Аннабель Питчер

Моя сестра живет на каминной полке

1

Моя сестра Роза живет на каминной полке. Ну, не вся, конечно. Три ее пальца, правый локоть и одна коленка похоронены в Лондоне, на кладбище. Когда полиция собрала десять кусочков ее тела, мама с папой долго препирались. Маме хотелось настоящую могилу, чтобы навещать ее. А папа хотел устроить кремацию и развеять прах в море. Это мне Жасмин рассказала. Она больше помнит. Мне же только пять было, когда это случилось. А Жасмин было десять. Она была Розиной близняшкой. Она и сейчас ее близняшка, так мама с папой говорят. Они, когда Розу похоронили, потом еще долго-долго наряжали Джас в платьица с цветочками, вязаные кофты и туфли без каблуков и с пряжками – Роза обожала все такое. Я думаю, мама потому и сбежала с тем дядькой из группы психологической поддержки семьдесят один день назад. Потому что Джас на свой пятнадцатый день рождения обрезала волосы, выкрасила их в розовый цвет и воткнула себе в нос сережку. И перестала быть похожей на Розу. Вот родители этого и не вынесли.

Каждому из них досталось по пять кусочков. Мама свои сложила в шикарный белый гроб и похоронила под шикарным белым камнем, на котором написано: Мой Ангел. А папа свои (ключицу, два ребра, кусочек черепа и мизинец ноги) сжег и пепел ссыпал в урну золотого цвета. Каждый, стало быть, добился своего, но – какой сюрприз! – радости им это не принесло. Мама говорит, кладбище наводит на нее тоску. А папа каждый год собирается развеять пепел, но в последнюю минуту передумывает. Только соберется высыпать Розу в море, как непременно что-то случается. Один раз в Девоне море просто кишмя кишело серебристыми рыбками, которые, похоже, только и ждали, чтобы слопать мою сестру. А другой раз в Корнуолле папа уже было начал открывать урну, а какая-то чайка взяла и какнула на нее. Я засмеялся, но Джас была грустной, и я перестал.

Ну, мы и уехали из Лондона, подальше от всего этого. У папы был один приятель, у которого был приятель, который позвонил папе и сказал, что есть работа на стройке в Озерном крае. Папа уже лет сто сидел без работы. Сейчас кризис, это значит, что у страны нет денег и потому почти ничего не строится. Когда папа получил место в Эмблсайде, мы продали нашу квартиру и сняли там дом, а маму оставили в Лондоне. Я на целых пять фунтов поспорил с Джас, что мама придет помахать нам рукой. И проиграл, но Джас не заставила меня платить. Только сказала в машине: «Давай сыграем в “угадайку”». А сама не сумела угадать кое-что на букву «Р», хотя Роджер сидел прямо у меня на коленях и мурлыкал, подсказывал ей.

Здесь все по-другому. Горы (такие высоченные, что макушками небось подпихивают бога под самый зад), сотни деревьев и тишина.

– Никого нет, – сказал я, выглянув в окно (есть тут с кем поиграть?), когда мы отыскали свой дом в конце извилистой улочки.

– Мусульман нет, – поправил меня папа и улыбнулся в первый раз за день.

Мы с Джас вылезали из машины и не улыбнулись в ответ.

Новый дом нисколечко не похож на нашу квартиру на Финсбери-парк. Он белый, а не коричневый, большой, а не маленький, старый, а не новый. В школе мой любимый урок – рисование, и если бы я взялся рисовать дома в виде людей, то изобразил бы этот наш дом полоумной старушенцией с беззубой ухмылкой. А наш лондонский дом – бравым солдатом, втиснутым в строй таких же молодцов. Маме понравилось бы. Она ведь учительница в художественном колледже. Если бы послать ей мои рисунки, наверное, всем-всем своим студентам показала бы.

Хотя мама осталась в Лондоне, я все равно с радостью распрощался с той квартирой. Комнатушка у меня была малюсенькая, а поменяться с Розой мне не разрешали, потому что она умерла и все ее шмотки – это святыни. Такой ответ я получал всякий раз, когда спрашивал, можно ли мне переехать. Комната Розы – это святое, Джеймс. Не ходи туда, Джеймс. Это святое! А чего святого в куче старых кукол, розовом пыльном одеяле и облезлом плюшевом медведе? Я когда один раз после школы прыгал на Розиной кровати вверх-вниз, вверх-вниз, ничего такого святого не почувствовал. Джас велела мне прекратить, но обещала, что никому не скажет.

Ну вот, мы приехали, выбрались из машины и долго смотрели на наш новый дом. Солнце садилось, оранжево светились горы, и в одном окне было видно наше отражение – папа, Джас и я с Роджером на руках. На одну секундочку у меня вспыхнула надежда, что это и впрямь начало совсем новой жизни и все теперь у нас будет в порядке. Папа подхватил чемодан, вытащил из кармана ключ и пошел по дорожке. Джас улыбнулась мне, погладила Роджера, пошла следом. Я опустил кота на землю. Тот сразу полез в кусты, продираясь сквозь листву, только хвост торчал.

– Ну, иди же, – позвала Джас, обернувшись на крыльце у двери, протянула руку, и я побежал к ней.

В дом мы вошли вместе.

* * *

Джас первая увидела. Я почувствовал, как ее рука сжала мою.

– Чаю хотите? – спросила она чересчур громко, а сама глаз не сводила с какой-то штуки в руках у папы.

Папа сидел на корточках посередине гостиной, а вокруг валялась его одежда, будто он впопыхах вытряхнул свой чемодан.

– Где чайник? – Джас старалась вести себя как обычно.

Папа продолжал смотреть на урну. Плюнул на ее бок, принялся тереть рукавом и тер, пока золото не заблестело. Потом поставил мою сестру на каминную полку – бежевую и пыльную, в точности такую же, как в нашей лондонской квартире, – и прошептал:

– Добро пожаловать в твой новый дом, милая.

Джас выбрала себе самую большую комнату.

Со старым очагом в углу и встроенным шкафом, который она набила новенькой одеждой черного цвета. А к балкам на потолке подвесила китайские колокольчики: подуешь – и зазвенят. Но моя комната мне больше нравится. Окно выходит в сад за домом, там есть скрипучая яблоня и пруд. А подоконник до чего широченный! Джас на него подушку положила. В первую ночь после приезда мы долго-долго сидели на этом подоконнике и смотрели на звезды. В Лондоне я их никогда не видел. Слишком яркий свет от домов и машин не давал ничего разглядеть на небе. Здесь звезды такие ясные. Джас мне все рассказала про созвездия. Она бредит гороскопами и каждое утро читает свой в Интернете. Он ей в точности предсказывает, что в этот день будет. «Тогда ведь никакого сюрприза не будет», – сказал я, когда Джас притворилась больной, потому что гороскоп выдал что-то про неожиданное событие. «В том-то и дело», – ответила она и натянула на голову одеяло.

* * *

Ее знак – Близнецы. Это странно, потому что Джас больше не близняшка. А мой знак – Лев. Джас встала на подушке на колени и показала созвездие в окне. Оно не очень походило на животное, но Джас сказала, что, когда мне взгрустнется, я должен подумать о серебряном льве над головой и все будет хорошо. Мне хотелось спросить, зачем она мне про это говорит, ведь папа обещал нам «совсем новую жизнь», но вспомнил про урну на камине и побоялся услышать ответ. На следующее утро я нашел в мусорном ведре бутылку из-под водки и понял, что жизнь в Озерном крае не будет отличаться от лондонской.

Это было две недели тому назад. Кроме урны папа вытащил из чемоданов старый альбом с фотографиями и кое-что из своей одежды. Грузчики распаковали крупные вещи – кровати, диван, все такое, – а мы с Джас разобрали остальное. За исключением больших коробок, помеченных словом СВЯТОЕ. Они в подвале стоят, накрытые пластиковыми пакетами, чтоб не промокли, если вдруг наводнение или еще что. Когда мы закрыли подвальную дверь, у Джас глаза были все мокрые и тушь потекла. Она спросила:

– Тебя это что, совсем не волнует?

Я сказал:

– Нет.

– Почему?

– Она же умерла.

Джас сморщилась:

– Не говори так, Джейми!

Почему, интересно, не говорить? Умерла. Умерла. Умерла-умерла-умерла. Скончалась – как говорит мама. Отошла в лучший мир – по-папиному. Не знаю, почему папа так выражается, он ведь не ходит в церковь. Если только лучший мир, о котором он твердит, это не рай, а внутренность гроба или золотой урны.

* * *

Психолог в Лондоне сказала, что я «все еще переживаю шок и отказываюсь принять произошедшее». Она сказала: «Однажды ты осознаешь, и тогда ты заплачешь». Наверное, еще не осознал, потому что не плачу с того 9 сентября, почти пять лет уже. В прошлом году мама с папой отправили меня к этой толстой тетке, потому что им казалось странным, что я не плачу о Розе. Я хотел было спросить, стали бы они плакать о том, кого даже не помнят, да прикусил язык.

В том-то вся и штука, только ни до кого не доходит. Я не помню Розу. Почти совсем. Помню какой-то праздник и как две девочки играют в «Море волнуется – раз», но не помню, где это было, что Роза говорила, нравилось ли ей играть. Знаю, что сестры были подружками невесты на свадьбе у какого-то нашего соседа, но перед глазами стоит только трубка с разноцветным драже, которую мама дала мне на церковной службе. Даже тогда мне больше всего нравились красные, я сжимал горошины в руке, и ладонь стала розовой. А как Роза была одета – не помню, и как она шла по проходу – тоже. Вообще ничего такого не помню. После похорон я спросил Джас, где Роза, она показала на урну на каминной полке. А я сказал: «Как это девочка может поместиться в такой маленькой банке?» И Джас заплакала. Это она мне так рассказывала. Сам я не помню.

Один раз мне задали на дом сочинение о каком-нибудь замечательном человеке, и я пятнадцать минут описывал Уэйна Руни[1]. Целую страницу накатал. А мама заставила ее вырвать и написать про Розу. Я не знал, что писать, и тогда мама села напротив меня, вся красная, в слезах, и все продиктовала. Улыбнулась, грустно-грустно, и сказала: «Когда ты родился, Роза показала на твоего петушка и спросила: это червячок?» Я заявил, что не буду писать про это в сочинении. Улыбка сползла с маминого лица, слезы закапали с носа на подбородок, я испугался и написал, что она хотела. Через пару дней учительница на уроке прочла мое сочинение вслух. И поставила «отлично», а ребята начали меня дразнить. Хренарик-с-чинарик – вот как они меня обзывали.

2

Завтра у меня день рождения, а через неделю я пойду в новую школу – англиканскую начальную школу Эмблсайда. До нее три с лишним километра, поэтому папе придется сесть за руль. Здесь вам не Лондон – ни автобусов, ни электричек на случай, если папа будет совсем пьяным. Джас говорит, если некому будет нас подвезти, она меня проводит, потому что ее школа на полтора километра дальше.

– По крайней мере, станем худыми и стройными, – сказала она.

А я посмотрел на свои руки и сказал:

– Мальчикам худыми быть плохо.

Джас совсем не толстая, но ест как мышка и вечно изучает этикетки на всяких продуктах – калории считает. Сегодня она испекла пирог в честь моего дня рождения. Сказала, что он полезный для здоровья – на маргарине, совсем без масла и почти без сахара. Чудной, наверное, на вкус. Хотя красивый. Мы его завтра будем есть, и я сам его разрежу, потому что это мой праздник.

Почту я еще утром проверил, но там ничего не было, кроме меню из ресторана «Карри». (Я его припрятал, чтобы папа не разозлился.) Ни подарка от мамы. Ни открытки. Но ведь еще целое завтра впереди. Она не забудет. Когда мы еще не уехали из Лондона, я купил открытку «Мы переезжаем» и послал ей. Написал там только наш новый адрес и свое имя. Не знал, что еще писать. Мама живет в Хэмпстеде с тем дядькой из группы поддержки. Найджел его зовут, я его видел в какой-то День памяти в центре Лондона. Длинная мохнатая борода. Нос как клюв. Трубку курил. Он пишет книжки о других людях, которые уже написали книжки. По-моему, мартышкин труд. У него тоже 9 сентября жена погибла. Может быть, мама выйдет за него замуж. И у них родится дочка, и они назовут ее Розой, и позабудут про меня, и про Джас, и про первую жену Найджела. Интересно, он нашел какие-нибудь кусочки от нее? Может, у него на каминной полке тоже стоит банка и он покупает своей жене цветы в годовщину их свадьбы? Маме такое ужасно не понравится, это точно.

Ко мне в комнату пришел Роджер. Он любит на ночь сворачиваться в клубок у батареи, где потеплее. Роджеру здесь все по душе. В Лондоне его вечно держали взаперти из-за машин, а здесь он может гулять где хочет, а в саду полно всякой дичи. На третье после нашего переезда утро я нашел на крыльце что-то маленькое, серенькое и дохлое. По-моему, мышь. Поднять ее голой рукой у меня духу не хватило, я взял палку, перекатил комочек на лист бумаги и тогда уж выбросил в ведро. Но потом мне стало стыдно, и я вытащил мышку из ведра, положил под живую изгородь и прикрыл травой. Роджер возмущенно мяукал – дескать, я так старался, а ты что вытворяешь! Тогда я ему объяснил, что не переношу покойников, и он потерся рыжим боком о мою правую ногу – значит, понял. Это правда. Я когда вижу мертвых, сам не свой делаюсь. Дурно, конечно, так говорить, но если уж ей пришлось умереть, я рад, что Розу собирали по кусочкам. Было бы гораздо хуже, если б она лежала под землей, окостеневшая и холодная, а с виду – в точности девочка на фотокарточках.

Наверное, когда-то у нас была счастливая семья. На старых снимках сплошь улыбки от уха до уха и глаза-щелочки, будто кто-то только что классно схохмил. В Лондоне папа мог часами разглядывать эти фотки. У нас их были сотни; все сняты до 9 сентября и свалены вперемешку в пять разных коробок. Четыре года спустя папа решил разложить все по порядку: самые старые карточки в конце, последние – в начале. Купил десять таких шикарных альбомов, из настоящей кожи и с золотыми буквами, и несколько месяцев подряд каждый вечер пил, пил, пил и клеил фотокарточки в альбомы. И ни с кем не разговаривал. Только чем больше он пил, тем труднее ему было приклеивать ровно, поэтому на следующий день приходилось половину карточек отдирать и переклеивать заново. Должно быть, тогда-то мама и завела «шашни». Это слово я слышал в сериале «Жители Ист-Энда» и никак не ожидал, что именно его будет орать мой собственный папа. Меня это просто оглоушило. Я ведь ни о чем не догадывался, даже когда мама стала ходить в группу поддержки два раза в неделю, потом три раза в неделю, потом – при каждом удобном случае.

Иногда проснусь ночью и забуду, что она ушла, а потом вдруг вспомню и сердце ухнет в живот, как бывает, если оступишься на лестнице или нога сорвется с бордюра. Все сразу накатит, и я так отчетливо вижу то, что случилось в день рождения Джас, будто у меня в голове HD-телевизор, про который мама сказала, что это пустая трата денег, когда я попросил такой на прошлое Рождество.

Джас на целый час опаздывала на свой праздник. Мама и папа ссорились.

– Кристина сказала, что тебя у нее не было, – говорил папа, когда я вошел в кухню. – Я звонил ей.

Мама тяжело села на стул прямо около сэндвичей. Очень разумно, подумал я, можно раньше всех выбрать любую начинку. Там были сэндвичи с говядиной и с курицей, а еще какие-то желтые, про которые я подумал, что хорошо бы они были с сыром, а не с майонезом. У мамы на голове был смешной колпачок, но уголки рта опустились, и она смахивала на такого грустного клоуна из цирка. Папа открыл холодильник, достал пиво и хлопнул дверцей. На столе валялись уже четыре пустые банки из-под пива.

– Так где же, черт побери, ты была?

Мама открыла было рот, чтоб ответить, но тут у меня громко заурчало в животе. Она вздрогнула, и они оба обернулись ко мне.

– Можно мне рулетик с мясом? – спросил я.

Папа замычал и схватил тарелку. Он был здорово сердит, но все равно аккуратно отрезал кусок пирога, обложил его мясными рулетами, и сэндвичами, и чипсами. Налил стакан фруктовой воды, как раз такой, как я люблю. Я протянул руки, а он протопал мимо меня прямо в гостиную, к камину. Я обиделся. Все знают – мертвые сестры есть не хотят. Я подумал, что сейчас мой желудок съест меня заживо, и тут входная дверь распахнулась. Папа как рявкнет:

– Ты опоздала!

А мама только охнула. Джас нервозно улыбалась, в носу у нее поблескивал бриллиантик, а волосы были розовее, чем жевательная резинка. Я улыбнулся в ответ, и вдруг – ТРАХ! – как бомба взорвалась, это папа выронил тарелку. А мама прошептала:

– Что ты наделала!

Джас стала вся красная. Папа что-то кричал про Розу, тыкал пальцем в урну, расплескивая фруктовую воду по всему ковру. А мама сидела как каменная, уставившись на Джас, и глаза ее наполнились слезами. Я запихал в рот сразу два рулетика и еще одну плюшку сунул под футболку.

– Ну и семейка, – зло пробурчал папа, переводя взгляд с Джас на маму, а у самого на лице такая тоска.

Ума не приложу, чего он так расстроился. Подумаешь, прическа. И что такого плохого натворила мама, я тоже не понял. Роджер подъедал с ковра деньрожденский пирог. И зашипел недовольно, когда папа схватил его за шкирку и выкинул в холл. Джас бросилась вон и захлопнула свою дверь. А я успел съесть сэндвич и еще три плюшки, пока папа трясущимися руками прибирал остатки угощения для Розы. Мама не сводила глаз с пирога на ковре.

– Это я виновата, – пробормотала она.

Я покачал головой и прошептал, показывая на пятно от воды:

– Это же не ты пролила, а он.

А папа возьмет да как швырнет остатки еды в ведро, оно аж задребезжало. И снова принялся кричать. У меня даже уши заболели, и я убежал к Джас. Она сидела перед зеркалом, пристраивая так и сяк розовые прядки. Я дал ей плюшку, которую спрятал под футболку, и сказал:

– Ты очень красивая.

А она расплакалась. Девчонки такие странные.

После нашего праздничного ужина мама во всем призналась. Мы сидели на кровати у Джас и все слышали. Немудрено было. Мама плакала. Папа кричал. Джас ревела белугой, а я нет. ШАШНИ, снова и снова повторял папа, как будто, если долго орать одно и то же, скорее дойдет. Мама сказала: «Ты не понимаешь». Папа ответил: «А Найджел, значит, понимает». Тогда мама сказала: «Лучше, чем ты. Мы разговариваем. Он слушает. Он меня…» Тут папа оглушительно выругался, перебил ее.

Это тянулось ужасно долго. У меня даже левая нога затекла. Папа задавал сотни всяких вопросов. Мама рыдала в голос. Он называл ее предательницей и лгуньей. Сказал: «Это последняя, черт бы ее подрал, капля». И мне сразу захотелось пить. Мама что-то возражала. Папа старался ее перекричать. «Мало, что ли, эта семья из-за тебя натерпелась!» – рычал он. Рыдания вдруг прекратились. Мама что-то сказала, мы не расслышали.

– Что? – потрясенно переспросил папа. – Что ты сказала?

Шаги в холле. Снова мамин голос, тихий, прямо за нашей дверью.

– Я больше так не могу, – повторила она устало, будто столетняя старуха. – Будет лучше, если я уйду.

Джас схватила меня за руку. У меня аж пальцы заныли, так Джас их сдавила.

– Кому лучше? – спросил папа.

– Всем, – ответила мама.

Теперь пришел папин черед плакать. Он уговаривал маму остаться. Просил прощения. Загородил входную дверь, но мама сказала: «Пропусти». Папа умолял дать ему еще один шанс. Обещал стараться изо всех сил, убрать подальше фотографии, найти работу.

– Я потерял Розу, я не могу потерять тебя.

Но мама уже вышла на улицу. Папа крикнул:

– Ты нужна нам!

А мама крикнула в ответ:

– Найджел мне нужен больше.

И ушла, а папа со всей силы как треснет по стене, и сломал себе палец, и потом ходил загипсованный целый месяц и еще три дня.

3

Почту еще не приносили. Сейчас тринадцать минут одиннадцатого и уже сто девяносто семь минут, как я разменял второй десяток. Только что услышал какой-то шум за дверью, но оказалось, это просто молочник. А в Лондоне мы сами ходили за молоком и частенько оставались совсем без молока, потому что до супермаркета надо было пятнадцать минут ехать, а покупать что-нибудь в соседнем магазине папа отказывался. Потому что хозяин там мусульманин. Я-то привык к хлопьям всухомятку, а мама прямо стонала, если не могла приготовить себе чашку чая с молоком.

Пока что подарки у меня так себе. Папа подарил футбольные бутсы на полтора размера меньше, чем надо. Я сейчас в них, и ощущение такое, будто пальцы у меня в мышеловке. Когда я их натянул, папа улыбнулся, в первый раз за долгое-долгое время. Я не стал говорить, что мне нужны бутсы побольше, потому что чек он наверняка выбросил. Просто сделал вид, что они мне впору. Все равно меня никогда не берут в футбольные команды, так что мне их не слишком часто придется надевать. В лондонской школе я каждый год записывался на каждый просмотр, но меня никогда не выбирали. Кроме одного раза, когда вратарь заболел и мистер Джексон поставил меня в ворота. Я позвал папу на матч, а он погладил меня по голове, вроде как гордится мною. Мы проиграли тринадцать – ноль, но только шесть голов были по моей вине. Когда игра началась, я был жутко разобижен, что папа не пришел. А в конце – даже порадовался.

Роза купила мне книжку. Когда я вошел в гостиную, ее подарок, как обычно, лежал возле урны. Я как увидел, чуть не расхохотался – представил, как у урны вырастают ручки, ножки, голова и она топает в магазин за подарком. Но папа не спускал с меня очень серьезных глаз, поэтому я сорвал обертку и постарался скрыть разочарование, когда понял, что уже читал это. Я много читаю. В Лондоне на большой перемене я всегда ходил в школьную библиотеку. «Книги прекрасные друзья, они лучше, чем люди», – говорила наша библиотекарша. Не думаю, что это так. Люк Брэнстон целых четыре дня дружил со мной, когда они с Диллоном Сайксом поцапались из-за того, что Диллон сломал любимую линейку Люка, с эмблемой «Арсенала». Он сидел рядом со мной в столовой, мы с ним резались в карты на площадке, и почти целую неделю никто не обзывал меня Хренариком.

Джас ждет меня внизу. Мы с ней идем в парк играть в футбол. Она и папу звала:

– Пойдем, посмотришь, как Джейми обновит бутсы.

Но папа только хрюкнул и включил телевизор. Вид у него был как с перепоя. Я пошел проверить и, будьте уверены, нашел в ведре очередную бутылку из-под водки. Джас прошептала:

– Да он нам и не нужен, – а потом громко так: – Пошли поиграем!

Будто веселее ничего и не бывает.

Сейчас она крикнула мне снизу: «Ты готов?» Я отозвался со своего подоконника: «Почти», а сам и не двинулся с места. Хочу дождаться почты. Обычно ее приносят между десятью и одиннадцатью. Мама не могла забыть. У меня, например, так: важные дни рождения будто отпечатаны в голове несмываемыми чернилами – учителя иногда по ошибке пишут такими на электронных «досках». Но может, у мамы теперь, когда она живет с Найджелом, по-другому. Может, у Найджела есть свои собственные дети и теперь мама помнит их дни рождения.

Даже если я ничего не получу от мамы, бабушка мне точно что-нибудь подарит. Она живет в Шотландии, там папа и родился, и она никогда ничего не забывает, хотя ей уже восемьдесят один год. Хорошо бы видеться с ней почаще, потому что папа только ее одну и боится, и мне кажется, только она одна может заставить его бросить пить. Папа никогда не берет нас к ней в гости, а сама бабуля слишком стара, чтобы садиться за руль, и потому не может к нам приехать. По-моему, я на нее здорово похож. У нее рыжие волосы и веснушки – и у меня рыжие волосы и веснушки. И она такая же стойкая, как я.

На похоронах Розы во всей церкви только мы с ней вдвоем не ревели. По крайней мере, Джас так говорила.

До парка почти полтора километра, и всю дорогу мы бегом бежали. Я так понял, Джас хотела лишние калории сжечь. Бывает, смотрим с ней телевизор, а она вдруг ни с того ни с сего принимается ногами махать вверх-вниз, а после школы раз по сто приседает. Вид у нее прикольный: длинное темное пальто, ярко-розовые волосы. Несется мимо овец, а те на нее таращатся и кричат вслед: «Бе-е-е…»

Я на бегу все почтальона высматривал, потому что уже почти одиннадцать, а он до нашего ухода так и не показался.

В парке на качелях три девчонки качались, и разом все три уставились на нас, когда мы вошли. Прямо как крапивой обожгли своими взглядами, у меня лицо так и запылало, и я застрял у ворот. А Джас хоть бы что. Подлетела к свободным качелям и запрыгнула на сиденье своими черными башмаками. Девчонки вылупились на нее, будто она чокнутая, но Джас раскачивалась ужас как высоко и улыбалась, глядя в небо, словно все на свете ей по барабану.

Спорт – это не по ее части, она музыку больше любит, поэтому в футбол я обыграл Джас одной левой. Семь – два. Лучший гол забил с лета как раз левой ногой. Джас считает, что в этом году меня обязательно возьмут в команду. Она говорит, у меня волшебные бутсы и они сделают меня таким же забивалой, как Уэйн Руни. Пальцы на ногах у меня горели, как будто и впрямь от волшебства, я даже на какой-то миг поверил Джас, но потом сообразил, что все из-за нарушенного кровообращения. Ноги аж посинели. Джас спросила: «Тебе что, бутсы малы»? А я сказал: «Нет, в самый раз».

По дороге домой я страшно волновался. Джас талдычила про то, что хочет еще сделать пирсинг, но у меня все мысли были только о коврике перед дверью в холле. Я так и видел лежащий на нем сверток. Пухлый такой сверток, с прицепленной к блестящей оберточной бумаге какой-нибудь футбольной открыткой. Найджел ее, конечно, даже не подписал, а мама точно нарисовала внутри кучу поцелуев.

Уже открывая дверь, я почуял – что-то не так. Больно легко она поддалась. Я не решался опустить глаза вниз. Как это бабуля всегда говорит? Мал золотник, да дорог. Я постарался представить всякие маленькие подарочки, которые могла прислать мама, – все равно же они замечательные, хоть и не загораживают дверь. Но почему-то единственное, что пришло на ум, – это дохлая мышка, подарок от Роджера. Меня даже затошнило, и я поскорей перестал про нее думать.

Я посмотрел на коврик. Там лежал один-единственный конверт. Я узнал бабулин почерк с завитушками. Конечно, я сразу понял, что под конвертом ничего нет, но все-таки поддел его носком, на всякий случай – вдруг мама прислала что-то совсем-совсем малюсенькое. Скажем, значок «Манчестер Юнайтед», или ластик, или еще что.

Я чувствовал, что Джас смотрит на меня. Оглянулся на нее. Помню, как-то раз у меня на глазах собака выскочила на дорогу с оживленным движением. Я втянул голову в плечи, весь сморщился, так и ждал – сейчас на нее кто-нибудь наедет! Именно с таким видом Джас наблюдала, как я изучаю коврик перед дверью. Я поспешно наклонился, вскрыл конверт и нарочно громко захохотал, когда из него выпорхнула на пол бумажка в двадцать фунтов.

– Представляешь, сколько всего ты сможешь накупить на эти деньги! – сказала Джас.

Хорошо, что она ни о чем меня не спросила, потому что в горле у меня застрял комок величиной с дом.

В гостиной лязгнула и зашипела открытая жестяная банка. Джас закашлялась, чтоб я не заметил, что папа пьет в мой праздник.

– Пошли есть пирог, – сказала она и потащила меня на кухню.

Свечек у нас не было, поэтому Джас воткнула в губку пару своих ароматических палочек. Я крепко зажмурился и загадал, чтоб поскорее принесли мамин подарок. Чтоб это была большущая-пребольшущая посылка, такая, что почтальон даже надорвется. Потом открыл глаза и увидел, как Джас мне улыбается. Мне стало немножко стыдно, и я мысленно добавил: «И, пожалуйста, пусть Джас вденет себе сережку в пупок». И только после этого набрал побольше воздуха и дунул. Все заволокло дымом, но палочки не задуешь, значит, мои желания не исполнятся.

Пирог я резал очень аккуратно, чтобы не испортить его красоту. По вкусу он напоминал йоркширский пудинг.

– Очень вкусно, – сказал я.

Джас засмеялась. Знала, что я вру.

– Пап, хочешь кусочек? – крикнула она, но ответа не последовало. Тогда она спросила меня: – Чувствуешь, что повзрослел?

А я сказал:

– Нет.

Ничего же не изменилось. Хоть я и разменял второй десяток, а чувствую себя в точности как в девять лет. Я такой же, как был в Лондоне. Джас такая же. И папа. Он даже не показался на стройке, хотя на автоответчике ему оставили пять сообщений за две недели.

Джас отщипнула краешек от тонюсенького кусочка пирога, а потом позвала меня к себе за подарком. Мы открыли дверь в ее комнату, и колокольчики тихонько звякнули. Джас сказала:

– Я не стала его заворачивать. – И протянула мне белую пластиковую коробку.

Там лежали альбом и цветные карандаши, лучше которых я не встречал.

– Я тебя первую нарисую, – сказал я.

Джас высунула язык и собрала глаза в кучку:

– Только если вот так.

После обеда мы смотрели фильм про Человека-паука. Самый улетный из всех улетных фильмов. Мы сидели на полу в комнате Джас, задернув шторы и закутавшись в одеяло, хотя за окном сияло солнце. У меня на коленях свернулся Роджер. Вообще-то он мой кот. Я за ним ухаживаю. А раньше был Розин. Она все клянчила, клянчила какую-нибудь зверушку, и, когда ей стукнуло семь, мама согласилась. Посадила котенка в коробку, завязала ленточкой с бантиком, Роза открыла свой подарок и вскрикнула от радости. Мама рассказывала мне эту историю раз сто. То ли она забывает, что уже рассказывала про это, то ли ей просто нравится пересказывать – не знаю, только она так улыбается, что я прикусываю язык и слушаю до конца. Было бы здорово, если б мама прислала мне зверушку на день рождения. Лучше всего паука, потому что он мог бы меня укусить, и тогда у меня появились бы сверхспособности, как у Человека-паука.

Когда после фильма я спустился вниз, от пирога почти ничего не осталось. На тарелке лежал всего один кусок, но не ровный треугольник, как я отрезал, а весь искромсанный на части. Я зашел в гостиную – на диване храпел папа, подбородок и вся грудь засыпаны крошками. На полу валялись три банки из-под пива, а за подушкой торчала водочная бутылка. Наверное, папа был слишком пьян и не распробовал, что у пирога странноватый вкус. Я уже хотел было снова подняться наверх, но тут мне на глаза попалась моя сестра на каминной полке. Возле урны лежал кусок пирога, и я почему-то здорово разозлился. Подошел к Розе и, хотя я прекрасно знаю, что она умерла и ничего не слышит, взял и прошептал:

– Это мой день рождения, а не твой! – И запихал пирог в рот.

* * *

Два дня спустя я сидел в саду за домом, рисовал золотую рыбку в пруду и изо всех сил старался не прислушиваться – не идет ли почтальон. Все твердил себе, что никакого подарка не будет, но услыхал шаги на дорожке и тут же бросился в дом. На коврик шлепнулись несколько писем. От мамы – ничего. И вдруг в дверь постучали. Я так поспешно ее распахнул, что почтальон отскочил в сторону.

– Посылка для Джеймса Мэттьюза, – сказал он.

У меня даже руки дрожали, когда я брал посылку.

– Распишитесь здесь, – пробормотал почтальон таким скучным голосом, будто не понимал, какое чудо великое происходит.

А я чувствовал себя прямо как Уэйн Руни и украсил свою подпись всякими загогулинами, чтоб походило на автограф. И почтальон повернулся и пошел прочь, к моему большому облегчению. Потому что на какое-то мгновение я испугался – если желания вправду исполняются, он же мог надорваться.

Посылку я отнес к себе наверх, но еще целых десять минут не открывал. Адрес был написан четкими большими буквами. Я обвел пальцем каждую букву на коричневой бумаге, представляя, как мама старательно выводит мое имя. Вдруг терпение у меня лопнуло, я больше не мог ждать ни секунды. Я сорвал оберточную бумагу, скомкал и швырнул на пол. Внутри оказалась обыкновенная коробка, которая ни о чем мне не говорила. Роза обожала коробки, как-то раз сказал мне папа, она делала из них ракеты, замки, тоннели. Он сказал, что когда она была маленькой, то любила коробки больше, чем сами подарки.

Но я-то не Роза, поэтому я обрадовался, когда потряс коробку и в ней что-то зашуршало. Сердце у меня вело себя как дикий кролик на дороге в свете автомобильных фар. Поначалу оно вроде как застыло и боялось шевельнуться, а потом как сорвется с места! И помчалось вскачь как бешеное. В коробке лежало что-то из красно-синей материи. Я вытряхнул это на кровать, а у самого улыбка расползлась от уха до уха, как гамак между пальмами. Материя была мягкой, а вышитый паук – огромным, черным и зловещим. Я натянул через голову футболку Человека-паука и посмотрелся в зеркало. Джейми Мэттьюз исчез. Вместо него стоял супергерой. Вместо него стоял сам Человек-паук!

Если бы сегодня в парке на мне была эта новая футболка, я бы не испугался тех девчонок. Побежал бы за Джас, запрыгнул на качели одной ногой и встал бы твердо, как вкопанный. И раскачивался бы выше всех и сильнее всех, а потом прямо на лету спрыгнул бы и полетел, и те девчонки в один голос ахнули бы: «Вот это да!» А я бы тогда расхохотался, громко так. ХА-ХА-ХА-ХА! И может, даже чертыхнулся или еще что. Уж я бы не стоял в десяти метрах, весь красный, и не дрожал, как последний трус.

Открытка была с футболистом в форме «Арсенала». Должно быть, мама решила, что это «Манчестер Юнайтед» – обе же команды играют в красном. На открытке она написала: «Моему большому мальчику в день его десятилетия. С наилучшими пожеланиями, целую, мама». И три огромных поцелуя внизу. Я думал, счастливее уже и быть невозможно, а потом увидел постскриптум: «Надеюсь очень скоро увидеть тебя в новой футболке».

Я повторял, повторял про себя эти слова. Они до сих пор кружатся у меня в голове, как щенок, гоняющийся за своим хвостом. Я сижу на подушке у окна, рядом мурлычет Роджер. Знает, что день удался. Звезды сияют ярко как никогда. Точно сотни свечек на черном именинном пироге. Даже если бы я мог их задуть, мне нечего больше загадывать. День выдался суперский.

Интересно, мама уже заказала билет на поезд? Или, может, у Найджела есть машина и он одолжит ее маме, хотя не думаю, чтобы ей захотелось ехать в такую даль по скоростной магистрали. Она терпеть не может пробок и в Лондоне всегда ходит пешком. Но так или иначе, она приедет, ей же надо проводить меня в новую школу и сказать: «Ни пуха ни пера» и «Веди себя хорошо» и всякое такое. И уж конечно, ей захочется посмотреть на меня в новой футболке. Не буду снимать ее до тех пор, пока мама не приедет, на всякий случай. И спать в ней буду, потому что супергерои всегда на посту, а мама может приехать и поздно ночью, если поезд опоздает или затор приключится. Не сегодня ночью, и не завтра, и даже не послезавтра, но если мама сказала очень скоро, значит – очень скоро, и я должен быть готов к встрече в любую минуту.

4

Учительница посадила меня рядом с единственной мусульманкой во всей школе. Сказала: «Это Сунья» – и уставилась на меня, потому что я не сел. Глаза у миссис Фармер никакого цвета. Белесые какие-то. Как экран телика, который вдруг перестал показывать. На подбородке у нее бородавка, из которой торчат две волосины. Выдернуть их – пара пустяков. Может, она про них не знает? А может, они ей нравятся.

– В чем дело? – спросила миссис Фармер, и все в классе обернулись на меня.

Я хотел было крикнуть: «Мусульмане убили мою сестру!» – но подумал, что нельзя же начинать с этого. Обычно говорят: «Здравствуйте», или «Меня зовут Джейми», или «Мне десять лет». Поэтому я просто уселся за самый краешек стола, не глядя в сторону этой Суньи.

Папа взбесился бы, если б узнал. Больше всего его радует, что, уехав из Лондона, мы уехали от мусульман. «В Озерном крае никаких тебе чужеземцев, – говаривал он. – Только чистокровные британцы, которые не суют нос в чужие дела».

У нас на Фннсберн-парк было видимо-невидимо иностранцев. Женщины расхаживали с такими длинными тряпками на головах, будто нарядились привидениями на Хэллоуин. На нашей улице была мечеть, мы видели, как они идут туда молиться. Мне ужасно хотелось посмотреть, что там внутри, но папа запретил даже близко подходить.

Моя новая школа совсем маленькая. Стоит среди гор и деревьев, а сразу за воротами речка. На площадке только и слышно журчание, как в ванной, когда вода в дырку утекает. В Лондоне школа у самого шоссе, и мы могли сколько угодно слушать, видеть и нюхать проносящиеся мимо машины.

Я вытащил свой пенал, и миссис Фармер сказала:

– Добро пожаловать в нашу школу.

И все захлопали.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Я говорю:

– Джейми.

А она:

– Откуда ты приехал?

Кто-то прошептал:

– Из Лохляндии.

А я ответил:

– Из Лондона.

Миссис Фармер вздохнула и поведала, что с удовольствием посетила бы Лондон, не будь он так далеко. У меня живот просто свело, потому что вдруг показалось, будто мама на другом конце света.

– Твои документы еще не пришли. Может, ты нам что-нибудь о себе расскажешь? – сказала миссис Фармер.

В голове у меня ни одной, даже самой завалящей мысли. Стою и молчу. Тогда миссис Фармер спрашивает:

– Сколько у тебя братьев и сестер?

А я даже на это не мог ничего ответить, потому что не знал, считать Розу или нет? Все захихикали. Миссис Фармер прикрикнула: «Тихо, дети!» – и спрашивает:

– Ну а какие-нибудь домашние животные у тебя есть?

А я говорю:

– У меня есть кот. Его зовут Роджер.

Миссис Фармер улыбнулась:

– Крот Роджер – очень мило.

Сначала мы писали сочинение на тему «Как я провел лето». На двух страницах, обращая особое внимание на точки и заглавные буквы, чтоб стояли там, где надо. Это как раз было просто. Гораздо труднее оказалось припомнить самые интересные и радостные события, как велела миссис Фармер, которые произошли этим летом. У меня радостными летними событиями были только подарки от мамы и Джас и то, как мы смотрели кино про Человека-паука. Я про это и написал. Хватило на неполную страницу, и то потому что я старался писать ОЧЕНЬ крупными буквами. Потом я сидел, уставившись в тетрадь, и думал о том, как было бы здорово написать о мороженом, или о парке с аттракционами, или о поездке на море.

– Осталось пять минут, – объявила миссис Фармер, прихлебывая кофе и поглядывая на часы. – Каждый должен написать две страницы, а некоторые сумеют одолеть и все три.

Какой-то мальчик поднял голову. Миссис Фармер подмигнула ему. Тот напыжился как индюк, потом нагнулся, только что носом не водил по столу, и принялся строчить с бешеной скоростью. Тысячи слов про замечательные каникулы вылетали из-под его ручки.

– Осталось три минуты.

А моя ручка как прилипла к началу второй страницы, так семь минут и не двигалась с места, даже какая-то каляка под ней образовалась.

– Выдумай что-нибудь.

Эти слова прозвучали так тихо, я даже решил, что мне послышалось. Посмотрел на Сунью, глаза у нее искрились, как речка на солнце. Темнокарие, почти черные глаза. На голове у нее был белый платок, который закрывал абсолютно все волосы. Только у щеки выбивался один волосок – черный, прямой и блестящий, как лакричная нитка. Она была левшой, и, когда писала, на запястье у нее позвякивали шесть браслетов.

– Выдумай, – повторила она и улыбнулась. На фоне смуглой кожи ее зубы казались очень белыми.

Я не знал, как быть. Мусульмане убили мою сестру, но мне же не нужны неприятности в первый школьный день. Я закатил глаза – мол, что за ерунда этот ее совет, – но тут миссис Фармер воскликнула:

– Две минуты осталось!

И я бросился писать как сумасшедший про «американские горки», и про походы на пляж, и про крабов в соленых лужицах под скалами. Написал, как мама хохотала до упаду, когда чайка хотела утащить у нее рыбу с картошкой, и как папа построил мне громадный замок из песка. Я написал, что замок был такой огромный, что вся наша семья могла в нем поместиться, но это походило на вранье, поэтому последнее предложение я зачеркнул. Еще написал, что Джас обгорела на солнце, а Роза – нет. На этих словах я на одну секундочку замешкался. Все остальное тоже неправда, но это уж самое большое вранье.

– Осталось шестьдесят секунд! – рявкнула миссис Фармер.

Моя ручка сама собой заскакала по странице. Я и оглянуться не успел, как накатал целый абзац про Розу.

– Время! – Миссис Фармер пристукнула ладонью по столу. – Кто хочет рассказать классу о своих каникулах?

Сунья вскинула руку, и браслеты звякнули, как колокольчики на дверях магазина. Миссис Фармер указала на нее, потом на мальчишку с надутым лицом, еще на двух девочек и на меня, хотя я и не думал поднимать руку. Я хотел сказать: «Спасибо, нет», но слова застряли где-то в горле. Я все сидел, и тогда она сердито прикрикнула:

– Выходи же, Джеймс!

Ну, я встал и поплелся к доске. Ботинки вдруг стали тяжелыми-претяжелыми. Кто-то показал пальцем на пятно у меня на «паучьей» футболке. Шоколадные шарики превращают простое молоко в шоколадное; пить вкусно, но если прольешь – беда.

Первым свое сочинение читал тот пацан. Читал, читал…

– Сколько же у тебя страниц, Дэниел? – спросила миссис Фармер.

– Три с половиной! – ответил Дэниел, а у самого щеки чуть не лопались, так он раздулся от гордости.

Потом свои каникулы описывали девочка Александра и девочка Мейзи. Там было полным-полно всяких вечеринок, щенков и поездок в Париж. Затем настала очередь Суньи.

Она откашлялась. Глаза сузились в две искрящиеся щелки.

– «Каникулы должны были удаться на славу, – начала Сунья, сделала драматическую паузу и обвела взглядом класс. На улице прогрохотал грузовик. – На сайте отель выглядел чудесно. Он стоял в красивом лесу, и на многие километры вокруг не было ни одного дома. “Прекрасное место для отдыха”, – сказала мама. О, как она ошибалась! (Дэниел закатил глаза.) В первую ночь я не могла уснуть из-за шторма. Я услышала какой-то стук в окно и подумала, что это ветер качает ветку. Но стук не прекратился, даже когда ветер стих. Я встала с постели и открыла шторы…» – Сунья вдруг громко вскрикнула, миссис Фармер чуть не свалилась со стула. А Сунья затараторила: – «В стекло стучала не ветка, а костлявая рука. Потом показалась голова мертвеца, беззубая, с вылезшими волосами, и мертвец проговорил: “Впусти меня, девочка, впусти меня”. Тогда я…»

Миссис Фармер встала, держась рукой за грудь.

– Очень занимательно, Сунья. Как всегда. Спасибо.

По лицу Суньи было видно, как она недовольна, что ей не дали дочитать до конца. Потом подошел мой черед. Я одним духом выпалил свое сочинение, а куски про Розу по возможности скомкал. Совесть мучила – я тут всем рассказываю, как она веселилась на пляже, а на самом деле Роза лежит в урне на каминной полке.

– Сколько лет твоим сестрам? – заинтересовалась миссис Фармер.

– Пятнадцать, – промямлил я.

– Ах, так они близнецы? – почему-то обрадовалась она. И воскликнула, когда я кивнул: – Какая прелесть!

У меня щеки так и горели. Покраснел, наверное, как помидор. Сунья не сводила с меня глаз. Как пить дать, гадала, что я придумал, а что – нет. Мне это жутко действовало на нервы, и я злобно уставился на нее. Только вместо того, чтобы смутиться, она улыбнулась широкой белозубой улыбкой и подмигнула, как будто у нас общий секрет.

– Прекрасно, – сказала миссис Фармер. – Вы все на один шаг стали ближе к раю.

Дэниел так и просиял, а я подумал: что за глупость. Ну, написали хорошие сочинения, так что? Вряд ли они произведут какое-нибудь впечатление на Господа. Но тут миссис Фармер склонилась над столом, и я в первый раз заметил стенд у нее за спиной. На нем вверх по диагонали поднимались пятнадцать пушистых облачков. В правом верхнем углу красовалось слово РАЙ, вырезанное из золотого картона. В левом нижнем углу сгрудились тридцать ангелов, каждый с большими серебристыми крыльями, и у каждого на правом крыле написано имя. Ангелы выглядели бы вполне благочестиво, если бы не булавки, воткнутые им в головы, – это их так прикололи к стенду. Пухлой рукой миссис Фармер передвинула моего ангела на первое облако. То же самое она проделала с ангелами Александры и Мейзи, а вот ангела Дэниела перенесла через первое облако и водрузила на облако № 2.

На большой перемене я попытался завести друзей. Не хочу, чтобы здесь вышло как в Лондоне. В моей старой школе все меня дразнили девчонкой, потому что я люблю рисование, ботаником, потому что я умный, и чудиком, потому что мне трудно разговаривать с незнакомыми людьми. Сегодня утром Джас заявила:

– На этот раз надо обязательно завести себе друзей.

Я заволновался, потому что она так это сказала, как будто знала, что в Лондоне на большой перемене я бегал в библиотеку, а не на площадку.

Я кружил по школьному двору, выискивая, с кем бы заговорить. Только Сунья стояла сама по себе, все остальные мои одноклассники одной большой шайкой тусили на лужайке. Девочки плели венки из маргариток, мальчишки пинали мячик. Мне до смерти хотелось поиграть с ними, но духу не хватало попроситься. Тогда я улегся неподалеку на солнышке, вроде как загораю, а сам все ждал: может, кто из ребят меня позовет. Закрыл глаза и слушал, как журчит речка, как хохочут мальчишки и взвизгивают девочки, когда мяч подлетает слишком близко.

Вдруг мне на лицо упала тень. Облако, что ли? Я посмотрел вверх, но увидел только два блестящих глаза, смуглое лицо и чуть колышущийся на ветерке волос. Я сказал:

– Отвали.

Сунья фыркнула:

– Очень мило!

Шлепнулась рядом со мной и рассмеялась.

– Чего тебе? – буркнул я.

– Перекинуться словечком с Человеком-пауком, – ответила Сунья и протянула раскрытую ладошку, на удивление розовую. На ладошке лежало скрученное из изоленты колечко. – Я и сама такая же! – прошептала она, оглянувшись по сторонам – не подслушивает ли кто.

Я бы и рад был не обращать внимания, но меня разобрало любопытство.

– Ну и какая же ты? – И нарочно зевнул, будто до лампочки мне ее слова.

– Разве не ясно? – Сунья показала на платок, закрывавший ей голову и плечи.

Я рывком сел. С отвисшей челюстью, наверное, потому ко мне в рот и залетела муха, точнехонько села на язык. Я закашлялся, отплевываясь. Сунья расхохоталась.

– Мы с тобой одинаковые, – сказала она снова.

– Еще чего! – крикнул я.

Дэниел глянул в нашу сторону.

– Возьми. – Сунья с улыбкой протянула мне кольцо.

Я затряс головой и отполз на коленках подальше. Небось какой-нибудь мусульманский обычай. Хотя, когда мы в школе учили про Рамадан, нам ничего такого не говорили про ритуальные кольца из изоленты.

– Да бери же! – Сунья покачала у меня перед носом правой рукой. Средний палец был обмотан узкой полоской изоленты с приклеенным к ней коричневым камушком. Вместо бриллианта. – Никакого волшебства не получится, если у тебя не будет такого же, – сказала она.

– Мою сестру взорвали бомбой, – сказал я, вскочил и убежал.

По счастью, толстая тетка из столовой как раз свистнула в свисток, и я побежал в класс. Плюхнулся на свой стул. У меня просто ум за разум заходил, и пить очень хотелось. Ладони были мокрые, и на столе оставались отпечатки. Из коридора послышался смех, и в класс ввалилась толпа. У всех, ну буквально у каждого, на руке красовался веночек из маргариток. Даже у мальчишек. И хотя выглядели они полными дураками, я пожалел, что у меня нет такого цветочного браслета. Последней вошла Сунья, тоже без браслета. Подошла, усмехнулась и опять показала мне руку с кольцом из изоленты на среднем пальце.

Мы позанимались математикой, а под конец – географией. На Сунью я за оба урока ни разу не посмотрел. На душе было гнусно, как будто я предал папу. Как же так вышло? Кожа у меня белая, говорю я на чистом английском языке и знаю, что нельзя взрывать ничьих сестер. С какой стати эта Сунья решила, что мне нужны мусульманские украшения? Что я такого сделал?

– На сегодня все! – объявила учительница.

И я понес учебник географии в свой новый шкафчик. На дверце написано: Джеймс Мэттьюз, а рядом лев нарисован. Я сразу вспомнил серебряного льва в небе. Открываю шкафчик и вижу что-то маленькое, белое под учебником английского. Лепестки. Оглядываюсь, а за спиной Дэниел, стоит и улыбается. И кивает – мол, ты глянь, чего там. Я сдвинул учебник в сторону, и сердце как заколотится. Венок из маргариток! Снова оглянулся, Дэниел большие пальцы показывает. У меня даже руки дрожали, когда я тоже оттопырил большие пальцы. И так вдруг захотелось поскорее оказаться дома, рассказать обо всем Джас. Тут Сунья откуда-то взялась, оглядела браслет. А лицо у нее странное, непонятное. Завидует, наверное. Я взял осторожненько браслет (а внутри все замерло, до того не терпелось нацепить его на руку), а он раз – и рассыпался! Дэниел загоготал мне в самое ухо. Сердце со всего маху шлепнулось куда-то вниз, а в груди точно большущая черная дыра открылась, и все счастье вытекло из нее прямо на пол. Это был не браслет. Просто пучок измятых цветов. Сунья вовсе не завидовала. Она злилась. Уставилась на Дэниела, а глаза так и сверкают, как острые осколки стекла.

А Дэниел хлопнул по плечу пацана по имени Райан, шепнул что-то ему на ухо. Оба ухмыльнулись мне в лицо и оттопырили большие пальцы. Потом злорадно так хохотнули и выскочили из класса. А я пожалел, что тот серебряный лев не может спрыгнуть с неба на землю и отгрызть им головы.

– Кольцо защитит тебя, – прошептала Сунья, и я так и подскочил от неожиданности. В классе остались только мы вдвоем. – Оно все может.

– Не нужна мне никакая защита, – буркнул я.

Сунья усмехнулась:

– Даже Человеку-пауку нужна помощь.

Солнце лилось в окно, отсвечивало от платка на голове Суньи. Мне вдруг представились ангелы с сиянием вокруг головы, Иисус, белая сахарная глазурь, еще что-то такое же светлое и чистое. Но только на одну секундочку, а потом перед глазами встало папино лицо и вытеснило все другие мысли. Я видел сузившиеся глаза и тонкие губы, которые говорили: «Страну поразила болезнь, и имя ей – мусульмане». А как такое может быть? Мусульмане, они же не заразные, и от них не бывает красных пятен, как от ветрянки. По-моему, от мусульман даже температура не подскакивает.

Я сделал шаг назад, один, другой, и наткнулся на стул, потому что не сводил глаз с лица Суньи. Я был уже у двери, когда она спросила:

– Ты что, не понимаешь?

– Нет, – ответил я.

Она молчала, и я испугался, что разговор окончен. Испустил вздох, типа – ну ты и зануда, и повернулся, будто собираюсь уходить. Тогда Сунья заговорила:

– А следовало бы понимать, потому что мы с тобой одной породы.

Я остановился и отчеканил:

– Я не мусульманин!

Ее смех зазвенел, как браслеты у нее на руке.

– Не мусульманин, нет. Но ты супергерой.

У меня глаза полезли на лоб. Смуглым пальцем Сунья показала на ткань, которая закрывала ей волосы и спину:

– Человек-паук, я – Чудо-девушка!

Она подошла ко мне и коснулась моей руки. Я и отшатнуться не успел, как она вышла из класса. С пересохшим ртом, с вытаращенными глазами я смотрел вслед бегущей по коридору Сунье и в первый раз заметил, что платок у нее за спиной полощется в точности как плащ супергероя.

5

Сегодня ровно пять лет, как это случилось. По телевизору только об этом и говорят, передача за передачей про 9 сентября. Пятница, у нас школа, поэтому на море мы не можем поехать. Думаю, завтра поедем. Папа ничего не сказал, но я видел, как он искал в Интернете, где тут поблизости пляж, а вчера вечером гладил урну, будто прощался.

Очень может быть, что он этого не сделает, поэтому я пока прощаться не стану. Попрощаюсь, когда он по-настоящему возьмет и высыплет пепел Розы в море. Два года назад он заставил меня потрогать урну и прошептать прощальные слова. Я чувствовал себя круглым дураком – она же меня не слышит. А уж каким идиотом я себя почувствовал, когда буквально на следующий день она снова очутилась на каминной полке и мое прощание оказалось совершенно бессмысленным.

Джас отпросилась с уроков, потому что ей очень грустно. Я иногда забываю, что Роза была ее близняшкой и что они прожили вместе десять лет, даже десять лет и девять месяцев, если считать время у мамы в животе. Интересно, они смотрели друг на друга, когда там сидели? Джас точно подглядывала. Она ужасно любопытная. Позавчера застукал ее в своей комнате – рылась в моем портфеле.

– Просто проверяю, сделал ли ты уроки, – заявила она.

А раньше это делала мама.

Два ребенка в маме – вот, должно быть, теснотища-то. Думаю, поэтому они и не слишком ладили. Джас рассказывает, что Роза обожала командовать, ей всегда надо было быть в центре внимания, а чуть что не по ней – сразу в рев. В общем, доставала всех иногда.

– Хорошо, что это она умерла, а не ты, – сказал я и ласково улыбнулся, а Джас нахмурилась. – Ну, то есть, если одна из вас должна была умереть… (Нижняя губа у Джас задрожала.) Разве без нее не стало чуточку лучше?

Я даже немножко рассердился. Это ведь Джас назвала Розу доставучей, а не я.

– Представь себе тень без человека, – сказала Джас.

Я вспомнил Питера Пена. Его тени в комнате у Венди было гораздо веселее без него самого. Я хотел растолковать это Джас, но она расплакалась. Тогда я дал ей салфетку и включил телевизор.

Утром, когда я уплетал шоколадные шарики, Джас спросила, не хочу ли я тоже пропустить сегодня школу. Я замотал головой.

– Уверен? – Она, не отрываясь от ноутбука, продолжала изучать свой гороскоп. – Если тебе грустно, можешь не ходить.

Я сгреб с буфета сэндвичи, которые она для меня приготовила.

– По пятницам у нас рисование, мой любимый урок, – объяснил я. – И еще мы идем в буфет, сегодня очередь шестых классов. – И помчался наверх, за бабулиными деньгами.

На общем собрании учительница прочла молитву за все семьи, пострадавшие 9 сентября. У меня было такое ощущение, будто мне прямо в голову долбит луч прожектора. В Лондоне я терпеть не мог 9 сентября, потому что вся школа знала, что случилось. Весь год никому до меня дела не было, никто со мной не общался, а в этот день все вдруг начинали дружить со мной. Говорили: «Наверное, ты скучаешь по Розе» или «Думаю, ты скучаешь по Розе», а я должен был отвечать «да» и печально кивать. Здесь же никто ничего не знает, и мне не надо притворяться. Вот и хорошо.

Мы все сказали «Аминь», я поднял голову от молитвенника и только подумал про себя: «Пронесло», как заметил пару сверкающих глаз. Сунья сидела скрестив ноги, уложив подбородок на левую руку. Она покусывала мизинец и задумчиво поглядывала в мою сторону. Вот черт! Я же сам сказал ей: «Мою сестру взорвали бомбой». Судя по тому, как Сунья смотрела на меня, она тоже это вспомнила.

После того как выяснилось, что она супергерой, я с ней еще и словом не обмолвился. На языке вертятся сотни вопросов, но только открою рот, как перед глазами встает папино лицо, и тогда губы сами сжимаются и слова не идут. Если бы папа узнал, что я хочу поговорить с мусульманкой, он бы выгнал меня из дому. А податься мне некуда, потому что мама живет с Найджелом. Две недели прошло, как она прислала подарок, а сама пока так и не приехала. Я уже порядочно изгваздал футболку с пауком, но снять не могу, потому что это значило бы предать маму. А мама вообще не виновата, что застряла в Лондоне. Это все из-за мистера Уокера, маминого директора художественного колледжа. Гнус, каких свет не видывал. Хуже даже… даже Зеленого гоблина из фильма «Человек-паук»! Один раз не отпустил маму на свадьбу к подруге, а уж как она его упрашивала. А в другой раз не дал отгул на похороны миссис Бест. Мама сказала, что сами похороны ее мало волнуют, потому как миссис Бест была чокнутой сплетницей, но она специально купила черное платье в магазине «Next», а сдать его нельзя, потому что Роджер сжевал чек.

В одном документальном кино по телику кто-то рассказывал, как потерял племянницу 9 сентября. Скажет пару слов – и плачет. Маме и папе тоже без конца названивали репортеры. Они никаких интервью не давали. Я бы не возражал, если бы меня позвали на ТВ, только я ничего не помню про тот день. Разве что сильный грохот и как все рыдали.

Думаю, папа считает виноватой маму, поэтому они и возненавидели друг друга. Даже разговаривать перестали. Я ничего в этом странного не видел, пока однажды не пришел в гости к Люку Брэнстону (это когда мы с ним четыре дня дружили), а его родители держатся за руки, и смеются, и болтают без умолку. Наши мама с папой обменивались только самыми необходимыми словами. Ну, там: «Передай соль», или «Ты покормила Роджера?», или «Сними эти чертовы ботинки, я только что почистила ковер».

Джас помнит, как у нас было раньше, и эта игра в молчанку напрягает ее. А мне хоть бы хны, я другого-то и не знал. Один раз на Рождество мы с ней здорово поцапались из-за «Скрэббла». Я треснул ее доской по башке, а она хотела засунуть мне буквы за шиворот. А родители на нас и внимания не обратили. Просто сидели в гостиной и смотрели в разные стороны, даже когда Джас прибежала показать им шишку на лбу.

– Мы с тобой невидимки, – сказала она потом, вытаскивая «М» у меня из-за ворота.

Если бы мы были невидимками… Вот дали бы мне выбирать из любых сверхспособностей, я бы точно стал невидимкой, даже летать мне не так хочется.

– Или как будто мы тоже умерли, – продолжала Джас, извлекая «Т» из моего рукава.

Когда это случилось, мы были на Трафальгарской площади. Мама предложила туда пойти. Папа хотел устроить пикник в парке, а маме хотелось сходить на выставку. Папа любит деревню, потому что вырос в Шотландии, в горах. В Лондон переехал, только когда познакомился с мамой. «Если жить, то только в столице», – сказала она как-то.

Джас рассказывала, что день начался замечательно. Было солнечно, но прохладно – из рта вырывался парок, точь-в-точь как дым от сигареты. Я бросал голубям хлебные крошки и хохотал, глядя, как они пытаются их поймать. Джас и Роза бегали по площади, распугивая птиц, и те шумно хлопали крыльями. Мама смеялась, а папа сказал: «Прекратите, девочки!» Мама возразила: «Они же не делают ничего плохого». Но Джас все равно подбежала к папе, потому что не любила, когда ее ругают. Роза была не такой послушной. Вообще-то, она никогда не слушалась. Джас рассказывает, она и в школе плохо себя вела, вот только сейчас все про это забыли. Джас держала папу за руку, а тот кричал: «Роза, иди сюда!» Но мама отмахнулась: «Оставь ты ее в покое» – и, посмеиваясь, смотрела, как Роза, закинув голову, кружится на месте. Птицы вихрем носились вокруг, а мама кричала: «Быстрее, быстрее!» А потом сильно грохнуло и Розу разорвало на кусочки.

Джас говорит, вокруг стало черным-черно из-за дыма, а в ушах у нее стоял какой-то странный гул – взрыв был ужасно громкий. У нее приключилась баротравма барабанной перепонки, но она все равно слышала, как папа кричит: «Роза, Роза, Роза!»

Потом выяснилось, что это была террористическая атака. Бомбы заложили в пятнадцать мусорных ящиков по всему Лондону, взорваться они должны были в одно и то же время 9 сентября. Три не сработали; взорвались только двенадцать мусорных ящиков, но и этого хватило, чтобы убить шестьдесят два человека. Роза оказалась самой молодой. Никто не знал, чьих рук это дело, пока какая-то мусульманская группировка не заявила в Интернете, что они совершили это во имя Аллаха. Это у них так Бог называется, в рифму со словом, которое я узнал, когда в семь с половиной лет ходил в шахматную секцию, – шах.

По телику показали фильм. Там восстановили все, что произошло 9 сентября. Про Розу там, конечно, ничего не было, потому что ни мама, ни папа не дали своего разрешения, но было интересно посмотреть, что было в других местах. Один из погибших вообще случайно оказался в Лондоне. Его поезд от станции Юстон до вокзала Манчестер Пиккадилли отменили, и он, вместо того чтобы подождать другой поезд, решил прогуляться по площади Ковент-Гарден. Проголодался, купил себе сэндвич, а бумажку выкинул в урну. Тут ему и конец пришел. Если бы поезд не отменили, или он не купил бы сэндвич, или хотя бы съел его на пару секунд раньше или позже, то он не выбросил бумажку именно в тот миг, когда взорвалась бомба. Это помогло мне кое-что понять. Если бы мы не пришли на Трафальгарскую площадь, или если бы там не было голубей, или если бы Роза была послушной, а не такой упрямицей, она осталась бы жива-здорова и наша семья жила бы себе счастливо, как и раньше.

От этих мыслей мне стало как-то не по себе, и я принялся щелкать пультом. Только по телику одна реклама, как всегда. Пришла Джас – голова опущенная – и сказала:

– Папа заснул.

Она с таким облегчением это сказала, что меня начала грызть совесть. Я совсем ей не помог. Сидел тут с орущим телевизором, который заглушал противное бульканье в туалете.

– Завтра ему будет лучше, – сказала Джас.

А я предложил:

– Сыграем в «Угадай рекламу»?

Эту игру я сам придумал. Надо успеть назвать, что рекламируют, раньше телевизора. Джас кивнула, только пошла реклама, которую мы еще не видели, и игры не получилось. Там показывали большой театральный зал, какой-то человек кричал:

– Крупнейший в Британии конкурс талантов поможет вам осуществить свою мечту! Позвоните нам и измените свою жизнь!

Я подумал: вот было бы здорово поднять трубку, будто я взрослый, и заказать другую жизнь, как пиццу или еще что. Я бы себе заказал папу, который не пьет, и маму, которая нас не бросает. Но Джас я бы оставил в точности такой, как есть.

– Ты бы не надевал ее завтра, – Джас кивнула на мою футболку. – Мы будем развеивать прах Розы, папа хочет, чтобы мы были в черном.

А я как заору:

– Шоколадные шарики! – потому что началась реклама моих любимых хлопьев.

* * *

Наверное, я вырос с тех пор, как мы уехали из Лондона. Мне теперь все стало мало. Я надел черные штаны, а поверх маминой футболки – черный джемпер, но футболка все равно выглядывала из-под него. Джас закатила глаза, когда увидала, но папа ничего не заметил. Он поставил урну на кухонный стол и, пока мы завтракали, только на нее и смотрел. Урна была ужасно похожа на великанскую солонку, но, думаю, было бы не очень вкусно, если посыпать картошку Розой.

До моря мы ехали часа два и всю дорогу слушали запись, которую всегда слушаем в каждую годовщину. Раз за разом, снова и снова. Воспроизведение. Пауза. Назад. Воспроизведение. Пауза. Назад. Пленка истерлась, сплошной треск, но кое-что еще можно разобрать. Вот мама играет на пианино, а мои сестры распевают «Ты – мои крылья»: «Ты улыбнешься, и дух мой взлетает. Сила твоя меня окрыляет. В небе парю я змеем воздушным, птицей свободной, хотя и недужной. Стану я лучше, если ты любишь. Пусть даже скоро меня ты забудешь». Они записали это папе на день рождения, месяца за три до гибели Розы.

– Чудесно! – со слезами в голосе проговорил папа, когда Роза исполнила свой сольный кусочек. – Ангельский голос!

Всем, у кого есть уши, ясно, что Джас поет куда лучше. Я ей так и сказал, прямо в машине. Это было проще простого. Мы с ней тряслись на заднем сиденье впритирку друг к дружке. Переднее сиденье досталось Розе. Папа даже пристегнул урну ремнем, а мне про ремень напомнить забыл.

Мы свернули с шоссе, начали спускаться с холма и вдруг увидели море – синюю, сверкающую и прямую-прямую полоску, будто кто по линейке прочертил. Мы подъезжали ближе, ближе, полоска становилась шире, шире. А папин ремень безопасности, наверное, стал ему слишком тесен, потому что папа принялся оттягивать его, словно тот мешал ему дышать. Когда мы заехали на парковку, папа рванул ворот рубашки, даже пуговица отскочила и – бац! – прямо в серединку руля. Я как крикну: «В яблочко!» – только никто не засмеялся. Папа барабанил пальцами по приборной панели. Звук – как будто лошадь скачет.

Я подумал: интересно, есть здесь ослики? И тут Джас открыла дверцу. Папа вздрогнул. Джас подошла к парковочному автомату и побросала в него монетки. Пока выползал чек, папа выбрался из машины, прижимая урну к груди.

– Живее, – сказал он.

Я отстегнул ремень и вылез. На пляже пахло жареной рыбой и картошкой, у меня сразу заурчало в животе.

Когда мы шли по гальке к морю, я приметил пять отличных голышей. Голыш – это такой плоский камешек, который подпрыгивает по воде, если его правильно запустить. Джас когда-то учила меня. Я хотел было подобрать голыши и попробовать запустить, но побоялся – вдруг папа разозлится. Он поскользнулся на какой-то водоросли и чуть урну не уронил. А это было бы плохо. Прах Розы такой мелкий-мелкий, как песок, все бы перемешалось, не собрать. Я почему знаю, потому что, еще когда мне было восемь лет, разок заглянул в урну. Ничего особенного. Я-то представлял себе, что там все разноцветное: что-то бежевое, как кожа, что-то белое, как кости. Не ожидал такой скукоты.

День был ветреный, волны били в берег и исчезали шипящей пеной, как кока-кола, если потрясти бутылку. Мне хотелось разуться и побегать по воде босиком, но я подумал, что сейчас, наверное, не стоит. Папа начал прощаться. Говорил то же самое, что и в прошлом году, и в позапрошлом году. Что мы, мол, никогда ее не забудем. Что отпускаем ее на волю. Краешком глаза я заметил что-то оранжево-зеленое, парящее в воздухе. Подняв голову и сощурившись от солнца, я увидел, как в облаках кружит и кружит воздушный змей и превращает ветер в красоту.

– Скажи что-нибудь, – шепнула Джас.

Я опустил голову. Папа не сводил с меня глаз. Не знаю, сколько он уже дожидался. Долго, наверное. Я положил руку на урну, состроил серьезную физиономию и сказал: «Прощай, Роза». А потом: «Ты была хорошей сестрой» (что неправда) и еще – «Я буду по тебе скучать». Это уж было полным враньем – я не мог дождаться, когда мы наконец от нее избавимся.

Папа открыл урну. Честное слово, открыл! За все года, что я помню, до этого у нас еще ни разу не доходило. Джас с усилием сглотнула. Я вообще перестал дышать. Ничего вокруг себя не видел, только папины пальцы, прах Розы да рвущийся в небо идеальный ромб. Заметил глубокий порез на среднем папином пальце. Когда это, интересно, он поранился? Болит, наверное. Папа попытался просунуть пальцы в урну, но они не пролезали. Он поморгал глазами и стиснул зубы. Подставил дрожащую ладонь. Такую высохшую, как у старика. Наклонил урну, выпрямил. Снова наклонил, сильнее, чем в первый раз. Горлышко почти коснулось ладони. Высыпалось несколько сереньких крупинок. Папа, задыхаясь, рывком поднял урну. Я разглядывал пепел у него на ладони и гадал – чем это было раньше? Розиным черепом? Пальцем на ноге? Ребрами? Оно чем угодно могло быть. Папа большим пальцем с нежностью прикоснулся к пеплу, шепча какие-то слова; мне не было слышно какие.

Ладонь с пеплом сжалась в кулак. Крепко, даже костяшки побелели. Папа глянул в небо, глянул на пляж. Обернулся ко мне, потом уставился на Джас. Он словно ждал, что сейчас кто-нибудь крикнет: НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! Но мы молчали. Я думал, он подставит ладонь ветру, чтобы тот сдул пепел, а папа передал урну Джас и шагнул вперед. Море забурлило вокруг его ботинок. Я чувствовал, что краснею. Папа вел себя как ненормальный. Даже Джас смущенно закашлялась. Набежавшая волна замочила папе джинсы. Он сделал еще шаг. Соленая вода пенилась у его коленей. Медленно папа поднял руку со сжатым кулаком. Где-то позади нас послышался радостный девчачий крик – змей взвился прямо к солнцу.

Лишь только папа разжал пальцы, как налетел сильный порыв ветра. Он сбил змея в небе и бросил пепел прямо папе в лицо. Папа вычихнул Розу. Девчонка снова завизжала, теперь испуганно, а какой-то парень с сильным акцентом заорал:

– Падает!

Папа резко оглянулся. Я проследил за его взглядом и увидел большую смуглую руку, пытавшуюся выровнять змея.

Папа затряс головой и громко выругался. Змей шлепнулся на гальку. Парень захохотал, обхватил девушку, и та тоже засмеялась. С громким всплеском папа выскочил из воды и выхватил у Джас урну. Она уже успела закрыть крышку, но папа прижал ее еще крепче и все зло смотрел на парня, будто это тот напустил на нас ветер.

– Как ты? – пробормотала Джас.

В папиных глазах стояли слезы. Мне почему-то вспомнились капли, которые покупают в аптеке, если у тебя какая инфекция, или аллергия, или ты мало ел морковки.

– Хочешь, я… То есть… я могу сама, если хочешь. Сама могу развеять…

Джас еще не договорила, а папа уже отвернулся и зашагал к машине, крепко зажав урну в левой руке. А я быстренько поднял голыш и запустил в море. Он пять раз подпрыгнул! Мой рекорд.

6

В понедельник утром миссис Фармер уселась за стол и зачитала объявления – про клуб садоводов, про диктофоны и про футбольную команду. Я сразу навострил уши, когда она сказала:

– В среду в три часа директор школы проводит отборочный матч. Сбор на школьном стадионе, не забудьте бутсы.

А затем устроила перекличку. Все отвечали: «Здесь, мисс», а Дэниел отозвался: «Здесь, миссис Фармер». Только что не поклонился. Его ангел уже на пятом облаке. Ангел Суньи – на четвертом, а все остальные – на третьем. Только мой до сих пор на первом.

– Как вы провели выходные? – спросила миссис Фармер, и все разом загалдели. А я сидел тихо. – Не все сразу, по очереди. – Миссис Фармер указала на меня: – Сначала Джейми. Ну, чем интересным ты занимался?

Я вспомнил море, а потом вспомнил пепел, а потом – свечки, которые папа зажег вокруг Розы, когда она вернулась к себе на камин. Нет, про мои выходные так просто не расскажешь.

– Можно в туалет? – спросил я.

Миссис Фармер испустила тяжкий вздох:

– Уроки только что начались.

Я не понял – это да или нет, и не знал, как мне быть. Привстал, снова сел.

– Расскажи про свои выходные, – процедила она, как будто я нарочно упрямлюсь.

Раздалось металлическое позвякивание, и сбоку возникла поднятая рука Суньи.

– Можно мне, миссис Фармер! Можно я расскажу! – И, не дожидаясь ответа, Сунья выпалила: – Я познакомилась с сестрами Джейми!

Я разинул рот.

– А, с близняшками! – Миссис Фармер с улыбкой подалась вперед.

Сунья кивнула:

– Они такие славные. Обе.

Миссис Фармер перевела на меня бесцветные глаза:

– Напомни, как их зовут?

Я откашлялся, выдавил:

– Джас…

– …и Роза, – вмешалась Сунья. – Мы все вместе ездили на озеро[2] и ели мороженое и конфеты, и собирали ракушки, и встретили русалок, и они нас учили дышать под водой…

Миссис Фармер вытаращила глаза, сказала: «Очень интересно» – и начала урок.

– Ну ты и урод! – крикнул мне на перемене Дэниел, и все вокруг заржали. Я сидел на стадионе, сам по себе, и разглядывал собственный башмак, будто занимательней зрелища не найти. – И подружка у тебя чокнутая!

Все опять так и грохнули. Похоже, их там было человек сто. Или – тысяча. Уточнять я не стал. Чтобы хоть чем-то заняться, я развязал шнурок.

– Шизанутый псих! – орал Дэниел. – С русалками трендит и разгуливает в вонючей футболке!

Я стал завязывать шнурок бантиком, но ничего не выходило – руки тряслись. Я до боли впился зубами в согнутое колено. Вроде стало полегче.

– А мне его футболка нравится! – раздался чей-то крик, и сердце у меня замерло.

Сунья запыхалась, будто примчалась ко мне на помощь откуда-то издалека. Я разом обрадовался и разозлился.

– Трусня! – не унимался Дэниел.

И все тут принялись орать: «Девчонка! Мозгляк!» Дэниел подождал, пока дружки угомонятся, и сказал:

– Девчонка за тебя заступается! А самому слабо ответить, как настоящему мужику?

Вот загнул. Полная фигня. Даже смешно! Я бы и расхохотался, только ведь накостыляют.

– Настоящие мужики не носят веночки из маргариток! – крикнула Сунья.

И все хором выдохнули:

– О-о-ох!

Дэниел не нашелся что сказать. Я оглянулся. Сунья стояла подбоченившись, полоскался на ветру ее платок. Чудо-девушка.

– Да пошла ты, – протянул Дэниел скучающим тоном, а у самого лицо серым стало, того же мышиного цвета, что и волосы. Понял, что проиграл. И понял, что я это понял, и зыркнул на меня с такой ненавистью. У меня даже мурашки по спине заскакали. – Ну их, этих лохов. Пускай друг с дружкой водятся. – И пошел прочь, громко хохоча над какой-то хохмой, которую отпустил Райан.

Остались только мы с Суньей. Было так тихо, будто мы сидим в телевизоре с выключенным звуком.

Я хотел сказать: «Какая ты храбрая». И еще хотел сказать: «Спасибо». Но больше всего мне хотелось спросить про мое кольцо изолентовое – у нее оно или нет? Но все слова застряли в горле, в точности как куриная косточка, которую я проглотил, когда мне было шесть лет. Сунья, похоже, ни в каких словах и не нуждалась. Она улыбнулась мне, показала на свой платок и убежала.

* * *

В первый раз с тех пор, как ушла мама, я рад, что она больше не живет с нами. Сегодня вечером нам будет звонить директор.

– Мы не потерпим воровства в нашей школе, – отчеканил он, а миссис Фармер сняла моего ангела с первого облака и сунула в левый нижний угол.

Это случилось после обеда. Дэниел и Райан пожаловались, что у них украли часы. А затем Александра и Мэйзи заявили, что у них пропали сережки. Я поначалу не обратил внимания. В Лондоне у нас вечно что-нибудь пропадало. Подумаешь. Но здесь, похоже, это событие мирового масштаба. Все заохали. А миссис Фармер так и застыла столбом у доски. Волоски у нее на бородавке встали по стойке смирно, как солдаты в военных фильмах.

Ожив, она велела нам вытащить все из шкафчиков. Заставила вывернуть карманы и вытряхнуть на пол содержимое мешков для физкультуры. И все пропавшее барахло вывалилось из моего мешка. Сунья громко выругалась, и ее тут же выставили из класса. А меня повели к директору.

– Господь следит за нами каждую минуту, – говорила миссис Фармер, пока мы топали через библиотеку в кабинет директора. – Даже когда нам кажется, что мы одни, Господь видит все, что мы творим.

Неужели и в туалете за нами подглядывает? Да не может такого быть.

Миссис Фармер остановилась перед секцией с научно-популярной литературой и повернулась ко мне. От нее пахло кофе, и она все моргала и моргала своими маленькими глазками.

– Ты разочаровал меня, Джеймс Мэттьюз, – сказала она и поводила перед моим носом толстеньким пальцем. – Огорчил и разочаровал! Мы приняли тебя в нашу школу, в нашу общину, в наши объятия, а ты что? В Лондоне, быть может, такое в порядке вещей, но…

Тут я как топну, даже полки затряслись, а том «Электричества» бухнулся на ковер.

– Это не я!

Миссис Фармер пожевала губами:

– Разберемся.

Если бы я был вором, у меня хватило бы ума не прятать украденное в свой физкультурный мешок.

Запихнул бы добро в штаны и оттащил домой. Вот это я и попробовал втолковать директору, но вышло только хуже.

Сунья ждала меня под директорской дверью.

– Это Дэниел тебя подставил! – выпалила она.

– Сам знаю, – огрызнулся я.

Если бы она не разозлила Дэниела, ничего бы не было. Сунья принялась меня утешать, но я рявкнул: «Отвяжись!» – и рванул со всех ног прочь, хотя там и висело объявление «По коридору не бегать».

Всю дорогу домой я летел как сумасшедший – боялся, что директор позвонит, прежде чем я доберусь до дома. Взмок так, что волосы ко лбу прилипли. Распахнул дверь и весь сжался, как бывает во время салюта, когда ждешь, что сейчас как бабахнет. Но услыхал только храп. У меня даже ноги обмякли от облегчения.

Если папа весь день пил, значит, весь вечер проспит как убитый и я первым успею схватить телефон. А потом притворюсь, что я – это папа, и он никогда не узнает, что директор новой школы считает меня вором. Скажу в трубку низким папиным голосом: «Мой сын заслуживает полного доверия. Его, вне всякого разумения, подставили». А директор скажет: «Приношу свои извинения». А я отвечу: «Не стоит». А он спросит: «Что я могу для вас сделать?» А я скажу: «Возьмите Джеймса в футбольную команду, и мы забудем про этот инцидент».

Когда Джас вернулась домой, я торчал в кухне – подпирал стенку возле телефона. Попробовал прикинуться, будто просто мне нравится упираться затылком в жесткую стену, но Джас не проведешь.

– Что стряслось? – потребовала объяснения она, и я разом выложил всю правду.

Когда я дошел до рассказа про Дэниела, она нахмурилась, а когда рассказал, как я крикнул: «Мужики не носят веночков из маргариток!» – она рассмеялась. Было приятно, что Джас мной гордится, хоть я и соврал.

Директору и в голову не пришло, что беседует он вовсе не с мамой, а с моей пятнадцатилетней сестрой. Как она с ним говорила! Ну просто взрослая мадам. Заявила, что раз у него нет ни одного живого свидетеля, который видел, как я прячу вещи к себе в мешок, она не станет меня наказывать, поскольку это было бы несправедливо. Директор даже заикаться начал – я сам слышал! Тут Джас добавила, что если у него нет стопроцентной уверенности, что меня не подставил кто-то из класса, то оставлять меня после уроков – это вопиющая несправедливость. Директор только в трубку сопел. А Джас напоследок говорит: «Благодарю вас за то, что поставили меня в известность, но я убеждена, что Джеймс невиновен». А директор наконец очухался и ответил: «Спасибо, что уделили мне время, миссис Мэттьюз». А Джас: «Всего наилучшего». И повесила трубку. И мы начали хохотать – остановиться не могли! И пошли ужинать. Уселись перед теликом с тарелками – куриное филе в сухариках и картошка из микроволновки. Джас к своей порции почти не притронулась, так что мне досталось в два раза больше. Она даже испугалась:

– Не съешь ведь столько.

Я и ухом не повел. Я могу съесть больше всех, кого знаю. В пиццериях со шведским столом могу умять тринадцать кусков пиццы, даже пятнадцать, если без корочки.

– Ну ты и обжора, – засмеялась Джас.

А я приложил палец к губам:

– Ш-ш-ш.

Снова показывали рекламу Крупнейшего в Британии конкурса талантов, и эта реклама навела меня на одну мысль.

7

Мотор заглох прямо под нашими окнами. Мама! Я замер – сейчас послышатся шаги по дорожке! – но все-таки заставил себя остаться в постели. Слишком часто я бросался к окну, а мама на моих глазах превращалась то в молочника с бутылками, то в фермера на тракторе, то в соседей, возвращающихся домой с работы. Не могу больше этого видеть! Однако на этот раз машина не просвистела мимо нашего дома. На этот раз машина завернула прямо к нам во двор. Должно быть, мистер Уокер наконец-то дал маме отгул. Я соскочил с кровати, одернул футболку, поплевал на руки и пригладил волосы. Мама ненавидит водить машину и все же проехала тысячу километров, ночью, потому что ужасно соскучилась по мне!

Я рванул к двери, Роджер следом. Уже взявшись за ручку, я услышал, как скрипнула половица. Джас кралась на цыпочках к лестнице и хихикала в свой мобильник.

– Неужели ты здесь! – шептала она.

Я ждал, что сейчас она стукнет мне в дверь и скажет: «Мама приехала», но она прошла мимо моей комнаты и спустилась по лестнице.

Я тоже двинул вниз. Роджер, в восторге от того, что я не сплю посреди ночи, как чокнутый терся о мои ноги, мешался. Я подхватил его на руки, и он заурчал. Прижимая Роджера к груди, я крался за Джас. Даже не заметил, что не дышу. Только в самом низу спохватился, когда в груди заболело. Джас стояла на крыльце, ее силуэт вырисовывался на стекле. Она обхватила маму руками, а та уткнулась ей в плечо.

Бабуля говорит, люди от ревности зеленеют. По-моему, это не так. Зеленый – спокойный цвет. Свежий цвет. Чистый и прохладный, как ментоловая зубная паста. А ревность – красная! Она опаляет вены и выжигает кишки.

Еле переставляя ноги, я дотащился до двери. Роджер извивался, выдираясь у меня из рук, я опустил его на пол, и он кинулся в прихожую. Джас и мама, обнявшись, покачивались, будто танцевали под музыку, которую они слышали, а я – нет. Я приоткрыл щель для писем, в лицо дунуло холодом. И дымом. Трубкой Найджела.

– Ты здесь, – шептала Джас. – Как я рада!

Послышался звук поцелуя, я представил, как мама прижимается губами к щеке Джас. Я припал лицом к щели, но смог различить только фигуру в куртке. Как мне хотелось вцепиться в черную ткань руками! Я ужасно боялся, что мама снова исчезнет.

– Тебе нельзя долго задерживаться. – И Джас тихонько рассмеялась. – Если папа узнает, я – труп. – Снова поцелуйное чмоканье. – Тебе пора.

Я ждал, что она добавит: «Только сначала поздоровайся с Джейми». Не дождался. Замерев, почти не чувствуя, как бьется сердце, я напряженно прислушивался. Джас хотела сохранить маму в тайне!

– Пора, – простонала Джас.

Я распрямился. Мама не может уехать, не взглянув на мою футболку! У меня внутри словно военный оркестр надрывался – в сердце, в голове, в том месте на шее, где – БУМ-БУМ-БУМ – барабанит пульс. Джас прижалась спиной к входной двери.

– Малыш! – пробормотала она, что было довольно странно, но раздумывать над этим было некогда, потому что я уже поворачивал ручку двери…

Джас ввалилась в дом и рухнула на ковер, а я открыл рот, чтобы крикнуть ей: «Предательница!» – и… поперхнулся. Потому что на этот раз мама превратилась не в молочника, не в фермера и не в соседа, возвращающегося с работы. А в парня с зелеными, торчащими во все стороны волосами, в черной кожанке и с пирсингом на губе. Я закрыл рот. Потом снова открыл и снова закрыл.

– Здорово на рыбу смахиваешь, – заметил парень.

– Все лучше, чем на зеленого ежа, – буркнул я.

Вообще-то прикольно сказал. У меня еще никогда так не получалось. Парень расхохотался, его «ха-ха-ха» пахло дымом.

– Я Лео. – И он протянул мне руку, как взрослому.

Я пожал ее с таким видом, будто мне не впервой.

– Джейми, – говорю и не знаю, когда руку отпускать-то? Но он сам отпустил мою ладонь, и она шлепнулась вниз. Я еще долго чувствовал, как ноют пальцы.

Джас наблюдала за нами, сидя на коврике в прихожей. Я так обрадовался, что никакая она не предательница, что у меня рот растянулся до ушей.

– Хитрый проныра! – прошипела Джас.

Без черного грима глаза у нее просто огромные, и она все поглядывала на лестницу – боялась, вдруг папа спустится. Хотя мы оба прекрасно знали, что он дрыхнет у себя в комнате.

Лео помог Джас подняться. Он был высокий и сильный, в общем – классный. Джас доставала ему до подмышки, он обнял ее за плечи.

– Смотри не проболтайся, – прошептала Джас, прижимаясь к Лео.

Я стоял как дурак и не знал, мне-то чего делать. Хорошо, Роджер пришел и потерся о мою ногу. Я схватил кота и крепко обнял.

А эти двое снова принялись целоваться. Я смотрел, смотрел, а потом вспомнил бабулины слова: «Пялиться неприлично». Ну и пошел себе, типа, невелика важность – сестра целуется в прихожей в двенадцать минут первого. Лунный свет заливал кухню, и все было такое странное, бесцветное. Словно я очутился в глазах миссис Фармер. И как только она могла обвинить меня в воровстве! Я в жизни ничего чужого не брал, кроме винограда в супермаркете, куда мы с мамой ходили покупать всякую всячину. Когда она не смотрела, я отрывал от кисти одну виноградину, засовывал в рот и придавливал языком, чтоб мама не заметила, что я жую, и не догадалась.

Роджер выкрутился из моих рук и спрыгнул на пол. Я открыл заднюю дверь и вышел в сад. Трава под ногами была холодной-прехолодной, просто ледяной, воздух пощипывал кожу. Миллионы звезд мерцали, как драгоценные камни в мамином обручальном кольце. Вот клянусь, она его больше не носит. Я задрал голову к небу и выставил средний палец – на тот случай, если Бог смотрит. Не люблю, когда за мной шпионят.

Поблескивая шерстью в лунном свете, Роджер куда-то отправился крадущейся походкой. Может, на мышь решил поохотиться или еще на кого. Я постарался отогнать мысли о темном тельце, оставленном им на крыльце. Подошел к пруду и заглянул в воду, но перед глазами стоял только маленький серый зверек, такой холодный, неподвижный и мертвый. Хорошо, что Розу разорвало на кусочки. Мне было бы ужасно неприятно думать, что она лежит под землей, особенно в такую холодную ночь, как эта.

Раздался всплеск. Я встал на коленки и нагнулся низко-низко, так что ткнулся носом в воду. Там, в глубине, среди плавучих растений и качающихся водорослей, жила золотая рыбка. Ее шелковистая кожица в точности такого же цвета, что и мои волосы. Когда я рисовал нас в альбоме, всегда использовал оранжевый карандаш. Сколько я ни всматривался, ни разу не видел в пруду никакого другого живого существа. Рыбка совсем одна. Я знаю, каково это.

* * *

Во вторник утром папа все-таки встал к завтраку. Он проспал шестнадцать часов, от него несло потом и водочным перегаром. Есть он ничего не стал, только заварил чаю, и я тоже выпил чашку, хотя было не особо вкусно. Джас четыре раза зевнула, изучая свой гороскоп.

– Ты что, не выспалась? – спросил папа, а Джас только пожала плечами и подмигнула мне незаметно.

Я ухмыльнулся в свои шоколадные шарики. А здорово будет, если Лео снова придет.

На улице лило как из ведра. Джас попросила, чтобы папа нас подвез. Тот согласился и, как был в тапочках, подбросил нас до школы. Я боялся, вдруг он увидит Сунью, но все прятались под зонтиками или под капюшонами, так что было не разобрать, кто есть кто. Я выскочил из машины, а Джас сунула мне дождевик и велела надеть, чтобы не промокнуть. Сказала:

– Будешь сидеть весь день в мокрой футболке – простудишься.

В кои веки я не опоздал. Вошел в класс, а там даже еще миссис Фармер нет. Сунья сидела за нашим столом и рисовала. Всю левую руку перепачкала фломастерами и даже кончик носа. Мне хотелось поговорить с ней, но папа довез меня до школы и сказал: «Удачи!» Он так старается, а я буду болтать с мусульманкой? Нечестно.

Сперва был только шепот. Потом все больше голосов стали повторять хором громче, громче: «Вор. Вор. Ворворвор». Дэниел стоял в центре класса и дирижировал, а они еще стучали кулаками по столам. Я бросил взгляд на Сунью, мысленно умоляя вступиться за меня. Красный фломастер двигался вперед-назад, вперед-назад. Она даже головы не подняла.

Тут в класс вошла миссис Фармер. Скандирование мгновенно прекратилось, но она должна была слышать его из коридора. Я ждал, что сейчас миссис Фармер устроит им разнос, а она только глянула на меня, будто так мне и надо. Спросила, кто принесет журнал, и первой взлетела рука Дэниела. Она ему улыбнулась, а у того щеки раздулись как шары. Ангел Дэниела перескочил на облако № 6.

На перемене дождь так припустил, что нам пришлось торчать в школе. Пять минут я просидел на толчке, три минуты разглядывал выставку рисунков в коридоре и четыре минуты изображал головную боль. Школьная медсестра приложила мне ко лбу мокрое бумажное полотенце и отправила в класс. Миссис Фармер вернулась из учительской почти сразу после меня. Скандирование уже началось, хотя разойтись как следует не успело.

В окна перестало барабанить на истории. Ливень сменился нудным мелким дождиком. Я старался сосредоточиться на викторианцах, но ничего не получалось, и, по словам миссис Фармер, я написал не лучшую работу. Я хотел написать про трубочиста, но дальше трех предложений дело не пошло, потому что я все думал: если на большой перемене нас выпустят на улицу, мне наверняка накостыляют.

В конце урока в класс вошла толстая тетка из столовой, ее вечный свисток был при ней, она объявила:

– Можете выйти на площадку.

Все, кроме меня, закричали «ура».

Я вышел на улицу, и тут началось. Они подскочили, обступили меня со всех сторон. И я вдруг понял, почему бабуля говорит, что круг бывает порочным. Я пытался протолкаться сквозь толпу, но очередная пара рук всякий раз отпихивала меня назад. Они топали. Они хлопали. И громче прежнего выкрикивали обидное слово. Я поискал глазами толстуху из столовой. Та стояла на другом конце площадки и ругалась на каких-то мальчишек за то, что те носятся по мокрой траве. Я поискал Сунью и увидел, как белый платок мелькнул на лестнице и скрылся в дверях школы.

Я зажал уши. Зажмурил глаза. Футболка вдруг стала жутко велика мне, рукава так и трепыхались на ветру. Я больше не был храбрецом. И Человеком-пауком я не был. Хорошо, что мама не видела меня сейчас.

Райану первому надоело. Он пнул меня в ногу и процедил:

– Мы с тобой еще встретимся, гнусяра.

И пошел прочь, за ним потянулись остальные. Через десять секунд не осталось никого, кроме Дэниела.

– Все тебя ненавидят, – сказал он. Я глядел на свои башмаки. Он со всей силы наступил мне на ногу, плюнул в лицо и прошипел: – Убирайся из нашей школы в свой Лондон!

Если бы я мог! Если бы я только мог уехать прямо сейчас, сию минуту, если бы я был уверен, что мама мне обрадуется…

– Убирайся в свой Лондон!

Как будто это так просто. Как будто меня там кто-то ждет… Тут какая-то девчонка с косичками потянула Дэниела за рукав.

– Тебя миссис Фармер зовет, – сказала она, облизывая розовый леденец на палочке.

– Зачем это? – удивился Дэниел.

– Не сказала.

Дэниел пожал плечами и ушел. Я отер слюни с лица. Все, конец. Сел на скамейку и постарался унять дрожь. Дэниел спросил у толстухи со свистком, можно ли ему пройти в школу. Та кивнула. Я видел, как он поднялся по лестнице и исчез за дверью.

После обеда миссис Фармер велела нам рассесться на ковре. У меня все тело болело, но я постарался не подать виду. Сунья уселась последней, ее глаза сияли даже ярче обычного. Я пристроился с краешку, но она перелезла через все ноги и плюхнулась рядом со мной. И ухмыльнулась, только я не понял, чему она радуется. Четыре волоска выбились у нее из-под платка, и она накручивала их на красный от фломастера палец.

На белой доске-экране маячили какие-то математические головоломки. Я исподтишка глянул на Дэниела. Сидит как ни в чем не бывало. Значит, не попало ему от миссис Фармер. Мейзи протараторила ответ на заковыристую головоломку, и миссис Фармер шагнула к стенду с ангелами. Красный палец Суньи замер. Она даже дыхание затаила.

– Отличная работа, Мейзи, – сказала миссис Фармер, потянувшись к ее ангелу. – Ты еще на шаг ближе к… – И миссис Фармер поперхнулась. Все так и подскочили. Рука ее застыла в воздухе, челюсть отвисла, взгляд прилип к стене.

В левом нижнем углу стенда краснели две большие буквы: АД. А рядом – нарисованный дьявол с аккуратной подписью: миссис Фармер.

– Кто это сделал? – еле слышно прошелестела миссис Фармер.

Она как завороженная таращилась на дьявола. Да и я тоже. Он был такой классный! Рогатый, глазки злобные, а хвост крючком. И весь красный, за исключением черного пятнышка на остром подбородке, подозрительно похожего на бородавку.

Все молчали. Миссис Фармер выскочила из класса. Не прошло и двух минут, как она вернулась в обществе столовской толстухи и директора, такого пижонистого, в черном костюме, блестящих ботинках и при шелковом галстуке.

– Это могло произойти на большой перемене, – сказала миссис Фармер, оглушительно высморкавшись.

– Кто-нибудь покидал площадку? – многозначительно глянув в мою сторону, спросил директор.

Столовская толстуха схватилась за свои бусы и обвела нас внимательным взглядом. У Суньи чуть заметно дрогнули руки. Толстуха удовлетворенно кивнула:

– Вот он, господин директор. – И ткнула пальцем в Дэниела.

– Пойдемте со мной, молодой человек, – вздохнул директор.

Дэниел не двинулся с места.

– Меня миссис Фармер вызвала, – промямлил он. – Потому я и пошел в школу.

Директор вопросительно взглянул на миссис Фармер. Она покачала головой.

– Спросите у него! – сорвался в крик Дэниел, махнув рукой в мою сторону. – Джейми был там, он все слышал!

Легко-легко, почти незаметно Сунья пихнула меня локтем, но я и так сообразил. В голосе Дэниела звенела мольба. Ему было страшно. Он явно перетрусил.

– Скажи им, Джейми! Скажи про ту девчонку с косичками!

Я посмотрел ему в глаза:

– Прости, Дэниел, я не понимаю, о чем ты говоришь.

От расстройства миссис Фармер не могла продолжать уроки, поэтому оставшееся время столовская толстуха читала нам сказки. Когда прозвенел последний звонок, все разом сорвались с мест. Все, кроме Суньи. Мне хотелось что-нибудь сказать ей, только я не знал, с чего начать. Поэтому просто открыл пенал и аккуратно уложил все карандаши грифелем в одну сторону. А когда никаких дел больше не осталось, поднял голову. Сунья наблюдала за мной, посасывая розовый леденец на палочке. В точности такой же, какой лизала та девчонка с косичками.

– Подкуп. – Сунья дернула плечом, мол, подумаешь, ничего особенного.

А ведь это был самолучший, крутейший план во всем мире, а может, и во всей Вселенной, которая, по словам миссис Фармер, расширяется и расширяется без остановки!

Я кивнул, голова у меня шла кругом. Было и страшновато, и под ложечкой сосало, как будто я собирался кататься на «американских горках». Сунья вытащила из кармана два изолентовых кольца. Одно с коричневым камушком посередине, другое – с белым. И шагнула ко мне. Глаза ее светили мне в лицо, словно два прожектора. С очень серьезным видом Сунья надела себе на средний палец коричневое кольцо, а белое протянула мне. Я замешкался на одну малюсенькую секундочку, а потом сунул палец в кольцо.

8

Листья плавают в лужах, как дохлые золотые рыбки. А зеленые горы побурели, стали багровыми, будто им синяков наставили. Я люблю осень. Лето, по-моему, слишком уж нарядное. И слишком веселое. Колышутся на ветру цветы, чирикают птицы – словно природа устроила грандиозный праздник. Осень лучше. Все вокруг чуть привяло, поскучнело, и ты уже не чувствуешь себя чужим на празднике.

Конец октября – чуть ли не самое мое любимое время в году. А из всех праздников – ну, там, Рождество, Пасха – я больше всего люблю Хэллоуин. Обожаю напяливать на себя маскарадные костюмы и выпрашивать конфеты, а уж по части всяких приколов я чемпион! Когда я был маленьким, мама не разрешала мне покупать готовые приколы, поэтому я придумывал свои собственные. Она говорила: «Все тебя и так будут угощать, и никто не захочет никаких проделок». А это оказалась неправда. Никогда еще мама меня так не обманывала. Если не считать того раза, насчет папы. В третью годовщину Розиной смерти папа здорово напился и начал цепляться к маме. Все из-за того же – Трафальгарская площадь и голуби, и, мол, если бы она была построже, то ничего бы и не случилось… Мама рисовала на кухне, только краски путала, потому что в глазах у нее стояли слезы. Сердце, например, выкрасила в черный-пречерный цвет. Я сказал:

– Так не бывает. – Взял кисточку и обвел сердце ярко-алым. А потом спросил: – Вы с папой хотите разойтись?

Мама шмыгнула носом и пробормотала:

– Мы и так уже разошлись.

Я бросил кисточку в раковину.

– Это значит – нет, не хотите? – переспросил я на всякий случай, для верности.

Мама чуть помедлила и кивнула. Вот и выходит, что она меня обманула. А с Хэллоуином получилось еще обиднее, потому что я не подготовился и в результате лоханулся.

Когда тот злющий сосед, у которого бульдог, хмыкнул: «Проделка!» – я страшно растерялся. Он рявкнул: «Ты что, оглох?» Я покачал головой. А он: «Ну так давай, показывай свою проделку!» Тогда я попросил его закрыть глаза и попросту ущипнул за руку. Сосед пробурчал слово на букву «б», и я убежал, а бульдог лаял мне в спину. В тот год я больше уже никуда не ходил – боялся, вдруг будет то же самое. Зато на следующий год запасся собственными приколами – очень уж не хотелось снова остаться без конфет.

Но нынешний Хэллоуин должен быть необыкновенным. У Суньи воображение богаче, чем у Вилли Вонки[3], а лучшего придумщика, по-моему, и на свете нет. Я все никак не могу забыть ее фокус с дьяволом. Никто ведь так и не догадался, что это она обтяпала, а Дэниела на три дня исключили из школы. Его ангела со стенда сняли и вышвырнули в мусорную корзину.

Я понятия не имел, что мусульмане тоже празднуют Хэллоуин, и сказал Сунье:

– Я думал, это христианский праздник.

Она так и покатилась со смеху, а Сунья уж если начнет смеяться, то остановиться уже не может. Хохочет и хохочет. И ты сам начинаешь хохотать вместе с ней. Так мы сидели на нашей скамейке на площадке и помирали со смеху. А что тут было смешного – сам не пойму. Она сказала:

– Хэллоуин – это британская традиция, и христиане тут ни при чем.

Я чуть было не ляпнул: «Почему же ты его празднуешь?» – да вовремя спохватился. Все время забываю, что Сунья родилась в Англии.

* * *

– Вот мы с тобой и встретились, Человек-паук, – сказала Сунья.

А я ответил:

– Сколько человек ты сегодня спасла, Чудо-девушка?

Она сделала вид, что считает по пальцам.

– Девятьсот тридцать семь, – и пожала плечами, – скучноватый выдался денек. – Мы оба фыркнули. – Ну а ты, Человек-паук?

Я почесал в затылке:

– Восемьсот тринадцать. Но я поздновато взялся за дело, да и закончил рано.

Мы громко расхохотались. Мы так дурачились каждый божий день, и нам не надоедало.

Странновато было видеть Сунью не в классе и не на школьном дворе. Она сидела под каштаном, на коленях у нее лежал пластиковый пакет, а сбоку – белая простыня. Я не сразу сел рядом, сначала внимательно оглядел местность. Оранжевые листья на деревьях пожухли и сморщились, как кожа у стариков, когда они засидятся на солнышке. Папа сейчас в магазине, пошел за выпивкой. Этот лес совсем в другой стороне, но у меня все равно душа была не на месте.

Я вообще только в последнюю минуту решил пойти. Одно дело дружить с мусульманкой в школе и совсем другое – встречаться с ней в выходные. Сунья позвала меня на «конфетную охоту», и я согласился, начисто забыв про папу. Думал только про то, сколько конфет мы раздобудем, и какие шутки сыграем, и насколько это будет веселее, чем все прежние Хэллоуины в Лондоне, потому что на этот раз я буду не один. А утром стащил несколько бинтов, чтобы смастерить костюм мумии, и мне вдруг стало совестно. Мы ели хлопья перед телевизором. Показывали новости, и у дикторши кожа была того же цвета, что у Суньи. Папа буркнул:

– Черномазая! Эти проклятые пакистанцы уже до Би-би-си добрались.

А что в этом плохого?

– Может, она вовсе и не из Пакистана, – невольно вырвалось у меня.

У Джас брови полезли на лоб, под самую розовую челку. Папа переключил канал. Там шел мультик.

– Что ты сказал? – тихо спросил он, а у самого даже костяшки побелели, так он сжал пульт.

– Ничего, – ответил я.

Папа кивнул:

– Я так и думал. – И бросил взгляд на урну.

Когда Сунья накинула на голову простыню, у меня отлегло от сердца. Она вырезала две круглые дырки для глаз и одну длинную, как сосиска, для рта, но в прорезях совсем не было видно, какого цвета у нее кожа.

– Классный костюмчик, – сказал я, а она ответила:

– У тебя тоже.

Ну, положим, мой выглядел диковато, потому что бинтов мне не хватило и пришлось взять розовую туалетную бумагу.

– Только бы дождь не пошел, – сказал я.

Сунья хихикнула:

– А то тебя смоет!

За три часа мы обошли все до единого дома в округе и набили конфетами два большущих пакета. А потом устроились под каштаном, чтобы все это слопать. Кругом было черным-черно, только небо сверкало миллионами звезд. Они походили на крошечные свечки, и на одну секунду мне подумалось, что они зажглись специально для нас с Суньей, ради нашего волшебного пикника. Мы столько смеялись, что у меня бока заболели. Наверное, это был лучший день в моей жизни. Я так и хотел сказать Сунье, но побоялся – еще подумает, что я нюня. Поэтому сказал только:

– Тот дядька…

И мы снова зашлись от хохота. Он последний потребовал проделку, и я вытащил из-за спины водяной пистолет. Дядька пригнулся, а ничего не было! Сунья называет это отвлекающим маневром. То есть мой пистолет отвлек его от настоящей проделки – это когда Сунья швырнула в дом бомбу-вонючку. Но дядька-то ничего не заметил, потому что зажмурился в ожидании воды! Тогда Сунья крикнула: «Попался!» И дядька захлопнул дверь у нас перед носом. Только мы не ушли, мы подкрались к окну и заглянули в холл. Дядька сел на диван. Через минуту он наморщил нос. Через десять секунд откинул назад голову и принюхался. А еще через десять принялся изучать подметки башмаков. Решил небось, что вляпался в собачьи какашки. Сунья зажала мне рукой рот, потому что я слишком громко прыснул. Пальцы у нее были ледяными, но мои губы словно обожгло.

– Почему ты ходишь в этом? – прошамкала Сунья с набитым конфетами ртом.

– Потому что я мумия, а мумии с ног до головы забинтованные, но у меня бинты кончились, вот и пришлось…

Она покачала головой.

– Я не про обмотки твои, – она ткнула в туалетную бумагу, – а про это. – Сунья коснулась моей футболки с пауком.

– Я же супергерой! Я сражаюсь с преступниками.

Она вздохнула, от нее пахло газировкой. Сквозь дырки в простыне на меня смотрели блестящие-блестящие глаза, они были ярче, чем все звезды на небе.

– Нет, правда, почему ты в ней ходишь? – Она подтянула колени к груди, положила на них подбородок и принялась лизать леденец на палочке. Медленно-медленно, как будто времени у нее целая куча и она готова слушать меня сколько угодно.

Я открыл рот, и… ничего не получилось.

Когда мы уезжали из Лондона, папа битый час пытался протолкать свой шкаф в дверь спальни. Клал его на бок, перекувыркивал вверх ногами, наклонял то в одну сторону, то в другую – шкаф не пролезал. Слова «мама», «шашни», «папа», «пьянство» – они как тот шкаф, слишком большие, не пролезают. Как ни старался, я не мог пропихнуть их между зубами.

От леденца уже почти ничего не осталось, когда я наконец выдавил:

– Просто мне эта футболка нравится, вот и все. А ты почему носишь эту штуковину на голове? – спросил я, чтобы поменять тему.

– Хиджаб, – сказала Сунья.

– Хи… что?

– Хиджаб. Так это называется.

Я повторил слово несколько раз. Классно оно звучало. А потом мне вдруг взбрело в голову: что бы сказал папа, если б увидел, как я сижу с мусульманкой, переодетой привидением, и слушаю мусульманские слова? И я даже знал, что он скажет. Мало того – я буквально видел, как он это скажет, видел его сморщившееся лицо, полные слез глаза, урну в дрожащих руках.

Я встал. Меня уже тошнило от конфет. В пакете их еще навалом осталось – я съел только четвертую часть, – но я шмякнул пакет Сунье на колени:

– Забирай, я пошел домой. – И, нога за ногу, прочь, срывая с себя бинты и туалетную бумагу.

С одной стороны, мне больше не хотелось дружить с Суньей, а с другой – ужасно хотелось, чтобы она меня догнала и спросила: «Ты чего?» Я доплелся до поворота. Еще пять шагов – и я скроюсь из виду. Стараясь не оглядываться, приостановился, но моя собственная шея меня не слушалась – взяла и, сам не пойму как, повернулась назад. А сзади Сунья – бежит за мной вприпрыжку.

– Ты что, боишься, Человек-паук? – спросила она. – Супергерои так не удирают.

Стоило Сунье со мной поравняться, как я ускорил шаг, будто хотел обогнать ее. На самом деле я и хотел и не хотел этого.

– Ничего я не боюсь, – буркнул я. – Просто опаздываю. Папа сказал, чтоб я был дома к восьми.

Она сунула мне в руки пакет:

– Эх ты, врун несчастный! Давай меняться – твою кока-колу на мою шоколадную мышь?

Из-за поворота ударил свет фар. Я узнал машину. Схватил Сунью за руку. Спрятаться! Где бы спрятаться? Папа уже тормозит. Сердце стучало как бешеное. Вокруг ни домов, ни заборов. Укрыться негде!

– Ты что? – удивилась Сунья.

Я хотел крикнуть: БЕГИ! Но было уже поздно: скрипнули тормоза, с жужжанием опустилось стекло, и машина остановилась прямо рядом с нами. Папа высунулся в окно и уставился на нас. Я отпустил руку Суньи.

– Конфеты или проделка? – Я вытянул руки, как зомби, состроил рожу, как у мертвеца, и забубнил гробовым голосом: – Конфеты-или-проделка-конфеты-или-проделка-конфеты-или-проделка…

Во что бы то ни стало надо было отвлечь папино внимание! Сунья еще не успела скинуть свою простыню, если папа не станет приглядываться, он, может, и не заметит, что привидение – мусульманка.

– Кто это с тобой? – буркнул папа.

Я и глазом не успел моргнуть, тем более придумать какое-нибудь английское имя, а Сунья уже отозвалась:

– Я Сунья.

И папа вдруг улыбнулся!

– Очень приятно, – ответил он. От него пахло пивом. – Вы с Джеймсом учитесь в одной школе?

Сунья затараторила:

– Мы учимся в одном классе, и сидим за одним столом, и у нас все общее – и конфеты, и секреты!

Папа удивленно шевельнул бровями, но по лицу было видно, что он доволен.

– Надеюсь, ты тоже славно потрудилась, – пошутил он.

Сунья засмеялась и сказала:

– Само собой, мистер Мэттьюз!

А я таращился, таращился на папу, который улыбнулся мусульманке и предложил подвезти ее домой.

Мы пристегнули ремни. Мой ремень так меня зажал, даже жарко стало. Если родители Суньи во дворе, или если у них отдернуты шторы, или если они выбегут на улицу сказать спасибо, папа увидит их смуглую кожу и взбесится. Машина виляла по дороге, и я все думал про те ролики по телевизору – про вождение в нетрезвом состоянии. Там в конце все всегда умирают. У меня на душе кошки скребли: зачем только я разрешил Сунье сесть в машину, когда папа явно перебрал лишнего. А Сунья преспокойненько жевала конфеты и болтала без умолку. Я по голосу слышал, что она улыбается, как будто у каждого ее слова была радостная мордашка. Она говорила, что всю свою жизнь живет в Озерном крае, что папа у нее доктор, а мама ветеринар, что у нее два брата – один заканчивает школу, а другой учится в Оксфорде.

– Толковая семья, – уважительно отозвался папа.

– Вон тот дом справа, – показала Сунья, и мы притормозили у больших ворот.

За шторами горел свет, но на улице никого не было.

– Спасибо, что подвезли, – сказала Сунья, выскакивая из машины и размахивая своим пакетом. А я только и видел, что ее смуглые пальцы, и молился, как никогда горячо, чтобы папа не заметил.

Но он улыбнулся и сказал:

– Всегда пожалуйста, милая.

И Сунья убежала в развевающейся на ветру белой простыне.

Папа развернулся и поехал в обратную сторону. А я смотрел в заднее стекло и видел, как Сунья скрылась в воротах. Папа глянул на меня в зеркало заднего обзора:

– Она что, твоя подружка?

Я покраснел и сказал:

– Еще чего.

А папа засмеялся:

– А было бы здорово, сынок. По-моему, Соня хорошая девочка.

И мне вдруг захотелось заорать во все горло: ЕЕ ЗОВУТ СУНЬЯ, И ОНА МУСУЛЬМАНКА! Просто чтоб услышать, что он на это скажет. Я ведь отлично понимал: если бы папа увидел Сунью в хиджабе, а не в дурацкой простыне, он бы не счел ее хорошей девочкой. Ни за что на свете.

9

Сегодня утром мы занимались в библиотеке. Я взял книжку про викторианцев. Там говорилось, что в старые времена женщины сидели дома и воспитывали детей, а на работу не ходили и никогда не бросали своих мужей, потому что получить развод было трудно и очень дорого. Я как раз подумал: вот было бы здорово жить в Викторианскую эпоху, и тут у меня на спине оказалась чья-то рука. Я был уверен, что это Дэниел, и как заору: «Миссис Фармер!» – хотя там была табличка «Ш-ш-ш! Это библиотека».

А она спрашивает:

– В чем дело?

Я говорю:

– Он щиплется!

Но рука была директорская. Директор хмыкнул и вытолкал меня в коридор, а миссис Фармер пробурчала вслед:

– Пора бы научиться уважать старших, молодой человек.

Директор воззрился на меня сверху вниз, я мог заглянуть ему прямо в ноздри. Как, интересно, он дышит через такие заросли?

– Какие-нибудь дела на завтра есть? – спросил он.

Я говорю:

– Нет.

А он:

– Теперь есть. В футбольной команде освободилось одно место. Грэг Джексон получил травму.

Джас сказала, что умрет, но придет. Она полагает, что победный гол забью именно я. Во-первых, гороскоп на эту неделю у меня самый что ни на есть положительный, а во-вторых, мои волшебные бутсы сделают меня таким же ловким, как Уэйн Руни. Я спросил папу, придет ли он, а он в ответ рыгнул. Не знаю, это «да» или «нет»?

Отбор в футбольную команду прошел месяц назад. Я старался изо всех сил, но до мяча почти ни разу не добрался. Я играл полузащитником на левом крае, а потом в центре. Не так чтобы очень, но, по-моему, сносно. Накануне того дня, когда должны были объявить состав команды, я всю ночь крутился в постели, словно под простыню ко мне залезла сотня ежиков. К утру мне уже казалось, что у каждого ежика завелось еще по десятку шустрых детишек. Директор сказал, что список команды будет вывешен возле его кабинета на большой перемене. Значит, еще целых два урока ждать. На английском мы писали стихи на тему «Моя прекрасная семья». Кроме рифмы «прах – страх» мне ничего в голову не лезло, а так как миссис Фармер считала Розу живой, я и этого не мог использовать. На математике мы занимались дробями. Обычно у меня с ними все в порядке, но ежики в башке опять начали свою чехарду и распугали все мысли.

Миссис Фармер объявила:

– Можете идти на улицу, только оденьтесь.

Дэниел и Райан дунули на площадку, даже не удосужившись взглянуть на список. А чего им? В прошлом сезоне из всех пятых классов только их двоих и выбрали. Мне не хотелось, чтоб все видели, что я смотрю. Я пошел в библиотеку и взял с полки первую попавшуюся книгу, а сам не мог отвести глаз от листка бумаги на доске объявлений. Одиннадцать имен значились на нем, а в самом низу – три запасных. Я подобрался ближе, насвистывая то, что пришло на ум. А пришла мелодия «Ты – мои крылья», потому как в эти выходные папа без конца крутил ее по дороге к морю.

Имена были написаны жуткими каракулями, не прочтешь. Я подступил еще на шаг. Теперь можно было разобрать большие буквы в начале имен. Там было два «Д». На негнущихся ногах я двинулся вперед, все еще вытянув губы трубочкой, хотя уже не свистел. Прочитал седьмое имя. Джеймс.

Джеймс. Джеймс Мэттьюз. Пятый класс. Я даже не запасной!

Я как угорелый помчался на площадку. Ногой отшвырнул дверь, кубарем скатился по ступенькам, лихо завернул за угол и со всего маху врезался в Сунью. Библиотечная книжка взвилась в воздух и шлепнулась на песок. Сунья подняла ее, взглянула на обложку. Там крупными черными буквами значилось: «Чудо моей жизни: книга про яйцеклетки и сперматозоиды, про роды и новорожденных». Сунья прыснула со смеху. Я выхватил у нее книжку.

Вечером мы с Роджером устроились на подоконнике и я все ему прочитал про чудо моей жизни. Они там рассусоливали про то, какой я особенный и неповторимый, потому что был только один шанс из миллиона триллионов, что я стану самим собой. Если б тот самый папин сперматозоид не встретился с той самой маминой яйцеклеткой в то самое мгновение времени, я был бы не я, а кто-то другой. И это называется чудо? Скорее уж невезение.

* * *

– Да не будешь ты выглядеть дураком! – Сунья застукала меня перед раздевалкой. Я стоял и трясся от страха, не в силах заставить себя открыть дверь. – Ты же Человек-паук!

Я хотел было возразить, что Человек-паук не занимается спортом, но промолчал. Она же от души пыталась меня ободрить.

– И потом, у тебя волшебное кольцо.

Я взглянул на изоленту, обмотанную вокруг среднего пальца, тронул белый камушек.

– Ты отлично справишься, – улыбнулась Сунья.

Я глубоко вдохнул и толкнул дверь.

До того как его исключили на три дня, капитаном был Дэниел. Теперь он с черной завистью наблюдал, как директор обсуждает с Райаном тактику предстоящего матча. А Райан стоял, важно сложив руки, и кивал как заведенный. Мяч лежал возле его ног, словно он так с ним и родился. Дэниел сидел на лавке; лицо злое, правая нога дергается. Увидел меня и покачал головой: мол, как это меня пропустили в раздевалку, не говоря уж о команде. Я и бровью не повел, открыл мешок для физкультуры и вытащил трусы.

На полу стопкой лежали спортивные рубашки, я выбрал себе с длинными рукавами, чтоб прикрыть свою футболку с пауком.

Директор велел нам встать в кружок, два мальчика с двух сторон положили мне руки на плечи. Я даже губу закусил, чтоб не расплыться в улыбке.

– Это самая важная игра нынешнего спортивного сезона, – начал директор, и все смолкли. Аж дыхание затаили. И глаз не сводили с директора. – Если сегодня мы одолеем Грасмир, то выйдем на первое место. (Я обвел глазами команду, и у меня даже сердце заныло, так захотелось победить.) Некоторые игроки основного состава отсутствуют, но мы должны сделать все от нас зависящее вместе с нашими запасными, – продолжал директор, а меня вдруг жутко заинтересовал пол, и я принялся его разглядывать. Директор что-то еще говорил, не помню что.

Родители, бабушки и дедушки собрались у края поля. Среди множества русых, черных и рыжих голов в глаза бросались три головы: одна розовая, одна зеленая и одна в желтом хиджабе. Пока мы поджидали другую команду, я старался держаться как бывалый спортсмен: помахал руками, попрыгал на месте (ноги в стороны, руки вверх), пробежался взад-вперед по левому краю, даже сделал вид, будто веду мяч, хотя никакого мяча у меня не было.

Наконец прибыла команда Грасмир. Судья скомандовал:

– Капитаны в центр поля.

Райан шагнул вперед, а Дэниел от зависти стал пунцовым.

– Орел, – сказал Райан.

– Нет, решка, – покачал головой судья.

Значит, вводить мяч в игру будет другая команда. Раздался свисток, и начался мой первый футбольный матч, где я не был вратарем.

Первые три раза, когда я получил мяч, у меня его сразу отобрали. Парень, который меня прикрывал, выглядел на все тринадцать – у него даже имелся пушок над верхней губой и кадык такой величины, что его следовало бы назвать не адамовым яблоком, а адамовой дыней. Сильный парень, упрямый, и от него пахло дезодорантом, как от взрослого. Через пять минут у меня все ноги были в грязи, колено, по которому меня лягнули, саднило, пальцы в тесных бутсах онемели, но в жизни еще я не был так счастлив! Мой защитник был крупным, но неповоротливым, я с легкостью его обходил.

Я ужасно старался, старался как никогда! И очень надеялся, что Джас, Лео и Сунья оценят. А папа, интересно, здесь? Ему нравится, как я играю? Каждый раз, когда я шел с мячом, в голове у меня рокотал голос комментатора:

– Блестящая передача Джейми Мэттьюза во вратарскую площадку… Мэттьюз обходит одного защитника, затем другого, третьего… В первом тайме отличился дебютант команды Мэттьюз.

После сорока пяти минут мы проигрывали один-ноль. Наш вратарь пропустил за шиворот. Дэниел обозвал его недоноском, который и мяча-то в руках не держал. Райан заржал, а я нет. По себе знаю, каково это – быть вратарем проигрывающей команды. Нам раздали дольки апельсина – просто объедение! Правда, руки стали липкими. Потом начался второй тайм.

Шансов у нас было хоть отбавляй, и все же мы никак не могли отправить мяч в сетку. Дэниел угодил в штангу. Райан с углового головой засадил в перекладину. Время шло, ощущение паники у меня внутри росло, раздувалось, словно воздушный шар. И тут парень по имени Фрейзер нарушил правила перед штрафной. Судья объявил:

– Штрафной удар.

Дэниел собрался пробить, но Райан сказал:

– Нет, я сам.

И забил мяч в верхний правый угол!

Он вскинул руки над головой и побежал к болельщикам, и все остальные припустились за ним. Я тоже. Только, когда я добежал, ликование уже закончилось, и мне пришлось со всех ног мчаться назад на левый край, пока Грасмир не ввел мяч в игру.

Я совсем выдохся, но как-то еще держался. Ноги кололо точно иглами, но я не сдавался, ни на одну секунду не сдавался. Директор носился взад-вперед по краю поля – все свои сверкающие ботинки вывозил в грязи – и все время что-то кричал, только я не слышал ничего. Наверно, мне вся кровь бросилась в голову, а в ушах шумело, как если поднести раковину. Судья взглянул на секундомер, до финального свистка оставалась всего одна минута. И вдруг я получаю мяч! Обхожу защитника. Добираюсь до штрафной площадки, а мяч все еще у меня. Иду вперед и все еще владею мячом. И остается только вратарь. Голос комментатора, напряженный такой, произносит:

– Джейми Мэттьюз имеет шанс добыть победу для своей команды!

Я подумал о маме, о папе, о Джас и о Сунье и со всей силой, на какую только был способен, саданул по мячу левой ногой.

Дальше все было, как в замедленном кино. Вратарь подпрыгнул. Его левая нога взлетела над землей. Руки вытянулись. Сетка вздрогнула. Лес рук взмыл над толпой зрителей. Мяч в воротах.

Мяч в воротах! Я смотрел на него и боялся моргнуть – вдруг это лишь сон, вдруг я сейчас проснусь. Шум в ушах пропал, я слышал крики, и аплодисменты, и радостные возгласы. И что самое замечательное – все это было для меня! Ни с того ни с сего припомнилась книжка, которую я случайно взял в библиотеке, – да, я ощущал себя особенным и неповторимым. Не то чтобы чудом, но где-то рядом. Сотня рук схватила меня и повалила на землю. Надо мной образовалась куча мала из членов команды. И хотя я лежал, уткнувшись лицом прямо в грязь, и весь до нитки промок, я нисколечко не возражал. В эту минуту я бы не хотел оказаться нигде в мире, кроме как на школьном стадионе, едва живым, придавленным десятью орущими мальчишками.

Девятью орущими мальчишками. Дэниел не принимал участия в общей кутерьме. До меня это дошло, только когда я поднялся на ноги и судья свистнул в свисток. Дэниел стоял в одиночестве в центре поля и даже не радовался нашей победе.

Сунья выкрикивала мое имя и прижимала к губам свое кольцо. Я поискал глазами папу и тоже поцеловал свое кольцо. Сунья помахала мне и убежала, а воздушный шар у меня внутри раздулся еще больше, это было приятное ощущение – как будто лежишь на воде в нарукавниках или на матрасе и млеешь. Плечи у меня сами собой расправились, грудь выпятилась, и футболка с пауком вдруг стала мне впору.

Ко всем мальчишкам уже подошли их мамы и папы, и я на миг растерялся. Я по-прежнему улыбался во весь рот, но щеки вдруг заныли, губы одеревенели, а язык сделался сухим, как песок. Но я продолжал улыбаться, чтобы ничто не испортило этого мгновения. Даже папино рыганье, означавшее «нет», как теперь стало ясно. Джас с Лео расцепились (разумеется, они целовались) и помахали мне. И я рванул к ним. Джас трещала без умолку про то, какой я герой, даже круче, чем Уэйн Руни, а Лео протянул мне руку, и теперь-то я знал, что с ней делать.

– Неплохой удар для рыбки, – ухмыльнулся он.

А я ответил:

– Да уж получше, чем у ежа.

И он расхохотался, безо всякого притворства, как любят делать взрослые, и его смех отблескивал серебром из-за гвоздиков в губах и на языке.

Все вокруг таращились на розовые волосы Джас и зеленые шипы Лео, на их черную-пречерную одежду и белые-пребелые лица. Тогда я тоже стал разглядывать этих любопытных, в упор на них смотрел, пока они не отвернулись. А я показался себе грозным и храбрым, готовым даже сразиться с Зеленым гоблином из «Человека-паука», появись он сейчас на поле.

– До вечера, – сказала Джас.

– Ну, бывай, шкет. Пересечемся, – кивнул Лео.

И я остался один. Я раскрыл глаза широко-широко, чтобы во всех подробностях вобрать в себя лучший день моей жизни. Я видел свои перемазанные землей коленки, видел развевающиеся на ветру сетки ворот, видел опущенные плечи защитника, которого я обыграл. Все из-за меня! Я исподтишка улыбнулся льву в небе и – вот провалиться мне на этом месте! – услышал, как он рыкнул в ответ.

– Отменно сыграно, – сказал директор и сжал мне плечо. Потом потрепал меня по волосам и добавил: – Потрясающий гол!

Я был на седьмом небе и подумал, что большего счастья, наверно, просто не бывает. Но тут я вошел в раздевалку, и все ребята (кроме Дэниела) заулыбались и закричали наперебой: «Потрясный удар», «Отличная игра», «Не знал, что у тебя такая классная левая нога». Вратарь даже выкрикнул:

– Джейми Мэттьюз – лучший игрок матча!

Потому что благодаря моему голу все забыли про его ошибку и больше не говорили, что у него руки не из того места растут. Кое-кто поддержал вратаря, а Дэниел фыркнул и выскочил из раздевалки. Я решил, что он пошел домой, но, когда его кулак влепился в мою физиономию, понял, что ошибся.

Это случилось на тихой дороге, шагах в восьмистах от школы. Вокруг не было ни души. Должно быть, Дэниел дождался меня у раздевалки и пошел следом. А я и не слышал, как он крадется за мной, потому что мысленно разговаривал с мамой – рассказывал про игру и утешал: «Не плачь, мам. Вот увидишь, в следующий раз мистер Уокер тебя отпустит».

Кто-то хлопнул меня по плечу, я обернулся и увидел кулак. От удара у меня искры из глаз посыпались. Я схватился за голову руками, но получил удар ногой в живот и упал на землю. Удары посыпались один за другим – по ногам, по рукам, по ребрам. Во рту появился какой-то металлический привкус – кровь, что ли?

Я перевернулся, чтобы прикрыть живот, и Дэниел стал молотить меня по спине. Потом вцепился в волосы и принялся их драть. Весь тротуар забрызгало кровью.

– Это тебе за то, что мне попало от директора! – орал он мне в ухо.

Я силился ответить, но во рту у меня было полным-полно крови и каких-то ошметков. И еще что-то твердое, наверное, зуб.

А Дэниел орал:

– Ты урод! Тебя все ненавидят! Один гол ничего не меняет!

Я затих, слушал все это, пока он не прошипел:

– Вали назад в Лондон и свою черномазую с собой забирай.

Это слово меня почему-то здорово разозлило, и я попробовал подняться, но тело не слушалось.

Напоследок Дэниел изо всей силы наступил мне на руку и убежал. Я лежал на тротуаре и смотрел, как его кроссовки скрываются за поворотом. Все тело ломило, в голове стучало, сил никаких не было. Я прикрыл глаза и постарался просто дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох… Должно быть, я заснул. Потому что, когда очухался, уже стемнело, призраками стояли горы, и на фоне желтовато-сливочной луны черными ветками щетинились деревья.

Еле передвигая ноги, я побрел домой. Во дворе пусто, никаких машин – ни спасательных, с мигалками, ни маминой. Я понятия не имел, который час, знал только, что поздно и что папа наверняка уже волнуется и обрывает телефоны.

Открыл входную дверь. Сейчас, конечно, Джас кубарем слетит вниз по лестнице, папа закричит: «Где тебя черти носили?»

…В холле было тихо. Тусклый свет пробивался из-под двери гостиной, я потащился туда, каждый шаг отдавался в теле жгучей болью. Папа храпел на диване с раскрытым на коленях альбомом. В свете телевизора отблескивала фотография Розы – в цветастом платье, в кофте и в туфлях с пряжками. Я долго смотрел на папу. Я был весь в синяках, глаз заплыл и почти не открывался, но я чувствовал себя по-настоящему невидимым.

И никаких особых сверхспособностей не понадобилось.

По телику шла та самая реклама. Крупнейший в Британии конкурс талантов. Целая толпа детей со счастливыми, сияющими лицами отплясывала в полной тишине (у телика был выключен звук), а в зале сидели и хлопали их мамы и папы. И когда на экране появился номер телефона и закружились слова Позвоните нам и измените свою жизнь, я схватил ручку и накорябал номер на ладони израненной руки.

10

Оказывается, я не так уж долго провалялся тогда на дороге. Сейчас так рано темнеет, не поймешь, который час. А было всего половина седьмого, когда я выключил телик, оставил папу спать в гостиной и поплелся к себе. Роджер тут же соскочил с подоконника, заходил вокруг ног, прижимаясь к синякам теплой шерсткой. Хоть кто-то мне рад. Хоть кто-то счастлив, что я добрался до дому живой. Мне вдруг представилось, как Роджер набирает лапой 999 и, поводя усами, сообщает, что я пропал. Я улыбнулся… Вы не поверите, до чего больно улыбаться, когда у вас здоровенный фингал под глазом.

Джас появилась в двадцать минут одиннадцатого. Тихонько скрипнув петлями, медленно открылась входная дверь – Джас хотела проскользнуть незаметно. Я скрестил пальцы на удачу. Раздался топот, а потом крик. Я залез с головой под одеяло и громко-громко замычал с закрытым ртом. Папа, похоже, опять напился.

Он все твердил и твердил:

– Где ты была? Где ты была?

А Джас оправдывалась:

– Просто гуляла с подружками.

Врала, конечно. Но я ее не осуждал за то, что она помалкивает насчет Лео. Вряд ли бы папе пришлось по душе, что Джас завела приятеля, да еще с зелеными волосами.

– А почему не позвонила? – заорал папа.

Я так и слышал, что именно Джас хочется ответить. Буквально видел, как эти слова промелькнули у нее в голове. Но она только пробормотала:

– В следующий раз позвоню.

А папа как рявкнет:

– Не будет никакого следующего раза!

– Что? – спросила Джас.

– Ты наказана.

Это было до того глупо, что я бы расхохотался, если бы не старался поменьше шевелить лицом – уж очень оно болело. Папа давным-давно перестал о нас заботиться. Он не готовил нам еду, не расспрашивал про школу, не делал никаких замечаний. И теперь уж поздно начинать. У Джас, наверное, была такая же реакция, потому что папа приказал:

– И убери эту идиотскую ухмылку с физиономии!

А она крикнула:

– Ты не можешь меня наказывать!

– Еще как могу, если ведешь себя, как маленькая!

А Джас в ответ:

– Я в сто раз взрослее тебя.

– Чушь собачья.

– Никакая не чушь… – Это я шепнул Роджеру. Он замурлыкал, и его усы пощекотали мне губы.

Кот свернулся у меня под боком, как теплая меховая грелка.

Наступила тишина, которая чуть не лопалась от всего того, что Джас наверняка боялась выговорить.

Когда мы с Люком Брэнстоном целых четыре дня были друзьями, мы смотрели один старый ужастик под названием «Кэндимэн», про одного парня с крюком вместо руки. Он появляется, если встать перед зеркалом и пять раз подряд повторить его имя. И после того мне все хотелось попробовать, только страшновато было. Иногда, когда чищу зубы, я произношу вслух: «Кэндимэн-Кэндимэн-Кэндимэн-Кэндимэн-Кэнди…» Но никогда не договариваю. На всякий случай.

С папой точно так же. Никто никогда ничего не говорит про его пьянство. Джас ничего не говорит мне, я ничего не говорю ей, и мы оба ничего не говорим папе. Страшно очень. Даже не знаю, что может случиться, если мы вслух произнесем это слово – ПЬЯНИЦА.

Сейчас мне даже немного хотелось, чтобы она швырнула это слово ему в лицо. Роджеру стало жарко, и он спрыгнул с кровати. Часы на церковной башне пробили одиннадцать. Я представил себе, как маленький старичок на колокольне тянет за веревку, а в черном небе сияют звезды. В доме снова стало тихо. Я провел языком по зубам и нащупал дырку. Дэниел выбил мне последний молочный зуб.

Тишину нарушили шаги на лестнице. Я разом почувствовал и облегчение и разочарование. Дверь открылась, вошла Джас. Шваркнула на пол сумку, села ко мне на кровать и заплакала. Слезы текли ручейками и оставляли на щеках черные дорожки. Я обнял ее. У нее была такая худая спина. Одни кости.

– Я так больше не могу, – прошептала она, и мне стало нехорошо.

Именно это сказала мама, а потом ушла. Я схватил Джас за руку, а сам все думал про воздушного змея на пляже, как он рвался и крутился, силясь освободиться. Я просунул пальцы между пальцами Джас, сжал покрепче и сказал:

– Все переменится.

– Как? – вздохнула она.

А я ответил:

– Не бойся. У меня есть план.

Я хотел рассказать про Крупнейший в Британии конкурс талантов, а Джас открыла сумку и протянула мне какую-то баночку.

– На, возьми, – сказала она. – Для твоей футболки. Чтобы можно было не снимать.

Дезодорант! Я вспомнил того мальчишку на футбольном поле (от него еще пахло прямо как от взрослого) и обрызгался с головы до ног.

– Так лучше? – спросил я.

– Гораздо лучше, – ответила Джас и чуть-чуть, самую малость, улыбнулась. – А то от тебя уже пованивает.

* * *

Миссис Фармер первым делом пересадила ангелов футболистов на новые облака. Поскольку ангел Дэниела отправился в мусорную корзину, она написала его имя на листке из блокнота и прицепила к облаку № 1. Сунья пыталась поймать мой взгляд, но я на нее не смотрел. После случившегося боялся разозлить Дэниела.

Мой ангел подскочил сразу на два облака, потому что я забил победный гол. Теперь я на облаке № 3. Миссис Фармер сказала:

– Встаньте, мальчики.

Мы встали, и она объявила:

– Теперь вы все еще на шаг приблизились к раю.

И все захлопали. Она удивленно глянула на меня, но ничего не сказала, только головой покачала. Глаз у меня стал черно-зеленым и весь опух.

Джас за завтраком спросила:

– Что у тебя с лицом?

А я сказал:

– На футболе локтем заехали.

Хотел рассказать про Дэниела, но Джас была такой грустной, и я не стал. У нее собственных проблем хватает. Я думал, папа хоть спросит, как мы сыграли, но он слушал радио и хмурился, погрузившись в свои мысли. Джас оторвалась от ноутбука, пробормотала:

– Что-то я неважно себя чувствую. – И ушла к себе в комнату.

Выходя из кухни, я заметил на экране ее сегодняшний гороскоп. Там было сказано: Вас ожидает большой сюрприз. Вот оно что!

На географии Сунья то и дело заговаривала со мной об игре. Твердила про мой гол, дескать, в жизни не видывала ничего замечательней, даже по телику, и про то, что она всегда знала, что я буду лучше всех, потому что я Человек-паук. А у меня все тело под футболкой ныло и руки торчали из широченных рукавов, тощие, как спички, и я думал, что никакой я не Человек-паук. И когда Сунья заявила, что, по ее мнению, в следующий раз директор назначит меня капитаном команды, я прошипел:

– Заткнись!

– Что ты сказал? – переспросила она тихо.

И я процедил:

– Ты ничего не смыслишь в футболе!

У нее глаза из круглых сделались узкими, как щелки, а губы сжались в тонкую, будто нарисованную острым карандашом, линию.

На английском Сунья ни слова мне не сказала, а на общем собрании, когда директор объявил меня лучшим игроком матча, даже не хлопала. Это должно было стать величайшей минутой в моей жизни, но я сам себе казался Домиником из моей старой лондонской школы. Доминик – инвалид, и стоит ему сделать хоть что-нибудь, даже накорябать огромными дрожащими буквами собственное имя, как все принимаются его нахваливать, будто он книгу написал или еще что. Когда директор рассказывал про мой гол, я себя именно так чувствовал – типа для любого другого парня тут нет ничего особенного, а для этого странного рыжего мальчишки, про которого все думали, что он и играть-то не может, – просто блеск.

На перемене я пошел на нашу скамейку. Не ожидал, что и Сунья туда придет. Думал, она на меня злится. А она тут как тут – лицо надменное, ногу на ногу закинула. Глаза черные, как хиджаб на голове, и три блестящих волоска треплются на ветру.

– Я с тобой не вожусь, – говорит.

Я ей:

– Чего тогда разговариваешь?

А она:

– Это чтобы ты знал, что я с тобой сегодня не разговариваю.

А я:

– Но я хотел попросить прощения.

А она:

– И правильно хотел.

– Но ты же со мной не разговариваешь, да?

А она вдруг как пнет меня по ноге. Совсем несильно, но я прямо взвыл и схватился руками за ушибленное место. Сунья глянула на мою ногу, потом на глаз, потом на руки все в синяках. И вскочила на ноги:

– Пошли!

И, звеня браслетами, решительно зашагала вниз по крутой дорожке, которую я прежде даже не замечал. Дорожка вела к зеленому сараю.

Поозиравшись по сторонам, Сунья повернула ручку незаметной дверцы.

– Что это? – спросил я, входя вслед за ней и моргая, чтобы привыкнуть к темноте. Внутри пахло пылью.

– Кладовка для спортинвентаря. – Сунья прикрыла дверь и уселась на большой мяч. – Я здесь раньше пряталась, когда меня обзывали черномазой.

Я не знал, что на это сказать, взял теннисный мячик и стукнул им об пол. Сунья ловко поймала его.

– В чем дело, Джейми?

Я засмеялся, но вышло фальшиво. Она подождала, пока я замолчу, и снова:

– Что случилось?

Кровь прилила к лицу, застучала в синяках. Так хотелось все ей рассказать! Но как я мог? Позор.

Донесся свист столовской толстухи. Я шагнул к двери, но Сунья проворно цапнула меня за руку. Мои белые пальцы в ее смуглых – получилось очень красиво. Сунья была так близко, что я разглядел крошечную родинку у нее над губой. А раньше не замечал. Сунья отпустила мою руку и взялась за правый рукав моей футболки.

– Нет! – вскрикнул я, но она закатывала рукав медленно и осторожно, будто знала, что у меня вся рука – сплошной синяк. Увидела ссадину над локтем, и ее глаза заблестели слезами.

– Дэниел? – спросила она.

Я кивнул.

Снова раздался свисток, больше нельзя было разговаривать. Мы выбрались из сарая, пригнувшись, поднялись по склону и смешались с другими детьми. Никто и не заметил. На истории Сунья так сверлила Дэниела взглядом, что я перепугался: а вдруг скажет ему что-нибудь и будет еще хуже? Но она все поняла и молчала, а на большой перемене мы снова укрылись в сарае.

Там было классно – тихо, прохладно и таинственно. Мы сели на маты, поровну разделили наши бутерброды, и я рассказал Сунье про драку. Она кусала губы, трясла головой, а в самых страшных местах ругалась.

– Мы ему отомстим! – пообещала она.

Я покачал головой:

– Даже не думай.

– Но он обозвал тебя уродом! Избил тебя. Мы должны что-то сделать!

Учительнице, что ли, хочет нажаловаться? Этого еще не хватало. Но Сунья заявила:

– Мои братья начистят ему харю.

Она не хуже меня знала, что учителя все только портят. Я представил, как взрослый парень мутузит Дэниела. Это было одновременно и приятно и неприятно. Неплохо бы его отлупить как следует – это верно. Но это я сам должен сделать.

Мы молчали. Я дожевывал хлебную корку, а Сунья разглядывала мою паучью футболку. Она потрогала ее, и такое у нее было задумчивое лицо, что я сразу догадался, о чем она хочет спросить. И на этот раз слова «мама», «шашни», «папа», «пьянство» не застряли у меня в горле. Сами собой выскочили.

Я выложил Сунье почти все. Она не перебивала. Только слушала и кивала. Я рассказал про папины бутылки в мусорном ведре и про то, как мама ушла жить к Найджелу, про то, как я думал, что мама забыла о моем дне рожденья, и как обрадовался подарку два дня спустя. Прямо на пыльном полу сарая я написал то, что мама приписала в постскриптуме на открытке, и Сунья согласилась, что это значит, что она скоро приедет. И когда я объяснил, почему не могу снять футболку до маминого приезда, она все поняла.

Рассказывая, я упорно смотрел на золотой прямоугольник света вокруг потаенной дверцы, но когда Сунья сказала, что понимает меня, то взглянул ей в лицо. Она улыбнулась, и я тоже улыбнулся, и наши руки потянулись друг к другу. У меня от ладони до плеча точно петарда просвистела. На улице пошел дождь, но его капли барабанили по крыше куда тише, чем стучало мое сердце. Я наклонился, чтобы поближе рассмотреть родинку Суньи, коричневое пятнышко у нее над губой.

– Просто суеверие, – звонче, чем обычно, сказала она. Я придвинулся еще ближе, и ее дыхание щекотало мне лицо. – Суеверие, – прошептала она.

Я почти ткнулся носом в три блестящих волоска:

– Суе… чего это?

– Это когда какой-нибудь футболист забьет гол, а потом на каждый матч натягивает те же самые потные трусы, на счастье.

Мы фыркнули, захохотали, и пятнышко спряталось в улыбке.

Только тогда я вдруг почувствовал, как близко наши лица. Встал, огляделся – нет ли где мячика. Один отыскался в углу, я постучал им немножко. Сунья попросила:

– Расскажи про твою сестру.

Я шлепнул по мячу, но чересчур крепко, он шмякнулся о дверцу.

– У нее розовые волосы.

– Нет, не про эту, – сказала Сунья. – Про другую.

Сунья – мусульманка, а мусульмане убили мою сестру. Я не знал, что говорить. Соврать? Нет, нехорошо будет. Вот если бы Роза просто утонула или сгорела, тогда было бы гораздо проще. И тут меня разобрал жуткий смех (ну дурацкая же мысль!), глядя на меня, прыснула Сунья, и мы уже не могли остановиться.

И сквозь хохот я кое-как выдавил эти четыре слова:

– Мусульмане убили мою сестру.

Сунья не смутилась, не сказала: «Как жалко», не приняла скорбный вид, как все, когда узнают. Она сказала:

– Это не смешно. Совсем не смешно. – И задергалась от смеха.

Она держалась за бока, и слезы струились по ее смуглым щекам. Я тоже надрывался от хохота, и мои глаза повлажнели – в первый раз за пять лет. Может, про это и говорила та тетка-психолог: «Однажды ты осознаешь – и тогда ты заплачешь». Хотя не думаю, чтобы она имела в виду слезы от смеха.

11

Мне нравится вкус конвертов, я раз пять облизал блестящую полоску клея и только потом уж пришлепнул ее. Представил, как мама распечатает конверт дома у Найджела, как ее пальцы коснутся того места, которое я лизал, и на душе стало приятно. Миссис Фармер сказала, что все мамы и папы ОБЯЗАТЕЛЬНО должны прийти на декабрьское родительское собрание.

– Другой возможности побеседовать со мной до того, как вы в следующем году перейдете в среднюю школу, у них не будет. Так что приходите вместе с мамами и тащите сюда своих отцов.

Я взял из пачки у нас в классе два письма и одно отдал папе, а другое послал маме. В ее конверт я еще вложил свою записку, в которой очень красивым и очень слитным почерком написал: Жду тебя 13 декабря в 15.15 у моей новой школы, она называется Англиканская начальная школа Эмблсайда. P.S. Найджела с собой не бери. Хотел было еще приписать: Я буду в футболке с пауком, да передумал. Пусть будет сюрпризом. Аккуратно сложил листы, которые вырвал из альбома, и тоже положил в конверт. Мой портрет и портрет золотой рыбки. Маме понравится.

Когда письмо упало в почтовый ящик, я ужасно разволновался. До родительского собрания целых две недели, у мамы есть время отпроситься у мистера Уокера. Она же непременно захочет приехать. Сколько раз твердила мне, что школа – это очень важно и что хорошими отметками я могу добиться всего, чего пожелаю. Говорила: «Не ленись, старайся – и ты будешь вознагражден». Я буду очень стараться, до самого тринадцатого декабря, чтобы миссис Фармер могла сказать про меня много хорошего.

Отправив письмо, я уселся на ограде возле почтового ящика ждать Сунью. На душе кошки скребли, потому что я бросил папу, а он ведь поинтересовался, чем я сегодня буду заниматься. Так и спросил:

– Какие у тебя планы?

Я чуть не подавился своими шоколадными шариками.

– К другу пойду, – говорю.

А он отвечает:

– Вот как. – И с таким разочарованием, будто я что плохое задумал.

Но ведь так оно и было, потому что я собирался в гости к мусульманам, хотя папа этого не знал.

– Я думал, может, сходим на рыбалку, – вздохнул он, и Джас от неожиданности обожгла язык чаем.

– Прости, – пробормотал я.

А папа сказал:

– Возвращайся к пяти, будем ужинать.

Джас сидела, высунув язык и обмахивая его рукой, и глаза у нее были круглыми от изумления.

После ссоры с Джас папа стал вести себя гораздо лучше. Думаю, до него дошло, что он плоховато о нас заботится. Он по-прежнему пьет, но не с утра, а еще в этом месяце четыре раза возил нас в школу. И моими уроками начал интересоваться, да и вообще. Пусть ответ не всегда выслушивает, но мне все равно нравится. Я сказал ему, что забил решающий гол и наша футбольная команда заняла первое место, а он говорит: «Чего ж ты мне не сказал, что играешь. Я бы пришел посмотреть». Мне было и досадно, и приятно. Джас красила ногти в этот момент. Она покачала головой и подмигнула мне, а потом принялась дуть на свои черные ногти, чтоб высохли.

Хорошо, что папа переменился, потому что Джас считает мой план полным бредом. Я ей сказал, что позвонил устроителям Крупнейшего в Британии конкурса талантов и дал наш адрес, чтоб нам прислали приглашение на прослушивание. А Джас сказала:

– Чтобы попасть на конкурс талантов, нужно как минимум иметь какой-нибудь талант.

Я говорю:

– Ты же умеешь петь.

А она:

– Не так, как Роза.

Я тогда здорово разозлился, потому что это неправда. Когда пришло приглашение, тут же показал Джас. И число – пятое января, и место – Манчестер, театр «Пэлас». Джас сказала:

– Опять ты за свое!

А я:

– Но это может изменить всю нашу жизнь.

Тогда она мне велела прекратить молоть чепуху и убираться из ее комнаты.

Я первым увидел Сунью. Она вприпрыжку неслась вниз по склону холма, хиджаб флагом развевался у нее за спиной, и она на самом деле здорово смахивала на супергероя, со свистом рассекающего воздух. В пятницу на математике я спросил Сунью, снимает ли она хоть когда этот свой хиджаб. Она прыснула со смеху:

– Я его ношу, только когда я не дома или когда к нам заходят чужие.

– А почему ты должна закрываться? – полюбопытствовал я.

– Потому что так сказано в Коране, – отозвалась Сунья.

– А что такое Коран?

– Это что-то вроде Библии.

В том-то вся и штука – и у христиан, и у мусульман есть Бог, и у христиан, и у мусульман есть Книга, Святое Писание. Только называются они по-разному. Вот и все.

Сунья подлетела, схватила меня за руку и, болтая без умолку, потащила вверх по холму. А я психовал как не знаю кто. Я ведь ни разу в жизни не бывал у мусульман дома. Что, если там воняет карри, как папа еще в Лондоне говорил? Ну или они там молятся без передыху или разговаривают на непонятном языке? И самое страшное – вдруг Суньин папа мастерит бомбы прямо у себя в спальне? Папа говорит, все мусульмане клепают дома бомбы. И хотя я бы сильно удивился, если б Суньин папа оказался террористом, но папа говорил, что всякое бывает, что даже у совершенно безобидных на первый взгляд людей взрывчатка в тюрбанах запрятана.

Мы вошли в дом, и к Сунье со всех лап бросился пес, заскакал вокруг. Звать его Сэмми, он черно-белый, с длинными ушами, мокрым носом и малюсеньким хвостиком, которым он крутил как сумасшедший. В общем, самый обычный английский пес, а никакой не мусульманский. Я облегченно перевел дух. Обыкновенная собака. И дом обыкновенный. Такой же, как наш. В гостиной кремового цвета диван, красивый ковер и камин с полкой, где стоит все, что полагается: фотографии, свечи и вазы с цветами, а не с сестрами. Единственной мусульманской вещью во всей комнате оказалось изображение причудливых зданий с куполами и островерхими башнями. Сунья объяснила, что это святое место, которое называется Мекка, а я захихикал, потому что так назывался лотерейный клуб у нас на Финсбери-парк в Лондоне.

Интереснее всего было на кухне. Я-то думал, у них кухня пропахла всякими специями и вся заставлена огромными мисками с диковинными овощами. А она была в точности как наша, только лучше, потому что на полке стояла пачка шоколадных шариков и никаких бутылок со спиртным и от мусорного ведра пахло просто мусором.

Мама Суньи сделала нам по шоколадному коктейлю и воткнула в мой стакан витую трубочку.

У нее такие же искристые, как у Суньи, глаза, а кожа более светлая и лицо такое плавное. Серьезное. У Суньи лицо быстрое, меняется десять раз в минуту. Когда она говорит, глаза то округляются, то сужаются, пятнышко над губой подпрыгивает, брови приплясывают. А мама у нее тихая и добрая. И умная. Только говорит с сильным акцентом, не как Сунья. И мое имя выговаривает как-то странно. Не похожа она на женщину, которая вышла бы замуж за бомбового террориста. Но кто знает…

Прихватив коктейли, мы отправились в комнату Суньи. Ужасно хотелось пить, потому что до этого мы прыгали на кровати и смотрели, кто дольше провисит в воздухе. Мне – потому что я Человек-паук – надо было достать до потолка, приклеиться там и продержаться как можно дольше. А Сунье – потому что она Чудо-девушка – полагалось размахивать хиджабом, как крыльями, и зависать в воздухе. Вышла ничья. Из-под розового платка Суньи выбилась целая прядь, я такого еще не видел. Волосы у нее были густые и блестящие, гораздо лучше тех, что показывают в рекламах шампуней, где женщины как чокнутые мотают головой из стороны в сторону. Я даже сказал Сунье, мол, как жалко, что Коран велит ей прятать волосы, как будто это что-то дурное. Сунья шумно высосала остатки коктейля и сказала:

– Я их прячу не потому, что они плохие, а потому, что хорошие.

Совсем непонятно. Я промолчал и выдул шоколадный пузырь. Сунья отставила свой стакан и пояснила:

– Мама бережет свои волосы для папы. Никакой другой мужчина не может их видеть. И ему оттого приятней.

– Как подарок получить? – спросил я.

– Да.

Я подумал, что было бы гораздо лучше, если бы мама берегла свои волосы для папы, а не показывала их Найджелу, и кивнул:

– Понятно.

Сунья мне улыбнулась, а я улыбнулся ей и как раз ломал голову, что нам делать со своими руками, когда ее мама принесла сэндвичи. С сыром и с индейкой, нарезанные треугольниками. Только я не мог есть. Ненавижу играть в «Передай посылку», потому что музыка никогда на мне не останавливается, я никогда ничего не разворачиваю и никаких подарков не получаю. А хиджаб Суньи был в точности как розовая оберточная бумага, и я представил себе, как она – такая яркая, искристая, замечательная – исчезает, прежде чем я загляну под обертку.

У Суньи рот был набит хлебом, поэтому я сначала не понял, что она говорит. Потом она проглотила и повторила:

– Ты скучаешь по Розе?

После того раза, в физкультурном сарае, девять дней назад, мы впервые заговорили о Розе. Я кивнул и уже собрался сказать «да», как попугай. И вдруг сообразил: а ведь меня про это еще никогда не спрашивали. Всегда говорят: «Ты, должно быть, скучаешь по Розе». Или: «Не сомневаюсь, ты скучаешь по Розе». Но никогда: «Ты скучаешь по Розе?» Словно есть выбор. Я перестал кивать головой, поменял слово во рту и сказал:

– Нет.

И усмехнулся, потому что ничего страшного не произошло – мир не разлетелся на части, а Сунья даже не удивилась. Я повторил, на этот раз громче:

– Нет!

А потом поглядел по сторонам и отважно добавил:

– Я вообще не скучаю по Розе!

Сунья сказала:

– Я тоже не скучаю по своему кролику.

Я спросил:

– А когда он умер?

– Два года назад. Его лиса съела.

Тогда я спросил:

– А Сэмми сколько лет?

– Два. Папа мне его купил, когда Пушка съели. Чтобы я не плакала.

Что-то не похоже на террориста. Они, по-моему, так не поступают. И в спальне у ее родителей никаких бомб не было видно – я заглянул, когда шел в туалет.

После обеда мы лазали по деревьям и качались на ветках. Дул ветер, листья вихрем кружились по саду, мчались по небу быстрые облака. Было свежо и привольно, словно Земля – большая собака, высунувшая голову в окно летящей на всей скорости машины.

– Твой папа англичанин? – спросил я у Суньи.

Она ответила, что он родился в Бангладеш.

– А где это?

– Рядом с Индией.

Я такого места даже представить не могу. Самое далекое, где я был, это Коста-дель-Соль в Испании. Там, конечно, жарче, чем у нас, в Англии, а в остальном очень похоже. Есть кафе, где подают «плотные английские завтраки», – я две недели подряд каждое утро ел сосиски с кетчупом. Поэтому я спросил:

– Там хорошо, в Бангладеш?

– Понятия не имею. Папе здесь больше нравится.

– А почему он сюда переехал?

– Мой дедушка приехал в Лондон в 1974 году искать работу.

Тащиться в такую даль, чтобы найти работу?

– Разве нельзя было пойти в бюро по трудоустройству в Бангладеш? – удивился я, а Сунья только засмеялась.

Мне вдруг захотелось узнать про нее все-все. Тысячи вопросов вертелись у меня на языке, первым соскочил такой:

– Как вы очутились в Озерном крае?

И Сунья, сидя на ветке и болтая ногами, рассказала:

– Дедушка велел папе много работать, не конфликтовать с законом и поступить в медицинский институт подальше от Лондона. Папа поехал в Ланкастер и встретил там маму. Они поженились и переехали сюда. Это была любовь с первого взгляда. – Она перестала болтать ногами и повернулась ко мне.

Все вопросы, которые мне хотелось задать, улетучились, как пар, который мы проходили на уроке естествознания.

– Любовь с первого взгляда, – повторил я.

Сунья кивнула, улыбнулась и спрыгнула с дерева.

* * *

К пяти я был дома. Когда открыл входную дверь, Роджер опрометью бросился на улицу, будто только этого и ждал. Холл весь заволокло дымом.

– Надеюсь, ты любишь поподжаристей, – сказал папа, когда я вошел в кухню.

Он накрыл на стол и зажег свечи. Джас уже сидела на своем месте с какой-то затейливой прической и широченной улыбкой. Я глазам своим не верил. Папа приготовил жаркое, и не имело ни малейшего значения, что курица сверху была вся черная.

Жареная картошка была слишком жирной, подливка пересоленной, а овощи недоваренными, но я съел все до последней крошки, тем более что Джас ни к чему даже не притронулась. Я бы и йоркширские пудинги съел, только они намертво пришкварились к противню. Было ужасно весело, в кои-то веки мы по-настоящему разговаривали. И тут папа завел речь о Сунье.

– А тебе известно, что у Джейми есть подружка? – спросил он.

Джас ахнула, а у меня похолодело внутри.

– Не может быть! – взвизгнула она.

Я покраснел как дурак.

– Это все дезодорант, – захохотала она. – Не иначе.

Папа подмигнул Джас:

– Ее зовут Соня, и, по-моему, она очень симпатичная. Первая любовь!

– Ну, па-а-ап… – протянул я обиженно-горделиво, вовсе не желая, чтобы он перестал.

Джас прокашлялась. Я знал, что сейчас будет, и вгрызся в куриную ножку точь-в-точь как пес Сэмми, а Джас сказала:

– Пока мы не ушли от темы, я хочу тебе кое-что сказать.

Папа положил вилку.

– У меня есть парень.

Папа уперся взглядом в стол. Джас резала морковку на маленькие кусочки. Я случайно залез пальцами в подливку и как раз облизывал их, когда папа, не поднимая глаз, сказал:

– Ладно.

Джас опять взвизгнула:

– Ладно?

А папа вздохнул:

– Ладно.

Я почувствовал себя вроде как не у дел и тоже сказал:

– Ладно.

Только никто не расслышал, потому что в это время Джас подскочила к папе, обхватила его за шею и поцеловала. Я такого еще ни разу не видел. Джас раскраснелась и выглядела такой счастливой, а у папы лицо стянуло непонятной мне тоской.

Джас мыла посуду и пела. Я перестал вытирать тарелки и посмотрел на нее в упор:

– Какой у тебя хороший голос.

– Я не собираюсь участвовать в этом дебильном конкурсе, – немедленно отозвалась она.

– Знаю.

– Тогда расскажи мне про эту твою подружку.

Я подумал про пятнышко у Суньи над губой, про ее блестящие волосы и сияющие глаза, про смеющиеся губы, про смуглые пальцы, и у меня как-то само выскочило:

– Она красивая.

Джас сделала вид, будто ее тошнит прямо в раковину с посудой, я хлестнул ее полотенцем. И мы расхохотались. В кухню пришел папа и сказал, чтоб мы прекратили дурачиться. Все у нас было как в нормальной семье, и в первый раз я не скучал по маме. Серебряный лев заглядывал в окно. Не знаю, может, это был Роджер, но мне послышалось довольное урчание.

12

Тысячи звезд над крышей нашего дома. Ни одного облачка. И толстощекая луна. Она напоминала блюдце с молоком, и я показал ее Роджеру. Тот увязался за мной на улицу и теперь устроился у меня на коленях, поглядывая на небо умными зелеными глазами. Нам обоим не спалось, и мне было приятно, что он пришел посидеть со мной. Я грел пальцы, запустив их в теплый мех Роджера, и чувствовал коленками, как стучит его сердце. Было темно, свежо и таинственно. Как в сарае. Интересно, что сейчас делает Сунья? Спит небось под тем синим одеялом, что я видел у нее в комнате два дня назад. Мне вдруг стало стыдно, что я про нее думаю. Я потряс головой, моргнул раза три и уставился в глубину пруда. Мне припомнились правила, нацарапанные на булыжнике, которым Бог запустил в того чудаковатого парня по имени Моисей.

Сегодня миссис Фармер сказала, что если мы хотим попасть в рай, то должны соблюдать Десять заповедей. Она сказала:

– Господь открыл их Моисею на горе, и мы всю жизнь должны следовать этим правилам.

Поначалу я слушал вполуха, потому что рай, если честно, не такое уж заманчивое место, на мой взгляд. Насколько мне известно, он просто забит всякими ангелами. Они там распевают псалмы, а вокруг все сияет, сияет. Надо будет непременно сделать так, чтоб меня похоронили в солнечных очках. Но потом миссис Фармер сказала:

– Пятая по счету – одна из самых важных заповедей. «Чти отца твоего и мать твою».

И у меня вдруг стало так муторно на душе. Уплетать треугольные сэндвичи на пару с мусульманкой – это что, почитать папу? Нет, нисколько.

Звякнули браслеты – Сунья вскинула вверх руку.

– А что будет, если нарушить эти правила? – выпалила она, не дожидаясь разрешения миссис Фармер.

– Не перебивай, – нахмурилась та.

– Тогда в ад попадешь? – не унималась Сунья, глядя на учительницу круглыми глазами. – А там дьявол, да?

Миссис Фармер побелела и скрестила на груди руки. Глянула на облака на стенде, потом на Дэниела. Тот в изумлении вылупился на Сунью – опять? Опять?! Сунья, не обращая на него внимания, почесала висок.

– А как выглядит дьявол? – сахарным голоском спросила она, и класс покатился со смеху.

Сунья даже не улыбнулась. Только таращила на учительницу круглые любознательные глаза. А у Дэниела рот был как большая черная буква «О» на красном лице.

– Ну, довольно! – сказала миссис Фармер. Слова прозвучали как-то странно, потому что она пропихивала их сквозь стиснутые зубы. Я даже подумал о сыре, который трут на терке. – Займемся другими заповедями.

Сунья подмигнула мне, а я подмигнул ей, но меня грызла совесть из-за этого пятого правила. Чти отца твоего и мать твою. Так Бог сказал. А я что? Подмигиваю мусульманке, как будто это нормально – делать то, что разозлило бы папу. До меня вдруг дошло: мой ангел может допрыгать по облакам до самого верха стенда – это неважно. Если кроме рая, вырезанного из золотого картона, есть еще и настоящий, мне туда не попасть, потому что я нарушаю заповедь. И почему-то я вспомнил про Розу. Не знаю, где пребывает ее душа, но если в раю, думаю, ей там одиноко. Я представил Розину душу, восседающую в полном одиночестве на белом облаке, – ни локтя, ни ключицы, ни родных, ни друзей. Весь день я не мог выкинуть из головы эту картинку, весь день меня из-за нее мутило. И уснуть я не мог тоже из-за нее.

В кустах зашуршало, Роджер спрыгнул с моих колен и, приминая животом длинную траву, уполз в ночь. Я нагнулся над прудом и попробовал разглядеть в серебристо-чернильной воде свою рыбку. Она пряталась под листом кувшинки, одна-одинешенька. Я ее осторожно погладил, а она куснула меня за пальцы. Думала, их можно есть. Интересно, куда подевались ее родители? Может, в реке остались или в море. А может, наш пруд – это такой рыбий рай, а рыбкины родные еще не умерли. И хотя я знал, что такое невозможно, мне до того стало жалко мою сиротливую рыбку, что я долго-долго сидел около нее. И даже, может, просидел бы всю ночь напролет, если бы в кустах не заверещал кролик.

Я зажал руками уши и зажмурился, крепко-крепко, но все равно было слышно. Откуда ни возьмись появился Роджер, потерся головой о мой локоть, и возле моих ног оказался дохлый кролик. Я не хотел смотреть, но глаза не слушались. Так бывает, когда увидишь у кого-нибудь на лице грязь или родимое пятно и пялишься. Знаешь, что нельзя, а сам все смотришь, смотришь. Это был крольчонок. Совсем малюсенький, пушистый и с такими новенькими ушками. Я хотел потрогать его нос, но поднесу палец к усам, и меня как током отбрасывает. Нельзя было его так оставлять, но взять его в руки я не мог, никак не мог. Тогда я нашел две ветки, поднял ими крольчонка за одно ухо, оттащил от пруда и положил под куст. А потом навалил сверху травы, листьев, всего, что нашлось. А Роджер так и вился у ног, будто он мне одолжение сделал.

Я присел на корточки, строго посмотрел ему в глаза и рассказал про шестую заповедь. Не убий. Роджер заурчал и гордо задрал хвост трубой. Ну ничего не понимает! Я даже рассердился. Домой я его пустил, но свою дверь захлопнул прямо у него перед мордой и постарался уснуть. В первый раз мне приснилась Роза.

* * *

Миссис Фармер повесила Десять заповедей на стену прямо напротив меня. Даже если б я и захотел забыть про пятое правило, ничего бы не вышло. Как будто со стенда за мной следили папины глаза.

В начале математики Сунья все приставала:

– Ты чего?

Я в ответ шептал:

– Ничего.

А сам как гляну на нее, так про Розу и вспомню. В конце концов Сунья вздохнула:

– Ну ладно.

И затем спросила, что я придумал насчет мести. Ее братья заявили, что не станут бить десятилетнего мальчишку, и, значит, нам нужен новый план. Сунье непременно надо расквитаться с Дэниелом, а мне что-то не хочется. Она твердит:

– Если ты ему спустишь, он снова это сделает!

По-моему, вряд ли. Дэниел обожает побеждать, и, раз он взял верх, ему больше не интересно. Он уже давно ко мне не пристает. Не лягается, не пихается, даже не обзывается. Дело кончено, я проиграл. Вот и прекрасно.

Ну, может, и не прекрасно, но я же не могу победить, поэтому и стараюсь не зацикливаться. Есть один теннисист, он на Уимблдоне часто в финал выходит, а кубок так ни разу и не выиграл. Про него всегда говорят: «Настоящий джентльмен», «Какой спортивный дух!» Потому что он только улыбается, пожимает плечами и признаёт, что он второй. Ну и я делаю то же самое. А попытаюсь посчитаться с Дэниелом – проиграю и получу по башке.

В середине урока миссис Фармер объявила, что у нее есть Очень Важная Новость. Волоски на бородавке встали дыбом, подбородок затрясся.

– У нас будет инспекция! – сказала она и оглянулась на дверь, как будто к нам прямо сейчас ворвутся. Я даже представил себе целую армию вооруженных до зубов… не знаю кого. – К нам придут инспекторы.

Дэниел вскинул руку:

– А мой папа старший инспектор полиции.

– Сейчас не до похвальбы, – отрезала миссис Фармер, а Сунья громко засмеялась. – Эти инспекторы не из полиции. Это такие мужчины и женщины, которые проверяют школы и ставят отметки – «отлично», «хорошо», «посредственно» и «плохо». – Лицо у нее стало белым как мел и даже бесцветные глаза будто побелели. – На следующей неделе они будут сидеть у нас на уроках и смотреть, как я вас учу. Поэтому ОЧЕНЬ ВАЖНО показать инспекторам, как мы с вами хорошо работаем. ОЧЕНЬ ВАЖНО вести себя как хорошие мальчики и девочки. Они могут вас что-нибудь спросить. ОЧЕНЬ ВАЖНО отвечать вежливо и четко и хорошо отзываться о нашем классе.

Сунья ухмыльнулась. Я прекрасно знал, о чем она думает. Хотел улыбнуться в ответ, но не стал.

На перемене я двенадцать минут сидел в туалете и почитал папу. Совал руки под сушку и представлял, что она огнедышащий дракон. Руки обжигало жарким пламенем, но я мужественно терпел. Неплохая забава, хотя сидеть на скамейке с Суньей или пробираться вместе с ней к потайной дверце куда лучше. Только мне больше нельзя этого делать. На всякий пожарный. Вдруг рай в самом деле есть и Розина душа торчит там в полном одиночестве? Чтобы Бог меня тоже пустил туда, я должен соблюдать Заповеди. Все. Включая пятую.

* * *

Уже два дня, как я и словом не обмолвился с Суньей. После той жареной курицы папа каждый день возит нас в школу и готовит ужин, поэтому, думаю, я правильно поступаю. Хотя это ужасно трудно. Когда нашел у себя в шкафчике Суньино кольцо из изоленты с белым камушком, живот так и скрутило. Теперь, когда мы раздружились, мне должно было полегчать, но не полегчало. Лучше было, когда она приставала с расспросами: «Что случилось?» да «Чего ты такой странный?» Я хоть голос ее слышал.

Я, наверное, стал как наркоман какой-то. В кино показывают, как они только и делают, что мечтают о своих таблетках, и чем меньше шансов раздобыть их, тем сильнее они эти таблетки хотят, пока не свихнутся и не пойдут грабить супермаркет. Я не говорю, что ограблю школьный буфет или еще что. Вряд ли Сунья будет со мной дружить, даже если я подарю ей весь шоколад из шкафа в приемной, – у нас в приемной буфет устраивается, на переменах по средам и пятницам.

Сегодня к нам на ужин приходил Лео. Папа сделал пиццу. Она, конечно, магазинная была, но папа накрошил туда ветчины, а сверху вывалил банку ананасов, и получилась тропическая пицца. Мама так делала. За столом никто особо не разговаривал. Папа не обращал внимания на Лео, тот, похоже, нервничал, и Джас тоже явно была не в своей тарелке. Потому что без конца расспрашивала про то, что я ей уже давно рассказал. Спросила, например: «Как дела с футболом?» – а ведь я еще на прошлой неделе сказал, что до Рождества никаких игр не будет. Потом вдруг спрашивает: «Какой у вас директор?» – а сама лучше меня знает, потому что разговаривала с ним по телефону. Тем не менее я старательно на все отвечал. Просто ей ужасно хотелось услышать что-то еще кроме стука ножей по тарелкам да папиных вздохов при взгляде на зеленые волосы Лео.

После ужина Лео как заведенный повторял: «Большое спасибо» и «Было очень вкусно. Просто потрясающе». Как будто у нас был целый пир, а не магазинная пицца. Папа что-то буркнул, я не расслышал что. И я разозлился, потому что бабуля говорит: «Вежливость ничего не стоит». Джас взяла Лео за руку и потянула к лестнице. У папы глаза чуть не выскочили из орбит.

– По-моему, там удобнее, – сказал он и показал на гостиную.

Джас покраснела, как печеный помидор, которые нам давали на английские завтраки в Испании. Мне стало ее жалко, но я вел себя почтительно и ничего не сказал, а принялся помогать папе мыть посуду. Он тер ее с таким ожесточением, что пена разлеталась по всей кухне. Мне хотелось спросить, почему он сердится, но я не посмел. Тогда я начал рассказывать ему про Моисея и про камень, но он не дослушал и убрел за пивом.

13

Прошлой ночью мне приснилась Сунья. Будто я просил ее показать волосы и старался сдернуть с нее хиджаб, а она увертывалась и натягивала хиджаб на голову. А я все просил и просил. Умолял и умолял все с большим отчаянием, но с каждой просьбой хиджаб все плотнее обхватывал ее голову, все больше закрывал лицо Суньи, пока не оставил открытым лишь один глаз. И этот глаз не сиял, а только смотрел, смотрел и вдруг превратился в рот, который прошипел: «Возвращайся в свой Лондон!» Я проснулся весь в поту, со слипшимися волосами и с такой тоской по Сунье – даже сердце заныло.

В машине по дороге в школу папа твердил: «Нет и нет», а Джас дулась.

– Но ты же сказал ладно, – говорила она.

А папа отвечал:

– Я дал согласие на твоего приятеля, а не на то, чтобы ты бегала на свидания.

– Но мы просто хотим сходить в кино!

– У твоего Лео зеленые волосы, – сказал папа.

– Ну и что? – вскинулась Джас.

А папа:

– Это ненормально.

– Ничего подобного!

Я с ней согласился, только молча.

Тогда папа сказал:

– Парни, которые красят волосы, смахивают на… – И замолк.

Джас метнула в него свирепый взгляд.

– НА КОГО же они, по-твоему, смахивают? – вскинулась она, а я умолял Бога сбросить еще один булыжник, чтобы оглушить папу и заставить замолчать.

– На девчонок они смахивают, – пробормотал он.

А Джас взвизгнула:

– На ГЕЯ, хочешь сказать?

– Твои слова, не мои, – ответил папа.

И стало тихо. И так мы ехали в полной тишине, пока Джас не сказала:

– Останови машину.

– Не дури, – бросил папа.

– Останови эту ДУРАЦКУЮ машину! – крикнула Джас. (Вообще-то она сказала слово на букву «б».)

Папа затормозил. Сзади загудели. Джас выскочила, хлопнула дверцей. Она плакала, папа орал, окна все запотели. Снова загудели. Папа глянул в зеркало заднего обзора, процедил:

– Они еще будут учить меня жить в моей собственной стране…

Я протер стекло, посмотрел назад и увидел в машине Сунью и ее маму. Папа сорвался с места, оставив Джас под дождем. И все бурчал, бурчал про «этих проклятых черных», что они не работают, а только сидят как тараканы по домам и вытягивают деньги из правительства, чтобы потом взорвать страну, которая их кормит.

А когда мы резко вильнули, объезжая овцу, которая щипала траву у дороги, мне вдруг стукнуло в голову – а как же девятая Заповедь? Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Вчера, когда миссис Фармер спросила нас, что это означает, Дэниел поднял руку и сказал: «Не ври про твоих соседей».

Я выпрямился. Не ври. Сердце в груди заколотилось быстро-быстро. Про твоих соседей. В машине заработало радио, музыка так и надрывалась, но у меня в ушах звучало только папино вранье. «Все мусульмане убийцы. И лентяи – не хотят учить английский. Сидят и мастерят бомбы у себя в спальнях». Сердце вдруг оборвалось. Папа произносил ложное свидетельство! А Сунья живет в каких-то трех километрах от нас! Значит, он нарушил Заповедь, потому что сказано: Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не сказано же: Не произноси ложного свидетельства на соседей, с которыми живешь дверь в дверь. Это было бы другое дело.

Машина остановилась у школы, и папа сказал:

– Давай, на выход.

Я кивнул, но не двинулся с места. Папа произнес ложное свидетельство.

– Пошевеливайся! – рявкнул папа, упершись взглядом в ветровое стекло, где мотались из стороны в сторону дворники.

Я расстегнул ремень, вылез из машины. Папа укатил, не попрощавшись. Машина, набирая скорость, мчала по улице, а я поднял руку и показал небу средний палец. Два кольца вместо одного были на нем, одно с белым, другое с коричневым камушком, почти вплотную друг к другу. Я послал подальше Бога и Моисея. А потом покачал рукой и послал подальше папу. И нарушил пятое правило. И мне стало хорошо. Машина скрылась за углом, а я побежал в школу искать Сунью.

* * *

– Скоро Рождество, – сказала миссис Фармер. – Пора нам с вами заняться рождественским представлением.

Все застонали. Я понял: эта школа ничем не отличается от моей старой школы. В Лондоне мы каждый декабрь мастерили рождественские вертепы и разыгрывали историю про хлев для мам и пап, которым, должно быть, до смерти прискучило из года в год смотреть одно и то же представление. Я играл овцу, заднюю половину осла и еще Вифлеемскую звезду, а какого-нибудь человека – ни разу.

– Очень важно уяснить Истинное Значение Рождества, – сказала миссис Фармер, а я тихонько пропел:

– Мы – божьи странники, продаем подштанники. Просто сказка! Всего одна завязка! Для вас, избранники.

Сунья даже не улыбнулась.

– Сейчас мы напишем историю Рождества Христова с точки зрения Иисуса, – объявила миссис Фармер.

А что такого мог видеть Иисус? Да ничего, кроме внутренностей Марии, охапок соломы и нескольких волосатых ноздрей, когда в ясли заглянули пастухи. Но тут миссис Фармер сказала:

– Это Самая Главная ваша работа за весь год! Вы должны очень постараться, чтобы я поставила вам хорошие отметки и на родительском собрании показала ваши работы родителям.

Я успел накатать четыре страницы, прежде чем миссис Фармер велела положить ручки. Маме должно понравиться. Особенно про то, как внутренности Марии осветил алым сиянием архангел Гавриил, которого я сделал дамой. На тот случай, если на родительском собрании папа прочтет сочинение. Раз он считает геями мальчиков с зелеными волосами, то я уж даже не знаю, что он может сказать про мужчину с крыльями.

Я вырвал листок из альбома и нацарапал Сунье записку: Приходи на перемене к сараю. И пририсовал смайлик с рожками. Она прочла записку и даже бровью не повела. Когда нам разрешили выйти из класса, я пулей помчался в приемную, но вовсе не для того, чтобы под дулом пистолета потребовать у миссис Уильямсон: Шоколад или смерть! Ничего подобного. Я купил на бабулины деньги шоколадный батончик с вафлями, выскочил на улицу и скрылся за потайной дверью. Пятьдесят один раз я стукнул по теннисному мячику, и только тогда до меня дошло: Сунья не придет. Я даже разозлился. Ну и вредная девчонка! Развернул батончик и уже хотел откусить сразу половину, но удержался. Слюны набежало – полный рот, но я снова завернул батончик и сунул в носок, потому что в штанах у меня карманов не было. На математике я написал Сунье еще одну записку – попросил прийти к сараю на большой перемене. На этот раз, чтобы она наверняка пришла, приписал: Пожалуйста. А еще: P. S. У меня для тебя сюрприз.

Сэндвичи я ел, сидя на футбольном мяче, который то и дело норовил из-под меня выкрутиться. Трудно было держать равновесие, я даже уронил на пол кусок хлеба. При каждом скрипе (и даже без него) сердце подпрыгивало, правая нога дергалась, а во рту пересыхало так, что кусок застревал в горле. Взгляд приклеился к светлой щелке у двери. Меня не оставляла надежда, что щелка превратится в прямоугольник и возникнет Сунья, темным силуэтом на фоне солнца. Но ручка не поворачивалась, дверь оставалась закрытой.

Я схватил теннисную ракетку и запулил мяч в стену. Потом еще раз. И еще, и еще, и еще. С каждым разом все быстрее, все сильнее. По спине бежал пот, я пыхтел как паровоз. И вдруг кто-то хлопнул меня по плечу, я промазал по мячу, и тот со всего маху шандарахнул меня по физиономии.

– Больно? – спросила Сунья.

Наверное, больно, но я не чувствовал ничего кроме радости. Я кивнул, снял с пальца кольцо с белым камушком и протянул ей. Сунья смотрела, смотрела, смотрела на него и молчала. Сто лет молчала. Тогда я говорю:

– Ну надевай же.

А она спрашивает:

– И это все?

– Что все?

Сунья покачала головой и пошла прочь. Уже у самой двери была, когда я крикнул:

– Не уходи!

А она:

– Почему это?

Я говорю:

– Сюрприз! – спустил носок и протянул ей батончик.

Выражение на ее лице было в точности таким же, как у меня, когда Роджер притащил мне дохлого кролика. Она вздернула подбородок, выскочила из сарая и хлопнула дверью. Стены затряслись, и снова стало темно. Я взглянул на свои руки. Батончик весь сплющился, растаял, белые катышки налипли на теплый шоколад.

Я огляделся по сторонам. Что бы такое ей дать? Единственным стоящим подарком было копье для метания. Да разве ж его потихоньку вытащишь? Столовская толстуха мигом углядит. Одному сидеть в сарае было неинтересно. Я вышел под дождь, и в глаза мне бросилось что-то желтое. Идея!

До урока оставалось еще минут десять. Я обошел площадку, высматривая Сунью и пряча за спиной новый сюрприз. Сунья болтала с Дэниелом. Я почувствовал укол ревности, но тут же понял, что они ссорятся. И не стал подходить – еще накостыляет, – но услыхал, как Дэниел крикнул: «Черномазая шваль!» – и убежал. Тогда я подошел к ней. Ладони у меня взмокли, а сердце в груди скакало – ну в точности как пес Сэмми у ворот.

– Опля! – Я протянул цветы, которые только что сорвал. Неважно, что почти сплошь сорняки. Но желтые и все равно очень красивые.

А Сунья почему-то расплакалась. Я так удивился!

Сунья сильная. Сунья – Чудо-девушка. Сунья – это солнце, смех, переливчатый огонь. А эта Сунья совсем другая. Щенок у меня в груди уныло повесил хвост.

– Ты что? – спросил я, но она только потрясла головой.

Слезы – одна за другой, одна за другой, одна за другой – бежали у нее по щекам. Она шмыгала носом и кусала дрожащие губы.

– Так ты их берешь? – сказал я как-то уж очень громко, как будто злюсь на нее. А на самом деле я злился на Дэниела – за то, что он ее обидел и испортил мой сюрприз.

Она выхватила у меня цветы, швырнула на землю и растоптала, размазала по площадке.

– НЕ НУЖНЫ мне твои дурацкие цветы! И твой дурацкий шоколад тоже!

Я опешил. Что тогда дарить-то?

– А чего ты хочешь?

А она как крикнет:

– Чтоб ты СКАЗАЛ! Сказал ПРОСТИ!

Тогда я посмотрел на Сунью, внимательно так посмотрел, а она глянула на меня сердито, с обидой. С большой, жгучей, настоящей обидой.

И вдруг все мои дурные поступки встали у меня перед глазами, а в ушах зазвучали все мои мерзкие слова. Я вспомнил, как убежал, когда она предложила мне кольцо. Вспомнил, как крикнул возле кабинета директора: «Отстань от меня!» Как сказал: «Заткнись», когда кончился футбол. Как перестал ее замечать, без всякого повода, после того, как был у нее дома. Вернее, не совсем без повода. Я тогда хотел попасть в рай, но это не очень уважительная причина.

Я взял Сунью за руку, а Дэниел крикнул:

– Наш маменькин Человек-паук подцепил чурку!

Я и ухом не повел. И сказал:

– Прости меня.

Мне правда это было нужно. Сунья кивнула, но не улыбнулась.

14

Я спросил Сунью:

– Хочешь, я провожу тебя домой?

Но она сказала:

– Спасибо, не надо.

Мы помирились. Она даже взяла у меня на географии карандаши, чтобы нарисовать карту. Но все-таки было не так, как прежде. Я ей рассказал три анекдота (один – просто класс, живот надорвешь!), она даже не улыбнулась. А когда на истории вернул ей кольцо из изоленты, она убрала его в пенал, на палец не надела.

Домой я добирался целую вечность. Ноги, портфель – весили тонну. Недалеко от дома меня встретил Роджер, выскочил из кустов. Я и ему сказал: «Прости меня». Все коты охотятся. Это нормально, и мне не следует выходить из себя, если он кого придушит. Мы с ним вместе пошли домой и долго сидели на крыльце, я – спиной к двери, а Роджер – кверху пузом, задрав все четыре рыжие лапы. Я раскачивал над ним шнурок от ботинка, а он его ловил и мяукал, как будто и думать забыл про нашу ссору. Жалко, что девочки не так простодушны, как коты.

Дом, когда я вошел, показался мне каким-то странным. Пустым. Темным. Окна в каплях дождя. Батареи как лед. На кухне ничего не готовится, папа не спрашивает: «Как прошел день?» Это и было-то всего пару раз, но я уже почти привык. Серое безмолвие меня напугало. Хотелось закричать: «Папа!» – но я боялся услышать в ответ тишину и начал насвистывать и включать везде свет. А еще я боялся увидеть на кухонном столе записку: «Я так больше не могу». Записки не было, но и папы нигде не было тоже.

Вот тогда я и обратил внимание на дверь в подвал. Она была приоткрыта. Чуть-чуть. На щелку. Внизу было темно. Я щелкнул выключателем. Пусто. На ум пришел Кэндимэн, и я взял на кухне большую деревянную ложку, на всякий случай. Потом сообразил, что против железного крюка деревянной ложкой много не навоюешь. И поменял ее на штопор. Спустился на одну ступеньку. Босые ноги заныли на холодном бетоне.

– Пап… – шепотом позвал я.

Никакого ответа. Я шагнул на вторую ступеньку. В подвале, в самом низу, мигал желтый луч фонарика.

– Папа, – снова позвал я, – ты там?

Кто-то тяжело дышал. Я медленно опустил ногу на третью ступеньку, и… терпение у меня лопнуло – я ринулся вниз.

Нас ограбили! Это единственное объяснение. В подвале был полный разгром. Пола я вообще не видел – столько всего на нем валялось. Фотографии, книги, одежда, игрушки. А через край большой коробки перевешивались папины ноги.

– Как они пробрались в дом? – спросил я, еле удерживаясь на одной ноге, потому что вторую поставить было некуда. Разбитых окон я вроде не заметил. – Кто же это сделал?

Папа с головой залез в коробку. И тут я разглядел на ее боку надпись. СВЯТОЕ. Папа шарил в коробке, нащупал что-то, выкинул через голову на пол.

– Значит, это ты натворил, – прошептал я.

Папа вынырнул из коробки. В тусклом свете фонарика он казался бледным, черные волосы торчали в разные стороны. На замызганной рубашке болтался значок со словами «Мне сегодня семь лет».

– Вот, нашел, – сказал он и потряс какой-то картинкой. – Восхитительно, правда?

А это даже не было рисунком – просто пять пятнышек на смятом куске бумаги. Но я прикусил язык и кивнул.

– Они такие маленькие, Джеймс. Посмотри, какие они крошечные!

Я перешагнул через туфлю с пряжкой, через цветастое платьице и старую деньрожденскую открытку без значка и нагнулся поближе. Пятнышки оказались отпечатками ладошек. Там было два больших отпечатка, подписанных мама и папа, два маленьких, подписанных Джас и Роза, и один совсем малюсенький с моим именем внутри. Они окружали нарисованное сердце, а в самом сердце кто-то написал: Поздравляем с Днем отца! Наверное, мама. Очень уж аккуратно было написано.

Ну да, картинка милая. Но целовать ее – это уж слишком. Папа прижался губами к ладошке Джас, потом – к Розиной и снова – к ладошке Джас.

– Чудесные имена, – сказал он дрожащим голосом, который всегда действовал мне на нервы. – Жасмин и Роза. – Он погладил давнишние – сто лет в обед – отпечатки близнецов. – Такими я их и запомнил.

Я опешил.

– Джас ведь живая.

Но папа не слышал. Он закрыл лицо руками, плечи его тряслись. А меня смех так и разбирал – он же при этом икал, звучно, с подвыванием. Но я смешок подавил и стал думать про всякое грустное: про войну, про африканских детей, у которых такие пухлые животы, хотя они голодают.

Папа все говорил что-то, но за всхлипами и шмыганьем было не разобрать. Я расслышал только «всегда» и «мои малютки». Джас совсем взрослая и такая красивая, розовая, с сережкой в носу. Почему папе хочется, чтобы ей было десять лет?

Бабуля говорит: «Люди всегда хотят невозможного». Я с ней согласен. Папа хочет, чтобы Роза была жива и чтобы Джас было десять лет. У него есть я. Мне десять лет, но я не того пола. Джас подходящего пола, но не того возраста, а Роза и возраста подходящего, и того пола. Но она мертвая. «На некоторых людей не угодишь» – это бабуля так говорит.

Джас объявилась только к одиннадцати, поэтому мне пришлось самому делать все то, что обычно делает она. Я вымыл унитаз после папиной рвоты, уложил папу в постель. Ту картинку он засунул к себе под одеяло, и у меня от этого скрутило живот. Заснул он сразу, захрапел так, что все лицо ходуном ходило. Я принес ему стакан воды на потом. Еще с минуту постоял, посмотрел, а потом пошел к себе и забрался на подоконник с письмом о Крупнейшем в Британии конкурсе талантов. Роджер так урчал, что я чувствовал, как дрожит его горло. «Приезжайте в Манчестер, чтобы изменить свою жизнь!» – приглашало письмо. Я представил, как мы с Джас приезжаем в театр, выходим на сцену и поем перед целой кучей телекамер, а члены жюри нас внимательно слушают. В зале сидит мама, рядом с ней папа, и они держатся за руки, потому что гордятся нами. Они думать забыли про свои ссоры и забыли про Розу. И чихать им на то, что Джас выросла и переменилась. После конкурса мама звонит Найджелу и говорит: «Я ухожу от тебя!» И даже обзывает его ублюдком, и мы все хохочем. А потом садимся все вместе в одну машину и все вместе возвращаемся в наш общий дом. Папа выкидывает свою водку. Мама говорит: «Как тебе идет эта футболка!» – и я наконец-то могу ее снять и надеть чистую пижаму. А когда я ложусь в постель, мама подтыкает мне одеяло, как раньше, до того, как она сбежала с дядькой из группы поддержки. Сто шестьдесят восемь дней тому назад.

* * *

Миссис Фармер пришла на урок в черном костюме. В таком тесном, что живот вываливался из брюк, бледный и рыхлый, как тесто.

– Доброе утро, мои дорогие, – сказала она, и это прозвучало как-то не так, чересчур ласково и чересчур дружелюбно. Потом она сказала: – Давайте пробудим наш разум.

И мы должны были встать и чудно помахать руками, чтобы разные части наших мозгов работали как следует. Я уж было решил, что бедная миссис Фармер совсем спятила, но тут к нам в класс вошел мужчина с большим блокнотом, и она объявила:

– Это мистер Прайс. Инспектор.

Сначала миссис Фармер написала на доске то, что она назвала целью обучения, а потом как пошла трещать про то, чему мы должны за сегодня научиться. Трещала, трещала… И все поглядывала на мистера Прайса. Хотела ему понравиться. Факт! А он даже не улыбнулся ни разу. У него были длинные пальцы, длинный подбородок и длинный нос с очками на самом кончике. Мы опять делали вертепы. Надо было разбиться на пары и лепить Рождество из глины. Один лепит людей и ясли, а другой – хлев и животных.

Сунья слепила коров, овец и какую-то толстую-претолстую зверюгу – похоже на свинью, только с рогом. Миссис Фармер, проходя мимо, глянула, вернулась, глянула еще раз и прошептала:

– Господи, что это?

А Сунья ответила:

– Носорог!

Миссис Фармер бросила взгляд через плечо – не смотрит ли мистер Прайс – и как хлопнет по зверюге кулаком! Носорог превратился в лепешку, и глаза Суньи опасно сверкнули.

– Рождение Господа Бога нашего Иисуса Христа свершилось не в зоопарке! – прошипела миссис Фармер.

Сунья вскинула брови:

– Откуда вы знаете?

К нашему столу подошел инспектор:

– И что же ты лепишь?

Сунья только успела открыть рот, но миссис Фармер ее опередила:

– Овечку!

– Ах, овечку! Ты лепишь овечку?

Сунья ничего не сказала, отщипнула кусочек глины и скатала такую сосисочку с острым кончиком – точь-в-точь рог.

Миссис Фармер отстала от нас, прошлась по рядам, заботливо склоняясь над столами:

– Ну как? Получается?

Очень непривычно. Вообще-то она из-за своего стола почти не вылазит, сидит и пьет кофе.

Мистер Прайс побеседовал с Дэниелом и Райаном, которые сооружали образцово-показательный хлев с образцово-показательными животными и образцово-показательным младенцем Иисусом. Дэниел распинался, какая замечательная учительница миссис Фармер, та притворялась, что не слышит, а у самой аж щеки горели от удовольствия. При этом Дэниел глянул на стенд, как будто догадывался, что листок из блокнота, заменяющий его ангела, скоро перекочует на облако. Сунья, яростно раскатывая глину, изготовила еще пять рогов.

Под конец урока миссис Фармер скинула жакет. Под мышками у нее темнели пятна.

– Вы прекрасно потрудились, мои дорогие, – сказала она. – Поставьте свои работы на общий стол, на перемене я их обожгу в печке.

А мистер Прайс сказал:

– Я бы с удовольствием зашел попозже и взглянул на макеты, когда они будут готовы.

Миссис Фармер заморгала:

– Замечательно!

Инспектор вышел из класса, тогда миссис Фармер плюхнулась на стул и уже своим обычным голосом приказала:

– Приберитесь. Живо!

Сунья отнесла наш хлев на общий стол и задержалась, разглядывая остальные произведения. И торчала там целую вечность, пока я один занимался уборкой. В другое время я бы, конечно, разозлился, но сейчас всячески старался ей угодить. Когда в классе навели чистоту, нам разрешили выйти на улицу, но Сунья убежала в девчачий туалет и не выходила, покуда столовская толстуха не засвистела в свой свисток.

Пока наши Иисусы пеклись в печке, мы занимались английским. Взгляд миссис Фармер то и дело устремлялся на дверь, словно она опасалась, что в любую минуту может ворваться инспектор. Мы сочиняли стихотворение на тему «Мое волшебное Рождество», надо было перечислить все чудеса, которые мы от Рождества ждем. Мне в голову ничего не лезло. У нас не бывает весело на Рождество. В прошлом году папа подвесил носок рядом с урной, а потом орал на маму за то, что она не положила туда никаких подарков. В этом году будет еще хуже, потому что мамы нет и некому готовить праздничный ужин. А ведь это самое замечательное во всем празднике, пусть даже тебя заставляют жевать брюссельскую капусту.

Миссис Фармер сказала:

– Поторапливайся, Джеймс.

И я принялся строчить. Вообразил самое лучшее Рождество на свете и писал про него. Написал про конфет вагон и церковный перезвон. И как сосут леденцы счастливые близнецы. К слову «Санта» я не сумел подобрать никакой другой рифмы, кроме «фанта», а это вовсе не мой любимый напиток, но раз весь стих – одно большое вранье, думаю, это неважно.

У Суньи на этот раз дело что-то не пошло – всего четыре строчки вымучила. Я ее шепотом спросил:

– Ты чего?

А она ответила:

– Мы не празднуем Рождество.

Я не нашелся что сказать. Зима без Рождества? Не представляю. Разве что как в том фильме про Нарнию, где Белая Колдунья не позволяла Санта-Клаусу раздавать подарки говорящим бобрам. Сунья вздохнула:

– Жалко, что я не такая, как все…

И тут вошел мистер Прайс.

Глина уже затвердела, и миссис Фармер вытащила все из печки. Мы столпились вокруг, а она предупредила:

– Осторожно, горячо!

Мистер Прайс сунул свой носище к столу. Наш хлев выглядел неплохо. Мария, правда, получилась больше Иосифа, у Иисуса отвалились ручки и правая нога, и он напоминал головастика, а так вообще – очень даже красиво. И рогов ни у кого не было. Куда, интересно, Сунья подевала те остренькие сосиски? Только я об этом подумал, как мистер Прайс придушенно охнул. Я проследил за его взглядом – он таращился на хлев Дэниела. А там у всех до единого животных что-то торчало изо лба. И не только у животных – у Марии, у Иосифа, даже у младенца Иисуса посередине лба красовались маленькие сосиски. Я взглянул на Сунью. Та стояла с невинным видом, но глаза ее горели как уголья. А сосиски не имели ничего общего с рогами. Это были маленькие пиписьки! Чтобы не расхохотаться, я изо всей силы зажал рот рукой. На Дэниела я даже не смотрел – еще решит, что это моих рук дело, но про себя подумал: «Получил? И кто у нас урод?»

Побагровевший мистер Прайс удалился, судорожно царапая трясущимися пальцами что-то нехорошее в блокноте. Дэниелу не попало – у миссис Фармер не было никаких доказательств, что это он. Ну и ладно. Все равно мы отомстили! На большой перемене нас всех оставили сидеть в классе, потому что никто не признавался в глумлении над Сыном Божиим. Не знаю, что за глумление такое. Все были злые как собаки, потому что с неба посыпались белые снежинки и другие классы устроили на площадке снежное побоище. А я так даже был рад – по крайней мере, Сунья не станет прятаться от меня в туалете и мы всю перемену проведем вместе.

Джас – до того, как она перестала есть, – обожала сосиски с картофельным пюре: разрезала сосиски на кусочки и закапывала в пюре. Мне это вспомнилось после уроков. Во-первых, потому, что есть очень хотелось, а во-вторых, мир вокруг походил на тарелку пюре с закопанными в него сосисками – все было укрыто белым пухлым снегом.

Сунья не стала дожидаться, когда миссис Фармер велит нам убираться с глаз долой. Выбежала из школы и быстро-быстро зашагала по улице. Я выскользнул следом и окликнул ее. Сунья остановилась, обернулась. Белые снежинки кружились вокруг смуглого лица, она была такой красивой, я даже забыл, что хотел сказать.

– Ты чего, Джейми? – Голос был не сердитый, просто усталый и какой-то невеселый. Может, даже скучающий, и это уже хуже некуда.

Я весь похолодел, но не от снега, нет. Срочно надо отмочить какую-нибудь хохму посмешнее, чтобы у нее в глазах заплясали искорки, но, как назло, в голове ни одной мысли, хоть шаром покати.

И я стоял и глазел, как вьется снег вокруг нас. Стоял, стоял, а потом и говорю:

– Сколько человек ты сегодня спасла, Чудо-девушка?

Сунья закатила глаза, а я быстренько добавил:

– Я спас тысячу четыре. Спокойный выдался денек.

Сунья сложила на груди руки и нетерпеливо вздохнула. Хиджаб в белых точках снежинок трепался на ветру. Она была раздосадована. И тогда я сказал:

– Спасибо.

– За что?

Я шагнул ближе:

– За рога, за то, что отомстила Дэниелу. А про себя добавил: «За все».

Сунья пожала плечами:

– Я ему мстила не за тебя, а за себя.

Она повернулась и пошла прочь, оставляя снегу глубокие следы.

15

Всю неделю я твердил папе, что ему надо прийти завтра в школу в три пятнадцать. Только бы он не напился. Не хочу, чтобы мы с мамой краснели из-за него. Она не ответила на письмо, но я знаю, что она приедет. Думаю, что приедет. Очень на это надеюсь. Вчера, просто на всякий случай, целый час и еще тринадцать минут держал пальцы скрещенными.

Джас сказала:

– Особенно не рассчитывай.

А я ответил:

– Мама ни за что не пропустит родительское собрание.

За сочинение от лица Иисуса мне поставили «отлично», и теперь мой ангел на седьмом облаке. Прямо не терпится, чтоб мама это сочинение прочитала.

Днем, когда я пришел из школы, на автоответчике мигал огонек. Мама! Наверно, хотела про завтрашнее собрание сказать. Руки так и чесались нажать на кнопку, но я удержался. На диване спал папа; рядом на подушке – урна, на груди под подбородком колыхалась при каждом вдохе-выдохе та картинка ко Дню отца. Я прикрыл дверь, покормил Роджера, почистил зубы, пригладил волосы. Я так давно не слышал маминого голоса и хотел выглядеть получше. Футболка с пауком вся измялась и засалилась, я ее потер мокрым полотенцем и побрызгал дезодорантом.

Когда все было готово, я подтащил к телефону стул и, сильно волнуясь, сел. Вытянул палец – на руку упал красный отблеск огонька на автоответчике. Рука застыла над кнопкой воспроизведения. Как я хотел услышать маму! Ужасно хотел! Но вдруг испугался. А если она звонила, чтобы сказать, что не приедет? Я решил сосчитать до тридцати, но не успел дойти и до семнадцати, а палец уже ткнулся в кнопку.

– Ой, здравствуйте! – удивленно проговорил женский голос. Наверное, не рассчитывал на автоответчик. Голос на мамин не похож, но ведь по телефону люди часто говорят совсем по-другому.

Я скрестил пальцы.

– Мистер и миссис Мэттьюз, с вами говорит мисс Льюис, классный руководитель Жасмин. Вы не волнуйтесь, ничего страшного, просто Жасмин не была в школе с прошлой пятницы. Я хотела убедиться, что она с вами, дома. Полагаю, ей нездоровится. Пожалуйста, позвоните мне вечером и дайте знать, куда она пропала и вообще как у нее дела. Если Жасмин больна, надеюсь, она скоро выздоровеет и в ближайшие дни мы увидим ее в школе. Спасибо.

Это не мама! Это не мама! Это не мама! – стучало в голове, и слова мисс Льюис никак до меня не доходили. Тогда я нажал кнопку повтора и послушал еще раз. И с каждым предложением челюсть моя отвисала все ниже и ниже. Джас вовсе не больна. Утром, как обычно, надела форму и отправилась в школу.

Меня точно пыльным мешком по голове огрели. Роджер запрыгнул ко мне на колени, подрагивая хвостом, похожим на зачарованную змею. Как в фильме про Аладдина. Их еще полным-полно в Африке и в других таких пыльных странах. Что же делать? Прогуливать школу – это не шуточки.

– Ты где была? – спросил я, когда открылась дверь и в прихожую вошла Джас.

Она глянула на меня как на дурака и фыркнула:

– В школе, конечно.

У меня от ее вранья даже щеки начали краснеть, а уши вспыхнули, будто огонек автоответчика.

– Не ври!

А она ядовито так отвечает:

– Не суй свой нос куда не просят!

Я говорю:

– Мисс Льюис звонила и оставила сообщение.

Джас охнула, стрельнула взглядом на автоответчик:

– Папа уже?..

– Нет.

– Ты ведь ему?..

– Конечно, не скажу.

Джас кивнула, приготовила себе чай, а потом и спрашивает, хочу ли я подогретой «Рибены». А это как раз моя самая любимая фруктовая вода.

Только она никак не рифмуется ни с Рождеством, ни с Санта-Клаусом. Я ответил просто «да», никаких вам «пожалуйста». Потому что еще злился на нее – во-первых, за вранье, а во-вторых, за то, что затеяла что-то без меня. А Джас подсела к кухонному столу и говорит:

– Прости, пожалуйста.

Я сказал: «Да ладно», а сам еще не простил. Обидно было, что она так быстро успокоилась. Как будто сказала одно словечко – и все в ажуре. Я вспомнил про Сунью и только сейчас понял, почему она не захотела надеть изолентовое кольцо. Она меня не простила, потому что я всего раз попросил прощения, а этого мало.

Меня так и тянуло выскочить из кухни, броситься сломя голову вниз по улице, потом вверх по холму – к ее дому, встать под окном Суньи и кричать: «Прости! Прости! Прости!» Пока она не глянет вниз сияющими глазами и не скажет: «Да ладно, пустяки». И по-настоящему простит меня. Но я же ничего этого не мог, вот и сидел у стола и ждал, что скажет Джас.

– Я влюбилась.

От неожиданности я поперхнулся «Рибеной» и всю футболку на груди залил. Джас похлопала меня по спине. Я отдышался и спрашиваю:

– В Лео?

Джас только кусала ногти. Я охнул, а она заерзала на стуле и выдавила:

– Что папа говорил… – глаза у нее наполнились слезами, – что папа тогда говорил в машине… Что Лео похож на девчонку… Что он гей… Никогда ему не прощу!

– Придется простить, – вздохнул я.

– Почему это? – Джас шмыгнула носом.

– Потому что он наш папа, – говорю.

А она:

– Ну и что?

Я опешил.

– Он наш папа, – повторил я. Не знал, что еще сказать.

– А мы его дети, – прошептала Джас.

Я не понял, к чему это она, и просто сжал ее руку. Такую холодную, худую.

– Когда папа бросил меня под дождем и укатил, я не пошла в школу. – Джас пристально разглядывала какое-то пятнышко на столе. – Я позвонила Лео, он смылся из колледжа и прикатил за мной. Мы весь день провели вместе. Так хорошо мне еще никогда не было! Про школу и думать не хотелось.

Я пододвинулся поближе, покачал головой:

– Школа – это важно. Очень важно. Мама говорила, хорошими отметками можно добиться всего, чего мы пожелаем. Мама говорила, что образование…

Джас оторвалась от пятна на столе и посмотрела мне прямо в глаза:

– Мама не живет с нами, Джейми.

Я хотел было снова напомнить про родительское собрание, про то, что, может, как раз сейчас мама собирает вещи и мечтает о том, как мы с ней встретимся. Хотел сказать: «Мама обязательно приедет. И будет ждать меня у школы, у англиканской начальной школы Эмблсайда, завтра ровно в три пятнадцать. Без Найджела». Но я не стал ничего говорить. Промолчал – в душе что-то шевельнулось, и мне вдруг стало страшно.

– Завтра пойду в школу, – сказала Джас. – Накатаю записку от папиного имени, и дело в шляпе.

– Обещаешь?

– Не сойти мне живой с… – начала Джас и умолкла.

Мы оба вспомнили про нашу мертвую сестру на камине. Тогда Джас встала и принялась мыть чашки.

– Прости, – снова сказала она. Пузырьки жидкого мыла смахивали на снег, и на морскую пену, и на шипучую «фанту». – За то, что врала и что школу прогуляла. И вообще…

А я сказал:

– Да ладно. – И теперь вправду простил ее.

– Просто это ужасно трудно. Трудно думать о чем-нибудь другом. Быть вдалеке от него. Когда-нибудь сам поймешь.

Я ничего на это не ответил, но подумал, что уже прекрасно понимаю.

* * *

Я попросил у Суньи прощения раз триста. А может, больше. Стоило миссис Фармер замолкнуть, я шептал: «Прости-прости-прости-прости-прости-прости-прости», без передыху. Почему-то не помогло – Сунья сидела грустная и молчаливая. На большой перемене мы только устроились на нашей скамейке, как Дэниел заорал:

– Эй, чурка! Будешь жрать карри на Рождество? – И запустил снежком прямо Сунье в голову.

Я хотел было ответить, но промолчал, а Сунья убежала и до конца перемены просидела в девчачьем туалете. По-моему, Дэниел догадался, что это Сунья насовала пиписек в его хлев, потому что он пристает к ней еще сильнее, просто проходу не дает.

Весь день я был ужасно рассеянным, потому что ждал маму. Не мог ни карты рисовать, ни про викторианцев рассказывать, ни аккуратно писать с красной строки. Просто тупо пялился в тетрадки, а писать ничего не писал. Только ручку в руке держал, а то еще миссис Фармер разорется и нажалуется маме, что я лентяй. К концу уроков я был как выжатый лимон, как будто, дожидаясь назначенного времени (трех часов и пятнадцати минут), тысячу лет глаз не смыкал.

– Приведи своих родителей, а я через пять минут к вам подойду, – сказала миссис Фармер.

Я вышел на улицу и увидел папину машину. Папа опустил стекло и сказал:

– Привет.

И я немного успокоился, потому что голос у него был не слишком пьяный. А папа спросил:

– Ты что?

Потому что я вертел головой во все стороны, сердце у меня колотилось как бешеное, колени дрожали, а во рту пересохло. На стоянке было полным-полно всяких машин, но ни в одной из них не было мамы.

Папа сказал, что ему надо в туалет, и мы пошли в школу. Пока он был в нашем тубзике, я сгонял на улицу, чтобы проверить вывеску. Там четко значилось: Англиканская начальная школа Эмблсайда. Мама никак не могла бы проскочить мимо, не заметив школы. От снега футболка с пауком промокла насквозь, всего меня облепила. Дурацкий вид – широченные красно-синие рукава, шире даже, чем всегда, а из них торчат тощие руки в гусиной коже. Тоже красно-синие.

Я ждал, ждал, ждал… Снег повалил сильнее. Снежинки липли на ресницы. Налетел шквал ледяного ветра, я обхватил себя руками. И вдруг увидел машину.

За рулем сидела женщина. Женщина с длинными волосами, в точности как у мамы. Я бросился к ней, размахивая руками. Поскользнулся, шлепнулся в снег, оранжевый от крупинок песка, который рассыпал дворник. Машина свернула к школе.

– Мама! – завопил я. Она приехала! Я был до того рад, что даже пошевелиться не мог, так и стоял на четвереньках на заснеженной дороге. – Мама!

Женщина, склонившись над рулем, тихо ехала вперед, а дворники на лобовом стекле суетливо мотались туда-сюда, счищая падающий снег. Я опять помахал рукой и заглянул в машину. Женщина подняла голову, глаза за стеклами очков взирали на меня с напряженным удивлением.

Мама не носит очков.

Я посмотрел еще раз. И волосы у мамы не каштановые. Чужая мама показала на тротуар. Хотела, чтоб я отошел в сторону, но у меня не было сил подняться. И теперь уже не радость, а что-то пугающее мешало мне встать с колен. Женщина погудела три раза. Я отполз к краю дороги.

Папа нашел меня у ограды.

– Что, черт побери, ты тут делаешь?

Он схватил меня за плечо и рывком поставил на ноги. А потом, сам не знаю как (потому что мыслями я был за пятьсот километров, в Лондоне), только мы вдруг оказались перед миссис Фармер, которая рассказывала, что я получил «отлично» за сочинение о рождении Иисуса.

Мама опять меня обманула. Говорила, что хорошими отметками я могу добиться всего, чего пожелаю. Я хотел только, чтоб она приехала на родительское собрание, а она не приехала.

Папа приятно удивился.

– Можно взглянуть? – попросил он. Притворился, что читает, а потом сказал: – Здорово написано.

Но мне было все равно. Я будто оцепенел. И вовсе не из-за снега. У миссис Фармер под столом стоял маленький обогреватель, и ноги у меня сразу согрелись. Миссис Фармер что-то сказала, папа что-то ответил, миссис Фармер опять что-то сказала и взглянула на меня, как будто ждала ответа. Ну я и сказал: «Да». И мне даже было до лампочки, что вопроса-то я не слышал. Миссис Фармер улыбнулась (стало быть, я правильно ответил) и спрашивает:

– В какую среднюю школу он пойдет в будущем году?

Папа говорит:

– В Грасмир.

А миссис Фармер спрашивает:

– Это там учатся ваши близнецы?

– Простите? – сказал папа.

И тут я будто проснулся и стал прислушиваться.

– Это там учатся близнецы? – повторила вопрос миссис Фармер.

Папа крепко потер щетину на подбородке.

– Близнецы? – непонимающе проговорил он.

Миссис Фармер смешалась:

– Роза и… как зовут вторую?

Папа сидел и молчал, и я сидел и молчал, только ветер завывал на улице.

– Джас учится в Грасмир, – наконец выдавил папа.

Пнуть бы ее как следует, чтобы заткнулась, да жалко я не в бутсах, а без них толку не будет.

– А Роза? – продолжала допытываться миссис Фармер.

Папа сказал:

– Роза отправилась в иное, лучшее место.

– В частную школу? – заинтересовалась миссис Фармер.

Папа сглотнул и ничего не ответил.

Миссис Фармер покраснела, схватила стопку моих тетрадок и принялась их перебирать:

– Э-э… что ж… Джеймс написал несколько чудесных сочинений о вашей семье.

Она выбрала мою тетрадку по английскому языку. Я чуть было не заорал во все горло: «НЕ-Е-Е-ЕТ!» – но миссис Фармер уже передала ее папе.

Он прочитал «Мои чудесные летние каникулы», «Наша замечательная семья» и «Мое волшебное Рождество». Тетрадка тряслась и подпрыгивала у него в руке. Миссис Фармер ждала, что папа скажет: «Хорошо написано». Она таращилась на меня, я таращился на папу, а папа не сводил глаз с тетрадки, где я врал про Розу.

За дверью послышался шум. Подошла следующая пара родителей. Миссис Фармер откашлялась и сказала:

– В общем, я хочу сказать, Джеймс способный мальчик и порой занимается очень хорошо, хотя, бывает, витает в облаках. Хотелось бы, чтобы он больше общался с другими детьми. Впрочем, он, кажется, подружился с девочкой по имени Сунья.

В дверь постучали.

– С девочкой по имени Соня, – поправил папа.

– Войдите, – сказала миссис Фармер. – Не Соня, мистер Мэттьюз. Сунья.

Ручка повернулась. Дверь открылась.

– А вот и Сунья, – бодро объявила миссис Фармер.

Я крутанулся на стуле, футболка прилипла к взмокшей спине.

– Здравствуй, Джейми, – со своим странноватым акцентом сказала Суньина мама. – Рада видеть тебя снова.

16

Два белоснежных хиджаба сияли под лампами нашего класса. Два смуглых лица удивленно вытянулись, когда папа вскочил на ноги.

– Откуда вы знаете моего сына? – И папа грохнул кулаком по столу миссис Фармер.

Рассыпавшаяся стопка книг опрокинула чашку с кофе на какие-то важные с виду документы. Миссис Фармер заскулила, как испуганная собачонка, и метнула взгляд в мою сторону, будто это я виноват. Мама Суньи заговорила было, но я чуть-чуть, еле заметно покачал головой, и она сказала:

– Я его не знаю.

Я медленно закрыл и снова открыл глаза. Надеюсь, она догадалась, что это означало «спасибо».

– Пойдем, – шепнул я, но папа рявкнул:

– Рада видеть тебя снова! СНОВА! Вот что вы сказали!

Он двинулся к Суньиной маме. Та шагнула назад, ухватив дочку за плечо. Миссис Фармер резво вскочила, притиснув руки к груди.

– Мистер Мэттьюз, успокойтесь! – пропищала она.

Папин рев заглушил ее:

– Где вы его видели?

Суньина мама отступила еще на шаг, волоча Сунью за собой.

– Когда вы встречались с моим сыном?

Сунья стряхнула мамину руку.

– На школьном футбольном матче, – заявила она. Спокойным голосом, и лицо такое невинное… Такого классного вранья мне еще слышать не доводилось!

– Молчать! – заорал папа.

И вдруг Суньина мама взорвалась.

– Да как вы смеете! – Черные брови взлетели под самый хиджаб. – Как вы смеете так разговаривать с моей дочерью!

Папа захохотал. Зло захохотал. Как в кино плохие дядьки хохочут. Руки потирают, глазищи все красные, и: АХА-ХА-ХА-ХА!

– Как хочу, так и разговариваю! Это моя страна!

Мне хотелось крикнуть: «Это и Суньина страна тоже!» – но папа совсем потерял голову.

– Я иду за директором! – взвизгнула миссис Фармер и, треснув дверью в стену, вылетела из класса.

– Мусульмане убили мою родную дочь, – тыча себе в грудь, начал папа. Я бросился к нему, пытался поймать его руку, но он меня отшвырнул. – Они убили мою дочь, – повторил он, сопровождая каждый слог новым ударом кулака себе по ребрам.

– Что за дикость, – проговорила Суньина мама. Голос у нее дрожал, она была напугана.

Я вспомнил витую соломинку в шоколадном коктейле, и меня такое зло взяло – зачем папа ее напугал!

– Истинные мусульмане никогда и никому не причиняют вреда. И если кому-то вздумалось называть себя…

Но тут папа как заорет:

– МОЛЧАТЬ!

Его трясло, лицо налилось кровью. По щекам стекал пот. Он выкрикивал что-то про террористов, про то, что «все вы одного поля ягода»… Суньина мама вздрогнула, как от пощечины.

Сунья, стиснув кулаки, стояла перед «Рождественским стендом». Снежинки из серебряной бумаги поблескивали на стене за ее спиной. Слева там были ангелы, справа – Санта-Клаус с толстым пузом, выпирающим из-под красной шубы, и с вываливающимися из черного мешка подарками, а посередине – Мария из голубого картона, Иосиф из коричневого картона и младенец Иисус из такого розового-розового картона. Совсем на кожу не похоже. И такой грустной показалась мне вдруг эта картина – Сунья рядом с этими рождественскими делами, в которые она не верит и которым не может радоваться. Я вспомнил ее стихи – как она смогла сочинить всего четыре строчки, потому что никакого чуда она от декабря не ждала. И пусть папа все кричал, кричал, и ветер ломился в окна, и кофе – кап-кап-кап – капал со стола и уже собралась целая лужица на полу, в ушах у меня звучали только слова Суньи: «Жалко, что я не такая, как все». Ох, как хотелось подойти к ней, взять в руки ее кулаки, надеть на палец кольцо и сказать: «А я рад, что ты не как все».

В левом глазу у Суньи блеснула слезинка. И набухла серебром, как круглая дождевая капля, когда папа обозвал ее семью злодейской. Я представил себе, как подбегу и крикну: «Не слушай его!» Скажу: «Ты просто другая, и это замечательно!» Даже представил, как тресну папу по физиономии за то, что заставил Сунью плакать. И на какую-то секунду мне даже почудилось, что у меня получится. Но я остался стоять где стоял, с сильно бьющимся сердцем, дрожа всем телом под футболкой с пауком, которая была слишком велика для такого скелета, как я.

Постукивая сверкающими башмаками, в класс вошел директор:

– Что случилось?

Суньина мама молчала, уставившись в пол. Мне была видна только ее покрытая хиджабом макушка, а так хотелось, чтобы она подняла голову. Тогда бы я взглядом попросил у нее прощения. Но она не двигалась.

– Ровным счетом ничего, – сказал папа, схватил меня за руку и потащил к двери, кивнув директору как ни в чем не бывало.

Я-то надеялся, что все самое страшное уже позади, но, когда мы шли по коридору, папины ногти больно впились мне в ладонь. Плохо дело…

В машине мы не разговаривали. Колеса буксовали на снегу, веером разлеталась белая каша. Как только мы заехали во двор, папа прошипел:

– Марш в дом!

Я выскочил, поскользнулся на льду, влетел в дверь и бросился в гостиную. Джас и Лео валялись на диване – физиономии красные, одежда вся смятая.

– Я думала, у тебя родительское собрание, – пробормотала Джас.

А я ей:

– Кончилось.

И еще:

– Папа!

И в окно ткнул. Джас как взвизгнет и спихнула Лео с дивана.

Папа уже топал в прихожей.

– Скорее! – Я дернул Джас за руку.

Лео закусил кольцо у себя в губе. Шаги затихли.

– Прячься! – прошипела Джас.

Дверная ручка повернулась. Лео нырнул за диван, и в ту же секунду в гостиную вошел папа.

Я не очень хорошо играю в прятки. Не люблю темных укромных уголков. Они мне напоминают могилу, я начинаю паниковать, мечусь туда-сюда и в конце концов прячусь за дверью или еще в каком другом дурацком месте. Но даже я прячусь лучше, чем Лео, который вообще не удосужился сжаться в комочек, чтоб его не было видно за диваном, – над подлокотником торчали зеленые вихры, а снизу выглядывали черные башмаки.

Папа все это мигом углядел, лицо у него из красного сделалось черным, и он заревел:

– А ну, выходи!

Наверное, Лео не понял, что папа к нему обращается, потому что остался сидеть за диваном, затаив дыхание и зажмурившись. Думал, его не видно, что ли? Тогда папа подошел к нему, схватил за шиворот и дернул. Лео подскочил, а папа как заорет:

– Вон из моего дома!

Джас тоже заорала:

– Не кричи на него!

А папа сказал:

– У себя в доме я буду разговаривать так, как хочу! – И трясущимся пальцем ткнул в потолок.

Лео выкатился из комнаты, а папа завопил ему вслед:

– Я запрещаю тебе показываться в моем доме! И запрещаю встречаться с Жасмин! – И захлопнул дверь.

Наша семейная фотография грохнулась со стены на пол и разбилась.

– Ничего у тебя не выйдет! – яростно выкрикнула Джас. – Ты не можешь помешать нам встречаться!

А папа говорит, так спокойно:

– По-моему, я только что именно это и сделал. – И повернулся ко мне: – Ты любишь Розу?

– Да, – не раздумывая ответил я.

Папа шагнул вперед.

– Ты помнишь, как она умерла?

Голос у него был очень тихий и страшный.

Я сглотнул, но во рту было сухо как в пустыне, и кивнул. Папа зажмурился и попытался справиться с чем-то у себя внутри, но оно было слишком сильным, и он начал кричать и пинать диван:

– ВРЕШЬ! ТЫ ВРЕШЬ, ДЖЕЙМС!

Я вжался в стену. Папа швырнул подушкой, угодил в абажур. Тот закачался, заскрипел жалобно.

– Я не вру! – пискнул я и рухнул на колени, потому что папа рванулся ко мне.

На каминной полке задребезжала урна.

– Тогда как ты можешь так поступать! – Папин голос гремел у меня в ушах, будто включенный на полную мощность плеер. – Если ты говоришь правду, то как ты можешь дружить с этой девчонкой?

– Отстань от него!

Джас подползла ко мне. Рыдая, прижала меня к себе.

– Так ты знала об этом?! Ты знала, что подружка Джейми мусульманка?

Джас глянула на меня – без укоризны, без злости, просто удивленно – и украдкой сжала мне плечо. Что означало: «Мне все равно».

– Террористка гребаная! – брызгая слюной, вопил папа.

Я хотел сказать, что он ошибается, что террористы, которых показывали по телику, все до одного взрослые мужики, а не девочки, которым и одиннадцати нет, но тут папа как врежет кулаком по стене, как раз надо мной, и я скорчился, прикрыв голову руками.

Так и сидел, уткнувшись лбом в коленки, – видеть ничего не видел, но слышал, что папа плачет. Он хлюпал носом, в горле у него булькало, и голос был какой-то хриплый, сопливый.

– Ты не пролил по Розе ни одной слезы, – всхлипнул папа, и мне стало так стыдно, будто это я виноват во всех бедах нашей семьи, поэтому я ткнул себе в глаз, чтоб выдавить хоть слезинку. – Нет, ты ее не любишь, – вдруг очень тихо проговорил папа.

Я осторожно глянул сквозь пальцы. Он подошел к камину и пристально смотрел на урну.

– Конечно, не любишь, если насочинял столько вранья про ее жизнь, когда вот уже пять лет, как она умерла. Не любишь, если завел дружбу с мусульманами. – Папа снял урну с полки. Она дрожала в его руках, и на золоте оставались отметины от его взмокших пальцев. – Посмотри, что они с ней сделали, Джеймс, – папа поднял урну, – посмотри, что мусульмане сделали с твоей сестрой.

Он уже больше не злился, просто был грустным-грустным. Грустнее даже, чем Человек-паук, когда у него дядя Бен умирает. А никого более грустного я и не знаю. Джас плакала навзрыд. Жалко, что я так не мог.

Стало тихо. Я понял, что все закончилось, только не знал, можно ли уже начать разговаривать. Сидел, привалившись спиной к стене. Ладонь саднило, голова болела. Сидел и смотрел, как на часах ползет по кругу секундная стрелка. Через три минуты и тридцать одну секунду папа поставил урну на место, вытер глаза и вышел из гостиной. Я услышал, как звякнул стакан и зашипела открытая жестянка. Джас подняла меня на ноги и сказала:

– Пойдем к тебе.

Мы уселись на подоконник и стали смотреть на звезды. Там, в вышине, были Близнецы и Лев тоже. Серебряное сияние лилось на снег, и вся трава сверкала брильянтами.

– По гороскопу у меня сегодня ужасный день, – сказала Джас. – Но я не думала, что настолько ужасный.

От ее дыхания на стекле образовался туманный кружок, и она написала на нем заглавную «Д» и свое имя, а потом к этой же букве «Д» приписала и мое имя. Все буквы слились вместе, и получилось здорово.

– Как ты? – спросила Джас.

А я сказал:

– Нормально.

– Я скучаю по маме, – вдруг сказала Джас, и это было так странно, потому что я тоже как раз думал про это. – Если бы она была с нами…

Я уставился в пол и тихонько сказал:

– Она не пришла на родительское собрание.

Джас откинулась на окно и прошептала:

– Я знала, что не придет.

Я повозил носком башмака по ковру.

– Но она же могла застрять на шоссе. Попала в пробку, махнула рукой и повернула назад. Ты же ее знаешь. Может, так все и было.

Джас покрутила в пальцах розовую прядку волос.

– Может, и так, – сказала она, но друг на друга мы не смотрели.

Снова возникло давешнее ощущение. Бывают такие именинные свечки с фокусом, никак их не задуешь. Я не знал, что это такое, но это чувство пугало меня.

Мы немного помолчали. По саду прокрался Роджер, лапы оставляли в снегу поблескивающие ямки. Постоял, глядя на замерзший пруд. Интересно, как там моя рыбка, подо льдом? Джас вздохнула:

– Только бы с Лео все было в порядке.

Я выдернул нитку из подушки.

– И с Суньей тоже. – И, хотя ничего смешного здесь не было, я усмехнулся. – Наверное, папа нас здорово ненавидит.

– Точно. – Джас наморщила лоб. – И маму.

А я ведь просто пошутил! Но Джас уперлась подбородком в колени, такая задумчивая, серьезная.

– Когда я была маленькой, у меня было пять медведей. Эдвард, Роланд, Берта, Джон и Берт.

Чего это она вдруг заговорила про свои игрушки?

– А моего мишку звали Барни, – вспомнил я.

Джас прочертила пять линий на затуманенном стекле. Черный лак облупился на обкусанных ногтях.

– Я их обожала. Особенно Берта, безглазого. Но однажды я его потеряла. Оставила в автобусе, в Шотландии, когда мы ездили к бабуле. И больше я его не видела.

Роджер скрылся в кустах, наверное, добычу учуял. Я побарабанил по стеклу, чтобы спугнуть его.

– Мне было ужасно обидно, – продолжала Джас. – Часами ревела. Но вернулась к другим медведям в Лондон и успокоилась. – Она стерла со стекла одну линию и поглядела на оставшиеся четыре. – И полюбила их еще крепче, потому что их стало на одного меньше.

Бессмысленная какая-то история. Что тут можно сказать? Я молча ждал.

– Быть может, и они это почувствуют. В один прекрасный день. Когда вся боль уйдет.

О ком она? О плюшевых медведях или о маме с папой? Я не понял. Только выглядела она совсем маленькой девчонкой, а никакой не старшей сестрой. Мне хотелось как-то ее утешить, и я сказал:

– Само собой, почувствуют.

– Ты правда так думаешь?

И я важно кивнул.

Джас улыбнулась дрожащими губами и лихорадочно, перебивая саму себя, заговорила:

– И тогда они будут любить нас ради нас самих и перестанут думать о Розе и мама вернется домой и все будет хорошо!

– Мы можем сделать так, чтоб она вернулась домой! – выпалил я, спрыгивая с подоконника. – Она вернется, и все будет хорошо!

Я сунул Джас в руки мятый конверт, который прятал у себя под подушкой. Она открыла его, прочитала: «Приезжайте в Манчестер и измените свою судьбу» и на этот раз не сказала: «Дерьмо собачье». Ничего такого не сказала! И выслушала мой план. Я добрался до того места, как мы с ней спели песню и спускаемся в зал, а мама с папой держатся за руки, потому что гордятся нами, и Джас не сказала: «Этого не будет никогда». Она прошептала:

– Как было бы хорошо, если б они помирились. – И закрыла глаза, воображая, как они в первый раз обнимутся.

– За чем же дело стало? – Я страшно разволновался. – Прослушивание через три недели. Куча времени, чтоб развить талант!

Веки у Джас черные-черные. Тени у нее такие. И она вдруг крепко сжала свои черные веки. Как будто бы ей больно.

– Не могу больше терпеть папино… – она помедлила, глубоко вздохнула, – папино пьянство.

Впервые слово было сказано вслух. Хорошо еще, что Джас зажмурилась, потому что я не знал, что мне делать со своим лицом, и с руками, и с ужасной правдой – наш папа пьяница.

– Мне всего пятнадцать! – вдруг громко и яростно сказала Джас, открывая глаза. – Ты в самом деле хочешь участвовать в этом дебильном конкурсе?

Я кивнул, и моя сестра, немного помолчав, сказала:

– Ну ладно.

17

Последняя неделя четверти выдалась хуже некуда. Сунья со мной не разговаривала, и я уже осатанел от снежков, которые Дэниел норовил запустить мне в лицо, от сосулек, которые он засовывал мне за шиворот, и от того, что все получают рождественские открытки, а я нет. В библиотеке установили такой почтовый ящик – бросаешь туда свои открытки, а в конце уроков их разносят по классам и вручают адресатам. Директор этой чепухней занимается – нацепит колпак Санта-Клауса, заявится в класс и похохатывает довольно: «Хо-хо-хо!» А потом зачитывает имена на открытках. И всегда бывает целая куча открыток для Райана, куча для Дэниела и довольно много для Суньи. Я поначалу не знал, что и думать, на площадке-то она все время одна стоит – и вдруг такое внимание. А потом заметил, что все адресованные ей открытки нарисованы одинаковыми фломастерами на одинаковой бумаге и подписаны ее почерком именами всяких супергероев – Бэтмана, Шрека, даже Зеленого гоблина. А всем известно, что Зеленый гоблин – злейший враг Человека-паука. Она еще выложила эту открытку на самом виду, возле своего пенала, чтоб я хорошенько рассмотрел.

После родительского собрания мы с ней ни словом не перемолвились, и она больше не брала мои цветные карандаши. А мне надо было столько рассказать про Крупнейший в Британии конкурс талантов и про то, что мы решили послать маме письмо, а папе оставить записку, чтобы пятого января они приехали в Манчестер, в театр «Пэлас». Я хотел спеть ей нашу песню, и станцевать наш танец, и объяснить, что после этого все пойдет на лад. Когда к нам вернется мама, а папа бросит пить и они оба перестанут вечно думать про Розу, папа будет просто на седьмом небе от счастья и ему будет не до Суньи. Он, может, и не обрадуется нашей с ней дружбе, но мама скажет: «Оставь их в покое», и Сунья придет к нам в гости. Мы станем есть тропическую пиццу, и никто даже не вспомнит, что Сунья мусульманка.

Через два дня Сочельник. Наверное, ни 24, ни 25, ни 26 декабря почта не работает. Сегодня утром никаких писем, только благотворительные послания про то, чтоб ты подумал о голодающих в Африке, когда будешь есть свою индейку. Постараюсь не забыть про них на нашем рождественском ужине. В этом году у нас будут куриные сэндвичи, потому что ужин приготовит Джас. Думаю, благотворителям все равно, что именно я буду есть, лишь бы, сидя за столом, я обратил свои мысли к умирающим от голода.

Если в Рождество почта не работает, у мамы остается только завтрашний день, чтобы послать мне подарок. Я стараюсь настроиться на радостное предвкушение. Воображаю толстый пакет на коврике под дверью, но только представлю открытку с крупными синими буквами – СЧАСТЛИВОГО РОЖДЕСТВА, СЫНОК! – и снова начинает противно сосать под ложечкой и мне становится страшно. Теперь это странноватое ощущение почти не проходит.

Я спросил миссис Фармер, за сколько дней она должна предупредить директора, если ей понадобится выходной. Она была недовольна, что я пристаю, и все поглядывала на стенд у себя над головой, будто кофейные кляксы на ангелах моих рук дело. Потом все-таки ответила:

– Если дело важное, меня сразу отпустят. А теперь отправляйся на улицу и не задавай глупых вопросов.

Если дело важное. Я никак не мог забыть эти слова. Они кружились у меня в голове, и от этого сама голова начинала кружиться. Когда мы писали сочинение, моя ручка даже не коснулась бумаги, на математике я брал числа с потолка, а на рисовании овцы у меня вышли больше пастухов. Все потому, что не мог сосредоточиться. Получилось, будто стадо кровожадных овец хочет растоптать колыбель с Иисусом.

На школьном вечере – сюрприз, сюрприз! – мы разыграли историю про хлев, и в первый раз мне досталась человечья роль. Я играл человека, который сказал: «На постоялом дворе мест нет». Но это неважно, потому что все равно никто не пришел посмотреть. Джас не успела к началу из-за школы, а папа после родительского собрания не вылезает из постели. Сунья сперва играла Марию, только она все время стонала и держалась за живот, будто рожает. На последней репетиции миссис Фармер стащила ее со стула, заставила встать на четвереньки, сказала, что Сунья будет быком, и велела держаться в глубине хлева.

В самый последний день мне ужасно хотелось поговорить с Суньей, но я не представлял, как начать. Когда она отвернулась, я подбросил ей под стул карандаш, думал, попрошу его поднять, но миссис Фармер выставила меня вон за то, что «разбрасываю по классу остроконечные предметы».

– Ты же мог выколоть кому-нибудь глаз! – возмущалась она.

Как бы не так. Во-первых, карандаш тупой, а во-вторых, я его на пол бросил. Если, конечно, поблизости не разгуливал какой-нибудь невидимый лилипут, а так рядом с карандашом никаких глаз вообще не было. Когда мне разрешили вернуться в класс, карандаш все еще валялся у Суньи под ногами, но я не решился попросить поднять, потому что из-за миссис Фармер все поняли, что я нарочно его бросил. Пришлось чертить ручкой, и я все напутал, а стереть не мог. Теперь получу плохую отметку. Ну и ладно. Отметки меня больше не интересуют. Джас была права насчет школы. Не так уж она и важна.

Когда уроки закончились, миссис Фармер сказала:

– Желаю вам веселого Рождества и счастливого Нового года! Занятия начнутся седьмого января, тогда и увидимся.

Время утекало, а мы так и не помирились. Все разошлись, я остался в классе и смотрел, как Сунья собирает вещи. А она не спеша, по одному, аккуратной стопкой складывала учебники, проверяла, чтобы каждый фломастер был закрыт колпачком и чтобы все они лежали в коробке по порядку, как цвета радуги. По-моему, она ждала, чтобы я заговорил, но при этом она громко напевала, а бабуля всегда говорит: «Перебивать невежливо». Пять прядок волос свисали ей на лицо, она то и дело смахивала их с глаз. В уме всплыли слова: совершенство, сияние, красота, но, прежде чем я успел сказать хоть что-нибудь, Сунья вышла из класса. Она пошла за своим пальто – я за ней, она побежала по коридору – я за ней, она выскочила во двор, потом на улицу, и тут я завопил:

– ОЙ!

Не самое подходящее слово, конечно, но оно сработало. Сунья обернулась. Вокруг почти никого не было, уже стемнело, но хиджаб Суньи горел огнем в оранжевом свете уличного фонаря. Я хотел было сказать: «Счастливого Рождества», но Сунья его не празднует, поэтому я сказал:

– Счастливой зимы!

Сунья как-то странно посмотрела на меня, и я перепугался, что, может, она и времен года не празднует. Сунья попятилась от меня, дальше, дальше, но я не хотел, чтобы она исчезла в ночи, и крикнул первое, что пришло в голову:

– СЧАСТЛИВОГО РАМАДАНА!

Сунья остановилась. Я подбежал к ней и повторил:

– Счастливого Рамадана!

И руку протянул.

На морозе слова были горячими, от каждого слога шел пар. Сунья долго-долго смотрела на меня, а я с надеждой улыбался, пока она не сказала:

– Рамадан был в сентябре.

И я опять испугался, что обидел ее, но глаза Суньи засияли, а пятнышко над губой дрогнуло, как будто она хотела улыбнуться. Звякнули браслеты. Она подняла руку. Пальцы у меня ходили ходуном, пока ее рука тянулась к моей. Осталось двадцать сантиметров. Десять сантиметров. Пять санти…

И тут кто-то засигналил. Сунья, вздрогнув, выдохнула:

– Мама!

Пробежала по припорошенной песком дорожке, забралась в машину. Захлопнулась дверца. Взревел мотор. Сквозь лобовое стекло на меня смотрели два сияющих глаза. Машина скрылась в темноте, а у меня все еще дрожали пальцы.

* * *

Джас накупила мне кучу рождественских подарков: МЮшную линейку[4], и ластик, и новый флакон дезодоранта, потому что мой закончился. Все красиво завернула и засунула в мой футбольный носок. Получилось, как будто рождественский чулок. А я сделал ей фоторамку из картона и вставил туда единственную, какую нашел, фотографию, где мы с ней вдвоем. Без мамы. Без папы. Без Розы. Только я да она. И нарисовал вокруг черные и розовые цветы – она же девочка, а это ее любимые цвета. И еще купил коробку ее любимого шоколада, чтоб она хоть что-то поела, а то худющая, просто страх.

Мы наделали куриных сэндвичей, разогрели в микроволновке картошку фри и, прихватив все угощение, уселись смотреть «Человека-паука». Он был не так хорош, как на мой день рождения, но мне все равно понравилось, особенно то место, где Человек-паук устраивает взбучку Зеленому гоблину. Роджер потихоньку обгрызал мой сэндвич, а Джас к своему даже не притронулась. Сказала:

– Берегу место для шоколада.

И потом правда съела три конфеты, и мне было приятно. Она все поглядывала в окно такими грустными глазами, но увидит, что я смотрю, и улыбнется.

Мама не прислала нам никаких подарков, а папа понятия не имеет, что за день сегодня, потому что он только валяется на кровати, пьет и храпит, пьет и храпит. Так что он тоже ничего нам не подарил. В Рождество он только стукнул в пол спальни и крикнул: «Хватит!» Это когда мы распевали праздничные гимны.

В девять часов кто-то легонько поскребся в окно. Джас глянула на меня, я глянул на нее, и мы вместе осторожно подкрались к шторе. На одну секундочку мне подумалось, что, может быть, это мама к нам приехала. И я даже разозлился на свое сердце – чего это оно забилось быстрее? Я же знаю, что никакая это не мама. Мы отодвинули штору. Дыхание Джас щекотало мне ухо. Сперва я ничего не видел, только снег в палисаднике перед домом. Но когда глаза привыкли к темноте, то разобрал выведенные на белом поле слова: Я тебя люблю. Джас взвизгнула, как будто это ей написали, а я приуныл, потому что не мне.

Она влезла в папины сапоги и на цыпочках выскользнула наружу. Забавная картинка: Джас со своей розовой шевелюрой, в зеленом халате пробирается через сугробы. Я прижался лицом к стеклу и видел, как она нашла открытку, которую оставил в саду Лео. Видел, как сияли ее глаза, как она улыбалась, даже, кажется, видел ее сердце, которое разрасталось у нее в груди, будто пирог в нашей ржавой школьной духовке. Джас поцеловала открытку, словно самую дорогую на свете вещь. Это навело меня на одну мысль.

Два часа корпел и нарисовал своими любимыми карандашами тьму-тьмущую снежинок, снеговика, похожего на меня, и снежную бабу, похожую на нее. Потом приклеил к рисунку кучу блесток. Трудился я на полу в своей комнате, а Роджер сидел рядом и все время лез под руку, так что хвост у него теперь сверкает, как серебряный. Писать гораздо проще, чем говорить, глядя в лицо, и я написал Сунье все, что давно хотел сказать. Что я ужасно рад, что она со мной дружит; что мне нравится смотреть на ее пятнышко; что мой папа вечно грубит и скандалит, но я-то совсем не такой, и пусть она, пожалуйста, наденет свое изолентовое кольцо. Рассказал про прослушивание и про то, как все будет хорошо, когда мама вернется домой и разберется с папой, и как мы с ней сможем дружить после пятого января. Места уже не хватало, но я все равно позвал Сунью приехать в Манчестер, в театр «Пэлас», на конкурс талантов. Написал, что она просто ахнет, когда услышит, как поет Джас, и здорово удивится, когда увидит, как я танцую. Открытку я подписал именем единственного супергероя, от которого у нее не было открыток в школе, – Человек-паук.

Чтобы потихоньку улизнуть и отправить открытку, пришлось дожидаться, пока Джас уснет. В первый раз, когда я подкрался к ее комнате посмотреть, закрыты у нее глаза или нет, она шептала что-то в свой мобильный. Увидела меня и шикнула:

– Уходи, шпион несчастный!

А когда я подошел во второй раз, она крепко спала – рот приоткрыт, рука свешивается с кровати, спутанные розовые волосы раскинулись по подушке. Я осторожно прикрыл дверь, китайские колокольчики тихонько звякнули.

Было одиннадцать часов. Я надел сапоги. Роджер потерся рыжим боком о красную резину – знал, что ли, что нас с ним ждет приключение? Когда мы крались к входной двери, глаза у него были зеленые-презеленые и круглые, как блюдца.

– Ш-ш-ш! – сказал я Роджеру, потому что ему ни с того ни с сего вздумалось заурчать. В разлитой кругом тишине это урчание пророкотало как мотор грузовика. Пискнула входная дверь, заскрипел снег под ногами, но никто ничего не услышал, и я, никем не замеченный, пошел по дороге.

Выходить на улицу в рождественскую ночь – это очень скверно. Я все ждал, что вот сейчас заверещат полицейские сирены, замельтешат синие огни мигалок и раздастся грозный крик: «Стоять! Вы арестованы!» Но ничего не происходило. Вокруг было тихо и пустынно. Только ледяные макушки черных гор сияли в лунном свете. Свобода!

У меня аж голова закружилась, я захохотал, а Роджер вытаращился на меня как на психа какого-то. Мне казалось, что в целом мире нет никого кроме меня и моего кота, что мы с ним можем делать что хотим, все-все-все, что в голову взбредет. Я плясал, размахивал руками, крутил задницей – никто не видел. Я вертелся волчком на одном месте, все быстрее, быстрее, и снег белым шлейфом летел перед глазами. Я вспрыгнул на каменную ограду и пошел прямо по ней, улыбаясь шире, чем когда забил победный гол. Ветер трепал конверт с самодельной открыткой у меня в руке, а я представлял, как Сунья будет ее читать и, может, даже поцелует то место, где я подписался Человек-паук.

Мне стало так легко, будто крылья выросли. Я спрыгнул с ограды, изо всей силы замахал руками и на одну секунду – честное слово! – завис над снегом, а потом приземлился на одну ногу. Кровь в жилах пенилась, как кока-кола на празднике, все тело звенело. Отродясь не чувствовал в себе столько сил! Роджер сказал: «Мяу!» – и я в ответ кивнул:

– Понятно. Встретимся дома. – И поцеловал влажный нос. Длинные усы пощекотали мне губы.

А потом я припустил со всех ног, и ледяной ветер обжигал щеки.

Ладони с размаху уперлись в ворота ее дома. Я пыхтел как паровоз, сердце рвалось из груди, ноги ныли, пот катился градом. Это был самый храбрый мой поступок за всю-всю жизнь. Я усмехнулся, распахнул ворота и помчался по дорожке к дому. Перепрыгнул через штакетник палисадника, немножко полетал, а потом опустился на землю. Я был разом и птица, и Уэйн Руни, и Человек-паук. И ничего не боялся! Даже пса Сэмми, который сердито зарычал на кухне.

Конверт я положил на лужайку, поднял камешек и запустил в окно Суньи, но угодил в стену, на два метра ниже. Поднял другой. Этот перелетел через крышу. Если верить книжкам, попасть в окошко проще простого. У меня вышло только с одиннадцатой попытки. Когда очередной камушек тукнул наконец в стекло, я убежал и спрятался за кустом – хотелось посмотреть, как Сунья найдет открытку. Досчитал до ста. Ничего и никого. Только пес Сэмми надрывался взаперти – лаял как оглашенный, царапался в дверь, рычал. Ну и пусть. Не жалко. Я отыскал булыжничек побольше, и на этот раз получилось как надо – он основательно врезался в окно.

Я метнулся спрятался за куст, даже щеку поцарапал шипом, но ни капельки не больно. Досчитать успел всего до тринадцати – штору отдернули, и в окне показалось темное лицо. Зажегся свет.

Лицо было мужским. Папа Суньи что-то сказал через плечо, только я не видел кому, потом оглядел двор, деревья и лужайку. Сэмми все рычал. У меня душа ушла в пятки – вдруг они его выпустят? Он же меня мигом унюхает.

Открытку Суньин папа не заметил. Еще минут пять постоял у окна, посмотрел по сторонам – не грабители ли? Потом задернул штору и выключил свет. Сэмми еще полаял-полаял и затих. А я сидел, не смея пошевелиться, хотя в левую ногу впился какой-то сучок, а правая вся занемела. И не спускал глаз с окна, даже не моргал, аж глаза пересохли. Жуть как хотелось, чтоб Сунья открыла шторы, и чтоб увидела мою открытку, и чтобы обрадовалась, потому что в школе она была такой грустной. Вспоминал, как мы стояли с протянутыми руками и как они почти что коснулись друг друга. Интересно, что было бы, если б ее мама тогда не бибикнула?

Прошла целая вечность, я решил, что теперь уже можно шевелиться. Церковные часы пробили полночь, как раз когда я выползал из-под кустов. Еще и ветка сломалась, разодрала мне рукав футболки. Поднял конверт – от снега он насквозь промок. Я стоял и прикидывал, что делать – то ли оставить открытку прямо здесь, то ли забрать домой, то ли опустить в их почтовый ящик… И вдруг услышал, как тихонько открылась кухонная дверь.

Бежать? Спрятаться? Упасть и зарыться в снег? Но ноги меня не слушались. Я застыл, ни жив ни мертв, не представляя, что творится у меня за спиной. И вдруг в руку ткнулся мокрый нос. Я так и подпрыгнул, а Сэмми лизал мне пальцы и весело стучал хвостом по моим трясущимся ногам. Досчитав до трех, я обернулся. Она! Голова прикрыта платком, но не так плотно, как всегда. Похоже, Сунья в спешке просто накинула его. На ней была синяя пижама, я видел ее босые ноги с маленькими пальцами, смуглыми и ровными, и такими красивыми на фоне кухонного пола.

Она смотрела на меня, а я смотрел на нее, только она не улыбалась. Я сказал:

– Привет.

Сунья приложила палец к губам – мол, не шуми. Я подошел ближе. Руки у меня почему-то вдруг стали длинными-предлинными, ноги – неуклюжими, как у слона, а лицо так и пылало. Я протянул конверт с открыткой, но Сунья не просияла, как Джас.

– Это для тебя. Сам сделал из бумаги и из блесток, – сказал я на тот случай, если она не поймет, какая это особенная открытка.

Сунья не сказала ни «спасибо», ни «ух ты», даже не взвизгнула от радости, как все девчонки. Она сказала: «Ш-ш-ш» – и глянула через плечо, будто боялась, что кто-то стоит сзади.

Я сунул конверт ей в руку и ждал – вот сейчас она его откроет, увидит снеговика в футболке с пауком и снежную бабу в хиджабе и, конечно, улыбнется. Но она спрятала конверт под пижамой и прошептала:

– А теперь уходи.

Я не двинулся с места. Она снова оглянулась на дом:

– Ну пожалуйста, уходи! Мне не разрешают с тобой дружить. Мама говорит, ты неподходящая компания.

– ЧТО?

Сунья рукой закрыла мне рот. Губы обожгло, как тогда, на Хэллоуин. В глубине дома скрипнула половица.

– Иди же! – шепнула она и вытолкала меня на улицу, а Сэмми, наоборот, втащила за шкирку внутрь.

Я не перелетел, как в первый раз, а еле перелез через забор и мешком шлепнулся на мерзлую землю.

18

Коробка с шоколадными шариками вывалилась у меня из рук, когда в кухню вошла Джас. Ее нельзя было узнать.

– Ты похожа… – начал я, но она меня оборвала:

– Замолкни! Лучше дай мне ручку.

И принялась сочинять записку папе. Девять вариантов забраковала. Сначала написала так: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, приезжай». Это было как-то уж слишком жалобно, и она написала: «Приезжай, а не то…» Вышло чересчур угрожающе. Наконец, после еще восьми попыток, Джас написала: «Папа! У нас для тебя сюрприз. Нам бы очень хотелось, чтобы ты сегодня приехал в Манчестер, в театр “Пэлас”. Будь там в час дня. Не пожалеешь!»

Я так психовал! Сильнее даже, чем Трусливый Лев из «Волшебника Изумрудного города». А уж более слабонервного существа я и не знаю. Внутри у меня все трепыхалось, словно там завелись птички. А может, и огромные птицы, орлы какие-нибудь или ястребы. Или, если на то пошло, те Летучие обезьяны, которые утащили Элли к злой волшебнице, что боялась воды. В общем, внутри меня точно кто-то был и все норовил ухнуть сверху вниз, и в животе было как-то нехорошо. Я до смерти боялся что-нибудь забыть, перепутать и, пока Джас сочиняла записку, все твердил, твердил слова и повторял свой танец. Потому-то Джас и пришлось порвать шестой вариант – я высоко задрал ногу и заехал по ручке. Меня это почему-то жутко развеселило, а Джас рассердилась:

– Черт бы тебя побрал, Джейми!

И не разрешила пойти вместе с ней к папе в спальню, чтобы оставить записку и завести будильник на четверть шестого, – боялась, я шуметь буду.

* * *

Было пять утра, и мы все делали очень тихо, хотя могли бы и не стараться. Папа и днем-то не просыпается, даже когда телевизор в гостиной орет во всю мочь. Но мы все равно ходили на цыпочках, а если кто-то что-то уронит или громко скажет, сердце у обоих так и обрывалось. Джас психовала, потому что за нами должен был заехать Лео, а если папа увидит нас в его машине, он всех точно поубивает. А я психовал, потому что если папа нас застукает и никуда не пустит, то они с мамой никогда не помирятся. Мы еще 28 декабря послали ей письмо, чтобы уж наверняка дошло. И мистеру Уокеру на этот раз не к чему придраться – в колледже рождественские каникулы. Я постарался, чтобы было ясно – дело очень важное, чуть не через слово повторял: «Такой шанс выпадает лишь раз в жизни» (это я по телику слышал), а еще: «Приезжай в Манчестер и измени свою жизнь» (из их письма списал), а еще: «Пожалуйста, мам, мне очень нужно с тобой увидеться» (это уж я сам придумал).

– И как только я согласилась? – пробурчала Джас, когда мы пошли в гостиную ждать Лео. – В гороскопе ведь четко сказано: Не предпринимайте рискованных поступков. – Она судорожно вздохнула, прижав руку к груди.

– Давай пройдем все еще разок от начала и до конца, – предложил я, глядя на ее дрожащие пальцы.

Мы шепотом пропели слова и повторили все движения, только Роджер путался под ногами. Он проснулся и все крутился возле меня, не давал ни подпрыгнуть, ни притопнуть, ни обежать вокруг Джас, как надо в первом куплете. Я, конечно, злился, но старался не ругаться, потому что меня еще грызла совесть за то, что я тогда захлопнул дверь у него перед носом. Но когда я споткнулся о рыжий, в блестках, хвост, терпение мое лопнуло. Я нагнулся, он глянул на меня, такой уверенный, что его погладят, но я вместо этого взял и вынес его в прихожую. И дверь закрыл. Он мяукал, мяукал под дверью, а я не обращал внимания. Потом ему надоело и он убежал.

– Приехал! – шепотом взвизгнула Джас.

Синяя машина остановилась перед домом. Джас поправила свою новую прическу.

– Хорошо?

Я сказал:

– Да.

Хотя, по правде, вид у нее был странноватый. Ночью Джас перекрасила волосы в каштановый цвет, а утром заплела в две аккуратные косички. Она до того походила на Розу, даже жутко было. Ну да, знаю, они были одинаковыми и все такое, но я-то уже привык, что Джас – это просто Джас. Не оставляло ощущение, будто дух Розы спустился с небес и вместе со мной залез в машину Лео. Мне не хватало розовых вихров, и черной одежды, и сережки в носу. На Джас было платье в цветочек, кофта и туфли без каблуков с пряжками – все, что мама в последний раз купила ей в Лондоне. А я по-прежнему был в своей футболке с пауком, потому что мама огорчилась бы, если бы я явился в чем-то другом. Я хорошенько почистил футболку тряпкой, а рукава заколол булавками.

У Лео брови на лоб полезли, когда он увидел Джас. Та глянула на него и бросила:

– Это только на сегодня.

Лео облегченно вздохнул, но все же сказал:

– Клевый прикид.

И тогда Джас засмеялась, и Лео засмеялся, и я, чтобы не отставать, тоже засмеялся. И мы поехали. Быстро поехали, потому что в письме было сказано, что у них там живая очередь, а на сцену успеют выйти только первые сто пятьдесят номеров. Мы гнали по горам – вверх-вниз, вверх-вниз; пролетали мимо ферм, петляли по деревенским улочкам, а солнце поднималось все выше и выше. В одном месте мы ехали прямо на него, на солнце, – всю машину залил желто-оранжевый свет, и стало тепло, будто мы оказались в яичном желтке. И все вокруг было таким красивым и так обнадеживало, что мне вдруг ужасно захотелось поскорее выйти на сцену. Прямо дождаться не мог!

* * *

В театре к нам подошла девушка с блокнотом в руках и спросила:

– Какой у вас номер? Что вы делаете?

– Поем и танцуем, – ответила Джас.

Девица испустила вздох, будто умирает со скуки, и сунула нам номер – сто тринадцатый. И сказала:

– В пять часов будьте готовы выйти на сцену. У вас будет три минуты, а не понравитесь жюри – и того меньше.

Я глянул на настенные часы. Десять минут двенадцатого.

В зале для ожидания было полным-полно народу. Клоуны, жонглирующие фруктами, двадцать девчонок в балетных пачках, пять дам с дрессированными собачками, девять фокусников, вытаскивающих из шляпы всякую живность, и один метатель ножей, сплошь в татуировке, который резал яблоко, зажав клинок золотыми зубами. Мы с Джас нашли два свободных деревянных стула в середине зала, сели и стали ждать.

Время бежало быстро. Два раза в час мы повторяли весь номер от начала до конца. И было столько всего, на что стоило поглазеть, и столько всего, что следовало обдумать, что каждый раз, как я поднимал глаза на часы, оказывалось, что стрелки перескочили еще на полчаса вперед. Я представлял, как папа обнаружит письмо возле кровати, как он бросится в душ, как будет выбирать одежду понаряднее. Представлял, как мама надевает красивое платье и говорит: «Куда я иду, тебя не касается, Найджел!» – и как покупает нам поздравительную открытку на заправке по дороге к Манчестеру. Скорее всего, они увидят друг друга еще на улице, покачают головами, вздохнут и скажут: «Ох уж эти дети!» С укоризной скажут и с гордостью, как будто поверить не могут, что у нас хватило храбрости устроить такой сюрприз. Места они выберут поближе к сцене, и будут вместе есть одно мороженое, и с удовольствием просмотрят все сто двенадцать номеров до нас. А потом на сцену выйдем мы, и Джас – точь-в-точь Роза, и папа счастливо улыбнется тому, что она опять стала нормальной. А когда я в своей футболке с пауком начну танцевать, они с мамой просто ахнут!

Вот такая приятнейшая мысль крутилась у меня в голове, пока мы ждали своей очереди. А другая классная мысль была про два сияющих глаз и две смуглые ладони, которые захлопают громче всех, когда я допою последнюю ноту и победно вскину вверх руки.

На сцену вышел сто пятый номер. У Джас начала дергаться нога. Она побледнела. В этой новой одежде и с новой прической она казалась маленькой девочкой. Мне даже захотелось защитить ее. Я обнял Джас за плечи. Еле дотянулся. А она улыбнулась и шепнула:

– Спасибо.

А я сказал:

– Тебе надо больше есть, – потому что у нее кости выпирали из-под кожи. Джас удивленно посмотрела на меня, а я добавил: – Ты и так стройная.

У нее глаза наполнились слезами. Девчонки такие странные. Мы взялись за руки и ждали.

Сто восьмой. Сто девятый. Сто десятый… Всего два номера до нас. Зал ожидания мало-помалу пустел. Пахло потом, гримом, какими-то объедками и было влажно и жарко – как в бане, потому что батареи работали вовсю. Заиграла мелодия сто одиннадцатого выступления. Старик не успел пропеть и пяти ноток, а его музыку уже вырубили и судьи объявили, что таланта у него нет. Зрители начали скандировать: «Долой, долой, долой, долой!» Джас позеленела.

– Я не могу, – сказала она, зажав руками живот и качая головой. – Правда не могу. У меня в гороскопе сказано не предпринимать рискованных шагов.

В дверь, ведущую со сцены, вошел старик и рухнул на стул. Обхватил лысую голову руками, плечи у него тряслись – он плакал. Телевизионная камера, провожавшая старика от самой сцены, наехала на него вплотную.

– Пошли вон! – зарычал старик свирепо.

На самом деле он просто расстроился, ведь умерла его мечта. У него вся футболка была расшита блестками и все брюки тоже. Наверное, целый месяц их пришивал, а на сцене постоял каких-то десять секунд – и конец.

– Честное слово, не могу. – Джас в ужасе смотрела на старика. – Гороскоп не врет. Это плохая идея. Прости, Джейми.

Джас встала и пошла к выходу. А я-то думал, она просто так, для красного словца.

– Подожди! – Голос у меня сорвался на жалобный писк. Сердце оборвалось – она же сейчас уйдет! – Подожди, пожалуйста, подожди!

Джас не слушала. Она уже бежала, мотая косичками. Впереди была дверь с надписью «ВЫХОД». Девица с блокнотом выкрикнула:

– Номер сто двенадцать!

Дядька, одетый как Майкл Джексон, набрал в грудь воздуха и встал. Джас уже была у самой двери. Уже взялась за ручку. Я не мог дать ей уйти.

– Подумай о маме! – крикнул я. – И о папе! И о Лео!

Она толкнула дверь, струя морозного воздуха ворвалась внутрь, но Джас осталась стоять на месте. Я подбежал к ней, схватил за руку.

– Ты правда думаешь, что там, в зале, кто-то нас ждет? – прошептала она, на белом-белом лице глаза были такие огромные.

– Да, – ответил я. – Лео, когда нас высадил, обещал, что…

Она покачала головой:

– Не Лео. – Она закусила губу, показалась капелька крови. Джас смахнула ее пальцем. Она даже смыла черный лак с ногтей и покрасила их светло-розовым. – Не Лео. Мама.

Снова внутри у меня что-то екнуло, и сильнее, чем раньше. Но теперь я точно знал, что это такое.

Сомнение. Если ревность красного цвета, то сомнение – черного. Потому что зал вдруг почернел. В машине утром все было желтым и красивым, а теперь наоборот – мерзким и безнадежным. Я подумал про свой день рождения, про постскриптум, про родительское собрание, но кивнул и сказал:

– Она здесь.

– Она не приехала на Рождество, – прошептала Джас.

В жизни не слышал, чтоб она так говорила. По щеке у нее ползла слезинка, а на сцене уже гремел «Триллер» Майкла Джексона.

– Не приехала, – согласился я, а у самого все кишки скрутило. – А может, она решила, что ее не пригласили.

Джас подняла на меня полные слез глаза.

– Я ее приглашала, – прошептала она, и узел у меня внутри стянуло еще сильнее: вот, значит, почему в Рождество Джас то и дело поглядывала в окошко! – Я послала открытку, просила приехать, приготовить индейку. – Джас уже плакала в голос. Я с трудом разбирал слова и вообще с трудом соображал, потому что у меня до боли свело живот. – Я и раньше еще писала ей. Про папу, про то, что он слишком много пьет и совсем не следит за нами. Но она не приехала, Джейми. Она бросила нас!

По телику показывают одну рекламу, «Помоги собаке» называется. У меня от нее сердце прямо заходится. Она про разных собак, которых хозяева оставляют в мусорных баках, или в коробках, или на обочине глухих дорог. Там еще очень печальная музыка играет, а у собак хвосты понуро висят и в глазах такая тоска. А дядька с лондонским выговором все зудит, зудит, что вот, мол, оставили и никто в целом свете их, мол, не любит и никому-то они не нужны. Вот это и означает – бросили.

– Мама нас любит, – сказал я, а у самого в ушах только и звучало лондонским говорком: «Джейми нужен новый хозяин». Я должен был этот говорок заглушить. – Мама нас любит – мама нас любит – мама нас лю…

Джас покачала головой, дрогнули косички на плечах.

– Нет, Джейми, не любит, – сдавленным голосом отозвалась она. Слезы капали у нее с подбородка. – Разве не ясно? Она сбежала от нас. В мой ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ!

Последние слова Джас проорала, потому что я заткнул уши. И еще громко начал подпевать Майклу Джексону. Не желал больше ничего слышать.

– В мой день рождения! – кричала Джас, отрывая мои руки от ушей. – И с тех пор от нее ни слова!

Я вырвался.

– Все ты врешь! – завопил я, затопал, потому что вдруг здорово разозлился. Метатель ножей посмотрел на нас и укоризненно покачал головой, но мне было плевать. Я был словно в огне, вся кровь кипела. Хотелось лягаться, дубасить всех вокруг, визжать и орать – все сразу. – Это неправда! Мама прислала мне подарок, да еще какой! Самый лучший-прелучший подарок на свете. А ТЫ ВСЕ ВРЕШЬ!

Музыка «Триллера» умолкала.

– Номер сто тринадцать.

Джас хотела было что-то сказать и даже рот открыла. Я, тяжело дыша, ждал, но она мотнула головой, как будто передумала.

– Отлично. Мама прислала тебе подарок. Подумаешь, великое дело.

– Номер сто тринадцать, – раздраженно повторила девица с блокнотом, переводя взгляд со старушки в туфлях для степа на мальчика с попугаем, с меня – на Джас. – Ну, где вы? Сто тринадцать, на выход!

Джас утерла глаза, оглядела свой костюм.

– Посмотри на меня, – тихо сказала она, расправляя цветастое платье. – Посмотри на себя. (Я потрогал булавки на рукавах футболки.) Посмотри, на что мы пошли из-за них. А зачем, Джейми? Мама не бросит Найджела ради того, чтобы приехать сюда. – Джас положила руку мне на голову, и мне стало не страшно, я перестал пыхтеть и постарался успокоиться. – А папа напьется и не сможет встать с кровати. Это все зря.

Я накрыл ее руку своей.

– А может, и не зря, – сказал я и затолкал внутрь все сомнения, и все разочарования, и весь гнев. Проглотил, как гигантскую витаминину, которую даже водой никак не запьешь. – Ну пожалуйста, Джас. Пожалуйста! Вдруг они смотрят. Я не хочу ставить на них крест.

Джас в раздумье прикрыла глаза.

– Номер сто тринадцать! – Девица пристукнула ручкой по блокноту. – Время идет, жюри ждет. Если не выйдете вот прямо сию минуту, вы свой шанс упустите!

Я тронул Джас за руку:

– Пожалуйста!

Она открыла глаза, глянула на меня и покачала головой:

– Ничего не выйдет, Джейми. Их там нет. Ты только опять расстроишься. Я не хочу.

– Номер сто тринадцать! – Девица в последний раз обвела зал взглядом и поставила в блокноте жирный крест. – Чудесно. Тогда – номер сто четырнадцать!

19

Колени подогнулись, я грохнулся на пол, обхватил голову руками. По залу гулко простучали старухины башмаки.

– СТОЙТЕ! – крикнула Джас, и у меня замерло сердце. – СТОЙТЕ! Мы сто тринадцатый. Мы идем!

Я поднял голову. Джас протянула мне руку. Я уцепился за нее, и Джас рывком поставила меня на ноги.

– Только ради тебя, – шепнула она, и рот у меня разъехался чуть не до ушей. – Не ради мамы, не ради папы, не ради Розы – ради тебя. Ради нас с тобой.

Я кивнул, и мы побежали, а сердце бумкнуло – аж ребра вздрогнули – и снова забилось.

Девица с блокнотом раздраженно вздохнула.

– По-хорошему, не выпускать бы вас, – процедила она, но дверь открыла, и мы помчались вверх по лестнице.

И вдруг – свет, камеры, сотни глаз, блестящих в темноте театра.

Мы вышли на сцену. Зрительный зал стих. Я узнал одного из двух членов жюри с телевидения. Он глянул на мою футболку и скорчил рожу.

– И кто же это у нас? – спросил он.

Что надо было отвечать? Человек-паук? Джеймс Аарон Мэттьюз? Или просто Джейми? Я не знал и перечислил все три имени. По залу прокатился смешок, а я подумал: интересно, мама с папой и Сунья тоже хихикают? Джас сжала мне руку, всю липкую от пота.

– Ну а вы кто? – спросил дядька.

– Жасмин Ребекка Мэттьюз, – ответила моя сестра.

– Не Супер-девушка и даже не Женщина-кошка? – ехидно осведомился он.

У Джас задрожали пальцы. Врезать бы ему как следует! Зачем он ее пугает?

– Что вы нам исполните? – спросила судья-женщина.

Я прошептал:

– Песню и танец.

Дядька зевнул:

– Очень оригинально.

Зрители засмеялись, а судьиха шлепнула его по руке:

– Как ты себя ведешь! – А потом и сама фыркнула.

Я хотел улыбнуться – вроде бы я с ними заодно, но во рту у меня пересохло, и губы не слушались.

– Что вы будете петь? – спросила судьиха, когда стих шум.

Джас еле слышно проговорила:

– «Ты – мои крылья».

Судьи дружно застонали, дядька брякнулся головой на стол, а зал так и покатился со смеху.

Я взглянул на Джас. Она храбрилась, но я-то видел, что у нее слезы на глазах, и мне стало так тошно – втравил сестру, а ничего не получается. В глубине души я ждал – вот сейчас за нас вступится папа или мама выбежит на сцену и потребует: «Не смейте так поступать с моими детьми!» Но ничего такого не произошло.

– Ну давайте, начинайте…

Дядька испустил вздох, будто мы его уже достали, а мне вдруг расхотелось и петь, и танцевать. Слишком много это для меня значило, а эти люди – они ничего не понимают.

От прожекторов шел жар, как от печки, я весь взмок, футболка прилипла к телу. Казалось, она стала еще больше. Или я сам стал меньше. В общем, вид у меня был неважный. Мама огорчится. Мне было совестно, будто я подвел ее.

Диска с музыкой у нас не было, и никто не скомандовал нам, когда начинать. Вот мы и стояли. А все ждали. Кто-то свистнул. Мне не хотелось, чтоб мама с папой слышали этот свист, но запеть я не решался. Зал начал скандировать: «Долой, долой, долой, долой!» Джас уже дрожала всем телом. Не так все должно было быть, совсем не так! Все пошло наперекосяк, а как помочь делу, я не знал.

– Долой, долой, долой, долой!

Ужас поднимался в груди морской волной, что нахлынет внезапно на пляж и затопит все вокруг.

– Уберите эту парочку! – воскликнул вдруг дядька и взмахнул рукой, будто муху прогоняет. – Только время зря тратим.

– НЕТ! – громко сказала, нет, крикнула Джас, и в зале воцарилась тишина. – НЕТ!

Судьи удивленно глянули на Джас, а она бесстрашно посмотрела на них. Слезы высохли, дрожь прошла – она вдруг снова была моей сестрой, той, что качалась на качелях, улыбаясь небу и ничего на свете не страшась. А когда она перестала бояться, и я перестал бояться. И мы запели:

Ты улыбнешься, и дух мой взлетает.

Сила твоя меня окрыляет.

В небе парю я змеем воздушным,

Птицей свободной, хотя и недужной.

Стану я лучше, если ты лю…

Мы обошли того старика. Нот на пятнадцать-шестнадцать. Я не расслышал, как судья сказал: «Достаточно», потому что бегал в глубине сцены и махал крыльями, будто эльф, или птичка, или что другое летучее. Я сообразил, что Джас больше не поет, руки мои упали как две веревки, и возвращение назад к рампе показалось длиннее марафонской дистанции, а миссис Фармер говорила, что марафонская дистанция – это сорок два километра и сто девяносто пять метров и это не очень хорошо сказывается на коленных суставах.

– Никогда еще я не испытывал такого восторга и такого отвращения одновременно, – заговорил дядька-судья. – Это было восхитительно и ужасно. Потрясающе и кошмарно.

О чем он толковал – бог его знает, я особо не прислушивался. Я вглядывался в зал, хотел найти маму.

– Ужасная часть – это ты, – дядька ткнул пальцем в мою сторону. – По-твоему, ты танцевал?

Это был вопрос, но отвечать на него, похоже, не требовалось, и я просто пожал плечами. Дядька ухмыльнулся, скрестил руки на груди, и зрители захохотали.

– А ты, – продолжал он, указывая на Джас, – ты – потрясающая часть. Это было блистательно! Где ты так научилась петь?

– Мама научила, когда я была маленькой, – удивленно ответила Джас. – Только я пять лет не пела.

Дядька, прикрыв рот рукой, что-то прошептал женщине. Камеры наехали сначала на них, потом на нас. Зал затаил дыхание.

– Да, да, согласна, – сказала женщина.

– Мы хотим послушать песню еще раз, – сказал дядька, с улыбкой повернувшись к нам. Джас кивнула, я приготовился взмахнуть руками и взять первую ноту. – Без танца! И одна!

Джас в сомнении взглянула на меня, но я поднял большой палец. Лучше уж она одна пройдет, чем мы оба вылетим. К тому же я и без того знал, что она лучше меня поет, так что не огорчился. Вообще-то я классно пою, но Джас поет как ангел. Хорошо бы папа прислушался к дядькиным словам.

Судья показал на лесенку сбоку сцены, которая спускалась в зрительный зал. И я прошел туда и сел на ступеньку. Джас глубоко вздохнула… На сцене погасли все прожектора, кроме одного. Он бил Джас в глаза, и она все моргала. Судья опять скрестил на груди руки и откинулся на стуле. А судьиха подперла подбородок рукой. Джас шагнула вперед, прожектор последовал за ней.

– Если готова, начинай, – сказал дядька.

И Джас запела. Сперва тихо. Неуверенно. Но после пары строчек плечи у нее расправились, голос окреп и зазвучал ужас как красиво. Он парил в воздухе, как тот воздушный змей на пляже.

Джас пела каждой частицей своего тела – пела глазами, руками, сердцем. И когда она взяла последнюю ноту, весь зал вскочил. Судьи хлопали, зрители восторженно кричали, но громче всех – я. Я забыл, что я на сцене, что на меня смотрят сотни людей и среди них, быть может, мама и папа, забыл про телекамеры. Забыл обо всем, кроме Джас, кроме ее песни. В первый раз до меня дошел смысл слов, и я почувствовал отвагу в душе, будто в ней поселился тот звездный лев.

Песня закончилась. Джас слегка поклонилась – и зал взревел еще громче. Судьи указали на меня, а затем на середину сцены. Я поднялся. Я был совсем другим мальчиком. Мама должна заметить, как у меня распрямились плечи, как выпятилась грудь, будто волынка, которую шотландец надул гордостью.

– Ну что ж, песня паршивая, – начал дядька.

Зал загудел, но на этот раз он был на нашей стороне. Я усмехнулся, и Джас усмехнулась. Что там думали судьи – нас не волновало. Уже не волновало.

– Танец кошмарный. Да, юный Человек-паук, может, ты и супергерой, но петь не умеешь. Но вы, юная леди… Должен сказать, – он выразительно помолчал, – ваше выступление – лучшее из того, что мне сегодня довелось увидеть! (Аплодисменты.) Мы встретимся с вами в следующем туре. (Одобрительные вопли.) Без вашего брата, разумеется. (Смех.) Следующий! – выкрикнул дядька.

Пора было уходить. Я шагнул к выходу.

– Нет, – сказала Джас.

Я остановился и круто развернулся, а члены жюри вздернули брови.

– Что «нет»? – спросил дядька.

И Джас звонко отчеканила:

– Мы не встретимся с вами в следующем туре!

Зал ахнул. Дядька изумленно вытаращил глаза:

– Что за бред! Такой шанс выпадает только раз. Конкурс может изменить всю вашу жизнь.

Джас схватила мою руку и крепко стиснула.

– А если мы не хотим ее менять? – И она посмотрела – не на жюри, а в зал. Потом повысила голос, и я знал, к кому она обращается: – Я не стану выступать без Джейми. Я не брошу своего брата. Семья должна держаться вместе!

* * *

Мы ушли со сцены под нестихающий одобрительный гул. Девица с блокнотом качала головой, но все остальные участники конкурса обступили нас и восклицали:

– Потрясающе!

– Поздравляем!

Главным образом это, конечно, относилось к Джас, но, думаю, немножечко и ко мне. И это было классно. Я пожал протянутые руки (все до единой). И сам протягивал руку нашим почитателям – ну точь-в-точь как Уэйн Руни. Футболка сидела на мне как влитая, и я казался себе совсем взрослым. Наверное, все-таки что-то меняется, когда разменяешь второй десяток. Потом мы просто ждали конца представления. И молчали, потому что нас переполняло счастье, которое словами не выразить.

– Пойдем поищем Лео, – предложила Джас спустя час, когда со сцены ушел последний участник – мужчина, который исполнял оперные арии, стоя на голове.

Мы вышли на улицу. Там было темно и по-прежнему валил снег. Вошли в главный вход, а там с потолка свисают такие шикарные сверкающие люстры, будто огромные сережки с подвесками. И красный ковер, и золоченые перила, и весь театр благоухает сладостями и успехом. Я высматривал Сунью, и высматривал папу, и высматривал, высматривал, высматривал маму, а у самого рот как разъехался в улыбке от уха до уха, так и не съезжался обратно.

Мы проталкивались сквозь толпу, и все на нас смотрели, и кивали, и улыбались, потому что узнавали. Какой-то мужчина вскинул ладонь – «Дай пять!» – только я промазал. А какая-то старушка прошамкала:

– Я даже прослезилась!

Я ей:

– Отстаньте!

А Джас говорит:

– Спасибо!

Так это комплимент, что ли? А звучит погано. Джас выискивала в толпе зеленые космы, а я выискивал сияющие глаза. Вытянув шеи, крутя головами во все стороны, мы прочесывали фойе и вдруг ЗАМЕРЛИ на месте. Мы увидели их оба сразу. Метрах в двадцати от нас. Два лица, отвернувшихся друг от друга. Стоят и молчат. Как чужие. Не Лео и не Сунья – мама и папа.

– Мама! – крикнул я во все горло, но она не услышала. – Мама!!

В этом фойе кишмя кишел народ. Какой-то человек в клоунском гриме отпихнул меня в сторону.

– Ты был великолепен! – взвизгнула его жена и чмокнула в ярко-красный нос.

Встав на цыпочки, я старался разглядеть маму.

Черные сапоги.

Синие джинсы.

Зеленое пальто.

И руки.

Розовые, живые, знакомые руки сжимали черную сумку, теребили серебряную застежку. Руки, которые готовили обед, снимали любую боль, в холодные дни натягивали мне через голову свитер. Руки, которые укутывали меня одеялом. Руки, которые научили меня рисовать.

– Охренеть! – воскликнула Джас. – Она пришла!

Мы стояли и смотрели, а вокруг гудел театр.

Мама загорела. Возле глаз морщинки, которых я раньше не замечал. И она подстриглась. На висках проглядывали седые пряди, а на макушке – светлые «перышки». Она выглядела по-другому. Но она здесь. Я отряхнул футболку, одернул, привел в порядок рукава, но глаз с мамы не спускал – а ну как исчезнет.

Вдруг она заметила нас. Джас чертыхнулась. Я помахал, и мама покраснела и тоже подняла руку, но не помахала. Рука упала вниз. Мама что-то сказала папе, тот не обратил на нее внимания.

– Начинается, – прошептала Джас, прижав меня к себе.

Когда мы пробирались сквозь толпу, я все время чувствовал, как у нее ребра то поднимутся, то опустятся, то поднимутся, то опустятся.

Время ползло как черепаха и летело как сумасшедшее. Вот мы уже стоим перед мамой, и пространство между нами аж потрескивает, до того оно заряжено сотнями вспыхнувших чувств и переживаний. Я ждал, что мама меня обнимет, или поцелует в макушку, или хотя бы заметит мою футболку с пауком, а она только улыбнулась и потупилась.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – ответила мама.

– Привет, – пробормотала Джас.

Я подался вперед и раскинул руки. Мама не двинулась с места. Но мне было поздно отступать. Надо было обниматься. Я шагнул к маме и обхватил ее руками. Подумать только, я доставал ей почти до плеча, а раньше-то был по грудь! Усохла, что ли, мелькнуло в голове. Глупость, конечно, но ощущение было именно такое. Мы постояли обнявшись – секунды две. Как я мечтал об этом мгновении! Но объятие вышло холодным и неловким. Я даже подумал о частях головоломки, которые не сходятся вместе, как ни надавливай на них.

– Хорошая песня, – сказала мама, отстранившись от меня. В этих словах ничего не было, как будто их написали тоненьким карандашом на большущем листе бумаги и внутри каждой буквы осталось слишком много пустого места. – У тебя большие способности.

Я сказал:

– Спасибо.

А мама добавила:

– И голос хороший.

Она обращалась к Джас, не ко мне. Я покраснел.

Все молчали.

Я хотел рассказать маме про мой гол, и про Хэллоуин, и про папину горелую курицу. Хотел рассказать про миссис Фармер, и про пиписьки в хлеве у Дэниела, и как я подружился с самой лучшей (не считая Джас) девочкой на свете. Если бы мама задала хоть один вопрос или хотя бы просто взглянула в мою сторону, я бы все сразу так и выложил. Но она стояла и разглядывала пол.

– Пошли отсюда, – наконец проговорил папа.

Когда мы выходили из театра, папа кое-что сделал, чего раньше не делал, – положил руку мне на плечо и сжал.

Тротуар обледенел, снежинки, пролетая под уличным фонарем, становились оранжевыми. Просигналила машина, это мимо промчался Лео (зеленая шевелюра над черным рулем) и скрылся в конце улицы.

– Кто это? – спросила мама.

Джас пожала плечами. Как ей объяснишь? Мама слишком много всего пропустила. Но она наверстает! Я ей помогу. Времени у нас впереди целая куча.

Папа вытащил из кармана ключи от машины, побренчал.

– Готова? – спросил он у Джас.

Та кивнула.

– Джейми?

Папа повернулся ко мне, и я расплылся в улыбке. Именно этого момента я так долго ждал!

Интересно, мама прямо сейчас позвонит Найджелу и скажет, что все кончено, и еще назовет его ублюдком?

– Что ж, надеюсь, скоро увидимся, – сказала мама.

Я решил, она имеет в виду – у нас дома, потому что она же была на своей машине, и сказал:

– Я с тобой поеду.

Джас втянула голову в плечи, словно на ее глазах собака выскочила на дорогу, а она не может ее спасти. Папа побледнел и зажмурился. Мама потерла нос. Я ничего не понимал. Чего это они?

– Я тебе дорогу покажу, – пояснил я.

А она спросила:

– В Лондон?

И тогда до меня дошло.

– Я пошутил, – сказал я и нарочно засмеялся, но каждое «ха-ха» жгло горло огнем.

Мама достала из сумки перчатки, натянула на розовые руки.

– Ну, тогда до свидания, – сказала она. – Рада была повидаться. Все у вас отлично.

Папа фыркнул. Мама поморщилась. Мимо пронесся автобус и ледяной кашей обдал голые ноги Джас.

– Возьми. – Мама вынула из сумки платок и протянула Джас, та непонимающе уставилась на него. – Ноги оботри!

Мама вдруг заговорила своим обычным голосом. Нетерпеливо. Немножко сварливо. Лучший на свете звук! Джас послушно принялась вытирать ноги.

– Ты чудесно выглядишь, – сказала мама, глядя на нее. Я выкатил грудь, красно-синяя материя оказалась прямо у мамы под носом. Она даже не взглянула. – Так похожа на свою сестру…

– Поехали, – поспешно сказал папа. – Снег, промокнем.

Мама кивнула.

– Скоро увидимся, – соврала она и тронула Джас за плечо, а меня потрепала по голове. – Вы молодцы.

Мама повернулась и пошла – брызги из-под черных сапог, полы зеленого пальто вразлет. Я не узнавал ее одежду. Наверное, новая. Интересно, когда она ее купила? В мой день рождения? Или когда мы играли в футбол? А может, когда у нас было родительское собрание?

И вдруг ни с того ни с сего я сорвался с места и бросился за ней вдогонку, лавируя между танцорами и певцами, между всеми этими людьми, такими счастливыми, румяными от мороза.

– МАМА! – истошно вопил я. – МАМА!

Она обернулась:

– Что, малыш?

Я чуть не крикнул: «НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК!» – но сдержался. Надо было сказать ей кое-что поважнее.

Мы стояли перед итальянским рестораном; оттуда вкусно пахло пиццей, и я, наверное, вспомнил бы, что с утра не ел, если бы у меня снова не скрутило живот. В ресторане смеялись посетители, болтали официанты и стаканы звенели, как бывает, когда чокаются. И горели свечи. Я подумал: хорошо бы оказаться там, внутри, а не торчать на темной холодной улице.

– Ты что? – снова спросила мама.

Я не хотел задавать этот вопрос – боялся услышать ответ. Но подумал о Джас, собрался с духом и выпалил:

– Ты завтра работаешь?

Мама смутилась. Запахнула пальто.

– А что?

Она как будто боялась, что я попрошу ее остаться подольше.

– Просто интересно.

Мама покачала головой:

– Нет. Я уже давно не преподаю.

Все вокруг закружилось. На ум пришел глобус на металлическом штыре, как он все крутится, крутится под чьей-то рукой.

– Значит, ты больше не работаешь у мистера Уокера? – спросил я, давая ей шанс ответить по-другому. Как я ненавидел собственное сердце, в котором отчаянно бились последние крохи надежды!

Мама снова покачала головой:

– Нет. Я сейчас не работаю. Я уезжала. Путешествовала. Найджелу для его книги нужно было провести некоторые исследования в Египте, и я ездила с ним. Вернулась только под самый Новый год.

Вот, значит, откуда загар.

Мама опять открыла сумку и достала четыре наших письма – два от меня и два от Джас.

– Я поздно получила их, – тихо произнесла она, как будто извинялась, как будто хотела, чтобы я сказал: «Это ничего, что ты пропустила родительское собрание, не страшно, что пропустила Рождество». – Я бы приехала.

Не знаю, правду ли она говорила.

У меня имелся еще один вопрос, и его-то задать было куда труднее. Мир закружился быстрее. Машины, люди, дома – все слилось в тошнотворный расплывчатый водоворот вокруг меня и мамы.

– Футболка… – начал я, внимательно изучая лужу на асфальте.

– Ах да. Я сама хотела сказать. – Мама улыбнулась. – Просто блеск! – И я улыбнулся в ответ, несмотря ни на что. Мама пощупала материю. – Славная маечка. Откуда она у тебя? Тебе очень идет, Джеймс.

20

Когда мы вернулись домой, я как воды в рот набрал, а папа спросил, не хочу ли я горячего шоколада. Всю дорогу я почему-то думал о землетрясениях и, когда вошел в прихожую, видел только, как дрожит земля и рушатся дома в какой-нибудь далекой стране. В Китае, например. Интересно, а в Бангладеш бывают землетрясения? Надо будет спросить Сунью в школе. Она не пришла на конкурс талантов, хотя я ее приглашал в рождественской открытке и даже слово «Пожалуйста!» обклеил золотыми блестками. Наверно, еще дуется на меня и про природные катастрофы не скоро захочет поговорить.

– Какао хочешь? – тихо спросила Джас.

Я кивнул и пошел наверх – искать Роджера. В моей комнате кота не было. Я устроился на подоконнике и уставился на свое отражение в стекле. Не футболка, а дерьмо.

Мама наверняка пошутила. А может, просто забыла, что послала ее?

Да. Так и есть. Я кивнул, и отражение кивнуло в ответ.

Конечно, забыла.

Она вечно все забывает. Придет в магазин, а сама не помнит, что хотела купить. И ключи свои никогда не может найти, потому что забыла, куда их сунула. Один раз они оказались в морозилке под пакетом мороженого горошка, и она понятия не имела, как они туда попали. Чего ж удивляться, что она не помнит, что было сто тридцать два дня тому назад.

Папа принес какао. Над голубой чашкой вился пар.

– Вот, держи, – сказал он, усаживаясь на кровать.

С тех пор как мы сюда переехали, папа всего один раз заходил в мою комнату, и то потому что был пьяный и искал туалет.

Я не знал, что говорить, и отхлебнул из чашки, хотя еще было горячо. Язык обжег.

– Нравится?

Было невкусно, но я все равно сказал:

– Ага.

Папа плохо размешал шоколадный порошок, он весь остался на дне чашки – противная темная кашица. Но какао было горячим и сладким, и папа его приготовил сам. Чего же еще желать? Я пил, а папа, весьма довольный собой, смотрел.

– Полезно для костей. Будешь пить по чашке в день – вырастешь сильным, как Руни, – сказал он. – Буду готовить тебе.

Он покраснел. Потер небритый подбородок. Приятный получился звук, шершавый.

Я сказал:

– Ладно.

Папа встал и сдавил мне плечо, во второй раз за этот день.

– В понедельник утром пойду на стройку, – вдруг сказал он, глядя в пол и возя башмаком по блесточкам на ковре, вперед-назад, вперед-назад. – Если они меня примут. Давно пора. Будет ради чего вставать поутру. – Он прокашлялся. – И ради чего ходить трезвым.

Когда брызгаешься дезодорантом, в воздухе потом долго-долго висят малюсенькие капельки и никуда не деваются. Так и слово «трезвый» – повисло в воздухе, и я сидел, не поднимая глаз, потому что не хотел видеть, как оно вьется вокруг папы. Я внимательно разглядывал кашицу на дне чашки. Кашица была темно-коричневой, почти черной, и подсыхала причудливыми узорами. Джас, чтобы узнать свое будущее, читает гороскоп, кто-то гадает по руке, а кто-то гадает на кофейной гуще. Я, прищурившись, вглядывался в шоколадные кляксы, но они ничего не поведали мне о будущем.

– Ты все? – спросил папа.

Я сказал:

– Да.

Он забрал чашку и вышел из комнаты.

* * *

Мне не спалось. Живот все болел. Я крутился с боку на бок и никак не мог устроиться. Постель нагрелась как печка, я перевернул подушку на другую сторону. И все твердил про себя: «Она забыла, что послала футболку, она забыла, что послала футболку…» Но сомнения никуда не делись, и мир почернел, и я не верил словам, которые кружились у меня в голове.

Мама давным-давно ушла с работы. Мама больше не работает ни у мистера Уокера, ни у какого другого вредного начальника. Маме не надо было давать уроки, когда я звал ее на родительское собрание. А когда Джас звала маму на Рождество, ее и в стране-то не было.

Она была в Египте, с Найджелом, а мы в это время сидели дома, ждали.

Но в театр-то она пришла! Проделала такую дорогу, от Лондона до самого Манчестера, только чтоб посмотреть, как мы выступаем. Это что-то значит.

Я совершенно запутался. Чему верить? Все, что было надежным, и крепким, и важным, и правильным, – все рухнуло. Как дом во время землетрясения. Они, оказывается, случаются не только в Китае и в Бангладеш. Одно вот приключилось в моей комнате – тряхануло и обрушило все. И навсегда изменило мою жизнь.

Бабуля говорит: «Будь осторожнее в своих желаниях, они могут сбыться». А я всегда думал – какая чепуха! А теперь… Позвоните и измените свою жизнь. И зачем только я набрал тот проклятый номер!

* * *

Когда я проснулся, в окно било солнце. Я раз двенадцать моргнул, чтобы привыкнуть к свету. Потом зевнул, и зевок отдался болью в голове, глаза резало, как будто под каждым было по фонарю. Спал плоховато. Я встал с кровати. А где Роджер? Обычно он сразу подходил, терся о ноги, обертывал хвост вокруг щиколоток, а сейчас его нет. Я не видел его после нашего возвращения из Манчестера. Я выглянул в окно. Сад, весь в снегу, ослепительно сверкал на солнце, даже смотреть больно. Яблоня, пруд и кусты на месте. Но Роджера нет.

Я помчался на кухню, заглянул в кошачью миску – еда не тронута. Я бросился в гостиную. Под диваном, за креслами – нету! Я рванул вверх по лестнице. Из-под двери Джас несло какой-то химией. Я повернул ручку и вошел.

– Брысь! – цыкнула Джас. – Я голая.

Врала небось, но я зажмурил глаза.

– Ты видела Роджера?

– Последний раз вчера утром. Ты еще выставил его из гостиной, когда мы репетировали.

Если бы мне велели изобразить чувство вины в виде какого-нибудь животного, я бы нарисовал осьминога. Со скользкими, извивающимися щупальцами, которые опутывают твои внутренности и сжимают изо всей силы.

Я пошел к папе. Он спал, лежа на спине, с открытым ртом, и громко храпел. Я потряс его.

– Что? – прохрипел папа, закрываясь локтем и облизывая пересохшие губы. Они были вымазаны чем-то коричневым, похоже горячим шоколадом. А спиртным от него почти не пахло.

– Ты не видел Роджера? – спросил я.

– Вчера, перед тем как ехать в Манчестер, я выпустил его на улицу, – пробормотал папа и снова захрапел.

Я надел сапоги, куртку и пошел.

Искал в саду, звал, звал. Все зря. Я пищал, как мышь, и верещал, как кролик, чтоб он перестал дуться и вышел на охоту. Он не вылез из своего укрытия. Я, задрав голову, шарил взглядом по кроне яблони – вдруг он там застрял, и обследовал землю – должны же быть следы. Но снег был нетронут. Никаких следов. Пруд растаял, и видно было, как плавает моя рыбка. Я сказал ей: «Привет!» – и ушел из сада.

Роджер вообще-то не капризный кот. Непонятно, чего он так долго сердится? Я пошел вниз по улице. Голове было жарко, от солнца, а ногам холодно, от снега. Всякий раз, как рядом что-то двигалось, я надеялся увидеть рыжую кошачью морду. В первый раз это была птица, потом – овца, а потом – серый пес. Он бежал по тротуару, и на шее у него был завязан рождественский бантик. Я его погладил и сказал хозяину:

– Хороший пес.

– Больно уж резвый для меня, – отозвался старик, попыхивая трубкой. На голове у него была кепка, из-под которой торчали волосы в точности такого же цвета, как шерсть у собаки. У него было доброе лицо и карие глаза с тяжелыми веками, отчего он казался немного заспанным.

– Вы не видели кота? – спросил я.

Старик нахмурился.

– Рыжего?

– Ага, – ответил я и засмеялся, потому что собака прыгнула своими заснеженными лапами прямо мне на живот.

– Сидеть, Фред, – пробормотал старик.

Фред размахивал хвостом, не обращая на хозяина никакого внимания.

– Рыжий кот, – повторил старик. И почему-то побледнел, и рука у него почему-то дрожала, когда он показал в другой конец улицы: – Вон там.

– Спасибо, – с облегчением сказал я и стряхнул с себя Фреда. Тот облизал мне руки и завилял не только хвостом, а прямо всем телом.

– Мне очень жаль, – дрогнувшим голосом сказал старик. – Очень жаль.

Вот тогда я понял.

Я понял, что Роджер не прячется. Понял, что вовсе он не дуется. Я покачал головой:

– Нет. Нет.

Старик прикусил мундштук трубки.

– Право слово, очень жаль, парень. Боюсь, твой кот…

– НЕТ! – заорал я, отталкивая старика в сторону. – НЕТ!

И бросился бежать. Я ужасно боялся того, что могу увидеть, но я должен был найти Роджера и показать старику, что он ошибся, что Роджер в полном порядке, что мой кот просто…

Ox.

Вдалеке, на белом-белом снегу, лежал ярко-оранжевый комочек. Маленький. Прямо на дороге. Метрах в пятидесяти.

– Это не он, – сказал я себе, но кровь во мне застыла. Будто ее заморозила та колдунья из Нарнии, которая сотворила зиму без Рождества.

Солнце по-прежнему грело мне голову, но я его не чувствовал. Я хотел остаться на месте, только ноги не слушались и быстро – слишком быстро – несли меня вдоль по улице. А может, это лиса. Еще тридцать метров. Пожалуйста, пусть это будет лиса. Двадцать метров… Кошка! Десять метров… Вся в крови.

Я смотрел на Роджера. Солнце играло блестками у него на хвосте. Я ждал, что он пошевелится. Целых пять минут ждал, чтобы он шевельнул хоть лапой, хоть ухом, хоть чем-нибудь. Но Роджер лежал неподвижно. Окостеневшие лапы, уши торчком и глаза – зеленые остекленевшие шарики…

Не выношу мертвецов. Они меня пугают. Мышка Роджера. Кролик Роджера. Роджер. Я глубоко вдохнул. Не помогло. Осьминог оплел легкие и давил, давил. Воздуха не хватало. Теперь его никогда не будет хватать. Я начал задыхаться.

Вспомнил, как в последний раз видел Роджера. Он мурлыкал у меня на руках, а я бросил его на пол в прихожей. И закрыл дверь у него перед носом, а он всего-то и хотел, чтоб его погладили. Я не откликнулся на его мяуканье под дверью и даже не попрощался перед отъездом на конкурс. Я с ним не попрощался! А теперь уже поздно.

Снег под Роджером был красным. Порыв ветра раздул рыжую шерсть. «Ему же холодно», – подумал я и, стуча зубами, со свистом набирая в грудь воздух, двинулся вперед. Осталось метра два. Я упал на коленки и пополз. Медленно-медленно. Сердце колотилось, словно хотело выскочить, а ребра ему мешали.

На боку у Роджера зияла глубокая, скользкая с виду рана. Передние лапы вывернуты под каким-то странным углом. Сломанные. Всмятку. Я вспомнил, как Роджер крался к кустам; как мчался на всех парах по саду; как спрыгивал у меня с рук и ловко приземлялся на сильные, здоровые лапы. А теперь он лежал весь израненный, переломанный. Я не мог этого вынести. Я должен был ему помочь.

Я выставил палец. Вытянул руку. Кончик пальца коснулся шерсти, и вмиг рука отдернулась, как от огня. Я еле дышал, даже нехорошо стало. Попробовал еще раз. И еще раз, и еще, еще… Вспомнился кролик, которого я поднял палочками, и мышь, которую взял бумажкой, и почему-то Роза. Роза, которую разорвало на части. Горло драло. Я хотел сглотнуть – не получилось.

На шестой раз я его потрогал. Рука тряслась и потела, но я все-таки положил ее Роджеру на спину и не убрал сразу. Ощущение было другим. Раньше, когда я запускал пальцы в густую шерсть, я чувствовал тепло, чувствовал, как бьется сердце и как дрожат от урчания ребра. А сейчас они были неподвижны. И усы были мертвые. Глаза мертвые. Мертвый хвост. Куда девалась вся жизнь?

У меня жгло не только горло, но и щеки – только что были ледяными, и вдруг их залил нестерпимый жар. Я погладил Роджера по голове. Сказал, что люблю его. Сказал: «Прости, пожалуйста». Он не мяукнул. На снегу я заметил след от шин. Глубокий, короткий и косой – кто-то ударил по тормозам, и машину занесло.

Боль переросла в ярость. С диким криком я вскочил на ноги и набросился на следы шин. Топтал, плевал на них. Хватал горячими руками снег и швырял в небо. Потом упал на колени и со всей силы врезал по следам кулаком. Боль принесла облегчение. Из ссадины на костяшках пошла кровь. Я снова хватил по дороге.

Если бы я не поехал на конкурс талантов, Роджер был бы жив. Я бы заметил, что его нет дома, и пошел бы его искать, и он примчался бы ко мне и потерся о мои сапоги, и его шерсть блестела бы в лунном свете. Но я все думал, думал о маме и не вспомнил про Роджера.

Я встал. Ноги дрожали. Подошел к Роджеру. Мне уже не было страшно. Хотелось взять его на руки. И не выпускать. Прижимать к груди и гладить, гладить. И говорить все то, что следовало сказать раньше, когда он еще мог меня слышать. Я поднял его, очень бережно, как будто он был одной из коробок, помеченных словом СВЯТОЕ. Голова Роджера повисла, я положил ее себе на плечо. Я прижимал его к себе и гладил по спине, по голове. И тихонько качал, как мамы качают малышей.

Нет у меня больше кота. Он умер. Умер. Жар, обдиравший горло, обжигавший щеки, добрался до глаз. Они стали мокрыми. Нет. Они заплакали.

Я плакал. Первый раз за пять лет. И серебряные слезы капали на рыжую шерсть Роджера.

21

Он был ужасно холодный. Слишком долго пробыл на улице. Я расстегнул куртку, положил Роджера за пазуху и снова застегнулся, чтобы укрыть его от ветра и начавшегося снегопада. Из ворота куртки высовывалась морда, я тихонько поцеловал ее. Холодные усы пощекотали мне губы.

Я понес Роджера домой, аккуратно обходя скользкие места, чтоб не упасть. Сквозь слезы я еле разглядел наш дом и по дорожке сразу пошел в сад. Шел и говорил с Роджером – рассказывал про конкурс, про то, как замечательно пела Джас, про то, что только теперь я понял слова песни, и про то, как они меня изменили. Сказал, что мне хотелось, чтобы мама нами гордилась, и поэтому – только поэтому! – я выставил его из гостиной. Объяснил, что запер дверь, потому что мы репетировали, а я так мечтал понравиться маме. Дурак был. Потом-то до меня дошло, что все зря, да только поздно дошло.

– Мама врунья. Она меня бросила, и, что бы я ни делал, она все равно не будет меня любить, – шептал я Роджеру и все ждал: сейчас он мяукнет или заурчит, чтоб я знал, что он меня простил. Но он молчал.

Я подошел к пруду. Что дальше? Похоронить Роджера? Ни за что! Чтобы он лежал под землей, гнил… Меня чуть не стошнило. Я крепче прижал Роджера к себе. Я был готов вечно держать его на руках, и пусть он зальет мне кровью всю футболку.

Но надо же было что-то делать. Роджер заслуживал достойного конца. Я подумал о Розе на каминной полке. Хорошо бы и моего кота туда. Я представил рыжую урну с прахом Роджера. Можно было бы разговаривать с ним, и гладить, и обнимать, когда захочется. И вдруг у меня словно глаза открылись. Я понял, почему Роза живет в урне на каминной полке. Почему у папы не хватает духу развеять ее над морем. Почему он дарит ей торты на день рождения, почему пристегивает ремнем в машине и почему на Рождество подвешивает чулок возле урны. Он не может отпустить ее. Он так сильно любил ее, что не может расстаться.

Я упал на коленки, зарылся лицом в рыжую шерсть и рыдал, пока не перехватило дыхание. Из носу текло, в голове шумело, лицо опухло, а я все рыдал и никак не мог остановиться.

Сзади распахнулось окно, и папа позвал:

– Джейми, домой! Холодно.

Я не тронулся с места.

Если нельзя оставить себе самого Роджера, пусть у меня будет хотя бы его пепел. Я нашел две палки, одну зажал ногами, другую взял в правую руку и принялся тереть палкой о палку. Левой рукой я прижимал Роджера и пел ему в ухо, чтоб он не услышал, как трутся палки, и не испугался. Ничего, однако, не вышло. Палки были сырыми, не загорались.

Я услышал, как открылась задняя дверь, и обернулся. Папа.

– Холодно же, – сказал он и оборвал себя. – Роджер!

Папа поставил меня на ноги и обнял, в первый раз на моей памяти. Крепко-крепко обнял. Как будто защищал. И я уткнулся ему в грудь. Плечи у меня тряслись, всхлипы раздирали горло, я замочил слезами всю папину футболку. Он не говорил мне: «Ну-ну, успокойся», не спрашивал: «В чем дело?» Знал – как больно говорить вслух.

Когда я выплакал все слезы, папа похлопал меня по спине и расстегнул мою куртку. Я не мешал ему. Он взял у меня Роджера – мягко, медленно, бережно – и опустил на землю. Тронул его веки и осторожно прикрыл их. Остекленевшие шарики исчезли. Казалось, Роджер крепко спит.

– Подожди здесь, – сказал папа.

С грустью в глазах, но с решительно сжатыми губами он скрылся в доме. Минуту спустя вернулся, неся лопату и еще какой-то небольшой предмет, который он сунул в карман.

– Сожжем его… – начал я, но папа перебил:

– На снегу нам костер не развести.

Я попытался поднять Роджера, забрать отсюда. Не хотел, чтобы моего кота закопали в землю. Папа схватил меня за руку.

– Его больше нет, – сказал он и кивнул сам себе. Глаза его наполнились слезами, но он глубоко вздохнул и сморгнул их. Снова кивнул, словно принял важное решение. Начал копать. Сказал: – Что бы то ни было, оно исчезло. – Голос его звенел печалью, которая была мне понятна.

Быстро не получилось. Земля затвердела. Пока папа работал, я гладил Роджера по голове и все повторял, как я его люблю. Слезы, оказывается, не кончились, текли и текли по щекам. Я не хотел, чтобы яма стала нужной глубины, не хотел, чтобы папа бросил лопату. Я еще не был готов к расставанию. Откуда-то появилась Джас. Я даже не заметил когда. Только что ее не было – и вдруг сидит рядом со мной на корточках, тихонько плачет, гладит окровавленную шерсть Роджера. Волосы у нее опять ярко-розовые. Перекрасилась.

Папа слишком быстро закончил.

– Все, – сказал он. – Ты готов?

Я затряс головой.

– Мы с тобой одновременно это сделаем, – прошептал он и вынул из кармана тот небольшой предмет. Золотую урну. – Вместе сделаем…

Миссис Фармер говорила, что иногда бывает слишком холодно для снега. Именно такое было у папы лицо – слишком печальное для слез. Он подошел к пруду. Джас встала, плотно обхватила себя руками. Я поднял Роджера. Папа открыл урну. Солнце светило ярче, чем утром. Его лучи играли на золотой урне, и она вся сверкала.

Я подошел к яме. Папа вытряхнул на ладонь немножко Розы. Нет, не Розы. Розы больше нет. Папа вытряхнул на ладонь немного пепла. Я опустил Роджера в могилу. Папа глубоко вздохнул.

Я тоже вздохнул, только еще глубже. На пару секунд все замерло. Чирикнула птичка, ветер качнул голые ветки яблони. Папа разжал руку. И не сказал: «Прощай». Теперь уже незачем было. Роза ушла давным-давно.

Пепел покружил над прудом, мешаясь со снегом, падающим с неба, опустился на воду и утонул. Возле листа лилии проплыла моя рыбка. Я взялся за лопату, подцепил ком земли. Ладони, сжимавшие металлический черенок, взмокли. Я держал лопату над ямой и не мог перевернуть. Не мог высыпать землю прямо на своего кота. «Роджера больше нет, – сказал я себе. – Его нет. Это не он. Роджер исчез». Слова не помогли. Я не мог отвести глаз от черного носа, от серебряных усов и длинного хвоста. Мне хотелось вытащить Роджера из могилы. Я еще не привык к тому, что он умер.

Папа опять наклонил урну. Новая порция пепла высыпалась на его ладонь. Сжав зубы, папа перевернул руку. Пепел Розы упал в пруд. Если папа смог, значит, и я смогу. И я ссыпал землю в могилу.

На Роджера не смотрел – не мог видеть, как под комками мерзлой земли исчезает его тело. Я прошептал:

– Я тебя люблю. Ты всегда будешь самым лучшим моим котом. Я буду по тебе скучать. – И принялся быстро-быстро закапывать могилу. На папу не оглядывался. Потому что, если б я прервался хоть на одну секунду, у меня не хватило бы духу продолжать.

Я прихлопал холмик поровнее и отшвырнул лопату, словно она была заразной. Неужели я своими руками это сделал? Я был сам себе противен, и весь мир был мне противен. И в животе у меня было противно, и в сердце, и в голове. Джас обнимала меня за плечи, а я ревел. Роджера больше нет! Я никогда его не увижу. Думать об этом было невыносимо. Я отогнал страшные мысли, вытер глаза и заставил себя посмотреть на папу. Он все еще стоял у пруда и сыпал в воду пепел Розы. Крошку за крошкой.

Я двинулся к нему и потянул за собой Джас. Мы встали по обе стороны от папы и смотрели, как падает пепел. Моя рыбка, весело виляя хвостом, выписывала затейливые узоры в глубине. Несколько крупинок пепла опустились на золотую спинку и прилипли к блестящим чешуйкам.

Осталась всего одна горсточка пепла. Последние крупицы высыпались папе на ладонь. Он приподнял урну и потрясенно заглянул внутрь – пусто! Руки у него дрожали.

– Папа, – неожиданно сказал я, – не надо.

Папа зажал в руке последние крошки пепла.

– Что?

Дышал он хрипло, и лицо было белее, чем снег вокруг.

– Не надо, – повторил я. – Оставь себе.

Папа покачал головой.

– Розы больше нет, – с усилием проговорил он и поднял над водой руку. – Это не она.

Я перестал плакать и прошептал:

– Знаю. Но это было ею. Частью ее тела. Оставь себе. Хоть немножко.

Папа взглянул на меня, я – на него, и какая-то искра пронеслась между нами. Он ссыпал остатки пепла в золотую урну.

Мы все замерзли и пошли в дом. Папа на пару минут поднялся наверх, а Джас тем временем налила всем чаю. Мы пили его в гостиной, молча. Каминная полка без урны выглядела пустой. Должно быть, папа отнес урну к себе. Подальше с глаз. Но, когда ему станет особенно грустно, он ее достанет. 9 сентября, например. Я вот никогда-никогда не забуду, что Роджер умер 6 января. Даже если у меня будет еще тысяча котов. Потому что с Роджером все равно никто не сравнится.

Мы выпили чай и просто сидели и смотрели друг на друга. Что-то важное произошло с нами сегодня. Все изменилось. И пусть у меня все так же крутило в животе, и там, где сердце, болело, и горло саднило, и слезы все не останавливались, я знал, что не все перемены к худшему. Случилось и что-то хорошее.

Джас не начала есть. А папа пока не бросил пить. Но мы целый день были вместе. Может, особо и не разговаривали, но и по своим комнатам не расходились. Посмотрели кино. Джас предложила «Человека-паука», но я сказал, что не хочу, и она поставила какую-то комедию. Смеяться мы не смеялись, но в самых смешных местах улыбались. И папа сказал Джас:

– А мне нравится твоя прическа.

И она ответила:

– Спасибо.

И тогда он добавил:

– Розовые волосы – это красиво.

А когда пора было ложиться спать и звезды засияли на небе, словно сотни кошачьих глаз в темноте, папа второй раз в жизни обнял меня. Крепко-крепко обнял, как будто защищал. И потом, когда я лежал под одеялом и думал о Роджере, мечтая, чтоб он оказался на подоконнике, папа принес мне какао. Он вложил чашку мне в руки, и пар приятно окутал лицо. На этот раз порошок был размешан как следует, совсем правильно.

22

На следующий день начинались занятия в школе. Я спустил ноги с кровати, ожидая, что Роджер начнет тереться о ноги. Жевал шоколадные шарики и ждал: сейчас он запрыгнет ко мне на колени. Чистил зубы и ждал: вот сейчас его хвост обовьется вокруг щиколоток… Без него дом был пустым. Я сам был пустым.

Папа встал вовремя, чтобы отвезти нас в школу. Он был чуточку с похмелья. Ну так что же? Папа – не идеал. А я, что ли, идеал? Он старается, и это главное. Может, справляется он не слишком классно, но уж в миллион раз лучше мамы. Он нас не бросил. Просто он горюет по Розе, и это нормально. Тут кота убили, и то выть хочется. А если дочь разорвало на куски? Ужасно, должно быть.

Машина остановилась перед школьными воротами, и папа увидел, как по тротуару шагает Сунья. Я догадался об этом по его лицу в зеркале. Оно перекосилось, но папа не закричал: «Мусульмане убили мою дочь!» – или еще что-нибудь такое. И даже не велел мне держаться от нее подальше. Только сказал, что домой вернется не раньше шести, пойдет устраиваться на работу. Джас сжала папину руку, а он улыбнулся и повернулся ко мне:

– Счастливо. У тебя отличные оценки. Молоток. Так держать!

Я вошел в школу. Я все еще был в футболке с пауком, но не ради мамы – не она мне ее прислала. Ткань пропиталась кровью Роджера, поэтому я ее и не снимал. Видок у меня, надо полагать, был как у мясника или убийцы, но мне было все равно – я хотел быть рядом со своим котом.

– А вот и наш сморчок! – заорал Дэниел. Они с Райаном стояли возле дверей в класс.

Я хоть и струсил, но виду не показал – не покраснел, и не задрожал, и не удрал, а направился к классу.

– Сморчок в задрипанной футболке!

Они прыснули и, вскинув руки, хлопнули друг друга по ладоням. Получились воротца, я прошел прямо под ними, а Дэниел больно лягнул меня сзади. Врезать бы ему по мерзкой харе! Только ведь он опять меня отмутузит… Дэниел ухмыльнулся – дескать, он победил, а я вспомнил про того теннисиста, который вечно занимает второе место на Уимблдоне, и почему-то разозлился. Сердце в груди рычало, как свирепый пес.

– Лох! – выкрикнул Дэниел.

Я сел рядом с Суньей. Может, она скажет ему что-нибудь в ответ или хотя бы глянет сердито? Но Сунья вжалась в стул, словно хотела спрятаться. В мою сторону даже не смотрела. А мне хотелось спросить, прочитала ли она мою поздравительную открытку? И видела ли снежную бабу, похожую на нее, и снеговика, похожего на меня, и было ли ей смешно? Хотелось узнать, почему она не пришла на конкурс талантов? И все-все ей рассказать: и про Джас, и про то, как я не испугался петь и танцевать на сцене. Но потом я вспомнил, как тогда, у них в саду, Сунья сказала: «Мама говорит, ты плохая компания». И ничего не стал говорить. Просто сидел и разглядывал свой пенал, пока миссис Фармер делала перекличку.

Сначала у нас был английский. Мы должны были описать свое «Сказочное Рождество» и не забывать про красную строку. Ничего сказочного не произошло, но врать не хотелось. Написал, как было. Про футбольный носок, набитый подарками от Джас. Про куриные сэндвичи, картошку из микроволновки и шоколадные конфеты. Рассказал, что мне больше всего понравилось, как мы во все горло распевали рождественские гимны. А в конце написал: «Это Рождество вышло не очень сказочным, но оно было хорошим, потому что со мной была Джас». Лучше этого сочинения я еще ничего не писал. Когда я прочитал его вслух, миссис Фармер сказала:

– Прекрасная работа!

И моя божья коровка скакнула на первый листочек. Ангелов после Рождества заменили божьими коровками.

После английского у нас была математика, а после математики – общее собрание. Директор объявил, что инспекция поставила нашей школе «удовлетворительно», а это означает, что работаем мы в общем неплохо, но могли бы и лучше. Еще он сказал, что нам поставили бы «хорошо», если бы не инцидент, который огорчил одного из инспекторов. Миссис Фармер глянула на Дэниела и покачала головой. Тот потупился. Я почувствовал чей-то взгляд, поднял глаза – Сунья смотрела на меня. На одну секундочку мне показалось, что она сейчас хихикнет. Но Сунья отвернулась и закивала, будто внимательно слушает разглагольствования директора.

– В этом году вы должны поставить перед собой высокие цели и сложные задачи, – говорил он. – Не просто, скажем, перестать грызть ногти или, например, перестать сосать палец… – Все засмеялись. Директор, улыбаясь, ждал, когда станет тихо. – Нет, вы изберите себе цель, которая по-настоящему волнует вас. Даже немного пугает.

Я свою уже знал.

На перемене Сунья куда-то подевалась. Я искал, искал… Ждал на нашей скамейке, смотрел на площадке, заглядывал за секретную дверцу, но ее и в сарае не было. Должно быть, в туалете прячется. Дэниела боится. Пес у меня в груди зарычал еще громче. После перемены была история, потом география, но я никак не мог сосредоточиться. Все старался заглянуть к Сунье в пенал – там изолентовое кольцо или нет? Мое было у меня на пальце, я несколько раз постучал белым камешком по столу, чтоб она заметила. Но Сунья сидела, уткнувшись в свои тетрадки.

На большой перемене я не пошел на улицу. Надоело одному гулять. И есть не мог – так скучал по Роджеру, что кусок в горло не лез. Вместо этого двинул в туалет и снова воображал, что сушилка – огнедышащий дракон. Терпел и терпел, не сдавался, и даже не пискнул, когда пламя сожгло кожу и кости обуглились.

Тут донесся чей-то голос. Не в игре, а по правде. Кто-то надсадно орал. Со злостью. «Чурка!» Я выглянул в окно. Дэниел прыгал вокруг Суньи и орал. Она пыталась уйти, а он не давал. Там были еще Райан, Мейзи и Александра. Хохотали и подзуживали Дэниела.

– Чурка! – вопил он. – От тебя воняет. Зачем это ты нацепила какую-то дурацкую тряпку! – Он схватился за хиджаб.

И попытался сорвать его!

Вот когда сердце во мне взревело. Громче собаки. Громче огнедышащего дракона в туалете. Даже громче серебряного льва в небе.

Звук отозвался у меня в голове, растекся по рукам и ногам. Я даже не заметил, что бегу, пока не хлопнула туалетная дверь и я не пролетел полкоридора. С криком: «Отвали от нее!» – я выскочил на улицу. Вокруг засмеялись. Мне было плевать. Я озирался по сторонам. Где Сунья? Она стояла на площадке, вцепившись обеими руками в хиджаб, чтобы Дэниел не открыл перед всей школой ее секрет – ее волосы.

– ОТВАЛИ ОТ НЕЕ!

Дэниел развернулся. Увидел меня, растянул губы в гадкой ухмылке.

– Прискакал чурку свою спасать? – И он засучил рукава, как для драки.

Я на полном ходу затормозил. Сейчас выдам: «Да, спасать!» Или нет: «Прочь с дороги!» Или еще что-нибудь храброе. Я открыл рот – и ни слова не выдавил из себя. Хотел подойти ближе, пнуть Дэниела – ноги сковал паралич. Вокруг уже собралась целая толпа. И все глазели на меня.

– Слабак! – процедил Дэниел.

И все за ним стали повторять: «Слабак! Трус!» И они были правы. Я отступил. Еще накостыляет, как в тот раз. Я помнил, как больно было. Дэниел повернулся к Сунье, толстые пальцы снова вцепились в хиджаб. Сунья громко заплакала. Толпа выкрикивала:

– Снимай, снимай, снимай!

Мне это кое-что напомнило. Сцену напомнило, зрителей на конкурсе.

Я уже был не на школьном дворе. Я был в театре, слушал, как поет Джас. И ее слова, слова ее песни вдруг взорвались во мне. Как гром.

И я снова стоял на школьном дворе – звук, цвет, все разом вернулось. Сунья рыдает. Хиджаб наполовину сорван. Толпа одобрительно вопит. Дэниел гогочет. А я ему позволяю.

– НЕТ! – крикнул я. Скорее даже взвизгнул. – НЕТ!

Дэниел удивленно обернулся. Я сорвался с места. У Дэниела приоткрылся рот. А я в бешенстве размахнулся. У него от страха глаза стали круглыми и пустыми. И я влепил ему кулаком прямо в нос, и Дэниел грохнулся на землю. А я кинулся на него сверху и влепил еще в его толстую рожу. И оглянулся на Сунью. Она изумленно смотрела на меня.

Я вскочил и три раза пнул Дэниела, приговаривая при каждом пинке:

– ОТВАЛИ! ОТ! НЕЕ!

Райан кинулся прочь. Толпа дружно попятилась. Струсили! Дэниел валялся на земле, закрыв лицо руками, и ревел. Я бы мог еще дать ему пинка. Мог растоптать, исколошматить. Только я не хотел. Зачем? Я выиграл свой Уимблдон. Столовская толстуха засвистела в свой свисток.

23

Миссис Фармер отправила меня к директору, но оно того стоило, а пропустил я всего кусок истории. Когда уроки закончились и я взял куртку, сразу четверо сказали мне «пока». А до этого вообще со мной не разговаривали. Я ответил вежливо: «До свидания», а они мне: «Увидимся». А один спрашивает:

– На футбольную тренировку завтра придешь?

Я кивнул:

– Само собой.

А он:

– Здорово!

Дэниел все слышал, но помалкивал. Он даже смотреть в мою сторону не осмеливался. Кровь из носа у него уже не шла, но сам нос был синий. А щеки – красные, потому что он весь день проревел. Закапал слезами дроби у себя в тетрадке, все ответы расплылись.

На математике я всего четыре задачи решил. Было так весело, так легко, будто по жилам у меня бежит шипучий лимонад, а мысли в голове пузырьками вьются. Ноги под столом приплясывали, я раз пять за урок задел ногу Суньи. Три раза нечаянно, а два – нарочно. Она не сказала: «Прекрати», не сказала: «Твоя нога – дурная компания». Ничего такого не сказала, просто сидела, уставившись в тетрадку, и покусывала кончик ручки. Но мне показалось, что она изо всех сил удерживает улыбку.

Когда я вышел из школы, небо было бирюзового цвета, а на нем – огромное золотое солнце. Будто гигантский волейбольный мяч плывет по тихому синему морю. Надеюсь, у солнечных лучей хватает сил пробиться прямо под землю. Чтобы Роджер почувствовал их тепло и ему было не так страшно и одиноко в могиле. Мне вдруг стало ужасно больно. Как при расстройстве желудка, когда объешься пиццей в пиццерии со шведским столом. Я прислонился к ограде, прижал руку к груди и ждал, когда пройдет. Боль притупилась, но до конца не отпустила.

Я услышал торопливые шаги и металлическое позвякивание. Оглянулся – ко мне бежала Сунья.

– Уходишь? А попрощаться? – подбоченившись, сказала она.

Искорки вернулись и были даже еще ярче, чем раньше. У нее был ярко-желтый хиджаб, ослепительно белые зубы и глаза, сияющие как тысяча солнц. Сунья вскарабкалась на ограду и, скрестив ноги, уселась рядом со мной. А я просто смотрел на нее, как на красивый пейзаж, или как на хорошую картину, или как на интересную выставку на стене в классе.

Пятнышко у нее над губой вздрогнуло, потому что Сунья заговорила:

– Уходишь? А как же мое «спасибо»?

Я закусил щеки, чтоб не улыбнуться.

– Спасибо? – переспросил я, будто понятия не имею, о чем это она. – За что?

Сунья подалась вперед, оперлась подбородком на руку. Тут-то я и заметил у нее узенькую синюю полоску на среднем пальце.

Если ревность – красная, а сомнение – черное, то счастье – коричневое. Я перевел взгляд с коричневого камушка на маленькое коричневое пятнышко, потом на огромные карие глаза.

– За то, что спас меня, – ответила Сунья.

Я изо всех сил старался сохранять спокойствие.

– За то, что набил морду Дэниелу.

Она надела кольцо. Честное слово, надела! Мы друзья.

– Да не за что.

– Очень даже есть за что! – возразила Сунья и засмеялась. А Сунья уж если начнет смеяться, то остановиться уже не может. Хохочет и хохочет. И ты сам начинаешь хохотать вместе с ней.

– Не благодари меня, Чудо-девушка! – От смеха у меня снова закололо в боку. – Благодари Человека-паука.

Сунья положила мне руку на плечо и вдруг стала серьезней.

– Ты был лучше Человека-паука, – шепнула она мне в ухо.

Ну и жарища! И духотища. Просто дышать нечем. Я глянул себе под ноги и принялся пинать, пинать снег, без конца. Почему-то это оказалось ужасно интересно и очень важно.

– Я пойду с тобой, – объявила Сунья, встала на ограду, высоко-высоко подпрыгнула и приземлилась рядом со мной.

– А твоя мама? – Я посмотрел по сторонам. Может, она где поблизости? – Она же сказала, что я дурная компания.

Сунья взяла меня под руку и усмехнулась:

– Родители никогда ничего не понимают.

По дороге домой я рассказал ей про Роджера.

– Как жалко, – сказала она. – Он был таким хорошим.

Они с Роджером никогда не встречались, но это неважно. Роджер был хорошим. Самым лучшим на свете. Это всем известно. По дороге мы встретили старика в кепке. Вертя хвостом, Фред подскочил ко мне и лизнул в руку. Остался липкий след, но мне не было противно.

– Ну, как ты, парень? – спросил старик, попыхивая трубкой. Дымок отдавал костром. – Как себя чувствуешь?

Я пожал плечами.

– Понимаю, – старик серьезно кивнул, – сам в прошлом году схоронил пса. Моего старого Пипа. До сих пор не отпустило. Вот завел этого негодника четыре месяца назад, – он показал на Фреда. – Хлопот с ним не оберешься.

Фред прыгнул лапами мне на живот.

– А ты, похоже, ему нравишься. – Старик в задумчивости поскреб в затылке кончиком трубки. – Знаешь что? Приходи-ка ты ко мне – подсобишь с Фредом, погуляешь с ним.

Я погладил серые собачьи уши.

– Это было бы классно.

Старик усмехнулся:

– Вот и ладно. Я живу вон в том доме. – Он показал на высокое белое здание неподалеку. – Только спроси разрешения у мамы.

– Настоящей мамы у меня нет, – ответил я. – Я спрошу у папы.

Старик потрепал меня по голове:

– Спроси, парень, спроси. Фред, сидеть!

Фред пропустил его приказ мимо ушей. Тогда я взял его за лапы и осторожно стряхнул с себя. Лапы были толстенькие и мягкие. Старик пристегнул поводок к ошейнику Фреда, махнул на прощание трубкой и, шаркая, поплелся в свою сторону. А мы отправились в свою.

– Я тоже к нему пойду, – объявила Сунья. – Возьму с собой Сэмми, и мы отправимся на поиски приключений.

Мы зашли в магазин. Сунья хотела купить что-нибудь для Роджера. У нее было всего пятьдесят пенсов, хватило только на маленький красный цветок. Когда она расплачивалась, я заметил на прилавке что-то коричневое и пушистое. Идея! Я вытащил из кармана бабулины подарочные деньги.

Подъездная дорожка пустая. Папиной машины нет. Мне бы почувствовать угрызения совести – папа на стройке, а я привел к дому мусульманку. Но я не почувствовал. Суньина мама не любит меня. Папа не любит Сунью. Мало ли, что они взрослые. Это еще не значит, что они правы.

– Вот здесь похоронен Роджер, – сказал я, показывая на прямоугольник свежей земли в саду. – Прямо под этим холмиком.

Сунья встала на коленки и потрогала могилу.

– Он был красивым котом.

Я присел на корточки.

– Самым красивым на свете!

Сунья вытянула руку и посмотрела на кольцо у себя на пальце.

– Ты кое-чего не знаешь, – проговорила она тихим голосом, от которого у меня мурашки побежали по спине. – Про кольца.

Я уставился на коричневый камушек:

– Что? Что про кольца?

Сунья обвела глазами сад – не подслушивает ли кто? – ухватила меня за футболку, притянула к себе.

– Они могут возвращать к жизни! – прошептала она. Я не проронил ни звука, хотя в голове крутился миллион вопросов. – Но только на ночь. Если мы соединим камни, а потом зароем их в могилу Роджера, то он получит право ровно в полночь выходить из могилы на землю, ловить мышей и играть в саду.

Я расплылся в улыбке:

– И он придет ко мне?

– Конечно, придет, – кивнула Сунья. – Это же волшебство. Он запрыгнет прямо в твое окно, уляжется возле тебя и замурлычет. Он будет теплым и пушистым, но исчезнет, как только ты проснешься. Он вернется к себе под землю и будет спать весь день, чтобы набраться сил для своих ночных приключений.

Конечно, она все придумала. Ну и что? На душе стало легче. Сунья сняла свое кольцо и стащила у меня с пальца мое. Она прижимала белый камушек к коричневому, а я копал ямку в могиле. Потом Сунья поцеловала кольца, и я поцеловал кольца, и мы опустили их в могилу. И вместе засыпали их землей и снегом. И наши руки четыре раза коснулись друг друга. Сверху Сунья положила красный цветок.

– Теперь Роджер волшебный кот, – сказала она, и боль в груди чуть отпустила.

Кто-то постучал по оконному стеклу. Я вскочил и загородил собой Сунью – думал, папа. Но это была Джас, вернулась домой из школы. Рядом с розовой головой в окне маячила ярко-зеленая. Джас радостно улыбалась и махала нам. Сунья выглянула из-за меня и помахала в ответ. А Джас с Лео начали целоваться.

Наш сад вдруг показался мне маленьким-маленьким – некуда глаз кинуть. И руки некуда девать. И Сунья так близко к моим ногам…

– Я пойду, – сказала она, не глядя на меня, и встала. Локти и колени у нее промокли насквозь. – Мама убьет, если я поздно вернусь.

Столько всего произошло за день, что как-то странно было прощаться. Я не хотел, чтобы она уходила. Сунья обтерла об себя руку и протянула мне.

– Друзья до гроба? – спросила она, и голос прозвенел чуть громче, чем всегда.

– Друзья до гроба, – отозвался я.

Мы торопливо пожали друг другу руки (моя ладонь – просто кипяток по сравнению с ее пальцами), потом глянули друг на друга и отвели глаза.

Я пристально рассматривал снегиря на ветке дерева. Грудка алая, крылышки коричневые – раскрыл клюв и заливается, будто…

– Джейми!

Я вздрогнул. Сунья улыбнулась. Поднесла руку к голове. Смуглые пальцы ухватились за желтую ткань. И потянули хиджаб вниз.

Лоб.

Волосы.

Прямые блестящие волосы, которые рассыпались по плечам черным шелковым занавесом.

Сунья застенчиво щурилась. Я шагнул ближе. Она была еще красивее без платка. Я смотрел на Сунью, во все глаза смотрел, чтобы все разглядеть и запомнить. Потом подскочил и поцеловал ее пятнышко. Это было волнующе и пугающе, в точности как, по словам директора, и должна быть наша цель.

Сунья ахнула и умчалась, и ее чудесные волосы развевались на ветру.

– Завтра увидимся! – крикнула она через плечо.

Неужели я ее напугал? Нет, Сунья обернулась, тронула пятнышко, усмехнулась и послала мне воздушный поцелуй.

Я пошел в дом, поднялся наверх и посмотрелся в зеркало. Футболка с пауком стала мне мала. Я стянул ее, бросил на пол и снова глянул на свое отражение. Супергерой исчез. На его месте стоял мальчик. Джейми Мэттьюз. Я принял душ и надел пижаму.

Папа вернулся домой в шесть. Приготовил тосты с фасолью. Мы устроились с тарелками перед телевизором, и он спросил, как прошел день.

– Отлично, – сказал я.

– Нормально, – отозвалась Джас.

Она ни словом не обмолвилась о Сунье, а я ничего не сказал про Лео. Приятно иметь секрет. Джас пару раз откусила от своего тоста, а папа выпил три пива. Если бы инспекторы пришли проверять нашу семью, я знаю, что бы они нам поставили. Удовлетворительно. Неплохо, но можно было бы и лучше. А по мне, в самый раз.

Поздно вечером я зашел к Джас, за спиной у меня было кое-что спрятано. Джас красила ногти черным лаком и слушала музыку. Гитары, барабаны, крики, вопли.

– Тебе чего? – спросила она, тряся в воздухе руками.

– Это ведь ты послала мне футболку, да?

Руки замерли, Джас с тревогой взглянула на меня.

– Ничего, – сказал я. – Все нормально.

Джас подула на ногти.

– Да, я. Прости. Не хотела, чтобы ты решил, что мама забыла.

Я сел к ней на кровать:

– Хороший подарок.

Джас окунула кисточку в черный пузырек.

– Ничего, что он не от мамы? – спросила она, покрывая лаком мизинец.

– Он мне еще больше нравится, потому что от тебя, – ответил я. – А я тебе купил вот это. – Я протянул коричневого пушистого медведя. – Вместо Берта. Я вытащил глаза, чтоб похоже было.

Джас положила нового Берта на колени, осторожно, чтобы не запачкать мех лаком. Я, не вставая, дотянулся до магнитофона и выключил музыку.

– Хочу тебе что-то сказать, – начал я. – Очень важное.

Джас погладила Берта.

– Помнишь песню, которую ты пела на сцене? (Джас кивнула.) Она про меня и про тебя.

Джас сморгнула слезы. Должно быть, этот лак ужасно едкий, раз от него глаза слезятся.

– «Сила твоя меня окрыляет!» – фальшиво затянул я.

Джас пихнула меня локтем под ребра.

– Вали из моей комнаты, поганец! – крикнула она. Но при этом улыбалась.

И я тоже.

Этот роман начался с незамысловатой идеи и нескольких строчек в блокноте. Если бы не помощь замечательных людей, он никогда не стал бы книгой, которую вы держите в руках.

Спасибо Джекки Хед, которая выбрала из груды книг именно эту и одним телефонным звонком изменила мою жизнь. Самые теплые слова благодарности моему агенту, Кэтрин Кларк, за мудрость и терпение, с которыми она направляла меня. Всей дружной команде «Ориона» моя признательность за отличную работу и за то, что сумели заинтересовать моей книгой такое количество людей. И особая благодарность моему редактору, Фионе Кеннеди, за то, что, работая над рукописью и стараясь сделать ее как можно лучше, обращалась с ней уважительно и с пониманием.

А самое главное – спасибо моим родным и друзьям, которые были со мной до книги и будут со мной после нее. Особенно я обязана брату и сестрам, маме и папе, и моему замечательному мужу. Подобно Сунье, вы озаряете жизнь светом.

Аннабель Питчер

Западный Йоркшир

Июль, 2010

Примечания

1

Звезда английского футбола последнего десятилетия, основной нападающий клуба «Манчестер Юнайтед» и сборной Англии.

2

Эмблсайд расположен у истока озера Уиндермир, самого длинного озера Англии.

3

Вилли Вонка – герой романа-сказки Роальда Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

4

С эмблемой клуба «Манчестер Юнайтед».

Content

Аннабель Питчер
Моя сестра живет на каминной полке

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Примечания