Елена Арсеньева

Роковая любовь немецкой принцессы

Красивой женщине много чего могу простить. Красивому мужчине – еще больше.

Екатерина II

«Вот так и пройдет моя жизнь… Вот в этом безнадежном ожидании счастья пройдет. А оно так и не явится ко мне. А кому нужно, чтобы я была счастлива? Кому вообще я нужна? Кому интересно, что я умнее всех, кто меня окружает? Как раз тем, кто меня окружает, это вовсе и не интересно. Они мне завидуют. Умна, да еще и красива… фу! Они будут счастливы, если я вдруг умру… от чахотки… А почему я вдруг умру от чахотки? Откуда она возьмется?! Не знаю… откуда-нибудь да возьмется… Ветром нанесет. Таким неудачницам вроде меня, красавицам, умницам, но бедным, ужасно бедным бесприданницам, вечно не везет! Чахотка прицепится. Или чума, или холера… Причем я уверена, что этих двух дур, моих сестричек, никакая хвороба не возьмет, а я, самая очаровательная из дочерей ландграфа Гессен-Дармштадтского, непременно сойду до времени в могилу. Как все же несправедливо распорядилась судьба, что я родилась столь поздно… Родись я раньше, тогда, конечно, никакая не Фредерика, старшая сестрица, а я, я, только я стала бы женой Фридриха-Вильгельма, наследника прусской короны, племянника самого Фридриха Великого! Да-да, король выбрал бы для него меня и только меня!

Конечно, он ужасный бабник, этот Фридрих-Вильгельм… с ним вечно учиняются какие-нибудь скандалы. Чтобы жениться на сестрице Фредерике, он развелся с первой женой, Элизой-Кристиной Брауншвейгской, а теперь вовсю бегает за какой-то графиней Фосс. Конечно, дядюшка больше не позволит ему разводиться, не то не видать ему престола, но ходят слухи, что он хочет сделать эту графиню своей морганатической супругой. И еще у него целая куча любовниц! Бедная Фредерика, иметь такого мужа… Нет, женщина сама виновата, если муж от нее гуляет, если таскается за юбками. Вот ведь папенька не гуляет от маменьки! Он ее боготворит, потому что она – умнейшая из женщин. Она умеет его держать под башмаком! Вот и я умела бы… О, я бы держала Фридриха-Вильгельма под таки-им башмаком, что он и вздохнуть не решался бы без моего изволения! А я… о, я бы жила, как хотела, в свое удовольствие. Я бы завела себе фаворита, как это делает русская императрица. Говорят, она меняет фаворитов, как перчатки. Ах, вот это женщина… Конечно, она уже замшелая старуха, конечно, фавориты нагло врут, когда говорят ей о любви, а вот меня… о, меня они любили бы, обожали бы, носили бы на руках! Я бы только и знала, что наставляла бы мужу рога, а он бы об этом даже не догадывался и благодарил бы меня за каждый ласковый взгляд, за каждую улыбку! Ах, какую бы я себе устроила жизнь, если бы мне повезло выйти за… ну ладно, не за Фридриха-Вильгельма, все же он уже обвенчан с Фредерикой, а… хоть за какого-нибудь принца или за герцога!.. Но придется ждать, пока не пристроят за кого-нибудь Амалию, она старше, ее первой надо выдавать замуж… Ой, как ужасно – ждать своей очереди! Конечно, Луизе ждать еще дольше, ведь она младше меня… да что мне до Луизы? Что мне до кого-то?! Меня заботит только моя судьба! Моя несчастливая судьба… Ах, как мне не везет в жизни! И даже если вдруг объявится какой-нибудь принц, то небось самый завалященький! Право, мне иногда хочется броситься в пропасть! Ну что это за жизнь, в которой не видно никакого просвета?!»

Так размышляла семнадцатилетняя Вильгельмина Гессен-Дармштадтская, которая ехала в карете вместе со своими двумя сестрами, возвращаясь от кузины. Та долго и тяжело болела, да вот с помощью святых небесных сил выздоровела, ну и матушка, Генриетта-Каролина, отправила трех дочек навестить родственницу. Девицы были счастливы… впрочем, не потому, что так уж сильно обожали кузину и сочувствовали ей, просто они ловили всякую возможность вырваться из дому и поглазеть на мир. О, конечно, маменька-ландграфиня, урожденная принцесса Цвейбрюкенская – образованнейшая из женщин своего времени, о, конечно, в замке гостят то великий Гете, то Гердер, то Виланд[1], а все-таки для юных девиц гораздо привлекательней не о высоких материях дискутировать, а просто поболтать о любви, о молодых кавалерах, о балах, о том, кто на ком женился и кто у кого родился. Поэтому они поехали к кузине с превеликим удовольствием и возвращались, щебеча и сплетничая. То есть щебетали и сплетничали Луиза и Амалия, ну а Вильгельмина, как всегда, предавалась мыслям о своей несчастливой судьбе. Она прекрасно понимала, что достойна лучшей участи, однако – и это она тоже понимала прекрасно! – надежды на изменение своей унылой судьбы у нее не больше, чем при этой спокойной, нетряской езде вывалиться из кареты…

Ой!

Карета внезапно осела на один бок, и Вильгельмина, которая сидела у самой дверцы, вылетела вон.

Несколько мгновений она лежала распластавшись, не в силах понять, жива она еще или уже насмерть убилась (совершенно как ее крестная мать, графиня Франциска Гессенская, которая точно так же выпала из кареты много лет назад и сломала себе шею), но вскоре до нее сквозь шум в ушах начали доноситься перепуганные голоса форейторов, и она поняла, что из колеса выпала чека, колесо отвалилось, карета накренилась – вот и все.

Ганс Шнитке, доверенный слуга ее матери, которому та поручила сопровождать дочерей, бросился к Вильгельмине, помог подняться. От беспокойства у него руки тряслись, а лицо, и без того изуродованное шрамом на щеке, было искажено гримасой ужаса.

– Проклятье! – бормотал он. – Я убью этого глупца кучера! Клянусь, что ее светлость ландграфиня выгонит его вон! Посидите вот здесь, милая барышня, я помогу поднять карету.

Вильгельмина огляделась. Два форейтора помогали выбраться из кареты перепуганным, хнычущим Амалии и Луизе.

– Вот глупые курицы! – сердито сказала Вильгельмина, у которой ужасно разболелась спина. – Чего вы кудахчете? С вами-то ничего не случилось. Это мне не повезло…

– Ничего, – послышался незнакомый гортанный голос, – совсем скоро тебе повезет, красавица, да так, что ты только изумишься! Хочешь, все расскажу?

Вильгельмина вытаращила глаза. Сестры тоже. Еще бы! Рядом с ними стояла невысокая и худая смуглая женщина с крючковатым носом, который делал ее похожей на диковинную птицу, с распущенными черными волосами, с кольцами в ушах, с монистами на груди, в браслетах на тонких загорелых руках, босая и в широких пестрых юбках. А на поясе у нее висела трубка.

С ума сойти… Неужели женщина может курить трубку?!

Ну, наверное, может, ведь это не просто женщина, а цыганка…

Цыганка! La Bohémienne, как говорят французы!

– Что? – спросила Вильгельмина с запинкой, выпрямляясь и даже забывая о боли в спине. – Что вы… что ты расскажешь?

– Вилли! – зашипела рядом Амалия. – Ты с ума сошла! Ты говоришь с богемьен!

– Не скупись, красавица! Позолоти ручку! – весело воскликнула цыганка. – А я тебе такого жениха нагадаю!

– Вилли! – всплеснула руками Амалия. – Она с тобой разговаривает! Эта ужасная богемьен!

Цыганка бросила пренебрежительный взгляд на Амалию и снова повернулась к Вильгельмине:

– Ну что ж, дашь руку? Хочешь знать, что с тобой будет? Хочешь знать, что тебя ждет?

Боже мой! Неужели… неужели ее в самом деле ждет что-то иное, чем та унылая участь, которую она себе вообразила, пока ехала в карете?!

Девушка протянула дрожащую руку, и сухие, тонкие пальцы с длинными ногтями так и вцепились в нее, словно птичьи когти. Вот только птичьи когти не бывают унизаны тяжелыми медными и оловянными перстнями… и птицы не говорят. А эта богемьен говорила. И что она говорила, что говорила, Боже мой!

– Будешь, будешь королевой. Нет, императрицей! Будешь императрицей, вот помяни мое слово! Тебя полюбит несравненный красавец, и ты полюбишь его, и у вас родится сын… Но бойся ревнивой королевы, бойся злой королевы, бойся старой королевы! – выкрикивала цыганка, сверкая черными очами и, такое впечатление, пьянея от каждого своего слова. – Ты уедешь в далекую страну, в далекую зимнюю страну!

– А ну, пошла прочь! – раздался крик с козел, и длинный кучерской кнут угрожающе щелкнул над головой цыганки. Та вздрогнула, отшатнулась.

– Извольте войти в карету, ваши высочества, – пригласил Ганс Шнитке. – Мы поправили колесо, можно ехать. А ты уходи, ну-у! – И по его знаку кучер снова замахнулся на цыганку.

Амалия и Луиза, подбирая юбки, так и ринулись в карету.

– Скорей едем! – наперебой трещали они. – Ты представляешь, что с нами сделает матушка, если узнает, что ты болтала с богемьен и она брала тебя за руку?!

Да, герцогиня очень строга по части приличий… Даже трудно представить количество наставлений, которые обрушатся на бедную голову Вильгельмины! В самом деле, пора уезжать. Девушка, поддерживаемая Гансом, ступила на подножку. Все равно цыганка врет. Но как интересно! Как обворожительно-интересно!

Вильгельмина оглянулась.

Богемьен смотрела на нее с усмешкой.

– Хочешь, еще скажу о том, что тебя ждет? – спросила она своим таинственным, гортанным голосом. – Но только позолоти мне ручку, иначе гаданье не сбудется.

– Да кому нужно твое гаданье! – пискнула из глубины кареты Амалия. – Ганс! Гони ее вон!

Ганс угрожающе стиснул кулаки, кучер снова занес кнут, но на сей раз цыганка и бровью не повела. Только засмеялась, глядя на Вильгельмину:

– Не хочешь знать, что будет дальше? Ну что ж…

И она, окинув Вильгельмину таким же пренебрежительным взглядом, каким раньше смотрела на Амалию, неторопливо пошла к шатрам, раскинутым чуть поодаль, на опушке леса. Там горел костер, там бегали чумазые полуголые дети, оттуда доносились веселые голоса…

Вильгельмина вошла в карету, плюхнулась на сиденье и откинулась на спинку. Карета тронулась.

Девушка взглянула на сестер. Конечно, они не пропустили ни единого слова из пророчества богемьен, однако, когда Вильгельмина обернулась, и Луиза и Амалия живо отодвинулись на противоположный конец сиденья и сделали самые скучающие лица. Впрочем, ядовитая зависть, которой были с малолетства переполнены все три принцессы Гессен-Дармштадтские, не позволила им сохранить спокойствие.

– Смотри-ка! С ума сойти! – тоненьким злым голоском пропела младшая, Луиза. – Она станет королевой! Нет, императрицей! Ее полюбит красавец! Какая чепуха! Зачем красавцам эта унылая уродина?

Вильгельмина только скривила презрительно губы. Вовсе она не уродина и уж тем паче не унылая. Она не визжит от восторга, когда выпадает возможность поездить верхом, или когда приходит приглашение на бал, или когда отец устраивает катания на лодках, – да, это истинная правда. Не визжит! Но не потому, что ей не нравится ездить верхом или танцевать. Ее бесит кудахтанье сестер, она не может видеть, как они всплескивают руками и закатывают от восторга свои бледные глазки. Она не хочет уподобляться им. Она хочет быть другой!

И разве это плохо? Окажись она такой же трусихой, как Амалия и Луиза, к ней не подошла бы цыганка и не напророчила бы чудес, из-за которых сестрички просто изнемогают от зависти!

Честное слово, они вот-вот расплачутся!

– Не горюйте, барышни, – усмехнулась Вильгельмина. – Как только я стану императрицей, я приглашу вас обеих погостить и немедленно найду вам самых красивых и богатых женихов в своих владениях.

Малышка Луиза, куда более добродушная, чем старшая сестра, радостно засверкала своими небольшими светло-голубыми глазками. Зато вредная Амалия сразу приняла высокомерный вид.

– Ох, какая добренькая! – противно засюсюкала она. – Да ты сначала стань этой самой императрицей! Веришь в какую-то глупую болтовню и нас с толку сбиваешь!

– Почему же это глупая болтовня? – вступилась Луиза. – Разве ты не знаешь, что цыганское гаданье всегда сбывается?

– Сбывается, если за него заплачено! – засмеялась Амалия. – А разве Вилли позолотила этой богемьен ручку? Нет! Значит, и гаданье не сбудется! Цыганка сама это сказала!

И сестры наперебой принялись потешаться над каждым словом цыганки и занимались этим всю дорогу.

Вильгельмине очень хотелось наброситься на сестер и, сорвав с них парики, хорошенько отодрать за жиденькие волосенки (у нее-то были роскошные волосы, которые жаль было неволить под париками и которым эти противные девчонки ужасно завидовали), но она предпочитала хранить высокомерное молчание, хотя и с трудом удерживала слезы.

Не заплатила! А чем ей было заплатить? Принцессам не давали денег! И теперь чудесное гадание не сбудется!

Но вот карета въехала в ворота замка.

– Посмотрите-ка! – воскликнула Амалия, сидевшая у окна, обращенного к дому. – Что это с матушкой?

Сестры высунулись тоже и сразу поняли: дома что-то произошло. Ландграфиня Генриетта-Каролина мерила быстрыми шагами террасу. Это матушка-то, проповедница сдержанности и образец безупречных манер!

Уж не случилось ли что-то ужасное? Не хватил ли батюшку удар?!

«Если бы его хватил удар, – подумала Вильгельмина, – к нам съехались бы сочувствующие родственники. Все повеселей стало бы…»

– Девочки, скорей! Скорей! – замахала руками Генриетта-Каролина, когда дочки одна за другой выскочили из кареты и бросились к крыльцу. – Немедленно умываться, переодеться, причесаться. Даю вам полчаса времени. У нас гость! У нас такой гость!..

– Ну, матушка, не его же величество дядюшка Фридрих II прибыл с неожиданным визитом! – насмешливо протянула Вильгельмина.

Она все еще была слишком зла, чтобы быть вежливой даже с матерью. Правда, тут же струсила – ну, сейчас ей зададут! – однако мать, к ее изумлению, словно бы и не заметила этой дерзости.

– Нет, это не король, – возбужденно ответила она. – Но это… это что-то невероятное! Такой визит!

Генриетта-Каролина не могла больше хранить тайну. Обхватила всех трех дочек за плечи, притянула к себе:

– Прибыл барон Ассебург!

Сестры разочарованно переглянулись. Имя им ничего не говорило.

– Ну и кто же это? – осведомилась Амалия снисходительно.

– Это русский посланник при германском сейме. Он подданный нашего короля, но был датским посланником при российском дворе, а теперь перешел на российскую службу. И его… направила к нам сама императрица Екатерина! Она велела… она велела барону повнимательнее присмотреться к вам, мои дорогие девочки!

– Зачем? – выдохнули «дорогие девочки» взволнованным хором.

– Затем, что… – продолжала Генриетта-Каролина, заикаясь от волнения. – Затем, что императрица Екатерина ищет невесту для своего сына! Сначала господин Ассебург побывал у принцессы Луизы Саксен-Готской, но она отказалась перейти в православие, а это непременное условие императрицы. Потом барон Ассебург побывал у Софии-Доротеи Вюртембергской, однако она еще сущий ребенок, ей всего лишь двенадцать. А императрице нужна взрослая, разумная девушка. Поэтому посланник ее величества Екатерины прибыл к нам. Он знал, что у нас три дочери на выданье. Я думаю, что одна из вас непременно, непременно подойдет для русского принца!

И тут Генриетта-Каролина остолбенела. Вместо того чтобы начать возмущаться, что их очередь настала лишь после знакомства Ассебурга с другими претендентками, вместо того чтобы начать яростно спорить, кто из трех красоток Гессен-Дармштадтских больше подойдет на роль невесты для русского принца, сестры молча переглянулись, а потом Амалия и Луиза вдруг побледнели и уставились на Вильгельмину с таким выражением, словно увидели призрак. Да и выражение лица Ганса Шнитке было примерно таким же.

– Значит, эта богемьен все-таки не наврала! – пробормотала Луиза. – Россия – далекая зимняя страна!

Амалия обиженно надула губы, а Вильгельмина скромно, таинственно улыбнулась.

Она вспомнила… она вдруг вспомнила всем известную историю. Еще когда могущественная русская императрица была просто десятилетней принцессой Фикхен[2], ее увидел некий священник Менгден, который славился как прорицатель. Взглянув на скромницу Фикхен, он сказал ее матери: «На лбу вашей дочери вижу короны, по крайней мере три!»

Каково совпадение, а? Каково совпадение!

* * *

– Хо-ро-ши девки!

Мужской голос прозвучал совсем тихо, однако что-то все же обеспокоило одну из девушек, которые плескались в тесной мыльне. Мыльня находилась между двумя комнатами, в которых жили попарно фрейлины, вход имела и из коридора, и из этих комнат и, несмотря на то что девушки принадлежали к свите императрицы, выглядела довольно скромно. Две-три лохани из самого простого фаянса, ванна жестяная, вода в медных ведрах, суровые полотенца из тщательно отбеленного льна… Впрочем, многим барышням, привычным к обычным деревенским и полудеревенским банькам с их деревянными лавками и вечно рассохшимися шайками, мыленка сия казалась бы, наверное, роскошной. Другое дело, что одному из двух мужчин, которые сейчас украдкой в эту мыльню заглядывали, пробравшись в пустующую комнату, приходилось видывать куда более роскошные помещения для омовения красавиц. Например, он мог вспомнить гарем богатого турка на одном из островов Греческого архипелага: среди розовых кустов – мраморные бассейны, вокруг золоченая и высеребренная посуда, тонкие шелка, в которые оборачивали после купанья роскошные тела наложниц… аромат восточных благовоний смешивался с назойливым запахом роз… А тут, в России, девушки мыли свои чудные русые волосы какими-то обмылками, с которыми обращались с великой бережливостью. Молодой человек – его звали Андре – уже готов был упрекнуть русскую императрицу в чисто немецкой скупости (с другой стороны, что с нее, немки по происхождению, возьмешь?), потом вспомнил, что фрейлинское жалованье очень даже немалое, и если девушки жалеют тратить на себя деньги, то это их личное дело. А впрочем, он здесь не для того, чтобы рассуждать, широко или скупо живут молоденькие фрейлины императрицы. Гораздо приятней просто смотреть на этих белотелых тугих красоток и ни о чем не думать… вернее, предаваться лишь тем мыслям, которые посещают всякого мужчину при взгляде на молодое нагое женское тело. Вот спутник его, Поль, – он в полном восторге и, судя по выражению его лица, с трудом удерживается, чтобы не ворваться в мыльню и не сцапать в объятия ту, что окажется менее проворной и не успеет убежать.

– Хороши девки! – горячо воскликнул Поль вновь, уже гораздо громче, и девушки, переглянувшись круглыми с перепугу глазами, завизжали и кинулись прочь из мыльни. Они поняли, что за ними подглядывают!

– Вот дуры, – усмехнулся он. – Бежать голыми по коридору, где полно гвардейцев, – ну что может быть глупей и ущербней для стыдливости девичьей? Лучше бы дали нам досмотреть.

– Не так, – поправил его Андре. – Лучше бы дали нам… – он сделал ударение на слове «дали» и многозначительно умолк.

– И впрямь лучше! – зашелся смехом его приятель. Некрасивое лицо его раскраснелось, а руки находились в таком возбуждении, что, казалось, он с превеликим трудом удерживается от того, чтобы не предаться греху Онана, воплотив таким образом в жизнь известную пословицу о том, что лучше синица в руках, чем журавль в небе.

– Ну что, Поль, нагляделся на девчонок? Готов теперь с бабами se montrer galant?[3] – спросил первый молодой человек.

– Андре, ты циник! – вспыхнул Поль. – Ты что, думаешь, я пялюсь на этих девочек только для того, чтобы возбудиться?!

– А почему бы и нет? – лениво улыбнулся Андре. – Алымушка, как ее называет твоя maman-императрица, в самом деле прелесть, ее полудетские миленькие формы кого угодно приведут в боевую готовность, даже старикашку вроде Бецкого. Ты слышал, Поль? Он намерен забрать ее из Смольного и то ли жениться на ней, то ли удочерить – кажется, он и сам еще хорошенько не знает.

– От любви даже ослы танцуют, – насмешливо сказал Поль.

Андре чуть приподнял брови. Поскольку он принадлежал к известной – о, очень известной! – в России фамилии Разумовских и поскольку и отец, и дядя его в разное время побывали фаворитами бывшей императрицы, Елизаветы Петровны (более того, дядя стал ее морганатическим супругом, а отец, по слухам, в свое время пользовался особенной благосклонностью императрицы нынешней, Екатерины Алексеевны), – Андре, вернее, Андрей Кириллович не мог не быть посвященным в самые интимные секреты и жизни двора, и жизни самых знатных персон, вплоть до императрицы. Он был наслышан и о том, что этого самого господина Бецкого, о коем Поль, вернее, Павел… вернее, великий князь Павел Петрович только что выразился столь непочтительно, некоторые всерьез считают отцом – ах, страшно даже сказать! – отцом самой Екатерины Алексеевны! Якобы ее довольно шаловливая матушка, Иоганна-Елизавета, встретилась с ним в Париже, где Бецкой, внебрачный сын князя Трубецкого, служил секретарем русского посла. И от этой тайной связи родилось еще одно внебрачное дитя… впрочем, официально признанное герцогом Ангальт-Цербстским… Таким образом, называя Бецкого ослом, Павел, сын Екатерины, возможно, оскорбляет собственного деда!

А впрочем, даже если Бецкой – отец Екатерины, то это еще не значит, что он дед Павла… Ведь ходили тайные, очень тайные слухи, доступные лишь особо доверенным лицам (очень может быть, что только Разумовским!), будто Павел – вовсе не сын Екатерины! Якобы давным-давно, когда Екатерина Алексеевна еще была великой княгиней, выяснилось, что ее законный супруг, великий князь Петр Федорович, не способен дать стране наследника, и пришлось воспользоваться, так сказать, услугами графа и камергера Сергея Салтыкова, с которым у Екатерины была давняя любовная связь, – с ведома, между прочим, государыни Елизаветы, которая отлично знала о неспособности своего племянника к продолжению рода и молилась о продолжении династии любой ценой, пусть даже ценой откровенного адюльтера. Однако… однако Екатерина родила мертвого ребенка! Императрица была тут же, в Летнем дворце, около покоев молодой родильницы. Узнав о несчастье, она приняла решение мгновенно. Отряд доверенных гвардейцев сей же час на рысях вышел в чухонскую деревню Котлы, что возле Ораниенбаума. В эту ночь там появился на свет мальчик, о чем известили императрицу. Новорожденный был незамедлительно отвезен в Петербург и передан из рук в руки Елизавете. Было приказано палить из пушек Петропавловской крепости и сообщить, что у великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны родился сын.

Все это произошло в течение нескольких ночных часов. И еще до наступления утра всех крестьян деревни Котлы до единого и даже пастора местной церкви под строгим конвоем вывезли в далекую землю Камчатку, а их избы снесли и запахали само место, где стояли эти самые Котлы.

Разумеется, события той ночи никогда и никем не обсуждались. Только однажды, несколько лет спустя, уже на смертном одре, в бреду, Елизавета шепнула огорченно:

– Ну что б ему было родиться хотя бы в русской деревне!

Екатерина и Алексей Разумовский бодрствовали у постели умирающей. Они одни это слышали… Потом Алексей Григорьевич обмолвился брату… Андре подслушал их разговор случайно. Вот так он и узнал о происхождении своего друга, наследника престола.

Хм… Не много ли внебрачных детей возникает в этой истории? Да, порядочно, особенно если учесть, что и самого Андрея многие искренне считали внебрачным сыном Кирилла Григорьевича и покойной императрицы Елизаветы! Он знал об этом, и слухи эти льстили его самолюбию. Не то чтобы он не любил той, которая звалась его матерью, – Екатерины Ивановны Разумовской, урожденной Нарышкиной, – однако, согласитесь, люди добрые, приятно же думать, что ты вполне можешь считаться с некоего боку наследником русской короны, явно опережая в этом небезызвестного чухонца… И только врожденная порядочность удерживает тебя от того, чтобы корону у сего чухонца оспаривать, тем паче что он называет тебя своим другом и даже добавляет ласково: «Fidèle et sincère ami»[4]!

– Алымушка в тебя по уши влюблена, – проговорил в эту минуту Павел, и голос его прервал размышления Андре. – Смотри, как бы старина Бецкой тебя на дуэль не вызвал.

– Пусть он успокоится, – усмехнулся Андре. – Алымушка прелесть, но мне она не нужна. Яблочко, может, и сладкое, да недозрелое, я такие не люблю.

– А на мой счет ты, видимо, все же прав, – вздохнул Павел, наконец-то отходя от небольшой щели между портьерами, около которой друзья стояли. – Меня как начал граф Орлов, галант матушкин, «выводить в люди», «учить жизни» – он это так называл – и открывать мне женские прелести, начиная с подглядывания за фрейлинами, так я до сих пор люблю сие занятие. Более всего возбуждает оно во мне чувства самые пылкие и побуждает к забавам, любимым в стране Цитеры[5].

– Боже! – насмешливо вскричал Андре. – В стране Цитеры! Этак и мой отец уже не выражается! В каком старомодном лексиконе ты сих замшелых выражений набрался, друг мой?!

Павел расхохотался:

– Так выражался мой воспитатель, Семен Андреевич Порошин. Я влюбился тогда во фрейлину Верочку Чоглокову, полагал ее истинной чаровницей и сочинил в ее честь стихи…

Он встал в позу и торжественно произнес:

Я смысл и остроту всему предпочитаю,

На свете прелестей нет больше для меня,

Тебя, любезная, за то я обожаю,

Что блещешь, остроту с красой соединя.

Андре с преувеличенным восхищением заплескал в ладоши. Павел раскланялся с видимым упоением, а Андре подумал, что господа пииты все, как на подбор, совершенно лишены способности трезво оценивать свои творения.

– Порошин выслушал меня, – продолжал Павел, – и воскликнул: «О, ваше высочество! Вы хорошо начинаете! Предвижу, что со временем вы не будете ленивым или непослушным в стране Цитеры!»

– Так ведь оно и получилось, – мягко сказал Андре. – Ты любимец женщин.

Ему нравился Павел, и очень хотелось сказать ему что-нибудь приятное. Конечно, цесаревич был большой юбочник! Однако дамы не всегда бывали к нему благосклонны и искренни. Взять хотя бы ту же Верочку Чоглокову.

После прочтения вышеупомянутых стихов Павел на первом же балу пригласил ее танцевать, а потом начал нежно перебирать пальчики и осмелился пылко выдохнуть:

– Если бы сие пристойно было, я бы поцеловал вашу ручку!

Верочка, отводя поскучневший взор от курносой физиономии царевича, ответила, скромно поджав губки:

– Это было бы уж слишком, ваше высочество!

Однако Павел не унялся. Он донимал скромницу своими ухаживаниями, стихами, охами и вздохами. И показал себя истинным Отелло, когда ему почудилось, что предмет его сердечной склонности, в свою очередь, неравнодушна к смазливому пажу Девиеру. Этой вымышленной «измены» он так и не простил Верочке и простер свою благосклонность на другую «чаровницу».

Граф Орлов не баловал царевича разнообразием методов любовного воспитания. Он хаживал с юнцом в покои фрейлин и в комнаты служанок. Однако Екатерина, узнав об этом, рассердилась. Она вдруг заподозрила, что ее фаворит, который порой изменял своей царственной подруге, использует сейчас ее сына для прикрытия своих собственных распутных похождений. Именно граф получает все удовольствие, а Павел просто остается наивным зрителем, но отнюдь не участником действа-любодейства. Тогда императрица, привыкшая все в своем королевстве держать в руках, взяла в свои руки и дело любовного просвещения наследника. В ее штате была очаровательная вдова, фрейлина Софья Степановна Чарторыжская, которая по всем статьям подходила для того, чтобы сделаться наставницей Павла.

Софья Степановна была дочерью новгородского, а потом петербургского губернатора и сенатора, а также писателя Степана Федоровича Ушакова и его жены Анны Семеновны, которая в свете имела скандальную репутацию. Она была в первом браке за Иваном Петровичем Бутурлиным, а когда в нее влюбился Ушаков, ушла от своего мужа и вышла за любовника, «публично содеяв любодейственный и противный церкви брак», как было провозглашено с амвона. Высокий чин супруга и благорасположение, которое ему оказывала императрица, благосклонная к участникам романтических историй, спасли репутацию Анны Семеновны и обеспечили ее дочери покровительство Екатерины и удачную партию. В первом браке Софья Степановна была замужем за генерал-майором Михаилом Петровичем Черторыжским, флигель-адъютантом Петра III, но рано овдовела. От больного, чахоточного мужа детей она не имела, зато сохранила жадную страсть к едва познанным ею наслаждениям. Она была очаровательна, одевалась всегда щегольски, превосходя своим вкусом и обольстительностью других фрейлин. Павел давно на нее поглядывал с жадностью, так что императрица сделала правильный выбор.

Софье Степановне, которая была довольно образованной особой (все же дочь писателя!), понравилась мысль сделаться русской мадам де Бове[6], и вскоре Павел узнал, что в стране Цитеры произрастают не только эфемерные цветы платонических наслаждений, но и весьма сочные плоды сладострастия.

Эти плоды понравились ему. Он норовил рвать их как можно больше и как можно скорее. Красавицы, дарившие ему эти плоды, нежно и покорно улыбались наследнику престола, а про себя думали, что в объятиях какого-нибудь лакея или помощника истопника можно найти гораздо больше удовольствия, чем с этим царевичем, который думает только о себе.

Впрочем, новая «мадам Бове» слишком боялась императрицы, чтобы изменять наследнику, а потому спустя положенное время у нее родился сын, которого назвали Семеном Афанасьевичем Великим и которого императрица взяла к себе на воспитание.

Вскоре после рождения сына Софья вышла вторым браком за графа Петра Кирилловича Разумовского, обер-камергера, второго сына гетмана и старшего брата Андрея Кирилловича. То есть Андре вновь некоторым образом породнился с Полем… Его, и в самом деле циника-насмешника, очень забавляла эта ситуация – в отличие от его отца, графа Кирилла Григорьевича. Разумовский был очень недоволен этою свадьбой, ведь Софья была на пять лет старше мужа и очень расточительна. В этом, однако, она вполне подходила мужу, а своей нерешительностью и переменчивым характером была очень на него похожа; поэтому, вероятно, супруги нежно любили друг друга и жили очень дружно.

Впрочем, сие не суть важно для нашей истории, так же, как и упоминание о еще одном внебрачном ребенке: сделано оно всего лишь, как любят говорить французы, а propos, между прочим. К нашей же истории имеет отношение то, что, покинув беременную Софью Степановну, воодушевленный Павел воистину пустился во все тяжкие и не пропускал ни одной юбки.

Наконец слухи об этом начали утомлять Екатерину.

– Мальчишку пора женить, – сказала она Орлову. – А то он мне весь двор обрюхатит!

– Да уж, – самодовольно кивнул фаворит, который имел все основания гордиться размахом страстей своего воспитанника. – И в кого он такой уродился?

Екатерина нахмурилась: она была отнюдь не ханжа, но не терпела всуе намеков на свои любовные шалости. Тем паче, что вопрос о том, в кого уродился Павел, был большой загадкой для всех…

Но сейчас речь не о том. Женить так женить! Вопрос – на ком?

Намерение матушки воодушевило Павла. Однако к выбору невесты его не подпускали – мать имела все основания не доверять его уму.

– Вы слишком пылки, сударь, – сказала она сыну. – Пылкость сия лишает вас рассудительности. Если перед вами поставить десять или хотя бы трех невест, вы во всех них зараз немедленно влюбитесь и будете метаться меж ними, как буриданов осел.

Присутствовавший при сем граф Орлов подумал, что невозможно более изысканно и многословно назвать человека идиотом, и восхищенно улыбнулся своей царственной подруге.

– Поэтому, – продолжала та, – я оставляю за собой право самой выбрать девушку и представить ее вам. Понравится она вам – прекрасно. Нет – найдем другую, благо в Европе полно хорошеньких герцогских и княжеских дочек.

– Но ведь жениться должен я! – возмутился Павел. – А выбирать будете вы!

– Конечно, – кивнула мать.

– Но почему?!

– Да ведь я уже сказала. – Екатерина никогда не отличалась терпеливостью в беседах с сыном, потому что терпеть не могла повторять одно и то же, а с ним это приходилось делать постоянно. – Потому что я не доверяю вашему выбору!

«Я вашему тоже не доверяю», – чуть не ляпнул Павел, однако перехватил предостерегающий взгляд Орлова и прикусил язык.

– Хорошо, но… но… мне бы хотелось, чтобы, прежде чем невеста будет отправлена в Россию, на нее посмотрело некое доверенное лицо. Человек, который знает мои вкусы, который видит жизнь как бы моими глазами, который знает, что я истинно понимаю под женской прелестью…

– Пустое это, – отозвалась было мать, однако Павел воспротивился:

– Как же пустое?! Ведь если девица будет сюда уже доставлена, а я выскажусь против нее, ее придется отправлять назад, искать другую, снова привозить в Россию… Это ж сколько денег будет попусту потрачено, а времени сколько пройдет!

– Разумно, – пробормотал Орлов. – Ваше величество, великий князь говорит очень разумные вещи!

Екатерина неохотно кивнула. Затраченные средства – чепуха, но вот за то время, пока невесты будут шляться туда-сюда, Павлушка вовсе взбесится от неудовлетворенных желаний. Довольно с нее одного незаконного внука, с собственными незаконными детьми разобраться бы! Насчет доверенного лица в самом деле придется подумать.

– И кого же вы видите в качестве этого саvalier servante?[7] – спросила она с видом терпеливого снисхождения. И усмехнулась: ого, граф Орлов уже, кажется, готов предложить себя в качестве такового? Уж очень играет глазом!

Ну так и напрасно. Екатерина его не пустит. К тому же Павлу он и на ум не пришел в качестве чичисбея будущей великой княгини.

– Ну само собой, это должен быть граф Разумовский! – воскликнул наследник, настороженно глядя на мать: неужто воспротивится?! Неужто навяжет ему какого-нибудь занудного ментора, которому только старых лошадей подбирать для полка отставных инвалидов, а не красавиц-невест для принцев?!

Однако лицо императрицы так и просияло улыбкой:

– Граф Разумовский? Который же из них? Полагаю, вы имеете в виду шалунишку Андре? Ну что ж… Удачный выбор!

Не пройдет и года, как императрица вспомнит и настойчивость сына, и эти свои слова… и еще знаменитого Мольера, который написал в одной из своих пьес: «Tu l’as voulu, Georges Dandin!»[8]

Ну а пока молодой Разумовский готовился к путешествию – и продолжал соучаствовать Павлу в его шалостях. Цесаревич решил должным образом проститься с холостой жизнью, и его похождениям, казалось, несть числа!

* * *

– «Среди развлечений и забав принцесса, сделавшись женой Павла Петровича, всегда должна помнить то положение, которое занимает. А потому держать себя с достоинством и не допускать короткого обхождения, которое может вызвать недостаток почтительности», – медленно провозгласила ландграфиня, слегка запинаясь от почтительности к той, чьей волею были начертаны сии строки, и только собиралась продолжать, как ее перебила Вильгельмина:

– Неужели императрица думает, что вы, матушка, и наш батюшка не научили нас правилам приличия?

– Тише, дитя мое, – кротко ответила Генриетта-Каролина, оглядываясь, не слышит ли сопровождающий их барон Черкасов, как непочтительно относится будущая невеста цесаревича к «Наставлениям императрицы Екатерины II, данным княгиням Российским». Они были составлены самой императрицей и представляли собой краткие правила для той принцессы, которая будет «иметь счастье сделаться невесткой Екатерины и супругой Павла Петровича». – Конечно, ее величество так не думает. Слушайте дальше. «Что касается тех денежных средств, которые будут отпускаться на ее расходы, то ими она должна пользоваться благоразумно, чтобы никогда не делать долгов».

– Кстати, матушка, а вы не знаете, сколько мне будет положено «на булавки»? – небрежно перебила Вильгельмина.

Небрежность была очень даже деланая. Больше, чем вопрос о бюджете, ее заботило только одно: удастся ли ей пересилить себя и безропотно отправиться с этим невзрачным мужчиной в супружескую постель.

– Откуда же мне знать? – изумилась Генриетта-Каролина. – Об этом еще и речи не было! Ведь ты еще не только не жена, но даже не нареченная невеста принца Павла.

Амалия и Луиза, которые слушали правила с самым смиренным видом, сложив ручки на коленях и поджав губки, быстро переглянулись. Ай да Вилли! Не рано ли она начала показывать свой противный характер? Ведь русский медведь еще не убит, а она уже делит его шкуру.

Погрозив пальчиком строптивой дочери, Генриетта-Каролина вновь поднесла к глазам бумагу, исписанную каллиграфическим почерком секретаря императрицы:

– «Сделавшись женой Павла Петровича, принцесса не должна слушать никаких наветов злобных людей против императрицы или цесаревича, а в деле политики не поддаваться внушениям иностранных министров».

Вильгельмина фыркнула:

– Мне кажется, государыня слишком много на себя берет! Неужели она будет шпионить за мной, своей невесткой, чтобы убедиться, как я себя веду?

– Замолчи, глупая девочка! – не сдержалась ландграфиня. – Если ты будешь так много болтать, ты никогда не станешь невесткой императрицы!

Луиза и Амалия сидели потупившись, однако их маленькие сердца, стиснутые корсетами, колотились, как пойманные в капкан зверушки. В каждой принцессе пробудилась робкая надежда, что противная богемьен все-таки ошиблась в своих предсказаниях. Вильгельмина забыла, что и у стен есть уши! Вдруг кто-нибудь услышит ее ехидные реплики и донесет Екатерине о том, как непочтительно ведет себя эта принцесса? Вдруг Екатерина обратит свой благосклонный взор на другую сестру?..

Похоже, в голову Вильгельмины пришла эта же самая мысль, потому что строптивица наконец-то присмирела и молча внимала прочим наставлениям Екатерины, которые ландграфиня произносила с особым выражением почтительности и усердия:

– «Так как праздность влечет за собой скуку, последствием которой бывает дурное расположение духа, надо стараться исполнять все свои обязанности, искать занятий в свободные часы. Чтение образует вкус, сердце и ум; если принцесса сумеет найти в нем интерес, то это будет, конечно, всего лучше; кроме того, она может заниматься музыкой и всякого рода рукоделиями; разнообразя свой досуг, она никогда не будет чувствовать пустоты в течение дня. Столь же опасно избегать света, как слишком любить его. Не следует тяготиться светом, когда придется бывать в обществе, но надо уметь обходиться без света, прибегая к занятиям и удовольствиям, способным украсить ум, укрепить чувства или дать деятельность рукам…»

К тринадцатому пункту «Наставлений» сестрицы уже начали клевать своими востренькими носиками, а между тем этот пункт был самым интересным:

«Следуя этим правилам, принцесса должна ожидать самой счастливой будущности. Она должна будет иметь самого нежного супруга, счастье которого составит и который, наверное, сделает ее счастливою; она будет иметь преимущество именоваться дочерью той императрицы, которая наиболее приносит чести нашему веку, быть ею любимой и служить отрадой народу, который с новыми силами двинулся вперед под руководством Екатерины, все более прославляющей его, и принцессе останется только желать продления дней ее императорского величества и его императорского высочества великого князя, в твердой уверенности, что ее благополучие не поколеблется, пока она будет жить в зависимости от них».

– Да вы меня не слушаете, противные девчонки! – с досадой воскликнула Генриетта-Каролина, обнаружив, что взоры дочерей подернулись пеленой невнимания. – Ну вот ты, Вилли, повтори, что я только что сказала!

– «Принцессе останется только желать продления дней ее императорского величества и его императорского высочества великого князя, в твердой уверенности, что ее благополучие не поколеблется, пока она будет жить в зависимости от них», – отчеканила, встрепенувшись, Вильгельмина, у которой была изумительная память.

Мать довольно кивнула. А Вильгельмина подумала, что если она все же станет женой русского принца, то постарается как можно скорее перестать «жить в зависимости» от причуд свекрови.

И она принялась представлять себе встречу с будущим женихом. Может быть, в жизни он окажется не так непригляден, как на присланном портрете?..

Она была совершенно уверена в том, что Павел будет ею очарован. Наверное, он уже очарован, сомнений нет. С ним хлопот не будет. Со свекровью, конечно, придется потрудней… Судя по некоторым обмолвкам матушки, русская императрица попыталась выведать о будущей невестке все, что можно и нельзя. Барон Ассебург потребовал медицинского обследования будущей невесты русского наследного принца. Светила германской медицины засвидетельствовали, что девственность ее не нарушена, а в состоянии здоровья нет ничего, что могло бы воспрепятствовать супружеской жизни, а также вынашиванию и рождению здорового внука императрицы Екатерины.

Однако Вильгельмина не могла и вообразить, сколь серьезно обсуждалась ее персона и самые интимные черты ее характера!

Конечно, за нее горой стоял Фридрих, король Прусский. Все же Вильгельмина была сестрой его снохи, значит, в случае удачи этого брака он становился родственником Екатерины.

Хм!!! Эта перспектива и вдохновляла его, и забавляла. Малышка Фикхен… ее матушка, Иоганна-Елизавета, была в молодости неотразима и безотказна. Она не смогла отказать и своему королю… Вот смешно, если Фикхен – его, Фридриха, дочь! Русская императрица – дочь прусского короля!

Впрочем, король знал, что частенько находятся мужчины, которые самонадеянно приписывают себе отцовство императоров и императриц. От кого Иоганна родила Фикхен, известно только ей одной. А может, и ей неизвестно, женщины – они ведь как кошки…

Словом, он всячески подзуживал Ассебурга, чтобы тот остановил свой выбор именно на Вилли Гессен-Дармштадтской. К тому же она была истинная красотка, не то что другие две сестрички. Такой товар не стыдно показать самому привередливому покупателю!

Ассебург, впрочем, был человек ответственный и, хоть испытывал перед королем естественный трепет, куда больше опасался гонений русской императрицы, ежели обманет ее ожидания. Посему, познакомившись с Вильгельминой поближе и несколько понаблюдав за ней, он откровенно написал Екатерине, среди многочисленных похвал, следующее:

«Принцесса Вильгельмина до сих пор затрудняет каждого, кто хотел бы разобрать истинные изгибы ее души, тем заученным и повелительным выражением лица, которое редко ее покидает. Я часто приписывал это монотонности двора, необыкновенно однообразного… Удовольствия, танцы, наряды, общество подруг, игры, наконец – все, что обыкновенно возбуждает живость страстей, не достигает ее. Среди всех этих удовольствий принцесса остается сосредоточенной в самой себе и когда принимает в них участие, то дает понять, что делает это более из угождения, чем по вкусу. Есть ли это нечувствительность или руководит ею в этом случае боязнь показаться ребенком?.. Простодушно признаюсь, что основные черты этого характера для меня еще покрыты завесой… Ландграфиня отличает ее, наставники выхваляют способности ее ума и обходительность нрава; она не выказывает капризов; хотя холодна, она остается ровной со всеми, и ни один из ее поступков еще не опровергнул моего мнения о том, что сердце ее чисто, сдержанно и добродетельно, но что его поработило честолюбие».

Екатерина чуть прищурилась, прочитав это послание.

Хм! Поработило честолюбие! Ассебург строит из себя праведника и, кажется, пишет сие не без осуждения? Ну так и напрасно. Натура без честолюбия – что мясо без соли. Кабы у самой Екатерины в свое время недостало честолюбия – где бы она сейчас была?! Гнила бы в каком-нибудь монастыре, а то и в могиле, а на престоле сидел бы император Петр Федорович с императрицей Елизаветой Романовной… с этой своей уродливой, как смертный грех, фавориткой Воронцовой, на которой всерьез намеревался жениться, избавившись от нелюбимой Екатерины. Но этому помешало честолюбие Екатерины, а также тех, кого любила она и кто любил ее. Пусть, пусть будет у Павла честолюбивая жена – он-то этого качества начисто лишен, бедняжка! Разумеется, честолюбие этой барышне придется держать в узде. Екатерина, впрочем, не сомневалась в своем умении окоротить и приструнить кого угодно. Даже такую хорошенькую особу – можно сказать, почти красавицу! – как Вильгельмина Гессен-Дармштадтская. Она ответила Ассебургу, внимательно рассмотрев изображение будущей снохи:

«Этот портрет выгодно располагает в ее пользу, и надобно быть очень взыскательною, чтобы найти в ее лице какой-нибудь недостаток. Черты ее лица правильные; я сравнила этот портрет с первым, присланным ранее, и опять прочитала описание тех особенностей, которые, как вы находите, не уловил живописец. Из этого обзора я вывела заключение, что веселость и приятность, всегдашняя спутница веселости, исчезли с этого лица и, быть может, заменились натянутостью от строгого воспитания и стесненного образа жизни. Это скоро изменилось бы, если бы эта молодая особа была менее стеснена и если бы она знала, что напыщенный и слишком угрюмый вид – плохое средство успеть согласно видам или побуждениям ее честолюбия. Все, что вы говорите о ее нравственности, все не во вред ей, и из нее может сложиться характер твердый и достойный. Но надобно доискаться, откуда идут слухи о ее склонности к раздорам? Постарайтесь дойти до их источника и исследуйте без всякого предубеждения, заслуживают ли эти подозрения какого-либо внимания».

Что же касается стараний самого Фридриха и его хлопот за Вильгельмину, Екатерина ответила не без иронии:

«Не особенно останавливаюсь я на похвалах, расточаемых старшей из принцесс гессенских королем Прусским, потому что я знаю, как он выбирает и какие ему нужны; то, что нравится ему, едва ли бы нас удовлетворило. Для него – чем глупее, тем лучше; я видала и знаю выбранных им…»

Словом, она держала себя так, что ни Ассебург, ни Фридрих, ни тем паче Дармштадтское семейство ни минуты не могло пребывать в уверенности, что дело, мол, слажено. В довершение всего Екатерина объявила, что она настаивает на прибытии Генриетты-Каролины со всеми дочерьми в Россию. Пусть, мол, выбирает жених.

И все же для нее самой выбор был однозначен: Вильгельмина. В этой девочке из захолустного германского герцогства Екатерина словно бы видела свое отражение. Именно такой была некогда она сама, Софья-Августа-Фредерика, принцесса Ангальт-Цербстская: в чем-то неловкой, в чем-то смешной, ужасно испуганной, но безмерно честолюбивой. И когда императрица Елизавета Петровна пожелала сделать малышку Фике женой своего племянника Петра Федоровича, будущего русского государя, та поняла, что сбываются ее самые смелые мечты. Так пусть же сбудутся мечты и этой захолустной принцессы, пусть она навеки сохранит ту же признательность русской императрице, какую Софья-Фредерика испытывала к своей благодетельнице Елизавете Петровне, – несмотря на то, что их отношения вовсе не были безоблачны и благостны…

Прекрасно зная, сколь скудна жизнь владельцев небольших германских графств, Екатерина приняла все издержки по путешествию на счет русской казны и послала Генриетте-Каролине 80 тысяч гульденов. Великая императрица, которая властно руководила огромной страной, ничего не могла пустить на самотек. Ритуал встречи гостей был продуман до мельчайших подробностей. Гессен-дармштадтскому семейству предстояло самостоятельно прибыть в Любек (конечно, Вильгельмина и знать не знала, что именно из этого города триста лет назад начался путь на Русь византийской царевны Зои Палеолог, вернее, Софьи Фоминичны, будущей жены московского великого князя Ивана III), а уж там их ожидала, под командованием кавалера Крузе, флотилия из трех судов: «Св. Марк», «Сокол» и «Быстрый». Прием в Любеке и сопровождение ландграфини с дочерьми до Ревеля были возложены на генерал-майора Ребиндера, а сопровождение от Ревеля до Царского Села – на камергера барона Черкасова.

Генерал-майору и барону были даны Екатериной особые инструкции. В секретнейших пунктах инструкции Ребиндеру императрица выражала желание, чтобы он, во время морского переезда и пребывания в Любеке, подметил особенности характеров и душевные свойства молодых принцесс. Ландграфине он должен был дать понять, что от нее ожидается: во-первых, отсутствие лицемерия и ровное, ласковое обращение со всеми теми, с кем ей придется встречаться при дворе Екатерины; во-вторых, доверие к императрице; в-третьих, уважение к цесаревичу и ко всей нации.

К инструкции барону Черкасову приложена была бумага под заглавием: «Наставления императрицы Екатерины II, данные княгиням Российским».

И вот невеста и ее родственницы отбыли в свое долгое путешествие. По пути ландграфиня читала девицам вышеназванные правила. Король Прусский, довольнехонький, записывал в дневнике (по обыкновению называя себя в третьем лице):

«Старшая сестра сих принцесс находилась в супружестве за принцем Прусским; следовательно, был для Пруссии великий выигрыш, когда одна из них учинится Великой княгиней, ибо, прибавя узы родства к узам союзного дружества, казалось, что союз Пруссии с Россией сделается еще гораздо теснее. Король употребил все свои возможности, дабы дело наклонить на сию сторону, и был в успехе счастлив».

А между тем именно сейчас, когда все заинтересованные лица пребывали в благостном спокойствии относительно исхода дела, обстоятельства сего сватовства находилось в ужасной опасности и близости к полному крушению.

И привел его в это состояние не кто иной, как человек, которому Павел доверял более всего… Андрей Разумовский.

* * *

Поскольку персона сия и в дальнейшем будет непрестанно появляться в нашем повествовании и сыграет в нем отнюдь не эпизодическую, а самую что ни на есть главную роль, настало время рассказать подробней о том, кого русская императрица не то нежно, не то насмешливо именовала шалунишкой Андре.

…Когда стало известно, что граф Андрей Кириллович Разумовский вскоре покидает Петербург и отправляется в плавание – ему предписано было командовать одним из трех кораблей эскорта, а именно корветом «Быстрый», – в сердцах столичных жительниц приключилось немалое смятение. В день по нескольку загадочных карет кряду курсировали вокруг дома на Большой Морской, где содержал свою холостяцкую квартиру граф Андрей. Курьеры самого таинственного вида непрестанно доставляли тщательно запечатанные послания, которые были столь сильно надушены и надписаны такими изысканными почерками, что только совершенный дурак не опознал бы в них любовных посланий.

Что и говорить, мало можно было найти в России сердцеедов столь прославленных, как наш герой! Ходили слухи, будто первые уроки обольщения он проходил в объятиях знаменитой Прасковьи Брюс, конфидентки императрицы. Этих слухов никто не опровергал, ни тот, ни другая, однако если что и было, все давно осталось в прошлом, ибо у всякой женщины, которая оказывалась в объятиях графа Андрея, немедленно возникало слишком уж большое число соперниц. Он умел возбуждать страсть в женских сердцах, не увлекаясь, умел разжечь пожар, не возгораясь… при этом каждая дама не сомневалась, что почти завладела его сердцем… осталось приложить еще самую малость усилий… Однако граф Андрей ускользал от всех расставленных сетей. Дамы обижались и клялись никогда более не видеться с коварным. Но стоило им услышать его голос… увидеть его черные глаза… Да что там – самое звучание этого имени словно бы наполняло воздух любовным возбуждающим ароматом: «Граф Андрей Разумовский»… Вот и сейчас: чудилось, каждый бумажный квадратик или прямоугольник трепещет, содрогается, будто взволнованное сердце, исполненное любовью… однако напрасно! Из чистого, но холодноватого любопытства граф Андрей все же перебрал свою обильную корреспонденцию, вскрыл наугад два или три письма, мельком взглянул на строки, с полуулыбкой пожал плечами – и занялся сборами. Все письма остались без ответа на особом столике в кабинете графа Андрея: они не были допущены даже в спальню… а после отъезда барина прислуга, повинуясь страсти к порядку, бросила их в печь в кабинете…

Корвет «Быстрый» уже был совершенно готов к отплытию, когда Андрей Кириллович прибыл в Кронштадт и явился на борт. С одной стороны, наш герой сохранил умение души восхищаться новыми впечатлениями – ведь каждый выход в море – это открытие мира! С другой стороны, прочно усвоенный цинизм приучил его подавлять избыточную романтику, загонять ее в самые потаенные уголки натуры, и граф Андрей давно избавился от полудетского желания все досконально окинуть перед плаванием суровым взором капитана. Ничего, все как-нибудь сладится… Он привык к этому, ведь Фортуна благоприятствовала и покровительствовала ему с того самого дня, как он, двенадцатилетний мичман, ступил на палубу английского корабля «Rapid»[9] (с тех пор наш герой всегда, если была такая возможность, выбирал корабли с названием именно «Быстрый»).

Да, сын одного из богатейших людей страны отнюдь не был тепличным растением, несмотря на то что отец, граф Кирилл Григорьевич Разумовский, дабы сыновья получили наилучшее образование и при этом не оказались разлучены с нежной матерью, построил в Глухове, где он жил в чине украинского гетмана (чин сей, к слову сказать, был восстановлен нарочно ради него), специальный «институт», в котором, кстати, великий Август Людвиг Шлецер впервые ввел преподавание статистики под названием «Познание своего Отечества».

Статистика Андрея не влекла… он жаждал познания мира в самом прямом и грубом смысле этого слова! Военная стезя, карьера морехода для сего показалась самой приманчивой. Не обошлось без влияния отца – ведь граф Кирилл Григорьевич был в ту пору фельдмаршалом России, четырнадцатым по счету обладателем этого звания.

Получив чин лейтенанта флота, граф Андрей был послан в Греческий архипелаг к адмиралу Спиридову и принимал участие в Чесменском бою 1770 года. Дрался он неплохо, и, очевидно, уроки «Познания Отечества» все же не прошли даром: он задумался о том, как необходима русскому флоту в Средиземном море своя база, «якорная стоянка», как тогда ее называли.

Впрочем, думали об этом очень многие, а Андрей не слишком создан был для разрешения государственных дел. А может, он просто до этого еще не дорос. Военная карьера его перестала прельщать вообще, гораздо интересней оказалось путешествовать по Европе, особенно по Франции, оставляя за собой разбитые сердца француженок. Когда он попал в Париж, один добрый друг, принятый при дворе Людовика XV, устроил для него посещение «Comеdie Franç aise», но не только спектаклей, а и закулисного мира. Там граф Андрей едва не стал любовником знаменитой актрисы мадемуазель Рокур… это звание могло бы придать особый лоск его лаврам ловеласа, однако он не очень любил вспоминать об этой истории, а если обстоятельства вынуждали, говорил, что на вкус и цвет товарища нет, его мадемуазель Рокур не впечатлила, в ней слишком много актерства, он же предпочитает естественность.

Постепенно граф Андрей сделал для себя ошеломляющее открытие: женщины одинаковы везде, и не родилась еще на свет та, которая оказалась бы способна пробить смертельную брешь в его сердце. Оно было способно только приятно волноваться, не более того. Да и нельзя сказать, чтобы он жаждал смертельных страстей, хотя и был чувствен не в меру…

Граф Андрей очень любил музыку, однако его всегда разбирал смех, когда он наблюдал, как играет какой-нибудь выдающийся маэстро. Всклокоченные волосы или съехавший набок парик, безумное выражение лица, глаза, сошедшиеся к носу, – такой наблюдал он как-то раз картину вдохновения, и она настолько его насмешила, что отныне он старался в концертах садиться как можно дальше от исполнителей, а для верности еще и глаза закрывал. Чтобы вполне наслаждаться искусством, чтобы не расхохотаться в самый для сего неподходящий миг.

Вот так же и со страстью, размышлял он… человек, обуреваемый ею, теряет власть над собой, а значит, становится смешным, чего граф Андрей для себя допустить никак не мог. Он привык производить ошеломляющее впечатление – своим умом, своей красотой, мужественностью, отвагой и прочими самыми благородными качествами. Ошеломлять же кого бы то ни было нелепым поведением или хотя бы выражением лица он не намеревался и стыдился. Поэтому он научился получать удовольствие от любви, а прежде всего от любодейства, не теряя при этом самообладания, не теряя головы даже в самые острые и сладостные минуты.

Разумеется, женщины – создания трепетные! – укоряли его за себялюбие, которое называется среди господ сочинителей эгоизмом, однако, даже оставаясь эгоистом в душе, телесно граф Андрей научился доставлять своим любовницам такое наслаждение, какого они никогда не испытали бы в объятиях самого чувствительного воздыхателя с дрожащими руками.

Постепенно такая жизнь, такой образ мыслей и такой склад натуры преобразовали графа Андрея не только внутренне, но и внешне. Он на весь мир смотрел словно бы играючи, во всех женщинах видел поклонниц, во всех мужчинах – обвороженных им друзей. В правильных чертах его смуглого лица, обрамленного скромными напудренными локонами модной прически ailes de pigeon[10], в насмешливо приподнятых бровях, в уголках четкого, красивого, яркого рта, в чутких, иногда вздрагивающих ноздрях прекрасной формы, а прежде всего – в больших темно-карих (порой они казались непроглядно-черными, словно бархат, порой – пламенными) глазах играла готовность если и не насмеяться над теми сюрпризами, которые преподносила ему жизнь, то, во всяком случае, встретить их снисходительным пожатием плеч.

Именно это он и сделал – снисходительно пожал плечами, – когда, перед самым отплытием, ему доложили, что на пристань прибыл великий князь Павел Петрович и просит позволения пройти в капитанскую каюту.

Ни у помощника капитана, который об сем докладывал, ни у самого графа Андрея не возникло даже мимолетного удивления, почему наследник русской короны ждет от какого-то капитана какого-то судна позволения ступить на борт. Всем известно, что на корабле капитан – первый после Бога, а иногда, в самые опасные минуты, от него зависит даже поболее, чем от Всевышнего.

Впрочем, граф Андрей своим высоким положением кичиться не стал и приказал немедленно сопроводить гостя к нему. Однако брови его изумленно взлетели, когда в каюте показались две фигуры – мужская и женская.

Разумовский поклонился.

– Ну вот, Андре, – сказал Павел, даже не затруднив себя тем, чтобы поздороваться, – ну что ты с ней будешь делать?! Поклялась зарезаться, коли не сопровожу ее к тебе.

– Хм, – сказал спокойно граф Андрей, грядя на изящную фигурку, замершую при дверях, и пытаясь угадать, кто скрывается под этим необъятным черным мужским плащом. Кое-какие предположения у него были, но все же он остерегался ошибиться и не рисковал брякнуть что-то вроде «дорогая Натали», или «милая Эдокси», или «прелестная Зизи». – Дивлюсь такой чести… или, напротив, должен дивиться глупости?

– Да как хотите назовите, – воскликнула девушка, отбрасывая с лица капюшон, и граф Андрей похвалил себя за предусмотрительность, потому что это была никакая не Натали, не Эдокси и не Зизи, а также, к слову сказать, не Надин, не Лиди, не Элиз, не Татиана, не Аннет, не… не… не… а была это Фифи Алымова, которую, с легкой руки императрицы Екатерины Алексеевны, все звали просто Алымушка. И это прозвище подходило ей куда больше, чем тяжеловесное – Глафира и насмешливое – Фифи.

И вновь придется слегка отклониться от сюжетного курса, уже проложенного автором подобно тому, как капитан Разумовский проложил курс для своего корвета! Без некоторого знакомства с Алымушкой никак не обойтись… ведь и она сыграет немалую роль в предстоящих событиях!

Глафира Алымова родилась после смерти своего отца, Ивана Акинфиевича. Мать, Анна Васильевна, имевшая и других детей, принадлежала к числу тех женщин, которые всю жизнь свою ставят на карту мужской любви. Это свойство, скажем сразу, Глашенька от нее унаследовала и вскоре вполне проявит…

Вернемся, впрочем, к ее появлению на свет. Госпожа Алымова желала вполне предаться горю и, чтобы ей не мешало в этом занятии новорожденное дитя, удалила с глаз долой девятнадцатидневную дочь. Добрая монахиня взяла девочку под свое покровительство и была ее восприемницею. Глафиру крестили этим именем потому, что так завещал отец. На крестинах мать соблаговолила передумать и взяла дочь к себе. Глашеньке постоянно твердили о нерасположении к ней матери, однако она не чувствовала себя обделенной: ведь точно так же Анна Васильевна относилась к другим детям. Вся жизнь, чудилось, умерла для нее вместе с мужем.

Когда, семи лет, девочку поместили в Смольный монастырь, она начала понимать, сколь многого была лишена с самого раннего детства. Всех воспитанниц навещали родители, она одна из пятидесяти девушек была лишена любви и нежности матери и отца. Однако все прочие воспитанницы ее обожали, она была и по уму, и по решительности натуры, и по успеваемости первой в выпуске.

Выпуск тоже был первый в Смольном институте, только что образованном, а потому пользовавшемся особым вниманием императрицы, его главной попечительницы. Глашенька, с ее прелестным личиком, веселым нравом, восхитительной игрой на арфе и печальной участью сироты при живой матери, очень растрогала сердце императрицы. Екатерина Алексеевна любила окружать себя красивыми молодыми существами, была очень снисходительна к их слабостям и всегда говорила, что за красоту очень много может простить женщине… правда, красивому мужчине она все равно простит больше! Она прочила своей любимице место фрейлины если не при своей особе (Алымушке уже приходилось и жить во фрейлинских комнатах, и выполнять некоторые обязанности взамен заболевших девушек), то при малом дворе, который должен был возникнуть, когда великий князь женится.

И все же выпуска Алымушка ждала не без страха. Счастье, которое она испытывала в Смольном, этот покой нельзя было сравнить ни с богатством, ни с успехами в свете, которые так дорого обходятся, думала она. Эти размышления оказались правдивы, и скоро ей предстояло в сем убедиться.

Иван Иванович Бецкой, один из выдающихся деятелей того времени, возможно, отец самой императрицы, человек, находившийся в весьма преклонных летах, с первого взгляда проникся к Алымушке самым нежным чувством, в коем страсть смешивалась с отеческой любовью. Он и стыдился своего душевного трепета, и лелеял его. Ни в одной просьбе Алымушке никогда не было отказано, однако просила она всегда лишь за других.

Алымушка любила Ивана Ивановича с детскою доверчивостью, как нежного и снисходительного отца, в котором она не подозревала ни единого недостатка.

Вскоре Бецкой перестал скрывать свои чувства и во всеуслышание объявил, что Глашенька-Алымушка – его любимейшее дитя, что он берет ее на свое попечение и торжественно поклялся в этом ее матери, затеплив лампаду перед образом Спасителя. Он перед светом удочерил девочку. Три года пролетели как один день, посреди постоянных нежных забот, которые окончательно околдовали юное создание. Но вот как-то шутя при всех Бецкой спросил Алымушку, что она предпочитает: быть его женой или дочерью. «Дочерью, – отвечала она, – потому что одинаково могу жить возле вас, и никто не подумает, чтобы я любила вас из интереса, а не ради вас самих; говорят, что вы очень богаты».

Бецкой был, казалось, уязвлен, однако вскоре с головой погрузился в заботы о гардеробе Глашеньки, о подготовке ее к выпуску. Выражения его любви становились все ярче, уже понятно делалось, что он видел в девушке не только милое дитя, но и прекрасную женщину, что вовсе не отеческие чувства движут им… а между тем случилось так, что Бецкой и его любовь вовсе перестали волновать Алымушку. Произошло это по причине двух событий – ею увлекся великий князь, а сама она по уши влюбилась в Андрея Разумовского.

Алымушка была очаровательна, спору нет, однако графа Андрея к ней не влекло ни чуточки. Он меньше всего хотел отбивать последние радости жизни у Бецкого, это раз, кроме того, Алымушка была для него всего лишь ребенком. Граф Андрей не принадлежал к числу тех, кто непременно желает сорвать цветок невинности, – во-первых, он был до крайности брезглив, кровь мог видеть только в бою, а расставание с невинностью, согласитесь, связано с обагрением некоторых частей тела кровью; а во-вторых, он предпочитал женщин, уже изучивших науку любви, а потому хорошо знающих, чего хотят они – и чего хотят мужчины.

– Я не обнаруживаю в себе педагогических способностей, – откровенно признавался он в интимном кругу друзей. – Слуга покорный, внимать наивному лепету девичьих признаний и утирать слезы, которые непременно следуют за первым падением, – это не для меня! Я желаю, чтобы женщина в моей постели смеялась над грехом, – так же, как над ним смеюсь я! Обнимая меня, она должна быть готова в любой миг разомкнуть объятия. Боже сохрани, если я только почувствую намек на то, что дама повиснет на моей шее камнем… Я готов даже прослыть подлецом, только бы не делить ложе с маленькой дурочкой, от которой потом не смогу отвязаться.

И вот, учитывая все это, можно вообразить, с каким выражением смотрел сейчас граф Андрей на явление Алымушки в его капитанскую каюту!

– Что вам угодно, сударыня? – спросил он сухо.

– Я приехала… я… – залепетала она робко, словно обвиняемый, который пытается отыскать последние оправдания, потом, вспомнив, встрепенулась: – Государыня назначила меня для встречи будущей великой княгини на русской границе! Поэтому я здесь!

– А что, – с деланым изумлением окинул взглядом каюту граф Андрей, – здесь русская граница?!

Павел прыснул.

– Не смейтесь надо мной! – в исступлении вскричала девушка, адресуясь, впрочем, не ему, а Разумовскому, который даже не улыбнулся. – Я на все готова, только бы…

Она осеклась, видимо, не в силах произнести последних откровенных, непристойных слов.

– Только бы что? – неприветливо проговорил граф Андрей, которого начинала раздражать эта нелепая сцена.

– Только бы вам… вам… – нелепо заикалась Алымушка. – Только бы вам при… при… – и наконец выпалила, словно в море с обрыва кинулась: – Только бы вам принадлежать!

Андрей невольно скользнул взглядом к Павлу. Он знал, что тот неравнодушен к Алымушке, а потому полагал, что столь откровенное признание может вызвать у него ревность, ранить его чувства. Однако великий князь ничуть не выглядел раненым – напротив, на его курносом, некрасивом лице цвела заговорщическая ухмылка. Он хорошо знал своего очаровательного и себялюбивого приятеля!

Да, но его не знала бедная Алымушка.

В самом деле – не знала…

Если бы граф Андрей был героем чувствительных романов, которые он во множестве прочел (редкостно привередливый в одежде, женщинах, лошадях и еде, он был совершенно неразборчив в книгах и с одинаковым удовольствием поглощал, к примеру, и «Histoire du chevalier des Grieux et de Manon Lescaut» некоего французского аббата по имени Прево[11], и «Vitae XII imperatorum»[12] Гая Светония Транквилла), он непременно должен был восхититься смелостью юной девушки, которая отважилась на такое пылкое признание, расчувствоваться – и немедленно заключить ее в объятия. Однако Разумовский не был героем чувствительных романов (ему лишь предстояло сделаться таковым, о чем он, конечно, знать в сию минуту никак не мог!), а этот трепетный лепет вызывал у него только досаду.

«Если она ждет, что я сейчас, немедля осыплю ее поцелуями и под звуки томных признаний лишу невинности, она ошибается, – подумал граф Андрей раздраженно. – Но что же мне делать? Послать разве ее к черту и выставить вон? Невежа, скажет она, и будет права. К тому же это бестактно по отношению к Павлу, который ее так жаждет… не может же он взять женщину, от которой я с презрением отвернусь! Вдобавок она непременно нажалуется императрице, которая с ней носится как с писаной торбой… Конечно, Катерина Алексеевна решительно не умеет долго на меня злиться, а все же возможны некие неприятные моменты… Я терпеть не могу оправдываться. Ага, кажется, придумал! Теперь главное, чтобы Павлушка не подкачал, сумел воспользоваться моментом».

– Все это, конечно, очень трогательно, – сказал Разумовский, усилием воли добавив в голос подобающую случаю дрожь, – и я бы с удовольствием разделил с вами ложе страсти, однако, вот досада, я не лишаю дев невинности. В этом я некогда поклялся моей матери.

На самом деле такую клятву дал матушке брат Андрея, Петр, ну а нашему герою клясться нужды не было, потому что невинность и нетронутость, как уже было сказано, его ничуть не влекли, более того – отвращали.

– И даже ради вашей любви я эту клятву не нарушу, – продолжал он, с хорошо разыгранным сокрушением глядя в смятенные карие глазки, наливавшиеся слезами отчаяния. – Вот кабы вы явились ко мне замужней дамою или чьей-нибудь любовницей, клянусь, я бы вас не упустил. Поскольку клятву faire pas adultère я не давал.

– Что же мне делать? – робко спросила Алымушка, дрожа губами и последним усилием удерживаясь от слез. – Как же мне быть?!

– Ну, не знаю… – пожал плечами Разумовский. – То есть знаю, конечно. Попытайтесь расстаться с этим цветком, которые многие ценители находят восхитительным. Вот, к примеру, великий князь… А кстати! – воскликнул он, словно его только что, вот сейчас, осенило. – Вы заставили великого князя привезти вас сюда угрозами, что покончите с собой. Правильно я понял?

– Истинно так, – кивнул Павел с веселым блеском в глазах. Он смекнул о намерениях приятеля, находил их очень умными и готов был подхватить игру.

– Но неужели вы не посулили ему какую-нибудь награду за исполнение вашего неразумного желания? – вкрадчиво спросил граф Андрей.

Доселе бледная, словно восставшая со дна утопленница, Алымушка внезапно покраснела, по расхожему выражению, как маков цвет.

– Как же, как же! – покивал Павел. – Посулила исполнить все, что я ни захочу!

– Любое желание? – с коварным выражением изломил соболиную бровь граф Андрей.

– Любое! – истово повторил Павел, а Алымушка промолчала, потому что это была правда. И она снова начала бледнеть, понимая, в какую ловушку попалась. В ту минуту, когда она вынуждала влюбленного великого князя отвезти ее к Разумовскому, она просто забыла, что по всем счетам нужно платить… C’est la vie, что поделать!

– Ну вот, – пожал плечами граф Андрей. – Как видите, все отлично устраивается.

Алымушка перевела глаза на Павла и сказала:

– Хорошо, пусть так. А мы еще успеем до отплытия?

Какое-то мгновение приятели ошеломленно молчали, потом так и покатились со смеху. Итак, Алымушка решительно брала быка за рога! Вернее, быков… Она готова была немедля отдаться нелюбимому цесаревичу, чтобы потом заполучить в свои объятия обожаемого Разумовского! Оба про себя гадали, крайняя наивность вынуждает ее так себя вести или столь же крайний цинизм, который она умудрилась подцепить при дворе, или в Смольном, или общаясь с Бецким, как бродячая собака цепляет на себя блох там и сям… А может быть, она с рождения была проникнута сим пороком, как иные бывают проникнуты тяжкими болезнями… Впрочем, не суть важно!

– Нет, – сухо сказал граф Андрей и даже руку выставил, чтобы сим жестом подчеркнуть категоричность отказа, – до отплытия мы не успеем. Мы уходим спустя час, а спешить в таких делах я не привык. Да и его высочество тоже. В конце концов, дитя мое, даже куаферу вы отводите больше времени на занятие вашей прической, а ведь мы не щипцами горячими размахивать собираемся!

– Вот именно, – поддакнул Павел, изо всех сил стараясь не расхохотаться.

– Так что, – завершил Разумовский, – пойдите с его высочеством, Алымушка, доверьтесь ему, его опыту и нежности, ну а потом, по моем возвращении, если пожелаете, мы вернемся к этому разговору.

«В самом деле, может быть, она станет хоть чуточку поинтересней, – подумал он философски. – А то, глядишь, влюбится в Поля… в конце концов, мужскими свойствами он очень даже не обделен, а в сочетании с его титулом и богатством это сделает его совершенно неотразимым. Глядишь, Алымушка не захочет с ним расставаться!»

Алымушка, похоже, смирилась с тем, что немедленно заполучить Разумовского ей не удастся. Она еще подбирала с ресниц крупные, совсем детские слезы, однако в улыбке ее появилось нечто проказливое. Теперь она посматривала на графа Андрея с особенным выражением, словно намеревалась сказать: «О, ты даже не представляешь, какой я стану! Ты влюбишься в меня по уши!»

Павел подмигнул, перехватив взгляд Алымушки.

– Только смотрите, – сурово сказал Разумовский, едва удерживаясь от иронической ухмылки, – учитесь хорошенько! Вы должны сделаться поистине неотразимы для меня! Иначе…

– О, я буду учиться прилежно! – воскликнула Алымушка. – Прощайте, граф! Доброго вам пути! Возвращайтесь скорей!

И она вылетела из каюты, бросив при этом нетерпеливый взгляд на Павла. Тот, едва успев значительно и благодарно мигнуть приятелю, выскочил следом. Уже из-за дверей донесся веселый голос:

– Присмотрись там повнимательней к моей невесте! Приглядись к ней, будто за себя берешь! Все о ней вызнай, до донышка!

Граф Андрей развел руками и воздел очи горе, словно обращаясь за сочувствием к кому-то высшему и всепонимающему. Собственно, ему нужно было не сочувствие, а одобрение. Он очень нравился себе сейчас. Отступился от невинной девицы, которая нравилась другу… воистину, поступил как подлинный fidиle et sincиre ami!

Однако одобрительного взора сверху он так и не дождался. Может быть, потому, что Всевышнему были ведомы все его подлинные резоны, а также дальнейшие события, и он знал, что вот-вот граф Андрей поступит совершенно наоборот, трагически наоборот… А верней всего, на потолке просто-напросто никого не было, кроме сухонького, тонконогого корабельного паучка, которому, согласитесь, на всю эту человеческую суету было совершенно наплевать – сплести бы паутину покрепче!

* * *

Вернемся, впрочем, к Вильгельмине. О чем думала она, покидая родную страну, отправляясь навстречу неизвестности? Тосковала о доме и об отце, которого, может статься, никогда более не увидит? Нет, у нее и мысли не было о доме, о близких, о родственниках. Думала она сейчас только о… вообразите себе, она думала о той самой цыганке, которая встретилась ей недавно и предсказала будущее. О той неприглядной, болтливой богемьен, которая напророчила ей полюбить невероятного красавца. И не солгала ведь!

Она в жизни не видела столь красивого мужчины, как тот, который предстал перед ней и приветствовал от имени наследника русского престола. И это была настоящая мужская красота, этот неотразимый черноглазый человек нимало не напоминал изнеженного тонконогого придворного кавалера в жабо, локонах и ажурных чулках. Такие были очень в моде, но Вильгельмина их терпеть не могла. Впрочем, она также не выносила грубых, неуклюжих, плохо одетых мужланов, которых полно при дворе Фридриха. Но этот человек… Ах, права была богемьен! «Тебя полюбит несравненный красавец, и ты полюбишь его, и у вас родится сын…»

Да! Вильгельмина чувствовала, что полюбила его, полюбила с первого взгляда… Всем сердцем – и на всю жизнь.

Вильгельмина была так переполнена восторгом первой любви, что далеко не сразу поняла: этот «самый-самый» всего лишь капитан корабля «Быстрый». А не наследник русского престола. Чертова богемьен все-таки ошиблась!

Для нее не имело сейчас никакого значения, капитан этот человек, граф или нищий. С какой-то незнакомой прежде мрачной пылкостью мечтала Вильгельмина лишь о том, чтобы быть рядом с ним. Уроки сдержанности и благонравия, постулаты о чистоте и непорочности, среди которых выросла Вильгельмина, – все было забыто в одно мгновение. Развеялось, как утренний туман! Осталось только желание, с которым девушка не знала, что делать. Ну не может же она подойти к этому обворожительному мужчине и сказать, что любит его, что хочет его…

Не разлучаться с ним никогда – вот о чем мечтала Вильгельмина. Слиться с ним душой и телом. Но он… сможет ли он полюбить ее? Или, не сводя с нее своих невероятных глаз, он всего лишь действует по поручению своего сюзерена?

Она и ошибалась, и нет. В ту минуту, когда три сестры, одетые в одинаковые, довольно убогие платьица, одинаково присели перед капитаном «Быстрого», одинаково скромно потупились, одинаково покраснели, он окинул их внимательным взором, чтобы ничего не упустить в поведении и манерах невесты цесаревича. Он еще не знал, которая из сестер Вильгельмина.

И вдруг ему показалось, что две девушки исчезли. Перед ним была только одна. Нет, конечно, две сестры остались на месте, они посапывали от волнения, они пытались вести светскую беседу… но граф Андрей ничего не видел и не замечал, кроме их третьей сестры.

Высокий лоб, капризный рот, слишком большой, чтобы соответствовать канонам красоты, но такой яркий, откровенно напрашивающийся на поцелуи! Она собирает губы в маленький тугой узелок, чтобы они не казались такими пухлыми, однако знатоку этот фривольный рот говорит о многом… Темно-синие глаза под удивительно дерзкими бровями. Их попытались припудрить, чтобы несколько смягчить этот размах, но напрасно. Ноздри тонкого, изящного носа раздуваются в нетерпении, словно девушка почуяла некий волнующий аромат. И холодное выражение лица. Она привыкла держать себя в узде, она привыкла надевать маску, привыкла лгать, таиться, лицемерить!

Графа Андрея словно прострелило. В воображении своем он увидел это лицо запрокинутым на подушке: волосы разметались, брови трагически изломаны, нацелованный, припухший рот приоткрыт, исторгает последний стон блаженства, а эти чуткие ноздри трепещут, ловя аромат слияния…

Он очнулся и беспомощно посмотрел на девушку, только теперь осознав, что это может быть Вильгельмина!

«Нет, это не должна быть она!» – мысленно вскричал Разумовский, обращаясь к Фортуне, которая всегда была к нему так благосклонна… В следующую минуту он понял, что Фортуна не только любила его, но и ревновала, и именно сейчас он пожинает плоды ее ревности. Потому что именно та, в которую он почти влюбился, была предназначена его господину!

Он вздохнул и вспомнил, как Павел крикнул на прощанье: «Присмотрись к моей невесте, будто за себя берешь! Все о ней вызнай, до донышка!»

От души немного отлегло. Было бы совсем невыносимо, если бы ревнивая Фортуна вообще лишила бы его возможности приблизиться к Вильгельмине. Но уж коли получен непосредственный приказ Поля…

Никогда он не ощущал в себе столько готовности повиноваться приказам великого князя! Он fidиle et sincиre ami или вообще кто?!

Выходить в море назначено было через три дня. Высочайшее семейство уже расселилось на предназначенных для того кораблях. Вильгельмина настояла, чтобы они с матерью определились на «Быстрый». Это, казалось, ни у кого не вызвало подозрений. В самом деле, кому, как не ближайшему другу жениха, сопровождать его невесту!

В самом деле, кому, как не ему…

Разумовский не сошел на берег, чтобы приветствовать своих пассажирок. Смотрел сверху, как они осторожно поднимаются по трапу, и думал, что больше всего на свете хочет сейчас сбросить Генриетту-Каролину в море, с той стороны, где поглубже, и, ежели вынырнет, не велеть ее спасать. Она мешала тому, что он задумал, страшно мешала!

Впрочем, едва лишь ландграфиня ступила на палубу, Разумовский понял, что помеха будет устранена самой природой. Лицо Генриетты-Каролины позеленело – и ею немедленно овладел сильнейший приступ морской болезни. Она повалилась навзничь почти без чувств. Служанки и матросы еле успели подхватить ее.

Капитан тоже бросился к высокой гостье и поднял вокруг нее страшную суматоху. Генриетту-Каролину отнесли в каюту.

– Боже! – стонала ландграфиня, едва справляясь с рвотными позывами. – Как мне плохо! Как больно! Как грубо вы меня несете! Ах, мой верный Ганс! Где ты!

Разумовский удивился. Он отлично знал, что супруга ландграфини зовут Людвиг. Впрочем, ему тотчас пояснили, что Ганс Шнитке – доверенный слуга Генриетты-Каролины, который некогда спас ей жизнь, когда она была беременна Вильгельминой, а она в благодарность приютила его в своем замке и, по слухам, спасла от преследования правосудия. Впрочем, поскольку гонялось за ним не германское, а французское правосудие, Ганс мог чувствовать себя совершенно спокойно. Немолодой, угрюмый, с лицом, изуродованным шрамом, с мрачным и загадочным прошлым, он стал незаменимым другом господам, помощником и наставником их дочерям. Конечно, Генриетта-Каролина не отправилась бы в дорогу без своего верного Ганса, однако он сломал ногу и был пока прикован к постели.

Разумовский сокрушенно покачал головой, а сам подумал, что этот Аргус сломал ногу очень своевременно.

Служанкам было велено глаз с ландграфини не спускать и ни под каким видом не дозволять ей вставать с постели. Приказ отдал сам капитан. Он пригрозил, что всякого, кто ослушается, сбросят за борт в открытом море.

Капитан на судне, как мы уже говорили, царь и бог. До выхода в море было еще далеко, а служанки ландграфини уже дрожали за свою жизнь. И были до такой степени поглощены исполнением воли капитана, что им оказалось не до принцессы Вильгельмины.

А ведь бедная девушка тоже нуждалась в присмотре. Корабль произвел на нее ошеломляющее впечатление. Поэтому неудивительно, что потрясенная Вильгельмина вообще обо всем забыла. Например, запереть свою каюту на ночь. И, конечно, не было ничего удивительного, что капитан, обеспокоенный состоянием своей высокой гостьи, бесшумно приотворил эту незапертую дверь под покровом темноты…

Разумовский ждал, что эта дверь окажется открыта. Он надеялся! Но все же не вполне верил. В тот миг, когда разбухшая от сырости дверь отяжелела и не поддалась руке, его охватила такая смесь ужаса и гнева, горького разочарования, что граф Андрей готов был вышибить дверь, только бы войти!

Может быть, Фортуна, продолжавшая любить его и оберегать, дала ему этот миг промедления, чтобы он успел подумать о том, что делает, что собирается сделать?! На какую опасную стезю ступает, какое преступление – государственное преступление! – намерен совершить? Но, наверное, промедление было слишком кратким, и граф Андрей ничего не успел обдумать. Да нет… он просто не мог ни о чем думать! Он, который не верил, что страсть – это омут, он, который всегда знал, где пролегает спасительное течение, которое вовремя вынесет его, на сей раз ничего не мог поделать со своим безумным, воистину безумным желанием.

Дверь отворилась. Светлая фигура шевельнулась на кровати, привинченной к полу, чтобы не стронуло во время качки или, храни Бог, шторма:

– Кто здесь?

Андрей перестал дышать от звука ее голоса. И все же… если бы она сказала что-то вроде: «Это вы, матушка?» или: «Это ты, Лизхен?», приняв его в темноте за служанку, – может быть, он бы просто ответил: «Это капитан. Я пришел узнать, как вы себя чувствуете, ваше высочество». И тогда, вполне возможно, звуки собственных голосов отрезвили бы их, разговор свелся бы к обмену несколькими вежливыми фразами – и Разумовский удалился бы, с легкой усмешкой посоветовав Вильгельмине все же запереть на ночь дверь. И потом вспоминал бы случившееся, вернее, неслучившееся, с легкой улыбкой сожаления, повторил бы попытку – или не повторил бы…

Но она шепнула:

– Кто здесь? Это… ты?

И все перестало существовать для человека, чей дед некогда получил прозвище Розум именно из-за своего осторожного, расчетливого ума…

Он бросился к постели, в эти протянутые руки, которые вцепились в него так, словно корабль уже шел ко дну, а они чаяли спастись в объятиях друг друга… или утонуть вместе, кто знает?

Они утонули вместе… и лишь спустя несколько мгновений граф Андрей осознал, что совершил самое ненавистное для себя дело: лишил невинности девицу.

Брезгливость? Страх? Может быть, отвращение? Что испытал он?

Не было и в помине прежних ощущений. Нежность, нежность… он был растроган почти до слез. Ее стон, стон боли, вызвал в нем ненависть к себе, к своей грубости. Хотелось продолжать, но как? Он остерегался снова причинить ей боль, разорвать те легкие, легчайшие узы, которые сплелись вокруг них… паучок на потолке ткал и ткал свои сети… а может быть, Амур, бог любви, принял на сей раз этот ироничный образ?

Кто же их знает, этих богов!

– Ты прекрасна, как твое имя, – пробормотал он, вглядываясь в ее запрокинутое лицо. – Вильгельмина… Вилли – так тебя зовут матушка, сестры? А я тебя буду звать Минна. Только я.

Она счастливо улыбнулась в ответ.

Граф Андрей шевельнулся, чтобы встать. Ее руки вцепились в него в порыве отчаяния:

– Не уходи!

– Сейчас тебе больше нельзя, – шепнул он, не то улыбаясь в ее губы, не то целуя их. – Я приду завтра.

Он думал, она потребует каких-то клятв, подтверждений… но она опустила руки и улыбнулась покорно… В свете лампадки под образом Николая Чудотворца, покровителя моряков и путешественников, блеснули ее глаза, ее улыбка…

Она знала, что никаких клятв не нужно, он придет, вернется, и все сбудется, все, о чем она мечтает, что ей было предсказано! И заснула спокойно, счастливо, не заботясь о будущем.

– Минна… – прошелестело прощально.

Граф Андрей вышел, по-прежнему не находя в голове даже остатков ни розума, ни разума… ничего, ни одной мысли… только счастье, затуманившее мир…

Паучок замер в своем углу. Паутина соткана, можно отдохнуть.

Да, на следующую ночь граф Андрей вернулся, как обещал.

Он диву давался, откуда у этой захолустной принцессы, воспитанной в самой унылой атмосфере, какую только можно вообразить, нашлось столько пыла, столько неистовства и страсти! Граф Андрей решил, что отправится сопровождать Минну и по суше, как только та будет достигнута.

Первое потрясение в нем несколько улеглось – не улеглось восхищение. Он мерил шагами каюту – и сам себе дивился. И пытался понять, что все-таки произошло, что случилось с ним, с его сердцем и душой?

Да, он знал о своем влиянии на женщин, о своей неотразимости. Понимал, что унаследовал эти мужские чары не столько от отца, сколько от дядюшки, который мгновенно, чуть ли не с первого взгляда, но уж с первого поцелуя точно пленил некогда императрицу Елизавету. Граф Андрей знал, что ни одна женщина не может видеть его спокойно. Если их можно сравнить с яблоками, то графу Андрею не нужно было даже трясти яблоню, чтобы они падали к его ногам. Если их можно сравнить с бабочками – эти бабочки сами слетались в его гербарий и пришпиливали себя к листам бумаги. Если их можно сравнить с цветами – они сами срывались с клумб и наперебой норовили прельстить его своим ароматом и яркостью лепестков.

Графу Андрею не нужно было делать карьеру при дворе. Все для него сделали отец с дядей. Можно было только пожинать плоды своего невероятного очарования, коллекционировать красавиц, как он коллекционировал античные камеи. Больше всех камей ценились те, за подлинность которых можно было поручиться, за которыми приходилось гоняться, отбивать их у других коллекционеров. Среди женщин более всего ценились те, которых нужно было отбить у прежнего любовника, хотя это и считалось невозможным. В этом смысле Вильгельмина могла считаться венцом его коллекции, гербария, собрания ценностей – назовите как хотите. Что может быть трудней, невозможней, чем отбить невесту у наследника русского престола? Андрей Разумовский решил это сделать – и сделал. Впрочем, решил – не совсем точное слово. Он просто не мог этого не сделать. Ведь он влюбился в эту женщину так же сильно, как она влюбилась в него.

…Он думал, что путь в Россию будет долгим и каждую ночь он будет обретать счастье в объятиях женщины, которую так внезапно полюбил, одно звучание имени которой сводило его с ума. Однако он не учел одной малости. Кавалер Крузе, командующий флотилией, не доверял «паркетному шаркуну», как он втихомолку называл графа Андрея, исполнившись к нему величайшего презрения, когда этот молодой человек, у которого были задатки блестящего морехода, изменил водным просторам и променял их на сушу. Кроме того, у Крузе был острый, приметливый взгляд настоящего моряка. И от него не укрылся ни предательский трепет принцессы Вильгельмины, ни алчное выражение, которое появилось на лице записного дамского угодника Разумовского. У Крузе был на «Быстром» свой человек, который получил приказ тайно следить за каждым шагом этих двух особ. Так что о безрассудном поведении принцессы, о котором не имела представления ее матушка (даже мысль ни о чем подобном не могла закрасться в ее бедную, благонравную, к тому же кружащуюся от корабельной качки голову!), кавалеру Крузе стало известно еще до того, как граф Андрей первый раз покинул каюту своей новой любовницы.

Кавалер Крузе почувствовал, что на его голове прибавилось седых волос, а на лице – морщин. Однако он не хуже молодого Разумовского умел разрешать неразрешимые задачи. Все-таки Крузе был боевой командир…

Он воспользовался правом командующего флотилией: отдавать приказы, которые не подлежат обсуждению. Отправил капитан-лейтенанта Разумовского в Петербург по срочному, важному, только что выдуманному государственному делу. Отправил сушей… Командование «Быстрым» Крузе взял на себя, и таким образом сделал его флагманским кораблем. А к императрице был послан курьер с тайным донесением. То есть Екатерина оказалась осведомлена о государственной измене довольно быстро.

Можно было ожидать, что кругом полетят головы… Можно было ожидать!

Ведь случилось так, что незадолго до этого Екатерине доставили частное письмо Ассебурга к воспитателю цесаревича графу Никите Ивановичу Панину, в котором посланник уверял Панина, что ландграфиня будет следовать только его советам и во всем ему повиноваться. При помощи перлюстрации же узнала императрица, что прусский король Фридрих писал своему посланнику в Петербурге, Сольмсу, чтобы он не скрывал от ландграфини ничего такого, что могло бы послужить к руководству ее при незнакомом дворе. Из этого Екатерина заключила, что у ландграфини явится много непрошеных советников, и стала подозрительно относиться к тем близким цесаревичу лицам, которым предстояло быть в обществе гостей тотчас по их приезде в Россию. В этом смысле Разумовского, друга Павла, следовало опасаться. Павел – Панин – Разумовский с его вновь обретенным влиянием на юную, неопытную девушку… Между Екатериной и бароном Черкасовым возникла стремительная переписка о том, как воспрепятствовать графу Разумовскому сложить с себя командование «Быстрым» и отправиться в Петербург в свите ландграфини сухим путем. Они еще не знали, что Разумовский уже в пути – но не по собственной воле, а по приказу Крузе. А Генриетта-Каролина с дочерьми отдохнула несколько дней в Ревеле и двинулась дальше в сопровождении барона Черкасова. И если кто-то и замечал нервозность и тоску Вильгельмины, это приписывали естественному волнению перед встречей с женихом.

О Боже, можно представить, как она волновалась бы, если бы знала, что Екатерине уже все известно о государственной измене, совершившейся в постели!

* * *

– Ой, Като-о-о!!! – протянула графиня Прасковья Ивановна Брюс и нервически хихикнула. – Честное слово, ты никогда не перестанешь меня удивлять!

Екатерина Алексеевна снисходительно поглядела на любимую подругу:

– Ну, надеюсь… а ты что, в самом деле думала, что я ей ворота merde[13] измажу, как будто она едет не в Петербург, в царский дворец, а в малороссийское село, в какую-нибудь хату?

Графиня Брюс, ближайшая подруга императрицы[14], так и залилась смехом, вообразив эту картину: императрица российская макает тряпичный квач в свой собственный ночной горшок и мажет его содержимым ворота загородного дома своего фаворита Григория Орлова, в котором остановилась невеста цесаревича Павла, принцесса Вильгельмина Гессен-Дармштадтская, о которой буквально на днях стало известно, что она с недавних пор более не девица, а потому в невесты цесаревичу как бы не вполне годна… в том смысле, что негодна совершенно!

Прасковья Ивановна лукаво подняла бровь:

– Като, ну что ты преувеличиваешь! Noblesse oblige[15] все-таки, ну какие ворота, какое вообще merde? Но я была уверена, что ты отправишь их вместе с этой ощипанной Генриеттой-Каролиной восвояси! А ты их вон как привечаешь… Хотя понимаю тебя, конечно: уж больно хороша девчонка!!!

Императрица задумчиво усмехнулась: эта девчонка, которую она заглазно выбрала в жены наследнику, и в самом деле оказалась чудо как хороша! Другого слова, кроме как очарование, для описания ее трудно было подыскать.

Прасковья Ивановна снисходительно улыбнулась. Она отлично помнила, какой разговор у нее состоялся с подругой накануне отъезда графа Разумовского за невестой цесаревича… Она ведь довольно близко знала шалунишку Андре… Графиня Брюс в свое время настолько восхитилась его изысканной и в то же время мужественной красотой, что взяла на себя труд впервые объяснить пригожему наследнику знаменитых Разумовских, чем, строго говоря, отличается мужчина от женщины, – и весьма преуспела в этом. Уж не с ее ли легкой руки (ну ладно, не с руки, но так ли уж необходимо постоянно называть вещи своими именами?!) сделался Разумовский столь ненасытным ловеласом?..

Прасковья Ивановна привела свои доводы императрице, и тут… Екатерина была женщина проницательная, спору нет, но что-то с ней случилось, может быть, ее ангел-хранитель на минуточку отвлекся или бес противоречия овладел ею, как ему случается в миг един овладевать женщинами, – однако она подняла подругу на смех:

– Да что, Андрюшке других девок мало? Они сами к его ногам падают, как переспелые яблоки, даже и дерева трясти не надо. Зачем ему голову в петлю совать: ведь коли невеста окажется распечатанная, первое подозрение на него падет. Да и девчонка небось не дура – кому охота быть высланной с позором?!

Графиня Прасковья сочла возражения резонными и спорить не стала. Однако подруги не учли такой малости, как любовь с первого взгляда… Поэтому графиня Брюс, которая, само собой, присутствовала при первой встрече жениха и невесты в Гатчине, во дворце Григория Орлова, лишь подняла брови: провинившихся девиц эта куртизанка чуяла за версту…

Разумеется, она не скрыла своего впечатления от Като. И тут ее ожидал сюрприз: оказывается, императрица уже знала о случившемся! На «Быстром» у нее были свои глаза и уши… Однако девочка очень понравилась Екатерине, вспомнившей себя в ее годы, свое неудачное замужество, свое вынужденное распутство, вскоре ставшее привычным и необходимым. Супруг не мог овладеть женщиной, потому что страдал неким дефектом телосложения, ликвидировать который пришлось тайно. А потом оказалось, что он непригоден и для зачатия! Граф Салтыков, тогдашний любовник Екатерины, был виновником ее беременности – с одобрения императрицы Елизаветы. Но Павел не был сыном Салтыкова, его породил какой-то чухонец… Екатерина сложно, очень сложно относилась к этому ребенку, которого должна была считать сыном! Конечно, он и не подозревал о том, почему не любит его мать, знал только, что не любит. И теперь она подумала мстительно: «Ничего лучшего он не заслуживает!»

И потом произнесла эти слова вслух, чтобы слышала Прасковья.

– Павлушка-то? – пренебрежительно спросила та. – Ну, это да… А что ты сделаешь с Андре?

Екатерина пожала плечами:

– А что ты предлагаешь сделать? Обвинить его – значит Павлушку опозорить, а не столько Андре и эту девчонку. И так не наследник у меня, а сущая неудача, да еще прослывет рогоносцем-женихом. Таких небось и свет не видывал, мужья-рогоносцы – это как-то привычней.

Прасковья кивнула со знанием дела. Ее собственный супруг, Яков Александрович, был ею многажды увенчан рогами. Не сказать что сие украшение ему нравилось, а потому он предпочитал обитать не в России, а во Франции, где люди жили цивилизованные и не имели привычки заглядывать под шляпу или под парик, чтобы дознаться, что там произрастает и чьими стараниями ветвится.

– Я вот что решила, – сказала Екатерина. – Пусть на нее сам Павел посмотрит. Придется она ему по душе… ну, значит, быть по сему. Андрюшка же пока пусть подергается. Сделаю вид, будто знать ничего не знаю, ведать не ведаю. А там поглядим.

Тем временем Генриетта-Каролина, пренебрежительно названная «ощипанной», не без опаски поглядывала на императрицу, которая о чем-то оживленно переговаривалась с этой в пух и прах разряженной дамой, своей, как выяснилось, конфиденткой. Ландграфиня, еще не вполне оправившаяся от морской болезни, чувствовала себя очень неуверенно.

Стоило им прибыть в Россию, как все пошло наперекосяк. Отчего-то был решительно изменен порядок встречи цесаревича с невестой. Дармштадтское семейство, утомленное морским переходом, прибыло в Ревель и отправилось дальше по суше. 15 июля в Кипени ландграфиню и ее детей встретил граф Григорий Орлов. Генриетта-Каролина ожидала, что их немедленно повезут в русскую столицу знакомиться с женихом Вильгельмины, однако Орлов пригласил гостей отобедать у него в Гатчине, предупредив, что познакомит их с несколькими высокопоставленными дамами.

Таким образом, заранее приготовленная свита для будущей великой княгини – и в числе ее расставшаяся с девственностью Глашенька Алымова – напрасно ожидала в Риге и встречи с будущей госпожой, и приезда Разумовского, которому теперь в Риге было совершенно нечего делать.

Что-то здесь было не то, размышляла ландграфиня… Граф Орлов… конечно, он значительное лицо в России, он фаворит императрицы… но, по слухам, уже отставной фаворит. Вроде бы русская государыня обратила свою благосклонность на какого-то молодого красавца. Почему же отставной фаворит встречает невесту цесаревича?!

«А ты хотела бы, чтобы ее встречал фаворит теперешний? – тут же приглушила свои сомнения Генриетта-Каролина, которая, как уже говорилось, была женщиной очень неглупой. – Орлов перестал быть любовником императрицы, но все же остался значительным лицом, коему она обязана своим восшествием на престол».

И все же ее не покидала тревога, что здесь что-то не так… Какие еще высокопоставленные дамы? Что за важные придворные особы, которым поручено еще раз оглядеть дармштадтское семейство и решить, подходит ли Вильгельмина Павлу?!

«Придворные особы» и в самом деле оказались более чем важными! К изумлению Генриетты-Каролины, им предстояла встреча с самой императрицей Екатериной! Она явилась в Гатчину с небольшой свитой – по ее словам, чтобы избавить усталых с дороги гостей от официального приема. Дамы слегка надулись – они-то жаждали как можно больше пышности! – однако с императрицей не спорят.

Ландграфиня и ее дочери глаз не сводили с Екатерины. Она была одета очень просто, по-дорожному (в отличие от графини Брюс, которая разоделась в пух и прах), однако поражала сдержанным величием в сочетании с доброжелательностью, которую источало все ее существо. Она казалась доброй тетушкой, которая прибыла на встречу с любимыми племянницами. Однако Вильгельмине, которой приходилось таить в душе тайну своего грехопадения, казалось, что императрица тоже что-то таит, что она не так проста, о нет, далеко-о-о не так проста и мила, как кажется!

Первыми ощущениями Вильгельмины при этой встрече были страх, тревога, угрызения совести… и эти чувства не могли не наложить губительный отпечаток на ее отношение к императрице, в каждом слове которой она видела теперь лишь притворство и которую, собравшись наконец с силами, вознамерилась обмануть и очаровать. Ей казалось, что она вышла на поле боя против очень сильного, может быть, непобедимого противника… Но победил же Давид Голиафа, хоть был юношей, мальчиком, к тому же почти безоружным, а тот – великаном с огромным копьем! Давид поразил Голиафа пращой, а она, Вильгельмина, поразит русскую императрицу силой своего очарования.

Разумеется, Екатерина внимательно присматривалась ко всем трем сестрам. И с тайным вздохом признала, что мужчины (и добродетельный посланник Ассебург, и распутный граф Разумовский) сделали единственно возможный выбор. Луиза и Амалия были очень милы, но не более того. При ближайшем рассмотрении они оказались отчаянно скучными. Зато Вильгельмина…

Против воли Екатерина сама была покорена и красотой, и умом, и манерами, и победительной женственностью этой девушки. То есть уже не девушки – ах, какая жалость… «Распутница!» – твердила себе императрица, силясь глядеть на Вильгельмину как можно суровее, – однако не могла удержаться от улыбки. Не могла снова и снова не вспоминать себя, только что прибывшую в Россию, – шалую, неосторожную, жаждущую любви, любви, любви! Не могла не думать, что от Павла эта девушка в постели испытает мало радости – точно так же, как она, Екатерина, не испытала никакой радости от своего мужа Петра Федоровича, царство ему небесное, ну до чего же кстати он одиннадцать лет назад нечаянно закололся вилкой в Ропше!

«Дурак будет Павлушка, если ее не выберет», – подумала она, не удержавшись, чтобы не ответить улыбкой на сияющую улыбку Вильгельмины.

Наконец послеобеденный отдых закончился. Все общество тронулось в путь. Ландграфиня и три сестры ехали в шестиместной карете вместе с императрицей и Прасковьей Ивановной Брюс, которая так и ела Вильгельмину глазами. Порой на ее губах мелькала легкая улыбочка, от которой Вильгельмине становилось жутковато.

Почему-то ей казалось, что эта расфуфыренная дама все знает… Нет, этого не может быть! Если бы кто-то что-то знал, невесту, утратившую девичество, вообще не допустили бы до встречи с императрицей, всю семью вернули бы домой с позором! А Екатерина смотрит приветливо… Вильгельмина улыбнулась еще очаровательней, и императрица ласково улыбнулась в ответ.

«Непростая девка, – подумала Екатерина в это мгновение. – Дурак будет Павлушка, если выберет ее! Она из него веревки вить будет! Понравится она ему? Нет?»

Впервые в жизни она доверила выбор и окончательное решение по-настоящему важного, судьбоносного вопроса своему презираемому сыну и теперь с трудом скрывала беспокойство и нетерпение.

Впрочем, ждать оставалось недолго.

За несколько верст до Царского Села путь каретам пересекла кавалькада. Среди всадников оказался не кто иной, как великий князь Павел Петрович. Его сопровождал воспитатель – граф Никита Иванович Панин.

Вильгельмина побледнела и опустила ресницы. Значит, портрет все же солгал. Оригинал еще хуже…

Ой, вот бы сейчас убежать прочь! Подобрать юбки, выскочить из кареты – и бего-о-ом в объятия обожаемого графа Разумовского!

Да где он? И где те объятия? И что будет, даже если Вильгельмина в них все же бросится?! Их ждут гонения, может быть, придется скрываться… Любит ли он ее настолько, чтобы потерять все, к чему привык и чего достоин?

Нет, Вильгельмина не подвергнет любимого жалкой участи. Она будет терпеть, терпеть ласки этого курносого урода, она станет его женой, она стиснет зубы…

Про то, что ей, все так же стискивая зубы, придется когда-нибудь водрузить на голову корону Российской империи, Вильгельмина думать не стала, потому что эти мысли как-то обесценивали ту жертву, которую она вознамерилась принести ради ненаглядного Андре.

Она поглядела на Павла из-под ресниц, словно в крайней застенчивости, улыбнулась и низко поклонилась, подаваясь грудью вперед, чтобы он мог оценить нежные полушария, приподнятые корсетом.

Стоявший рядом с Павлом Никита Иванович Панин, заметивший эту уловку, услышал, как его воспитанник прерывисто вздохнул, и понял, что прелести Вильгельмины оценены должным образом.

Состоялось непринужденное знакомство. Дальше дамы и Павел с воспитателем ехали в еще более пышной и просторной восьмиместной карете.

Луиза и Амалия приуныли, только строгая маменькина выучка и страх перед публичным позором заставляли их сдерживать слезы.

Екатерина и приметливая Прасковья Брюс глаз не сводили с цесаревича и Вильгельмины. Да, приходилось признать: Павел мгновенно очаровался ею. На других сестер он даже не взглянул! Его решение было очевидно. Он выбрал ту, которая изменила ему, даже не став женой, даже не сделавшись нареченной невестой… распутницу выбрал!

Екатерина только покачала головой: делать нечего, сама ведь решила положиться на судьбу и сына. С деланым вниманием выслушивая какие-то бредни ландграфини, которая, видимо, тронулась умом от волнения и принялась рассуждать на тему непримиримого различия лютеранской и православной веры (!), императрица с трудом сдерживала усмешку.

Да, судьба – великий драматург. Античные трагики, да и Шекспир, Мольер, Расин – малые дети по сравнению с ней. Как она умеет все ставить на свои места… Екатерина невольно вспомнила ту ночь, когда чухонский мальчик был признан наследником русского престола.

Она наблюдала за Павлом – и мысленно покатывалась со смеху. Он сам сделал свой выбор. Он сам захотел в жены именно Вильгельмину. Да, в самый раз для этого чухонца получить в жены невесту, которую распробовал не кто иной, как побочный сын императрицы Елизаветы!

Ну что ж, если от их связи родится ребенок, в нем все-таки будет хоть капля русской императорской крови! Так или иначе!

Екатерина выглянула в окошко кареты и посмотрела в небеса. Интересно, ее покойное величество Елизавета Петровна что-нибудь видит из своих заоблачных высей? И как ей нравится то, что она видит?..

Спустя три дня после встречи Павла с дармштадтским семейством Екатерина просила от имени сына у ландграфини руки принцессы Вильгельмины. Согласие было немедленно дано, и тотчас послали курьера к ландграфу Людвигу, чтобы получить его разрешение на брак.

Таким образом, все формальности были соблюдены. На распутницу было наброшено столько флера невинности, сколько могли выдержать ее прелестные, беломраморные, округлые плечики.

* * *

– Ваше величество, ее высочество отказывается…

Графиня Брюс повела глазами с непередаваемым выражением. Они были не одни – именно поэтому Прасковья Ивановна не допускала никакой простоты в обращении.

Екатерина посмотрела на нее непонимающе, и вдруг до нее дошло:

– Она отказывается показаться врачам?!

Ну да. Конечно! Еще бы она не отказывалась!

За спиной графини Брюс стояли смущенный лейб-медик Роджерсон и не менее смущенная повивальная бабка Марфа Тимофеевна, носившая почетное звание лейб-акушерки. В свои четыре опытных руки они должны были произвести самую обычную процедуру: удостоверить девственность царской невесты. В свое время малышка Фикхен тоже подобную процедуру проходила. Но ей нечего было скрывать!

А Вильгельмине есть что скрывать… Ах, вот же черт, как же Екатерина забыла о том, что это должно произойти! Ее не предупредили… Она бы этого не допустила, понимая, какому страшному риску подвергается Вильгельмина, окрещенная недавно Натальей Алексеевной. Государыню не предупредили – ну да, ведь обычай освящен веками! А может быть, ей и говорили об этом, но она пропустила мимо ушей, слишком занятая этой ужасной докукой, которая обрушилась на нее как раз накануне свадьбы Павла. Вот же повезло ей с сыном! У всех дети как дети, а этот чухонец даже жениться не может по-человечески: непременно должен был как раз перед свадьбой вспыхнуть бунт в Оренбургских степях. Объявился какой-то казак, именующий себя не кем иным, как государем Петром III Федоровичем, то есть как бы отцом Павла!

Нет, судьба что-то слишком часто хохочет в последнее время! Как бы у нее не случилось колик!

Восстал из гроба покойник, видимо, для того, чтобы благословить сынка, а то и к венцу отвести. Сведения из Оренбурга сначала поступали самые общие, а теперь исполнились тревоги. Как бы ни шапкозакидательствовали местные губернаторы и градоначальники, народу примыкало к Пугачеву все больше. Он грозил повести их на столицу и смести с трона преступную жену.

Екатерина строго запретила даже упоминать о чем-то подобном в присутствии Павла! Не хватало еще, чтобы и он поверил этим байкам, этой гнусности… Вот взбодрится! Вот разбухнут его дурацкие амбиции! Все же Никита Иванович Панин, ныне отставленный от воспитания, успел поселить в нем немало семян неудовлетворенного тщеславия. Павел, конечно, не устает размышлять, что мать обманом свергла отца, обманом захватила престол, обманом отставила от власти законного наследника, и он должен потребовать свое…

Ничего, придет время – Павлушке все достанется: и престол, и власть, и Россия. Ох, до чего же горько об этом думать! Россию можно в этом случае только пожалеть.

Ну ладно, это еще не скоро произойдет, глядишь, чухонец все же образумится. Молодая жена… Екатерина будет относиться к ней, как к родной дочери, сделает ее своей сторонницей, она поможет умиротворить сына.

Однако сейчас все это готово сорваться из-за забывчивости императрицы! Проверка целомудрия… невозможно проверить то, чего нет!

– Не просто отказывается, – продолжала тем временем Прасковья, – а руками и ногами отбивается! Якобы не перенесет, если ее коснутся посторонние мужские руки.

– Хм, – сказала императрица, изо всех сил удерживая губы, уже готовые расползтись в проказливую усмешку, – похвальная скромность!

– Да, – проговорила Прасковья Ивановна несколько сдавленным голосом, потому что тоже едва усмиряла рвущийся из горла смех, – а когда я ей предложила, чтоб Марфа Тимофеевна осмотр провела, она опять забилась в слезах: не может, говорит, допустить, чтобы не лютеранка, чтобы православная…

И она умолкла, словно подавилась.

Екатерине Алексеевне тоже потребовалось некоторое время, чтобы справиться с собой. Ну и девка…

– Завтра ее высочество принимает миропомазание, – проговорил Роджерсон. – Быть может, тогда она позволит фрау Марфе…

Ну да, еще ждать ее разрешения! Никто из этих переполошившихся господ почему-то даже не вспомнил, что накануне отъезда в Россию Вильгельмина проходила самое тщательное врачебное освидетельствование. Об этом писал Ассебург в одном из своих донесений. Интересно, как же она подпустила к себе «посторонние мужские руки»? Или руки врачей-лютеран не считаются мужскими? Во всяком случае, они не настолько посторонние!

– Оставьте ее в покое, – махнула императрица рукой с самым миролюбивым видом. – У нас есть свидетельства германских врачей. Их вполне довольно. В конце концов, девушка – родственница прусского короля, происходит из семьи, известной своим целомудренным поведением…

Прасковья Ивановна зашлась кашлем и согнулась вдвое.

– Графиня, что с вами? – выдавила Екатерина. И расхохоталась – больше не было сил сдерживаться.

Роджерсон и Марфа Тимофеевна ничего не понимали, но, конечно, помалкивали.

– Ты вот что, Марфа, – сказала наконец императрица – сказала по-русски, чтобы быть уверенной, что Роджерсон, который за годы жизни в России не выучил ни слова на языке этой страны, кроме «черт», которое он произносил как «чорд» и которое было его любимым ругательством, ничего не поймет. – Я тебе верю и доверяю. Назначу тебя в штат к великой княгине. Последи, каковы ее женские дни. Поняла? Есть на белье, нет – я все должна знать в сию минуту, как начнется – или не начнется. Поняла ли? – повторила она с нажимом.

Марфа Тимофеевна истово закивала:

– Как не понять, матушка!

– Конечно, – усмехнулась Екатерина, – девочка не должна заподозрить, что ты в ее грязном белье копаешься. Сведи близкую дружбу с прачками. Поняла ли?

– Как не понять, матушка… – позволила себе ответную усмешку Марфа Тимофеевна.

* * *

Из шифрованного донесения французского посланника в России Шарля Оливье де Сен-Жоржа, маркиза де Верака, министру иностранных дел герцогу Шуазелю.

Милостивый государь, события в России развиваются таким образом, что я счел своим долгом пренебречь обычными сроками и способами нашего общения и обратиться к вам с приватным посланием. Граф Панин отставлен от особы наследника. Императрица дала наконец волю своей давней неприязни к нему. Она надеется, что женитьба переменит характер сына. Впечатление, произведенное на нее Вильгельминой Гессен-Дармштадтской, можно назвать более чем благоприятным. Разумеется, ей неизвестны те отношения, которые сложились между принцессой и конфидентом наследника, графом Разумовским. У нас есть основания предполагать, что эти отношения продолжаются теперь, будут продолжаться и впредь. Честолюбие молодой принцессы – первая и основная черта, которая отмечается всеми, кто ее знал. Я получил копии с донесений барона Ассебурга императрице – он не единожды обращает внимание на это свойство ее характера. Это та самая струна, на которой следует сыграть. Думаю, не ошибусь, если скажу, что семейная идиллия между Екатериной и ее невесткой долго не продлится. Если найти разумный подход к будущей великой княгине, мы можем достигнуть очень многого. Разумеется, потребуются деньги, но прежде всего нужно найти к ней прямой подход. Нам необходимо знать в малейших подробностях о деталях тех отношений, которые связывают германскую принцессу, русского цесаревича и их общего друга. В связи с этим прошу вас, сударь, помочь. Конечно, вы можете сказать, что я нахожусь поблизости от августейшего семейства, а потому мне и карты в руки. Однако я уже предпринимал попытки внедрить своих людей в их окружение и потерпел в этом совершеннейшую неудачу. Молодая принцесса чрезвычайно недоверчива и ненавидит русских. К своим фрейлинам она относится с нескрываемым презрением и, разумеется, не делает их поверенными своих тайн. Единственный русский, который пользуется ее благорасположением, это граф Разумовский, но, как вы сами понимаете, он вряд ли станет шпионить в нашу пользу за своей любовницей. После отставки господина Панина все мои попытки подступиться к великому князю или внедрить в его окружение своего человека также терпят крах. По степени недоверчивости к людям он еще даст фору своей невесте.

Совершенно случайно мне стало известно, что из Дармштадта должны выехать несколько слуг, которым предстоит скрашивать здесь, в России, тоску великой княгини по родине. Было бы неплохо найти к ним подход. Но я обладаю слишком незначительными сведениями о них. Прошу вас обратиться к вашим агентам в Германии, дав им поручение снабдить меня самыми полными и обширными сведениями об этих людях, об их прошлом, возможно, о каких-то тайнах. Чтобы получить доступ к приватным секретам молодого августейшего семейства, мы должны крепко держать в руках кого-то из близких к ним людей.

Остаюсь преданный вам

де Сен-Жорж де Верак.

* * *

– Натали, – пробормотала она, глядя в зеркало, и скорчила гримасу. – Натали!

Натали – это значит Наталья. Новое имя не нравилось Вильгельмине: оно было слишком слабым, на ее взгляд. Вильгельмина давно заметила, что те женщины, которые носят мужские имена (Валентина, Евгения, Александра… само собой, конечно, Вильгельмина!), нравом гораздо сильнее своих тезок-мужчин и крепче их умом. Конечно, бывают исключения, такие, как Александр Великий или Вильгельм Завоеватель. Но они только подтверждают правило. Как будто мужское имя придает силу носящей его женщине! А имя Наталья было слишком мягким, каким-то расплывчатым… Утешало лишь то, что так звали матушку самого Великого Петра и его сестру. Правда, самостоятельно править им не удалось, однако тогда были совсем другие времена. Надо думать, новой Наталье повезет!

Наталья… Нет, не нравится! Ее передернуло. Наталья Алексеевна… не выговорить! Одна радость – ей это выговаривать не придется, пусть ломают язык другие. Отзываться на это имя ей тоже не придется: ведь обычное к ней обращение со вчерашнего дня – «ваше высочество». Будущему мужу она строго-настрого запретила звать себя иначе, чем Вилли, как звали дома. Свекрови, конечно, никаких условий не поставишь… А то потайное имя, Минна, останется для единственного мужчины, которому его разрешено произносить, для единственного мужчины – Андре…

Он уже добрался до Санкт-Петербурга и принес свои поздравления великому князю и его невесте.

– Ну вот, – весело вскричал Павел, обнимая друга, – я же поручал тебе самому взглянуть на нее и привезти ко мне! А ты появился только теперь, когда уже все решено!

– Я видел ее высочество, – сказал граф Андрей, кланяясь Вильгельмине, которая вонзила ногти в ладони, чтобы подавить желание броситься ему на шею. – И мы начали путь вместе на «Быстром», но потом мне было дано это поручение, которое назвали срочным…

– Понимаю, – скривился Павел. – Очередные выдумки моей матушки!

Вильгельмина бросила на жениха быстрый взгляд… о, сыновней любви на его лице нет и в помине! Тем лучше… ей тоже не понравилась будущая свекровь. Конечно, Вильгельмина была слишком умна, чтобы показать это. Можно не сомневаться, что императрица видела в ее глазах только доверчивость и покорность. Жених видит приветливую нежность. Но для Андре она затаила другой взгляд!

Отвернувшись от Павла, она посмотрела на того, которого любила.

– Я исполнил поручение, – нетвердым голосом, после некоторой запинки, проговорил Разумовский. – Я исполнил…

– Да, – прошептала Вильгельмина, нет, Минна…

– А у меня для тебя тоже поручение, Андре! – воскликнул вдруг Павел, подмигивая. – Угадай, кто просил тебе что-то передать! Простите, дорогая, – улыбнулся он невесте, – это наш мужской разговор.

Они отошли, а Вильгельмина смотрела им вслед, поражаясь тому, сколь щедро одарила природа одного – графа Андрея, и сколь обделила другого – ее нареченного жениха.

О чем они могут говорить? Судя по похотливому выражению, мелькнувшему на лице Павла, речь шла о женщине…

«Если это любовница Павла, мне все равно, – холодно подумала Вильгельмина. – Если она любовница Андре… я убью ее собственными руками».

Ей никогда не приходилось убивать, но она твердо знала, что никого не оставит между собой и человеком, который украл ее душу в ту ночь в тесной каюте, где мигала лампадка у сурового лика Николая Чудотворца, покровителя моряков и путешественников, а маленький паучок, в которого воплотился бог любви, плел неразрывную сеть.

Впрочем, никого убивать ей не понадобилось бы, поскольку речь шла именно о любовнице Павла.

– Алымушка была чудненькая, – шептал он, краснея от возбуждения. – Думаю, я ей тоже понравился. Но она ждет не дождется тебя. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я тоже иногда стану ее навещать? Ты ведь не ревнив, сколь я помню?

Разумовский посмотрел в блестящие глаза Павла, потом перевел взгляд на фигуру Вильгельмины, четко вырисовывавшуюся на фоне высокого французского окна.

Этот человек получает в свое безраздельное владение лучшую, прекраснейшую из женщин, сотворенных природой, а сам, еще даже не овладев ею ни разу, думает об интрижке с расчетливой маленькой лгуньей…

Павел заслуживает того, чтобы носить самые ветвистые на свете рога! И если до сей секунды хотя бы намеки на угрызения совести еще порой терзали душу графа Андрея, сейчас их словно рукой сняло. Все, что чувствовал он сейчас, это боль от того, что должен будет отдать любимую этому ничтожеству. Но ничтожеством он сознавал не только Павла – и себя тоже. Даже ради Минны он не сможет отказаться от блеска своей жизни, от богатства, всеобщего обожания, поставить на карту свою карьеру… карьеру паркетного шаркуна, как сказал бы кавалер Крузе!

И видит Бог, кавалер Крузе оказался бы совершенно прав.

Граф Андрей скрипнул зубами от презрения к себе и глухо пробормотал:

– Да, я… нет, я… я совершенно не ревнив, ваше высочество. Но только… правильно ли я понял, что Глафира Ивановна останется в числе фрейлин ее величества?

– Нет, она будет гораздо ближе, только руку протяни, – хохотнул Павел. – Мать намерена включить ее в число фрейлин Вилли.

Разумовского передернуло от этой фамильярности, но он сдержался.

– Сами подумайте, друг мой, насколько это опасно, – пробормотал он. – Ваша супруга невзначай может догадаться о ваших отношениях с мадемуазель Алымовой. Вдруг сия особа начнет предъявлять на вас некие права? Женщины бывают навязчивы… И стоит ли омрачать ревностью те счастливые дни, которые вам суждены с ее высочеством?

Павел задумчиво свел брови.

А ведь и в самом деле… Пожалуй, Андре прав. Не стоит сейчас приближать Алымушку. Она ведь никуда не денется. Если потом захочется… Если, предположим, в постели Вилли окажется не так мила, как надеется Павел, то можно будет обратиться или к Алымушке, или к кому-то еще из прежних пассий, или новенькую завести. А поначалу, конечно…

– Черт возьми, ты совершенно прав! – воскликнул Павел с пылкостью. – Прав, как всегда. Благодарю, что ты так заботишься о моей семейной жизни, о моей репутации в глазах моей будущей жены!

– Это мой долг, Поль, долг друга и верноподданного, – с такой же несколько театрализованной пылкостью отозвался граф Андрей, думая, что на самом деле он заботится не столько о репутации Павла в глазах его будущей жены, сколько о своей собственной репутации в глазах будущей жены Павла. Довольно того, что наличие мужа будет всегда омрачать их отношения. Совсем ни к чему, чтобы еще какие-то юбки там мотались и портили настроение Минны!

Она должна верить Андрею. Ведь только при полном ее доверии он сможет добиться над ней полной и безоглядной власти… а она добьется такой же полной власти над Павлом!

И постепенно он будет мешать им все меньше и меньше.

* * *

Иван Иванович Бецкой только что вернулся из Москвы. Он занимался устройством Воспитательного коммерческого училища для купеческих детей при Московском Воспитательном доме (который, как и Петербургский, был тоже создан Бецким) на средства уральского промышленника Прокопия Демидова. Но хотя Иван Иванович сидел сейчас в своем кабинете перед столом, заваленным письмами, прошениями, расчетами, сметами и прочими бумагами, связанными с этими предприятиями (он любил не только покровительствовать начинаниям, но и поистине руководить ими, вникая во всякую мелочь), мысли его были далеки от богоугодных дел. Им владела ревность, самая бешеная и неуемная, прежде всего потому, что он сам осознавал ее бессмысленность, глупость и бесправность. Но ничего, ровно ничего не мог с собой поделать.

Его любовь к удочеренной им Глафире Алымовой давно выплеснулась за рамки нежного отеческого восхищения и переросла в бурную страсть, тем более тяжелую и мучительную, что она оставалась неудовлетворенной. Ироничность и умение с возвышенной насмешливостью относиться к себе самому придавали Бецкому особый лоск, и там, где другой человек вызвал бы сардонический смех окружающих из-за того, что пренебрегает общепринятыми правилами, его поступки вызывали восхищение именно тем, что не вписывались ни в какие общие рамки. Однако, само собой, лишь до поры до времени. Одно – излить всю свою любовь и нежность на милое, невинное дитя, обеспечив девочке настоящее и будущее. И совсем другое – селадонствовать[16] перед юной женщиной, уже познавшей любовь… в объятиях другого мужчины.

То, что она стала любовницей Павла, в свете не обсуждалось лишь потому, что императрица всегда была недовольна сплетнями о наследнике, пресекала их малейшие попытки, ну а теперь, когда в Россию прибыла его невеста, – тем паче. При этом Екатерине было совершенно безразлично, что говорят о внезапном возвышении Александра Васильчикова и его переселении в комнаты близ покоев императрицы, а также обо всех ее бывших ранее и возникающих теперь кратковременных романах с солдатами, истопниками и еще бог весть с кем. Собственно, и сама Глафира сначала ничего не рассказывала опекуну, однако ее внезапный отъезд в Кронштадт в компании с великим князем стал ему известен немедленно, как только Бецкой вернулся из Москвы. Будь он дома, он нипочем не отпустил бы ее с Павлом, использовал все свое влияние на императрицу, и та, конечно, поддержала бы его, потому что очень любила девушку и вовсе не желала ей такого зла, как сделаться фавориткой великого князя накануне его свадьбы.

Разумеется, Глафира не сразу призналась, что Павел украл ее невинность. Но Бецкой прочел это в ее лице, лишь только увидел после долгой разлуки, прочел в ее пристыженных глазах, в вороватом, уклончивом их выражении, прочел взглядом опытного мужчины – к тому же влюбленного и ревнивого мужчины. При этом он отлично понимал, что она отдалась императору не из тщеславия или страха, ее что-то терзало… но не мысль о своем падении.

Он не мог спросить, не мог ее упрекнуть, потому что чувствовал себя виноватым перед ней. Он поставил ее в совершенно неопределенное положение, держа в своем доме. Большая часть общества, конечно, убеждена, что вовсе не великий князь похитил ее невинность, а Иван Иванович Бецкой, причем значительно раньше. Вот, должно быть, удивился Павел, обнаружив в ней девицу!

Бецкой намеревался жениться на Глафире, лишь только она повзрослеет, но вскоре ему пришлось отказаться от этого намерения. Он не мог быть ей мужем в полном смысле этого слова, он не смог бы естественным путем сделать то, что сделал с нею великий князь!

Когда Бецкой смотрел на нее, когда нежно, по-отечески – чтобы не спугнуть ее! – обнимал и сдержанно – опять же чтобы не спугнуть! – целовал, вся кровь в нем кипела от возбуждения, а тело… тело не отвечало! Он стал стариком. Бессильным стариком!

Бецкой понимал, что, если все же он женится на Глафире, ее почтение и нежность скоро пройдут. Она будет смеяться над ним, издеваться – пусть не в открытую, а втихомолку; станет изменять ему. А если даже и не станет, он сведет себя с ума домыслами…

Что делать, что делать? Он не знал. Лезла в голову какая-то старинная история о французском то ли графе, то ли маркизе, который не мог овладеть сам своей юной женой, призвал для сей цели красивого пажа, а может, конюшего, этого Бецкой не мог припомнить, как и имени графа или маркиза. Красавчик исправно исполнял приказ, пока маркиза или графиня, не суть важно, не зачала… а потом, конечно, был убит своим сеньором, а ребенок сделался полноправным наследником, и никто ни о чем не узнал бы, кабы не проболталась бы сама дама, ненавидевшая мужа и любившая пажа, а может, конюшего…

А что, с тоскливой ухмылкой подумал Бецкой, не жениться ли мне на Глафире и не отдавать ли ее хоть иногда великому князю для утешения ее женского естества? Будет ребенок… несомненно, будет, ведь родился же у Чарторыжской Семен Великий… А тот, кто родится у Глафиры, получит фамилию Бецкой, будет считаться его сыном, и никто не будет знать правды… нет, ее будет знать Глафира, и ее презрение убьет Бецкого до срока, определенного ему Господом.

А что, если выдать ее замуж за какого-нибудь молодого, красивого, но ничтожного родом и общественным положением человека? Бецкой облагодетельствует молодых при одном условии: их дети будут носить фамилию Бецкого и считаться его законными внуками.

На несколько мгновений он всецело предался этой мечте… Но молодой человек должен быть непременно ничтожен, чтобы оказаться совершенно подавленным, подчиненным Бецким, чтобы Глафира продолжала любить своего опекуна, лишь его одного, а ее муж служил бы лишь этаким быком-производителем. Глафира будет любить Бецкого, ее дети будут любить и почитать Бецкого…

Мгновение ослепления мечтой ушло так же быстро, как и пришло. Иван Иванович чувствовал, что упустил время, когда мог этого добиться от Глафиры, когда она была безусловно покорной ему и состояла всецело в его духовной власти. Теперь она изменилась… Вот если бы великий князь уже после ее замужества возжелал ее и сделал своей любовницей, она бы восприняла это иначе: как исполнение долга перед будущим государем. А теперь… Бецкой чувствовал, что Павлу, этому молодому развратнику (он был хорошо осведомлен о похождениях цесаревича), удалось соблазнить девушку, разбудить в ней чувственность. И какую чувственность! Она иначе целовала опекуна, иначе обнимала его. Каждый поцелуй, каждое объятие откровенно искушали его… и при этом она держала глаза опущенными, а губы – скромно сложенными, как шлюха, которая силится казаться скромницей.

Все внутреннее существо его пылко отзывалось на эту греховную, искусительную скромность. Но тело, предательское тело вяло отмалчивалось. Руки оставались холодными, а тот самый плотоядный греховодник, усилиями которого, очень может быть, явилась на свет малышка Фикхен, государыня Екатерина тож (Бецкому льстили слухи, ходившие на сей счет, но он не мог ни подтвердить их, ни опровергнуть, потому что ничего доподлинно не знал, да и сама Иоганна-Елизавета, особа весьма-а-а легкомысленная, тоже вряд ли могла бы наверняка назвать отца своей дочери), оставался безучастным и сонным. Поэтому Бецкой предпочитал делать вид, что по-прежнему оберегает целомудрие Глафиры, хотя там уже совершенно нечего было оберегать.

Его догадка насчет Павла оказалась верной. Сама Глафира подтвердила ее на следующий день – рыдая, бросилась к ногам «отца» и повинилась в грехе. Но Бецкой чувствовал, что здесь что-то не так. Ему, истинному, прожженному царедворцу, не раз приходилось видеть девушек, удостоенных ласк великого князя. Гордыня из них перла, как тесто из дежи, они невыносимо задирали носы, делали вид, что скрывают страшную тайну, а на самом деле открывали ее каждым вздохом и каждым своим движением. Глафира мучилась, ей было противно… разбуженная чувственность вступала в противоречие с нескрываемым отвращением к тому, кто ее разбудил… Бецкой не удивился бы, если бы она просила его увезти ее из Петербурга, если бы вдруг заявила о своем желании уйти в монастырь, если бы умоляла его взять ее замуж… Он ждал чего угодно, самого невероятного поступка, но только не этой просьбы: Глафира взмолилась использовать все его влияние при дворе, чтобы пристроить ее в свиту молодой великой княгини. Раньше императрица вроде бы собиралась это сделать, а теперь почему-то переменила свое намерение. Но «дорогой, любимый батюшка» все может…

Она рыдала и билась в его ногах, а «дорогой и любимый батюшка» размышлял о том, что, оказывается, он так и не научился понимать женщин.

Мало утешало, что к этому выводу рано или поздно приходит каждый мужчина, и совершенно никакого значения не имеет, семнадцать ему лет или семьдесят семь.

* * *

– Я боюсь…

– Вы меня боитесь?! Меня, своего Поля? Своего дорогого маленького Поля, своего милого муженька? Вы теперь моя женушка, вы не забыли? А разве женушка может бояться муженька?

– Я боюсь не вас, а…

– Понимаю! Но не бойтесь! Это любовь! Это наслаждение! Я доставлю вам удовольствие, я умею это делать! Ну, не отталкивайте же меня, Натали.

– Не называйте меня так, я же просила!

– Хорошо, хорошо, Вилли! Ну позвольте мне потрогать вас. Ах, какая вы тоненькая, какая миленькая!

– Ой!

– Ну-ну, не бойтесь же, вы пугливы, как птичка. Нет, это я птичка, которая хочет полететь в гнездышко. Натали… э-э, Вилли, пустите меня в свое гнездышко!

– Не понимаю, что вы такое говорите. И не трогайте меня, мне стыдно!

– Ах, милая девочка, меня очень трогает ваша стыдливость! Как я счастлив, что мне досталась невинная, неопытная, такая стыдливая и прелестная девушка! А то, знаете, они всякие бывают: вроде девица, а ведет себя, как полковая маркитантка!

– Что?! Вы знаете, как ведут себя полковые маркитантки? И что, значит, у вас были женщины до меня?! Но как вы могли… я думала, я у вас первая! Как вы могли?! Вы меня обманули! Я думала, у меня будет муж такой же чистый, такой же невинный, как я! Оставьте меня, я не желаю! Уберите руки!

– Да вы даже не представляете, Натали, как вам повезло! Вам достался мужчина, знающий толк в любви! Но вы просто не понимаете своего счастья. Было бы ужасно, окажись на моем месте какой-нибудь невинный болван, который шарил бы руками, тупо раздумывая, куда их приложить, что и как делать. А я знаю, как приласкать эти грудки, чтобы ваши розовенькие бутончики расцвели и налились желанием, знаю, куда должна влететь моя птичка, чтобы точнехонько попасть в гнездышко. Ну, Натали, раздвиньте ваши хорошенькие ножки, что вы их так стиснули, будто я с вами какие-то гадости проделываю?

– Это и есть гадости, постыдные гадости! Нельзя ли как-нибудь обойтись без этого?

– Ну хватит, ну что за глупости?! От этих гадостей рождаются дети, между прочим, а наша с вами цель – зачать ребенка, нашего ребенка, наследника! Пустите же меня к себе. Вам понравится, Натали, даю честное слово! А уж если вы мне понравитесь, если я у вас не буду знать отказу, вы даже не представляете, какую получите надо мной власть. Я буду делать все, что вы захотите, чтобы птичка могла почаще залетать в гнездышко. Наши мужские птички это очень любят… Я тоже это очень люблю, очень… ну раздвиньте ножки, Натали… умница, вот так… потерпите, сейчас будет немножко больно…

– Ах! Мне больно! Очень больно!

– Вот и все, ничего страшного, теперь вы не девица, а дама, вы теперь в полном смысле слова женушка своего муженька, своего дорогого Поля! Ну, уже все прошло, больно больше не будет, давайте же теперь насладимся любовью!

– Но из меня течет кровь, я чувствую! Мы лежим в крови, это ужасно!

– Не дергайтесь! Кровь… меня это возбуждает! Моя маленькая невинная женушка! О, как ты хороша… как мне хорошо! Как хорошо! Ах! Я обожаю тебя! В твоем гнездышке так уютно! Никогда еще мне не было так хорошо!

Вильгельмина молча, стиснув зубы, терпела содрогания Павла. У нее сводило челюсти от кошмарной пошлости каждого его слова, каждого издаваемого им звука. Ее то разбирал смех, то начинало колотить от злобного раздражения. Все было иначе, чем то, что она успела узнать с Андре. С ним каждое мгновение было исполнено возвышенной поэзии, а здесь…

Боже! Какую дорогую цену она вынуждена платить за честь сделаться будущей императрицей!

«Вот-вот, думай именно об этом, – твердила она мысленно. – Забудь об отвращении к Павлу, думай о власти, которую приобретешь над ним! И если он влюбится в меня по уши, тем легче мне будет дурачить его и видеться с Андре! О, если бы нам удалось остаться наедине! Если бы снова оказаться в его объятиях, испытать это с ним, а не с Павлом! Как бы ухитриться? Что придумать?»

– Ну что, деточка, вам уже не так больно?

Вильгельмина так задумалась о Разумовском, что почти с изумлением услышала голос мужа и вспомнила, где находится и что с ней происходит. А еще она обнаружила, что если на месте Павла представить возлюбленного Андре, то становится не так противно терпеть прикосновения мужа. А если он молчит, то вообще хорошо!

– Вам понравилось, правда? – взволнованно бормотал Павел. – Позволите мне еще разик погулять в вашем хорошеньком садике, срывая цветы наслаждения?

«Чтоб ты провалился!» – чуть не воскликнула Вильгельмина, но прошептала игриво:

– Мне понравилось… идите же ко мне, дорогой муженек! Только ничего не говорите, умоляю! Ваш голос меня смущает!

– Ах! – воскликнул счастливый Павел. – Как же мне повезло! Я вас обожаю, Вилли!

– По-оль, ну т-с-с!

– Молчу, молчу!

Слушая пылкие вздохи мужа, его надсадное пыхтенье и иногда постанывая, словно от восторга, Вильгельмина думала о Разумовском… Андре, Андре, ах, обнять бы его вот так, вот так… И грустно улыбнулась: кажется, Павел остался вполне доволен своей «маленькой невинной женушкой»…

А Павел был в восторге. Конечно, ему было не впервой лишать невинности молоденьких девушек, но все же есть разница, проделал ты это с какой-нибудь горничной или даже Алымушкой – или с принцессой, великой княгиней, твоей собственной женой. К тому же у его женушки все внутри было так миленько устроено, так плотненько и тесненько, что даже «дружок» Павла, вовсе не отличавшийся величиной, чувствовал себя там уютно и мгновенно находил удовлетворение. А то знаете как бывает, чувствуешь себя в женских недрах, словно в какой-то пещере, не знаешь, куда податься… Обычно такое бывает у женщин, которые принимали многих мужчин, но и у невинных тоже, вот хоть Алымушку возьмите – никакого особенного восторга в момент соития Павел не ощутил, разве что от самого сознания, что еще один цветок невинности добавил в свой букет. И теперь он удовлетворенно думал, что вполне может предоставить Алымушку графу Андрею, в которого она по уши влюблена. Если Вилли не будет отказывать мужу, он вполне может перестать таскаться по другим, во всяком случае, пока не будет зачат младенец. Жаль, если это произойдет скоро – беременные женщины становятся невыносимы, к тому же в их печурках нельзя шуровать мужскими кочергами, чтобы, не дай Бог, не было выкидыша. Хорошо бы месяц-другой Вилли не зачинала, чтобы можно было в полной мере насладиться любовью с ней, ее худеньким тельцем, ее грудками… м-м-м!..

Однако в постели что-то стало довольно мокро. Неужели девственная кровь Вилли все еще сочится? У Алымушки это прекратилось довольно быстро. Впрочем, кто такая Алымушка? Просто девка. Ну, девка из хорошей семьи, а это – принцесса… У нее все должно быть по-особому!

Ладно, придется оставить ее в покое и отправиться в свою постель. Там сухие простыни. Наверняка скоро все эти женские штучки пройдут, и на следующую ночь можно будет возобновить всякие приятности.

Павел поцеловал сонную жену и вышел из ее комнаты.

Но Вилли не спала. Она вздохнула с облегчением, скорчила гримасу в сторону закрывшейся двери и перекатилась на сухую половину постели. Конечно, можно позвать камеристку, чтобы поменяла простыни, однако кровь натечет снова. Как же повезло, как невероятно повезло, что первая брачная ночь совпала с ночами ее женского нездоровья! Павла удалось одурачить легче, чем Вильгельмина ожидала. Вообще, пожалуй, его удастся дурачить и дальше. Нужно только сделать так, чтобы он покончил со всеми своими привязанностями, со всеми друзьями… кроме, само собой, графа Разумовского!

И она блаженно уснула с мыслью об Андре.

* * *

– Боже, ну и хитра девчонка! – императрица была не в силах сдержать смех.

– Что и говорить! – Прасковья Ивановна Брюс покачала головой. – Нам и не снилось! Наших мужей так одурачить не удалось! Нас-то они девицами взяли!

Екатерина посмотрела на подругу, лукаво прищурившись, и они снова захохотали.

Девицами, значит… ну-ну!

Яков Александрович Брюс отлично знал, какие слухи ходят о его невесте: она-де не в силах мимо мужчины пройти, чтобы не рухнуть перед ним навзничь и ноги не раздвинуть, а если кругом, скажем, лужи и падать некуда, раком встанет и юбки на голову забросит. Яков Александрович слухам решил не верить, потому что приданое за Прасковьей ее брат, знаменитый фельдмаршал Румянцев, давал необыкновенное; а кроме того, она была ближайшей подругой великой княгини Екатерины Алексеевны, и покровительство столь высокой особы, решил Яков Александрович, значит для него гораздо больше, чем такая мелочь, как девственность.

Однако он переоценил свое терпение, когда обнаружил, что жена, быстренько родив дочку, немедленно принялась за прежний образ жизни. Тогда-то Яков Александрович и отбыл в дальние страны.

Про себя матушка-государыня тоже кое-что знала. А именно – то, что отнюдь не с помощью супруга расставалась с девственностью. Петр иногда проводил с ней ночи, но все ограничивалось грубыми ласками, а свои супружеские обязанности – Екатерина не вполне понимала, что это такое, однако знала, что они существуют, – не исполнял. А ведь именно из-за этого неисполнения у молодой пары не было детей, что очень беспокоило императрицу Елизавету!

Когда она начинала расспрашивать молоденькую великую княгиню, та лишь уверяла, что все хорошо…

– Ну, подождем, – вздыхала Елизавета Петровна.

А между тем ждать можно было до морковкина заговенья, потому что Петр страдал небольшим телесным недостатком, мешавшим ему быть супругом в полной мере. Однако недостаток этот можно было бы устранить минутной операцией. У господ лекарей он называется заковыристым словом «фимоз»: крайняя плоть слишком узкая и мешает «мужскому орудию» принять боевую стойку. По странному совпадению таким же недостатком страдал в то время и другой принц – будущий повелитель Франции Людовик XVI. И это доставляло немало неприятностей его жене, Марии-Антуанетте, заставляя ее проводить ночи с бесполезным и унылым супругом, а днем томно поглядывать на молодых и красивых дворян (что, между прочим, во многом определило ее трагическую судьбу!). Чтобы устранить недостаток, потребовалась небольшая операция, что-то вроде обрезания.

Но если у французов нашлись доводы, чтобы убедить своего флегматичного принца встретиться с хирургом, то в России другие нравы…

И поговорить с Петром никто не решался.

В это время около Екатерины, которая была весьма общительна и нравилась мужчинам, появились камергер Сергей Салтыков и его друг Лев Нарышкин. Нарышкин стал веселым и верным другом Екатерине и оставался таким по сю пору. Салтыков же влюбился в нее и признался ей в этом. Екатерина не смогла ему противиться, они сделались любовниками.

То есть Екатерина оказалась в том же самом положении, в какое попала Вильгельмина. Вся разница лишь в том, что Павел свою жену хотел, а Петр – не слишком. Он предпочитал влюбляться в других женщин и с ними заниматься постельными играми, которые никому не приносили удовольствия. И все же он держался за свой дурацкий недостаток так, словно это было бог весть какое достоинство.

Собственно, Сергей Салтыков ничего не имел против того, чтобы обожаемая женщина принадлежала лишь ему одному. Но… но вдруг Екатерина забеременеет?

Если это случится, она будет обесчещена: ведь все знают, что Петр не способен не только сделать женщине ребенка, но даже палку бросить, как в народе говорят.

И тогда Салтыков понял, что он должен спасти возлюбленную. Спасти не только ее честь, но, может быть, и жизнь. А заодно и свою жизнь…

Спасение состояло лишь в одном: с ней должен был провести ночь ее собственный муж.

Пора дать стране наследника – так начали обработку великого князя приятели, красноречивый, вкрадчивый Салтыков и болтливый Нарышкин. Давно пора подумать о судьбе династии! Однако ради такой ерунды, как зачатие наследника, великий князь терпеть острую боль не собирался. Тогда приятели начали рассказывать о том, чего принц был всю жизнь лишен. О том, что он мог получить, но так и не получил от Лопухиной, Воронцовой, герцогини Курляндской и прочих своих фавориток. Друзья так заманчиво живописали плотские наслаждения, что великий князь подобрал капающие слюнки и решил рискнуть.

В тот же вечер Салтыков устроил пирушку, пригласив на нее самых близких друзей великого князя, и, когда все достаточно опьянели и Петру стало море по колено, в комнате появился хирург.

Все произошло мгновенно, принц даже испугаться не успел, его даже не успело замутить от вида крови, так все его поздравляли, такие сулили удовольствия. Забыв о боли, он решил немедленно испытать свои новые способности. Подвыпив, он и прежде-то почти терял разум от пьяного вожделения, а уж теперь просто спятил от нетерпения.

– Девок хочу! Зовите девок! – выкрикнул он, так и стоя с расстегнутыми штанами, не дав себе труд даже прикрыть окровавленный сором.

Этого и ждали хитрецы Салтыков и Нарышкин. Но, приняв озабоченный вид, они сказали, что нынче его высочеству пачкаться со случайными девками для здоровья неполезно. Да и зачем, ведь есть жена, которую он еще не трогал…

Воодушевленный Петр ринулся в опочивальню Екатерины… правда, его все же успели уговорить выпить напоследок – за удачу, за новую жизнь, за новые плотские восторги! В бокал вина была влита щедрая порция снотворного.

Екатерина тряслась от страха и брезгливости, однако сумела пересилить себя, когда на пороге появился муж. Она завлекала его, как могла, она пустила в ход все свое искусство обольщения… а впрочем, Петру было все равно с кем, лишь бы скорей опробовать свое обновленное орудие. Он быстренько пустил его в ход – и заснул прежде, чем испытал то райское блаженство, которое ему сулили.

Но главное было сделано. Он провел ночь с женой, на ее простыне осталась кровь… и ребенок, которого она вскоре зачала от Салтыкова, мог считаться ребенком великого князя. Дело, правда, кончилось выкидышем, но это был вполне законный выкидыш!

Екатерина отвлеклась от воспоминаний и покачала головой, не то укоряя, не то одобряя себя ту, какой была прежде. В любом случае она не могла строго судить Вильгельмину.

Благодаря наблюдательности Марфы Тимофеевны, которая каждый день проверяла белье Вильгельмины, Екатерина была прекрасно осведомлена о тайнах естества своей будущей снохи. И понимала, как именно лихой девчонке удалось ввести мужа в заблуждение.

Императрица пришла в восторг от ее женской хитрости. Чухонец сам виноват, что так глуп и неприметлив. Есть на свете мужья, которые просто-таки созданы, чтобы их водили за нос лукавые жены. Павлушка как раз из таких.

Но Вильгельмина, то есть Наталья (надо привыкать к этому имени и ни в коем случае не называть ее иначе, пусть быстрей забывает про Германию!), какова, а?! Екатерина тихонько смеялась от восхищения. Вот если бы у нее была такая дочь! Причем дочь, которую она могла бы признать, а не отдавать на воспитание на сторону, чтобы лишь издалека наблюдать, как растет и взрослеет девица такая-то, как было с Наташенькой и Лизонькой…[17]

Про себя Екатерина знала, что была плохой женой. Но у нее был плохой муж. У Натальи тоже плохой муж. Она заслуживает лучшего, чем этот чухонец. Жаль, конечно, что ее встреча с красавчиком Андре не принесла плодов… Но, Бог даст, все еще образуется, подумала Екатерина, которая в глубине души была и цинична, и романтична одновременно. Недаром молодые супруги нижайше просили позволить графу Андрею, этому самому fidиle et sincиre из всех amies на свете, поселиться близ отведенных им покоев. Екатерина снисходительно дала свое согласие, не сомневаясь, что скоро чухонец будет рогат, как целое стадо оленей, на которых небось ездили его предки из приснопамятной деревеньки Котлы. Да и на здоровье! Главное, чтобы дело наружу не вышло.

Наутро после знаменательного события она смотрела на томную новобрачную с искренней симпатией. И даже удостоила ее поцелуя в побледневшую щечку.

Вильгельмина была бы смертельно изумлена, узнай она, о чем в эту минуту думала императрица…

А Екатерина была бы смертельно изумлена, узнав, о чем в эту минуту думала Вильгельмина.

Вильгельмина снова и снова вспоминала гаданье богемьен. Снова и снова на все лады повторяла ее слова, которые запали ей в душу:

«Будешь, будешь королевой. Нет, императрицей! Будешь императрицей, вот помяни мое слово! Тебя полюбит несравненный красавец, и ты полюбишь его, и у вас родится сын… Ты уедешь в далекую страну, в далекую зимнюю страну!»

Она уехала в далекую страну, это правда. Она когда-нибудь станет императрицей. Ее полюбил несравненный красавец. У них родится сын… наверное, сбудется и это!

Что-то там было еще насчет старой королевы, но сейчас это не играло никакой роли. Главным было то, что основные пункты гадания сбылись. Однако Вильгельмина вовсе не чувствовала себя счастливой. Ведь она, которую любил красавец, принадлежала уроду. Урод должен был стать императором. А Вильгельмина – императрицей. Но она хотела принадлежать красавцу. Значит, надо сделать так, чтобы императором стал красавец!

Теперь цель была ясна. Вильгельмина очень любила ясные цели. У нее стало легче на душе, особенно когда она убедилась, что муженек влюблен в нее по уши и им, кажется, будет очень легко управлять. Он был доверчивый неловкий мальчишка. Она была младше Павла на год, но чувствовала себя гораздо старше, умнее и опытнее. Такой ее сделала любовь к графу Разумовскому, которому, по замыслам Вильгельмины, предстояло сделаться императором. Надо только немного подождать…

И потерпеть.

Она никогда не отличалась терпеливостью, но сейчас показывала себя просто образцом смиренности и покорности. Поскольку Екатерина ставила непременным условием брака принятие православия невестой, то гессенской принцессе пришлось изучить основы новой религии. В наставники ей был избран сам архиепископ московский Платон.

15 августа совершилось миропомазание Вильгельмины.

На следующий день после миропомазания было торжественно отпраздновано обручение Павла и Натальи, а полтора месяца спустя, 29 сентября 1773 года, состоялось бракосочетание.

Статс-дамы облачили Наталью в парчовое серебряное платье, осыпанное бриллиантами. Оно привело не знавшую такой роскоши принцессу в восторг. А на императрицу, одетую в русское платье из алого атласа, вышитого жемчугами, и в мантии, опушенной горностаями, Наталья смотрела, едва скрывая презрение и смех. Старушка, видать, совсем спятила, если разрядилась как на маскарад. И свежеиспеченная великая княгиня тотчас дала себе клятву, что никаких русских причуд при своем дворе не потерпит.

Надо сказать, Россия ее раздражала. Она была слишком большая! Неуютная. Русский язык показался ей непомерно трудным. Что за нелепая мысль – изучать его? Все нормальные люди говорят по-немецки, ну, в крайнем случае по-французски. Русский – язык дикой, отсталой нации. Чем меньше дела будет иметь Вильгельмина с этой нацией, тем лучше.

Она заранее презирала народ, над которым собиралась властвовать. Однако у нее хватило ума пока скрывать это. Тем более что празднования, устроенные в честь ее свадьбы, могли бы удовлетворить самое неистовое честолюбие. Бракосочетание было совершено с величайшей пышностью; потом следовал целый ряд праздников для придворных, для дворянства, купечества и простого народа; закончились они 11 октября фейерверком. 15 октября ландграфиня с двумя дочерьми и свитой покинула Петербург.

Вильгельмина-Наталья была довольна собой. Она превосходно разыграла убитую горем расставания сестру и дочь. Она даже выдавила из глаз несколько слезинок. И все это время она словно бы смотрела на себя со стороны – и помирала со смеху. Боже мой, до чего же просты люди! До чего доверчивы! Она подозревала это раньше – но только теперь по-настоящему поняла. Главное не быть, главное – казаться той, кого они хотят видеть. Жаль, жаль, что она не усвоила это прежде… Но ничего. Лучше поздно, чем никогда.

Супруг хочет видеть в Наталье нежного ангела? Да ради Бога, она и будет такой. Свекровь хочет видеть в ней веселую, милую, покорную дочь? Сколько угодно! Наталья старалась быть приветливой со всеми и угождать всякому. Даже своей новой гофмейстерине, статс-даме графине Екатерине Михайловне Румянцевой, которая показалась Наталье довольно противной. Даже фрейлинам, княжнам Евдокии Белосельской и Прасковье Леонтьевой, которые показались ей довольно глупыми. А чего стоили эти их плебейские имена!..

Наталье даже удалось скрыть свое разочарование от того, что наследнику и его супруге императрица не велела заводить своего двора. А ведь это был бы верный способ поставить к себе как можно ближе обожаемого графа Андрея…

Постоянная возможность лицезреть обожаемого графа, встречать его исполненный любовного пыла взор, слушать его голос, интимно понижавшийся, когда Разумовский обращался к великой княгине Наталье Алексеевне, замирать, когда он позволял себе шепотом назвать ее просто Натали и украдкой касался ее руки, а то и добирался через ворох юбок до колена, – вот что помогало Наталье казаться, а не быть. Вот что позволило ей, цветку заморскому, прижиться на чужой почве. И даже стоически переносить ласки мужа, которого она находила отвратительным.

Да, она притворялась изумительно!

Екатерина умилялась своей невестке. Положила ей пятьдесят тысяч рублей в год «на булавки» и совершенно искренне расхваливала ее в письмах к ландграфине Гессен-Дармштадтской:

«Ваша дочь здорова; она по-прежнему кротка и любезна, какой вы ее знаете. Муж обожает ее, то и дело хвалит и рекомендует ее; я слушаю и иногда покатываюсь со смеху, потому что ей не нужно рекомендаций; ее рекомендация в моем сердце; я ее люблю, она того заслужила, и я совершенно ею довольна. Да и нужно бы искать повода к неудовольствиям и быть хуже какой-нибудь кумушки-сплетницы, чтобы не оставаться довольной великой княгинею, как я ею довольна. Одним словом, наше хозяйство идет очень мило. Дети наши, кажется, очень рады переезду со мною на дачу в Царское Село. Молодежь заставляет меня по вечерам играть и резвиться…»

В это же время английский посланник Ганнинг доносил своему двору:

«Недавно императрица высказала, что обязана великой княгине за то, что ей возвращен ее сын, и что она поставит задачей своей жизни доказать свою признательность за такую услугу; действительно, она никогда не упускает случая приласкать эту принцессу, которая, обладая даже меньшим умом, чем великий князь, несмотря на то приобрела над ним сильное влияние и, кажется, до сих пор весьма успешно приводит в исполнение наставления, несомненно, данные ей ее матерью, ландграфиней. Общество ее, по-видимому, составляет единственное отдохновение великого князя; он не видит никого, кроме молодого графа Разумовского».

Павел не видел никого, кроме молодого графа Разумовского. Его жена не видела никого, кроме молодого графа Разумовского… Екатерина от души забавлялась этим трогательным единодушием.

А ведь всегдашняя проницательность ей изменила…

Извиняло императрицу только то, что ей просто не хотелось знать и слышать ничего дурного: других забот хватало. Ровно год длилось мучение Екатерины с этим поганым Емелькой Пугачевым, называвшим себя царем Петром III Федоровичем, пока 16 сентября 1774 года он не был взят в плен.

Кроме того, в это время ей было не до сердечных дел великого князя, потому что она сама несколько подзапуталась в своих сердечных делах. Сашенька Васильчиков надоел до смерти. Слов нет, в постели он был хорош, так ведь о чем-то еще и разговаривать надо с близким человеком! Этот же, отдыхая после объятий, знай блекотал пошловатое:

– Хорошо-то как, матушка! Счастье-то какое, матушка! Ой, спасибо, матушка!

Словно не с любовницей говорил, а и впрямь с матерью! И даже не чуял, как ей от сих слов и смешно, и тошно… А коли мужчина не чует настроения женщины, то от мужчины сего толку чуть! И не надобен такой мужчина никому, тем паче императрице!

Конечно, как всегда, пред императрицей простирался самый широкий выбор красавцев всех чинов и званий – благо обтягивающие штаны дозволяли сразу углядеть то, что в мужчине весьма привлекает женщину опытную. А все же таким способом, словно жеребцов на случку, выбирала она лишь однонощных любовников, а не мужчину, к которому можно щекой прильнуть в миг усталости и отдохновения, перед которым не надо из себя какую-то Клеопатру строить, а можно побыть и испуганной, и слабой, и некрасивой… но все же оставаться любимой, желанной и милой Катенькой.

И вот тут-то и появился в поле ее зрения человек, которого она уже видела прежде, – Григорий Потемкин. Тогда, десять лет назад, когда Екатерина с братьями Орловыми власть в России брала, это был умный, вечно смущавшийся увалень. Теперь он стал печальным одноглазым великаном, сочетавшим в себе невероятную мужскую притягательность – и застенчивость; честолюбие – и скромность; гордыню – и уничижение; силу духа – и подверженность всем человеческим слабостям; редкостную образованность – и растерянное косноязычие.

Никого, подобного Потемкину, она в жизни не встречала. Пред ним померк даже Григорий Орлов, что ж говорить о Салтыкове и Потоцком, тем паче – о ночном мотыльке Васильчикове и иже с ним?

Потом, несколько лет спустя, она прочтет перлюстрированные донесения австрийца Шарля де Линя своему императору Иосифу II – и диву дастся, сколь точно определил тот неопределимый характер Потемкина: «Это самый необыкновенный человек, которого я когда-либо встречал. С виду ленивый, он неутомимо трудится. Угрюм, непостоянен, то глубокий философ, искусный администратор, великий политик, то ребенок. Императрица осыпает его своими милостями, а он делится ими с другими; получая от нее земли, он или возвращает их ей, или уплачивает государственные расходы, не говоря ей об этом. Манеры его то отталкивают, то привлекают: он то гордый сатрап Востока, то любезнейший из придворных Людовика XIV. Под личиной грубости он скрывает очень нежное сердце. Он, как ребенок, всего желает и, как взрослый, умеет от всего отказаться…»[18]

Ну так вот – с Пугачевым было покончено, Потемкин стал незаменимым и верным сердечным другом, теперь можно было наконец-то перевести дух и взглянуть попристальней на дела семейные.

И Екатерина была немало ошарашена, обнаружив, сколь многое в них изменилось.

* * *

А между тем Глафира Алымова чувствовала себя так, словно ее вознесли на небеса – и вмиг сверзили с них, да причем не единожды. Тешила она себя мечтаниями о том, что граф Андрей, воротясь из заграницы, обратит на нее свой благосклонный взор и оценит ее любовь, – ан нет, не то что благосклонности, но и вообще взора не могла она от него дождаться. Словно и не было ее на свете! Ну, великий князь был всецело поглощен своей женой – это понятно. Да и не больно-то он был Алымушке нужен, правду сказать. Но Андре! С ним что приключилось?

Откуда взяла Глашенька, что Андре должен после ночи, которую она провела с Павлом, исполниться к ней любовью, знала только она. Разумовский ничего подобного не обещал, однако она чувствовала себя обманутой. Ей и в голову не могло прийти, что он, отдавая ее Павлу, просто хотел отделаться от ее преследований! Безоглядная любовь Бецкого развила в ней непомерное самомнение, к тому же воспоминания о пренебрежении матери слишком сильно ранили, чтобы она могла позволить себе снова почувствовать себя ненужной и забытой. Даже мысли об этом гнала Алымушка прочь! Понятия «он меня не любит» для нее не существовало. Она мыслила другими категориями – «он должен меня любить!». Должен – но почему-то не исполняет свой долг по отношению к ней…

Это наполняло ее обидой на графа Андрея. Она не знала, что делать, что предпринять. Нужно, непременно нужно было добиться фрейлинства у великой княгини – ведь Андре благодаря своей дружбе с цесаревичем проводил при молодых почти все свое время, был им и советчиком, и компаньоном в развлечениях, и вообще всем на свете: как мужу, так и жене.

Алымушке нравилась великая княгиня Наталья Алексеевна – красивая, выглядит очень благородно, как бы не от мира сего, – Глашенька с удовольствием бы ей служила, но как этого добиться?!

Протекция Бецкого не помогла. Императрица ответила, что великий князь против не только Алымушки, но и других новых фрейлин, зато она сама с удовольствием возьмет Алымушку к себе на постоянную службу, пусть только место фрейлинское освободится, а девушка закончит учебу и немного остепенится. Она прелесть, чудо, сплошное веселье, она дивно музыкальна, слушать ее игру на арфе – восторг, однако фрейлина должна ведь не только развлекать других и сама веселиться, а и трудиться, заботиться, уметь пренебречь своим удовольствием ради удовольствия госпожи своей… а вот это качество у Алымушки милой не развито, она до того эгоистична и себялюбива, что иной раз смех берет. На пользу пойдет завершение учебы в Смольном, а там поглядим!

Сначала Иван Иванович не мог пересказать этого воспитаннице. Боялся обидеть ее. Но когда Алымушка впрямую стала винить его, дескать, он не желает ее просьбу исполнить, – высказал все. Девушка едва сознания не лишилась, в такую впала истерику и несколько дней с опекуном не разговаривала. Между ними и так черная кошка пробежала, еще раньше, а уж после таких слов…

Потом Алымушка переменилась и вновь стала доброй и послушной дочерью.

Она не поверила Бецкому. Императрица, которая всегда ее ласкала, всегда любила, всегда привечала, которая и сейчас всегда рада видеть ее при себе, – она не могла такого сказать! Это Иван Иванович, интриган противный, выдумал. Он хочет рассорить воспитанницу с целым миром, хочет, чтобы вся ее любовь на него обратилась! Да разве для этого нужны интриги? Если бы Бецкой сделал ей предложение…

Да, Глашенька давно поняла, что он любит ее мужской, пылкой любовью, что он без ума от нее… но почему тогда не женится?!

«Несчастный старец, – думала она, чуть ли не скрежеща зубами, – душа моя принадлежала тебе; одно слово, и я была бы твоею на всю жизнь. К чему были тонкости интриги в отношении к самому нежному и доверчивому существу?..»

Но он молчал… не из-за тонкостей интриги, а из стыда, Глашеньке непонятного.

Она не переставала искать путь к достижению цели, однако перед Бецким старалась этого не показывать. Конечно, он чувствовал, что девушка скрывает от него что-то, и Глашеньке от него просто не стало проходу. Он всячески старался убедить ее оставить свои замыслы, держаться от двора подальше, уверяя, что там все лгут и норовят вырыть яму другому.

Глашенька нервничала необыкновенно. Ей по-хорошему следовало бы вернуться в институт – вакации заканчивались, наступал последний год ее ученичества, – однако она мечтала закрепиться при дворе. В прошлые вакации она стала любовницей великого князя, потом год провела в Смольном, но на положении полупансионерки, оттого и прельстилась мечтами о фрейлинстве, оттого и бывала при дворе столь часто. Бецкой же понимал, что только учеба сможет удержать ее хотя бы на временной привязи. Он надеялся упросить начальницу держать Алымушку на коротком поводке, причем на строгом полном пансионе, пореже отпускать ее из института не только во дворец, но и домой, надеялся также, что его в этой просьбе поддержит императрица, которая вовсе не хотела столь раннего развращения светом этой милой девочки. Ах, как он оберегал Глашеньку! Почти не оставлял ее одну, почти не выходил из ее комнаты и, даже когда ее не было дома, ожидал там ее возвращения. За каждым шагом девушки следили доверенные люди.

Граф Андрей и Павел уже и думать о ней забыли и совершенно не беспокоились, что могут снова стать объектами ее преследования, даже и не подозревая, что обязаны этому не благоразумию Алымушки (как они надеялись), а тяжелой, навязчивой заботе Бецкого.

Просыпаясь, Глашенька видела его около себя. Он караулил каждый ее шаг… Это стало мучением для обоих. И она почти с облегчением вернулась в Смольный, и тут обнаружила, что променяла одно заточение на другое.

Ее перевели на полный пансион, и во взглядах начальницы, которая раньше смотрела на веселую, всеми любимую Алымушку благосклонно и снисходительно, она видела теперь недоверие и опаску… девушка подозревала тайный заговор против себя.

Ну что ж, она была права!

Другое дело, что она сама оказалась в этом виновата, однако кто ж из нас признает себя виновным в последствиях собственных ошибок!

* * *

– Обедает ли у нас сегодня Андре? – спросила Вильгельмина, садясь за стол. Вопрос был пустой – на столе стоял третий прибор (по возможности великие князья обедали в сугубо узком кругу, не приглашая никого, причем прислуживал Ганс Шнитке, наконец-то прибывший из Дармштадта и теперь преданно опекавший великих князей; русских лакеев Вильгельмина боялась и не доверяла им, подозревая в них шпионов императрицы, и ей удалось внушить это подозрение Павлу), однако граф Андрей, который никогда не опаздывал, сегодня почему-то задерживался. Стоило Вильгельмине представить, что он не придет, как у нее глаза наливались слезами, а сердце сжималось такой тоской и злостью, что хотелось всю посуду на столе переколотить.

– Конечно, meine Liebe! Я же знаю, ты ему рада! – ответил Павел спокойно.

Как он может быть спокойным, если нет Андре?! При звуке вялой речи мужа Вильгельмине хотелось пнуть его покрепче, чтобы говорил побыстрей.

– Да и ты ему всегда рад. Но почему же… Ах, вот и он… Наконец-то! – у нее прервался голос от счастья при виде любимого лица! Ах, броситься бы к нему, обнять… Но нет, придется немного подождать. Вилли быстро повернулась так, чтобы лица ее не было видно Павлу, и взглянула на Андре так, что он запнулся. – Граф, вы сегодня заставили себя ждать. Подавайте, Ганс. Все проголодались.

– Прошу меня извинить за опоздание, ваше… ваше высочество, – нетвердо проговорил Разумовский, приглушая огонь своих глаз, чтобы Павел ничего не заметил, – у меня была встреча с господином Ганнингом.

– С Ганнингом? – изумилась Вильгельмина. – С английским посланником? Это интересно… Что же он хотел от вас?

– Андре, что от тебя хотел английский посланник, а ну признавайся! – весело вмешался Павел. – Уж не вербовал ли он тебя в протестантскую веру?

– Ну, Поль, вы же знаете, что у него ничего не получилось бы, – спокойно ответил Андрей, стараясь не смотреть на великую княгиню и особенно на ее декольте, в котором взволнованно вздымались щедро открытые груди.

Между ними пряталась родинка. Когда Андрей начинал ее целовать, Вильгельмина просто с ума сходила от страсти.

А что с ней делается, когда Павел целует эту родинку? Или он ее не целует?

Андрей привычным усилием подавил ревность и заставил себя слушать застольную болтовню.

– Боже мой, неужели вы такой пылкий приверженец Russisch-orthodoxe Kirche?! – насмешливо воскликнула Вильгельмина.

– Изволите шутить, ваше высочество? – расхохотался Андрей. – Я просто ни во что не верю, ни в каких богов, ни в православных, ни в лютеранских.

– Сознаюсь вам, я тоже… Именно поэтому я с такой легкостью приняла новую веру.

– Иначе, – гордо заявил Павел, – ты не смогла бы стать русской царевной и моей женой, и у тебя не было бы надежды сделаться в будущем императрицей.

– Ах, Боже мой, что же это за честь – вечно оставаться будущей императрицей! – грустно вздохнула Вильгельмина.

– Ну, пока жива матушка, мне надеяться не на что, – пожал плечами Павел. – Она власти из рук не выпустит. А я, видит Бог, не могу желать смерти матери, как бы дурно она со мной ни обходилась!

– Я ей тоже не желаю смерти, – горячо проговорила Вильгельмина, хотя, конечно, ни за что не стала бы божиться… просто на всякий случай: а вдруг там, на небе, кто-то и впрямь есть, и он все слышит и карает лгунов страшными карами? – Однако я диву даюсь ее неразумию! Она ведь уже очень старая женщина!

Вильгельмину мало заботило, что Екатерине в описываемое время было сорок пять. Отнюдь не старуха! Но ей-то только девятнадцать! И она считала, что свекровь заедает им, молодым, жизнь. По мнению Вильгельмины, Екатерина должна была тотчас же по женитьбе сына постричься в монастырь и освободить престол.

Что она сама станет делать в этом возрасте, великая княгиня предпочитала не загадывать.

– Если ты намекаешь на то, что она вдруг устанет и отречется от престола, то зря ты это делаешь, – ухмыльнулся Павел. – Моя мать прекрасно понимает, сколько свободы дает ей власть!

– Свободы менять мужчин, когда захочется? – с презрением проговорила Наталья. – Это ты имеешь в виду?

– Да и это тоже. Такое бесстыдство! – горячо воскликнул Павел. – Мой отец был убит братьями ее любовника Орлова! Я всегда ненавидел их всех!

О том, что именно стараниями Орлова он некогда приобщался к запретным радостям жизни, Павел сейчас не вспоминал. Некогда он благодарил графа Григория за это, умолял его снова и снова сходить с ним к фрейлинам… сейчас же был убежден, что благодарить не за что. Не потому, что находил старания графа развратными, беспутными, безнравственными. Просто был убежден, что и сам, без Орлова, управился бы!

– Я слышала, русский народ очень высоконравствен и богобоязнен, – вкрадчиво проговорила Вильгельмина. – Наверное, разврат, который творится на троне, не может не возмущать простых людей?

– Ну, он их, может быть, и возмущает, а что они могут сделать? – пожал плечами Павел, с вожделением глядя на блюдо, полное телячьих дымящихся Wь rstchen, которые подал Ганс. Павел обожал Würstchen! Их готовили нарочно для него каждый день по особому рецепту, который прислала ему ландграфиня Дармштадтская. Этот рецепт Генриетта-Каролина, желая порадовать зятя, выведала у самого императора Фридриха: тот любил стряпать и знал массу совершенно необыкновенных блюд. – Они же не могут потребовать, чтобы им сменили императора! Кто их будет слушать! Уж точно не матушка!

Вильгельмина кивнула с самым разгневанным видом:

– Да! Это возмутительно!

Конечно, в этот миг она не думала, что, даже хорошенько покопавшись во всей мировой истории, невозможно отыскать короля, царя, императора, кесаря, который отрекся бы от престола только потому, что так хочет какой-то там народ. Ее возмущало поведение именно Екатерины.

При этом, почти так же как на Екатерину, она невероятно злилась на Павла, который принялся с аппетитом разрезать хорошенькую поджаристую Würstchen.

Боже, какой аромат… К сожалению, Вильгельмина может только с вожделением любоваться сосисками и вдыхать их аромат. Есть не может, хотя обожает их. У нее начинает так болеть желудок, что…

Ах, ну почему, ну почему все самое лучшее, что она так любит, к чему стремится, ей запрещено, не врачами, так судьбой?! Würstchen, Андре, трон…

– А между прочим, этот проклятый казак Пугачев, который овладел сейчас всем Поволжьем, – безразличным тоном проговорил в это время граф Андрей, отказываясь от сосисок (он не выносил их резкого, острого вкуса и понять не мог, как вообще можно есть это рубленое мясо… ах, какое счастье, что Минна так нежна и так брезгливо отворачивается от этой грубой солдатской еды!), но признательно кивая Гансу, который положил ему большую куриную котлету, – очень бранит императрицу за ее поведение, которое он называет распутным и непристойным.

– Да оно такое и есть, – буркнул Павел, и Вильгельмина энергично кивнула, тоже принимаясь за куриную котлету.

Павел отхлебнул вина, которое Ганс наливал ему из особой бутылки. Он не обращал внимания, что Андрею и Вильгельмине наливали из другой.

Влюбленные переглянулись поверх тарелок, ножей и вилок, одновременно положили в рот по кусочку нежной котлеты и принялись есть… Каждое движение их языков, облизывающих губы, было исполнено особого томного смысла, понятного только им двоим.

– Именно поэтому он и называется именем моего покойного отца, что возмущен поведением императрицы, – жуя, проговорил Павел. – Ему хочется, чтобы человек, сидящий на троне, был славен своими деяниями, совершенными для страны, а не для горстки красавчиков. Честное слово, я был бы даже рад, если бы он дошел до Петербурга и прогнал мать с трона! Тогда справедливость восторжествовала бы! И я горд тем, что этот мятежник назвался именем моего несчастного отца!

Вильгельмина и граф Андрей снова переглянулись, но теперь уже не томно. Недалекость Павла в очередной раз поразила их. Он и в самом деле считает справедливым, чтобы какой-то яицкий казак начал править Россией – пусть даже называясь именем убитого императора? Или Павел настолько наивен, что убежден: «император Петр Третий Федорович», освободив престол от «распутной жены-изменницы» (как он честил Екатерину в своих манифестах), передал бы его сыну, а сам удалился бы в то небытие, из коего возник? Или… или Павел уже построил в своем причудливом, далеком от осмысления подлинной жизни уме некий план, в результате которого он приказал бы кому-нибудь отправить его в это небытие насильственно?

Граф Андрей был наслышан об ужасах, творимых Пугачевым: о разбое, грабежах, чудовищных убийствах дворянских семей, гнусных пытках и страшных казнях, которым тот подвергал офицеров, не отступавшихся от присяги и до последнего вдоха защищавших его, Павла, державу…

Он старался не смотреть на своего приятеля, чтобы взгляд не выдал его. Неужели в Павле и впрямь нет ни одной капли благородной крови, которая взбунтовалась бы при этих его словах? Неужели он и в самом деле чухонец, которому безразлична Россия, которому безразлично все, кроме мгновений собственного удовольствия?

Лишь бы брюхо набить, а потом поспать… и безразлично все, что будет твориться в эти блаженные минуты переваривания пищи…

Павел сыто зевнул:

– Великолепные Wьrstchen, ничего не скажешь. И вино чудесное… Ах, как я наелся! После такого обеда невыносимо хочется поспать, но я, конечно, не покину вас, друзья мои…

Он откинул голову на спинку стула и смежил веки.

Граф Андрей и Вильгельмина сидели неподвижно, глядя каждый в свою тарелку.

Прошла минута, другая… Павел сладко всхрапнул.

Вильгельмина чуть слышно стукнула ножом по бокалу. На хрустальный перезвон, словно на зов колокольчика, явился Ганс с маленькой, мягкой, удобной подушечкой в руках. Он осторожно приподнял голову Павла и пристроил под нее подушечку. Полюбовался делом своих рук, вопросительно посмотрел на великую княгиню. Та кивнула. Ганс удалился, заботливо прикрыв за собой дверь.

Теперь он станет подле нее с другой стороны и никого не подпустит к ней. Впрочем, все уже привыкли, что великие князья гневаются, если кто-то мешает их обеду с графом Разумовским.

Лишь только дверная ручка повернулась, Минна вскинула глаза на Андре.

Он улыбнулся и встал.

Минна рванулась было к нему, но опасливо оглянулась на спящего мужа и приостановилась. Приложила палец к губам. Глаза ее сияли смехом и нежностью. Смех адресовался глупому рогоносцу, спавшему на стуле, нежность изливалась на Андре, который с полупоклоном отодвинул перед ней портьеру, закрывавшую вход в маленький салон, примыкавший к столовой.

Это был совсем маленький салон. Он более походил на будуар – столик с лампой, два стула, небольшая софа…

Минна присела на край софы и подняла краешек юбки. Андре с вожделением смотрел на ножку в белом чулке и зеленой, под цвет платья, туфельке, вышитой серебром.

Минна потянула юбку вверх. Тонкая, изящная нога открылась до колена.

Андре в два шага оказался рядом, опрокинул Минну на софу, принялся расстегивать штаны.

Она томно откинулась, разбросала руки, выпятила губы, как для поцелуя… Нет, поцелуи потом, сейчас поскорей бы утолить желание, которое уже стало невыносимым… которое всегда становилось невыносимым после того, как начинались разговоры о троне, о будущей власти…

Яростно овладевая покорно раскинувшейся женщиной, граф Андрей Разумовский овладевал сейчас покорно раскинувшейся Россией!

Он твердо верил, что так будет: сначала они вынудят Екатерину отречься… в конце концов, с ней может что-нибудь случиться. Потом что-нибудь подобное случится с Павлом, и на троне окажется Минна.

Но не одна. Рядом с ней будет граф Разумовский. Советник, верный друг, незаменимое лицо в государстве… морганатический супруг!

…Когда его дед Розум валил свою жену на лежанку, это называлось у него «наяривать». Во времена графа Андрея Разумовского в обиход вошло жеманное французское выражение faire l’amour, делать амур, и это выражение он очень любил, однако сейчас он именно наяривал – да так мощно, что Минна жалобно постанывала и один раз даже вскрикнула:

– Ах, мои фижмы![19] Ты их сломаешь!

– Черт с ними, – тяжело дыша, ответил Андре и уткнулся губами в родинку между ее грудей.

Минна зашлась в блаженных стонах!

Спустя полчаса Павел открыл глаза от того, что у него затекла голова. Ему было невдомек, что Ганс уже вытащил из-под нее удобную подушечку. Великому князю пора было просыпаться.

Граф Разумовский и Вильгельмина сидели на своих местах и со странным, полусонным выражением лиц ели персиковый компот.

Павел задумчиво посмотрел в свою чашку. От компота поднимался парок (цесаревич любил горячее), значит, его только что налили, а между тем он не мог вспомнить, как убрали сосиски и переменили приборы для десерта. В голове туман, виски ломит… Неужели он слишком много выпил? Чудесное было вино… Зато, несмотря на этот туман, он отлично помнил, по какой причине сегодня задержался обед!

Это воодушевило Павла. Даже голова болеть перестала.

– Так ты говоришь, Андре, у тебя была встреча с Ганнингом? – спросил он весело. – А чего хотел от тебя англичанин? Почему он искал с тобой встречи?

– Ну… – протянул Андре. – Видите ли, англичане хотят предложить России немалый заем. Однако переговоры с государыней ни к чему не привели, вы же знаете, что она ненавидит брать в долг.

У Вильгельмины раздулись ноздри. Екатерина ненавидит брать в долг… легко ей быть такой щепетильной, имея под рукой государственную казну! А если у тебя каких-то пятьдесят тысяч… ну разве можно жить на такие нищенские гроши?!

Английский заем! На эти деньги можно так много себе позволить! На эти деньги можно… можно какое-то время пожить достойно!

Про то, что всякие деньги кончаются, а долги нужно отдавать, она и думать сейчас не думала.

– И что, – легкомысленно спросил Павел, облизывая ложечку, – англичане намереваются предложить этот заем тебе?

Он хихикнул, довольный своим остроумием, однако граф Андрей не улыбнулся в ответ.

– Нет, ваше высочество, – произнес он очень серьезно. – Я всего лишь посредник в переговорах. Англичане намереваются предложить эти деньги вам. На ваши цели… на ваши самые заветные цели.

Последние слова он выделил голосом.

Павел замер с ложечкой во рту…

* * *

Шифрованное послание от министра внутренних дел Франции Шуазеля посланнику в России Шарлю Оливье де Сен-Жоржу, маркизу де Вераку.

Маркиз, мне кажется, вы порой переходите за рамки допустимого. Мало того, что вы, находясь в непосредственной близости от предмета наших государственных интересов, просите меня подыскать шпиона для засылки к этому предмету, так вы еще позволяете себе пенять мне на медлительность! После прихода вашего нервического послания первым моим побуждением было отозвать вас из России, однако я понимаю, что заменить вас в данное время просто некем. Вы отлично прижились в этой несусветной стране, обязанности свои выполняете вполне удовлетворительно, известны как умелый и ловкий дипломат, императрица ласкает вас и даже приглашает на приватные обеды, где вы можете черпать свои наблюдения из первых рук, ну а если у вас возникают известные затруднения, что же, «I na starouhou bivajet prorouha», как писали вы не столь давно. Кстати, расшифровка этой фразы вызвала затруднения, не стоит злоупотреблять местной экзотикой.

Впрочем, самой первой причиной, побудившей меня смирить раздражение и приложить все усилия для помощи вам, было то, что ваше чутье вас не обмануло. Нам и в самом деле посчастливилось найти слабое место в том непробиваемом панцире, которым окружила себя великая княгиня, бывшая принцесса Дармштадтская. Это очень близкий к ней человек, ему она обязана тем, что родилась на свет…

Предвижу ваше изумление, маркиз. Нет, это не ландграф Людвиг, как могло бы вам показаться! Этого человека зовут Ганс Шнитке, он однажды, рискуя жизнью, спас из кареты, повисшей над пропастью (дорогу размыло, а лошадей понесло), ландграфиню Генриетту-Каролину, которая была в ту пору беременна своей дочерью Вильгельминой. Ходили слухи, что в прошлом Ганса Шнитке не все чисто, что за его плечами какое-то преступление, совершенное во Франции. Мы проверили эти слухи и выяснили подробности, которые будут не только интересны, но и важны. Я не рискую доверять эти сведения бумаге, однако будьте готовы встретить чрезвычайного курьера из Парижа. Настоятельно прошу обращаться с этим человеком со всей мыслимой и немыслимой деликатностью, ибо от него во многом зависит, сумеем ли мы прибрать к рукам Ганса Шнитке, или этот, без сомнения, сильный и наглый негодяй из них выскользнет, не только не принеся нам пользы, но и страшно навредив нашим планам.

При курьере будет рекомендательное письмо от меня, иначе вы рискуете не принять его всерьез.

Желаю удачи, маркиз, да поможет вам Бог.

* * *

Неурядицы между императрицей и великой княгиней начались вроде бы с ерунды. Накануне бала, который собирались дать в честь казни Пугачева и избавления от этого монстра, который вселял страх в столь многие души, в том числе и в душу императрицы, Екатерина пригласила сына и невестку на семейный обед. Это был «малый обед», за столом собралось не более десяти человек, каждый из которых получил именное приглашение. В числе гостей был французский посланник де Сен-Жорж де Верак, который давно уже изъявлял желание побывать на тихом семейном обеде императрицы. Граф Людвиг Кобенцль, представитель Австрии, очень старался сделать вид, будто не замечает английского посланника Ганнинга, который на днях сдал дела своему преемнику Джеймсу Гаррису (нынче были приглашены оба). Сверкал черными глазами молодой, изящный испанский посланник де Ласси. Ему охотно отвечала Прасковья Александровна Брюс.

Екатерина понимала, что даст сегодня богатейший материал для сплетен, которые уйдут в Париж, Лондон, Вену, однако она всегда старалась следовать простому житейскому принципу: «Живи и жить давай другим!» Ну должны же эти посланники, в самом деле, чем-то пробавляться, не то будут отставлены за бездеятельность.

Она радушно улыбнулась де Вераку, повела приветливым взглядом к Кобенцлю, потом к Ганнингу и Гаррису – и тут же изумленно вскинула брови, увидев за столом графа Разумовского. А между тем его не приглашали.

Нет слов, Екатерина всегда рада была видеть шалунишку Андре, и все же… Императрица смотрела недоуменно, и Прасковья, заметившая ее замешательство, пробормотала – так, чтобы никому не было слышно, кроме Екатерины:

– Павлушка его приволок. А когда увидал, что куверта для Разумовского нету, на Зотова обрушился. Захар Константинович аж попятился: как да что? Не было графа в списке, не указан, мол, и тут Павлушка и вовсе кулаки воздел: я, мол, тебе не указ разве? Эх, кабы раньше ты вышла, услышала бы, какой тут писк стоял.

– Диву даюсь! – прошептала Екатерина. – А что же Андре? Он же малый щепетильный был!

– Андре раскраснелся да чуть было прочь не бросился, но она, – Прасковья чуть повела бровью в сторону великой княгини, – его за рукав хвать – и глазом так… вот так… – Прасковья изобразила сердитое сверканье очами, отчего ее немножко перекосило, и Екатерина едва сдержала смех. – Ну, он и осадил, стал как вкопанный. А сам, видать, чует, неладное дело, вишь, рожа плутоватая…

Екатерина бросила взгляд на Разумовского. Вид он имел, пожалуй, не плутоватый, а пристыженный. Явно не знал, как себя вести! И Екатерина заметила, что Вильгельмина придерживала его за рукав с одной стороны, а Павел – с другой. Лица у обоих супругов были самые… фрондерские.

За-ня-т-но…

Похоже, великие князья нарываются на скандал… Только что ж они, эти дети, ждут, что императрица всея Руси закатит скандал из-за лишней тарелки на обеденном столе?

– Рада тебя видеть, граф Андрей Кириллович, – сказала Екатерина сердечно. – Прости великодушно, что не прислали приглашение – недосмотрели. Но ведь незваный гость лучше татарина… не помню, кто сказал, но будем считать, что я. Захар Константинович, куверт графу. Сядь подле меня, Андре, о правую руку.

Справа от императрицы всегда садился сын… Слева – фаворит, а справа – сын!

Это была маленькая месть Павлу за бесцеремонность. Однако если Екатерина хотела таким образом посеять хотя бы слабенький раздор между ним и его другом, ей это не удалось. Некрасивое лицо великого князя просияло, он довольно оглянулся на жену и что-то пробормотал по-немецки.

Наталья поглядывала не то довольно, не то опасливо, и впервые лицо невестки показалось Екатерине не столь уж очаровательным.

«Интересно, что мы в ней такого выискали?! – подумала она озадаченно. – Сейчас она просто… смотреть не на что!»

Потом поняла: молодую женщину сильно портило выражение затаенного недовольства.

– Что-то ты, Наташенька, невесела, – проговорила Екатерина ласково, по-русски.

Великая княгиня и бровью не повела, словно не слышала. Екатерина вскинула брови. Павел заерзал и быстро повторил вопрос матери по-немецки.

– Матушка родная, – недоумевающе протянула Екатерина, – ты что ж, еще русский язык выучить не удосужилась? Или знаешь, да робеешь? Это напрасно, смелость необходима во всем, а смелости тебе, как я вижу, не занимать…

Намек был тонкий, укол чуть заметный, однако Наталья нервно дернулась и ответила по-немецки:

– Я… учу русский язык, однако он слишком уж варварский, в нем нет логики и много лишних слов.

– Ну что ж, лапидарностью он не отличается, правда истинная, – снисходительно кивнула Екатерина, – зато благодаря этому выразителен и поэтичен.

– Поэтичен? – Наталья усмехнулась. – Да в России нет ни единого великого поэта! Имя молодого Иоганна Вольфганга Гете уже заставляет волноваться Германию! Конечно, вы покинули Германию еще до его рождения, вы его не знаете… Он бывал в нашем замке, он пользовался гостеприимством моей матери, и не зря! Я в восторге от того, как он умеет передать красоту и величие Божьего мира! Эти стихи произвели на меня неизгладимое впечатление!

И она начала читать по-немецки «Прекрасную ночь» Гете, в упор, словно бы с укором, глядя на Екатерину:

Покинул я свой домик скромный,

Покинул я свой кров укромный.

Под сень лесную я вхожу,

Отраду там я нахожу…

Произнося последние строки, Наталья, как бы в рассеянности, перевела взор на графа Разумовского, и Екатерина едва сдержала усмешку.

– Это вы называете красотой и величием Божьего мира? – пренебрежительно спросила она. – На мой вкус, стихи очень средние. Кто такой этот ваш Гете? Талантливый юнец, не более… но до подлинной поэзии и подлинного мастерства ему очень далеко! Послушайте-ка это!

И она с ярким выражением, не скрывая восхищения, начала читать по-русски:

Лице свое скрывает день;

Поля покрыла мрачна ночь;

Взошла на горы черна тень;

Лучи от нас склонились прочь;

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна.

Песчинка как в морских волнах,

Как мала искра в вечном льде,

Как в сильном вихре тонкий прах,

В свирепом как перо огне,

Так я, в сей бездне углублен,

Теряюсь, мысльми утомлен!

Уста премудрых нам гласят:

Там разных множество светов;

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков:

Для общей славы божества

Там равна сила естества…

Толмачи, топтавшиеся за спинами господ посланников, издавали низкий приглушенный гул, словно три шмеля. Толмачи были отменные, так что смысл стихов доходил до Кобенцля, де Верака и Ганнинга с Гаррисом своевременно. Выражение восхищения – то ли искреннего, то ли дипломатического – прилипло к их лицам.

Вильгельмине приходилось похуже. О толмаче ей и думать было бы зазорно! Первые строки Павел еще пытался переводить, но вскоре сдался. Разумовский держался дольше, но вскоре и он начался путаться в словах, на лице его застыло растерянное выражение, и Вильгельмина с досадой воскликнула:

– Я ничего не понимаю!

– Где уж тебе понять, – снисходительно усмехнулась Екатерина. – Немцу и название таковое выдумать трудно: «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния»! Только русский человек может, просто выйдя перед сном на крыльцо своей избы, начать вдруг размышлять о том, сколь велик и многообразен Божий мир!.. Гете! – усмехнулась она едко. – Иоганн Вольфганг! Я слышала о нем, как же… Отец его был имперский советник, бывший адвокат, мать – дочь городского старшины. Гете получил хорошее домашнее образование, учился в Лейпцигском университете, потом в Страсбурге, имеет звание доктора права… Легко при благополучных родителях получить образование и кичиться образованностью! А автора тех строк, что я прочла, зовут Михаил Ломоносов. Помор, из Двинской земли, у дьячка грамоте обучавшийся, пешком за знаниями в Славяно-Греко-Латинскую академию пришел – и стал человеком поистине великим, во всех науках не токмо преуспел, но и обогатил их: он химик и физик, он астроном, приборостроитель, географ, металлург, геолог, поэт, он художник, историк, поборник развития отечественного просвещения, науки и экономики. Он мысль подал Московский университет открыть. Он даже атмосферу у планеты Венеры углядел…

– Ну что же, – высокомерно проговорила Наталья, – зато стихи Гете каждому немецкому бюргеру понятны, каждой мечтательной девушке близки! А эти высокопарные строки, в которых даже мне неуютно… Русские поэты творят свои оды для императрицы и двора! А трепет сердечный им неподвластен. Что такое любовь? Что такое страдание или ревность? Они не знают! А Гете знает!

И она снова принялась декламировать нараспев, придыхая, – по-немецки, конечно, «Дикую розу»:

Мальчишка розу в поле

Однажды увидал.

И он, беды не чуя,

Немедля цвет сорвал.

Но роза уколола

Сама озорника,

И в сердце поселилась

Невнятная тоска…

Екатерина усмехнулась. Это было похоже на дуэль – противницы смотрели в глаз друг другу и сладко улыбались, хотя напряжение между ними нарастало.

– Думаешь, Ломоносов только о Божием величии размышлял? – с преувеличенной ласковостью проговорила императрица. – А вот это послушай!

Ночною темнотою

Покрылись небеса,

Все люди для покою

Сомкнули уж глаза.

Внезапно постучался

У двери Купидон,

Приятный перервался

В начале самом сон.

– Кто так стучится смело? —

Со гневом я вскричал.

– Согрей обмерзло тело, —

Сквозь дверь он отвечал. —

Чего ты устрашился?

Я мальчик, чуть дышу,

Я ночью заблудился,

Обмок и весь дрожу.

Тогда мне жалко стало,

Я свечку засветил,

Не медливши нимало,

К себе его пустил.

Увидел, что крилами

Он машет за спиной,

Колчан набит стрелами,

Лук стянут тетивой.

Жалея о несчастье,

Огонь я разложил

И при таком ненастье

К камину посадил.

Я теплыми руками

Холодны руки мял,

Я крылья и с кудрями

Досуха выжимал.

Он чуть лишь ободрился:

– Каков-то, – молвил, – лук,

В дожде, чать, повредился? —

И с словом стрелил вдруг.

Тут грудь мою пронзила

Преострая стрела

И сильно уязвила,

Как злобная пчела.

Он громко рассмеялся

И тотчас заплясал:

– Чего ты испугался? —

С насмешкою сказал. —

Мой лук еще годится,

И цел и с тетивой;

Ты будешь век крушиться

Отнынь, хозяин мой!

– Ну, – насмешливо продолжила Екатерина, – что-нибудь поняла? Это о любви… О любви, которой никто не может противиться!

Вильгельмина насторожилась. В голосе свекрови ей почудился опасный намек. Показалось, или в самом деле Екатерина лукаво покосилась на Андре?

Вильгельмину озноб пробрал. Однако она была слишком высокого мнения о себе и слишком невысокого – о русской императрице. Удавалось отводить ей глаза прежде – удастся и теперь, она и заподозрить не может, какие у них с Андре отношения.

– Я уважаю ваш вкус, – дипломатично сказала Вильгельмина, – однако не зря говорят: сколько людей, столько и мнений.

– Оно конечно, – согласилась Екатерина, – однако не следует забывать, что вам предстоит взойти на русский трон, сделаться русской императрицей, а значит, недурно было бы уже загодя приучать себя и к языку, и к культуре, и к образу мыслей сего народа.

– А когда? – выпалила вдруг Вильгельмина, и в глазах ее сверкнула жадность.

– Что – когда?

– Когда мне предстоит сделаться императрицей?

* * *

В то время как длился этот достопамятный обед, Ганс Шнитке дремал в карете великих князей. Он был доверенным слугой, поэтому мог себе позволить такую фамильярность. Кучер клевал носом на козлах, ну а Ганс вольготно раскинулся на мягких шелковых и бархатных подушках. Да уж, эта карета была поудобней той, в которой три сестры гессен-дармштадтские некогда езживали по узким дорогам родной страны. Здесь, в России, дороги не в пример просторней, однако назвать их проезжими язык не поворачивается. Навидался, натрясся на них Ганс, пока добирался от границы до Санкт-Петербурга. Впрочем, теперь, поступив в свиту великой княгини, он по проселочным дорогам больше не ездит, а в столицу русскую все же дошла цивилизация, тут все мостовые каменные. В Москве, куда собираются великие князья вскоре, говорят, не в пример хуже, там все дороги выложены бревнами, на которых ломаются колеса и ломают ноги лошади. Однако Гансу до этого дела мало. Он не кучер, а конюшим великого князя зовется лишь для виду. На самом же деле – он ближайший, доверенный слуга ее императорского высочества великой княгини Натальи Алексеевны.

Ганс готов был для нее на все. Она была обязана жизнью ему – ведь не вытащи он тогда беременную ландграфиню из повисшей над пропастью кареты, погибли бы и мать, и дитя, – однако Ганс чувствовал себя так, словно это он, он был обязан жизнью этой маленькой девочке. Она заставила забыть о том страшном прошлом, которое осталось у него за спиной.

Те, кто мог преследовать его, потеряли его след, потому что он канул в замке ландграфини Дармштадтской. Бесследно канул! И это имя – Ганс Шнитке – первое, которое пришло ему на ум, когда полубесчувственная Генриетта-Каролина спросила, как его зовут, – оно принесло ему счастье. Оно ничем, ни единым звуком не напоминало его прежнее имя, а новая жизнь ничем, ни единым оттенком не напоминала о той жизни, которую он некогда вел. Минуло почти двадцать лет… он забыл почти все, только иногда в страшных снах против воли прошлое являлось к нему…

Вилли выросла у него на руках. Он любил ее, как родную дочь. Не было ничего на свете, чего он не сделал бы для нее! Тем более если это давало ей мгновения счастья сейчас – и вело к счастью еще более пышному, яркому, чем теперь. Она заслуживала всего самого лучшего, его милая девочка…

Ганс уснул. Поскольку во снах нам вечно является всякая самая несусветная чушь, он не удивлялся тому, что ему снилось. А снилось ему, что он вовсе не Ганс Шнитке, доверенный слуга великой княгини, а художник по имени Лормуа. Причем отнюдь не немец, а француз.

Полная чушь, конечно! Как это он может вдруг сделаться французом? Вдобавок – художником?!

Да-да, во сне он был художник. Он писал портрет какого-то человека. Он отчетливо видел его лицо. Молод и необычайно красив! Богат, знатен… кажется, его звали виконт де Варанс… Лормуа писал его портрет с восхищением перед мастерством Господа Бога, который создал такое совершенное, прекрасное существо. Он растягивал это удовольствие, как мог. Портрет продвигался медленно. Впрочем, де Варанс отнюдь не был привередливым натурщиком. «Это будет самое лучшее произведение в моей жизни, – думал Лормуа. – Я сравняюсь мастерством с Леонардо, с Тицианом! Один создал свою Джоконду, другой – свою Венеру, а я создам своего Антиноя!»[20]

Кажется, он любил лицо де Варанса… Нет-нет, здесь не было содомской нечистой страсти! Вся плотская любовь Лормуа изливалась на малышку Франсуаз, его натурщицу. Де Варанса он любил как совершенное создание Творца и был невероятно горд тем, что призван увековечить для потомства его красоту.

Франсуаз любовалась эскизами, потом начала любоваться портретом. Прошло немалое время, прежде чем Лормуа понял, что его любовница испытывает к де Варансу отнюдь не столь возвышенное чувство, как он сам. Она влюбилась в него, маленькая похотливая сучка! Она влюбилась в него, как женщина может влюбиться в мужчину!

И тогда Лормуа начал ревновать ее к портрету. Невыносимо было видеть, как она часами стоит перед мольбертом… Он возненавидел портрет. И однажды ненависть его дошла до предела! Он больше не хотел, чтобы лицо Антиноя было увековечено для потомства! Он плеснул на портрет кислотой…

Несколько дней он скитался по кабакам, ночевал под мостами, беспрестанно пил, оплакивая потерю, самую горькую потерю своей жизни. Чудилось, что он лишился друга, лучшего друга, который у него только был! И еще он лишился мечты – сравняться с великими мастерами прошлого. Он снова был всего лишь Лормуа, художник, мазила, неудачник!

Кто был виноват в этом? Де Варанс, он, только он!

Из-за него Лормуа лишился всего, из-за него потерял Франсуаз. Он не знал, что с ней, он не мог вернуться в мастерскую: ведь де Варанс уже оплатил ему работу и мог отправить его теперь в долговую тюрьму. К тому же он не простит издевательства над своей несравненной красотой! Как бы не подослал убийц!

Лормуа не мог признать, что сам испортил свою жизнь, когда изуродовал портрет. Проще было найти виновного в другом человеке. Конечно, де Варанс виноват во всем! И он должен за это заплатить.

Он пробрался в сад, окружавший особняк де Варанса. У него не было оружия. Он даже не взял с собой стилет. Он ведь не убийца! Он только хотел отнять у де Варанса самое большое его богатство – его невероятную красоту. Ту самую, которая погубила и его, Лормуа, и маленькую Франсуаз. У него была спрятана под полой куртки склянка с кислотой. Он прокрадется в спальню де Варанса и…

Конечно, его могли остановить слуги, но ему везло, как всегда везет тем, кто призван свершить приговор судьбы. С каждым шагом своим по этому старому, запущенному саду Лормуа утверждался в том, что он исполняет великое предназначение. Не удалось стать великим художником – он станет великим убийцей. Он уничтожит не только человека, но и его губительную красоту! Губительную красоту…

Он свободно вошел в дом через распахнутое окно на террасе. Никто его не остановил, никто ему не помешал. Он крался по дому так свободно, словно заранее знал здесь каждый поворот, каждую ступеньку. И вот из-за какой-то двери донесся сладострастный женский стон.

Лормуа распахнул дверь. Игривое пламя свечей металось из стороны в сторону над широкой кроватью, колеблемое неистовыми движениями мужского тела. Смуглая сильная спина, изящное сплетенье мышц, лоснящаяся от пота кожа, игра теней на скульптурной полоске позвонков… темнокудрая растрепанная голова… И нежное, белое женское тело вдавлено в постель, раздавлено этим смуглым мужским телом. Светлые волосы разметались по подушке…

При виде этой незнакомой женщины Лормуа почувствовал страшный, неодолимый приступ ревности. Он не знал ее имени, не видел ее лица, однако ненавидел ее, как злобную воровку, которая украла самое дорогое, что только у него было.

Она лежала с де Варансом… она наслаждалась его красотой…

С диким визгом Лормуа ворвался в спальню и подскочил к кровати. Выдернул из-под полы склянку, вырвал из нее пробку – и с размаху плеснул на обращенное к нему прекрасное лицо виконта де Варанса.

Время, чудилось, стало тягучим, словно патока… горькая, отравленная патока. Лормуа видел, как брызги на мгновение замерли в воздухе. Медленно-медленно долетели они до кожи, медленно впились в нее… медленно вспенились, зашипев… и прежде чем де Варанс испустил крик невыносимой боли, Лормуа увидел лицо женщины, которая все еще совокуплялась с ним, все еще оставалась неразрывно связанной с его телом.

Франсуаз! Это она, это ее нежные черты… В следующий миг кислота впилась в щеки и глаза Франсуаз…

Ее крик, чудилось, пронзил голову Лормуа.

Преступник кинулся вон… Вот теперь слуги, доселе крепко спавшие, очнулись. Откуда-то взялись собаки, которые гнались за ним…

Он больше ничего не помнил о том, что было дальше. Он знал, что в Париже ему оставаться нельзя. Де Варанс умер от невыносимой боли. За убийство виконта и тяжкие повреждения, которые были нанесены его любовнице, Франсуаз Сосеро, он был объявлен вне закона, полиция преследовала его до самой границы… Он исчез в Лотарингии, канул, как сквозь землю провалился.

Ганс Шнитке проснулся.

Приснится же такое, а? Что ему до какого-то Лормуа?! Художник… хм! Все художники – пьяницы, а он вина в рот не берет.

Однако он проспал довольно долго, даже шея затекла.

За окнами шумел дождь. Брр, как там сыро и холодно…

Ганс Шнитке приподнялся, попытался сесть поудобней, однако что-то мешало. Почему-то в карете стало очень тесно, как будто он сидел там не один. Первой мыслью было, что кучер, которого дождь согнал с козел, решил тоже устроиться внутри.

Ну это наглость! Не про него честь!

Ганс Шнитке резко шуранул локтем вправо и влево, еще не вполне поняв, с какой стороны сидит кучер, однако в ту же минуту что-то воткнулось в его правый бок – что-то острое, холодное, – а слева раздался столь же холодный и резкий женский голос:

– Doucement! Doucement, je t’ai dit![21]

* * *

За столом все даже дышать перестали, такой ужас вызвал у всех вопрос великой княгини.

– Ну-у-у, – протянула Екатерина, – думаю, когда я Богу душу отдам, раньше-то вряд ли получится.

Наступила пауза. Разумовский нервно заерзал, и, кажется, до Вильгельмины вдруг дошло, какую несусветную глупость она спорола. Так забыться было бы допустимо неотесанной девчонке, но отнюдь не принцессе, не великой княгине. Это была та простота, которая хуже воровства, потому что одним махом Вильгельмина выдала свои затаенные надежды, признаваться в которых, конечно, было никак нельзя.

Впрочем, она немедленно спохватилась и попыталась исправить содеянное.

– Я надеюсь, – проговорила Вильгельмина, улыбаясь очаровательно, так, как только она одна и умела, – вы покинете сей свет еще очень даже не скоро («Надеюсь, что скоро, как можно скорей!»), ведь у вас великолепное здоровье для вашего возраста («И выглядишь ты так, что краше в гроб кладут!»), поэтому у меня будет время неторопливо выучить русский язык («Вот еще! Да никогда в жизни! Скорей вся эта несчастная Россия заговорит по-немецки!») и проникнуться уважением к культуре русского народа.

Что и говорить, эта красивая молодая женщина обладала незаурядным обаянием. Сила ее очарования была такова, что всем обедающим стало казаться, что она и впрямь не допустила никакой бестактности, а просто сделала императрице не вполне удачный комплимент. Хотя Екатерина-то улыбалась все еще несколько принужденно…

Маркиз де Верак, которому очень хотелось завоевать расположение великой княгини, с истинно французской галантностью бросился на выручку.

– Русский народ – великий народ, – сказал он внушительно. – Однако он изрядно легковерен. Как можно было поверить, что какой-то безграмотный казак и впрямь окажется воскресшим императором Петром Федоровичем!

– Может быть, он был похож на покойного императора чертами лица? – наивно подхватила Вильгельмина. – Поэтому люди ему поверили?

– На покойного императора чертами лица похож ваш супруг, – резко ответила императрица (к слову сказать, она не переставала дивиться этому сходству своего чухонца с покойным императором… они не были отцом и сыном, а между тем обладали почти мистическим сходством как лиц, так и характеров!). – Вы можете сличить его лицо с портретом Пугачева. Мне недавно доставили небольшой портрет мятежника, – и она махнула стоящему у дверей Зотову, приказывая подать портрет. – Извольте сами убедиться, есть ли тут хотя бы отдаленная похожесть.

Принесли миниатюру, которая тотчас пошла по рукам. Ее приближали к глазам, отодвигали, в нее пристально всматривались, но, хоть убейте, никто не мог в четких, правильных, хотя и недобрых чертах этого темноволосого и темнобородого человека с умными черными глазами усмотреть даже намек на сходство с Петром.

– Что и говорить, – наконец сказала императрица, – черты изобличают в нем человека незаурядного. Жаль, что все дары, отпущенные ему природою, он обратил во зло!

Об этом же подумали все присутствующие, однако сочли своим долгом разуверить императрицу: мол, никакой незаурядности в нем нет, мужик и мужик!

– И все же я не пойму, – с прежней назойливой наивностью проговорила Вильгельмина, – почему он назвался именно Петром Третьим? Неужели покойный император был так популярен в народе? Или Пугачев в глазах народа был отмечен особым величием, поэтому ему так поверили?

За столом немедленно воцарилась поистине гробовая тишина, и Вильгельмина дорого дала бы сейчас, чтобы вернуть эти столь неосторожно сорвавшиеся с языка слова. Она перехватила недовольный просверк между ресницами Разумовского, однако это ее не напугало, а разозлило.

«Они что, все меня ребенком считают? – подумала она заносчиво. – Дрожат перед этой старой Мессалиной… Все дрожат, даже Андре! А я не буду! В конце концов, не сошлет же она нас в Сибирь прямо из-за стола! К тому же тут французский посол. Он смотрит на меня с симпатией. Он представляет здесь просвещенную Европу. В глазах Европы старуха постыдится самодурствовать. Мне ничего не грозит! – Она и сама не знала, что сильнее пьянит: ощущение собственной смелости или сознание безнаказанности. – Я еще что-нибудь спрошу, еще разозлю ее… пока не знаю, что спрошу, но придумаю!»

Императрица, чувствовалось, онемела от возмущения, и Потемкин положил руку на ее нервно двигающиеся по столу пальцы.

– Прошу простить, ваше высочество, но вы не задавали бы таких вопросов, когда бы лучше знали русскую историю, – сказал он, с мягким укором поглядывая на Вильгельмину, хотя по его напряженным бровям видно было, что он тоже разгневан. – Причем это не столь уж далекая история! Это история семьи, к которой вы теперь имеете честь принадлежать. Но коли вы ее все же не знаете, я кое-что поведаю вам. Покойный император находился на вершине власти очень недолго, и его царствование не было отмечено ничем, что помогло бы снискать народную любовь и благодарную память. Напротив, кое-какими своими распоряжениями он вызвал волнения, которые могли закончиться бунтами. Например, его величество повелел синоду, чтобы православные священники брились и носили одеяния, подобные тем, которые носят лютеранские пасторы. Кроме того, он искренне полагал, что русская нация ничтожна… в отличие, например, от германской.

Потемкин значительно поглядел на Вильгельмину, и ей чудом удалось поймать на кончике языка язвительное: «А что, разве это не так?!» Пока еще рано давать себе полную волю! Можно бросать дерзкие реплики, можно злить старую мегеру, но объявлять войну еще не пора.

Между тем Григорий Александрович продолжал:

– Вы говорите, что Пугачев обладал особым обаянием сильной личности, которое и подействовало на народ. Но не на весь народ, а на мятежный сброд. Орда разбойников увидала в нем атамана, подтвердив тем самым его разбойничью сущность. Он лгал и хитрил, обещая своим приверженцам невозможное: пагубную, вредную свободу, освобождение рабов от власти господ. А это нарушение твердых основ государственности.

– Однако, – не унималась Вильгельмина, – его манифесты пугающе разумны и деловиты! Ведь этот темный казак в своих манифестах объявил ваш порядок управления нехристианским, он обещал восстановить равенство сословий, уничтожить крепостное право, отдать землепашцам дворянские поместья… Тут называют Пугачева каким-то заурядным разбойничьим атаманом. Однако этот разбойник разбивал целые армии, которыми предводительствовали выдающиеся полководцы! Разве вы не отстранили князя Федора Щербатова от командования армией по той причине, что он не мог справиться с пугачевскими полчищами? А ведь князь Щербатов известен своими победами над турками!

– Вилли… – прошелестел умоляющий шепоток Павла, который видел, как щурится императрица – это всегда служило у нее признаком сильного гнева.

– Что еще за Вилли?! – низким, рокочущим голосом произнесла Екатерина. – Чтоб не слышала я больше этой… этой собачьей клички! Великую княгиню звать Натальей Алексеевной, и коли я услышу хоть раз, что ее называют иначе, языки буду вырывать у проговорившихся… как ваш любимчик Пугачев вырывал языки у тех, кто отказывался ему присягать и говорил, не изменит-де он клятве, данной матушке-императрице.

Она смотрела прямо в глаза Вильгельмине, и той вдруг захотелось соскользнуть со стула и упасть на колени. Разумеется, она этого не сделала, однако ей пришлось вцепиться руками в сиденье, чтобы удержать себя на месте.

– Вот чем побеждал Пугачев, – жестко сказала императрица. – Беспримерной, нечеловеческой жестокостью, которая от веку была свойственна восставшим плебеям, взбунтовавшейся черни. В то время как коменданты крепостей колебались, стрелять ли из пушек в своих соотечественников, Пугачев гнал перед собой толпу одурманенных инородцев, которые резали и терзали русских людей, верных присяге, без жалости, подчиняясь самовластию и собственной, еще не обращенной к цивилизации дикости. Варварство же по отношению к женщинам превосходило там всякие мыслимые пределы. Думаешь, окажись ты перед ними, поглядели бы, что ты невестка сына подлинного императора? Да еще скорей распяли бы перед всей этой ордой… жива не осталась бы, померла бы еще прежде, чем десяток озверелых пьяниц тебя распробовали.

За столом царила мертвая тишина. Собравшиеся не узнавали императрицу. Всегда ровная, приветливая, норовившая свести к шутке любой, даже самый неприятный инцидент, сейчас она была сама на себя не похожа. Да, великой княгине удалось не просто вывести Екатерину из себя, но совершенно взбесить! Она даже на «ты» перешла с великой княгиней, хотя была на «вы» даже с Павлом!

Она исподлобья глядела на Вильгельмину, сына, Разумовского – и вдруг усмехнулась, да так весело, так проказливо, что окружающие глазам не поверили.

– Что же до равенства, – продолжала императрица, – то неча меня в чванстве обвинять. Сидим же мы за одним столом с графом Андреем Кирилловичем, привечаем его, как друга дорогого, а между тем дед его коров пас, а бабка шинок держала. А бабка супруга твоего, великого князя, на солдат белье стирала, прежде чем императрицей сделалась. – Екатерина решила опустить более точные подробности того, чем занималась Марта Скавронская прежде, чем попалась на глаза фельдмаршалу Шереметеву, а потом – Алексашке Меншикову, а уж потом только – Петру Великому, однако подумала: «И даже мне неизвестно, чем занимались чухонские предки твоего супруга!» – Вот это равенство, я понимаю! А коли твой Пугачев был за равенство, что ж он с дворян кожу сдирал и отдавал башкирам на попоны?

От ужаса перед вообразившейся картиной из нежного ротика Вильгельмины вырвался сдавленный вопль, и Екатерина усмехнулась:

– Страшно? То-то и оно! Впредь думай, за кого вступаешься. Хорошо, я понимаю: ты не ведаешь, что творишь. А то ведь могут и в государственной измене обвинить! Окажись здесь Шешковский, мигом бы в Тайную экспедицию отволок!

И хоть она смягчила свои слова усмешкой, у Вильгельмины по спине мороз пробежал, когда она представила себе этого благообразного господина, помешанного на сыскной и разыскной деятельности, одного из доверенных людей императрицы, которая тоже очень увлекалась сыском. По слухам, у Шешковского в кабинете находилось кресло особого устройства. Приглашенного он просил сесть в это кресло, и, как скоро тот усаживался, механизм замыкал гостя так, что он не мог освободиться. Тогда по знаку Шешковского люк с креслом опускался под пол. Только голова и плечи виновного оставались наверху, а все прочее тело висело под полом. Там находились экзекуторы, которые снимали сиденье, обнажали тело несчастной жертвы и секли, даже не зная, кого наказывают, различая только мужчин и женщин, однако не позволяя себе потешаться над этими несчастными. Во время экзекуции Шешковский внушал гостю правила поведения в обществе. Потом гость приводим был в прежний порядок и с креслом поднимался из-под пола. Все оканчивалось без шума и огласки.

Вильгельмина слышала, будто императрица издала недавно особый «Указ о неболтании лишнего», в котором категорически запрещалось распространять сплетни и слухи о царствующих особах. И вот как-то раз досадила государыне некая генеральша Кожина, которая болтала невесть что! Степан Иванович Шешковский был вызван к государыне и получил приказ поучить сию особу хорошим манерам. Генеральша всякое воскресенье бывала в публичном маскараде, оттуда Шешковский ее и забрал, высек – да и назад в маскарад отвез, велев еще контрданс оттанцевать. Рассказывали, что после этого долго генеральша кушала стоя!

Вильгельмина чувствовала, как у нее похолодело лицо от страха. Видимо, она побледнела, потому что Екатерина улыбнулась с прежней, привычной ласковостью:

– А уж коли вновь о поэзии поговорить, так ведь наш великий Ломоносов писал о таких, как ты, кого по младости лет подъедает бес противоречия.

И с самым веселым выражением она прочла:

Жениться хорошо, да много и досады.

Я слова не скажу про женские наряды:

Кто мил, на том всегда приятен и убор;

Хоть правда, что при том и кошелек неспор.

Всего несноснее противные советы,

Упрямые слова и спорные ответы.

Пример нам показал недавно мужичок,

Которого жену в воде постигнул рок.

Он, к берегу пришед, увидел там соседа:

Не усмотрел ли он, спросил, утопшей следа.

Сосед советовал вниз берегом идти:

Что быстрина туда должна ее снести.

Но он ответствовал: «Я, братец, признаваюсь,

Что век она жила со мною вопреки;

То истинно теперь о том не сомневаюсь,

Что, потонув, она плыла против реки».

Толмачи работали языками, один спорее другого. Посланники дипломатично улыбались. Русские все охотно хохотали – разумеется, исключая великих князей и Разумовского, который поглядывал на Минну с нескрываемым сочувствием и нервно крутил ножку бокала.

– А теперь, господа, – сказала Екатерина, – скажите, как вам понравилось вино, которое вы пили нынче? Я его получила из Испании протекцией сеньора де Ласси.

Де Ласси отвесил по сторонам изящные поклоны и забавно выговорил по-русски:

– Рад был служить вашему величеству.

Де Верак, Кобенцль и новый англичанин, Гаррис, подумали, что это хороший дипломатический ход. В самом деле, надо выучить пару-другую этих варварских словечек, ну и знать, когда их употреблять, чтобы к месту вышло. Ганнинг, которому предстояло уезжать, вздохнул с нескрываемым облегчением: ему калечить свою память не придется! Игры с великими князьями тоже пусть продолжает Гаррис. Эта страна пугала Ганнинга, он был рад покинуть ее. Здесь с утра до вечера совершались убийства, зверские убийства, а на них никто не обращал внимания. Причем чаще всего об убийствах сообщали громкоголосые разносчики рыбы. Шли по улицам со своим товаром и орали во все горло:

– Horrible assassinat[22]!

И никакая полиция на это не реагировала… может быть, потому, что разносчики кричали почему-то по-французски, а не по-русски…

…Забегая вперед, следует сказать, что Ганнинг так и уедет в Лондон, не узнав, что ни один из русских разносчиков знать не знал по-французски… просто они нахваливали свой товар:

– Рыба лососина!..

Но вернемся к застолью. Все наперебой хвалили вино, радуясь ослабевшему напряжению. Только великий князь, лишь коснувшись его губами, поставил бокал на стол.

– Вашему высочеству не нравится? – расстроился де Ласси.

– Очень нравится, – кивнул Павел. – Оно похоже на мое любимое вино, которое я всегда пью за обедом… у него особенный, чуточку вишневый привкус. Однако после того вина я всегда хочу спать и даже задремываю прямо за столом. Но это дома. Одно дело, если я посплю при Вил… э-э, при Натали и графе Андрее, а совсем другое дело – в столь многолюдном собрании.

Он засмеялся, и все засмеялись вокруг.

Екатерина, вскинув брови, смотрела на сына:

– И давно тобой такая послеобеденная сонливость стала владеть?

– Да так, не помню, – легкомысленно ответил Павел.

Екатерина с опаской отхлебнула из своего бокала и улыбнулась:

– Ну а мне спать решительно не хочется! Тем более что впереди бал!

Гости вставали из-за стола. Екатерина исподлобья поглядывала на сына, потом на невестку и Разумовского. Эти двое стремительно переглянулись – на лицах плохо скрываемая тревога.

Екатерина слегка повела бровями на сына – Потемкин чуть приметно кивнул. Сделала знак Прасковье Александровне, указывая на Наталью и Разумовского, – та осуждающе поджала губы…

* * *

– Эй, – проворчал Ганс Шнитке и пнул кучера, лежащего на земле. – Что это с тобой? Неужто уютно тебе спать в луже?

Кучер – он был немец, тоже приехал из Гессенской земли, чтобы принцесса не чувствовала себя одинокой, – с трудом разлепил глаза, которые заливало дождем.

Поворочался неуклюже – Ганс помог ему подняться.

– Ничего не понимаю, – простонал кучер, хватаясь за голову, которая так и разламывалась от боли. – Я сидел на козлах, ну, дремал… я не помню, как свалился! И даже дождь не помешал мне уснуть!

– Может быть, ты перед отъездом выпил лишнего? – сказал Ганс, помогая кучеру подняться. – Ну давай, очнись: гости начинают разъезжаться. Господа должны еще вернуться в свой дворец, чтобы переодеться перед балом.

– Голова раскалывается, – причитал кучер. – Я, наверное, стукнулся головой…

– Не знаю, чем ты там стукнулся, – зло ответил Ганс. – Посмотри за лошадьми, а я тут огляжусь…

– Кого ты ищешь? – удивился кучер, всматриваясь в глубину аллеи, в которой стояла карета великих князей.

Ганс молчал, сжимая и разжимая кулаки.

Кого он ищет! Дьяволицу, вот кого. Конечно, она уже исчезла, скрылась вместе со своим пособником, но вдруг?..

Внезапно какое-то шевеленье почудилось в кустах. Ганс кинулся туда, протянул руку в сплетенье листвы, схватил кого-то… Хрупкие плечи, тонкий стан…

Женщина!

– Ага! – выдохнул Ганс с ненавистью. – Теперь я буду говорить, а ты меня слушать!

– Пусти меня! – застонала женщина. – Ты с ума сошел!

Она говорила по-русски.

Звук ее голоса, незнакомые слова отрезвили Ганса. Его пальцы, которые уже почти стиснулись на горле женщины, разжались. Он схватил ее за плечи и потащил к затейливому фонарю, стоявшему на повороте аллеи.

На самом деле в этом не было необходимости, он уже заранее знал, что это – не та, не та женщина, с которой он говорил в карете.

Но на всякий случай всмотрелся в сумеречном свете в ее лицо.

Не та! Молоденькая, совсем девчонка, хорошо одетая… что она делает тут, в кустах?

Да не все ли равно? Это не она!

Ганс с такой силой оттолкнул от себя девушку, что она отлетела на несколько шагов и не упала только чудом.

– Сумасшедший! – крикнула девушка тонким, пронзительным голосом. – Я все знаю про тебя!

Но она говорила по-русски, и он ничего не понял.

Зло ощерился – спохватившаяся девушка испуганно взвизгнула и бросилась наутек.

Ганс схватился руками за голову.

Надо справиться с собой. Никто ничего не должен заподозрить. Эта девка, которую он по ошибке чуть не придушил, – наверное, чья-то служанка, которая влезла в кусты, чтобы справить нужду. Она ничего не могла видеть, а если и видела – то лишь неизвестных мужчину и женщину, которые выбрались из кареты великих князей и канули в ночи. Мало ли кто они могли быть! В любом случае она не слышала ни одного слова из того разговора.

Никто не узнает. Главное, чтобы ничего не узнала принцесса. Это нужно обеспечить любой ценой. Ганс не перенесет, если всем станет известно…

Нет. Он сделает все, чтобы ничего не вышло наружу! Он на все согласится!

– Эй, карету великих князей подавайте! – раздался крик с крыльца.

Эти русские слова и Ганс Шнитке, и кучер давно выучили наизусть.

Ганс вернулся к карете, огляделся. Почему его не оставляет отвратительное ощущение, будто чьи-то насмешливые, недобрые глаза все еще следят за ним?

Теперь это ощущение, кажется, не оставит его никогда!

Будь оно все проклято… проклято!

* * *

– Поль, я решила заняться верховой ездой, – сказала Вильгельмина. – Граф Разумовский обещал сделать из меня отличную наездницу. Но мне нужна амазонка. Разумеется, ее придется выписать из Парижа.

Павел поцеловал руку жены:

– Конечно… однако у нас с вами уже нет денег. Те пятьдесят тысяч, которые нам выдали из казны, давно закончились. Придется снова обратиться к госпоже Загряжской, сестре графа Андрея, чтобы занять денег для вас… Но мы уже так часто это делали… может быть, стоит повременить?

– Ничего, Натали Загряжская с охотой даст мне денег, – отмахнулась Вильгельмина. – Однако, знаете, эта нищенская сумма, которую положили нам на содержание… вообще не понимаю, как можно на нее жить!

– Я тоже не понимаю, – грустно сказал Павел. – Мать безобразно скупа. Я решил поговорить с ней. Я ей все скажу, все, что у меня накипело!

Он вскочил, придя в невероятное возбуждение. Так бывало всегда, стоило какой-то внезапной мысли овладеть его сознанием. Тем более, когда ему казалось, что это отличная, великолепная мысль. Вот как сейчас!

Великий князь бросился в свой кабинет и вскоре выскочил оттуда с увесистой пачкой каких-то бумаг в руках.

– Эй, дайте мне карету! – крикнул он невесть кому, вылетая из комнат и словно забыв о существовании жены.

На счастье, рядом оказался Ганс, который поспешил исполнить приказание.

– Поль! – Вильгельмина выбежала на лестницу. – Куда же вы… время обеда… приедет граф Андрей!

– Пообедаете без меня! – раздалось снизу лестницы, а потом донеслось хлопанье кучерского кнута.

Вильгельмина пожала плечами и вернулась в столовую.

Прислушалась. Стучат колеса, свищет кнут кучера… А вот и Ганс вернулся с известием, что великий князь отбыл.

– Отбыл! – усмехнулась Вильгельмина. – Но ты же знаешь, у него, как говорят русские, семь пятниц на неделе. Он может вернуться в любую минуту. Ты должен постеречь, когда приедет граф Андрей.

– Слушаюсь, сударыня, – с непроницаемым выражением произнес Ганс. – А вот и его сиятельство.

– Куда это ринулся Поль в такой спешке? – спросил Разумовский, входя в комнату. Нисколько не стесняясь Ганса, он подошел к Минне и припал к ее губам.

Ганс опустил голову и вздохнул.

Эту девочку он любил, как родную дочь, а теперь предает ее каждый день. Все могло быть иначе, если бы он в свое время не…

А если посмотреть на это с другой стороны, Вильгельмина вообще не родилась бы на свет, если бы он в свое время не…

С некоторых пор он стал философом и уповал на то, что Господь все же ведает, что и зачем творит.

– Так что там с нашим дурачком? – прошептал граф Андрей так, чтобы слышала только Минна.

Впрочем, он напрасно остерегался – Ганс уже вышел и закрыл за собой дверь.

– Я не знаю, – пожала плечами Минна. – Кажется, он ринулся к императрице доказывать, что тех пятидесяти тысяч, которые она нам дает, нам мало.

– Разве это нуждается в доказательствах? – улыбнулся граф Андрей. – Но у Поля был такой вид… он потрясал какими-то бумагами – я видел его в окно кареты, окликнул, но он не обратил на меня никакого внимания. Что это за бумаги?

– Не знаю, – снова передернула плечами Минна. – А что тебя беспокоит?

– Мы в последнее время занимались с Полем неким проектом, собственно, хотели довести его до сведения Сената, однако предъявлять его императрице сейчас было бы бессмысленно и преждевременно.

– Ты имеешь в виду ваш трактат «Рассуждение о государстве вообще»? Ну не настолько же глуп Павел, чтобы предъявлять матери незаконченные материалы. И какое отношение «Рассуждение о государстве вообще» имеет к сумме денег, которая нам отпускается?

– Ну, быть может, Поль таким образом решил показать императрице, что он достоин бо льших денег, если сотворил столь значительный труд? Но если так, он еще глупее, чем кажется. Во-первых, трактат недоработан, во-вторых, он практически указывает на то, что императрицу необходимо отстранить от власти как можно скорей, а в-третьих, Поль в таком состоянии сейчас, что способен извратить всякую идею одним своим видом. Я взглянул на него только мельком, но ужаснулся. Эти вытаращенные глаза, эти искаженные черты, брызжущие слюни… Иногда мне стыдно перед своим народом за то, что я вынашиваю планы комплота и намерен дать им такого императора! Сумасшедший на троне – это еще страшней, чем распутница на троне. Думаю, он не просидит на престоле сколько-нибудь долго, ведь он вызывает к себе отвращение каждым произнесенным словом, каждым поступком! Наверняка вызреет встречный комплот!

– Да у нас и нет задачи возвести его на престол надолго, – равнодушно сказала Вильгельмина. – Он очень скоро канет в небытие. А на престоле останемся мы с тобой. И тогда не нужно будет прятаться, и вздрагивать при каждом шорохе, и спешить разомкнуть объятия…

– Ах, Боже мой, неужели возможно будет такое счастье! – пробормотал граф Андрей, увлекая ее к софе и стараясь не думать о том, что Павел сейчас, возможно, уже встретился с императрицей и снова выставил себя перед ней круглым идиотом и поставил под удар их планы.

Вдруг ему что-то помешало? Вдруг он одумается и не покажет ей трактат?!

Однако Разумовский надеялся напрасно…

Императрица готовилась ехать в Сенат, когда великий князь без доклада ворвался в ее кабинет и швырнул на стол толстый сверток бумаг.

В кабинете находился также и Потемкин, только что прибывший из Крыма.

Екатерина взглянула на бумаги и поморщилась. Листы были исписаны рукою Павла. Почерк у него был несуразный, очень крупный и размашистый – настолько, что на одном листке in quarto[23] помещалось всего с десяток слов. Это всегда раздражало Екатерину и казалось ей признаком расточительства и неумения сосредоточиться. Впрочем, обе эти черты были сызмальства присущи чухонцу.

– Что это? – спросила она недовольно. – «Рассуждение о государстве вообще». Экое претенциозное и бестолковое название!

– Почему бестолковое? – обиделся Павел.

– Потому что государств вообще не бывает, – снисходительно усмехнулась императрица. – Есть Россия, есть Франция, Англия… вон Американские штаты есть… А вообще стран, государств, так же как людей вообще, не бывает.

– Ничего, это только название такое! Я прибыл сказать вам, что вы неправильно управляете государством, которое называется Россия! – заявил Павел.

– Ну, это я уже слышала, – отмахнулась Екатерина. – Неправильно! Ишь ты! А дальше что?

– Дальше что? – Павел скорчил гневную гримасу, и императрица едва сдержала смех. – Да вы прочтите! Прочтите, не то поеду с вами в Сенат и произнесу это вслух.

– Это серьезный довод, – кивнула Екатерина. – Я прочту. Мы с Григорием Александровичем прочтем. Но не по какой другой причине, а лишь по той, что не хотим позволить наследнику русского престола выставить себя дураком перед Сенатом.

Павел задохнулся от возмущения.

Императрица протянула бумаги Потемкину, и тот начал читать вслух:

– «Господа сенаторы, я не согласен с внешней политикой России, так как страдания русского народа, разоренного многочисленными войнами, неимоверны. Музыка придворных балов и маскарадов, блеск бриллиантов и звон бокалов не могут заглушить мятежных воплей рабов, которые доносятся до столицы из дебрей Урала и степей Поволжья. Пылают дворянские усадьбы; бежат в панике регулярные войска, руководимые заслуженными генералами. В войске мятежных бунтовщиков тысячи казаков, крестьян и горожан, даже попы и офицеры присягают Пугачеву в надежде, что он отнимет власть у императрицы Екатерины II… Понадобилось послать Петра Панина и самого Суворова, чтобы они усмирили губернии, охваченные огнем восстания. Безрезультатно заканчивается еще один год войны с Турцией, а Потемкин с громадной армией в это же время занимается осадой второстепенных крепостей. Год назад Суворов с одной дивизией разгромил главные силы турок при Рымнике. Если бы князь воспользовался победой генерала и двинул все войска за Дунай к Балканам, война была бы давно закончена. Сейчас русские войска, стоящие под неприступной крепостью Измаил, страдают от холода, люди голодают, так как подвезти продовольствие по бездорожью невозможно. Жалованье войскам не выплачивалось уже восемь месяцев. В армии тысячи больных, и настроение у солдат и офицеров паническое. Недавно в Военную коллегию из ставки Потемкина прискакал гонец. Он привез неприятную весть: генералы, стоящие под Измаилом, решили снять осаду, так как взять крепость невозможно. Часть войск уже отступает на север, уходя на зимние квартиры. Господа, я призываю к мирной политике с соседними государствами. Рабство в такой просвещенной стране, как Россия, следует немедленно отменить, армию надо сократить ради экономии, оставив войска, необходимые только для защиты границ. Русской императрице нужна великолепная панорама империи-победительницы. Именно поэтому нужна война с Оттоманской Портой и Польшей. В то же время царица кокетничает с Европой, кичась своим либерализмом, переписывается с Гриммом, Вольтером и другими европейскими знаменитостями…»

– Что за бред! – в сердцах прервала его Екатерина. – Можно подумать, что войну с Турцией я начала только ради своей славы. Трактат, написанный вами, лишний раз доказывает, что вы не обладаете многими качествами будущего императора. Сегодняшняя война с Турцией есть продолжение политики, начатой еще во времена Петра I. России не бывать без Черного моря, как не бывать без моря Балтийского! Похоже, если вы, сын мой, взойдете на престол, то мой государственный проект будет уничтожен в первые же дни вашего правления.

– Даже не сомневайтесь, ваше величество! – выпалил Павел – и осекся, испугавшись собственной смелости.

– Вы приехали сказать мне об этом? – холодно произнесла императрица. – Вы так спешили, что даже не надели мундир, не надели ордена… Вы явились рассуждать о государстве, о его судьбе, будучи одеты по-домашнему… со спущенными чулками! – довершила она брезгливо.

– Ну, я… я и о домашних делах хотел поговорить, – спохватился Павел, торопливо подтягивая чулки и заправляя их за тугие манжетки штанов. – Нам с Натали надобно увеличить денежное содержание. Мне амазонку новую жене купить не на что.

– И ради этого вы задумали провести революционные реформы в России? – уничтожающе поглядела на него Екатерина и расхохоталась. – Подите прочь, сударь, и не появляйтесь здесь до тех пор, пока я вас не позову. А Натали пусть достанет из сундуков старую амазонку. Ее не далее как в прошлом году покупали, я отлично помню, как она хвасталась, что этот синий цвет божественно идет к цвету ее глаз. Если в минувшем году шел, значит, пойдет и в этом. Кажется, Натали уже в долгах как в шелках, куда ей новые наряды покупать, мне уже перед Загряжской стыдно, об этом весь Петербург говорит, об этих займах!

Павел был оскорблен до слез и вышел, понурив голову. Черт… ну почему так быстро кончаются деньги? Тот заем, который Разумовский получил у Ганнинга, он уже иссяк, а для переворота ничего не сделано! Англичане такие скупцы!

И трактат был осмеян… Ну как тут не проронить слезу?!

Он был бы изумлен, узнав, что после его ухода императрица тоже не сдержала слез. Ей было невыносимо обидно за то, что у нее, которая все делает для России и вящей славы ее, нет наследников, нет ни одного человека, на которого можно было бы надеяться в будущем. Павел… он уничтожит все, сам в этом только что признался во всеуслышание. И на его жену никакой надежды, и на Разумовского. Понятно же, что у Павлушки ума не хватило бы так складно и, прямо скажем, логично излагать свои, пусть бредовые, мысли. Наверняка кто-то надоумил, а кто больше, кроме графа Андрея? Ну, может быть, еще смертельно больной Никита Панин, старый враг Екатерины, руку свою трясущуюся приложил… Да, самые близкие люди императрицы русской – ее непримиримые враги!

Тем временем Павел, то высоко, гордо вздергивая голову, то понуро опуская ее, удалился к себе. Во дворце он немедля велел подавать обедать, но, когда сел за стол, вдруг заплакал:

– Мать так грубо разговаривала со мной! Она считает меня глупцом! Меня с детства покойная бабка Елизавета учила управлять государством и народом, у меня есть своя программа, которая приведет население России к благоденствию. Кому от всех этих войн польза? Фаворитам и престолу. Я считаю, что России надо вести не наступательную, а оборонительную политику. Зачем расширять границы России? Для чего нам большая армия? Прежде всего, надо стремиться к экономии. С этого дня по примеру Петра I я заведу маленькую собственную армию, которая станет образцом моей будущей армии. Но для расквартирования полка нужны земельные владения… Ах, опять все упирается в деньги…

– Я так поняла, что не видать мне новой амазонки, – сухо проговорила Вильгельмина.

Павел уныло кивнул.

– Ваше высочество, уверяю вас, что моя сестра охотно ссудит вам необходимую сумму, – сказал граф Андрей.

Поверх головы Павла они с Вильгельминой обменялись влюбленными взглядами.

На самом деле граф Андрей лукавил. Наталья Загряжская давно сказала ему, что даже во имя дружбы с великими князьями не позволит разорять своего супруга и ее. Если брату нужны деньги, пусть просит у отца.

Граф Андрей в самом деле недавно ездил в Глухов и на днях вернулся с изрядным денежным запасом. Он оставил все средства у сестры и попросил ее по мере надобности снабжать ими великую княгиню, ни в чем ей не отказывая.

Наталья Кирилловна вытаращила глаза. Она знала, что отец редкостно прижимист, да и Павла ни во что не ставит. И вдруг такая щедрость, вернее, расточительство…

Она даже собиралась написать отцу и спросить, что вдруг случилось, почему столь резко переменились его взгляды, да так и не собралась. И очень жаль, потому что ответ был бы ею получен самый неожиданный. Граф Кирилл Григорьевич написал бы ей, что никаких денег сыну не давал, да тот за ними и не обращался, видимо, наперед зная, что отец все равно откажет.

Да, в самом деле, деньги граф Андрей получил не от старшего Разумовского, а из совершенно другого источника, вернее, из других источников. И счастье, что он хорошо умел скрывать свои чувства. Давно он не был так зол, как сейчас, когда узнал, что Павел показал императрице еще не доработанный трактат. «Рассуждение о государстве вообще», по замыслу Разумовского, должно было всколыхнуть Россию, во всяком случае – Сенат, а получился – семипудовый пшик.

* * *

– Ну, больше я этого терпеть не намерена! – Екатерина отерла слезы, отстранилась от плеча Потемкина, который пытался утешить плачущую подругу, и сердито стукнула кулачком по столу. – Что-то происходит там у них, а я понять не могу что. Нужно пристроить в малый двор кого-то из верных людей на службу. Какая жалость, что я Алымушке отказывала… была бы сейчас верная душа. Хотя нет, Алымушка еще слишком мала и глупа, она то проста избыточно, то столь же избыточно интриганствует. Про таких говорят: сама себя перехитрит. Здесь нужны люди, верные безоглядно. Такие, чтобы их ни перекупить нельзя было, ни уговорить на ту сторону переметнуться. И с чистыми руками, чтоб никаким шантажом их нельзя было взять. Поручу это Прасковье.

– Насчет перекупить можешь не беспокоиться, – весело улыбнулся Потемкин. – Как я понял, у великого князя в одном кармане вошь на аркане, в другом – блоха на цепи. Скорей можно попытаться перекупить кого-то из прислуги малого двора… или припугнуть.

– Ну, поживем – увидим, – кивнула императрица и, окрыленная этой чисто русской премудростью, отправилась в Сенат, однако никогда еще она не была меньше поглощена его делами. Разговор с сыном мало того что измучил ее нравственно – еще и насторожил. Павел изменился… Он всегда был странен, а теперь и вовсе напоминал сумасшедшего. Неужели он и впрямь повредился умом? Как говорят, головой ударился? У него сделался неподвижный взгляд, беспокойные движения… Он кого-то напоминает Екатерине, но кого?

Не вспомнить.

И вдруг память прояснилась. Ей приходилось видеть такое выражение лиц, такие отсутствующие взгляды у китайцев, которые порой появлялись при дворе. Они не тотчас отвечали на вопросы, но иногда поражали умом и оценкой событий. Как-то раз Екатерина спросила у англичанина-толмача, что с ними. Тот сказал, что они «кули ханки». В голосе его звучало не то сочувствие, не то презрение.

Оказалось, что кули – это рабы, а ханка – китайское название опиума. Курение опиума очень распространено в Китае. Есть несчастные, которые в курильнях проводят целые дни, всецело отдаваясь созерцанию блаженных картин, вызываемых дурманом, есть более разумные, те, кто лишь изредка балует себя этим неземным наслаждением. Однако и на них пагубная страсть накладывает свой отпечаток, который с годами становится все более явственным опытному взгляду, а на взгляд неопытный выглядит лишь как некая странность. Ее заметила Екатерина тогда – ее и отметила сейчас в поведении сына.

Она вспомнила также эту обмолвку Павла насчет испанского вина – дескать, оно очень напоминает то, которое он пьет после обеда, чудесное вино, вот только в сон после него клонит. Екатерина не слишком любила столь терпкое вино, как то, что подарил де Ласси, она вообще не считала себя знатоком вин, однако даже она понимала, что особенный вкус, которым отличаются испанские вина, скроет привкус любой примеси.

А что, если Павла опаивают каким-то зельем вроде опиума?

Кто это может делать? Да не кто другой, как Вильгельмина, то есть Наталья, и сердечный и искренний ami – шалунишка Андре!

Но эта догадка была слишком пугающей. Императрица, которая всегда придерживалась принципа: «Лучше простить десять виноватых, чем наказать одного правого», не дала воли своим подозрениям и решила подождать результатов той слежки, которую устроит при малом дворе Прасковья.

О, графиня Брюс была большой мастерицей маленьких, незаметных интрижек, приносивших блестящие результаты. Однако спустя три дня она явилась перед своей венценосной подругой и виновато сказала:

– Хочешь суди, хочешь милуй, Като, а я, видимо, постарела, потому что толку с меня нет в этом деле никакого. Малый двор словно пиками ощетинился. Никого, даже подносчика дров, даже помощника трубочиста, не берут, прежде чем его досконально не проверит Ганс, этот Наташкин управитель, которого она из Гессена привезла. И за каждым шагом прислуги этот Ганс следит, как стоглазый Аргус, везде поспевает, ничего не упускает.

– Если следовать Гесиоду и Ферекиду, у Аргуса было всего четыре глаза, – педантично поправила императрица, которая очень любила точность во всем. – Но он никогда не спал.

– А согласно Овидию, у него было сто глаз, которые спали по очереди, – возразила Прасковья. – Да хоть горшком назови, Като! Он не токмо Аргус, но и Цербер, мимо него в малый двор не протиснуться. Никого из верных людей всунуть туда не могу.

– Погоди! – Екатерина всплеснула руками. – Да какие же мы с тобой забывчивые! Никого и всовывать не надо, у Наташки же три русские фрейлины есть. Неужели она их с потрохами купила, что они воли своей императрицы ослушаются?

– Ну, кто забывчивый, а кто и нет, – усмехнулась Прасковья, которая иногда, на правах ближайшей подруги, могла позволить себе некоторые вольности. – Я про наших девок сразу вспомнила, да толку! Ни слова из них не вытянешь, даже близко к себе подступиться не дают. Одно из двух: или запуганы сверх меры, или, прости, Като, тебя уже угрозой не считают, числят тебя в бывших, ну а за будущее свое, когда Наташка на трон сядет, очень страшатся.

– Вот ка-а-ак, – протянула Екатерина задумчиво. Ее, конечно, обидели слова подруги, но еще больше оскорбила неблагодарность этих трех дур, которых она сунула на столь теплое местечко, как фрейлинство при малом дворе. Что ж с того, что добра фактически нет! Главное – звание, главное – честь состоять при великих князьях!

Ну что ж, видать, они так высоко сию честь ценят, что даже о благодарности забыли. Ну так Екатерина им напомнит.

– Ты, графинюшка, – сказала она голосом таким сладким и миролюбивым, что у Прасковьи Александровны, хорошо знающей свою подругу, челюсти свело от смеха, – расстарайся, милая, да повидайся со Степаном Иванычем. Скажи, у меня к нему поручение особенного свойства.

– Шешковского разумеешь, Като? – весело спросила графиня Брюс.

– Знаешь еще какого-нибудь Степана Иваныча? – усмехнулась Екатерина. – Его, его разумею, кого ж другого! Скажи, чтобы он за Мраморным дворцом (в этом здании, построенном на Дворцовой набережной итальянцем Ринальди для графа Орлова, за отсутствием хозяина – он был за границей, – уже год жили великие князья) слежку установил да не нынче-завтра которую-нибудь из этих трех дур зацапал и устроил бы ей допрос с пристрастием.

– Умница ты, Като! – восхитилась Прасковья Александровна. – Истинная умница! Которую же употребить в дело прикажешь? Наверное, кого-нибудь из девок, княжну Дуньку Белосельскую или Парашку Леонтьеву? Их можно не токмо по голой заднице хорошенько отходить, да еще и пригрозить, мол, изнасильничают человек с десяток да ославят почем зря…

– Нет, – покачала головой Екатерина, – сия идея не есть хороша. Эти две старые девки небось спят и видят, чтобы их кто-нибудь наконец-то распочал.

– Одно дело – распочали, другое – на весь свет ославили, – упрямилась графиня Брюс.

– Да ведь это против нас же и обернется, – покачала головой Екатерина. – Разве не понимаешь, что их ославить – себя сатрапом выставить?

– Сатрапкой, – хихикнула Прасковья Ивановна.

– Вот именно! Их будут жалеть, а меня – честить почем зря. Да еще и Наташку в жертвы мои запишут. Ей, думаю, только того и нужно. У нас любят жалеть…

Подруги понимающе переглянулись.

– А вот гофмейстерину и статс-даму графиню Румянцеву не грех приструнить, – задумчиво сказала Екатерина. – Простишь, что золовушку твою к ногтю прижму?

– Зачем спрашиваешь? – передернула плечами Прасковья Александровна. – Она меня терпеть не может, а я ее – ответно. Вечно морали норовит читать, дурища. От брата моего, Петра Александровича, видать, мало радости в постели, да и дома он редко бывает, и вместо того, чтобы жить в свое удовольствие да свободой пользоваться, она знай меня судит! Ты совершенно права, Като! Коли слух пройдет, что ее, мать дочерей на выданье, высекли в подвале Шешковского, племянницам моим ни за что женихов не сыскать. Да и братец позору не оберется… Помяни мое слово – чуть Катерина Михайловна почует ветерок позорища, мигом скукожится и все выложит, что знает. Если, конечно, она вообще что-то знает.

– Ну, хоть что-то да знает ведь! – с надеждой сказала императрица.

Расчеты подруг оказались верными. Едва графиня Екатерина Михайловна была привезена в Тайную экспедицию, она уже не чуяла под собою ног от страха. А лишь вошла в кабинет Шешковского, пала ему в ноги и принялась молить о милосердии – ее даже не пришлось сажать в знаменитое кресло и стращать последствиями, она сама их мигом оценила и решила, что верность высокомерной, вздорной немке (именно такой она считала великую княгиню в глубине души, хотя наружно выказывала к ней самую нежную любовь и преданность) не стоит того, чтобы погубить и свою жизнь, и репутацию мужа, и будущее дочерей.

Шешковский внимательно выслушал откровения графини и отпустил восвояси, приказав своим охранникам отвезти ее на то место, откуда она была взята, – и все это с выражением величайшего почтения. Вслед за тем он поехал в Зимний. Императрица приказала пускать к ней Шешковского в любое время дня и ночи. Пользуясь этим правом, он оказался перед ней буквально спустя четверть часа после того, как Екатерина Михайловна излила ему душу.

И вот что он рассказал Екатерине.

Великая княгиня Наталья ни днем, ни ночью почти не расставалась с графом Андреем Разумовским. Цесаревич, прежде отличавшийся сластолюбием, очень скоро пресытился исполнением супружеских обязанностей и предпочитал проводить время в задумчивости, тишине, покое… и в долгом послеобеденном сне, предоставляя жене возможность развлекаться с fidиle et sincиre ami. Эта внезапно пробудившаяся любовь к затянувшемуся отдыху у Павла, который всегда отличался болезненной подвижностью и неспособностью долго сидеть на месте, наводила людей наблюдательных на очень неприятные размышления. Например, можно было предположить, что цесаревича опаивают опием или еще каким-то сильнодействующим сонным зельем. В то время, когда он спал, Наталья и Разумовский могли совершенно безнаказанно проводить время вместе. Что они и делали, пользуясь покровительством Ганса Шнитке, который, очень может быть, и подливал опий в вино. Во всяком случае, для великого князя он вина заказывал отдельно – причем испанские.

Услышав это, Екатерина за голову схватилась. Итак, ее догадка была верна… однако только себя можно было винить за то, что так долго закрывала глаза на вещи очевидные.

Похоже, ее склонность насмехаться над чухонцем сыграла с ней нехорошую шутку. Вольно же ей было видеть во всем происходящем только любовные забавы, в результате которых голова Павла снова и снова увенчивалась рогами. Однако сей любовный треугольник оказался не только предметом шуток.

Екатерина никогда не была знатоком математики, однако все же слышала про Пифагора и его теорему. И вот сейчас она вспомнила ее и подумала, что упустила момент, когда катеты этого любовного треугольника (Наталья и граф Андрей) попытались свести гипотенузу (Павла) к минимуму.

Но на что они надеялись?! Для комплотов нужны средства – она это прекрасно знала, поскольку в свое время англичане просто-таки навязывали ей финансовую помощь; к тому же она помнила некрасивую историю, которая некогда разыгралась вокруг заемного письма, то ли написанного, то ли не написанного Елизаветой, которая в обмен на норвежские деньги якобы обещала отступиться от всех завоеваний отца на Балтике… Из-за этого письма чуть не сгорело английское посольство в Санкт-Петербурге, погибли люди… Выручить компрометирующий императрицу документ удалось только чудом![24]

Неужели эта парочка, Наталья и Андрей (Павла Екатерина уже не принимала в расчет, как не принимали его, похоже, эти двое), уже ведет переговоры с иностранными дворами, обещая им – что? Изменение русской внешней политики?! Неужели Англия, Франция, Пруссия уже делят шкуру неубитого русского медведя, вернее, неубитой русской медведицы, императрицы Екатерины… вопрос только, долго ли оная императрица останется неубитой?!

А Павел… осознает ли свое самое печальное будущее? Нужно открыть ему глаза. Но как это сделать? Как сделать так, чтобы он поверил ненавидимой им матери?

* * *

– Ваше высочество, разрешите вам кое-что сказать…

Ганс Шнитке, этот всегда спокойный, невозмутимый человек, выглядел нынче очень обеспокоенным.

Вильгельмина сразу поняла, что беседу не должны слышать чужие уши. Отошла к высокому французскому окну и, делая вид, что показывает Гансу на портьеру (великой княгине очень хотелось обновить занавеси в столовой, и теперь, когда граф Андрей принес деньги, такая возможность появилась… денег хватит, чтобы заказать в Париже не только амазонку, но и замечательные гобелены, и шелковую ткань из Лиона для этих портьер, да еще и останется!), приготовилась слушать.

– Ваше высочество, ходят слухи, будто вашу гофмейстерину Румянцеву видели около Тайной экспедиции. Она выходила из кареты, ее сопровождал сам Шешковский… Мой человек оказался там совершенно случайно, видел ее мельком, но клянется, что это была она.

Вильгельмине стало холодно.

– Что это значит?

– По моему разумению, это может значить только одно, ваше высочество, – ответил Ганс. – Графиня шпионит за вами.

– Да неужели в России никому нельзя верить? – не сдержавшись, яростно воскликнула Вильгельмина.

– Верить вообще никому нельзя, и не только в России, – сокрушенно проговорил Ганс Шнитке, вспоминая один дождливый вечер и свой сон в карете великих князей… сон про художника Лормуа, окончившийся таким кошмарным пробуждением.

– Как это ужасно, – шепнула Вильгельмина, и ее глаза налились слезами. – Но, наверное, ты прав. Однако если бы я не знала, что могу верить тебе и графу Андрею, я, наверное, умерла бы…

Ганс тяжело вздохнул.

Ну что он мог сказать на это… он, который несколько дней назад продал эту молодую женщину, как говорят русские, с потрохами?! Одна радость, что его предательство – он в это искренне верил! – пошло ей на пользу. Эти деньги, которые без счета приносит граф Разумовский… Ганс догадывался, из какого источника бьет этот финансовый фонтан, догадывался, что бьет сей фонтан так щедро не без его стараний.

А знает ли Разумовский о… ну что ж, если даже и знает, он слишком умен и расчетлив, чтобы выдать Ганса. Ведь все это делается во имя пользы великой княгини Вильгельмины Гессен-Дармштадтской, а значит, и во имя его, Разумовского, пользы!

– Во всяком случае, понятно, что больше вы не можете верить своим фрейлинам, – настойчиво сказал он.

– Девкам этим, неотесанным княжнам, я никогда не верила, – грубо отозвалась Вильгельмина. – Однако фрау Румянцева, казалось, была искренне ко мне расположена… Она, такое впечатление, очень стыдилась тех способов, какими сделала карьеру при дворе ее золовка, графиня Брюс…

– Теперь понятно, что верить нельзя и ей, – сокрушенно кивнул Ганс. – Если осмелюсь дать совет… – он нерешительно умолк.

– Боже мой, – воскликнула Вильгельмина, – да что ты все время запинаешься, говори впрямую, я же сказала, что доверяю тебе, как себе, даже больше, чем себе самой!

Ганса Шнитке утешало только то, что если Иуда продал Христа за тридцать сребреников, которые положил в свой карман, то его тридцать сребреников так или иначе обогатили карман Вильгельмины.

– Вы должны сами подыскать себе фрейлин, – сказал он.

– О, я не раз думала об этом, но как это сделать? – горько усмехнулась она. – Это было непременным условием еще до свадьбы – штат прислуги я подбираю какой угодно, но фрейлины будут около меня только русские. Немок сюда и близко не подпустят.

– Я это прекрасно понимаю, – кивнул Ганс, – однако вы должны найти именно русскую… Я слышал о некоей девице по имени Алымова…

– О, как же, я видела ее у императрицы, – вспомнила Вильгельмина. – Но ее опасно близко подпускать, это ставленница Екатерины.

– А вот и нет, – усмехнулся Ганс, – ходят слухи, якобы ее опекун Бецкой очень просил устроить ее к вам фрейлиной, однако сама императрица стала возражать. Девушка учится в Смольном, и если вы вдруг окажетесь там… если сами выберете ее среди других… Думаю, вам никто не сможет отказать. И эта девушка будет вам безмерно благодарна, она не обманет вашего доверия. А теперь я должен спросить у вас, чего бы вы хотели на обед, ваше сиятельство. Повар клянется, что получил несравненный итальянский рецепт приготовления карпов…

Вильгельмина любила рыбу, особенно карпов, но сейчас что-то случилось с ней и окружающим миром… Он вдруг стал тошнотворно-отвратительным настолько, что пол ушел у нее из-под ног. Она прижала руку ко рту и в панике огляделась. Ей нужно было… ей нужно было что-то вроде ночной вазы, что-то, над чем можно наклониться и извергнуть туда содержимое своего взбунтовавшегося желудка.

– Ох… кажется, меня отравили… – простонала она. – Меня ужасно тошнит…

Ганс посмотрел сочувственно:

– Ваше высочество… мне кажется, вы…

Вильгельмина не слушала – она опрометью кинулась в свою туалетную, однако все же не добежала до нее.

С ужасной мыслью о том, что великая княгиня отравлена, Вильгельмина и Павел прожили целые сутки, совершенно не зная, что делать, плача и проклиная мстительную императрицу, но, когда назавтра и послезавтра тошнота утром повторилась, все стало ясно.

Вильгельмина… Наталья Алексеевна! – была беременна.

И у нее не было никаких сомнений от кого.

Ну да, ну да, восхищенный Павел, конечно, думал, что от него, но так думал только он один.

* * *

А не пора ли, господа читатели, поговорить о тех самых деньгах, которыми вдруг оказался завален граф Разумовский, а через него и Вильгельмина? Откуда они вдруг посыпались? С какой, как говорят русские, печки упали?! Каким это образом Ганнинг вздумал предложить заем великому князю, а потом инициативу англичан подхватили испанцы и французы?

На самом деле предложение англичан Разумовский принял по доброй воле. Что же касается французов…

А что ему оставалось делать?!

Вечером того дня, когда великие князья чуть ли не силой затащили его на приватный обед к императрице и поставили в совершенно дурацкое положение, он собирался на бал, даваемый в честь победы над Пугачевым. Внезапно ему доложили, что его желает видеть некая дама, которая говорит только по-французски и называет себя мадемуазель Рокур.

Несколько минут граф Андрей, стоявший перед зеркалом, тупо смотрел на свое отражение и задавался вопросом, а не мерещится ли ему, не ослышался ли он…

Мадемуазель Рокур! В первый раз это имя он услышал лет пять назад в Париже. И оно было связано для графа Андрея если не с самыми приятными, то с о-о-очень волнующими воспоминаниями.

Это было время, когда мадам Дю Барри, фаворитка постаревшего, но не угомонившегося короля, уже закрывшая домики Оленьего парка, устроенного ее знаменитой предшественницей мадам Помпадур, поняла, насколько та была права, создав этот знаменитый refuge d’amour, приют любви, для Людовика. Она на собственном опыте усвоила, что королю нужно иногда предлагать особо пикантные, вызывающе острые блюда, чтобы он хоть иногда возвращался к приевшимся домашним обедам. Светский Париж кипел слухами о том, что мадам Дю Барри составила для своего любовника целый гарем. Она начала со своей племянницы, мадемуазель Турнон, однако Людовик счел барышню пресноватой. Он обожал всевозможные любовные игры. И мадам Дю Барри поняла это буквально: она перезнакомила его почти со всеми актрисами «Comеdie Fraçaise». Но король остался недоволен, он сказал, что актрисы лишены воображения, знай ломаются, а в постели ничего не умеют показать новенького. И тогда фаворитка привела в Версаль очаровательную мадемуазель Рокур, которую называли актрисой по профессии и любовницей по призванию. Эта страстная дама была настолько известна своим бесстыдством, что заслужила прозвище Grandе louve – Великой Волчицы. Якобы с первой же встречи ее пыл и изобретательность привлекли Людовика XV, а потому она считалась теперь достопримечательностью Парижа.

– Вот бы ее отыметь, – простодушно сказал молодой граф Разумовский, который, хоть и выглядел превосходно выезженным породистым конем, иногда допускал-таки замашки деревенского малороссийского жеребенка.

Его приятель, барон де Жоншер, который с удовольствием занимался просвещением сына одного из богатейших и знатнейших людей России (ему нравилось, как щедро русские благодарят за самые незначительные любезности!), спросил, что это значит. Граф Андре перевел, употребив одно из самых любимейших своих французских выражений: faire l’amour – делать амур.

Барон посмотрел на него оценивающе, сначала нахмурился, а потом вдруг щелкнул пальцами и улыбнулся:

– А почему нет? Скажу вам по секрету, я бы очень хотел добиться благосклонности Grandе louve, однако пока что нахожусь на дальних подступах. Почему бы не провести разведку боем?

Опустим подробности того, как де Жоншер провел графа Андре в уборную знаменитой актрисы. Они достойны отдельного романа… но это будет весьма скабрезный роман, который способен оскорбить изысканного и высоконравственного читателя. Довольно и того, что граф Андре оказался спрятан за занавеской, разделяющей уборную на две части. Здесь были развешаны на крючках и стульях всевозможные дамские тряпки: комнатка сия служила подобием платяного шкафа.

На прощанье де Жоншер попросил его не удивляться ничему, что ему придется увидеть и испытать, потому что у Grandе louve самые невероятные пристрастия и фантазии.

Стоит уточнить, что деловитость и неприглядность обстановки очень разочаровала графа Андре. Он думал, что попадет в роскошный будуар, а что вышло?! Чары знаменитой актрисы начали рассеиваться. Какие там пристрастия и фантазии?! Он уже успел усвоить, что всякий француз не дурак прихвастнуть, все их обещания надобно делить самое малое на четыре, но тут выходило, что делить надобно на восемь!

Впрочем, делать было нечего, назвался, грубо говоря, груздем – полезай в кузов!

Между нами… граф Андрей применил к ситуации куда более откровенное малороссийское выражение, в котором слово «груздь» звучало несколько иначе и было созвучно названию буквы «хер», а слово «кузов» начиналось с буквы «п» и было женского рода.

Итак, груздь был вполне готов, а кузов что-то задерживался. Наконец за дверью раздались быстрые шаги. В уборную вбежала девушка – она была очаровательна, однако, на взгляд графа Андрея, простовата. И одежда не бог весть… Обычная парижская мидинетка… в театре она могла иметь только амплуа субретки, а барон де Жоншер говорил о героине, о премьерше…

Впрочем, декольте мидинетки выглядело настолько заманчиво, что он готов был простить ей даже не то амплуа. Девушка огляделась словно бы в нерешительности и, изогнувшись, принялась расстегивать платье. Крючки, как это водится у неразумных дам, располагались на спине. Девушка изогнулась, груди выскочили из корсета, граф Андрей потянулся отдернуть занавеску, как вдруг дверь в уборную распахнулась, и на пороге появился молодой человек, одетый с почти непристойной изысканностью, обладающий нежной, чувственной красотой, тонкий и изящный, как танцор.

Не говоря ни слова, он подошел к актрисе и прижался лицом к ее полуобнаженным грудям. Девушка со стоном закинула голову. Нежно ее целуя, молодой человек привел ее к козетке и помог улечься, после чего принялся снимать камзол и расстегивать панталоны. А потом он взобрался на козетку и устроился верхом на молоденькой девушке, приблизив бедра к ее лицу.

Что-то в нем показалось графу Андрею странным. Граф впился взглядом в его обнаженное тело и – о Боже! – не обнаружил того, чем мужчина отличается от женщины, зато признаки того, чем женщина отличается от мужчины, имелись в полном объеме!

Это была женщина! Прелестная, обворожительная женщина, переодетая мужчиной, которая намеревалась заняться с миленькой субреткой тем, что называется… граф Андрей слышал о таких штуках, но никогда не видел, как это выглядит в натуре. Он дорого заплатил бы, чтобы посмотреть на это… однако зрелище досталось ему бесплатно.

Правда, в самый разгар ласк он не смог совладать с собой и выскочил из-за занавески в полной боевой готовности.

Не отрывая бедер от жадных губ подруги, та, которая была раньше одета мужчиной, повернулась к графу Андрею, окинула его взглядом и засмеялась. Похоже, она ничуть не удивилась тому, что он здесь оказался, и совершенно не смутилась.

Итак, догадался Разумовский, это и была Grandе louve с ее удивительными пристрастиями и фантазиями.

Тем временем Grandе louve сделала приглашающий жест – и граф Андрей, позабыв обо всем на свете, кинулся удовлетворять свою похоть, причем в голове его билась только одна мысль: «Вот это да! Вот это да!»

Что еще сказать?.. Граф Андрей с опаской вспоминал об этой ночи. Он вроде бы не оплошал, однако порой удовольствие, им полученное, граничило с брезгливостью. И тем не менее он не сдавался до утра, пока утомленные, пресыщенные им и друг дружкой дамы не уснули, причудливо сплетясь телами, на сломанной, просевшей на один бок козетке.

Да что там какая-то субтильная козетка! Граф Андрей не удивился бы, если бы все здание «Comеdie Fraçaise» развалилось, хоть и было новехонькое и построено накрепко.

Более ему попасть за кулисы не удалось. Де Жоншер плел какие-то козни. У Андре создалось впечатление, что де Жоншер, распаленный рассказами русского, теперь сам решил посмотреть, как забавничает знаменитая мадемуазель Рокур, известная тем, что для нее не было разницы, с мужчиной faire l’amour, с женщиной или с ними обоими. Собственно, граф Андрей не особо настаивал, поскольку счел, что единожды попробовать сие чрезмерно пряное и острое блюдо – это еще куда ни шло, а злоупотреблять им – не полезно для здоровья.

Здоровье свое Разумовский блюл по мере сил.

Кроме того, было еще нечто, что унижало его и не давало ему покоя – и делало для него невозможным новую встречу с порочной актрисой.

Единственное, что он сделал, дабы воздать некий долг памяти своему замечательному приключению, это сходил на спектакль, в котором играла мадемуазель Рокур. Давали неизбежного Бомарше (столь же неизбежного Мольера граф Андрей не выносил за редкостную скуку и назидательность), «Свадьбу Фигаро». Франсуаз Рокур играла графиню Розину, в роли Сюзанны мелькнула знакомая мордашка той самой субретки-мидинетки, которая помогала знаменитой актрисе довести до приятных судорог русского гостя, и у зрителей в ходе спектакля нет-нет да и возникала уверенность, что и граф Альмавива, и Фигаро, и даже хорошенький Керубино не раз бывали наедине с примой…

Разумовский записал сей момент своей жизни на скрижали памяти – и покинул Париж. Изредка в руки ему попадали французские газеты. В одной из них он как-то прочел, что мадемуазель Рокур была замечена около дома парижской дивы, знаменитой певицы Софи Арну, и это может означать только то, что может означать. От императрицы Екатерины, которая состояла в переписке с дипломатом и ученым Мельхиором Гриммом, в ту пору жившим в Париже, он узнал, что парижанки высшего света и полусвета основали некую женскую масонскую ложу, которую назвали «Андрогин». Якобы мадемуазель Рокур была чуть ли не самым истовым ее членом, приобретала все большую склонность к переодеванию в мужское платье и даже требовала от сына, чтобы он называл ее папой. Больше граф Андрей ничего не знал об участнице своего невероятного приключения, поэтому услышать вновь это имя сейчас, в своем доме, было для него ошеломительно.

Он приказал ввести даму.

Появилась фигура, окутанная плащом, однако когда плащ был снят, под ним оказалась женщина, одетая в мужской наряд, и граф Андрей понял, что ошибки нет: это та самая мадемуазель Рокур.

– Вижу, вы меня узнали, – усмехнулась она, бросив на Разумовского игривый взгляд. – Прикажите подать вина, а потом позабавимся.

Самые пылкие воспоминания всколыхнулись в голове Разумовского, однако он почувствовал, что нынче потешить Амура вряд ли удастся. При всей игривости взгляда и улыбки было в мадемуазель Рокур что-то невероятно деловое, как если бы она была промышленником, явившимся на переговоры, а не женщиной (ну ладно, пусть наполовину!), явившейся к мужчине, с которым некогда делила ложе.

– Не верю глазам, – пробормотал граф Андрей. – Какими судьбами вы в России? Неужели решили украсить своей персоной труппу здешнего театра?

– Не сомневаюсь, что эта прогорающая труппа в таком случае мигом поправила бы свои дела, – усмехнулась Рокур. – Однако я здесь инкогнито.

– Что?! – изумился Разумовский. – Вы… что сталось с вашим знаменитым тщеславием?

– Это вы о чем? – спросила Рокур, усаживаясь в кресло и поднося к губам бокал. Ее ноги в узких штанах и туго натянутых чулках, в башмаках с золотыми пряжками являли собой образец красоты.

– Ну как же! Думаю, скандальную славу вокруг своей персоны вы создавали прежде всего для того, чтобы прослыть если не самой талантливой, то самой скандальной актрисой Франции. Думаю, таким образом вы тешили свое тщеславие.

– А вы неглупы, – одобрительно кивнула актриса, – и хорошо знаете женщин. Недаром я вас часто вспоминала. А когда узнала, что именно вы являетесь тем человеком, с которым я должна непременно встретиться, я искренне обрадовалась, клянусь вам.

– Ради Бога, довольно меня интриговать! – взмолился граф Андрей. – О чем вы говорите?

– О ком, – поправила Рокур. – Я хочу говорить не о чем, а о ком. О русской принцессе Натали, жене наследника престола.

Граф Андрей поднял брови с искренним изумлением:

– А что с ее высочеством? Мы только что расстались и вскоре встретимся на балу.

– С ее высочеством то, что она напропалую изменяет с вами своему мужу, – с любезной улыбкой пояснила Рокур.

Великолепные брови Разумовского взлетели еще выше.

– Оставьте актерство, граф, – отмахнулась мадемуазель Рокур. – Поверьте, у вас нет таланта. Еще русского принца вы можете дурить, но в «Comеdie Fraçaise» вас бы не взяли. Не старайтесь притворяться: я знаю все. Я знаю, что каждый день слуга принцессы подливает в бокал ее мужа опиум, чтобы он на полчаса уснул – и предоставил вам возможность насладиться телом любовницы. Я знаю, что подобным образом вы обманываете принца с тех самых пор, как на корвете «Быстрый» лишили невинности его невесту. Я знаю, что вы лелеете планы государственного переворота, однако бедному принцу в ваших замыслах отводится самая незначительная роль.

– Какой кошмар, – пробормотал граф Андрей, вкладывая в эти слова всю издевку, на которую был способен. – И что вы собираетесь с этими сведениями делать? Рассказать императрице? Знаете, мне иногда кажется, что эта самая проницательная на свете женщина знает, что я переспал с Натали раньше, чем Поль. И ничего не имеет против этого.

– А сам принц? – ехидно спросила Рокур. – Он тоже ничего не имеет против? А принцесса Натали – она ничего не имеет против того, чтобы ее воинствующий адюльтер стал известен на всю Европу? Это сделать очень просто. В таком случае, как бы ни был глуп Павел, как бы ни была снисходительна Екатерина, они больше не смогут закрывать глаза на происходящее. Не поздоровится и вам, а уж участь вашей любовницы страшно вообразить.

– Вас-то это каким образом волнует, прекрасная дама? – с прежней ленивой усмешечкой спросил граф Андрей, хотя ничего смешного в этом откровенном шантаже не было. Он чувствовал себя растерянным.

– Меня – ровно ничего, – пожала плечами Рокур. – Мне вообще все равно. Просто сейчас у меня неприятности во Франции, ну и один из моих любовников решил избавить меня от них и восстановить мое реноме вот таким способом – оказав услугу Франции, услугу Европе.

– Вас что, пытались арестовать за безнравственное поведение? – в очередной раз попытался пошутить Разумовский.

– Нет, за долги, – ухмыльнулась Рокур с циничной откровенностью. – А успешное исполнение этого поручения сделает меня по-настоящему богатой. Что же касается вас… ваша любовница такая транжира, что мне и не снилось! Однако она не будет знать отказа ни в чем, да и вы не будете знать отказа ни в чем, если станете исполнять наказы посланников Франции и Испании. Эти страны сейчас стараются посеять несогласие между Россией, Австрией и Пруссией. Вы должны влиять на принца и требовать, чтобы он как можно активнее вмешивался в политическую жизнь России, склонял сенаторов и министров к прекращению слишком успешных войн, давления на Польшу – и вообще требовал коренного изменения внешней политики страны. И это только первый шаг. Впереди государственный переворот в России!

Граф Андрей рассмеялся в лицо Рокур:

– Мне не нужно подсказывать, как действовать, поверьте! Наши планы совпадают с планами тех, кто вас послал. Но деньги – это мощный стимул. Нам их страшно недостает. Нужно покупать людей, которые будут прославлять прогрессивные взгляды великого князя и княгини, сеять недовольство Екатериной в войсках… Ведь сперва нужно свалить с трона Екатерину и лишь потом возвести на трон Павла. Но скажите, неужели вас, моя дорогая мадемуазель Рокур, прислали из Франции исключительно потому, что некогда я имел честь оказаться в ваших объятиях? Кажется, я должен считать себя польщенным…

– Мне очень хочется сказать да, граф, – усмехнулась Рокур. – Но дело не в вас. Мне дали это поручение потому, что я имею самое тесное отношение к тому человеку, который сообщил мне эти сведения о вас и о принцессе. Были на сей счет догадки, но теперь мы знаем все подробности о ваших отношениях. Надеюсь, вы избавите меня от необходимости вдаваться в подробности.

– Но этот человек… – беспомощно пробормотал Разумовский. – Этим человеком может быть только Ганс! Неужели это он предал Минну? Неужели он смог ее предать?

– Подлинное имя Ганса Шнитке – Франц Лормуа. Его мать – немка из Лотарингии. Он был художником… Однажды он расправился с одним из своих заказчиков, к которому приревновал свою любовницу и натурщицу. Он облил их обоих кислотой…

– Боже! – в ужасе перекрестился граф Андрей.

– Мужчина умер мгновенно – его сердце не выдержало боли. Женщина жила еще несколько часов, изувеченная, изуродованная, а потом умерла в мучениях. У нее осталась пятилетняя дочь, которая воспитывалась у родственников в деревне. Девочку подобрал один актер, который был влюблен в бедняжку Франсуаз. Ну да, ее звали Франсуаз, и меня назвали в ее честь. Рокур – имя моего приемного отца. Лормуа убил мою мать и скрылся от правосудия. Я обрадовалась, когда след убийцы нашелся через двадцать лет. Я была счастлива явиться перед ним, как призрак Немезиды…

Голос ее завибрировал, словно перед ней сидел не один человек, а лежал покрытый темнотой зрительный зал, и граф не удержался, чтобы не съязвить:

– Могу себе представить, какой спектакль вы пред ним разыграли! Какие античные монологи прочли!

– У меня была очень убогая сцена, – вздохнула Рокур. – Очень тесная! В карете великого князя нас было трое: Лормуа, я и мой охранник, которого ко мне приставили в посольстве. Кстати, новый посланник Корберон прибыл вместе со мной, вернее, я прибыла в его свите. Очень интересный человек, прекрасный собеседник. Думаю, вы с ним подружитесь.

– Да уж куда деваться, охота пуще неволи, – проворчал граф Андрей, которому больше не хотелось усмехаться. – Охранник, говорите… Конечно, вы и сюда явились не в одиночестве?

– Конечно, – кивнула актриса.

– Неужели вы думали, что я смогу поднять руку на женщину, которую некогда держал в объятиях? – мрачно буркнул граф Андрей.

– Ах, что вы! – с неподражаемым выражением протянула Рокур. – Он прибыл со мной вовсе не для охраны. Просто тот сундучок с деньгами, которые я должна была вручить вам в качестве аванса, не для моих слабых женских ручек!

Ну что ж, как известно, Разумовский принял французские и испанские деньги, встретился с де Ласси и Корбероном, а потом принял также английский заем, и теперь понятно, почему он был так зол на Павла, который раньше времени предъявил императрице еще не готовый трактат и таким образом насторожил ее.

Однако случилось еще нечто, о чем он не знал, но что поставило их планы на грань срыва гораздо сильнее, чем неразумное поведение Павла.

* * *

Хотя о том, что великая княгиня беременна, следовало бы немедленно сообщить императрице, Вильгельмина уговорила мужа молчать. Ей нужно было самой освоиться с этой мыслью. Кроме того, она прекрасно понимала, что теперь будет окружена самым пристальным вниманием императрицы, и, пожалуй, ей не удастся найти доверенную фрейлину. Нужно было сначала посетить Смольный, договориться с какой-нибудь девушкой, а потом уже сообщать обо всем императрице. Случай оказаться в Смольном вскоре представился: воспитанницы давали концерт, и августейшее семейство было приглашено.

Вильгельмина чувствовала себя на редкость плохо и страшно боялась, что приметливая императрица и еще более приметливая Прасковья Брюс заметят ее состояние. Еще в Гессене она как-то раз подслушала болтовню служанок о том, что опытная женщина может определить беременность в самые первые дни – по изменившемуся выражению лица девушки, по тому, как толстеет ее нос и округляется подбородок. Частенько бывало, что кумушки начинали судачить насчет какой-нибудь девушки еще до того, как она сама чувствовала первые признаки своего положения, а потом оказывались правы. Поэтому, когда Вильгельмина оказалась лицом к лицу с императрицей, у нее чуть ноги от страха не подкосились.

– Как-то вы бледны, дочь моя, – недовольно сказала Екатерина. – Какой-то у вас болезненный вид. Уж не чахотка ли? А впрочем, как не быть болезненною? Сколь я наслышана о вашем образе жизни, у вас везде крайности; если идете гулять пешком – так в двадцать верст; если танцуете – так двадцать контрдансов, столько же менуэтов, не считая аллеманд; дабы избегнуть тепла в комнатах – у вас их не отапливают вовсе; если другие натирают свое лицо льдом, у вас все тело делается сразу лицом; одним словом, золотая середина далека от вас. Боясь злых, вы не доверяете никому на свете, не слушаете ни добрых, ни дурных советов; словом сказать, до сих пор у вас нет ни в чем ни приятности, ни осторожности, ни благоразумия, и Бог знает, чем все это кончится, потому что вы никого не слушаете и решаете все собственным умом.

Вильгельмина опустила глаза, скрывая ненависть, которая вспыхнула в ней в ответ на эту отповедь. Прасковья Брюс смотрела пристально и качала головой.

Юная девушка в пышном белом платье – признак выпускного класса – подбежала в это мгновение к императрице и нырнула в глубоком реверансе:

– Ваше величество, ваше высочество… – ее темные глаза со странным выражением обратились к Вильгельмине, потом вильнули к императрице – в них мелькнул страх.

– Алымушка, – сухо проговорила Екатерина, – я рада видеть тебя.

Но весь вид, голос и взгляд ее совершенно противоречили этим словам.

Девушка мигом увяла, как цветок под ледяным дуновением, и пролепетала:

– Вас просят в зал, концерт начинается.

Она еще раз присела в реверансе… Вильгельмине показалось, что глаза ее полны слез, губы дрожат.

– Что такое Алымушка? – спросила она, наклоняясь к девушке. – Я никогда не слышала такого имени.

– Это не имя, ваше высочество, – пролепетала девушка, не поднимая глаз. – Мое имя Глафира, Алымова – это фамилия. Меня чаще всего называют Алымушкой… если вам будет угодно…

– Нет, я сломаю язык на этом прозвище, – засмеялась Вильгельмина. – Вас зовут Глафира? О Боже, какие варварские имена у русских! Вы не возвражаете, если я буду звать вас Фифи? По-моему, это очень мило, очень нежно.

– Как вам будет угодно, ваше высочество! – Девушка склонилась в еще более глубоком реверансе, и Вильгельмине показалось, что губы ее дрогнули в улыбке.

Разумеется, она была довольна!

Разумеется, Алымушка с трудом сдерживала смех! Фифи, о Боже…

Императрица поймала взгляд девушки и заговорщически улыбнулась.

Кажется, все идет так, как нужно…

Алымушка с облегчением перевела дух. Вот уже несколько дней она места себе не находила от беспокойства. Судьба ее повернулась так внезапно… Она с ума сходила, она не знала, что делать, как вернуть себе благосклонность императрицы, как поймать внимание великой княгини, как оказаться ближе к графу Андрею. Часто бывало, что она убегала тайком из Смольного – однажды удалось украсть у привратника ключик от маленькой двери под лестницей – и блуждала, как безумная, вокруг Мраморного дворца, если неподалеку стояла карета графа Андрея, или около его дома, или около Зимнего, если он вместе с великими князьями бывал у императрицы… И вот однажды… однажды она притаилась около кареты их высочеств и услышала разговор. Это был самый странный разговор на свете, самый странный! Неизвестная женщина говорила с Гансом Шнитке, конюшим его высочества и доверенным слугой великой княгини. Но эта женщина почему-то называла Шнитке другим именем – Лормуа – и обвиняла его в убийстве, совершенном двадцать лет назад во Франции. И уверяла, что откроет его преступление всем, прежде всего великой княгине, если… если Лормуа не расскажет ей то, о чем она хотела знать. А знать она хотела, какие отношения связывают великую княгиню и графа Разумовского!

Услышав имя графа Андрея, Алымушка вся обратилась в слух. Но чем больше она вслушивалась, тем больше мечтала оглохнуть…

Чуть живая от ревности, от жажды мести, она не успела вовремя убежать, и Ганс Шнитке, нет, Лормуа чуть не придушил ее, поймав в кустах и приняв за ту, которая угрожала ему. Кое-как Алымушка сбежала…

Она не знала, что делать с тайной, которая терзала ее. Так, значит, граф Андрей – любовник этой немки! Так, значит, Алымушка никогда, никогда не была ему нужна! Он обманул ее!

Любовь исчезла из ее сердца, словно ее там никогда и не было. Осталась только жажда мести.

Теперь нужно было обо всем рассказать императрице. Но как подобраться к ней, если она избегает Алымушки? Пришлось открыться Бецкому… Пораженный, оскорбленный, он немедленно поехал во дворец. Спустя час карета вернулась – уже за Алымушкой. И она, плача от жалости к себе, повторила все, что слышала, императрице.

Та долго смотрела перед собой неподвижным взором, потом с горькой усмешкой сказала:

– Я все угадала. Я все угадала, но не верила себе. И даже когда услышала это от Румянцевой, не вполне верила. Теперь же… Спасибо, милая девочка, спасибо… Моя невестка – распутница. И заговорщица вдобавок! Теперь мы должны навести порядок в этом осином гнезде.

Алымушка с трудом вспомнила, что да, что-то говорилось и о планах возвести на престол Павла. Заговор против императрицы! А она-то думала лишь о заговоре против себя, против своей любви!

В ту же ночь они с императрицей решили, что Алымушка должна найти способ обратить на себя внимание великой княгини и втереться к ней в доверие. Легче всего это можно было сделать на концерте в Смольном, ведь великая княгиня обожала игру на арфе.

В этот вечер Алымушка превзошла себя! Арфа пела так, что дамы в зале то и дело растроганно всхлипывали. Алымушка вся дрожала, когда аплодисменты раздались вокруг. Ах, если бы граф Разумовский слышал это! Но его не было в зале. И слава Богу, не то Алымушка, быть может, не решилась бы предать его.

После концерта великая княгиня осыпала ее комплиментами. Императрица, как они и намечали, держалась холодно… и с презрительным пожатием плеч дала все-таки свое согласие на то, чтобы Глафира Алымова, окончив курс, перешла служить в штат великой княгини.

Когда граф Андрей и Павел услышали об этом, они только ошарашенно переглянулись. Сделать ничего было нельзя. Не могли же они объяснить Вильгельмине, почему в один голос возражают против Алымушки! Ведь беременных женщин нельзя волновать!

* * *

Екатерина написала Павлу и попросила навестить ее. Она тщательно продумала эту встречу. И дважды подчеркнула в письме, что хочет поговорить с ним наедине.

Великий князь явился, не скрывая раздражения. При этом видно было, что один на один с матерью он чувствует себя страшно неуверенно. Трудно было представить, что всего лишь несколько дней назад он смело бросился в Зимний дворец и швырнул перед матерью «Рассуждение о государстве вообще». За это он получил такую выволочку от жены и Разумовского, словно был не цесаревичем, а нерадивым семинаристом. Оказывается, Разумовский предполагал предъявить трактат – конечно, после серьезной доработки – в Сенат. А Павел выдал эти замыслы императрице, он поступил, как предатель! Теперь враг предупрежден, а заговорщиков ждут карательные меры… Пусть Павел будет осторожней при встрече с матерью, пели они ему в оба уха. Откажитесь от обеда, который будет вам предложен. Ваш отец закололся вилкой – смотрите, чтобы с вами не произошло чего-нибудь подобного!

– Я приглашаю вас отобедать со мной, – мягко сказала Екатерина. – Прошу к столу.

– Нет! – истерически вскричал Павел. – Я не… не голоден! У меня нет аппетита!

– Какая жалость, – сказала Екатерина. – А ведь нынче у меня к столу испанское вино, которое вам так понравилось в прошлый раз… и от которого вам совсем не хотелось спать.

Она многозначительно посмотрела на Павла. Но в его глазах ничего не отразилось. Ну еще бы! Он слишком туп, чтобы понять намек… Тем более что он даже не подозревает о бездне подлости и предательства, которыми окружен!

– Кроме того, я приказала приготовить для вас сосиски, которые вы так любите. Однако они сделаны по новому рецепту, в них добавлены кое-какие особо пикантные пряности.

У цесаревича сделалось растерянное лицо. Подобно тому как дитя малое не может отказаться от сладкого, он не мог отказаться от любимой еды.

– Вы нынче как-то очень добры, ваше величество… матушка.

– Просто мне нужно поговорить с вами очень серьезно. Видите, мы здесь одни. Серьезно… А такие разговоры на пустой желудок не ведутся! Прошу отведать сосиски.

Императрица и цесаревич одновременно взялись за вилки и ножи, отрезали по кусочку, императрица положила ломтик нежнейшего, мелко-мелко изрубленного мяса в рот, а великий князь вдруг низко наклонился к тарелке, уставился на нее, словно не верил своим глазам, – и отпрянул с криком:

– Что это?! Что это?!

– Что такое? – насторожилась Екатерина.

– Это стекло! Стекло! – истерически выкрикнул Павел. – Кусок стекла был в моей сосиске! Вы задумали убить меня! Вот зачем вы меня позвали на этот приватный обед!

Теперь Екатерина уставилась в его тарелку, словно не верила глазам. Она и в самом деле не верила им!

Кусочек стекла! Как он сюда попал, что за нелепость?! У нее и в мыслях не было… Никакого такого приказания она не отдавала, но как внушить это Павлу, который бьется в истерике?

– Успокойтесь, сын мой, – призвала она на помощь два слова, которые употребляла так редко, которые так трудно было заставить себя произнести, ибо это было ложью. – Клянусь, что это несчастная случайность.

– Нет, нет, не верю! – всхлипывал Павел.

– Ну рассудите же логически, – прикрикнула Екатерина, которой это начало надоедать. – Вы сами взяли свою сосиску с общего блюда. Она могла бы достаться мне, и что тогда? Вы бы кричали, что я решила покончить с собой на ваших глазах? К тому же такой очень даже немаленький кусок стекла можно проглотить, только если не жевать мясо, а ведь вы знаете старинную премудрость, ее вам внушала еще императрица Елизавета Петровна: «Кто дольше жует, тот дольше живет!» Вы никак не могли проглотить стекло. И уж если на то пошло, задумай я вас отравить, я бы сделала это не за собственным столом!

В глазах Павла появился оттенок разума.

– Успокойтесь, – продолжала увещевать его Екатерина, – это случайность, это недоразумение: чего только не бывает на кухне, даже и на дворцовой кухне!..

Однако Павел снова взбеленился:

– Моя смерть кому-то выгодна!

– В моем дворце она не выгодна никому, – твердо сказала Екатерина. – Ведь это вы мне наследуете, а не я вам. Скорее мне следовало бы опасаться вас. Успокойтесь! Я накажу повара за недосмотр.

– Накажу? – пренебрежительно повторил Павел. – Каким образом, интересно? Наш великий предок Петр велел бы его четвертовать! Колесовать!

Насчет великого предка Екатерина только хмыкнула и сообщила, что ни колесовать, ни четвертовать поваров не намерена.

– Вы неверно управляете государством! – запальчиво выкрикнул Павел.

Старая песня. Екатерина привычно пожала плечами.

– Уж ты небось направишь, когда до власти дорвешься! – язвительно пробормотала она. – Если, конечно, раньше с ума от опиума не сойдешь.

– Какого еще опиума? – вытаращил глаза Павел.

Екатерина смотрела на него с ненавистью, смешанной с жалостью. Мало ей было того, что она услышала от Алымушки! Сегодня императрица получила секретное письмо от своего родственника, принца Ангальт-Бернбургского. Оказывается, в Европе уже всерьез обсуждают возможность переворота в России! Оказывается, князь Вальдек, канцлер Австрийской империи, говорил принцу: «Если эта не устроит переворота, то никто его не сделает!»

Понятно, кого он подразумевал под словом эта!

Оказывается, английский посланник Джеймс Гаррис в донесениях своему правительству давно уже намекал на то, что борьба между свекровью и невесткой за власть в России неминуема!

Екатерина вприщур смотрела на цесаревича.

Нет, конечно, дело еще не зашло слишком далеко, все еще поправимо. Болтовня дипломатов очень часто предваряет события. О брожении в армии не слышно, а без армии переворота не устроишь. Это даже не подготовка к комплоту – лишь отдаленная прелюдия к нему.

Екатерина, впрочем, не намерена была ждать, когда нарыв вызреет. Говорить о перевороте с Павлом глупо, он не должен заподозрить, что она в курсе дела. Ну а про адюльтер поговорить – самое время!

– Какого опиума, говорите? – переспросила она ехидно. – Того самого, который подливают вам в вино ваша жена и ваш самый близкий друг!

– Вилли? – тупо переспросил Павел. – Андре? Какая чепуха! Это самые близкие мне люди, и я не позволю вам клеветать на них, особенно теперь, когда Вилли беременна!

Екатерина так и села.

– Что вы сказали?!

– Что слышали! – огрызнулся Павел. – Моя обожаемая жена скоро подарит стране наследника, о котором мы все так мечтаем. И я не желаю, не желаю слушать сплетни, которые вы тут плетете с вашей графиней Брюс! Я не позволю говорить о Вильгельмине дурно! О Вильгельмине и об Андре!

Екатерина была так потрясена этим известием, что даже не заметила повторения снова и снова этого ненавистного имени. Вилли, Вильгельмина…

Боже мой! Где были ее глаза! Наташка беременна! И они с Прасковьей ничего не распознали?!

Боже мой… у императрицы Екатерины скоро будет внук!

Скандал в августейшем семействе не разразился.

Екатерина мгновенно стала с невесткой если и не по-прежнему ласкова, то хотя бы очень осторожна. «Мне безразлично, чей это ребенок! – думала она с привычным здоровым цинизмом истинного государственного деятеля. – От души надеюсь, что Разумовского. Пусть Наташка только родит – и больше никогда не увидит дитятю. Я воспитаю его сама, по образу своему и подобию. Я сделаю из него истинного государя для России. Назначу наследником в обход чухонца!»

Уже тогда бродили в ее голове мысли, которые потом, через много лет, до смерти пугали Павла и заставляли его ненавидеть своего старшего сына Александра…

* * *

Поначалу Вильгельмина переносила беременность хорошо, и даже общее состояние ее здоровья улучшилось. Обо всех прежних хворях, к общему удовольствию, забыли. С ней носились, как с драгоценной шкатулкой. Великие князья переселились в Зимний дворец – в самые лучшие покои. Екатерина, до которой дошли слухи о несусветных долгах великой княгини, не обмолвилась о них и словом. Три миллиона… ладно, черт с ними, с этими тремя миллионами рублей, только бы Наташка не расстроилась да не выкинула. Только бы родилось дитя…

Однако вот уже миновали все сроки, а долгожданное событие никак не происходило.

Врачи встревожились. Екатерина проводила дни и ночи у постели невестки. Сейчас было забыто все, кроме ее здоровья и жизни… кроме здоровья и жизни ребенка!

Консилиум провели придворные врачи в присутствии графини Румянцевой. После осмотра великой княгини они пришли к неутешительному выводу:

– Зачат очень крупный мальчик…. Положение роженицы ухудшается с каждым часом, боли будут усиливаться. Нужна срочная операция, чтобы хоть по кускам ребенка срочно извлечь из утробы ради спасения Натальи Алексеевны. К нашему сожалению, ваше величество, без кесарева сечения смертельный исход для великой княгини неминуем…

– Я вас умоляю не спешить с ножом, посоветуйтесь с Роджерсоном, – попросила Екатерина.

Лейб-медик Роджерсон, осмотревший Вильгельмину, доказывал императрице:

– Строение таза у великой княгини таково, что сама Наталья Алексеевна родить не сможет. Страданиям несчастной женщины не будет конца. Необходимо срочно делать кесарево сечение, иначе мы потеряем и мать, и ребенка!

Уставшая от бессонных ночей у постели Натальи, Екатерина безразлично ответила врачам:

– Чтобы сделать операцию ее высочеству, нужно решение Сената…

Обезумевший от горя Павел, стоя на коленях, плакал и умолял Роджерсона:

– Три дня будет собираться весь Сенат. Пока Сенат решит, операция опоздает, ребенок умрет и начнет разлагаться в утробе матери. Умоляю вас, Роджерсон, делайте операцию, не дожидаясь решения Сената…

Лейб-медик, сочувствуя горю цесаревича, откровенно ответил:

– Кости таза Натальи Алексеевны так и не раздвинулись. Ваше высочество, к сожалению, мы упустили время, и операция опоздала. Сейчас единственным лекарством для вашей жены остается только опий, снимающий нестерпимые боли. Готовьтесь к смертельному исходу.

Цесаревич бился головой о кровать своей несчастной жены.

«Дело наше весьма плохо идет, – торопливо отписала Екатерина своему статс-секретарю Козмину. – Какою дорогой пошел дитя, чаю, и мать пойдет. Сие до времени у себя держи. Можно вообразить, что она должна была выстрадать, и мы с нею. У меня сердце истерзалось; я не имела ни минуты отдыха в эти пять дней и не покидала великой княгини ни днем, ни ночью до самой кончины. Она говорила мне: «Вы отличная сиделка». Вообрази мое положение: надо одного утешать, другую ободрять. Я изнемогла и телом, и душой…»

В ту же минуту, когда Екатерина узнала о смерти так и не родившегося внука, жизнь «Наташки» совершенно перестала ее интересовать. Поскорей бы померла, сама не мучилась бы и других не мучила.

Спальня, в которой находилась великая княгиня, наполнилась непередаваемым зловонием и смертью. Измученная невыносимыми болями, несчастная женщина глухим голосом, доносящимся словно из подземелья, спокойно простилась с нелюбимым мужем и с мечтами о царской короне:

– Умоляю вас, супруг мой, простите меня за все и забудьте поскорее…

Вильгельмина знала, что умрет, но так намучилась, что ожидала смерти почти с нетерпением. И до последнего дня через беззаветно преданную ей фрейлину Фифи Алымову она продолжала посылать своему любимому графу Андрею нежные записки и цветы. Страсть поглощала ее всю и значила для нее куда больше, чем какая-то там смерть.

Разумеется, ей и в голову не могло прийти, что Екатерина знала о каждой такой записке и даже получала их копии, аккуратно списанные бисерным почерком Алымушки.

Иногда Екатерине становилась отвратительна такая преданность, иногда хотелось расстаться с Алымушкой немедленно… но Вильгельмина еще была жива, значит, Алымушка еще могла быть полезной.

В один из дней великая княгиня, собрав все свои силы, попросила:

– Умоляю, ваше величество, позвать моего духовного отца Платона…

Императрица приказала позвать придворного священника. Он долго находился в комнате умирающей, успокаивал и исповедовал несчастную. Екатерина, нетерпеливо ожидающая священника у двери, сразу же спросила:

– В чем секретном призналась моя невестка?

Ответ духовника великой княгини, избегающего смотреть в глаза императрицы, взбесил ее:

– Я не имею права рассказывать о тайне предсмертной исповеди, ваше императорское величество… Одно скажу: кончина – вопрос не дней, а часов.

Когда ее соборовали и причастили, Вильгельмина велела позвать к себе Разумовского – проститься – и долго смотрела на него с отрешенной нежностью.

Граф Андрей стискивал кулаки, чтобы удержать себя и не броситься на колени перед смертным одром. Нельзя. Если он не берег чести Натальи при жизни, то должен был охранять ее перед лицом смерти. Это был способен понять даже «шалунишка Андре».

Наталья увидела, что взор графа Андрея заволокло слезами, – и счастливо улыбнулась…

На мужа она едва повела глазами. И наконец закрыла их – словно бы с облегчением, что больше не увидит эту нелепую, ненавистную физиономию.

Губы ее еще шевелились, словно она что-то шептала. Граф Андрей приблизился, склонился. С другой стороны наклонился Павел.

– Не сбылось… – выдохнула Наталья. – Я ей не заплатила – и ничего не сбылось!..

Это были ее последние слова.

– Что она говорила?! – рыдая, выкрикнул Павел. – Что?!

Граф Андрей промолчал. Он знал о том давнем гадании, Наталья рассказала ему. Но Павлу Разумовский не стал растолковывать странные слова умирающей. Эта тайна принадлежала только им двоим, любившим друг друга.

* * *

Пока граф Андрей недвижимо стоял над телом возлюбленной, а Павел громко рыдал, оплакивая жену, кабинет покойной был по приказу императрицы вскрыт, шкатулка с письмами доставлена к государыне. Екатерина просмотрела их, задержалась взором на строках некоторых посланий, сардонически хмыкнула, увидав список долгов великой княгини, доходивших до трех миллионов рублей, и опечатала шкатулку. В тот же день императрица, цесаревич, принц Генрих, брат Вильгельмины, и все придворные, в том числе граф Разумовский, переехали в Царское Село. Тотчас же после переезда комнаты великой княгини в Зимнем дворце были переделаны и перестроены, а мебель подарена архиепископу Платону, духовнику Натальи, напутствовавшему ее перед кончиной.

Алымушка осталась не у дел и вынуждена была вернуться к Бецкому. Вскоре после этого она вышла замуж за первого же человека, который сделал ей предложение, за Александра Ржевского, поэта, масона, вице-директора Академии наук, вдовца, бывшего старше ее на двадцать лет. Поскольку Александр Ржевский совершенно не походил на то ничтожество, образ которого лелеял в своем воображении Бецкой, и никак не желал подчиняться вздорным порядкам, которые пытался установить для него Иван Иванович, он увез Глафиру в Москву. После их отъезда Бецкого хватил паралич, ускоривший его кончину.

А между тем Павел после смерти Вилли был в страшном горе. Он вел себя как безумный, приближенные и врачи опасались за его рассудок и жизнь. За ним следили, чтобы удержать от самоубийства.

Екатерина встревожилась. Она призвала к себе наследника и, не тратя лишних слов на утешения, вскрыла перед ним запечатанную шкатулку с бумагами Натальи. Выбрала несколько писем, протянула Павлу.

– Что это? – едва проговорил тот дрожащим голосом.

– Читайте.

Запухшими от слез глазами он с трудом разбирал слова. Почему-то это были слова любви, обращенные к его жене. И написаны эти слова были… графом Андреем! Fidиle et sincиre ami!

Павел долго не мог поверить, что держит в руках доказательство измены своей обожаемой жены и своего самого близкого друга. Это закончилось страшной истерикой. Из императорских покоев наследника унесли почти без чувств.

Наутро граф Андрей, как обычно, явился к цесаревичу, однако тот был странно задумчив. Сказал Разумовскому только несколько невнятных слов, сдержанно обнял его – и удалился к себе в опочивальню. И тут же растерянного графа вызвали к императрице.

Екатерина держалась непривычно холодно. Она вручила Разумовскому запечатанный пакет и велела собственноручно доставить в Петербург, фельдмаршалу князю Александру Михайловичу Голицыну.

Когда фельдмаршал вскрыл пакет перед своим высокопоставленным курьером, выяснилось, что письмо Екатерины предписывало графу Разумовскому остаться в Петербурге и принять участие в распоряжениях по погребению великой княгини.

Разумовский решил, что произошла какая-то ошибка. Он написал Павлу, умоляя объяснить причину удаления в такую минуту, когда он так желает быть полезным цесаревичу своей искренней, беспредельной преданностью.

Ответ пришел скоро и был, к ужасу графа Андрея, написан не лично цесаревичем, а секретарем. Смысл послания состоял в том, что приказ императрицы не может быть изменен ни под каким видом.

Графу Андрею осталось уповать только на то, что рассудок Павла помутнен горем, что после похорон все так или иначе уладится…

Тем временем стало известно, что тело покойницы подверглось врачебному вскрытию. Выяснилось, как записала в своем дневнике Екатерина, что «великая княгиня с детства была повреждена, что спинная кость не токмо была такова, но часть та, коя должна быть выгнута, была вогнута и лежала у дитяти на затылке. Кости имели четыре дюйма в окружности и не могли раздвинуться, а дитя в плечах имел до девяти дюймов…».

Между прочим, дитя это было мужского пола. Вильгельмина так и не смогла родить обещанного цыганкою сына…

Как только результаты вскрытия стали общеизвестны, начал возмущаться барон Ассенбург. Он-де удостоверился в свое время у докторов, пользовавших принцессу Гессен-Дармштадтскую, что невеста русского цесаревича была совершенно здорова и не страдала никакими отклонениями.

Но какое это имело теперь значение?..

И вот наконец состоялось погребение Натальи Алексеевны в Александро-Невской лавре (но отнюдь не в усыпальнице дома Романовых!). Павла при этом событии не было – он оставался в Царском Селе. Императрица же на погребении присутствовала.

На другой день она сделала через фельдмаршала Голицына новые распоряжения относительно судьбы графа Разумовского. Однако ему не было велено воротиться в Петербург, как он того ожидал. Графу предписывалось ехать в Ревель и там ожидать решения своей судьбы.

Это была опала. Настоящая государева опала, чего больше смерти страшились в старину царедворцы…

Разумовский уехал, совершенно не зная, сколько месяцев, а может, дней он проживет еще на этом свете.

Между тем смерть любимой жены, а еще пуще – предательство ее и наилучшего друга произвели разительную перемену в натуре Павла Петровича. Из легкомысленного, словоохотливого, непоседливого человека он сделался сумрачным и недоверчивым, крайне подозрительным, что доходило у него порою до мании. И в то же время его неумение ни на чем толком сосредоточиться спасло ему рассудок. Когда – спустя несколько дней после кончины Натальи – Екатерина осторожно заговорила о необходимости поиска новой невесты и упомянула принцессу Софью-Доротею Вюртембергскую, Павел отнюдь не разгневался и не возмутился из-за такой спешки. Он обратил к императрице оживившийся взор и с большим интересом спросил:

– Брюнетка? Блондинка? Маленькая? Высокая?..

И немедленно началось сватовство, которое очень скоро кончилось браком. В России появилась новая великая княгиня – Мария Федоровна. К общему, надо полагать, удовольствию!

Екатерина со свойственной ей философичностью писала по поводу этого брака, пытаясь оправдать и свою поспешность, и слишком быстрое утешение Павла: «Если считал себя счастливым и потерял эту уверенность, разве следует отчаиваться, что снова возвратишь ее?»

Смысл этих слов можно расшифровать двояко: то ли все будет хорошо, то ли все, что ни делается, делается к лучшему…

А что же Разумовский? Как сложилась его судьба?

Ничего, с ним все обошлось. После нескольких месяцев скуки и тревоги в Ревеле он был назначен на дипломатический пост в Италию. И тогда граф Андрей понял, что он прощен, что ему сошел с рук неудавшийся комплот. В России того времени назначение в Италию было обычным наказанием для скомпрометированных любовников великих княгинь, но отнюдь не для разоблаченных заговорщиков!

Фортуна вскоре перестала ревновать и вновь обратилась к этому своему любимчику с улыбкой. Конечно, она была согласна с русской императрицей, которая писала: «Красивой женщине много чего могу простить. Красивому мужчине – еще больше».

Граф Андрей Кириллович Разумовский весьма далеко продвинулся на своем поприще и сделался одним из видных русских дипломатов. О связи с великой княгиней Натальей Алексеевной он, конечно, не болтал, однако об этом все и так знали. Граф Андрей всю жизнь весьма кичился этим. В Австрии его даже прозвали «эрцгерцог Андре» – за его гордость и высокомерие.

Ну что ж, бывший «шалунишка Андре» имел все основания гордиться собой! Ведь следующей в списке его побед значилась королева неаполитанская Мария-Каролина…

Но это – сюжет для другого романа!

Примечания

1

Иоганн Вольфганг фон Гете, Иоганн Готфрид Гердер, Христоф Мартин Виланд – выдающиеся деятели германской культуры и науки второй половины XVIII века.

2

Маленькая Фредерика – таково было уменьшительное имя Софьи-Августы-Фредерики Ангальт-Цербстской, будущей императрицы Екатерины II.

3

Любезничать (фр.).

4

Верный и искренний друг (фр.).

5

Одно из имен богини Афродиты.

6

Историки уверяют, что именно главная камеристка королевы Анны Австрийской мадам де Бове некогда лишила невинности юного короля Людовика XIV.

7

Кавалер-серван, чичисбей – в Средние века так назывался платонический обожатель дамы, домашний друг и всегдашний ее спутник.

8

Несколько искаженная цитата из пьесы Мольера «Жорж Данден, или Одураченный муж»: «Ты этого хотел, Жорж Данден, ты сам этого хотел!»

9

Быстрый (англ.).

10

Крылья голубя (фр.).

11

«История кавалера де Грие и Манон Леско» (фр.) написана аббатом Антуаном Франсуа Прево.

12

«Жизнь двенадцати цезарей» (лат.).

13

Дерьмо (фр.).

14

Подробнее об их отношениях можно прочитать в новелле Елены Арсеньевой «Путеводная звезда» в сб. «Русские куртизанки» (М.: Эксмо, 2009).

15

Положение обязывает (фр.).

16

Селадон – персонаж романа «Астрея» (начало XVII в.) французского писателя Оноре д’Юрфе. Стал символом томного, чувствительного, сентиментального возлюбленного или немолодого волокиты.

17

Имеются в виду непризнанные дочери Екатерины, Наталья Александровна Алексеева, воспитанница и «племянница» Григория Орлова, рожденная от Станислава Понятовского, и Елизавета Александровна Алексеева, дочь и воспитанница Орлова, потом принятая на воспитание доверенной фрейлиной императрицы Анной Протасовой.

18

Позднее эти донесения австрийский фельдмаршал и один из самых известных европейских мемуаристов XVIII века Шарль де Линь, сподвижник Г.А. Потемкина, включит в свои воспоминания о России.

19

Юбка на каркасе, появилась в 1711 г.: прямо в платье вшивались пластины китового уса или ивовые прутья. В 40-х гг. в Англии придумали овальные фижмы, их стали надевать под нижнюю юбку, причем они были сделаны на шарнирах, чтобы их можно было свободно поднимать. Существовали до 80-х гг. XIX в., на смену им пришел кринолин.

20

Греческий юноша, фаворит римского императора Адриана, ставший символом мужской красоты.

21

Тише! Тише, я тебе говорю! (фр.)

22

Ужасное убийство! (фр.)

23

В четвертую часть (лат.). Соответствует современному формату А4.

24

Об этом можно прочитать в романе Елены Арсеньевой «Царственная блудница» (М.: Эксмо, 2009).

Content

Елена Арсеньева
Роковая любовь немецкой принцессы

Примечания