

– Вы русски? – вдруг спросила она.

– Да. – Турусов улыбнулся. – А вы откуда знаете русский?

– Мы его учили в школе.

– А где я нахожусь? – обеспокоенно спросил Турусов.

– Это Латфия, – ласковым бархатным голосом ответила женщина, поглаживая парня по светлым волнистым волосам. – Кенгаракс. Очень латфийская Латфия… Исвините, но это уше наш вагон.

– Как ваш? – поразился Турусов.

– Мы сдесь будем жить, – немного смущенно улыбнулась она. – Это Кенгаракс.

Она так возвышенно произносила это странное слово «кенгаракс», словно оно обладало магической силой и было ответом на все мировые вопросы.

Парень подошел, взял Турусова за локоть и повел к двери.

– Вы увидите, – в спину сказала женщина.

Турусов выглянул и действительно увидел.

Перед ним длинными бесконечными составами стояли такие же вагончики на ржавых рельсах узкоколеек. И колеса этих вагончиков намертво приржавели к рельсам, а из труб, которыми вагончики заглядывали в небо, валил дымок, как из зимних избушек. Между вагончиками на натянутых веревках сушилось белье. Какая-то женщина в пуховом платке шла с ведром к колонке, у которой уже стояла маленькая очередь в пять-шесть человек. И к каждой входной дверце вагончиков было пристроено деревянное крыльцо.

Парень с гордостью широким жестом указал на эти обжитые составы и удивительно мягко и нежно произнес: «Кенгаракс».

– Ви нам помошете немношко? – Женщина дотронулась до плеча Турусова.

– Конечно, – автоматически ответил завороженный сопровождающий.

– У нас почти нет мебели. – Женщина показала рукой куда-то влево.

Они спрыгнули на землю.

Турусов увидел, что вагончик уткнулся буферами в своего же, но более обжитого собрата. На соседнем белой краской было выведено: «169 ul. Раvlа i Кlаvdii». Светловолосый парень принес жестянку с краской и кистью написал на бывшем вагончике Турусова «ul. Раvlа i Klavdii, 170».

Женщина, отбросив свои огненно-рыжие кудри назад, отошла к дереву, под которым стоял стол, несколько стульев и трюмо с высоким зеркалом.

Мужчины занесли мебель в вагончик, а женщина принялась примерять ее к стенам и окнам своего нового жилища. Прошло не меньше двух часов, прежде чем она осталась довольна. Трюмо теперь окончательно стояло между двух окошек с правой стороны, а свет на зеркало падал из двух окошек, тех, что слева. В левом же углу поставили стол и два стула, а другие два стула поставили рядом друг с другом в противоположном углу спинками к узкой поперечной стенке. После этого парень и рыжеволосая женщина сели на стульях рядом. Он с любовью, бережно взял ее ладонь в свою. И они замолчали, замерли.

Турусов любовался ими минут пять, пока не задумался, что может обозначать их парное молчание, их неподвижность… Потом ему стало не по себе, и он, спрыгнув на землю, не спеша пошел вдоль жилых составов.

Дорогу перебежала стая ребятишек, гнавшихся за черной кошкой. Впереди, прихрамывая, шел лысоватый мужчина. Он что-то бурчал себе под нос. Турусов поравнялся с ним и услышал чистую русскую речь. Лысоватый шептал: «Боже мой, как хорошо! Как все прекрасно здесь! Какая благодать!..»

– Извините, о чем вы? – Турусов вопросительно сквозь стекла очков глянул на случайного спутника.

– Да вы посмотрите вокруг! Пустыня! А здесь оазис гармонии! Сущий рай! Живут люди, любят друг друга так, как нигде не любят. Каждый остановил свой поезд и сделал его своим домом. Они же творят свою судьбу и никакое общество им не помеха!

От восторженности спутника Турусову стало грустновато. Пустыня! Какая? Где? Что он имеет в виду? Духовную пустыню, в которой мы живем? Место действительно странное и люди в нем… И название – КЕНГАРАКС… А улица называется именами Клавдии и Павла… Явно русские имена.

– Извините, а вы не знаете, кто такие эти Клавдия и Павел? – спросил Турусов.

– Как же! Странно, что вы не знаете! Вы же русский человек! – прозвучало с упреком. – Эти люди, Клавдия и Павел, мать и сын-академик, величайшие русские интеллигенты, подвижники новой жизни! Павел, сын Клавдии, передал жителям Кенгаракса огромные суммы денег, все свои премии и сбережения, которые сюда несколько раз привозила Клавдия, мать Павла, святая старушка, искренне верующая в великую силу милосердия и человеколюбия. А как все символично: русские интеллигенты отдают последнее ради блага чужой нации! И не подумайте, что эти люди – жители Кенгаракса – не оценили величайший душевный подвиг удивительной русской семьи! Они установили недалеко от центральной водозаборной колонки маленькую каплицу Святой Клавдии и чтут ее, как свою благодетельницу. Жаль, что сам Павел, сын Клавдии, еще ни разу не побывал в созданном с его помощью Кенгараксе. Он очень далеко и, как настоящий русский интеллигент-ученый, до фанатизма предан науке…

«Здесь русским духом пахнет», – вспомнилась строка из сказок, и Турусов поежился, словно налетел холодный ветер.

Они шли к началу улицы Клавдии и Павла, вдоль бесконечных обжитых вагончиков.

Спутник Турусова все славословил и славословил великую русскую семью, будто эти двое восстановили мир и процветание в какой-нибудь далекой туземной стране. Турусов слушал уже не так внимательно, как поначалу.

Впереди показался просвет – заканчивались вагончики, и начиналось поле перепаханного синезема.

– А вот и каплица! – Спутник потащил Турусова под руку к маленькой часовенке. Там висела фотографическая икона в старинном окладе, под ней горели свечи.

Подойдя ближе, Турусов протер очки, чтобы получше рассмотреть святую, и тут его прошиб пот: с фотографической иконы на него глядело действительно добродушное, светящееся смиренностью лицо Клавдии Николаевны – старушки, ехавшей с ними в гостиницу «Факел» к сыну Павлу, профессиональному деньгодобытчику.

Турусов оторопело уставился на икону, а перед глазами пробегали воспоминания о том, как они втроем – Турусов, старушка и Радецкий – ели свежесваренную кашу в своем родном вагоне, а рядом, в противоположном от служебного купе углу, стоял сопровождаемый груз, которого теперь лишились и Турусов, и Радецкий.

– …она приедет скоро, – договорил спутник.

– Кто? – снова вернулся в действительность Турусов.

– Клавдия, – взволнованно произнес лысоватый.

– И что будет?

– Крестный ход вдоль улиц Кенгаракса во главе с живой Клавдией. Потом она посетит каждый дом-вагончик и выслушает просьбы и трудности каждого нашего жителя, чтобы потом выполнить все пожелания и сделать нашу жизнь еще краше…

– Так вы тоже здесь живете? – кивнул, задумавшись, Турусов.

– Конечно. Я Клавдию знал еще тогда, когда ни одного Кенгаракса не было. Я здесь вроде мэра-любителя. Пока нет Клавдии, я тоже собираю просьбы и пожелания, записываю их аккуратно и потом отдаю нашей заступнице. А она-то уж…

– У вас есть история? – внезапно перебил его Турусов.

– А зачем она нам? Мы сегодняшний хлеб сегодня едим. А история, она для тех, кто вчерашним живет…

Со стороны поля подул ветер, и сразу почувствовался немного горьковатый запах земли. Ветер освежил Турусова. Он отошел от каплицы, стал на краю поля и увидел далеко-далеко на горизонте дома и деревья.

– Что там? – спросил он у спутника.

– Рига, – холодно ответил тот.

– Спасибо, – механически произнес Турусов и, утопая в синеземе, проваливаясь по колено в похотливо-болотное месиво, пошел через поле, к домам и деревьям.

– Стойте! Куда вы! – кричал в спину случайный спутник. – Не приносите себя в жертву! Вы не перейдете этого поля!

«Ну это мы еще посмотрим! – упрямо подумал Турусов. – Мы еще не одно поле перейдем!»

Каждый шаг давался с трудом. Казалось, что стоит остановиться, присесть или прилечь на синезем – и уже никогда не встанет Турусов, чтобы идти дальше: отберет его земля от других досрочно и прорастет сквозь него семя, и сам он пустит корни, самые длинные из которых достигнут неба и нефти. И объединит он корнями своими всю землю, себя же при этом потеряв…

Жирная земля, отливавшая синевой, громко чавкала, все глубже и глубже заглатывая ноги Турусова и вовсю стараясь «укоренить» его, не дать ему сделать следующий шаг.

Приближалась Рига. А сил уже не было, и Турусов то и дело падал вперед, выставляя ладони, которые уже сделались черными от враждебной черно-синей земли.

Из поля он выбрался на четвереньках разбитым и обессиленным, словно во время шторма волна на берег выкинула.

Выбрался, прилег на траву и тотчас заснул.

Как раз всходила луна.

В шесть утра по кромке поля твердой уверенной поступью шел мужчина в темном костюме с красной повязкой дружинника на рукаве. Шел, напевая себе под нос «Катюшу» и с опаской поглядывая на раскинувшееся поле перепаханного синезема, которое он охранял.

Сон его не донимал, мысли тоже не донимали. Самочувствие было отменное, и аппетит нарастал с каждым шагом, хотя до смены и завтрака было еще долго.

Увидев лежащего на земле мужчину, дружинник прибавил шагу. То, что лежащий был жив, подтверждало легкое покашливание сквозь сон, наверно, от сырой ночной земли. В принципе дружинника не интересовало – был ли он пьян или же избит. Первым, на что обратил внимание дружинник, были следы незнакомца, оставшиеся глубокими бороздами в синеземе.

– Дармоед! – злобно прорычал дружинник, рассматривая удаляющуюся в другой конец поля пунктирную линию следов.

Он поддел носком ботинка плечо Турусова и попробовал развернуть его на спину.

Турусов вяло приподнял голову и с трудом привстал.

– Ползи откуда приполз! – внятно, на чистом русском языке произнес мужчина с красной повязкой.

– Что вы говорите? – Турусов протер опухшие глаза.

– Еще и русский! – сплюнул дружинник. – Давай отваливай на свой край поля, кенгараксовец вшивый!

– Я не кенгараксовец… – Турусов поднялся на ноги и сразу почувствовал легкое головокружение.

– А кто же ты такой? И как там оказался? – Мужчина строго, с осуждением смотрел на незнакомца.

– Случайно. Мой вагон туда отогнали… Вот и очутился…

– Врешь! – раздраженно бросил дружинник. – Мы еще десять лет тому все рельсы вокруг Кенгаракса поснимали! Сам участвовал! Так что никаких новых вагонов там быть не может!

– А вы пойдите и посмотрите! – Турусов нагнулся и стал отдирать от брюк подсохшие комки земли.

– Делать мне больше нечего! – буркнул дружинник. – Хватит того, что целую ночь здесь отдежурил, а через два часа уже на работу, производственные задачи решать.

– А зачем здесь по ночам дежурить?

– Если страна слишком гуманна, то кому, как не нам, наводить в ней порядок. Здесь ночь не покараулишь – наутро обязательно несколько наших детей в Кенгараксе окажется! А если уж туда попали, то считай, что обществу их не вернешь! Да и кенгараксовцев нам здесь тоже не надо. Пусть живут у себя на островке-лепрозории, раз милиция не хочет ими заниматься!

– Чего это милиция должна ими заниматься? – удивился Турусов.

– Как чего? На наших глазах происходит повальное нарушение уголовного кодекса: сотни людей живут без прописки, а следовательно, и без работы, живут на неизвестно какие доходы, не принося обществу никакой пользы. И вообще, все это похоже на проявление национализма, что, в принципе, в этих краях не такая уж и редкость.

– Я с вами пройдусь немного. – Турусов выпрямился и осмотрел помятые и грязные брюки.

– Валяйте, я – гуманист.

Они медленно шли по кромке. Дружинник у самой границы с полем, Турусов рядом. Дружинник зорко всматривался в далекие очертания Кенгаракса, держа руки за спиной. Турусов тоже поглядывал туда, но совсем другим взглядом. Он пытался понять, почему возник этот Кенгаракс – ведь не из одной прихоти решившей стать святой Клавдии Николаевны, матери Павла. Если бы не было этих людей, то и места не возникло бы. Расспрашивать дружинника не хотелось. Голос его был неприятен Турусову, да и сразу чувствовалось: в каждом слове сквозило его отношение к этому месту и его обитателям.

Так они шли и молчали довольно долго, пока впереди не показался идущий навстречу старик, рослый и могучий. Только седые волосы и крупные морщины-рытвины выдавали его возраст.

– Ну вот и смена, – облегченно вздохнул дружинник.

– Доброе утро нашим бойцам! – поздоровался сменщик. – Как ночь прошла?

– Порядок. Ни побегов, ни переползов не было. Вот только этот приполз, – дружинник показал взглядом на Турусова, – но он не кенгараксовец.

Дружинник отдал сменщику повязку, попрощался и, не глянув на своего недавнего собеседника, отправился на работу.

Старик поправил повязку на рукаве, расправил плечи, посмотрел дружелюбно на Турусова и занялся физзарядкой. Приседал, отжимался от земли, устраивал бег на месте. Турусов стоял рядом и только ловил на себе хитроватые взгляды этого немолодого физкультурника.

– Давай поборемся! – предложил старик.

– Спасибо, но я не любитель.

– Значит, хлюпик, – поставил диагноз старик. – С таким поколением, как ваше, войну не выиграешь! Даже будущую нравственность не защитишь!

– Чью? – ухмыльнувшись, спросил Турусов. – И от кого?

– Вы меня на дискуссию не вызывайте. Если вас подослали с того края поля, то можете сразу же возвращаться! ничего в наших магазинах вам не продадут! Не хотите работать – занимайтесь голоданием! Все равно жизнь заставит к станку вернуться!

– А разве кенгараксовцы не хотят работать? – поинтересовался Турусов.

– А кто их возьмет! Они же без прописки, а некоторые даже без паспортов. А это все равно, что сбежавший крепостной до отмены крепостного права. Может, на них розыск объявлен, поэтому они там и торчат.

Старик тяжело вздохнул, и лицо его помрачнело.

– Не для таких же, как они, я свою кровь проливал! – сказал он с горечью.

– Разве кровь проливают для кого-то? – задумчиво произнес Турусов. – За кого-то – это еще куда ни шло.

– Ты меня не пропагандируй! Я твердый и знаю, что говорю, а что делаю.

Они вышли к реке и остановились. Здесь начиналась как бы естественная граница.

– Даугава, – сказал старик и сладко вздохнул.

Турусов посмотрел на лениво плывущие зеленые воды и как-то внутренне успокоился.

– И все-таки поле шире реки, – с сожалением констатировал старик.

Турусов попрощался с «пограничником» и направился к высотным домам. Он вышел на какую-то улицу, увидел автобусную остановку и решил уехать отсюда куда-нибудь в центр города, а там видно будет.

После того как остался он без вагона и без груза, настроение сделалось хронически плохим. Он чувствовал свою ущербность, вину перед каждым прохожим. Турусов так привык к своей должности, к своему грузу, что теперь как бы видел себя со стороны мизерным, жалким человечком, побирушкой на улицах города, бродягой, для которого единственный путь назад в люди – найти свой Кенгаракс и стать равным среди его жителей. Может, так и появились эти кенгараксы, может, и цыгане так собирались в свои таборы? Ведь помнит же он, как собирались на лето в самодеятельные лагеря буддисты, йоги, хиппи со всего Союза, и помнит, как гоняли их, и документы требовали, и были же у них документы, и прописка в них стояла. А у кенгараксовцев ничего нет… И исповедуют они, судя по образу жизни, неискаженную конкретность и вынужденное материальное воздержание. Только, честно говоря, святая благодетельница у них никудышная. Самозванка, одним словом. Может, вернуться в Кенгаракс, рассмотреть, разузнать все? Может, именно там он обретет во второй раз истинную конкретность восприятия жизни? Да ведь он и пошел бы назад с легкостью, только пугало Турусова перепаханное поле. Предчувствовал он, что второй раз ему поля не одолеть.

Подошел автобус. Открыл двери, пригласил войти на незнакомом языке, потом на русском.

Внутри было тепло и пусто. Турусов оказался единственным пассажиром.

«Куда же я еду? – задавался вопросом бывший сопровождающий. – Надо решить для себя, чего я хочу. Сейчас есть только два пути: назад в Кенгаракс или вперед, а куда вперед? Есть только одно место, ради которого не стоит возвращаться в Кенгаракс. Это Выборг. Выборг густого тумана, Выборг загадок и непредсказуемости. Выборг, обещающий встречу со своим составом».

…И Выборг снова был в тумане.

Ночная электричка проехала лишние метры, и Турусов, выходивший из первого вагона, уверенно ступил в темноту. Поднявшись на ноги и нащупав рядом на земле слетевший с плеча вещмешок, бывший сопровождающий увидел зеленое тело электрички. Через пару минут он наткнулся на платформу, вскарабкался на ее влажную поверхность и уже по ней пошел дальше.

Пройдя через переход, попал в маленький вокзальчик, уютный и теплый. На скамьях дремали приезжие. Турусов подложил вещмешок под голову и тоже стал приезжим.

Под утро туман поредел и легко, словно занавес, поднялся вверх. Чистый свет разбудил Турусова. В вокзальном туалете удалось ему и побриться, и умыться. Приведя себя в порядок, он впервые задумался: зачем все-таки он сюда приехал? Зачем нужны были эти три дня дороги, три неспокойных дня, наполненных пересадками и случайными попутчиками?

Здесь он уже был, хотя этого никто не подтвердит. Был страшный туман, не было видно собственной протянутой руки. А в те минуты прошлого приезда, когда туман отодвигался, показывая старые домики города, Турусов смотрел на них, как на плоскую неестественно красивую безжизненную декорацию.

И все-таки здесь же покойный персональный пенсионер огромного значения пытался убить Радецкого ножом для разделки мяса. Здесь же о своего напарника споткнулся сам Турусов и помог ему добраться до состава.

Все это действительно происходило здесь и с Турусовым, но живой город он видел впервые.

Город был приземистым и каменным. Однажды испугавшись Балтики, он отодвинулся от берега в некоторых местах на сотню-другую метров и так и застыл, тревожно выглядывая в сторону моря небольшими оконницами.

Ближе всего к воде стоял крытый рынок, потом – городская ратуша, вероятно, символизируя единство торговли и власти, а также их взаимозависимую смелость. Потом начались жилые квартальчики, меж которыми пролегали булыжниковые просеки для колес, копыт и ног.

Турусов медленно брел вдоль узкой улочки. К городу он привык быстро и теперь, спустя почти полсуток после приезда, все казалось знакомым, уже много раз виденным.

Привлекали его внимание редкие прохожие, но в основном это были военные и молодежь.

«Странно, – подумал Турусов. – Такой старинный город и ни одного старика».

Из-за угла навстречу Турусову вышла маршевым шагом колонна моряков. Без песни, без громких команд они метрономно протопали по булыжнику и свернули за следующий угол.

А в другую сторону проехало несколько крытых военных машин. Так начинался вечер.

Турусов свернул на улицу, ведущую к центру, хотя городок только из центра и состоял. Впереди возвышалась башня ратуши.

Белое пятно упало Турусову под ноги. Он обернулся: включили свет в окне первого этажа, и старческое лицо сверху вниз с грустным любопытством посмотрело на уличного прохожего.

Старику за окном было лет девяносто. Он вяло шевелил землистыми губами, не отличавшимися по цвету от пергаментной кожи его лица.

Турусов замер, глядя на него. Некоторое время они смотрели в глаза друг другу, пока старик не отошел в глубь комнаты. Через минуту он снова появился в окне, но уже в очках, толстые линзы которых неимоверно увеличивали зрачки.

Турусов жестом попросился зайти.

Старик перестал шевелить губами. Кивнул.

Он встретил Турусова в проеме входной двери.

– Добрый вечер! – остановился перед ним молодой человек.

– Я слушаю вас, – поспешно проговорил старик, не сходя с места.

Турусов почувствовал себя неловко. Перед ним стоял физически дряхлый человек, но в нем ощущалась огромная внутренняя сила, несгибаемость духа. А Турусов кто? Здесь он был мальчишкой, загоревшимся желанием открыть тайну, познать неведомое и запретное. И то, что путь к познанию уже был окроплен человеческой кровью, еще больше разжигало желание Турусова. Он вдруг подумал, что стремление его продиктовано даже не страстью к уже исторической конкретности, а всего-навсего необходимостью самоутвердиться в новой для себя вере, вере в существование реальной истории. Ведь если Радецкий ездил сопровождающим, как он говорил, уже двенадцать лет, то тому были веские основания: то ли бежал от кого-то, то ли действительно сломя голову пытался пролезть в историю. А Турусов бежал от своих прежних абстрактных убеждений к новым конкретным и, если бы не случай, никогда бы не оказался в этом поезде бесконечного следования. Закономерности могли быть только для Радецкого, закономерности развития событий и даже возможной смерти. Турусов жил случайностями, конкретными случайностями. Случайно он оказался и перед этой дверью, хотя и с конкретной целью.

– Я приезжий, – начал Турусов. – Первый раз в Выборге…

– Ну-ну, – подбодрил его старик.

– А вы какого года рождения? – вдруг спросил гость.

– Девятьсот третьего, – взгляд старика смягчился и он сделал шаг назад. – Ну проходите!

Комната, из которой старик выглядывал на улицу, была довольно просторной. На стене висела парочка старых фотографий. Турусов остановился возле них.

– Я слушаю вас. – Старик сел на диванчик.

– Скажите, у вас здесь есть какой-нибудь совет или клуб ветеранов? – Турусову надоело ходить вокруг да около, и он решился говорить напрямую.

– Да, конечно, – кивнул старик. – При ДОСААФе, еще где-то… вы военных ветеранов имеете в виду?

– Ну да. А что, есть и не военные? – заинтересовался гость.

– Всякие есть. Тыловые, к примеру.

– А «тыловые» где собираются?

– А кто вам нужен? Я почти всех по фамилиям знаю.

– Может… там есть персональные пенсионеры? – спросил Турусов.

– А! – усмехнулся хозяин квартиры. – Почетные граждане города!

– Да.

– Это вам надо в клуб собаководства.

– И часто они там собираются?

– Каждый день. Даже сейчас застанете. Пойдете в сторону судоремонтного завода и, не доходя до него, увидите маленькое старинное зданьице: лошадь в длину, лошадь в ширину. Там этот клуб и располагается.

Расспросив старика поподробнее, Турусов отправился в путь. Путь предстоял близкий, но туманный занавес опускался все ниже и ниже. Воздушное молоко колыхалось на уровне второго этажа, укутывая балконы и все то, что создано, чтобы быть видимым.

Когда Турусов дошел до клуба, молоко уже «съело» вторые этажи зданий и упрямо тянулось к земле.

Турусов поднялся на крыльцо и постучал.

Дверь, обитая листовым железом, тяжело приоткрылась, и седой невысокий старичок с усиками щеточкой пристально глянул на посетителя.

– Разрешите войти? – обратился Турусов.

– У нас клуб теоретического собаководства, – отчеканил старичок и хотел было закрыть дверь, но Турусов успел вставить в проем носок ботинка.

– Я по другому вопросу, – как можно загадочнее произнес он.

– По какому? – старичок недовольно поморщил нос.

– Касательно ящиков с шифром ТПСБ… – негромко сказал Турусов и тут же понял, что пришел по правильному адресу.

Старичок разволновался, на его лбу выступил пот. Он впустил Турусова.

Внутри было тесно. Ярко горела стоваттка без абажура, свисавшая с потолка: освещала грубо сколоченный стол на коротких ногах и четыре стула. На каждой стене висело по портрету: Сталин, Хрущев, Брежнев и пустая еще рамка под стеклом.

Турусов поздоровался и огляделся. На него пристально смотрели три старика, сидевшие неподвижно под портретами.

– Присаживайтесь, молодой человек! – сказал старик, открывший двери. – Итак, вы историк?

– Нет. Бывший сопровождающий.

– Значит все-таки историк. Что ж, давайте сначала познакомимся. – Старик подошел к столу. – Меня зовут товарищ Федор, а это, слева направо, товарищ Михаил, товарищ Алексей и товарищ Борис.

Старики величественно кивнули, услышав свои имена.

– Моя фамилия Турусов. Можно: товарищ Турусов, – усмехнулся сопровождающий.

– Нельзя, – строго произнес товарищ Федор. – Вы не товарищ, у вас другая система отношений и смысл у слов другой. У вас нынче никаких, в принципе, настоящих товарищей и нет, одни граждане. Ну, рассказывайте!

Все четверо внимательно смотрели Турусову в глаза.

– Я хотел от вас узнать… – Турусов пожал плечами и недоумевающе обвел взглядом хозяев клуба теоретического собаководства.

– От нас?! – удивленно переспросил товарищ Борис, худой высохший старик с подкрашенными хной седыми волосами. – А что вы хотели узнать?

– О содержимом ящиков…

– Мы сами, молодой гражданин Турусов, узнаем о каждом отдельном ящике при вскрытии, но, увы, это бывает нечасто. – Товарищ Федор обошел вокруг стола и остановился над товарищем Борисом. – Мне показалось, что вы пришли помочь нам. Я не спрашиваю, каким образом вы нас разыскали.

– А чем я могу помочь?! – Турусов был озадачен. – Если я что-то могу…

– Можете! – уверил молчавший до того товарищ Михаил, теребя дрожащей рукой значок «Ворошиловский стрелок» на выцветшем военном кителе. – Вы же хотите стать Товарищем.

Акустика комнатки приглушала слова и звуки, добавляла в них железные нотки. Турусов даже поежился, на секунду показалось, что он в комнате медиума разговаривает с душами умерших. Заметил, что единственная оконница заложена кирпичом. Значит, внешнему свету сюда не добраться.

– Дело в том, что про вас и вашего коллегу мы знаем, – заговорил снова товарищ Борис, скрестив руки на груди. – Мы знаем и то, что сегодня в четыре утра в Выборг заедет другой состав. Его будут переформировывать. Там тоже есть вагон с сопровождающими. Нас интересует ящик «ТПСБ-46ХХ». Это что-то вроде дополнения к толковому словарю, не вместившему по случайности все толкования слов и названия действий. Вы молоды, вы нам поможете.

– Хорошо, – согласился Турусов. – А что именно в этом дополнении?

– Не имеет смысла говорить о том, что бы мы хотели там обнаружить, – покачал головой товарищ Федор. – Во всяком случае этот ящик должен кое-что прояснить.

– А разве вы чего-то не знаете? – искренне удивился Турусов.

– Многие думают, что мы хотим что-то скрыть от граждан, – монотонно зазвучал голос товарища Бориса. – Но скрывать можно только то, что знаешь, а ведь некоторые моменты и для нас еще остаются тайной. Те, кто делает историю, знают лишь собственный вклад в нее и обычно не спешат поведать о нем первому встречному историку. Мы объединились на старости лет, чтобы попробовать своими силами воссоздать хотя бы малейшие эпизоды нашего прошлого со всеми деталями, но без первопричин и последствий. Но все оказалось сложнее. Наши вклады не составили и сотой доли исторических свершений и ошибок. Но все-таки мы БЫЛИ. Нас сделали персональными пенсионерами и отрезали от действительности. Ни один журналист не хотел записывать с наших слов правду о событиях, участниками которых мы были. Они говорили, что такая история и такая правда в нынешнее светлое время никому не нужны. Что все уже описано так, как надо, учеными-историками, которые лучше знают, что и как описывать. Только один корреспондент признался, что он должен писать о будущем, а если о прошлом, то только о сегодняшнем прошлом, пока оно не стало вчерашним. Поэтому мы стали сами восстанавливать прошлое, реконструировать его.

– И честно говоря, запутались немного, – перебил товарища Бориса товарищ Федор. – Но именно ящики нам во многом помогают. И вы сегодня нам поможете снять с вагона нужный груз. Уже два часа ночи.

– Скоро пойдем, – безучастно произнес товарищ Михаил.

– И все равно никто никогда не узнает всю историческую правду. – Товарищ Алексей, похоже, самый старый из них, устало глянул на гражданина Турусова. – Она существует, она бродит крупицами по памяти людей, по пожелтевшим бумажкам, но ни у кого не хватит силы и желания собрать все эти крупицы и бумажки вместе.

– Я до сих пор удивляюсь, как это тебя в тридцать восьмом вывели из-за заведенного грузовика и отпустили домой! – ехидно посмотрел на своего соклубника товарищ Борис.

– Нам надо помолчать перед выходом, – оборвал разговор товарищ Федор.

И все замолчали.

Выйдя из зданьица, услышали вой собаки, приглушенный туманом.

– Это вой одиночества, – изрек товарищ Борис.

– Нет, – не согласился товарищ Федор. – Это вой тоски.

– Мне кажется, это вой волка, – вставил свое мнение Турусов.

– Да, это одно из трех, – вздохнул товарищ Алексей, думая о том далеком грузовике, шум мотора которого мог оказаться последней музыкой его жизни.

– Мы будем медленно идти, – предупредил Турусова товарищ Федор. – У нас слишком короткий путь.

Через полчаса Турусов споткнулся о рельс.

– Какой ногой? – оживленно спросил товарищ Борис.

– Правой.

– Значит удача, – обрадовался старик.

Они поднялись на сортировочную горку, где густой паутиной сбегались в один узел рельсы и в ожидании нового пути стояли одинокие недвижимые пока что вагоны. С какого-то удаленного здания тускло светил прожектор. Слабый луч его был не в силах бороться с темнотой, в которой вдруг замелькали два огонька. Послышались чьи-то голоса.

– Там, кажется, охрана! – прошептал товарищ Алексей.

Они остановились, и в возникшей тишине незнакомые голоса зазвучали громче.

– Я пойду посмотрю! – вызвался Турусов.

– Вперед, на подвиг! – напутствовал товарищ Борис.

Два огонька папирос замелькали совсем рядом. Турусов пригнулся, обошел их сзади и замер, остановившись за углом вагона, возле которого на брошенной шпале сидели и болтали два парня.

– Романтическая ночь! – восхитился один, задрав голову к звездам.

– Фух, наконец высчитал, – заговорил другой. – Значит, нам платят по сорок рублей в день. А?! надо не быть дураками, бросать к чертям эту учебу и идти сопровождающими на постоянку!

– И зачем тебе эти деньги, если ты не имеешь права покидать вагон? – пожал плечами первый.

– Так уж и обязательно во всем слушаться инструкции! – ухмыльнулся другой. – Когда наберешь тысяч двадцать-тридцать, можно вообще спрыгнуть на ходу и зажить себе припеваючи. Наверняка останусь!

– А я нет, – задумчиво ответил первый. – У меня мама старая. Внуков нянчить мечтает…

– Хватит болтать! – сердито из темноты сказал Турусов.

Двое вскочили со шпалы, испуганно вглядываясь в окружающую их темень.

– Ящики сопровождаете? – спросил Турусов.

– Да… – дрожащим голосом ответил один из них.

– Давайте накладную! – приказал Турусов.

Один зашелестел бумагами, сделал пару шагов в сторону Турусова и протянул в темноту листок накладной.

– Ящик «ТПСБ-46ХХ» у вас есть?

– Мы не проверяли… – виновато признался один. – Нас только на месяц оформили, чтоб на каникулах подзаработать.

– Кто это вас оформил, интересно узнать! – разозленно спросил бывший сопровождающий.

– Мой папа, – сказал второй, хотевший остаться сопровождающим. – Он начальник большой станции.

– Все с вами ясно, – отрубил Турусов. – Живо вытаскивайте ящик «ТПСБ-46ХХ»!

– Мы мигом! – ответил «романтик», и они вдвоем покарабкались в вагон.

Через пару минут небольшой ящик с нужным шифром на крышке уже лежал на земле.

– Если вам очень надо, вы только скажите, – затараторил дрожащим голосом сынок начальника большой станции. – Мы можем вам все эти ящики отдать, нам они не нужны.

– Эй, товарищи! – крикнул в темноту Турусов. – Порядок!

Четыре старичка подошли.

– Ты не зря споткнулся на правую! – товарищ Борис улыбнулся Турусову. – Действительно удача!

– Давайте мы вам поможем отнести ящик куда надо! – предложил сын начальника станции.

– А это еще кто? – удивился товарищ Алексей.

– Временщики-сопровождающие, – ехидно произнес Турусов. – Студенты подрабатывают. Можем купить у них все ящики!

Турусов шутил, но товарищ Федор взволнованно заходил взад-вперед по узенькой площадке между вагонами, потом спросил:

– А сколько у них ящиков?

– По накладной всего-то три штуки, – ответил Турусов.

– Трех тысяч хватит? – товарищ Федор остановился.

– Конечно, хватит! – донесся голос сына начальника станции. – А мы вам их с доставкой на место.

Оставив свой вагон пустым на сортировочной горке, студенты пыхтя тащили по ящику, тяжело ступая вслед за четверкой пенсионеров и Турусовым, в руках у которого тоже был ящичек размером с обычную посылку, и только черные трафареты придавали ему значительность и право называться громко и величественно: ГРУЗ. Это и был тот самый дополнительный «ТПСБ-46ХХ».

Шли в сторону хиленького прожектора, потом свернули. Через четверть часа подошли к клубу собаководства. Вперед вышел товарищ Федор и отпер двери.

Ящики пока поставили в углу.

Студенты стояли у двери и нетерпеливо ждали обещанной оплаты. Друг с другом они больше не разговаривали.

Товарищ Борис сунул «деловому» пачку облигаций и выпроводил их на улицу.

Старики чинно расселись за столом. В их позах чувствовалось ожидание. Так ждут официанта в ресторане: чуть высокомерно и нетерпеливо.

– Молодой гражданин! – повернулся к стоящему рядом Турусову товарищ Борис. – Что же это вы бездельничаете?! Доставайте дополнительный, вскрывайте. Пора работать.

Турусов поднял лежавший на полу топор и отодрал с ящика крышку. Старички привстали и с любопытством заглянули внутрь.

– Опять фактический! – сосредоточенно произнес товарищ Алексей.

– Разбирать будем попапочно или подокументально? – спросил всех товарищ Федор.

– Попапочно! – поспешил заявить товарищ Михаил. – Подокументально нам и месяца не хватит!

– Хорошо, – согласился товарищ Федор. – Итак, заседание коллегии по редактуре реальной истории объявляю открытым. Что там первое?

Товарищ Михаил вытащил из ящика верхнюю папку и прочитал ее название:

«Дела товарищества иностранных рабочих в СССР. 1924–1938».

Товарищ Алексей скривился и чихнул. Даже глаза у него заслезились.

– не надо нам это! – скоропалительно промолвил товарищ Борис.

– Все так считают? – Товарищ Федор обвел присутствующих пытливым взглядом. – Что ж. У нас демократия большинства. Откладывай, товарищ Михаил, и доставай следующую.

– «Дипломатическая война Чили – СССР. Причины и последствия. Взаимное удержание заложников», – прочитал товарищ Михаил, и рука его поползла к значку «Ворошиловский стрелок», словно хотела убедиться в том, что он не оторвался.

– О! – улыбнулся товарищ Борис, поправляя хнистые седые волосы, спадавшие на лоб. – Сорок восьмой! Забавная история.

Товарищ Алексей равнодушно пожал плечами.

– Нас она не касается, – сказал он.

– Пускай остается, – резюмировал товарищ Федор. – Мы ее молодому гражданину подарим. Подзаработает. Берите и пользуйтесь! Что дальше?

На следующей папке надпись была замазана тушью.

Товарищ Михаил развязал узелок, выровнял папочные загибы и бросил взгляд на содержимое. Вдруг на его лице появилась светлая добрая улыбка, и он мечтательно прищурился.

– Что там такое?! – заерзал на стуле товарищ Алексей.

– Я его избирал в Горьком. Это речь моего депутата. – Товарищ Михаил поднес один листок к глазам. – «Когда умер Владимир Ильич Ленин, один из поэтов писал следующее:

Портретов Ленина не видно:

похожих не было и нет,

века уж дорисуют, видно,

недорисованный портрет.

Вы, конечно, понимаете, – продолжал возбужденно читать товарищ Михаил, – что поэт имел в виду не фотографические портреты Владимира Ильича, а весь его облик, все его дела, и считал, что только века смогут дорисовать портрет этого величайшего человека эпохи. Поэт ошибся и просчитался здорово. Видимо, он недостаточно хорошо знал нашу партию. Нашелся такой художник революции, зодчий нашей социалистической стройки, который не в века, не в сотни лет и даже не в десятки сумел поднять на невиданную высоту нашу советскую страну и тем самым нарисовать портрет Владимира Ильича, о котором писал в своем стихотворении поэт. Этим величайшим, гениальным художником ленинской эпохи, этим зодчим социалистической стройки, который нарисовал на деле портрет Ленина, каким он должен быть, является наш вождь и учитель товарищ Сталин…»

– Ну хватит. Хватит! – замахал старческой ладошкой товарищ Алексей. – Хватит тронных речей!

– А кто это выступал? – негромко спросил Турусов.

– Николай Иванович Ежов, – уважительно произнес товарищ Михаил. – Огромного значения был человечище. Как хорошо помнится: 9 декабря тридцать седьмого, Горький…

– Нам этого не надо, – процедил сквозь зубы товарищ Борис. – Отложить!

– Как это не надо! – возмутился товарищ Михаил, и руки его затряслись. Он привстал, опустил дрожащие руки на папку, придавив ее, как живую, к поверхности стола. – Это надо! К этому еще придут!

– Я тоже за то, чтобы оставить, – кивнул товарищ Федор. – Отдадим молодому гражданину.

Теперь на столе перед Турусовым лежали уже две папки, по праву принадлежавшие ему. Он ласково посматривал на них, то и дело подравнивая по краю стола.

– Поехали дальше! – Товарищ Федор зевнул и сонным взглядом уставился на открытый ящик.

Названия оставшихся двух папок очень не понравились пенсионерам, и они единодушно решили избавиться от них.

Товарищ Федор встал из-за стола и торжественно произнес:

– Пришло время согреться!

Старички поднялись. Товарищ Федор взял отложенные за ненадобностью три папки и вышел на улицу. Остальные последовали за ним.

Они стали в кружок, в середине которого товарищ Федор поставил папки домиком, засунул под них несколько скомканных листов бумаги и чиркнул спичкой. Бумажный домик воспламенился. Старички неподвижно стояли, торжественно глядя на костер, отражавшийся в их напряженных глазах. Турусов вышел из круга и, прижимая к груди свои две папки, широко открытыми глазами наблюдал, как огонь облизывал до черноты бумагу и картон.

– Отречемся от старого мира, – запел дребезжащим голосом товарищ Федор.

– Отряхнем его прах с наших ног, – подхватили песню еще два голоса.

Молчали только Турусов и товарищ Алексей, тоже вышедший из круга, оба завороженно наблюдавшие костер из истории.

«нет, не отрекусь, – думал Турусов. – Это все равно, что отречься от отца и деда. Сказать, что не было их у тебя, что сам вырос, как трава, а значит, и после тебя никого не будет».

Трое стариков допели гимн и торопливо направились в домик. Турусов и товарищ Алексей зашли последними.

«Искать, чтобы сжечь? – лихорадочно думал Турусов. – Зачем?! Значит, все-таки есть история, раз боятся ее. Значит, есть она, и только что часть ее превратилась в пепел по воле этих сумасбродных пенсионеров! И ради того, чтобы избавиться от нее, они готовы на все! Ради этого один из них бросался на Радецкого с ножом!»

Все расселись вокруг стола. Товарищ Федор вытащил откуда-то гроссбух, раскрыл и, надев очки в железной оправе, стал водить пальцем по написанным от руки строчкам.

– А-а, вот оно, – сам себе довольно сказал товарищ Федор. – Дело о товариществе иностранных рабочих в СССР объявляю закрытым. Остались разрозненные документы и воспоминания, по которым события все равно не воссоздать.

Он достал черный фломастер и жирной линией вычеркнул из гроссбуха несколько строчек, следовавших за номером 961.

– У нас еще масса работы, – вздохнул товарищ Борис, поглядывая утомленно на товарища Федора. – Но я думаю, что на сегодня хватит.

– Да, не в нашем возрасте работать сутками, как это бывало в тридцатых, – поддакнул товарищ Михаил. – Эти два ящика разберем потом.

– Хорошо, – согласился товарищ Федор. – Расходимся. Завтра ночью у нас еще одно важное изъятие, потом две недели отдыха.

Турусов взял вещмешок и вышел. Идти было некуда, но об этом он не думал.

Возле домика еще пахло сожженной бумагой. Турусов поднял с земли пригоршню пепла, поднес ко рту и что было силы дунул. Пепел, рассыпаясь на микроскопические частицы, поплыл в густом от сырости ночном воздухе Выборга.

– Историю по ветру! – зло хмыкнул себе под нос Турусов.

– Вам есть где остановиться? – Сзади подошел товарищ Алексей.

– Нет. Негде.

– Пойдемте со мной, молодой человек. – Голос товарища Алексея был мягок и доброжелателен.

Не попрощавшись с остальными, Турусов и персональный пенсионер, не поддержавший старую песню у костра, отправились в сторону центра.

– Извините, у меня дома слишком роскошные условия, – сбивчиво заговорил товарищ Алексей. – Четыре комнаты на одного… Вы не думайте, что я сам себе это устроил… Я вижу, что вы, молодой человек, весьма серьезны…

– Вам, наверно, положено, – пожал плечами Турусов. – Да и за что извиняться?! За то, что у вас все в порядке?

– Стыдно, – признался товарищ Алексей. – Соседских взглядов избегаю. На моей площадке семья – шесть человек – в одной комнате живет. Хотел отдать им две комнаты, так горисполком запретил. Назвали это квартирными махинациями… поэтому и извиняюсь. Да и то только перед вами. У вас какой-то строгий взгляд, словно вы не из нынешнего, а из нашего поколения. Я бы даже сказал – справедливый взгляд… Сколько вам лет?

– Двадцать шесть.

– Двадцать шесть, – задумчиво повторил персональный пенсионер.

– А почему вы с ними, товарищ Алексей? – Турусов заглянул в глаза старику.

– Хватит товарищей, не называйте меня так. Почему с ними? Мне больше не с кем. Я уже уходил от них несколько раз… Они у меня дома хранили все эти папки, бумаги, отрывки истории… А мне страшно делалось оттого, что лежат мертвым грузом удивительные события, яркие и зловещие биографии, все темное и все светлое вперемешку. Сам думаю: как же так, почему люди своей истории не знают? Почему не ищут свои корни? Почему до этих папок никому дела нет? написал я тогда воспоминания, в основном о том, чему сам свидетелем был. Принес в издательство, думал – обрадуются, удивляться начнут. Ничуть! Сидит чиновник сорок восьмого года рождения и в лицо мне говорит, что не было и быть не могло того, о чем писал я.

– Когда это было? – спросил Турусов.

– В семьдесят девятом, весной, – вздохнул пенсионер. – Потом мне пригрозили, что если буду этим заниматься, то стану обычным пенсионером, с обычной пенсией и комнаткой в полуподвальном помещении. После этой истории забрали товарищи все бумаги из моего дома, и с тех пор все «ненужное» сжигают сразу же после заседания редколлегии. А потом отрекаются…

– А больше не пробовали? Может, теперь опубликуют? – с надеждой произнес Турусов.

– Рукопись в издательстве в тот же день утеряли. А силы и веры уже нет, устал я. Помнить – еще многое помню, а снова записывать все, как было, даже не хочется. Заставили меня товарищи над первым костром петь с ними наш старый гимн. Отрекся тогда и от старого мира, и от прошлого, и от себя. И это было не первое мое отречение… Было время, когда отрекаться приходилось публично и регулярно. И желающих отречься море было, очереди выстраивались, как сейчас за благополучием…

После уличной сырости теплый воздух квартиры сразу расслабил Турусова. Хозяин постелил Турусову на диване с бархатной обивкой, а сам улегся в этой же комнате на старую железную кровать.

– Спи спокойно, – проговорил он. – Когда проснешься – разбудишь меня.

Следующим вечером, когда Турусов с товарищем Алексеем пришли в клуб теоретического собаководства, первым, на что обратил внимание бывший сопровождающий, было отсутствие двух ящиков, принесенных студентами. Товарищ Алексей перехватил бегающий взгляд Турусова и горько улыбнулся, покачав головой. Трое других товарищей к тому времени уже сидели за невысоким грубо сколоченным столом и мирно беседовали о тяжких временах царского режима, показывая неплохие знания той истории. Видно, эту историю они тоже знали хорошо, но кажущаяся ее недавность не позволяла персональным пенсионерам говорить о ней легко и открыто, как о «делах давно минувших дней».

«Право рассказать правду надо выстрадать!» – так говорил Леонид Михайлович, человек в плаще и шляпе, и, как казалось, без лица, по крайней мере без собственного. То, что называлось Леонидом Михайловичем, было существом особого вида, психологически запрограммированным на собственную правоту и непогрешимость, осознающим свою высочайшую функцию и историческую необходимость своего существования. Вот идеальный образец единения слова и дела: он изрекал истины и вершил суд. Ему сказали, что такое справедливость, и он ее оберегал и охранял. И людей он различал по их отношению к этой справедливости. Входя в кабинет, он прежде всего смотрел, чей портрет висит на стене и насколько ровно и аккуратно он повешен. Поняв это, хозяева кабинетов приучили себя работать при закрытых форточках, во избежание случайных дуновений ветра, а идеально правильное расположение портрета над столом было отмечено черными точками, чтобы подровнять его можно было быстро и не на глазок. Вскоре леониды михайловичи смотрели только, как висит портрет, вопрос «чей» отпал сам собой.

Турусов смотрел на этих стариков и пытался найти хотя бы какое-то внутреннее сходство с Леонидом Михайловичем. Но нет, это были скорее бывшие хозяева кабинетов, не зря же даже на стенах клуба висели три портрета и одна рамка со стеклом, ожидающая властного профиля с риторическим взглядом. Может, внутренне они все еще были готовы подбежать на стук к двери, распахнуть ее, пропустить вперед Леонида Михайловича и шепотком ему в спину кольнуть: «Все у нас отлично, все ровненько, лично с миллиметровочкой проверял!» Страдать они не умели и не хотели, поэтому и права никакого выстрадать не могли, а уж тем более права сказать правду.

– А вот и наш молодой гражданин! – поднял голову товарищ Борис, и его умудренный с искоркой хитрецы взгляд впился в Турусова.

Резануло слух это обращеньице «наш гражданин». Турусова передернуло, но в ответ он кивнул.

– А мы вас ждали, – уважительно произнес товарищ Федор. – Вы нам сегодня очень поможете.

В голосе товарища Федора зазвучала такая беспрекословная уверенность, что «молодой гражданин» подумал: уж не на подвиг ли его собираются послать.

– Сегодня ночью на несколько часов здесь остановится очень важный состав, в одном из вагонов которого находится, пожалуй, самый ценный для нас груз, – снова заговорил товарищ Борис. – Но нам необходима сейчас лишь мизерная его часть под шифром «ТПСБ-1755». С тех пор, а точнее со вчерашнего дня, когда вы появились в нашем клубе, мы все почувствовали к вам огромное доверие и поэтому сегодня ночью доверяем одному изъять нужный ящик и принести его сюда. Практически вы становитесь вкладчиком тайны, и та история, которая не в силах повредить нашему народу, которая не в состоянии отнять у него веру в правильность самой истории и справедливость, станет вашим личным достоянием. Соответственно вы сможете распоряжаться ею по своему усмотрению. Хотя вы, должно быть, понимаете огромную разницу между личным и общественным достоянием. Не знаю, как вы, но там, высоко, эту разницу не только понимают, но и чтут. Единственная трудность, ожидающая вас нынче ночью, – это сильный туман, всегда сопровождающий появление этого состава. Но вы, кажется, уже неплохо ориентируетесь в городе.

Турусов постарался изобразить на лице нечто вроде благодарности за оказанное доверие. Он хотел выйти из этого старинного зданьица, выйти легко и без продолжения несомненно интересного разговора.

– В котором часу прибудет состав? – по-деловому спросил он.

– Вероятно, уже прибыл. Но мы вас не торопим, у вас есть время до пяти утра, – мягко произнес товарищ Борис.

Турусов закинул на плечо вещмешок, в котором рядом с магнитофоном Смурова лежали две папки. Кивнул на прощанье.

На мгновение встретился взглядом с товарищем Алексеем и вышел.

Туман уже опускался на город, и его белое молоко колыхалось метрах в пяти от мостовой.

За сортировочной горкой на тупиковом пути стоял нужный Турусову состав. Турусов не спеша прошелся вдоль вагонов, цистерн и открытых платформ и вдруг сообразил, что перед ним тот самый состав, на котором он самыми невероятными маршрутами пересекал русскую землю. Он ускорил шаг и вдруг остановился перед коричневым товарным вагоном, на котором белой краской был выведен номер 112. Турусов откатил двери и забрался внутрь.

В дальнем углу все так же стоял ГРУЗ. Сопровождающий перестал чувствовать себя «бывшим» и облегченно вздохнул. Потом подошел к служебному купе и оцепенел: на нижней полке все так же неподвижно лежал Радецкий. На впавших щеках выросла добротная рыжая борода.

Турусов приложил ухо к груди Радецкого и услышал едва различимые редкие удары сердца.

«Он умрет не проснувшись!» – взволнованно подумал Турусов, потряс напарника за плечи и удивился, насколько легким и бестелесным показался ему Радецкий. Он с легкостью усадил его, прислонил к стенке служебного купе. Нервно прошелся к грузу и обратно и, приняв окончательное решение, взвалил Радецкого на спину так, как когда-то в школе на уроках гражданской обороны учили выносить раненых, и с этой, показавшейся ему нетяжелой, ношей выбрался из вагона.

Бредя в густом тумане, Турусов все же почувствовал вес Радецкого, хотя тот и здорово похудел.

Обойдя сортировочную горку, Турусов прошел под хиленьким прожектором и свернул налево, туда, где начиналась улочка, ведущая в самый центр, к ратуше и базару. Уже идя по этой улочке, Турусов неожиданно наткнулся на военно-морской патруль. Они остановились друг напротив друга. Пожилой усатый мичман отдал команду одному из своих матросов, и тот натренированно прощупал Турусова.

– Оружия не обнаружено! – доложил матрос мичману.

Опешивший Турусов неподвижно застыл.

– Что вы здесь делаете в два часа ночи? – строго спросил начальник патруля.

– Мне нужна больница, – выдавил из себя Турусов. – Надо человека спасти…

Мичман заглянул за плечо Турусова.

– Пьяный?

– Он умирает! – выкрикнул сопровождающий.

Мичман приказал матросам помочь, и они, разгрузив Турусова, поволокли Радецкого под руки, как в усмерть пьяного.

Больницу нашли быстро, на соседней улице. Дежурный врач, низенький еврей с побитым оспой лицом, долго осматривал Радецкого, придирчиво и скрупулезно, словно искал повод отказаться от приема такого пациента.

– Так что, вы говорите, у него за болезнь? – уже пятнадцатый раз спрашивал он Турусова.

– Летаргический сон, – сдержанно ответил тот.

– Ладно, – вздохнул врач. – Занесите его на третий этаж. У нас нет санитаров.

Хорошо, что патруль был рядом. Матросы охотно помогли дотащить Радецкого до третьего этажа и уложили его на раскладушку, выставленную в узком коридоре.

Дежурный врач записал фамилию Радецкого на медицинскую карточку и очень удивился, узнав, что у пациента нет адреса.

– Я наведаюсь на днях, – сказал на прощанье Турусов. – Постарайтесь его разбудить и спасти!

– Что будет в наших силах! – не очень уверенно пообещал врач.

Турусов без труда вернулся к стоящему в тупике составу, забрался в вагон и присел на полку Радецкого.

С Выборгом он был в расчете.

Вещмешок здесь, а в нем самое ценное достояние Турусова: самодельный магнитофон Смурова и две папки.

Возвращаться в клуб собаководства нет нужды.

Ящик «ТПСБ-1755» стоит в другом углу вагона и на суд редколлегии истории, по крайней мере, в этот раз не попадет.

Турусов встал, вытащил из-под столика примус, поставил на него чайник и глянул в окошко, сквозь которое ничего не было видно.

«Скоро туман поднимется, – подумал Турусов. – И в путь. Только куда дальше?»

Он подтащил к купе для сопровождающих «ТПСБ-1755», выложил на крышку ящика магнитофон, алюминиевую кружку, кусок рафинада.

«Остался я один…» – думал Турусов, и делалось ему страшно от своего одиночества, но это не был физический страх.

Турусов почувствовал на себе огромную ответственность за прошлое и еще большую ответственность за настоящее, и понял он, что пришло время спасти историю от костра, пришло время уточнить маршрут состава, а завтра, быть может, появится и получатель груза, который не испугается всей тяжести этих ТПСБ и крепко пожмет руку Турусову и скажет:

– Ну вот мы наконец и доехали!

И будет искренне удивляться, почему за семьдесят лет состав преодолел такое короткое расстояние, но все равно будет счастлив и будет кричать прохожим: «Смотрите, что нам привезли! Идите сюда! Вы и не знали об этом!»

Потом Турусов задумался: а подойдут ли прохожие, и если подойдут, то не будут ли возмущаться и требовать, чтобы убрали с такой чистой улицы такие громоздкие и эстетически несовершенные ящики.

Вскипел чайник.

Турусов отодвинул магнитофон на край ящика и вдруг уловил ухом едва заметное шипение, доносившееся из самодельного аппарата. Турусов затаил дыхание и напряг слух в надежде услышать продолжение прерванного монолога инженера-конструктора физической лаборатории Смурова Александра Петровича. Но в возникшей тишине вагона по-прежнему звучало лишь едва различимое шипение.

«Может, он сейчас на запись работает?» – мелькнула догадка.

Турусов собрался с мыслями.

– Если вы когда-нибудь услышите меня, Александр Петрович, – он склонился над магнитофоном и произносил слова медленно и четко, – то знайте, что я тоже был сопровождающим груза ТПСБ. Фамилию свою называть не буду. Не потому, что еще не знаю, когда и кто станет получателем груза. Я не стремлюсь в историю, я даже еще не уверился окончательно в том, что настоящая, объективная история существует, а если она все-таки существует, то чего она принесет больше: вреда или пользы – я не знаю. Без сомнения, есть исторические моменты, способные поколебать веру человека в свое правильное и праведное прошлое, а там, где вера в лучшее прошлое ставится под сомнение, переоценке подлежит все, включая отношение к настоящему и будущему. Ведь практически мы строим этажи здания, яму под фундамент которого рыли наши деды, а сам фундамент укладывали отцы. Я не верю, что деды и отцы гнали брак, но нельзя не учитывать и того, что строительные материалы истории у наших поколений были различны, и если не признавать этого, то в один день по, казалось бы, самой безобидной причине, здание даст трещину. И только тогда забегают комиссии, и чиновники будут валить всю вину на тех, кто рыл яму и укладывал фундамент. И выяснится в конце концов, что фундамент строился совсем под другое здание, и что если теперь не снять лишние этажи и тщательно не продумать реконструкцию, то и стены рухнут. Я еще буду на маршруте, буду до тех пор, пока не потеряю веру в полезность своего дела. Но если же утрачу веру… ищите меня в Кенгараксе…

Турусов выпрямил спину и, в глубокой задумчивости глядя на темные кубы ящиков в противоположном углу вагона, тяжело вздохнул.

– Господи, не приведи меня в Кенгаракс! – надрывно прозвучал голос сопровождающего, и огненные язычки примуса, продолжавшего гореть и рассеивать тьму, задрожали и заметались, как от внезапно налетевшего ветра.

Магнитофон больше не шипел. Когда он замолчал – было неизвестно.

Турусов достал топор, аккуратно вскрыл ящик «ТПСБ-1755», не глядя утрамбовал его содержимое, потом опустил внутрь магнитофон Смурова, а сверху две папки – свое личное достояние. И еще полчаса забивал обухом топора в крышку ящика длинные покладистые гвозди.

Когда не осталось ни одного гвоздя, он забросил топор под откидной столик, а заколоченный ящик волоком оттащил в грузовую часть вагона. Дело было сделано, но состав стоял, тишина и неподвижность раздражали Турусова, и он то садился на нижнюю полку, то вскакивал и беспокойно расхаживал по деревянному полу.

Он снова и снова задумывался о том, что он остался один, и грядущее длительное одиночество на всем пути следования казалось ему слишком суровым приговором судьбы, а точнее, не судьбы, а случая. А что случай? Случай мимолетен и изменчив, он может сам себя отменить. Если бы люди научились с легкостью отличать судьбу от случая, сколько бы трагедий, сколько бы самоубийств можно было предотвратить!

Турусов откатил дверь и выглянул. Продолжалась ночь. Земля, погруженная в густой туман, была не видна. До рассвета оставалось еще пару часов.

Турусов спрыгнул вниз, на ощупь задвинул дверь и торопливо зашагал в сторону города.

Вот уже и знакомая улочка, и едва заметные светлячки фонарей. Теперь за угол, и там будет больница.

Сонная женщина в белом халате неохотно открыла дверь и пошла звать дежурного врача. Турусов никак не мог остановиться и теперь ходил из угла в угол по небольшой комнатке приемного отделения.

Вскоре зашел уже знакомый врач и, увидев Турусова, нахмурился, наморщил лоб и скорбно свел брови.

– Ну что? Вы сделали что-нибудь? – Турусов быстро подошел к нему.

– Было уже поздно, – опустил глаза врач. – Это, конечно, феноменальный случай: у него было живое сердце в совершенно мертвом организме. Сердце мы спасли…

– Что? – У Турусова затряслись руки, и он спрятал их за спиной, сцепив в замок.

– Мы пересадили его сердце… – настороженно заглядывая в лицо Турусова, продолжил врач. – Мы пересадили сердце вашего умершего товарища очень хорошему, нужному нашему обществу человеку. Можно сказать, что это последний подвиг вашего товарища…

– Какому человеку! – зарычал Турусов. – Что вы говорите!

– Это тоже феноменальный случай! – затараторил врач, отведя взгляд от искаженного мукой лица Турусова. – Привезли девяностолетнего старика, упавшего с поезда. Переломы шести ребер, сотрясение мозга, травма черепа. И вот теперь, когда в его груди с новой силой забилось сердце вашего товарища, он открыл глаза! Удивительно живучее поколение!

Турусов не удержал руки за спиной. Неожиданный удар приподнял дежурного врача над мраморным полом приемной и шумно опрокинул его на спину. Лежащий пошевелился, выдавил из себя утробный хрип и замолк.

Турусов спешил назад к составу. Болели глаза, он едва сдерживал слезы, и сердце отбивало бешеный ритм, а легкие хрипели от вдыхаемого тумана и заставляли Турусова дышать часто, как дышат загнанные звери.

Состав был на месте. Турусов забрался в вагон, плотно задвинул за собой дверь и улегся на свою верхнюю полку. Теперь лишь бы услышать стук колес, лишь бы снова быть в движении. Лишь бы быть в пути, лишь бы уехать из этого красивого чужого Выборга, а куда – это неважно. Надо только ехать и думать, что где-то впереди, может быть, даже очень далеко впереди, ждет твой груз получатель, стареет, но все-таки ждет, и ты стареешь вместе с ним, но все еще живешь надеждой, что в этой жизни вы должны встретиться. И тогда он распишется в получении груза, и твой долг будет исполнен, а его долг только начнет исполняться, но и это уже будет началом большого пути вперед, к следующим поколениям.

* * *

Утром, когда спящий под стук колес Турусов грезил во сне покинутым Выборгом, дверь в вагоне медленно откатилась. Бесшумно вошли Леонид Михайлович и двое его подручных в своей несменной униформе. Леонид Михайлович с включенным фонариком в руке подошел к купе для сопровождающих и потормошил спящего.

– Эй, гражданин, приехали! Вставайте! – металлическим голосом произнес он.

Турусов, опухший со сна, медленно спустился и сел на нижнюю полку.

На него пристальным усталым взглядом смотрел уже давно знакомый человек в темном плаще и шляпе.

– Я – ровесник века, – с упреком заговорил он. – Ответьте мне, почему в свои тридцать семь лет я должен заниматься вашими делами? Почему я должен спать по два часа в сутки и неустанно следить, чтобы у вас, в далеком для меня будущем, был полный порядок? неужели у вас некому доверять такие важные дела, как сопровождение этих вагонов? Мы же оставили вам общество, полностью очищенное от врагов!..

– Уйдите… – тупо уставившись в прозрачные, словно они были без зрачков, глаза Леонида Михайловича, проговорил Турусов. – Я и так уже остался один…

– Вы один?! – горько усмехнулся гость. – Зачем вам этот самообман! Вас давно уже нет! У вас был выбор еще до того, как вы стали сопровождающим. Вы могли остаться человеком или превратиться в функцию. Вы выбрали второе, потому что за первое не платят. Так что вы не один. Вы – ноль! Но тем не менее нам придется забрать вас с собой. Может быть, мы еще и вернем вас сюда, – леонид Михайлович оглянулся, ехидно улыбаясь, и обвел взглядом содержимое вагона. – Но, скорее всего, уже в другом качестве.

Он отошел к ящикам и, положив ладонь на самый большой из них, улыбнулся:

– Вот в таком качестве! – сказал он. – В качестве достояния истории…

Двое подручных Леонида Михайловича вышли из темноты и стали по обе стороны Турусова, застегивавшего серый ватник.

– Вашу накладную! – попросил Леонид Михайлович.

Получив бумагу, он пересчитал лежащие в другом углу ящики и остался доволен их сохранностью.

– Ну что, вы готовы? – нарочито вежливо спросил Леонид Михайлович. – Тогда вперед, гражданин бывший сопровождающий.

Они вышли на ходу, и стук колес затих. Ничьи уши в нем больше не нуждались. Но состав продолжал свой путь, путь от Темного Прошлого к Светлому Будущему, и еще долго мерцающими огоньками освещал полупустой вагон примус, по инерции ползавший по полу и постоянно натыкавшийся на стоявший рядом чайник. А из соседнего вагона Время от Времени доносилось голодное лошадиное ржание.

1984–1987 гг.

Content

Андрей Курков
Приятель покойника (сборник)

Приятель покойника

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

Не приведи меня в Кенгаракс