Андрей КУРКОВ

ЛЮБИМАЯ ПЕСНЯ КОСМОПОЛИТА

– Кажется, я слышала взрыв… Как раз перед заходом солнца.

– Наверное – эхо, – сказал он, оторвав взгляд от исписанного мелким почерком листа бумаги. – Какой-нибудь обвал в горах… Принеси ликера!

– Ты дописал! – догадалась она и тут же радостно предложила. – Может тогда лучше «Шампанского»?!

– Нет, – произнес он. – Сегодня нельзя праздновать. Полнолуние! Сегодня можно лишь напиться.

Он сдвинул только что законченную рукопись на край красного пластмассового столика и, обернувшись к морю, закурил.

– Он все равно не смог бы здесь жить… – шептали его губы.

А с неба на террасу лился желтый лунный свет, и где-то далеко выл волк.

(Эпиграф вместо эпилога)

* * *

Это был прекрасный город. Единственный в своем роде. Двумя величественными горами он был прижат к теплому южному морю. Вычурные домики, отели, магазины начинались в десяти шагах от линии прибоя и поднимались на тысячу метров вверх.

Однажды я забрался достаточно высоко и оттуда около часа любовался невероятным сказочным видом – эти домики, как зверушки пришедшие на водопой, терпеливо стояли друг за другом, с завистью заглядываясь на корабли, катера и даже мелкие рыбацкие лодки. Ярко светило солнце и земля под его лучами безропотно испаряла солоноватую приморскую влагу. Было утро и испаряющаяся влага превращала воздух в перламутровое стекло. На моих глазах низенькие одноэтажные домики тяжело вздыхали известняковыми боками и спросонья щурили узенькие оконницы. Кипарисы потягивались и подравнивали свои ветви. А вышедшие на улицы люди казались медлительными, нехотя плывущими по воздушному течению птицами.

Это был чудесный город. Немилосердная жизнь гоняла меня по десяткам городов, по высокомерно насупленным столицам великих государств, по разоренным и процветающим селам, по равнинам и по взгорьям, но все эти мытарства, во время которых мне несколько раз приходилось менять военные формы, остаются грудой скомканных впечатлений на одной чаше весов. А на второй – в сиянии южного солнца, окаймленный ожерельем гор и пронзительной синью моря, лежит этот город, единственный встретившийся мне МИРНЫЙ город. Город, освободивший меня от того, что казалось мне неизбежностью – от необходимости пожизненно и посмертно принадлежать той земле, по которой ты идешь.

В этом городе я стал потихоньку избавляться от единственной своей болезни – от врожденного абсурда моей жизни. Эту болезнь я получил по наследству и, мне кажется, я имею право винить ее во всем, что происходило со мной. Этот абсурд начался незадолго до моего появления. Начался он со случайной встречи моей будущей матери – палестинки по рождению, и отца – польского контрреволюционера, сосланного в Сибирь. Они были вместе несколько дней. Потом Адель, так звали мою мать, взяла у Мечислава, моего отца, адрес его родных и каким-то чудом добралась до Польши, где и произвела меня на свет. Проведя в Польше целый год, она исправно кормила меня грудью, но в один день собрала вещи и, оставив меня, уехала. Позже мои польские родственники объяснили мне, что она уехала сражаться с евреями, которые в 1948 году с благословения Сталина создали свое суверенное государство на палестинской земле. Больше я не видел своей матери. А отца помню только по фотографиям, которые показывала мне бабушка. Мы как раз в то время уезжали в Америку и бабушка пересматривала семейные фотоальбомы, решая, какие снимки брать, а какие выбрасывать. Она очень спешила уехать, предвидя, какие в скором будущем выстроятся очереди перед посольствами развитых стран. Правда, бабушка признавалась потом, что мы поспешили. Можно было пожить в Польше еще лет пять-шесть, но, как говорят на родине отцовской ссылки – «после драки кулаками не машут».

В Америке я получил достаточное образование, чтобы иметь обо всем собственное суждение. С Америкой же связано мое первое и, слава богу, последнее великое заблуждение о сути патриотизма. Поддавшись на «патриотические» воззвания, я оказался в первом эшелоне ограниченного контингента американских войск во Вьетнаме. Плывя по океану, мы пели прекрасные, бравурные песни. Чувствовали себя героями-конкистадорами. Мы плыли защищать хороших вьетнамцев от плохих вьетнамцев. Но мы-то не знали, что внешне хорошие вьетнамцы ничем не отличаются от плохих, как не отличаются внешне и хорошие американцы от плохих американцев. Прозрение пришло ко мне, но прежде я убил несколько «плохих» вьетнамцев, укокошивших моего приятеля. С трудом я тогда избавился от поразившей меня первобытной бациллы мщения.

Так я разлюбил Америку. Я ушел к «плохим» вьетнамцам. Я предложил им свою помощь. Хотел учить их английскому, польскому языкам. Но они просили меня научить их побеждать американцев. Так я разочаровался и в них.

Оказавшись меж двух воюющих сторон, я представлял собой третью невоюющую и этим, должно быть, сильно раздражал обе стороны. Обе стороны объявили награду за мою голову, которая в данном случае никакой стратегической или иной ценности не имела, тем более, что никакие секреты известны мне не были. И я бежал, скрываясь от всех вооруженных людей.

Я бежал несколько лет. Бежал в сторону Ближнего Востока. По дороге мне шесть раз предлагали участие в военных действиях за «правое дело». В пяти случаях отказаться было невозможно, отказ был равнозначен самоубийству. И я снова одевал какую-то военную форму, получал какое-то оружие и в очередной раз ожидал удобного момента, чтобы дезертировать из неизвестной мне армии. Однажды я забыл сбросить форму и несколько дней пробирался по руслу высохшей реки, пока не добрался до маленького селения. Я постучал в первую попавшуюся мне глинобитную хижину, хотел попросить воды. Открывшая дверь арабка так громко завизжала при виде меня, что в следующие две минуты за моей спиной собралась вся деревенька. Они так радостно галдели, показывая на меня пальцами к что-то рассказывая своим детям. Потом они начали меня одаривать лепешками и урюком. Дошло до того, что меня на руках отнесли в самую высокую хижину, где и оставили на ночь. Однако поздно ночью, когда я видел один из самых мирных своих снов, эти же люди меня растормошили, знаками показав, что мне надо срочно убегать. Когда я в темноте с мальчонкой-проводником выходил из деревеньки, до моих ушей донесся гул танков, подходивших с другой стороны. Мальчонка довел меня до русла высохшей речки и умоляюще заглянул мне в глаза, одновременно схватившись своей ручонкой за автомат. Я понял его просьбу и снял автомат с плеча. Пройдя километров пять, я услышал стрельбу со стороны покинутой мною деревни. Позже я сообразил, что причиной радости местных жителей была не снятая во время военная форма. После этого я стал внимательнее относиться к деликатному вопросу самовольного ухода из рядов неизвестных мне армий.

Как бы там ни было, но, спустя годы, я оказался на родине моей матери, где мне тут же повязали на шею теплый серо-белый платок и вручили короткоствольный автомат и несколько гранат. На следующий день я, будучи под контролем «однополчан», подорвал гранатой израильский патруль, за что был сразу награжден непонятной бронзовой медалью, испещренной мелкой арабской вязью. На стороне палестинских патриотов я воевал дольше, чем обычно. Объясняется это довольно легко – меня ни на минуту не оставляли одного и я уж было испугался, что эта невидимая линия фронта окажется для меня последней. Но вскоре «однополчане» решили мне доверить «великую миссию Аллаха». Они поручили мне пробраться через Саудовскую Аравию в Иран и убить аятоллу Хомейни, позволившего себе нелестное высказывание по адресу старшего брата палестинцев Ясира Арафата. Трудно не угадать, что со мной приключилось дальше. Уже на границе Ирана меня переодели в форму стража исламской революции и в числе других мусульман, возвращавшихся со священного хаджа в Мекку, отправили на не менее священный ирано-иракский фронт. Военные действия на этом фронте меня позабавили тем, что солдаты постоянно смотрели в небо, и в зависимости от увиденного перепрыгивали из одной воронки в другую. На этом фронте я похудел на килограмм восемь. «Повоевав» таким образом с недельку, я спокойно, без всяких трудностей покинул линию фронта и ушел в горы. Слава Аллаху, никакие посты на ночь не выставлялись. Видно аятолла полагался на высокую мусульманскую сознательность правоверных. В них он не ошибся.

Следующий и последний мой фронт оказался в Афганистане, куда я вышел после недели пешего перехода по ущельям. Дехкане встретившегося мне на пути аула ласково приняли меня, накормили, напоили, а когда я уже заснул на заботливо постеленной мне циновке, добрые местные жители тщательно связали меня и поволокли на осле назад в горы. Очнулся я, когда какой-то европеец в чалме пытался заговорить со мной, используя полтора десятка незнакомых мне языков. Он был весьма озадачен, но когда я поинтересовался у него по-английски, чем я могу быть полезен, он радостно подскочил. Узнав, что я в некотором роде американец, европеец предложил мне развлекательную экскурсию в какое-то живописное ущелье, предупредив при этом, что мне придется взять с собой автомат, так как в ущельях сейчас много стреляют.

Эта экскурсия окончилась плачевно. Местные жители, с которыми мы шли, оглушили нас по дороге, связали и передали в руки какой-то джирге. Я так и не понял, что обозначало это слово. Во всяком случае это не было название местного суда или подобного карающего органа. «Джирга», представлявшая собой трех седобородых горцев, отвезла нас в городок, где случилось непредвиденное: такие же горцы расстреляли сопровождавшую нас «джиргу», перегрузили нас на других ослов и снова уволокли в горы.

В конце концов мы попали в то же ущелье, из которого отправлялись на «экскурсию». Вечером, оставшись один, я нашел какую-то военную форму зеленого цвета, которую горцы использовали вместо подушки. Я одел эту форму и спустился с гор. До сих пор я считаю, что это был самый разумный мой поступок в этой жизни. Около двух дней я спускался с гор и вышел к военному лагерю, в котором находились европейцы в такой же зеленой форме. Уже подходя к воротам, я заметил несколько притаившихся дехкан, вытаскивавших из длинного деревянного ящика небольшую ручную ракету. К этому времени я уже понял сущность восточного гостеприимства, поэтому снял автомат с плеча и попробовал их обойти. Увы, я так и не научился ходить незаметно. Первый же мой шаг был услышан правоверными и, слава Аллаху, что я успел разрядить в них автомат быстрее, чем они сообразили запустить в меня ракету. На стрельбу сразу же прибежали бойцы из военного лагеря. Четверо душманов оказались прошитыми одной моей очередью. Один из них уже был в гостях у Аллаха, другие только собирались. Симпатичные ребята в зеленой военной форме принялись меня обнимать. Потом подошел офицер, крепко поцеловал меня, при этом чуть не поцарапав мой нос жесткими усами. Мне дали медаль с нормальным европейским текстом. Кроме медали мне тут же объявили отпуск на 20 суток. Они подумали, что я – контужен, и поэтому не разговариваю с ними и не отвечаю на их вопросы. Меня отвезли на джипе в Кабул, а оттуда я уже был переправлен к морю, в самый удивительный, самый мирный в мире город. У этого города не было имени. У него было название:

ГОРОД ДЛЯ ОТДЫХА ГЕРОЕВ ВРАЖДУЮЩИХ АРМИЙ.

Это был прекрасный город. На моих глазах низенькие одноэтажные домики тяжело вздыхали известняковыми боками и спросоня щурили узенькие оконницы. Кипарисы потягивались и подравнивали свои ветви. А вышедшие на улицу люди казались медлительными, нехотя плывущими по воздушному течению птицами.

Через день после приезда у меня возникло впечатление, что я обрел давно утраченную родину. Я приехал утром. Вышел из машины и тут же увидел перед собой белый, как фата невесты, дом. Я подошел к нему и погладил ладонью известняковую стену, еще не прогретую восходящим солнцем. А потом соединил ладони в молитвенном жесте и ощутил приятную шершавость оставшихся на коже известняковых крупинок. Если ваша судьба не напоминала шарик для пинг-понга, то вы не поймете меня. Просто любая война ощущается сначала ладонями, потом глазами. Они приучают ваши ладони к холодному металлу, к гладким бокам снарядов, к грязи, в которую приходится бросаться во время обстрелов. Ваши ладони постепенно огрубевают и тогда может наступить самое страшное – атрофия чувственности, когда ваша ладонь не сможет отличить разгоряченный ствол пушки от нежной женской руки. Если это уже произошло – можете прощаться с жизнью, вам ее больше никогда не полюбить. Вам покажется, что жизнь – это короткая передышка между атакой и контратакой. Со мной, слава богу, этого не произошло. Я не дал приучить свои ладони к войне. И теперь меня радует каждое касание к дереву, к стене дома, к женщине, пытающейся понять меня. Я знаю, что я живой и это, пожалуй, главное.

Первые дни я просто бродил по городу, изучал его, глазел на море и горы, на мужчин, сплошь одетых в спортивные костюмы, на девушек, прогуливающихся по набережной. Я уже знал кое-что об этом городе. Вся его история состояла из двух хронологических дат: «ХII век – основан и построен мусульманами, ХХ век – освобожден европейцами». Вся остальная история – это сегодняшний день.

Как только я приехал, водитель отвел меня в ратушу, где первым делом поинтересовались, на чьей стороне и где я воевал. Вместо ответа я показал обе свои медали. Мне тут же объяснили, что носить медали в городе запрещается, равно как и носить военную форму, оружие и все прочие предметы, имеющие прямое или косвенное отношение к военным действиям.

За прошедшие годы я не раз пытался дать свое определение, более полное и подробное, всем возможным военным действиям. Постепенно границы этого понятия в моем сознании расширялись, соответственно обогащению моего вынужденного военного опыта, и в конце концов я понял, что военные действия включают в себя не только, и не столько маневры, атаки, расстрелы и бомбежки, но и вооруженный грабеж, бандитизм и любые другие виды агрессии. Если человек гласно или негласно объявляет войну другому человеку, закону, обществу, все его дальнейшие действия можно смело называть военными. К этим же действиям я отношу военные игры детей, с ранних лет приучаемых к игрушечным автоматам, танкам и пушкам, к шуточным расстрелам и обыскам. Я в своей жизни не встретил еще ни одного ребенка, который не мечтал бы побыстрее вырасти и повоевать. А сколько раз я задавал детям вопрос: «Кто твой враг?» и в ответ слышал не имена мальчишек с соседней улицы, а названия стран и национальностей, о которых эти дети и понятия не имели. Я было уже совсем потерял надежду найти какую-нибудь мирную страну и стать ее гражданином, но моя пинг-понговая судьба сжалилась и привела меня в этот город, где я в первый же день облачился в казенную спортивную форму и принял образ жизни отдыхающих героев враждующих армий.

Поселился я в небольшой гостинице, расположенной далековато от моря, но рядом с кипарисовой рощей. Портье мне объяснил, что в этом городе все услуги, включая еду и кофе, бесплатные, а также пообещал подселить ко мне какого-нибудь симпатичного парня, так как номер был двухместный.

Перед тем, как выйти, он как бы вспомнил что-то очень важное и обернувшись ко мне, спросил: «А вы знаете все пять правил поведения в этом городе?»

– Нет, – признался я.

– Тогда послушайте, – сказал он мягко, подошел к висевшему на стене динамику и нажал кнопку.

– Герой! – чуть ли не выкрикнул динамик настоящим командирским голосом, отчего я вздрогнул. – Добро пожаловать в наш город! Внимательно прослушай правила, строгое соблюдение которых поможет нам сделать твое пребывание здесь приятным и безопасным праздником. Правило первое: твой приезд сюда – это награда за подвиг, совершенный в военных условиях. Но помни, здесь отдыхают только герои, поэтому будь скромным. У нас не принято говорить о подвигах. Это правило не касается генерала Казмо. Правило второе. Этот курорт создан для отдыха героев из всех воюющих армий. Естественно, что ты очень гордишься своей родиной и тебе наверняка кажется, что твоя страна самая лучшая и самая справедливая, но (!) для укрепления духа настоящего интернационализма и международного братства любая политическая пропаганда здесь строго запрещена. Героям армий Ирана и Ирака не рекомендуется также беседовать между собой о мусульманских пророках. Это правило не касается генерала Казмо. Правило третье. Все мы здесь отлично подготовленные солдаты. Следовательно, нет никакой необходимости в проведении военных маневров или других упражнений, целью которых является поддержание себя в хорошей боевой форме. Пользование строевым шагом строго запрещено. Это правило на касается генерала Казмо. Правило четвертое. Здесь мы все равны, поэтому не стоит подчеркивать свою индивидуальность с помощью ношения военной формы, наград и оружия. Это правило не касается генерала Казмо. Правило пятое. Здесь мы все равны, так что нет никакой необходимости пользоваться военным или командирским голосом. Пародирование моего голоса строго запрещено. Это правило касается и генерала Казмо, хотя он имеет право нарушать это правило. Благодарю за внимание и желаю хорошего мирного отдыха!

– Ну вот теперь вы все знаете! – улыбнулся портье, подходя к двери. – Если нужна помощь – всегда к вашим услугам!

Я остался один в небольшом номере на двоих с широким окном, за которым виднелись домики города, сбегавшие вниз к пускающему на солнце блики морю. Ветра не было. Южная волшебная тишина проникала в комнату. Сначала, с непривычки, она меня настораживала и уже я сам боялся нарушить ее, словно был окружен врагами и не хотел выдать себя ни вздохом, ни шорохом. Вскоре боязнь прошла, но вместо нее появилось некое уважение к тишине и теперь я не хотел ее нарушать совсем по другой причине, по причине, которую трудно было бы объяснить в словах.

Я присел на кровать. Звякнула металлическая сетка под матрасом. Посидев еще немного, я поднялся – сетка еще раз звякнула – и вновь подошел к окну.

Там внизу, совсем недалеко от берега, кто-то учился плавать на яхте. Яхта была крошечная, но даже над ней кружилась чайка.

Наблюдая за галсами этой яхты я словил себя на совершенно порочной мысли – мысли о том, что в такую маленькую яхту попасть из пушки береговой артиллерии должно быть совсем нелегко. Закрыв глаза, я легко представил себе ту же самую маленькую яхточку под обстрелом, но тут же прогнал сей плод больного воображения.

Начиналась иная жизнь, и начиналась она со всего, замечаемого мною в этом городе. С улыбок незнакомых мне людей, о которых я знал лишь одно – герои, отличившиеся в мастерстве убивания врагов своей страны, своего правительства или племени, со светлых просторных кафе на широкой набережной, с полного отсутствия стариков и старух, в ином месте заполнивших бы скамеечки, с которых так приятно и успокоительно наблюдать за приближением морских волн и их постоянным единоборством с песком и камнями этого южного берега.

Начиналась иная жизнь и единственно во что я не верил и не хотел поверить, так это в то, что жизнь эта продлится всего лишь двадцать дней.

Зайдя в первое попавшееся мне кафе, я присел за столик к русоволосому парню.

Молодая девушка подошла ко мне почти балетной походкой – принесла кофе и спросила: не желаю ли я пирожного или взбитых сливок.

Я усмехнулся сам себе: меня никогда еще не спрашивали: не желаю ли я чего-либо! Только в самом раннем детстве бабушка могла побаловать меня подобным вопросом.

– Сливок с орехами и шоколадом! – произнес я, чувствуя некоторую неловкость, словно собирался съесть чей-то военный паек, оставив неизвестного мне человека голодным.

– Минуточку! – каким-то удивительно певучим голосом пропела девушка и той же почти балетной походкой прошла к стойке.

Мы разговорились с русоволосым парнем. И интересно то, что лишь после начальной стадии разговора, из которой мы узнали, что взгляды наши на многие вещи и материи совпадают, решили представиться друг другу. Его звали Вацлав. Да, первый мой знакомый по этому городу наверно не мог не оказаться поляком. Эта нация, к которой я сам частично причисляю себя, повторяет историю еврейского народа, только при полном отсутствии гонений со стороны фараона или иных египтян.

Девушка принесла заказанные мною сливки и совсем повергла меня вопросом относительно последующих моих желаний. Я чуть было не признался в желании поцеловать ее.

Прекрасный крепкий кофе, взбитые сливки, прозрачная стеклянная стена кафе, улица, собранная из средневековых домов, краешек моря, выглядывающий из-за невысокой магнолии, и вдруг: статный старик в генеральской форме появляется перед стеклянной стенкой кафе и смотрит на нас, нет больше чем смотрит: он разглядывает нас в полевой бинокль, потом переводит свой увеличенный многократно взгляд на мои еще недоеденные сливки.

– Генерал Казмо, – негромко сообщает мне Вацлав, кивая на старика.

Так вот он каков, человек, имеющий право нарушать все правила проживания в этом городе. Интересно, за что ему такая честь?! Чем он заслужил ее?

Старик опустил полевой бинокль и смотрел уже «невооруженным» взглядом на меня и Вацлава.

Вацлав кивнул ему приветливо, на что генерал улыбнулся и решительным, если не сказать – военным, шагом направился ко входу.

– Только не перебивай его и не спрашивай ни о чем! – шепотом успел предупредить меня мой новый друг.

Генерал уселся за наш столик. Тут же возникла наша «кофейная балерина», как я ее окрестил, и застыла в ожидании желаний нового, судя по всему именитого посетителя.

– Кофе с водкой и кусочек наполеона! – довольно мягким голосом произнес он и только после этого перевел свой взгляд на нас.

– Привет героям! – с явно выраженным сарказмом в голосе сказал генерал. – Хотя пусть мне вырвут все здоровые зубы, если в каждом из вас не сидит по скрытому пацифисту!

Я бросил быстрый взгляд на Вацлава, но выражение его лица было более чем спокойным – вполне дружелюбным по отношению к генералу.

– Как все-таки жизнь нас меняет! – продолжал после короткой паузы, сопровождавшейся громким вздохом, генерал Казмо. – Я раньше терпеть не мог пребывания в мирных условиях, а оказался единственным постоянным жителем этого города. Точно в ссылку сослали! А вы вот все войну ненавидите, а здесь – только в гостях! И наверняка, чтоб сюда угодить героями притворились: кому-нибудь в спину стреляли! Была б моя воля – собрал бы вас в одну армию и таким вот ограниченным контингентом прошелся бы по европам и азиям, освобождая народы друг от друга и от диктатур. Как приятно, когда ты на коне или на танке… по дорогам чужой страны, а тебе девушки цветы подносят, старушки – яблоки, яйца и молоко, несмышленые ребятишки рученками машут, а цыгане и евреи на скрипках играют. Нет, только в армии человек может почувствовать себя человеком. Но для того, чтобы почувствовать себя человеком с большой буквы – надо не в одной армии послужить! Как можно успешно воевать против немцев, если до этого ты не воевал с немцами против французов или каких-нибудь еще врагов великого рейха?! Как можно сражаться против армии, а которой ты не служил и о порядках которой ты ничего не знаешь?! Конечно, офицерам полегче… они армии как перчатки меняют. Но ведь и вам ничего не стоит вернуться после отдыха в любую другую армию. Какая разница, где подвиги совершать: в Африке или в Азии?! Подвиг везде подвиг, если он, конечно, не липовый!.. Эй, где мой кофе с водкой?!

Генерал повернул голову в сторону буфета.

– Господин генерал, – донесся певучий голосок «балерины». – Ваша водка еще не нагрелась до нужного градуса.

– А до какого нагрелась? До ненужного?! – генерал оглянулся на нас, словно проверял: оценили ли мы его шутку.

Вацлав улыбался. Я подхватил его инициативу.

– Только двадцать семь по Цельсию, – оправдывалась «балерина». – Мы же ее в холодильнике держим.

– Да ладно, неси! – махнул рукой генерал.

«Балерина» почти подлетела к нашему столику с подносом на одной руке. Поставила на столик перед Казмо заказанный им кофе, рюмку водки, кусочек наполеона на блюдечке.

– Ты глянь! – удивился в мыслях я, заметив, что блюдечко было не одноразовое, а из настоящего фарфора.

– Ты знаешь, почему я обожаю «наполеон»?! – старик-генерал уставился в упор на Вацлава.

Вацлав дернулся, словно готовясь к побегу, но потом взял себя в руки и сказал:

– Многие пожилые люди в Европе любят сладкое из-за недостатка сахара в крови…

Прозвучало убедительно и вполне научно.

– Что за чушь?! – Казмо так широко раскрыл глаза, что мне показалось они вот-вот выпадут. В моей жизни мне довелось однажды наблюдать за одним майором, вставлявшим себе каждое утро искусственный глаз. Иногда даже приходилось помогать ему вдавливать эту мерзкую пластмассовую копию человеческого органа в пустую, смазанную гигиеническим кремом глазницу. Так вот в этот момент мне показалось, что Казмо просто собирался дать своим пустым глазницам отдохнуть от искусственных глаз и именно поэтому раскрыл глаза до физического предела.

– Да я просто люблю этого полководца! – рявкнул он, словно заранее зная, что мы не оценим по достоинству эту любовь.

Я пожал плечами и тут же понял, что совершил ошибку.

– Ты! – гаркнул генерал, глядя на мои замершие плечи. – Ты что, меня за маразматика принимаешь?!

– Никак нет! – испуганно вякнул я.

– Отставить! – скомандовал генерал. – Только я здесь имею право говорить по-военному!

– Извините! – произнес я, вспомнив о правилах поведения в этом городе.

– Черт с тобой! – вдруг смягчился Казмо и вновь обернулся к Вацлаву.

Вацлав глядел через стеклянную стенку на улицу, где в это время с маленькой рыжей собачкой на поводке прогуливалась молодая женщина. Ее черные как смола волосы были собраны в косичку, торчащую вверх. Под спортивным серым костюмом угадывалась неплохая фигура.

Генерал тоже повернул голову в ту сторону.

– Хм?! – загадочно произнес он, допил одним глотком водку, запил ее, а если быть точнее – закусил ее кофейной гущей, остававшейся на дне его чашки и, не сказав ни слова, вышел из-за столика.

Девушка уже исчезла из виду, тут же в ее направлении прошел старик-генерал, а еще через минуту на всю улицу растявкалась собака, но вдруг ее тявканье потонуло в отборной ругани, загремевшей тоже на всю улицу. Голос принадлежал генералу Казмо. И Вацлав, и я рассмеялись.

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил, что у меня появился сосед по комнате. Звали его Иван, но он предпочитал, чтобы его окликали: «Айвен». Был он типичным русским парнем: голубые глаза, русые волосы, толстые губы, густые брови соединяющиеся над переносицей. Узнав, что я прибыл в этот город из Афганистана, он обнял меня и расцеловал трижды, назвав при этом «братишкой»! Я был озадачен. Но вскоре он поведал мне, что свой подвиг совершил в одной из стран Африки, выполняя интернациональный долг, и поэтому, мол, мы с ним можем быть полностью откровенными в отношениях друг с другом. Хорош повод быть откровенным! Потом он достал из своего чемодана военную полевую форму, погладил ее и спрятал на место. Все это он делал, как мне показалось, только из расчета, что я увижу то, чем он дорожит. В этот момент он дорожил военной формой, пистолетом «ТТ» и энциклопедическим справочником по птицам Африки на венгерском языке. Правда, чуть не забыл упомянуть хороший бинокль, кажется даже еще более мощный, чем бинокль на груди у генерала Казмо. Я рассказал Айвену-Ивану о правилах поведения в этом городе, на что он ответил: «Эту чушь я уже прослушал!» Ей богу, кажется мне, что между этим русским героем и генералом Казмо было что-то общее.

Потом, в знак дружбы, Айвен вытащил бутылку водки с красным перцем и одновременно включил в сеть странный прибор, именуемый в русском народе «кипятильник». С помощью этого прибора он за две минуты заварил крепчайший чай. Попытался разлить его по пластмассовым стаканчикам, стоявшим в ванной, но они почему-то обмякли и опустились бесформенными кусочками пластика на стол. Пришлось вытирать стол полотенцем и еще раз включать в сеть «кипятильник». Вторая заварка чая была более удачна – Айвен использовал вазу, выкинув из нее заботливо поставленные кем-то свежие розы.

Полчаса спустя мы оба были пьяны.

Пошли на набережную.

По дороге Айвен бросился на шею какому-то герою из африканской армии. Потом извинился. Сказал, что обознался. Наверно в такой ситуации действительно легко обознаться.

Море немного штормило. Заунывно кричали чайки. На пристани висело объявление об отмене рейсов прогулочных катеров.

Айвен чуть не прослезился с досады.

– Я, – сказал он, – потратил полтора года, чтобы совершить подвиг и попасть сюда, а здесь из-за всякого пустяка отменяют рейсы прогулочных катеров!

– Полтора года?! – удивился я.

– Ну да! – подтвердил он. – У нас же это страшно сложно! Надо было записаться в очередь желающих совершить подвиг. Я был в этой очереди тысяча восемьдесят третьим. А у нас ведь совершение подвига или двух еще не делает тебя героем… Сначала надо написать рапорт командиру подразделения о твоем желании совершить подвиг, заполнить бланк в трех экземплярах с приблизительным описанием будущего подвига и если документы утвердят, тогда ты получаешь звание под-героя и все уже обязаны создавать тебе условия и возможности стать настоящим героем…

У меня не было слов, чтобы выразить свое отношение к этой странной русской системе.

– Так-то! – Айвен кивнул головой, осознав, должно быть, мое усилившееся уважение к нему.

Я был более, чем поражен, но вскоре мой дар речи вернулся и наш дальнейший разговор был посвящен уже другому – возможной войне с военными силами инопланетян.

– Инопланетяне не пройдут! – под конец разговора твердо заверил меня Айвен, подняв кулак над головой.

Утром мой новый друг чувствовал себя неважно и на прогулку по городу я отправился в одиночестве. Без труда нашел вчерашнее кафе, но завтрак там не подавали. Вместо «балерины» за стойкой стояла женщина лет тридцати. Тоже симпатичная, но не настолько приветливая. Довольно безразличным голосом она объяснила мне, где можно позавтракать и я направился в указанном направлении. В том, более просторном кафе, увидел Вацлава и множество незнакомых ребят. Присел за свободный столик и тут же мне принесли овсянку с изюмом, две гренки, вареное яйцо и стаканчик апельсинового сока. Господи! Должно быть это единственное место на земле, побывав в котором можно понять, что такое РАЙ!

Уже допивая утренний кофе, заметил за одним из столиков вчерашнюю черноволосую девушку. Рядом с ней сидел генерал Казмо, но они не разговаривали. Потом она встала из-за стола и вышла, а генерал остался сидеть. Вид у него был довольно удрученный. Захотелось его утешить и я, взяв еще одну чашечку кофе, подошел.

– Можно присесть? – вежливо поинтересовался я у генерала.

Он поднял на меня показавшийся мне усталым взгляд.

– Да, если ты честный солдат! – сказал он после короткой паузы.

Считая себя честным, я присел к нему за столик и тут же на мои уши обрушился его громогласный голос. Странно, что умные изобретатели ограничились изобретением глушителей только для оружия.

– Вы мне несомненно симпатичны! – неожиданно признался генерал. – И поэтому я исполню свое обещание, я расскажу вам то, о чем вы просили…

О чем я просил?! Ей-богу, не было этого! В лучшем случае, генерал меня с кем-то перепутал, в худшем – у него явные признаки всех психических аномалий стареющего человеческого организма.

– Шел тысяча девятьсот седьмой год, – уже начал рассказывать он. – Как раз после моего славного участия в Балканской компании я отдыхал у себя дома в Женеве и вдруг – телефонный звонок от принца Фердинанда из Сербии. Оказалось, пруссы захватили небольшую деревушку на востоке страны и арестовали всех ее жителей. Он спросил: могу ли я помочь? Он поинтересовался: соглашусь ли я командовать национально-освободительной армией? И что вы думаете? Конечно, я согласился! Не успел я собрать свой вещмешок, как раздался второй звонок. Звонил прусский канцлер. Он жаловался, на сербов, захвативших у пруссов землю и быстро построивших там деревню. Канцлер сказал, что землю они отвоевали, но теперь сербы объявили всеобщую мобилизацию и предстоит серьезная война. Он спросил: соглашусь ли я помочь им? Конечно, я согласился! Просьба звучала искренне, претензии казались мне вполне справедливыми. Разве я мог отказать?! Конечно мог! Но тогда надо было отказывать и сербам!

Слушая эту историю, я проникался все большим уважением к генералу и уже даже в мыслях не сетовал на его громкий голос и другие не столь приятные черты характера. Да, передо мной сидела воистину великая личность и то, что эта личность и сама себя считала великой, придавало ей еще больше величия.

– Конечно, я понимал, что возникнут некоторые тактические трудности, – говорил генерал Казмо. – Но все эти люди боролись за справедливость, за свои исторические права… Я приказал построить мне командный пункт на верхушке холма, как раз посередине между позициями двух армий. Должен отметить, что командный пункт строили рука об руку прусские и сербские военные инженеры и никакой взаимной ненависти у них я не заметил. Связисты обеих армий наладили великолепную связь, так что я мог командовать обеими армиями, не выходя из укрепления. В девятнадцать ноль-ноль я приказал храбрым пруссам начать подготовку к утренней атаке на нижний лагерь сербов. Атаку назначил на пять часов утра, но уже в полвторого ночи великолепно подготовленная сербская разведка донесла мне о том, что в пять утра пруссы собираются атаковать сербские позиции. Я приказал сербам тщательно подготовиться к прусской атаке, укрепить позиции, выставить четыре новые линии заграждений. Через час я получил от прусской разведки планы новых сербских укреплений. Время атаки приближалось и меня охватил настоящий воинский азарт! Единственный раз в жизни я был так взволнован! Сколько было крови! Сербы и пруссы погибали тысячами, но погибали смело, героически, ведь обе стороны сражались за справедливость, каждый солдат умирал во имя своей славной родины. Битва продолжалась три дня. Обе армии были настолько упорными, армии были просто великолепны и я не мог выбрать из них лучшую, более достойную победы, чем другая. Это было просто невозможно…

– И чем же это закончилось? – нетерпеливо спросил я.

– Закончилось? Закончилось, можно сказать, случайно. Сербский снаряд попал в склад динамита, расположенный в той деревушке, за которую в основном все и воевали. От деревушки ничего не осталось. Видно поэтому пруссы и сербы и решили закончить битву. Оставшиеся в живых офицеры и солдаты пожали руки своим достойным противникам и все возвратились на свои позиции, а я – в Швейцарию. Я вернулся непобежденным! Да, это была настоящая битва!!! Потом уже меня наградили правительства обеих стран. От сербов я получил орден Серебряного орла, а от пруссов – золотой крест за смелость…

Он замолчал и с удовлетворением наблюдал за застывшим выражением моего лица. Да, должен признаться, рассказ действительно произвел на меня неизгладимое впечатление. Оттаял я минуты через три.

Генерал был доволен собой.

Я заметил, что в кафе кроме нас никого больше нет.

За окном моросил дождь.

Донесся шепот падавшей с неба воды и я почувствовал себя участником той битвы между сербами и пруссами. И даже дрожь прошлась по моей спине, настолько реально представил я себя в грязных траншеях, пригибающегося, вынужденного в спешке перебегать, наступая на раненых и убитых бойцов… Онемела рука. Так со мной уже бывало на одном из фронтов…

– Эй! Кофе с водкой и наполеон! – проорал генерал в пустоту обезлюдевшего кафе.

– Секундочку! – ответил откуда-то из недр помещения писклявый женский голос.

– Спасибо за рассказ, – я поднялся из-за стола и кивнул головой, стараясь таким образом вежливо откланяться.

– Что за спешка?! – спросил генерал.

– Мне душно, пройдусь немного… – сказал я и, чувствуя, что мой уход не огорчит старика, развернулся и пошел к выходу.

Мокрые булыжниковые мостовые тускловато поблескивали. На покрашенных стенах домов красовались подтеки воды. Слабый ветер сушил листья деревьев, струшивая с них капли. Я шел не спеша. Шел к морю, как к самому близкому человеку, которому я мог сказать все, мог открыть свою душу и свои сомнения.

Набережная была пустынна. Море – спокойно. Волна, не выше комнатной собачонки ростом, мирно лизала песчаный берег. На расстоянии одной-двух миль от берега солнце, пробившись сквозь ослабевшие тучи, запускало в море свои лучи.

Я оглянулся на город, на две горы, поджимавшие его к морю. На вершинах обеих гор вовсю старался ветер, совершенно неощутимый здесь – он перепихивал через каменные хребты облегченные после дождя тучи. «Давай-давай! – подбодрил я его мысленно. – Нам здесь не нужен дождь».

А город, заметив отсутствие дождя, стал понемногу оживать. На улочках появились люди. Долетел до меня чей-то смех. Еще пару минут и мое одиночество будет растворено в звуках шлепающих по мокрому булыжнику ног, в разноязыких разговорах, в пении птиц и криках чаек.

Солнечный луч вошел в самую середину города.

В другом конце набережной я увидел медленно идущую мне навстречу девушку с маленькой рыжей собачкой на поводке. Черные волосы собраны в косичку, торчащую вверх. Я уже видел ее. Видел дважды.

Я отошел от воды и тоже, выйдя на набережную, пошел не спеша ей навстречу. Мне кажется, она не будет против того, чтобы улыбнуться мне в ответ на мою улыбку. У нее овальное восточное лицо и глаза, форму которых называют миндальной.

До нашей встречи оставалось метров двадцать, но в это время она свернула на улочку, карабкающуюся назад в верхний город.

Набережная вновь пустынна.

Город накрыт солнечным светом.

Я сел на все еще мокрую скамейку и закрыл глаза.

И вспомнил тот единственный случай, когда одна из войн закончилась при мне, буквально в моем присутствии. Было это в Южной Азии. Окопы, которые мы углубляли перед последней атакой противника, были наполовину заполнены грязной водой.

Между нами и противником было огромное поле практически без растительности. Уже два или три месяца шла позиционная война со слабыми попытками атак, вследствие чего на поле оставались лежать многие убитые и раненые. Ни тех, ни других не подбирали. Раненые иногда пытались доползти до своих, но «свои» не спешили им на помощь и я не помню ни одного случая по нашу сторону окопов, чтобы хоть один раненый добрался. И вдруг неожиданно пришло известие о том, что война окончена. Никто, как я понял, в это не поверил, но тут все обратили внимание на окопы противника, точнее на то, что противники повылазили из окопов и, не боясь прицельного огня, ходили, курили, что-то кричали. Этого хватило солдатам, чтобы тоже вылезти из грязной жижи, в которой они просидели несколько месяцев, и размять затекшие в язвах ноги. Через некоторое время я услышал шум мотора и тут же со стороны тыла подъехал танк, потом рядом с ним остановился грузовик с прицепом. В кузове грузовика сидели женщины, а на прицепе были навалены какие-то инструменты. Уже позже я понял, что на позиции привезли бригаду соседней сельхозфермы. Солдаты окружили женщин, смеясь, весело говорили о чем-то, а потом начали стаскивать с прицепа то, что оказалось глубокопочвенными плугами. Два из них прицепили к танку. На топливные баки танка забрались две девушки-крестьянки с корзинами, плетенными из рисовой соломы. Танк зарычал и тронулся с места. Плуги врылись на всю глубину ножей и земля отваливалась на бок длинным отрезанным ломтем, а девушки, набирая пригоршни каких-то семян, бросали их уже в отверзшуюся твердь. Ошарашенный я стоял, все еще сжимая в руке лопату – в той армии мне не доверили оружия – но вдруг до моего сознания дошло, что сейчас распахивается то самое поле битвы, на котором лежат сотни погибших, а среди них, может, кто-то еще живой, жаждущий помощи. Я всмотрелся и не поверил своим глазам – танк ехал прямо, не стараясь объезжать лежащие у него на пути трупы. Вcе перепахивалось, отрезанные ломти земли удобрялись кровью. Девушки, оставшиеся стоять у грузовика, запели песню. Солдаты ее подхватили. Я не ожидал услышать таких веселых голосов. А танк был уже на середине поля. Гул его двигателя заглушался песней. Со стороны окопов бывшего противника кто-то махал какой-то тряпкой, нацепленной на палку – приветствовали танк?!

Ко мне подошел низкорослый офицер, со спины – мальчишка лет тринадцати. Похлопал по плечу, жестом предложил подойти к краю поля. Потом наклонился, взял в ладонь кусок черной жирной земли, размял ее, понюхал и с видимым удовольствием показал мне. Потом аккуратно опустил земляную грудку на место и сделал широкий жест рукой, показывая, должно быть, что я – свободен.

Танк теперь ехал навстречу. Солдаты поскидывали гимнастерки и возились с другим прицепным плугом.

У грузовика остановились еще два танка.

Мне страшно захотелось побриться: моя беспорядочная борода раздражала кожу. Сияло солнце. По небу кружила большая птица. Кружила над полем. Я смотрел на эту птицу и старался обо всем забыть.

Но, как назло, тяжелые многослойные воспоминания опускались передо мной, и не было в этих воспоминаниях ничего хорошего, ничего радостного.

Промелькнуло еще одно поле битвы, виденное мною на Ближнем Востоке. Память навязывала мне сравнения.

На том поле среди десятков убитых мы искали по фотографии одного человека. Я не знаю, зачем палестинцам так нужен был его труп.

И еще я только что заметил, что постоянно в моем сознании, в воспоминаниях я сам фигурирую как часть какого-то «мы». Но ведь не был я никогда добровольно такой частью. Я всегда хотел оставаться единицей.

А над полем уже кружилось несколько больших птиц. И три танка, тужась, резали землю.

«Может быть, они правы», – подумал я и пошел в ту сторону, где, по моим расчетам должно было садиться солнце.

Стало жарко и открыв глаза, я сразу сощурил их, а потом, приложив ладонь козырьком, осмотрелся.

Набережная, проснувшаяся раньше меня, ожившая до мельтешения разноцветных одежд, текла, звучала, смеялась, заглушала примолкшее море.

Что-то изменилось. Вместо спортивных костюмов на многих молодых людях были обычные парусиновые брюки, джинсы, тениски. Может я проснулся в другом сне, в другом городе?!

– Братишка! – донесся до моих ушей знакомый голос и тут же рядом на скамейку опустился Айвен. – А я думаю, куда ты пропал?! Тут такие новости! Либерализация правил поведения!

– В смысле спортивных костюмов?! – спросил я.

– Ага! Так что иди переодевайся! У тебя есть во что?!

– Кажется, нет, – ответил я, припоминая.

– Ну пойдем, я тебе подарю! – Айвен вскочил и буквально осветил меня улыбкой.

Уже в гостиничном номере, разложив свои вещи на кровати, мой сосед, поразмыслив недолго, вручил мне вельветовые брюки и футболку с символикой Московской Олимпиады.

Я переоделся и действительно почувствовал себя несколько свободнее. Дело в том, что спортивная форма как ни крути, все-таки остается формой, чем-то обязательным к ношению, а обычные брюки, пусть они даже на два размера больше и поэтому эатянуты ремнем, освобождают не только тело. Поблагодарив Айвена, я поинтересовался причинами либерализации.

– Это очень просто, – Айвен отвлекся от укладывания своих вещей в сумку. – Сюда собирается генеральный секретарь ООН, а к приездам генеральных секретарей всегда все улучшают, подкрашивают, добавляют демократии… Это не значит, что после его отъезда нас снова не заставят выглядеть спортсменами!

– Не думаю! – Я не разделил опасении Айвена. – Здесь все-таки не совсем обычное место…

С последней моей мыслью Айвен согласился и на этом наш разговор окончился.

Я вновь спускался к морю и чувствовал себя другим человеком. Просто невероятно, сколько ступеней у ощущения свободы! Приехав в этот город, я считал себя самым счастливым человеком, но из-за какой-то мелочи, из-за каких-то брюк и футболки с блеклым рисунком и невразумительной кириллицей, неожиданно понял, что стал я еще счастливее! А ведь для меня уже несколько лет слова СЧАСТЬЕ и СВОБОДА означали одно и то же.

Солнце то пряталось за туманной пленкой полупрозрачных облаков, то выглядывало и наблюдало за тихой и медленной жизнью этого города, который я так хотел назвать своим, или по крайней мере – нашим. Но, будучи реалистом, я понимал, что любой ограниченный срок когда-нибудь истекает и постучит однажды в дверь моей комнаты вежливый портье, зайдет, поздоровается и скажет, что внизу меня ждет машина, а так же все мое военное обмундирование, бережно хранившееся в камере хранения на протяжении всего отпуска.

Вниз проехал джип, перекрашенный из хаки в грязно-голубой цвет. За рулем сидел парень в панамке.

Я позавидовал ему. Мне тоже захотелось прокатиться на таком джипе по набережной. И чтобы слева от меня сидела девушка с черными как смола волосами, а за спиной лаяла ее собачонка.

Дойдя до кафе, в котором я впервые услышал генерала Казмо и увидел первую забавно-симпатичную девушку, прозванную мной «балериной» за свою кокетливо быструю походку, я зашел внутрь и присел за тот же столик лицом к улице. Между мной и улицей была лишь стеклянная стенка. «Кто так хорошо моет стекла?!» – подумал я, удивившись прозрачности стенки и доступности улицы моим глазам.

– Не желаете ли чего-нибудь?! – пропел из-за спины знакомый голосок.

Я мог не оборачиваться – это была она. И тут же я понял, что в тот раз обратил внимание лишь на ее походку, а теперь, как результат, не мог вспомнить ни лица, ни глаз. Я обернулся.

Мягкий овал прелестного личика, зеленые глаза, русые волосы. В музеях такие лица смотрят на людей с древних камей. Это словно знак вечности. Какой ужасной не была бы эпоха, всегда появляются эти зеленые глаза и когда ты в них смотришь – не возникает больше тяжелых раздумий и переживаний об очередной пропасти, вырытой для себя безумным человечеством.

– Может быть кофе и взбитые сливки?! – чуть растерянно предложила она, не дождавшись моего ответа.

– Может… – повторил я, все еще думая о ее глазах.

А потом, спохватившись, чтобы не дать ей так быстро уйти, я продолжил:

– Может… два кофе и сливки для двоих…

– Хорошо, – она кивнула.

Тишина этого кафе дала мне возможность вслушаться в звук ее шагов. Тишина была магической. В ней ощущалась такая скрытая сила, что будь мой стул без спинки, я бы мог спокойно откинуться назад и прильнуть спиной к этой тишине.

Ее шаги опять вошли в мой слух и я, не оборачиваясь, чувствовал ее приближение, пока она не остановилась сбоку от меня, опуская на стол две чашечки кофе и два широких бокала со взбитыми сливками.

Я отодвинул одну чашечку и бокал чуть в сторону. Я хотел, чтобы она присела.

– Вы кого-то ждете?! – спросила «балерина».

Я чуть было не сказал «вас». Это было бы до крайности глупо и банально.

– Да, – ответил я. – Но мне кажется, что мой друг опаздывает. Может быть вы пока посидите со мной. Мне очень одиноко.

Она охотно опустилась на стул.

– В этом городе все себя чувствуют одиноко, – сказала она.

– Пожалуйста, пейте кофе! – предложил я.

– Хорошо, – произнесла она и я заметил, что голос ее изменился, как только она присела за стол. – А когда придет ваш друг, вы закажете официантке еще одну чашечку…

– Да, – согласился я.

«Балерина» улыбнулась. И даже улыбка в этот момент у нее была другая.

– У вас должно быть очень необычное имя?! – обратился я к ней.

Ее взгляд коснулся моих глаз. Сразу показалось, что в кафе стало жарко.

– Нет, – сказала она. – Совсем обычное – Ирина.

– Русское?!

– Нет, – она покачала головой. – Имя не может принадлежать одной нации.

Интересно, а я всегда полагал, что лишь очень умные мужчины и самые красивые женщины являются достоянием всего человечества, а не какой-либо нации. Может действительно красивые имена тоже входят в этот список.

– Вы можете со мной не соглашаться! – произнесла Ирина.

– Нет, я очень хочу согласиться с вами, – я смотрел ей в лицо и привыкал к ее взгляду.

Взгляд зеленых глаз в какие-то моменты становился очень твердым и сильным, выдержать его было нелегко, особенно если в нем не светились искорки улыбки.

Мы разговаривали. Моя рука время от времени машинально двигала по поверхности столика пустую кофейную чашечку на блюдце. Ее пальцы иногда дотрагивались до ножки широкого бокала, тоже пустого, со следами съеденных взбитых сливок и без следов губной помады. Почему я обратил на это внимание?! Наверно мое детство в Америке видело в разных бистро и кафе множество чашечек и стаканов с этими красными отпечатками женщин и это всегда заставляло меня с опаской и настороженностью относиться к слабому полу. В тот момент я поймал себя на радостном чувстве облегчения оттого, что Ирина не оставляла красный след на краешке бокала. Не все можно объяснить, особенно, если оно связано с детством и тогдашним восприятием красочного мира, который имеет привычку становиться тусклее с прожитыми смотрящим человеком годами.

– Я чувствовала, что мы больше с ним не увидимся, – рассказывала Ирина историю своей жизни. – Хотя он так обещал вернуться… Он наверняка делал все, что мог, но я почти уверена, что среди живых его больше нет…

Я, кажется, даже не заметил, как наша беседа стала настолько доверительной и искренней. Теперь я знал об Ирине много крат больше, чем она знала обо мне. Вероятно потому, чго она долго молчала и никто не предлагал ей возможность выговориться. Ее пребывание в городе не было случайным. Сюда она приехала вслед за своим героем и те двадцать дней, которые они провели вместе, стоили, по ее рассказам, двух жизней, прожитых врозь. Но потом он возвратился в свою армию, пообещав как можно скорее вернуться в город. Ирина осталась его ждать, добровольно взяв на себя этот труд в кафе. Потом она слышала, что армия, в которой служил ее Кристоф, попала в окружение и многие погибли. И то, что уже несколько месяцев в город не прибывали на отдых герои из этой армии, подтверждало наихудшие опасения. Я не почувствовал по ее рассказу, что она до сих пор ждет Кристофа. Но, поняв, как сильно она ждала его, я позавидовал парню, несмотря на то, что его, может быть, уже не носит земля на своих просторах.

– Я сварю еще кофе, – поднявшись, сказала она и уже совсем другой, свободной походкой пошла в глубь пустынного кафе.

Я сидел за столиком, пытаясь понять, почему человек так быстро может изменить в себе почти все: и голос, и взгляд, и походку. Должно быть, та походка, за которую я прозвал девушку из кафе «балериной», принадлежала официантке, а, присев за мой столик, девушка сразу стала Ириной и, как я потом узнал, Ирина говорила другим голосом и другими интонациями, она была другим человеком, человеком, который, наверно, понравился мне даже больше «балерины», но если думая о «балерине», я не становился задумчивым и серьезным – во мне возникала легкость свободной жизни и с этой легкостью я хотел увлечь в свободное паренье над этим миром чувств и ощущений симпатичную легконравную девчушку, то уже думая о Ирине, я понимал, насколько я тяжелее воздуха и слабее ветров, которые могли бы подчиниться ее зеленоглазому взгляду.

– Ну вот, – она поставила чашечки на стол и присела. – А твой друг так и не пришел?!

Она сказала «твой»! Это меня больше, чем поразило. Но с другой стороны я знал теперь о ее жизни столько, сколько может знать о ней лишь человек, с которым она давно на «ты». И это тоже надо принять спокойно. Здесь неуместны ни американская эмоциональность, ни северная сдержанность, ни восточная слащавая улыбчивость, за которой, как позади восточных базаров, кроется лишь сыпучий песок.

– Может он или я что-то перепутал?! – допустил я, не желая признаться в том, что упоминание друга было простым детским обманом.

И вдруг в кафе вошел Вацлав. Увидев нас, он прямиком направился к столику.

Ирина вспорхнула со стула и застыла.

– Кофе и что-нибудь еще! – заказал, садясь на только что освобожденный стул, мой друг.

Ирина кивнула и легко той самой балетной походкой удалилась.

Я смотрел на Вацлава и едва сдерживал себя от того, чтобы не сказать ему какую-нибудь глупость. До чего все-таки хорошо уметь себя хотя бы иногда сдерживать.

– Привет, старина! – радостно воскликнул Вацлав, уставившись мне в глаза. – Ты, кажется, в полете?!

Я кивнул.

По улице за стенкой кафе прошли люди и это их движение как бы разбудило меня, возвратило на землю.

В кафе зашла троица мужчин, срели них был портье моего отеля. Он приветливо кивнул мне. Уселись они в противоположном углу зала.

«Балерина» принесла Вацлаву кофе с пирожным и упорхнула туда, к новым посетителям.

– Ты чего погрустнел? – спросил Вацлав удивленно.

Я посмотрел на него, по-дружески улыбаясь. Все-таки он неплохой парень. Простой и незлобивый, желающий всем добра. Что он спросил меня? А, он спросил: «Ты погрустнел?!»

Я кивнул.

Он посмотрел на меня немного озадаченно. Вероятно, я опоздал с кивком. Ладно.

В кафе мы просидели еще с полчаса. За это время посетителей прибавилось. Балерина порхала между столиками. Она была уже совершенно непохожа на ту Ирину, с которой я познакомился. Один раз за это время она подошла и к нам, но мы больше ничего не заказывали, а вскоре после этого вышли на улицу и пошли вверх, туда, где, как я узнал, находилось старинное мусульманское кладбище. Чтобы добраться до него следовало подняться на самую вершину одного предгория, но погода сопутствовала нам – безоблачное небо успокаивало глаза, а солнце грело размеренно, не стараясь выжечь траву или ослепить всех, глядящих вверх.

Уже покидая верхнюю часть города, я обратил внимание на двухэтажный особняк с широкой террасой, с которой, должно быть, можно было видеть все, что происходит на море, на набережной или в городе. На террасе по углам стояли деревянные кадки с невысокими пальмами, а по середине за ярко-красным столом сидел мужчина в халате. Он сидел спиной к нам и что-то писал.

– Похоже, что здесь есть и постоянные жители! – сказал я.

– Есть, – кивнул Вацлав. – Я бы и сам здесь поселился…

Эта мысль приходила и ко мне. Приходила не раз, и я думаю, что каждый нормальный парень, из тех, кто здесь в отпуске, если только он не круглый патриот какой-нибудь армии, пускай хотя бы раз, но задумывался об этом.

– Ты только не говори никому, – Вацлав перешел на таинственный полушепот, – но здесь есть ребята, которые серьезно об этом думают…

Вот это уже было новостью.

– И как же они об этом думают?! – поинтересовался я.

– Если тебе это действительно интересно, – запоминай дорогу на мусульманское кладбище. Завтра к семи вечера придешь туда и все узнаешь.

Дальше мы шли молча по узкой извилистой тропинке, которой, казалось, было уже столько лет, сколько лет существовал этот город. Вацлав шел впереди, время от времени оборачиваясь и заботливо произнося «Здесь осторожнее!» или «Не споткнись!».

Как ни странно, но в это время я не думал о будущей встрече желающих остаться в городе навсегда. Гораздо больше занимала меня мысль о живших здесь в давние времена мусульманах, и даже не о них самих, а о том, как им удавалось перенести покойника из города на кладбипе по этой совершенно непредсказуемой тропинке. Пожалуй такая похоронная процессия могла бы достичь цели только в том случае, если бы сам покойник глядел под ноги несущим гроб, предупреждая их о каждом последующем шаге.

Мои размышления внезапно прервал Вацлав.

– Пришли! – сказал он и только тогда я оторвал свой взгляд от тропинки и заметил, что мы на самом деле достигли вершины этого предгорья.

Перед нами на довольно небольшом пространстве из земли поднимались позеленевшие камни. На ближайшем таком камне я разобрал арабскую вязь. Этот камень полулежал, едва отрываясь своей верхушкой от бедной, слегка покрытой слабосильными травинками поверхности земли.

Я подошел к другому могильному камню. Наклонился.

Разглядел глубоко врезанный в камень орнамент.

– Ты лучше вниз посмотри! – сказал мне Вацлав.

Я обернулся.

Сделал глубокий вдох – и ощущение необъяснимой гордости заполнило меня. Я стоял над морем, над городом, над всеми, кто бродил сейчас по улицам или же сидел по своим номерам. Я стоял и с высоты мертвых строителей этого города смотрел вниз, на жизнь, временной частицей которой я сам был.

А внизу, на песчаном пляже, загорали люди. Кто-то купался, кто-то плавал на доске с парусом, но ветер был слабый и этот кто-то то и дело соскальзывал в воду, а потом снова и снова вскарабкивался на доску. Жизнь мирного города была без сомнения райской.

Жизнь мирного города звала вниз и возникшая внезапно боязнь потери, боязнь того, что выйдя из города, я никогда не смогу в него вернуться, чуть ли не заставила меня раскинуть руки и, закрыв глаза, прыгнуть вниз. Господи, я даже не думал, что за эти несколько дней я научусь так дорожить миром, я смогу так оттаять, что в случае приближений новых военных холодов, замораживающих все человеческие чувства, скорее всего предпочту обычную смерть холодному металлу разрушения.

– Я однажды побывал в похожем месте, – произнес Вацлав и в голосе его прозвучала грусть, тоска по прошлому. – Мы с родителями ездили тогда в Крым, туда, где долго жил Адам Мицкевич. И вот, потратив часа два или три, мы поднялись на вершину Ай-Петри. И я, помню, не хотел спускаться вниз. Я думал: ну как же так, ведь я с таким трудом поднялся на эту высоту и теперь – вниз?! Мой отец торопился, он хотел успеть забежать в винный погребок прежде, чем тот закроется, а мать меня понимала. Она отправила отца вниз одного и осталась еще на час со мной на этой вершине, и я был ей очень благодарен. Ты понимаешь, я был, кроме всего прочего, разочарован в отце, я не мог понять, почему он так спешил вниз, но потом, уже годы спустя, когда он окончательно спился, не то, чтобы ко мне пришло прозрение, но я просто понял, что людей можно различать по направлению их стремлений. Мой отец всегда стремился вниз, и даже, когда уже не поднимался с постели, он говорил мне: «Не сердись на меня, мне не надо было иметь семью, ведь всю жизнь я ожидал смерти и поэтому спешил выпить, чтобы можно было подумать о чем-нибудь другом или помечтать». Он сказал тогда, что мечтать так и не научился. А мать была терпеливой женщиной. Она дождалась, пока я проголодался и пошли вниз мы только после того, как этого захотел я. Мне было стыдно и всю дорогу с горы я промолчал…

Слушая Вацлава, я пытался вспомнить что-нибудь из своего детства, но увы, город, отвлекавший мой взгляд, отвлекал и мои мысли, и я хотел идти вниз совсем не из-за того, что проголодался, и не из-за желания выпить, я просто хотел вернуться назад и успокоиться, обнаружив, что город меня снова принял и он нисколько не обижен на меня за то, что я ненадолго покидал его. Не знаю, может это мое желание заставило Вацлава прийти к выводу, что я – человек, стремящийся вниз?! Не знаю…

Но, вопреки моему желанию, спускались мы медленно. Тропа не позволяла спешить. Мы ее видели только на два шага вперед, потом она уходила то вправо, то влево, то ныряла под какой-нибудь нависающий над городом камень, и мы послушно следовали за ней.

Вскоре я снова увидел тот двухэтажный особняк с широкой террасой. Красный пластмассовый стол был сдвинут к одной из кадок с пальмой, а в центре террасы теперь стоял шезлонг и в нем загорала девушка. Я чуть не покатился вниз из-за этой девушки. Хорошо, что Вацлав, заметив, что я «пытаюсь» сойти с тропы, вовремя ухватил меня за руку. В шезлонге загорала девушка с черными как смоль волосами. Рядом, свернувшись в кружочек, лежала ее рыжая собачка. Девушка была обнаженной, но воздух над террасой, как и над всем городом, плавился из-за солнца и мешал ее рассмотреть.

– Здесь осторожнее! – ворвался в мой слух обеспокоенный голос Вацлава. – Ты что, хочешь, чтобы я один вниз вернулся?!

Я с трудом оторвал взгляд от террасы красивого особняка.

Силы воли мне хватило, чтобы, глядя только себе под ноги, дойти до истока первой верхней улочки, упиравшейся своими булыжниками в монолит гладкой скалы. Как только мы ступили на нее, я все-таки снова обернулся на тот особняк, но террасы уже не увидел. Над крышей какого-то другого дома едва возвышалась одна из пальмочек, а за ней – занавешенные окна верхнего этажа.

В городе было невыносимо жарко.

– Хочу мороженого! – твердо, словно требуя хлеба, произнес мой друг.

А я посмотрел вверх, туда, откуда мы спустились. Древнее кладбище разглядеть отсюда было невозможно. Обычная вершина обычного предгорья. Трудно было бы даже представить себе, что там есть небольшая пологая площадка, и что на ней растет какая-никакая трава. И стоят, полустоят, полулежат и просто опрокинуты навзничь надгробные камни со словами, которые древнее доброй половины нынешних великих государств.

– Пойдем к твоей подружке в кафе! – скомандовал Вацлав.

Первые шаги я сделал, все еще глядя вверх. И наткнулся на Вацлава, который посмотрел на меня, довольно странно прищурившись.

– Высокогорная болезнь?! – иронично спросил он. – Или так понравилась собачка загоравшей на террасе хозяйки?!

Я пожал плечами.

В кафе было много людей, но Ирины не было. Вместо нее разносила кофе уже знакомая мне безразличная дама лет тридцати. Мы с Вацлавом переглянулись и молча вышли на улицу. Потопали вниз, к набережной.

Прошли мимо небольшой спортивной площадки, на которой герои армий Ирака и Ирана играли в волейбол. Я позавидовал им: они, казалось, вообще никогда ни о чем не думают и не беспокоятся. Мне бы такого Аллаха!

– Эй!!! – прокричал нам в спину кто-то.

Я оглянулся первым и увидел машущего рукой со спортивной площадки Айвена. Как это я только не заметил его среди арабов?!

– Вы где пропадаете?! – спрашивал он, а остальные игроки терпеливо ждали, опустив мяч на землю.

Вацлав показал рукой на горы.

Айвен понимающе кивнул и прокричал: «До завтра!»

На следующий день, когда спала полуденная жара, я карабкался в одиночку по уже знакомой тропинке. На ходу я задумывался о том, что влекло меня вверх: желание узнать о возможной пожизненной свободе, связанной с превращением в жителя этого города? Желание ли снова смотреть вниз и набирать полные легкие охлажденного и богато сдобренного кислородом горного воздуха? Или же желание остановиться на полпути, чтобы оглянуться на террасу красивого особняка, возвышающегося над городом, над морем и, как казалось, даже надо мной. Это может показаться смешным, но я словно ощущал внутри себя присутствие вымуштрованного солдата, для которого именно в этом доме располагался штаб и который постоянно находился в ожидании приказа, в страстном ожидании приказа. И не поступи этот приказ – солдат потеряет себя, почувствует себя ненужным и растворится; я не знаю как растворится, в воздухе ли, в море, но я предчувствую, что с ним случится что-то ужасное, что-то изымающее его из этой жизни и превращающее его в пустоту. И было мне стыдно и за себя, и за этого солдата, вдруг проснувшегося во мне, в человеке, настоящее воинское звание которого – дезертир, а любимый флаг – белый. Было стыдно, но этот стыд не давил на совесть, не заставлял замедлить шаг и я сам удивился той легкости, с которой я пробирался вверх по извилистой своенравной тропе. Вот уже появилась терраса, но за красным столом, стоящим посередине, опять спиной ко мне сидит мужчина и что-то пишет. Кто он? Кто она, та, которой сейчас здесь нет? Где она?! Наверно, неспеша идет вдоль набережной со своей собачкой. Боже мой, какая классика! Дама с собачкой! Лик вечности, миндальные глаза, тонкие черты балерины прошлого века! Что за наваждение: я никогда не любил балет, но здесь, словно больше не с чем сравнивать походки и лица. Легкость, грация, Греция… и балет… Будь проклят этот человек, пишущий что-то, сидящий ко мне спиной! Я никогда не видел его лица, да и не хочу. Он мне не нужен, он мне больше чем не нужен. Я боюсь, что именно он окажется препятствием даже для воображаемого мною знакомства с девушкой, которая умеет так быстро и легко растворяться в перламутровом горячем воздухе этого города. Я не желаю этому человеку добра. И тут же сам на себя злюсь за это глупое чувство, за эту первобытную ревность, на которую я ни права, ни ума не имею. Господи, я закрою глаза, а ты выведи меня наверх, к древнему кладбищу, где у меня возникнет воистину нормальный выбор: смотреть вниз или слушать тех, кто придет туда.

Я не закрыл глаза. Потому, что не почувствовал руки господа. Я сам смотрел себе под ноги и так поднимался, пока не остановился, увидев перед собой надгробия в страдальческих позах.

На старинном мусульманском кладбище пока никого нет. Здесь тихо и только звонко жужжат цикады, звонко, но не громко. Они словно стараются украсить тишину. Медленный ветер, поднимаясь от моря, несет с собой солоноватый привкус. Я дышу этим ветром и вот уже приятная соленость ощущается на языке. Солнце сегодня добрее обычного. Может быть потому, что время склоняется к вечеру и инерция солнечной энергии уже слаба, а лучи охлаждены медленным ветром, несущим распыленное в воздухе море.

Как, должно быть, дико для этих камней чувствовать, если они могут, присутствие человека в мешковатой футболке, на которой изображены пять колец и что-то написано. Как, должно быть, удручающе для них, посланцев вечности, несущих на себе арабские «вязанные» слова, видеть здесь меня, живого, несущего на себе «кириллицу» чуждой страны, кириллицу, не имеющую здесь никакого значения и смысла. Я готов извиниться перед ними за то, что я здесь, за то, что я живой и еще не стал таким вот камнем, которому перейдет в наследство мое имя, чтобы понес он это имя через века, в иллюзорную «вечную память» незнакомым и не нуждающимся в памяти обо мне потомкам. Я готов извиниться, я даже готов стать на колени, но этот жест уже более относится к городу. Это перед ним я готов стать на колени и поблагодарить его за все, что он сделал для меня, и попросить его не прогонять меня, оставить меня здесь навечно, и даже пообещать ему, что никогда более не покину я его пределов, и даже на эту гору больше не заберусь, и, плавая в море, буду держаться, пусть ногами, но за берег, за дно, чтобы не смогли никакие подводные течения увлечь меня от этого города, от набережной, от известняковых стенок домиков, чтобы не смогли они избавить город от меня, а меня от жизни.

Но возникают в цикадной тишине шаги карабкающегося вверх по тропе человека и с этими шагами вторгается в атмосферу кладбища что-то чужое и нет больше у меня желания ни извиняться, ни становиться на колени. Я смотрю на краешек, из-за которого вот-вот поднимется чье-то лицо, я жду с нетерпением и нетерпение мое не может не быть вознаграждено.

Над краешком горы поднимается пилотка цвета хаки, а вслед за ней лицо: голубые глаза, русые волосы, толстые губы.

– Здравствуй! – говорит мне Айвен и я киваю ему в ответ.

– Еще никого нет?! – удивленно он смотрит по сторонам и я отрицательно мотаю головой в подтверждение его слов.

– Ты давно здесь? – спрашивает он, возвратив свой взгляд на меня.

– Да, – говорю я и чувствую кожей, как ослабевает солнечное тепло, лившееся сверху.

– Ну ничего! – произносит серьезным тоном Айвен. – Сейчас придут.

Я молча соглашаюсь.

– А я рад, что ты с нами! – вдруг улыбается он.

Потом подходит к другому краю и с высоты вершины этого предгорья смотрит вниз на город. Его профиль становится гордым и словно просится на медаль. Интересно, у всех ли смотрящих вниз с высоты возникает это ощущение своего превосходства, блаженства и предвкушения величественного полета, которому никогда не дано состояться. Точно так же стоял и я недавно на этом же месте, над этим же городом.

Они пришли чуть позже, дав Айвену гордо постоять на краю еще минут пятнадцать. Среди пришедших был Вацлав и еще человек пять, незнакомых мне. Вид у них был бравый. Один, так же как и Айвен своей пилоткой, демонстративно нарушал правила поведения в городе маленькой бронзовой медалью, прицепленной к полосатому летнему пиджаку.

Разговор шел решительный и я понял, что события, о которых говорили собравшиеся, очень скоро станут явью.

– И только один вопрос остается нерешенным! – уже к концу разговора произнес Айвен.

Встретив вопросительные взгляды, он сглотнул слюну и сказал:

– Нам нужен вождь. Вождь, которому все мы смогли бы доверить вести нас к выбранной цели…

Прошла минута задумчивого молчания, потом вторая, третья…

Не дождавшись ответа, Айвен предложил:

– Я думаю, генерал Казмо нас устроил бы в этой роли?!

Вацлав кивнул, остальные – вслед за ним. И я тоже.

– Я надеюсь, что это будет бескровная революция?! – произнес один из парней, коренастый, одетый в парусиновый костюм голубого цвета.

– Я тоже надеюсь, – вздохнул Айвен, но в словах его не прозвучала уверенность.

– Господь нам поможет… – негромко сказал Вацлав.

– Я сам поговорю с генералом! – пообещал Айвен. – Но сначала нам следует обсудить будущее вольного города.

– Надо посмотреть по каким принципам живет Западный Берлин, – предложил я.

Со мной согласились, но неожиданно выяснилось, что немцев среди нас нет и, следовательно, выяснить эти принципы оказалось делом невозможным.

– Тогда мы сами должны все выработать. Итак, предлагаю всем, вас хочет войти в будущее правительство, остаться еще на пару часов здесь. Остальные могут вернуться в город.

Было очевидно, что в город возвращаться пока никто не спешил. Я смотрел на это будущее правительство и ни о чем не думал. Я просто разглядывал лица, руки, жесты, глаза. Никогда мне еще до этого не представлялась возможность быть так близко к правительству, пусть не к нынешнему, но уж точно к будущему. Но вот пришедшее откуда-то снизу беспокойство заставило задуматься и я, отойдя от правительства на несколько шагов, почувствовал себя свободнее. Я понял, что не хочу быть ни министром, ни политическим деятелем. Мне нравится просто быть, жить в городе, рядом с этими ребятами. И, конечно, полностью одобряя их цели, я сделаю все, что в моих силах, чтобы город стал вольным, а я стал его свободным гражданином. Я, наверно, даже не буду против взять в руки оружие, чтобы эта цель осуществилась, взять ненадолго, но с осознанием своей частицы ответственности за будущее.

Оставив будущее правительство наверху, я спускался в город. Идти было легко. Я, казалось, уже знал на память все коварные повороты тропинки, и знал небольшой выступ, с которого можно было взглянуть на террасу красивого особняка. Именно с этого выступа я и посмотрел туда. Но терраса была пуста. Видно было, как ветерок шевелит широкими листьями расставленных по краям террасы пальм.

Южный вечер, освобожденный солнцем, ушедшим за вершину горы, вступал в свои права. И хоть солнце напоследок еще освещало морской горизонт, но чайки уже молчали, неспеша прогуливаясь по берегу вдоль спокойно дышащей воды. Штиль, наступивший внезапно, создавал такое ощущение уюта, какое возможно лишь на холстах художников европейского ренесанса.

Спускаясь к морю, я встретил Ирину и предложил ей прогуляться.

Она охотно согласилась, взяла меня под руку и мы пошли к набережной.

Южные сумерки зажгли лампы на красивых литых столбах и набережная вознеслась над темною водою моря.

Говорить не хотелось. Не то, чтобы не хотелось говорить именно с Ириной, но просто звуки города, его дыхание были настолько тихими…

Но Ирина заговорила первой.

– Ты знаешь, там, на горе, сегодня решается наше будущее, – сказала она доверительно.

«Наше будущее?!» – повторил я в мыслях вслед за ней. Я снова был удивлен тем, как легко она произнесла «наше». Но, впрочем, может она имела в виду совсем не то, о чем я подумал. Может «наше» – это будущее жителей этого города?! Да ведь действительно, как кто-то на горе может решать мое и ее будущее?!

На небе проклюнулись первые яркие звезды.

Откуда-то сверху донеслась музыка. Захлебывающийся ударник. Где-то там, недалеко от гостиницы, работала дискотека.

– Герои любят танцевать, – подумал я.

– А что ты будешь делать, если все получится и ты станешь постоянным жителем? – спросила Ирина.

– Буду жить… – улыбнулся я.

– Да, но что ты будешь делать?

– Кем я буду работать?

– Да.

– У меня нет профессии, – признался я. – Но, конечно, научусь чему-нибудь. Начну, может быть, с официанта или дворника, а там…

– Ну, это хорошо, что ты готов к худшему… – произнесла она.

– Это худшее?! – я не поверил своим ушам.

– А ты что, сомневаешься в нашей победе?!

По своему опыту я знал, как опасно сомневаться в «наших победах».

– Нет, не сомневаюсь! – уверил я Ирину.

И мы снова замолчали, слушая собственные шаги, и далекое диско, и шаги людей, проходящих мимо.

Тот вечер окончился в моем гостиничном номере, куда мы с Ириной пришли около полуночи.

Поднимаясь вверх, я думал: «лишь бы Айвена не оказалось в номере!»

И действительно, его не было.

– Зайди ко мне завтра, я дам тебе ширмочку! – сказала Ирина, присев на мою кровать. – И выключи свет!

Во вновь наступившей темноте я обнял ее, я прижался к ней что было сил. Я не хотел ее отпускать.

– У нас пыльные одежды, – прошептала она. – В городе было очень жарко.

Я ослабил объятия и Ирина стащила с меня мою смешную футболку.

Мы не спали всю ночь. Айвен так и не пришел.

Я каждый час вспоминал ее слова о «нашем будущем» и уже позволял себе придумывать более приятные для меня значения этого словосочетания.

– Как ты думаешь, он жив?! – посреди ночи, после долгого молчания вдруг спросила она.

Я подумал о нем.

Я хотел бы, чтобы он оказался жив. Но тогда «наше будущее» снова меняло смысл. Я хотел бы ее утешить, но тогда она еще больше будет думать о нем. А ведь я не знал, что она все еще думает о нем. А может, она была права и он уже давно числится в списках погибших или пропавших без вести. Но если я скажу ей: «думаю, что он мертв», это только укрепит ее память…

– Не знаю… – прошептал я.

Утром, уже после рассвета, я заснул, а когда проснулся – Ирины не было. На своей кровати, лежа одетым поверх одеяла, храпел Айвен.

Я встал, стараясь не разбудить его. Оделся и уже подходил к двери.

– Подожди! – окликнул меня сонный голос соседа.

Я оглянулся.

Опухший от недосыпа Айвен присел на своей кровати, протер глаза. Потом снова глянул на меня.

– Ты знаешь, мы всю ночь проторчали там, – и он повел подбородком вверх. – Оказалось, это не так просто – организовать правительство… Но самое сложное позади. Завтра будет готов герб – один венгр, Тиберий, он был вчера там, умеет немного рисовать… А тебя я хотел попросить о… Ты в музыке разбираешься?!

– Ну, вобщем, на флейте играю и на фортепиано немного. В детстве учили…

– Значит, я не ошибся. Попробуй написать гимн. Такой, чтоб всем понравился… ВСЕМ, понимаешь, и русским, и палестинцам, и израильтянам…

– Ну?! – промычал я, пытаясь понять, как же это возможно сделать гимн, который объединит ВСЕХ этих героев.

Айвен вздохнул, пристально посмотрел на меня.

– Что, непонятно?! – спросил он.

– Что-нибудь космополитическое?!

– Я же тебе об этом и говорю!

Я действительно, хоть и был на ногах, еще спал, а мозг мой – тем более.

– Хорошо, – пообещал я, наконец поняв, чего от меня хочет Айвен.

– Ну пока! – выдохнул он удовлетворенно и снова рухнул на кровать – видно здорово утомился, решая проблемы будущего.

Я вышел на улицу.

– До чего интересны эти русские! – думал я, шлепая по булыжнику мостовой мимо низеньких домиков. – Такая нация мэнэджеров, почему мир еще не подумал о том, как бы более мирно использовать их талант?!

А солнце опять светило, нагревая город.

Навстречу мне прошли несколько героев из арабских армий. Они несли какие-то коробки, довольно тяжелые. Но лица их светились счастьем. Может и они готовились к превращению в постоянных жителей этого города. Как бы там ни было, но мне показалось, что один из них даже кивнул мне, улыбнувшись сладко, во все зубы. Такого со мной еще не бывало. Ведь я не был знаком с ними, а сами они всегда держались особняком, отдельно от европейцев. Из всех европейцев только Айвен нашел с ними общий язык. Может, это был русский язык? Не знаю…

Подойдя к кафе, в котором работала Ирина, я решил не заходить туда. Хотелось побыть одному, подумать о гимне – все-таки задание довольно ответственное, кто знает, может это будет гимн на века! Я направился по узкой улочке в незнакомую мне часть города. Вацлав говорил, что если минут сорок идти в ту сторону, то можно выйти к заброшенному ботаническому саду, где до сих пор растут редкие растения и деревья. Мне сейчас хотелось очутиться в каком-нибудь заброшенном месте, в саду или просто среди средневековых руин. В таких местах всегда плодотворно думается и никто не отвлекает.

Прошел мимо маленького магазинчика. Двери его были открыты и из проема доносилась классическая музыка.

– Нет, – подумал я машинально. – Такая музыка для гимна не годится!

Через полчаса узенькая улочка перешла в грунтовку, а по бокам неровною аллеею росли магнолии и кипарисы.

Я беспрерывно думал о гимне, но ни мелодии, ни подходящих слов в моем воображении не возникало и это начинало меня беспокоить: а не зря ли я согласился попробовать вообще?!

Перебирая в мыслях значительные гордые слова, достойные лечь в первую строку «государственной песни», я все больше огорчался, но вдруг кто-то окликнул меня из-под раскидистого фигового дерева, стоявшего в неровной шеренге магнолий и кипарисов – явно не на своем месте, как если бы полковник стоял в шеренге после сержанта.

Остановившись, я пригнул голову, заглядывая под дерево.

Мне улыбался генерал Казмо, сидевший на квадратной подстилке. Рядом с ним стояла бутылка вина. За ней – несколько плодов этого самого фигового дерева.

Я поздоровался.

– Иди выпей! – сказал мне он командирским голосом, и я подошел и присел рядом.

Налив вина в свой стакан, он протянул его мне. Я глотнул.

Сладко-кислое виноградное вино охладило горло и отвлекло меня от поиска значительных слов.

– Куда идешь? – спросил генерал.

Я пожал плечами.

– Гуляю…

– А почему один?!

– Да думаю… о… важном… – как-то вяло произнес я, не желая рассказывать генералу о том, что, возможно, еще было для него тайной.

– И я думаю о важном, – вздохнув, сказал он. – Давай еще выпьем!

Мы выпили еще по полстакана.

– Предложили мне президентом стать… – развел руками старик Казмо.

– Соглашайтесь! – посоветовал ему я. – Хорошее предложение…

Он сощурил глаза, глядя на меня и думая, наверно, что я шучу или ехидничаю.

– Да-да, соглашайтесь! – закивал я еще раз. – Мне вот предложили гимн написать – и я согласился…

– Гимн?! – лицо генерала приняло серьезное выражение. – Ну и как идет работа над гимном?

– Никак, – признался я. – Ни мелодии нет, ни даже первых слов.

– Возьми для начала мелодию какого-нибудь военного марша и попробуй под нее найти слова, а потом, когда слова уже готовы, замедли ритм, вот тебе и гимн будет! – со знанием дела посоветовал генерал.

– А слова какие должны быть?

– Ну такие… – генерал сжал кулак, подняв его над бутылкой. – Жесткие слова, цепкие, мобилизующие и в меру воинственные… Вот так я думаю!

Я, к его сожалению, думал иначе. По-моему, в мире уже написано излишне много воинственных, мобилизующих и не в меру цепких гимнов. Мне хотелось чего-нибудь другого. Я подумал даже, что во многом именно слова гимна определяют мораль и ценности государства, именно слова гимна показывают, что является главным для народа и страны. Гимны, которые мне приходилось слышать, ну там типа: «славься отечество наше свободное» или «еще Польска не сгинела» обманывали и продолжают обманывать граждан стран-певиц этих гимнов. И отечество оказывается давно не свободным, и Польска, как вдруг понимает кто-нибудь, давно уже «сгинела». Нет, надо было искать что-то совершенно другое, что-то более человеческое и менее государственное, но как это найти? Как написать главную песнь государства, которая, исполняясь, не напрягала бы мускулы своих граждан для будущей обязательно кровавой защиты отечества от кого-угодно, думающего посягнуть на святость границ?!

– А что, если вот так… – заговорил вдруг после паузы генерал – он в это время, должно быть, тоже думал, тоже подыскивал нужные слова. «Гордись народ свободный великою страной…» и так дальше?..

Я скривил губы. Где же здесь великая страна?!

– Не нравится?! – сразу же отреагировал генерал и тоже скривил губы уже в мою сторону.

– Очень похоже на остальные существующие гимны, – ответил я.

– А-а-а, – протянул генерал и снова задумался.

Понимая, что мыслительный процесс генерала вряд ли мне поможет, а скорее всего приведет к тому, что мы рассоримся, я предложил старому вояке выпить еще по полстакана его виноградного вина. Он живо согласился и печать думы мгновенно сошла с его лица.

– Так стать президентом или нет?! – выпив вино, спросил он.

– А почему нет?! – удивился я. – Вы когда-нибудь были президентом?

– Нет! – отрезал он.

– Так надо же когда-нибудь попробовать?! Не каждому улыбается такая удача!

Он опять напряженно глянул на меня, но не найдя в моей мимике признаков ехидства, вернул свой взгляд на бутылку.

– Я же человек военный… как командовать знаю, а как управлять…

– Зря беспокоитесь, – перебил его я. – Президент – это лицо государства. Он, обычно, ничего не делает. Только подписывает указы, ездит с официальными визитами. А делают все министры, премьер-министры и прочие деятели, так что вам нечего бояться…

– Бояться?! – гневно сверкнул глазами генерал и я тут же понял свою ошибку. – Я никогда ничего не боялся! Те, кто боялся, давно уже лежат в братских могилах!!! И здесь я говорю с вами не потому, что мне совет нужен, а потому, что скучно тут!

– Извините, генерал! – попросил я прощения. – Не то слово употребил. Конечно, это слово не подходит…

– Ну ладно, – генерал был как всегда быстро отходчив. – Так думаешь, мне стоит попробовать?!

– Да.

– Наверно, ты прав. Президент Казмо… Ничего, хорошо звучит.

Я поддакнул кивком головы.

– А можно называться еще – президент генерал Казмо?! – предположил он, вслушиваясь в произносимые им самим слова.

Я не согласился.

– Не стоит, генерал.

– Почему это?!

– Президент – это гражданский генерал или даже маршал, поэтому если вы себя так называете, получается «генерал-генерал Казмо» или «маршал-генерал Казмо». Что-то вроде звания Ким Ир Сена выходит: «дорогой папа-маршал Ким Ир Сен»…

– Да?! – переспросил старик. – Тогда пусть будет просто президент…

Интересно, что когда генерал соглашался со мной – мне это было чрезвычайно приятно. Не знаю, возникло ли это из-за моей долгой бытности рядовым или же попросту от моего уважения к Казмо.

– А не плохо было бы стать президентом в двух странах одновременно! – мечтательно произнес генерал. – Этого ведь, пожалуй, еще не было в истории!

– Кажется, не было… – сказал я.

Взгляд генерала ушел куда-то высоко, туда, где видел он себя президентом двух, а то и трех государств. Воспринимая Казмо совершенно серьезно, я то и дело ловил себя на мысли, что этот человек, в принципе, доверчив как ребенок. Так, может, он и добр, как ребенок, и ласков по отношению к миру?! Во всяком случае, зла он в городе никому не причинял. Но это было и естественным – в городе мира никто никому не причинял зла, это исходило из пяти правил поведения. И хотя он имел права нарушать все эти правила, то, что он нарушал их, тоже не причиняло никому зла. Да и нарушения эти казались дозволением ребенку шалить, словно люди, писавшие правила, настолько были уверены в генерале, насколько может быть уверен только заботливый артиллерист в исправности своей пушки!

– Да-а-а… – наконец выдохнул он и возвратил взгляд на землю, на недопитую бутылку вина.

Я налил еще полстакана и протянул генералу.

– Ну давай, за президента! – и он осушил стакан.

Потом выпил я. Тоже «за президента».

– Хороший ты парень, – генерал улыбнулся мне в глаза. – Но, скажу тебе честно, этот русский мне нравится больше… Он – настоящий боец, а ты ведешь себя, как дипломатишка, соглашатель… Но в моей стране дипломатишки тоже нужны…

Последние слова генерала меня почти обидели, но, подумав о них, прежде чем обидеться, я пришел к выводу, что генерал прав. И не так уж плохо считаться «дипломатишкой» после того, как годы потратил беспросветно по-рядовому, то в грязи, то в боях, то в дезертирствах, хотя последнее всегда поднимало мой бойцовский дух, которого, если быть абсолютно честным, в иных ситуациях я был полностью лишен.

Генерал снова посмотрел на, к тому времени, полностью опустевшую бутылку и сказал мне: «Все, можешь идти!»

И я пошел, пошел дальше по этой загородней аллее в сторону заброшенного ботанического сада. Я даже не попрощался с генералом, но думаю, что он не обиделся. Он не нуждался в каких-то там мямливых «до свидания» или «пока». Он был ГЕНЕРАЛОМ до последнего седого волоска, торчащего из ноздри, до кончика шнурка его громоздких походных ботинок. Ему было бы приятнее, если б я лихо развернулся кругом, щелкнул каблуками и зашагал прочь, чего я не сделал, подчиняясь вышеупомянутым правилам поведения, да и если б не было этих правил, все равно бы не сделал, уже по другим собственным соображениям.

Теперь по дороге меня одолевали другие сомнения. Какой гимн может быть у государства, возглавляемого генералом… или тогда уже президентом Казмо. Если гимн будет отвечать характеру президента – то это будет уже не гимн, а военно-полевой марш. Поэтому я старался больше не думать о Казмо. После него будут другие президенты и они вполне могут оказаться не генералами, а обычными цивильными людьми, для которых война – не в крови и даже не в характере. И тогда я представил себе этакого президента, полненького, лет пятидесяти, типичного либерала, потирающего руки перед подписанием какого-нибудь гуманного закона. И представляя себе такого президента, я снова стал думать о гимне.

А слова все не придумывались. И дорога, окаймленная по бокам магнолиями и кипарисами, вела меня дальше, прочь от столь любимого мною города, вела над морем.

Вскоре я остановился перед проемом в высоком поржавевшем заборе. В этом месте, должно быть, стояли ворота, которые закрывались на ночь и открывались утром. Здесь же валялся квадрат жести, с разъеденной временем, дождями и жарой надписью на каком-то или нескольких языках. Только скраю можно было прочитать: «гартен»… Сад, одним словом.

Зайдя на территорию ботанического сада, я увидел перед собою выбор когда-то аккуратных дорожек, узеньких и изворотливых, обходящих бывшие клумбы и места произрастания редкостных видов растений. Я пошел по той, что вела вниз, к морю.

Тропинка, словно водила меня за нос, крутилась то в одну, то в другую сторону и в какой-то момент мне даже показалось, что она закручивается спиралью, заставляя меня ходить сужающимися кругами, но впечатление такое возникло то ли от усталости, то ли от вина, выпитого в компании с генералом. Когда голова действительно закружилась, я остановился, глядя себе под ноги, подождал, пока головокружение прекратится, а только потом огляделся вокруг. И сказка возникла в пространствах меня окружающих: из земли высовывались причудливые камни, заползя на них, цвели кактусы, цвели они невероятно обильно и у многих размеры цветков были таковы, что закрывали полностью тела этих колючих уродцев, а чуть выше взвивались вверх по стволам кустов и деревьев буйные африканские суккуленты, толстые листья которых, опав, тут же укоренились и дали новые бесконечные побеги и уже казалось, что это зеленое воинство атакует небо и не уйти небу никуда, даже низкие облака, если прогонит их с моря ветер, не спасут родину звезд и луны от упорно рвущейся вверх зелени. А там, среди мощных ветвей высоких деревьев, названия которых были мне неизвестны, среди лианистых паразитов, оплевших эти ветви, открывали свои агрессивно прекрасные зевы разноцветные орхидеи. Я почувствовал себя в Африке и восхищение мое смешалось с искренним любопытством. Я разглядывал широко открытыми чуть пьяными глазами раскрывшийся предо мною зеленый мир и уже представлял себе с легкостью то или иное растение в горшке, стоящим на подоконнике моего гостиничного номера, а потом даже – на многочисленных подоконниках и террасе моего особняка, – это когда я уже стану постоянным жителем города. Я снова становился свободнее, хотя не так давно верил, что уже более свободным человек быть не может. Но видимо нет пределов у ощущения свободы и – только захоти, только попроси меня – ей богу, сделаю два прыжка для разгона и, расставив руки в стороны как крылья, воспарю над этим заброшенным ботаническим садом, над этим заброшенным миром, отказавшимся от своих естественных ценностей, от памятников старины, от памяти великих и малых наций. И поднявшись над ним, затаив дыхание, буду искать глазами свое счастье, свое место в этом мире, город, приютивший меня, террасу красивого особняка на склоне горы, спускающейся к морю. А потом, уже найдя глазами все это и насмотревшись вдоволь, опущусь на булыжник возле кафе со стеклянной стенкой и, зайдя и присев на свое (обязательно всегда свое!) место за столиком, буду ждать прихода Ирины, несущей мне кофе со взбитыми сливками, бодрость и ясность мысли, дарящей мне даже то, чего я не заслуживаю!..

Да, коктейль из заброшенного ботсада и виноградного вина был великолепен, такой легкости я в себе не чувствовал уже давно.

И, неспеша идя дальше по той же дорожке, я упивался изысканностью и совершенством мира, растущего вокруг.

И снова я подумал о гимне, но теперь эта мысль показалась мне такой мелочной, такой незначительной на фоне искрометной флоры, что как-то само собой ушло на этот день из моей головы слово «гимн», освободив меня от раздумий и поисков.

В одном месте я присел на корточки и разглядел в зелени деревянные таблички с вечной латынью имен и фамилий жителей этого сада. Я сам себе произнес эти имена и вспомнил слова Ирины о том, что красивые имена не могут принадлежать одной нации. Эти имена явно принадлежали всему миру и это подтвердило правоту моей «балерины». Я даже присмотрелся к другим табличкам, внутренне готовясь увидеть на одной из них выписанное латинскими буквами имя ИРИНА, или ИРИНИЯ, но имена растений были длиннее и барочнее, среди них красовались Артензии, Астрофитумы, Эуфорбии.

Краски, звуки, окружавшие меня в этом месте, были совершенно земными, но так это было непохоже на то, что встречалось моему взгляду на протяжении всей предыдущей жизни, это было другим, словно есть и было две земли: одна собственно ЗЕМЛЯ, а другая – место обитания ГОМО САПИЕНС, место, которое заслужил этот вид, настолько талантлив, насколько и порочен.

Идя дальше, то и дело останавливаясь, дыша запахами орхидей и экзотичных смол, я приблизился к указателю, который настойчиво советовал повернуть налево и пойти вдоль другой тропы. К сожалению, надпись, некогда украшавшая указатель, исчезла. Может, будь я в состоянии прочитать эту надпись, мой интерес к указанному направлению был бы невелик. Но ржавчина поверх уже невидимого слова создавала тайну, загадку, а идти мне было легко, спешить я не спешил, и вот так, даже и не задумываясь, я ступил на рекомендованную молчаливым указателем тропу и покарабкался вверх.

Тропа, впрочем, не только поднималась, но и приспускалась к морю. Шла она примерно на одном уровне, колеблясь в пределах десяти метров. И привела меня к большому щиту перед открытыми навечно железными воротами. На щите было что-то нарисовано. По сохранившимся линиям я смог определить, что изображено там некогда было животное, не угадать – какое именно животное нарисовано – оказалось выше моей догадливости.

Войдя в ворота, я уткнулся носом в ржавый барьер, над которым монументально, и самое удивительное: при полном отсутствии ржавчины, красовалась надпись на английском языке: «Животных не кормить!»

Я подошел ближе и заглянул сквозь ржавую сетку внутрь вольера. Было совершенно глупо ожидать увидеть здесь животных заброшенного зоосада. Тем более, что кто-то просил их «не кормить», кто-то, кто явно не кормил их уже много лет. Но глаза мои отыскали бывшего жителя этого вольера – крупный белый скелет, на котором кое-где еще держались кусочки пергаментной кожи с клочьями шерсти, лежал в правом дальнем углу. Я инстинктивно внюхался в воздух этого места, готовый сделать шаг назад, почувствовав отвратительный запах разложения, но воздух был тот же и даже показался мне чуть слаще, чем среди орхидей.

Медленно бредя вдоль бесконечно сменяющих друг друга вольеров, я отыскивал глазами белые кости бывших обитателей, и тут же шел дальше. Странное ощущение возникло во мне, сменив радость от пребывания в ботсаду. Ощущение-догадка о том, что человек, придумавший конц-лагеря и лагеря для интернированных лиц, был большим любителем животных и очень частым посетителем зверинцев. Может, он любил и людей, может быть, он любил и людей не меньше, чем животных. И, возможно, иногда по воскресеньям отправлялся с семьею на автомобиле к заграждениям ближайшего лагеря и там они: он, его жена и двое подрастающих детей гуляли вдоль колючих заграждений, вдоль человеческих вольеров, над которыми так же возвышался плакат-предупреждение: «животных не кормить». И, нагулявшись вдоволь, он заводил мотор своего автомобиля и вез свою семью в ближайший ресторанчик, где, перед семейным воскресным обедом, взяв друг друга за руки, уже сидя за столом, они шептали молитву, благодаря господа за пищу данную им днесь. А потом ели. И что-то еще было у них вечером: может, театр, может, кино. И так шла жизнь, оставляя заброшенную флору цвести, а заброшенную фауну – вымирать.

Пройдя еще несколько вольеров, я хотел было повернуть назад, но тут донесся до меня звук, похожий на рычание зверя. И так неожиданно он прозвучал в этом месте, что я остановился как вкопанный и замер. И снова услышал его, теперь уже более отчетливо. И даже определил направление, откуда он доносился. Медленно я развернулся и прикипел взглядом к вольерчику, стоявшему чуть в стороне от остальных. И тут же заметил за сеткой движение.

Не веря собственным глазам, я подошел туда и увидел пару волков. Серебристых волков, скаливших зубы и раздраженно глядевших на меня. Вид у них был сытый и ухоженный. Возле широкого тазика с водой лежали еще не полностью обглоданные кости какого-то животного. Сначала я было подумал, что – человека, но это скорее от испуга. Кости были широченными и длинными, и принадлежать они могли лошади или быку.

«Не кормить», – вспомнил я хорошо сохранившуюся надпись над барьером у входа. Но кто-то ведь кормит этих волков! Кто-то приносит им мясо, наливает воду. И они знают своего добродетеля, иначе давно бы уже и его съели. Кто-то их любит…

Я сделал несколько шагов назад и рассматривал этих опасных красавцев с расстояния. Рассматривал и думал: почему они живы, когда остальные обитатели зоосада давно мертвы? Почему сам зоосад оказался заброшенным так же как и сад ботанический? Почему город, так любимый мною, не позаботился об этом ближнем для него свете, оставив на произвол мир природы, даже не освободив его перед тем из клеток и вольеров?

Уже выходя из этого грустного зоопарка, я увидел останки семейства дикобразов, живших в широкой, но очень низкой клетке, специально низкой, чтобы дети могли наклониться и сверху рассматривать красивые трехцветные колючки. Колючки, торчащие в разные стороны, лежали теперь на земле в нескольких местах, из-под них выглядывали маленькие тоненькие косточки, тоже отбеленные и отшлифованные жарой и ветром.

С радостью я вернулся в «царство растений», но как приятный хмель, так и радостное настроение мое ушли безвозвратно. Хотя, конечно, говоря такое громкое слово «безвозвратно», я имею в виду всего лишь – до утра или до завтра. Человеку свойственно преувеличивать свои ощущения и эмоции, а мне это свойственно тем более. Я, может, и живу еще только благодаря этим преувеличениям. Может, на самом деле мир мне только нравится, но себе я громко заявляю: «я люблю этот мир, ЛЮБЛЮ!» Так же я думаю, должно быть, и о Ирине; наверняка трудно преувеличить мои чувства по отношению к городу, но ведь если я не могу быть уверен: насколько я искренен внутри себя, то кто же мне скажет правду?! Кто? Орхидеи? Артензии? Эуфорбии? Ирина?..

Изменчива природа человеческих настроений, и вот уже, чтобы отвлечь свою зрительную память от мрачных картин заброшенного зоосада, я возвращаю себе слово «гимн» и заставляю его крутиться в моих мыслях, играть разными неслышимыми мелодиями, подбирая одну из них для себя, для еще ненаписанных и непридуманных слов, которые, возможно, когда-нибудь и мне помогут собраться из осколков эмоций в нечто целое, поднять решительно голову и жить дальше, жить, не смотря ни на что и вопреки всему, несогласному со мной. Когда-нибудь… Но все-таки это не будет ни военная песнь, ни песнь о могуществе. Но что это будет?! Как найти слова? Где искать их?! Еще бы полстаканчика того вина. Только полстаканчика, и не надо рядом генерала Казмо, не надо рядом никого. Полстаканчика вина – и мыслям – отдых, глазам – розовое марево, опускающееся на город, воображению черноволосую девушку с маленькой рыжей собачкой, медленно плывущую в этом розовом мареве…

Когда я вернулся в гостиницу, уже вечерело. В коридоре негромко звучал четкий голос, сообщавший кому-то вновь прибывшему правила поведения в городе.

В номере горел свет. Айвен распаковывал какие-то ящики – они лежали на полу и было их до десятка.

– А, привет! – оглянулся он на меня. – Тут к тебе приходили и оставили вон то…

Он показал взглядом на сложенную китайскую ширмочку, стоящую подле моей кровати.

– Как дела с гимном? – спросил Айвен.

– Медленно… – признался я, преувеличивая результаты. На самом-то деле дела с гимном обстояли никак.

– Ничего, – ободрил меня мой сосед. – Главное, чтобы ты не запоздал к принятию декларации о суверенитете.

– А когда это будет?

– Дня через четыре… – задумчиво ответил Айвен.

Я прислонил ширмочку к стенке – в этот вечер она мне была не нужна. Присел на кровать. Моя психика заканчивала переваривать впечатления от прошедшего дня и веки были не против сомкнуться.

– Ну-ка, глянь! – прозвучал глуховатый, чуть ли не утробный голос и я поглядел на Айвена.

Его глаза весело смотрели на меня через круглые очки новенького противогаза.

– Ну как? Класс?! – спрашивал он.

– Откуда у тебя?! – удивился я.

Он ткнул рукой в посылочный ящик.

– Мама прислала, я попросил…

– ?! – я только открыл рот, а вымолвить так ничего и не смог.

– Она у меня на военном заводе работает, вот и… – и он развел руками, полагая, что такого объяснения мне достаточно.

– Щелкни-ка меня, отошлю ей фото на память! – Айвен протянул мне фотоаппарат.

Я сделал два снимка.

– Чуть-чуть жмет, – признался сосед, стаскивая с головы маску противогаза. – Надо бы разносить… был бы я сейчас в роте – кто-нибудь из молодых мне бы его за два дня разносил! Ну ничего…

От висков вниз у Айвена шли красные полосы от жесткой резины маски.

Я захотел спать. Зевнул так, что Айвен зевнул вслед за мной.

– Я настольную включу, а ты ложись! – с пониманием произнес он.

Настольная лампа показалась мне намного ярче, чем плафон из матового стекла, свисавший с потолка, и я все-таки поставил ширму.

Уже лежа на кровати и готовясь ко сну, я слышал, как Айвен вскрывал другие посылки и доставал оттуда что-то железное, завернутое в бумагу. Удивительно, как много могут сказать звуки…

А поздно ночью, я даже не знаю в котором часу, пришла Ирина. Пришла и подвинула меня к стенке. Я сначала не мог понять, что со мной происходит, принимая все за сон, но ей удалось разбудить меня. И я снова был счастлив, впитывая кожей ее тепло, целуя и почти облизывая ее лицо, гладя ее волосы, шепча ей десятки нежных пушистых слов.

Утром она снова ускользнула и я проснулся уже один, проснулся оттого, что сну моему кого-то недоставало, недоставало тепла, недоставало дыхания Ирины.

Я проснулся, сходил позавтракать и зашел в ее кафе.

Мы пили кофе и она спросила: «Как дела с гимном?»

Я ответил: «Пока никак».

«Ничего, – сказала она. – Это трудно… но когда ты его напишешь, о тебе все узнают!»

И в голосе ее прозвучала будущая гордость за меня.

Я вздохнул. Может, Господь не оставит меня без помощи в этом трудном и ответственном деле. Я надеялся.

И вот уже я снова на набережной, один на один со своими мыслями, один на один с желанием создать гимн, которым смогу гордиться.

Легкие облака плывут по небу, притупляя острые солнечные лучи. Кричат чайки, кружа над яхточками и прогулочными лодками. С трех пирсов отдыхающие герои удят рыбу.

Город тих и спокоен. Он дремлет в счастливом неведении, он блаженствует, не зная, какая судьба ему готовится его же гостями. Он стар, даже более, чем стар – древен и все эти мимолетные странички его же истории его не волнуют.

Может, начать гимн со слов о древности города и о его истории?!

Нет, не годится! Из его истории нечего брать. Вся история – лишь сооружение из камней храмов и их последующее разрушение. Какой храм разрушит грядущая революция?! Что о ней скажут потомки? Или так же, как в России будут проклинать создателей нового, строителей куполов, увенчанных рубиновыми звездами?!

Но разве в гимне главное – материализованное государство? Нет, главным должен стать народ… Но опять и это слово мне не нравится, и звучит оно как-то деревянно. Человечество, массы, люди, человек…

Вот я, кажется, и нащупал верное слово. Главным в гимне должен стать каждый человек государства, каждый житель города…

ЧЕЛОВЕК… Как написать о тебе хорошую песнь?! Как оставить от тебя в будущем гимне только хорошее и куда деть все порочное, которого намного больше?! А, человек?

Но глядя на идущих мне навстречу гуляющих героев и девушек, приехавших вслед за этими героями, я вижу счастливые открытые лица, добрые, желающие всему миру процветания, улыбки. Вот оно, хорошее, то, что сверху и видимо. Вот об этом и надо писать. Вглубь не смотреть, в душу не заглядывать…

(«Животных не кормить!» – вспомнилось мне почему-то).

За всю свою жизнь я написал только одну песню, и, как назло, эта песня была пропитана воинственностью, гордостью и патриотизмом жителя великой империи. В нашем полку во Вьетнаме она настолько прижилась, что приходилось мне ее слышать почти каждый день и помню, как меня тошнило от ее слов, особенно перед тем, как принял я окончательное решение дезертировать.

Не знаю, сколько раз я прошел туда и обратно по набережной, сколько мыслей и идей побывало в моей голове, которая уже начинала гудеть, как гудят провода на линиях высоковольтных передач. Но тут меня окликнул Вацлав и я охотно отвлекся от своих размышлений.

Последнее время он как-то глуповато по-английски начинал свои разговоры. Обращал внимание собеседника на чудесную или же наоборот, отвратительную погоду, хотя последней, по большому счету, не случалось, и только затем из его рта вылетали нормальные человеческие слова. В этот раз о погоде он забыл.

– Сегодня праздник! – сообщил он весело. – День арабской культуры!

– Арабской культуры?! – переспросил я и он, заметив недоумение на моем лице, пояснил:

– Инспектор по правилам поведения разрешил им…

– И что там будет?!

– Посмотрим! Наверно, что-то вроде арабского народного гуляния.

– А где?

– На площади святого Лаврентия.

– И такая есть?! – я удивился еще больше.

– Да, это единственная площадь в городе. Вверх по лестнице от твоей гостиницы, – объяснил Вацлав. – Знаешь, там есть пьедестал от какого-то памятника и надпись на нем сбита молотком… так вот сразу за ним и вверх. Минут пять идти…

Насколько надо быть ленивым человеком, чтобы не изучить этот в общем-то крохотный город!

Предупредив, что праздник арабской культуры начнется через час, Вацлав захотел пригласить туда еще кого-то из своих друзей. Он ушел и я опять остался в полном одиночестве на набережной. Но больше в этот день о гимне я не думал. Я смотрел на горизонт и ждал обещанного праздника.

Площадь святого Лаврентия я нашел быстро. В ее центре были сложены какие-то картонные коробки. Я подумал, что это декорации для будущего праздника.

Возле коробок дежурили несколько парней из восточных армий. Они весело переговаривались, улыбались и, время от времени, озирались по сторонам, проверяя: собирается ли народ на праздник их культуры.

Прошло еще минут двадцать, прежде, чем площадь начала заполняться зрителями и участниками. Подошел и Вацлав в компании с будущим правительством – теми самыми ребятами, остававшимися на вершине предгорья обсуждать светлое будущее. Потом кто-то положил мне руку на плечо. Я обернулся.

– Привет! – Айвен улыбнулся. – Тоже праздника захотелось?!

– А кому не хочется?! – дружелюбно заметил я.

– У нас скоро свой праздник будет! – твердо заявил Айвен. – И запомни – главная песня праздника – твоя!

Я кивнул.

– А с этими ребятами, – Айвен кивнул на арабов, – может быть, придется трудновато. Я уже говорил с ними, но их устраивает только исламская революция с присоединением города к Ирану. Нам с ними явно не по пути.

– Да, – согласился я. – Мы пойдем другим путем.

– О! – усмехнулся Айвен. – И ты историю любишь?!

В центр площади в этот момент вышел статный герой и что-то громко сказал, после чего все арабы воздели взгляды к небу и сотворили молитву. Когда молитва завершилась, они стали в некое подобие хоровода вокруг картонных коробок и, запев что-то небыстрое, стали медленно ходить по кругу.

– Очень похоже на русский танец! – сказал Айвен.

Танцующие остановились и стали двигаться в другую сторону.

А в это время трое других представителей арабской культуры оказались в середине круга и принялись доставать из коробок какие-то толстые книги, которые тут же опускали себе под ноги.

В конце концов на булыжнике площади возвысилась на метра полтора гора книжек, обложенная по бокам пустыми картонными коробками. Кто-то из парней вылил на книги что-то из канистры и бросил горящую спичку. Тут же в небо рванулось пламя, охватившее книги. А мужской хоровод стал двигаться быстрее и ритмичнее, и даже послышалось пение.

Айвен сожалеюще причмокнул языком.

Я обернулся к нему.

– У меня на родине за такое количество макулатуры можно получить три загранпаспорта! – сказал он, негромко возмущаясь.

– Три загранпаспорта?! – Я посмотрел на соседа как на немножко больного человека.

– Да, – он пожал плечами, не понимая, что меня собственно удивляет в его словах. – У нас не хватает бумаги на паспорта и поэтому, если ты хочешь ехать за границу – надо сдать 60 килограммов хорошей бумаги. А после этого тебе за день выписывают загранпаспорт и ты себе спокойно едешь!

Танец продолжался, но песня теперь звучала другая. И книги, сгорая, почему-то распространяли по площади запах горящих автопокрышек.

– Дорогое издание, – пояснил кто-то из европейцев, – корешки на каучуковой основе…

– А ты что, издателем был?! – переспросили этого умника.

– Нет, переплетчиком, – ответил он и на этом разговор прекратился.

– А хоть что там сжигают?! – не утерпел и спросил я у ребят, стоявших рядом.

– Какую-то неправильную книжку про Аллаха, – ответил мне низенький парень с вытатуированным якорем на предплечье.

– А что будет потом?

Что будет потом, парень не знал.

– Пионерский костер! – мечтательно, словно вспоминая что-то дорогое сердцу, произнес Айвен. – Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры, дети рабочих…

Последние слова он уже пел.

А я спросил его: что такое пионеры? Это какое-то особое название детей рабочих?!

– Нет, – он махнул рукой, – это детская политическая партия на моей родине. И тут же продолжил эту, судя по всему, детскую песенку: – Близится эра светлых годов. Быть пионером всегда будь готов…

– Забавные слова, – заметил я, – если «мы уже пионеры», то зачем надо быть готовым еще раз быть пионером?!

– Ты этого не поймешь! – сказал Айвен мягко, стараясь не обидеть меня.

Книги догорали, но теперь зрители тащили и бросали в огонь сухие ветки кипарисов. Темнело. Хоровод разошелся, но теперь возле костра включили магнитофон и подыскивали мелодию повеселее. Наконец нашли и врубили ее на полную мощь двух колонок. Тут же и арабы, и многие из европейцев ударились в танец.

Я отошел на край площадки, освобождая пространство для танцующих. Ко мне приблизился Вацлав. По его лицу было видно, что настроение у него скверное.

– Во всем этом меня радует только одно, – сказал он упавшим голосом. – На этот шабаш не пришел генерал Казмо!

– Да, – подумал я. – А ведь генерала действительно не было. Ну что ж, будущий президент должен беречь свою репутацию и не посещать сомнительных праздников…

На следующее утро в городе здорово пахло гарью.

Этот запах просто ворвался в наш номер, как только я распахнул окно. Удивительно, что Айвен не проснулся. Будь я на его месте, я бы мигом вскочил, подумав, что в гостинице пожар.

Но сосед мой негромко сопел, уткнувшись в подушку.

– В принципе, ему это не страшно, – подумал я, вспомнив про новенький противогаз.

Уже выходя из номера, я чуть было не упал, споткнувшись о два посылочных ящика, оставленных почтальоном под нашей дверью.

Хорошо все-таки иметь родственников, которые заботятся о тебе, что-то присылают, пишут письма…

Город еще спал – я даже не знаю, почему я проснулся так рано в то утро.

Было так тихо, что я застыдился звука своих шагов, гулко разносившегося по улице, и старался ступать мягче.

Уже изученной улочкой, ведущей вниз, я шел к набережной.

Солнце только-только стало опускать свои лучи с крыш домов на окна вторых и третьих этажей – теперь там, наверно, начинали просыпаться люди.

А набережная была пустынна, и море, стараясь не шуметь, плескалось рядом с песочным берегом.

Солнце тяжело и величественно поднималось над горизонтом и мне показалось, что я вижу, как оно поднимается. Я даже чуть повел головой вверх через какую-то минуту – словно провожал взглядом светило, стремящееся занять свое царское место на небесном троне.

На горизонте виднелась малюсенькая точка какого-то рыбацкого баркаса. Жаль, не было у меня ни подзорной трубы, ни бинокля. А так хотелось приблизить к себе этот баркас и посмотреть на рыбаков, на их улов.

Баркас уходил вправо, вдоль линии горизонта, и точка его постепенно растворялась в этой линии. Я повернулся спиной к морю и посмотрел на гору – она вся была в солнечном свете и зелень деревьев своей яркостью ослепляла меня.

И снова пришли мысли о гимне, а с ними – и мысли о человеке, для которого и о котором этот гимн должен быть написан. И мысли эти не были мне приятны. Но, терпеливо задумавшись, я снова искал слова, а слова словно избегали меня. И было тихо вокруг, и в городе, и над городом. А потом, буквально через несколько минут, странный звук перечеркнул тишину, раздавшись у меня за спиной. И я, напуганный, резко обернувшись, увидел мужчину лет сорока в черном рабочем комбинезоне с метлой в руках. Метла ритмично шуршала по асфальту набережной, а мужчина на мгновение остановив на мне свой, как мне показалось – грустный, взгляд, сам не остановился и продолжал двигаться вдоль набережной.

Я еще долго смотрел ему вслед, а солнце тем временем поднималось и проснувшийся город шумел обувью спешащих к завтраку героев. Горизонт был чист. Мне тоже захотелось поесть и я покинул набережную.

В кафе мне повезло – я сел за один столик с Вацлавом. Собственно, мы были одними из первых посетителей и поэтому могли рассчитывать на самую свежую еду.

Кусок мяса, довольно большой, политый зеленоватым мятным соусом, занимал больше половины широкой тарелки. Я уже не буду говорить подробно о гарнире, чтобы не приняли меня за француза. Но я видел, как Вацлав посмотрел на свою, точно такую же порцию. Клянусь, что и его глаза блеснули.

Разворачиваясь, официантка сладко проговорила: «Слонятина…»

Потом она поднесла нам еще кусочки лимона и черничный напиток.

– Ты знаешь, Казмо, кажется, согласился! – сообщил радостным голосом Вацлав, покончив со своим куском слонятины.

– Да?! – сыграл я удивление, не желая расстраивать друга тем, что новость эта мне знакома.

– Ага! – подтвердил Вацлав.

Потом подвинул к себе чашечку кофе с медом и пригубил.

– И когда он вступит в должность?! – поинтересовался я.

– Ну, это не совсем просто… – Вацлав облизал губы. – Во всяком случае сегодня или завтра Айвен сообщит всем нам дату…

Я добрался до своей чашечки кофе и воспользовался ею, как поводом продержать недолгую паузу в разговоре, обдумывая свою ситуацию с написанием гимна.

И тут совершенно некстати Вацлав спросил:

– А как там у тебя с гимном?!

Мне ничего не оставалось, кроме как сказать:

– Плохо…

– Почему? – искренне удивился Вацлав. – Ведь гимн – это просто песня!

Я, допив кофе, принялся объяснять ему природу всех трудностей, которые усложняли работу над гимном, а вместе с этой работой усложняли мою жизнь.

– Но послушай, – кивая, произнес Вацлав. – Если так трудно, то просто поищи что-нибудь из уже написанного. Ведь полно случаев, когда гимном становится какая-нибудь древняя песня…

Эта идея мне понравилась. Я сразу же попытался вспомнить что-нибудь из песен, но в этот момент к нашему столику подошел парень, про которого я знал лишь то, что он – венгр, и, нагнувшись к уху Вацлава, что-то прошептал. Потом отошел.

– В три часа собираемся в кафе у Ирины, – сказал мне Вацлав, отвечая на мой вопросительный взгляд. – Будет серьезный разговор.

Новость о серьезном разговоре меня поразила меньше, чем то, как он назвал это кафе. «У Ирины»?! Я-то думал, что только мне известно ее имя, но выходит, что… Хотя, может быть, я снова преувеличиваю. Ведь Вацлав видел меня с нею, когда мы первый раз говорили о ее жизни… Не мы, она говорила, конечно… И он, зайдя, прервал своим появлением наш разговор… Ну ладно, у Ирины, так у Ирины.

Договорившись о встрече, мы встали из-за стола. Вацлав вышел на улицу, а я, подойдя к официантке, озадачил ее вопросом:

– Извините, – обратился я к ней, дружелюбно улыбаясь. – Не мог бы я взять с собой один кусочек мяса… слонятины?!

Она бросила на меня любопытный взгляд.

– Вам понравилось?! Вы могли бы и здесь съесть еще одну порцию, хотя, честно говоря, это не молодая слонятина…

Я терпеливо улыбался ей в лицо и это возымело действие: она зашла на кухню кафе и вынесла мне кусок мяса, пожалуй, вдвое больше того, что съел я за завтраком.

Я взял со стола салфетку и, завернув в нее мясо, вышел на улицу.

Выходя, я не оглядывался, хотя и ожидал ее вопрошающего взгляда вослед мне.

Идея, которая пришла мне на ум, не была уж настолько странной, но именно в тот момент я почему-то подумал, что она не совсем обычна.

Неся кусок слонятины в правой руке и ощущая его увесистость, я шагал по уже знакомой мне «неаккуратной» аллее в сторону заброшенного ботанического сада. Шел я, конечно, не к заморским цветкам и деревьям, а немного дальше. Я шел в «сад выбеленных костей» – именно так поэтически назвал я для себя то место, пребывание в котором так быстро перечеркнуло мое тогдашнее настроение. Я шел в вымерший зоосад, чтобы покормить единственных его обитателей – серебристых волков. Я шел и думал о гимне, но теперь я уже не пытался жонглировать звонкими словами. Я думал о уже написанных песнях и для начала перебирал в памяти песни о любви, ибо были они, как мне казалось, ближе по смыслу к будущему гимну, чем военные марши и прочие нервно-паралитические песнопения, обычно исполняемые мужским или смешанным хором.

Осталось позади раскидистое фиговое дерево, под которым я пил вино из одного стакана с будущим президентом. Хорошо бы, чтобы дерево это жило подольше!

Песни о ревности и о несчастной любви я откинул сразу. Я даже не предполагал, сколько подобного мусора хранится в моей памяти.

А вот и ржавые заборы, разбегающиеся направо и налево от меня, прячущиеся в кустах и деревьях и умудряющиеся даже ржавчиной своей маскироваться под цвет коры старых кипарисов.

Здравствуйте, Эуфорбии и Артензии! Я, ей богу, чуть не произнес этого!

И снова, кружа по нижней тропинке ботанического сада, я думал о любви, о песнях, ей посвященных. И опять мне не нравились их слова, я не верил в искренность этих слов и постепенно приходил к мысли о ложности моих поисков. Ведь искренность и чистоту нельзя встретить в таких песнях, исполняемых накрашенными страдальчески кривляющимися певицами и напудренными, выглаженными до блеска певцами.

Передо мной засияла уже знакомая надпись, запрещающая кормить животных. Я, ведя себя совершенно по-детски, поднес поближе к этой надписи завернутый в салфетку кусок мяса, словно хотел, чтобы надпись понюхала и поняла, как я к ней отношусь. А потом зашагал вдоль вольеров.

Уже показалось впереди, в знакомом вольере, движение, и я прибавил шагу.

И внезапно вспомнил одну песенку, которую частенько по утрам напевал себе под нос Айвен. Вспомнил и остановился, пораженный. Ведь слова этой песенки я знал и раньше. Наверно не все, но припев – точно! И эта песня возникла в тот момент передо мной, как единственно верный путь к спасению, как что-то совершенно живое. И, наверно, не только потому, что эта песня была детской. Хотя, если и говорить о чистоте и искренности, то надо говорить о детях.

И так я стоял, не дойдя нескольких шагов до волков, почуявших приближение кого-то чужого и нервно разшагивавших вдоль ржавых решеток вольера.

А я вдохнул побольше воздуха и негромко запел, прислушиваясь одновременно и к своему голосу, совершенно не музыкальному, и к словам, чтобы еще раз удостовериться в своей правоте.

– Пусть всегда будет солнце, – пел я, держа кусок мяса уже в обеих ладонях. – Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!!!

Я пропел этот припев еще несколько раз и наступило в моей душе великое облегчение. Собственно других слов и не надо!

Не сходя с места, я бросил кусок слонятины за решетку вольера. К моему удивлению волки не кинулись на еду. Один из них не спеша подошел, понюхал и вернулся на свое прежнее место.

Я приблизился к решетке и заглянул внутрь вольера. Волки напряженно смотрели на меня.

– Пусть всегда буду я! – прошептал я им и, развернувшись, направился к выходу из «зоосада».

Без пяти три я остановился у кафе и, помедлив, вошел. К моему удивлению там никого не было. Я сел за любимый столик, сел довольно громко, так, чтобы меня услышали.

Но прошла минута, другая, а ко мне все еще никто не спешил. И тогда я замурлыкал слова будущего гимна, раздумывая о том: понравится ли он ребятам.

А минутная стрелка уже пробежала трехчасовую отметку и заспешила на следующий круг.

Взволнованно поглядывал я на входные двери; уж не случилось ли что-то с ребятами?! Хотя трудно было представить себе, что что-то может здесь случиться. Так было тихо и солнечно на улице, так было прохладно и уютно в кафе. Что могло произойти в этом райском месте?!

– Кофе?! – прощебетал знакомый голос за моей спиной.

– Конечно! – воскликнул я и обернулся, радостно улыбаясь.

– Секундочку! – сказала «балерина».

Я решил подождать, пока она вернется, а потом попросить ее послушать слова гимна.

За стеклянной стенкой кафе показалась маленькая рыженькая собачка. Она подбежала к чугунному фонарному столбу, понюхала его основание, потом просеменила к открытой входной двери – я даже увидел в проеме ее мокрый нос, постояла так минутку, тоже, должно быть, внюхиваясь, и вдруг резко выскочила на улицу, покрутила мордой по сторонам, словно кого-то искала, и побежала дальше. Я задумался: где-то я видел эту собачонку раньше.

А «балерина» принесла чашечку кофе и, поставив ее передо мной, ушла.

За стеклянной стенкой наконец появились ребята. Зайдя в кафе, они направились ко мне. Для того, чтобы всем разместиться за одним столиком – принесли еще стулья. Получилось тесновато, но сразу я почувствовал сплоченность и решительность собравшихся.

– Не будем терять времени! – строго произнес Айвен и обвел всех проницательным взглядом. – Начнем с герба!

Парень, тот самый венгр, который сообщал Вацлаву о нынешней встрече, выложил на стол маленькую папочку, развязал тесемки и протянул Айвену несколько листочков с различными вариантами будущего символа государства.

Айвен разложил их перед собой и, сощурившись, рассматривал.

Балерина расставляла кофе.

Все молча косились на эскизы.

Я сидел напротив нашего предводителя и поэтому терпеливо ждал, пока Айвен насмотрится и пустит рисунки по кругу, чтобы все смогли определить свое отношение.

Наконец все четыре варианта герба «поползли» по краю стола в мою сторону.

Парень-венгр напряженно следил за выражениями лиц собравшихся, а я никак не мог оторвать своего, словно разбитого параличем взгляда от его «государственного творчества». Было бы непростительно с моей стороны не описать хотя бы коротко эти четыре варианта. Итак:

ВАРИАНТ 1: Внутри яйцеобразного овала над пшеничным полем, по краям которого стоят стройные пальмы, восходит пурпурное солнце.

ВАРИАНТ 2: В центре круга из синевы моря торчит вверх гора, на вершине которой стоит кипарис.

ВАРИАНТ 3: Снова овал, внутри которого посреди пшеничного поля можно увидеть лошадь и человека, идущего за ней.

ВАРИАНТ 4: Квадрат. Внизу угадывается кусочек земного шара, а над ним восходит лучистое треугольное солнце.

«Минута молчания» длилась довольно долго.

– Ну-у-у… я не знаю… – пожал плечами Айвен. – Я не художник… Решайте!

– Вот этот вроде ничего! – показал один из парней на герб с лошадью и человеком.

Венгр освобожденно вздохнул.

– А что там лошадь делает?! – спросил еще один парень.

– Пашет, – ответил венгр.

– Но там же уже выросла пшеница?! – все еще чего-то не понимал тот парень.

– А разве это важно?! – спросил венгр. – Это же символ… Свободный труд…

Айвен, слушая этот разговор, хмыкнул нетерпеливо и предложил всем проголосовать, чтобы выяснить, какой вариант герба соберет больше голосов.

Вацлав был против голосования.

– Лично мне нравится треугольное солнце! – сказал он.

– Почему?! – удивился Айвен.

– Это же имеет исторические аналогии. Здесь есть что-то и от древнего Египта, и от масонов…

– А кто это – масоны?! – поинтересовался кто-то.

– Евреи, – коротко бросил Айвен.

Опять возникла пауза и я заметил, как было неуютно венгру в этой напряженной, недружественной тишине. Он уже не смотрел на лица своих соратников – взгляд его был потуплен и только дыхание, порывистое и тяжелое, говорило о его нервозном состоянии.

– Я думаю, что Тиберию придется сделать еще пару вариантов! – произнес наконец Айвен.

Венгр кивнул.

– Вот и хорошо, а теперь перейдем к следующим вопросам. – Айвен расправил плечи и, допив кофе, предложил. – Завтра мы объявляем о нашей независимости. Текст декларации уже отпечатан, осталось только завтра расклеить его по городу и передать по радио. А что у нас с гимном?!

И Айвен уставился мне в глаза так, что я почувствовал себя прижатым к стенке.

– Есть, – кратко ответил я. – Я решил взять за основу припев одной русской песни…

– Какой?!

– «Пусть всегда будет солнце».

Айвен пожевал губы, подумал, потом снова глянул на меня.

– А какая мелодия?! – спросил он.

– Та же, только чуть медленнее.

Айвен попробовал напеть этот припев в замедленном ритме – остальные внимательно слушали. На словах «пусть всегда буду Я», он непроизвольно, чуточку по-детски улыбнулся и улыбка эта осталась на его лице.

– Интересно! – произнес он. – Я бы никогда не подумал, что это может стать гимном, но припев действительно хорош!

– Да! – поддакнул Вацлав.

Остальные пока не решались высказать свое мнение.

– А ну-ка послушайте еще! – твердо предложил Айвен и снова запел.

Подошла Ирина, держа в руках поднос, заставленный чашечками с кофе. С интересом прислушалась.

– Нравится?! – спросил у нее Айвен, закончив петь.

Ирина кивнула, улыбаясь немножко заискивающе. Нет, в этот момент она не была собою, она была «балериной», очаровательной и почти бессловесной официанткой.

– Через пару дней ты уже будешь здесь хозяйкой, и вывеску новую повесим… – пообещал ободряющим голосом Айвен и я заметил, как при этих словах изменилось выражение лица моей «балерины». Даже показалось, что ее полненькие, словно налитые соком, губы стали тоньше, и взгляд как бы заострился, словно сквозь некую плотность реальности видела она сейчас, чуть сощурившись, свое уже близкое будущее. Интересно, называла ли она сейчас в мыслях это будущее «нашим», как иногда, когда мы бывали наедине?!

Мой сосед по номеру так долго смотрел на Ирину, что мне стало как-то не по себе. И почувствовал я себя раздраженно, словно приревновал.

– Я уже говорил с генералом Казмо, – Айвен, к моему облегчению, вернулся к делам. – И хочу вам высказать некоторые соображения об экономическом будущем нашего вольного города. Как вы понимаете, никакой экономики здесь не было, и, похоже, не будет. Но зато есть великолепные возможности для организации международного туризма и отдыха. Эти планы мы еще разработаем подробно, но уже то, что жителями города будут только герои из разных армий мира – одно это – прекрасная реклама, не говоря уже о климате, море, горах! Таким образом тем из нас, кто не войдет в правительство, предстоит работать в сфере обслуживания. И, кроме этого, думали мы с генералом и о том, как поддерживать порядок. И пришли к мысли о создании добровольных дружин, в которые будет входить все мужское население и которые по очереди будут патрулировать город и поддерживать в нем мир… Еще предстоит решать многие вопросы, но – главное – начать! И начнем мы завтра… Я уже сообщил вам о декларации…

Все так внимательно слушали Айвена, что не заметили, как к столику подошел генерал Казмо и остановился за спиной у говорящего.

– Ну как дела, ребята?! – спросил он бодрым голосом, опустив правую руку на плечо Айвена. – Тряхнем завтра стариной?!

– Конечно тряхнем! – ответил Айвен.

– Ну, тогда мне кофе и водки! – самодовольно произнес Казмо, присаживаясь на услужливо поставленный кем-то из ребят стул.

Балерина засеменила вглубь кафе, а генерал кашлянул и заговорил:

– Я не знаю, о чем вы тут говорили, но я должен сказать, что вы мне нравитесь и я полностью вам доверяю, особенно министру обороны! – и он, протянув сильную руку, дружески хлопнул Айвена по плечу. – И, как ваш президент, я приготовил маленький праздник для узкого круга будущих министров… Так что через пару часов жду вас у себя на вилле. Айвен знает дорогу. А пока желаю вам плодотворно трудиться. Эй, где мой кофе и водка?!

Балерина уже спешила к столику, неся на маленьком подносе чашечку с кофе и рюмку водки.

Генерал с видимой поспешностью одним глотком уничтожил водку и с такой же скоростью залил себе в глотку кофе, после чего встал из-за стола, слизывая языком с зубов кофейную гущу, произнес не очень отчетливо «до встречи!», и зашагал к выходу.

После его ухода все были немного опешившие. И у меня возникло такое ощущение, будто над столиком пронесся ураган и хотя он уже исчез, но в ушах все еще завывал ветер.

Первым «оттаял» Вацлав и попросил еще кофе. Следом за Вацлавом и я захотел кофе, а там уже и все остальные.

Так мы и сидели потом молча, попивая кофе и обмениваясь что-то значившими взглядами – со стороны, должно быть, можно было подумать, что это сидит группа заговорщиков и терпеливо ждет означенного часа для совершения чего-то таинственного. Впрочем, так оно и было на самом деле. Деловой разговор как-то не вязался. Айвен в конце концов назначил всем встречу через полтора часа на площади святого Лаврентия и мы разошлись.

Я хотел было остаться в кафе, чтобы поговорить с Ириной и разузнать, что значила фраза Айвена о том, что Ирина станет хозяйкой кафе, но потом решил сначала прогуляться по набережной. Погода сопутствовала прогулке – было не так жарко, и небо, украшенное полупрозрачными облаками, смягчало солнечный свет.

Проходя мимо чугунного литого столба, я заметил приклеенную к нему бумажку и из любопытства остановился, чтобы ее прочитать.

"ПРОПАЛА МАЛЕНЬКАЯ РЫЖЕНЬКАЯ СОБАЧКА. ОТКЛИКАЕТСЯ НА КЛИЧКУ ЭСМЕРАЛЬДА. НАШЕДШЕГО ПРОСИМ ПРИНЕСТИ ЕЕ ПО АДРЕСУ: "Авеню Цесаря 45, вилла «КСЕНИЯ»

Прочитав, я вспомнил и даму с собачкой, и собачку отдельно, заглядывавшую в кафе и искавшую кого-то на улице. Все меньше и меньше оставалось у меня сомнений, что это именно та собачка, о которой шла речь в объявлении. И если это было действительно так, то на авеню Цесаря под сорок пятым номером располагался красивый особняк с широкой террасой, по краям которой росли пальмы, а в центре ее, контрастируя по цвету с пальмами, стоял красный пластмассовый столик с такими же дачными стульями.

Первой мыслью после прочтения этого объявления было пойти и разыскать заблудившуюся собаку, чтобы вручить ее черноволосой хозяйке и таким образом услышать ее голос, посмотреть ей в глаза вблизи и, может быть, даже узнать: кто она, эта таинственная, по-восточному красивая девушка. Но довольно быстро я понял, что одно дело – искать в этом городке танк или большой грузовик, и совсем другое дело – маленькую собачонку, которая могла спрятаться в любой подворотне, а то и вообще сбежать в холмистые и лесистые окрестности. Но пойти на эту авеню так хотелось, и я подумал, что, возможно, хозяйке будет интересно узнать о том, где я видел ее собачонку?! Так я и решил сделать и уже знакомой дорогой направился в верхнюю часть города. Интуиция меня не подвела и как только я ступил на авеню Цесаря, я увидел впереди выглядывающий из-за поднимающихся в гору крыш других домов краешек знакомой террасы. Сам удивляясь той легкости, с какой я решился на этот визит, я тем не менее не шел, а почти бежал вверх по улице, и когда остановился перед деревянными массивными воротами, пришлось потратить несколько минут, чтобы отдышаться. Уже придя в себя, я дернул за бронзовую цепочку, свисавшую из дырочки в воротах, и тут же услышал мелодичный звон колокольчика. В особняке хлопнула дверь и за воротами прозвучали шаги. Заскрипел плохо смазанный дверной засов – я весь напрягся, ожидая увидеть перед собой, впервые так близко, ту таинственную незнакомку, о которой так часто думал и мечтал – но врезанная в ворота калитка отворилась и я уперся взглядом в пожилую женщину, одетую в темно-синее легкое платье, очень напоминавшее покроем наряд монахини католического монастыря.

– Я по объявлению… – только и смог промямлить я, так быстро и резко сброшенный на землю с высоты своего воображения.

– Господи! – радостно воскликнула женщина, сложив ладони в молитвенном жесте. – Вы нашли ее!

– Нет… – поспешил разуверить ее я. – Но я видел собачку буквально вчера… Может, хозяйке будет интересно узнать, где я ее видел?!

Лицо пожилой женщины приняло смиренное выражение и голосом великомученицы она произнесла:

– Оставьте свой адрес, когда Адель вернется, я скажу ей… Боже, она так измучилась! С утра до ночи ищет Эсмеральду, а потом всю ночь плачет!

Эта женщина с таким истинным состраданием проговорила все это, что я сам чуть не выдавил из себя слезы. Я всегда был немножко сентиментальным и достаточно мне было только услышать, что кому-то плохо, как я уже вовсю переживал за этого человека.

Благо нашел я в своих карманах и ручку, и кусок бумаги, на котором нацарапал свой гостиничный адрес, понимая, что полетит этот клочок бумаги скорее всего в корзину для мусора, потому что не пойдет нормальный человек просто так послушать рассказ другого человека, последним видевшего пропавшую, пусть даже горячо любимую, собаку.

Вниз по авеню Цесаря я шел очень медленно. На душе было немножко противно. Именно противно, а не грустно, но я никак не мог понять, откуда во мне возникло такое ощущение. Я «перелистал» впечатления этого дня и нашел самое неприятное – это когда мне показалось, что после упоминания Айвеном о том, что моя «балерина» станет хозяйкой кафе, у нее вдруг стали тонкими обычно полненькие губы. И тут я понял, почему мне это показалось и откуда взялась на душе эта «противность». Конечно, сегодня у Ирины губы были накрашены. Яркая красная помада, именно она отравила сегодняшний день, вызвав из прошлого, без моего на то желания, мои детские комплексы. А теперь еще этот глупый визит сострадания, окончившийся ничем… Оставалось только надеяться, что «праздник» на вилле генерала Казмо очистит мое настроение от губной помады и моей собственной глупости.

Придя на площадь святого Лаврентия, я увидел уже удаляющихся ребят и понял, что немного опоздал. Догнал, извинился и зашагал вместе с ними. Айвен вел нас по незнакомым мне узеньким улочкам, пока мы вдруг не вышли на «неаккуратную» (как я ее назвал) аллею и уже по ней пошли дальше в сторону заброшенного ботанического сада.

Так вот, оказывается, почему я встретил здесь генерала, пившего в гордом одиночестве приятное сухое вино! Стало быть, у него где-то здесь вилла!

– Направо, направо! – скомандовал Айвен, показывая на проем между двумя близкорастущими магнолиями.

Ступив на едва заметную тропинку, мы начали спуск к морю. Прошли еще метров триста по легкому склону, который, без сомнения, обрывался и летел вниз совсем близко от нас. И действительно: на краю перед обрывом мы остановились на минутку полюбоваться открывшимся птичьим простором для парения – обрыв был глубиной метров в пятьдесят, а внизу, среди скал и желтого песка, на зеленом сказочном островке, соединенном с берегом черным металлическим мостиком, маленьким средневековым замком возвышалась вилла генерала Казмо: трехэтажный домик с арочными окнами, две башенки по бокам, терраса не меньше чем та, на авеню Цесаря, и маленькая пристань, у которой качались на волнах две небольшие яхточки.

Дальше тропинка шла почти по краю обрыва и мы гуськом, стараясь не заглядывать на ходу за этот край, не спеша двигались по ней, пока она не привела нас к более пологому каменному спуску; в монолите этой горы были вырезаны ступеньки. Камень был невероятно гладким и отполированным и, чтобы не соскользнуть вниз, нам приходилось спускаться как по лестнице-стремянке, держась руками за верхние ступеньки и нащупывая ногами нижние.

– А-а-а! – донесся до нас радостный крик генерала, когда мы подошли к мостику. И тут же в небо полетела, шипя, зеленая ракета.

Генерал стоял на своем островке и махал нам правой рукой, в которой держал ракетницу.

Перейдя через мостик, мы оказались на гладко подстриженной лужайке, перечеркивая которую, ко входу в дом вела дорожка, выложенная из красного шестиугольного кирпича. Дальше, по ней, мы уже шли за генералом.

За парадными дверями с витражными стеклами нас ждали ковры, лестница из красного дерева, ведущая на верхние этажи, древние картины, висевшие на стенах, и, конечно, другие, менее величественные, но столь же прекрасные деревянные двери с инкрустациями из полированного ореха и самшита.

– Я вам тут кое-что покажу! – задорно и немного хвастливо произнес Казмо, приглашая жестом следовать за ним под лестницу.

Там, открыв низенькую дверцу, настолько низенькую, что проходя в проем, нам приходилось пригибаться, он включил свет и повел нас вниз по высоким бетонным ступеням.

– Я вам покажу мое именное оружие, – негромко, и не оборачиваясь, сказал он.

Мы с интересом ожидали увидеть обещанное и вот, открыв еще одни двери, он впустил нас в большую комнату, стены которой были закрыты полированной древесиной и на этих стенах, точнее на разных крючках и в различных пазах, и горизонтально, и вертикально висели, лежали и стояли десятки карабинов, винтовок, автоматов, огнеметов, и особенно я был поражен тем оружием, назначения которого я не знал и не мог понять. Айвен ходил вдоль стен, причмокивая от удовольствия. У остальных тоже глаза горели. Кто-то гладил приклад винтовки с оптическим прицелом, кто-то трогал холодный металл огнемета. Проснулись военные инстинкты героев, ничего не скажешь!

– А там, – Казмо ткнул рукой в сторону еще одной двери, – там есть патроны ко всему, что здесь!

Я не ходил вдоль стен, как Айвен, и не трогал пальцами красиво украшенный чернью ствол старинного или сделанного под старину ружья, как это делал Тиберий. Я стоял и наблюдал за будущим правительством. Это было намного интереснее. Одному господу было известно, о чем они в этот момент думали, о чем вспоминали. Но здесь присутствовала такая торжественность, такая многозначительная молчаливость, что вообразил я себе происходящее как некий ритуальный танец, исполнение которого было необходимо для благополучного совершения завтрашней революции.

– Ну хватит любоваться! – поторопил гостей хозяин виллы. – Теперь пойдем наверх.

Наверху, прямо на террасе, появился длинный стол, а на нем этакими цветочками-ромашками были разложены открытые жестяные консервные банки и из каждой торчало по ложке. Там же на столе стояли, по одной с каждого края, большие деревянные тарелки с грубо нарезанным хлебом.

– Присаживайтесь! – скомандовал довольно вежливо генерал. – Сейчас подадут остальное.

Пока мы сообразили, на что присаживаться, прошло минуты две – просто сразу не было видно, что под столом в две шеренги стояли деревянные крепкие табуретки.

На террасу вышел седоватый мужчина лет сорока пяти во фраке с подносом в руках. На подносе стояли стаканы, бокалы, фужеры; казалось, что все они разные.

Когда этот человек, по-видимому, слуга генерала, приблизился к столу, я заметил что-то неладное в его походке и каково же было мое удивление когда я увидел, что из двух ног этого слуги одна была деревянная! Боже! – подумал я. – Неужели нельзя сейчас, в конце двадцатого века, сделать ему нормальный протез, чтобы он не мучился со своей деревяшкой, более подходящей для участия в фильмах о пиратах.

Расторопно расставив стаканы, бокалы, фужеры, слуга ушел с террасы, но буквально через пару минут вернулся, на этот раз принеся стопку тарелок и две бутылки вина.

– Это для начала! – генерал кивнул на бутылки. – А вы давайте, раскладывайте! Здесь лучшие виды тушенки, какие я только пробовал. А вот та, самая широкая банка – гвоздь программы! Ей сорок восемь лет – американская лендлизовская помощь Западной Европе. Замечательная вещь! Не то, что всякие ресторанные куры и фазаны!

– О! – воскликнул удивленно Айвен, держа в руках промасленную банку, размером поменьше лендлизовской. – Наша, ей богу наша!

– От родины не уйдешь! – полушутя-полусерьезно произнес Вацлав.

Слуга принес еще шесть бутылок на подносе и поставил их на стол.

– Садись с нами, Феликс! – по-отечески сказал ему Казмо.

– Слушаюсь! – отрывисто ответил Феликс и, выкинув деревянную ногу вперед под стол, опустился на табуретку, а потом придвинулся поближе к краю стола.

– Налили? – спросил Казмо.

Ребята торопились. Бутылки громко булькали, делясь содержимым. Наконец все застыли, держа бокалы и стаканы в руках.

– За успех! – сказал Айвен.

– Подожди! – оборвал его генерал. – Сначала скажет президент…

И он замолчал, задумавшись, но все терпеливо ждали его слов.

– Я хочу торжественно пообещать вам, – наконец заговорил Казмо, – делать все, что угодно, для процветания и счастья нашего города! И, если надо, я готов взять в руки любое оружие, чтобы с ним в руках повести вас на защиту отечества, на защиту наших интересов!.. Давайте выпьем за нас, за наш город и за наше великое будущее!

Стекло, из которого были сделаны бокалы и стаканы, звенело очень глухо. Все-таки не хрусталь.

Генерал, допив вино, положил себе на тарелку большой кусок лендлизовской тушенки, разломал его вилкой и, заедая хлебом, стал жевать громко и смачно.

Мне попалась банка с японскими иероглифами. С осторожностью я выложил из нее кусок чего-то на свою тарелку и понюхал.

– Китовое мясо в соевом соусе! – заметив мои подозрения, сквозь набитый едою рот, сообщил мне генерал.

– Только вы не подумайте, – дожевав, вновь заговорил хозяин виллы, – не подумайте, что я так каждый день питаюсь, да и вообще, что это всегда было моей любимой едой. На фронте я любил ресторанную кухню, а эти вот консервы терпеть не мог. Это нормально: на фронте что-то должно тебя связывать с мирной жизнью, ну а здесь, в мирном городе, у меня всегда возникала необходимость в чем-то военном… И мне, слава богу, всегда шли навстречу…

Мы пили и закусывали. Китовое мясо отличалось почти полным отсутствием вкуса, и если бы не соевый соус, его, должно быть, вообще нельзя было бы есть. Добросовестно доев кусок японского кита, я для разнообразия положил себе немного русской тушенки, но в этот раз мой выбор заставил меня скривить губы – русская тушенка оказалась жиром с редкими сгустками мяса, настолько редкими, что я так и не разобрал его вкус.

Как раз под эту чертову русскую тушенку кто-то предложил тост за генерала, что, конечно, Казмо очень понравилось и он потребовал налить «по полной». Заедать вино жиром было малоприятно, и я дотянулся до лендлизовской банки.

– Феликс, а помнишь наш последний бой?! – обратился слегка охмелевший генерал к своему слуге.

Феликс и так был бледным, но после этих слов как-то весь сжался и еще больше побледнел – воспоминания, должно быть, не были слишком приятны.

– Это было уже двадцать три года назад, – продолжал генерал. – Даже не верится! Да, двадцать три года назад. Я как раз обедал – я это прекрасно помню – в палатке-шатре стоял крепкий дубовый стол на одну персону… мой стол, одним словом. А Феликс тогда приготовил удивительное блюдо – поросячьи ушки в… в каком-то сногсшибательном соусе…

– В апельсиново-спаржевом… – подсказал глухим голосом Феликс.

– Да-да… Ты-то, конечно, помнишь! – генерал на мгновение замолчал, будто сбился с мысли, но тут же, сделав здоровый вдох, продолжил. – Феликсу было нелегко работать, ведь в той обстановке он должен был постоянно иметь на плече автомат. А попробуйте приготовить что-нибудь изысканное, когда у вас такая тяжесть болтается и мешает и рукам, и спине! Но он все-таки приготовил эти ушки! Я до сих пор чувствую на языке их вкус… Эта память неистребима! И я сидел за столом и ел их специально медленно, чтобы продлить удовольствие. А запивал я обед настоящим «Шато де Мутон». Это был удивительный букет. И вот в тот момент, когда я только-только принялся за третье ушко – а было их не меньше двенадцати – поганый неприятель решил атаковать… не наши, а именно мои позиции. Они не пошли на специально для них построенные укрепления, но покарабкались, черт побери, на тот самый холм, который я облюбовал для своего командного пункта. И вот тогда мой верный Феликс совершил свой подвиг. Он с автоматом в руках оборонял мою палатку, чтобы враг не смог прервать мой обед. Когда бой был уже позади, я специально вышел из палатки, чтобы посмотреть; чем же там все кончилось. И что я увидел?! Это было невероятно: двенадцать вражеских трупов и в двух метрах от палатки истекающий кровью Феликс – последний, уже к тому времени смертельно раненный враг бросил гранату… И вот с тех пор мой Феликс уже двадцать три года живет без ноги… Но живет здесь, потому что я не предаю и не бросаю настоящих друзей! Да, Феликс?!

– Так точно, – кивнул слуга.

Мне показалось, что слуга даже улыбнулся – видно ему было приятно, что сам генерал рассказывает о его подвиге. И бледность куда-то пропала с лица Феликса, или, может быть, ее заменил пьяный румянец?!

– А помнишь, я просил тебя отдать мне свою оторванную ногу?! – Казмо повернулся и пристально смотрел на Феликса. – Просил! Но ты отказал! И совершенно зря!..

Уловив после этих слов странные взгляды гостей на себе, генерал поспешил объяснить:

– Я хотел высушить ее и оставить на память, как свидетельство его подвига, но Феликсу взбрело в голову похоронить ее со всеми воинскими почестями… И я пошел у него на поводу. Мы заказали маленький гроб, положили туда его ногу и забили гроб гвоздями, а спецкоманде объявили, что там останки убитого разрывом снаряда офицера… Ну, а действительно, сколько вы найдете останков, если снаряд упал прямо под ноги! Шиш вы найдете, а не останки! Но, во всяком случае, похороны были торжественные, с залпом в небо, как полагается. Феликс плакал, я тоже не удержался от слез… Это было просто невероятно – хоронили часть живого человека! Там теперь памятник безымянному герою и наверно местные жители приносят иногда цветы…

В глазах у Феликса блеснули слезы. Мне стало как-то не по себе. Что-то неладное творилось в желудке, подташнивало, и я стал подозревать в этом тушеночный коктейль.

– Давайте выпьем, друзья! – закончил свой рассказ Казмо. – За президента!

Выпили, хотя я только пригубил. За столом поднялся говорливый шумок. Вацлав спорил о чем-то со своим соседом, Тиберий расспрашивал Феликса о его жизни. Генерал молча жевал тушеное мясо, заедал его хлебом и взгляд его был направлен в сторону горизонта. И был этот взгляд какой-то застывший и холодный.

Я встал из-за стола и подошел к бортику террасы. Внизу на волнах качались две яхты. Низко летали чайки, то и дело ныряя в воду и иногда выныривая с мелкой рыбешкой в клюве.

– А ты мне дашь рецепт поросячьих ушек в том соусе?! – донесся до моих ушей голос Вацлава.

Постояв минут пять, я не почувствовал себя лучше и решил уйти. Слава богу, никто на меня не смотрел и я, спустившись по деревянной лестнице, нашел выход из дома и, перейдя черный мостик, стал подниматься по вырезанным в камне ступенькам. Поднявшись к той тропинке, что бежала по краю обрыва, я посмотрел на виллу генерала – застолье продолжалось, Феликс, выбрасывая вперед свою деревяшку, нес на подносе еще несколько бутылок вина, а генерал так же неподвижно сидел, уставившись в горизонт. Но только с этого расстояния ничего, кроме крика чаек, не было слышно, и поэтому картина казалась более привлекательной и даже соблазнительной в каком-то смысле. Пир над морем…

В город я возвратился, когда солнце уже начало краснеть, наклоняясь все ниже и ниже к земле. Было тихо и спокойно. И голова моя, после того, как нашел я наконец гимн, находилась в состоянии просветления. Брожение в желудке прекратилось, настроение опять приподнялось, а вместе с ним появилась уверенность, твердая уверенность в завтрашнем дне, в том, что с завтрашнего дня жизнь моя станет еще лучше и свободнее. Подумал было зайти к Ирине в кафе, но снова внутри возникло непонятное сопротивление, и поэтому, чтобы не попасть в разлад с самим собой, я отложил встречу с моей «балериной» на завтра, если она, конечно, не придет ко мне ночью, а этим вечером решил погулять вдоль моря по своей излюбленной набережной.

Я шел и смотрел на сгущающиеся воды моря. Сумрак опускался так медленно и мягко, что если смотришь не моргая, то и разницы не замечаешь между светом дня и светом вечера, пока вдруг не ударит тебя по глазам густой южной темнотой.

Уже вернувшись в свой номер, я отгородился от кровати Айвена ширмочкой и, выключив свет, улегся. Первые минут пятнадцать бодрился и заставлял себя не закрывать глаза, ожидая, и в то же время побаиваясь прихода Ирины. Но было так тихо вокруг, что очень скоро мои глаза сомкнулись. Через открытое окошко в комнату струился прохладный и чистый воздух, откуда-то сверху, может быть с неба, доносилось едва различимое жужжание и подумалось мне, что это восходящий морской воздух соприкасается с раскаленными добела звездами.

А в коридоре и на улице было тихо, и тишина эта усыпляла и создавала некую сказочную иллюзию, готовя меня к вступлению в сон, который опустит меня на совершенно другую землю и еще раз докажет, что нет пределов ни мечтам, ни желаниям.

И действительно, пролетело как будто несколько мгновений, и я уже вступал в иной, сказочный мир, полный зелени и неба. И был я сильным и счастливым, а навстречу мне, приветливо улыбаясь, шла русоволосая Ирина. И я шел навстречу ей и чувствовал на себе еще один чей-то взгляд, и ощущение это могло сравниться только с ощущением солдата, пробирающегося ночью к позициям противника и вдруг освещенного лучом мощного прожектора. И я обернулся и тут же увидел недалеко от себя, на невысоком холме девушку, черная косичка волос которой торчала вверх. На руках она держала маленькую рыжую собачонку. На лице ее не было улыбки.

Я остановился. Показалось, что расстояние между мной и каждой из девушек было равным, но Ирина шла мне навстречу, а та, вторая, имя которой я не знал, стояла на месте и взгляд ее, словно сотканный из безразличия и одиночества, пронизывал меня насквозь, пропитывал мои чувства жалостью к ней, жалостью, в которой она, возможно, и не нуждалась.

Но Ирина приближалась, и я уже мог считать, сколько шагов осталось ей преодолеть, чтобы дотронуться до меня.

И она дотронулась, она взяла меня за руку, и я послушно пошел за ней, все еще кося взглядом на ту, оставшуюся стоять. И слышал как отрывисто и кратко взвизгнула собачонка – может быть ее хозяйка, повинуясь собственным мыслям, совершенно случайно, но довольно больно ущипнула ее?!

А я шел за Ириной по зеленому лугу и слышал звуки из жизни насекомых, и вылавливал взглядом среди зелени желтые пятна одуванчиков.

И вдруг услышал вокруг себя леденящий топот марширующих ног, обутых в тяжелые походные ботинки. Бросал взгляд на Ирину, но она, казалось, ничего этого не слышала. А топот тем временем нарастал, и я даже сквозь сон почувствовал, как меня бросило в холодный пот, и наволочка, и простыни мгновенно пропитались им и я заерзал от неприятных ощущений, не будучи в состоянии проснуться в той степени, когда движения тела тебе полностью подчинены. Так мой сон неожиданно превратился в заурядный кошмар, продержав меня в том состоянии до утра.

А утром в окно снова светило добродушное солнце, и начинавшийся день ничем не отличался от предыдущих.

Айвена в кровати не было, и я подумал, что он вовсе не приходил в номер – может быть так и заночевал у генерала, а может быть, после моего ухода они со всей серьезностью разрабатывали план действий на сегодняшний день?! Во всяком случае, если в городе к тому утреннему часу что-то и происходило, то лишним шумом оно явно не сопровождалось.

Выйдя на улицу, я тут же обратил внимание на развешанные на дверях и стенах домов листки бумаги. Только начав читать один из них, я сообразил, что это и было то воззвание, или, если быть точнее – декларация о независимости города, о которой я уже слышал от Айвена. Но кроме присутствия этой декларации никаких изменений, по крайней мере внешних, в пространствах, доступных моему взгляду, я не наблюдал.

Захотелось поесть, и ноги сами привели меня в то просторное кафе, где три раза в день кормились, если не все, то уж наверняка почти все герои, отдыхавшие в городе.

Внутри кафе было непривычно спокойно. Только несколько столиков были заняты посетителями, да и то, посетители эти, вопреки уже утвердившейся в городе традиции, ели молча, и, казалось, как-то сосредоточенно.

Я присел за свободный столик и принял позу нетерпеливо ожидающего клиента: уперся локтями в полированную поверхность стола и покрутил головой, нащупывая взглядом следы официантки.

Она не заставила себя долго ждать. Но вместо того, чтобы предложить мне меню, она опустила на столик поднос и поставила молча передо мной тарелку овсянки, два кусочка хлеба и стакан чая.

Я поднял на нее вопросительный взгляд, но она устояла и только перед тем, как развернуться, проговорила тем же глуховатым голосом, которым однажды произнесла «слонятина…»: «Если бы не объявили ночью о своей независимости, то и продукты бы вовремя прислали…»

Вкус овсянки напомнил мне о моем недавнем прошлом и я, еще не доев ее, уже забеспокоился – нынешнее меню пахло приближающейся войной.

Я поискал среди посетителей кафе знакомые лица, но никого из друзей не увидел.

Вышел на улицу, вспотевший после чая.

Город был тих и ласков. Он лежал, расслабившись под лучами солнца, на относительно пологом спуске. В мареве, испаряемом землей, линии стен и крыши домиков теряли правильность и ровность, они пульсировали, дышали, тяготясь, возможно, этой влажно соленой жарою.

Этот город за пару минут успокоил мои нервы лучше валерьянки и я, поначалу медленно, а потом все свободнее и раскованнее зашагал назад, к своей гостинице с надеждой встретить там Айвена или Вацлава и разузнать у них, что происходит.

В гостинице было безлюдно. Деревянный пол коридора потрескивал под моими ногами, и из-за того, что кроме своих шагов я ничего не слышал, на душе снова стало немного тревожно.

В моих дверях торчала записка и, взяв ее, я заметил, что пальцы мои дрожат.

«Очень жаль, что вы не застали меня. Если возможно, придите сегодня вечером. Адель».

Я зашел в комнату, перечитывая на ходу эти два предложения.

Конечно, это было больше, чем неожиданностью.

Убрав ширмочку, я присел на кровать и задумался.

В голове не укладывалось, что сегодняшний день, такой до странности обычный, должен был изменить мою жизнь.

Я встал с кровати и выглянул в окно. И увидел Айвена, Вацлава и других ребят, деловитою походкой двигавшихся по другой стороне улицы. Держа в руках какие-то бумаги, они на ходу о чем-то спорили.

Оставив записку на кровати, я выбежал из номера. Догнал всю компанию, остановил их и потребовал, именно потребовал сообщить мне: что происходит.

– Самое интересное ты проспал! – сразу ошарашил меня Айвен. – Еще ночью мы взяли телеграф, радиостанцию и все остальное.

– Как «взяли»?! – вырвалось у меня.

– Совершенно спокойно… – ответил Айвен.

– И без единой капли крови! – добавил Тиберий.

– А телеграфист даже поздравил нас с независимостью и в нашем присутствии отстучал на своей машинке текст декларации, который мы направили во все основные информационные агентства мира…

– Только арабы нас подвели… – чуть грустновато произнес Вацлав. – Ушли все ночью…

– Черт с ними! – махнул рукой Айвен.

– Не черт, а Аллах! – поправил его кто-то.

– Прошли ночью маршем через весь город! Напугали всех! Те, кто спал – подумали, что войска вводят! – сказал коренастый парень с татуировкой якоря на предплечье.

– А в остальном – все в порядке! – подытожил Айвен. – Теперь ждем, когда нас начнут признавать другие державы… Вечером приходи на площадь святого Лаврентия – будем праздновать День Независимости. Будет, кстати, первое исполнение нашего гимна!

– Ну, а сейчас вы куда?! – спросил я, поняв, что самое важное к этому часу уже произошло.

– Выбираем дома для правительства, штаба и т.д., – объяснил Вацлав, – потом будем выбирать дома для себя…

– Не бойся, о тебе тоже не забудем! – пообещал Айвен бодрым голосом.

– Ага, – кивнул я сам себе, переваривая новости.

– Ну до вечера! – крикнул мне Вацлав и вся компания будущих министров и просто жителей вольного города, отвлекшись от меня, направилась дальше.

Я еще постоял минут пять, пытаясь разложить по полочкам несколько сумбурные мысли, возникшие в моей голове после разговора с ребятами.

Наконец, начав привыкать, а главное – уже твердо поверив во все происшедшее, я вспомнил о той неожиданной записке, оставшейся на кровати в моем номере.

– Ну, – подумал я, – если происходят чудеса, то обязательно много и сразу!

Записка была для меня чуть ли не официальным приглашением, и я, перед тем, как пойти вверх на авеню Цесаря, вернулся в гостиницу и так долго мылся под душем, словно старался «очистить» себя не только снаружи, но и изнутри.

Наконец, я даже погладил свою цивильную одежду – дар Айвена – и только после этого снова вышел на улицу.

Поднялся к уже знакомому особняку (интересно, а не выберут ли его ребята под какое-нибудь административное здание?!) и дернул цепочку колокольчика. Затем услышал легкие спешащие шаги.

– Хорошо, что вы меня застали! – вздохнула, увидев меня, девушка по имени Адель. – Я же просила вас прийти вечером!

Я стоял перед открытой калиткой и чувствовал себя полным идиотом. Ведь в записке действительно шла речь о вечере, а я сорвался и прибежал сюда, совершенно забыв об этом.

– Проходите! – девушка сделала шаг в сторону, таким образом освобождая для меня аккуратную, посыпанную золотистым песком тропинку, ведущую к ступенькам крыльца.

Тропинка была узкая, я шел впереди, а Адель, сопровождая меня, неслышно ступала за моей спиной, но все-таки не след-в-след, потому что иногда, повернув голову, я мог видеть ее загорелое округлое плечико.

Я старался идти как можно медленнее, растягивая это расстояние во времени. Но как я ни старался, а через минуту мы уже входили в особняк, потом поднимались по широкой винтовой лестнице и в конце концов оказались на той самой террасе, возвышавшейся над городом и морем.

– Присаживайтесь! – мягко произнесла хозяйка. – Я через минуту вернусь!

Я присел за красный столик, посмотрел по сторонам, словно хотел проверить: на месте ли те четыре пальмы, потом оглянулся и разыскал глазами извилистую тропинку, по которой я забирался на вершину одного из предгорий, на мусульманское кладбище и, найдя эту тропинку, вскочил. Я не знаю, что за сила подбросила меня, но, подавив дрожь, возникшую в руках и коленях, я понял, что причиной этому было то, что я сидел не на своем месте. Ошибиться я не мог: у округленного треугольника красного стола стояли всего лишь три маленьких стульчика и только сидя на одном из них, можно было отвлечься от города и моря, только один из них позволял сидеть спиной ко всем, кроме сидящих за этим же столиком. Именно на этом месте и сидел тогда тот мужчина, сидел и писал что-то, даже не догадываясь, что кто-то, кто-то совсем ему неизвестный, готов был испепелить его своим взглядом. За что? Почему? Эти вопросы я задавал себе несколько раз и ни разу не смог на них ответить вразумительно. И вот сейчас, вскочив со стульчика и, успокоившись, присев на другой, я не мог себе объяснить корни собственного поведения. Эта ревность была сродни глупости…

– Извините, – спешащей походкой Адель вошла на террасу. – Я никак не могла найти Софью, а она, оказывается, убирала в саду. Сейчас она сделает кофе…

Девушка присела рядом, но тоже не на тот стульчик, с которого я вскочил.

– Меня зовут Адель… – сказала она. – Я знаю, Софья сказала, что вы приходили сюда… Вы видели мою собачку?!.

– Да, – я кивнул, глядя девушке в глаза. Потом опустил свой взгляд на ее плечи и руки.

На ней было блекло-пурпурное короткое платье, державшееся на двух тесемочках.

– Расскажите… – попросила она.

«Неужели ей действительно хочется услышать о том, где и когда я видел ее собачонку?!» – подумал я.

– Вы ее видели в городе?! – снова прозвучал ее негромкий голос.

– Да… Она бежала по улице и, кажется, кого-то искала. Я сидел в кафе…

– В каком кафе? – перебила меня Адель.

– Я даже не знаю, есть ли у этого кафе название… Оно находится на углу улочки, ведущей вниз к набережной. В этом кафе еще полностью стеклянная стенка и вся улица хорошо видна…

– А-а… – выдохнула Адель, по-видимому припомнив это место.

– И вот она бежала по этой улочке, очень медленно бежала, а потом вдруг остановилась у открытых дверей кафе и заглянула внутрь.

Я следил за выражением лица хозяйки, ожидая, когда же она прервет мой рассказ и спросит что-нибудь более существенное или, может быть, сама расскажет мне что-то…

– А кто в это время был в кафе? – спросила девушка.

Я задумался, припоминая.

– Я, Ирина…

– А кто это?

– Официантка… Потом еще подошли ребята, но собака к тому времени уже убежала.

– А эта Ирина видела ее?!

– Не думаю… – я замотал головой.

К столику подошла уже знакомая мне пожилая женщина, поставила передо мной чашечку кофе, сахарницу и маленький, кажется серебряный, кувшинчик со сливками. Из кармана жесткого фартука, одетого поверх светлого комбинезона, торчали ручки больших садовых ножниц.

– Софья, не уходи пока! – попросила ее Адель. – Этот человек видел Эсмеральду…

– Прошло уже четыре дня, – девушка смотрела на меня и в ее глазах блестели слезы. – Я даже не знаю: жива ли она?! Это так тяжело, потерять самое близкое существо…

Наступила тишина, и в тишине этой вдруг всхлипнула Софья.

Я глотнул кофе и, ставя чашечку на блюдце, чуть не уронил ее.

– Это я виновата… – зашептала Софья. – Я оставила калитку открытой… только на минутку… и вот…

– Самое близкое существо… – повторил я в мыслях слова Адели. – Значит тот, чью спину я видел с тропинки – не самое близкое существо! Значит он кто-то еще, кто-то менее близкий Адели, чем рыжая Эсмеральда.

– Я уже два раза обошла весь город, – заговорила снова Адель. – Я осмотрела все дворы, все закоулки… Ведь в городе почти нет собак…

– А вы ходили в ботанический сад?! – неожиданно спросил я и едва сдержал себя, чтобы не описать красоту этого места и не предложить себя в спутники.

– А где это?! – в глазах девушки засветилось удивление.

– Как, вы действительно не знаете?! – удивился я. – Надо идти по загородной аллее в сторону виллы генерала Казмо…

Адель кивнула. Неужели она знает, где расположена вилла генерала?!

– А дальше? – спросила она.

– В самый конец этой аллеи, а там сама аллея упирается в ботанический сад…

– Странно, – произнесла Адель. – Я никогда не слышала об этом саде… Надо будет обязательно пойти туда, может бедная Эсмеральда заблудилась там…

Софья снова всхлипнула.

Я допил кофе.

О ее собачонке я больше ничего не знал, а другие темы ее, казалось, не интересовали. Конечно, теперь я понимал, что для нее значила Эсмеральда, но то, что меня позвали сюда только как человека, видевшего эту собачонку, не могло не огорчить.

– Ну вот, – я заговорил с предпрощальной интонацией. – Пожалуй больше мне вам нечего рассказать…

– Может выпьете еще кофе?! – спросила она.

Наверно целую минуту я боролся между «да» и «нет» и все-таки сказал «нет».

– Спасибо, – произнес я как можно более доброжелательным тоном. – Но у меня еще есть планы на сегодня… Надо идти.

– Я провожу вас, – Адель поднялась и мы вместе прошли в дом, спустились по винтовой лестнице и остановились только у калитки.

– Если я увижу ее или что-нибудь узнаю, обязательно сообщу вам, – пообещал я.

– Благодарю, – кивнула Адель и подала мне руку.

Она подала руку слишком высоко для рукопожатия, и я прикоснулся к ней губами.

Ожидал услышать хотя бы еще пару дающих надежду слов, все еще держа ее руку в своей. Но Адель молчала, и я, отпустив руку, попрощался и пошел вниз по авеню Цесаря.

Конечно, все мои мысли и чувства были так перепутаны, как может быть перепутана не смотанная в клубок шерстяная нить. Привязанность Адели к своей собачонке хоть и казалась мне немного странной, но в то же время не могла не вызвать уважения. И опять же эта привязанность заставляла задуматься об отношении Адели к людям и, конечно, о том мужчине, сидевшим спиной к городу на ее террасе. Кто он? Откуда? Она вела себя так, словно была единовластной хозяйкой особняка. Может это был гостивший у нее родственник? Брат? Дядя? Даже не знаю: так ли уж было важно для меня узнать что-нибудь о нем?! Но думаю, он не был очень близким ей человеком, иначе бы она хотя бы раз, но упомянула его.

Город к этому времени уже основательно прогрелся, и находиться на солнце было довольно тяжело. Хотелось в тень, но как назло вдоль авеню Цесаря росли только кипарисы, а так как солнце зависло в этот полуденный час прямо над городом, то, естественно, никакой тени они дать не могли. Единственное, что я мог сделать – это идти быстрее.

Желудок, в штыки воспринявший утреннюю овсянку, требовал полноценного обеда, и я решил, не заходя в гостиницу, сразу пойти в кафе.

Внутри было прохладно и пусто. Я присел за угловой столик подальше от окон и наслаждался ощутимой в этом месте сыростью.

– Извините, – прозвенел за моей спиной голосок официантки. – Но обед у нас сегодня невкусный…

Я обернулся и видимо выражение моего лица было настолько удивленным, что она поспешила добавить еще несколько слов:

– Машина не привезла продукты, и мы можем вам предложить только перловую кашу и чай…

– Какая машина?! – заторможенно спросил я.

– Ну которая дважды в день привозит продукты… – пролепетала девочка в белом фартуке и такой же белоснежной шапочке-панамке. – Говорят, это связано с объявлением независимости…

В голосе ее не было ни огорчительных ноток, ни раздражения. Похоже, она была не меньше моего озадачена отсутствием машины.

– Ну хорошо… – голосом припертого к стенке человека произнес я. – Давайте то, что есть.

– Минутку! – сказала она.

Что можно сказать о перловой каше, особенно, если она сварена до состояния дробинок, которые легко катаются на языке, но никак не лезут в глотку?! Этот вид еды может быть тоже причислен к холодному, а впрочем даже и к горячему орудию, потому что любая попытка съесть перловую кашу сопряжена с борьбой, с огромной тратой энергии, которую такая еда вряд ли компенсирует. Обед напомнил мне глотание таблеток, при этом роль таблеток исполняли крупинки, и почти каждую из них приходилось запивать глотком к тому времени уже остывшего чая. Но официантка была добра и терпелива и даже слова не сказала, когда я попросил ее принести четвертый стакан. Может быть, она даже сочувствовала мне?!

В кафе зашло еще несколько человек, но большинство из них сразу же вышли. Только двое остались позаниматься этим пищевым мазохизмом.

После обеда я направился на поиски Вацлава и Айвена. Причина, из-за которой я их искал, была, может быть, смехотворной, но все-таки я хотел им сообщить о том, что машины с продуктами не прибыли, и это значит, что жители уже свободного города могут остаться голодными. Мне почему-то казалось, что никто из ребят, собиравшихся совсем недавно на мусульманском кладбище, чтобы обсуждать сегодняшний день, не знает об этом. Может быть они едят у генерала, а с сегодняшнего дня – у президента Казмо, может быть где-нибудь еще…

Но чем дальше я шел, тем меньше оставалось у меня надежды найти их. Улицы были пустынны. Среди немногочисленных загорающих и купающихся на городском пляже я не увидел ни одного знакомого лица. Оставалось только пойти на виллу генерала, но по такой жаре туда идти не хотелось, а вечером, когда станет прохладнее, они сами появятся на площади Святого Лаврентия, чтобы отпраздновать первый в истории этого города День Независимости.

Утомившись от бесплодных поисков, я повернул к гостинице, и вдруг воздух завибрировал в моих ушах. Сначала слабо и едва ощутимо, но буквально с каждой секундой эта вибрация нарастала, и я остановился, пытаясь понять: что происходит. Остановился и интуитивно задрал голову вверх. И тут же по мне прошлась тень низко летящего вертолета, и встревоженный воздух растрепал волосы. А сверху уже сыпались какие-то листки бумаги, белые как снег. И падали они вокруг меня, и на крыши домов, и на ветви деревьев. А я стоял в оцепенении то ли оттого, что за прошедшие недели отвык от шума, то ли просто от испуга.

Один листок лег мне прямо на плечо, и я взял его в руки.

«Всем военнослужащим, находящимся в кратковременном отпуске приказывается срочно покинуть город и вернуться в расположение своих армий. В 18:00 в город будут введены войска и военнослужащие, не покинувшие к этому времени город или оказывающие сопротивление, будут расстреляны на месте».

Дочитав, я выронил листок, и он упал мне под ноги.

Неужели моя свобода снова оказалась кратковременной?! Неужели мне никогда не дано найти себе постоянное пристанище, в котором меня никто не будет трогать, никто не будет приказывать, и я, естественно, никого не буду слушаться?! Где же ты, моя родина, которую я еще не знаю, но которая никогда не потребует моей крови? Где мне тебя искать?!

Я стоял, беспомощно опустив руки, а мимо кто-то бежал и кричал мне: «Сматывайся! До шести осталось два часа!»

И воздух был спокоен и недвижим: вертолет улетел, оставив город в безветрии.

Затихли шаги бежавшего парня, и я почувствовал, как изнутри охватывает меня нервная дрожь. Я сцепил руки в «замок», напрягся, словно в ожидании удара, и от этого напряжения, от окружавшей меня враждебной тишины, чуть не закричал, чуть не заметался из стороны в сторону, как волк, окруженный охотниками. Так захотелось быть не здесь, быть где-то далеко, вдали от всех и вдали от самого себя, оставив свой человеческий облик и свою причастность к человечеству, под какой-нибудь кирпичной стеной ожидать расстрела, а второй, звериной своей половиной, мчаться в мир, где царствуют инстинкты, и хищнику не известно, что он – хищник!

И, с опаской посмотрев по сторонам, я понял вдруг, что бегу, что бегу так, как бегут преследуемые собаками, едва успевая выбрасывать вперед ноги, постоянно отстающие от туловища.

А по обе стороны улицы навстречу мне неслись дрожащие приземистые домики, и были они, казалось, не меньше моего напуганы, и прижимались стенами и краешками крыш друг к другу, словно ожидали друг от друга помощи и спасения.

Ноги несли меня дальше. Проскочившие мимо домики остались позади, и теперь мне навстречу неслись деревья. А я все еще не чувствовал усталости, и дыхание мое очистилось, но глаза заливал холодный пот, и даже ладонь правой руки никак не могла остановить его.

С аллеи я бросился в знакомый проем меж двух деревьев и, не рассчитав, ударился левым плечом о крепкий ствол магнолии. Следующие несколько метров я пролетел пьяным зигзагом, но благо, теперь под ногами была узкая тропинка, и я смог выровнять свой бег по ее линии.

Ветер ударил мне в лицо.

С обрыва, по краю которого бежала дальше эта тропинка, я посмотрел на море.

Волны неровными шеренгами наступали на берег.

На горизонте дымил большой корабль.

На террасе виллы Казмо перед бортиком на табурете сидел Феликс, закинув свою деревянную ногу на здоровую.

Перед вырезанными в каменном спуске ступеньками я остановился и перевел дух.

И тут же заторопился вниз к черному чугунному мостику.

Под ногами что-то зашуршало; оглянулся и увидел свой след на сброшенной с вертолета листовке. Значит и здесь они сыпались с неба.

Зашел в дом. Закрывшись за мной, громко хлопнула дверь.

– Кто там?! – крикнул кто-то сверху.

Я, не ответив, перепрыгивая через ступеньки, поднялся на второй этаж.

И все понял по выражению лица встретившего меня там Тиберия.

– Это ты… – сказал он. – Что там в городе?

– Ничего… – ответил я. – Тихо и жарко.

– Иди умойся, ты весь мокрый! Потом поднимайся к нам.

Он показал мне на дверь в ванную комнату и, не спеша преодолевая ступеньки, исчез наверху.

Минут пять спустя мы все молча сидели за столом в маленькой тесной полукомнате-полукоридоре, ведущей на террасу.

На столе стояли две бутылки вина, но никто не пил.

– Надо быть решительней… – негромко произнес Казмо, не поднимая глаз. – У нас есть оружие.

– Осталось сорок пять минут, – совершенно спокойным голосом сообщил Айвен, положив перед собой на стол снятые с руки часы. – Если что-то делать, то делать надо сейчас.

Казмо поднялся.

– Хорошо, – сказал он. – Пошли в подвал!

Мы встали из-за стола и спустились в арсенальную комнату генерала Казмо, где хранилась коллекция его именного оружия.

– Я знал, что оно мне еще послужит, – улыбнулся генерал, с любовью оглядывая свое огнестрельное собрание. – Сколько нас?

– Здесь шесть, не считая Феликса, – заговорил Айвен.

– Да, Феликса считать не надо! – кивнул Казмо.

– И в городе еще человек тридцать, – продолжил Айвен. – Я им сказал, где ждать…

– Хорошо, – снова кивнул генерал. – Здесь должно на всех хватить. Сначала выбирайте себе, а потом возьмем для тех тридцати…

Тиберий подошел к стене и взял в руки казавшееся странным ружье, ствол которого был украшен чернью.

Айвен снял со стенки многозарядный карабин.

Коренастый парень с татуировкой якоря на предплечье – к сожалению, я до сих пор не знал его имя, – закинул на плечо тяжелый огнемет.

– Ну, а вы что?! – обратился ко мне и Вацлаву генерал. – Берите, у нас мало времени.

Я протянул руку к винтовке с оптическим прицелом, а Вацлав, еще чуток помедлив, повесил себе на шею короткоствольный автомат.

– Все?! – спросил Айвен, оглядывая нас. – Теперь надо взять еще тридцать единиц для ребят.

– Берите все подряд! – сказал Казмо.

Мы снимали оружие со стен и складывали его в ряд на полу.

Генерал затягивал на поясе ремень с кобурой и карманчиками для патронов.

– Вы считаете? – спросил он, бросив взгляд на разложенное по полу оружие.

– Да, – четко ответил Айвен. – Ровно тридцать.

Генерал вдруг наклонился, поднял с пола обычный с виду автомат и снова повесил его на стенку.

– Этот я не дам, – сказал он. – Возьмите другой!

Казалось, что все посмотрели на Казмо с некоторым удивлением, но он, как ни в чем не бывало, открыл дверцу в соседнюю комнату, зашел туда и через минуты две вышел, волоча по полу тяжелый рюкзак.

– Боеприпасы! – объяснил он.

Обвешанные оружием, мы вышли из особняка.

– Феликс! – закричал генерал, задрав голову.

С террасы выглянул одноногий слуга.

– Ужин сегодня не готовь! – приказал ему генерал.

– Слушаюсь! – донеслось сверху.

Перешли через мостик и, только преодолев несколько вырезанных в камне ступенек, я ощутил всю тяжесть висевшего на спине металла. Плечевые ремни тянули назад, заставляли пригибаться, чтобы сохранить равновесие, но впереди с рюкзаком, набитым боеприпасами, поднимался Тиберий и походка его была настолько нетвердой, что, казалось, подует ему сейчас в лицо ветер, и свалится он на меня, придавив так, что я и не встану.

– Быстрее, быстрее! – подгонял всех идущий сзади Айвен. – Осталось полчаса!

До города мы умудрились дойти за двадцать минут, но этот марш-бросок сразу дал о себе знать – ныли плечи а в руках я не ощущал никакой силы, даже коробок спичек показался бы мне тяжестью в тот момент.

Айвен теперь бежал впереди – ему было полегче, ведь кроме своего карабина он тащил только три автомата.

– Сюда! Сюда! – на ходу кричал он.

За ним следом мы забежали во двор ничем не приметного домика, где он постучал условным стуком в ворота гаража.

Ворота открылись и оттуда выглянули напряженные лица парней.

– Выходи и стройся в шеренгу по одному! – скомандовал Казмо.

Ребята высыпали из гаража и прямо в этом дворике построились.

– Раздайте оружие! – крикнул нам генерал и тут же снова повернулся к шеренге.

– Приказываю вам сражаться до последнего патрона! Наша святая обязанность отстоять город! Свобода или смерть!!!

Я удивленно посмотрел на Казмо. Но он был совершенно серьезен, его глаза блестели и этот блеск вполне мог вызвать дрожь у любого из нас.

Казмо подождал, пока каждый в шеренге получил оружие, потом самолично раздал боеприпасы.

– У нас еще пять минут, – уже несколько нервозно произнес Айвен.

– Смирно! – Скомандовал генерал. – Вацлав! Ты с первым десятком занимаешь позицию в конце набережной! Вперед!

Вацлав отсчитал десять человек, стоявших в начале шеренги, и они побежали вслед за ним на улицу.

Как только топот их ног утих, вторая десятка во главе с Тиберием помчалась к главному въезду в город.

– Георгий! – крикнул генерал и парень с татуировкой якоря на предплечье вытянулся как струна. – Ты с третьей десяткой возьмешь на прицел площадь святого Лаврентия!

Через минуту в этом южном, заросшем виноградом дворике, мы остались втроем.

– Ты, – генерал посмотрел на меня в упор. – Выбери крышу повыше где-нибудь в центре, и оттуда будешь уничтожать неприятеля! Исполняй!

– Слушаюсь! – выдохнул я и, держа винтовку в руке, выбежал со двора.

На улице никого не было, и снова единственное, что я слышал – это собственные шаги. Все еще ныла спина, но короткая передышка в южном дворике пошла на пользу, и я шел все быстрее и быстрее в сторону своей гостиницы, время от времени бросая взгляд на спокойное безоблачное небо.

Первым делом зашел к себе в номер, опустил винтовку с оптическим прицелом на кровать Айвена, а сам присел на свою. И на минутку забылся, заслушался тишиной. Захотелось закрыться изнутри и переждать весь этот грядущий ужас, но двери в гостинице замков не имели. Захотелось хотя бы что-нибудь сделать перед тем, как лезть на крышу и стрелять, хотя бы что-нибудь, не имеющее смысла! И я, достав свой спортивный костюм, переоделся в него, а брюки и футболку, подаренные Айвеном, положил себе под подушку. Больше я ничего не мог сделать и, взяв винтовку и полученные от генерала Казмо тридцать патронов, вышел из номера и поднялся на плоскую крышу гостиницы.

На крыше аккуратными рядами стояли топчаны, а в центре возвышался небольшой шахматный столик, на котором лежал ящичек с фигурами.

Я подошел к столику, вытащил из ящика несколько фигур и расставил их на нарисованной шахматной доске.

Потом перевернул ящик, высыпав все фигуры на доску, расставил их и обнаружил отсутствие двух черных офицеров и белого ферзя.

Оставив фигуры в ожидании игры, отошел на край крыши и заглянул вниз.

Привычная картина открылась моему взгляду: безлюдная улица, украшенная тянущимися в небо стрелами кипарисов.

С другого края крыши можно было легко обозревать ту часть города, которая примыкала к морю. И само море лежало как на ладони, украшенное ползущими к берегу линиями волн.

Прозвучала автоматная очередь и эхо тут же повторило ее несколько раз.

Я напряженно смотрел на город, но никакого движения там не видел, а стрельба снова зазвучала, и снова эхо подхватило звуки выстрелов и понесло их вверх, к вершинам гор.

Я крутил головой, не понимая, в какой части города идет бой.

И вдруг увидел в море, совсем недалеко от берега, небольшую яхту, под надутым ветром парусом легко разрезающую волны.

Поднял винтовку. Не для того, чтобы выстрелить, а чтобы через оптический прицел рассмотреть эту яхточку.

В узком окуляре прицела увидел спину мужчины, тянущего шкант на себя.

Парус переметнулся на другую сторону, яхта грациозно развернулась, сделав правый галс, и на какое-то мгновение я увидел лицо яхтсмена.

Это был Феликс.

Закрыв глаза, я легко представил себе эту яхточку под обстрелом. И это уже был не плод больного воображения: со всех сторон звучали выстрелы, а солнце ласкалось лучами о море; звенели разбитые стекла, осыпаясь на булыжниковые мостовые, а теплый ветер заставлял яхточку нестись вперед с бешенной скоростью, сделав парус похожим на живот завсегдатая пивной.

Зажужжали моторы далеких машин.

Но горизонт был чист.

У набережной грохнули два взрыва и я безошибочно определил: осколочные гранаты.

Я снова поднес окуляр прицела к правому глазу и посмотрел на набережную.

У бетонной лестницы, спускающейся на пляж, лежал убитый.

Промелькнул кто-то в военной форме и спрятался за бортиком причала для прогулочных катеров.

Я смотрел на этот бортик, ощущая указательным пальцем неприятный холод курка.

– Не высовывайся! – просил я мысленно этого солдата.

А по причалу медленно прошлась тень и я, опустив винтовку, увидел военный вертолет, летевший над набережной.

– Сопротивление бессмысленно! – вещал с вертолета металлический голос. – Вы воюете против собственных армий! Приказываю вам сложить оружие и выйти на улицы с поднятыми руками!

И тут я заметил, как после нескольких раздавшихся выстрелов разлетелось вдребезги стекло кабины вертолета и сама машина вздрогнула, остановилась на мгновение и стала медленно и неуклюже разворачиваться. Когда она повернулась другим боком, в глаза мне бросился человек в штатском с такой же, как и у меня, винтовкой в руках. Ствол его винтовки был направлен куда-то вниз и, не отрывая глаза от оптического прицела, он медленно повел ладонью вниз, показывая пилоту, что надо еще немного опуститься. И вертолет стал снижаться.

Будь этот человек в форме, я, может быть, не взбесился бы так. Но своим видом и самоуверенными жестами напомнил он мне хладнокровного наемного убийцу из одного фильма, который нам показывали во Вьетнаме, и я, рывком подняв винтовку и почти не целясь (целиться было бесполезно, потому что я чувствовал, как дрожат мои руки), нажал на курок.

Честно говоря, я не ожидал попасть, просто состояние мое было таково, что если бы я не выстрелил, пришлось бы долго еще в себе носить эту возбужденную злость. Но после выстрела мне мгновенно стало легче и уже совсем другим, не ненавидящим взглядом, я увидел, как дернулся, вскинув руки к голове, пилот вертолета, резко обернулся к нему стрелок в штатском. А машина, завалившись на бок, летела вниз, к земле, и через мгновение высекла искры из асфальта набережной все еще крутящимися лопастями винта, перед тем, как взорваться, покрыв город грохотом. Куски железа, вырванные взрывом из тела машины, долетели и до моей гостиницы – зазвенели разбитые окна и посыпалось вниз стекло.

Потом восстановилась на минуту тишина – видимо и наши, и нападавшие приходили в себя после гибели вертолета.

И в этой тишине я почти услышал, как дрожат мои руки, как стучит, словно в истерике бьется, мое сердце. И я бросил винтовку перед собой, а сам отошел к шахматному столику.

– Влип! – думал я, массируя пальцами надбровные дуги, чтобы сдержать слезы. – Снова влип! Опять разделил этот мир на «наших» и «ненаших»!.. Нет, хватит! Пошли они все к черту! Это был самый последний раз и, пусть хоть четвертуют меня, хоть акулам скормят, но никакого стреляющего железа я в руки больше никогда не возьму!

А шахматные фигуры стояли на положенных квадратах и, глядя на них, я чувствовал все более усиливающееся раздражение, теперь это раздражение относилось к ним. И, подойдя вплотную к столику, я занес над ним правую руку, готовый смести все эти молчаливые фигуры, но в этот момент замер, подумав о том, что глупо злость на самого себя вымещать на ком угодно, пусть даже на шахматах. Но все равно меня что-то не устраивало на доске и, чуть-чуть успокоившись, я понял, в чем дело. И уже более спокойным, но сильным жестом, я освободил доску от офицерского воинства, и белого, и черного, оставив на доске только пешки. Теперь пешки противостояли пешкам и было это более жизнеподобно.

А внизу снова стреляли. И по улицам ехали какие-то машины, рыча моторами, и что-то они везли в своих, закрытых маскировочным камуфляжем кузовах, но я уже не играл в эту игру.

Я спустился в свой номер, бросил прощальный взгляд на удобную кровать и побежал вниз по лестнице.

Выйдя из гостиницы, я сразу повернул за угол, избегая открытых пространств, и пошел по тропинке, петлявшей между кустов и деревьев и ведущей к набережной.

На пересечении тропинки с улицей пришлось остановиться, чтобы пропустить три грузовика, два из которых не были военными. Это меня удивило – на открытых кузовах машины везли кирпичи, металлические строительные леса и, кажется, мешки с цементом.

Оглядевшись по сторонам, я перебежал улицу и нырнул в продолжение этой тропинки.

Перестрелка еще продолжалась, но очевидно дело шло к концу. Вместо автоматных очередей звучали одиночные выстрелы, да и они тонули в шуме моторов въезжавших в город машин.

И вдруг совсем рядом раздался знакомый голос:

– Стоять! – по-командирски рычал на кого-то генерал Казмо. – Смирно!

Я осторожно пробирался на голос и внезапно остановился, пораженный.

На улочке перед генералом выстроились в шеренгу семь или восемь солдат. Все они были в военной форме, которую я сам однажды носил во Вьетнаме.

– Сержант! – рявкнул генерал. – Ваше отделение должно прочесать все постройки в конце набережной! Пленных не брать!

– Слушаюсь! – в свою очередь рявкнул сержант и побежал со своими подчиненными выполнять приказ.

Мне захотелось убить генерала, но тут же я вспомнил о данном себе пять минут назад обещании.

А в это время снова зазвучал его голос.

– Ко мне! Быстро! – кричал он, но я не видел, к кому он обращался, пока перед ним не остановился Тиберий и еще один парень из его десятки.

– Где остальные? – строго спросил генерал.

– Там! – Тиберий показал рукой на небо.

– Патроны остались? – спросил Казмо.

– Нет, – сказал Тиберий.

– Хорошо! – генерал выглядел очень самоуверенно. – Быстро на виллу, передайте Феликсу приказ: выдать еще боеприпасов. Уйдете в горы! В плен не сдаваться! Исполняйте!

Тиберий и второй парень побежали за угол двухэтажного домика, стены которого радовали взгляд ласковым розовым цветом. Бежали они медленно и видно было, как Тиберий припадает на правую ногу, а второй парень пытается поддержать его, не дать ему упасть.

Генерал тем временем посмотрел по сторонам и пошел себе спокойной походкой прямо по середине улицы в сторону моего любимого кафе.

Я, наплевав на осторожность, пересек дорогу прямо за его спиной, но он не обернулся.

Тропинка вывела меня в задний дворик какого-то домика и там, увидев сарай и вход в погреб, я решил спрятаться.

Двери в сарай оказались наглухо забитыми, но зато погреб был открыт и я спустился по мокрым бетонным ступенькам вниз, аккуратно прикрыв за собой крышку. Все сразу погрузилось в полную темноту и я застыл на предпоследней ступеньке, боясь сделать следующий шаг. Но очень быстро глаза мои стали привыкать к темноте и уже через минуту или две я смог отличить самое светлое место в погребе – рядом с винными бочками из потолка торчало отверстие вентиляционной трубы, выходящей наружу, но, по-видимому, из-за того, что там, сверху, эта труба была прикрыта зонтиком-колпачком против дождя, яркий свет в погреб не проникал. Но все равно под этим отверстием темнота была более разряженной и я подошел туда, еще раз осмотрел небольшой погреб, пытаясь найти табуретку или хотя бы что-нибудь, на чем можно было сидеть, но ничего не увидел, и прислонился к бочкам, прислушиваясь к жизни наверху, в городе. Но там было тихо, или, что вполне возможно, никакие звуки просто не проникали в погреб.

Я стоял в этой тишине и сырости, и ощущал своей кожей, как холод обволакивает меня, как зябнут пальцы на ногах.

А там на город сейчас опускается вечер, и покрасневшее солнце готовится покинуть небосвод.

Я смотрел на стоявшие на полках бутыли с вином и, отвлекая свои мысли от холода, удивлялся, что даже в такой темноте стекло может порождать блеск, матовый, но заметный для глаз блеск.

Как раз, наверное, в это время на площади святого Лаврентия должен был бы звучать выбранный мною гимн города, который так и не стал вольным. Странно думать, что именно сегодня должен быть отпразднован первый День Независимости…

Все-таки это была прекрасная мечта! И вот только там, в погребе, я смог по-настоящему ее оценить. Даже обидно стало, что, наслаждаясь собственной свободой и мечтая о том, чтобы она продлилась до конца моей жизни, я практически ничего не сделал для этого. Даже проблема создания или поиска гимна была для меня довольно обременительной, а о чем-то еще я и думать не хотел: каждому свое – мне был поручен гимн, Тиберию – герб, остальным – бескровная или «кровная» революция и последующее построение свободного города-государства. Еще одна утопия окончилась приказом «Пленных не брать!»

Это была прекрасная мечта. Наверно, единственная в своем роде.

И именно за ее неудавшееся осуществление отдали свои жизни ребята, получившие из рук генерала Казмо боеприпасы, а из уст его – весь набор призывающих к подвигу слов. «До последнего патрона… святая обязанность… свобода или смерть…» Ферзи никогда не погибают. В крайнем случае, они сдаются. Погибают пешки…

Но все-таки это была прекрасная мечта.

Я провел рукой по торцевому кругляшу бочки – гладко обтесанный дуб – потом опустил ладонь на деревянный краник, находившийся почти на уровне днища. «Интересно, – подумал я, – неужели вино в бочках не дает осадка?!»

А холод уже огрубил кожу моих рук, лишив ее гладкости.

Но ведь никто не отменял сегодняшний праздник. Никто не объявлял о том, что он не состоится. Просто те, кто знал о нем, или погибли, или убежали, или, как я, где-то прячутся… И никто не может мне помешать отпраздновать этот день здесь, в чьем-то погребе… Никто?! Это я опять преувеличиваю. Могут, очень даже могут помешать, обнаружив меня здесь и помня о приказе: «пленных не брать».

Но я не собираюсь лишать себя этого, может быть последнего для меня праздника!

И я открыл краник и услышал, как зажурчал ручеек вина, проливаясь на пол погреба. Я подставил сложенные лодочкой ладони, подождал, пока они наполнились почти «до краев». Потом поднес ко рту…

– За свободу! – произнес я и окунул губы в прохладное, чуть-чуть терпкое вино.

После двух жадных глотков мой «ручной бокал» опустел и я снова подставил его под журчащую струю.

Кажется, вино помогало от холода. Во всяком случае я больше не думал о сырости.

Я пил, пока не почувствовал, как отяжелел мой язык. А когда почувствовал это, то решил, что пришла пора петь гимн. И, выровнявшись, вытерев мокрые от вина ладони о спортивные брюки, я запел, безбожно фальшивя, но совершенно искренне:

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду Я…

Ну вот, думал я допев гимн, торжественная часть праздника окончена и теперь можно расслабиться. А как можно расслабиться, если ты сидишь в темном погребе, сидишь ночью, и только в одном тебе повезло – это винный погреб.

И я снова подставляю ладони под струю и, набрав в них вина, «умываю» лицо. Потом снова набираю и пью, пью. Потом облизываю ладони ленивым языком и снова подношу их под краник.

Жаль, что не на чем сидеть. Но ничего, еще немножко вина, и я смогу комфортабельно устроиться прямо на полу, но, конечно, не в винной луже.

А праздничное настроение уже при мне и я даже внутренностями своими чувствую эту долгожданную независимость…

Эту полную независимость сегодняшних событий от меня…

И мою полнейшую зависимость от них…

И еще немного вина в мои ладони… Я выпью это вино в другом углу погреба. Я совсем забыл, что спустился сюда по ступенькам.

Присаживаюсь на холодный бетон и думаю о том, что напоследок необходимо произнести хотя бы один значительный тост.

А глаза слипаются и мысли мои скорее напоминают кроссворд, чем связную идею.

Но все-таки я разглядываю этот мысленный кроссворд и шепчу – произносить громко мне уже не под силу – тост, кажущийся мне удачным:

– За День Зависимости!..

А глаза слипаются; отяжелевшие руки устали держать в сложенных лодочкой ладонях вино, но вылить его на пол жалко, да и стыдно не выпить после такого тоста.

Еще один глоток и я снова вытираю мокрые ладони о свои спортивные брюки, а глаза уже закрываются и я сдаюсь. Не осталось во мне больше бодрости, чтобы сопротивляться наступающему сну. И, опустив голову на поджатые под себя колени, я ухожу в завтра.

Моя ночь длилась недолго. Холод оказался в конце концов сильнее сна.

Еще находясь в состоянии полудремы, чувствуя винную тяжесть в голове, я попытался вырваться из этого холода и, превозмогая дрожь в коленях, поднялся по бетонным ступенькам погреба к выходу и распахнул дверцу.

Низко свисавшие звезды заглядывали мне в лицо. Теплый, ласковый, как женские пальцы, ветерок дотронулся до щек, до подбородка.

Густое черно-синее небо начиналось сразу над головой и я мог дотянуться до него руками.

Выбравшись из погреба, я присел на скамеечку, вкопанную в землю около сарая и, наслаждаясь южным ночным теплом, снова закрыл глаза.

Я не спал и даже не дремал. Я слушал ночь и слышал в ней что-то чужое, но не очень громкое. Может быть, это был шум вчерашнего боя, все еще звеневший в моих ушах и моей памяти.

Невесомое тепло воздушными потоками кружилось вокруг меня, укачивало, как ребенка, но в то же время пробуждало во мне бодрость.

И отчетливее издалека звучали, отдаваясь эхом, чьи-то разговоры и какой-то шум.

Я сидел с закрытыми глазами, пока не услышал пробуждающуюся жизнь. Сначала это была маленькая птичка, спрятавшаяся в винограде, потом – чайки.

А черно-синюю густоту неба уже растворяли первые солнечные лучи, и звезды гасли на моих глазах, сначала поднимаясь высоко-высоко над землей, а потом исчезая, будто кто-то вытягивал их на ниточках вверх, на другую сторону неба. Может быть, просто так, а может быть, для того, чтобы начистить их до блеска для следующей ночи.

Город не спал. Он и ночью кажется не спал, а сейчас те самые шумы и голоса звучали еще громче.

Но ни выстрелов, ни взрывов слышно не было, и мне вдруг показалось, что не было никакого боя. Ведь вся вчерашняя боязнь ушла из моей головы вместе с хмелем.

Я поднялся и выглянул на улицу.

Несколько человек в синих рабочих комбинезонах копошились у двухэтажного домика всего в нескольких шагах от меня.

– Поторапливайтесь! – говорил один из них, держа на ладони карманные часы. – Мы должны все закончить к приезду отдыхающих…

Я вышел на улицу, перешел на другую сторону и оттуда посмотрел на рабочих.

Один из них, стоя на деревянной лестнице, вставлял новые стекла в окна второго этажа. Двое других замазывали цементом выбоины от пуль на стене. Рядом на тротуаре стояла банка с краской.

Да, похоже в городе начиналась новая жизнь, которая ничем не отличалась от старой. Здесь снова ждали отдыхающих.

Еще раз посмотрев по сторонам и убедившись в полном отсутствии людей в военной форме, я не спеша пошел по улице.

Минут пять спустя я прошел мимо еще одной бригады в синих комбинезонах, старательно занимавшейся уничтожением следов вчерашних событий.

На меня никто не обращал внимания и это придало мне смелости. Дальше я шел уже твердым шагом, так, как ходил по этим улицам до вчерашнего дня.

– Эй, парень! – неожиданно окликнули меня.

Я вздрогнул, но обернувшись, увидел на другой стороне улицы еще одного работягу. Это он меня звал.

– Что? – спросил я его.

– Помоги пожалуйста! – попросил он, показывая рукой на деревянную лестницу, приставленную к стене.

Я подошел. Стал у основания лестницы, чтобы она не съезжала, а работяга, повесив на плечо ящик с инструментом и взяв в одну руку квадрат стекла, полез наверх.

Глядя, как быстро и умело он работает, я даже позавидовал. Мне самому еще никогда не приходилось брать в руки молоток и гвозди.

– А ты, парень, кто? – спросил, спустившись, работяга. – Отдыхающий?

– Ага, – я кивнул.

– Рановато приехал… – по-простецки сказал он. – Вот если б не спешил так, а приехал бы часика через три – это был бы не город, а конфетка! Или уже так устал, что не мог больше ждать?

– Да, – сказал я. – Устал.

– Ну ничего, – улыбнулся рабочий. – Здесь отдохнешь! Здесь прекрасное место. Только вот каждый год приходится приводить все в порядок, стекла вставлять, дома ремонтировать. Бывают люди как люди – приедут, отдохнут и уедут. А бывают, один на сотню, приедут и только и думают о том, как бы здесь навсегда остаться! Одного не понимают, что отдых не может быть постоянным! Но в семье не без урода… В прошлом сентябре один чех восстание поднял. Целую неделю стреляли. Два дома пришлось наново отстраивать. И вот вчера тоже… Но вчера хоть быстро справились – хорошо Америка и Советы помогли, а то б тоже без пожаров не обошлось… А ты хоть город знаешь?

– Нет, – соврал я. (Откуда вновь прибывший может знать город?!).

– Ну тогда тебе надо до гостиницы добраться. Это здесь рядом. Пройдешь еще один квартал по этой улице, а потом свернешь вверх на… Эй, Жора! – закричал вдруг работяга появившемуся недалеко человеку в таком же синем комбинезоне. – Как ту улицу переименовали сегодня?

– Какую? – переспросил Жора.

– Ну в честь того, что на вертолете разбился!

– А-а, – кивнул Жора и на мгновение задумался, а потом прокричал: – Муталибекова!

– Ну вот, – снова обернулся ко мне работяга. – Значит, свернешь на улицу Муталибекова и пройдешь еще два квартала, а потом там же на углу слева увидишь гостиницу. Часа через два она откроется, ты уж подожди там…

– Спасибо! – сказал я.

– Давай, отдыхай! – добродушно произнес работяга и по-дружески хлопнул меня по плечу.

И я пошел дальше, в сторону улицы Муталибекова.

Свернул на нее, но пройдя один квартал, снова повернул направо.

Зачем мне гостиница? Кто меня там ждет? Свое я уже отдохнул, а что делать теперь – не знал.

И поэтому шел дальше по узенькой улочке, обе стороны которой были уставлены низенькими одноэтажными домиками. И окна в этих домах были целы, и следов от пуль на стенах не было видно. И хозяев у этих домов, наверно, не было. А куда они делись? Или куда их дели, перед тем, как превратить этот город в курорт для отдыхающих героев? Кто знает?!

Солнце уже поднялось достаточно высоко, а я думал о том, что уже много лет не слышал детских голосов.

Со стороны моря привычные слуху доносились крики чаек.

А я, стараясь не слышать их, пытался представить себе голоса моих собственных детей. Которых не было.

Нет, не получалось.

А если уж даже вообразить трудно эти голоса, то стоит ли надеяться, что в этой жизни меня кто-то маленький назовет «папой»?!

И опять замельтешили, забегали в моей голове беспокойные мысли. И, повинуясь их импульсам, я опасливо огляделся по сторонам, но никого не увидел. А ноги, словно были сами по себе, вдруг свернули за угол, на другую улицу, и в конце этой короткой улицы я увидел начало той самой «неаккуратной аллеи». Ноги помнили эту аллею, они знали, что мне эта аллея нравится.

Расстояние между последними домиками города и моей спиной увеличивалось с каждым шагом. И дышалось мне легче среди кипарисов и магнолий, а беспокойные мысли таяли, но вместо них ничего не возникало, а оставалась какая-то пустота. И нельзя было назвать эту пустоту гнетущей, но и радости она не приносила. Может быть потому, что для радостных мыслей просто не было причин. А то, что я остался жив?! Неужели это не причина? Неужели это не счастье?! Странно, я даже понять не мог, почему меня самого не радует то, что я остался жив. Ведь я страшно люблю жизнь и умирать, пусть даже за самые светлые идеалы, никогда бы не согласился.

Мои ноги остановились вдруг перед узеньким проходом между двумя магнолиями, перед началом тропинки, ведущей к вилле генерала Казмо.

Не раздумывая, я ступил на эту тропу и повела она меня по краю обрыва, с которого, полное глубокой синевы, виднелось море, спокойное и словно очищенное от волн. На его отутюженной глади белели треугольные паруса двух яхточек, застывших у маленького причала островка, на котором игрушечным замком стояла вилла генерала. И черный мостик, соединявший берег с островком, тоже казался игрушечным. И столик на террасе.

Опускаясь по вырезанным в камне ступенькам, я не сводил глаз с этого сказочного островка. Трудно было поверить, что в нем кто-то живет.

Но вот я подошел к черному мостику и вся сказочность исчезла, оставив меня в тревожном состоянии. Я не знал, что меня ждет здесь.

Но я все-таки пошел через мостик.

Парадные двери легко открылись. Внутри было прохладно и тихо.

Лестница из красного дерева звала меня подняться наверх.

Хрустнули ступеньки под моими ногами.

Остановившись на втором этаже, я услышал звяканье посуды.

Оно доносилось из-за узковатой украшенной лаком двери.

Я прислушался, надеясь услышать чей-нибудь голос, но там завтракали молча.

Сделав глубокий вдох и собрав все свое мужество, я постучал в дверь и открыл ее.

На меня сразу уставились две пары глаз.

Это была кухня. На стенах висели начищенные до блеска бронзовые сковородки – они висели «по росту», от малюсенькой – для яичницы из одного яйца, до огромной, сантиметров восемьдесят в диаметре. Дальше висели ножи. Тоже «по росту». Полки с посудой, блюда, соусницы, супницы, дуршлаги… И среди этого кухонного развала, за маленьким квадратным столиком на табуретках сидели Айвен и генерал. Оба были в трусах. Оба ели яичницу и запивали ее молоком. И лица у обоих были опухшие. То ли от бессонной ночи, то ли от вина.

– О! – первым заговорил Айвен. – А мы думали: куда ты пропал!

Я молча смотрел ему в глаза. Не верилось, что он действительно обо мне думал.

– Да, – кивнул генерал. – Мы думали, ты сбежал…

– А почему вы думали, что я сбежал?!

– Среди убитых тебя не было, значит, ты был среди живых… – произнес Айвен.

И все-таки его интонация была странной. Он словно оправдывался.

– А когда вы видели убитых? – поинтересовался я, несколько озадаченный последними словами Айвена.

– Часа два назад… – медленно ответил он. – Мы только вернулись, приняли душ и сели поесть. Со вчерашнего дня не ели…

– А кого вы видели?

– Всех, – устало выдохнул генерал. – Всех, кроме тебя и Тиберия.

Я замолчал. Генерал, подумав, что мои вопросы окончились, снова принялся за яичницу.

– Может, ты есть хочешь? – спросил Айвен, отпив молока из глиняной кружки.

– Нет. Спасибо.

– Как хочешь, – небрежно бросил мой бывший сосед по номеру.

– Лучше поешь! – посоветовал генерал, прожевывая яичницу.

Я еще раз вежливо отказался.

Ножи и вилки звякали о фарфор. Глиняные кружки тяжело опускались на дерево стола.

А меня беспокоило мое неведение. И, нарушая «благородные» столовые звуки, я спросил:

– А что будет дальше?

Генерал посмотрел на меня удивленно.

– Все будет хорошо, – сказал он. – Да, инспектор? – и он обернулся к Айвену.

– Какой инспектор?! – я тоже уставился на Айвена, ожидая объяснений.

– С сегодняшнего дня, – заговорил генерал. – Айвен – инспектор по правилам поведения в городе.

У меня отнялся язык. И они, кажется, это почувствовали.

– Ты тоже без дела не останешься! – генерал улыбнулся, но улыбка его была натянутой и неохотной.

– Радуйся! – покончив с яичницей, чуть ли не приказал мне Айвен. – Мечта исполнилась!

– Мечта?! – переспросил я.

– Ты мечтал остаться здесь навсегда? Мечтал! И я мечтал. И теперь мы останемся здесь… – говорил он. – Ты машину водишь?

– И машину, и танк… – ответил я.

– Мой курьер вчера погиб… – грустно покачал головой генерал, – хороший был парень. Будешь вместо него… Согласен?!

– А что… все будет по-старому… и мне ничего не будет… за вчерашний… – в моей голове никак не соединялись воедино день вчерашний с днем сегодняшним и то, о чем говорили генерал и Айвен казалось бредом сумасшедшего.

– Забудь о том, что было вчера! – настоятельно посоветовал генерал. – Раз тебя не убили, значит, ты не виноват ни в чем! Сегодня – новый день. Представь, что ты только что приехал в город и тебе предложили в нем остаться. Представил?

Я представил себе эту картину и кивнул генералу.

– Теперь я тебя спрашиваю: ты согласен остаться? – продолжил он.

– Да, – сказал я.

– Вот и хорошо, – облегченно выдохнул генерал.

– А где я буду жить?

– Пока там же, в гостинице, но без меня, – ответил Айвен. – Чаю выпьешь?

– Да.

– А о ребятах мы не забудем! – задумчиво склонив голову на бок, сказал Казмо. – Это были настоящие герои и они умерли за правое дело… Это судьба…

– А в городе все будет так, как и прежде? – снова спросил я, все еще не веря, что это возможно.

– Да. Сам увидишь, – генерал допил молоко и встал из-за стола.

– А где Феликс?! – спросил я, внезапно обратив внимание на его отсутствие. Все-таки было необычно видеть генерала, который сам себя обслуживает за едой.

– Спит, – сказал Казмо. – Он до трех часов ночи на яхте катался. Теперь отдыхает. Да садись ты за стол, тебе же не приказывали стоять!

Я нашел глазами табуретку в правом углу кухни и, поставив ее к столу, присел.

Чай пили молча. Из таких же глиняных кружек. Грязный фарфор грудился в центре столика.

Каждый смотрел в свою кружку, не поднимая глаз. Может и генерал, и Айвен только сейчас понимали свою вину?! Я-то все время ее чувствовал, но после этого разговора казалось мне, что их вина больше моей.

Чай не был очень горячим, но мы так долго пили его, и такими маленькими глоточками, словно боялись обжечь горло.

Прошло, наверно, полчаса перед тем, как мы встали из-за стола.

– В одиннадцать тебе надо быть в гараже, – твердо, по-командирски сказал мне Казмо. – Примешь джип, посмотришь: все ли в порядке с мотором. Знаешь, где гараж?

Я отрицательно мотнул головой.

– Как теперь эта улица называется? – генерал обернулся к Айвену.

– Вацлава Вишневского, – ответил новый инспектор по правилам поведения.

– Улица Вацлава?! – переспросил я.

– Да, – подтвердил Айвен. – Ночью, когда заседал штаб победителей, они хотели переименовать все улицы города только в память о своих погибших… Мы с генералом заявили, что Вацлав погиб, пытаясь остановить революцию, и одну улицу отвоевали.

– Правда, паршивая улица… – недовольно буркнул генерал. – Короткая…

– Да, – вздохнул Айвен. – Там только три дома и гараж. Но зато ее очень легко найти – как раз напротив кафе, где мы завтракаем…

– Разрешите идти?! – спросил я у генерала, понимая, что отныне я – его подчиненный.

– Иди! – сказал генерал.

Я развернулся и пошел к двери.

– Стой! – скомандовал за моей спиной Казмо.

Я остановился.

– Если увидишь в городе военных – не пугайся! Они подчиняются инспектору, – говорил мне в спину генерал. – Теперь в городе будет постоянно находится патрульная рота… Сейчас это американцы. Хорошие ребята. Теперь можешь идти.

Я спустился по деревянной лестнице. Вышел из дома. Перешел через мостик.

И, не оглядываясь, шел дальше, в город, который еще вчера утром я так любил.

Тропинка вливалась в «неаккуратную» аллею. Аллея впадала в низкорослую улицу. А улица стремилась к морю.

Было еще довольно рано. Что-то около восьми утра.

Я без труда нашел улицу Вацлава, прошел ее за полторы минуты. Вернулся и заглянул в кафе.

Морально я уже был полностью готов к овсянке и жидкому чаю, но, к моему удивлению, мне подали «дореволюционный» завтрак.

Рыбные палочки с французской горчицей, апельсиновый сок, тост с красным чеддером и хороший крепкий кофе.

За соседним столиком кушали два парня, одетые в спортивные костюмы. Их лица были мне не знакомы. Оба ели жадно, не пользуясь ножом. Они разламывали рыбные палочки вилками и, окунув в горчицу, отправляли их в рот. И глотали, даже как следует не прожевав.

Это был их первый завтрак в городе мира.

Я это очень легко определил: по апельсиновому соку. Они выпили его за минуту и теперь давились рыбными палочками, стесняясь, или не зная, что они имеют право попросить еще сока. А официантка, пребывавшая в лирической задумчивости, не замечала, что их стаканы пусты.

У одного из парней на правой руке было только два пальца: указательный и большой.

Поев, я вышел на улицу.

Город уже нагревался лучами утреннего солнца.

Город был чист и опрятен, и свеж, как только что испеченный торт. Даже деревья казались тщательно причесанными и подстриженными.

Город оставался таким же, каким он был позавчера, и, наверно, десять и двадцать лет назад.

Это моя жизнь снова изменилась. Снова полетел я под откос, неполные двадцать дней побыв свободным человеком. Утешало меня лишь то, что мои новые обязанности исключали участие в боевых действиях.

Но все равно, был я кажется еще не готов, если не сказать – совсем не готов, к исполнению новых обязанностей. И мое безропотное «да», сказанное генералу, являлось всего лишь обратным отражением моего внутреннего «нет». Я просто пребывал в том странном состоянии, когда смерть, по-дружески пожав мне руку, вдруг исчезла, отложив наше с ней свидание на более позднее время. Она словно испугалась кого-то, и теперь я чувствовал себя в долгу перед этим инкогнито. Я хотел благодарить, но не знал кого. И хотя здравый смысл подсказывал, что над всеми нами висит дамоклов меч случая, и что жив я остался совершенно случайно, мне в это не очень-то верилось. С одной стороны я сам сделал все, чтобы выжить: бросил винтовку, крадучись пробирался городскими тропинками, прятался в погребе. Но это было вчера. А сколько сотен дней я отстреливался, наступал и отступал, не зная, за что и с кем воюют люди, поставившие меня в строй. И каждый раз пули не трогали меня. Они проносились мимо и падали на землю наступавшие со мной, а я оставался.

Раздался неожиданно гулкий хор шагов – знакомый звук, отбиваемый сотней пар походных ботинок о булыжники мостовой.

Я занервничал. Не хотелось встречаться с теми, против кого мы вчера воевали. Я быстро свернул на соседнюю улочку, бегущую к набережной, и направился в сторону своего любимого кафе.

Первое, что меня поразило, это новая яркая вывеска над входом: «У ИРИНЫ». Опешив, я замер на месте.

Неужели, не смотря ни на что, она стала хозяйкой этого кафе?! А ведь и Вацлав пару дней назад говорил мне: «встретимся у Ирины»?! Странно, революция подавлена, а ее цели достигнуты? Айвен заварил всю эту кашу, чтобы остаться в городе навсегда, и остался. И я остался, правда, в другом качестве. Ирина мечтала стать хозяйкой кафе, и, похоже, стала?! Я ничего не понимал. Кажется, была разыграна какая-то удивительно сложная шахматная комбинация, в результате которой, после принесения в жертву нескольких десятков пешек, победителями были объявлены обе стороны. Какую-то роль в этой игре, по-видимому, сыграл и я, но, будучи пешкой, я не знал заранее своих ходов, а когда ходил, то думал, что хожу самостоятельно и только туда, куда считаю нужным.

Я осмотрел кафе. Стеклянная стенка, всегда удивлявшая меня своей прозрачностью, отсутствовала. Но внутри все было по-старому. И даже столики стояли там же, где и раньше.

Я зашел через отсутствовавшую стенку и сел на свое обычное место лицом к улице.

В этом кафе всегда была какая-то особенная, расслабляющая атмосфера. Так уютно я больше нигде себя не чувствовал. Для меня это место значило то же, что для верующего человека – храм. Здесь я всегда был открыт для исповеди и готов был слушать исповеди других. Здесь обитала моя «балерина», легкая, порхающая между столиков, не скупясь на улыбки.

Но в это утро в кафе было пусто и тихо.

Я сидел, локтями упершись в поверхность стола и опустив лицо на ладони. Я вспоминал прошлые дни.

Скрипнули двери – кто-то зашел в кафе. Шаги затихли в другом углу, там, где прежде очень любил сидеть предыдущий инспектор по правилам поведения.

Не поднимая головы, я покосил глазом и увидел двух солдат. Они уже сидели за столом, о чем-то негромко разговаривая.

Внутри кафе вдруг что-то звякнуло и по едва слышным щелчкам высоких каблуков я узнал ее прежде, чем она появилась. Сначала она подошла к солдатам. Потом ко мне.

– Кофе покрепче, – попросил я.

«Балерина» удивленно смотрела мне в лицо. Ее ротик был открыт, словно она хотела спросить о чем-то.

– Ты здесь?! – наконец шепотом выдохнула она.

Я молча кивнул.

– Только что привезли свежие пирожные… Будешь? Очень хороший «наполеон».

Я молча кивнул.

– Сейчас… – прошептала она и ушла.

Минуты через две она присела рядом.

– Поздравляю! – произнес я, поднося ко рту чашечку кофе.

– Ты уже знаешь?! – Ирина опять была удивлена. – Откуда?

– «У Ирины», – сказал я, показывая рукой в сторону дверей. – Так что, не трудно быть хозяйкой?

Она махнула рукой.

– Никакая я не хозяйка. Это только новая вывеска! Я думала, ты о другом…

– О чем? – спросил я.

– Он был здесь… – сказала Ирина. – Оставил письмо.

– Он?! – переспросил я недоуменно. – Кристоф?!

– Да.

– Когда?

– Вчера.

– Он был среди… – я не договорил, заметив, что Ирина опустила взгляд.

Было и так ясно, что сюда он мог попасть только в военной форме. По крайней мере вчера.

– Что он пишет?

– Обещал скоро приехать. Его рота будет патрулировать город через три месяца…

На улице напротив кафе затормозил грузовик. Я уловил запах выхлопных газов. На мостовую спрыгнули трое рабочих в синих комбинезонах и стали снимать с кузова широкую панель, упакованную в картон и перетянутую несколько раз жестяными полосами. Я узнал одного из рабочих – это он мне утром объяснял, как дойти до гостиницы.

– Что ты будешь делать? – спросила Ирина.

– Ездить на джипе, – ответил я машинально, наблюдая, как рабочие распаковывали свой груз.

– Я не об этом… – грустно произнесла она.

– А о другом я ничего не знаю… – монотонно проговорил я. – Буду жить, наверное…

Когда рабочие сняли весь картон, я увидел, что привезли они новую стеклянную стенку. Они приставили ее к проему. Двое держали стенку снаружи, третий, мой знакомый, зашел внутрь. Пользуясь ручками-присосками, они установили ее в резиновые пазы, повозились еще минуты три, подравнивая и укрепляя ее. Работяга, который трудился внутри кафе, вышел на улицу и, бросив удовлетворенный взгляд на только что поставленную стенку, заметил меня. Помахал мне рукой, широко улыбаясь. Что-то сказал.

Я замотал головой, показывая указательным пальцем на свое ухо. Стенка была слишком толстой, она не пропускала звуки.

Он закивал и, еще раз махнув рукой на прощанье, залез в кузов грузовика.

Машина уехала.

Я повернулся к Ирине, но ее уже не было рядом.

В дальнем углу все еще болтали солдаты.

Я подождал несколько минут, но Ирина больше не появлялась. Вместо нее, конечно, могла бы прийти «балерина», спросить: «не желаю ли я чего-нибудь?» и через минуту принести кофе и взбитых сливок. Но я уже ничего не желал. Надо было уходить, и я встал из-за стола, громко отодвинув стул.

Вернувшись на улицу Вацлава, я зашел в ворота гаража и посреди небольшого тесноватого двора увидел Айвена. Он энергично беседовал с мужчиной лет сорока, одетым в черный комбинезон.

Я подошел и стал чуть сбоку, не прерывая их разговора, а просто ожидая, когда на меня обратят внимание.

Разговор касался запасных частей для двух грузовиков и Айвен твердо обещал мужчине, который оказался главным механиком гаража, что требуемые запчасти на следующий день прибудут в город.

Чего я не мог понять, так это одного: какое отношение инспектор по правилам поведения может иметь к снабжению гаража запчастями.

– Ты вовремя! – бодро сообщил мне Айвен, глядя на свои часы. – Познакомься, это Георгий, он здесь главный.

Меня Айвен представил этому мужчине в более простых выражениях:

– А это наш новый курьер! – сказал он и дружески похлопал меня по плечу.

Через минут пять я уже держал в руке ключи зажигания от джипа и слушал наставления главного механика.

– Скорость по городу – сорок миль в час, – инструктировал меня Георгий. – За городом – сколько хочешь. По своим делам можешь ездить, если нет других поручений. Дальше семидесяти миль от города не выезжать – там военные посты и могут быть неприятности. Никаких документов с собой не иметь. За пределами города попутчиков не брать и, тем более, в город никого не подвозить. Заправляться будешь у военных на восточной трассе. Там же будешь забирать почту для города. Остальное по ходу дела. А пока можешь покататься, привыкнуть к машине. Вечером поставишь джип во дворе. Ворота всегда открыты.

Я подошел к машине, завел мотор и выехал со двора.

Ехал сначала совсем медленно – все-таки года два за рулем не сидел. На булыжнике трясло неимоверно, но чувствовал я себя за рулем уверенно и уже через минут десять выжимал сорок миль по узким улочкам города.

Машина всегда хорошая игрушка для мужчины. Держась за руль, легко забыть обо всем, даже о женщине. Хотя опять я преувеличивал. Об Ирине я думал каждую минуту после нашего последнего разговора в кафе. Даже слушая инструкции Георгия, я думал о ней. И, поворачивая с одной улочки на другую, я смотрел по сторонам в надежде увидеть ее. Так хотелось увидеть ее у дороги, остановить машину и предложить ей проехаться. Детские мысли, конечно, но куда денешься от ребенка, постоянно в тебе живущего?! Если машина – игрушка, то уж тот, кто ее ведет, просто должен иметь что-то детское в своем характере. Иначе он не получит никакого удовольствия от этой игрушки.

Но на улицах города я увидел всего лишь пару человек – из новых отдыхающих. Заметив джип, они так резво прыгнули в сторону, чуть ли не прижались к стене дома, вытянувшись, как по команде. Видно было, что они прибыли из очень дисциплинированной армии.

Покатавшись в свое удовольствие почти по всем городским улочкам, я поехал в верхнюю часть города.

Я мчал на авеню Цесаря, но все равно постоянно думал об Ирине.

Было ясно, что я ее потерял.

Было ясно и то, что ее любимый герой вчера сражался против меня, Вацлава, Тиберия и остальных ребят. И, может быть, он даже убил кого-то из наших. Но это не заставляло меня думать о нем с ненавистью. Вчера шла война, и можно было считать эту войну честной. Никто никого не обманывал.

Но огорчала другая мысль меня: не начнись вчера революция – не появился бы и Кристоф со своими однополчанами. А тогда бы и Ирина не узнала о том, что он все еще жив. Но все уже произошло. Неудавшаяся революция лишила меня друзей. Лишила она меня и Ирины. И надо было уже забывать о ней. Сначала надо было забыть ее имя, оставив лишь то ласковое прозвище, которым я наградил ее в первый день своего пребывания в городе. Пускай останется «балериной», пускай спрашивает о моих желаниях, и я буду рассказывать ей, что мои желания обычно состоят из хорошего кофе, взбитых сливок с тертым шоколадом и изюмом и прочих сладких вещей. Пускай мы будем улыбаться друг другу, но улыбки наши должны быть легкими, ничем не обязывающими. И надо будет вернуть ей китайскую ширмочку – боюсь, она мне уже не понадобится.

Я выехал на авеню Цесаря и дальше, вверх по ней, поехал помедленнее. Я не хотел так быстро оказаться у ворот виллы «Ксения». Я хотел остановиться первый раз на полпути к вилле, там, откуда хорошо виднеется терраса. Я очень хотел увидеть Адель, загорающей среди своих четырех пальм. И только насмотревшись на нее, я поехал бы дальше и остановился у ворот. Может, ее собачка наконец нашлась, и если она там, она наверняка учует меня и залает, обратив внимание своей хозяйки на неожиданного гостя.

Впереди из-за крыш домов вынырнула знакомая терраса.

Я остановил джип, стал на подножку машины, но ничего, кроме пальм, не увидел.

И из-за этой неудачной попытки мое желание увидеть Адель еще больше усилилось, и я, оставив машину, прошел между домами с левой стороны авеню и вышел на тропинку, которая вела на мусульманское кладбище.

Я карабкался по ней вверх с такой скоростью, словно с детства занимался скалолазанием. И все это время я смотрел под ноги, не позволяя себе даже глазом покосить на террасу. Я помнил то место, с которого я уже однажды видел Адель и только там я собирался остановиться и оторвать свой взгляд от тропинки.

А солнце уже поднялось на середину неба и разморенная под его лучами земля слушала песни насекомых. Поднимаясь, я то и дело встречал настороженно-любопытные взгляды ящериц, гревшихся на камнях. Из-под ног выпрыгивали кузнечики. Ветер шевелил высохшими желтыми травами.

На душе снова было спокойно. Я наслаждался остатками своей свободы. Я поднимался над городом, оставив внизу машину, патрульную роту, свои новые обязанности. И было немного грустно, потому что пропало приятное ощущение своей тесной связи с этим городом, пропала боязнь потерять его или потеряться.

Но город был по-прежнему красив. Он лежал под солнцем барельефной мозаикой, ласкающей взгляд удивительными южными красками. Он отражал лучи своими окошками и морем, послушно и мирно лежащим у его берегов. Он звал к себе, но было в этом манящем зове что-то странное, что-то от пустынного миража. И, любуясь городом, я начинал понимать, что его теплота, его доброе гостеприимство, его очарование – все это зиждется на моем воображении. Все эти человеческие качества приписаны городу моей мечтой о своей неизвестной, не выбранной до сих пор родине, родине, которая в реальном мире просто не существует, если это только не какой-нибудь необитаемый остров, ждущий меня. Но что мне может предложить остров? Полную свободу? Покой? Полное одиночество?!

Тропинка нырнула налево, потом направо, забралась на каменную площадку – маленькую, не больше квадратного метра. И здесь я остановился. Разогнул спину и обернулся к лежавшему внизу особняку.

На его террасе за пластмассовым столиком спиной к городу сидел мужчина в шортах, пил кофе и что-то писал.

Мне стало холодно. Холод пришел откуда-то изнутри.

Я смотрел на этого мужчину и старался ни о чем не думать.

А холод уже опускался в ноги, словно вместо крови по сосудам лился вытащенный из холодильника апельсиновый сок.

И вместе с этим холодом ко мне приходила свежесть. Я почувствовал, каким легким стало вдруг мое дыхание. И мысли мои зазвучали яснее и возник в них незнакомый мне прежде порядок.

А чувства, они покинули меня. Вернее сказать: они ушли в память, став частью прошлого. Я, конечно, помнил. Помнил и Ирину, и Адель. Помнил ту радость, которую мне доставляли мысли и мечты, связанные с ними. Помнил созданную мной самим таинственность Адели, эту игру в тайну, разгадку которой я растягивал на как можно дольше. Впрочем, эта тайна осталась неразгаданной и поныне. Если человек хочет наслаждаться тайной, он не должен пытаться раскрыть ее. Разочарование неизбежно. Я избежал его и был этому рад.

– Ну как машина?! – спросил меня Георгий, когда я вернулся в гараж.

– Хорошая, – ответил я.

– Сейчас можешь быть свободен, а утром в десять часов поедешь за почтой. Я тебе завтра все объясню!

Выйдя из ворот гаража, я прошел мимо «обеденного» кафе, даже не остановившись – не было аппетита.

Свернул на улицу, ведущую к гостинице и поплелся по ней вверх под нещадно палящим солнцем. Охлаждающая свежесть, которую я ощущал полчаса назад, сменилась на усталость. Хотелось закрыться в своей комнате и лежать, глядя в потолок, но даже это желание невозможно было исполнить полностью: двери в номерах замков не имели.

В холле гостиницы сидели несколько парней в спортивных костюмах, таких же казенных, как и тот, что был на мне. Они сидели в креслах, а рядом на полу лежали сумки с вещами и один чемодан, которому на вид было лет сорок: он был полностью оклеен перебивными картинками – девичьими мордашками, украшенными старомодными прическами. Новички ждали расселения. Не дай бог, подумал я, чтобы ко мне кого-то из них подселили!

Поднялся в номер. Распахнул окно и лег на кровать.

Потолок был хорошо оштукатурен – ни одной трещинки, ни одной грязной точки. Его стерильность начинала раздражать меня и я повернулся на бок.

Надо было успокоиться, представить себе что-нибудь хорошее из недавней свободной жизни, но перед глазами – хоть закрывай их, хоть нет – за красным пластмассовым столиком спиной ко мне сидел мужчина в шортах и что-то писал.

Я пытался думать о чем-нибудь другом, но внезапно понял, что я не думаю о нем, он просто застрял в моей зрительной памяти, как иногда на киноэкране застывают какие-нибудь кадры и их дергает то вверх, то вниз, пока не порвется пленка и хвостик ее не мелькнет, оставив экран белым. Я мог думать о чем угодно, но этот мужчина все равно сидел ко мне спиной и что-то писал. Хотя бы увидеть его лицо! Посмотреть, что он там пишет?!

Опять со мною было что-то не в порядке. Зародившееся внутри возбуждение росло, будто я только что выпил пять чашек крепкого кофе. Я крутился с одного бока на другой, пытался лежать на животе – думал, что, уткнувшись в подушку, я смогу успокоиться, может быть даже задремать. Но тут же новая волна раздражения подкатывала к горлу и уже на кончике языка ощущал я реальную горечь, а вместе с ней охватывала меня и другая горечь, близкая к отчаянию, горечь от потери друзей, от того, что и сам я уже был, кажется, окончательно потерян, горечь от того, что и свобода моя, и любовь, а если даже и не любовь, то уж точно – искренняя влюбленность, оказались столь кратковременными и ненадежными. Все ушло, осталось за календарной чертой вчерашнего дня. И только я, оставив все это в прошлом, чудом перекочевал в день сегодняшний, избежав пули. Банальная мысль тут же вопросила меня: а не лучше ли было геройски погибнуть, или даже не геройски, а просто «по-человечески»? Стать невинной жертвой и лежать на чьей-нибудь совести красным пятном до конца его дней?! И странно, что не возмутился я этой мысли, не вымолвил внутренне: «чушь»! А снова повернулся, лег на спину, покосил на окно в ожидании вечера. Но на улице было светло и солнечно.

А он все сидел за этим красным столом и писал что-то. Я видел, как рука его плавно передвигалась от начала строчки до ее конца, а потом к началу новой строчки. Кто он такой? Писатель? Может быть… Сколько писателей творили под южным солнцем, наслаждаясь горами, морским бризом, загорелыми красавицами. Может и этот один из них? Новый Хемингуэй? Чехов?..

Я уже чувствовал дрожь от накопившегося во мне раздражения. Сел на кровати, снова лег, снова уставился в потолок. А вечер никак не наступал.

Я почему-то был твердо уверен, что низко опустившиеся звезды на ночном небе подействуют на меня успокаивающе. Наверно потому, что имел привычку легко засыпать в любой темноте, даже если это было в три часа дня и просто окна были хорошо зашторены.

Но все еще было светло, и свет этот резал глаза.

Я опять уткнул лицо в подушку.

Я хотел спать, но мое тело было настолько наэлектризовано нервной энергией, что возьми я в руку обычную лампочку, она бы наверняка зажглась.

Я уже жалел о своей поездке на авеню Цесаря и, конечно, о последующем карабкании вверх по тропинке. В своем нынешнем состоянии я был сам виноват.

А он потянул со стопки бумаги еще один листок, отложив исписанную страницу в тоненькую стопку слева от себя. И снова писал, чуть наклонившись вперед, чуть нависая над бумагой. И вдруг в комнате, дверь и окна которой выходили на террасу, зажгли свет и сразу стало желтее. Именно желтый свет залил террасу и небо над ней сразу стало красивее, глубже и ниже.

Я лежал и уже не пытался убрать эту картину с моих глаз. Я был утомлен и беспомощен: мое ужасное состояние побеждало меня. Но я все-таки лежал, уткнув лицо в подушку и сцепив зубы, молча наблюдал за спиной пишущего человека.

Кажется, это длилось вечность. Но в конце этой вечности я расслабился и почувствовал, что приближается сон. Нервы как бы успокоились и я терпеливо ждал тепла, которое свяжет мое тело и мое сознание в один узел. Но тепло не приходило. Длилось состояние ожидания тепла. Было оно несомненно приятней предыдущего состояния.

Но он все еще писал и стопка бумаги слева от него росла, в то время, как вторая стопка, та, что была справа, уменьшалась.

Первый раз в своей жизни я чувствовал приближение умопомешательства. Первый раз я не мог ничего себе приказать, и, естественно, ничего не мог делать. Я только лежал и ждал. И то, чего я дождался, меня еще больше удручило.

Я не ориентировался во времени и заметил только, что у мужчины, сидевшего ко мне спиной в этот момент закончились в ручке чернила и он, встав из-за красного стола, ушел с террасы.

Он ушел, а я услышал вдруг снизу, с улицы этого города, какой-то до боли знакомый звук. Даже не один звук, а целое собрание звуков, которое создает как бы атмосферу места. Основным звуком в этом собрании было марширование нескольких десятков пар походных ботинок. Но остальные составные повергли меня сначала в панику, а потом просто в ужас.

Это была песня. Если быть точнее – походный марш. Этой песне было уже много лет, родилась она в 1967 году, и с тех пор я ее ненавидел, и когда я думал о ней, то также ненавидел и себя. Потому, что это была моя первая и единственная песня. Потому, что она так понравилась моим братьям по оружию, что они пели ее всякий раз, когда находились в строю.

Я помнил очень хорошо свою неудачную попытку написать слова и музыку гимна. Это была мука, и если бы не русская детская песенка, мне бы не избежать позора. В отличие от гимна, ту песню я написал за полчаса, и мне не пришлось думать над ней ни минуты больше. Слова сами просились на бумагу, ритм был известен, мелодия сама родилась из интонаций, с которыми я читал сам себе эту песню первый раз, сразу после ее написания.

И вот теперь, столько лет спустя, она звучала здесь, под окном моего номера. Патрульная рота – теперь я уже знал, что это были американцы – маршировала на ужин.

А песня звала в бой, срывала с плеча карабин, предупреждала о низкорослых стрелках, прячущихся в рисовых чеках.

Холодный пот залил лоб и я вытер его о наволочку подушки.

А рота орала так громко, словно маршировала на месте.

И некоторые слова в песне уже звучали по-другому, видно были кем-то изменены. Наверно, каждая рота поет эту песню по-своему.

Я молил бога, чтобы наступила тишина. И она наступила через несколько минут, но в моих ушах эта песня звучала до утра. Я так и не заснул, пребывая в каком-то полуобморочном состоянии. Иногда мне казалось, что губы мои нашептывают слова из этой песни.

Утро я встретил с облегчением и головной болью. С трудом встал с кровати.

Умываясь, посмотрел в зеркало и стало мне себя жалко. Таким я, кажется, еще никогда не был.

Есть не хотелось. Ничего не хотелось, но надо было идти в гараж и ехать куда-то за почтой.

Шатаясь, я вышел на улицу. Надеялся, что свежий утренний воздух ободрит меня.

В гараже меня ждал Георгий.

Мы поздоровались.

– Вот тебе карта дороги. Приедешь сюда, в эту точку, там военный городок. Скажешь им, что за почтой для Джалты. Это как пароль, а потом привезешь почту сюда. Если будут посылки, то развезешь по адресам, а письма отдашь мне. Вопросы есть?

– Никак нет… – устало проговорил я, взял из рук Георгия планшет с картой и поплелся к джипу.

Дорога до военного городка оказалась слишком короткой. Практически там, где кончался город, в двух милях от последнего фонарного столба на набережной, начинался военный городок. Длинные одноэтажные бараки стояли торцевыми стенами к морю, чуть глубже за ними находилось несколько сборных складских зданий, и самую выгодную позицию с военной точки зрения занимал небольшой домик штаба: задней стенкой он соединялся со склоном горы. Туда я и подъехал.

За дверью меня встретил часовой.

– За почтой для Джалты, – объявил ему я, опережая возможные вопросы.

Часовой кивнул и показал мне ленивым жестом руки на вторую дверь справа.

За нею, в довольно маленькой комнате, на полках, идущих в несколько рядов по всем трем стенам, были разложены посылки, бандероли, запечатанные сургучом ценные пакеты и обычные холщовые мешки.

За маленьким столиком сидел солдат – его точно специально подобрали для этого помещения: он тоже был удивительно малого роста.

– Джалта?! – переспросил он меня, поднимаясь из-за столика.

Подставив стремянку к правой стенке, он забрался на лесенку, подозвал меня и нагрузил на мои подставленные руки три посылки и запечатанный мешок с письмами.

Посылки я бросил на заднее сиденье и тут же посмотрел, кому они предназначались. Как и следовало ожидать, все три были посланы Айвену. Рядом с кириллицей тот же адрес был написан латинскими буквами. Адрес у этого места был странный: ЗАКРЫТАЯ НЕЗАВИСИМАЯ ТЕРРИТОРИЯ, ЮГ-0991, авеню ЦЕСАРЯ II, АЙВЕНУ ГРЕМИЦКОМУ.

Опять авеню Цесаря. Хорошо, что это где-то в начале улицы. По крайней мере оттуда я не увижу террасы.

Дорога от военного городка до набережной была залита асфальтом. Машина катилась по ней мягко. Асфальт еще не успел расплавиться под лучами солнца.

А в голове моей все еще стоял шум, легкое гудение из-за бессонной ночи. Вот сейчас я бы смог заснуть без проблем, если бы не служба. Но надо было ехать на авеню Цесаря – интересно, что там делает Айвен? – потом возвращаться в гараж и спрашивать, есть ли другие задания…

Колеса джипа снова запрыгали по булыжнику узеньких улочек и я поменял скорость. Теперь машина ехала медленно, но зато не так трясло.

Выехал на авеню и остановился около одиннадцатого номера. Этот номер на овальной табличке был прибит к воротам высотой в полтора человеческих роста. Я нашел взглядом звонок, нажал на его кнопку.

Здесь было тихо.

Ожидая, пока кто-нибудь подойдет к воротам с другой стороны, с опаской, медленно повернул голову и покосил взглядом в сторону террасы.

И облегченно вздохнул – отсюда ее не было видно.

Напряжение продлилось может быть минуту и тут же отпустило меня, оставив во власти легкой головной боли.

Еще раз нажал на кнопку звонка.

Услышал грубые гулкие шаги – к воротам подходил мужчина.

– О! – обрадовался, увидев меня, открывший калитку Айвен. – А ты как меня нашел?!

– По адресу на посылках… – ответил я.

– А, посылки… Ну давай, тащи их сюда! – и он пошел по дорожке к видневшемуся в глубине двора большому дому, с одной стороны украшенному башенкой, поднимавшейся на несколько метров выше конька крыши.

Я взял с заднего сиденья посылки и зашел в калитку.

Айвен открыл двери и пропустил меня в дом.

– Сейчас налево! – говорил он мне в спину.

Я зашел в просторную комнату и остановился.

– Положи их в угол и пойдем бахнем вина! – предложил Айвен.

Я опустил посылки на пол.

– Хотя ты же на службе, – вдруг припомнил мой бывший сосед. – Ну давай выпьем чаю! Пошли!

Мы поднялись на второй этаж, прошли тесным – двум встречным не разойтись – коридором и снова покарабкались вверх по узкой винтовой лестнице.

Мне уже казалось, что эта винтовая лестница никогда не кончится. Даже голова моя закружилась от спирального вращения.

– Ну вот! – произнес вдруг поднимавшийся впереди меня Айвен. – Теперь можно и за стол сесть.

Преодолев последние ступеньки, я очутился в совершенно круглой комнате, посреди которой, как и положено, стоял круглый стол. На стене, а в этой комнате, благодаря отсутствию углов, была только одна стена, висело несколько фотографий мужчины в зрелом возрасте с роскошными седыми усами, чуть вздернутым кверху орлиным носом и самоуверенным взглядом.

– Садись к столу, я сейчас самовар поставлю! – сказал Айвен.

Я обернулся и увидел, что он действительно включил электрический самовар.

– Здесь у меня «русская комната», – продолжал Айвен. – По вечерам я здесь пью чай и слушаю радио… Ты, кстати, какой национальности?

Я пожал плечами, присаживаясь к столу.

– Еврей?! – спросил Айвен.

Никогда бы не подумал, что пожимание плечами может обозначать национальность.

– Нет, – произнес я, считая, что если я еще раз пожму плечами, это может ввести Айвена в полное заблуждение.

– Ну, а родители у тебя кто?! – продолжал он, добавляя в самовар воды из большого кувшина.

– Отец – поляк, мать – палестинка…

– А! – кивнул сам себе Айвен. – Значит полуславянин!

– Нет, – не согласился я, – скорее на три четверти славянин…

– Почему?! – искренне удивился инспектор по правилам поведения.

– Потому, что мой отец долго жил и умер в Сибири, – ответил я.

– А-а, – снова кивнул Айвен, присаживаясь на стул рядом со мной, – значит у тебя есть и русские корни…

Я усмехнулся.

– У меня здесь краснодарский чай, – похвастался Айвен. – Ты когда-нибудь пробовал?

– Нет, – признался я.

Айвен встал, подошел к тумбочке, на которой стоял самовар, выдвинул верхний ящик и вытащил оттуда квадратную пачечку чая. Высыпал, должно быть, полпачки в никелированный чайник для заварки. Потом поставил на стол сахарницу и две большие чашки.

– Уже закипает! – произнес он успокаивающим тоном. – А отсюда хороший вид на окрестности. Посмотри!

Я подошел к одному из четырех маленьких окошек этой комнаты. И увидел рядом внизу край крыши дома и нижнюю часть авеню Цесаря и крыши домиков, спускающихся к морю.

– Этот дом построил себе один австрийский архитектор, – говорил Айвен. – Думал встретить здесь старость… А в этой башне у него была читальная комната. Жалко, что я не люблю читать, а то б тоже сидел бы здесь по вечерам и читал что-нибудь.

– Так ты здесь уже хозяин?! – дошло вдруг до меня.

– Да! – спокойно ответил Айвен.

Закипел самовар, и новый хозяин этого дома поспешил к тумбочке.

Я отошел к другому окну и увидел знакомое предгорье, и каменную площадку, с которой я смотрел на… я отвел взгляд от этого камня и теперь разглядывал уходящую в даль полосу берега, линию, по которой проходила граница желтого песка и синей воды. Отсюда все выглядело сказочно. Идиллия без примет нынешнего времени. А ведь там дальше, за лысым холмом, покрытым выгоревшей травой, стоят бараки военного городка…

Сделав шаг назад, я обратил внимание на большую фотографию в золоченной рамочке. На пожелтевшем снимке стояла группа молодых людей. Лица из прошлого смущенно улыбались. Сверху, над их головами, аккуратными графическими литерами было выведено «БАУХАУС».

– Ты не знаешь, что такое «БАУХАУС»? – спросил я, узнав в одном из молодых парней на старом снимке бывшего хозяина этого дома.

– Нет, – ответил Айвен. – Хаус – это по-английски «дом». Наверно, какой-то дом… Чай налит!

Я вернулся к столу.

– Тебе сколько сахара? – спрашивал Айвен.

– Я без.

Он хмыкнул и высыпал в свою чашку три чайных ложки искристого песка.

– Я так устал вчера… – вздохнул он, поднося чашку ко рту и фукая на горячий чай. – Пришлось все правила переписывать…

– Зачем?

– Вставлять везде эту патрульную роту… теперь везде: «это правило не касается солдат из патрульной роты и генерала Казмо». Генерал так недоволен… Получается, что эти солдаты важнее его…

Бедный генерал, подумал я, глядя в окошко напротив. До окошка было метра два с половиной и, естественно, ничего, кроме неясных очертаний крыш, стрел кипарисов и стремящейся вверх горы я увидеть не мог. Но в этой картинке – а пейзаж за окошком очень напоминал акварель в рамке под стеклом – светилась красная точка. Она была едва заметна, но мне этого было достаточно, чтобы снова вспомнить кошмар вчерашнего вечера и последовавшей затем ночи. Я отодвинул свой стул в сторону и получилось, будто я отодвинулся от Айвена.

Он посмотрел на меня удивленно.

– Жарко… – произнес я.

– Да, – согласился Айвен и отпил еще чая.

Я успокоился немного. Окошко осталось слева от меня. Но тут что-то заставило меня прищуриться и я опять почувствовал растущее внутри меня раздражение. Мне могут не поверить, но я действительно в этот момент встретился взглядом с фотопортретом бывшего хозяина дома, висевшем на стене напротив. И я не выдержал его взгляда, хотя и пытался.

– Больше всего мне не нравится, – говорил Айвен, – то, что следующая патрульная рота прибудет сюда из Союза…

– Ты этому не рад?! – не поворачиваясь к Айвену, спросил я. – Ведь это твои земляки… Может, встретишь друзей…

– Когда вокруг слишком много русских – я теряю себя, – сказал он. – Знаешь, почему мне в Африке нравилось?! Потому, что я один был белый, а весь отряд – черный. Нас растасовали как карты – каждому местному отряду по одному воину-интернационалисту. Представляешь, ты один такой, а остальные все другие и похожи друг на друга… И здесь еще ничего, терпимо: я один – русский, а остальные – иностранцы или вот такие как ты… А если сюда приедут еще сто русских… – и Айвен закрыл лицо ладонями.

– Ничего, – я попытался его утешить. – Приедут и уедут через месяц.

– Ты нас не знаешь! – Айвен покачал головой. – Я же тоже приехал только на месяц и не уехал отсюда… Ты бы поехал на свою родину, зная, что там разруха, тоска и ржавые трамваи, и матерятся все на каждом шагу?!

– У меня нет родины… – напомнил я новому хозяину дома.

– Значит, тебе легче, – пришел к выводу Айвен.

Вот в этом я был с ним согласен.

Допив чай, я извинился и объяснил, что меня ждут в гараже.

– Заходи, адрес теперь знаешь! – сказал на прощанье Айвен.

Настроение его было пасмурным, но, проведя меня до калитки в воротах, он все-таки улыбнулся по-дружески.

Развернув джип, я поехал в гараж. Бензин был почти на нуле и я уже представлял себе, как в одиночку толкаю беспомощную машину по булыжной мостовой.

И вдруг над городом снова зазвучало знакомое собрание звуков, именуемое маршевой песней. И показалось мне, что доносится эта песня откуда-то сверху, с неба. Наверное, я слышал эхо, подхватившее эту песню и теперь бумерангом возвращавшее ее в город.

Я свернул на улочку, ведущую к «обеденному» кафе и увидел впереди марширующую на месте роту.

Они уже не пели. Они дружно маршировали, улыбаясь и ожидая своей очереди просочиться в узкие двери, из которых вливался в уличный воздух сладко-пряный кухонный запах.

Я почувствовал дрожь в коленях и едва сдержался, чтобы не нажать на педаль газа и не въехать на всей скорости в эту марширующую голодную толпу.

И понял, что сам я тоже голоден. Голоден до злости. Это было неудивительно, ведь я не ел уже почти сутки.

Остановив машину и подождав, пока все вояки не просочились внутрь, я тоже зашел в кафе.

И увидел, что все столики уже заняты. И все посетители одеты в форму цвета хаки.

Я растерялся.

Ко мне подошла молоденькая официантка, вся в белом, как ангел.

– Сейчас спецобслуживание, – сказала она. – Приходите через час.

Я проглотил эту новость почти спокойно. Когда тебя уже облили водой с ног до головы, еще одно ведро не делает разницы.

Я вышел, сел в джип и, повернув на улицу Вацлава, въехал во двор гаража.

Мешок с письмами отнес в офис главного механика. Положил ему на стол.

Вернулся к машине. Георгия в гараже не было и я решил рискнуть и поехать на восточную трассу заправиться.

Развернул планшет и нашел на карте бензоколонку. До нее было не больше четырех миль. Я завел мотор и выехал на улицу.

Первый раз за последние три дня я почувствовал, что удача не покинула меня окончательно, когда я остановил машину у военной передвижной заправочной станции и понял, что именно в этот момент в цилиндрах двигателя сгорела последняя капля бензина.

Я вышел, взял в руку заправочный пистолет и сунул его в отверстие бака.

– Эй, ты! Сейчас же выми! – Закричал мне по-английски один из двух солдат, то ли служивших, то ли загоравших здесь, прямо на станции. – Это же публичное место!

Оба рассмеялись.

Я сделал вид, что не понимаю английского.

– Джимми, ты когда-нибудь видел такой акт? – смеясь, выкрикнул второй.

Бензин лился, но напор не был сильным и приходилось терпеливо ждать, пока все шестьдесят литров заполнят бак. Приходилось слушать праздные глупые остроты, которыми веселили друг друга эти двое бездельников.

– Том, я клянусь, что этот парень вот-вот кончит! Посмотри, как он держит пистолет! – снова кричал придурок по имени Джимми.

– Да скорее бензин кончится, чем он кончит! У него не машина, а бездонная бочка! – кривлялся теперь второй вояка. – Эй ты, кончай! Хватит! Вытаскивай эту штуку!

Последние слова были обращены прямо ко мне, но я продолжал играть иностранца. А придурок по имени Джимми хохотал, верещал как поросенок, дергался и запрокидывал в смехе голову.

Наконец бак заполнился. Я вставил пистолет на место и, сев в машину, рванул с этой заправочной станции так, что правыми колесами занесло в песок, и позади меня всклубилось облако пыли.

В город я влетел со скоростью шестьдесят миль в час и, поворачивая на другую улицу, чуть не снес фонарный столб. Резко затормозил, вышел из машины и увидел широкую царапину на левой задней двери. Вылез из-под содранной голубой краски защитный зеленый цвет. Головой я понимал, что на этот раз все обошлось благополучно, но руки дрожали.

Успокоившись немного, снова завел мотор и со скоростью пешехода доехал до гаража.

Вышел из джипа и думал пойти наконец пообедать, но тут меня окликнул Георгий.

– Где ты ездишь?! – недовольным голосом спрашивал он.

– Заправлялся! – ответил я, стараясь быть как можно подчиненнее.

– Тебя генерал с утра ищет! Срочно езжай к нему! Знаешь куда?!

– Так точно, – ответил я.

– Давай! – выкрикнул главный механик и спешащей походкой направился к своему офису.

Делать было нечего. Я опять ходил под приказом. Прикажут стоять – стану, прикажут ехать – поеду.

Опять зарычал двигатель джипа. Я откинулся на спинку сиденья, крепко сжав руками руль, словно от этого что-то зависело.

Медленно выехал на улицу Вацлава. Медленно проехал мимо кафе, в котором никак не мог пообедать, и медленно поехал дальше, на улицу, вливающуюся в «неаккуратную» аллею.

А внутри опять что-то клокотало. И с ненавистью я думал о тех двух болванах на бензоколонке, и о «русской комнате», которую Айвен устроил в башенке дома, принадлежавшего неизвестно куда исчезнувшему архитектору, и о улице Вацлава, увековечивающей «подвиг», который Вацлав не совершал. И я, кажется, начинал понимать, что меня так бесит. Я прозревал через эту боль, через бессонницу и злобу. Я чувствовал и видел, как на моих глазах город мира превращается в обычный военный городок, как он наполняется цветом хаки, как вместо шума прибоя и крика чаек со всех улиц доносится гулкий хор походных ботинок.

Свежий воздух дохнул в лицо, когда я выехал на аллею, оставив позади городские кварталы и улочки.

Сухая земля, песочные крошки и камешки шипели под шинами.

Я косил на правый ряд деревьев, боясь пропустить начало тропинки, ведущей к вилле генерала.

Нет, не пропустил. Остановился как раз у истока этой тропинки и, хлопнув дверцей джипа, потопал по ней, подгоняя себя мысленно, повторяя губами слова Георгия: «Тебя генерал с утра ищет! Срочно езжай! Ищет с утра!..»

Короткий взгляд вниз с обрыва над морем – у причала виллы покачивается на волнах одна яхточка. А где вторая?! Опять Феликс катается?! Бедный генерал. Феликс опять будет уставшим и придется Казмо самому жарить яичницу на завтрак.

Ступеньки, ступеньки, ступеньки… Отшлифованные, скользкие, сглаженные тысячами и сотнями тысяч ног. Ведь им сколько лет, этим ступенькам? Где здесь археологи? Где историки? Расскажите мне!

А вот и чудный черный мостик! Топ-топ-топ и ты на острове!

Точнее – я на острове.

Без стука зашел, поднялся по лестнице из красного дерева.

(Обычно красное дерево идет на мебель, а здесь какой шик – целая лестница!)

Я уже поднялся на третий этаж и стоял на ковре, постеленном поверх камня, когда дерево лестницы скрипнуло последний раз.

Сначала выглянул на террасу, но там было пусто.

Потом, услышав угрюмый звук двигаемой мебели, постучал в дверь, ведущую на кухню.

– Да! – рявкнул оттуда знакомый голос.

Я зашел.

Генерал действительно пытался поменять интерьер – задвигал зачем-то в угол с виду тяжелую кухонную тумбу.

– Я тебя с утра ищу! – раздраженно заговорил он, увидев меня.

Эти слова я уже знал.

– Сейчас же возьмешь в холодильнике два куска мяса и отвезешь… Ты знаешь, где здесь ботанический сад?

– Заброшенный?! – переспросил я.

– Да.

– Знаю.

– Значит, не сворачивая поедешь по центральной дорожке сада, пока не упрешься в ворота старого зоопарка. Там свернешь направо и будешь ехать, пока не увидишь в одной из больших клеток двух волков. Бросишь им мясо и вернешься сюда! Эти идиоты их уже три дня не кормили!

– Разрешите исполнять?! – спросил я.

– Стой ты! Иди сюда!

Я подошел.

Генерал открыл холодильник и вытащил оттуда сначала один здоровый кусок мяса – фунтов пятнадцать – и положил на подставленные мною руки, потом достал второй такой же кусок.

– А ты что такой зеленый?! – вдруг спросил он, уставившись мне в лицо.

– Из-за бессонницы, – признался я. – Что-то с нервами…

– И у тебя?! – голос генерала зазвучал мягче. – Постой минутку!

И Казмо, наклонившись, выдвинул нижний ящик одного из кухонных шкафчиков и вытащил оттуда упаковку каких-то таблеток.

– Вот! – протянул он мне эту упаковку. – Полтаблетки – и двенадцать часов сна гарантировано. На себе испытал. Держи!

Конечно, заботливость генерала меня тронула, но если бы я протянул руку, то оба куска мяса шлепнулись бы на пол.

– А, да, извини, – генерал понял, в чем дело, и сам сунул таблетки в кармашек моих спортивных штанов. – А теперь иди!

Я спускался по лестнице, уже не слушая ее скрип.

Приходилось идти, немного отклоняясь назад – если нижний кусок мяса я кое-как поддерживал ладонями, то верхний кусок лежал на нижнем и на моей груди, и холод, неприятный влажный холод от этой ноши проникал сквозь быстро пропитавшуюся оттаивавшей на ходу кровью спортивную куртку.

Пока я дошел до каменных ступенек, верхняя часть моих штанов тоже пропиталась неприятной кровянистой влагой. Это было похоже на пытку – я видел как с мяса капает мне под ноги, я едва удерживал равновесие, поднимаясь вверх, и нервы мои снова были на пределе. Если бы я поскользнулся и покатился вниз, больше бы мне не встать.

Но последняя, верхняя ступенька приближалась и я уже был уверен, что преодолею ее.

Уже остановившись у машины, я бросил мясо на землю и открыл заднюю дверцу.

Спортивная куртка прилипла к коже и я стащил ее с себя.

Кожа на животе и груди была липкой и мерзкой. Я дотронулся до нее пальцем и брезгливое ощущение заставило меня скривить губы. Я словно сам стал жабой. Страшно захотелось броситься в воду, отмыться, но до воды было далеко. До воды надо было возвращаться тем же путем по тропинке, потом по ступенькам. И чувство усталости победило.

Я переложил мясо на резиновый коврик между задними и передними сидениями и сел за руль.

Снова зашипела под колесами дорога.

Машина ехала медленно.

В воздухе пахло морем.

Впереди показался заброшенный ботанический сад и я, предчувствуя его краски и ароматы, успокаивался и пытался ни о чем не думать.

И вот я снова в зеленом царстве заброшенной, а если точнее – то наконец оставленной в покое природы.

Аллея бежит прямой линией, но теперь это уже не аллея, а центральная дорожка сада. Она узковата – грузовик бы здесь не проехал, но джипу это удается, хотя мне и кажется каждую минуту, что вот-вот я соскользну на землю правыми или левыми колесами.

Здесь ничего не меняется. Здесь все так же прекрасно. Здесь легко уживаются вместе естественная жизнь и естественная смерть. И никто не плачет по умершим птицам и засохшим цветам. И нет здесь ничего лишнего.

Когда-нибудь, наверно, этот диковинный сад-лес разрастется и обовьет своими лианами деревья, которые вырастут и среди ржавых вольеров.

И главное – чтобы заросли тропинки, чтобы никто из тех, кто ходит по ним, не смог больше приходить в эти места.

А вот и воззвание, достойное нашего века.

«Животных не кормить!»

Въехав в ворота зоопарка, я повернул направо.

Плавно проплывали по обе стороны дорожки ржавые решетки вольеров.

В царстве белых костей только шум мотора нарушал тишину.

Но и этот шум скоро умолк. Я остановил джип перед знакомой клеткой и спрыгнул на землю.

Волки встретили меня негромким рычанием. Они стояли посередине клетки и голод легко читался в блеске их глаз.

Я подошел вплотную к решетке и смотрел на них.

А они рычали все громче и в их рычании слышалось требование мяса. Они словно знали, что я привез им еду.

Самец приблизился ко мне и я услышал его дыхание.

Я сделал шаг назад.

– Сейчас, сейчас вы получите свою порцию… – шептал я, наблюдая за волками.

И уже перед тем, как повернуться к машине, опустил на мгновение свой взгляд вниз и тут же застыл на месте. Я еще не понимал, что я вижу, но нервная дрожь уже охватывала меня, и горечь подкатывала к горлу.

Внутри клетки под самой решеткой валялись клочки рыжей шерсти, оскаленная мордочка Эсмеральды с замершим тупым взглядом в никуда, и рядом, отдельно, обглоданные до костей четыре лапки, связанные капроновым шнуром.

Я все еще стоял без движения и пялился на этот шнур. Это было похоже на страшную мученическую казнь никому не мешавшей собачонки. Я просто не мог представить себе, чьи руки могли завязать этот капроновый узел?! Я не мог представить себе, что эти руки спокойно держат вилку и нож три раза в день в том же «обеденном» кафе около гаража. Что эти руки машут кому-то на прощанье… И пожимают при встрече другие руки?!.

Медленно, уже не слушая и не обращая внимания на волчье рычание, я попятился к машине и остановился лишь тогда, когда почувствовал спиной разгоряченное солнцем железо.

Казмо сказал, что их не кормили три дня?! Похоже, что Эсмеральда была их последней едой.

И снова старый вопрос прозвучал в моих мыслях.

Почему они должны жить, если все остальные обитатели зоопарка давно мертвы?!

Мысль о равенстве мертвых завладела моим сознанием и я уже думал, как могу я, поклявшийся больше никогда в жизни не брать в руки оружие, уравнять этих волков с другими обитателями зоопарка.

И думал я над этим долго, но ответа не находил. Без оружия я ничего сделать не мог.

Но нарушать свою клятву я тоже не собирался.

А нагревшийся металл джипа жег мне спину и я, не выдержав, повернулся лицом к машине. Взгляд мой упал на кусок мяса. Нет, думал я, хоть и тяжело мне было тащить эту мертвечину, но вам она не достанется. Я не знаю, сколько вам надо дней без еды, чтобы вы умерли сами, но сюда я больше не приеду.

Самец, высунув свой нос через прутья решетки наружу, громко рычал на меня, а волчица теперь спокойно лежала посреди клетки.

Я завел мотор и, развернувшись, поехал обратно.

На душе было скверно, но и тело мое снова выходило из-под контроля. Было просто гадко, и я ощутил на языке вкус крови, а в коленях – дрожь.

Солнце все еще стояло высоко, а я уже видел мрачную тень следующей бессонной ночи, нависшей надо мной.

И я прибавил скорости, пытаясь выскользнуть из-под этой надвигающейся на мое сознание тени.

Пронеслись мимо и остались позади ржавые решетки вольеров.

То правые, то левые колеса соскальзывали с узкой дорожки ботанического сада и я всякий раз резко бросал машину в другую сторону.

И слышал, как, хлюпая по днищу джипа, катаются два куска оттаявшего мяса.

А тень тоже набирала скорость и обходила меня с двух сторон пытаясь зажать в клещах темноты.

И я выжал полный газ. Двигатель ревел во всю мощь. Джип трясло так, словно он собирался взлететь.

И мне показалось, что тень отстала.

Но теперь мне не хватало воздуха и я слышал, как тарахтит мое сердце.

И понял вдруг, что, убив рыжую собачонку, кто-то просто мстил Адели. За что – я не знал, но мог догадываться. За то, что Эсмеральда была для нее самым близким живым существом.

В этот момент я хорошо понимал Адель. В этот момент – будь у меня собака – я бы тоже назвал ее самым близким мне существом. Но собаки у меня не было. А значит, и не было никого из близких.

Я был один и прекрасно понимал, что этот мир во мне не нуждается.

Он нуждается лишь в тех, кто готов брать в руки оружие, кто не может жить без приказов, кто просто психически не в состоянии идти вне строя. Именно их здесь любят! Только их здесь ценят, и для них весь этот расслабляющий временный мир.

Машина вынеслась на аллею и я отпустил руль.

Встречный ветер пытался высушить мой грязный, оскверненный кровью пот.

А внутри у меня царствовал хаос. Энергия злости снова расправляла свои колючие крылья. И горечь снова поползла вверх, ко рту, к гудящей голове.

И, вспомнив о пачке таблеток, я вытащил ее из кармана и, не глядя на несущуюся навстречу дорогу, высыпал эти таблетки на ладонь и бросил их в рот.

Теперь я был уверен, что тень не догонит меня. Теперь я был чуть-чуть спокойнее и, подняв руки, посмотрел на свои ладони. Левая – это то, что дано судьбой, а правая – то, что сбудется. Где-то здесь, перед моими глазами, на правой ладони плясала линия жизни. Но я не знал, была ли это линия, поднимающаяся от запястья вверх к большому пальцу, или другая, горизонтальная, обрывающаяся на середине ладони?!

Я опустил руки на руль. И почувствовал, что он сам, без моей помощи, ведет машину, то беря чуть влево, то вправо.

Какое это счастье – знать, что ты совершенно здесь не нужен и даже машина, эта железяка с мотором и четырьмя колесами, сама может держаться дороги!

Я не убирал ноги с педали газа, но показалось мне, что скорость уменьшилась и перестало трясти.

И спокойнее стало на душе. Я чувствовал приближение внутреннего мира и согласия с самим собой.

Оглянулся назад и не увидел тени, преследовавшей меня. Она безнадежно отстала.

Теперь я был свободен. Который уже раз! Я был свободен и эта нынешняя свобода была совершенно другой. Она была легкой и воздушной, и сам я, словно потерял вес или вдруг перестал подчиняться закону всеобщего тяготения, почувствовал необоримое желание взлететь, стремление влиться в воздух, в небо, в его голубую ткань, окутавшую эту грязно-зеленую землю.

Я встал ногами на сиденье и почувствовал кожей встречное мощное движение воздуха.

Я наклонился вперед, расставив руки в стороны, ладонями к земле.

Я вдохнул воздуха полные легкие.

И приближавшиеся домики города стали вдруг уходить, проваливаться вниз, больше не увеличиваясь в моих глазах.

И ноги мои ни на чем больше не стояли.

Я был свободен.

Рядом летели птицы.

Город уменьшался, съеживался, скручивался калачиком, как испуганный ежик.

А впереди показалось то самое предгорье, с вершины которого я любил смотреть вниз и чувствовать… чувствовать именно то, что чувствовал я сейчас: удивительную легкость и свое единение с голубой тканью неба, свою отныне и навеки неразрывность с этим воздушным миром, пропитанным солнечными лучами и лунным свечением, звездной пылью и ворсинками птичьих перьев.

Вершина предгорья приближалась и я узнавал покрытые мхом камни, как раньше узнавал людей.

Я опустился на самом краю вершины лицом к склонившемуся в скорбящей позе камню.

И прочитал написанное на нем, удивляясь тому, что арабская вязь перестала быть мне непонятной:

«Аль-Шамари Мохамед умер в 1411 году. Никто не может умереть иначе, как по разрешению Аллаха, согласно Книге, определяющей срок жизни каждого. И нет победителя кроме Аллаха».

Content

Андрей КУРКОВ
ЛЮБИМАЯ ПЕСНЯ КОСМОПОЛИТА

* * *