Елена Арсеньева

Загадка старого имения

Глава 1

Прибытие незнакомки

Чудным майским днем 183* года по утоптанным дорожкам старого сада, окаймленным свежей и яркой первой травой, бежала девушка лет восемнадцати, одетая с той небрежной простотой, которую позволяют себе наши уездные барышни, уверенные в том, что гостей нынче не будет, а значит, можно не изощряться с нарядами. На ней было зелененькое барежевое[1] платьице, в котором эта светловолосая девушка и сама казалась цветком, подобием тех одуванчиков, которые там и тут пестрели в траве под деревьями.

Сад, пронизанный солнечными лучами и осененный голубым ясным небом, был полон птичьего щебета, благоухал свежестью и первым яблоневым цветом, и все здесь являло картину самого радостного бытия… Все, кроме лица самой девушки. Его нежные милые черты омрачала тревога. В руке девушка держала распечатанное письмо, изредка взглядывая на четкие, резким острым почерком написанные строки, и тогда еще пущее беспокойство выражалось на ее лице, а взгляд пугливо обегал окрестности, словно ей чудилось, будто за каждым деревцем или кустиком таится опасность.

Девушка выскочила из-под деревьев на просторную поляну, за которой находился барский дом – одноэтажный, на высоком фундаменте, с двумя флигелями по обе стороны фасада, выдержанный в стиле истинно русского «деревенского классицизма», при котором дворяне наши сельские изощрялись деревянным, оштукатуренным и покрашенным в желтый и белый цвет строениям придавать внушительный вид и благородные пропорции, – и со всех ног бросилась к крыльцу, на котором был накрыт к чаю стол. Около него с беспокойным видом похаживала женщина, одетая по-старинному – в сарафан, простой летник и повойник. Впрочем, при появлении девушки лицо ее немедленно приняло строгое выражение, и она назидательно проворчала:

– Зачем бегать так-то?! Сколько раз говорено!

Ее полное, румяное лицо сорокапятилетней женщины, еще не утратившее некоторой свежести, можно было бы назвать красивым, если бы не густые, сросшиеся у переносицы брови и пронзительные черные глаза. Даже при взгляде на девушку они не смягчились, словно перед ней стоял провинившийся ребенок, а не взрослая барышня.

– Извольте руки мыть, Олимпиада Андреевна, да за стол скорей. Пышки небось простыли уже… – снова укоризненно начала она, но осеклась, только сейчас обратив внимание на письмо, которое сжимала девушка. Мгновение смотрела на него с хищным выражением, а потом протянула: – А э-э-это еще что такое?!

– Зосимовна… – проговорила та, чье имя было Олимпиада Андреевна, хотя гораздо более пристало бы ей ласковое Липушка… (к слову, именно так к ней и обращались покойные родители, а оттого и мы станем называть именно так, как бы ни изощрялись строгая нянька, почтительные слуги или вежливые соседи), – Зосимовна, со станции почту привезли[2]. Я как раз у ограды была, меня мальчишка окликнул и письмо передал. Зосимовна, это от нее письмо! Она ответ написала! Она едет! Она здесь будет не нынче, так завтра!

Черные брови собеседницы так и столкнулись у переносицы, выражая недовольство, но тут же лицо приняло равнодушное выражение:

– Не пойму, о чем вы лопочете, барышня. Кто такая она? Куда едет? Откуда? Какой такой мальчишка и что за письмо он вам отдал?!

– Разве не видишь? – Липушка нетерпеливо сунула ей бумагу, которую держала в руке. – Александра Даниловна едет! Ну, мадемуазель Хорошилова – та самая, о которой перед смертью папенька сказывал! Которой я написала сразу после его кончины, а она все не отвечала! И вот ответила! И едет!

– Откуда вы это письмо взяли, Олимпиада Андреевна? – тут же спросила нянька. – Кто вам его передал?

– Или ты оглохла? Да говорю ж тебе – мальчишка! – с досадой ответила Липушка. – Деревенский какой-то, белобрысый… а, вспомнила! Это Федотка, сын кузнеца. Да-да, помню, как мы с Николашей Полуниным катались, а у моей Незабудки расшаталась подкова, и мы остановились около кузни, а этот Федотка нам квасу напиться принес, а квас оказался кисловат, и Николаша сказал, что не квас это, а сущая татарская буза, и Федотка обиделся и заревел, дескать, барин их басурманами называет, коль говорит, будто их квас – это буза татарская. А Николаша…

– Погодите, барышня, – бесцеремонно прервала Зосимовна, и выражение простодушного, самозабвенного оживления, которое взошло на лицо Липушки, когда она вспоминала об этом эпизоде, а особенно – когда произносила имя неведомого Николаши, мигом угасло. – Как письмо к этому Федотке попало?

– Да почтальон передал, как еще? – пожала плечами Липушка. – Там целый мешок был газет, которые еще папенька выписывал, но от которых мы никак не можем отписаться, мною заказанные журналы, альманахи, книжки… Все это Федотка должен вот-вот в дом принести, он в обход пошел, вокруг забора, а я как письмо увидела, так схватила его – ну как было удержаться, к нам же никто давным-давно уже с тех пор, как папенька скончался, не пишет, – прочитала – и мигом напрямик, через сад. Так я Федотку и обогнала… а вот и он идет, – указала она на мальчишку, входящего в ворота со стороны большой дороги с объемистым рогожным мешком в охапке, в каких обычно отправляют многочисленную почту, направленную по одному адресу.

Был мальчишка белобрыс, веснушчат, босоног, одет в домотканую одежду и мало чем отличался от прочих своих деревенских сверстников. Правда, выражение его синеглазой физиономии было весьма смышленое и даже лукавое. Впрочем, при виде сурово сошедшихся бровей Зосимовны он замедлил шаг и начал сбиваться с ноги. Вид его сделался озабоченным и виноватым. Однако это произошло не потому, что он на самом деле чувствовал за собой провинность. Просто в присутствии строгой няньки, по сути дела – домоправительницы и после смерти барина управительницы имения, всякий из протасовских крестьян начинал ощущать себя виновным во всех смертных и не смертных грехах и в любую минуту мог ожидать наказания, всегда сурового и никогда не отменявшегося даже прежним господином, тем паче – робкой барышней.

– С каких это пор ты, Федотка, почтальоном заделался? – сурово спросила Зосимовна. – А Савелий где ж?

– Да там, на мостках. Там девки столовое белье прут[3], Савелий и задержался с Агашей поболтать, – простодушно пояснил Федотка. – Увидел меня и говорит – на тебе, снеси к Зосимовне почту. Да гляди, говорит, неси бережней, мешок вон разошелся. – В подтверждение своих слов Федотка показал барышне и Зосимовне порванный край рогожки. – И только он это сказал, как из прорехи возьми да и выпади письмо. Савелий глянул – он же грамотен! – и говорит: ага, это барышне, вишь, написано: г-же Протасовой Олимпиаде Андреевне в собственные руки, – его в мешок не клади, не то снова вывалится. Я письмо за пазуху сунул, пяток шагов прошел – гляжу, барышня за оградой гуляют. Ну я и отдал письмо им в собственные руки, как там написано.

– Тебе велено было почту кому нести? – спросила Зосимовна, приподнимая брови, отчего они зашевелились, как две черные гусеницы, готовые вползти под темный ее повойник.

– Тебе, Зосимовна, – отозвался Федотка, глядя исподлобья.

– А ты кому понес, пащенок?

– Зосимовна, ты что? – удивилась Липушка. – За что ты на него гневаешься? Письмо мое, что ж такого?

– Ах так! – подбоченилась Зосимовна. – Ваше, значит? Так чего ж вы с этим письмом ко мне бежите, чего жалуетесь? Сидите с ним, ежели оно ваше, и сами думайте, чего дальше делать и как теперь быть! – И она с самым сердитым видом ушла в дом.

Липушка ошеломленно хлопала глазами.

Федотка постоял-постоял, потом опустил на траву мешок, держать который ему было, видимо, уже невмочь, и сказал:

– Слышь-ка, барышня Липиада Андревна… вроде на деревне говорят, вы теперь наша хозяйка, ну, с тех пор, как барин помер?

– Конечно, я, а кто ж еще? – непонимающе посмотрела на него Липушка.

– А коли так, чего ж вы дозволяете Зосимовне над собой измываться?! Меня тятенька, бывает, выпорет за ослушание, мамка заушину даст, но чтоб нарочно измываться… Где ж на белом свете такое видано? Забылась Зосимовна, что ль?

У Липушки повлажнели голубые глаза, однако она вскинула голову и дрожащим голосом проговорила:

– Как ты смеешь, Федотка, мне такое говорить? Говоришь, Зосимовна забылась, а сам-то?

– Эх, барышня! – глубоко вздохнул Федотка. – Я-то жалеючи, а Зосимовна – нет. Глядишь, она вас со свету сживет и сама в Протасовке засядет владычицей. Тут-то нам всем и придет мертвый конец.

Он жалобно шмыгнул носом и, повернувшись к Липушке спиной, побрел к воротам, понурясь и загребая ногами.

Липушка растерянно смотрела ему вслед, потом вдруг крикнула возмущенно:

– Да как ты смеешь! Да ты ничего не понимаешь! Да ты ничего не знаешь! Нет, ну как ты смеешь?! Да кабы вы знали… кабы вы все знали! Ну почему, почему все меня только ругают и никто не хочет понять?! Да неужели нет у меня на всем свете ни единого друга, который подал бы мне помощь?!

– Если позволите, я буду вашим другом и подам ту помощь, которой вы желаете, – раздался в эту минуту женский голос, и Липушка так и подскочила от неожиданности.

Она изумленно обернулась и увидела высокую девушку, а может быть, молоденькую даму, одетую в серое платье и серую епанчишку, в сером же капоре и с серым небольшим саквояжем в руках. По цвету одежды ее можно было принять за призрак – или путешественницу, потому что наши дамы, отправляясь в дальний путь, предпочитают надевать на себя самые что ни на есть немаркие, невзрачные одеяния. Впрочем, поглядев в лицо этой дамы или девицы, никто не назвал бы ее невзрачною. И это при том, что глаза у нее тоже были серые, а видные из-под глубоко надвинутого капора волосы имели пепельный оттенок. Было ей, судя по всему, немало за двадцать, однако старой девою назвать ее никто бы не решился, настолько яркими и выразительными были ее черты!

– Кто вы, сударыня, и как попали сюда? – удивленно вскинула брови Липушка.

– У моего экипажа сломалось колесо в версте отсюда, как раз за мостом, я и пришла пешком, – ответила незнакомка. – Не будете ли вы так любезны и не распорядитесь ли послать туда людей и телегу?

– Ах! – воскликнула Липушка. – Я тотчас велю людям, чтобы спешили к вашему экипажу! Вы, должно быть, ехали к Полуниным? Их имение в трех верстах от нашего, вон за той дубравой, – показала она рукой. – Они гостеприимные господа, вы будете очень довольны приглашением… Но только Николай Алексеевич и Ольга Васильевна теперь в отъезде, гостят в городе, а вы к кому же направляетесь, не к Николаю ли Николаевичу?

В голосе ее промелькнула опаска, которую гостья тотчас развеяла:

– Я приехала на почтовых, а с господами Полуниными не имею чести и счастья быть знакомою. Я прибыла к вам… ежели вы – Олимпиада Андреевна Протасова.

– Это я, в самом деле, – кивнула изумленная Липушка. – Но кто вы, сударыня?

– Вы знаете меня, – улыбнулась дама, а может, девица. – Если не лично, то понаслышке. Я вижу в ваших руках свое письмо… обычное дело, что почта неприлично задерживается! Я прибыла по приглашению вашего батюшки, Олимпиада Андреевна. К несчастью, разные обстоятельства задерживали мой выезд… потом я услыхала о кончине Андрея Андреевича. И отправилась в путь. Мое имя – Александра Даниловна Хорошилова.

– Александра Даниловна… – припоминая, пробормотала Липушка. – Боже мой, вот так чудеса! Так вот вы какая! Но отец покойный называл вас Сашенькой, и я воображала вас совершенно иной… конечно, вы именно Александра, может быть, Александрина, но не Сашенька. Сашенька – несмышленыш, а вы, наверное, так же умны, как и красивы.

– А я воображала вас совершенно такой, какая вы есть, – с теплотой в голосе произнесла Александра. – С такими же золотыми волосами и голубыми глазами. Вы в точности такая, какой… – Краткую заминку после этих слов мог бы уловить только очень чуткий слух, тем паче что Александра заговорила почти тотчас: – Какой и должна быть девушка, которая носит имя Липушка.

– А вот я имя свое недолюбливаю, – улыбнулась молодая девушка. – Но скажите, бога ради, вы говорите, что отозвались на приглашение папеньки, а разве моего собственного письма вы не получили?

– Нет, только письмо вашего батюшки… это произошло накануне смерти моего батюшки, Данилы Федоровича Хорошилова. Матушка моя умерла давно…

– Ах, какое несчастье! – сочувственно воскликнула Липушка. – Моя маменька тоже покинула сей мир восемнадцать лет назад, произведя меня на свет. Значит, обе мы сироты! Папенька перед смертью заклинал не оставить вас. Он много говорил о вашем батюшке, которому был стольким обязан и которого так и не удосужился достойно отблагодарить. Поэтому я просто не могла не исполнить его последней воли и не написать вам. Не пойму, как могло пропасть письмо?

– Увы, это нередко случается. Но что же именно говорил господин Протасов о моем отце и обо мне? – спросила Александрина, глядя на Липушку своими прекрасными серыми неулыбчивыми глазами. Похоже, глаза эти многое видели и понимали, однако постигнуть их выражение стороннему наблюдателю было бы затруднительно из-за необычного странного опалового блеска, который словно зеркало отражал чужие взгляды и всякие попытки проникнуть в душу девушки.

– Ну, папенька говорил, чтобы я считала вас за сестру, и добавлял, что Данила Федорович был прекрасный, очень добрый человек, всегда готовый выручить из беды даже незнакомца, а уж если речь шла о друге, то его доброте не было меры.

– Это правда, – и он был именно таким. И я счастлива, что господин Протасов смог это понять и оценить – пусть даже и накануне кончины.

– Правда, мой отец не открыл, какую именно услугу оказал ему ваш батюшка, – уточнила Липушка, с любопытством глядя на гостью, которая нравилась ей все больше и больше. Да и в самом деле, Александра была очень хороша собой, а загадочность ее удивительных глаз еще более усиливала это впечатление. – Может быть, вы расскажете об этом?

– Я толком не знаю, это случилось еще до моего рождения, – пожала плечами гостья. – Что-то связанное с деньгами… еще мелькали слова о картах…

– О да, папенька сказывал, что в былые времена он был завзятый картежник и немало денег оставлял на зеленом сукне, – вздохнула Липушка. – В его кабинете в ящиках письменного стола, сохранилась целая коллекция карточных колод – и новых, даже не распечатанных, и старых, весьма потрепанных. Он уж много лет не играл, после того как однажды зарекся предаваться сей губительной страсти, однако с колодами этими так и не расстался. Мне тоже жаль их выбрасывать… – Тут Липушка спохватилась: – Да что ж мы здесь стоим? Нужно скорей распорядиться послать помощь вашему возчику!

– Не трудитесь, барышня, я сделаю все, что нужно, – послышался голос, и обе девушки, вздрогнув от неожиданности, повернулись к крыльцу.

На верхней ступеньке, глядя на них, стояла Зосимовна. Собственно, на Липушку она посмотрела лишь мельком и ревниво прищурилась, увидав ее лицо оживленным и радостным, каким оно становилось только в минуты самые счастливые, например, когда приезжал в гости молодой соседский барин Николай Николаевич Полунин, которого Липушка звала просто Николенькой или Николашей.

– Познакомьтесь, Александра Даниловна, это Зосимовна – нянюшка моя и управляющая всеми делами нашей Протасовки, – отрекомендовала Липушка. Внезапно ей вспомнились слова Федотки о том, что рано или поздно Зосимовна сживет ее со свету и все имение приберет к рукам, но она поспешила отогнать эту неприятную и, конечно, совершенно абсурдную мысль. – Она при мне всю жизнь, с тех пор, как маменька умерла, так меня вырастила и выпестовала. Папенька часто бывал в разъездах, и Зосимовна неусыпно следила за моим воспитанием и образованием.

– Ну что ж, Зосимовна постаралась на славу, – улыбнулась гостья, причем без малейшего лукавства, потому что и манеры, и речь, и строй мыслей, и облик Липушки не имели ни малейшего налета той провинциальной дикости и глупого жеманства, кои слишком часто встречаются у наших сельских барышень и заставляют их выглядеть сущими дурочками.

– Премного благодарны вам, барышня, – процедила сквозь зубы Зосимовна, и Александра поняла, что ее искренний комплимент няньке по вкусу отчего-то не пришелся. Вообще показная заботливость управительницы не обманула гостью: было видно, что явно та с первого взгляда невзлюбила, если не возненавидела, девушку. Что и говорить, девица сия была особа весьма проницательная, да и жизни, а значит, человеческого притворства повидала не в пример больше доверчивой Липушки, которая всякое слово и проявление чувств принимала за чистую монету. Ну что ж, подумала Александра, это даже хорошо, что нянька не дает себе труда притворяться. Как говорят восточные мудрецы, тигр в пустыне менее опасен, чем змея в траве.

– Как же мы разболтались! – спохватилась Липушка. – А вы с дороги! Верно, хотите скорей умыться, переодеться, чаю выпить? Зосимовна!

– О том, чтобы помыться, я мечтаю страстно! – улыбнулась Александра. – И от чаю не откажусь. Но переодеться мне не во что, весь мой небольшой багаж в экипаже, который невесть когда еще вызволят…

Последняя реплика могла показаться невинной разве что простодушной Липушке, на самом же деле это был легкий укол в адрес Зосимовны, которая до сих пор не отправила обещанных людей вытащить экипаж. Та мигом смекнула, что к чему, а потому немедленно ответила столь небрежно, что при желании ее слова можно было счесть за грубость:

– Баню мы только в субботу топим, как и заведено у деревенских, а потому, если желаете немедля искупаться, прикажу в нетопленую мыльню ведро горячей воды из кухни отнести. Одежду тоже могу дать на время – что-нибудь из ношеного Липушкиного.

– Да ты что, Зосимовна, что ты говоришь?! Что это такое – ведро воды? Немедля вели баню топить! – возмущенно закудахтала Липушка и принялась заглядывать в лицо гостье, словно опасаясь, вдруг та смертельно обиделась и прямо сейчас, с порога, развернется и уйдет.

Однако Александра превесело улыбнулась. Она бывала и не в таких переделках, к тому же ей был нужен этот дом, эта внезапно обретенная подруга, эта свалившаяся на голову удача, а потому она не собиралась сдаваться.

– Благодарю за хлопоты, – любезно кивнула она Зосимовне. – А вы не тревожьтесь, Липушка, мы, горожанки, в баню тоже ходим лишь раз в неделю, зато каждый день привыкли мыться дома и умеем обходиться не столь уж большим числом воды. Двух ведер, – подчеркнула она, – мне будет вполне достаточно, только уж пусть вода будет погорячее.

Зосимовна скрипнула зубами, чувствуя, что проигрывает этой самоуверенной особе, которую ну никак, ну нипочем нельзя было вывести из себя. Нянька только собралась сказать, мыл-де душистых в доме не водится, придется обойтись попросту щелоком или мылом, сваренным из собачины… да-да, вот так, погрубее, чтобы вызвать брезгливость в этой незваной вертихвостке, – как Александрина ответила упреждающим ударом:

– А мыла искать не трудитесь, при мне в несессере имеется кусочек, кроме того, в багаже я везу некоторое количество прекрасного savonnette[4] из французской лавки в подарок Олимпиаде Андреевне.

Тут уж Зосимовне пришлось признать поражение. Жизнь научила ее смиряться и выжидать, и она готова была переждать, перетерпеть и сейчас, когда возникла эта новая внезапная помеха давно лелеемым расчетам. Ничего, все сбудется, не нынче, так завтра, а не завтра, так послезавтра. В этом она не сомневалась, а потому вздела на лицо снисходительную улыбку и, кивнув: «Будь по-вашему, барышня!», отправилась в дом отдавать распоряжения.

– Бога ради, извините, – покраснев, лепетала Липушка, – сама не пойму, что это с ней. Не сочтите нас негостеприимными…

– Ну, гостеприимство оценивают не по поведению слуг, а по приветливости или неприветливости хозяев, – спокойно сказала Александра. – Вы же так милы и заботливы, что никаких обид быть не может, только благодарность. Зосимовна же попросту ревнует. Она привыкла считать вас маленькой несмышленой девочкой, которую нужно опекать на каждом шагу. Воображаю, как она сурова с вашими кавалерами! Или я ошибаюсь?

– Да у меня не столь много и кавалеров-то, – призналась Липушка, порядком растерявшись от такой проницательности и прямолинейности. – Конечно, соседские молодые люди иногда приглашают на балах и в беседы вступают, но частит к нам только Николенька… то есть Николай Николаевич Полунин… мы с самого детства знакомы, так что он на причуды Зосимовны почти никакого внимания не обращает.

– И что же, хороший он человек, этот Николай Николаевич? – с легким необидным лукавством спросила Александра.

– Очень! – пылко воскликнула Липушка. – Он необыкновенный! И красив, и добр, и смел, и благороден, и весел! Может быть, он самый лучший человек из всех, кого я знаю!

«Может быть, ты не так уж много знаешь людей, оттого так ценишь соседского деревенского увальня», – усмехнулась про себя Александра, но, разумеется, вслух ничего подобного не произнесла, тем паче что появилась Зосимовна и объявила: люди на выручку застрявшего экипажа отправлены, горячая вода в баню отнесена, так же как и чистые вещи, и полотенца, а еще отданы распоряжения приготовить комнату гостье.

– Я сама прослежу, чтобы там все было устроено наилучшим образом! – воскликнула Липушка. – Вы будете жить вон в том крыле, там прекрасная комната для гостей. Конечно, вы, городские жители, привыкли, я слышала, к домам в два, а то и в три этажа, однако у нас, в деревне, все строят не ввысь, а вширь, оттого дом у нас одноэтажный.

– Я всегда жила в одноэтажном доме, – успокоила ее Александра, – даже полуэтажном, можно сказать. Окошко вровень с землей, маленькая комнатка, самая простенькая обстановка…

– Голодранка, – пробормотала Зосимовна вслед, однако так, чтобы ее никто не расслышал.

Глава 2

Прибытие незнакомца

Спустя совсем малое время – в самом деле, не прошло и получаса, что для свершения дамского туалета можно считать столь же стремительным, как пять минут – солдату для приведения себя в полную боевую готовность, – Александра вышла из дверей бани на дощатую дорожку, ведущую к дому, и счастливо улыбнулась. Она была чистоплотна как кошка, и очень многое для нее в жизни определялось тем, успела ли она как следует помыться, а главное – вымыть свои легкие пепельные вьющиеся волосы. В мыслях словно наступало просветление, с души слетала тяжесть, все казалось возможным и вполне осуществимым. Она чувствовала себя на несколько лет моложе, словно бы не стояли за спиной годы тяжелой, ох какой тяжелой жизни, о которой и представления не имела беззаботная Липушка… Да еще и этот смешной, совсем девчоночий, ситцевый капот, который принесла Зосимовна, страшно понравился Александре, несмотря на то, что был порядком линялым. Когда-то, в самые юные годы, и у нее имелось совершенно такого же бледно-голубого оттенка платье, с коим связаны были какие-то радостные семейные события, жизнь в маленьком городишке Городце, который, несмотря на название, оставался сущей деревней и который Александра обожала… Словом, и от воспоминаний, и от этой свежести она чувствовала себя просто превосходно!

Девушка постояла на дорожке, вдыхая аромат нежной майской зелени и тонкими пальцами безотчетно теребя влажный кончик косы, как вдруг услышала звук шагов и, обернувшись, увидела молодого незнакомца, смелой походкой направлявшегося к ней со стороны сада. Он был высок, черноволос, с резкими чертами лица, бровями вразлет и темными глазами. Он казался хорош той особенной дерзкой красотой смелых в помыслах и поступках мужчин, при виде которых девичьи, да и женские сердца начинают отчего-то биться чаще. Отлично скроенный охотничий костюм прекрасно сидел и весьма шел ему, что на Александру, обладавшую хорошим вкусом, произвело сильное впечатление и к тому же показалось романтичным.

«Кто же это? Хозяин умер, да и был Протасов весьма пожилой человек. Больше, судя по письму Липушки, мужчин в доме нет. А он идет как к себе домой… Наверняка бывал здесь часто, – размышляла Александра. – Боже мой, а что, если это тот самый Николенька… как его? Полунин, кажется, о котором с таким восторгом рассказывала Липушка? Да, теперь я ее понимаю! В самом деле, он красив и вовсе не деревенский увалень! Ну что ж, повезло этой милой девочке…»

И она вздохнула не без зависти.

– Добрый день, сударыня! – подойдя, поприветствовал ее молодой человек. – Mille pardons[5], что вторгся к вам без приглашения и без спросу. Но меня извиняют обстоятельства. Позвольте представиться – Георгий Антонович Ский, владимирский помещик.

«Так это не Полунин! – изумилась Александра. – Георгий… какое красивое имя! А фамилия странная…»

– А вы, верно, Олимпиада Андреевна, дочь моего старинного знакомца Андрея Андреевича Протасова, точнее, старинного знакомца батюшки моего? – продолжал Ский. – Наслышан о вашей красоте, но, винюсь, думал, что описания вашей внешности льстят оригиналу. Однако что я вижу?! Обворожительности этой сельской жительницы может позавидовать любая светская дама, избалованная комплиментами поклонников. Ах, с какой печалью провижу я ваше будущее… наверняка вы уже просватаны за какого-нибудь местного медведя… Сможет ли он оценить вас? Даст ли вам видеть мир и предоставит ли возможность миру любоваться вами, или навсегда похоронит в этой глуши?

Александра смотрела на Ского во все глаза, дивясь не столько витиеватости его выражений, сколько бесцеремонности, с которой тот общается с дамой, не будучи с ней знаком, и позволяет себе суждения о ее жизни. Это заинтриговало Александру. И хотя приличий ради следовало бы признаться, что она не является той, за кого ее приняли, девушка не спешила это сделать.

– Благодарю вас, вы весьма любезны, – проговорила она, пытаясь принять вид застенчивой, истинно деревенской скромницы. – Однако скажите, Георгий Антонович, вы что же, из-под Владимира так и шли пешком? Где ваша коляска, где ваш багаж?

– Шутить изволите! – засмеялся Ский. – Нет, я не шел пешком. Но моя коляска застряла на мосту через Тешу! Мы въехали на мост и увидели, что перед нами стоит экипаж, у которого слетело колесо. Вместо того чтобы остановиться посреди моста и ждать, пока те люди починят свою колымагу и уедут, мой возчик отчего-то решил поворотиться. К сожалению, при неуклюжем крене доска под нами провалилась, и мы засели прочно! Возчик сказал, что Протасовка здесь совсем рядом, а если держать путь напрямик, дорогу можно еще сократить и подойти к дому через сад. Я и взял на себя такую смелость. И, надо сказать, благословляю теперь небеса за эту catastrophe с моим экипажем, потому что на пути моем возникли вы, Олимпиада Андреевна, и я могу прямо сейчас, вдали от посторонних взоров, сказать, что с самого первого взгляда…

Ский наговорил бы еще невесть что Александре, которая была и удивлена кое-чем, и ошеломлена натиском этого господина, и испытывала огромное удовольствие от этого натиска, и с трудом удерживала смех, – кабы не послышались торопливые шаги и перед баней не очутилась бы Зосимовна. Черные гусеницы ее бровей немедля ринулись под повойник, выражая несказанное изумление, кое овладело ею при виде незнакомца.

– Су-дарь, – проговорила она с запинкою, – позвольте спросить вас, кто вы и какими судьбами оказались здесь?

– Честь имею представиться, Георгий Антонович… Ский, – с достоинством отрекомендовался тот. – Я ехал из Владимирской губернии с визитом к Андрею Андреевичу Протасову, о чем давно уж было меж нами условлено.

– С визитом к Андрею Андреевичу?! – с видом крайнего недоумения воскликнула Зосимовна. – О господи, сударь, да неужто вам не ведомо, что Андрей Андреевич отдал богу душу уже с год тому?!

Ский с беспомощным выражением взглянул на Александру:

– Как так?! Быть не может?! Какое несчастье… Отчего же мне не ушло письма, об сем печальном событии извещающего? Ведь по количеству писем, коими обменялись наши с вами родители, можно было судить об их коротком знакомстве, об их дружбе…

– Стойте-ка, сударь, – сердито сказала Зосимовна. – Писем вашего батюшки и в самом деле не одна пачка, однако, с позволения спросить, отчего это мадемуазель Хорошилова должна извещать вас о кончине Андрея Андреевича?

Ский чрезвычайно удивился:

– Какая такая мадемуазель Хорошилова?!

– Да вот эта, – небрежно кивнула Зосимовна на Александру. – Вот эта самая!

– Как?! – снова до крайности изумился Ский. – А разве это не мадемуазель Протасова?!

– Да нет, я не мадемуазель Протасова, – сочла нужным вмешаться Александра, которой не нравилось, что о ней говорят, будто о неодушевленном предмете. – Меня зовут Александра Даниловна Хорошилова, и это мой экипаж застрял на мосту через Тешу, перегородив путь вам, господин Ский.

– Я отправила людей, его скоро вытащат, а багаж ваш будет доставлен с минуты на минуту, – сообщила Зосимовна, явно сделав над собой усилие. Похоже, будь ее воля, она вообще не замечала бы Александры.

Впрочем, та не разозлилась, а только усмехнулась, подумав о том, что Зосимовна ведь наверняка крепостная, а значит, сменись у Протасовки хозяин да окажись недоволен самовластностью домоправительницы, то вполне способен отправить ее на торги и продать невесть кому и куда. А хозяин легко может смениться, ну, к примеру, выйдет замуж Липушка… Да мало ли что! Ведь и хозяйка в Протасовке может оказаться совершенно иная, гораздо более сильная и непреклонная, чем теперешняя… Да, фортуна переменчива, об этом забывать не следует. Впрочем, Зосимовна, конечно, далека от философии и живет – словно по наезженной колее катится. Но Александра Хорошилова, коей в жизни всякое пришлось повидать и всякие дороги ощутить под своими ногами, прекрасно была осведомлена, сколь неверно и призрачно будущее, даже если в данный миг оно кажется определенным и незыблемым.

Она рассеянно оглянулась на кусты набиравшей цвет сирени, в которых послышался какой-то шорох. Наверное, птица спорхнула.

Впрочем, гораздо больше какой-то там птицы Александру занимало то, почему Зосимовна питает такую явную неприязнь к дочери старинного друга своего покойного хозяина. Ревнует Липушку, которую полагает безраздельной собственностью? Или тут скрыто что-то еще, о чем Александра не знает? Ну что ж, это еще предстоит выяснить… но для начала следует раз и навсегда осадить Зосимовну. Александра Хорошилова не может позволить себе зависеть от расположения или нерасположения какой-то крепостной бабы, будь это хоть даже и нянька Липушки и фактическая распорядительница в Протасовке.

И все-таки странное какое произошло совпадение. Протасов накануне своей кончины призвал в свой дом дочь и сына старых друзей. Какую цель он преследовал? Облагодетельствовать их? Или дать дочери подругу и… друга? Возможного жениха? А если так, то что же Полунин? Или он был неугоден отцу Липушки?

В следующее мгновение Александра опустила голову, чтобы скрыть улыбку: происходящее очень напоминало ремарки, коими снабжают действие господа драматурги. Сначала возле бани появилась она сама, потом – «та же и Ский», потом – «те же и Зосимовна», ну а теперь оказались «те же и Липушка». Выбежала из сада, радостная, оживленная, с букетом незабудок, с возгласом:

– А это мы вам в комнату поставим, Сашенька, то есть Александра Даниловна!.. – и осеклась при виде незнакомого мужчины.

– Это и есть Олимпиада Андреевна Протасова, – негромко проговорила Александра, исподтишка наблюдая за Ским и читая те выражения, которые в миг единый мелькнули в его лице.

Сначала это было острое разочарование, потом спокойствие холодной оценки и вот тотчас – восхищение столь безудержное, что Липушка, наткнувшись на пылкий взгляд его темных красивых глаз, смешалась, покраснела и пробормотала растерянно:

– Ой, кто это?

– Георгий Антонович Ский, владимирский помещик, сын покойного друга вашего батюшки, – снова пришлось рекомендоваться гостю. – Был зван в Протасовку, за недостатком времени задержался, вот наконец собрался – и прибыл, даже не ведая, что Андрей Андреевич уже покинул сей мир. Конечно, я понимаю, сколь бестактно и несвоевременно мое появление, а потому, как только повозка моя будет снята с моста, я попрошу у вас позволения откланяться и воротиться в свою вотчину.

– Что вы, что вы! – в два голоса воскликнули: Липушка – с простодушным протестом и Зосимовна – с искренним радушием. И далее нянька сама повела разговор, нимало не заботясь о вежливости по отношению к молодой хозяйке:

– Коль вы были званы барином, значит, вы дорогой гость в этом доме. Располагайтесь и живите сколько угодно! Я провожу вас в лучшую гостевую комнату и прикажу истопить баню, чтобы вы могли хорошенько отдохнуть с дороги.

При этих последних словах Липушка и Александра невольно переглянулись. В глазах юной хозяйки был стыд. Зосимовна в очередной раз продемонстрировала свое пренебрежение к Александре. Спору нет, расстояние в полторы сотни верст между деревушкой Протасовкой, находившейся за Арзамасом, на южной окраине губернии, и Нижним Новгородом преодолеть было не в пример проще, чем более чем триста верст до Владимира. Однако это все же немало, особенно для женщины! А Зосимовна держалась так, словно Александра была сильным мужчиной, совершившим легкую пешую прогулку, а Ский – слабой женщиной, приехавшей издалека в почтовой карете. Этого и стыдилась Липушка, но весьма удивилась и обрадовалась, заметив в глазах Александры смех, который та едва сдерживала. Так уж складывалась жизнь мадемуазель Хорошиловой, что больше всего она любила разгадывать загадки, скрытые в натурах человеческих, и загадку Зосимовны готова была разгадать тоже. Ничего, что это крепостная крестьянка – простые люди сложностями своих мыслей и глубиной сердечных переживаний ничем не отличаются от представителей знати, это Александра давно усвоила. Она даже потерла руки от предвкушения того, сколь много любопытного откроется ей в этом доме…

– Вы озябли? – встревожилась Липушка. – Этот капот слишком легок! Ну какая же ты, Зосимовна, не могла найти чего-то поприличней! Я сейчас же принесу вам шаль, Александра Даниловна, а ты, Зосимовна, вели подать самовар. Надобно согреться.

– Умоляю, зовите меня просто Александрою, не нужно отчества, – попросила гостья. – И из-за чаю не тревожьтесь, я ничуть не озябла.

Зосимовна слегка усмехнулась, весьма довольная тем, что незваная девица осознала наконец свое место.

– А меня прошу называть Жоржем, – вставил Ский. – Я столь много наслышан о вас, Олимпиада Андреевна, что считаю почти родным человеком и прошу позволения называть вас Липушкой.

– Конечно-конечно… – растерянно пролепетала та, а Александра спрятала улыбку и отвела взгляд на ближайшие кусты.

– Прошу вас в дом, – пригласила Зосимовна и понесла свое дородное тело по дорожке.

Ский подал руку Липушке, они последовали за нянькою. Липушка заботливо оглянулась на задержавшуюся Александру, однако та кивнула с видом успокаивающим:

– Я забыла в бане гребенку, сейчас заберу и последую за вами.

Она и в самом деле вошла поначалу в баньку, однако, выйдя оттуда с гребенкою, не поспешила вслед за прочими, а свернула к сиреням и, остановившись возле кустов, негромко произнесла:

– А теперь выходите оттуда и отвечайте, зачем прячетесь.

Глава 3

Еще один персонаж

Кусты раздвинулись, и на дорожку выбрался высокий молодой человек. Он был широкоплеч, с растрепанными соломенными волосами, смущенно-простодушным выражением лица. Его вполне можно было принять за деревенского увальня, кабы не одежда, в которой обычно хаживают наши молодые помещики: черные брюки, заправленные в сапоги, просторная белая рубаха с накинутой поверх легкой тужуркою да картуз. Ну и когда он заговорил, весь строй речи немедля выдал в нем человека образованного и начитанного, хотя изъяснялся он чрезвычайно просто, без витиеватостей, свойственных, например, Жоржу Скому.

– Извините, сударыня, я надеялся, что меня никто не заметит.

– Вы не вор ли часом? – усмехнулась Александра, которая и так никогда за словом в карман не лезла, а кроме того, почувствовала себя рядом с незнакомцем необыкновенно легко и свободно, будто знала его всю жизнь.

– Нет, я не вор, – улыбнулся он. Улыбка его была чуть застенчива и очень шла его привлекательноу лицу. – Я сосед господ Протасовых, меня зовут Николай Николаевич Полунин. А вы… вы Александра Даниловна Хорошилова, насколько я расслышал? И предпочитаете, чтобы вас именовали без отчества, просто Александрой?

– О, так вы довольно давно сидите в своем укрытии? – рассмеялась Александра. – И что еще успели услышать?

– Что сей хлыщ, который просит называть себя Жоржем, тоже намерен погостить в Протасовке, – помрачнел Николай Полунин.

– И вам это не нравится? – проницательно глянула Александра.

– Мне не нравится, что Липушка мгновенно подпала под его дешевое очарование.

– Мне кажется, вы несправедливы, – не согласилась Александра. – Сей господин кажется хорошо воспитанным, а что до образности выражений, это изобличает в нем известную начитанность.

– А по-моему, столь «образно» выражаются приказчики из галантерейных лавок на Большой Покровской улице в Нижнем Новгороде, а не истинно образованные люди, – упрямо набычившись, ответил Полунин.

– Да вы просто ревнуете, – лукаво поглядела на него Александра. – Вы влюблены в Липушку и боитесь, что…

– Ну да, да. И что?! – с вызовом перебил Николай. – Я всегда считал Липушку своей невестой, это правда, хоть Зосимовна терпеть меня не может и всячески отваживает. Когда был жив Андрей Андреевич, он ее умел в узде держать, а после его смерти чертова баба как с цепи сорвалась. И хотя господин Протасов вроде поговаривал, что отдаст за меня Липушку, теперь я боюсь об этом даже заговорить, ведь она и шагу без совета Зосимовны не ступит. Что, если та велит – откажи ему?! Как жить тогда?! – Голос его дрогнул.

– Вы, верно, с Зосимовной поссорились когда-то, вот она вас и невзлюбила? – предположила Александра.

– Я с ней не ссорился, но вечно спорил, – признался Николай. – В том смысле, что не скрывал от нее своих мыслей: крепостная крестьянка может быть для барышни кормилицей и нянюшкой, но не может быть ей наставницей во взрослой жизни и не имеет права диктовать, как и с кем себя вести. Андрей Андреевич это понимал и привозил к Липушке то бонну, то мамзель, то учителя музыки и танцев, но Зосимовна их всех из дому выживала. А теперь меня к Липушке, можно сказать, не подпускает, ни на минуту с ней не оставляет наедине, вечно твердит, что неприлично неженатому молодому человеку запросто бывать в доме, где живет одинокая сирота, молоденькая девушка. Ну и всякую такую благопристойную чушь несет.

– Может быть, она именно намекает, что-де пора вам к Липушке посвататься? – улыбнулась Александра.

– Я закидывал удочки, – угрюмо ответил Николай. – Но меня остановили на полуслове – дескать, не время еще, пусть хотя бы год после смерти Андрея Андреевича пройдет.

– Что-то я не заметила, чтобы здесь траур носили, – не удержалась от колкости Александра.

– Ну, знаете, мы, деревенские помещики, все эти тонкости не так блюдем, как городские, – извиняющимся тоном проговорил Полунин. – Приличия требуют траур первый месяц носить, но потом уж кто как хочет, тем более летом…

– А вот, кстати, о приличиях, – задумчиво проговорила Александра. – Если Зосимовна твердит, что вы компрометируете Липушку, оставаясь с ней наедине, тогда отчего же она так легко оставила с ней господина Ского? Совершенно незнакомого, вообще случайного человека? И пригласила его пожить в доме, хоть и видит впервые? А сей господин весьма ловок в обращении с девушками, насмотрелась я на таких в Нижнем! Остановят хорошенькую особу на улице, заговорят зубы, засыплют комплиментами… Тем, что потоньше в обхождении, букетик купят у цветочницы, а для простушек и леденец на палочке сойдет, потом в провожатые навяжутся, по пути примутся ручку пожимать или в плечико целовать, потом с этого плечика косыночку стянут, к шейке подберутся… Да при этом такого наплетут, такого сладкого дурману навеют, что девушка увязнет в их речах, словно муха в меду. Тут уж и до греха недалеко…

Полунин побледнел и произнес с отчаянием:

– Ну пропал я, не видать мне Липушки как своих ушей!..

– Погодите, – строго остановила его Александра. – Не спешите впадать в тоску. Думаю, что дела ваши поправить можно, но сперва нужно посмотреть, что здесь и к чему творится. Может, и тревожиться-то не о чем, а может, наоборот, начинать действовать нужно немедля.

– И долго вы будете смотреть? – с надеждой воззрился на нее Полунин.

– Ну, я довольно приметлива, – снова загадочно усмехнулась Александра. – И соображаю быстро. Давайте завтра встретимся с вами в это же время в этом же месте. А теперь прощайте, мне пора идти. И вы тоже уезжайте домой!

– Прощайте. Да хранит вас бог! – Полунин склонился к ее руке и снова полез в сиреневые кусты, за которыми, похоже, пролегал его путь домой.

Глава 4

Подсматривать и подслушивать

иногда бывает весьма полезно

Александра заторопилась к дому, размышляя о том, что пребывание в Протасовке, пожалуй, обещает стать весьма интересным. Она вспоминала свою унылую нижегородскую жизнь, где самыми светлыми часами были те вечерние часы, которые она проводила в книжной лавке на Большой Покровской улице – у своей крестной матери. Та была замужем за владельцем небольшой книжной лавки и частенько пускала великую книгочейку Сашеньку отвести душу в лавке после того, как оттуда уходили покупатели и приказчики. Чего только не читала там Александра! И античных мудрецов, и фривольные или чувствительные романы, и стихи Пушкина, которого обожала, и переводные новинки, и модные дамские журналы, и естественно-научные сочинения… Без преувеличения можно сказать, что все ее образование было из этих томиков в разнообразных сафьяновых или матерчатых переплетах. Она с упоением проглатывала книгу за книгой, не думая о той минуте, когда крестная придет отпереть лавку и выпустить Сашеньку, чтобы возвращалась домой. Тогда счастье кончалось. Пора было перемещаться из разноцветного выдуманного мира в рутинный реальный. На улицах было уже темно, она бежала, держась вдоль стен и оград, сторонясь каждого прохожего, отпускавшего порой оскорбительные выкрики ей вслед (поздним вечером одинокая девушка казалась легкой, доступной добычей любителям сомнительных удовольствий), уповая только на бога. А в голове все еще кружились картины прочитанного, сцены невероятных приключений и страстных объяснений, прекрасные слова и образы, которых не отыщешь в повседневной жизни… Однажды крестная нечаянно заснула, и некому было прийти в лавку и выпустить Сашеньку. Та провела ночь за книгами… Может быть, то была самая счастливая ночь в ее жизни! Однако каким ужасным оказалось пробуждение, что обнаружила она, когда воротилась домой! Вся жизнь ее с тех пор совершенно переменилась, словно с ног на голову встала, а вот к добру или к худу это произошло – это Александре еще предстояло понять.

Она махнула рукой, словно пытаясь отогнать тяжелые воспоминания, и уронила в траву гребенку. Подобрала ее, стряхнула травинки, закрутила на затылке все еще влажную косу, заколола ее – и услышала знакомую уже торопливую тяжелую поступь.

Кажется, это Зосимовна возвращается! У Александры не было ни малейшей охоты встречаться с ней лишний раз. Она прянула в окаймлявшие дорожку кусты, затаилась – и через миг мимо поспешно прошагала Липушкина нянька. Еще мгновение Александра размышляла: пробежать ли ей в дом, чтобы, воспользовавшись минутой, когда Липушка останется без своего цербера, поговорить с глазу на глаз, не опасаясь быть одернутой Зосимовной. Однако что же могло так озаботить зловредную наместницу, из-за чего та неслась куда-то, ног под собой не чуя? Любопытство оказалось сильнее, поэтому девушка тихонько выбралась на дорожку и, бесшумно ступая босыми ногами, по дорожке последовала за Зосимовной.

Между тем та спешно обогнула дом и направилась к конюшне. Приоткрыла дверь, позвала кого-то и тотчас подалась обратно, а из дверей показался невысокий кряжистый парень, которому слово «конюх» пристало так же, как слово «дуб» пристало дубу. Он был слегка кривоног, длиннорук и чем-то напоминал коренастого конька монгольской породы, тем паче что имел узкоглазую, татароватую, широкую физиономию.

Александра порскнула за куст – и вовремя, потому как Зосимовна повернулась к парню и сердито произнесла:

– Ну, Савелий, и надоел же ты мне! Все, лопнуло мое терпение! Сулила я тебе, что за малую провинность отдам тебя в рекруты при ближайшем наборе, а Агашка твоя ненаглядная за Митьку горбатого замуж пойдет? Вот и настал тот час.

– Зосимовна! – ошеломленно простонал Савелий. – Матушка… да за что же такая кара смертная?!

Александра в своем укрытии покачала головой. Ай да Зосимовна! Ну сущая палачиха. Диво, что бедный парень вовсе мертвый не упал от таких страстей!

– Неужто не ведаешь? – ядовито спросила Зосимовна. – Не ведаешь, в чем провинился?

– Не ведаю… – буркнул Савелий.

– А помнишь, как пакет с почтой Федотке, сынишке кузнеца, отдал, а сам со своей портомойницей Агашкой любезничал?

– Да ты что, Зосимовна, рехнулась – за такую ерунду такую кару назначать?! – возопил Савелий. – Какая беда в том, что почту Федотка принес?!

– Беда не в том, кто что принес, а в том, что ты из моей воли вышел! – грозно просвистела Зосимовна. – И за это придется заплатить! Клянусь, что свершу над тобой все, что обещала.

– А я к барышне в ножки… – дрожащим голосом, но все еще храбрясь, начал было Савелий, однако Зосимовна, угрожающе подавшись к нему всем телом, злобно прошипела:

– Нашел заступницу, дурачина! Барышня-то из моей воли не выходит! Все сделает, что я ни велю!

– Зосимовна! – простонал Савелий и повалился на колени. – Не погуби! Да я больше никогда!.. Назначь испытание – все сделаю, что ни скажешь, только смилуйся! Мне ж тогда в омут головой легче…

– Назначить, говоришь, испытание? – глумливо усмехнулась Зосимовна. – Изволь. Но уж в последний раз я тебе прощаю, запомни!

– Запомню! – слегка ожил Савелий. – Говори, делать что?

– Собирайся в дорогу! В дальнюю дорогу! – приказала Зосимовна.

– В какую еще дорогу?! – оторопел Савелий.

– Поедешь в… узнаешь там все про… а заодно побывай у… – понизив голос, говорила Зосимовна, и Александра с досадой нахмурилась: она мало что могла разобрать, потому что Зосимовна и Савелий перешли на шепот, и вскоре нянька поспешно ушла, а парень с понурым видом побрел в конюшню.

– Вот же чертова Зосимовна! – сердито пробормотала Александра. – Опасна и хитра, сущая змеища!

– Змеища – она змеища и есть, – неожиданно прозвучал рядом мальчишеский голос, и Александра не выдержала и засмеялась: уж очень обитаемы оказались кусты в Протасовке!

– Эй, ты кто? – позвала она задорно. – Выходи!

– Я Федотка, – отозвался голос, уже знакомый читателю, после чего из зарослей высунулся белобрысый конопатый мальчишка и уставился на девушку во все свои синие глаза. – А я тебя знаю, – улыбнулся он щербато. – Ты барышни Липушки гостья. Это твое письмо я Зосимовне принес.

– Послушай! – догадалась Александра. – Не из-за этого ли письма весь сыр-бор разгорелся? Не из-за него ли Савелий пострадал?

– Так и есть, – солидно, по-взрослому кивнул Федотка. – Не сойти мне с этого места, коли не из-за него!

– Да, похоже, Зосимовна ни письму моему, ни мне самой сильно не рада, – задумчиво заметила Александра.

– А кому она рада? – хмыкнул Федотка. – Никому не рада. Никого не любит.

– Ну, барышню-то, поди, любит? – заикнулась Александра, но мальчишка решительно замотал кудлатой головой:

– Это пока барышня наша слова молвить поперек Зосимовны боится. А как решится – тут ужо полетят клочки по закоулочкам!

– Да кто она такая есть, эта Зосимовна? – презрительно фыркнула Александра. – Крепостная нянька, и все. Что это она тут у вас такую волю забрала?

– Нянька-то она нянька, да знаешь, как покойный барин ей доверял? Когда завещание писал, то подписи-то ставить позвал старого камердинера Феклиста, который его с детства обихаживал, и ее, Зосимовну. Во как доверял!

– И откуда ж тебе такое известно? – удивилась Александра.

– Дак Феклист – мой дед был, он перед смертью и сказывал. Только ты вот что, смотри не проговорись Зосимовне, что я об этом знаю, а то она меня со свету сживет. Вон как она на Савку-то ополчилась. Но это еще ладно! Когда Любанька увидала, что Зосимовна в барском кабинете ночью шарится, и стала за ней подсматривать, да, как на грех, возьми и попади ей на глаза, чего тут было! Любаньку мигом за вдовца Осипа Полуянова выдали, а у того пятеро детей! И всех из Протасовки на дальние пасеки выслали.

– Ну и жестокая она! Вот злодейка! – от души возмутилась Александра. – А зачем Зосимовне было шариться в барском кабинете? Искала что-то?

– Да шут ее знает! – пожал плечами Федотка. – Отомкнула барский письменный стол и давай бумажки перебирать. Так Любанька говорила. Это еще месяц назад было, и с тех пор Зосимовна чуть не каждую ночь в кабинете шарится. Свеча, бывает, чуть не до утра горит. Конешное дело, никто ужо не суется подсматривать, жизнь-то дороже!

– Да, забавные дела тут у вас творятся! – в размышлении протянула Александра. – А ведь, наверное, если бы Липушка замуж за господина Полунина вышла, он бы прищемил хвост этой змеище?

– Надо быть, – солидно кивнул Федотка. – Он своевольных дворовых недолюбливает. Да только Зосимовна барышню из своей власти не выпустит и воли ей никакой не даст. Видела небось, как Савка перед Зосимовной трясся? Так же и барышня наша перед ней трясется. Как будто Зосимовна тут хозяйка, а Липушка наша – просто сенная девка.

– Но ведь это полное безобразие! – возмущенно вскинула брови Александра. – Надо что-то делать!

– Надо, – безнадежно вздохнул Федотка. – Да что тут поделаешь, надобно терпеть.

– Ну, знаешь, я не из терпеливых! – фыркнула Александра. – И не желаю, чтобы меня в сенную девку превращали. Я намерена с Зосимовной потягаться. Поможешь мне?

– А то! – радостно вскричал Федотка. – В чем помогать-то?

Александра на минуту задумалась, а потом сказала:

– Для начала хорошо бы узнать, куда и зачем она послала Савелия. Сможешь у него выспросить?

– Велика хитрость! – фыркнул Федотка. – Подождешь, пока я в конюшню сбегаю?

– Ну, давай! – кивнула Александра. – Только смотри, одна нога здесь – другая там. Мне уже давно пора в доме быть. Не хочу я, чтобы Зосимовна меня разыскивать пошла.

– Я мигом! – пообещал Федотка и ринулся в конюшню, а Александра снова спряталась в кустах.

И в эту минуту откуда ни возьмись выскочила красивая собака с крупной головой и плотно прилегающей шелковистой белой шерстью. Вокруг шеи темнела рыжая полоса, напоминавшая ошейник. При виде необычного причудливого окраса собаки Александра так и ахнула. Это же охотничья ищейка редкостной английской породы кламбер-спаниель! Точно такую же Александра видела один раз в доме мужа своей крестной, в Нижнем. К нему в гости заезжал друг из Англии, тоже издатель и, помимо всего прочего, страстный охотник, который путешествовал по России. С ним была его собака, которой хозяин весьма гордился и утверждал, что лучше ее никто не охотился на фазанов, кроликов и вальдшнепов. Умное выражение широкой собачьей морды Александра, которая вообще питала слабость к собакам, нашла очаровательным. Однако, помнится, хозяин говорил, что у кламбер-спаниелей замечательный нюх. Сейчас пес учует ее и поднимет шум…

Но белая собака лишь бесцельно бродила по кустам, рассеянно поводя носом, потом прошла почти вплотную к Александре, так и не тявкнув ни разу. Может, она понимала, что девушка, притаившаяся в кустах, вовсе не дичь, которую надо вынюхивать и поднимать, а потом подавать голос? Пока Александра гадала, откуда здесь мог взяться пес, появился Федотка, и девушка снова бросила встревоженный взгляд в сторону собаки. Однако та не обратила на него никакого внимания. Парнишка залез в кусты и, заметив испуганные глаза Александры, сразу догадался, в чем причина.

– Не бойся ты Нахалки! – засмеялся он. – Она от рождения подслеповата, а нюха и вовсе нету никакого. Раньше была первейшей любимицей у покойного барина, сколько дичи для него во время охоты добыла – и не сосчитать! Но потом утка, на которую она бросилась, извернулась – и долбанула ее аккурат прямо в нос. И, видать, нюх-то ей и перешибла, с тех пор у Нахалки чутье пропало напрочь. А держат ее только потому, что приплод дает отменный, все щенки рождаются с таким нюхом, что иглу в яйце учуют, но вот такого рыжего ошейника ни у кого больше нет. Все просто белые.

– Ну ладно, бог с ней, с Нахалкой, – отмахнулась Александра. – Расскажи лучше, что ты от Савки узнал.

Выражение Федоткиной физиономии стало самым обескураженным:

– И слова не вытянул! Молчит Савка, как камень молчит. Видать, сурово застращала его Зосимовна! Ну да ничего, не нынче, так завтра я из него все равно секреты выужу, а потом тебе исхитрюсь сообщить.

– Смотри не обмани! – серьезно предупредила Александра, и Федотка так же серьезно ответил:

– Да разрази меня гром! Лопни мои глаза, коли обману!

И, кивнув друг другу на прощанье, наши заговорщики разошлись: Федотка канул в глубь сада, а Александра со всех ног кинулась к дому, лихорадочно обдумывая случившееся с ней за каких-то два часа в Протасовке.

У нее было превосходное настроение. Она просто обожала разгадывать загадки – а тут судьба преподнесла их целую охапку!

Глава 5

О несомненной пользе

ночных прогулок

Александра открыла глаза, лишь только начали бить часы, и несколько мгновений лежала, безотчетно считая удары и пытаясь сообразить, где находится. Ей только что снился Нижний, неказистый домишко на Малой Ямской, крики разносчиков ни свет ни заря, стук колес по мостовой и пьяные голоса по ночам… Но дурманящий ночной воздух, вливавшийся в окно, редкие клики птиц спросонья, шумящая свежесть ветра – все было иным, чем в городе, который она недолюбливала и уехать из которого была так счастлива. Покой и блаженство вливались ей в душу с каждым мгновением, и так хотелось снова закрыть глаза и крепко-крепко заснуть до утра… Однако Александра насчитала двенадцать ударов и подумала, что полночь – это самая наилучшая пора для свершения таинственных дел и поиска ответов на загадки. Поспать она еще успеет, а вот побольше разузнать про обитателей этого дома нужно как можно скорее.

Ужин этих загадок лишь добавил. Радушие Зосимовны по отношению к Скому превосходило все мыслимые пределы, она так и бросалась выполнять самомалейшие его желания, предугадывала их, зашпыняла лакеев, служивших за столом… При этом всячески третировала Александру, например, окликала лакея именно в тот момент, когда тот собирался подавать гостье какое-либо кушанье, и отсылала его за возникшей вдруг надобностью. Видимо, по ее расчетам, на впечатлительную простушку Сашеньку Хорошилову это должно было произвести ужасное впечатление, довести до слез, а может, и подтолкнуть к отъезду из Протасовки. Однако Александра Хорошилова исподтишка лишь забавлялась этим, усмехаясь про себя. Зосимовна зря считает себя умной и хитрой. На самом деле слишком явное выпячивание и подчеркивание радушия к одному гостю и пренебрежения к другой лишь наводило ее изящную противницу на многие размышления и выдавало планы няньки уже на корню.

Она, конечно, с первого взгляда подпала под чары Ского и рассчитывала, что тот – самая что ни на есть подходящая партия для милой Липушки. Зосимовна боится, что более яркая персона – Александра (надо сказать, наша героиня оценивала себя без ложной скромности, прекрасно понимая как недостатки свои, так и достоинства) – перейдет дорогу хозяйке Протасовки, вот и старается задвинуть гостью в тень.

Конечно, Жорж – птица яркая, однако слишком уж вольная. Недаром он сразу заговорил о том, что надо и мир посмотреть, и себя показать. Таких лощеных красавцев Александра видела-перевидела в Нижнем. В деревне Скому вмиг станет скучно, а Липушка знает только эту жизнь, в городе, выйди она за Ского и уедь с ним, будет ей неуютно, страшно, зачахнет она с тоски по родному приволью. Александре всерьез думалось, что для семейной жизни в Протасовке Липушке гораздо больше годился бы деревенский сосед, этот приветливый, скромный Полунин. Однако Липушка привыкла думать не своей головой, а нянькиной. С утра расписывала немыслимые достоинства Николая Николаевича, а за ужином смотрела влюбленными, осоловелыми глазами на Георгия Антоновича!

Александра вспомнила добродушное лицо Полунина, чудесную его улыбку и подумала, что жизнь в суетных городах тоже не пришлась бы ему по вкусу. Липушка, глупенькая, просто не понимает, какое сокровище преподносит ей судьба в лице этого чистосердечного, милого человека. Дай бог, если удастся противостоять натиску Зосимовны, которая отчего-то уверена, будто лучше всех знает, что нужно для счастья воспитаннице, и прямо-таки подсовывает ей эффектного гостя. Нет, этим двоим счастья рядом не видать, сразу понятно. Липушке нужен не такой муж, а Скому – совсем другая жена: яркая, решительная, умная, образованная, чтоб во всем была ему под стать!

Александра усмехнулась: не свой ли портрет рисовала она под ручку со Ским? Может быть… Однако сию же секунду она одернула себя, сказав решительное «нет» сердечной дрожи. Несмотря на то что поначалу глаза Ского и загорелись было при виде ее вполне искренним восхищением, он тут же переменился, узнав, что перед ним не хозяйка Протасовки, а какая-то неведомая гостья… пусть особа очаровательная, но явно бесприданница. Итак, Жоржу Скому нужна не столько Липушка, сколь ее приданое, в то время как Полунин любит именно девушку.

А впрочем, тут же сказала себе Александра, что она знает про Полунина и о его делах? Может быть, он тоже гонится за Липушкиным приданым?

Она тоскливо вздохнула. Увы, ни в ком нельзя предполагать чистоты сердечных помыслов. Даже и в самой себе… тем паче в себе самой!

Александра не слишком-то любила размышлять о своих недостатках. А потому встала с постели (это была замечательно просторная кровать, отнюдь не сколоченная деревенским столяром, а купленная в городе… вообще вся обстановка в господском доме отменного качества и подобрана с тонким вкусом, который дается только большими деньгами) и, накинув поверх сорочки уже свой собственный городской капот, пошла к двери, но ноги мигом озябли на холодном полу. Ночник слабо освещал комнату. Александра совсем уж собралась надеть ночные туфли без задников, сделанные на манер турецких папушей, однако рассудила, что они будут стучать по половицам, и натянула вязаные носки.

Мимолетная улыбка мелькнула на лице Александры при воспоминании о том, с каким любопытством разглядывала Липушка ее багаж. Если Зосимовна корчила пренебрежительные гримасы при виде небольшого количества вещей, то Липушка дивилась изяществу несессера, гребней, щеток, тонкости белья и изысканности платьев. Шелковый узелок с французскими мылами привел ее в совершенно детский восторг, а получив их в подарок, она чуть ли не запрыгала, отчего черные гусеницы на лбу Зосимовны сердито сползлись друг к дружке, да так и оставались долгое время.

Увидав в багаже Александры томик стихов, Липушка с гордостью сообщила, что в Протасовке имеется огромная библиотека, которая соседствует с кабинетом покойного хозяина, и ежели Александра любительница читать, то может приходить туда в любое время. Что Александра была любительница читать, нам уже известно, однако она обрадовалась еще и потому, что теперь появилась уважительная причина для беспрепятственного передвижения по дому среди ночи. Если кто-то ее даже и остановит, она может сослаться на то, что, мол, бессонница одолела, вот и решила пойти за книжкой.

Она взяла было маленький подсвечник-ночничок, однако подумала, что не стоит объявлять о своем присутствии заранее. Еще с вечера девушка подметила, что в коридоре по стенам укреплены малые светцы, и наверняка в них всю ночь будут поддерживать огонек. Теперь нужно было как можно осторожнее отворить скрипучую дверь. Александра подошла к божнице, где теплилась лампадка, и, мысленно попросив у господа прощения, смочила деревянным[6] маслом конец носового платка, после чего щедро смазала петли. Она не сомневалась в снисходительности всевышнего, который не единожды вызволял Александру Хорошилову из самых тяжких житейских передряг. Тем паче что ею двигали, безусловно, самые благие намерения, дела, можно сказать, богоугодные: она твердо намеревалась осадить зарвавшуюся няньку, которая портила жизнь бывшей воспитаннице, не желая признавать ее полноправной хозяйкой. О том, что Александра заодно намеревалась устранить и помеху своим собственным планам, объяснять небесам она не стала, поскольку святым и так все заранее известно.

В результате ее стараний дверь отворилась бесшумно. Александра высунулась в коридор и увидела, что он и впрямь худо-бедно освещен, вполне достаточно для ее планов. На небе вовсю сияла полная луна, однако сад настолько плотно окружал эту часть дома, что ни единого луча не проникало в окошко, которое находилось в конце коридора. Приподняв подол, она сделала несколько шагов. Неожиданно впереди вспыхнули два ярко-зеленых огонька, и Александра испуганно перекрестилась было, однако тотчас смекнула, что это, видимо, тот самый котище, которого она заметила днем: ленивый, огромный, раскормленный, бело-рыжий, более похожий на ходячую подушку, чем на живое существо. Однако ночью Пуховик (таким было его прозвище, чрезвычайно к нему подходившее!) оживал и отправлялся если не мышей ловить (с такой-то толщиной и за старой больной мышью не угнаться!), то хотя бы наводить на них опаску издали, чтобы помнили, кто в доме хозяин.

– Кис-кис, – машинально поманила его Александра, как делают все при виде кошек, и зеленые глаза тут же приблизились и погасли, после чего она ощутила, как Пуховик прижался к ее ногам и принялся тереться о них теплым боком, трубно мурлыкая.

– Тихо ты! – попыталась утихомирить его Александра, однако кот не унимался и от удовольствия даже начал упоенно постанывать.

– Что это тебя разобрало? Всех перебудишь! – Она попыталась отпихнуть Пуховика, но тот обиженно мявкнул и снова припал к ее ногам, утыкаясь пушистой башкой в подол ночной сорочки.

Вот незадача! Черт же дернул ее позвать этого увальня! Что же придумать? Не отворить ли свою дверь и не впихнуть туда кота? Хотя нет, не дай бог, начнет еще мяукать взаперти и разбудит кого-нибудь!

Как водится, упомяни о черте, и он немедля окажется поблизости.

В самом конце коридора, почти около окна, приотворилась дверь, и оттуда выглянула чья-то голова. Как раз напротив находился светец, и его огонек на миг осветил четкий профиль Жоржа Ского. Он высунулся, потом вышел и замер против своей приотворенной двери.

Пуховик повернул голову на звук в его сторону, и, видимо, Жорж тоже уловил блеск зеленых кошачьих глаз, потому что добродушно позвал:

– Кис-кис!

Александра думала, что Пуховик немедленно ринется к Жоржу с намерением потереться о его ноги. Но ничуть не бывало! Кот не собирался никуда уходить, а снова уткнулся в ее подол и замурлыкал пуще прежнего.

Ни жива ни мертва стояла Александра, ожидая, что Жорж сейчас двинется посмотреть, что там делает Пуховик, и обнаружит ее в коридоре. Само собой, она могла бы, как и собиралась, отговориться тем, что пошла искать книжку, однако на воре и шапка горит, и она не сомневалась, что Жорж заподозрит неладное. Заподозрит – и мигом доложит Зосимовне, потому как не только нянька испытывала к нему великую приязнь, но и гость всячески выказывал ответную любезность и за ужином так и сыпал комплиментами по поводу ее умения держать в узде прислугу, вести дом, обеспечивать порядок и «взращивать столь прекрасные цветы, как Липушка».

Однако сколько Жорж ни всматривался в темноту, ничего там не увидел и, потеряв интерес к коту, медленно сделал несколько шагов по коридору, пристально разглядывая двери. Вдруг он остановился, и только теперь Александра заметила то, чего не замечала раньше: в щели между дверью и косяком мерцал слабый огонек. Там горела свеча, но почему? Комната Липушки находилась в другом крыле, Зосимовна расположилась по соседству с ней, а здесь что? Днем Александра обратила внимание, что эта комната была не просто заперта, но и заложена на засов. А теперь дверь чуть колышется от сквозняка. Она отперта… Внезапно ее осенило. Да что же здесь может быть еще, если не кабинет покойного господина Протасова, предмет ночного любопытства Зосимовны! И что же она там разыскивает из ночи в ночь, интересно знать?!

Прижатая к своей двери толстым жарким туловищем Пуховика, Александра не могла двинуться с места, однако Жоржу, похоже, тоже было любопытно, что же делается в освещенной комнате. Он сделал несколько крадущихся шагов – Александра смогла разглядеть, что он босиком, в одной рубахе, небрежно заправленной в штаны, – и приблизился к освещенной двери. Он двигался почти бесшумно, но как раз напротив двери громко, предательски громко скрипнула половица. В ту же минуту огонек погас, словно резко задули свечу, и через секунду слабо потянуло запахом горелого фитиля. Жорж стоял недвижимо, очевидно, опасаясь наступить на скрипучую половицу вновь.

Александра тоже затаила дыхание… По коридору разносилось лишь звонкое мурлыканье Пуховика.

«Да он, наверное, весь мой капот в шерсти своей извозил!» – внезапно пришла Александре в голову мысль, словно это было сейчас самым главным.

Неожиданно дверь загадочной комнаты резко распахнулась и с силой шарахнула по лбу замершего напротив Жоржа. Тот ахнул – и повалился наземь. Перепуганный грохотом упавшего тела Пуховик с фырканьем отскочил чуть ли не на середину коридора. Девушка мысленно попросила у бога помощи и плотнее вжалась в свою дверь.

Темная тень замерла в проеме загадочной двери, пристально вглядываясь в лежащего. Потом послышалось громкое: «Ах!» Голос был женский, и Александра немедленно узнала Зосимовну. Нянька продолжала свои поиски – но чего именно?! – в хозяйском кабинете. Но зачем понесло туда Жоржа? Просто из-за бессонницы вышел он из своей опочивальни или вела его некая корысть?

На эти вопросы ответа не было.

Между тем Зосимовна постояла, вглядываясь в темноту. Александра на миг зажмурилась, словно боялась, что блеск глаз выдаст ее так же, как до этого Пуховика. Потом послышалась какая-то возня. Александра приоткрыла один глаз и увидела, что Зосимовна, пыхтя и натужась, оттаскивает обездвиженное тело Жоржа от двери. Кое-как ей удалось это сделать. Потом она притворила дверь и заложила ее засовом, который, судя по всему, оказался весьма тщательно смазан, потому что скользнул в петли совершенно бесшумно.

После этого Зосимовна снова наклонилась над Жоржем и довольно бесцеремонно пошевелила его ногой. Раздался слабый стон.

– Живой, – презрительно пробормотала Зосимовна. – Повезло тебе, могла ведь и голову проломить! И поделом. Больно прыток оказался, милок! Будешь теперь знать, как нос не в свое дело совать! Тебе другое предназначено, а ты… Ладно, полежи покуда!

И, переступив через неподвижно лежащее тело, она почти бесшумно, с невероятной для своего массивного тела легкостью заскользила в другой конец коридора, за что Александра немедля возблагодарила господа, ибо, пройди Зосимовна сейчас мимо, девушка не удержалась бы от крика ужаса, кой вызывала в ней эта загадочная и жестокосердная особа.

Лишь только Зосимовна скрылась за поворотом, Александра потянула ручку своей двери и юркнула в опочивальню. Дрожащими руками накинула крючок и прильнула лбом к дверному косяку, вся дрожа и благословляя небеса за то, что надоумили ее смазать петли: иначе дверь заскрипела бы и Зосимовна могла бы воротиться и застигнуть ее!

Вообще ей за многое нужно было благодарить небеса, например, за внезапный прилив ласковости Пуховика. Не задержи он ее возле двери, Александра либо попалась бы на глаза Жоржу, либо наступила бы на предательскую половицу напротив двери кабинета – и теперь валялась бы посреди коридора с ушибленной головой!

Да, а что же будет с ним, с Жоржем? – встревоженно подумала девушка. Неужто он так и останется лежать до утра? Но пол холоден, из сада несет майской свежестью… очень легко простудиться! Может быть, выйти, сделать вид, что невзначай наткнулась на Жоржа, и поднять тревогу? Но как она объяснит свою ночную прогулку? В библиотеку? Теперь эта мысль уже не казалась такой удачной. Понадобилось в отхожее место? Но в ее спаленке в малом чуланчике нарочно для этого устроен задец…[7]

Так стояла Александра, разрываясь между осторожностью и жалостью, как вдруг услышала тяжелую поступь. На этот раз Зосимовна шла не спеша, как хозяйка, решившая ночью устроить обход своих владений.

Ужасно хотелось выглянуть и посмотреть, но, конечно, это было сущей глупостью, поэтому Александра стояла не дыша, не шелохнувшись, прильнув к двери и вся обратившись в слух.

Она слышала, как Зосимовна дошла до середины коридора, постояла над Жоржем, довольно громко и ехидно хмыкнула, потом раздался шум, как будто что-то тяжелое по коридору тащат, – и вдруг, так внезапно, что Александра подскочила на месте, Зосимовна завопила истошно, во весь голос – ну сущая труба иерихонская:

– Ой, спасите! Помогите! Лушка, Васька, сюда! Беда! Скорей! Георгий Антонович упали и расшиблись!

Александра одним прыжком вскочила в кровать и забилась под одеяло, вся трясясь от испуга – и в то же время с трудом сдерживая смех. Да, такой комедиантки, как эта нянька-домоправительница, не сыскать было и в городском драматическом театре в Нижнем!

Глава 6

Когда кота нет дома,

мыши гуляют по столу

Проснулась Александра поздно. И немудрено! Пока утихла ночная суматоха, пока удалось собраться с мыслями и уснуть, да и потом она то и дело просыпалась – все чудились крадущиеся шаги под дверью…

Тогда, ночью, на крики Зосимовны она вышла не прежде, чем коридор наполнился гомоном сбежавшейся дворни и не зазвучал испуганный голосок Липушки. Та, конечно, ударилась в слезы над недвижимым телом господина Ского… Впрочем, он вскоре опамятовался, сел, держась за голову и постанывая, и даже попытался объяснить, что, томимый бессонницей, пошел среди ночи за книжкою в библиотеку, да, видимо, налетел невзначай на столб, подпиравший потолок на манер колонны, ударился лбом – ну и упал, при этом ушибив еще и затылок.

Липушка рыдала, сочувствуя поверженному герою, слуги громогласно причитали, желая угодить своей жалостливой госпоже, Зосимовна поминутно хваталась за сердце, что не помешало ей, однако, параллельно развить бурную деятельность по перенесению Ского в его комнату, прикладыванию уксусных компрессов, приготовлению успокаивающего питья… Все это выглядело весьма впечатляюще и достоверно, и кабы Александра своими глазами не видела, как Зосимовна зашибла Ского, кабы не слышала, как та ехидничала над ним, а потом оттаскивала его, беспамятного, к столбу, заметая следы, чтобы ни у кого и мысли не возникло, будто упал он под дверью барского кабинета, – кабы не все это, она, конечно, вместе со всеми поверила бы в искренность Зосимовны.

«Что все это значит?» – вот какой вопрос не давал уснуть Александре, из-за чего наутро проснулась она с большим опозданием и с настороженностью вышла из своей комнаты. Потом направилась в столовую, сомневаясь, расщедрятся ли опечаленные хозяева на чай.

В самом деле – столовая пустовала, о завтраке никто и не помышлял. А есть хотелось. Александра пошла в кухню, но и там царила пустота, хотя в плите горел огонь, самовар был еще горячий, а на столе стояла миска с творогом и горшок со сметаной. Видимо, Липушка отсыпалась и еще не встала, то же и Ский, а о неприятной ей гостье Зосимовна заботиться не намеревалась. Впрочем, Александра привыкла сама о себе заботиться. Она отыскала плошечку и ложку, положила творога, щедро полила его сметаной и наполнила кружку кипятком, долив его вчерашней заваркою. Нашелся также и мед, так что, даже если Зосимовна и решила уморить ее голодом, сегодня это у нее не получится.

Вдали со двора послышались голоса девок, идущих готовить обед, – они несли ощипанных кур, с коими, видимо, будет приготовлен либо курник, либо лапша, – и Александра поспешила закончить завтрак. Ее снова потянуло в сон, тем паче что за окном хмурилось небо, собирался дождь. Вернулась в свою комнату – и отличнейшим образом добрала то, чего не удалось получить ночью, иначе говоря, заснула и спала долго.

Пробудилась от странного скрежета, перемежавшегося с дробным перестуком. Подняла голову с подушки – и увидела, что по стеклу приотворенного окна елозит березовая ветка.

Мигом поняв, что сие значит, Александра подхватилась с кровати и кинулась к окну. Распахнула его – так и есть, на завалинке (даром что дом был одноэтажный, окна располагались довольно высоко, не менее чем в казенной сажени[8] над землей) сидел, прикрывшись от дождя рогожкой, Федотка и с видом усталого терпения пытался достучаться до спящей Александры.

– Ну и горазда ты спать, барышня, – укоризненно произнес он вместо приветствия. – К обеду ужо накрыли. У господ нынче лапша куриная. – Он облизнулся. – Пора и тебе, коль не хочешь голодной остаться. Заспишься – проголодаешься, у нас так говорят.

– Заспишься тут небось, – усмехнулась Александра. – Слышал, что за дела у нас ночью творились?

– Как не слышать, – хмыкнул Федотка. – Приезжий барин снобродом оказался.

Александра знала, что так в деревнях называют лунатиков.

– Это кто ж такое сказал? – удивилась она.

– Да кто, как не Зосимовна, – ответил Федотка, поглядывая лукаво, и Александра поняла, что смышленый мальчишка подозревает неладное, но пока что соваться со своими суждениями остерегается.

– Зосимовна опять в барском кабинете шарилась. Господин Ский хотел было за ней подсмотреть, да она в эту минуту дверь отворила – и пришибла его. Ладно хоть не до смерти!

– А ты почем знаешь? – хихикнул Федотка. – Так говоришь, будто сама видела.

– Так и есть, – призналась Александра. – Только гляди не болтай! Не сносить нам с тобой головы, коль прознает Зосимовна, что мы в ее ночные дела нос сунули.

– Чего ж она в кабинете том рыщет? – озадаченно почесал в затылке Федотка. – Как бы туда попасть да разузнать?

– Днем дверь на засов заложена, а ночью там Зосимовна, – размышляла вслух Александра. – Никому туда ходу нет.

– Ну, кому-нибудь да есть, – проговорил Федотка, осененный догадкой. – Небось пожелай барышня Лимпиада Андревна в отцов кабинет зайти, ей препону не будет, даже Зосимовна не остановит.

Александра так и ахнула этой простой и премудрой догадке. От избытка чувств она перегнулась через подоконник и чмокнула Федотку в лоб.

– Ишь ты! – озадачился он. – В лоб цалует, словно покойника! Это не дело! В щеку давай!

– Ну, в другой раз в щеку поцелую. Если заслужишь.

– Ужо заслужил, цалуй! Да погодь, не вывались с окошка-то! – Он привскочил на завалинку, подставляя румяную веснушчатую щеку.

– С какой это радости? – усмехнулась Александра. – Чем же ты заслужил?

– А тем, что я разузнал, куда Савелий отбыл!

– Да ну! И как же тебе это удалось?

– Я Устина, старшого конюха, спросил. Оказывается, ему Зосимовна сама сказала, куда Савку отправила. Но больше никому парень и слова не молвил, уж я и родителей его спрашивал (они мне дядька с теткою), и Агашу… она рыдает безутешно, а знать ничего не знает. Честно говоря, думал, Устин меня к черту пошлет, он вообще-то дикой такой и молчун, слова лишнего не обронит. А он, вишь ты, рассказал. Чудеса, да и только!

– Ну и куда отправился Савелий?

– Да во Владимир. А уж зачем – этого даже Устин не знает. Надоть у Зосимовны спрашивать, да вот навряд ли она тебе скажет.

«Поедешь в… узнаешь там все про… а заодно побывай у…» – вспомнились Александре слова Зосимовны, и она досадливо вздохнула: не велик простор для догадок!

– Это ты верно сказал, Зосимовна ничего мне не скажет! Но ты и впрямь молодец! Подставляй щеку! И в другую поцелую, коли просьбу мою выполнишь.

Похоже, Федотке нравились ее поцелуи. Он с готовностью повернулся одной щекой, другой и деловито спросил:

– Опять вызнать что-то?

– На сей раз просто весть передать. Ты дорогу в полунинское имение знаешь?

– А чего ж тут знать-то? – удивился Федотка. – Три версты через лес напрямки, к реке Теше.

– Нужно тамошнему барину весточку передать. Я ему обещала кое-что узнать, так ты сообщи, что пока ничего выяснить не удалось. Перескажи ему наши ночные события. Он поймет, почему у меня ничего не получилось. Завтра постараюсь все узнать и ему сказать. Пусть завтра придет куда условлено.

– А ты востра! – лукаво покосился на Александру мальчишка. – Уже с барином из Полунина задружила.

– Да ничуть я с ним не задружила, – с видом оскорбленного достоинства возразила Александра. – Просто жалко мне его стало. Он так по Липушке убивается, а тут этот Ский появился – у нее глаза и разгорелись. А что такое Ский против господина Полунина? Пустышка, хоть и красив!

– А все потому, что Лимпиада наша Андревна никаких других женихов не видала, – по-взрослому серьезно сообщил Федотка. – Вот и заметалась. А появись сейчас кто третий – она и на него таращиться станет. Таких девок, как она, либо сразу замуж выдавать, чтоб из мужниной воли не выходили, либо уж дать им на белый свет поглядеть, самим выбрать, что им любо, что не любо.

– Господи! – изумленно воскликнула Александра. – Откуда ты такой умный выискался?! Судишь, будто тебе и не двенадцать годков, а семьдесят два!

– Да это не я, это нянюшка господина Полунина, бабушка Феклуша, сказывала, а я слыхал. Она мне двоюродной бабкой приходится, сестрой была тому самому деду Феклисту, про кого я тебе говорил. Не запамятовала? Ну тот, что вместе с Зосимовной завещание старого барина подписывал! У нас тут все либо рудные, либо срудные в Протасовке да в полунинской вотчине.

– Наверное, бабушка Феклуша говорила то же самое и о своем барине? – лукаво спросила Александра. – Мол, и ему надо белый свет поглядеть?

– Ну, само собой, – утвердительно кивнул Федотка. – Всевышний-то ведь определил крепостным из воли барской не выходить, ничего дальше носа своего не видеть, ну а господам нужно мир поглядеть, людей разных увидать, прежде чем на всю жизнь выбор делать. Да ведь и с крепостными всякое случается, и они на разные фортеля горазды… Вот взять для примера Антонину, сестрицу нашей Зосимовны…

В это мгновение Александра услышала, что кто-то постучал в ее дверь, и, погрозив Федотке пальцем, чтоб помалкивал, она обернулась:

– Кто там?

– Да я это, Липушка, – послышался невеселый голос.

Александра махнула Федотке, и сообразительный сорванец соскочил с завалинки да так и стреканул прочь, только сырая трава прилегла.

Александра откинула крючок и впустила молодую хозяйку Протасовки. Вслед за ней прошмыгнул Пуховик и немедля залез под кровать, видимо, боясь, чтобы его не турнули прочь. Александра вспомнила, как мурлыкал Пуховик нынче ночью, и подавила смешок. Ну и приключение!

Липушка была бледна, томна, с заплаканными глазами.

– Ну что? – ласково спросила Александра, незаметно перейдя на «ты». – Что томишься?

– Да жалко мне Георгия Антоновича, – задрожала та губами. – Он в постели лежит, передал, что скучно, встать охота. Да Зосимовны боится. И мне она велела лучше полежать, а надоело!

– Что-то я не пойму, – усмехнулась Александра, – кто у кого тут в крепости, Зосимовна у тебя или ты у нее. Велела полежать! Ну и что? Не слушай ее. Делай что хочешь! Гуляй где хочешь!

Липушка посмотрела исподлобья, нерешительно:

– Да как же… да я не знаю… мне всегда, сколько себя помню, Зосимовна все говорила, что делать…

– Как это она тебя ко мне пустила? – пренебрежительно фыркнула Александра, злясь на Липушкино слабоволие, которое казалось ей порядочной дуростью.

– А Зосимовна спит, – простодушно призналась молодая девушка. – Настоечки выпила, чтоб голова не болела, – ну и спит, даже через дверь слышно, как храпит-похрапывает.

– Ага! – мигом оживилась Александра. – Так, значит, мы можем делать что хотим?

Липушка растерянно моргнула:

– Ты так говоришь, будто мы дети и желаем напроказить без взрослых!

– Ну да, у меня замечательное настроение! Давай хоть немножко повеселимся! У вас есть лошади? Ты ездишь верхом?

– Конечно, езжу, только в дамском седле, – чопорно сказала Липушка. – А ты что, по-мужски умеешь?

– Я никак не умею, – призналась Александра. – То есть когда-то давно, совсем девочкой, когда в Городце жила, умела, а в Нижнем не приводилось, у нас выезда своего не было, – но, думаю, научусь, я ловкая.

– Значит, вы жили в Городце? – удивилась Липушка. – А вроде бы отец говорил, что вы нижегородские жители…

– Конечно, мы нижегородские жители, – поспешно кивнула Александра. – Это… мы лишь ненадолго уезжали… Ну так что у нас с верховой прогулкой?

– Без Зосимовнина разрешения Устин нипочем не даст лошадей, – грустно ответила Липушка. – Хоть режь его! Он ее до смерти боится… совсем как я. А она вообще терпеть не может, когда я верхом езжу, вечно твердит, что это и опасно, и неприлично…

– Ну и ладно, – согласилась Александра, у которой вовсе не верховая езда была сейчас в мыслях. Внезапное отсутствие Зосимовны открывало куда бо€льшие возможности! – Тем паче что дождь. Тем паче что Георгию Анатольевичу, конечно, верхом ездить не след. Еще, храни господь, лишится чувств и с лошади упадет. Но, наверное, ему можно по дому погулять?

– Наверное, – нерешительно пробормотала Липушка, и глаза ее оживленно блеснули. – А где мы будем гулять?

– Да где угодно! Хоть в библиотеку зайдем – книжки посмотреть. А потом еще что-нибудь придумаем!

– Давай! – обрадовалась Липушка.

Ский тоже необычайно обрадовался возможности размяться. Он уже прекрасно себя чувствовал, голова больше не болела, ни лоб, ни затылок не ломило; играть роль страдающего героя и пробуждать в барышнях трогательную жалость ему порядком осточертело, поэтому он уже через несколько минут облачился в шлафрок (все же на правах больного позволил себе некую вольность в одежде, тем паче что сей темно-зеленый бархатный наряд был ему чрезвычайно к лицу), штаны, домашние сапоги и вышел к ожидавшим его барышням. Он поцеловал руку Липушке, томным голосом выразив благодарность за сочувствие к его страданиям, потом, с гораздо более равнодушным видом, как бы по обязанности, поднес к губам руку Александры, однако при этом несколько повернулся, дабы оказаться к Липушке спиной, и Александра чуть не ахнула, когда Ский не приложился к ее руке небрежно, а так и припал к ней, щекоча ладонь и запястье усами, осыпая множеством мелких, острых, горячих поцелуев, а напоследок еще и прихватил зубами ее мизинец и весьма чувствительно, хоть и очень нежно, прикусил ноготок.

Александра ощутила, что ее в жар бросило, но не от волнения, а от злости. Да он спятил, этот Ский! Что он себе позволяет? Конечно, она не страдала переизбытком скромности, коим была обременена, к примеру, Липушка, однако и не привыкла, чтобы с ней обращались с подобной фривольностью. Мелькнула догадка: а уж не к ней ли пробирался Жорж ночью – в поисках запретных, но доступных, как ему казалось, удовольствий?! Что случилось бы, ежели бы он не полюбопытствовал подойти к кабинету – и не был повержен Зосимовной? Удалось бы Александре от него отбиться – или был бы поднят шум и она оказалась с позором изгнана бы из этого дома? Но какова судьба ждала бы тогда Ского? Был бы он тоже вышвырнут разъяренной Зосимовной – или нянька нашла бы способ обелить приятного господина в глазах наивной Липушки, до невозможности очернив при этом Александру? Загадочно все это… Загадочно так же, как то, что Зосимовна отправила Савелия во Владимир, место жительства Ского. «Поедешь в… узнаешь там все про… а заодно побывай у…» Может быть, нянька хочет узнать подробней про Ского? Может быть, она уже прочит за него Липушку и теперь послала Савелия разведать, богат ли он, достоин ли такой невесты?

А Ский-то, оказывается, из тех, что и на две удочки ловить горазды!

– Куда же мы направим свои стопы? – с самым равнодушным видом отвернувшись от Александры, проговорил в эту минуту Жорж.

– Можно посмотреть книги в библиотеке… – заикнулась было Липушка, однако в красивых темных глазах молодого человека мелькнуло откровенное пренебрежение:

– Ну, книги… это ж ведь такая тоска, за самым небольшим исключением!

«Да вы же говорили, что ночью отправились за этой самой «тоской»!» – чуть не вскрикнула Александра, но придержала свой ехидненький язычок, потому что Ский продолжал:

– Я видел в коридоре дверь, заложенную засовом. У нее очень таинственный вид. Что там такое, милая Липушка?

– О, это кабинет моего покойного батюшки, – охотно объяснила простодушная девушка. – А закрыта дверь потому, что Зосимовна очень не любит, когда туда ходят. Она даже убирается там сама, горничных не пускает с того самого дня, как папенька умер. Все письма его разобрала и в сундук сложила, бумаги в порядок приводит…

– Во-от оно как, – протянул Ский. – Но ведь сейчас Зосимовна спит? И, если нам повезет, проспит еще долго. А мне было бы так любопытно поглядеть на знаменитую коллекцию карт вашего батюшки!

Александра вонзила ногти в ладони, чтобы не вздрогнуть.

– А я умею на картах гадать! – сказала она весело.

– Что вы! – с искренним испугом воскликнул Ский. – На игральных картах нельзя гадать, не то удача от игрока отвернется.

– Да? – пожала плечами Александра. – А я слышала, что гадальными картами играть нельзя, не то карты станут врать.

– Ну, коли за смертью батюшки игроков у нас более не осталось, значит, беды не будет, если на этих картах раскинуть на судьбу, – возбужденно произнесла Липушка. – Ты мне погадаешь? Я страсть как люблю гадание. Бубновая дама, трефовый король, туз червовый, десятка червей… А мне как раз сейчас нужно знать, что сулит будущее…

И она бросила на Ского такой выразительный взгляд, что даже самая завалящая гадалка тотчас поняла бы, что на сердце у юной бубновой дамы темноволосый красавец трефовый король, а также десятка червей и туз червовый, что во многих раскладах означает внезапную страсть.

Однако трефовый король не заметил пылкого взгляда бубновой дамы. Он стремительно шагал по коридору к запертой двери кабинета.

«Очень интересно!» – подумала Александра, подхватила Липушку под руку и поспешила вслед за ним.

Ей хотелось есть, при мыслях о куриной лапше, готовой к обеду, слюнки текли, но сейчас было, конечно, не до еды.

– А как же ключ? – заикнулась она робко.

Липушка кивнула:

– Ключ у Зосимовны, но я знаю, где она его прячет. Под кроватью, в сундучке. Сейчас принесу!

Она ринулась в комнату няньки и через миг появилась с резным ключом в руке, у которого головка и бородка были вырезаны в форме елочки:

– Вот он!

Глава 7

Таинственный кабинет

То, что Протасов не жалел денег для убранства своего дома, Александра приметила, когда только переступила порог. Но этот кабинет просто поразил ее своей строгой роскошью. Нечто подобное видела Александра в доме своей крестной в Нижнем. Но ее супруг был владельцем большой книжной лавки и весьма образованным человеком, а увидеть подобное роскошество в кабинете провинциального помещика – этого трудно было ждать. Вся мебель была иноземных мастеров, портьеры и обивка отличались самым изысканным вкусом. Английский ситец шахматного рисунка, обтягивающий стулья и диван, был из тех тканей, что не теряют с годами своей яркости; к тому же плотно задвинутые темно-зеленые портьеры защищали его от беспощадных солнечных лучей. Впрочем, возможно, именно из-за этих портьер атмосфера в кабинете была совершенно гнетущая, и Липушка, едва войдя, кинулась поначалу их отодвигать, но тут же замерла, испугавшись собственной смелости.

По стенам висели картины, в основном сельские пейзажи или натюрморты, изображавшие охотничьи трофеи. Одна картина показалась Александре особенно хороша своим необыкновенным сюжетом. Нарисована была сказочная скатерть-самобранка, раскинутая на столе, однако вместо блюд на ней были изображены рощи, река, сад, дом, деревушка… а из-под загнутого края скатерти почему-то видна была карточная колода.

– Если здесь столько книг, что же осталось в библиотеке? – пробормотала Александра, с уважением озирая четыре внушительных шкафа, набитых книгами и альбомами. В основном здесь были собраны истории путешествий, книги по естествознанию, в большинстве своем – на иностранных языках, с великолепными гравюрами. Между ними в беспорядке были распиханы какие-то рулоны бумаг, отдельные листы, небрежно свернутые старые газеты. «Ну и какой же порядок навела тут Зосимовна?» – подозрительно подумала Александра.

В воздухе носился тонкий запах пыли, и молодые люди немедленно расчихались.

– Ну и духотища! – воскликнул Ский и, подойдя к окну, раскрыл створки. Влажный дух дождя показался здесь чем-то совершенно чуждым… слишком свежим и живым.

– А где лежат карты? – спросил Жорж, равнодушным взглядом окидывая шкафы.

«Уж не врал бы, – насмешливо подумала Александра, – мол, ночью в библиотеку шел. Не книги тебе здесь нужны… а что? Неужели и впрямь…»

Она не успела додумать: Ский принялся бесцеремонно поворачивать ключи в ящиках письменного стола и открывать их один за другим.

Через его плечо Александра видела стопки бумаг, писем, кожаные бювары, свертки гусиных очиненных перьев, уже порядком ссохшихся за ненадобностью, несколько перочинных ножей, карандаши, ластики… Словом, это был самый обычный письменный стол с самым обычным содержимым. Но это лишь в левой тумбе. А когда Ский дошел до правой тумбы, оказалось, что все ящики доверху заполнены колодами карт.

– Господи Иисусе! – пробормотал Ский растерянно. – Да здесь же их не меньше сотни! Как же узнать, которая из них… – И он осекся.

Александра напряглась и, делая вид, что рассматривает рубашку одной из колод – изящные трилистники, причудливо переплетенные, вся обратилась в слух.

– Узнать – что? – задала простодушная Липушка тот вопрос, который Александра с трудом удержала на самом кончике своего языка.

– Узнать, которой из них гадать можно, а которой нельзя, – небрежно протянул Ский. – Небось для гаданья не всякая колода годится!

Александра неприметно усмехнулась.

Итак, Ский вывернулся весьма лихо! Ну просто невероятно ловок сей владимирский помещик!

А может быть, Александре все лишь мерещится? И напрасно чудится ей в словах и поступках Ского некий скрытый смысл? Ну, провинциальный ловелас, по-русски говоря – бабник, и что? Мало ли таких на свете? А карты его волнуют лишь потому, что не родился на свет человек, чье ретивое сердце не взыграло бы при виде картишек и сулимой ими легкой удачи. Александре ежели и чудится чего, лишь потому, что у нее самой рыльце в пушку. На воре, как уже было сказано, шапка горит!

– Да я и не знаю толком, – огорчилась Липушка. – Иногда отец рассказывал про карты, но я порядком подзабыла. Помню лишь, что вот эта колода с трилистниками называется «Catel et Farcy», эта – с гравюрами Иоганна Буссемахера, причем карты сей колоды имеют пять мастей: гвоздики, розы, цикламены, попугаи и кролики. В них, кроме дамы, короля и валета, есть еще одна фигура – кавалер. Кавалер младше дамы, но старше валета. Вот эта колода работы гравера Йоста Аммана, у этих карт масти тоже не такие, как наши: кубки, кувшины для вина, книги и печати. Эти сделаны Виргилом Солисом из Нюрнберга, масти у них – павлин, обезьяна, лев и попугай.

– У всех обрезы золотые… – зачарованным голосом проговорил Ский, проводя пальцами по колодам. – Немудрено… они ведь к золоту ведут! К богатству!

– А также к разорению, – сухо заметила Александра, – о чем тоже забывать не след.

– Правильно-правильно! – горячо поддержала Липушка. – Отец мой тоже говорил, что у карт обрезы не золотые, а кровавые, а рубашки слезами политы. Причем слезами горя куда чаще, чем слезами счастья. Он давным-давно эту опасную забаву оставил!

– Однако же карты не выбросил! – запальчиво возразил Ский. – Может, на словах и зарекся играть, однако же в душе, видимо, предполагал, что когда-нибудь снова может впасть в искушение. Оттого и держал здесь эти колоды.

– Он играть бросил чуть ли не за двадцать лет до своей смерти, – сказала Липушка. – И с тех пор не начинал. А карты держал лишь за их красоту. Вот эти он особенно любил… да где ж они?

Она вытаскивала одну за другой колоды. Некоторые так и были обернуты папиросной бумагою – ни разу их не распечатывали, ни разу ими не пользовались. Некоторые были перетянуты шелковыми ленточками, чтобы не рассыпались от ветхости.

– Да где же она? – бормотала Липушка. – Такая красивая колода… картины для нее наш деревенский художник написал, отец отдал сделать с них гравюры, а потом была отпечатана колода. Одна во всем свете такая – одна-единственная. Вроде бы отец говорил, что этой колодой всего три раза сыграл. А потом завернул ее в платок и положил в стол, иногда раскрывал, смотрел…

Ский и Александра молча смотрели на движения ее рук. Александра покосилась на Ского. Вид у него был вполне непроницаемый, и только дрожь ресниц выдавала тот алчный, почти болезненный интерес, с которым он следил за Липушкой и слушал ее рассказ.

Ей приходилось слышать слово «блефовать» – вводить в заблуждение противника, преувеличивая свои силы и возможности, слово это распространено именно среди картежников, и сейчас она понимала, что Ский блефует, скрывая свое состояние.

«Та-а-ак… – озадаченно подумала Александра. – А он-то откуда может знать об этой колоде?»

– Вот, нашла! – воскликнула Липушка, выдергивая из глубины ящика небольшой сверток бледно-желтого цвета и раскидывая края ткани. В простой холстинный лоскут оказались завернуты карты, выполненные с удивительным тщанием. В рисунках не было немецкой сдержанности и сухости – каждая линия, каждая краска была полна жизни, казалась выпуклой, чувственной, поэтому и лица главных персонажей – королей, дам, валетов – чудились живыми. Более того! Чем дольше смотрели вы на эти тонко, изысканно выписанные черты, тем более могло почудиться вам, что выражения лиц меняются, короли снисходительно улыбаются вам, валеты подмигивают, дамы строят очаровательные гримаски… Правда, при всем разнообразии выражений, игравших на этих лицах, одно оставалось неизменным: жадность в глазах. Это были лица не людей – это были лица игроков, поглощенных одной-единственной безудержной страстью.

Александре стало жутко.

Она вспомнила, что слышала об этих картах… Рассказы эти внушали страх. Отгоняя воспоминания, она резко отошла от стола и приблизилась к книжному шкафу. Поймав случайно свое отражение в темном стекле дверцы, Александре стало стыдно от того, какое выражение лица она увидела там. Девушка постаралась успокоиться и смотрела на себя до тех пор, пока лицо не стало спокойным. Тогда повернула ключ и открыла шкаф. И вскинула изумленно брови: перед ней оказались две полки книг, которые французы называют grimoires[9] – эти книги описывают магические процедуры и заклинания для вызова духов или еще какие-либо колдовские рецепты. В основном тут были собраны русские издания, но встретились и французские и немецкие издания «Ключей Соломона», «Лемегетона», «Гримуариум Верум» и «Манускрипта Гонория». Да, интересы покойного хозяина Протасовки были весьма разнообразны, что и говорить!

Однако похоже было, эти книги читали и теперь, после его смерти. В самом деле – на этих полках ни пылинки, а вот с верхних, кажется, книги давненько не вынимались. Там, наверху, стояли все сорок томов парижского издания «Histoire naturelle gènérale et particuliére» Бюффона на французском языке, а также десять томов русского его перевода под названием «Всеобщая и частная история естественная графа де Бюффона», вышедшие в Петербурге и виденные Александрой в той самой лавке, которая принадлежала супругу ее крестной. Так же, как все эти тома и полки под ними, было подернуто пылью и содержимое нижних полок; то же и в других шкафах. Итак, кто-то постоянно открывал именно этот шкаф и читал именно эти книги. Кто? Липушка? Вряд ли. У нее такой вид, будто в этом кабинете она не была давным-давно. Или притворяется? Ах нет, слова «притворство» и «Липушка» совершенно не сочетаются. Скорее всего, именно эти книги интересуют Зосимовну. Именно ради них ходит домоправительница по ночам в кабинет хозяина. Едва ли обученная читать по-французски и по-немецки, она ищет ответа в русских изданиях колдовских книг. Ответа на какой вопрос?.. Это Александрой подозревалось… она была почти уверена в верности своей догадки!

Она потянула из шкафа первый попавшийся том. Это оказался растрепанный «Гримуариум Верум» на латыни. Однако тотчас Александра заметила вложенный между страниц листок, исписанный по-русски аккуратным почерком. Она схватила листок и прочла:

«Вода ты вода, все тебя пьют, все тебя любят. Все святят тебя в Крещенье. Прошу я у тебя, вода, прощенья. Матушка-чиста вода, прости, Матушка, вода, помоги. Как тебя много в озере, в реке, в ручье, океане, в каждом людском стакане, так бы и у раба Божьего, имярек, было много денег: и в понедельник, и во вторник, и в среду, и в четверг, и в пятницу, и в субботу, и в воскресенье».

Да это ведь заговор! Заговор, написанный каким-то знахарем! Наверное, он пытался составить на русском языке что-то наподобие иноземных колдовских справочников и делал для этого записи. То был заговор на деньги, этот – против дурного человека:

«Плакун! Плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чистому полю, не разносись твой вой по синему морю, будь ты страшен бесам и полубесам, старым ведьмам, а не дадут покорища, утопи их в слезах, да убегут от твоего позорища; замкни в ямы преисподние. Мое слово крепко и твердо век веком».

А это что такое?!

«Тридцать шесть картей, сестры и братовья, кумы и кумовья, сватьи и сватья, дяди и тетки, отцы и матери, дочери и падчерицы, сыновья и пасынки, свекрови и золовки, тести и тещи, зятья и свояки, золовки и невестки, вы все черные, вы все белые, вы все красные, скажите мне всю сущую правду: будет ли мне удача? Будет ли выигрыш? Что было и что будет? Скажите, не утайте, по всей справедливости, как вы говорили дочерям Иродовым на брачном пиру, во почётном столу. А соврете мне, расскажу Сатане о вашем вранье. Заговариваю я раба (свое имя) на карты, на удачу в них. На горах афонских стоит дуб мокрецкий, сидит бесовский мальчик, в карты играет, по столу их бросает, деньги собирает. Так бы я, раб Божий (имя), в карты играл, деньги собирал, всех обыграл. Аминь!»

Тем же почерком, но более торопливой рукой, ниже было приписано:

«Плакун действует, однако же все эти заговоры о деньгах и картах бессмысленны; я пока не отыскал ни одного, который бы имел силу, кроме того, который применил я сам единожды».

Александре хотелось поискать еще листки, понять, кто писал заговоры, но она опасалась, чтобы кто-нибудь заметил ее интерес к этим книгам. Липушка непременно проболтается Зосимовне, и та перепрячет книги. Может быть, когда-нибудь еще повезет попасть сюда? Она замкнула шкаф и с рассеянным видом прошлась по кабинету.

Возле дивана, являя своим потрепанным, побитым видом некий диссонанс с прочей обстановкой, стоял небольшой сундучок. Он был не заперт, и Александра подняла крышку. И тотчас поняла, что наткнулась на подлинное сокровище! Здесь лежали письма, которые когда-либо получал Протасов. Собственно, их было не столь уж много: видимо, эпистолярный жанр не принадлежал к числу им излюбленных. Все письма были разобраны по пачкам и аккуратнейшим образом перевязаны ленточками, как и карточные колоды. В некоторые пачки были засунуты надписанные небрежным мужским почерком бумажки: «Г-н Устинов», «Марья Ивановна», «Матушка», «Данила Хорошилов», «Полунины», «В.В. Львовский», «Отец Варфоломей», «Сторожевы» и все в этом же роде. Видимо, это были имена адресатов. Лежала тут также пачка бумаг, озаглавленная «Дела по имению». Понятно: Протасов предпочитал содержать свою переписку в строгом порядке, так что особых трудов Зосимовны тут не обнаружилось тоже. Ох, вовсе не уборку делать ходит она в кабинет… Зосимовна что-то ищет… и что случится после того, как она это найдет? Но найдет ли? И как бы исхитриться сделать это прежде нее? Задача почти неразрешимая, цель почти недостижимая… но Александра по опыту знала, что словечко «почти» может вырасти до размеров превысокой и неодолимой горы, а то и рассыплется горсткой праха, а потому старалась никогда не терять надежды.

Александра торопливо переворошила пачки писем. То, что она увидела, а вернее, то, чего не увидела, весьма ее озадачило. Ну что ж, еще одна загадка, которую нужно обдумать на досуге. А пока… А пока она украдкой покосилась на Липушку и Ского, которые все еще увлеченно разглядывали карты, причем Жорж напропалую любезничал и тихонько поглаживал Липушкины пальчики, кои та, совершенно растерянная и переконфуженная, все же не отдергивала.

Это было весьма на руку Александре. Ясно, что этим двоим не до нее!

Она спокойно взяла пачку писем с подписью «Данила Хорошилов» и сунула в карман платья. Юбка была широка, карман вместителен, пачка невелика, всего-то в три письма, а потому нигде не торчала и не выпирала.

Совершив эту небольшую кражу, Александра начала опускать крышку сундука – и тут ее словно бы толкнуло что-то.

Она повернула голову – и увидела, что дверь кабинета приоткрыта, а за ней стоит Зосимовна и пристально смотрит на Александру.

Девушка с грохотом уронила крышку.

Видела Зосимовна, что она взяла письма? Или только что подошла и ничего не успела заметить? Лицо ее было мрачным, но спокойным.

Может, обойдется?..

Зосимовна отворила дверь шире и вошла в кабинет. Взгляд ее упал на Липушку и Ского, которые замерли, держа в руках разнообразные карточные колоды, – и глаза домоправительницы полыхнули такой лютостью, что в кабинете словно бы огнем пахнуло!

Однако Зосимовна тотчас овладела собой и сказала с ласковой укоризной:

– Ах вот вы где! А обед-то весь простыл! Извольте ключ возвратить, Липушка, я запру кабинет. И извольте идти в столовую, господа!

«Господа» вылетели из кабинета, словно три котенка, за которыми гналась с метлой сердитая кухарка. Зосимовна явилась не позднее чем несколько минут спустя, однако Александра была убеждена, что она не только заперла окна и сам кабинет, но и успела навести ревизию вещей и книг.

Лицо ее было спокойным, и если она и ворчала, то лишь на кухарку, которая так и продержала обеденную лапшу на столе, не удосужилась убрать в теплую печь, так что господам придется теперь ждать, пока кушанье согреется.

Заметила ли она пропажу писем? Наверное, нет. Иначе устроила бы скандал. Кому-кому, а уж Александре она не спустила бы такой вольности и бесцеремонности! Ну а коли помалкивает, значит, и бояться нечего.

Александра постепенно успокоилась. Да и Липушка и Ский – тоже, потому что не услышали ни слова упрека за свое своевольство. Зосимовна была сама любезность, вечер тянулся тихо и мирно, и все, наверное, спокойно отошли бы ко сну, кабы не вспомнила Липушка обещание Александры погадать.

Глава 8

Вечернее гадание

Разумеется, Зосимовна немедленно воспротивилась.

– Все это – обман и пустобрехство, – отрезала она еще прежде, чем Александра возразила или согласилась. – Верно, только цыгане гадают. А вы, барышня, разве цыганка?

– Да вроде нет, – удивилась она. – С чего ты это взяла, Зосимовна?

– Да с чего, – пожала та плечами, – мало ли бывает, рожден человек в одной семье, воспитан в другой…

– Зосимовна, ты, верно, недоспала, – с несвойственными досадливыми нотками проговорила Липушка. – Мелешь сама не знаешь что. Может быть, пойдешь вздремнешь, а мы тут сами вечер проведем?

Зосимовна на миг замерла с приоткрытым ртом, а потом бросила мстительный взгляд на Александру. Конечно, Липушка раньше ничего подобного и молвить не смела, и теперь Зосимовне чудится, будто весь мир с ног на голову повернулся с прибытием этой гостьи. А ведь Александра тут ни при чем! Липушка взволнована Жоржем до кончиков ногтей, это всякому ясно, а Зосимовна сего или не видит, или просто видеть не хочет. Сейчас Липушка в таком смятении, что ей нужна какая-то путеводная нить из лабиринта чувств, вот она и надеется, что карточное гадание такой нитью станет. Конечно, ей неохота, чтобы Зосимовна губы тут кривила да ежеминутно лезла в ее сердце!

Так или иначе, но, пожалуй, Зосимовна смекнула, что из-за желания властвовать там, где надо и не надо, она может потерять больше, чем найти. Поэтому буркнула что-то вроде: «Чем бы дитя ни тешилось…», села в уголку, приказав девке подать вязанье. Та принесла корзинку с начатым чулком, и Зосимовна принялась проворно сновать спицами, будто ей больше ни до чего не было дела.

– Погадай, Сашенька! – взмолилась Липушка, и Жорж присоединился к ее просьбе.

– Тогда за картами сызнова нужно идти в кабинет, – произнесла Александра, надеясь, что затея отложится. Давеча она обмолвилась о гаданье лишь для того, чтобы попасть в кабинет Протасова. Но после того, как побывала там и увидела все, что ей нужно было увидеть, гадать совершенно не хотелось.

Однако Липушку было не так-то просто угомонить. Торжествующе улыбнувшись, она выхватила из глубокого кармана своего платья холстинковый сверточек и развернула его.

Жорж и Зосимовна, в этот миг поднявшая глаза, так и ахнули. Да и Александра тоже. Это были те самые карты работы русского художника, которые произвели на нее такое странное впечатление.

– Что вы, Олимпиада Андреевна! – вскричал Жорж. – Да разве можно на них гадать?! Вся сила их… вся сила для игры пропадет!

Зосимовна ничего не сказала, только бросила на Ского пронзительный взгляд.

– Да и пускай пропадет, – засмеялась Липушка, – все равно в них играть никто больше не будет. Никто и никогда.

– Ой, не зарекайся, – подала голос Александра, – а вдруг я тебе нагадаю мужа-картежника?

– Мне такой не надобен! – гордо заявила Липушка. – За такого не пойду! Мне и папенька наказывал: не ходи, дочка, за игрока, все спустит, и свое, и твое, а потом еще и жизнь вашу и детей на кон поставит! Да и Зосимовна меня за такого не отдаст, верно, Зосимовна?

Та, довольная, что о ней вспомнили, распустила губы в улыбке:

– Конечно, не отдам, моя лапушка! Не извольте беспокоиться!

– И правильно, – напряженным голосом проговорил Ский, – выходить нужно за человека спокойного, доброго, за такого, кто должным образом оценит вашу красоту и натуру.

Липушка радостно сверкнула на него глазами и подала Александре колоду:

– Начинай, Сашенька!

Делать было нечего, пришлось покориться.

– Между прочим, – пробормотала Александра, принимаясь тасовать колоду и выбирать из пятидесяти двух карт те тридцать шесть, которые были ей необходимы для гадания, – я слышала, будто есть средство вернуть действенность картам, лишившимся силы.

Ский дернулся в своем кресле:

– В самом деле? И что это за средство?

– Да то же самое, что способно делать какую-нибудь колоду такой, что она исключительно удачу будет приносить своему владельцу. Это средство – заговор. Нужно найти человека, который умеет заговаривать карты на выигрыш. Есть также магические книги заклинаний, в которых можно встретить самые что ни на есть таинственные древние тексты…

Зосимовна зыркнула на Александру и тотчас опустила глаза.

– Магические книги? – пробормотал Ский. – Кажется, в кабинете я видел…

И осекся под новым взглядом Зосимовны, и тотчас переменил выражение лица с озабоченного на самое развеселое:

– А впрочем, не о том мы говорим! Пора начинать гадание!

– Начинаем, начинаем! – обрадовалась Липушка, и Александра покорно принялась раскладывать карты, приговаривая непременную присказку:

– Тридцать шесть картей, четырех мастей, скажите всю правду, что ожидает нашу даму, не утаите ничего!

– Ну так надо же указать, что дама бубновая, – снисходительно подсказала Зосимовна. – Ох, барышня, погляжу, вы такая же мастерица гадать, как и я.

Александра усмехнулась. Она вовсе не была мастерицей гадать. Зато умелицей в этом деле слыла ее крестная, и девушка кое-чему от нее научилась. Кроме того, у нее самой был достаточно хорошо подвешен язык, чтобы истолковать и изложить любую карточную ситуацию так, как нужно, а попросту говоря – красиво наврать. Поэтому она с легким сердцем начала раскладывать карты, решив гадать по системе девицы Ленорман – той самой знаменитой французской гадалки, которая некогда предсказала Наполеону Бонапарту императорскую корону, а затем поражение в северной стране и ссылку на далекий остров. «Книга Французской Сивиллы», написанная мадам Ленорман, была настольной книгой крестной Александры, хотя крестнице своей та погадала только раз – накануне ее отъезда из Нижнего. Александра тогда никак не могла решить, что ей делать. Дом сгорел. Люди, которых она любила, погибли. Она осталась ни с чем, только приглашение Протасова вселяло некую надежду. Крестная уговаривала Александру пожить у нее, но та понимала, что задерживаться в этом доме не ее судьба, не нужно это ей, да и вообще она жизни для себя в Нижнем не видела. Замуж ее никто, бесприданницу, не возьмет, что же, в содержанки идти? Боже сохрани… Расположенности сделаться портнихой или белошвейкой у нее никогда не было, для поденной работы она тоже не годилась. Тогда крестная разложила свою колоду, как и предлагала девица Ленорман, в четыре ряда, и нашла туз пик. Это была так называемая «бланка» – карта дамы, на которую гадали, то есть Александры. А первой же картой в верхнем ряду оказался туз червей.

После этого крестная вдруг смешала карты и сообщила, что Александре как можно скорей нужно уезжать из Нижнего. Оказывается, туз червей, или «барин», лежащий в этом месте при раскладе, означал некоего мужчину, для встречи с которым Александре нужно немедленно отправляться в путь, а вот что это за мужчина: будущий супруг, возлюбленный, покровитель или, наоборот, враг, – карты не желали сообщить, вернее, крестная не желала их спросить. Она уверяла, что предсказание может иной раз не на путь истинный наставить, а только голову человеку задурить, поэтому надо жить той жизнью, которую господь нам приуготовил, а не той, которую карты сулят. Вот так и отправилась в путь Александра, с надеждой и опасением глядя в туманное будущее, обязанная крестной не только этой надеждой и этими опасениями, но и тем скудным багажом, который имела.

Все ее вещи сгорели при пожаре. У нее ничего, ровно ничего не было на этой земле, кроме мечтаний жить по-божески, достойно, счастливо. Как просто было их осуществить, эти наивные мечтания… Как просто – и в то же время почти невозможно!

– Ну что? – послышался взволнованный голос Липушки. – Что же ты молчишь?

Александра очнулась от воспоминаний и увидела, что уже разложила карты, перевернула рубашкой вниз и теперь внимательно на них смотрит.

Туз пик, «бланка», карта Липушки, нашлась в самом низу рядов, и, насколько помнила Александра, это считалось нехорошим признаком. Да и прочие карты легли как-то странно. Очень многое в таком раскладе зависело от того, далеко ли или близко к «бланке» окажутся те или иные карты. Так вот – около Липушки собрались самые неблагоприятные, вроде шестерки треф, которая означала тяжкий крест, суровое испытание, или короля треф, который символизировал тучи, омрачающие жизнь, или трефового валета, носившего название «метла» – знака раздора. Приятные же карты – шестерка бубен («клевер»), десятка пик («корабль»), восьмерка бубен («ключ»), дама черв («аист») и прочие – лежали далеко, приобретая из-за этого значение, совершенно противоположное первоначальному. Поэтому Александра начала толкование осторожно, не давая воли обычному красноречию, тщательно подбирая слова:

– Смотри, Липушка, вот это ты, карта «бланка», – туз пик.

– Да где это видано, чтобы молодая девица была тузом пик? – возмутилась Зосимовна. – Всем известно, что девица – это дама бубновая, замужняя женщина – червовая, женщина немолодая или брюнетка – дама треф, ну а пиковая дама – злая женщина, врагиня. А туз пик?! Какой же туз пик наша Липушка?!

– Ах, Зосимовна, ты лучше не мешай! – нетерпеливо отмахнулась Липушка. – Вяжешь, ну и вяжи себе. Рассказывай, Сашенька! Что это за карты рядом со мной? Девятка червей – это любовь? – И Липушка возбужденно хихикнула.

– Эта девятка червей называется «гонец», – пояснила Александра, – и означает важное известие, которого ожидаешь ты или кто-то из твоего окружения. Известие придет из каких-то ближних краев и довольно скоро, потому что карта поблизости от тебя лежит, а лежала бы поодаль, значит, оно задержалось бы или шло бы издалека.

– Письмо, что ли? – насторожилась Липушка. – Но я вроде ни от кого писем не жду…

– Я же говорю, возможно, этого известия ждет кто-то из твоего окружения. Этот человек задумал тебя обмануть: смотри, вот эта карта – девятка треф – зовется «лиса». Лиса – известная обманщица, а потому этой карты нужно опасаться. Кто-то задумал обман.

– Спросите меня, и я скажу, кто это тут обман задумал, – проворчала Зосимовна, но так тихо, что ее голос донесся, кажется, до одной только Александры. И тут ее вдруг прямо-таки ударило яростью! Она утратила осторожность и словно позабыла, что гадает-то Липушке. Зосимовна, коварная, недобрая, лживая, эта крепостная, которая управляет своей барышней так, как будто господь разом переменил их житейские роли, – вот ради кого говорила теперь Александра. Она чувствовала себя так, словно кто-то нашептывает ей в ухо, и не сопротивлялась тому наитию, которое ее вело:

– Посмотри, Липушка, это дама пик – очень хорошая карта. Называется она «букет цветов». Это твои мечты, ведь карта сия благоприятная, особенно для женщин: она означает любовь и внимание или подарок. Она сулит здоровье и прекрасное настроение. Однако же вот здесь выпал король треф. Эту карту зовут «тучи». И подобно тому, как тучи омрачают небеса, так эта карта при таком раскладе омрачает настроение и символизирует неприятности, недомогание, вообще нежелательные события. Связаны эти неприятности с твоим желанием выйти замуж, Липушка. Туз треф, или «кольцо», означает свадьбу.

– Мудрствуете чего-то, – подала голос Зосимовна. – Гадали бы попросту, как исстари водилось: так, мол, и так, король трефовый – это красивый брюнет, туз треф – марьяж с ним, то есть свадьба…

Липушка переводила возбужденные глаза с Александры на Зосимовну, изо всех сил стараясь не глядеть на Ского, который сидел с самым отсутствующим видом.

– Твоим мечтам, – сказала Александра, не обращая внимания на Зосимовну, – мешает дама треф, «змея». Вот она, видишь, совсем рядом с тобой. С ней надо быть осторожной. Не откровенничай с ней, не спрашивай совета. Она, может быть, впрямую зла тебе не желает, но прежде всего не о твоих, а о своих интересах печется.

Зосимовна уронила спицу. Александра злорадно усмехнулась. Ага, проняло! Раскладывай наша гадалка карты, как водится по обыкновению, трефовая дама означала бы женщину немолодую, то есть как раз Зосимовну. И, заводя разговор о тайном недоброжелательстве, Александра как бы давала понять, что видит ее насквозь, ни во что не ставит и откровенно бросает вызов.

Липушка рассеянно оглянулась на Зосимовну и сказала:

– Ой, как громко спица зазвенела, осторожней, няня, ты меня испугала.

Зосимовна, сопя, подобрала спицу и ни словом не обмолвилась. Но и вязать перестала: так и сидела, зажав чулок с тремя спицами в одной руке, а четвертую – в другой, не обращая внимания, что петли спускаются.

– Замыслы «змеи» идут так далеко, что она вполне может причинить тебе зло, – продолжала Александра. – Вот эта карта – «клевер», шестерка бубен, – это вообще-то карта надежд. А сбудутся они или нет, зависит от соседних карт. Здесь же десятка пик – «корабль». Тоже очень хорошая карта, признак чего-то нового, каких-то перемен. Но к добру приведут они или к худу? Смотри, рядом со «змеей» лежат «гроб» (девятка бубновая), «метла» (валет треф), карта раздора и ссор для тех, кто раньше друг другу доверял, «совы» (семерка бубен) – черные мысли, сомнения, тревоги. Они скоро придут, но это еще не самая большая беда. Видишь десятку червей? Это «собака», карта верного, старинного друга. Она рядом с «метлой». Сие означает, что со старым другом ты повздоришь, вас как бы разметет жизнь… Думаю, приведет к этому «змея».

– А то как же! – насмешливо поддакнула Зосимовна. – На то она и змея, чтобы вредить! Ух, страсти какие! Но скажите, барышня, а где главный-то король? Где тот, о свадьбе с которым мечтается? Неужто его нету при Липушке? Что ж тогда мечтать попусту?

– Да вот он, – показала Александра на червонный туз. – «Господин», «барин». Однако он тут не мужчину означает, потому что в крайнем ряду лежит, а предвещает наступление больших перемен в жизни. И произойдут эти перемены после того, как откроется некая тайна. Видишь, Липушка, десятку бубен? Это «книга». Знак тайн…

– А этот молодой человек означает что? – нетерпеливо спросила Липушка, глядя на бубнового валета. Итак, она пропустила мимо ушей все предостережения Александры, она ищет среди разноцветных картинок только некоего мужчину, который ей предназначен, она надеется, что сейчас Александра расскажет про счастливую любовь…

Однако бубновый валет вовсе не являлся знаком счастливой любви, именно поэтому Александра не хотела об этой карте говорить.

– Да-да! – оживилась Зосимовна. – Что же вы, госпожа гадалка, умолкли?

– Ну уж расскажите, Сашенька, наконец и про счастливую любовь! – игриво попросил и Ский, бросая на Александру такой взгляд, что девушка подумала: этой ночью нужно будет непременно покрепче запереть не только двери, но и окна!

– Валет бубен – это «коса», – нехотя пробормотала она. – Опасная карта, предвестник беды, какой-то опасности. Надо быть осторожней…

И не договорила. В приотворенную дверь ворвался пушистый рыже-белый смерч.

– Пуховик! – вскрикнула Липушка. – Да что это с ним?!

В самом деле, кот словно обезумел. Он гнал перед собой какой-то пыльный комок, пинал его, хватал зубами, подкидывал лапами…

– Ты что это? – вскочила Зосимовна, поднимая повыше вязанье, чтобы кот не запутался в нитках. – Угомонись, ирод! Неужто мышь поймал и гоняешь?

– Ай, я боюсь мышей! – жеманно вскрикнула Липушка, хватая за руку Жоржа.

Александра тихонько усмехнулась. Чтобы деревенская барышня боялась мышей?! Да полно народ смешить! Это городские неженки могут глаза в ужасе закатывать, но не сельские красотки, которые всякой живности навидались! Все лишь предлог перед Жоржем выставиться да за руку его схватить!

Ский деловито высвободил свои пальцы из Липушкиных:

– Позвольте, сударыня, я взгляну, что там гоняет этот глупый кот.

Он топнул и шикнул, да так громко, что Пуховик перепугался и кинулся в ноги Липушке, которая мигом взяла его на руки и принялась ласково гладить, а посреди комнаты осталась лежать «мышь», и все увидели, что это никакая вовсе не мышь, а скомканная тряпица.

– Ой, – удивилась Александра, – да это ж мой носовой платок. Не пойму, чем он так приглянулся Пуховику?

Зосимовна наклонилась, всмотрелась в платок и спросила:

– А вы, барышня, часом, пальцы лампадным маслом не пачкали? О платок их не вытирали?

Александра почувствовала, как у нее вспыхнули щеки. Словно бы увидела воочию, как она окунает платок в лампадку, а потом смазывает им петли двери, чтобы выйти из комнаты без помех…

А собственно, чего она так перепугалась? Подумаешь, велик ли грех пальцы маслом перепачкать!

– Да, поправляла в лампадке фитилек, – сказала спокойно. – Потом пальцы о платок вытерла, да не помню, как выронила.

– Ой, наш Пуховик прямо-таки с ума от запаха деревянного масла сходит! – засмеялась Липушка. – Стоит пальцы в нем перепачкать – все руки излижет.

– Платок что-то весь перемазан, как будто им что-то смазывали, – подозрительно сказала Зосимовна.

– Смазывала петли, все двери в моей комнате ужасно скрипят, – с вызовом сказала Александра, которая, само собой, не собиралась во всеуслышание сообщать о том, зачем и почему она полезла в лампадку.

– И в моей тоже! – капризно сказал Жорж. – Ну просто страшно за ручку взяться.

– Зосимовна! – встрепенулась Липушка. – Что же ты так недосмотрела! Немедленно пошли девку смазать хорошенько петли на дверях и у Сашеньки, и у Георгия Антоновича!

Зосимовна с каменным выражением глянула на Липушку и крикнула:

– Глашка!

В голосе ее звучала такая злоба, что сенная девушка вбежала с уже загодя перепуганным лицом. На таком же крике Зосимовна отдала приказание, а потом, все еще с клекотом в горле, сообщила господам, что время позднее, скоро полночь, не пора ли спать ложиться?

– Да что всё спа-ать да спа-ать?! – капризно протянула Липушка. – И так полдня мы спали, отчего еще не посидеть, не поболтать? И так скука скучайшая! Гостей позвать нельзя – траур, на бал поехать нельзя – траур, верхом покататься нельзя…

– Да отчего ж нельзя? – пожала плечами Зосимовна. – Коли завтра будет солнечно, катайтесь сколько вам вздумается. По-над Тешею раздолье! Сама поутру велю Устину, чтобы лошадей приготовил и поехал с вами.

– А Устин зачем? – скорчила недовольную гримаску Липушка. – Вот еще, таскать с собой эту унылую физиономию!

– Это Устин будет таскать с собой корзину с едой и питьем, – проговорила Зосимовна, проворно собирая со стола карты и заворачивая их в лоскут. Александра заметила, каким жадным взглядом проводил их Ский. – Вдруг захотите отдохнуть, на травке посидеть, вдруг проголодаетесь? А тут скатерть-самобранка!

При этих словах Александра вдруг вспомнила прекрасное полотно в кабинете Протасова.

– Ах, как ты чудесно все придумала! – бросилась Липушка на шею Зосимовне, едва не наткнувшись на спицы. – Но Александра не очень хорошо ездит, ей нужна лошадь посмирней. А вы, Георгий Антонович, любите ли верховую езду?

– Помилуйте, Липушка, что же за мужчина, который этого не любит? – улыбнулся тот Липушке, бросив при этом на Зосимовну недовольный взгляд.

Однако та вся так и светилась радушием и готовностью услужить.

«Чему она радуется? – удивилась Александра. – Почему с такой охотой готова спровадить нас на эту прогулку?»

А впрочем, догадаться было несложно. В то время, пока молодые господа будут в отъезде, весь дом окажется в полном распоряжении Зосимовны. Она без помех, при свете дня, сможет продолжать свой обыск в кабинете старого барина!

Наконец разошлись по комнатам. Едва умывшись и переодевшись в ночную сорочку, Александра достала из кармана платья письма Хорошилова. Открыла первое попавшееся, оно было датировано 25 августа 18… года – пятнадцать лет прошло со времени написания этого письма!

«Доброго тебе здоровья, милейший Андрей Андреевич!

Кланяется тебе давний твой знакомец Данила Хорошилов. Ты спрашиваешь, мог ли бы ты приехать и посмотреть, как растет Сашенька. Запретить я тебе ничего не могу, как прежде не мог удержать от самых кривых на свете поступков. Но, скажи на милость, зачем тебе приезжать? Незачем, по моему скромному разумению. Нечего тревожить покой свой и ее. Олимпиадушка уж пять лет как нас покинула, она, может, и была бы рада тому, что ты решился наконец навестить…»

Осторожный скрип половиц в другом конце коридора заставил Александру вздрогнуть и прислушаться. Кто-то шел по коридору, но это была явно не Зосимовна. Человек, судя по шагам, таился, крался, замирая, когда попадал на скрипучие половицы. Александра вспомнила поползновения Жоржа – и поспешно дунула на свечку. Вот уже чего меньше всего ей хотелось, так это появления сего донжуана!

Кажется, она не ошиблась – в дверь тихонько поскреблись. Александра не шелохнулась. Снова легкие поскрипывания ногтем – она не отозвалась. С нетерпением ждала, что ночной гость отправится восвояси, – и не заметила, как уснула, прижавшись щекой к недочитанному письму.

Глава 9

Прогулка верхом

– Не извольте беспокоиться, барышня, – угодливо твердил Устин, – выбрали для вашей милости лошадку самую смирную, будете на ней ехать, словно в покойном кресле сидеть.

Александра поглядела на «смирную лошадку». Она была неказиста, коротконога, невыразительной соловой масти, с унылым выражением повисшей морды и более всего напоминала водовозную клячу, хотя, впрочем, вычищена была отменно, с причесанными и подстриженными гривой и хвостом и под хорошим седлом, блестящим новою кожею. Рядом стояла очаровательная тонконогая гнедая кобылка для Липушки, тоже под дамским седлом, возле которой гарцевал холеный вороной для Ского.

Александра умела владеть собой, и потому ей удалось сдержать гримасу разочарования. Тем более что торчавшая рядом Зосимовна не спускала с нее глаз. Какое бы удовольствие доставило ей огорчение на лице постылой гостьи! И потому Александра только плечами пожала:

– Ну что ж, спасибо… Думаю, я с ней справлюсь. Как ее зовут?

– Зорька, – подсказал Устин с прежней угодливостью.

«Если это Зорька, то вечерняя», – невесело усмехнулась Александра, думая, что на самом деле эта клячонка как раз для нее. Ездить-то она почти не умеет. Платье, которое было спешно, накануне отъезда из Нижнего, переделано из платья крестной, – очень красивое, но совсем не подходит для верховой скачки. То ли дело Липушкина амазонка, сшитая по самой настоящей английской картинке! Такие тончайшего сукна, обливающие фигуру платья с длинным шлейфом Александра видела только на некоторых губернских дамах. Эта одежда для верховой езды едва-едва начала входить в моду, и позволить ее себе могли только самые смелые дамы, к тому же не стесненные в средствах. Ах, как же хорошо быть дочерью, любимой дочерью, богатейшего помещика! Как хорошо потом сделаться его наследницей, невестой, желанной для всякого: и для красноречивого заезжего красавца, и для старинного друга детства, преданного поклонника, который готов снести от Липушки и ее зарвавшейся няньки все на свете, вытерпит любое пренебрежение, будет безропотно ждать, когда о нем вспомнят и позовут, будто не понимает, что именно он – подлинное сокровище, которым Липушка должна дорожить, а она-то…

Александра нахмурилась, вспомнив, что сегодня ей снова нечего сказать Николаю Полунину. По-хорошему, надо бы опять отсрочить встречу, но Федотки что-то не видно, послать к соседям некого, а главное, она так хвалилась перед Полуниным своей сообразительностью, а сама… Наверное, теперь сочтет ее пустозвонкой. Нет, нужно постараться улучить время на прогулке и поговорить с Липушкой начистоту.

Вообще пора, пора уже поговорить с ней – и про соседа, и про себя… ну, все про себя говорить, конечно, Александра не намерена, но кое-что уже сейчас можно сказать. Липушка ничего не знает, конечно, а Зосимовна? Зосимовна – та, понятное дело, была в курсе всех дел покойного барина, если даже стала заверительницей его завещания. Зосимовна знает все. И где, и кто, и сколько. Знает – и определенно скрывает это от Липушки…

А может, Андрей Андреевич Протасов обманул своего старинного друга и благодетеля Данилу Федоровича Хорошилова, посулив, что… Письмо сгорело вместе с домом, но Александра помнила наизусть каждое его слово!

– О чем ты так задумалась, Сашенька? – Голос Липушки заставил Александру встрепенуться. – Этак мы нынче никуда не поедем!

Оказывается, и она, и Ский уже сидели на лошадях. Липушка – изящно свесив левую ножку и упираясь правой в луку седла, Жорж – поигрывая поводьями и то привставая в стременах, то снова садясь. «Он или не он шлялся ночь-полночь под моей дверью?» – размышляла Александра, с трудом скрывая ехидную улыбку. Сейчас Жорж смотрел на нее совершенно равнодушно. В своем щегольском охотничьем костюме верхом на вороном красивом скакуне он был ослепителен, и Александра подумала, что они с Липушкой – красивая пара. Не будь этот Жорж таким наглым ловеласом, вполне можно бы сказать – совет да любовь. Конечно, этот брак разобьет сердце Полунина…

Но неужели он не отыщет той, которая будет его достойна более, чем Липушка, которая утешит его? А есть ли такая на свете? А можно ль ее отыскать?

Устин привязал поводья Зорьки к ограде и поклонился Александре:

– Дозвольте вас подсадить, барышня?

Она кивнула и встала левой ногой на его выставленное колено. Устин взял ее под колено и с силой приподнял. Александра схватилась за седло, подтянулась на руках, развернулась и села верхом на заднюю часть седла. Эх, как удобно… но в дамском седле при обычной посадке долго не усидишь, съедешь на круп лошади! Александра перекинула правую ногу через шею лошади и уперлась ею в луку.

– Лихо, барышня! – одобрил Устин.

Зосимовна что-то проворчала и, буркнув: «Доброго пути!», ушла в дом.

– А говорила, не умеешь в дамском, – улыбнулась Липушка, а Ский с трудом отвел взгляд от Александриных разметавшихся юбок.

– Ну, трогайте, господа, – сказал Устин, – я за вами вслед. – И он, встав на колоду, взгромоздился на спину почтенного коняги, который, видимо, в конюшне составлял дружескую компанию Зорьке, потому что та поминутно к нему оборачивалась и норовила отстать от двух других лошадей, чтобы пойти рядом с этим одром. Не такой уж послушной оказалась клячонка, как сулил Устин. Все же Александре удавалось с ней справляться, хоть и не без усилий, да еще и непривычная посадка отнимала столько сил, ломило спину, ныла поясница и даже шея, никак не удавалось приноровиться к седлу, которое оказалось жестким и неудобным. К тому же она позабыла про перчатки, и поводья мигом начали резать ладони.

Зорька наконец-то начала слушаться и пошла вровень с другими лошадьми. Липушка и Ский все это время о чем-то негромко переговаривались, не обращая на Александру внимания, но, стоило ей приблизиться, немедленно умолкали. На лице Липушки мелькнуло недовольное выражение, но тотчас она улыбнулась, воскликнула:

– А поскачем наперегонки! – и подхлестнула свою лошадку.

Конь Жоржа понесся вслед. Александра сделала попытку понукнуть Зорьку. К ее изумлению, та послушно пустилась вскачь, и Александра с трудом подавила желание натянуть поводья и перейти на тихий ход, до такой степени мучительной была скачка в этом дурацком седле. «Никогда в жизни… никогда больше не сяду в это кресло для пыток!» – твердила она, стискивая зубы, потому что при каждом прыжке они выбивали дробь, и Александра в конце концов испугалась, что они просто-напросто перебьются друг о друга.

В конце концов она все же умерила неровный Зорькин галоп и заставила ее перейти на мелкую нетряскую рысцу. В самом деле, зачем спешить – разве не ясно, что Липушка хочет остаться наедине с Жоржем и именно ради этого затеяла скачку? Итак, готов ответ на вопрос, который непременно задаст ей Полунин: Ский нравится Липушке, очень нравится – сразу видно, сделай он предложение, она тотчас его примет. А Ский… Это охотник за приданым, потаскун и, конечно, азартный картежник в душе. Возможно ли с таким человеком счастье? Сейчас Липушке, конечно, кажется, что да…

А впрочем, разве Александра – Липушкина нянька, чтобы за ней следить? Липушка от нее никакого совета не примет. Нет, может быть, если всё узнает…

А что, если это самое всё она уже знает? Зосимовна знала – и открыла ей. И Липушка нарочно молчит, потому что убеждена: заезжая гостья ни о чем не осведомлена, а значит, можно не выдавать ей тайну старого барина…

Так это? Или не так? Липушка в самом деле простодушна – или изощренно хитра? Как найти ответ?

Александра рассеянно огляделась, словно этот самый ответ мог быть где-то поблизости, – да так и ахнула, лишь теперь заметив окружающую красоту. Такое приволье расстилалось вокруг! Мягкие увалы, зеленые светлые березовые рощи, малые купы деревьев, рассеянные там и тут по равнинам и падям, а чуть поодаль, под невысоким обрывом, сизой синевой, пронизанной солнцем, просверкивала речная гладь. Птицы метались над рекой, ветер пел свои песни, то заглушая птичьи голоса, то вдруг утихая, словно хотел сам послушать их.

Всадники уже проехали версты три и вновь достигли берега Теши. Где-то поблизости, видимо, находилось Полунино, и Александра подумала, что, пожалуй, было бы хорошо сейчас встретить Николая, пусть бы сам увидел Липушку и Ского, пусть бы сам все понял… Нет, жаль его, больно ему будет…

– Дамы, – раздался вдруг голос Ского, – дамы, воля ваша, а я более не хочу скакать на голодный желудок. Я вижу, Устин везет при себе изрядную корзинку… Не пора ли нам устроить пикник, как говорят англичане?

В самом деле, выехали спозаранок, без завтрака, попив только молока, и сейчас все разом проголодались.

Спешились; место оказалось выбрано отменное. Мягкая, чуть прикрывшая землю мурава на взгорке, усеянная там и сям кашками и клевером, раскидистая береза в два ствола, осенявшая полянку; всадники прогулялись по берегу, а Устин спешно раскинул на траве скатерть и выставил припасы. Здесь был любимый Александрою творог с медом и сметаною, замечательный, благоухающий окорок немалого размера, большой пшеничный хлеб, две фляги – одна с водой, другая с молоком, и в отдельной корзиночке – первая клубника из домашней теплицы, а также три бледно-зеленых тепличных огурца, завернутые в салфетку.

Липушка привередничала: двумя пальчиками брала по ягодке и щипала хлеб, томно поглядывая на Ского, который, впрочем, был озабочен делами сугубо плотскими: щедрыми ломтями отрезал окорок кусок за куском и с удовольствием его ел, положив на хлеб и хрустя огурцами, которые так все и уплел один за другим. Клубнику съела Липушка, так же не предложив более никому, ну а Александре пришлось довольствоваться творогом и молоком. Она бы с удовольствием съела бы окорока, но Ский присвоил нож, а просить его отрезать ей ломтик мяса не хотелось. Самому же ему и в голову не приходило поухаживать за дамами.

Александре стало смешно: эти двое достойны друг друга! Привыкли находиться в обществе крепостных, перед которыми барам можно не стесняться, вот и с прочими людьми так же себя ведут. Разумеется, Устину не было предложено подкрепиться, а впрочем, у него был с собой ломоть черного хлеба, который он и съел, запив водой из родника, после того, как привязал к деревьям лошадей.

Наевшись, Александра взяла кусок хлеба и подошла к Зорьке, но та почему-то отвернулась и вообще имела вид недовольный, беспокойный, отдернула голову, когда Александра хотела ее погладить, скалила зубы…

– Небось волков чует, – заметил Устин, глядя на бесполезные попытки Александры приласкать лошадь. – Тут по лесам много их шатается, да и логовище вроде бы неподалеку, в чаще.

– Где?! – вскочила с травы Липушка. – Волки?! Куда ты нас привез, Устин?!

– Не извольте беспокоиться, барышня, летом никакой волк среди дня на людей не пойдет, это он просто мясо чует, вот, видать, и приблизился, а лошадки беспокоятся, – торопливо объяснял Устин.

– Нечего ему более чуять, – усмехнулся Жорж, дожевывая последний кусок окорока и несколько раз втыкая нож в землю, чтобы почистить. – Но сидеть здесь неуютно. Пора и уезжать.

Устин торопливо свернул скатерть с остатками еды и убрал в корзинку, которую снова приторочил к спине своего понурого конька. Тем временем Жорж подсадил Липушку в седло и теперь стоял, расправляя складки ее амазонки и украдкой оглаживая ножку под ними. Липушка ежилась в седле от неловкости, но при этом хорошенькое личико ее выражало такой восторг, что Александра невольно умилилась. Ах, как этой милой девочке хочется счастья, причем не простого, мирного, спокойного, какое предлагает ей Полунин, а яркого, праздничного, необыкновенного, которое, как ей чудится, сулит Ский…

Устин подставил колено, Александра оперлась, уже легче и привычней поднялась в седло… но только она перекинула ногу и села, Зорька вдруг с коротким, болезненным ржанием взвилась на дыбы, и Александра непременно свалилась бы, когда бы не вцепилась в лошадиную гриву и не приникла к ней. Она попыталась поймать поводья, но Зорька снова вздыбилась. А потом понеслась вдруг вскачь, да с такой невообразимой прытью, какую трудно было и вообразить у сего престарелого утомленного создания.

Может быть, Ский, Липушка и Устин пытались догнать и остановить обезумевшую кобылу, но это было немыслимо.

Александра была занята только одним – хоть как-то удержаться в седле и не упасть. Сначала она радовалась, что не успела перенести ногу и сесть боком, не то уже давно свалилась бы, а потом подумала, что лучше бы свалилась сразу, ей-богу! При малейшей ее попытке покрепче устроиться в седле Зорька взвивалась как бешеная, поймать поводья никак не удавалось, ноги, лишенные стремян, болели невыносимо, на шенкеля Зорька никак не отвечала, Александра сползала на круп и понимала, что остановить это скольжение невозможно. У нее не было времени особенно озираться, но, порою поводя перепуганными глазами, она видела, что Зорька пронеслась через лесок и оказалась на лугу, кое-где уставленном почернелыми стогами прошлогоднего сена.

«Если я смогу направить ее к стогу, я упаду в него и не убьюсь до смерти», – подумала Александра, но как было это сделать без поводьев? Она попыталась дернуть за гриву, Зорька снова взвилась на дыбы… Боже мой, как Александра опять удержалась в седле, неведомо! Но это все, у нее уже нет сил повернуть к стогу, она сейчас упадет!

Она упадет, разобьется – и никогда, никогда…

Вдруг резкий, свирепый свист раздался позади.

Зорьку будто хорошей плетью огрели! В страхе она понеслась вперед, не разбирая дороги, почти влетела головой в стог, шарахнулась в сторону, однако Александра успела разжать руки – и при этом рывке ее словно сорвало с седла и швырнуло в мягкую, сыростью, прелью и пожухлой травой пахнущую груду… Переход от страшного напряжения к этому мгновенному облегчению был так резок, что она мгновенно лишилась чувств.

Глава 10

Полунино и его обитатели

…Александра выскочила из-за угла, и сразу в лицо ей ударил ветер. Здесь всегда бил волжский ветер в лицо, но раньше он пахнул сыростью и прохладой, а сейчас несло гарью, и она испугалась. Пожары – это всегда страшно, даже когда горело вдали, а здесь, кажется, он вспыхнул совсем близко к дому Хорошиловых.

Александра растерянно переводила взгляд из стороны в сторону. Вот мост, вот дом купчихи Плаксиной, вот ее лавка, вот лабаз с обугленной стеной… вот груда черных обгорелых бревен, рядом обугленная стена каменного дома господина Томина… А где же их дом?! Деревянная халупа Хорошиловых стояла как раз между лабазом и домом Томилина… а теперь на ее месте…

Теперь на ее месте лишь чернели обугленные бревна и доски, уныло клубился серый пепел, да несколько мужиков бродили по пожарищу, баграми и ломами переворачивая и отодвигая эти бревна и доски, вороша этот пепел, словно пытались что-то под ними отыскать.

Александра шла вперед, не чуя ног, как во сне. Кругом толпились люди, но она словно бы проходила сквозь них. На нее оглядывались – и шарахались, и почему-то начинали креститься.

– Стой! Гляньте! Гляньте на нее! – раздался возбужденный женский голос, и Александра остановилась, всмотрелась – и узнала Маврушу, приживалку купчихи Плаксиной. Мавруша, по своему обыкновению размахивая руками, похожая на ворону в этой своей черной кацавейке и широкой черной шали, метнулась к ней. – Живая! Слышьте, мужики, не ищите ее, живая она! Вот она, Александра!

Мужики принялись выбираться с пепелища, и Александра поняла, что там, среди угольев, в которые превратился дом, они искали ее тело. А где же… где все остальные?!

– Ну вот, – пробасил томилинский истопник Леонтьич, – слава богу, хоть одна душа живая. Слышь, девка, а твои-то… задохлись в дыму да и сгорели. Как так вышло, что пожар начался? Как так вышло, что они сгорели?

– Лучше спроси, как так вышло, что они сгорели, а Александра живая осталась? – пронзительно выкрикнула Мавруша.

– Как… сгорели? – непослушными губами прошептала Александра.

– Обыкновенно, – пожал плечами Леонтьич. – Как дровишки в печи. – И перекрестился широким крестом. – Царствие небесное! А ты-то как спаслась? И как пожар содеялся?

– Я не знаю… – выдохнула Александра. – Я не знала про пожар…

– Не знала она! – завопила Мавруша. – А кто дом поджег, коли не ты? Наследство чаяла получить, дом себе забрать, вот и подожгла!

– Опомнись, Маврушка! – с досадой одернул ее Леонтьич. – Ну какое наследство, что ты городишь? Все же сгорело! Коли нужен был бы дом, так лучше вьюшку раньше времени закрыть, чтобы прочие все угорели. Тогда дом нетронутым останется.

– Что вы говорите! – завопила Александра в ужасе. – Какую вьюшку? Я никого не убивала! Я ничего не поджигала!

– А чем докажешь? – не унималась Мавруша.

Толпа раздвинулась, и к Александре, широко и мягко ступая, подошел квартальный надзиратель Сидоров:

– Ты где была, девушка, всю ночь? Сказывай давай, не то заберу в участок, там тебе покажут кузькину мать! Коли виновата, сознавайся лучше сразу – тогда тебе за повинность снисхождение выйдет…

– Нет! – отпрянула Александра. – Я не виновата! Я не поджигала! Я не убивала! Я их любила! Это был мой дом, моя семья! Отец, сестра… Где они? Отведите меня к ним!

Люди расступились, и Александра увидела на земле что-то черное, страшное, прикрытое рогожей.

И отпрянула, поняв, что это такое…

– Нет! Я не виновата! Я ни в чем не виновата…

– Ишь, бредит, болезная, – послышался мягкий старческий голос. – Виновата, не виновата… Мало что расшиблась, так еще и душу ее что-то гнетет. Надо бы пошептать над ней. Дозволь с уголька спрыснуть, а то ведь как мается – смотреть больно.

– Да толку с твоих спрыскиваний, Феклуша, – проворчал молодой мужской голос, который показался почему-то знакомым. – Ну, давай, ворожи, коли думаешь, что легче ей станет.

– Станет, станет, ты сам увидишь! – засуетилась старуха. – А подай-ка мне угольков! И водицы! Да соли! Да шевелись, родимый!

– Ну и горазда ты командовать, Феклуша! – усмехнулся мужчина. – Вот тебе всё. Начинай.

– А ты не слушай! – проворчала старуха. – Поди вон, сядь в сторонке. Какой же это нашепт, если каждый-всякий услышит! Хлопотливое ведь наше дело – шептать. Хорошо, если просто сглазили, а если в худой час сказано? А если порчу навели?! Сглаз всего три зори надо отчитывать, а худой час и порчу – целых двенадцать зорь. Ну да мы сейчас узнаем, что это, сглаз или что другое. Ты, Николаша, внимательно смотри: который уголек потонет – с того глаза и болезнь приключилась.

– Эй, Феклуша, ты же вроде только отчитывать собралась, а тут уже и выведывать начала, – удивился мужчина, и Александре снова показалось, что она уже слышала этот голос.

– Молчи, молчи, Николаша! – приказала старуха и забормотала:

– Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, от молитв Пречистыя твоей Матери и всех святых, помилуй мя, грешную, рабу Божию Феклу, аминь. Пошли, Господи, Матерь, Деву Марию, на помощь рабе Божией Александре, а еще пошли святого Авксентия и грозного воеводу небесных сил, Михаила Архангела, и всех ангелов Божьих, сильных и грозных, чтобы выведать нам, с чьего глазу приключилась лихоманка у молодой девицы, рабы твоей Александры. На первый уголек приговариваю мужской глаз! – Послышалось шипенье, потом старуха спросила: – Ну, что видишь?

– Ничего особенного, уголек плавает, – ответил мужчина, и теперь Александра узнала его.

Да ведь это голос Николая Полунина. Николаша – ну конечно! Так же его и Липушка называла. А Феклуша – та самая его нянюшка, о которой рассказывал Федотка. Батюшки! Александра все разом вспомнила, вспомнила и скачку на внезапно обезумевшей Зорьке. Значит, кобылка занесла свою незадачливую всадницу аж в Полунино?!

– Ага! – громким шепотом воскликнула старуха. – Значит, мужчина в сем деле не виновен! Заговариваю на девичий глаз! Ну, что там?

– Уголек плавает, надо быть, и девица не виновна, – насмешливо отозвался Николай.

– Заговариваю на женский глаз! – торжественно провозгласила Феклуша и с нескрываемой тревогой спросила: – Неужто и этот не потонул?!

– Потонул, нянюшка! – не таясь, захохотал Полунин. – Нашли виновную, слава те господи!

– Тише! – зашипела старуха, как все угольки, вместе взятые. – Разбудишь ее!

Полунин охнул покаянно, и на несколько мгновений воцарилось молчание. Потом старуха шепнула:

– Ну ладно, Николаша, ты тут покарауль, а я пойду на лошадку пошепчу, надо животинке помочь, не иначе ее нечистый заколдовал, коль она так понесла.

– Да никакой нечистый тут ни при чем, – сказал Полунин. – Разве что человек, нечистый в помыслах. Я эту Зорьку сотню раз видел – смирнейшая была кобыла. А тут неслась, как с ума сошла… Чудо, как раньше бедную всадницу не сбросила! Но если под седло горсть репейника подсунуть, да еще соли туда насыпать, любая лошадь от боли спятит. Еще чудо, как Александра Даниловна продержалась на ней. Хотел бы я знать, отчего так вышло? Откуда ехала? Зачем? Куда? Ко мне?

Александра открыла глаза.

– Очнулась! – раздался изумленный голос, и к ней наклонилась маленькая старушка, похожая на сушеное яблочко, такая же сморщенная и почему-то так же пахнувшая яблоками. Она была одета во что-то черное, вроде рясы, однако вид имела отнюдь не зловещий или похоронный, а самый добродушный и живой. – Николаша, погляди!

– Я вижу, – сказал Полунин, подходя и смущенно улыбаясь Александре. – Добрый день, Александра Даниловна. Дозволите мне остаться или прикажете уйти, пока вы оденетесь?

Александра только теперь сообразила, что лежит в постели, а на ней вместо платья и прочих предметов дамского туалета надета какая-то просторная рубаха из мягкого отбеленного полотна.

– Ой, – схватилась она за края рубахи, стянутые у шеи тесемками, – да что же это такое?

– Простите, – пробормотал Полунин, отводя глаза, – но платье ваше нужно было почистить и кое-где зашить, и я велел девушкам вас переодеть, а Феклуше – вас обиходить.

Итак, он давал понять, что не сам раздевал Александру и приводил ее в сознание. И все же ее жгло смущение.

– Вы меня спасли, наверное, – прошептала Александра, – мне было с лошадью не справиться… это вы свистели?

– Конечно, я, – кивнул Полунин. – Смекнул, что если вы в стог упадете, то не расшибетесь. Ну и пуганул Зорьку.

– Сама не пойму, как все приключилось, – произнесла Александра. – Мы ездили на прогулку, все было хорошо до остановки на поляне. Потом Устин снова подсадил меня в седло… и Зорька как взбесилась! Неужели правда то, что вы говорите, про репьи с солью?!

– Истинная правда, – вздохнул Полунин, – сам их по одному вынимал из Зорькиного крупа. Да вот они.

Он вынул из кармана платок, развернул его и показал Александре горсточку окровавленных репешков.

– Чьих же это рук дело? – воскликнула она. – Ни Липушка, ни господин Ский, конечно, не решились бы… им бы и в голову не пришло!

– А почему вы думаете, что Ский не мог? – невесело глянул на нее Полунин. – Например, ему хотелось остаться с Липушкой наедине, а вы мешали.

– Да ведь и Липушка твоя медовая могла, – забормотала Феклуша себе под нос. – Видать, она в барышне соперницу углядела, чего тут зазря гадать-то, понятно, чай, что красавица, спору нет, чисто розан из господской теплицы, а Липушка что? Цветик придорожный, касатик неприметный, таких сколь угодно вокруг, да все на одно лицо.

Александра уставилась на Феклушу, изумленная до такой степени, что и слова сказать не могла.

Зато Полунин не смолчал:

– Да я тебя за такие слова… Да как ты смеешь, нянька?!

– А ты будто в первый раз услыхал, – бесстрашно отмахнулась от него Феклуша. – Сто раз говорено, чтоб ты деревце по себе рубил, но деревце живое, а не чахлую сухостоину!

Полунин так и замер.

«Еще одна нянька, которая имеет полную власть над своим воспитанником, так же как Зосимовна над Липушкой!» – промелькнуло в голове у Александры, и ей стало жаль Полунина.

– Да полноте вам, Липушка мне навредить никак не могла, ни она, ни господин Ский. Они все время у меня на глазах были, а вот Устин, кучер, которого с нами Зосимовна послала, он вроде как около лошадей крутился, только на него внимания никто не обращал. Но зачем ему?.. Я могла до смерти убиться, а ведь с ним и слова-то не сказала, не то чтобы что-то худое сделать! За что меня такой опасности подвергать?

– Ну вы, барышня, как вчера на свет народились, ей-богу, – фыркнула Феклуша. – Знамо дело, ни один крепостной своей головой не думает, ежели на то барская голова есть.

Александра с Полуниным переглянулись и разом прыснули, словно напроказившие дети.

– Вот уж про тебя, нянюшка, такого никак не скажешь! – еле выговорил Полунин, с трудом сдерживая смех. – Это ты нами всеми заправляешь, как первый министр! Что господами, что дворней, что крестьянами.

– Вот так же, как я, – ничуть не смутясь, с серьезным видом продолжала Феклуша, – и Зосимовна в Протасовке всем заправляет. Да что там! Куда больше, чем я! Мне и не снилась та власть, которую она имеет, да и сниться не будет никогда. А ведь третий-то уголек, который и потонул, был на женщину наговорен. Устин-то под ее дудку пляшет. А замыслила это, конечно, Зосимовна. И где вы ей только ужо дорогу перешли, милая барышня, за два-то дня, пока гостевали в Протасовке?!

Александра подумала: «Спроси лучше, где не перешла!» – и вздохнула. На душе стало тяжко. Если Зосимовна задумала сжить ретивую гостейку со свету, то непременно сделает. Или науськает Липушку, чтобы та выгнала ее из Протасовки. А куда податься Александре? Некуда! Все ее мечты, все планы связаны именно с Протасовкой. Что же делать?.. А ничего другого, как поговорить с Липушкой начистоту. И как можно скорей! Пока Зосимовна не вбила воспитаннице в голову самые ужасные подозрения насчет замыслов гостьи, пока не отвратила от Александры доверчивое, доброе, приветливое сердце!

– Мне пора возвращаться. – Она решительно села в постели. – Позвольте мне поблагодарить от души и попросить подать мою одежду.

– Вы не можете… – возразил было Полунин. – Вам сперва надобно отдохнуть, правда, нянюшка? Скажи ей!

– Вот давай-ко лучше ты-то сам и сказывай, – отчего-то усмехнулась Феклуша, и Полунин, враз осердясь, выбежал вон.

– Ох, дитя малое, неразумное, мечется, не знает, чего хочет, – посетовала Феклуша и, повернувшись к Александре, уставила на нее такой требовательный взгляд, что стало понятно: сейчас начнутся расспросы. Расспросы, на которые и ответов нет, и отвечать не хочется. А потому девушка решила опередить ее:

– А ты, Феклуша, знахарка? Шептунья или травы знаешь? Лечишь или только заговариваешь?

– Да всего помаленьку, – ласково улыбнулась та. – И умение мое невелико. Чего брат успел передать, пока знахарством-то ведал, чего запомнилось с его слов – то в дело и пошло. Да только давно это было, многое ужо подзабылось.

– В Протасовке мальчишка один есть, сын кузнеца, Федоткой кличут, так вот он говорил, что брат твой Феклист камердинером у господина Протасова числился, тот самый… – У нее чуть было не сорвалось: «Тот самый, кто заверял его завещание», – но, к счастью, удалось вовремя прикусить язычок. – Который ему всю жизнь верой и правдой служил?

– Ох и приметливая ты! – одобрительно глянула Феклуша. – Люблю таких. Феклист наш барину Андрею Андреичу всю жизнь отдал за то, что тот его от верной смерти спас.

– Вот как? Что же такого могло приключиться?

– Да все из талана его, из-за дара-то чудесного. Колдуном его в деревне у нас считали, ну и однажды в сухой год порешил его мир в Теше утопить. Мол, сведем со свету бесовского лиходея – небушко и расщедрится на дождь. Связали по рукам и ногам, сердешного, да и скинули в омут с обрыва. А тут случись, мимо барин протасовский верхом проезжал. Дак прямо на коне-то в реку и влетел, аж вплавь пустился – ну и спас Феклиста. За то брат мой и жизнь отдал, и талан… и глаза благодетелю своему закрыл, когда Андрей Андреич преставился.

Она тяжело вздохнула. Александра встрепенулась. Так вот оно что! Вот, наверное, именно на это и намекал отец, когда объяснял Сашеньке, что приключилось с богатым приволжским барином господином Протасовым!

Надо бы только сперва разузнать все подробности.

– Вот ты, Феклуша, все говоришь – талан, талан… Это ты про колдовской дар? – спросила она осторожно.

– Само собой, – кивнула старая нянька, – а еще скажу вот что, Феклист-то наш был знатным рисовальщиком. И за этот талан, за дар его божий сам старый барин, отец Андрея Андреича, с собой брали в Италию рисовальным премудростям научать. И строения разные он горазд был придумывать. Что в Протасовке, что в Полунине в садах беседки стоят одна к одной – все красоты неописанной. Феклист сам-то и придумал, и выстроил. Раньше барский дом в Протасовке весь изнутри изукрашен был, и Феклист там кажную стену, кажную притолоку, и лавку, и сундук расписал чудными травами, цветами и райскими птицами. Кое-где, Николаша сказывал, картины его висят еще в кабинете…

– Я видела! – воскликнула Александра. – Они чудесные. Особенно та, где скатерть-самобранка!

– Ну, хоть картины остались, – кивнула Феклуша. – На том спасибо. А стены все барин Андрей Андреич велел забелить и штофом обить.

– Почему? Потому что штофом – модно теперь?

– Да в отместку Феклисту, – горестно вздохнула Феклуша. – Тот ему не захотел нарисовать и заговорить вторую… – тут старуха испуганно осеклась и даже перекрестила рот.

– Ну что же ты замолкла? – почти вскрикнула Александра. – Рассказывай дальше!

– Упаси господь, – отрицательно покачала головой Феклуша. – Я брату на кресте поклялась, что никому про то не обмолвлюсь. Но ты, барышня, востра да приметлива, сама все и вызнаешь.

– Я видала в кабинете старинные книги, в которые вложены записки с заговорами. Это Феклист писал?

– Само собой! – заулыбалась Феклуша. – Он грамоте был горазд. Хотел написать книгу про знахарство. Да вот не успел! Но смотри, барышня, стерегись, коль в кабинет покойного барина надумаешь пойти. Зосимовна тоже его заговоры ищет. Она, чай, завсегда желала его таланом-то завладеть, сказывала, что тогда счастье свое и получит. Просила Феклиста, чтоб передал ей свое умение – слыхала, поди, ежели колдун помирает и при том передаст чего-нибудь простому человеку, тот после сам колдуном заделается? – но Феклист отказал. Ведь Зосимовна давно душу черту продала, а взамен ничего не получила, поэтому ни души у нее нет, ни совести, ни жалости ни к кому.

– Как же это так? – удивилась Александра. – Душу дьяволу в обмен на что-то продают, верно? Разве же так бывает, чтобы продать – и ничего не получить?

– Говорю тебе, бывает! – настойчиво сказала Феклуша. – Зосимовна в девках крепко полюбила одного господина заезжего. К нашему барину, Полунину, Николашину папеньке, собрались раз гости со всей округи. Было это, когда он на Ольге Васильевне, Николенькиной матушке, женился. Не только из Нижнего, но и из Владимирской губернии, из Вятской приезжали. Один только наилучший друг его не прибыл из Городца, один господин, который ему когда-то жизнь на войне спас, раненого из боя вынес… да и то не прибыл он лишь потому, что сызнова был в ту пору на войне, турок бил. Звали его Александр Славин.

Александра чуть вздрогнула, но Феклуша этого не заметила и продолжала рассказывать:

– А народищу собралось – видимо-невидимо! Тогда наш барин у Протасовых самых бойких девок-плясуний да самых голосистых певуний попросил. А надо тебе сказать, что Зосимовна не всегда так звалась: было время, когда ее просто Марфой кликали. И была у нее сестрица старшая – Антонина. Вот они обе-две и слыли первыми плясуньями да первыми красавицами в округе. Начался бал. Барынь с барышнями на всех кавалеров не хватало, многие господа в сторонке скучали. И вот барин один владимирский пожелали созорничать. Схватил за руку Антонину и увлек ее вальс танцевать. Да так распрекрасно у них получилось, что все в ладоши плескать начали. На второй вальс барин позвал Марфу, а потом снова к Антонине вернулся, потому что лишь поглядел на нее, так и влюбился. Пора настала гостям уезжать, а он с Тонечкой проститься не может. Пал в ножки господину Протасову: продай, мол, мне девку, не то хоть в петлю головой! Ну, тот видит, всерьез мука мученическая, страсть сердечная, – и согласился. И как только уехали господин Львовский с Тонечкой, так в сей же миг Марфа пошла в конюшню, да там и повесилась.

– Как повесилась? – ахнула Александра.

– Да вот так, просто, встала на козлы, гужи через потолочину перекинула да голову в петлю сунула… И спрыгнула с козел. Да, на счастье, кто-то вошел в конюшню, не растерялся, перерезал гужи. Очухалась Марфа – и ну в крик кричать, зачем-де ее спасли. Ох, как она билась, как рыдала, все тогда узнали, что она тоже в барина того влюбилась, а потом счастья сестры не смогла пережить. И даже призывала силу нечистую, чтоб Антонине дорогу перейти, согласилась грех самоубийственный на душу взять… но все напрасно.

– А что потом? – с замиранием сердца спросила Александра.

– Ну что потом… – вздохнула Феклуша. – Потом Марфы не стало. Была Марфа – да вся вышла, стала Зосимовна. В одночасье переродилась. И больше ни петь, ни плясать – ни-ни. А злобной такой сделалась, чтобы никто не смел вспомнить, как она из-за несчастной любви в петлю полезла и с сатаной сторговаться пыталась. С Антониной, конечно, примирилась, но не скоро, много лет прошло, у нее уж и дети народились от того барина, вот племянников Зосимовна очень полюбила, ее господин Протасов даже несколько раз отпускал на побывку, сестру навестить.

– Так что же, выходит, тот барин женился на Антонине? – удивленно спросила Александра.

– Ну, жениться не женился, однако, пока не умер, Антонину не покинул, всех детей ее своими родными признал.

– А как его звали? – быстро спросила Александра. Мысль мелькнула – безумная, может быть, но…

– Василий Васильевич Львовский, – ответила Феклуша, и Александра усмехнулась про себя: не угадала, и впрямь безумная была мысль!

Дверь распахнулась, вошел Полунин. И Александра вспомнила, что ей пора собираться. Печально опустила голову. Она знала, что нужно спешить, чтобы поговорить с Липушкой, но как не хотелось…

И вдруг спохватилась: а как вернуться в Протасовку? Вернуться – и бросить обвинения Устину, а на самом деле – Зосимовне? Нет. Так нельзя. Так она ничего не узнает…

Нет. Нужно все иначе сделать! Похитрей.

– Платье ваше готово, – сказал Полунин сухо. – Оно вычищено и высушено. Однако в седло вам садиться пока нельзя. У Зорьки спина изранена, а другую лошадь я остерегусь вам давать, у вас голова может закружиться, снова упадете. Я вас в коляске отвезу, а Зорьку поведет в поводу конюх. И даже не спорьте!

– Нет! – решительно сказала Александра. – Сделаем все иначе. Я пойду в Протасовку пешком, а свое вычищенное платье постараюсь снова запачкать как можно сильней. К вам же просьба, Николай Николаевич: вы Зорьку у себя подержите, только так, чтобы об этом никто из ваших людей протасовским не проболтался. И чтобы никто ни словом не обмолвился, что я у вас была.

Полунин растерянно моргнул, а Феклуша вдруг затряслась мелким старушечьим смешком и воскликнула:

– Ах да барышня! Ай да умница!

Полунин растерянно переводил взгляд с одной на другую…

Глава 11

Возвращение

Александра шла пешком через лес, пытаясь вспомнить, где несла ее Зорька. Спокойствие и умиротворение, которые осенили ее душу в Полунине, ушли, уступив место возмущению и обиде. Ну почему с ней так жестоко обошлись?! Чем больше она думала, тем отчетливей понимала, что дело тут не в какой-то обиде Зосимовны или просто неприязни к гостье, ревности к ней. Тут что-то более глубокое… Лошадь могла убить Александру… кажется, на это и был расчет. Конечно, вся вина тут Зосимовны, Александра еще вчера должна была почуять неладное. Видя, как Зосимовна, которая верховые поездки терпеть не могла, охотно согласилась на эту прогулку, можно было насторожиться. Конечно, мысль избавиться от неугодной гостьи еще вчера возникла в ее голове. Послушную, простенькую Зорьку дали Александре именно потому, чтобы она не испугалась и не отказалась в последнюю минуту. Погибни она, Зосимовна вновь обрела бы полную власть над Липушкой, а главное, исчез бы человек, который может совершенно изменить жизнь в Протасовке. А такая возможность у Александры имеется – благодаря завещанию Протасова…

Да, можно не сомневаться, все дело в завещании. Наверное, покойный барин все же исполнил то обещание, которое давал в свое время другу своему Даниле Хорошилову. Но знает ли об этом Липушка? Или да, или нет. Или знает и мастерски играет неведение, волю батюшки исполнять не намерена. Или не знает, чиста душой и помыслами, но неизвестно, останутся ли они таковыми же, когда ей станет известно, что Александра…

Гадать можно сколько угодно, однако ничего не узнаешь, не поговорив с Липушкой начистоту. Да как можно скорей нужно это сделать, а то Зосимовна, увидав неуспех своей затеи, может предпринять новую попытку, которая может окончиться для Александры куда печальней.

Она остановилась передохнуть и осмотрелась. Места показались знакомыми. Да ведь это та самая полянка! Та самая, где раскинули привал. Вот березка в два ствола, клевер, травушка-муравушка, чуть примятая там, где сидели люди, где ее щипали лошади. Вот здесь Александра садилась на Зорьку – и началось это сумасшествие!

Что-то блеснуло в траве. Зеркальце, маленькое зеркальце, то самое, которое Александра всегда носила в кармане. Наверное, выпало, когда Зорька вздыбилась и всадница чуть не перевернулась вниз головой.

Спохватившись, Александра сунула руки в карманы – и ахнула, обнаружив, что те пусты. Только платок оставался на месте. А писем Хорошилова, которые она взяла с собой, так и нет. Одно она торопливо дочитала утром – и спрятала в подушку, в наволочку, чтобы, вздумай Зосимовна пошарить в ее комнате, ничего не нашла бы. А два других письма сунула в карман, надеясь улучить минутку днем и прочесть. И вот… Они выпали либо при падении, либо еще при безумной скачке. Так или иначе, они потеряны, и Александре никогда не узнать, что же еще писал Данила Федорович Хорошилов Андрею Андреевичу Протасову. Может быть, речь шла о дочери Протасова, а может быть, о ком-то или о чем-то другом. Сейчас Александра ругательски ругала себя за забывчивость, за глупость, за неосторожность, тем паче в такие минуты, когда вся ее судьба поставлена на карту. Но ничего не вернуть, не исправить, и, если снова выражаться языком картежников, ей впредь придется играть вслепую.

Александра подобрала зеркальце и пошла к усадьбе. Не хотелось входить через главные ворота, и она прошла через сад, держась ближе к пруду, который ей вчера показала Липушка. И вдруг на песчаном, насыпном бережку, неподалеку от купален, она увидела не кого иного, как знакомца своего Федотку, который сидел на корточках и перебирал песок. Вид у мальчишки был совершенно унылый, чудилось, даже рыжие волосы пеплом подернулись.

– Федотка! – громким шепотом позвала Александра, на всякий случай озираясь – не хотелось раньше времени быть обнаруженной.

– Барышня! – так и вскочил Федотка. Лицо его просияло, глаза засветились радостью. – Да неужто это ты?! Вот счастье! А слух прошел, то ли насмерть ты расшиблась, то ли в реку упала! У нас тут прямо светопреставление. Лимпиада Андреевна рыдает почем зря, а Зосимовна всех дворовых послала тебя искать по лесам, если не найдут, приказано в Тешу невода закидывать. Для начала она призвала к ответу Устина. Устин же сказал: Зорька, мол, самая смирная кобыла на свете, ну, может, лавка, что под стенкой стоит, смирней ее, а если барышня на ней не смогла усидеть, значит, она ведьмовской породы, таких лошади чуют и сбросить норовят.

– Что ж она сразу мою ведьмовскую породу не учуяла, еще когда я в конюшне на нее садилась? – обиделась Александра. – Наверное, сбросит лошадь кого угодно, если под седло горсть репешков колючих засунуть да еще сольцы присыпать!

Федотка побледнел так, что его веснушки словно бы покраснели:

– Видать, крепко ты где-то Зосимовне дорогу перешла, коли она тебя со свету сжить вознамерилась! Ну, теперь рот разинет, как бы ее карачун от изумления не хватил, когда завидит тебя живую и здоровую. Слава богу, что вернулась ты, добрая барышня, теперь мне не так тяжко будет стекло из песка выбирать.

– Стекло из песка? – изумилась Александра. – А как оно туда попало? Не далее как третьего дня, когда я приехала в Протасовку, мы с Липушкой тут гуляли и она рассказывала, что песок вокруг пруда дивно чист и мягок: прежде чем насыпать, его тщательно просеивают.

– Так оно всегда было, – кивнул Федотка, – а нынче Зосимовна сама битого стекла здесь насыпала и велела мне все до крошечки вынуть. Такой уж она мне дала урок.

– Не пойму, – растерянно пробормотала Александра. – Добро бы грязный песок чистить, а сама-то она зачем стекло высыпала?

– Чтоб меня наказать за то, что про Савку расспрашивал у Устина. Он ей и рассказал. Вот и наказала меня, чтоб не в свое дело не лез.

Александра только и могла, что покачала головой. Жестокости Зосимовны казались ей несообразными! Да она просто спятила от безнаказанности!

– А барышне ты жаловался?

– Да пускай у меня лучше язык отсохнет! – испуганно вскрикнул Федотка. – И ты молчи! Коли дойдет до барышни, Зосимовна посулила сестру мою, Агашу, за горбатого Митьку отдать.

Александра вспомнила, что этой же угрозой Зосимовна стращала Савку, и горько пожалела, что счастье и покой человеческий находятся в таких мерзопакостных руках. Вот взять бы эту Зосимовну да продать в самом деле с торгов!

– А много тебе еще урока осталось? – сочувственно спросила она.

– Начать да кончить, – невесело ухмыльнулся Федотка, показывая на небольшую кучку стекла, обширный берег и предъявляя Александре свои порезанные пальцы. Александра глянула на них, схватила Федотку за руки – и вдруг начала безудержно рыдать.

– Чего ты? – испугался Федотка, отшатываясь.

– Зачем, зачем люди так жестоки?! – причитала девушка, оплакивая и его, и себя, свои страхи и разочарования, свои мечты, которые, может быть, никогда не сбудутся, а если сбудутся, тоже неминуемо ранят кого-то… может быть, даже сильней, чем стекло изранило пальцы бедного Федотки.

А парнишка вдруг уткнулся в колени и тоже зарыдал, причитая:

– Барышня, спаси тебя бог, надо мной никто, кроме матушки родимой, не плакал, а теперь вот ты, да я за тебя век бога буду молить, все для тебя сделаю!

– Да ты из-за меня пострадал, – плакала Александра, доставая платок и безжалостно разрывая его на тонкие полосы. – Это ведь я тебя просила про Савку узнать!

– Ты что делаешь? – испугался Федотка. – На что красоту такую порвала? Небось сама шила, вышивала, сама кружево плела?

– Да у меня таких платков много, а пальцы у тебя одни, – всхлипнула Александра, принимаясь осторожно промывать Федоткины пальцы и перевязывать каждый отдельно тонкой полоской ткани.

– Как же одни, – слабо улыбнулся он сквозь слезы, – не одни, а целый десяток!

Топот копыт раздался за деревьями, и вдруг через ограду сада перемахнул конь, на котором сидел Полунин.

– Что случилось? – воскликнул он встревоженно, глядя на Александру, которая перевязывала пальцы Федотке. – Почему вы плачете?!

– Да вот… – Она рассказала о случившемся, и Полунин, сорвав с головы картуз, в сердцах швырнул его наземь.

– Что за мерзкая тварь! Жестокая гадина! Вы, Александра Даниловна, меня уговорили молчать о том, что она с вами учинила, но теперь я сожалею, что поддался. Немедленно иду в дом и все выскажу этой пакости!

– Пожалуйста, сдержитесь, Николай Николаевич! – вскрикнула Александра. – Как вы не понимаете: увидеть меня живой, здоровой и спокойной будет для Зосимовны страшным ударом. Сейчас мы ничего не сможем доказать, она все на Устина свалит – и Липушка ей поверит. Нужно ее за руку поймать! Поэтому еще раз прошу – не ходите в дом. А впрочем, может быть, вы повидаться хотите с…

– Повидаться? – возмущенно перебил Полунин. – Я хочу повидаться с Зосимовной?! Да век бы ее не видеть, я просто должен ей сказать, какая она дрянь!

– Да нет, я думала, вы с Липушкой повидаться хотите, – удивленно сказала Александра.

– С Липушкой? – пролепетал Полунин. – А, ну да, конечно… Хорошо, я с ней повидаюсь… Но я лучше попозже приеду, сейчас мне недосуг. А вы мой платок тоже возьмите, вашего мало будет, эти повязки быстро свалятся.

И он сунул Александре большой синий фуляровый[10] платок.

– Спаси вас бог, – поблагодарила Александра. – А Зорьку вы ближе к ночи отпустите, она сама, надеюсь, дорогу домой найдет.

Полунин смотрел на нее, как бы не в силах взять в толк, о чем идет речь, потом пробормотал:

– Зорьку… да… коли так, я поехал, – и понукнул было коня, да Александра окликнула:

– Николай Николаевич, вы позабыли картуз!

Она подала ему картуз. Полунин, отводя глаза, взял его, буркнул:

– Спасибо, – и мигом исчез, только топот удаляющийся раздался.

– Ну и ну, – пробормотал Федотка. – Так ведь и спасибо Зосимовне скажешь!

– Ты что? – изумленно уставилась на него Александра. – С ума сошел?

– А ведь кабы не Зосимовна, кабы не сидел я тут на берегу, я б и не узнал, какое у тебя сердце доброе, не увидал бы, что барин полунинский…

И осекся, и уткнулся снова в песок, как будто изо всех сил спеша исполнить урок.

Александра хотела спросить, что он имел в виду, говоря о полунинском барине, но почему-то не решилась. И, попрощавшись с Федоткой, пошла к дому.

Там царили тишина и безлюдье. Александра незамеченной проскользнула в свою комнату и сунула руку в наволочку. Письмо было на месте. То ли Зосимовна не обыскивала ее вещей, то ли ничего не нашла.

Сунув его на всякий случай в карман и наказав себе больше не быть растяпой, Александра пошла к Липушкиной комнате.

Осторожно приоткрыла дверь. Липушка, все еще в своей роскошной амазонке, лежала на кровати и плакала. Рядом на подушке дремал Пуховик, недовольно дергаясь, когда Липушка всхлипывала особенно громко.

– Липушка, – ласково окликнула Александра, – о чем ты плачешь?

Та вскинулась:

– Сашенька! Ты жива! Какое счастье! Мы пытались тебя догнать, но у меня стремя расстегнулось, а у Георгия Васильевича подпруга ослабла.

Можно не сомневаться, мелькнуло в голове Александры, что и это было заранее подстроено Устином по приказу Зосимовны.

– Зорька унесла тебя так быстро! Мы думали, ты или расшиблась, или в реку упала! – восклицала Липушка. – Я уж думала, что не увижу тебя больше, и горевала так, словно потеряла родную сестру.

Александра, сев рядом, растроганно обняла ее и прижала к себе:

– А ведь мы и в самом деле сестры, Липушка! Не решалась я тебе об этом сказать, но сегодня поняла, что и молчать больше нельзя.

– Как так сестры? – изумленно спросила Липушка.

– Да вот так, – улыбнулась Александра. – Конечно, не родные, а единокровные. По отцу.

– По отцу?! – Глаза у Липушки стали огромными.

– Вот послушай, – сказала Александра. – Когда твой отец был молод и еще не женат, он встретил одну красивую женщину, которую звали Олимпиада Филипповна Сумарокова.

– Олимпиада? – удивилась Липушка. – Ее звали так же, как меня?

– Нет, это тебя назвали ее именем, – сказала Александра и продолжала: – Встретил – и полюбил ее, а она полюбила его. Но она была вдова, и пожениться они пока не могли, пока срок траура не кончится. Но любовь влекла их друг к другу, они стали тайно встречаться, и Олимпиада Филипповна сделалась в тягости.

У Липушки личико стало как маков цвет. Довольно было одного слова «любовь», чтобы заставить ее вспыхнуть, а тут… любовь влекла… тайно встречаться… сделалась в тягости… ужас!

– Олимпиада Филипповна была уверена, что господин Протасов на ней женится, да и он намеревался это сделать, однако случайно познакомился с молодой и красивой девицей, которую звали Марья Петровна Синельникова, и захотел на ней жениться.

– Это мою матушку так звали! – встрепенулась Липушка.

– Совершенно верно. Марья Петровна тоже мечтала выйти за него замуж, и скоро они поженились. Однако бросить Олимпиаду Филипповну Андрей Андреевич не мог. Ее ждал позор – ведь она вдова, а в тягости! – и он решил выдать ее замуж за своего доброго друга Данилу Хорошилова, который был ему очень предан, а главное, тоже был влюблен в Олимпиаду Филипповну. Та – делать нечего! – согласилась, и они с Хорошиловым сыграли свадьбу. Протасов дал за Олимпиадой приданое, ведь Хорошилов был небогат. Вскоре родилась у Олимпиады Филипповны дочь, которую назвали Александрою. Хорошилов дал ей и отчество, и фамилию, и всю жизнь был самым нежным и заботливым отцом. А спустя три года у Марьи Петровна родилась дочь, которую Андрей Андреевич решил назвать Олимпиадой…

– Так, значит, ты… ты… – прошептала Липушка, задыхаясь.

– Да, – кивнула Александра. – Да, я дочь твоего батюшки. Та самая Сашенька. Но я не знала этого, я всегда думала, что Данила Федорович – мой родной отец, он и любил меня как родную. Матушка умерла вскоре после моего рождения, Данила Федорович сам воспитывал меня. Никакого другого батюшки я и знать не хотела бы, но год назад пришло письмо от господина Протасова, и Данила Федорович показал мне его. В этом письме твой отец признал меня своей дочерью, писал, что болен, и просил приехать в Протасово, где я найду дом и сестру.

Липушка подскочила на кровати и бросилась обнимать Александру. Радость ее была неподдельна:

– Сестра! У меня есть сестра! Я всегда мечтала иметь сестру! И с тех пор, как ты появилась, я часто думала: вот кабы у меня была такая сестра!

Глаза Александры подернулись слезами:

– Добрая ты душа! Какое счастье, что мы встретились!

Звук открывающейся двери заставил девушек отстраниться друг от дружки и оглянуться.

На пороге стояла Зосимовна.

Глава 12

Где же завещание?

– Нигде… никого… не нашли… – пролепетала она, видимо, не вполне отдавая себе отчет в том, что говорит, и тупо глядя на Александру. Как шла с известием, не нашли, мол, пропавшую гостью, так и выпалила его, глазам не веря и, само собой, верить им не желая. По лицу ее попеременно промелькнули выражения изумления, недоверия и разочарования. Наконец Зосимовна кое-как справилась с собой и рявкнула с неподдельной злостью: – Где ж вы были, барышня, что с вами сталось? Мы тут обыскались вас… А Зорька где же?

– Зорька понесла ни с того ни с сего, скакала, не разбирая дороги, потом сбросила меня и убежала в лес. Думаю, она скоро вернется. На мое счастье, я упала в траву и не расшиблась, а потом потихоньку отыскала тропу и вернулась, – не моргнув глазом, ответила Александра.

– Да, – с трудом сдерживая зубовный скрежет, пробормотала Зосимовна, – повезло вам! Но лучше было бы не садиться верхом, коли совсем не умеете справляться даже с такой смирнехонькой кобылкой. Да что с вас, городских, взять, у нас все деревенские барышни лихие наездницы! Возьмите хоть Липушку!

– Ничего, – счастливо засмеялась Липушка, – теперь и Сашенька деревенской барышней станет. Будет с нами жить – и научится ездить верхом еще и получше меня.

– Так вы что же, уехать не вознамерились после сего приключения? – спросила Зосимовна с такой интонацией, что сразу стало ясно: если она и не намеревалась убить Александру, то явно хотела ее напугать до смерти.

Девушке стало смешно от этой бессильной ярости, звучащей в голосе Зосимовны, однако Липушка возмутилась:

– Отчего ты смеешь, Зосимовна, так дерзко говорить с моей сестрой?

Зосимовна замерла с искаженным лицом. Бессвязный лепет срывался с ее губ.

– Вижу, ты ошеломлена, – засмеялась Липушка. – И я тоже ошеломлена и обрадована. Я-то все думала, отчего отец так вдруг проникся заботой о дочери своего друга, а оказывается, Александра его собственная дочь! Оказывается, мой отец был знаком с одной дамой… Жениться на ней он не мог, потому что влюбился в мою матушку, однако же у них был ребенок… это Сашенька…

– Чепуха! – обрела дар речи Зосимовна. – Быть того не может! Я при вашем семействе неотступно, барышня моя, однако и слыхом ничего такого не слыхивала и знать не знала ни про какую даму, ни про какую дочь.

– Все только господь бог знает, – с вызовом ответила Александра, – а не деревенская нянька.

– Деревенская нянька?! – вскричала Зосимовна, видимо, от потрясения совершенно забывшись. – Да вам и не додуматься, как мне барин Андрей Андреевич доверяли! Они меня своей главной советницей называли! И дочь свою, и последнюю волю свою мне вверили! Меня позвали свидетельницей, когда завещание свое составляли…

– Уж не о том ли завещании речь, в котором господин Протасов вспомнил, что у него есть дочь, ее зовут Александра, она живет в Нижнем Новгороде? – небрежно спросила Александра.

Зосимовна осеклась.

– Постойте, – произнесла Липушка задумчиво, – а ведь я слышала про завещание батюшки! Но почему-то в глаза его не видела. Почему после смерти батюшки мне завещания не показали? Если там упомянута Александра, ее следовало известить. Кто это должен был сделать?

– Поверенные твоего… нашего батюшки, – сказала Александра. – Они, наверное, живут в Нижнем Новгороде. Можно посмотреть письма господина Протасова и уточнить.

Говоря это, она немедленно вспомнила пачку писем с надписью «Дела по имению». Наверняка переписка со стряпчими там!

– Что-то вы, барышня, больно лихо за дело взялись! – не сдерживая ехидства, проговорила Зосимовна. – Никуда, ни к каким письмам я вас не подпущу, не смеете вы к ним соваться!

– Ну, я-то смею! – перебила Липушка. – И хочу знать, почему в самом деле ни разу не возникало речи об отцовском завещании. Наверняка в нем есть какие-то важные распоряжения, которые касаются и меня, и Александры, а может быть, и других людей. Надо узнать имя батюшкиных поверенных и послать человека в Нижний, чтобы завещание найти, если оно у них.

– Нечего искать! – воскликнула Зосимовна. – Вы, барышня моя, единственная наследница батюшки своего, вам и только вам все по праву принадлежит. Еще за десять лет до смерти Андрей Андреевич именно такое завещание составил. А потом, когда захворал… да, потом новое написал, но никуда, ни к каким поверенным он его не отправил. Наверное, передумал и выбросил его. Потому и господа стряпчие тут не появились, они ведь знали волю господина Протасова – чтобы Олимпиада Андреевна была единственной наследницей и хозяйкой имения. Вы, барышня, а потом ваш супруг, когда замуж выйдете.

– Ладно, – с упрямым выражением проговорила Липушка. – Завещание пропало. Но ты его видела! Читала! Ты ж грамотная! Скажи, что в нем было написано про Александру? Говори!

– Да что говорить, – нехотя пробурчала Зосимовна, – папенька ваш распорядился выделить дочери его старинного друга, Данилы Хорошилова, содержание, какое Олимпиада Андреевна, вы, стало быть, нужным сочтет, ну а по смерти вашей, значит, если, господи помилуй, такое горе случится, все этой самой Александре Хорошиловой принадлежать станет. Но ежели барышня Протасова первая замуж выйдет, раньше, чем барышня Хорошилова, все имущество перейдет ее супругу, а барышня Хорошилова всего лишается и должна имение покинуть.

– А про то, что Александра моя сестра, что сказано? – не унималась Липушка.

– Да ничего! – с вызовом бросила Зосимовна, прямо глядя в глаза Александры, как бы говоря: «Даже если я лгу, уличить меня ты не можешь!»

«Может быть, она это завещание уничтожила? – с тоской подумала Александра. – Нет, тогда она не боялась бы меня… Тогда не пыталась бы от меня избавиться… Тогда она могла бы сказать, что Протасов его сам уничтожил, и вообще, обо мне там и помину нет. А что, если Протасов так спрятал это несчастное завещание, что никто его не может найти? Что, если именно его пытается Зосимовна отыскать в кабинете барина? Но как же быть с магическими книгами, в которых она ищет заговоры, составленные Феклистом?.. Да ведь одно другому не мешает! Она и то, и другое ищет! Но зачем ей это?»

– Значит, после моей смерти… – упавшим голосом пролепетала Липушка. – Нет, не хочу я о смерти говорить! Я жива, замуж пока не собираюсь, жениха у меня даже нет…

– Как нет? – спросила Александра. – А господин Полунин?

– Ну, господин Полунин еще не удосужились посвататься, – с поджатыми губами процедила Зосимовна.

Александра только хотела сказать: мол, сама же Зосимовна ему не давала такой возможности, но прикусила язык, понимая, как этой осведомленностью выдаст, что говорила с Полуниным, встречалась с ним.

– А значит, – продолжала Липушка, – Александра может при мне жить да радоваться. Я ее сестрой буду звать. И я счастлива, что никакой беды с ней не случилось из-за этой глупой Зорьки.

– Ах да, – спохватилась Александра, – надобно вернуть всех людей, которые меня по лесу ищут. Распорядись, Зосимовна.

– Ишь, – проворчала нянька, – уже начала хозяйничать!

– Иди распорядись, Зосимовна, поскорей! – строго поддержала Александру Липушка. – Нет, погоди минуточку. Мне нужны карты. Те самые, на которых вчера гадали. Дай их мне, пусть они у меня будут. Они мне очень понравились.

– Что, опять, как вчера, гадать станете? – насмешливо спросила Зосимовна. – Сделайте милость, да только что ж у вас за гадалка? Она вчера вам разных напастей нагадала, а они на нее же и навалились. Называется, чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу. Коса, коса… – И издевательски хихикнула.

И тут Александра внезапно потеряла власть над собой. Эта обнаглевшая бабища вызывала в ней ненависть, от которой мутилось в голове.

– Понимаю, – бросила она, – мне следовало сказать не коса, а горсть репейников да соли!

И тут же она горько пожалела, что не придержала язык. Но слово не воробей…

Зосимовна бросила взгляд, которому позавидовал бы василиск, имевший свойство отравлять людей до смерти одним своим взором, и вышла, напоследок швырнув на стол карточную колоду, которую вынула из кармана.

– Какой репейник? – удивилась Липушка. – Какая соль?

– Да это просто значения некоторых карт, – уклончиво ответила Александра, принимаясь разворачивать холстинный сверточек.

– Теперь, – нетерпеливо проговорила Липушка, – я бы хотела погадать на мужчину. Я хочу знать, как ко мне относится один мужчина! Мечтает он обо мне?

Александра нерешительно смотрела на карты. Гадать не хотелось отчаянно! Вчерашнее гаданье и в самом деле обратилось не против Липушки, а против нее самой.

– Ну, пожалуйста, сестрица! – шаловливо воскликнула Липушка, ластясь к ней. – Ну сделай милость, не откажи! Ну хочешь, я тебе свой платочек повяжу? Смотри, какой прекрасный, его наша лучшая кружевница из шелковых ниток плела!

И она развязала тонкую косыночку, прикрывавшую, по моде того времени, ее шею, и накинула на плечи Александры.

Та растрогалась, поцеловала Липушку в щеку и покорно разложила карты. Нашла «барина». Он оказался в окружении «клевера», то есть шестерки бубен, и «ключа», такой же восьмерки. Это были карты его самых сильных желаний и мечтаний. Никакой любви и в помине не видно было. Его заботила прибыль – и открытие какой-то тайны.

– Ну… – нерешительно начала Александра, обдумывая, как бы половчее соврать, а потом решила сказать правду: – Кто бы он ни был, о тебе он сейчас не думает. Только о своей удаче, да еще секрет какой-то открыть хочет.

У Липушки вытянулось личико, как вдруг в дверях, которые Зосимовна не удосужилась за собой прикрыть, появился Жорж Ский.

– Ах! – воскликнул он, увидев Александру. – Какое счастье, что вы нашлись! Я объездил всю округу, разыскивая вас, хотя сердце мое влекло меня к тому единственному, что занимает меня: быть рядом с Липушкой, думать о ней, мечтать о ней!

Липушка счастливо засмеялась и, бросив пренебрежительный взгляд на карты, воскликнула:

– Ах, Сашенька, Зосимовна была права, гадать ты совершенно не умеешь!

Жорж тоже увидел на столе карты – и даже судорога промелькнула на его лице!

– Бросьте вы эту пустую затею, – произнес он, с нежностью переведя взор на Липушку. – Я вам и без карт скажу, что вас ждет, Липушка! Любовь и счастливый брак. Причем очень скоро! Конечно, на пути могут возникнуть незначительные преграды, но если вы любите…

Липушка смотрела на него с таким восторгом, что Александра только головой покачала. Конечно, любит! Она безумно влюблена в Жоржа!

– Господа, ужин готов! – возвестила горничная девушка, появляясь на пороге.

– Очень хорошо, – радостно сказал Жорж, собирая карты и пряча их к себе в карман. – Самое время подкрепиться, а потом, как стемнеет, можно идти в сад и слушать соловьев.

– Да-да! – радостно воскликнула Липушка. – Сад! Соловьи!

Александра опустила голову. Силы ее вдруг оставили. Она кое-как поела и, не дождавшись сладкого, ушла к себе. Липушка ее не удерживала – сразу видно, мечтала остаться наедине с Жоржем. Зосимовна в столовой не появилась, и эти двое вовсю дали волю взглядам и многозначительным улыбкам.

Александра спросила воды, умылась и легла, заперев покрепче дверь. И тело, и душа ее болели. Тело – потому что дали себя знать безумная скачка, падение, долгая ходьба… Душа – потому что Александра тревожилась и печалилась, а вовсе не радовалась оттого, что Липушка вроде бы признала ее сестрой. Сейчас она думала не о себе, не о завещании Протасова, не об имении. Она думала о Николае Полунине. Ей было бесконечно грустно оттого, что глупенькая Липушка так очарована Жоржем, этим краснобаем, в то время как ее любит Полунин – добрый, чудесный человек. Александра представила, как он будет страдать, если Липушка выйдет за Жоржа, а слепому видно, что она только об этом мечтает! – и заплакала от жалости к Полунину, да так и заснула в слезах, уже не понимая, кого больше жалеет, его или себя.

Глава 13

О несомненном вреде

утренних прогулок

Всю ночь во сне Александра читала письма Данилы Хорошилова. Вернее, пыталась прочитать. Стоило ей взять их в руки, как письма обретали крылышки и улетали от нее. Но улетали не вовсе: садились, словно ручные голуби, на подоконник и прикидывались смиренниками. Однако стоило ей подойти ближе, они вспархивали и улетали вновь. Она измучилась во сне и пробудилась, думая о них же. Наверное, в этих письмах было что-то очень важное, так что, окажись оно в руках Зосимовны, это дало бы ей оружие против Александры.

Ее начинала бить дрожь при одной только мысли о том, что вообще мог написать о ней Хорошилов. Одно слово, прочитанное Зосимовной, могло поставить под удар или даже уничтожить все! Как, ну как Александра могла их потерять?! А может быть, они до сих пор валяются в лесу? Как могла быть столь невнимательной и не найти?

Но вдруг письма вовсе не пропали? Вдруг их вынули из карманов платья горничные Полунина, когда приводили в порядок одежду Александры? Вынули – да и забыли. И Александра про письма забыла. А что, если их отдали Полунину?! Нет, он сказал бы об этом, он человек воспитанный, благородный. Но что, если он прочел то, что в них написано, и решился отдать письма Зосимовне? Нет, этого не может быть!

Конечно, это все были здравые, разумные мысли, и все-таки Александру настолько глодало беспокойство, что больше она не могла уснуть. Встала, умылась кое-как, оделась, сунула в карман то единственное письмо, которое у нее оставалось, и – вылезла в окошко.

Сад был тих, дом еще спал, а Александра пустилась в путь. Она должна была выяснить, где находятся письма, попали в руки Николая Полунина или нет. Без уверенности, что это не так, она просто жить не могла, не могла дышать!

Она кралась мимо конюшни, когда до нее вдруг донесся голос Зосимовны. Или почудилось? В ужасе Александра замерла, прижавшись к углу дома, решив, что была замечена протасовским цербером, однако тотчас поняла, что нянька – сердито, с повелительными интонациями – говорила не с ней. И ей отвечал мужской голос, в котором Александра с изумлением узнала голос Жоржа Ского.

– Да ты совсем зарвалась, тетушка! – так же властно сказал он. – Что ты себе позволяешь?! Какой тон?!

К изумлению Александры, Зосимовна засмеялась так, словно была чем-то невероятно довольна:

– Ой, смотри, барин молодой, кабы не были вы одно лицо с вашим батюшкой, все иначе было бы! Так что хоть вы и господин, а не забывайтесь…

– Ладно, молчи! – перебил Жорж. – Не желаю больше тебя слушать. И времени терять не желаю.

– Время терять негоже, – согласилась Зосимовна. – Поезжай и все приготовь. И воротись еще засветло, смотри!

Александра услышала топот копыт и, высунувшись из-за угла, увидела, что Жорж на своем красивом вороном коне куда-то поскакал.

Она дождалась, пока уйдет Зосимовна – та была в одной только юбке, кое-как насунутой на ночную сорочку, и, видимо, отправилась досыпать, – и побежала через сад. Тропа вела мимо пруда. Александра заметила, что берег чист и гладок. Песок казался просеянным сквозь сито. Хорошо постарался бедный Федотка! А вот и кучка – очень немалая! – выбранного им стекла. Даже свирепая Зосимовна, конечно, останется довольна таким усердием.

Александра перебралась через ограду и пошла по тропе, ведущей в Полунино, размышляя над тем, что услышала около конюшни. Что же за человек был отец Жоржа, имевший такую власть над Зосимовной? Звали его, видимо, Антон: ведь Ский – Георгий Антонович. Но Феклуша иначе именовала человека, в коего до смерти была влюблена в юные годы Зосимовна. Фамилия его была Львовский, это Александра точно запомнила, а звали… Иван? Нет, Василий! Да, речь не о нем. Неужели Зосимовна, эта злыдня, была пленена еще кем-то? Ну и страсти бушуют в ее сердце! Поистине, не крепостная крестьянка, а Клитемнестра, героиня античной трагедии!

А впрочем, подумала Александра, не это главное. Главное – что Зосимовна нагло врала, когда делала вид, что прежде не знала Жоржа. И, получается, она превосходно знала его батюшку. Видимо, знал его и Протасов, но почему в его сундучке не было писем от г-на Ского? Ни одного, Александра это заметила! А может быть, Зосимовна их припрятала? Может быть, Жорж в них нелестно характеризовался его папашей? Например, там было сказано, что он мот, потаскун, игрок, и Зосимовна боялась, что Липушка прочтет это – и восстанет против Жоржа?

Ах, подумала Александра, конечно, конечно, как судят господа просветители, крепостные такие же люди, как мы, но все же большая глупость учить их грамоте! Не будь Зосимовна грамотна, не будь она такой пронырливой, жизнь в Протасовке была бы куда меньше осложнена разными интригами, да и ее собственные дела двигались бы куда скорей!

Она спешила со всех ног и была погружена в самые обременительные думы, а все же красота утра, это смиренное безветрие, это робко выглядывающее из-за череды летучих, полупрозрачных облаков солнце, дрожанье крошечных паутинок, повисших на кустах, наполненных капельками росы и сверкающих, словно множество внезапно распахнувшихся шкатулок с бриллиантами, притягивали взор, эти птичьи голоса, наперебой выкликающие свой восторг перед жизнью, и аромат цветущих диких яблонь сводил с ума… Невесть почему Александра почувствовала себя необыкновенно счастливой и подумала, как было бы прекрасно жить здесь, иметь возможность видеть эти чудеса каждый день, но не украдкой и мимоходом, а с полным на то правом, гуляя здесь об руку с милым другом…

С милым другом!

В тоске подумала Александра о том, что она везде чужая – была чужой в доме Хорошилова, теперь – у Протасовых и, само собой, уж конечно, в Полунине, куда она зачем-то бросилась ни свет ни заря…

Кажется, только теперь Александра поняла, каким нелепым был ее утренний порыв, ощутила ужасную неловкость и с неохотой призналась себе, что на самом деле ее гнало не столько желание найти опасные письма, сколько… сколько неодолимое стремление повидаться с Полуниным.

Осознав это, Александра остановилась, как бы всем существом своим ударившись о пугающее открытие, что она, оказывается, без ума влюбилась в Николая Полунина.

Она вспомнила ту светлую радость, которая охватила ее при первом же взгляде на него, в его глаза, вспомнила его простодушное благородство и великодушие… ну что ж, ей нечего было бы стыдиться этой любви, этого чувства, которое осенило ее душу впервые в жизни и вспыхнуло по отношению к лучшему из людей, встреченных ею… Вот только одно было неладно, только одно омрачало тот восторг, который неминуемо посещает душу каждой девушки, осознавшей, что сердце ее похищено и она вступила на путь счастья и страданий. Александра понимала, что полюбила человека, который без ума влюблен в другую, и эта другая – ее только что обретенная сестра! И если в голове Липушки возобладает разум, если она стряхнет ослепление Жоржем Ским, то она непременно оценит бесценного Полунина, выйдет за него… но как тогда будет жить Александра?! Как она будет жить с ними рядом, в их семье?!

Ревность стиснула ее сердце. Она ведь не вынесет зрелища их счастья!

Вдобавок ко всему, подумала Александра печально, согласно завещанию господина Протасова, если Зосимовна сказала правду, все перейдет к мужу Липушки, а она, Александра, жалкая приживалка, должна будет пробавляться его милостями… Милостями Полунина! Того, кого она любит! О господи, да лучше бы ей умереть!

И такая тоска охватила Александру при этой мысли, что она пожалела, что не оказалась дома в ту страшную ночь, когда в нем вспыхнул пожар, что не сгорела вместе с отцом и сестрой, а еще пожалела, что Зорька не сбросила ее и не убила до смерти. Душа ее была так потрясена, что Александра вдруг ощутила: силы покинули ее. Ноги подкосились, она села на обочину дороги и зарыдала.

Неизвестно, сколько времени она плакала. Юбка промокла от росы, а платок и рукав, которыми девушка утиралась, – от слез. Вдруг рядом зашуршала трава, и необыкновенно странное и красивое существо выскочило на дорогу из леса.

Александра сначала вздрогнула от испуга, но тотчас замерла в восторге. Поскольку существо лаяло, это, наверное, была собака, но Александра никогда не видела таких собак. Стройное, узкое тело, с узкой головой, покрытое длинной красно-рыжей шерстью, с умильным выражением красивой морды и темно-карих глаз, существо сие было обворожительно и напоминало некое потустороннее создание, которое вдруг явилось к ней на выручку в нелегкую минуту жизни.

– Кто ты? – спросила восхищенная Александра, но ответа на человеческом наречии не получила, только еще одно короткое, умильное тявканье, а потом существо лизнуло ей руки, словно поцеловало их. И, тотчас отбежав, оно начало громко лаять, словно звало себе подобных. Однако, к изумлению Александры, подобные существа не появились, зато раздался топот копыт, и на дорожку выехал Полунин, сидевший верхом на великолепном серо-белом скакуне.

Александра смотрела, ослабев от счастья и горя, переполнявшего ее сердце, и думала, что он похож на всех сказочных принцев, вместе взятых. В сказках они часто ведомы волшебными существами, и это так поразило Александру, что она едва не лишилась чувств.

Внезапно обессилев, она откинулась на траву, и в то же мгновение рядом очутился Полунин, который испуганно смотрел на нее.

– Что случилось? – вскричал он. – Что снова случилось?

В первое мгновение Александра пришла в восторг от искренней тревоги, прозвучавшей в его голосе. А что, если?.. Но тотчас она прогнала эти внезапные и очень глупые надежды. К тому же постыдные надежды! На самом деле Николай, конечно, к случайной знакомой совершенно равнодушен, он влюблен в Липушку, просто он очень добрый человек, так же добр он был бы к кому угодно.

– Простите, не тревожьтесь, – заговорила Александра с трудом. – Дело в том, что я потеряла очень важное письмо. Вернее, два письма… может быть, они были в карманах моего платья? Нельзя ли узнать у вашей прислуги, которая его чистила и приводила в порядок?

– Все из ваших карманов доставала сама Феклуша, – покачав головой, сказал Полунин, – там был только платок, который она потом положила обратно. Будь там хоть что-то иное, Феклуша передала бы мне или вам.

Александра кивнула:

– Да, конечно… Зря, значит, я шла в Полунино. Пора возвращаться, пока меня не хватились в Протасовке.

– Я провожу вас, – решительно сказал Николай. – Поступим так. Вы сядете в седло, а я пойду рядом и поведу коня.

– Нет! – в ужасе закричала Александра. – Я никогда больше не сяду в седло! Никогда, слышите?! Даже ради спасения собственной жизни!

Полунин посмотрел на нее и улыбнулся:

– Не зарекайтесь.

Вслед за тем он спрыгнул наземь и сказал, что тоже пойдет пешком.

Александра из вежливости хотела возразить, но не нашла сил. Просто идти рядом с ним, просто молчать… У нее трепетало сердце, дрожали губы и слезы подкатывали к глазам от счастья.

Восхитительное красно-рыжее существо, которое исчезло было в лесу, снова выскочило на дорожку.

– Кто это? – спросила Александра.

– Этой мой любимый пес очень редкой породы. Лучшая ищейка, которая у меня была. У него абсолютный, удивительный нюх. Таких собак привозят из Ирландии, они так и называются – ирландские красные сеттеры. Поэтому я зову его Руж[11]. И, кажется, вы пришлись ему очень по душе. В жизни такого не видел! В жизни он так себя не вел!

И в самом деле, Руж не отходил от Александры. Он то преграждал ей путь и ласково бросался на нее, то утыкался в руку и принимался лизать ее, то заглядывал в лицо с выражением умильной преданности.

– Знакома ли вам теория индусов, согласно которой человек после смерти возрождается в ином теле? – сказал Полунин, с восхищением глядя на своего пса.

– Нет, впервые слышу об этом, – удивленно отозвалась Александра, гладя шелковистую голову Ружа, который умильно прикрыл глаза.

– А между тем такая теория есть, и, ежели ей следовать, очень может статься, что Руж в минувшей жизни был человеком, который вас любил, каким-то мужчиной…

– У меня не было в жизни мужчины, который бы меня любил, – призналась Александра, – кроме человека, которого все считали моим отцом.

– Считали отцом? – озадаченно повторил Полунин. – А кто ваш отец на самом деле?

Александра запнулась. Сказать ему правду? Назвать Протасова?

И не смогла произнести ни слова, так вдруг стало стыдно. Она представила, как будет выглядеть в его глазах. Незаконнорожденная дочь приезжает после смерти батюшки, втирается в доверие к своей счастливой и богатой единокровной сестре, заводит дружбу с ее женихом и гоняется за ним по полям и лесам, пользуясь дешевыми предлогами для сближения…

Она отшатнулась от Полунина так внезапно, словно ее хлестнули плетью, и с трудом выдавила:

– Благодарю вас, сударь, далее я пойду сама.

– Что вы, Александра Даниловна… Сашенька… – пролепетал Полунин, краснея. – Позвольте мне…

– Нет! – крикнула Александра, чувствуя, что сейчас зальется слезами. – Нет! Прощайте!

И кинулась бежать со всех ног, словно шайка разбойников преследовала ее.

Слезы все же полились. Она бежала, не разбирая дороги, всем существом своим мечтая услышать за собой топот копыт… и боясь этого.

И все же топот раздался, и Александра почувствовала прилив такого счастья, что чуть не упала.

– Красавица моя! – донесся голос, при звуке которого счастье развеялось как дым. – Прелестница! Постойте, не убегайте!

Топот копыт приблизился, и в следующую минуту вороной конь преградил ей дорогу, поводя боками и тяжело дыша от скачки.

– Да вы востры! – хохотал Ский, свешиваясь с седла. – Не успели приехать, а уже завели роман с соседом? Уже бегаете к нему на ранние свидания? Но что вы нашли в этой деревенщине, в этом глупце и увальне?

– Да как вы смеете! – закричала Александра, шарахаясь на обочину. – Господин Полунин умен, воспитан и благороден!

– А ведь вы влюбились! – еще пуще захохотал Ский. – Влюбились в этого мужлана! Вот посмеется Липушка!

Александра так и обмерла.

– Умоляю вас, – пролепетала, запинаясь, – не говорите ничего такого Липушке. Я пошла прогуляться и встретила господина Полунина случайно, клянусь господом богом!

– Вы что, – изумился Ский, – боитесь огорчить Липушку? Боитесь поссорить ее с Полуниным? Ну и напрасно. Он более не интересует нашу милую барышню. Она нашла более достойного претендента на свою руку и сердце!

В голосе его звучала нескрываемая гордость.

– Вас, что ли? – усмехнулась Александра.

– Да хотя бы, – приосанился Ский. – А что? Я сумею осчастливить любую женщину, которую заключу в объятия. Хотите, докажу? Прямо сейчас докажу!

И, легко перегнувшись с седла, он подхватил Александру, приподнял и впился в ее губы.

Она застонала от ярости и так забилась, что Ский вынужден был разжать руки. Александра оказалась на земле и чуть не упала, с отвращением вытирая рот, онемев от возмущения.

– Зосимовна рассказала мне о ваших претензиях, – процедил Ский небрежно. – Значит, вы считаете себя побочной дочерью Протасова и единокровной сестрицей Липушки? Забавно, очень забавно! – Он хохотнул. – Знайте, я на вашей стороне. Я вообще человек очень широких взглядов и все эти разговоры о законности рождения считаю порядочной чепухой. Когда я женюсь на Липушке, можете не сомневаться, вы останетесь жить в Протасовке сколько пожелаете. Конечно, не даром… О нет, не волнуйтесь, я знаю, что вы бедны. Но в знак благодарности за мое покровительство вы иногда будете радовать меня такими же поцелуями, как этот.

И, прежде чем ошеломленная Александра успела отпрянуть, он снова схватил ее, подтянул к себе и поцеловал.

– Поцелуями, а может быть, и еще кое-чем! – усмехнулся Жорж, выпуская ее из объятий и понукая коня.

Он умчался, хохоча, а Александра угрюмо побрела домой, то и дело вытирая рот и отплевываясь.

Глава 14

Что знает Зосимовна?

Она прокралась мимо конюшни, где Устин расседлывал коня Жоржа, и увидела через двери Зорьку, стоявшую в стойле. Значит, Полунин уже отпустил ее. Ну что ж, Зорька ничего не расскажет. Боже сохрани, если в Протасовке кто-то узнает, что она побывала в Полунине!

Александра поспешно пошла мимо пруда. Вон тот павильон, о котором говорила Феклуша. Да, очаровательное, легкое, изящное сооружение. Наверное, путешествие по Италии в самом деле произвело на Феклиста такое впечатление, что он создал нечто вроде древнеримского павильона, виденного Александрой в иллюстрациях к какой-то книжке, только очень миниатюрного. Значит, подобный стоит где-то в саду в полунинском имении…

Александра вошла в павильон. Он был очарователен, уютен и изящен. Она посидела на красивой скамье, на которой в беспорядке были разбросаны подушки, и представила, как точно в таком же павильоне в Полунине сидит Николай… сидит и мечтает о Липушке. А здесь, в Протасовке, Александра сидит и мечтает о нем…

Глупости! Нельзя!

Александра вышла из павильона и огляделась. Отсюда был виден берег пруда, и она, к своему изумлению, заметила стоящего на коленях Федотку. Вид у него был угрюмый.

Александра быстро спустилась к пруду.

Да что такое? Неужели он снова собирает осколки?! Но ведь несколько часов назад берег был чист!

– Что случилось, Федотка?

– Да сам не знаю, снова Зосимовна меня позвала, снова заставила стекло выбирать. А я его вчера целую кучу наковырял, – пробормотал мальчишка, пошевеливая окровавленными пальцами.

– Да, наверное, она же сама и разбросала! – возмущенно воскликнула Александра. – Ну, я этого так не оставлю!

Она потянула из кармана платок, но Федотка остановил ее:

– Этак платков не напасешься. Вот, матушка вчерась твои лоскутки выстирала. Ими и завяжи.

Замотав пальцы Федотки, Александра побежала в дом, едва дыша от возмущения.

Липушка завтракала в столовой. Увидев Александру, вскочила, бросилась к ней, обняла, поцеловала:

– Моя сестра! Сестрица! Как я счастлива произносить это слово. Пусть Зосимовна ворчит, но я не могу удержаться.

– Зосимовна ворчит! – возмущенно повторила Александра, хватая оладью и принимаясь есть, – она только сейчас почувствовала, как ужасно проголодалась. – Зосимовна – самое жестокое существо, которое я знаю. Помнишь Федотку? Она заставила его голыми руками вынимать стекло из песка на берегу пруда. А это стекло сама же там два дня подряд разбрасывает. У него пальцы изрезаны до крови, ты понимаешь?

Липушка залилась слезами и сквозь рыдания едва могла выкрикнуть имя Зосимовны.

Та появилась неспешно, однако в ответ на упреки и бровью не повела.

– Да побольше вы всякого вранья слушайте, барышня, – сказала спокойно, пренебрежительно поглядывая на Александру. – Она же врет на каждом шагу. Вчера наговорила вам невесть чего, а какие для того есть доказательства? Развела какую-то сплетню о нашем барине. Сегодня меня оговорила. А чем докажет, что я стекло рассыпала? Кто это видел? Никто!

– Сплетню я развела? – возмущенно воскликнула Александра. – Но ты вчера сама со мной соглашалась… ты тоже говорила, что в завещании упомянута сестра Липушки…

– Да я нарочно так говорила, чтоб послушать, что она еще наврет, – ответила Зосимовна, обращаясь к Липушке, словно Александры рядом не было. – Нет у вас никакой сестры и никогда не было, ваш папенька был человек честный и порядочный, не мог он опуститься до того, чтобы грешить с какой-то там вдовой гулящей! Хорошилов был просто друг его, друг-приятель, он однажды дал вашему батюшке денег, а ему в карты свезло, с того и весь выигрыш его пошел, и богатство, ну и барин наш, конечно, благодарен был другу своему, вот и хотел о дочке его позаботиться. Но никакой дочери другой, кроме тебя, Липушка, у него не было!

– Как не было? – растерявшись от такой наглости, воскликнула Александра. – Но у меня есть письмо…

– Какое письмо? – насторожилась Зосимовна.

Александра выхватила из кармана листок:

«Доброго тебе здоровья, дорогой друг Андрей Андреевич!

Шлет тебе приветы давний твой знакомец Данила Хорошилов. Получил я твое письмо. Ты спрашиваешь, мог ли бы ты приехать и посмотреть, как растет Сашенька. Запретить я тебе ничего не могу, как прежде не мог удержать от самых кривых на свете поступков. Но, скажи на милость, зачем тебе приезжать? Незачем, по моему скромному разумению. Нечего тревожить покой свой и ее. Олимпиадушка уж пять лет как нас покинула, она, может, и была бы рада тому, что ты решился наконец навестить Сашеньку… Но девочка тебя не знает и не помнит, да и помнить и знать не могла. Поэтому не надобно этого делать. Более ничего говорить тебе не стану, ты и сам знаешь, что я был и остался другом твоим, а это, по моему разумению, значит, что я тебя во всем поддерживаю, хоть, может, и не одобряю всего того, что ты натворил. Да кто без греха? Твоим грехам я обязан счастьем своей жизни… Оттого и не сужу тебя, а благодарю. Дай бог тебе здоровья, остаюсь твой друг Данила Хорошилов».

– Сашенька… – повторила Липушка. – Это он о тебе пишет? Это на тебя отец хотел посмотреть?

Александра кивнула.

– Значит, и правда… – начала было Липушка, однако Зосимовна так и кинулась к ней.

– Что правда? – крикнула она. – Липушка, деточка моя, да ты прочитай еще раз – где тут сказано, что эта Сашенька – дочка вашего папенька и ваша сестрица?

Липушка растерянно покачала головой:

– Да вроде бы нигде…

– Вот именно! – с видом победительницы провозгласила Зосимовна. – И это все, что у нее есть? Или еще что-то имеется?

Александра хотела сказать, что есть еще два письма… но как быть, если Липушка попросит их показать?

И она со стыдом покачала головой.

– Вот именно! – снова вскрикнула Зосимовна. – А теперь пусть скажет, где она это письмо взяла! Молчит? Ну так я сама знаю и сама скажу. В сундуке вашего батюшки! Украла его у вас, когда вы с господином Скием ее туда привели. Да разве можно всякой побродяжке такое доверие оказывать?! Вы к ней с лаской, а она к богатству вашему руки тянет, загребущие свои руки.

Александра стиснула кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Еще миг – и она сказала бы Липушке все: все об этом богатстве ее батюшки, все о том, откуда оно взялось, – она открыла бы, что именно Зосимовна и Ский тянут к нему руки, обманывают Липушку… Но не успела.

Липушка громко зарыдала и закричала:

– Ты обманула меня! Обманула! Я так мечтала иметь сестру, а теперь… теперь мне кажется, что ты меня и вправду ограбила!

И кинулась вон из комнаты. Зосимовна поспешила за ней, бросив на Александру на прощанье мстительный взгляд и прошипев:

– Ну? Чего ждете? Убирайтесь подобру-поздорову, да поскорей, пока все не узнали, кто вы есть на самом деле!

Глава 15

Приключения в бане

«Пока все не узнали, кто вы есть на самом деле…»

Александра вошла в свою комнату, вся дрожа. Бессильно упала на кровать.

Что это? Просто угроза? Или Зосимовна в самом деле что-то знает? Но что она знает? Она читала письма Хорошилова? Но о чем были эти письма?

От всех этих размышлений, от страха, от неуверенности и безысходности у Александры мучительно разболелась голова. Прилегла, встала, походила по комнате – без толку. В таких случаях помогало одно – немедленное мытье. Было страшновато выходить из комнаты, но не может же она век взаперти просидеть! И негоже показывать Зосимовне, что та над всем властна. Ничего, нужно попытаться еще побороться… жаль, что никак не придумать, как это сделать, но ничего, вот вымоет голову – и та в благодарность что-нибудь придумает.

Александра отправилась на кухню и попросила красивую синеглазую девушку, которая там прибиралась после барского завтрака, отнести в баню два ведра горячей воды. По готовности, с которой девушка взялась выполнять приказание, можно было понять, что Зосимовна то ли не удосужилась, то ли не решилась отдать приказание, чтобы слуги не повиновались Александре. И через несколько минут в сырой прохладе баньки Александра уже намыливала душистым французским savonnette свои пепельные волосы, терла мочалкой тело, ощущая, как уходят усталость и печаль.

Она только-только вытерлась и надела рубашку, как вдруг крючок слетел с двери – и на пороге появился Жорж Ский.

Александра отпрянула:

– Что вам нужно?!

– Нетрудно догадаться, – пробормотал он, жадно озирая ее – почти раздетую, с мокрыми волосами, в прилипшей к телу тонкой сорочке.

– Подите вон! Как вы смеете! Я буду кричать!

– Ну и кричите, – ухмыльнулся Жорж. – А я скажу, что вы мне тут свидание назначили, денег у меня просили за свои ласки, а потом, когда я отказал, начали кричать. Липушка мне поверит, не сомневайтесь, а уж Зосимовна-то – само собой! И вас вышвырнут вон! Так что не лучше ли по доброму согласию?

И снова шагнул к ней.

Александра метнулась в самый угол, к печке, схватила кочергу:

– Не подходите!

– Да бросьте же! – нетерпеливо прикрикнул Жорж. – Смиритесь с тем, что хозяином имения стану я, вся ваша надежда только на меня. На Полунина зря рассчитываете. Он на вас не женится, вы ведь бесприданница, а я вас не обижу ни ласками, ни подарками, а случатся дети, я их признаю, дам свою фамилию… хотя ее сокращать уж больше некуда, ну, будут Георгиевы, к примеру, а по отчеству – Александровичи.

Александре показалось, что он с ума сошел, коли говорит такое. Тупо смотрела, пытаясь проникнуть в смысл его слов, и вдруг ее осенило!

Догадка была такая ошеломительная, такая важная, что она даже кочергу опустила, – и тут Ский на нее накинулся. Кочерга полетела в сторону, Ский схватил девушку и швырнул на лавку с такой силой, что у нее от боли дух занялся. Накинулся, лапая так гнусно, что Александра даже взвыла от ярости, пыталась укусить его, но он придавил ее горло одной рукой, чуть не задушив, с грубостью невероятной, а другой рукой начал задирать рубаху.

Александра билась мучительно, полузадохнувшись. Ну нет, если Жорж ее одолеет, лучше удавиться, лучше утопиться!

И вдруг Ский завопил дурным голосом и отшатнулся, свалился на пол, подпрыгнул, заметался… шайки упали с полка, что-то загрохотало, потом зазвенело. Александра, вскочив, кинулась к кочерге-спасительнице, да так и замерла, увидев… увидев Ружа, который гонялся по баньке за прыгающим туда-сюда Жоржем! Наконец Ский ударился о дверь и вылетел вон, кинулся прочь, а Руж гнал его, норовя цапнуть за задницу, причем иногда это ему удавалось, отчего Ский высоко и смешно подпрыгивал и громко взывал.

Страх у Александры как рукой сняло, она так захохотала, что снова повалилась на лавку и никак не могла успокоиться от смеха. Но спохватилась и вскочила. Откуда взялся Руж? Он сам прибежал или Полунин тоже здесь? А что, если он видел происходящее в баньке, видел ее позор?

Торопливо одевшись, Александра выскочила, огляделась. Никого… лай Ружа доносится уж издали.

Она пошла к дому, переплетая еще влажную косу и думая, думая… Да, жизнь в Протасовке, ее будущее здесь под угрозой. Единственный способ все поставить на место – найти завещание! Но как это сделать, боже мой?

Боже мой…

Александр упала на колени там же, где стояла, и стиснула молитвенно руки:

– Господи, ты все видишь, ты все обо мне знаешь! Ты понимаешь, когда я солгала во спасение, а когда ради корысти. Ты сам реши, боже, на чьей ты стороне, кто прав. Если, по твоему разумению, я – дай мне помощь этой ночью, помоги найти завещание. Если Зосимовна – значит, я ничего не найду и с тем смирюсь, и все дальнейшее приму так, как ты рассудишь и велишь. Прости меня, господи, спаси и помоги!

Поднялась с колен и, чуть успокоившись, пошла в дом.

Время обеда еще не пришло, но у Александры не было никакой охоты являться в столовую. Поэтому она свернула на кухню и попросила у поварихи Матрены какой-нибудь еды. Нынче на обед были щи, да вареники с творогом, да кисель из прошлогодней моченой клюквы.

Повариха все подала без промедления, правда, негромко при этом ворча. Александра сначала думала, что Матрена недовольна: не в срок-де обеда просят, а потом расслышала, что повариха на чем свет стоит поносила молодежь, у которой на уме одна любовь.

У Александры и у самой была на уме эта самая любовь, а потому она насторожилась.

– Ох, какие же вареники ты сделала! – похвалила от души. – А кого бранишь-то?

– Да кого-кого, Агашку, – отозвалась Матрена уже чуть подобрей – само собой, кому ж похвала не приятна. – Видела тут синеглазую такую? Это ей бы надо на кухне прислуживать, а она убежала, потому что милый ее воротился. А Матрена тут знай за всех отдувайся!

Александра насторожилась, но заговорила самым спокойным голосом:

– Савка приехал, что ли? Быстро же он обернулся!

– Да лучше б не оборачивался, – проворчала Матрена. – Лучше б еще денек помедлил да не попал бы Зосимовне под горячую руку и не угодил бы в холодную.

– Неужто он ее поручение не выполнил? – удивилась Александра. – Диву даюсь, как осмелился ослушаться…

– Да шут ее разберет, Зосимовну, она в последнее время вовсе ополоумела, сама не знает, чего ей надо. А тут еще и ключ от барского кабинета потеряла! Посулила серебряный рубль тому, кто найдет да вернет. А я б нашла – не вернула бы, хоть и рубль – дело хорошее. А все ж не вернула бы – охота подольше любоваться, как Зосимовна бесится.

– Немыслимые вареники! В жизни таких не ела! – так и воскликнула Александра, не зная, как еще выразить свое восхищение Матреной и ее отношением к Зосимовне. – А где же Зосимовна потеряла этот ключ?

– Да шут ее знает, – повела Матрена круглыми широкими плечами. – Она по всему поместью носится, как ведьма на помеле. Мало ли где обронить могла, поди сыщи!

Насытившись, Александра выскользнула в сад и побежала к пруду, где Федотка с видом терпеливого отчаянии завершал свои мучения. Снова целая груда стекла лежала на берегу, а повязки на его пальцах потемнели от грязи и покраснели от крови.

– Больше я стекло на берегу не оставлю, – сказал он. – Отнесу барышне доказательство, мол, исполнил урок, в ножки ей брошусь, чтобы защитила меня от проклятущей Зосимовны.

– Не находил ли ты здесь ключа? – вкрадчиво спросила Александра.

– А и нашел бы, так не вернул, – ухмыльнулся Федотка. – Больно радуется душа, когда видишь, как Зосимовна бесится!

– Ох, крепко же она всем насолила… – покачала головой Александра.

– И не говори, ее все ненавидят, и деревенские, и дворовые, – согласился Федотка. – Она же как взбесившийся зверь, никогда не знаешь, чего от него ждать.

– А ты слышал, что Савка воротился и сразу под замок попал?

– Слышал, – с досадой проговорил Федотка. – Называется, лба не разбей, кланяясь. Разве на Зосимовну угодишь!

– Ну, наверное, он не все выполнил, что Зосимовна хотела, – сказала Александра. – Разве мыслимо в два дня до Владимира доехать, все там разузнать, что поручено, и вернуться?

– Да не был он ни в каком Владимире, – невесело усмехнулся Федотка. – Он в Нижний ездил. Это Устин мне насчет Владимира невесть зачем налгал. А Савка сразу был в Нижний послан. Клянется-божится, что везде побывал, куда Зосимовна его посылала. А она недовольная! Да разве он виноват? Савка говорит, что те господа, которые барские дела вели, сейчас в Петербург отъехали, а на месте того дома, где ему велено было побывать и что-то там разузнать, одно пепелище. А про обитателей того дома одни соседи одно говорят, другие – другое…

Сердце у Александры так и упало! Вот, значит, что задумывала Зосимовна… Она вовсе не о Жорже Ском хотела сведения собрать – в самом деле, теперь Александра понимала, что Зосимовне это вовсе ни к чему, она и так знала о Жорже все, что можно и нельзя, – она хотела вызнать все о заезжей гостье! Зосимовна с первой минуты не поверила Александре… Но почему?! Какую ошибку та допустила? В чем повела себя не так? Или в тех письмах – потерянных письмах Хорошилова – было написано нечто, что навело читавшую их Зосимовну на подозрения?

Как глупо Александра их потеряла! Даже не заметила, как они выпали и где. Хотя во время той ужасной скачки это мудрено было заметить: даже если бы они вывалились с грохотом и звоном, она все равно ничего не услышала бы.

И вдруг неожиданная мысль ее поразила. Грохот, звон… она словно бы вновь увидела, как валятся в бане шайки, которые задел Ский, укушенный Ружем. Но что там зазвенело? Шайки деревянные, звенеть там нечему…

Не простившись с Федоткой, Александра снова кинулась в баню, уверяя себя, что вовсе не Зосимовна, а сама она с ума сошла и придумывает невесть что. Однако, когда подобрала шайки и оглядела щелястый пол, только головой покачала. Под лавкой лежал ключ!

Александра схватила его. Головка и бородка в форме елочки… Тот самый ключ, который ищет Зосимовна, ключ от кабинета, Александра его помнила с прошлого раза. Значит, его украл у Зосимовны Ский. Значит, он тоже жаждет попасть в кабинет… А впрочем, это было ясно в первую же ночь, проведенную им в этом доме.

Тут Александру словно толкнуло. Она глянула в крошечное окошко – и увидела не кого иного, как Ския, который торопливо шел к баньке.

Он хватился ключа и вспомнил, где мог его обронить!

Александра решила было спрятаться под лавку, но ведь Жорж явно будет искать пропажу на полу. Если он обнаружит Александру, второй раз отбиться от него будет куда трудней, а то и вовсе никак. Конечно, ключом можно будет откупиться, но ведь не для того послал господь эту находку Александре, чтобы она тотчас ее лишилась!

И тут ее осенило. Котел! Вмазанный в печку котел для горячей воды!

Александра подпрыгнула, вскочила на лавку, оттуда на печь – и через миг оказалась в котле, который, на удачу, оказался пуст, вычерпан до донышка. Накрыться крышкой времени не было, и она съежилась, уповая только на бога, своего спасителя и заступника.

Вошедший Жорж долго ползал по полу, ворча и бранясь, проклиная судьбу и прикидывая, где мог обронить злосчастный ключ, и наконец ушел.

Александра, несколько выждав, выбралась из котла и спустилась с печи, отряхивая налипшую кое-где сажу и радуясь, что здесь не топили баню по-черному, не то она сейчас гляделась бы сущим чертом, вернее, чертихой.

Ринулась к дому. Все мысли ее, опережая время, стремились к ночи. Днем пытаться проникнуть в кабинет – просто безумие. А ночью… А ночью кто-то может заметить свет в щелях двери, как его заметил Ский. Как бы устроить так, чтобы никто не помешал? Как отвлечь Зосимовну и Ского? Хорошо бы их усыпить, да так, чтобы до утра глаз не могли открыть. Но у Александры нет снадобья, а взять его негде. Хорошо бы выманить их из дому, но каким образом? Устроить пожар? Нет, это страшно, даже вспоминать не хочется о пожарах!

Задумавшись, Александра снова оказалась на берегу пруда. Федотка собирал в подол рубахи стекло.

– Слушай! – прошептала Александра, подойдя вплотную. – Я нашла ключ!

– Быть не может! – Мальчишка от изумления чуть снова не рассыпал стекла, но тут же лицо его стало озабоченным: – Неужто Зосимовне за рублевик отдашь?!

– Нет, не отдам, – рассмеялась Александра. – И клянусь, Федотка, если ты мне поможешь, у меня будет куда больше, чем один рублевик. Тогда я тебя не забуду!

– Чего надо сделать? – с готовностью спросил мальчишка.

– Придумай, как можно выманить Зосимовну из дому сразу после полуночи. Сможешь это устроить?

Федотка немного подумал, потом посмотрел на Александру своими синими глазами. В них так и плясали смешинки:

– Смогу!

Глава 16

Ночной разбой

Неодолимо клонило в сон, однако Александра все же смогла себя перебороть и лишь погружалась в дрему, как встряхивалась. Наконец пробило полночь. И вдруг в саду кто-то заорал истошно:

– Смотрите! Смотрите! Ах, господи помилуй!

Александра припала к окну, но шум раздавался с другой стороны, ей ничего не было видно. Потянулась раскрыть створки и выскочить посмотреть, да тут в саду раздался громовой голос Зосимовны:

– Изыди, сатана! Да что ж тут такое делается?! Свят, свят, свят!

Нет, подумала Александра, не стоит терять времени. Это какие-то Федоткины проделки, но, что бы там ни было, сейчас не до них, нужно воспользоваться удачной минутою.

Выскользнув в коридор со свечкой, она подскочила к двери кабинета, поставила свечу на пол, отодвинула засов, сунула ключ в скважину и повернула дрожащими руками. Щелк – дверь отворилась.

Вынув ключ и схватив свечу, Александра вошла в кабинет.

Подняла свечу повыше, оглядываясь.

Шкафы с книгами, стол с картами, тяжелые кресла, а на стенах картины.

Александра посветила на одну, на другую, потом остановилась около той, на которой была изображена такая странная скатерть-самобранка. Ну и причудливый был разум у художника, у этого самого Феклиста! Это ведь он не просто абы какие дома и деревья нарисовал – это же он Протасовку изобразил. Имение. Достояние господина Протасова…

Александра встала на стул и сняла картину со стены. Осторожно перевернула – и даже засмеялась, поразившись правильности собственной догадки. Под раму был вложен лист плотной гербовой бумаги. Вот оно, завещание на имение… на имение, изображенное на картине! На имение, которое досталось Протасову как выигрыш в карты, оттого и карты здесь же изображены!

Удивительно, что Зосимовна не догадалась. Или она все же знает, где завещание, просто не хочет его никому показывать? Что же там написано, в чем же тайна?

Александра положила картину лицевой стороной на стол, осторожно вынула бумагу и, расправив, принялась торопливо читать. Взгляд так и летал от слова к слову:

«Сим распоряжением я, Протасов Андрей Андреев сын, в здравом уме и твердой памяти пребывая, завещаю… младшая дочь моя, Олимпиада, рожденная в браке с Марией… и старшая дочь моя, Александра, рожденная вне брака от Олимпиады Филипповны… сим признаю ее и изъявляю волю все поделить меж ними поровну… имение, заводы конные, лесосеки северные… а ежели замуж которая раньше, сестре должна помогать и содержать ее… а ежели допрежь того которая Богу душу, все получит оставшаяся… а коли обе упокоятся, то завещаю все добро мое и капиталы… подписываю сие при свидетелях, людях моих крепостных, грамоте знающих, бумагу сию читавших и подписи поставивших на сем завещании моем в знак воли моей последней и непреложной… остаюсь раб Божий Андрей сын Андреев Протасов… такого-то дня, месяца, года…»

Александра, вся дрожа, прижала бумагу к губам. Итак, Андрей Протасов исполнил все, что обещал Даниле Хорошилову и Сашеньке Хорошиловой в своем последнем письме! Все, она более не побродяжка бесприютная, она полноправная совладелица Протасовки, она узаконенная сестра Липушки, она может появляться в свете под фамилией не Хорошиловой, а Протасовой, она может считаться богатой невестой, она может…

Нет, мечтать сейчас не время, нужно уходить, пока Зосимовна не хватилась. Неведомо, до чего в своей ярости может дойти обезумевшая от своевольности баба. Завещание должно подождать до завтра – и отыскать его следует в присутствии Липушки, при ней прочесть!

Александра хотела положить ценнейшую бумагу на прежнее место, а потом передумала. В самом деле, вдруг Зосимовна его уже обнаружила? Заподозрив что-то неладное, она может велеть сломать замок в кабинете и перепрятать завещание, а то и вовсе его уничтожить.

Взять бумагу с собой? Но где спрятать в комнатушке, куда в любую минуту может ворваться Зосимовна и все обыскать?

Александра оглядела кабинет. Да вот же место – лучше не придумаешь!

Она выдвинула те ящики письменного стола, в которых лежали карты. Все ящики были проложены большими листами плотной бумаги, пожелтелой от времени. Эти листы никто не трогал, даже когда брали отсюда карты. Дай бог, никто не тронет и еще день. Завтра же Александра поговорит с Липушкой еще раз!

Под один такой лист она и спрятала завещание, напоследок еще раз перечитав его, особенно ту фразу, которая уточняла, к кому перейдут владения Протасова, если обе его дочери умрут незамужними. И только головой покачала, дивясь причудам судьбы… Потом повесила картину на место и выскользнула в коридор.

Тишина в доме. Только из сада по-прежнему слышны всполошенные крики. Да что ж Федотка там учинил такое?! Теперь можно будет украдкой и посмотреть, дело сделано!

Александра поставила свечку на пол, заперла дверь, вытащила ключ и влетела в свою комнату.

Припала спиной к стене и так постояла несколько мгновений, мысленно возблагодарив господа.

Потом осторожно приблизилась к окну. По саду метались люди с факелами, было светло почти как днем. Общий ор казался оглушительным!

Александре вдруг стало не по себе. Какая-то неприятная мысль поразила ее, какое-то воспоминание… свет, факелы, свечи… Свеча! Она забыла в коридоре, под дверью кабинета, свою свечу! Нужно немедленно забрать ее!

Распахнула дверь – и в то же мгновение в другом конце коридора показалась Зосимовна, которая тащила за собой какое-то странное белое существо. Устин с факелом в руках шел следом, и, когда все приблизились, Александра увидела, что Зосимовна тащит Федотку… облаченного в какой-то бесформенный белый балахон. Мальчишка едва держался на ногах, он был почти без сознания, на его лице виднелись кровоподтеки, и Александра поняла, что он сильно избит.

Нетрудно было отгадать, что задумал и осуществил он, дабы исполнить просьбу Александры! Изображал привидение, бегая в белом по саду в темноте и этим вызвав нешуточный переполох среди перепуганной, суеверной дворни! Да, он подал Александре отличную возможность найти завещание. Но отчего же попался сам?!

– Ты науськала его? – взревела Зосимовна, подталкивая Федотку к Александре и не заботясь более ни о какой почтительности. – Ты его заставила?!

– Нет, нет, – пролепетал мальчишка разбитыми губами. – Я сам… я просто озоровал… меня никто не заставлял…

Но Зосимовна его не слушала:

– Где ты была ночью?

– Да как ты смеешь?! – возмутилась Александра. – Как смеешь мне «тыкать»?! Я была в своей комнате!

– Врешь! – крикнула Зосимовна. – Ты наконец содеяла то зло, ради которого явилась в Протасовку!

– Какое зло? Что случилось? – в полном недоумении воскликнула Александра.

Послышались нетвердые шаги, и в коридор, держась за стену, качаясь, нетвердыми шагами вошел Жорж. Александра и Зосимовна вскрикнули: голова его была окровавлена.

– Там был какой-то мужчина… – пробормотал он. – Ее увез какой-то мужчина!

И с этими словами он рухнул на пол без чувств.

Зосимовна кинулась к нему. Федотка воспользовался минутою, подобрал полы своей хламиды – и вылетел вон.

– Люди! Сюда! – закричала Зосимовна. – Отнесите Георгия Антоновича в его комнаты и перевяжите!

– Ради бога, да что случилось?! – воскликнула Александра, слишком испуганная, чтобы думать о чем-то другом.

Она была уверена, что Зосимовна не удостоит ее ответа, однако та повернулась, глянула уничтожающе:

– Липушка вместе со всеми выбежала в сад, когда началась суматоха, когда привидение ловить начали. Господин Ский был с нею. Они стояли около господской беседки. Но тут на них кто-то набросился, Георгия Антоновича ударили по голове, а Липушку утащили неведомо куда! И кто это мог сделать, кроме тебя?

– Но я ведь не мужчина! – огрызнулась Александра. – Я тут ни при чем! Я не выходила в сад!

– Ну да, ты хотела забраться в барский кабинет! – прошипела Зосимовна. – Вон свеча твоя под дверью. Этот подсвечник отсюда, из этой комнаты. Уж не ты ли ключ у меня украла? Ты залезла в кабинет, а какой-то твой сообщник похитил в это время Липушку! Но больше ты отсюда не выйдешь! – Она втолкнула Александру в комнату. – Завтра поутру исправника привезем – пусть он разберется с тобой!

Дверь захлопнулась, упал наружный засов. Александра осталась одна, окруженная темнотой и охваченная темным ужасом…

Глава 17

Ночные приключения

Александра прислонилась к стенке, однако ноги ее не держали. Сползла на пол и села, схватившись за голову и пытаясь понять, что произошло.

Липушку похитили… Кто?! Какой-то мужчина, сказал Ский. Разбойник? Откуда в округе взялись разбойники? А Зосимовна уверена, что тут замешана Александра. Но зачем Александре… Незачем. Вообще кому и зачем нужно похищать Липушку? Тут какая-то интрига заплетена, но какая?! Кто ее заплел? Зосимовна? Не она ли измыслила интригу, жертвой которой стали Липушка и Жорж?

Значит, Зосимовна тут ни при чем. Она не причинила бы зла Жоржу, ведь ради него приложила столько хлопот, затеяла такую ужасную интригу! Да и Липушке она зла не причинила бы, ведь Зосимовна вырастила ее, закрыла глаза ее матери и отцу… Но кто? Кто тот страшный человек, который воспользовался удобным случаем и покусился на Липушку – такую добрую, милую, безобидную?!

У Александры слезы навернулись от жалости к ней. Перед глазами плыли картины… Вот Липушка встретила ее, и какой же радостью сияли ее глаза при этой встрече! Вот называет сестрой, искренне, от всего сердца. Вот глаза сияют надеждой на счастье, когда она смотрит на карты. Вот она плачет по пропавшей Александре, отпихивая Пуховика, лежащего на подушке, вот хохочет, когда кот гоняет платочек, пропитанный деревянным маслом, на запах которого он бежал, как пес, учуявший след…

Пес, учуявший след…

Александра замерла от внезапной догадки. Она поняла, что надо сделать, как отыскать Липушку!

Но только сначала нужно найти… где же это? Ах вот, вот кружевная косыночка, которую Липушка повязала Александре на шею.

Только бы никто не караулил под окном! С Зосимовны ведь станется и стражу поставить!

Обошлось. Видимо, в ярости Зосимовна соображала хуже, чем обычно. А может быть, считала Александру настолько уничтоженной, что ничего не ожидала от нее, никакого поступка.

Ну и зря!

В саду кое-где слышались еще испуганные, возбужденные голоса дворни, которая никак не могла успокоиться, однако Александре удалось незамеченной выскользнуть в окно. Она с невеселой усмешкой подумала, что этот способ покидать дом становится ей привычным.

А может быть, больше туда не возвращаться? Ведь если ей не удастся найти Липушку, а Зосимовна и впрямь что-то знает… знает про Нижний, про Александру Хорошилову… тот пожар, соседи… Савка оказался бестолков, а если Зосимовна поедет сама, сама побывает на Малой Ямской, а еще хуже, науськает полицию?!

Не лучше ли исчезнуть так же внезапно, как она здесь появилась?

Но ей некуда исчезать, вот разве что в Тешу кинуться. Потому что здесь единственный человек, который ей дорог. Пусть он увлечен другой, но эта другая – Липушка, которая сейчас в опасности. Что, если она тоже думает, что именно «эта побродяжка», называвшаяся ее сестрой, навлекла на нее несчастья?

Нет. Нужно сделать все, чтобы разыскать Липушку, чтобы выручить ее из беды. А потом… а потом предоставить события их естественному ходу. Нет, все же нужно открыть Липушке глаза на то, кто такой Ский. Пусть снова взглянет на Полунина, пусть оценит, что за прекрасный человек мечтает о ее любви. Ведь, если все пойдет хорошо, именно он поможет Александре разыскать Липушку, явится в образе спасителя, благородного героя – и эта глупенькая девочка поймет, что такими людьми, как Полунин, разбрасываться нельзя!

Александра взялась за сердце и некоторое время постояла так. Осознание того, что она сама лишает себя возможности быть счастливой, было мучительно.

«А ведь если Липушка исчезнет вовеки, у тебя есть надежда сделаться единовластной хозяйкой Протасовки, – прошелестел в ушах тихий, коварный голос. – Зачем тебе разрушать свое счастье? Вспомни, что написано в завещании Протасова! Тебе надо только держаться, быть сильной, решительной, тебе надо бороться за свое имя! Никто ничего не знает наверняка. И Зосимовна просто врет, просто запугивает тебя! Да и кто такая Зосимовна?! Всего-навсего крепостная нянька! Кто поверит ее измышлениям насчет тебя? И к тому же ты всегда можешь потребовать ее молчания, пригрозив, что откроешь ту интригу, которую они замыслили со Ским! Подумай об этом. Ну куда ты идешь? Зачем? Останься… подожди… зачем тебе вмешиваться в судьбы других людей, заботься о себе, только о себе!»

– Кто ты? – пробормотала Александра. – Кто это говорит со мной?

Послышалось или отозвался эхом ехидный смешок?..

И тогда Александра догадалась, чей был это голос. Ее искушал враг рода человеческого, тот, кто плодит ложь и предательство, жестокость и беспощадность, покровитель всех клятвопреступников, негодяев, неблагодарных тварей и лгунов.

– Ну уж нет! – прошептала она, зная, что до этого существа, столь же всевидящего и всеслышащего, как сам господь, донесется и беззвучие. – Ну уж нет! Хотела я украсть счастье, да грешна, но коли бог мне указал путь к завещанию, значит, он меня простил, и не тебе, лукавый сатана, вернуть меня на стезю лжи и порока. Жива не буду, я Липушку от беды избавлю!

Вдали что-то зашелестело, словно змея просвистела в траве, уползая бессильно, и Александра поняла, что одержала победу над искушением.

Ну, теперь помогай, господи!

Она побежала к конюшне, моля бога еще об одной малости – чтобы там не столкнуться с Устином. Ее окатывало волнами ужаса при одной мысли о том, что предстояло сделать, но другого выхода не было.

Тихонько вошла, миновала несколько стойл. Никто не окликнул ее, Устина нет, господи, спасибо, теперь еще немножко помоги.

– Не ради себя прошу, – прошептала Александра дрожащими губами, – ради сестры!

А вот и Зорька. Александра приблизилась и попыталась оглядеться в стойле. В узкое окно конюшни под потолком вливался лунный свет, и худо-бедно можно было кое-что разглядеть. Когда лошадь седлали для той приснопамятной прогулки, Александра смотрела незрячими от страха глазами, но все же умудрилась какую-то малость увидеть и запомнить. Она ничего не сможет сделать с Зорькой, не сможет ею управлять, если на той не будет хотя бы недоуздка и поводьев. Вот они висят на вбитом в бревно гвозде. Вставить лошади в рот удила и думать нечего, у Александры не хватит сил принудить ее разжать зубы. А вот недоуздок нужно просто накинуть на морду и затянуть ремешки. Это совсем просто, если, конечно, Зорька не зауросит.

Зорька стояла смирно, а потом, когда недоуздок был надет, вдруг ласково прихватила губами Александру за плечо.

– Ты все понимаешь, – растрогавшись чуть не до слез, пробормотала девушка. – Ты понимаешь, что нам нужно выручить Липушку!

Нечего было и думать оседлать Зорьку. Где-то тут, в сундуке, спрятанные от мышей, лежали седла, но Александра не знала, как с ними обращаться, а главное, помнила, что израненная Зорькина спина еще не зажила, грубой кожей ее рассадишь еще сильней, кобыла сбросит всадника. Придется обойтись без седла.

Александра подвела Зорьку к колоде и кое-как взгромоздилась ей на спину, подсунув под себя юбки. Похоже, это не слишком обеспокоило лошадь, не растравило ее раны. И когда Александра подобрала поводья и сжала бока Зорьки ногами, та послушно двинулась к выходу из конюшни.

Александра не верила своему счастью и только диву давалась, как удобно ездить по-мужски, даже сидя без седла. И все же она могла только порадоваться, что дорога в Полунино так коротка.

И вот впереди завиднелся фонарь, висевший у ворот усадьбы.

Раздался собачий лай, Александра улыбнулась: где-то там лает сейчас и Руж, на которого вся ее надежда!

Выскочил сторож с фонарем и рогатиной, да и остолбенел, увидев барышню, сидящую на неоседланной лошади. То начал кланяться, то всматривался подозрительно… Кое-как втолковала Александра, что ей немедленно нужно видеть барина, кое-как сторож заставил себя перестать на нее глазеть, прикрыть разинутый изумленно рот и пойти к господскому дому. Прошло несколько минут, которые казались Александре невероятно долгими. Она хотела спешиться, но побоялась спрыгнуть наземь, а никакой подходящей колоды тут не было. Зорька низко наклоняла голову, недоуздок не мешал ей щипать траву, и в такие минуты Александра сжимала ее бока как можно сильней, чтоб не съехать по скользкой гриве вперед.

Раздались торопливые шаги, и появился Полунин, в одной рубашке и брюках, в сапогах, с фонарем в руке. Завидев Александру, он поставил фонарь, бросился к ней и стащил с лошади так стремительно, что она не успела испугаться. Полунин прижал ее к себе, она услышала, как стучит его сердце…

– Сашенька… – пробормотал Полунин, – что случилось?

Александра обхватила его руками за шею, но тотчас спохватилась и отстранилась. Руки ее упали.

– С Липушкой беда, Николай Николаевич! – выпалила она, и Полунин, осторожно опустив ее на землю, разжал объятия:

– Что стряслось?!

С пятого на десятое Александра рассказала о ночном происшествии, умолчав, разумеется, о своем путешествии в протасовский кабинет. Поведала и о том, что, по ее мнению, нужно как можно скорей сделать.

– Зосимовна обвиняет вас в похищении Липушки? – изумился Полунин. – Но почему? Как она смеет?

– Она меня терпеть не может и сейчас в истинном отчаянии, – сказала Александра, решив не вдаваться в подробности. – Но нам нужно спешить.

– Да, – проговорил Полунин и уставился на Зорьку так изумленно, словно только сейчас ее увидал: – Вы приехали верхом?! Как вы решились?

– Сама не знаю, – смущенно призналась Александра, – видимо, от страха за сестру на все решишься.

– За сестру?! – еще больше изумился Полунин, но Александра молитвенно сложила руки:

– Все расскажу вам потом, а пока что нечего время терять.

– Вы правы, – ответил Полунин, – так поспешим же!

И Александра смогла увидеть, что такое в понимании Полунина «поспешить». Все дальнейшее совершалось не просто быстро, но стремглав, моментально, воистину в доли секунды. Тотчас привели бело-серого полунинского коня, а в придачу – рыжую кобылку, чуть похожую на Зорьку.

– Рискнете? – спросил Полунин. – Вот только дамского седла у меня нет.

– Оседлайте по-мужски, – попросила Александра, – в дамское я больше ни за что не сяду.

– Не зарекайтесь, – сказал Полунин с улыбкой, как уже говорил прежде. – Думаю, что, коли не нашлось бы у меня мужского, вы бы спасать Липушку и в дамском седле ринулись!

Александра опустила глаза… Его взгляда, восхищенного, нежного взгляда она просто не могла выдержать! Как хотелось поверить в то, что выражал этот взгляд… но сейчас нужно было думать только о Липушке.

Полунин вздохнул разочарованно и тоже отвел от нее глаза. Свистнул – и тут же явился, с быстротой, свойственной сказочным насельникам, Руж. Запрыгал вокруг Александры с таким восторгом, что она не могла не засмеяться.

«Как хорошо, что Руж не умеет говорить и не расскажет Николаю о том, что видел в бане!» – подумала она.

Полунин помог Александре забраться в седло.

– Вашу лошадь зовут Ласка, – сказал он.

Движения его были осторожны и почтительны, и Александре стало грустно. Все она придумала. Все ей чудится! Да и не надо думать об этом, только забота о Липушке должна сейчас владеть ее помыслами!

Полунин вскочил верхом и свистнул особым образом. Руж высоко подпрыгнул, всадник поймал его и уложил поперек седла. Александра так и ахнула.

– Так мы быстрей поскачем, а пес не запалится прежде времени, – пояснил Николай. – Ну, вперед!

Он сразу послал коня вскачь, и Александра, в очередной, который уже раз за этот день воззвав к богу и его милосердию, ринулась вслед.

Ласка оказалась очень послушна, она шла более мягкой рысью, чем Зорька, и вскоре Александра совершенно перестала бояться.

Вскоре они подъехали к ограде протасовского сада.

– Нужно добраться до павильона, – сказала Александра. – Ее увезли оттуда.

Полунин спустил наземь Ружа, спрыгнул с коня, снял с седла Александру и на миг прижал ее к себе.

«Я люблю вас!» – чуть не вскрикнула девушка, но усилием воли заставила себя вспомнить о Липушке. Не время для объяснений, тем паче что начать их должен все-таки мужчина, а Полунин молчит…

Перебрались через ограду, привязав к ней лошадей, и пошли к беседке. Руж, чудилось, понимал, что нужно сторожиться: он не лаял, на Александру не кидался, не метался из стороны в сторону – бежал рядом с хозяином степенно, словно равноправный помощник в этом опасном предприятии.

«Воистину, он и впрямь был в минувшем воплощении своем человеком», – ласково подумала Александра.

А вот и павильон.

– Где-то здесь, – сказала Александра, снимая с шеи косынку Липушки. – Найдет ли Руж след?

– Ее, конечно, увезли на лошади, – сказал Полунин. – Но если есть хотя бы намек на запах, Руж его учует и след возьмет. Это лучший из лучших ищеек, каких я знал!

Правда, сначала Руж едва не разочаровал их обоих. Понюхав Липушкину косыночку, он кинулся к Александре и уткнулся в ее руки.

– Нет, – сказала она нетерпеливо, поднимая его голову и глядя в обращенные к ней преданные карие глаза, в которых отражался лунный свет, – это не меня нужно искать, а Липушку. Я носила ее косынку недолго, не обращай на мой запах внимания! Слышишь?

Почудилось или Руж в самом деле кивнул?! Да нет, быть такого не могло, это играл лунный свет…

Александра снова дала Ружу косынку. Некоторое время он нюхал, а потом вдруг метнулся к ограде. Александра и Полунин едва поспевали за ним. Александра даже не помнила, как они перебрались через ограду, как Полунин помог ей сесть в седло, как вскочил сам… и началась скачка!

Полунин предусмотрительно надел на Ружа ошейник и застегнул предлинный поводок, не то они, конечно, потеряли бы пса в темном лесу. Сначала он метнулся на дорогу, ведущую по направлению к Полунину, потом повернул на лесную тропу. Ехали верст пять, как показалось Александре. Наконец впереди открылось широкое поле. Мчались прямо по взошедшим и уже приподнявшимся посадкам.

«Чья же это земля? – подумала Александра. – Протасовых? Или какого-то еще соседа? Кто их соседи с этой стороны, кроме Полунина? Но странно, что Руж вывел нас на поле, на открытое место. Похищенных скрывают в лесу… а впрочем, так поступают только разбойники из романов, откуда мне знать, на что они горазды на самом деле?»

Лесок пересек им дорогу, а потом впереди показалась ограда. Перескочили через нее так стремительно, что Александра не успела испугаться этого взлета, как Ласка снова опустилась на землю и пошла своей мягкой, удобной рысью. Сердце у Александры забилось сильней – они оказались теперь не в лесу, а в саду, роскошном, пышном, ухоженном. Впереди показался освещенный луной берег пруда, а на нем – изящный павильон.

– Что такое? – изумилась Александра. – Руж заблудился! Он привел нас обратно в Протасовку!

– Нет, – повернулся к ней Полунин. – Это второй павильон, построенный Феклистом. Это мой сад. Но я ничего не понимаю…

Руж вскочил на крыльцо павильона и торжествующе залаял.

Полунин спешился и рванул дверь, позабыв про Александру. Перекинув ногу через шею лошади, она кое-как спрыгнула и бросилась за ним.

И застыла на пороге… Лунные лучи проникали сквозь просторные окна, и Александра увидела изящную скамью, на которой лежала связанная по рукам и ногам Липушка. Глаза ее были закрыты.

Глава 18

Кто виноват?

Александра бросилась вперед, затормошила Липушку. Но та не открывала глаз, не отзывалась. Дыхание ее было покойным, а по губам порой пробегала улыбка. Несомненно, она спала и видела при этом очень приятные сны.

– Мне кажется, ее чем-то опоили, – растерянно сказала Александра, возвращаясь к Полунину, который так и стоял на пороге. – Она не просыпается. Не позвать ли Феклушу, вашу знахарку?

Он не двинулся с места, выражение лица его было самое странное… И тут вдруг Александру словно пронзило!

– Боже мой, – пробормотала она, – но ведь это ваш павильон! Ваш! Неужели… неужели это все сделали вы?!

– Что я сделал? – пробормотал Полунин растерянно. – Вы о чем?

И эта его нерешительность, его явное замешательство вывели Александру из себя!

– Значит, это вы… – проговорила она онемевшими губами. – Все это устроили вы! Ну конечно! Как я сразу не поняла! Кто, кроме вас, мог?! Вы ревновали Липушку к Скому и решили разом вернуть то, что считали потерянным. Вы похитили ее и привезли сюда. Теперь она ваша, хочет или не хочет того. Теперь, после того, как она провела ночь в вашем доме, можно сказать, что с вами, ей придется выйти за вас замуж, чтобы спасти свое честное имя от пересудов. На это вы и рассчитывали. Верно?

– Ну, – с удивлением ответил Полунин, – все-таки надо быть точными. Ночь Липушка провела не в моем доме, а в моем саду. Это вам кто угодно подтвердит, та же Феклуша, – в смысле, что в доме Липушки не было. Я же до полуночи просидел, не выходя, в своем кабинете, где занимался разными бумагами, связанными с делами имения. Потом поспал часок-другой, пока меня не разбудили по вашей просьбе, это тоже моя дворня, и прежде всего камердинер мой, засвидетельствует… А всю оставшуюся часть ночи я провел, прошу меня извинить, с вами! Провел в этой скачке по полям, лесам и садам! И я совершенно не представляю, как Липушка могла оказаться здесь, в этом павильоне, и кто ее сюда привез.

– Не представляете? – спросила Александра. – И я не представляю, чтобы кто-то посторонний мог привезти ее сюда. Не представляю, что какой-то неведомый злоумышленник не спрятал ее в лесу, в какой-нибудь потайной избенке, на дальней заимке, не увез ее подальше, в неизвестном направлении, а привез в ваш сад, где на нее случайно мог наткнуться любой. Любой! А это значит…

– Что же это значит? – проговорил Полунин, и Александре почудилось, будто ее лица коснулось что-то ледяное.

– Это значит, – всхлипнула Александра, – что вы, может быть, сами и не осуществили похищение, но в нем замешаны ваши люди. Вы дали им задание, которое было исполнено…

– Странно, – тем же ледяным голосом, который просто обжигал Александру до боли, сказал Полунин, – что вы делаете только один вывод из того, что видите. А почему не предположить, что Липушку и в самом деле похитил некто неизвестный, а сюда привез для того, чтобы создать видимость, будто она похищена мною?

– А зачем какому-то неизвестному создавать такое впечатление? – горестно спросила Александра. – Кто, кроме вас, хочет, чтобы Липушка стала вашей женой?

– Да что это вы берете на себя смелость приписывать мне желания, которых я, может статься, и не испытываю?! – возмущенно воскликнул Полунин. – У меня и в мыслях нет жениться на Липушке с тех самых пор, как…

Он осекся.

– О, я понимаю, – с тоской проговорила Александра. – С тех самых пор, как в Протасовке появился Жорж Ский, в котором вы углядели опасного соперника? И вот сегодня вы или ваши люди ударили его по голове, похитили Липушку… Может быть, вы надеялись, что он будет убит? А Жорж всего лишь ранен.

– Скажите, Александра Даниловна, – холодно произнес Полунин, – как по-вашему, похож я на сумасшедшего?

– Конечно, нет, – презрительно усмехнулась она. – Все это затеяно, придумано и осуществлено человеком с трезвым, здравым, расчетливым рассудком.

– Да? – с издевкой воскликнул Полунин. – А по-моему, если это устроил я, мне самое место в долгаузе![12]

Ведь получается, у меня в голове вовсе нет никакого рассудочного понятия. Я похищаю девушку, которую, по вашему предположению, люблю и которая мне отказала, чтобы насильственно жениться на ней, но везу ее почему-то не прямиком в церковь, где нас ждал бы подкупленный священник, чтобы тайно венчать меня с нею, а запираю в беседке в своем саду – и тотчас оставляю одну. Уезжаю, вместо того чтобы осуществить над ней права похитителя.

– А может быть, вы просто не успели сговориться со священником? – запальчиво проговорила Александра, пропустив мимо ушей эти ужасные «права похитителя», от которых у нее сердце зашлось в ревнивой судороге.

– Отлично, – согласился Полунин. – Предположим, не успел. Почему в таком случае я не привез Липушку к себе в дом, где она находилась бы под надежной охраной моих слуг, а сунул в какую-то беседку, откуда при желании очень просто удрать или где ее вполне мог обнаружить случайный человек вроде вас?

– А вы ее сначала опоили какой-то сонной дурью, вот она не может убежать. И не так-то просто ее обнаружить кому-то другому! – возразила Александра. – На самом деле ведь не я одна ее нашла, нас с вами привел сюда Руж!

– А кто такой Руж? – небрежно спросил Полунин.

– Что вы издеваетесь? – воскликнула Александра. – Будто сами не знаете, кто такой Руж. Ваша собака!

– Я и впрямь знаю, кто такой Руж, – согласился Полунин. – Мне просто хотелось, чтобы вы подтвердили то, что я знаю. Это моя собака. Вот именно – моя. И все свойства и качества Ружа мне прекрасно известны. Так объясните, ради бога, зачем я, похитив Липушку и спрятав ее, создаю видимость бурной деятельности и посылаю искать ее моего лучшего охотничьего пса, если знаю его уникальный нюх и прекрасно понимаю, что он все, что ищет, непременно найдет? И мое преступление, таким образом, выйдет наружу, – добавил он насмешливо.

– Это вы нарочно, желая заморочить мне голову, – зло проговорила Александра. – Это ведь я настояла, чтобы позвали Ружа, я знала, что это ваша лучшая ищейка.

– А я точно знал, что он найдет кого угодно, в том числе и спрятанную Липушку, – усмехнулся Полунин. – Опять я получился идиот! А скажите, зачем я вообще согласился искать ее? Почему не сказал, что хочу спать, что мне вообще нет до нее дела?!

– Чтобы отвести от себя мои подозрения! – выпалила Александра.

– А что мне вообще до ваших подозрений? – холодно произнес Полунин. – Еще вы изволили сказать, что я голову вам мечтал заморочить. Но зачем, скажите на милость? Что мне до вас и до вашей головы? Кто вы мне – невеста, жена, возлюбленная, чтобы вашим мнением дорожил? Или вы государев сыщик, коего я должен опасаться, будучи преступником? Нет, вы просто соседка, которая ворвалась в мой дом среди ночи. Не проще ли было отправить вас досыпать, а утром отвезти Липушку к какому-нибудь сговорчивому деревенскому священнику, заплатить ему пощедрей, чтоб не артачился, и уже к полудню представить ее своей женой? Поймите, Александра Даниловна, морочить кому-то голову имело смысл лишь тогда, когда б я намеревался бежать с Липушкой в какие-нибудь иные земли. А я не намеревался, не намереваюсь и теперь. Зачем бы мне делать тайну из того, чему и так надлежало открыться, если бы я женился на Липушке?! Это для начала. Далее. Какой мне смысл бить по голове этого ворона в павлиньих перьях, этого Жоржа Ского?

– Чтобы избавиться от соперника, само собой, – снисходительно объяснила Александра.

– Да разве он мне соперник? – усмехнулся пренебрежительно Полунин. – Даже если бы я умирал от ревности, мне нужно было только чуть подождать. Очень скоро Липушка сама разглядела бы, какова его цена. Щелкопер! Охотник за приданым! Ничтожество! И тогда она сама вспомнила бы о наших былых чувствах, мне не понадобилось бы идти на преступление, пачкать руки в крови и делать это ничтожество романтическим героем в глазах Липушки.

Александра, ревнивый, тяжелый туман из головы которой начал постепенно улетучиваться, подумала, что он прав. Даже если бы Липушка оказалась настолько глупа, что обручилась бы со Ским, все равно его подлинное лицо стало бы известно во время оглашения и тем паче – венчания. Ведь на свадьбу собрались бы все окрестные помещики, масса досужего народу, который обожает совать нос в чужие дела. Кто-нибудь явился бы из Владимира. Ского наверняка изобличили бы да так ославили, что Липушка в самом деле отвернулась бы от него и кинулась в объятия Полунина. Неужели Зосимовна этого не понимает? А сам Жорж?

Или Жорж и Зосимовна, которая поддерживала каждый его шаг, надеялись подвигнуть Липушку на тайное венчание? Если бы Липушка согласилась бежать со Ским или оказалась бы в таких обстоятельствах, что вынуждена выйти за него, чтобы прикрыть грех, или если бы стала обязана ему спасением жизни, – ей было бы все равно, что скажут соседи! Для нее было бы главным счастье с любимым человеком!

Все равно как для Александры…

Она посмотрела на Полунина, и ужас закрался в ее сердце при мысли о том, какие жестокие обвинения она бросала ему в лицо только что. Да что ж это она словно обезумела? Да разве он способен на подлость и предательство?! Довольно поглядеть в его глаза, чтобы понять эту чистую душу…

Так что ж она не поглядела?! Что ж дала волю змеиному жалу, языку своему, которым, конечно, властвовал сейчас всеобщий искуситель, разрушитель и враг?!

– Тише! – вдруг насторожился Полунин. – Я слышу топот копыт. Сюда кто-то скачет. Еще далеко, но вот-вот будет здесь!

Он схватил Александру за руку и потащил под прикрытие раскидистых кустов. Однако залезть в них, не рискуя пораниться и в клочья порвать одежду, было невозможно, а потому Полунин упал наземь и вполз под кусты. Александре ничего не оставалось, как последовать за ним. Немедленно рядом оказался Руж и принялся возиться, устраиваясь поудобнее, чтобы лизнуть Александру в лицо.

– Терпите, – мрачно посоветовал Полунин, – для него ничего не изменилось, он по-прежнему любит вас, не зная, что вы зачислили его в пособники разбойника.

Александра почувствовала, что у нее к глазам подкатывают слезы. Ну почему, почему она не послушала того искусительного голоса, который советовал ей никуда не соваться, остаться в Протасовке? Враг рода человеческого оказался прав в своих советах! Все обошлось бы как-нибудь и без нее. Теперь Александра и сама понимала, что не все так просто с этим похищением, как казалось на первый взгляд, но почему это понимание не пришло раньше, до того, как она наговорила Полунину столько ужасных, оскорбительных слов?!

«Для него ничего не изменилось, он по-прежнему любит вас», – горько сказал Полунин. А для него самого?! Та нежность, которую читала Александра в его глазах, – ее больше не прочесть? Не прочесть никогда?!

Александра лежала почти плашмя и не могла вытереть слезы. Они стекали по щекам и капали в траву. Она начала задыхаться и теперь больше всего боялась всхлипнуть и выдать себя.

Кто она такая, чтобы осуждать Полунина? Если он даже похитил Липушку, то сделал то ради своей любви к ней. А она-то, она… Александра Хорошилова… нет, она не Хорошилова и не Протасова, она – Александра… она делала все, что делала, только ради злой корысти! Ну, наследство Протасова она, возможно, и обретет, да обретет ли счастье? Ведь для нее нет на свете счастья без Николая!

– Нет, так не пойдет, – его шепот прервал ее горестные мысли. – Этот неизвестный может увидеть наших лошадей и испугаться, не войти в павильон. Руж, гони их на конюшню!

Великолепный пес, напоследок лизнув Александру в щеку, почуял вкус ее обильных слез, заглянул с беспокойством в лицо ей, потом хозяину, но не ослушался Полунина, а вылез наружу и кинулся к лошадям. Не издавая ни единого звука, он принялся покусывать их крупы и заставил побежать к пруду, расположенному так же, как пруд в Протасовке. Дорога мимо него вела к конюшням.

Занимался рассвет, и Александре было хорошо видно, как Руж гонит лошадей. Это было невероятно смешно и напомнило ей, как чудесный пес гнал прочь от нее назойливого Ского. Она не выдержала и хихикнула.

– Не пойму, – послышался безразличный голос Полунина, – вы плачете или смеетесь?

Она вся сжалась.

– Смеюсь, – выговорила насморочным голосом и не смогла сдержать всхлипывание.

– А ну, дайте-ка посмотреть, – властно велел Полунин и начал поворачивать Александру к себе. Она попыталась противиться, но он был сильней. Прижался к ней, повернул на спину, навис сверху, заглядывая в глаза.

– Ну что? – спросил неприязненно. – Чего вы рыдаете? Вам отвратительно лежать рядом со мной? Если хотите, можете выбраться отсюда и выдать меня тому, кто приближается. Вам ничего не грозит, защищаться я не стану. Ну что? Выпустить вас? Вы ж ненавидите меня, по глазам вижу!

– Я вас люблю, – прошептала Александра, поднимая руки и обнимая Полунина за шею. – Я люблю вас!

Он посмотрел ей в глаза, покачал головой и с тем же серьезным, почти сердитым выражением припал к ее губам.

Глава 19

Тайна старых карт и прочие тайны

Собачий лай заставил их отпрянуть друг от друга. Полунин быстро прижал ладонь к губам Александры, и она безотчетно поцеловала его руку так же пылко, как только что целовала губы.

– Понимаете ли вы, – спросил он по-прежнему без улыбки, вновь заглядывая ей в глаза, – что теперь, после того, что с нами было, вы просто не можете зваться порядочной женщиной до тех пор, пока я не женюсь на вас?

И растерянно повел бровями, увидев тот ужас, который мелькнул на ее лице.

– Ладно, – шепнул угрюмо. – Об этом после поговорим. Смотрите… вот они!

И быстрым движением перевернул Александру, чтобы она могла видеть то, что происходит около павильона.

А происходило вот что.

К нему подъехали двое всадников. Один из них, мужчина, сидевший на тонконогом вороном жеребце, чьи бока лоснились в лучах восходящего солнца, держал на длинном поводке белую собаку, которая шла как-то странно, тычась носом в землю, изредка поднимая голову и резко взлаивая.

– Этот всадник – Ский! – прошептала Александра, стискивая руку Полунина. – Как он нашел Липушку?

– Наверное, так же, как мы, – ответил тот тоже шепотом. – Дал собаке понюхать что-нибудь из вещей Липушки, вот она его и привела. А с ним Зосимовна, поглядите!

И правда, на широкоспинной, кряжистой кобыле, напоминавшей ожившую лавку, восседала растрепанная Зосимовна. Она осадила лошадь, тяжело сползла с нее наземь и кинулась в павильон. Спешился и Жорж, но входить внутрь не спешил.

Зосимовна появилась – мрачнее тучи. Что-то сказала – но так тихо, что до Александры и Полунина не долетело ни звука.

Оба они вопросительно переглянулись и покачали головами – не расслышали, мол.

Жорж решительно вошел в павильон.

– Что они сейчас будут делать? – шепнула Александра. – Увезут ее? Или народ созовут, чтобы все видели…

Она осеклась.

– Чтобы все видели злодея-похитителя, то есть меня? – усмехнулся Полунин. – Может быть… Может быть, так и получится. Еще и урядника или станового пристава привезут. Все зависит от того, что они хотят.

«Странно они себя ведут, – размышляла Александра, – почему-то шум не поднимают… говорят так тихо, словно боятся спугнуть кого-то или Липушку разбудить… А почему это она все спит да спит?»

На пороге павильона появился Ский, который нес на руках Липушку. Вышел и положил ее на траву.

Белая собака рассеянно бродила вокруг, волоча за собой поводок.

– Черт, если она нас заметит, унюхает, то поднимает такой лай… – пробормотал Полунин. – Погодите-ка… Да кто это? Что это за пес? Это же…

И в это время Александра разглядела рыжий ободок вокруг шеи, как раз под ошейником, и узнала собаку! И в единый миг ей стала ясна вся суть происходящего.

– Да ведь это Нахалка! – прошептала потрясенно.

Полунин покосился на нее не без изумления:

– Вы знаете о Нахалке?

Александра кивнула, едва сдерживая смех.

– Ах, мерзавцы! – проворчал Полунин. – Ну какие же они оба мерзавцы! Теперь мне все понятно. Ну, с меня довольно! Они забрались в мое имение, в мой сад, они творят тут невесть что, а я должен лежать под кустом, как беглый каторжник, который пережидает погоню?! Ну нет!

И он выкатился из-под куста с таким проворством, что склонившийся над Липушкой Ский перепуганно вскрикнул. На его голос из павильона выскочила Зосимовна.

Выскочила – да так и замерла при виде Полунина.

– Доброе утро, – хмуро сказал Полунин. – Раннее, но все же утро. Довольно света для того, чтобы я мог сказать, что мои глаза меня не обманывают, и все же я не могу поверить в то, что вижу. Что вы здесь делаете, э-э…

Он замялся, и Александра понимала, почему. Ни Зосимовну, ни Ского он не мог назвать господами и теперь в уме подбирал подходящее для них наименование.

Жорж настороженно зыркал на него глазами, явно не зная, что сказать. Разочарование, растерянность, написанные на его лице, были такими, что Александра чуть не засмеялась.

Ну еще бы! Они с Зосимовной поставили было спектакль, однако жизнь вмешалась в сюжет и все расставила по местам.

Но Зосимовна нашлась скорей. Она поняла, что игра проиграна по меньшей мере наполовину, и пыталась отыграть хотя бы то, что еще у нее оставалось.

– Барин Николай Николаевич! – возопила она, низко кланяясь. – Простите, сударь, что без спроса в ваш сад забрались, но в нашем доме содеялось злодеяние. Видите, кто это?

– Липушка, – совершенно хладнокровно сказал Полунин. – Липушка, которая почему-то спала в моем павильоне до тех пор, пока вы оба не приехали и не вынесли ее оттуда. Впрочем, хорошо, что вы приехали. Вы избавили меня от необходимости посылать в Протасовку людей с известием, что Липушка нашлась. Ведь у вас там ее ищут, я верно понимаю?

– Ищут, ищут! – закивала Зосимовна, и Александра, пусть волей-неволей, но не могла не восхититься ее самообладанием. – Думали мы, пропала наша барышня. А ведь нашлась, слава богу!

– Как же она сюда попала? – недоумевающе спросил Полунин. – И почему спит? Если просто забрела, заблудившись, да прилегла отдохнуть, уже проснулась бы. Что-то здесь неладно…

– Неладно, неладно! – воодушевленно вскричала Зосимовна, в то время как Жорж Ский по-прежнему стоял, будто воды в рот набрал. На Полунина он старался не смотреть, сам взглядов его избегал – ежился, а если все же поднимал глаза, то в них читался откровенный страх. – Не сама сюда забрела Липушка – завезли ее злые люди.

– Злые люди?! – с ужасом в голосе воскликнул Полунин. – Неужели разбойники? Откуда же они взялись в наших мирных краях?

– Они взялись в нашем доме! – вздохнула Зосимовна. – Видели небось девицу у нас, из Нижнего приехавшую? Александру Даниловну? Это она все учудила! Она Липушку каким-то сонным зельем усыпила, она ее и похитила…

– Александра Даниловна? – изумился Полунин. – Да как же она ее дотащила сюда? Вот так взяла на руки и пронесла три версты?! Мыслимо ли сие?!

Кажется, Ский наконец сообразил, что над ним издеваются. Он бросил на Полунина острый взгляд, потом уставился на Зосимовну, видимо, пытаясь ее остановить, но это было бессмысленно: лишь только речь заходила об Александре, протасовская домоправительница теряла чувство меры и закусывала удила.

– Да небось на лошадь взвалила и привезла, – сказала она азартно. – Она из дому исчезла, Зорьки в конюшне нет…

«Ах, черт! – подумала Александра. – Зорьки там и правда нет… Как это мы с Николаем про нее забыли?»

От этого сочетания слов – мы с Николаем – ее пробрала дрожь – самая сладостная, которая тут же сменилась дрожью ужаса, потому что Зосимовна продолжала:

– Ох, кабы вы знали, барин, какую змею наша Липушка пригрела на груди! Так ласково ее приветила, ну прямо как сестру, а та взяла да и…

– Похитила ее, понятно, – кивнул Полунин. – Похитила, взвалила на Зорьку и привезла зачем-то сюда. Интересно, зачем? Может быть, узнала, что между мной и Липушкой пробежала в последнее время черная кошка, что наши отношения расстроились? И решила устроить так, чтобы я не мог не жениться на Липушке? Вот ведь теперь что получается, если поглядеть обывательским взором? Вы ее в моем саду нашли, она спит. Я поблизости… Что должен сделать человек порядочный, как не жениться?

Александра похолодела от ужаса: «Что он говорит?! Зачем?! Что это значит?!»

Кажется, Зосимовна и Ский тоже были немало озадачены таким поворотом, потому что обменялись быстрыми недоумевающими взглядами, после чего побледневший Ский снова уставился в землю, а Зосимовна залепетала угодливо:

– Да что вы, барин Николай Николаевич, да как же… вам уж самим решать… да кто ж поверит, что такой благородный человек, как вы, могли воспользоваться… Да мы ни словцом не обмолвимся, где нашли Липушку!

– А кстати, – спросил Полунин, – как вы умудрились ее найти? Неужели наугад? Или вам сердце подсказало?

– Собака-с… – пробормотал Жорж с угодливой интонацией и склонился в полупоклоне. – Привела-с… Вот-с…

На лице Зосимовны выразилась нескрываемая досада, а Полунин снисходительно усмехнулся:

– Вы здесь человек новый, а между тем вся округа знает, что Нахалка давно потеряла нюх. Утка, видите ли, ее в свое время так клюнула, что она даже запаха пищи не чует. Так что она никак, никоим образом, не могла взять след и вывести вас на Липушку. Вот и получается, что вас привело сюда любящее сердце… вы же любите Липушку, вы же уговаривали ее выйти за вас замуж, не правда ли? А ты, Зосимовна, этого… кавалера поддерживала?

Ский и Зосимовна оба молчали. Потом Ский, видимо, стряхнул оцепенение, в которое повергли его слова Полунина, и резко повернулся к Зосимовне:

– Ах ты ж старая ведьма! Куда глядела?! Не могла сказать, что собака без чутья?

– А зачем тебе вообще собака сдалась, коли ты и так знал, куда ехать? – огрызнулась Зосимовна – да и замерла с приоткрытым ртом, поняв, что проговорилась.

– Ах вот оно что! – насмешливо протянул Полунин. – Оказывается, вы заранее знали, где искать пропажу? Собаку прихватили для антуражу, чтобы выставить себя этаким умелым и ловким следопытом. Уж не вы ли сами привезли сюда Липушку, заранее высмотрев это уединенное место? Я и в самом деле очень редко бываю в этой части сада, вам было сюда легко проникнуть незамеченным, тем паче – ночью. А потом вы появились в присутствии вашей пособницы Зосимовны, чтобы Липушка, очнувшись, узрела вас в образе благородного героя-спасителя… и упала бы в ваши объятия, как созрелый плод. К несчастью, вы или Зосимовна напоили ее слишком крепким сонным зельем. Видите, она все спит да спит и никак не может проснуться, чтобы принять участие в поставленном вами спектакле. Но чему больше всего я дивлюсь, так это тому, что ты, Зосимовна, вознамерилась отдать девушку, которую вырастила, хозяйку свою, какому-то дешевому франту. По этому Жоржу Скому за три версты видно, что он хлюст и человек нечестный! Отчего ж вы ему помогаете?

– Это кто здесь хлюст и человек нечестный? – прошипел Жорж, вздергивая голову и сделав шаг к Полунину. – Это я?! Да как ты смеешь?!

Он сунул руку в карман и выхватил нож:

– Да кто ты такой, чтоб я твои оскорбления слушал? Сейчас все увидят, что ты жалкий трус… сейчас ты наутек бросишься…

– Не смей! – пронзительно закричала Александра, клубком выкатываясь из-под куста и бросаясь наперерез Жоржу. Он взмахнул рукой с ножом, но ее было уже не остановить. Полунин кинулся вперед, пытаясь перехватить ее, но не успел бы и, возможно, Жорж ударил бы Александру, когда бы вдруг не вылетел откуда ни возьмись Руж и не впился клыками в руку с ножом.

Раздался визг… нож выпал и воткнулся в землю. Полунин схватил его и проворно спрятал, а потом с силой дернул к себе Александру прошептал побелевшими губами:

– Ты с ума сошла! Ты с ума сошла! Он же мог убить тебя!

– Он же мог убить тебя! – возразила она запальчиво.

Полунин покачал головой, улыбнулся и вздохнул:

– Да что же мне с тобой делать? Кажется, впрочем, я знаю что… но сначала я хочу разобраться с этой парочкой. – И он снова повернулся к Зосимовне, которая стояла, будто соляной столб: – Что ж ты творишь, Зосимовна, что ж ты себе в пособники разбойника с большой дороги выбрала?! Тубо, Руж! Оставь его!

Пес послушно отпустил Ского и прижался к ногам Александры.

– Да он ее племянник, – сказала Александра, гладя своего защитника и не обращая внимания на стоны Жоржа, который пытался обмотать прокушенную руку носовым платком. – Это сын ее сестры и того господина, который ее в свое время увез из Протасовки.

– Погоди! – изумленно воззрился на нее Полунин. – Я помню, что-то такое рассказывала Феклуша. Но как ты догадалась?!

– Можно сказать, он сам проговорился, – усмехнулась Александра. – То есть сначала я услышала, как Зосимовна бранит его, будто несмышленыша, и говорит, не был бы он одно лицо с батюшкой своим, она б ему не помогала. А ведь она когда-то Василия Львовского очень любила, чуть с собой из-за него не покончила. А потом Ский посулил мне, что, если я стану его любовницей, он даст нашим детям свою фамилию. Но тотчас спохватился: мол, она и так короткая, ее больше некуда сокращать. И я вспомнила… в доме мужа моей крестной частенько собирались люди, которые любили посплетничать о сильных мира сего. И они говорили, что господин Бецкой, вельможа екатерининских времен, был побочным сыном князя Трубецкого, который дал ему свою фамилию, но сократил ее. Ский – это сокращение от Львовский. В самом деле, короче уж некуда! И еще он сказал, что наши дети будут носить фамилию Георгиевы, а по отчеству зваться – Александровичи. Точно так же, как он сам Антонович – по имени своей матери, Антонины.

– Эх, когда барышня написала тебе, я то письмо втихомолку в камин бросила, а ей сказала, что отправила! – с горечью призналась Зосимовна. – Кто ж знал, что барин тоже тебя известил… на мою погибель! Откуда ты на нашу голову свалилась, ну чистая ведьма со своей пронырливостью да догадливостью!

– Не только ваш экипаж преградил мне путь на мосту, но и вы сами перешли мне дорогу в Протасовке! – тоскливо простонал и Ский. – Эх, коли не везет, так не везет во всем!

– Так вот что ты задумала, Зосимовна! – нахмурился Полунин, и насмешка пропала из его голоса. – Вот кому намерилась отдать Липушку и всю Протасовку! Да как ты осмелилась? Как набралась такой наглости?! И как решился ты, Ский, участвовать в преступном подлоге?! За это и в каторгу недолго!

– Помилуйте, барин! – залепетал Ский, все еще кривясь от боли. – Это тетка меня науськивала. Она подговаривала, уверяла: Липушка-де так проста, что ее любой вокруг пальца обвести сможет. А мне это имение на что?! Какой из меня помещик? Какой господин? Я карты до смерти люблю… метнуть талью-другую… поставить по-мелкому, а если есть, то и по-крупному… Я б ни в коем случае не решился Липушку обмануть, боже спаси! Я хотел только карты протасовские заговоренные найти… те самые, с каких пошло его богатство…

– Какие еще карты заговоренные?! – изумился Полунин. – Мы соседями были, наши отцы – друзьями, но я никогда ни о каких картах знать не знал. Наверное, даже Феклуша не знала…

– Это была семейная тайна, о которой знала только Зосимовна, а из посторонних – лишь один человек, которого звали Данила Хорошилов, – сказала Александра, опасаясь, что Полунин сейчас скажет: – «Ваш отец?» – а что она ответит?

Она знала, что разговора об ее отце избежать не удастся, но всячески тянула время до этой пугающей минуты, а потому торопливо начала рассказывать:

– Феклист, брат Феклуши, нарисовал своему барину необыкновенные карты. Таких не было ни у кого на всем свете – еще и потому, что они были заговорены на три выигрыша подряд. Эту историю рассказал мне Данила Хорошилов. Феклист был и художник, и колдун. Он многое знал, но он знал и своего господина. И сказал ему, что если тот сядет играть после трех выигрышей, то просадит все свое состояние. Протасов поверил, потому что знал, что его камердинер – очень непростой человек, знал его прошлое, знал, как уважал его отец. И вот он сел играть новыми картами… Первым выигрышем стали леса в северных землях губернии – богатые леса! Протасов завел там промысел, откуда исправно шел ему доход и помогал поддерживать Протасовку, которая сама по себе не была доходным имением. Вторым выигрышем стали деньги, на которые Протасов основал свои конные заводы во Владимирской губернии. А в третий раз он выиграл немалую сумму у одного человека по имени Петр Петрович Синельников. Обобрал его дочиста! Тот поставил на кон все: дом в Нижнем, капиталы свои, а потом и дочь. Была она красавица, и как только увидел Протасов эту девушку, так влюбился в нее и предложил отцу, что все ему вернет – если тот Марью за него отдаст. Синельников с радостью согласился, и Протасов женился на Марье Петровне. Однако в ту пору была у него любовь с одной вдовой, на которой он собирался жениться, а вместо этого спешно выдал ее за друга своего, Данилу Хорошилова, потому что вдова эта, Олимпиада Филипповна, была уже в тягости. И она родила дочь, которая всю жизнь считала своим отцом Данилу Федоровича, в то время как истинным ее отцом был Андрей Андреевич Протасов. Он исполнил слово, данное Феклисту, он больше не играл в карты, а потому богател и богател. Карты лежали в его столе, утратив всю свою чародейную мощь… и хотя кое-кто мечтал отыскать в старинных магических книгах рецепты «оживления» их волшебной силы, думаю, это никому не удалось бы, кроме Феклиста, их создателя. А Феклист уже умер… Ты искала старинные заговоры, Зосимовна? Но зачем они тебе были нужны? Неужто ты надеялась сама в них играть?! Но кто бы сел играть с тобой?!

– Да и правда что! – захохотал Жорж. – Я говорил, что хочу еще и карты. А она возьми и заладь: тебе имение, мне карты, я их за бешеные деньги продам и уеду! Выкуплю себе волю, заведу в городе дом и буду одна жить! Меня барин не упомянул в завещании, я теперь только на себя рассчитывать могу!

– Да, Протасов о тебе забыл, – кивнула Александра. – Но вспомнил о своей дочери… Порой он все же вспоминал о девочке, которая жила в доме Хорошилова. Он даже хотел повидаться с ней, но Данила Федорович не позволил ее душу растревожить. Однако, когда Протасов понял, что дни его сочтены, он написал Хорошилову и пообещал, что обе дочери его будут упомянуты в завещании. И слово свое он сдержал. Я это точно знаю, ибо читала его завещание.

– Так ты нашла его! – завопила Зосимовна, у которой больше не было сил сдерживаться. – Нашла! Где?!

– Нашла, – кивнула Александра. – Оно было спрятано за рамой картины Феклиста. Той самой, где изображено имение, стоящее на скатерти-самобранке.

– Боже мой, да я ведь сто раз видел эту чудесную картину! – воскликнул Полунин.

Зосимовна диким взором посмотрела на него, на Александру – и вдруг кинулась прочь.

– Куда это ты? – жалобно позвал Жорж, но она не отозвалась.

– А ведь она бежит добывать завещание барина, – задумчиво сказал Полунин.

– Не спеши, Зосимовна! – насмешливо крикнула Александра. – Завещания там уже нет. Я переложила его в другое место. Да и зачем оно тебе? Ты-то в нем не упомянута! И твоему племяннику ничего не достанется!

Зосимовна резко остановилась и повернулась. А потом снова приблизилась к Александре.

– Но и тебе тоже ничего не достанется, – просвистела она. – Ты тоже в том завещании не упомянута! Ты – самозванка, и больше никто! И сколько бы ты ни сочиняла историй, никто им не поверит!

– Как это? – пробормотал Жорж. – А разве не она у Хорошилова росла? Та самая… незаконная дочка?

Александра не удостоила ни его, ни Зосимовну ни единым взглядом. Она смотрела только на Полунина. Он могла сколько угодно лгать и притворяться до этой минуты кому угодно. Но только не ему, только не сейчас!

Он смотрел неподвижно, без улыбки, спокойно и сурово.

– Меня в самом деле зовут Александрой, я в самом деле росла в доме Данилы Хорошилова, но… но я не дочь Андрея Андреевича Протасова. Имя батюшки моего – Александр Славин.

Полунин изумленно вскинул брови, а Зосимовна злобно скривилась. Уж так ей хотелось самой сказать, что ей правда известна, но Александра не дала ей такой возможности! Значит, об этом было в письмах Хорошилова, которые Зосимовна, конечно, прочла!

– Семья наша жила в Городце, – продолжала Александра, чувствуя себя необычайно легко и свободно оттого, что ей наконец не нужно было притворяться, что ей нечего было стыдиться. – Отец был военный человек, дома его редко видели. Так и погиб на чужбине, а матушка от горя умерла. Данила Федорович был ее братом, дядей моим, он меня и пригрел у себя в доме. А потом говорил, что меня ему господь бог послал, трудно пришлось бы ему без меня. В самом деле, с Сашенькой было очень тяжело… она была красивая, одно лицо с Липушкой, обе они на батюшку походили как вылитые. Но Липушка рассудком здоровая была, а Сашенька… она блаженной уродилась, и никакие доктора не могли ее вылечить. Данила Федорович очень жалел господина Протасова, что у него такая дочь. Говорил, бывало, вот бы он порадовался, коли ты была бы его дочерью, а не Сашенька… Ее ни на минуту нельзя было оставить. Она очень любила все поджигать, все, что придется. Дважды мы с батюшкой – я Данилу Федоровича только так звала за его немыслимую доброту! – успевали огонь погасить. Мы даже спали с ним по очереди, чтобы Сашенька ничего не зажгла. Но в тот вечер… папенька иногда отпускал меня к моей крестной. У ее мужа была книжная лавка, она давала мне книги читать. Я там, бывало, просиживала часа по два-три. А в тот вечер она меня нечаянно заперла в лавке, да только утром спохватилась. Я вернулась – а от дома одни головешки обгорелые остались. Не знаю, что произошло… должно быть, Сашенька снова добралась до огня, а Данила Федорович то ли спал, то ли не успел ее остановить. Они оба погибли. Я осталась одна, осталась нищей. И тогда я подумала, что не будет, наверное, большого греха в том, если я назовусь Александрой Хорошиловой, а потом Протасовой. Нет, конечно, это был большой грех, вскоре я это поняла и одумалась, потому что… с тех самых пор… когда я увидела…

Она смотрела на Протасова и путалась в словах. Самое страшное признание было уже сделано, теперь оставалось только уйти – ну зачем она ему, несчастная, безродная бесприданница?! – однако она не могла сдвинуться с места.

– Я знаю, что ты не Александра Протасова, с того дня, как ты побывала в моем доме, – сказал он, улыбаясь. – С того же дня я знаю, что ты не Александра Хорошилова.

– Но каким образом? – заикнулась Александра и вдруг поняла: – Письма?!

– Да, Феклуша достала из твоего кармана письма Данилы Федоровича и отдала мне. В них он описывает подлинную Сашеньку Протасову-Хорошилову. Пишет, что у нее голубые глаза и золотые волосы. И упоминает о том, что она, бедняжка, блаженная… Правда, упоминает лишь вскользь – не хотел, видимо, огорчать Андрея Андреевича. Я не отдал тебе письма – мне было стыдно сознаться в том, что я их прочел, к тому же мне хотелось знать, зачем ты зовешься чужим именем.

– Ну вот, – пробормотала Александра, – теперь ты знаешь. И я… я знаю, что должна уйти, но ты… ты должен знать…

– Я одно знаю, и ты должна это знать, – усмехнулся Полунин, – что я тебя никуда не отпущу. Да мой отец не простит мне, если я не окажу гостеприимство дочери человека, который некогда спас ему жизнь! Имя Александра Славина всегда произносилось в нашем доме с превеликой почтительностью! Отец был очень огорчен, что он не смог приехать к нему на свадьбу.

– Об этом говорила мне Феклуша, – чуть слышно сказала Александра. – Я так хотела тогда признаться, что Славин мой отец! Но не решилась.

– А я-то жалел, что ничего не знал о судьбе Славина, о жизни его семьи. Еще год назад отец велел мне навестить его жену и дочь, позаботиться о них, а если надо – взять на свое попечение. Я побывал в Городце и узнал, что жена Славина давно умерла, а дочь увез какой-то человек неведомо куда. Я не нашел никаких следов… Поэтому сейчас я счастлив, как никогда в жизни! Я могу выполнить волю батюшки, он увидит тебя и будет счастлив, а главное, я нашел наконец женщину, которую полюбил. Александра Александровна, окажите мне честь, согласитесь стать моей женой!

– Как это… да нет же… – пробормотала она, не веря ушам. – Но я же… у меня ничего нет… я бесприданница… ты не должен…

– Моих денег на нас вполне хватит, – сказал Полунин решительно. – А до прочего… я должен на тебе жениться после того, как провел с тобой всю ночь. И даже если ты сейчас бросишься бежать от меня, я тебя настигну хоть на краю света, потому что так понимаю долг и честь.

– Долг и честь? – переспросила она, не понимая, что говорит.

– И любовь, – добавил Полунин, склоняясь к ее губам.

И тут раздался страшный вопль, раздирающий сердце, исполненный такого горя, что Александра и Полунин отпрянули друг от друга и обернулись, испуганные.

Они увидели, что Липушка по-прежнему лежит недвижимо, а Зосимовна ломает над ней руки и кричит страшно, нечеловечески:

– Умерла! Она умерла!

* * *

Вот так они и ходят рука об руку, две сестры-неразлучницы, Радость и Беда. Свадьбу Александры Славиной и Николая Полунина сыграли тихо и скромно, потому что их соседка по имению, Липушка Протасова, умерла, отравленная своей нянькой. Слишком сильное зелье заварила для нее в ту страшную ночь Зосимовна, стремясь добиться полной власти над барышней и ее имением! Няньку заковали в железы, приготовились судить, однако до суда она не дожила – умерла от горя и раскаяния. Жорж Ский успел удрать из-под ареста, но куда он канул и где окончил свои дни – неведомо.

Протасовка осталась бесхозной, однако пребывала в таком состоянии недолго. Приехали поверенные старого Протасова и вместе с поверенными молодого Полунина вскрыли завещание Андрея Протасова, которое указала им Александра. Накануне кончины Андрей Андреевич распорядился, чтобы, коли обе его дочери умрут незамужними и бездетными, все свое состояние перешло соседу по имению, Николаю Николаевичу Полунину, которого он любил как родного сына.

Ну что ж, молодожены приняли этот щедрый дар, однако немалое минуло время, прежде чем им удалось забыть о тех печальных событиях, которые были связаны с Протасовкой, и долго еще трагическая участь Липушки оставалась предметом для семейных легенд, пока не сменились поколения и не унесли в забвенье радости и беды давно минувших дней.

Примечания

1

Бареж (франц. от названия города Barè) – сорт легкой шелковой полупрозрачной ткани. В начале XIX века это был один из самых дорогих материалов, пока для его изготовления не стали использовать отходы прядения, соединяя шелковые, шерстяные или хлопчатобумажные нити.

2

Имеется в виду почтовая станция. На таких, устроенных на расстоянии около двухсот верст одна от другой, проезжающие отдыхали или меняли лошадей; сюда же доставлялась почта для окрестных жителей, которую забирали они сами, а иногда почта развозилась станционными служителями.

3

Прать (старин.) – полоскать, бить вальком. В старину это обычно делали в проточной воде, на речках, на мостках, нарочно для этого устроенных.

4

La savonnette (франц.) – душистое туалетное мыло небольшого размера.

5

Mille pardons (франц.) – тысяча извинений.

6

Деревянное масло (старин.), или елей (церковн.) – оливковое масло, которое испокон веков употреблялось для возжигания лампадок. Деревянным оно называется потому, что это масло, в отличие от растительного, получают из плодов, растущих на дереве, а не из семян и трав.

7

Задец – домашний туалет в старинных усадьбах и крестьянских избах.

8

Казенная (косая) сажень – около 216 см.

9

Grimoires (франц.) – колдовская книга.

10

Фуляр – легкая и мягкая шелковая ткань, использовалась именно для шейных и носовых платков.

11

Rouge (франц.) – красный.

12

Так в старину в России назывались сумасшедшие дома, от нем. toll – безумный, сумасшедший, нем. haus – дом.

Content

Елена Арсеньева
Загадка старого имения

Глава 1 Прибытие незнакомки

Глава 2 Прибытие незнакомца

Глава 3 Еще один персонаж

Глава 4 Подсматривать и подслушивать иногда бывает весьма полезно

Глава 5 О несомненной пользе ночных прогулок

Глава 6 Когда кота нет дома, мыши гуляют по столу

Глава 7 Таинственный кабинет

Глава 8 Вечернее гадание

Глава 9 Прогулка верхом

Глава 10 Полунино и его обитатели

Глава 11 Возвращение

Глава 12 Где же завещание?

Глава 13 О несомненном вреде утренних прогулок

Глава 14 Что знает Зосимовна?

Глава 15 Приключения в бане

Глава 16 Ночной разбой

Глава 17 Ночные приключения

Глава 18 Кто виноват?

Глава 19 Тайна старых карт и прочие тайны

Примечания