К началу

История Российской империи

М. Я. Геллер

Об авторах

МИХАИЛ ГЕЛЛЕР родился в 1922 году. По образованию историк, доктор исторических наук. В 1950 г. был арестован и приговорен к 15 годам лагерей. Отсидел 6 лет. В 1957 г. освобожден из тюрьмы. В 1963 г. был вынужден уехать из России. Жил в Варшаве, затем - в Париже. Профессор Сорбонны. Автор ряда книг, исследующих различные аспекты русской литературы и истории, в том числе: «Концентрационный мир и советская литература», «Андрей Платонов в поисках счастья», «Под взглядом Москвы», «Машина и винтики. История формирования советского человека». Работы М. Геллера публиковались в Англии, Франции, Польше и других странах. Скончался в 1997 г.

Вспоминает французский писатель, политолог Ален Безансон:

«Примерно между 1970 и 1991 гг. горстка людей, можно сказать, голыми руками сопротивлялась одному из ужасающих чудовищ XX века - коммунизму… Поскольку коммунизм до сих пор не осужден - более того, предпринимаются попытки его реабилитации - этим людям так и не была воздана должная честь… Михаил Геллер и другие умерли… почти неизвестными…»

В кругу специалистов по русской литературе и истории, советскому коммунизму, постсоветской России имя Михаила Геллера произносится с особым почтением. Он был Мастер, и все это знали. Когда самые знаменитые международные ученые попадали в Париж, каждый из них обязательно поднимался в маленькую квартиру, забитую книгами, чтобы «отрегулировать» свои знания и суждения по знаниям и суждениям Михаила Геллера. У него в гостях бывали сегодняшние российские и польские министры, сотрудники посольства Китая, и даже французский МИД, к своей чести, порой просил у него совета… Мудрость, человечность Михаила Геллера, его богатейший опыт, его безбрежная начитанность, юмор, деликатность в общении - все это сделало его несравненным, незабываемым другом».

Посвящение автора:

ЖЕНЕ, КАК ВСЁ, ЧТО ДЕЛАЛ.

ВВЕДЕНИЕ

Ничто не меняется так быстро, как прошлое.

(Наблюдение)

Несовременная история подозрительна.

Паскаль

Необыкновенная хрупкость наших представлений о прошлом очевидна. Во всех странах взгляды на историю меняются в зависимости от разных причин: появляются новые документы, меняются политические режимы, приходят молодые историки, настаивающие на своем желании увидеть былое по-своему, по-новому. Нигде, однако, прошлое не менялось так часто, так радикально, как в стране, рожденной Октябрьской Революцией.

Первый русский историк-марксист Михаил Покровский, занявший после революции административные посты, давшие ему власть на «историческом фронте», сформулировал принцип отношения к прошлому: история есть политика, опрокинутая в прошлое. Можно при желании найти сходство между формулой Покровского и мыслью Паскаля. С той принципиальной разницей, что марксистско-ленинский принцип носит, прежде всего, инструментальный характер. Американский писатель Амброз Бирс, циник и пессимист, пришел к выводу, что «история - это рассказ, как правило неверный, о событиях, главным образом незначительных, которые были результатом деятельности правителей, в большинстве негодяев, и солдат, как правило дураков». Формула Покровского позволяла тем, кто осуществлял политическое руководство страной, рассказывать о прошлом то, что им было нужно, решать, кто в былые времена был негодяем, а кто героем, кто дураком, а кто великим мудрецом, пророком, видевшим будущее, т.е. коммунистом.

В 1931 г. Сталин впервые продемонстрировал возможности использования прошлого. Он представил Россию несчастной жертвой: «История старой России состояла, между прочим, в том, что ее непрерывно били за отсталость. Били монгольские ханы. Били турецкие беки. Били шведские феодалы. Били польско-литовские паны. Били англо-французские капиталисты. Били японские бароны. Били все за отсталость». Эпитафия по старой, отсталой России была нужна в период первой пятилетки для утверждения необходимости быстрого рывка вперед, превращения страны в индустриальную державу.

Проходит несколько лет, и вождь народов меняет свой взгляд на историю России. Желая использовать русский национализм для укрепления режима, он меняет прошлое. Движущей силой развития страны перестает быть классовая борьба, как учили марксисты, а становится строительство могучего государства, с постоянно расширяющимися границами. Новый учебник по «истории СССР» для школ, утвержденный в 1936 г., начинается рассказом о государстве Урарту, существовавшем в Закавказье у озера Ван в IX в. до нашей эры, поскольку оно было первым государственным образованием на территории будущей социалистической державы.

По мере нарастания напряжения в Европе во второй половине 30-х годов российское прошлое начинает меняться как в калейдоскопе; назначаются новые главные враги, а прежние временно амнистируются, история России изображается уже не как цепь поражений, но как вереница блистательных побед на востоке, западе и севере. Сталин давал указания. Их подхватывали, развивали, объясняли историки. Осип Мандельштам с некоторой гордостью заметил, что в Советском Союзе к поэзии относятся чрезвычайно серьезно: поэтов убивают. Он имел в виду государственные убийства за стихи, которые чем-то не понравились властелину. Серьезным было отношение не только к поэзии: убивали, наказывали арестом, тюрьмой, лагерем за ошибочную (не совпадавшую с очередной директивой) интерпретацию прошлого, настоящего, будущего.

Споры о прошлом, которые велись и ведутся всегда и во всех странах, в Советском Союзе приняли характер борьбы за «истину», совершенно обязательную для всех в промежутках между очередным ее изменением по приказу сверху. Дискуссии о происхождении имени «Русь», о роли норманнов в образовании Руси, об авторстве эпоса «Слово о полку Игореве», о степени прогрессивности Ивана Грозного или Петра I носили государственный характер и расценивались как выражение отношения к социализму. В результате историки нередко опровергали сегодня то, что они писали вчера. В 1939 г. один из самых известных советских медиевистов академик Греков оценивал «Повесть временных лет» - первый летописный свод, источник основных сведений о начальном периоде истории Киевской Руси, написанную в XII в., неприязненно: «Несомненно, хроникер, представитель определенного класса, имеет собственную точку зрения и преследует определенные политические цели. Поэтому наше отношение к хронике как историческому источнику должно быть вдвойне осторожным»[1]. Проходит несколько лет, и в 1943 г. Борис Греков утверждает: «Повесть временных лет» - одно из трех творений человеческого гения, которым суждено вызывать негаснущий интерес на протяжении веков… Для нас это уникальный источник, дающий не всегда полный, но тем не менее… подлинный и содержательный рассказ о раннем периоде истории Руси…»[2].

Развал в начале 90-х годов нашего века советской империи, возникшей на обломках российской, еще раз изменил взгляд на русское прошлое, Его можно рассматривать сегодня как историю рождения, развития, расцвета и упадка империи. Понятие империи - государства, управляемого полновластным монархом и включающего в свой состав завоеванные и присоединившиеся народы, - позволяет проследить идею, определявшую внутреннюю и внешнюю политику страны, социальное устройство, нравы. «Толковый словарь русского языка» Владимира Даля определяет империю как «государство, которого властелин носит сан императора, неограниченного, высшего по сану правителя»[3]. Формально Российская империя родилась в 1721 г., когда Петр I, победитель в Северной войне, объявил себя императором. Но уже в XV в., после падения Константинополя, в Москве возникает идея преемственности, которая сто лет спустя будет выражена в знаменитой формуле: два Рима было, третий стоит, а четвертому не быть. В 1547 г. Иван IV Грозный примет титул «царя всея Руси». Царь - трансформированный Цезарь - объявил себя наследником Римской империи после гибели Византии. В эпоху монгольского ига царем называли на Руси татарского хана. Иван объявил себя также и наследником Золотой орды.

Восхваление государства, могучей державы, как цели в себе было свойственно многим русским историкам. Николай Костомаров (1817-1885), историк-украинец, профессор Петербургского университета, писавший по-русски, выражал в середине XIX в. надежду на близость времени, «когда встретить у историка похвалу насильственным мерам, хотя бы предпринимаемым и допускаемым с целью объединения и укрепления государства, будет так же дико, как теперь было бы дико услышать с кафедры одобрения инквизиционных пыток и сожжений, совершавшихся не только с высшей целью единства веры, но еще с самой высшей и благой - ради спасения многих душ от адского огня в будущей жизни»[4]. Не все русские историки восхваляли насильственные меры, использованные для создания империи, но все считали процесс расширения государства совершенно естественным. И поэтому, например, в «Русской истории» Василия Ключевского (1841-1911), на которой воспиталось несколько поколений, не упоминается колониальная политика России.

Две главные причины определяли это отношение. Прежде всего - натуральность раздвижения границ до географических пределов (гор, океанов) и далее. Как паровой каток, двигалось русское государство по гигантской равнине, неся цивилизацию и культуру. Второй причиной было существование могучей империи. Историки рассматривали ее прошлое, исходя из настоящего. Сила, размеры империи давали ей легитимность. И дополнительный стимул для восхваления страны, добившейся замечательных успехов. Могучее государство, как идеальная цель усилий поколений, превратилось - с интенсивностью, неизвестной дореволюционной науке, - в объект культа советских историков. Академик Тарле восторженно писал в 1946 г.; «У человека, который, по счастью нашему, руководит нашей Родиной, среди многих даров есть дар понимания заслуг людей, которые верно послужили народу. Сталинское поколение хорошо понимает, что такое история России, любовь к России»[5].

Крушение империи позволяет увидеть в новом ракурсе ее историю, значение и необходимость составлявших ее мастей для метрополии, возможности неимперского существования России. Алиса, попавшая в страну чудес, очень жалела бедную память, которая действует только назад, помнит только прошлое. История иногда помогает вспомнить и будущее.

Глава 1

ИМПЕРИЯ РЮРИКОВИЧЕЙ

Евразия

Вся история Евразии есть последовательный ряд попыток создания евразийского государства.

Георгий Вернадский. Берлин. 1927

Победа Красного интернационала - нашей коммунистической партии… историческое проявление евразийского государства.

Георгий Вернадский. Москва. 1941

Мы евразийцы; сохранение союза славян и тюрков, мусульман и православных - суть евразийской идеи.

Газета «День». Москва. 1992

Евразия, евразийство - понятия, вошедшие в научный и политический словари в 1921 г., когда группа молодых русских ученых, оказавшихся в эмиграции, выпускает сборник «Исход к Востоку». Авторы - историк, философ, богослов, лингвист - свидетели революции, гражданской войны, распада российской империи, катастрофы, напоминающей Смутное время XVII в. «Россия в развалинах. Разбито и растерзано ее державное тело.

Взбудоражена и отравлена, и потрясена русская душа…»[1] Нужна надежда. Евразийцы предложили новое издание известной идеи об особом пути развития России, ее миссии. Раскинувшаяся на двух континентах, соединяющая их, но не идентифицирующая себя ни с Европой, ни с Азией, являясь одновременно и Европой и Азией, Россия виделась авторам «Исхода к Востоку» Третьим миром, что было несомненным вариантом Третьего Рима. В год публикации манифеста евразийцев Николай Устрялов, идеолог отказа от борьбы с советской властью, зачинатель движения «Смена вех», видит в Третьем интернационале возможность реализации русской идеи Третьего Рима.

Евразийство, как и все его предшественники, провозглашавшие враждебность Западу, «латинству», настаивало на «третьем» пути между двумя субконтинентами. Но этот путь не проходил точно посредине. Евразийцы определенно склонялись к Востоку. Название сборника было недвусмысленной декларацией. Октябрьская революция показалась им доказательством поражения России на западном пути и знаком необходимого поворота на Восток. Решение Ленина перенести столицу из Петербурга, города, обращенного на Запад, в Москву, воспринималось как свидетельство понимания большевиками евразийского характера страны. Конгресс народов Востока, организованный Коминтерном в Баку в 1920 г. и объявивший «джихад» империализму, было еще одним доказательством евразийства большевиков. «Советская Россия, хотя и окруженная врагами, - объявил представитель Москвы, - может производить оружие, которым в состоянии вооружить не только русских рабочих и крестьян, но может вооружить индусских, персидских и анатолийских крестьян и повести их в совместные бои к общим победам»[2].

Историки-евразийцы представляли русскую послереволюционную катастрофу в контексте тысячелетнего колебательного движения народов Евразии - с востока на запад и обратно. Историк Георгий Вернадский утверждал: «Вся история Евразии есть последовательный ряд попыток создания единого евразийского государства. Попытки эти шли с разных сторон - с востока и запада. К этой цели клонились усилия скифов, гуннов, хазар, турко-монголов и славяноруссов. Славяноруссы одолели в этой исторической борьбе»[3].

Традиционная периодизация русской истории делила прошлое на время правления князей или царей, в зависимости от места пребывания столицы государства (Киев, Москва, Петербург). Марксисты добавили свою, классовую, периодизацию. Георгий Вернадский предложил «евразийскую» хронологию, положив в основу периодизации отношения между степью и лесом в русской истории. Попытки объединения степи и леса, причем он употребляет эти понятия не в почвенно-ботаническом значении, а в совокупности их природного и историко-культурного смысла, Вернадский кладет в основу русского исторического процесса. Историк отмечает колебательное движение с юга и востока на север и северо-восток, конечная цель которого - объединение леса и степи, или, иначе, распространение российского государства почти до естественных пределов Евразии.

В определении Г.В. Вернадским смысла исторического процесса в евразийском пространстве обращает на себя внимание выражение - «единое евразийское государство». Единство как условие мощи представляется историку необходимым условием, главной целью.

Евразийцы обратились на новом, послереволюционном витке русской истории к старым, надо бы сказать вечным, русским вопросам: Запад и Восток, демократия и самодержавие. Поворот к Востоку означал не только утверждение оптимистического взгляда на будущее, но и выбор новой модели для возрожденной России.

Философ и поэт Владимир Соловьев (1853-1900), горячий сторонник сближения православия и католичества, констатируя в конце XIX в. увлечение «Востоком», спрашивал Россию. «Каким же хочешь быть Востоком: Востоком Ксеркса иль Христа?» Четверть века спустя евразийцы ответили: над Россией встает «тень великого Чингисхана, объединителя Евразии». Отвергнув традиционную византийскую модель, евразийцы выбрали в качестве образца монгольскую империю Чингиса и его потомков - языческую, деспотическую, подчиняющую всех обитателей интересам государства.

Евразийская концепция истории России - детище кризиса. В поэтическом исступлении Александр Блок кричал в 1918 г.: «Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы, с раскосыми и жадными очами!» В апреле 1941 г., подписав договор о ненападении с Японией, довольный Сталин уверял японского министра иностранных дел Мацуоку: «Мы с вами - азиаты». Близилась пугавшая Сталина война с Германией. В 1992 г. вновь раздается крик: «мы - евразийцы!» Как не один раз в прошлом, российское государство, теряя территории на Западе, надеется, уйдя на Восток, отлежаться, набрать новые силы, и вернуться к прежним границам. К началу 80-х гг. XX в. границы советской империи на Западе вышли далеко за пределы рубежей российской империи, за пределы Евразии, границы которой никогда не были достаточно точно установлены. Возможно, поэтому откат будет особенно сильным. Но это волновое движение происходило и происходит на территории, естественные границы которой задерживаются Тихим океаном на Востоке, пустынями на юге, Балтикой на Западе.

Время и место

Эти безграничные равнины были предназначены для политического единства.

Анатоль Леруа-Болье. Париж. 1898г

Степи российские являются продолжением степей азиатских и сливаются со степями венгерскими. Степной материк - от Желтого моря до озера Балатон - был заселен кочевыми народами, которые с доисторических времен преодолевали в поисках пастбищ огромные дистанции. Волны нашествий, зарождаясь в глубинах Азии, накатывались на степь: пришельцы оттесняли прежних обитателей, которые, в свою очередь, занимали пастбища более слабых народов. Отец истории Геродот, посетивший в V в. до н.э. греческую колонию Ольвию, расположенную на правом берегу Буга, оставил основные сведения о первоначальных обитателях пространства, которые позднее станут называть южнорусскими степями.

Киммерийцы, первый - по сообщению Геродота - народ, обитавший на берегах Черного моря на рубеже II-I тысячелетия до н.э., оставил после себя немного следов. Пришедшие потом скифы известны значительно лучше; они оставили обнаруженные в погребениях великолепные памятники материальной культуры: золотые украшения, утварь, оружие. Сохранилась и память о скифах - воинственных наездниках, господствовавших на территории между Доном и Дунаем, совершавших набеги в район Кавказа и дальше. Образ скифа - свободного всадника, не знающего над собой никакой власти - воспламенил воображение поколения, пережившего захват власти большевиками в 1917 г. и настаивавшего на родстве русских и древних степных воинов.

Скифов вытеснили сарматы, пришедшие из Средней Азии и принадлежавшие к той же иранской языковой группе. Победа сарматов объяснялась лучшим вооружением - они знали стремя, пики, длинные сабли. Сарматы господствуют в степи с III в. до н.э. до начала III в н.э. Память о них сохранилась, в частности, в польском языке, длинные висячие усы называют сарматскими.

Следующее вторжение - в отличие от прежних - идет с севера. Германское племя готов двигалось с берегов Балтики на юго-запад. Восточная ветвь завоевателей - остроготы - создают государство на берегах Черного моря между Днестром и Доном. Впервые устанавливается связь между Балтийским и Черным морями. В конце IV в. готов сметают племена гуннов - народа тюркского происхождения. Явившись из Азии, гунны в короткое время овладевают степями между Волгой и Дунаем. В середине V в. их король Атилла подходит к стенам Рима: впервые прочерчиваются контуры евразийской империи. После смерти Атиллы его королевство распадается. Гуннов в VI в. сменяют кочевники-тюрки, покинувшие Азию в поисках пастбищ - авары (обры). Они подвергают опустошительным набегам не только племена, жившие на южно-русской равнине, но и обитателей Германии и Италии. После ста лет присутствия они исчезают так же неожиданно, как появились. Русская летопись сохранила поговорку, «погибоша, аки обре» - синоним бесследного исчезновения.

Перечисление кочевых племен, являвшихся из глубин континента, оседавших на какое-то время и исчезавших, создает впечатление непрерывного движения в пространстве между Карпатами и Кавказом на протяжении многих веков. Возникает вопрос: кем были постоянные обитатели территории? И другой: были ли среди них славяне, когда они появились?

Спор о происхождении славян, начавшийся очень давно, продолжается с неизменной, более того, нарастающей страстностью. Бедность источников усиливает остроту разногласий, окрашенных идеологическими и политическими убеждениями. Историки предлагают различные, противоречивые, взаимоисключающие ответы на вопросы. Были ли славяне коренным населением восточной Европы? Если пришли, то когда и откуда? Каково происхождение руссов, давших имя народу и государству? Как началось русское государство? Ответы тем труднее, а возможность интерпретаций тем больше, что скудность письменных источников (реляции путешественников, краткие упоминания в книгах византийских, готских историков) не может быть полностью возмещена археологическими и лингвистическими данными. История - прежде всего письменные источники.

Споры историков, к тому же идущие не одну сотню лет, становятся в свою очередь источником, позволяющим понять многое в прошлом народа и страны. «Повесть временных лет», составленная в начале XII в. монахом Нестором, - первая русская история, дошедшая до нас, служащая главным источником информации для всех исследователей Древней Руси. Василий Ключевский называет Нестора «славянофилом», Лев Гумилев, современный историк, называет автора «Повести временных лет» западником. В 1903 г. и в 1989 г. русские историки употребляют по отношению к историку XII в. термины, которые определяют важнейшее противостояние русской истории.

Большинство ученых согласно с некоторыми ответами на вопросы о начальном периоде Руси. Нестор сформулировал их в первой фразе «Повести»: «…откуду есть пошла Русская земля…»

Прародиной славян признается - вслед за «Повестью временных лет» - территория от Карпат до Днепра. Византийский историк Прокопий (VI в.) и его современник историк готов Иорнанд первыми упоминают славянские племена (антов, венедов, склавинов). Они приходят в движение под напором кочевых племен. Бегущие от разгрома авары сдвигают обитателей карпатского водораздела со своих мест. По-видимому, в этот момент разрываются связи между восточными, западными, южными славянами. В частности, это отражается в языке: западные и южные славяне, на которых произвели огромное впечатление победы Карла Великого над хазарами, стали называть своих государей - король (краль, круль), восточные славяне заимствуют титул государя у восточных народов - каган (хакан).

С конца VI в. и до начала IX в. продолжается расселение восточных славян на территории от бассейна озера Ильмень до северо-западного побережья Черного моря. «Повесть временных лет» перечисляет 15 племен, обозначая территорию каждого. Границей, как правило, служат реки. Первыми называются поляне. Летопись говорит, что они поселились на Днепре и неоднократно повторяет, что их столица - Киев. Для Нестора, писавшего «Повесть» в Киеве - это несомненно важно. Названия рек и озер, перечисленных летописцем, дают ясное представление о географии распространения славянских племен: Днепр, Припять, Двина, Волга, Сож, Ока, Сейм, Сула, Десна, Буг, Днестр, Дунай. На озере Ильмень жило племя, построившее Новгород.

Василий Ключевский выделяет в летописи Нестора два факта, которые ставит в самое начало русской истории. Первый - создание в VI в. на Карпатах большого военного союза славянских племен под предводительством князя дулебов. Это - первая попытка объединения восточных славян, возникшая в ходе столкновений с Византией. Второй факт - расселение восточных славян на равнине, не имевшей естественных границ, разделенной на две части: северная - зона леса, южная - зона степей. Пришельцы заняли преимущественно лесную полосу.

Осью земель, занятых восточными славянами, столбовой дорогой, важнейшим хозяйственным путем, становится река Днепр. Геродот называл Днепр «самой производительной рекой не только в Скифии, но и во всем мире, за исключением Нила». Греческий историк расхваливал великолепные пастбища по берегам, чистую и необыкновенно вкусную воду, изобилие рыбы, залежи соли. Он говорит, естественно, о возможностях, которые открывала река, связывавшая - вместе с притоками - Балтику и Черное море. Этот торговый путь использовали многочисленные греческие колонии, появившиеся на северном берегу Черного моря и восточном - Азовского - за многие века до нашей эры: Ольвия, Херсонес, Феодосия, Фанагория и др.

Самая известная фраза из «Повести временных лет» продолжает оставаться актуальной через тысячу лет после ее написания. Она вызывает ожесточеннейшие споры: некоторые из протагонистов не верят в ее подлинность, называя поздней - враждебной - вставкой в летопись. В год 862 г. - говорится в «Повести» - славянские племена, освободившись от варягов, которые брали с них дань, рассорились между собой, началась усобица, они стали воевать друг с другом. И тогда обитатели новгородской земли решили обратиться к заморскому князю с просьбой: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет… Приходите княжить и владеть нами».

Новгородские послы отправились за море, к варягам, в Скандинавию. Три брата - Рюрик, Синеус, Трувор вместе с дружинами - откликаются на призыв. Старший, Рюрик, становится князем Новгорода: династия Рюриковичей будет править в Киеве, а затем в Москве сотни лет, прервавшись в конце XVI в. Приобретают себе княжества и два других брата. Дружинник Рюрика - Аскольд - становится князем Киева.

История «призвания норманнов», рассказанная в «Повести временных лет», становится одним из самых спорных эпизодов начального периода русской истории. Отношение к рассказу летописи становится проверкой на «патриотизм». «Норманисты» и «антинорманисты» рождаются 6 сентября 1749 г. В этот день член императорской Академии наук в Санкт-Петербурге, официальный императорский историограф Герхард Фридрих Мюллер читал ежегодный доклад. На этот раз он был посвящен происхождению русского народа и его имени. Опираясь на труды своего предшественника Готтлиба Зигфрида Байера, академик Мюллер изложил теорию создания Киевской Руси норманнами. Но едва он успел развить свою идею, как его прервали крики слушателей. Академик Н.И. Попов, астроном, объявил, что докладчик «бесчестит наш народ». Спор был представлен на рассмотрение императрицы Елизаветы Петровны (1741 - 1762), которая назначила комиссию для расследования. В комиссию вошел также знаменитый русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов. Его мнение было однозначным: взгляды немцев «ночи подобны», работы Мюллера вредят интересам и славе российской империи. Публикации академика Мюллера были конфискованы и уничтожены, ему было запрещено заниматься древней русской историей.

Спор продолжат бушевать в XIX и XX вв. «Норманисты» и «антинорманисты» добывали убедительнейшие аргументы в пользу своих взглядов, опираясь на те же самые источники. Ожесточенность дискуссии нагнеталась патриотическими чувствами противников «норманнской» теории. В 30-е годы XX в. советские историки получили указание считать «антинорманнские» взгляды единственно правильными, следовательно, научными. В разгар войны с Германией академик Б. Греков в статье, опубликованной органом ЦК партии «Большевик», отвергал, как антипатриотическую, теорию «приглашения варягов», утверждая, что сильное, высокоразвитое русское государство существовало уже в VI в. Смерть Сталина не изменила официального советского отношения к истории Древней Руси. В 1963 г. Андрей Амальрик был исключен из Московского университета за студенческую работу «Норманны и Киевская Русь». В 1978 г., комментируя «Повесть временных лет», академик Д. Лихачев настаивает: «Легенда о приходе из-за моря Рюрика, Синеуса и Трувора… чистый домысел, трафарет исторического мышления летописца, его гипотеза, с которой пора перестать считаться»[4].

Следует признать, что летописец излагает событие, которое не перестает вызывать споры, чрезвычайно туманно. Новгородские послы отправляются по свидетельству Нестора, «за море», что достаточно неопределенно. А затем он разъясняет: «И пошли за море к варягам, к Руси. Те варяги назывались Русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы…» Возникает множество вопросов. Прежде всего - главный: приглашали чужеземцев княжить или нет? Почему Нестор считает наименования варяг и Русь синонимами? Иначе говоря: каково происхождение слова «Русь»? Откуда взялось название государства? И дополнительный вопрос: каково отношение между славянами и Русью? Нестор отвечает на это: «А славянский народ и русский един, от варягов ведь прозвались Русью, а прежде были славяне». «Антинорманисты» категорически отвергают утверждение летописца о тождестве варягов и руссов.

Поиски ответов на исторические загадки продолжаются. Выдвигаются новые гипотезы и теории. Идут поиски славянских племен, обитавших в Прибалтике, которые могли бы решить проблему: были ли приглашенные «варягами», но бесспорно славянского происхождения. На острове Рюген в Балтийском море, начиная с VI в. жило славянское племя, которое немецкие хроники называли руссами, русинами. Высказывается предположение, что в Новгород прибыли славяне-руссы. В состав дружины входили также скандинавские викинги. Обосновавшись в Новгороде и его окрестностях, дружины руссов и норманнов спустились по Днепру и основали Киевское государство. Омельян Прицак, американец украинского происхождение, профессор Гарвардского университета, предложил еще более неожиданную теорию. Используя письменные источники VI-VIII вв. на арабском, греческом, латинском и других языках, историк обнаруживает «Русь» в римской Галлии, на юге современной Франции, в окрестностях города Родез, который в VIII в. назывался Рутеницис по латыни, Руси - по-французски[5], Арнольд Тойнби производит «рус» от шведского «родгер» - гребец.

Исследования истории Древней Руси, не принося окончательного, невозможного, по всей видимости, ответа на вопросы, поставленные далеким прошлым, расширяют наши знания о былом, если не настаивают на их обязательном характере. Хорошо известно, что в спорах истина не рождается.

Споры о происхождении русского государства, русского народа не касаются признаваемого всеми факта: в IX в. Русь входит в историю. Современные хроникеры, мемуаристы, путешественники не ограничиваются упоминаниями о славянских племенах, они рассказывают о событиях, участниками которых были обитатели пространства между Балтикой и Черным морем. Летописцы отметили, в частности, что в 862 г. варяги на 20 судах напали на столицу Византии Константинополь. Опустошив окрестности, они так же внезапно, как напали, 24 июня сняли осаду и ушли.

Есть в появлении Руси в это время в письменной истории логика, которую можно назвать, используя слово, ставшее модным гораздо позже, логикой геополитики. Возникновение в середине VII в. арабской мусульманской империи делит Средиземное море на две части: южную - мусульманскую, северную - христианскую. Раздвигая границы своих владений, арабы в IX в. превращают Средиземное море в свой домен, закрывают его для западной торговли. Купцы поворачиваются на север. Создаются торговые пути, использующие Северное море, Рейн, Балтику. Из Балтики норманны, варяги, как называет их летопись, выходят в Черное море. «Повесть временных лет» подробно описывает «путь из варяг в греки» и обратно: вверх по Днепру, затем волоком ладьи перекатываются до Ловати, откуда попадают в Волхов, Неву, затем - Варяжское море, (Балтика), по нему - до Рима, из Рима в Константинополь, Черное море - и снова Днепр.

Торговый путь, становым хребтом которого был Днепр, связал в единую систему русскую равнину, открыв выход на северо-восток - в Балтику, на юго-запад, к бассейнам Волги и Дона - в Каспийское и Азовское моря, в Черное море. Он открыл также доступ из лесной полосы в степную. Вдоль «пути из варяг в грека» стоянки торговых караванов постепенно превращаются в укрепленные фактории, а затем - в города. Обилие городов - летопись Нестора называет крупнейшие - Киев, Псреяславль, Чернигов, Смоленск, Любеч, Новгород, Ростов, Полоцк - свидетельствовало об оживленной и прибыльной торговле. Список, насчитывающий 238 городов, составленный М.Н. Тихомировым, по мнению некоторых историков - неполон. Особое место среди городов занял Киев, ставший столицей первого русского государства. Летопись называет 862 г. временем основания Киева, «матери городов русских».

Соседи: хазары, Византия и другие

Межи да границы - ссоры да брани.

(Русская пословица)

Начальная летопись, рассказывая в начале XII в. о событиях двухсотлетней давности, делит обитателей известного ей мира на три части: славянский народ, иноземцы, чужеземцы. Летописец пишет о славянах неясно, трудно различить, где кончаются славяне, где начинается Русь, какое место занимают варяги. Ряд историков, как сказано выше, вообще отвергают этот пассаж «Повести», как позднейшую вставку, другие спорят, пытаясь проникнуть в мысли летописца. Польский историк А. Брикнер пришел к выводу, что «человек, который даст верное определение термина «Рус», найдет ключ к древней русской истории»[6]. Оставляя в стороне споры «о происхождении», можно принять, что для «Нестора» было понятно родство славянских племен. Хотя и здесь он замечает, что «новгородцы… люди варяжского рода, а прежде были славяне». Позднее, рассказывая историю Киевской Руси, он отметит «ославянивание» варягов. Кто «свои» - было для него ясно. «Иноземцами» летописец называет финские племена, жившие на побережье Балтийского моря и в бассейне Волги. Их колонизация славянами шла, в основном, мирным путем в VII-начале IX в. «Чужеземцами» были враждебные соседи, на которых наталкивались славяне, продвигаясь по равнине.

Свидетельства редких путешественников, пересекавших равнину, дают представление о стране, покрытой лесом и болотами, обитатели которой охотились, разводили пчел, ловили рыбу, занимались хлебопашеством. Одновременно чужеземные гости отмечают наличие множества городов. «Страна городов» - пишут они. Это бесспорное доказательство оживленной торговой деятельности. Как мы уже знаем, она идет на «пути из варяг в греки». Летопись Нестора сообщает, что «в год 6367 (859) варяги из заморья взимали дань с чуди, и со славян, и с мери, и со всех кривичей. А хазары брали с полян, северян, и с вятичей». Хроникер называет «своих» - финнско-славянские племена, и врагов - варягов и хазар. Причем варяги стоят в начале торговой дороги - на Балтике, а хазары - в ее конце, занимая степи, ведущие к Черному морю, т.е. - Византии.

Характер отношений между варягами и местным населением меняется по мере того, как приглашенные или явившиеся по собственному желанию скандинавские воины перестают ограничиваться набегами за данью, но прочно утверждаются на завоеванной территории. Укрепленные города - фактории на торговой дороге - становятся столицами княжеств. Тысячу лет спустя Николай Карамзин, автор первой многотомной истории России (1808-1824) вспомнит «знаменитое варяжское поколение, коему Россия обязана бытием, именем и величием…» Иначе обстояло дело с хазарами.

Хазары, как и множество их тюркских предшественников, явились в южно-русские степи из Азии. Филологи полагают, что корень их племенного имени - каз - означает «кочевник». Этот корень можно найти и в именах - казак, казах. Дата появления хазар в Европе точно неизвестна. Но политическое значение хазарского государства, центр которого разместился на Северном Кавказе, начинает расти в VI в. В середине VII в., по мере ослабления западных тюрков, а затем в VIII в. могущество хазарской державы достигает апогея. Под их властью оказывается территория в бассейнах Каспийского и Черного морей, они останавливают на Кавказе наступление арабов. Хазарское государство находится в центре международной торговли. По свидетельству современников, золотая печать на письмах хазарскому кагану, отправляемых византийской имперской канцелярией, весила больше, чем печати на письмах папе или императору Запада. Несмотря на формальное запрещение византийским императорам брать в жены варварских принцесс, дочери хазарского короля (кагана) нередко садились на трон в Константинополе. Император Леон IV носил прозвище «Хазар», в память матери.

Русские школьники более 150 лет знакомятся со словом «хазар» по стихотворению Пушкина «Песнь о вещем Олеге» (1822). Поэт рассказывает об одном из первых русских князей Олеге, который собирается отомстить «неразумным хазарам»: за «буйный набег» князь собирается сжечь села и поля врага. Нормальное - для своего времени - поведение одной и другой стороны. Русские историки не питали к хазарам никаких особых чувств вражды, не имея для этого, казалось, специальных оснований. Ключевский сообщает: «Хазарское иго было для днепровских славян не особенно тяжело и не страшно. Напротив, лишив восточных славян внешней независимости, оно доставило им большие экономические выгоды. С тех пор для днепровцев, послушных данников хазар, были открыты степные речные дороги, которые вели к черноморским и каспийским рынкам»[7].

Медиевист Ю.В. Готье рассказывает: «Благожелательное отношение к покоренным народам и религиозная терпимость позволили хазарам создать и сохранить на протяжении четырех веков большое государство, которое от Крыма до Яика (река Урал) не имело никаких естественных границ. Их лучшим средством обороны был внутренний пакc хазарика, который царил в эту эпоху от Каспийского моря до устья Днепра и от Кавказских гор до лесов средней России»[8].

Отношения с хазарами (лучше сказать: отношение к хазарам) начинают портиться в конце 40-х годов XX в. Послевоенная сталинская политика, нацеленная на полную изоляцию страны от внешнего мира, опиралась на идеологию крайнего национализма.

Ее лозунгами были: утверждение русского превосходства, борьбы с «преклонением перед иностранщиной» и «космополитизмом» (иначе - еврейским влиянием). Хазарское государство оказалось идеальным объектом борьбы за правильное понимание прошлого, а тем самым и настоящего. В VIII в. хазарский каган Булан вместе с двором принял иудаизм. Отвергнув ислам, шедший от арабов, и христианство - религию Византии, каган выбрал нейтральную веру.

Событие, долгие века интересовавшее только историков, превратилось в руках советских идеологов в средство воспитания народа. В январе 1952 г. «Правда» опубликовала статью, безжалостно громившую работы проф. М.И. Артамонова, крупнейшего знатока древней русской истории, автора «Очерков по истории хазар», вышедших в 1936 г. В свое время взгляды М. Артамонова, говорившего, в частности, о влиянии хазар на Киевскую Русь, не обратили на себя внимание властей. 15 лет спустя ситуация изменилась. Проф. Артамонова, готовившего новое издание своей книги, обвинили в преуменьшении значения древней русской культуры, в фальсификации истории, в идеализации хазарского государства. «Хазарский каганат, конгломерат примитивных племен, не играл никакой положительной роли в создании Государства восточных славян», - утверждала «Правда». Переработанная «История хазар» М. Артамонова вышла только в 1962 г., сохранив следы вмешательства партийного органа. В ней появились выражения «паразитический класс еврейской окраски», «воинствующий иудаизм» и т.д.

В 1989 г. выходит монументальный труд Льва Гумилева «Древняя Русь и Великая степь». Автор - историк и этнолог - выбирает особый угол зрения - «рассмотрение ранней истории Древней Руси как последовательности русско-хазарских связей»[9]. Хазарская держава видится им, как место первой встречи двух этносов, которым предстоит позднее бороться на протяжении веков: евреев и славян (русских), воплощающих по мысли автора - зло и добро, болезнь и здоровье. «Трагедия хазарского этноса», - пишет Л. Гумилев, - объясняется тем, что хазары «были веротерпимы до полной неразборчивости»[10]. Такая «неразборчивость» дошла до того, что их каган принял иудейство, а это - сто лет спустя привело к гибели хазарскую державу, причем смертельный удар нанес ей киевский князь Святослав, разгромивший (965) столицу Хазарии - Итиль.

Л. Гумилев предъявляет хазарский державе множество претензий: покорила славянские племена и брала с них дань, была «купеческой державой», т.е. государством, уделявшим особое внимание внешней торговле, прежде всего - работорговле, а следовательно, подверженной влиянию Запада. Главный упрек, собственно, обвинение - иудейская религия верхушки хазарского государства. Степные народы Евразии не знали в то время государственной религии, поэтому обращение кагана, хана не распространялось на все племя, которое могло исповедовать другие веры. Лев Гумилев сочувствует тяжелому положению хазарского населения - христиан, мусульман или язычников, - угнетаемого «еврейской верхушкой Итиля».

Иудейство приходит в хазарскую державу вместе с купцами - рахдонитами, что означало по-персидски - знающие дороги. Международное положение, сложившееся в середине VIII в., объясняет, почему евреи были первыми купцами, нашедшими дороги в Восточную Европу. С половины VII в. мусульмане и христиане вели между собой непрерывные войны. Бывшие граждане римской империи еврейского происхождения - нейтральные, с точки зрения воюющих сторон, могли путешествовать, в сравнительной безопасности, из Марселя в Северную Африку, а оттуда - в Константинополь, добираясь затем до хазарской столицы - Итиля. Основным «товаром» были рабы. Лев Гумилев называет работорговлю «гнусным промыслом». И он, конечно, прав. Но не нравиться ему и то, что рахдониты торговали предметами роскоши. Так он пишет; «В переводе на понятия XX в. эта торговля соответствовала валютным операциям и перепродаже наркотиков»[11]. Следует, однако, спросить; можно ли рассматривать прошлое «в переводе на понятия XX в.»? В VIII в. работорговля была чрезвычайно уважаемой профессией, как и торговля предметами роскоши, как валютные операции в XX в., которые также вызывают отвращение у автора «Древней Руси и Великой степи».

Опрокидывание сегодняшних понятий или фобий в прошлое, превращение анахронизма в инструмент идеологического воздействия дает иногда странные результаты. Омелъян Прицак, развивая свою концепцию происхождения Руси, использует свидетельство арабского автора IX в. Ибн-Хордадбеха, который возглавлял разведку халифов аббасидской династии. Все русские историки цитируют его, ибо он первым упоминает «руссов». Но, цитируя арабского автора (русские купцы «вывозят меха белок, чернобурых лисиц и мечи из крайних пределов славянства к Римскому морю.»[12]), не вспоминают, что он говорил также о торговле рабами. Омельян Прицак, цитируя полностью, информирует, что Ибн-Хордадбех рассказывает о двух международных торговых компаниях, занимавшихся евразийской работорговлей, одна - еврейские рахдониты, вторая - нееврейские русы. Причем рахдониты торговали примерно в 750-830 гг., а заменили их русы, обошедшие своих торговых конкурентов, организовав торговый путь из Балтики, «из варяг в греки»[13].

Выход к Черному морю приводит восточных славян в соприкосновение с могучим соседом - Византией. Встреча с восточной римской империей сыграет необыкновенно важную роль в истории России. «Инициатором в развитии связей с Византией, – пишет советский историк, - стало Русское государство. Чрезвычайно заинтересованное в установлении регулярных отношений с Константинополем, оно силой оружия преодолевало преграды, созданные усилиями византийской дипломатии»[14]. Не задерживаясь на убеждении, что «регулярные отношения» можно получить силой оружия, отметим очередной анахронизм в употреблении термина «Русское государство». Его, конечно, в IX в. еще не было.

Было несомненное и вполне понятно стремление установить регулярную связь с могущественной империей, главным рынком - конечной остановкой на пути «к грекам». Не мог не привлекать своим богатством Константинополь. Викинги были торговцами во вторую очередь, пиратами, разбойниками - в первую, Появление варяжских кораблей под Константинополем в 862 г. современники не называют торговым предприятием. Но в это же самое время скандинавские родственники варягов, выходцев из Восточной Швеции, атакуют Западную Европу: в 845 и 885 гг. датчане осаждают Париж, а в 1016 г. основывают королевство в Англии, в 839 г. норвежский конунг Торгсиль становится королем Ирландии. Викинги захватывают земли, оседают, смешиваются с местным населением, дают свои имена государствам.

Варяги, русы ведут себя так же. Спускаясь на юг, к Черному и Азовскому морям, варяжские дружины встречают на пути в столицу византийской империи народы, с которыми они ведут войны, вступают в союзы, торгуют. Со второй четверти VII в. между Кубанью и Азовским морем возникает сильное болгарское царство. Затем оно раскалывается на две группы: одна остается на месте, другая уходит на Запад, переходит Дунай и становится на долгое время серьезной угрозой для Византии. В 761 г. болгарский хан идет на Константинополь, но терпит поражение, в 811 г. новый болгарский поход завершается разгромом византийской армии, в бою гибнет император. Победитель, хан Крум, по старому гуннскому обычаю, велит сделать из черепа побежденного чашу. К середине IX в. хан Борис принимает христианство, а болгары, народ тюркского происхождения, все больше ославяниваются.

В начале IX в, между Доном и Днепром жили мадьяры (венгры) - еще один тюркский народ. Теснимые степными кочевниками печенегами, мадьяры, входившие в состав хазарской державы, отходят в дельту Дуная.

Император Константин VII Багрянородный (X в.) в сочинении «Об управлении империей», излагая множество фактов, неизвестных по другим источникам, прежде всего об отношениях Византии с соседними народами в первой половине X в., в том числе с руссами, говорит о принципах имперской внешней политики. Главный их них - это, конечно, не было открытием императора - использование одного соседа против другого. Византийские дипломаты были великими мастерами политики «разделяй и властвуй». На всех границах великой империи соседи Византии вели войны между собой, натравливаемые, покупаемые Константинополем. В конце IX в., например, император Леон VI, воевавший с болгарским царем Симеоном, позвал на помощь мадьяр. Под водительством Арпада они вторглись в Болгарию, разоряя ее огнем и мечом. В свою очередь болгары попросили помощи у печенегов, ставших в это время хозяевами русской степи. Печенеги, ударив в тыл мадьярам, вынудили их уйти в трансильванские горы.

Приглашенные (или пришедшие сами) в Новгород варяги, открыв путь «в греки», стали частью внешней политики Византии: воюя с ней, вступая в договорные отношения, заключая союз. Империя становится частью внешней политики варяжского княжества Олега, когда он переносит свою столицу из Новгорода в Киев. Рождается Киевская Русь, начинается история русского государства. Перемена столицы - первая из позднейших, многочисленных - была начальным движением исторического маятника, уводившего Русь с запада на восток, с востока на запад, из леса в степь, из степи в лес.

Первые шаги

История России есть история страны, которая колонизируется.

В. Ключевский

Первые шаги были сделаны по воде. В 882 г., через три года после смерти князя новгородского Рюрика, владевшего многими городами и землями, его преемник Олег отправился в поход. В его дружине были варяги, «находники», как называет их летописец, и «первые поселенцы», т.е. местные жители - славяне, финны. Захватив Смоленск и посадив там своих людей, Олег, спустился на ладьях по Днепру до «маленького города на горе». Это был Клев.

Выманив хитростью на берег правителей города Аскольда и Дира, Олег объявил, что отбирает у них власть, поскольку они не княжеского происхождения и представил им молодого Игоря, сына Рюрика - князя и наследника. Затем Аскольд и Дир были убиты, а Олег стал править в Киеве, который он назвал «матерью городов русских».

Так рассказывает о начале русского государства «Повесть временных лет» - единственный русский письменный источник о «начале начал». Историки справедливо отмечают, что Нестор, монах Киево-Печерского монастыря, составил «Повесть» в 1112 г., т.е. через полтораста лет после описанных событий, что было затем еще две редакции, переделанные, дополненные, поправленные. Легко обнаруживаются хронологические несуразности. Тем не менее, отсутствие других источников не позволяет отвергнуть летопись Нестора. Остается, правда, возможность анализировать, интерпретировать, спорить и опровергать «Повесть» в зависимости от взглядов историка и нужд времени.

Основатель династии - Рюрик - персонаж мифический: о реальной его деятельности ничего достоверно неизвестно. Олег - первый достоверный персонаж русской истории. Его существование и его поступки подтверждаются византийскими источниками. Имперские историки зарегистрировали появление у стен Константинополя варяжских кораблей в 860 г. Но это был анонимный враг. В 907 г. Олег, оставив в Киеве Игоря, «пошел на греков». Он собрал огромную рать - летопись перечисляет имена 12 племен, участвовавших в походе, не считая варягов. «На конях и в кораблях» Олег отправился на завоевание Константинополя.

Представление о размерах его армии дают цифры: 2 тыс. кораблей, на каждом корабле по «сорок мужей». Древние источники, как правило, невероятно преувеличивали численность войск, участвовавших в походах и воинах. Свидетельством силы армии Олега были успехи в окрестностях города, разоренного русскими. «Повесть» описывает, как воевал Олег, «…много греков убил в окрестностях города, и разбил множество палат, и церкви пожег. А тех, кого захватили в плен, одних иссекли, других мучили, иных же застрелили, а некоторых побросали в море, и много другого зла сделали русские грекам, как обычно делают врагам».

Силу Олега подтверждает поведение византийцев: напуганные нашествием русских, они обещали заплатить дань, какую захочет князь. Был подписан первый русский международный договор: заключен мир (подтвержденный в 911 г.), дававший русским право беспошлинной торговли в столице империи, им выделено место в предместье города, стороны договорились о порядке урегулирования конфликтов, обмена и выкупа пленных, возвращения беглых рабов и преступников и т.п.

Отсутствие в византийских источниках упоминаний о походах Олега побудило некоторых историков усомниться в подлинности факта, описанного в «Повести». В 1938 г. автор «Истории древней русской литературы» проф. Гудзий предположил, что «рассказ о победоносной войне русского князя» был поэтическим вымыслом[15]. Монументальная «История Византии», вышедшая в Москве в 1967 г., считает, что после находки у арабских авторов упоминаний о походе Олега в его подлинности «едва ли можно сомневаться»[16].

Летопись регистрирует смерть Олега, которого называли Вещим, в 912 г., после 33 лет правления, в том числе 30 - в Киеве. Княжество перешло в руки сына Рюрика - Игоря. Он продолжает политику Олега, вырубая мечом свои владения. Георгий Вернадский говорит о «военно-разбойничьей деятельности Игоря»[17]. Можно говорить о логичном поведении князя, расширявшего границы своего государства. Олег сделал его осью торговый путь от Новгорода до Киева, с Ладожского озера до подходов с Черному морю. Походы на левый берег Днепра (против северян и радимичей) и на правый (против древлян) должны были обеспечить фланги Киевской Руси. Целью военных экспедиций не был захват земли: территория имела несравненно меньшее значение, чем населявшие ее жители, с которых взималась дань, которых забирали в рабство.

Игорь расширяет размах набегов. В 912-913 гг. возглавляет поход на западное и южное побережье Каспийского моря. Русская дружина, явившаяся на 500 кораблях, разграбила Гилян, Табаристан, Ширван, набрала много добычи. На обратном пути она встретила мусульманскую гвардию хазарского кагана и была разгромлена. Это не остановило Игоря. Может быть, задержало на некоторое время, необходимое для восстановления военной силы. Летопись отмечает в 916 г. появление печенегов: «Придоша печенеги первое на русскую землю». Более ста лет этот народ тюркского происхождения будет господствовать в южных степях. Киевский князь заключает с ними мир, а затем привлекает в союзники, когда начинает набеги на Византию. В 941 г. легкие ладьи Игоря были встречены у входа в Босфор греческими кораблями, которые использовали могучее и таинственное оружие - «греческий огонь». Арнольд Тойнби назвал эту горючую смесь напалмом. И снова Игоря не останавливает поражение - в 943- 944 гг. он нападает, как 30 лет назад, на Каспийское побережье и Закавказье, а в 944 г. предпринимает новый поход на Византию. Императорские послы, встретив русскую армию на Дунае, убеждают заключить мирный договор. Менее благоприятный, чем договор 911 г., он, тем не менее, оставлял киевлянам определенные торговые привилегии, взамен за обязательство помогать Византии в защите ее крымских колоний. Несмотря на переменный успех походов Игоря, их несомненным результатом было включение Киевской Руси в сферу византийской политики. Об этом, в частности, свидетельствовал зарегистрированный византийскими авторами факт: среди дружинников, скреплявших договор 944 г., была группа, принесшая клятву в константинопольской церкви св. Ильи. «Повесть временных лет» сообщает, что Олег и его воины «клялись по закону русскому», т.е. языческому - «клялись своим оружием и Перуном, их богом, и Волосом, богом скота», За 35 лет, истекших между договорами, христианство пришло в Киевскую Русь, хотя население в своем подавляющем большинстве оставалось языческим.

В год мирного договора с Византией, едва вернувшись из похода, Игорь отправился собирать дань с древлян. Константин Багрянородный описывает в книге «О народах» (середина X в.) порядок сбора налогов с покоренных славянских племен киевским князем. В ноябре князь с дружиной отправлялся в поход за данью и собирал ее до апреля. Когда Днепр освобождался от льда, можно было вернуться с добычей в Киев. История, которую рассказывает летопись Нестора, была, видимо, случаем неордипарным, ибо сохранилась в памяти современников. В 945 г., повествует летописец, дружина Игоря сказала князю, что дружина его наместника в древлянской земле воеводы Свенсльда живет лучше, чем княжеская. Дружинники предложили Игорю вернуться к древлянам, уже заплатившим дань, и собрать ее еще раз. Игорь согласился, древлян обобрали второй раз, причем, как сообщает Нестор, «творили насилие над ними (т.е. над древлянами)». Не удовлетворившись этим, Игорь, отпустив дружину домой, с небольшим числом воинов вернулся, чтобы взять дань в третий раз. На этот раз древляне не выдержали. Решив, что «если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его», они вышли из своего города Искоростеня «против Игоря и убили его и дружину его».

Историки по-разному объясняли поведение князя Игоря - его жестокостью и беспощадностью, мятежным характером древлян, самоуверенностью, побудившей вернуться собирать дань в третий раз лишь с несколькими воинами. Лев Гумилев, не имея документальных оснований, опираясь на «внутреннее чувство», видит в гибели Игоря «влияние хазарского царя Иосифа». Вассал хазарского кагана, киевский князь, по мнению современного русского историка, научился «чисто еврейской постановке вопроса, где не учитываются чужие эмоции»[18].

Власть в Киеве после смерти Игоря перешла в руки его вдовы Ольги. «Повесть временных лет» чрезвычайно живописно рассказывает о жестокой мести киевской княгини убийцам ее мужа. Неутомимо и хитроумно четырежды наказывала она древлян, завершив мщение разрушением города Искоростеня: «взяла город и сожгла его, городских же старейшин забрала в плен, а других людей убила, третьих отдала в рабство мужам своим, а остальных оставила платить дань».

Правление Ольги, которое продолжалось примерно 17 лет, было временем «мирной передышки». Летопись не пишет о походах, подобных тем, какие не переставал совершать Игорь, зато сообщает об административной деятельности княгини, в частности, о реформе порядка взимания налогов. Зимние экспедиции князя за данью она заменила системой «погостов», контор по сбору налогов.

В 954-955 гг. Ольга обратилась в христианство. Летопись сообщает, что это произошло в Константинополе, но ряд историков считает, что княгиня приняла крещение в Киеве. Несомненно - это подтверждается греческими источниками, - что в 957 г. она посетила Константинополь, где была принята императором.

Константин Багрянородный в «Придворном уставе» подробно описал прием в Большом дворце, который он устроил для гостьи. Это был торжественный, но не перворазрядный прием, чем Ольга осталась недовольна. Византия считала, что крещение правителя делает его страну автоматически вассалом империи. Желая подчеркнуть свою независимость, Ольга посылает в 959 г. послов к германскому королю Оттону I (некоторые немецкие источники подчеркивают, что они были посланы лично княгиней) с просьбой прислать епископа. Король не торопился, дело затягивалось. Наконец, на Русь был послан Адальберт Трирский, монах монастыря Св. Максимина. Его поведение и недоброжелательный прием, оказанный королевскому посланнику князем Святославом, который уже сидел на престоле, сделали свое: миссия закончилась полной неудачей - Адальберт спасся и доехал до дому, многие его спутники погибли в дороге. Римская церковь не сумела воспользоваться шансом, который дала ей княгиня Ольга, не сознававшая, видимо, что христианство уже прочно расколото.

Княгиня Ольга передала сыну Святославу - впервые русский князь носил славянское имя - набравшую сил страну. С видимым удовольствием - несмотря на то, что Святослав отказался креститься и остался язычником, живописует его летописец. Он рассказывает о легкой, как у барса, походке, простой одежде, неприхотливой, такой же, как у воинов, еде («не варил мяса, но тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так и ел»). Необыкновенно активный, энергичный, смелый, соблюдавший рыцарские правила (он предупреждал врагов - иду на вы!), сын и Игоря и Ольги был типичным вождем викингов, обладавшим талантами полководца - строителя империи. Василий Ключевский называет его «шальной варяг». Георгий Вернадский, видевший русскую историю, как процесс развития народа в Евразии, считал, что Святослав Игоревич гениально понял связь народа, которым он правил, и места, в смысле географического пространства, в котором предстояло развиваться.

«Войны многи творяше», - говорит летопись о Святославе. И действительно: восемь лет княжения были заполнены военными походами. Первые удары киевский князь направляет против хазар. С ними воевали Олег и Игорь. Но ограничивались набегами на могучую державу, приносившими, в случае победы, богатую добычу. Святослав начинает войну. В 964 г. он приходит на Оку и покоряет вятичей, плативших дань хазарам. В следующий год, спустившись по Оке и Волге на ладьях, дружина Святослава захватывает и разрушает главные города хазар Итиль и Саркел (Белая Вежа). Хазарскому каганату был нанесен сокрушительный удар: нижняя Волга становилась добычей киевского князя.

Разгромив Волжскую Булгарию, Святослав отправляется в новый поход - на Дунай. Приглашение, сопровождаемое 15 кентинариями золота, приходит из Византии. Император Никифор Фока решил перестать платить дань болгарам; как предписывал договор 927 г. Набег русской дружины должен был продемонстрировать дунайским болгарам их уязвимость. По мнению Льва Гумилева, язычник Святослав чувствовал себя скверно в Киеве, где правила его мать христианка Ольга, заменяя постоянно отсутствовавшего на войнах сына. Христианское окружения княгини было также довольно, удаляя из столицы беспокойного воина. Поход Святослава закончился блестящим успехом: он разбил болгар, занял их города, в том числе Переяславец на Дунае.

Пока русская дружина побеждала болгар, печенеги, возможно побуждаемые Византией, обеспокоенной победами Святослава, окружили Киев. Клязь спешно бросился на выручку своей столицы, но услышал от горожан после разгрома печенегов: «Ты ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул. А нас едва не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих». В 969 г., продолжает летопись, Святослав объявил неожиданное решение: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае - там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли - золото, паволоки (шелк), вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха, воск, и мед, и рабы». Ольга, уже больная, просит сына повременить до ее смерти.

В 970 г. князь делит свои владения между сыновьями: старший, Ярополк, - получает Киев, средний, Олег, - землю древлян, младшего, Владимира, приглашают на княжение новгородцы. Святослав возвращается в Переяславец. Владея уже северовосточной Болгарией, он, перейдя Балканы, вторгается во Фракию. Передовой отряд его дружины терпит поражение на пути к византийской столице у города Аркадиополь. Святослав отходит за Балканы.

В декабре 969 г. очередной переворот в Константинополе, очередное убийство императора - Никифора Фоки - приводит на престол Иоанна Цимисхия, одного из талантливейших полководцев X в. Весной 971 г. Цимисхий начинает кампанию против Святослава. Поощряемые византийцами болгары восстают против русских завоевателей. Киевская дружина запирается в Доростоле, отчаянно отбивая атаки войск Цимисхия. Осажденный на суше и Дунае, Святослав соглашается уйти из Болгарии за свободный пропуск его воинов. Весной 972 г. у днепровских порогов князь попадает в засаду к печенегам и гибнет. По преданию, печенежский князь Куря сделал из черепа Святослава чашу, оковал ее серебром и пил из нее.

Византийский историк Лев Диакон изложил события 959-978 гг., оставил единственный детальный портрет князя-воина, каким его увидели византийцы на берегу Дуная, когда состоялась встреча между Святославом, командующим осажденным гарнизоном, и императором Иоанном Цимисхием.

Император на коне, в золотых доспехах, во главе процессии всадников, блиставших золотом и оружием, подъехал к самому берегу реки. Святослав подплыл на ладье, в которой греб вместе с воинами. Выглядел он так: «Среднего роста, не очень высокий, не очень низкий; брови у него густые, а глаза серо-голубые, нос курносый, подбородок бритый, но на верхней губе густые, пушистые усы. Голова бритая наголо, оставлен только длинный чуб, знак благородного рода. Шея массивная, широкая грудь, хорошо сложенный, но выглядел он крутым и свирепым. В ухе висела серьга, украшенная красным гранатом между двумя жемчужинами. Его белое платье отличалось от одежды других гребцов только чистотой. Он коротко поговорил с императором о мирном договоре, сидя на корме ладьи, а потом отплыл».

Восьмилетнее, недолгое, по сравнению с предшественниками, правление Святослава оставило заметный след в русской истории, хотя значение военной деятельности самого скандинавского по духу и виду киевского князя потомки расценивают по-разному. Можно выделить три основных точки зрения историков. Первая - принятая большинством исследователей. По их мнению, разгром хазарского каганата был чреват многими неприятными последствиями для Киевской Руси. Василий Ключевский, считавший, что хазарская власть оберегала русских купцов на востоке, замечает: ослабление Хазарии позволило «варварам» прорваться на Запад за Дон и «засорить дотоле чистые степные дороги днепровских славян»[19]. Рене Груссе того же мнения: «Византийцы плохо рассчитали, помогая русским разгромить этих цивилизованных турок, самых старых и самых верных союзников империи. Вместо хазар новые дикие орды захватили верховенство в черноморских степях»[20]. М. Артамонов, В. Мавродин[21] также считают, что непродуманные действия Святослава разрушили защитный барьер, прикрывавший урало-каспийскую щелину проход из Азии в Европу. Границы Киевского княжества оказались открытыми для непрерывных нападений печенегов и половцев: борьба с ними истощила силы Руси.

Второй взгляд представляет Г. Вернадский[22]. Он обнаруживает в деятельности Святослава политической план широкого размаха. Захватом дунайских болгар, - пишет историк, - киевский князь становился преемником кочевых императоров. В этот момент его империя - географически - достигала большего протяжения, чем империя авар потому, что в руках Святослава был не только нижний Дунай, но и нижняя Волга (или обратно: не только Волга, но и Дунай). Ее можно сравнить только с империей гуннов (IV-V вв.), которая не обладала Киевом и Новгородом, входившими во владения Святослава. Г. Вернадский считает, что, разгромив хазар, Святослав принял титул их государя - каган. Этот титул носили его преемники - Владимир Великий и Ярослав Мудрый.

Точка зрения историка Евразии заслуживает интереса, ибо, не имея возможности, в связи со скудностью источников, окончательно решить вопрос - действовал Святослав безрассудно или по плану, мы имеем все основания утверждать, что границы его империи были эскизом будущей российской империи: Волга, Днепр, Дунай - вошли в ее пределы.

Изложенные выше две точки зрения на последствия стратегии Святослава можно назвать геополитическими. Взгляд Льва Гумилева, наиболее современный, из конца XX в., следует назвать идеологическим. Исследователь степи и древней Руси исходит из тезиса, лаконично изложенного в формуле: «Хазария - злой гений Древней Руси IX-X вв.»[23] Следовательно, делает вывод Л. Гумилев: «Грандиозная победа Святослава спасла Клев и Русскую землю…»[24]. Имманентное зло Хазарии - в еврейской религии ее правящего сословия. Следовательно, продолжает рассуждать Л. Гумилев: «гибель иудейской общины Итиля дала свободу хазарам и всем окружающим народам»[25]. Он добавляет: «Иудаизм на Волге исчез без следа, уступив место исламу»[26].

Еврейская религия, вредная по своей сути, была, с точки зрения современного русского историка, чревата и другой опасностью - близостью с Западом, связями с католицизмом, «латинством». «Те славянские страны, - объясняет Л. Гумилев, – в которых торжествовало католичество, немедленно входили в общую западноевропейскую экономическую систему.» - И немедленно приводит пример: «Не успел еще польский король Мешко (960-992) утвердить в своем королевстве латинскую веру, как евреи уже завели там торговлю солью, пшеницей, мехами и венгерским вином»[27]. Евреи помогали внедриться католичеству, католицизм покровительствовал евреям. Вместе они составляли западноевропейскую экономическую - и, следовательно, духовную - систему, в которой Л. Гумилев видит главную, смертельную опасность для Руси.

«Печальный и алчущий дух, Сатана, - пишет современный русский историк, имея в виду евреев, - бродил по опаленным солнцем холмам Лангедока, по цветущим полям Ломбардии, по горным теснинам Ирана и Памира…Но ни на Руси, ни в Сибири в X в. он не появлялся. Это была прямая заслуга князя Святослава Игоревича»[28]. Иначе: идейный язычник Святослав открыл Руси путь к православию.

В X в., по свидетельству современников «Повести временных лет», разгром Хазарии рассматривался как война с одним из соседей, как один из многочисленных походов Святослава. Л. Гумилев демонстрирует поразительную актуальность событий тысячелетней давности, интерпретируя их во вкусе своего времени, чтобы они могли послужить элементом актуальной идеологической системы.

Смерть Святослава завершает первый период истории древнем Руси. Примерно за сто лет - при четырех князьях, Киевская Русь завоевала себе заметное место на геополитической карте Европы, наметила желаемые границы и определила направления своего территориального развития. Важным элементом стабильности власти - это хорошо видно в свете позднейших событий – была прямая передача власти от князя к преемнику: Олег- Игорь - Ольга - Святослав.

Владимир Красное Солнышко: крещение Руси

На дороге появился свет и все, как в алгебре, переменило знак.

Волков Владимир. Владимир Красное Солнышко

Былины называют Владимира ласково, поэтично - Красное Солнышко. В историю он вошел под именем Великого. Церковь причислила его к лику святых, назвала Равноапостольным. Это внимание понятно. Как никто другой в русской истории Владимир определил характер будущего русского государства, характер народа, который в его время еще только формировался. С полным основанием его деятельность на киевском престоле может быть названа судьбоносной.

Новая эра началась еще при жизни Святослава. Впервые князь делил свои владения между сыновьями. Сколько было сыновей у Святослава - неизвестно. Полигамия, царившая среди норманнов и пришедшая вместе с ними на Русь, позволяет делать разные предположения. Зато известно, что князь дал старшему и среднему сыну земли, которыми он владел, а младшему - Владимиру, сыну ключницы Малуши, разрешил поехать княжить в Новгород, связанный с Киевом темными коммерческими узами, но - независимый. Буйные новгородцы хотели иметь князем потомка Рюрика, но скорее для украшения: княжеская власть была очень сильно ограничена народным собранием - вече. Владимиру было около 10 лет (точная дата его рождения неизвестна, предположительно 960 г.), когда он начал княжить в Новгороде. Поворот в его судьбе вызвал поход старшего брата Ярополка, которого начали называть великим князем, ибо он правил в Киеве, против брата Олега, князя древлян. Это был первый акт братоубийственной усобицы, которая станет важнейшим фактором русской истории на много столетий. Ярополк захватил владения брата (в схватке Олег погиб) и отправился на завоевание Новгорода. Владимир предусмотрительно покинул город. Примерно два года князь, потерявший престол, бродит по миру - историки спорят о месте его пребывания: Франция, Италия, может быть Скандинавия. Споры тем более живые, что никаких свидетельств нет.

Ярополк, собрав под свою руку владения братьев, делает Киев стольным городом Руси, утверждает верховенство киевского князя. Хроникеры сообщают о попытках Ярополка поддерживать отношения с западным миром: он посылает послов с богатыми подарками к Оттону I (973), принимает легата папы Бенуа VII в Киеве (977). Некоторые современные историки упрекают его в «прозападных симпатиях».

В 980 г., рассказывает «Повесть временных лет», Владимир вернулся в Новгород «из-за моря», приведя с собой варяжскую дружину. Он отправил в Киев известие, что собирается воевать с великим князем, а в Полоцк - предложение местному князю Рогволоду отдать ему в жены дочь - Рогнеду. Получив отказ, ибо Рогнеда считала ниже своего достоинства выходить замуж за незаконнорожденного сына ключницы, Владимир отправился в поход. «Повесть» лаконично излагает ход событий: «И напал Владимир на Полоцк и убил Рогволода и двух его сыновей, а дочь его взял в жены». После Полоцка - Киев. Город не сопротивлялся, Владимир нашел союзников в окружении Ярополка, который бежал в Родню. Владимир вступил в Киев победителем, в Родне Ярополк был убит.

Великий князь Владимир начал правление убийством брата, которое биограф Владимир Волков оценивает, как «может быть, не очень моральный поступок, но очень политический, совершенный элегантно с некоторой дозой цинизма»[29]. Во всяком случае, заключает писатель, «редко такие большие результаты были достигнуты такими малыми средствами.

«Большим результатом» был княжеский престол. Владимир будет править более 35 лет. Владимир Волков имел, несомненно, в виду главный результат правления - крещение Руси, которое произойдет по инициативе и по настоянию великого князя.

Правление Владимира начинается военными походами - он продолжает традиционную политику Рюриковичей. То есть прежде всего расширяет территорию, с которой можно собирать дань. Но очень многое происходит при Владимире впервые. В 981 г. киевский князь впервые сталкивается в ляхами (поляками). Г. Вернадский считает даже, что в этот момент «началась борьба с латинским западом, которая тянулась потом в продолжение всего хода русской истории». При желании можно говорить о первой войне между русскими и поляками. Поход Владимира на северо-запад, в направлении Вислы, увенчался успехом - были заняты Червенские города, позднейшая Волынь и Галинкая Русь. Противником киевского князя были восточно-славянские племена, объединившиеся во второй половине X в. В 965 г. первый исторический правитель территории - зерна будущей Польши - князь Мешко I Пяст принял христианство по латинскому обряду.

Столкновение, следовательно, произошло между христианами (формально раскол церквей произойдет только в 1054 г.) и язычниками, но предвещало будущие войны между католиками-поляками и православными-русскими.

Следующий поход (984 г.) был карательной экспедицией против радимичей, славянского племени, жившего между реками Сож и Десна, притоками Днепра. В 985 г., развивая движение на северо-восток, Владимир двинул свою дружину против болгар, живших на реке Каме, притоке Волги. Он одержал победу и немедленно заключил мир с камскими болгарами. Летопись рассказывает о разговоре между Добрыней, княжеским дядей, и Владимиром. Добрыня советовал князю подписать мир с болгарами и оставить их в покое, ибо все пленные были в сапогах. Они не будут нам платить дани, - пришел к выводу Добрыня, - пойдем воевать лапотников. Была в этом внешнеполитическая программа: не трогать богатых, следовательно, сильных соседей, но обратить внимание на слабые и бедные племена севера.

Владимир, однако, не следует благоразумному совету Добры-ни. Закрепив свои позиции на севере, выйдя на Буг, который стал границей между владениями Пястов и Киевской Русью, он обращает свои взгляды на юг. В 972 г. Святослав вынужден был подписать под Доростолом договор с Византией, в котором обязался никогда не посягать на Болгарию и византийские колонии в Крыму. Но отношения - торговые, дипломатические - между империей и Киевом не прекращались. В 986 (или 987) г. император Василий II, воевавший в Европе с болгарами, а в Азии с мятежными войсками Барды Фоки, попросил помощи у Владимира. Киевский князь потребовал, как плату, руку Анны, сестры императора[30]. Константинополь дал согласие, свидетельствуя об отчаянном положении империи, ибо Византия принципиально отказывалась давать багрянородных принцесс иностранцам. Владимир послал 6-тысячный корпус воинов, который способствовал разгрому мятежников Фоки летом 988 г. Император медлил с выполнением обещания, Владимир начал войну с Византией, осадив весной 989 г. византийскую колонию в Крыму - Херсонес. Летом город был взят, но после согласия императора выполнить обещание, Владимир вернул город Византии, перешел в христианство, обвенчался с Анной.

Исторические источники скудны и разноречивы. Историки не перестают спорить о месте крещения князя - в Херсонесе или Клеве, они не согласны в оценке причин и обстоятельств. Бесспорно одно: Владимир принял христианство. А за ним - по его велению - крестился народ, население Киевской Руси. Летопись рассказывает о массовом крещении киевлян в Днепре. Известно, что Новгород оказывал сопротивление, не желая расстаться с языческими богами. Сравнительная легкость обращения киевлян объясняется тем, что христианизация жителей города продолжалась уже около ста лет. Немецкий хроникер Титмар, писавший в первой четверти XI в., сообщает, что в 1018 г. - через три года после смерти Владимира - в Киеве было 400 церквей[31]. Вряд ли можно было их построить все за два десятилетия после крещения.

Вторая половина X в. - время победы монотеизма над язычеством; принимают крещение славянские племена, обитавшие на балтийском побережье, скандинавы, польский князь Мешко и венгерский герцог Геза; хазары выбирают иудейство, а волжские болгары - ислам. Киевская Русь - последняя языческая держава восточной Европы - предпочитает христианство. Несмотря на успехи христианизации во владениях Рюриковичей, Владимир сделал сознательный, обдуманный выбор. «Повесть временных лет» рассказывает о богословском споре - турнире религий, организованном при дворе Владимира в 986 г. Болгары-мусульмане, хазары-иудеи, посланники папы расхваливали достоинства своих религий. Великий князь киевский отверг их аргументы. Его привлекло описание магометанского рая, ибо, как сообщает летописец, «Владимир… любил жен и всякий блуд; поэтому слушал их всласть», но «было ему нелюбо»: обрезание, воздержание от свиного мяса и от питья. Летопись зарегистрировала наблюдение князя: «Руси веселие есть веселие пить, не можем без того быть». До появления водки нужно будет ждать еще шесть столетий, но питьевой мед удовлетворял веселую потребность, от которой, как понял мудрый князь, народ отказаться не мог. Христианство, пришедшее из Рима, было отвергнуто по той причине, что «отцы наши», предки Владимира, его не приняли. Еврейских послов (появление их свидетельствовало, что разбитая Святославом Хазария продолжала существовать, а сын победителя не питал к ней резко враждебных чувств) Владимир отослал, ибо они вынуждены были признать, что у них нет «своей земли», что разгневался на них Бог и «рассеял по разным странам».

Внимательно и сочувственно выслушал князь «греческого философа», посла из Византии. Не удовольствовавшись богословскими аргументами, князь послал в Константинополь делегацию, которая посмотрела, как молятся мусульмане и католики. Киевские послы рассказали, что мусульмане молятся «без веселия», что нет в «немецких храмах» красоты, зато в греческих храмах «красота и зрелище» были такими, что не знали они, где находятся - на «небе или на земле». Бояре и городские старейшины, собранные на совет, высказались за принятие греческой веры, в частности потому, что приняла его Ольга, бабка Владимира, «мудрейшая из всех людей». Но на вопрос князя: «Где примем крещение?» ответили: «Где тебе любо». Владимир выбрал христианство по византийскому - православному обряду. Выбор был духовным, эстетическим, но не мог не быть и политическим.

Князь полян Мешко I расстается с язычеством и принимает христианство в 965 г. по латинскому обряду. Будущая Польша не имеет выбора - Оттон I, германский король, в 962 г. коронованный в Риме императором, неумолимо давит на славянские племена, вынуждая их креститься. Дранг нах Остен становиться важнейшим политическим фактором. Мешко I знает, что если он не примет христианство добровольно, его вынудят насильственно. Крещение становится формой политической зависимости от имперской короны. Сын Мешко Болеслав Храбрый, будущий противник Владимира, первый польский король, получает корону из Рима. Киевский князь добился выполнения данного ему обещания - руки принцессы Анны - с помощью оружия и лишь потом крестился.

Сознательность выбора тем очевиднее, что Владимир до Киева был князем новгородцев и, следовательно, знаком с ганзейской моделью. Он познакомился в годы скитаний с Европой, хотя ничего точно о его путешествиях неизвестно. Привлекательнее красоты православного богослужения могла быть византийская государственная система. К тому же, хотя жестокие споры раздирали христианскую церковь начиная с VIII в., окончательный раскол наступил только в 1054 г. Много позднее Владимир Мономах, как свидетельствует летописец, будет просить разъяснить ему различая в обрядах.

Приняв христианство в 988 г., великий князь Владимир, породнившись попутно с византийским императорским двором, заявил о новом, высоком ранге Киевской Руси. У него были для этого и материальные основания. Летопись сообщает, что Владимир, став христианином, заметил: плохо, что мало городов вокруг Киева. Он строит города по рекам Десне, Трубежу, Суле и другим, заселяет их воинами, «мужами лучшими», по словам летописца, вербуя их из разных племен - славянских и финских - населявших русскую равнину. Позднее эти укрепленные города соединились между собой земляными валами и засеками, создавая «стену» против степных кочевников. Территория Руси Владимира включала земли от Ладожского озера до притоков Днепра, с востока на запад она охватывала области от устья Клязьмы до верховьев Западного Буга. Спорной - за нее воевали русские и поляки - была территория древних хорватов, позднейшая Галиция. Русь владела древней колонией Тмутараканью, отрезанной от Киева - связь поддерживалась водными дорогами, по левым притокам Днепра и рекам Азовского моря.

Территория государства приобретает спаянность, которой не было еще при Святославе, мечтавшим о далеких завоеваниях и пренебрегавшим Киевом. Польский историк Г. Ловмянский попробовал подсчитать плотность населения в X в. Он исходил из того, что семья, состоявшая из 6 человек и применяющая двухпольную систему, нуждается для пропитания в 22 га земли. Это соответствует для Киевской Руси плотности - 3 человека на квадратный километр, что дало численность населения в 4500 тыс. человек. Соответственно - по этим подсчетам - в Польше проживало 1225 тыс., в Чехии и Моравии - 450 тыс., в Германии - 3500 тыс. человек[32].

Население Киевской Руси - древнейшего русского государства, не было еще государством русского народа. Ибо, как пишет Василий Ключевский, еще не существовало самого народа: «К половине XI в. были готовы только этнографические элементы, из которых потом долгим и трудным процессом выработается русская народность»[33]. Пройдет некоторое время, прежде чем христианство станет духовной связью, пока же разноплеменные элементы соединяются механически - княжеской администрацией. Она разрушает племенные границы, перекраивает родовые территории, создавая новую провинциальную организацию. Владимир вводит особую практику управления своими владениями: посылая сыновей княжить в разные области Руси, он никогда не задерживал их подолгу на одном месте, чтобы не возникла прочная связь между местным князем и населением.

Государство возглавлял великий князь киевский. В одном из стариннейших памятников русской письменности «Слове о законе и благодати», написанном первым русским митрополитом Иларионом (1051-1055) при Ярославе и восхваляющем деятельность его отца - Владимира, князь, крестивший Русь, назван «каганом», титулом, который носил правитель Хазарии. Владимир представляется, следовательно, преемником хазарской державы. В «Повести временных лет» Владимир назван самодержцем и этот титул обозначен на княжеской печати. Самодержец - перевод греческого титула - автократор, который носил византийский император. В это, примерно, время Пясты называются в латинских документах - Dih, что надо переводить, как граф или герцог. Этот титул, даже в его польском переводе - князь - содержал в себе намек на зависимость от сюзерена, занимавшего более высокое положение в феодальной системе. Только в 1320 г. Владислав Локетек получил согласие папы именовать себя королем Польши.

Византийское духовенство, приходящее в Киев, приносит в русское княжество византийские политические понятия. Различие между ними и ганзейской моделью особенно хорошо видно на содержании титула государь. Он употреблялся в Новгороде, который именовал себя - Государь Новгород или Господин Великий Новгород. Титул обозначал город. В Киеве государем именуют великого князя - кагана - самодержца, который поставлен Богом не только для защиты страны от внешней опасности, но и для установления и поддержания внутреннего порядка. Главный вклад Византии в политическую концепцию Руси: представление о Государе - помазаннике Божьем.

Русь принимает христианство в X в., когда Византия, вновь переживающая подъем, вернувшая при Василии II многие, утраченные ранее владения, разгромившая опасного врага - Болгарию, создает классические формы византийской государственности. В основе государственного строя восточной империи лежала идея единства общества, общины, по греческой терминологии. Интересы общины - выше интересов отдельного человека. Патриарх Николай Мистик объяснял: «Вы хорошо понимаете, что спасение общины принесет каждому спасение его частных интересов, но если она гибнет, какая же останется защита для частного человека?.. Как же еще помочь в общей беде, если только все не возьмутся за исправление бед в меру своих сил?»[34].

Все граждане империи - члены общины, следовательно - они все равны, ибо все являются детьми отца-императора. Всеобщее равенство оборачивалось всеобщим бесправием: всеми правами обладал только император, подданные были его детьми, его рабами. Самодержавная власть императора имела своим источником волю божью - помазание. Божественность василевса-автократора выражалась и в том, что все его поступки, совершенные на пути к трону, очищались, прощались после коронования. Божественность закреплялась, можно сказать, реализовывалась ритуалом константинопольского двора. Ритм придворной жизни, писал Константин Багрянородный в книге о византийском церемониале, отражал гармонию и порядок, созданные Богом для вселенной.

Византийское право, сохранив принципы римского права, признавало частную собственность. Но верховное распоряжение всей земельной собственностью принадлежало императору. Вся недвижимость была подчинена государству, следовательно, воплощение государства - василевс - мог свободно распоряжаться землей и налогами: конфисковать и делить. Он назначал и смещал чиновников, издавал законы, командовал войсками, принимал послов. Единственным ограничением власти императора было отсутствие престолонаследия. До IX в. формальное провозглашение императора производилось на ипподроме в Константинополе - народу позволялось изъявлять свою волю. Позднее сам василевс объявлял имя своего преемника, что значительно смягчало ограничение.

Иерархическая структура власти в Византии IX-X вв. строилась не как западная феодальная система на вассально-ленных отношениях, а на титулах, раздаваемых императором. Вся знать и все чиновники должны были иметь титул - один из 18 рангов. Почти семь столетий спустя Петр I, упорядочивая иерархию русской имперской администрации, сочинит Табель о рангах, насчитывающий 14 классов. Военный историк Дельбрюк, анализируя организацию византийской армии, подчеркнул отсутствие «души западного феодализма» - рыцарского сословия, основанного на личной связи с сюзереном, которому давалась присяга на верность[35].

Особенностью византийской системы было отсутствие наследственности званий. Это дополнительно усиливало власть императора, но способствовало социальной мобильности: в ряды служилой знати вливались отличившиеся воины, крестьяне, горожане, отпущенные на свободу рабы.

Киевская Русь Владимира, выбравшая как модель Византию, находилась в начальной стадии государственной организации. Управление, колонизация и защита земли были делом князя, его Дружины. Она представляла собой одновременно орудие войны и инструмент власти. Дружина делилась на высшую (бояре) и низшую (отроки). Старшие дружинники составляли государственный совет князя - думу. В думу входили также представители городов, которые были устроены по военному образцу. Каждый город имел свою вооруженную силу - полк. Он назывался - тысяча и делился на сотни и десятки. Командующий полком - тысяцкий - первоначально избирался городом, а затем назначался князем. Сотские и десятские оставались выборными.

Общество делилось на свободных и рабов. Между ними находилась категория полусвободных. Свободные делились на дружинников и не принадлежащих к дружине. Первый русский свод законов «Русская правда» (XI-XII вв.) регистрирует различные виды «полусвободы», кодифицируя положение крестьян, отрабатывающих долг землевладельцу, ссудившему сельскохозяйственные орудия и скот. Обилие рабов было связано с характером государства и его происхождением. Рабы использовались в хозяйстве и являлись важным предметом в торговле.

Княжеская власть ограничивались народным собранием - вече, которое - в разных городах в разной степени - принимало участие в решении как внешних, так и внутренних вопросов.

Христианство наложилось на существовавшую, сравнительно малоразвитую государственную и социальную структуру Киевской Руси, дав ему религию, модель политической системы, государственного устройства. Постепенно, преодолевая языческие верования, христианство будет формировать духовный облик, психологию славянских племен, обитавших между Днепром и Ладогой. Владимир крестился по византийскому обряду, определив на века направление и формы развития Руси. Из всех современных европейских государств только Россия никогда не была римской провинцией и не приняла религию из Рима. В 988 г. христианство еще было единым: несмотря на обострявшийся конфликт между восточной и западной ветвями христианства, Папа оставался главой церкви и для Византии и для Римской империи. Наступивший раскол разделил христианство на два враждебных лагеря. Споры с соседями, территориальные войны приобретут новую, идеологическую окраску. В X в. завяжутся узлы конфликтов, которые не будут развязаны и в конце XX в.

Летопись отмечает: Владимир, придя к выводу, что вокруг Киева слишком мало городов, приступил к их сооружению. Строительство городов имело в первую очередь оборонительную функцию. Описание деятельности киевского князя раскрывает и другое назначение укреплений: городское население составляли представители различных племен, которые переводились Владимиром из их родных мест. Городское строительство было одновременно и элементом разрушения племенных структур. Обитатели городов переставали называть себя «полянами», древичами и т.п., а становились владимирцами, ростовчанами и т.п.

Градостроительная активность Владимира имела еще одну особенность: сооружаемые на притоках Днепра города были обращены на Запад и юго-запад, они обозначали рубежи владений киевского князя и указывали направление его интересов. В 992 г. Владимир отправляется в поход на хорватов - небольшое славянское племя, обитавшее у западного подножья Карпат. Польские историки отмечают, что в мае 992 г. умер князь Мешко I и начавшиеся после смерти главы дома Пястов раздоры между наследниками могли побудить киевского князя начать военные действия против ленников польского княжества - хорватов. Впрочем, они пишут также о походе Владимира против ляхов и в 990 г. - о нем не упоминают русские летописи. Киевская дружина дошла до Вислы и Мешко, занятый в то время войной с чехами, вынужден был бежать в Краков.

Несомненным свидетельством антипольской, антилатинской направленности военной активности Владимира было создание в новом городе Владимире Волынском епископства. Оно должно было укрепить власть киевского князя в земле бужан - на Волыни.

Сын Мешко Болеслав Храбрый начинает ответные действия, привлекая в качестве союзников печенегов. Более тридцати лет будет идти первая русско-польская война: с одной и с другой стороны ее будут вести отец и сын - Владимир и Ярослав; Мешко и Болеслав. Победы Владимира сменятся победами Болеслава, который в 1018 г., поддерживая Святополка, старшего сына Владимира, войдет в Киев. После смерти Болеслава в 1025 г. и вспыхнувшей в Польше междоусобицы, Ярослав отвоюет утерянные области (Червенские города), откуда в 981 г. начались походы Владимира на Запад.

Продвижение на Запад, война с Польшей не носят при Владимире характера религиозной войны. Православие используется как инструмент политики. Владимир развивает связи с Западом, прежде всего династические. До крещения среди многочисленных жен князя были две чешки и болгарка. Наследник Владимира Святополк носил имя знаменитого правителя Моравии и был женат на сестре Болеслава Храброго, дочь Владимира стала женой Казимира, внука Болеслава. Летопись сообщает, что в начале XI в. Владимир поддерживает хорошие отношения с Болеславом Польским, Стефаном Венгерским, Андрихом Чешским - все они сравнительно недавно приняли христианство из Рима.

Военные столкновения и стремление сохранить связи с «латинянами» характеризуют политику Владимира, который стремится подчеркнуть свою независимость от Византии Могучая империя привычно считает, что «провинция», принявшая христианство, становится зависимой от метрополии, подчиняется ее интересам. Владимир обращается за духовной пищей - книгами, иконами, священниками - не в Константинополь, а в болгарскую патриархию - в Охриду. Современный русский историк Лев Гумилев подозревает Владимира в желании порвать с традициями «Святослава и Ольги» и «установить контакты с Западом», иначе говоря, подозревает в намерении уйти от православия в католичество. Обращение в Охриду кажется Л. Гумилеву опасным и вредным, ибо, по его мнению, болгарское духовенство было «очень ученое, даже слишком ученое»[36]. Имеется в виду сильная «манихейская и маркионитская» пропаганда среди болгар, ее успехи, влияние на священников. Нежелание византийского патриарха на протяжении 200 лет канонизировать Владимира свидетельствует о том, что подозрения современного историка разделялись в XI-XII в. Константинополем.

Прецеденты были. Моравия, принявшая православие, быстро перешла в католичество, убедившись, что связь с Римом политически более выгодна. До тех пор, пока наряду с константинопольским патриархом существовал охридский, поддерживаемый сильной Болгарией - соперницей Византии, русский князь имел возможность политического маневра. Она исчезла после разгрома Болгарии императором Василием II, получившим за свою свирепость имя Болгаробойцы.

Смерть Владимира в 1015 г. ставит вопрос о наследстве. Как свидетельствует летопись, великий князь оставил после себя 12 сыновей. Старший - Святополк, находился в тюрьме в Киеве, ибо подозревался в связях с Польшей (он был женат на сестре Болеслава Храброго), Ярослав княжил в Новгороде, Борис, князь 'муромский, командовал войсками. Киевский престол занимает освобожденный из заключения Святополк. Он начинает княжение с убийства братьев - погибают Борис и Глеб (первые русские святые), а затем - Святослав.

В русскую историю Святополк вошел под именем Окаянного Различные значения этого слова сводятся к одному смыслу: злой дух, сатана, отверженный церковью. Святополк убил братьев и заслужил наказание историей. Но согласился в свое время с убийством брата и его отец Владимир. Позднее братоубийство станет рядовой практикой в междоусобных войнах русских князей. Летописец сообщает о странных обстоятельствах рождения Святополка, его мать была беременной, когда Владимир взял ее в жены, и будущего Окаянного называли сыном двух отцов. Подлинная причина безоговорочного осуждения старшего сына Владимира Святого была религиозно-политической или политически-религиозной.

Ярослав, сын Владимира, князь новгородский, не пожелал признать прав Святополка на киевский престол. Во главе дружины новгородцев, усиленных отрядом наемников - варяг, он отправляется в поход. Святополк вступает в союз с печенегами. Битва между севером (новгородцами и скандинавами) и югом (киевлянами и степняками) заканчивается победой Ярослава. Святополк бежит в Польшу - к брату жены Болеславу. Вступив в Киев, северяне, которые еще сопротивлялись христианизации, защищая свои языческие верования, сажают на престол Ярослава и одновременно жгут церкви. В 1018 г. польский король выступает в защиту прав Святополка. Встреча на Буге кончается поражением дружины Ярослава, он бежит в Новгород, а победитель вступает в Киев. Пройдет около 600 лет и ситуация повторится: поляки войдут в Москву, поддерживая права на русский престол Дмитрия Самозванца. Появление поляков в Клеве вызывает гнев горожан, который выражается в ночных нападениях на пришельцев и в еврейском погроме. В «неверных» евреях киевляне видят союзников «латинян» - поляков. В 1019 г. Ярослав окончательно разбивает Святополка и его союзников, берет Киев и утверждается в нем Он будет править 35 лет и войдет в историю как Ярослав Мудрый.

Историки-евразийцы назвали Святополка первым русским западником и видели в его действиях намерение перейти в католицизм, совершить «национально-религиозную измену»[37]. Это послужило для современников дополнительным основанием назвать наследника Владимира - Окаянным.

Прежде чем окончательно утвердится на киевском престоле, Ярослав вынужден был вновь покорять ранее завоеванные земли, утверждавшие свою самостоятельность, пользуясь сварами наследников Владимира. В 1023 г. объявил ему войну брат Мстислав, княживший в Тмутаракани (Таманский полуостров). Победив (1022) черкесское племя касогов, обитавших в предгорьях Кавказа, и присоединив их к своей дружине, в которой были русские и хазары, владевшие ранее территорией между Черным и Азовским морями, Мстислав двинулся в сторону Киева. В 1024 г. он взял Чернигов, а затем разбил Ярослава, приведшего из Новгорода очередную наемную дружину варягов.

По неясным причинам Мстислав отказался идти на Киев и подписал мир с братом Ярославом, который согласился на раздел государства: в 1026 г. границей стал Днепр. Поход тмутаракан-ского князя можно рассматривать как попытку повторить реализацию плана его деда Святослава, но в обратном направлении, с юга на север. Полная победа Мстислава восстановила бы границы хазарского каганата, возглавляемого христианским князем, с новой столицей на юге. Мстислав умер в 1034 г., и его земли вернулись под руку киевского князя.

Война Мстислава могла закончиться иным поворотом русской истории, она давала возможность «другого варианта». Он не осуществился, как и целый ряд других. Русь продолжала определенный ей путь.

Задержанный на Днепре Мстиславом, киевский князь повернул свои силы на север. Он начинает завоевание финских племен, совершает поход на чудь и закрепляет свои позиции в Ливонской земле, построив в 1030 г. город Юрьев. Переходя из рук в руки, он будет называться Дерптом, потом - Тарту. А земля будет называться - Ливония, Лифляндия, Эстония. В 1036 г. Ярослав разбивает печенегов, которые навсегда перестают угрожать Киеву. Новый враг из степей вторгнется в пределы Руси в 1061 г. - половцы.

Ярослав продолжает внешнеполитическую линию Владимира и поддерживает отношения с Западом, прежде всего со Скандинавией. Династические браки связывают в это время Киевскую Русь с крупнейшими государствами. Ярослав выдает сестру за польского короля Болеслава, дочерей - за венгерского короля, норвежского короля, французского Генриха, сыновья получают в жены - польскую принцессу, немецкую графиню, дочь византийского императора Константина Мономаха. Неудачная попытка выдать еще одну дочь за германского императора Генриха III свидетельствовала о желании укрепить связи с Западом еще больше.

В 1043 г. отношения с Византией портятся. Сын Ярослава Владимир возглавляет поход против Константинополя: русские легкие ладьи сжигаются греческим огнем, терпит поражение и сухопутная дружина. Неожиданная воина объясняется историками по-разному. Одни говорят об изменении византийской политики по отношению к Руси, другие об «антигреческой партии» при дворе Ярослава, состоявшей из варягов. Можно предположить, что столкновение было продолжением политики Ярослава, настаивавшего на своей независимости. Киевский князь, связанный многочисленными кровными узами с европейскими дворами, не мог не знать об отношениях между Папой и императорами Священной римской империи германской нации. На протяжении примерно столетия - со дня коронования Оттона I до смерти Генриха III (964-1056) - германские императоры ставили и смещали главу католичесоки церкви, выбирая его даже в своей семье. Ярослав не имел и не мог иметь влияния на выбор византийского патриарха, но он мог выбрать наместника патриарха на Руси. В 1051 г. он так и сделал. Впервые киевским мирополитом стал не грек, а славянин - Иларион, назначенный великим князем против воли патриарха. В 1054 г. митрополитом вновь стал грек, но это было уже после смерти Ярослава.

Внешняя политика Ярослава Мудрого примечательна умелым маневрированием между Западом и Востоком, между Константинополем и Римом, уравновешивающим неизбежный наклон в сторону Византии, откуда пришло на Русь христианство. Вместе с православием на Русь пришли греки: митрополит, возглавивший русскую церковь, и его многочисленный штат, но также византийские архитекторы, живописцы, стеклоделы, певчие. Ярослав хотел сделать свой стольный город таким же великолепным, как Константинополь. При нем были построены храм Св. Софии, Золотые ворота и другие впечатляющие сооружения. Князь поощрял образование; устраивал школы, собрал писцов для перевода на славянский язык греческих книг.

Обилие пришельцев, их высокомерная уверенность в себе, новизна религии не могла не возбуждать недовольства, антивизантийских настроений. Греческий философ и один из руководителей константинопольской политики при Константине IX Мономахе (1042-1055) Михаил Пселл объяснял войну 1043 г. «старой враждой»: «Это варварское племя все время кипит злобой и ненавистью к Ромейской державе и, непрерывно придумывая то одно, то другое, ищет предлога для войны с нами».

Двойственное отношение к Византии - стране, откуда пришло православие, и империи, которая притязает на духовную власть на Руси, ограничивая тем самым власть великого киевского князя - нашло блестящее выражение в одном из первых памятников древнейшей русской проповеднической литературы. Назначение Ярославом митрополитом бывшего священника в киевском предместье Березове, отмеченное «Повестью временных лет», могло бы показаться неожиданным. Причиной княжеского выбора было «Слово о законе и благодати», написанное березовским священником Иларионом между 1037 и 1050 гг. «Слово» состоит из трех частей: о законе и благодати; похвала кагану нашему Владимиру; молитва к Богу о нашей земле.

Богословский трактат, политический манифест, пламенная ораторская речь, «Слово» Илариона носило прежде всего полемический характер. Будущий митрополит стремился в первую очередь убедить византийскую церковь канонизировать великого князя Владимира, крестившего Русь. Он оспаривал претензии империи на мировое господство, не отвергая значения Византии, но утверждая, что и Русь имеет свою, назначенную ей богом миссию на свете. Иларион восхваляет не только Владимира, но также его предков - деда Игоря, отца Святослава, несмотря на то, что они были язычниками. «Слово» - первый в русской литературе патриотический манифест, свидетельствующий о силе державы Ярослава, достойного сына Владимира, содержащий зерно позднейших взглядов на судьбу России.

Не менее интересна богословско-философская часть «Слова», посвященная «закону» и «благодати». Иларион сравнивает Ветхий завет и Новый, утверждая превосходство Нового, то есть христианства над иудейством. В эпоху иудейства отношения между Богом и людьми определялись «законом», началом несвободным, принудительным, употребляя современную терминологию - формальным. В эпоху христианства - действует «благодать», означающая свободное общение человека с Богом. Для Илариона благодать - синоним истины, закон - подобие истины, ее тень. Закон - слуга и предтеча благодати, благодать - слуга будущему веку, жизни нетленной. Сначала закон, потом благодать, сначала подобие истины, потом - истина.

Проблема «закона», связывающего человека формальными узами, и «благодати», позволяющей душе свободное парение, станет позднее одним из главных предметов споров русских философов.

Актуальность «Слова» Илариона не ограничивается этим. Историки не перестают искать ответа на вопрос: чем объясняется антииудейская направленность текста? Только ли противопоставлением Ветхого завета Новому? Было ли «Слово» предупреждением об опасности еврейского прозелитизма в Киевской Руси? Исследователь древней русской литературы Н. Гудзий полагал в 1938 г., что Иларион излагает обычное в церковно-исторических концепциях средневековья представление о смене иудейства христианством как важнейшего момента мировой истории. «Нет никаких оснований усматривать в первой части «Слова» Илариона какие бы то ни было признаки полемики его с якобы существовавшей в древней Руси еврейской пропагандой…»[38]. В 1989 г. Л. Гумилев утверждает, что в Киевской Руси «проповедники иудаизма встретили мощное сопротивление развитого и продуманного богословия… Его (Илариона) огненные строки сыграли для Древней Руси ту же роль, какую для средневековой Франции одна фраза лотарингской пастушки - La belle France»[39].

Наконец, остается предметом живейшей дискуссии определение патриотизма, который восхваляет Иларион: был ли он русским или украинским? Для русских историков никаких сомнений нет, и они приводят в доказательство своего тезиса серьезные аргументы. Не менее серьезные приводят украинские историки. Михаиле Грушевский, историк и политический деятель, в краткой истории Украины, написанной в 1906 г., категоричен: «При Владимире и Ярославе украинская держава лежала между Карпатами и Кавказом, а на севере доходила до Волги и великих озер вблизи Петербурга»[40]. Для него украинский патриотизм Илариона несомненен - другого просто не могло быть. Польско-американский историк Генрих Пашкевич, не включаясь в спор украинцев и русских, высказывает уверенность в том, что автор «Слова» был варягом[41]. Исследователь древнерусской литературы называет Илариона русином[42]. Разногласия в интерпретации сочинения Илариона, споры о национальном происхождении патриотизма, восхваляемого в «Слове», подчеркивают значение текста, который можно назвать первым манифестом рождающегося имперского сознания.

Правление Ярослава Мудрого - время расцвета киевской державы. Разбив печенегов и устранив на некоторое время степную опасность, великий князь продвинул и закрепил западные границы. Активная деятельность по внутреннему устройству включала совершенствование административной организации, первую запись юридических норм, которая, дополняясь при сыновьях Ярослава, получит название «Русской правды» и станет основным законом Руси на долгие годы. Канонизация братьев князя - Бориса и Глеба - даст молодому христианскому государству первых святых (1020). В память святых мучеников Ярослав вводит «праздник новый Русской земли», который отмечается шесть раз в год (главный праздник - 24 июля).

Ярослав Мудрый - подлинный основатель династии Рюриковичей, правитель государства, которое, как пишет Иларион, «известно и слышно по всей земле», что подтверждают многочисленные иностранные путешественники. Киевская Русь Ярослава - одновременно высшая точка расцвета и начало упадка. После смерти князя власть в «новой Русской земле» перестает быть «самовластной», ни один из потомков Ярослава не будет иметь «власть русскую всю». Накануне смерти Ярослав Мудрый делит свои владения между сыновьями.

Каждый из пяти сыновей, а также племянник Всеслав, внук Владимира Красное Солнышко, получили владения отца. Изяслав - Киев и Новгород, оба конца пути из Варяг в греки; Святослав - Чернигов, Рязань и далекую Тмутараканию, Всеволод - Переяславль, Ростов, Суздаль и Белоозеро, Вячеслав - Смоленск, Игорь - Владимир Волынский; племянник - Полоцкое княжество. Перечень наследственных земель прежде всего иллюстрирует размах территориальных владений великого князя киевского. Ярослав делил огромную державу, раскинувшуюся от Белого до Черного морей. Затем обращает на себя внимание зависимость между возрастом наследника и богатством приходящегося на его долю княжества: чем старше - тем богаче. Важнейшая уникальная особенность киевского наследного права заключалась в принципе ротации. Князья получали в наследство владения на время: после смерти старшего младший переходил на его место.

Анализируя причины постепенного ослабления, а затем упадка Киевской Руси, историки называют в числе важнейших политическую систему, основанную на неизвестном другим народам наследственном праве. Справедливая по идее ротация, позволяющая каждому сыну в свое время посидеть на Киевском столе, на практике привела к непрекращавшимся около двух столетий братоубийственным войнам. По мере роста числа сыновей-наследников раздел владений и ротация становились все сложнее. К тому же возникали трудности, которые можно было преодолеть, поступая несправедливо. В случае смерти отца, который еще только ждал наследства, сын оказывался выброшенным из иерархического ряда. Возникает категория князей - изгоев. Порядок старшинства никогда не был окончательно выработан. Необходимо было учитывать и порядок поколений (генеалогическое старшинство), и порядок рождения (физическое старшинство). Второе условие было особенно трудным. Василий Ключевский изложил это так: дядя обычно старше племянника, но при обычае рано жениться и поздно умирать, племянник мог быть старше дяди. И тогда возникал неразрешимый вопрос: кто выше - младший летами дядя или старший по возрасту, но младший по поколению племянник? Большая часть княжеских усобиц XI и XII в., замечает историк, «выходила из столкновения старших племянников с младшими дядьями; столкновение старших физически со старшими генеалогически»[43].

Отсутствие ясного порядка наследования открывало возможности для самолюбия, жажды власти: личные качества претендента становятся причинами братоубийственных схваток. К тому же, если существовали обязанности сыновей по отношению к отцу, их не было в отношениях между братьями и их потомками. Нарастание хаоса демонстрируют цифры. После смерти Ярослава до смерти Владимира Мономаха (71 год) киевский престол занимали 5 князей (иногда с перерывами - их прогоняли, они возвращались). После смерти Мономаха до нашествия татар - в течение 115 лет - Киев переходил из рук в руки 47 раз (иногда тоже с перерывами).

Политическая система осложнялась наличием городов, которые нередко участвовали в ротации, отвергая полагавшегося им князя, выбирая иного. Летописи полны фактов, свидетельствующих о роли городских собраний - вече. Князья не обязательно соглашались с решением вече - образцом прямой демократии, но вынуждены были его учитывать. Случалось, как, например, в Киеве в 1068 г., что вече изгнало князя: великий князь Изяслав вынужден был бежать (потом он вернулся), а на его место горожане посадили другого. К тому же вече собиралось в главном городе и было в княжестве одно, а князей было, как правило, несколько - по числу взрослых членов семьи. Дробление в масштабе княжества повторяло дробление в рамках всей русской земли.

Ротация, ощущение временности пребывания князя на княжеском престоле, снижали его авторитет, что вело к увеличению значения вече. Постепенно связь местного князя с управляемой им землей усиливается. Рождается новая идея, которая будет сформулирована в 1097 г. на княжеском съезде в Любече - идея «отчины»: земли, которой правил отец, следовательно, ею должен править его сын. Съезд решил: каждый князь держит свою отчину. В Любече не присутствовали все князья, решения съезда не были обязательными. Тем не менее, 1097 г. зарегистрировал появление центробежной тенденции, которая будет непрерывно расти.

Киевская Русь превращается в подобие федерации княжеств, связанных между собой не политическим договором, но генеалогическими узами. На Руси, по выражению В. Ключевского, в XII в. правит единая верховная власть, которая не была единоличной. Киев остается центром, главным городом, не только потому, что он самый богатый, самый сильный, но и потому, что ротация начинается здесь и ведет сюда. Вместе с великим князем киевским главную роль в политической жизни играют его два брата, князья Чернигова и Переяславля. Триумвират старших сыновей Ярослава и их потомки определяют судьбу империи Рюриковичей.

Согласие между братьями - сыновьями Ярослава - продолжалось недолго. Вскоре после смерти великого князя начинаются усобицы. Лишь на короткое время братья объединяются для борьбы с новым врагом, пришедшим из степи. Воинственные кочевники, известные, как кипчаки (по-тюркски), половцы (по-русски), куманы (по-гречески), занимают место печенегов. Все XII столетие Русь будет воевать с ними. До 1222 г., когда появятся монголы, половцы останутся хозяевами русской степи, побеждая, терпя поражения, активно участвуя в братоубийственных схватках Рюриковичей. В 1055 г. половцы появляются в Переяславском княжестве, Всеволод заключает с ними мир. В 1061 г. они приходят снова и остаются, В 1068 г. русские дружины терпят поражение на р. Альте. Переяславль в руках степняков. Всеволод и Изяслав бегут в Киев. Третий брат - Святослав - в свой Чернигов, готовить город к обороне.

Киевляне, возмущенные, по словам летописца, тем, что великий князь Изяслав не дал горожанам оружие для участия в борьбе с «погаными», изгоняют его. Князь бежит в Польшу и просит Болеслава II Храброго, двоюродного брата по матери, помочь ему. Польский король охотно соглашается и в мае 1069 г., вместе с Изяславом, въезжает в Киев. Враждебность горожан к полякам убеждает короля в необходимости вернуться домой. Политика Изяслава, жестоко преследовавшего своих противников, и сговор против него двух братьев - Святослава и Всеволода - снова обращают в бегство великого князя. Он снова ищет помощи у Болеслава, который на этот раз, по выражению летописца, «указал путь от себя». Изяслав отправляется за поддержкой к императору Генриху IV. Заинтересованный император послал в Киев своих послов к Святославу, настаивая на правах изгнанного Изяслава. Словесная поддержка императора в Киеве впечатления не произвела. Тогда Изяслав обратился к папе Григорию VII, который специальной грамотой подтвердил его права на киевский стол, но – главное - убедил Болеслава II оказать изгнаннику конкретную помощь. В 1076 г. Изяслав вернулся в Киев, поддержанный польской дружиной.

Высказываются разные предположения о цене, которую великий князь киевский заплатил - или готов был заплатить - за помощь Запада. Сведений о том, что он отступил от православия, перейдя в католичество, нет. Во всяком случает киевляне приняли его во второй раз, хотя польские воины могли сыграть в этом некоторую роль. Отсутствие более теплого приема у императора и папы, соглашавшихся помочь киевскому князю, но прежде всего – словесно, объясняется тем, что в это время между духовным и светским главами Запада шла борьба. В январе 1077 г. Генрих IV стоял три дня в снегу у стен Каноссы, выпрашивая прощение Григория VII. Светская власть была побеждена и унижена.

В 1078 г., примерно через год после возвращения, Изяслав погибает в бою с половцами, которых привел его племянник Олег, бежавший в свое время в Тмутаракань. Киевский стол наследует третий сын Ярослава - Всеволод. В годы его правления, длившегося 15 лет, и правления пришедшего после него Святополка (сына Изяслава), сидевшего на троне 20 лет, основными событиями были войны с половцами и князей между собой. Остаются важными отношения с Византией, но междоусобицы, ослаблявшие власть киевского князя, разрушали единство внешней политики. В отношениях с Константинополем это выражалось, в частности, в желании каждого княжества иметь автокефальную церковь, собственного митрополита. Для этого было необходимо согласие патриарха, который мог вести в интересах империи тонкую игру, направленную против Киева. Сохраняются связи с Западом, которые являются ответом на византийские «игры». Всеволод выдает свою дочь за маркграфа Генриха Штаденского. Быстро потеряв мужа, молодая вдова венчается с императором Генрихом IV. Брак не был удачным: покинув супруга, императрица разоблачала его сатанинские практики на соборах в Констанце и Пьяченце. Как объясняет Лев Гумилев, «Евпраксия была женщина русская. Она не выдержала немецких безобразий»[44]. Не вдаваясь в семейную ссору, следует признать факт бракосочетания между императором и дочерью киевского князя свидетельством значения Киевской Руси.

Однозначное осуждение русскими историками половецких набегов не может удивлять: ежегодно степняки отправлялись в поход на Русь, разоряли, жгли, грабили, уводили в рабство поселян. Основную тяжесть борьбы с половцами несут княжества Черниговское, Северское и Переяславское. Продолжительность конфликта, кажущаяся невозможность справиться с врагом, защититься от него, объясняются не только военными достоинствами степных всадников, но, прежде всего, использованием половцев в борьбе русских князей между собой С одной стороны, князья воюют с «погаными». Северские предпочитают оборонительную тактику: организуют военную колонизацию окраин, строят укрепленные линии по рекам. Переяславские - особенно открытые со стороны степи - выбирают политику регулярных княжеских набегов, отбрасывавших врага подальше от границ. С другой стороны - они заключают союзы с половцами, наводят их на братьев и других родичей, вместе с ними грабят села и города, берут в рабство население. Русские князья часто роднятся с половецкими ханами, берут их дочерей в жены. Но родственные узы не мешают степнякам, как не мешают они потомкам Ярослава Мудрого.

Набеги за добычей - образ жизни степных кочевников - недостаточное объяснение более чем столетней войны с половцами. Василий Ключевский, излагая историю древней Руси, подчеркивает два момента: степи - бич киевского государства, благосостояние этого государства покоилось на рабовладении. В постоянных войнах, следовательно, были заинтересованы купцы-работорговцы, составлявшие главную силу в городах, имевшие решающие голоса на вече. Еще больше были заинтересованы княжеские дружинники, которые, по старым норманнским обычаям, участвовали в купеческих предприятиях и были чрезвычайно заинтересованы в победах и добыче, ибо получали от князя денежное жалованье. В летописях говорится, что некоторые князья имели дружины, насчитывавшие по 2-3 тысячи воинов. Принятым окладом жалованья было 200 гривен (не менее 50 ф. серебра). Князь, следовательно, нуждался в крупных денежных суммах, если хотел иметь дружину. Но только большая и сильная дружина могла обеспечить ему эти средства, В отличие от Западной Европы дружинники (прежде всего старшие, которые требовали высокое жалованье) в XII в. не хотели иметь в качестве вознаграждения землю. Объясняется это прежде всего «подвижностью» князя, т.е. очередным порядком наследования - ротацией. Не было смысла получать землю, которая могла остаться в руках боярина всего лишь короткое время - до перехода князя в другой город.

Влиятельные силы были заинтересованы в походах за добычей, и война шла. Тем более, что основной противник - половцы - был чужой (язычники, поганые). Селившиеся в пределах русских княжеств побежденные степняки (торки, черные клобуки) - назывались «наши поганые». Отношение к ним было благожелательное, но линия религиозного раздела позволяла видеть в «неверных» вечного врага. Впрочем, междоусобные конфликты, ставившие друг против друга своих, православных, были не менее жестокими. В постоянных войнах не могли формироваться мягкие, чувствительные натуры. Век был жестоким, а впереди ждали еще более страшные перемены.

Понадобилось два княжеских съезда в 1100 и 1103 гг., чтобы Владимир Всеволодович, наследник третьего сына Ярослава Мудрого, уже прославленный военными талантами, сумел убедить князей объединиться для похода против половцев. Война шла с переменным успехом: победы перемежались разрушительными набегами половцев. В 1111 г. русские дружины наголову разбили врага: половцы ушли в степи, чтобы отдышаться и потом вернуться снова.

В 1113 г. умер великий князь киевский Святополк. 20-летнее правление, отмеченное прежде всего половецкими войнами, вошло в историю жестоким, даже для своего времени, поступком князя. Он приказал ослепить брата Васильке, мешавшего его политическим целям. По странному совпадению киевский князь носил то же имя, что и его дальний родственник, прозванный за убийство братьев Бориса и Глеба «Окаянным». Ослепление Василько произошло в 1097 г., и Святополк продолжал княжить в Киеве еще 16 лет. После его смерти киевляне не пожелали принять в князья потомка Святослава, как полагалось по очередному порядку. Вспыхнуло восстание. Киевляне призвали Владимира Всеволодовича, звавшего себя Мономахом - по имени деда с материнской стороны, византийского императора Константина Мономаха.

Апогей и упадок

Владимиру было 60 лет, когда он занял «золотой киевский стол», на котором оставался до смерти в 1125 г. Правление его сына Мстислава продлится семь лет. Два десятилетия - 1113- 1132 гг. - были апогеем Киевской Руси. Василий Татищев, автор первой «Истории Российской с самых древнейших времен» (1768), говорит о непрерывном распространении русского государства от Рюрика до Мстислава - на протяжении 250 лет. Завоевание Мстиславом Полоцкого княжества, продвинувшее границы Киева далеко на Запад, заслужило князю имя Великого. Он был канонизирован. Авторитет Владимира Мономаха и его сила прервали княжеские усобицы, почти совсем прекратившиеся на 20 лет. Затихли на время и столкновения с половцами. И в этом была заслуга князя, известного своими воинскими победами. Летопись насчитывает 83 похода Владимира Мономаха против «поганых», 200 убитых половецких ханов.

Мятеж киевлян, отвергших в 1113 г. законного преемника Святополка, и призвавших Мономаха, сопровождался еврейским погромом. Историки по разному видят причины восстания жителей города: социальные, экономические, религиозные. Указывают на тяжелое положение городских низов, на возмущение «прозападной» политикой князя и поддержкой, которую он оказывал евреям-ростовщикам, пополнявшим его казну. Главный источник сведений о погроме - «История» Василия Татищева, ссылавшегося на позднее исчезнувшие документы. По его мнению, жертвами киевлян были хазары, принявшие еврейскую веру. Лев Гумилев, без ссылки на источник, полагает, что громили немецких евреев, «хитрых ростовщиков, приехавших через Германию в Польшу». Василий Татищев сообщает также, что в 1124 г. по предложению Владимира Мономаха съезд князей решил изгнать евреев. Историки резко расходятся в оценке этого сообщения, не подкрепленного известными сегодня документами. Летописи регистрируют восстание киевлян в 1113 г., сопровождавшееся избиением евреев, и пожар города в 1124 г., когда также пострадали евреи. Невозможно вернуться на восемь столетий назад и - без достаточных источников - точно восстановить, «как это было», что по словам Леопольда фон Ранке является целью историка. Но отношение последующих поколений к событию определяет его значение в истории народа. Василий Татищев, рассказав о погроме и выселении евреев, восхваляет веротерпимость России, которая «не токмо разных исповеданий христиан, но и магометан и язычников многим числом наполнена»[45]. Россия в это время была уже официально империей, следовательно, но определению, государством веротерпимым. Русский историк делает, однако, исключение для двух народов: «Едины жиды от Владимира II (Мономаха) до днесь не терпятся… как и цыганов не для веры в государстве терпеть не безвредно». Татищев видит опасность в цыганах «не для веры», т.е. по причинам не религиозным, а национальным. Относительно евреев он колеблется: иногда говорит, что «не для веры», а из-за «злой природы», иногда осуждает веру. Советский историк Апполон Кузьмин в 1981 г. склоняется к мысли о зловредности верования, делая при этом ссылку на авторитетнейший источник: слова Маркса, назвавшего еврейскую религию «своекорыстной» и «эгоистической»[46]. Лев Гумилев, принимая как достоверные сообщения В. Татищева, видит значение события в «распрямлении» зигзага истории, породившего «этническую химеру», т.е. Хазарию. Исчезла опасность отравления для «этносов Восточной Европы», история которых «вернулась в свое русло»[47]. Владимир Мономах, таким образом, завершил дело, начатое его предком Святославом: хазарское государство перестало окончательно существовать, евреи не могли больше вредить.

Ожесточение историков, пытающихся, спустя многие столетия, понять смысл давних событий, берет свои корни в идеологии, которая зарождается на Руси в XI-XII в. Идут непрерывные войны - с половцами, на юго-востоке, с поляками, немцами - на Западных рубежах. Это жестокие, кровопролитные, разрушительные конфликты. Пленники обращаются в рабство. Василий Ключевский называет Владимира Мономаха «самым умным и добрым из Ярославичей», но в Поучении детям великий князь вспоминает, что напав однажды врасплох на Минск, он не оставил там «ни челядина, ни скотины». В Минске жили православные христиане.

Военные столкновения этого времени, откровенно грабительские, носят семейный, династический характер. Это касается и запада, и юга. Русско-половецкие связи были настолько сильны, что историки-евразийцы пришли к мысли о существовании единого полицентрического государства: Половецкая степь и Киевская Русь. Одновременно, как заметил французский историк Леруа-Болье, никогда - до XVIII в. - Россия не была такой европейской, как в эпоху Киевской Руси[48]. Это был результат, в первую очередь, брачных, династических связей. Следовательно и конфликты были семейными.

Войны между Владимиром Мономахом и Ярославом Святополчичем, князем Волынским, начались с того, что венгерский король Кальман отослал в Киев свою жену, дочь Владимира Мономаха, а Ярослав - свою, внучку Владимира. Великий князь киевский немедленно отправился в поход против Владимира (Волынского), осадил его, взял - и согласился простить родственника - владимирского князя, который, однако, ушел в Венгрию, к другому родственнику (1118). В 1123 князь Волынский привел к городу, отобранному у него, дружину, состоявшую из венгров, чехов и поляков. В случайной схватке князь был убит и вражеское войско сняло осаду и ушло.

Положение начинает меняться по мере роста влияния церкви. Важнейший фактор формирования и единения народа, православная церковь усиливается в борьбе с врагами подлинной веры. Исчезновение хазарской державы устранило опасность иудейства, как конкурентной религии, не было религиозной опасности и со стороны «поганых», степняков. Угрозой был католицизм, латинство. Формальный разрыв 1054 г. легитимизировал - если бы в этом была необходимость - борьбу церквей. Религиозная литература того времени нацелена на защиту православия. Монах Феодосии Печерский (умер в 1074 г.) в «Слове о христианской и латинской вере» утверждает, что последняя хуже еврейской; если придется дать латиняну воду или пищу, необходимо потом помыть сосуды и очистить их молитвой. Киевский митрополит Иоанн II осуждал (1080) князей-Рюриковичей, отдавших дочерей в замужество западным принцам. Митрополит Никифор (1110-1121) горячо осуждал Владимира Мономаха за сохранение связей с латинянами. Особое письмо он направил князю Волынскому Ярославу (воевавшему с Мономахом), предупреждая его об опасности соседства ляхов. В Киево-Печерском патерике, возникшем в первой четверти XIII в., дьявол представлен в виде поляка.

Новгород и Псков, имевшие оживленные связи с немцами-католиками, также были в серьезной опасности, о чем их настойчиво предупреждала церковь. Новгородский архиепископ Нифонт (1129-1156) настаивал на необходимости - при переходе католика в православие - рассматривать его, как неофита. Псковичане изгнали своего князя Владимира за то, что он согласился на брак дочери с католиком. Псковская летопись изобилует выражениями: «поганый немец», «поганый латинян»…

Религиозная литература этого времени - почти исключительно дело рук греческих священников. Они вносят противопоставление православия и Запада, острое чувство вражды к «латинянам» - врагам Византии. Константин Кавелин, либеральный историк XIX в., имея в виду византийское влияние, говорит о первом (он перечисляет и последующие) интеллектуальном рабстве[49]. Дмитрий Лихачев во второй половине XX в. говорит о «трансплантации» - пересадке идей, знаний, представлений. Реальная политика мало учитывала заклинания авторов духовной литературы: князья вступали в брачные и военные союзы, не слишком заботясь о национальной или религиозной принадлежности возможного сторонника.

Историки говорят о торжестве православия в годы правления Владимира Мономаха. Имеется в виду создание развитой церковной иерархии, но также успехи в христианизации населения, которое, приняв православие, еще долго не отказывалось целиком от старых верований. Настолько, что некоторые исследователи говорят о «двоеверии» жителей Киевской Руси. Церковный устав, подготовленный при Владимире Красное Солнышко, был завершен его сыном Ярославом. Забота о душах была, естественно, первым делом священнослужителей, которые принесли новую веру и должны были бороться с пережитками старой. Одновременно на церковь было возложено много земных забот. Получив полную поддержку государственной власти, она помогала ей в устройстве общества и поддержания порядка. Церковь принесла высшую легитимность княжеской власти. Она была важнейшим фактором единства государства, принеся единый литургический язык, созданный на основе славянского алфавита, творцами которого были греки Кирилл и Мефодий. Православная литургия шла на понятном языке, что, несомненно, сближало обитателей державы Владимира Мономаха. Этот язык стал фундаментом русской культуры.

Все исследователи сходятся во мнении, что Владимир Мономах был самым крупным полководцем и государственным деятелем Киевской Руси. «Слово о погибели русской земли» после смерти великого князя Ярослава (памятник XIII в.), посвященное монголо-татарскому нашествию, повествует о величии державы, достигшей расцвета при сыне Ярослава - Владимире Мономахе. Автор «Слова» восторженно описывает необъятные пределы «светло светлой и прекрасно украшенной земли Русской»: от венгров и до поляков и чехов, от литовцев до немцев и карелов, до Белого моря и Ледовитого океана, до болгар, черемисов и мордвы - все эти «поганые страны» повиновались киевскому князю[50]. Мстислав, сын Владимира, захватив в 1127 г. Полоцк, обозначил пик территориальных захватов киевской империи. В 1132 г., сразу же после смерти Мстислава, полоцкие князья отвоевывают свои владения. Начинается упадок Киева.

Оставшееся в русском языке выражение. «Тяжела ты, шапка Мономаха!» напоминает о том, что «шапкой» великого князя киевского Владимира Мономаха будут короноваться все московские цари, видевшие в ней связь с Древней Русью и Византией. Выражение напоминает о тяжестях царской власти и о заслугах первого владельца «шапки». Владимир расширил пределы своей державы, но, что еще важнее, сохранил внутренний мир - главное требование империи. В своем Поучении - предсмертном обращении к сыновьям (их было 8) - великий князь прежде всего предупреждает о необходимости согласия между братьями, между князьями, которые получили в наследство части державы. Мстислав, наследовавший киевский стол, опытный и решительный полководец, еще поддерживает престиж великого князя. Он правит семь лет (до 1132 г.) и власть в столице Руси переходит к его брату - Ярополку. К этому времени все князья выходят из подчинения Киеву.

Распад империи Рюриковичей будет длиться несколько десятилетий. Он был вызван многими причинами. Прежде всего политическими, связанными с государственным устройством - системой наследования. Князь Волынский Изяслав, внук Мономаха и сын Мстислава, бесцеремонно расширявший свои владения за счет родственников, первым сформулировал новый принцип: не место идет к голове, а голова к месту. Иначе говоря, не ротация, не личные доблести князя, становятся условием приобретения земли и власти. Авторитет Киева резко падает. Это было связано и с экономическими причинами - падением значения Средиземного моря после арабских завоеваний, а, следовательно, значения Византии. Падение Константинополя в 1204 г. было тяжелым ударом и для Киева.

Междоусобные войны меняют свой характер, приобретают значение конфликтов между враждебными государствами. В 1169 г. внук Мономаха князь ростово-суздальский Андреи Боголюбский организует коалицию князей и во главе огромной армии захватывает Киев. И раньше князья вступали с мечом в руках в стольный город - чтобы овладеть троном. Андрей Боголюбский имел иные планы. Город был разграблен, сожжен, население убито или взято в рабство. Летопись рассказывает о грабежах, насилиях, о пожарах предварительно ограбленных церквей. Андреем Боголюбским, отец которого Юрий Долгорукий трижды был великим князем киевским, очень нелюбимым горожанами, владела не только жажда мести, но и желание унизить столицу империи Мономаха, превратить ее в слабый, разрушенный город, не имеющий значения. Когда через полвека монголы Батыя взяли Киев, они разорили его меньше, чем христианский князь-рюрикович.

Андрей Боголюбский пришел с северо-востока. Уход с юга на северо-восток начинается во второй половине XII в. Владимир Мономах придавал большое значение своим владениям на Волге, унаследованным от отца Всеволода. Он часто посещал Ростов и делал многое, чтобы увеличить его экономическое и культурное значение. Историки расходятся в мнениях относительно того, кто основал Владимир - Мономах или первый Владимир, крестивший Русь. К тому времени, когда Андреи Боголюбский стал князем Ростово-Суздальским, Владимир был важным политическим и культурным центром. Вскоре он станет столицей Руси.

По словам летописи, Андрей Боголюбский, объясняя уход на северо-восток, сказал: «Здесь тише». Если князь это сказал, то легко понять, что он имел в виду; на юге положение было нестабильным, взрывчатым. На берегах Клязьмы и верхней Волги, в лесах и болотах было несравненно спокойнее, чем в открытых всем ветрам степях и на берегах Днепра. Был в желании «тишины» и несомненный другой смысл. Судьба Юрия Долгорукого, князя Суздальского, который трижды - по праву наследства - занимал великокняжеский стол в Киеве, и трижды покидал город в результате ссоры с горожанами, символизирует положение на юге. Недостаточно было иметь право на золотой киевский стол, необходимо было иметь согласие киевлян. Чувства свои они выражали бурно. После смерти князя Юрия в 1157 г. вспыхнуло восстание: горожане вырезали суздальцев, приведенных в город князем. Армия Боголюбского, разрушившая город 12 лет спустя, сводила, между прочим, счеты с непокорными киевлянами. «Тишина» северо-востока, где не было крупных городов с их вечевыми собраниями, позволяла князю править иначе, чем на юге.

Возникают новые отношения между подданными и князем. Анатоль Леруа-Болье видит исторический смысл в столкновении Суздаля и Киева. Это был конфликт между наследственным режимом Севера и патриархальной анархией Юга, первым триумфом автократии, зарождавшейся в лесах северо-востока, над родовой традицией князей и традицией независимости городов и племен[51]. Французский историк XIX в. не мог знать, что в 1954 г. в Москве, на Советской площади, будет воздвигнут памятник Юрию Долгорукому, ибо с его именем летопись связывает первое упоминание о Москве (1147). Украинский историк Михайло Грушевский, рассказывая в начале XX в. о разорении Киева Андреем Боголюбским, считает необходимым подчеркнуть: князь пришел из Владимира, лежащего возле Москвы. Украинский историк сознательно идет на модернизацию: он знает, что в 1169 г. Владимир был столицей княжества, а Москва - именем недавнего поселения. Для него важно подчеркнуть древние истоки конфликта между Украиной и Россией. Их исконное противостояние, подтверждающее, по его убеждению, наличие двух народов: украинского и русского.

Национализм, тяжелое наследие XIX в., не был знаком обитателям Киевской Руси. Русские историки единодушно считают, что распад державы был одновременно процессом интеграции. Распадалась государственная структура, но рождался народ, ощущение единства народа. Историк XIX в. приходит к выводу: «Русская земля, механически сцепленная первыми киевскими князьями из разнородных этнографических элементов в одно политическое целое, теперь, теряя эту политическую цельность, впервые начала чувствовать себя цельным народным или земским составом». Он заключает: «Последующие поколения вспоминали о Киевской Руси, как о колыбели русской народности»[52]. Леруа-Болье, не опасаясь упреков в пристрастности, разъясняет смысл понятия «народная цельность»: «Между новыми суздальскими русскими и первоначальными русами не было ни расовой борьбы, ни национальной розни, как позднее настаивали те, кто хотел представить русских и малороссов двумя разными народами»[53]. Для советских историков с конца 30-х годов представление о «колыбели русского народа» было строго официальной очевидностью, еще одним доказательством правильности исторических законов, приведших к Октябрьской революции. Обязательные цитаты из Маркса-Энгельса, необходимые в научных исследованиях на все темы, в данном случае были как нельзя более к месту. Основатель «учения», ненавидевший Россию, как главное препятствие на пути к социализму в Европе, очень положительно относился к Киевской Руси, подчеркивая «готический характер» империи Рюриковичей, и отрицал ее связь с дальнейшей историей России: «В кровавой грязи монгольского рабства, а не в славной суровости норманнской эпохи родилась Московия, из которой вышла современная царская Россия»[54].

Летопись регистрирует. 1132 г. «И раздася вся Русская земля». Это год смерти Мстислава Великого. Киевская Русь распадается. Леруа-Болье прав, не видя среди причин распада расовой или национальной вражды. XII в. их еще не ощущал. Генеалогия Андрея Боголюбского - свидетельство полного этнического равнодушия: мать - половецкая княжна, бабушка - дочь англосаксонского короля, прабабушка - греческая принцесса. В Приднестровье славяне смешивались с норманнами и степными племенами. Князья, уходившие на северо-восток, занимали земли, населенные финскими племенами, вливавшими свою кровь в славяно-норманно-половецкий коктейль.

Возникший в XVIII в. «национальный вопрос» вызвал горячие споры, которые не прекращались с того времени. Неожиданную жгучую актуальность они приобрели в связи с распадом советской империи. В 1992 г. директор института истории Российской академии (выделилась из АН СССР в 1988 г.) признает наличие сомнений по вопросу, который был, казалось бы, давно и окончательно решен и официально утвержден, «Мы даже не знаем, - говорит он, - когда начал складываться русский народ, когда можно говорить о постепенном разделении так называемой древнерусской народности на три ветви - русский, украинский.

белорусский народы. Одни утверждают, что произошло это еще в Киевской Руси (XI-XII вв.), Другие - эта точка зрения кажется более обоснованной - относят этот процесс к послемонгольскому периоду (XIV-XV вв.)»[55].

Общая вера, общий язык, общая письменность создавали основу единства, которое ощущалось как «Русская земля». Нигде, ни в одном памятнике, - подчеркивает Василий Ключевский, великий знаток древнерусских источников, мы «не встретим выражения русский народ».

«Слово о полку Игореве»

«О, Русская земля! Уже ты за холмами».

Самое знаменитое, самое спорное литературное произведение Древней Руси заключает в себе свидетельство распада державы, тоску по единству, страхи и надежды. «Слово о полку Игореве», история похода князя маленького Новгород-Севере кого княжества Игоря Святославовича против половцев в 1185 г., рассказанная неизвестным поэтом, занимает особое место в русской истории: это первый общепризнанный литературный шедевр, это документ, происхождение которого остается неясным, вызывающим дискуссии, которые не прекращаются около двух столетий.

В 1795 г. в одном из рукописных собраний Ярославля был обнаружен список неизвестной поэмы - «Слово о полку Игореве». Его приобрел богатый любитель и собиратель русских древностей А.И. Мусин-Пушкин. В 1800 г. поэма была издана. В 1812 г. во время пожара Москвы сгорела рукопись. Печатное издание стало единственным свидетельством существования рукописи. В начале XX в. был обнаружен список, сделанный после открытия рукописи для Екатерины II, в котором имеются легкие разночтения с первой публикацией. Палеографическая и филологическая критика «Слова о полку Игореве» позволила быстро придти к выводу, что найденная рукопись была сделана не ранее XVI в., иначе говоря - отделена от оригинала более, чем на 300 лет.

2800 слов эпической поэмы стали предметом многочисленных исследований (написано более 800 работ), разноречивых оценок и интерпретаций, ожесточенных споров. Изучение текста и споры начались одновременно и продолжаются по сей день. Таинственность «Слова» связана со многими причинами. Прежде всего, если так можно выразиться, физическими: нет оригинала и нет ничего подобного в древнерусской литературе. История похода Игоря Святославовича против половцев высится как гора на равнине. Древнерусская литература богата летописной литературой, житиями святых, риторической проповедью, повествованиями паломников. Ничего подобного «Слову» - по литературной выразительности, богатству образов, символике, метафоричности, личному отношению к событиям - литература Киевской Руси не знает. Может быть, как считают некоторые, потому, что такие произведения были, но исчезли в пожарах времени. Может быть, считают другие, потому, что «Слово» было написано не вскоре после похода 1185-1186 гг., а значительно позже.

Три взгляда, если объединить мнения в группы, остаются непримиримыми: «Слово о полку Игореве» - памятник XII в., «Слово» - фальсификация, может быть XVII в., «Слово» было написано в XIII-XIV вв. Исследователи не согласны между собой относительно времени написания, относительно происхождения и места рождения автора. Многочисленные переводчики спорят о смысле слов и значений, употребляемых автором. Филологи выдвигают множество предположений по поводу происхождения языка. Все согласны с определением сверхзадачи поэмы, как патриотического призыва к русским князьям объединиться против общего врага, но идут споры относительно врага, против которого следует объединиться. Недоумение вызывает религиозный дуализм «Слова»; христианский автор употребляет множество языческих образов, символов, обращается - хотя Русь уже 200 лет христианская - к языческим богам, не упоминая, впрочем, главного. Защитники «Слова» объясняют это царившим еще «двоеверием», продолжавшимся в народе поклонением языческим идолам. Но нет никаких свидетельств популярности поэмы, ее распространения в народе, который, к тому же, вряд ли мог прочесть необыкновенно сложный текст.

Важным доказательством подлинности с точки зрения защитников «Слова», является чрезвычайное, нередко дословное, совпадение текстов о битве Игоря с половцами и о битве московского князя Дмитрия с татарами в 1380 г. «Задонщина», повествующая о победе Москвы над Мамаем в битве на Куликовом поле, дошла в нескольких списках, известна се популярность. Ряд исследователей полагает, что автор «Задонщины» использовал в качестве источника «Слово о полку Игореве». Ничто, однако, не препятствует возможности автору «Слова» использовать «Задонщину». Но это меняет дату написания «Слова».

История похода князя Игоря против половцев в 1185 г. рассказана в летописи. Следовательно, исторический факт сомнения не вызывает. В 1185 г. князь Игорь вышел в поход против половцев, первое сражение выиграл, во втором - на реке Каяле - потерпел поражение, потерял всю дружину, попал в плен. Затем бежал, приехал в Киев. Этот кратчайший сценарий оставляет в стороне поэзию, богатство языка и образов - литературные достоинства. Он сохраняет только неоспоримые исторические факты. Все остальное вызывает споры. Первая тайна: почему автор «Слова» выбрал в герои князя Игоря? Владетель небольшого княжества, он не выделялся ни доблестями, ни добродетелями, ни, что самое главное, силой. Никто не смог объяснить, почему Игорь внезапно отправился на завоевание всей половецкой степи, желая вернуть Руси некогда принадлежавшие ей земли, включая Тмутаракань. Вся его армия состояла из небольшой дружины, поддержанной войсками брата - князя черниговского Всеволода. К тому же с 1180 г. Игорь находился в союзе с половцами, был женат на дочери хана Кончака, который позднее взял его в плен. За год до похода Игорь отказался участвовать в военной экспедиции, организованной против степняков киевским князем Святославом.

Возможный ответ: автор «Слова» взял подлинный исторический факт и расцветил его, представив по-своему, ибо хотел выразить свои мысли и чувства о судьбе Руси, отправить Послание. Для такого ответа есть основание: поход Игоря - сюжет, который используется в качестве предлога для размышлений о 150-200 годах русской истории. В «Слове» названо около 40 князей. Но важной частью послания является автор, Споры о нем не прекращаются со дня публикации «Слова». Исследователи не могут согласиться ни относительно социального положения автора, ни относительно его территориального происхождения. Идут горячие споры по поводу языка, на котором текст написан. Предполагают, что автор был дружинником, но одни имеют в виду дружину Игоря, другие - Ярослава Галичского, третьи - Святослава Киевского. Есть мнение, что он был не дружинником, а придворным поэтом, неясно только, при дворе какого князя.

Сложность языка «Слова» побуждала исследователей искать его корни в народном языке и фольклоре, но также в древней греческой поэзии (Гомер, Эврипид), в средневековой византийской литературе, в скандинавских сагах, «Песне о Роланде», «Нибелунгах», французских романсах XII в. и т.д.[56]. В «Слове» обнаружены следы польской и чешской лексики. Ученые говорили о близости песни о Игоре к украинскому и белорусскому языкам. Многочислсные переводчики оказались бессильными перед «темными местами», которые не поддаются пониманию, либо в результате «графических» дефектов, возникших при переписках рукописей и от неопытности издателей, либо потому, что многие образы и понятия не находят эквивалентов в современности, а часть слов не имеет параллелей в других памятниках, остается загадкой[57].

Попыткой найти ответ на «тайны» «Слова» является предложение датировать текст XIII в., исходя из того, что автор «говоря об одном, имел в виду совсем другое»[58]. Сторонники этого взгляда считают, что в действительности в «Слове» идет речь не о походе Игоря, но о первом столкновении русских с татарами, не о битве на Каяле, но о битве на Калке, где русские дружины были разбиты. В качестве аналогии приводится пример «Песни о Роланде», где басков заменяют мавры.

Гипотеза, переносящая время написания и действия «Слова» на несколько десятков лет вперед, не меняет главного - она согласна с тем, что Послание поэмы - призыв к единству для борьбы с внешней опасностью - половцами или татарами.

Памятник древнерусской письменности, предмет научных исследований, с момента публикации был объектом политической полемики. Аргументом в спорах о характере русской истории, об уровне развития культуры в Киевской Руси, о самостоятельности или подражательности русской культуры. Ученые, отрицавшие подлинность «Слова» (их было не мало в середине XIX в.), ссылались на дикость и варварство Руси XI-XII вв. Значимость «Слова о полку Игореве» выражается и в том, что актуальность повествования о событии, имевшем место в XII в., не перестает увеличиваться. Крупнейший современный авторитет в «Слововедении» академик Лихачев категоричен: «Свое подлинное место в русской культуре нового времени «Слово» нашло только в нашу великую советскую эпоху. В наши дни «Слово» обрело свое третье рождение»[59]. Ученый не оставляет сомнений в причинах особой любви к подвигам князя Игоря, жгучей актуальности призывов автора героической песни. В предисловии к массовому изданию «Слова о полку Игореве» Дмитрий Лихачев перечисляет нетленные достоинства «одного из самых гуманистических произведений мировой литературы». Он начинает с эпохи написания: «Слово о полку Игореве» с гениальной силой и проникновенностью отразило в себе главное бедствие своего времени - слабость государственного единства Руси». Но идея единства Руси отнюдь не умирает - она провозглашается отдельными князьями. Она реально поддерживается культурным единством русского народа, общностью русского языка на всей территории Русской земли, общностью судебных постановлений. Эту идею единства и выражает автор «Слова», которого Д. Лихачев называет «подлинным выразителем интересов трудового населения», «интересов всего русского народа». Он обращается, - пишет Д. Лихачев, - «к прогрессивным представителям класса феодалов», объясняя им «необходимость крепкой защиты родины», но «занимая независимую от правящей верхушки феодального общества патриотическую позицию».

Констатируя, что «поражение Игоря Святославовича имело несчастные последствия для всей Русской земли», ученый находит, тем не менее, что хотя «Слово» посвящено теме поражения, «оно глубоко оптимистично». Модернизируя до предела прочтение старинного текста, Д. Лихачев превращает «Слово о полку Игореве» в образцовое произведение советской патриотической литературы. Любовь к нему становиться обязательной. Сомнение или равнодушие - идеологическим преступлением.

В какой мере это вина автора героической песни о походе князя Игоря? Вильям Шекспир, писавший в XVII в., не менее таинственней, чем поэт, сочинявший в XII или XIII в. Спорят не только о существовании автора «Ромео и Джульетты», спорят прежде всего о смысле текста, написанного на достаточно развитом языке. Обвинения Шекспира в клевете на бедного Ричарда III, в угоду Тюдорам, или в антисемитизме, в угоду бытовавшим нравам, выдвигаются или опровергаются, поскольку материал и для одного и для другого можно найти в произведениях драматурга. Если вынести за скобки выражения типа «интересы трудового населения», «прогрессивные представители», употребляемые Д. Лихачевым, то необходимо признать точность представления ученым идеологического смысла «Слова»: единство Русской земли, настоятельная необходимость борьбы с «погаными».

Сомнения вызывает другое: содержание, которое поэт вкладывает в слово «русский». Генрик Пашкевич, отрицающий подлинность «Слова», считает важнейшим доказательством подделки модернизацию понятия «русский», придание ему значения, которого оно не имело в XII в. В Древней Руси, - доказывает ученый, - слово «Русь» имело два значения. Первое - географическое и политическое - означало землю, на которой жили поляне и северяне, построившие города Киев, Чернигов, Переяславль. Второе - религиозное - объединяло все народы, славянские и неславянские, исповедавшие русскую религию, т.е. православие. В «Слово о полку Игореве» выражение «Русская земля» имеет этническо-национальный смысл, чуждый эпохе[60].

Актуальность повествования о поражении князя Игоря на протяжении минувших 200 лет, актуальность, которая несомненно будет нарастать, связана именно с этим. В тексте «Слова» обращает внимание обилие географической номенклатуры: на юге - Крым и Дунай, на западе - Двина и Неман. Русская земля, которую исследователи называют главным героем песни, раскинута от Черного моря, венгерских границ до Литвы на западе, Великого Новгорода на севере, Волги - на востоке. Как выражается Генрик Пашкевич: главный герой «Слова о полку Игореве» - границы Руси. Героическая песня великолепно выражает «идею Мономаха» - идею могучего, единого государства, занимающего территорию Руси времен ее расцвета.

На развалинах

Ибо брат брату молвил: «То мое, а и то - мое тоже».

«Слово о полку Игореве»

Содержание столетия - от смерти Мстислава до появления монголов (1132-1223) - братоубийственные войны русских князей. Можно сказать, что эти войны привели к распаду империи Рюриковичей. С другой стороны, так же верно и то, что распад империи, вызванный многими, названными выше причинами, стал причиной вооруженных конфликтов между братьями, племянниками и дядьями. Содержание столетия это падение престижа и силы, точнее силы и престижа Киева, - это - колонизационное движение, прежде всего на северо-восток. По подсчетам историков в середине XII в. насчитывалось 15 княжеств, в начале XIII в. - их было около 50, в XIV в. - примерно 250. Наиболее сильными были княжества Владимиро-Суздальское, Галицкое, Волынское и республика Новгород.

Движение на северо-восток, где возникает центр русского государства, было прежде всего делом ростово-суздальских князей. Ростов и Суздаль - стариннейшие города Киевской Руси. Согласившись с Ипполитом Тэном относительно значения момента - народа - территории в истории, применим эти категории к Суздальской земле во второй половине XII - начале XIII вв. Момент, когда княжество, бывшее одним из составных частей киевской державы, выходит на страницы большой истории, - междоусобицы, вспыхнувшие после смерти Ярополка. Младший сын Мономаха князь Суздальский Юрий Долгорукий мечтал о киевском столе. Более 8 лет воюет он со своим племянником Изяславом, дважды занимая Киев и дважды его теряя, пока, наконец, не добивается своего, овладевая троном великого князя в 1155 г., за два года до смерти. В этих войнах принимают участие почти все ветви дома Рюриковичей, почти все русские области, а также соседи - половцы, венгры, поляки.

В XI в. центром территории был Ростов. Юрий Долгорукий предпочитает Суздаль, откуда он выходит на войны и куда возвращается. Овладение землей и расширение княжеских владений - лесов, болот и рек - происходит путем сооружения городов. Прежде всего города строятся по берегам рек: Волги и ее притоков - Оки, Клязьмы и их притоков. Среди новых поселений - крепости Переяславль, Юрьев, Дмитров и - Москва. Сын Юрия Андрей перенесет столицу в город Владимир, стоявший на реке Клязьме.

Война между Суздалем и Киевом была особой формой связи между юго-западом и северо-востоком. Другой формой было переселение населения из постоянно разоряемых земель вокруг Киева, Чернигова, Переяславля в междуречье Волги. Пришлое население завоевывало, оттесняло, поглощало и ассимилировало жителей - финские племена. Смена места проживания была для южан не только переменой климата. Местность вынуждала селиться небольшими группами, отвоевывая землю у леса и болот. Крестьяне уходили на северо-восток, в поисках спокойствия. Дружинники шли за князем в поисках добычи и славы. Князья шли за землей и свободой от вече и могучих бояр, правивших в Киеве и других старых городах Руси.

На новых землях возрождается идея Мономаха, идея единодержавия. Она находит наиболее полное выражение в личности и деятельности Андрея Юрьевича Боголюбского. В числе факторов, определивших успех переноса центра власти в междуречье Волги, важное значение имел случай: три выдающихся государственных деятеля правили Суздальской землей один за другим: Юрий Долгорукий и два его сына - Андрей и Всеволод. В 1149 г. Юрий впервые становится великим князем Киевским, в 1212 г. умирает его сын Всеволод. За эти 63 года, на протяжении жизни двух поколений, произойдет окончательное падение Киева, развал государства, которое начало строиться в IX веке, рождение новых центров власти. Андрей Боголюбский принимает титул великого князя Владимирского. Будущее новое государство приобретает новую столицу.

Историки по-разному объясняли причины переносов столицы: изменением торговых путей, внешней опасностью, варяжской кровью князей, мешавшей долго сидеть на одном месте. Оставляя в стороне споры о значении каждого из этих факторов или их совокупности, нельзя не подивиться феномену: Рюрик с братьями пришли из Новгорода в Киев, если бы не смерть, Святослав, наверное, перенес бы свою резиденцию в Переяславец на Дунай. Владимир сравнительно быстро уступил место столичного города Москве, которую Петр I оставил ради Петербурга, откуда снова власть переехала в Москву. Из степи в лес, из леса в болота. С берегов Днепра, впадавшего в Черное море, на берега Москвы, струившей свои воды в сердце континента, а потом на берега Невы, впадавшей в Балтику, столицы прыгали, меняя географию, климат, коренное население. Менялся центр притяжения, менялись враги и направление движения, которое могло, в силу различных обстоятельств, задержаться, но никогда не останавливалось. Сохранялась, оставаясь важным мотором движения, «идея Мономаха».

Особое место среди строителей Суздальско-Владимирского княжества занимает Андрей Боголюбский. Русские историки, хотя и писали о нем немало, не придавали ему того значения, которого он заслуживает. Возможно, что скудность исторических источников мешала им. Это не должно было бы отпугивать романистов, но образ первого из великих князей Владимирских не привлек их внимания. Василий Ключевский заметил: «от всей фигуры Андрея веет чем-то новым: но едва ли эта новизна была добрая». В жажде власти, единоличной, нераздельной, Андрей Боголюбский не был совершенно «новым» даже среди Рюриковичей киевского периода, не говоря уже о византийско-англо-половецких предках. Интересно другое: Андрей был в новом и хорошем, как и в «недобром», прямым предшественником Ивана Грозного и Петра I. Если бы Иван и Петр нуждались в модели, они не могли бы выбрать лучше.

Андрей родился в 1111 г. на Суздальской земле и первые 38 лет своей жизни не покидал севера. Получив в управление маленький пригород Суздаля - Владимир, он довольствовался им. Он впервые посетил Киев в 1149 г., когда его отец Юрий сел на великокняжеский престол. Начинается многолетняя борьба Юрия Долгорукого за Киев, в которой Андрей проявляет замечательную храбрость, выделяясь даже среди южнорусских князей, привыкших к постоянным потасовкам. Утвердившись в Киеве, Юрий дает сыну во владение маленький Вышгород (в 7 км от столицы). Андрей, невзлюбивший юг, нарушая приказ отца, тайно уходит к себе во Владимир, забрав святыню, икону Божьей матери, написанную по преданию евангелистом Лукой. Икона, которую называют Владимирской, становиться важнейшей русской святыней.

Андрей поселяется не в самом Владимире, не в старейших городах земли - Ростове и Суздале. Его резиденцией становится небольшое село в 11 км. от Владимира - Боголюбове. Оттуда он будет править сначала владимирским княжеством, а потом все землей русской. Юрий Долгорукий передал киевский трон в наследство сыну, который впервые - нарушая вековые традиции - предпочитает управлять Русью из собственной столицы, основанной на северо-востоке.

Андрей Боголюбский не любил юга, не любил Киева. Его отец, изгнанный из Киева, плакал от горя и не переставал воевать за него, пока, наконец, не добился своего. Андрей при первой возможности вернулся на родину, нарушив обещание, данное отцу. Внук Мономаха, Андрей отказался от владения «матерью городов русских» не потому, что его больше привлекал климат волжского междуречья. Он сознательно переносил центр власти, ибо понимал, что в Киеве его власть будет ограничена. Правление Андрея Боголюбского завершает первую главу русской истории, начинает вторую.

Разрыв между югом и севером, между Киевской Русью, пришедшей в упадок, и государством, которое являлось на смену, был реализован переездом князя Андрея во Владимир. Был сломан старый порядок. Андрей не отказался от титула великого князя - он решил осуществлять великокняжескую власть из новой столицы. Это было революцией. Разрушалась политическая система Рюриковичей: старший князь сидит в старшем городе. Андрей «взорвал» иерархическую лестницу. До него князь, переходивший в Киев, оставлял свое прежнее владение следующему по старшинству родственнику. Андрей, став великим князем и владея тем самым Киевом, сохранил в своей личной власти Суздальскую землю. Таким образом, она перестала быть родовым владением, а стала личным доменом одного князя. Суздальская земля вышла из круга русских областей, переходивших от князя к князю. Рождается новая система власти.

Андрей Боголюбский сохранил за собой прежнее владение - он строил новую систему власти. Беспощадно разорив Киев в 1169 г. - «победители не щадили ни храмов, ни жен, ни детей», рассказывает летописец - Андрей отдал город младшему брату Глебу, а после его скорой смерти - смоленским племянникам. Когда они не подчинились приказам, пришедшим из Владимира, Андрей прогнал их, как слуг; «Не ходишь ты, Роман, по моей воле… так пошел вон из Киева, ты, Мстислав, вон из Белгорода, ты, Давид, вон из Вышгорода…» Князь Мстислав, о котором говорили, что он не боялся никого, кроме Бога, обиженно ответил: «Ты обращаешься к нам не как к князьям, а как к подручникам».

Мстислав правильно понял смысл менявшегося положения: система родственных отношений между князьями, не исключавшая конфликтов и войн, но основанная на традиционной «лестнице», заменялась политическим подданством, которое практически уравнивало младших князей с челядью.

Историки расходятся в оценке побуждений Андрея Боголюбского. Одни сомневаются: были ли его действия продиктованы «достаточно обдуманными началами ответственного самодержавия или только инстинктами самодурства»[61]? Другие считают, что он был «первым русским князем, который ясно и твердо стремился к установлению единодержавия и самодержавия, начинателем нового государственного порядка»[62]. Летописцы, в особенности южные, помнившие разорение Клева, красочно описывают «самодурство» Андрея, проявление тиранических капризов. «Умен был князь Андрей, - рассказывает один из хроникеров, - во всех делах доблестен, но погубил смысл своим невоздержанием…» Иначе говоря, терял разум в гневе.

Логика действий Андрея Боголюбского позволяет рассматривать его политику, как сознательное строительство нового порядка, достаточно перечислить важнейшие поступки великого князя. Перенос столицы. Император Тиберий переселился на Капри, но столицей империи оставался Рим. Андрей лишил Киев ранга столицы. Унижение младших князей, превращение их в «подручников». Нежелание опираться на местную аристократию - дружинников отца, бояр, а также городскую элиту, правившую через вече. Князь выбирает своих слуг из неродовитых низов, считая важнейшим достоинством верность себе. Дальние потомки князя Андрея - Иван Грозный и Петр I - будут подражать практике «демократического тиранства».

Опережая время, Андрей Боголюбский вырабатывал технику самодержавной власти. Властолюбие, сочетавшееся с капризным характером, склонным к вспышкам гнева, поссорили великого князя не только со старой служилой и городской аристократией, но и с близким окружением. 20 заговорщиков ворвались в его спальню. Несмотря на преклонный возраст, безоружный старый воин оказал сопротивление убийцам. Два дня заговорщики не позволяли хоронить князя. В городе вспыхнуло волнение, начались грабежи. Около двух лет Суздальское княжество раздирала междоусобица. И здесь князь Андрей оказался предшественником - после смерти Ивана IV и Петра Русь переживала смутные времена.

Войны, которые вел Андрей, - против камских болгар, против Новгорода - имели главной целью усиление его самодержавной власти. Активная строительная деятельность - превращение Владимира в один из красивейших русских городов, богатого церквями, многолюдного, населенного ремесленниками, купцами, - повышала престиж великого князя и столицы его владений. Андрей Боголюбский прилагает немалые усилия для того, чтобы основать во Владимире особую русскую митрополию, независимую от Киева. Константинополь отказывает ему - патриарх недоброжелательно смотрит на появление нового центра власти, стремящегося к самостоятельности.

Историк XIX в., рассказав о добрых и менее добрых делах Андрея, причисленного к лику святых, заканчивает: «Андрей был первый великорусский князь; он своей деятельностью положил начало и показал образец своим потомкам; последним, при благоприятных обстоятельствах, предстояло совершить то, что было намечено их прародителем».

Двухлетняя смута, наступившая после убийства великого князя, не разрушила его дела. Владимир устоял как столица, несмотря на все усилия «старших городов» - Ростова и Суздаля, разделаться с любимым городом Андрея. Престол занял его брат Всеволод, младший сын Юрия Долгорукого, еще один внук Мономаха. 36 лет правления (1176-1212) Всеволода, прозванного за многочисленное семейство Большое Гнездо, было временем расцвета Владимиро-Суздальского княжества. Автор «Слова о полку Игореве» говорит о могуществе дружины великого князя Всеволода, которая может «веслами Волгу разбрызгать, а Дон шеломами вычерпать». Осторожный, но упорный в достижении своих целей Всеволод укреплял единодержавную власть и позицию Владимира, как центра всей Руси. В ее пределах огромная территория от причерноморских степей до Ледовитого океана, от Дуная и Двины до Волги, с населением в шесть миллионов человек.

Постепенное перемещение центра власти и населения с юга на северо-восток меняло экономическую базу жизни населения, что в свою очередь воздействовало на характер правления. Пашня и лес становятся основными источниками существования. Лес дает строительный материал для сооружения избы, лыко для изготовления обуви и посуды, воск для свечей, мед, который ели и пили. В борьбе с лесом отвоевывается пашня, которая после быстрой отработки бросается. Экстенсивный характер хозяйства вынуждал к частой перемене жилья, к бродячей, подвижной жизни.

Полная свобода передвижения, необходимая по экономическим причинам, оборачивалась разрывом общинных связей. Юридическое положение земледельца и землевладельца определяется его «рядом», договором с князем. Земля принадлежала князю, наделявшему бояр, вольных слуг, духовные учреждения. Ее обрабатывали вольные крестьяне-арендаторы и рабы. Свободная территория искала людей, которые переходили от князя к князю. Погоня за населением была гарантией свободы передвижения. Отрицание этой свободы землевладельцем замкнуло бы его владения для притока переселенцев.

Вече, которое существовало еще в древнейших городах северо-восточных княжеств, быстро приходит в упадок по мере усиления удельных князей. Власть князя становится единственным источником власти, а также единственным объединяющим началом в раздробленной системе земельных владений, пожалованных им. Административные функции на дворцовых, принадлежащих князю, землях, выполняют княжеские слуги - бояре, наместники. На землях, отданных частным владельцам - вотчинникам, право обложения налогами и суда принадлежало им.

Упадок Киева был одной из причин и одним из следствий усиления Суздальско-Владимирской земли. Ослабление «матери городов русских» сопровождалось также ростом значения юго-западных областей Киевской Руси. Территория между Карпатами и Припятью делилась на Волынь и Галич. Самая западная часть империи Рюриковичей - Галицкое и Волынское княжества - была связана многими узами с Польшей и Венгрией, служила часто полем битвы между русскими и западными соседями. Во второй половине XII в. Галичем правил могущественный князь Ярослав Владимирович, которого называли «Осмомыслом», иначе говоря - мудрым. В «Слове о полку Игореве» о нем сказано: «Ты, галицкий князь Осмомысл Ярослав, высоко ты сидишь на престоле своем златокованном! Подпер горы Карпатские железными полками… суды творишь до Дуная!»

Осмомысл был женат на сестре Всеволода Большое Гнездо и поддерживал суздальского князя в его политике. Союз северо-востока и юго-запада был направлен против киевского центра.

Этот союз был выгоден прежде всего великому князю Всеволоду. Когда после смерти Ярослава Осмомысла его сын Владимир Га-лицкий, отвоевав свое наследство, захваченное венгерским королем, старался укрепиться на троне, он просил помощи у далекого дяди Всеволода: «Отец и господин! Удержи Галич подо мною, а я, Божий сын и твой, со всем Галичем и в воле твоей».

После смерти Владимира волынский князь Роман объединяет юго-запад в одно Галиче-Волынское княжество. Талантливый полководец, он вел успешные войны c венграми, поляками, литовцами, половцами. Приходил на помощь византийскому императору и отказался от королевской короны, которую предложил ему папа Иннокентий III, в надежде обратить в католичество могучего русского князя. В 1205 г. Роман был убит в схватке с поляками. После его смерти княжество - с неизбежностью, типичной для времени, - переживает смуту. Внутренняя политика Галиче-волынского князя имела целью усиление личной, самодержавной власти. Лев Гумилев говорит о князе Романе; был храбр, энергичен, жесток, вероломен и весьма предприимчив. По мнению историка эти качества - результат наследства, полученного от матери, дочери польского короля Болеслава Кривоустого, и воспитания в Польше. Воспитанные на родной земле, русские князья проявляли все перечисленные выше качества не всегда все сразу.

В 1203 г. образуется антикиевская коалиция, инициатором которой является князь черниговский Игорь, некогда князь Новгород-северский и герой «Слова о полку Игореве». Он собирает русских князей и нанимает половцев, пленником которых в свое время был. Летопись, отмечавшая в свое время (1169) с ужасом разорение стольного города Андреем Боголюбским, пишет теперь: «И сотворися велико зло в Русской земле, якого же зла не было от крещенья над Киевом». Город жгли, грабили, уничтожали церкви, уводили жителей в полон. Почти в это же время - 1204 - крестоносцы взяли штурмом Константинополь и безжалостно разорили столицу Восточной империи. Но то была столица православной церкви, которую к этому времени католики не считали христианской. Киев, православный город, громили православные., с помощью, правда, язычников-половцев.

Правление Всеволода Большое Гнездо обозначено актом, который свидетельствовал о начале нового времени. До сих пор княжеские усобицы имели объектом «место»: войны шли за престол, которого князь добивался, ссылаясь на свое право, на свое «старшинство». В 1207 г. рязанские князья решили сопротивляться политике Всеволода. Великий князь арестовал, кого успел схватить, потребовал выдачи всех других вместе с женами, заключил их во Владимире. Рязанские города стали управляться посадниками Всеволода. На рязанский трон был посажен сын великого князя. Рязанцы не успокаивались, и Всеволод выселил всех жителей города вместе с епископом, а саму Рязань сжег. Земля была присоединена к Владимирскому княжеству. Это был первый случай прямой аннексии, расширения владений одного русского князя за счет другого.

Наряду с Клевом, Владимиро-Суздалем и Галиче-Волынской землей важнейшей частью Киевской Руси был Новгород. Он был основан не позднее VIII в. Легендарный князь Рюрик, основавший Киев, отправился на юг из Новгорода. В отличие от всех других земель-княжеств город, откуда начинался путь «из варяг в греки», называл себя Господин Великий Новгород. Северо-восточный форпост империи Рюриковичей, город купцов и моряков, оживленнейший порт, Новгород был похож и непохож на другие города Руси. Все крупнейшие деятели Киева, строители державы - от Владимира Красное Солнышко до Ярослава Мудрого и Владимира Мономаха - княжили в Новгороде, как бы проходили стаж, прежде чем занять золотой киевский стол. Новгородский опыт был полезен как поучение и как предостережение.

Политический строй города на Волхове был уникален. В конце XX в., когда в России начались поиски демократических традиций, обращение к истории Новгорода неизбежно. Все крупные города Киевской Руси имели вече, которые постепенно, по мере усиления княжеской власти, теряли свое значение. В Новгороде вече не переставало - до поглощения города Москвой в XV в. - набирать силу. В 1136 г. после восстания горожан против князя народное собрание - вече обрело полную власть, выбирая не только князя, но и архиепископа[63].

Новгород был аристократической республикой, в которой все дела решались голосованием. Причем решались быстро - внешние проблемы не позже, чем за два месяца, внутренние - за один. Город делился на пять концов, каждый из которых составлялся из улиц. Каждый конец имел своего старосту и постановления общего вече утверждались их печатями. Каждая улица составляла отдельную общину, которая в случае нужды собирала свое вече. Уличане стояли в круговой поруке и защищали друг друга от посторонних притеснений. Концы имели свои знамена, выводили на войну свои полки со своими воеводами. Прямая новгородская демократия принимала иногда типично местную форму: в случае разногласия на вече представители различных мнений выходили на кулачный бой, который обычно имел место на мосту через Волхов.

Вече принимало князя и отказывало ему, если он был неугоден большинству; вече принадлежала высшая судебная власть, оно издавало законы и отменяло их, объявляло войну и заключало мир, устанавливало подати и повинности, определяло какую монету употреблять. Принцип выборности распространялся даже на монастыри, где братия решала, кому быть игуменом, келарем и ключником. Игумен затем утверждался архиепископом.

Вече выбирало посадника - главного представителя города: без него князь не мог править в Новгороде. Летопись зарегистрировала немало случаев, когда новгородцы, недовольные посадником, поднимались против него. В посадники избирались только представители боярских родов. Духовенство не участвовало в вече, но, как и во всех средневековых городах, имело в городе огромное влияние. В руках владыки - архиепископа - был надзор за нравственностью - не только в духовных, но и в мирских делах. Поэтому его суду принадлежали все преступления против уставов церкви, но также все семейные ссоры, споры по имущественным делам, наследству и т.д. Владыка заведовал всеми торговыми мерами и весами, что в купеческом городе имело особое значение.

Финские племена свободно жили на новгородской земле и в самом городе, имея право голоса в общественных делах; пришельцы принимались в члены городского общества при условии подчинения местным порядкам.

Новгород вел активную колонизационную политику, подчиняя себе земли и население к северу от своих границ. Владения купеческой республики простирались от Пскова до Белоозера и включали весь Север от Белого моря до Ледовитого океана, до Урала, а, возможно, и Зауралье. В колониях новгородцы добывали прежде всего меха. Чем дальше были подчиненные земли, тем меньше заметен был в них новгородский демократический характер. Богатый товарами, важный перевалочный пункт, Новгород вел оживленную торговлю с западными городами - в первую очередь немецкими и островом Готландом. Когда в XIII в. образовался Ганзейский союз, Новгород предоставил ганзейцам особые условия - торговые дворы и конторы.

Своеобразие политического строя, особый характер экономики породили новгородскую культуру со своими героями - купцом Садко и буйным мореплавателем Васькой Буслаевым.

На новгородском вече право голоса имели только домохозяева. Их дети, даже взрослые, не могли участвовать в собрании, пока не заводили собственного хозяйства. Новгородская молодежь, как младшие сыновья английских аристократов, искала выхода энергии за стенами города - открывала новые земли для Новгорода, устраивала набеги на соседей. Васька Буслаев - их герой. Но похожих богатырей - вольнолюбивых гуляк - знают и другие земли. Только Новгород знает былинного героя-купца. Археологические находки последних лет - короткие деловые заметки на берестяной коре - свидетельствуют о широком распространении грамотности среди жителей города. Самая старая русская рукопись - на церковно-славянском языке - иллюстрированное Евангелие - было изготовлено в Новгороде в 1056-1057 гг.

История Новгорода, его политических институтов, демонстрирует другую, альтернативную модель развития русской земли. Аристократическая республика, живущая торговлей и колонизаторской деятельностью, многими чертами напоминает итальянские города XI-XIV вв. Княжество, занятое охраной торговых путей, расширением владений и обороной границ, многими чертами политического устройства напоминает Византию. Народное собрание - вече или самодержавная власть князя. Новгородский или киевский путь: такой выбор давала русская история. Перечисляя заслуги великого царя Петра I, Пушкин подчеркивает: в Европу прорубил окно. Новгородский путь позволял просто-напросто открыть дверь.

Киевские князья, ушедшие на северо-восток, бережно сохранили и принесли с собой «Мономахову идею» единодержавия. Столкновение Владимиро-суздальских князей и новгородской республики было неизбежно. Положение Новгорода было нелегким; заключенный в полукольцо великокняжеских владений, Новгород мог успешно сопротивляться военным экспедициям владимиро-суздальских дружин, но у него не хватало собственного хлеба. Экономическая блокада - задержка обозов с зерном - вынуждала город к уступкам. Военные победы - в 1216 г. новгородцы нанесли страшное поражение суздальской вражеской рати на р. Липице - не меняли главного; нажим на республику усиливался. Подчинение Новгорода было важной частью имперской политики великого князя владимирского. Появление монголов задержит на время неумолимый процесс поглощения новгородской земли.

Смерть Всеволода Большое Гнездо (1212) включает традиционный взрыв братоубийственной усобицы. Она была неизбежна, ибо у Всеволода было много сыновей. Способствовал ей и великий князь - рассердившись перед смертью на старшего сына Константина, он перенес старшинство на второго сына - Юрия. Междоусобные раздоры сопровождаются усиливающимся дроблением владений. В начале XIII в. Владимирское великое княжество имело в своем составе четыре удела-княжества. Во второй половине к ним прибавилось еще три, в том числе Московское княжество. Дробятся и другие княжества - Ростовское, Ярославское, Рязанское и т.д.

Князья заключают между собой союзы, всегда временные, воюют с соседями, преследуют мелкие личные интересы. Между тем ни западной границе Руси появляется новый противник. В середине XII в. в устье Западной Двины начинают активную деятельность немецкие купцы и миссионеры. Обращение местного языческого населения (ливы, латыши) идет с большим трудом - язычники не хотят отказываться от своей веры. В 1201 г. епископ Альберт основывает в устье Двины город Ригу. Два года спустя он учреждает орден воинствующих рыцарей, которых будут называть меченосцами: их одежда - белый плащ с красным крестом и меч через плечо. Не чураясь никаких жестокостей, они обращают местное население в христианство, быстро распространяя свои владения к востоку от Риги. В 1207 г. завоеванная территория - Ливония - становится ленной собственностью ордена, дарованной германским императором.

К юго-западу от владений меченосцев появляется другой орден - Тевтонский. Основанный для завоевания Святой земли в XII в., орден вынужден вернуться в Европу после поражения третьего крестового похода и захвата Иерусалима Салолином в 1187 г. Тевтонские рыцари носят черный плащ с белым крестом - их будут называть крестоносцами. В 1226 г. польский князь Конрад Мазовецкий, испытывавший трудности в христианизации славянского племени прусов, призвал на помощь Тевтонский орден. Крестоносцы охотно удовлетворили просьбу, получив дополнительно от папы Григория IX «золотую буллу», гарантировавшую им опеку Ватикана. Орден быстро распространяет свою власть на земли прусов, в 1237 г. подчиняет себе меченосцев. «Натиск на восток» принимает вес более агрессивные формы. Сравнительно быстро вырисовываются контуры орденского государства, включавшего Померанию, Пруссию, Курляндию, Ливонию, Эстонию. Серьезная опасность угрожает Новгороду и его владениям. Наступление крестоносцев задерживает в 1240-1242 гг. Александр Невский, дважды одерживая победы над орденской армией.

Русские историки, в первую очередь советские и евразийцы, видят в действиях крестоносцев (французов и венецианцев), захвативших и разграбивших в 1204 г. Константинополь, и в «натиске на восток» тевтонцев и меченосцев, крестовый поход против православия. Если трудно говорить о согласованности действий между крестовыми походами в Палестину и северовосточную Европу, то имеются все основания видеть черты общей политики, которая сочетала интересы папства и империи. Григорий IX, после успехов новгородцев в колонизации финских земель, призывал немецких и шведских рыцарей выступить с оружием в руках против финнов, принявших православие, обещая отпущение грехов и другие льготы, которые получали франкские рыцари, воевавшие за освобождение Гроба Господня с арабами.

Ощущение «окружения», описываемое сегодняшними историками, чувство позднее, рождающееся у тех, кто может охватить взором прошлое из далекого будущего. Вряд ли могли его испытывать современники, поглощенные местными делами и местными конфликтами, терявшие со второй половины XII в. представление о единой Русской Земле, по мере нараставшего распада Киевской Руси. Современники не могли знать, что появление в 1223 г. в донских степях монгольской армии - в то самое время, когда набирали силы крестоносцы - означает появление нового врага, противостояние с которым займет столетия и окажет решающее влияние на русскую историю.

Глава 2

МОНГОЛЬСКОЕ ИГО

Нашествие

Пространство, занятое монгольской империей, почти совпало с пространством Евразии.

Г. Вернадский

В тот же год пришли народы, о которых никто точно не знает, кто они и откуда появились, и каков их язык, и какого они племени, и какой веры.

Лаврентьевская летопись

Неизвестно откуда неизвестные народы пришли в южнорусские степи в 1223 г. На берегах реки Калки, впадавшей в Азовское море, русские войска вступили в бой с таинственным противником и были наголову разбиты. Коалиция русских князей - Киевского, Галичского, Черниговского, Смоленского - насчитывала 80 тыс. человек. Они пришли на помощь половцам, которые не могли противостоять всадникам, появившимся на их территории.

Князья не знали, что перед ними кавалерийский корпус монгольской армии, насчитывавший 25 тыс. воинов и посланный Чингис-ханом в разведку. Им командовали гениальные полководцы Джебе и Субэдэй. Начав с погони за султаном Хорезма Мухаммедом, монголы прошли через Персию, Азербайджан, Грузию, через Дербент ворвались в степи северного Кавказа. На своем пути они брали и уничтожали города, мирное население, громили армии.

Половецкий хан Котян, тесть князя Галича Мстислава Удалого, просил защитить его земли, и русские князья, собравшись в Киеве, решили помочь половцам, но не ждать неприятеля, а выйти ему навстречу. Монгольские полководцы, следуя своей обычной тактике, отступали, пока не утомили врага. Мстислав Удалой с половцами бросился в атаку, не дожидаясь киевской дружины, и был разбит. Киевский князь, осажденный в своем укрепленном лагере, сопротивлялся 3 дня, вынужден был сдаться и после этого был убит вместе с воинами. Разрушив до основания город Козельск, принадлежавший князю Мстиславу Черниговскому, также вышедшему на войну с монголами, Джебе и Субэдэй разграбили генуэзские колонии в Крыму, переправились через Волгу, потрепали камских булгар, а затем вернулись в родные степи к северу от Сыр-Дарьи.

Один из самых удивительных в истории войн кавалерийский рейд закончился. Была произведена разведка. Было сделано предупреждение, на которое русские князья не обратили никакого внимания. Готовилось еще одно нашествие из глубин Азии, размах которого никто не мог себе представить. Ибо никто себе не представлял размеры империи, завоеванной Чингис-ханом в течение двух десятилетий войн и побед. В год смерти Чингиса (1227) его владения расстилались от границ Кореи до Каспийского моря, включали значительную часть Китая, Среднюю Азию, Афганистан, Персию. Границы степной империи непрестанно расширялись. Бич Божий, как называли Чингис-хана современники, составил конкретные планы завоевания мира.

Ренс Груссе пишет, что Чингис-хан резюмирует 12 веков нашествий степных кочевых народов на оседлые цивилизации - ни один из его предшественников не оставил после себя такой страшной репутации. Историк характеризует великого завоевателя: «Он воздвиг террор в систему управления, а резню населения в методический институт»[1]. Добавляя при этом; «В рамках своего образа жизни, своей среды и расы, Чингис-хан представляется нам человеком вдумчивым, обладающим твердым здравым смыслом, удивительно уравновешенным, умеющим слушать, верным другом, щедрым и отзывчивым, несмотря на суровость, обладающим подлинными административными талантами, если понимать под этим управление кочевыми, а не оседлыми народами»[2].

Можно бы сказать, что французский историк упрекает хана монголов, что он жег города и вырезал жителей, сопротивлявшихся его армиям. И для этого, как свидетельствуют многочисленные свидетельства, имелись все основания. Но кто не делал этого в XII и XIII вв.? Как на востоке, так и на западе уничтожение врага - городов и населения - было общепринятым, традиционным способом войны. Несомненно также, что террор был одним из инструментов психологического воздействия на противника, которым монголы великолепно пользовались. Рассказы об их зверствах ослабляли волю к сопротивлению еще непокоренных народов.

Администрация монгольской империи, которую создал Чингис, была, прежде всего, военной организацией. Кочевое государство представляло собой армию на марше. Хан был неограниченным властелином, который избирался войском на курултае. Всеобщее равенство выражалось в том, что все одинаково подчинялись хану. Судебная власть - яса (закон) - была отделена от ханской, ибо он мог требовать соблюдения закона, но не его нарушения. Армия делилась на десятки, сотни, тысячи, воины должны были служить с 14 до 70 лет. Для обеспечения порядка была создана десятитысячная гвардия. Железная дисциплина была основным законом - за ее нарушение было два наказания: смертная казнь и ссылка в Сибирь.

Прочность этой организации подтвердилась после смерти основателя империи. Раздел владений между сыновьями был произведен на курултае в 1229 г. Преемником Чингиса стал третий сын - Угедей.

В 1235 г. курултай, собравшийся по традиции в столице империи - Каракоруме, основанной на р. Орхон, в родных местах Чингис-хана, принял решение о начале мировой войны. Монгольские армии были двинуты в трех направлениях: в Южный Китай и Корею; в Персию и Закавказье; в сторону русских земель. Во главе третьей армии был поставлен Батый, сын умершего до смерти отца старшего сына Чингиса - Джучи. Непосредственное командование войсками было поручено Субэдэю, воевавшему в Руси в 1223 г. на р. Калке.

Батый получил 30 тыс. воинов - 4 тыс. монголов и примерно 25 тыс. татар, одного из покоренных степных племен. Русский историк пишет: «Господство у нас Чингисидов можно назвать игом монгольским, так как династия была монгольского происхождения, но можно назвать и татарским игом, потому, что подавляющую массу завоевателей составляли татары; можно назвать и игом монголо-татарским»[3]. Войско, выделенное Батыю (столько же получили другие наследники), должно было служить завоеванию территории, полагавшейся Джучи, а поскольку он умер - его сыну. Джучиев улус, как стали называть владения, завоеванные Батыем, включал степи к востоку от Иртыша, в том числе богатый Хорезм, а также все земли к западу от Волги, которые будут добыты.

Первый удар армии Батыя был нанесен по волжским булгарам в 1223 г. Джебе и Субэдэй понесли здесь единственное поражение. У монголов была длинная память: захватив столицу - Великий город - они уничтожили всех жителей до единого. В это время, как записал летописец, великий князь владимирский Юрий справлял свадьбу двух своих сыновей, не понимая нависшей опасности.

В конце 1237 г. Батый переходит Волгу - начинается вторжение на территорию Руси. Рязанские князья, отказавшись покориться и уплатить дань - десятину, - решили сопротивляться. Помощь, которую они просили у Михаила Черниговского и Юрия Владимирского, не пришла. Осажденная Рязань держалась пять дней и пала на шестой. Погибли все воины и воеводы, город был разрушен, жители убиты. Следом пали и другие города. Только дым и пепел можно было увидеть на Рязанской земле - записано в летописи.

Не смогла защититься и Владимирская земля - в феврале 1238 г, сожжены Москва, а также главные города княжества - Суздаль и Владимир. В сражении на р. Сити суздальская дружина под водительством князя Юрия была совершенно разгромлена, князь убит. Татары двинулись на запад - взяли и разрушили Тверь, Ярославль и продолжали движение к Новгороду. Не доходя сотни километров, они повернули обратно. Возможно, татарской кавалерии помешали болота и леса, трудно проходимые весной, возможно - новгородские купцы откупились.

В 1238 г. армия Батыя отдыхала в низовьях Дона и Волги. В 1239 г. татары разорили южную Русь - Чернигов, Переяславль, в декабре 1240 г., после отчаянного сопротивления был взят Киев и почти целиком разрушен. Затем пришла очередь Галицкого княжества - князь Даниил (как Михаил Черниговский до него) бежал в Венгрию, главные города галицко-Волынской земли были разрушены. В начале 1241 г. монгольские войска разделились: одна армия пошла на Польшу, вторая (во главе с Батыем и Субэ-дэем) - на Венгрию. «Впервые, - пишет немецкий историк, вся Азия была объединена, в то время как Европа, раздираемая сильными течениями, была разъединена, раскрошена, разложена на тысячи антагонистических сил»[4]. Первая монгольская армия, перейдя 13 февраля 1241 г. Вислу, овладела Сандомиром, разбила польскую армию под Хмельником, подошла к столице Кракову. Польский князь Болеслав IV бежал в Моравию, оставленный жителями город татары сожгли. 9 апреля собранная наспех польским князем Генрихом Силезским армия, состоявшая из немецких, польских, славянских рыцарей, была наголову разбита и почти целиком уничтожена монгольской кавалерией в сражении под Лигницей. Заняв Бреславль, первая монгольская армия повернула на юг и через Моравию и Словакию вышла на венгерскую равнину, где встретилась на р. Тисе со второй главной армией, которая находилась в Венгрии, проникнув через Карпаты, со стороны Галицкого княжества и Молдавии. Объединенные монгольские войска под командованием Субэдэя разгромили мадьяр 11 апреля 1241 г.

На Рождество монголы переходят по льду Дунай и захватывают Пешт. Венгерский король Бела V бежит к Адриатическому морю. Субэдэй посылает в погоню отряд, который доходит до Сплита и Дубровника. Тем временем Батый подходит к Вене. Объятая ужасом Европа готовится к обороне. Немецкий король Конрад объявляет в мае 1241 г. в Эсслингене внутренний мир и призывает к крестовому походу против татар. Их имя произносится «тартар», как преисподняя, в них видят исчадия ада.

На далеком Западе Батый получил известие о смерти великого хана Угедея, занявшего трон Чингиса. Предстояли выборы нового великого хана монголов, которые требовали личного присутствия Батыя в Каракоруме. Он приказывает своей армии возвращаться в приволжские степи. Поход был завершен. Его важнейшим результатом было включение Руси в Джучиев улус, в состав империи, которая охватывала в середине VIII в. огромное пространство - от Тихого океана до Адриатики, почти точно совпадавшее с пространством Евразии. На территории бывшей империи Рюриковичей воцаряется монгольское иго.

В народном сознании время монгольского ига - XIII-XV вв. - оставило четкую, однозначную память: чужеземная власть, рабство, насилие, своеволие. В памяти народа - татарин: это враг, неверный (басурман), чужой насильник. В 1969 г., в разгар советско-китайского конфликта, высшей точкой которого было вооруженное столкновение на берегах Уссури, Евгений Евтушенко в патриотическом стихотворении сравнил Мао с Батыем. Поэт предупреждал о «желтой опасности». «Владимир и Клев, вы видите - в сумерках чадных у новых батыев качаются бомбы в колчанах…» Колючие сорные травы в русском языке называются татарин, татарник.

Историки оценивают период монгольского ига иначе, с другой перспективы. Николай Карамзин, автор первой монументальной истории русского государства., констатируя, что нашествие Батыя «перевернуло Россию», настаивает на «благе, которым обернулось несчастье»: разрушение способствовало объединению. Княжеские междоусобицы могли продолжаться еще сто лет или больше и, в результате, привести к полной гибели страны. Николай Карамзин делает заключение: Москва обязана своим величием хану[5]. Сто лет спустя Василий Ключевский, виднейший историк своего времени, характеризует северно-русских князей XIII в.: «плохо помнили старое родовое и земское предание и еще меньше чтили его, были свободны от чувства родства и общественного долга.. Если бы они были предоставлены вполне самим собой, они разнесли бы всю Русь на бессвязные, вечно враждующие между собой удельные лоскутья». Но князья не были самостоятельными правителями - они были данниками татар. «Власть ордынского хана, - резюмирует историк, - давала хотя призрак единства мельчавшим и взаимно отчуждавшимся вотчинным углам русских князей». Мастер афоризмов, Ключевский пишет: «Власть хана была грубым татарским ножом, разрезавшим узлы, в какие князья умели запутывать дела своей земли»[6]. С этим совершенно согласен Ал. Кизеветтер: «Внешнее влияние татарского ига… благоприятствует объединению князей»[7].

Трактовка ига принимает особую окраску в короткий период господства историков-марксистов в науке о прошлом. Осуждение национализма, в том числе и «великорусского шовинизма», признание «классовой борьбы» движущей силой истории позволили Милице Нечкиной, виднейшему советскому историку, писать: «Жестокости» и «зверства» татар, на описание которых русские историки-националисты не жалели самых мрачных красок, были в феодальную эпоху обычным спутником любых феодальных столкновений. Убийство пленных, ослепление, обращение в рабство и т.д. обычно сопутствовали и стычкам отдельных русских феодалов между собою». Историк-марксист обнаруживает, что «трудовое население покоряемых татарами земель зачастую рассматривало их в начале покорения как союзников в борьбе против угнетателей - русских князей и половецкой аристократии. Поэтому были случаи массовых восстаний, шедших навстречу татарским завоеваниям». Наконец, Милица Нечкина настаивает на «бесспорно огромном культурном влиянии, оказанном татарами на обычаи, юридические отношения, язык и быт русских»[8].

Историки XIX в. видели положительную сторону татарского ига - катализатора возникновения единого русского государства во главе с Москвой. Советские марксисты 20-х-начала 30-х годов находили в татарском нашествии аргументы, подтверждавшие их тезис о феодальном характере русского средневековья и классовой борьбе трудящихся с угнетателями в XIII-XIV вв., а следовательно, правоту учения Маркса. Георгий Вернадский, внесший значительный вклад в евразийскую теорию, считал, что «монгольское наследство облегчило русскому народу создание плоти евразийского государства»[9]. Русь, включенная в гигантскую монгольскую империю - от Тихого океана до Адриатики - получила, как бы, эскиз своего будущего, географическую карту своего потенциального распространения. Современный историк и этнолог Лев Гумилев, последовательный «евразиец», говорит даже о том, что «систему русско-татарских отношений, существовавшую до 1312 г., следует назвать симбиозом». Датой разрыва он считает год, когда ислам стал государственной религией татар. Если принять эту несомненно спорную дату, то симбиоз продолжался три четверти века.

Слово «иго» - однозначно. Выражение «татарское иго» нуждается в определении, разъяснениях, комментариях. До сегодняшнего дня им пользуются в качестве оправдания отсталости, объяснения особого пути развития России. Алиби «татарского ига» оборачивается историческим счетом, предъявляемым Западу за его спасение от монгольского нашествия. Татарские зверства остались прочно в русском сознании. Летописные хроники страшных лет нашествия полны рассказов о жестокости, беспощадности «безбожных татар». Но в «Лаврентьевской летописи», например, рядом стоят две записи: «В тот же год татары взяли Переяславль Русский, и епископа убили, и людей перебили, а город сожгли огнем, и, захватив много пленников и добычи, отступили»; «В тот же год Ярослав пошел к Каменцу; он захватил город Каменец, а княгиню Михаила и большую добычу забрал с собой». Татары по отношению к русским действуют точно так же, как русский князь по отношению к сородичам.

Разрушения, причиненные татарами, потери б войне с ними сравнимы с разрушениями и потерями, которые были результатом междоусобных схваток. Характер «ига» определялся прежде всего демографией. Чингис-хан оставил в наследство старшему сыну Джучи все земли к востоку от Иртыша, куда может дойти монгольский конь. Сын Джучи Батый дошел со своими всадниками до Днестра и устья Дуная. Примерно 8 млн. обитателей Восточной Европы были покорены 30-тысячной конной армией. Современные историки отвергают сообщения современников о сотнях тысяч «диких язычников», сокрушавших все на своем пути. Главной силой монгол, их «атомной бомбой» был конь. Каждому всаднику нужно было три лошади - для смены и для багажа. Даже стотысячная армия (летописцы говорят о 250-300 тыс.) нуждалась в таком количестве лошадей, которых можно было прокормить только в некоторых регионах завоеванной империи. Первая битва русских и татар - на реке Калке - завершилась победой пришельцев и потому, что их малочисленность - 30 тыс. воинов - убедила многочисленное русско-половецкое войско в слабости врага; следовательно, не было нужды в совместных действиях всех собравшихся князей. Малочисленность монголов исключала оккупацию завоеванной территории.

Характер «ига» в значительной степени определялся также веротерпимостью монголо-татар. Их религия, «черная вера» была сложной самостоятельной системой, объяснявшей - как и все другие верования - внешний мир, природу, внутренний мир, дух человека, проявления того и другого мира. Великий хан Мункэ, как записал монах-минорит Уильям Рубрук, посетивший монгольскую империю в 1253-1254 гг., объяснял: «Мы, монголы, верим в Единого Бога, который на небе, волю его мы узнаем через прорицателей»[10]. Хан говорил о монгольской религии на диспуте, собравшем в его ставке мусульман, христиан и буддистов, которые свободно распространяли свои веры среди населения империи. Христиане играли в Великой степи значительную роль - это были несторианцы, которые крестили в 1009 г. кераитов, самый крупный в то время и самый культурный из монголоязычных народов Центральной Азии. Затем несторианство распространяется и среди других народов региона, также и среди туркоязычных народов.

Несторианская церковь возникла на 3-м Вселенском (Эфесском) соборе после присоединения православных христиан Сирии и Месопотамии к взглядам константинопольского патриарха Нестория (428-431), осужденным собором[11]. Несторианство распространилось в Персии, Средней Азии, Западном Китае, В XII в. только монголы оставались некрещеными. Но христианство пользовалось уважением, два сына Чингиса были женаты на христианках, в его ставке были воздвигнуты несторианские церкви. Сообщения летописей об уничтожении православных храмов в городах, захваченных татарами, не вызывают сомнений. Спорить можно о мотивах: монголы жгли храмы, ибо разрушая «плохой город», тот, который не сдался и сопротивлялся, жгли все здания; несторианцы, которых было в монгольской армии немало, уничтожали православные церкви, ибо считали их «еретическими»; летописцы-монахи стремились подчеркнуть «безбожие» захватчиков тем старательнее, что татары оказывали русской церкви особое внимание, дали ей широчайшие привилегии. Г. Вернадский видел в татарах защитников русской веры[12].

Наконец, третья особенность «татарского ига» - система управления. Она ничем не напоминала, например, турецкого ига на Балканах. Монголы нигде в завоеванных землях не оставляли гарнизонов - что было невозможно в связи с их малочисленностью. Они всюду сохраняли местную власть. Монголо-татары практиковали непрямое управление завоеванными территориями. Их требования ограничивались двумя пунктами: признание хана верховной властью и уплата дани. Для сбора дани и наблюдения за подвластными территориями хан назначал своих представителей «баскаков». С конца XIII в., по мнению одних историков, с начала XIV в., по мнению других функции «баскака» стали выполнять русские князья, собиравшие со своих подданных дань для хана.

В 1243 г. Батый, возвращаясь из европейского похода, остановил свою армию на Нижней Волге - главном торговом пути Восточной Европы. Здесь вырос кочевой город Сарай - столица Джучиева улуса, который стали называть Золотой ордой. В монгольскую империю входили еще два улуса - сына Чингиса Чагатая: его владения охватывали Среднюю Азию, и внука создателя империи - Хулагу, который продолжал воевать, чтобы потом включить в свою территорию Туркменистан (до Аму-дарьи), Закавказье, Персию и арабские земли до Евфрата. Престол в Каракоруме пустовал второй год. Батый, в давней ссоре с наследником, сыном Угедея Гуюком, не ехал на курултай, отговариваясь плохим здоровьем. Делами в ханской ставке ведала старшая из вдов великого хана - Туракина.

Структура монгольской империи для русских князей означала, прежде всего, наличие двух центров власти; ближнего - в Сарае, дальнего - в Каракоруме. Первым среди русских князей понял это великий князь владимирский, сын Всеволода Большое Гнездо - Ярослав. Он отправился в Сарай, а сына Константина послал в Каракорум. Расстояние - понятие относительное. От Владимира до ближнего Сарая было 1250 км, до дальнего Каракорума - 4500 км. Поездка Ярослава вполне оправдала себя; Батый, как сообщает летопись, оказал князю великую честь и утвердил его великим князем всей Руси. Был ему отдан и Киев. Город был разрушен. Плано Карпини, проезжая через древнюю столицу, насчитал в ней не более 200 строений, он видел горы черепов и костей. Тем не менее, владение Киевом, который оставался центром митрополии, правда, в то время не имевшей митрополита, давало князю особый престиж.

Ярослав не поехал в Киев, а вернулся к себе во Владимир, подчеркивая, что столица «всей Руси» находится здесь. В древнюю столицу великий князь отправил наместника-воеводу.

Поездка Ярослава в Сарай была выбором политики, которая на века определит ход русской истории. После решения Владимира Красное Солнышко, выбравшего православие, после решения Андрея Боголюбского, отвергнувшего юг ради северо-востока, выбор, сделанный Ярославом, имел судьбоносный характер. Выбор Ярослава не был очевидным. Три великих княжества застало на Руси монголо-татарское нашествие; Владимиро-суздальское, черниговское, галицко-волынское. Не прекращавшиеся раздоры между ними были одной из важнейших причин слабости Руси. Владимиро-Суздальская Русь была ближе всего к татарам и сильно разорена, хотя, возможно, меньше, чем представили летописцы[13]. Галицко-Волынская земля пострадала меньше и находилась дальше от Сарая, гранича с Литвой, Польшей и Венгрией, которые не были включены в Джучиев улус. Сильнее всех пострадало Черниговское княжество, на этой земле стоял город Козельск, уничтоженный татарами со всем населением.

Ярослав не только первым явился в Сарай, он сумел убедить Батыя в желании быть верным вассалом могучего хана. Михаил Черниговский, не пришедший на помощь Козельску, бежал в Венгрию, потом в Польшу. Даниил Галицкий, знавший, что от него до Сарая по прямой 1750 км, обладавший 60-тысячным войском, которое в 1245 г. разбило польско-русско-венгерскую армию в междоусобной войне за Галичину, не торопился к Батыю.

Решение Ярослава стало основой реальной политики потому, что выбор был сделан не только великим князем владимиро-суздальским, но также великим ханом Джучиева улуса. Батый решил опереться в своей русской политике на Владимир. В 1245 г. Батый вызвал к себе всех трех великих князей в Сарай - и они явились. Ярослав уже знал правила церемонии явления перед лицом великого хана - прохождение между двумя огнями для очищения, поклон на юг - тени покойного Чингис-хана, коленопреклонение перед Батыем. Опытный политик Даниил Галицкий, вступавший в союз с языческой Литвой и католической Польшей или Венгрией, проделал все, что от него требовал монгольский обычай и был радушно принят ханом. Гордый Михаил Черниговский отказался кланяться тени Чингиса и был убит. Зверская казнь Михаила - одно из тяжких преступлений «злых татар» - остается невыясненной до конца. Советский историк, биограф Александра Невского, сына Ярослава, выражается загадочно: «Это было загодя задуманное убийство. Позднее православная церковь причислила Михаила к лику святых, а пока что суздальский князь убрал с пути одного из главных своих соперников»[14].

Покровительство Батыя было необходимым условием приобретения права на княжеский стол. Татары не изменили системы власти на Руси, они сохранили существовавший политический строй, взяв себе право назначать князя. Каждый русский князь - ханы никогда не выходили за пределы династии Рюриковичей - должен был явиться в Сарай и получить ярлык на княжение. Лев Гумилев называет ярлык пактом о дружбе и ненападении, аргументируя это определение тем, что Батый посылал ярлыки правителям Рума, Сирии и других стран, зависимых от него. Другие историки, следуя за летописцами, определяют «ярлык», как ханскую грамоту, разрешающую князю владеть землями, которые ему принадлежат. Монгольская система открывала широчайшие возможности непрямого управления страной: все князья, не только великий князь, получали «ярлык» и, тем самым, имели доступ к хану. Эта «демократичность» превращала главу Джучиева улуса в арбитра междоусобных конфликтов, последней инстанцией: к нему являлись за грамотой на власть, с жалобами на родственников, с доносами. «Ярлык» гарантировал прочность монгольской власти лучше отсутствовавших гарнизонов.

Ставка Батыя в Сарае была вторым центром власти в империи. Столица находилась в Каракоруме. Грамота Батыя была необходима, но не гарантировала княжеский стол, если ее не подтверждал Каракорум. Это была дополнительная тягость, которая, одновременно, открывала русским князьям возможность лавировать между двумя центрами, использовать один против другого Монгольские ханы включались во внутренние русские дела, русские князья впутывались в монгольские. Это нередко вело к трагическим последствиям.

В 1245 г. регентша Туракина потребовала приезда великого князя Ярослава на утверждение в Каракорум. Ставленник Батыя, враждовавшего с Туракиной и ее сыном Гуюком, избранным императором (великим ханом), Ярослав не был утвержден главой Руси. Приглашенный в ханский шатер и накормленный «из собственной руки» ханши, Ярослав заболел и через семь дней умер. Он пережил своего соперника Михаила Черниговского всего на десять дней. В Каракорум был вызван сын Ярослава Александр, которого Туракина собиралась «жаловать землей отца». После смерти Ярослава великим князем стал его брат Святослав. Александр получил во владение Новгород, Переяславль и некоторые другие земли. Побывавший уже в Сарае, Александр оказался перед выбором; Батый или враждебный ему Гуюк, сын Туракины. Он выбрал Батыя и в Каракорум не поехал.

Ярослав был инициатором политики сотрудничества с монголами. Александр Невский продолжал эту политику с упорством и последовательностью государственного деятеля, который знает, чего он хочет, который ясно видит цель и идет к ней, используя при этом все доступные ему средства. Расчет на Батыя был деталью стратегии Александра. Властелин Джучиева улуса, который стали называть Золотой ордой, а затем его наследники поддерживали владимиро-суздальских князей и взамен получили их поддержку. Но выбор этим не ограничивался. Ярослав, Александр, а за ним его потомки включились в геополитическую игру, в которой главными партнерами в середине XIII в. были две силы, католическая церковь, возглавляемая Иннокентием IV, победившим непримиримого врага папства императора Фридриха II Гогенштауфена и добившимся распада германской империи (1250- 1266), и монгольский улус наследников Чингис-хана, в 1260-1264 гг. расколовшийся на части (одной из них была Золотая орда).

Наличие двух сил дает возможности лавирования, если это силы враждебные, противостоящие, какими были папство и монголы. Главным элементом решения Александра был не выбор между Сараем и Каракорумом (хотя он очень важен), но между татарами и папством. Между Востоком и Западом. Русские князья, после того, как Батый прошел как смерч по русской земле и установил свою власть, свое иго, продемонстрировали три варианта реальной политики. Владимиро-суздальское княжество выбрало сотрудничество с победителями. В отличие от северо-востока юго-западная Русь - Галицко-Волынское княжество и его князь Даниил - искала компромисса, пыталась лавировать между татарами и Западом. Третьим вариантом было сопротивление, которое означало прежде всего тесный союз с папством. Михаил Черниговский, владевший короткое время Киевом, поставил митрополитом игумена Петра. После захвата Киева Даниилом Михаил бежал в Венгрию, но послал Петра на церковный собор, созванный в 1245 г. в Лионе Иннокентием. «Архиепископ Руси», как был представлен митрополит Петр, просил у собравшихся прелатов помощи против татар.

Бесспорным результатом этой просьбы была миссия 25-летнего францисканца Иоанна де Плано Карпини, отправленного папой в Сарай и Каракорум. Его отчет о поездке - «История монголов, именуемых нами татарами» - важный источник знаний о событиях и людях эпохи. Плано Карпини присутствовал на курултае 1246 г., оставил портреты русских князей - Ярослава, Даниила, Михаила, был свидетелем убийства князя Черниговского и смерти Ярослава Владимирского. Татары знали о планах Михаила, о посылке им Петра в Лион. Не исключено, что они знали о разговорах, которые Плано Карпини вел с Ярославом, согласившимся продолжить переговоры с курией.

Александр Невский не знал ни сомнений, ни колебаний. Программа сотрудничества с татарами была для него единственно возможной политикой. В числе причин, которые побудили Александра Невского выбрать ее, было острое ощущение западной опасности. Ребенком он приехал вместе с отцом князем Ярославом в Новгород. 16-летним юношей стал князем-наместником купеческой республики. Когда ему исполнилось 20 лет в 1240 г., Александр разбил на Неве шведских крестоносцев - 5 тысяч воинов, прибывших на ста судах. В 1240 г. татары захватили Киев, но для князя Новгородского главной угрозой был натиск, шедший с Запада. В 1242 г. Александр одерживает знаменитую победу на Чудском озере: на этот раз он громит армию Ливонского ордена.

В 1937 г. Сергей Эйзенштейн пишет сценарий[15] для своего будущего фильма «Александр Невский». Князь новгородский объясняет народу свою политическую линию: «С монголом подождать можно. Опаснее татарина враг есть… ближе, злей, от него данью не откупишься - немец»[16]. В фильме Эйзенштейна Александр Невский излагает стратегию Сталина в 1937 г.: на западе - опасность немецкая, на востоке - японская. В момент выхода фильма - «немец» был опаснее. Два года спустя - «Александр Невский» был снят с экрана - вчерашний враг стал союзником. Но рассуждения о степени опасности двух врагов могли быть актуальными в XIII в. Александр имел основания считать «немцев», как называли независимо от национальности пришельцев с Запада, угрозой более страшной, чем татары. Крестоносцы оккупировали захваченную территорию, чего не делали татары, строили на ней крепости, города - забирали землю. Крестоносцы, «псы-рыцари», как любил их называть Маркс, обращали покоренное население в католичество, отличаясь и этим от веротерпимых татар.

Была еще одна причина, объяснявшая выбор Александра. Сын Ярослава и внук Всеволода Большое Гнездо, Александр унаследовал крутой характер и волю к самодержавной власти. Много раз он вступал в конфликт с новгородцами, любившими князей покладистых, но вынужденных обращаться к победителю шведов и меченосцев, когда внешняя опасность грозила городу. Едва проходила угроза, они старались от князя - властолюбивого, крутого - избавиться. Появление татар и выбор Александра значительно ограничили возможности «Господина Великого Новгорода» - его зависимость от владимиро-суздалъских князей усилилась.

Советский историк убежденно пишет: «Галицкие бояре были наиболее реакционной силой на Руси». Для него очевидно: реакционны, ибо «несли племенную раздробленность», были против сильной централизаторской власти князя. В борьбу между галицкими боярами и волынскими князьями включаются соседи юго-западной Руси: венгры, поляки, папская курия и императорский двор. Враждующие силы ищут союзников на католическом Западе, в свою очередь разорванном на части войной гвельфов и гиббелинов, папы и императора. Юго-Западная Русь, прежде всего Галицко-волынское, а также Черниговское княжества становятся в оппозицию к Орде. В 1254 г. Даниил Волынско-Галицкий получает от папы королевскую корону - становится королем Малой Руси. На него возложена задача борьбы с татарами.

В 1250 г., после долгого пребывания в Орде, куда поехали сыновья Ярослава Александр и Андрей, - они побывали и в Сарае, и в Каракоруме - братья вернулись на родину с княжескими ярлыками. Батый поддерживал Александра, но враждебная правителю Золотой орды ханша Огул-Гамиш, регентша на троне Чингиса, решила иначе. Власть над Киевом и всей Русью была отделена от великокняжеского титула Владимиро-Суздальского. Младший брат Андрей получил ярлык на Владимиро-Суздальские земли, Александр был утвержден великим князем. Возникла сложная, чреватая конфликтами ситуация. В руках Александра были Новгород, Клев и наследственные города Переяславль и Дмитров. Это значило, что Андрей подчинен ему. С другой стороны Новгород зависел от Владимиро-Суздальской земли, что означало подчинение Александра Андрею.

Брак Андрея с дочерью Даниила Галицкого означал создание союза между Владимиром и Галичем. К ним присоединился другой брат Александра Ярослав, правивший в Твери. Сигналом к повороту исторического колеса стали события в Каракоруме. При решительной поддержке Батыя ханша была свергнута, великим ханом избрали Мунке. Александр Невский отправляется в Сарай и получает звание великого князя всея Руси. Это значит, что в 1252 г. 32-летний сын Ярослава становится одновременно великим князем Владимиро-Суздалъским, Новгородско-Псковским и Полоцко-Витебским. И получает, таким образом, средства для своей политики.

Поддержка Батыя не ограничилась дарованием ярлыка Александру. Русские историки по-разному излагают обстоятельства, связанные с его возвышением. Биограф великого князя пишет туманно: «Еще не возвратился Александр во Владимир, а Батыи уже двинул на Русь две рати - воеводу Неврюя во Владимирско-Суздальскую Русь, а воеводу Куремсу - в Галицко-Волынскую»[17]. Установив алиби великого князя, биограф тем не менее замечает: «Батый знал, что князья-союзники (т.е. князья Владимира, Галича и Твери - М.Г.) откажутся признать верховную власть Александра». Легко сделать вывод о причинах и следствиях. Биограф князя Андрея, бежавшего из Владимира в Швецию, формулирует их совершенно ясно: «В 1252 г. Александр съездил на Дон, к Сартаку, сыну Батыя, управлявшему тогда ордой, с жалобой на Андрея, что тот не по старшинству получил великокняжеский стол и не сполна платил хану выход. Вследствие этой жалобы Александр получил ярлык на великое княжение, а против Андрея были двинуты татарские полчища под начальством Неврюя»[18]. Современный историк не оставляет места экивокам: «В 1251 г. Александр поехал в орду Батыя, подружился, а потом побратался с его сыном Сартаком, вследствие чего стал приемным сыном хана и в 1252 г. привел на Русь татарский корпус с опытным Неврюем. Андрей бежал в Швецию, Александр стал великим князем, немцы приостановили наступление на Новгород и Псков»[19].

Набег Неврюя, страшный своей разрушительной яростью - летописи зарегистрировали ужасы: увод населения в рабство, грабежи, насилия, пожары - засвидетельствовал поддержку Александра могущественной ордой. В 1248 г. легаты Иннокентия IV привезли папскую грамоту князю Новгородскому Александру. Основываясь на рапорте Плано Карпини, беседовавшего в Каракоруме с Ярославом, папа предлагал переход в католичество и помощь против татар. Александр ответил отказом: «…а от вас учения не приемлем».

В числе причин выбора Александра - татары, а не немцы - было и понимание иллюзорности папских обещаний о помощи. 1252 г. подтвердил правоту Александра. В то время, как Неврюй наказывал недовольных татарами князей и разорял Владимиро-Суздальскую Русь, на Галицко-Волынскую Русь, против князя Даниила была двинута рать нойона Куремсы. Вместе с татарами шел смоленский полк - Смоленск был в зависимости от Суздаля. Запад Даниилу Галицкому не оказал никакой помощи, что не помешало ему отбиться самому, демонстрируя возможность побед над татарами и тщетность надежд на помощь. В 1260 г. командующий татарским корпусом, действовавшим на юго-западе, был заменен. Под водительством Бурундуя татары двинулись на Польшу через галицко-волынские земли, потребовав от Даниила участия в набеге на христианских соседей. Князь вынужден был согласиться - тем не менее, главные оборонительные сооружения крупнейших городов, недавно отстроенных и укрепленных, были целиком разрушены. Галицко-Волынская Русь вошла в состав татарских владений.

Утвердившись на великокняжеском столе во Владимире, Александр приступил к реализации мечты деда и отца - укрощению Новгорода. За Владимир Александр боролся с братом Андреем, за Новгород ему пришлось схватиться с братом Ярославом, князем тверским. Новгородские бояре, не любившие и боявшиеся властного победителя шведов и крестоносцев, прогнали сына Александра Василия и пригласили его брата Ярослава. Великий князь владимирский «со многими полки», как сообщает летопись, двинулся на мятежную республику. Новгородцы, устрашенные возможностью вторжения владимиро-суздальской рати, после недолгого колебания согласились с требованиями Александра: сменили посадника, приняли на княжеский стол Василия. Александр добился главного: личный и недолговечный суверенитет разных русских князей (суздальских, черниговских и других) сменился постоянным суверенитетом владимирского князя. Князь, входивший на владимирский престол и утвержденный на нем Ордой, становился князем и в Новгороде.

Это означало усиление авторитета владимиро-суздальского князя, расширение его власти, но это означало также распространение авторитета Орды на новгородские земли, не завоеванные татарами военным путем. В 1257 г., когда новгородцы взбунтовались против уплаты дани татар и сумели привлечь на свою сторону князя Василия, сына Александра, великий князь лично подавил бунт. Василий был схвачен в Пскове и отправлен во Владимир, зачинщики антитатарского бунта были жесточайшим образом наказаны: им отрезали носы, ослепили.

Волнения в Новгороде были наиболее сильным выражением общего недовольства татарскими поборами, которые с 1257 г. стали взиматься, как налог с жилища, с огня Пушкин справедливо говорил, что татары не были похожи на мавров: завоевав Россию, они не принесли ни алгебры, ни Аристотеля. Великий поэт мог бы сказать, что вместо алгебры и Аристотеля завоеватели принесли эффективную финансово-административную систему. Поход Батыя был завершен в 1240 г., но более 15 лет монголы ограничивались подарками, привозимыми русскими князьями в Сарай и Каракорум, при случае - грабежами. А между тем, в империи уже действовала налоговая машина. В 1230 г. глава гражданской администрации завоеванного монголами Китая Елюй Чуцай сказал великому хану Угедею, наследовавшему трон Чингиса: «Империя была завоевана верхом на коне, но управлять ею с коня невозможно»[20]. Член царского дома киданей, степного народа, покоренного китайцами, Елюй Чуцай перешел на службу к монголам. Предложенная им реформа, которую он провел, будучи назначенным канцлером империи, превратила военную монархию в бюрократическое государство. Он ввел понятие государственного бюджета и убедил Угедея, что экономически выгоднее не убивать население взятых штурмом городов (монгольская военная доктрина предусматривала истребление всех жителей города, который не сдался до того, как начали действовать осадные орудия), а брать с них налог.

Финансово-бюджетную реформу Елюй Чуцай начал с обложения налогом монголов. Начиная с 1231 г., имперский народ должен был платить прямой однопроцентный налог - подушную дань. Может быть удивительнее всего в системе канцлера было более легкое налоговое обложение завоеванного в 30-е годы XIII в. китайского населения. Объяснив великому хану, что слишком тяжелый налоговый пресс побудит население разбежаться и таким образом нанесет ущерб казне, Елюй Чуцай обложил китайцев с огня, с жилища.

Население русских земель также было обложено с жилища, т.е. легче, чем монголы. Подготовкой к введению налоговой системы на Руси стала перепись населения, «число». К этому времени уже были переписаны Китай, Иран. Александр Невский, великий князь, должен был обеспечить беспрепятственную перепись. В Новгороде, подавив сопротивление «числу», он подтвердил неуклонную верность своей политике.

Кроме денежной подати, добавлялась ямская повинность: обеспечение подводами и лошадьми ямской службы - почты, соединявшей воедино гигантскую империи сетью постоялых дворов - ямов. Для сбора дани татары создали военно-политическую организацию. Наместники хана - баскаки - были посланы во все земли, им подчинялись военные отряды, в значительной части из местного населения. Присутствие баскаков обеспечивало своевременную уплату налога. Бунты, вспыхнувшие в крупнейших городах Владимирской Руси - Ростове, Суздале, Владимире, Ярославле - были направлены против мусульманских ростовщиков - «бесерменов», - которым великий хан Хубилай, внук Чингиса, унаследовавший императорский трон, передал на откуп сбор русской дани. Откупщики злоупотребляли силой и нарушили привычные нормы «баскаческой» системы. «Бесермен» превратился в «бусурманин»: слово стало обозначать в русском языке всех неверных, прежде всего - мусульман.

Некоторые историки считают, что убийства ростовщиков - сборщиков дани были организованы по инициативе Александра, воспользовавшегося конфликтом, возникшим между ханом Золотой орды Беркаем и центральным правительством[21]. Александр поехал в Сарай: сбор дани, «выхода», перешел в руки русских князей. Вскоре - уже после смерти великого князя - было отменено баскачество. В русский язык навсегда вошли финансовые термины татарского происхождения: казна, казначей, таможня (тамга), кабала (долговое рабство), кабак (заведение, имеющее разрешение на продажу спиртного), даже слово «деньги» и обозначения монет: копейка, алтын. На долгие века сохранилась на Руси монгольская налоговая система, равной которой не знала феодальная Европа.

В 1252 г. Александр возвращался из Сарая, получив ярлык на великое княжение. Летопись зарегистрировала: «Прибыл от татар великий князь Александр в город Владимир и встретили его с крестами у Золотых ворот митрополит, и все игумены, и горожане и посадили его княжить на столе отца его Ярослава, и была велика радость в городе Владимире и во всей Суздальской земле».

Присутствие митрополита не было формальным знаком уважения. Кирилл II, канцлер Даниила Галицкого, был назначен на митрополичий престол, после того, как Даниил получил в Орде ярлык на Киев. Кирилл отправился за утверждением к патриарху в Никею, но вернулся не в Киев, а во Владимир. Глава русской православной церкви свидетельствовал этим, что Киев потерял свое место центра духовной власти. Престол митрополита всея Руси переместился на северо-восток, туда, где правил великий князь всея Руси. Ярослав первым получил от Батыя ярлык на титул, заимствованный у митрополита.

Кирилл II, встречая Александра Невского, выражал полное одобрение политике великого князя всея Руси. Церковь безоговорочно поддержала выбор Александра, его тактику полного сотрудничества с татарами. Церковь имела для такого отношения полное основание. Прежде всего, по своим обычаям, татары проявляли полную веротерпимость: они не мешали распространению православия, они не вмешивались в назначения на церковные должности. Более того - церковь была освобождена от всех даней и поборов. Митрополиты получали, как и князья, ярлыки, ханские грамоты, освобождавшие от даней, пошлин и повинностей все черное монастырское духовенство и все белое приходское духовенство, группировавшееся вокруг церквей с клирами и зависимыми от церкви людьми, населявшими дворы при храмах. Оскорбление русской веры наказывалось смертной казнью. В 126] г. хан Берке, принявший ислам, разрешил тем не менее учредить в Сарае епископскую кафедру. Православные, жившие в Орде, имели таким образом своих священников, которые имели право обращать в русскую веру обитателей Сарая.

Привилегированное положение церкви обеспечивалось и тем, что митрополит имел, как и князья, прямой доступ к хану. Это давало ему возможность влиять на политику: слово митрополита могло сменить ханский гнев на милость, или наоборот. Князья были заинтересованы в поддержке церкви. В русских церквях молились за «вольного царя», как называли хана, перенеся на него титул византийского императора, который потом примет великий князь московский. Получив ярлык «вольного царя» от xaна, митрополит был независим от князя.

Русская церковь использовала свое положение для обогащения, для своего усиления, но также для распространения и укрепления идеи единства Руси. Она была воплощением этого единства в условиях, когда, по словам Василия Ключевского, только «власть хана давала хотя признак единства мельчавшимся и взаимно отчуждавшимся вотчинным углам русских князей»[22]. Историк имеет в виду продолжавшееся дробление княжеских владений; после нашествия число княжеств удвоилось - на северо-востоке их стало 18. Татары не возражали против умножения числа княжеств - это открывало дополнительные возможности интриг и обогащения за счет просителей, но в то же время предпочитали иметь одного более сильного князя в качестве главного своего представителя на Руси. Поддержка этого князя митрополитом, церковью была в интересах татарской политики. Ироничный Ключевский пишет, что ордынские ханы не навязывали Руси своих порядков, довольствуясь данью, даже плохо вникали «в порядок там действовавший… потому, что в отношениях между тамошними князьями нельзя было усмотреть никакого порядка».

Единая церковь была важнейшим фактором единства Руси - хранительницей веры и языка, связывавших воюющие между собой княжества. Поэтому защита веры, защита православия была для церкви главной задачей. Тем более что она видела страшную опасность - антиправославный «крестовый поход, шедший с Запада». Перед лицом этой - смертельной, как считала церковь - угрозы веротерпимые татары становились союзниками. Георгий Вернадский идет в своих размышлениях до логического конца и называет хана «защитником православной веры». Поэтому вклад Александра Невского в русскую историю он рассматривает, как два подвига великого князя: «Александр Невский, дабы сохранить религиозную свободу, пожертвовал свободой политической, и два подвига Александра Невского - его борьба с Западом и его смирение перед Востоком - имели единственную цель - сбережение православия как источника нравственной и политической силы русского народа»[23].

Проповеди владимирского епископа Серапиона - одно из высших достижений литературы XIII в. - образец нравоучительной, воспитательной деятельности в условиях иноземного ига. Архимандрит Киево-Печерского монастыря до 1274 г., Серапион приехал во Владимир вместе с митрополитом Кириллом. Первое из поучений Серапиона было написано около 1230 г., т.е. до нашествия Батыя, пятое «слово» примерно 40 лет спустя. Первое - полно предчувствий надвигающейся катастрофы, ожиданий страшного, которое кажется проповеднику неминуемым, ибо внутреннее неблагополучие разъедает Русь. Когда несчастье пришло, Серапион видит в нем выражение гнева Божьего. Татары - это бич Божий. Серапион рисует ужасные картины: «Не пленена ли земля наша? Не покорены ли города наши? Давно ли пали отцы и братья наши трупьем на землю? Не уведены ли женщины наши и дети в полон? Не порабощены ли были оставшиеся горестным рабством неверных? Вот уже к сорока годам приближаются страдания и мучения, и дани тяжкие на нас непрестанны, голод, мор на скот наш, и всласть хлеба своего наесться не можем, и стенания наши и горе сушат нам кости». Кто же нас до этого довел? - спрашивает проповедник. Его ответ: «Наше безверье и наши грехи, наше непослушанье, нераскаянность наша». Это они вызвали гнев Божий.

Бичуя в обличительном пафосе грехи и пороки православных, Серапион неожиданно противопоставляет им, представляет в качестве образца, завоевателей: «Даже язычники, Божьего слова не зная, не убивают единоверцев своих, не грабят, не обвиняют, не клевещут, не крадут, не зарятся на чужое, никакой неверный не продаст своего брата… мы же считаем себя православными, во имя Божье крещенными и. заповедь Божью зная, неправды всегда преисполнены, и зависти, и немилосердия: братии своих мы грабим и убиваем, язычникам их продаем; доносами, завистью, если бы можно, так съели бы друг друга, но Бог охраняет!»[24].

Смелость сравнения - противопоставление недостойных православных достойным «язычникам», «неверным», - свидетельствовала о глубине нравственного падения покоренного народа и силе церкви, сознававшей свою роль духовного учителя. Авторитет церкви в это время был несомненно значительно выше авторитета княжеской власти. И это хорошо понимал Александр Невский.

Автор «Жития» подчеркивает, что Александр Невский «любил священников и монахов, и нищих, митрополитов же и епископов почитал и внимал им, как самому Христу»[25]. Если даже отнести эти слова за счет естественного преувеличения, необходимого в жизнеописании святого, политика великого князя по отношению к церкви была однозначной. Его отец, Ярослав, не считался с епископами, открыто посягал на церковные земли. Александр раздавал земли, деньги, расширил права церковного суда, одаривал храмы.

Сергей Эйзенштейн намеревался закончить фильм смертью Александра, возвращающегося из Орды. Сталин, прочитав сценарий, отверг печальный финал, написав резолюцию, такой хороший князь не может умереть. Сталин не обладал абсолютной властью над прошлым. 14 ноября 1263 г. Александр Невский, возвращаясь из четвертой поездки в Сарай, умер. «Зашло солнце земли Суздальской!», объявил митрополит Кирилл в надгробном слове. Смерть 43-летнего князя после длительного пребывания в Орде не могла не вызвать подозрений у современников. Тем более, что умерли отравленными его отец, братья, дальние родственники. Как правило, татары убивали русских князей по наущению братьев и племянников. Опасность грозила не только со стороны татар. Лев Гумилев, отмечая, что в 1263 г. был зарезан - тоже в 43-летнем возрасте - литовский князь Миндовг, полагает, что это работала «немецкая агентура»[26] Александр и Миндовг заключили союз против Тевтонского ордена. И, следовательно, по мнению историка, рыцари хотели от них избавиться.

Итог жизни и деятельности святого Александра Невского подвести нетрудно, ибо по отношению к нему царит редкое единодушие русских историков, Сергей Соловьев, автор монументальной 29-томной «Истории России с древнейших времен», однозначен: «Соблюдение русской земли от беды на востоке, знаменитые подвиги за веру и землю на западе доставили Александру славную память на Руси, сделали его самым видный историческим лицом в нашей древней истории от Мономаха до Донского»[27]. Сбережение Руси от татарской беды и защита веры и земли от врагов с Запада - это те самые «два подвига Александра Невского», о которых будет писать Г. Вернадский через три четверти века после С. Соловьева. Историки полностью согласны с автором «Жития Александра Невского», который рассказывает о согласии, достигнутом русский князем с «царем Батыем» и героических подвигах в битвах с «римлянами» на Неве, с немцами на Чудском озере. В числе подвигов Александра - ответ послам, которые пришли к нему от папы из великого Рима; «…от вас учения не примем»[28].

Николай Костомаров, историк-украинец, добавляет важные черты к портрету Александра: «Посещение монголов должно было многому научить Александра и во многом изменить его взгляды. Чрезвычайная сплоченность сил, совершенная безгласность отдельной личности, крайняя выносливость, - вот качества, способствовавшие монголам совершать свои завоевания - качества, совершенно противоположные свойствам тогдашних русских… Чтобы ужиться теперь с непобедимыми завоевателями, оставалось и самим усвоить эти качества. Это было тем удобнее, что монголы, требуя покорности и дани, считая себя вправе жить на счет побежденных, не думали насиловать ни веры их, ни их народности. Напротив того, они показывали какую-то философскую терпимость к вере и приемам жизни побежденных, но покорных народов». Терпимость татар, управлявших завоеванными землями через местных правителей, поощряла усиление местной власти, ограниченной только дальним присутствием хана, но в то же время опиравшаяся на него.

Советский биограф Александра Невского заключает: «Он - родоначальник московских князей, политики возрождения России»[29]. Центральное положение Александра в истории Древней Руси выражено как нельзя более красноречиво на генеалогической карте: внук Владимира Мономаха, он был дедом московского князя Ивана Калиты. Значение политики победителя шведов и тевтонских рыцарей, побратима хана, выходит далеко за пределы генеалогии. В ней слились византийская «идея Мономаха» и монгольская «идея Чингиса». Быстро и смело реагируя на обстоятельства, не пренебрегая никакими средствами, идя против братьев и сына, когда они противились его политике, Александр использовал, приспособляя к условиям, опыт двух великих империй: византийской и монголо-татарской. Рождается русская политическая идея, вырабатываются константы, постоянные факторы русской политики на будущее.

Первый постоянный фактор - главный враг на Западе. Он действовал и в политике Киевской Руси. Он приобрел особую важность в эпоху Александра, когда угроза стала реальной, когда «натиск на Восток» выражался конкретно, жестоко и настойчиво в завоевательной стратегии «псов-рыцарей». Нашествие татар не было причиной распадения Киевской Руси - она была уже разорвана князьями еще до битвы на Калке. Точно так же еще только наметился разрыв между юго-западом и северо-востоком, Владимиро-Суздальской и Галицко-Волынскои землями. Выбор - татары или немцы - стоял перед Даниилом Галицким и Александром Невским. Даниил выбрал запад и королевскую корону, Александр выбрал татар и титул князя всея Руси. Потомки, в первую очередь историки, могут оценивать этот выбор по-разному. Бесспорно одно: Галицко-Волынская Русь, один из важнейших центров русской земли, быстро потеряла свое значение и вскоре была поглощена Литвой, затем Польшей; северо-восточная Русь, Владимир, а потом Москва стали центром будущей России. Антизападная политика Александра, отнюдь не исключавшая интенсивных торговых отношений, в центре которых находился Новгород, была подтверждена в своей правильности прозападной политикой Даниила и братьев Невского.

Вторая константа - православие. Крещение по византийскому обряду, позднейший церковный раскол сделали православие важнейшим фактором русской настороженности, подозрительности, вражды к Западу. Впрочем, для тевтонских рыцарей, шедших походом на Восток с крестами, нашитыми на плащах, православные «схизматики» ничем не отличались от язычников: необходимо было огнем и мечом крестить и тех и других. Антизападная, антикатолическая православная церковь была прежде всего фактором русского единства, духовной силой народа, единственным авторитетом. Одновременно - наследница византийской церкви - она всегда была опорой князя. Идея цезарепапизма, системы отношений, в которых глава государства возглавляет и церковь, переходит из Константинополя в Киев, Владимир, чтобы восторжествовать в Москве. Ничего подобного войне папства с империей Русь не знает. Русская история зарегистрировала лишь одну попытку - в XVII в. - главы церкви расширить свою власть за счет царской: конфликт между патриархом Никоном и Алексеем Михайловичем закончился полным поражением патриарха и стал одной из причин трагического раскола.

Третья константа - единовластие. «Идея Мономаха», представление о единовластном и полновластном самодержавном императоре пришла из Византии косвенным путем, в книгах, рассказах русских послов, греческих монахов. «Идея Чингиса» - ханского самовластия была приобретена и практической школе Сарая и Каракорума, русские князья видели воочию, что значит абсолютная власть монгольского «царя», «свободного царя», как говорится в русских летописях. В школе полного повиновения побежденные учились властвовать. Александр Невский был образцовым учеником: сделав подчинение завоевателям основой своей политики, он нещадно расправлялся со всеми, кто ей противился, покушаясь тем самым на его власть.

Школа самодержавия была одновременно и школой империи: единовластие требует расширения территории, т.е. создания империи, которая нуждается для своего сохранения в единодержавной власти. Византия и монгольское царство - служили наглядными примерами.

Выбор Александра Невского как бы поместил Русь (прежде всего, это касается северо-востока) в кокон, в котором будущая Российская империя смогла перейти в следующую стадию. Переход не был мирным: в коконе, если продолжать это сравнение, шла ожесточенная борьба за право стать куколкой. Междоусобная борьба русских князей не мешала земле развиваться в безбрежных границах монгольской империи, обретать административные навыки, расширять торговые связи, овладевать военным опытом в совместных походах с татарами. На территории Золотой орды царил имперский мир, нарушаемый только ссорами между русскими князьями, неизменно звавшими на подмогу татар, охотно приходивших, ибо получали возможность пограбить население.

После попытки Даниила Галицкого и Андрея, брата Александра Невского, организовать сопротивление татарам, русские князья кладут в основу своей политики как можно более тесное сотрудничество с ханом. Потому, что карательные походы Неврюя и Куремсы оставили кровавые следы, а также потому, что это сотрудничество соответствовало личным и государственным интересам. Лев Гумилев говорит о «системе этнического контакта», определяя его как «симбиоз»[30]. Развивая свою мысль до логического вывода, русский историк полагает, что в 1262 г., когда хан Золотой орды Берке порвал связь с центральным правительством монголов, обосновавшимся в Пекине и принявшим (в 1271 г.) китайское название Юань, это было «освобождением Восточной Европы от монгольского ига». Это было, настаивает евразиец Гумилев, «первое освобождение России от монголов - величайшая заслуга Александра Невского»[31]. Совершенно понятно, что если монгольский хан Берке освободил Россию от монголов, не было никакой необходимости сопротивляться «освободителям».

Русские историки - от Карамзина до Гумилева - более 250 лет осторожно или менее осторожно, ясно или намеками, вспоминая о жестокости нашествия и ига, о разрушении городов и пленении населения, отмечали использованные возможности, которые открылись для русских княжеств, включенных в Джучиев улус.

Одновременно более 700 лет коллективная память народа, русское сознание, выраженное в фольклоре и письменной литературе, совершенно однозначно видит в татарах врага, поганого, нехристя, воплощение зла, врага веры и православной церкви. В летописях, в литературных памятниках («Повесть о разорении Рязани Батыем» и других), в народных песнях, в исторических романах XIX и XX вв. воспеваются подвиги героев, воевавших с «нечестивыми», страдания мучеников, убиваемых монголами за непреклонность их веры. Евпатий Коловрат, легендарный богатырь, защитник Рязани, приведший в удивленное восхищение своими подвигами самого Батыя; князь Юрий Владимирский, потерпевший поражение в битве с татарами на реке Сити, оказался с остатками своей дружины в невидимом граде Китеже, войти в который могут только чистые сердцем люди, не запятнавшие себя союзом с врагом; замученный в Сарае Михаил Черниговский - остаются большей реальностью, чем рассуждения историков. Не имеет значения сказочная фантастичность богатырских подвигов Евпатия Коловрата, не имеет значение характер подлинного Юрия Владимирского, отказавшегося помочь Рязани, окруженной татарами, забыта роль родичей в убийстве Михаила - они остаются героями сопротивления.

Свидетельства современников, записанные летописцами, пришли к потомкам, как правило, в поздних списках, переработанных и дополненных воображением. Они служат основой литературного изображения эпохи татарского ига. Важен и тот факт, что летописи и древнерусские литературные произведения писались монахами и священниками - духовенством, которое неизменно пользовалось благожелательным отношением монгольских властей. Резко отрицательное отношение к татарам в литературе было выражением их личных чувств, которые не совпадали с политическими интересами. На протяжении веков складывается два представления о татарском иге - два прошлых или двойственное отношение к прошлому: история событий и история воображенная, желаемая. Первая - идеальная, в ней живут чистые сердцем и духом герои, жертвующие собой за веру, родину, народ. Вторая - реальная, в которой действуют законы политики, настаивающие на том, что цель оправдывает средства, действуют три «константы Александра Невского».

Появление Москвы

Бог благословит тебя и поставит выше всех князей и распространит город этот паче всех других городов.

Митрополит Петр

Пророчество митрополита Петра, сделанное в первое десятилетие XIV в. московскому князю Ивану Калите, удивляет своим провидением потомков и, наверное, поразило современников. Всего полтораста лет назад летопись впервые упомянула маленькое поселение - Москву, куда владимирский князь Юрий Долгорукий, позднейший великий князь киевский, пригласил на «сильный обед» родственника. Хроникер счел необходимым отметить это событие, которое 800 лет спустя, по личной инициативе Сталина, будет торжественно праздноваться как год основания столицы великого государства Москва была затем одним из малых городов владимирского княжества и росла вместе с ним В 1299 или 1300 г. Владимир на Клязьме становится церковной столицей Руси - митрополит переселяется из Киева во Владимир. А несколько лет спустя митрополит Петр переезжает в Москву, где будет похоронен в 1325 г.

За полтора столетия власть московского князя, территория княжества и его авторитет выросли настолько, что позволили предвидеть дальнейшее неудержимое возвышение - по воле Божьей.

Причины возвышения Москвы продолжают оставаться предметом горячих споров историков и идеологов. Вес согласны с тем, что начало было как нельзя более скромным. После смерти Александра Невского великокняжеский стол наследует сын Дмитрий, но очень скоро другой сын - Андрей начинает безжалостную войну с братом.

Великий князь Александр оставил своим наследникам Владимиро-суздальскую землю, право на новгородский и псковский столы, ханский ярлык давал ему также возможность использовать полки других князей. Это позволяло победителю Тевтонского ордена удерживать Карелию, Неву, Нарову - сохранять открытым путь к Балтийскому морю. Киевская Русь перестала существовать. Потерял значение Киев, отделились Смоленск и Галицко-Волынская земля. На Полоцк и Витебск предъявили претензии литовцы, нашедшие в князе Миндовге выдающегося лидера. Северо-восточная Русь усилиями Александра окрепла, пережив монгольское нашествие. Его сыновья сделали все возможное, чтобы разрушить страну.

После смерти в 1266 г. хана Золотой орды Берке, побратима Александра, в орде начинается смута, которую русские летописцы называют «замятия». Власть хана оспаривает знаменитый полководец Ногай, правнук Чингиса, выкроивший себе практически независимое от Сарая владение в северо-западном Черноморье (ногайские степи). Смута в орде, сильно ее ослабившая, была использована русскими князьями не для освобождения от «ига», но для сведения личных счетов. В начале 1280-х гг. начинается война братьев-сыновей Александра: она продлится полтора десятка лет. Андрей, князь Городецкий, решает отобрать великокняжеский стол у старшего брата Дмитрия Переяславского, нарушая завещание отца и порядок престолонаследования, строго соблюдавшийся в семье Рюриковичей. В 1281 г. Андрей отправляется в орду и убеждает хана Менке дать ему ярлык на Владимирский трон и войско, чтобы свалить законного князя Дмитрия. Другие князья, желавшие ослабления великого князя, усилившегося за счет богатого Новгорода, поддерживают Андрея. Татары, в сопровождении и под руководством русских князей, разоряют значительную часть Суздальской земли, разрушают Переяславль, стольный город Дмитрия, а до него - Александра Невского. Дмитрий призвал на помощь Ногая и, поддержанный татарами, разбил Андрея. Война, однако, продолжалась. Еще дважды - в 1285 и 1293 гг. - Андрей наводит на русские земли татар. В третий поход они грабят столицу княжества - Владимир и 14 других городов. На этот раз он добивается своего - занимает великокняжеский престол, вынудив брата отказаться от власти, и остается на нем десять лет.

Москва, управляемая младшим братом Даниилом, оставалась некоторое время в стороне от усобиц, усиливаясь за счет увеличивавшегося населения, искавшего спокойствие. Случаи приводит к нарушению спокойствия, началу долгой братоубийственной войны, которая становится толчком, выведшим Москву на историческую сцену. В 1302 г., в последний год жизни Даниила, бездетный племянник оставляет ему в наследство Переяславль. Это значительно усиливало Москву, чем был очень недоволен великий князь Андрей, обойденный наследством, которое по «порядку» полагалось ему. Но в 1304 г. он умирает. Еще более недоволен был тверской князь Михаил. Начинается схватка между Москвой и Тверью - первое испытание на пути к будущему.

Старший из пяти сыновей Даниила Юрий, наследовавший московский стол, энергичный и деятельный, твердо держится за Переяславль, население которого предпочитает его Михаилу Тверскому. Поддерживают Юрия и новгородцы, обиженные на Михаила, собиравшего с них - для татар, не забывая при этом и себя - очень высокую дань. Решить спор мог только Сарай. Юрий отправляется к хану просить ярлык на великое княжение. Сын Даниила, младшего сына Александра Невского, Юрий не имел права на великое княжение. Но «порядок» ломался все больше и больше. Появление татар усилило тенденции, которые возникли и неудержимо развивались в закатный период Киевской Руси.

Хан Тохта выбирает Михаила, который получает татарское войско для наказания непокорного Новгорода. Неудача не останавливает Юрия. Он расширяет московские пределы: удачным набегом на Смоленскую землю захватывает Можайск, отнимает силой у рязанского князя Коломну. В 1313 г., после смерти Тохты, ханом становится его племянник Узбек, правление которого (умер в 1341 г.) - один из самых блестящих периодов в истории Золотой орды. При нем ислам становится главной религией монголо-татар, но благосклонное отношение к другим религиям, прежде всего к христианству (как православию, так и католицизму) сохраняется. Михаил Тверской отправился к Узбеку за подтверждением ярлыка на великое княжение, а в это время Юрий Московский занял княжеский стол в Новгороде без ярлыка. Вызванный в Сарай, он не только оправдывается, но завоевывает симпатию хана. Результатом двухлетнего пребывания Юрия в Орде был его брак с сестрой Узбека. Хан был женат на дочери византийского императора и, следовательно, московский князь вошел в самое высокое общество своего времени. В качестве приданого Юрий получил отряд татар, который повел на Тверь. За 40 верст от Твери 22 декабря 1317 г. князь Михаил разбил русско-монгольское войско и взял в плен ханского полководца и жену Юрия Кончаку, в крещении Агафью. В плену жена московского князя, сестра хана Узбека умирает. Летописцы полагают, что она была отравлена.

Юрий, спасшийся после разгрома, и его победитель Михаил были вызваны в Орду. Обвиненный в убийстве сестры хана, в непослушании, а также в том, что хотел бежать с казной к немцам, великий князь Михаил был казнен 22 ноября 1319 г. Юрий получил ярлык на великое княжение. Впервые московский князь стал великим князем. Княжество, в начале XIV в. самое незначительное из всех удельных владений на северо-востоке Руси, внезапно становится одним из ее центров. Положение московского князя еще неустойчиво. Тверь не желает отдавать то, что считает принадлежащим ей по праву - великое княжение. В 1322 г. Юрий, обвиненный тверским князем Дмитрием, что он утаил часть дани, собранной для хана, был вызван в Сарай. Дмитрий, прозванный «Грозные очи», вызванный также, собственноручно убил Юрия, мстя за отца. И был казнен ханом. Великое княжение было отдано младшему брату Дмитрия Александру, которого признавали князем новгородцы.

Великий князь Владимирский, Александр по обычаям времени, жил в своей отчине - в Твери. 15 августа 1327 г. тверичане поднялись по набату и перебили небольшой отряд татар, стоявший в городе. Летописцы по-разному излагают подробности. Рассказывают о том, что командующий отрядом (его называют по-разному: Чол-хан, Шевкал, Щелкай), двоюродный брат Узбека, вел себя с невыносимым высокомерием, рассказывают, что сигнал к восстанию был подан, когда татары повели со двора дьякона Дюдки молодую жирную кобылу. Татар Чол-хана перебили. Есть известия, что князь старался сдержать ярость жителей города.

Московский князь Иван, младший брат Юрия, четвертый сын Даниила, поспешил в Орду. Историк Москвы И. Забелин пишет: «На всю Русь надвигалась страшная гроза; хан высылал 50 тыс. войска. Опасаясь за себя, как и за всю землю, московский Иван… наклонил неизбежный удар исключительно только на Тверское княжество»[32]. Г. Вернадский расшифровывает иносказание: «Узбек поручил московскому князю Ивану Даниловичу наказать Александра Михайловича и тверичей. Калита получил в помощь сильное монгольское войско и «повоевал» Тверь. Князь Александр бежал в Псков, затем в Литву… Иван получил ярлык на великое княжение»[33].

Монгольское войско под началом московского князя жесточайшим образом разоряет тверскую землю, разрушает столицу княжества, берет в рабство жителей. Те, кто успевают бежать в леса, гибнут от мороза - карательная экспедиция проводится зимой 1328 г. Иван преследует Александра, желая доставить его на расправу хану. Псков отказался выдать нашедшего у них убежище Александра. Митрополит Феогност проклял псковичей и отлучил их от церкви за укрывательство преступника, нарушившего ханский закон. Иван подошел к городу с войском. Александр покинул Псков и убежал дальше - в Литву.

Правление Ивана - важнейший поворот в истории Руси. Титул великого князя остается навсегда в Москве. Он обеспечивается замечательным усилением материального и духовного значения княжества. Иван еще в молодости получил прозвище Калита, что означает денежный мешок, киса на поясе. Происхождение прозвища объясняется по-разному. Одни говорят, что оно возникло потому, что известный своим благочестием князь всегда имел с собой мешок медных денег, которые раздавал нищим. Другие считают, что прозвище подчеркивало важную черту характера - бережливость, переходящую в скопидомство. Это качество проявлялось не только в бережливом отношении к деньгам, княжеской казне, но, прежде всего, в неутомимом собирании земель, присоединяемых к территории московского княжества. Иван Калита покупает три города (Углич, Белоозеро, Галич), села в Новгородской, Владимирской, Ростовской областях. Он переносит в Москву столицу великого княжества, сюда переезжает на жительство митрополит Петр, который перед смертью пророчествует: если Иван поставит церковь во имя Успения Богородицы, то Москва сделается объединительницей всех русских земель. Иван Калита заложил храм Успения, первую каменную церковь в Москве, 4 августа 1326 г. После смерти митрополита Петра его преемник утверждает пребывание митрополита в Москве, превращая ее в церковную столицу русской земли.

Политика тесного сотрудничества с Ордой дает результаты, о которых с понятным удовольствием рассказывает летописец: «Перестали поганые воевать Русскую землю, перестали убивать христиан; отдохнули христиане от великой истомы и многой тягости и от всех насилий татарских и с тех пор настала тишина по всей земле». Тщательно исправляя обязанности сборщика дани для хана, не забывая при этом и себя, Иван Калита обеспечил «тишину» в московском княжестве. В безопасный угол северо-восточной Руси начинает стекаться население, тем более, что Иван, как отмечает документ начала XV в., «исправи землю Русскую от татей», т.е. очистил территорию от воров, обеспечил спокойствие на дорогах и в городах.

Иван Калита завершает спор Москвы с Тверью. После десятилетнего пребывания в Литве тверской князь Александр является в Орду просить прошения у хана Узбека и разрешения вернуться на родину. Хан возвращает Александру Тверь. Московский князь приезжает в Орду с двумя сыновьями и, обещая верную службу не только свою, но и наследников, чернит как может недруга. Узбек вызывает Александра Тверского в Сарай и 29 ноября 1339 г. казнит его и сына Федора. Спор между Москвой и Тверью был решен.

Автор «Русской истории» К.Н. Бестужев-Рюмин, рассказывая о судьбе Александра и московско-тверском соперничестве, характеризует стороны: «Александр принадлежал к тому даровитому и мужественному роду князей Тверских, который упорнее всех других княжеских родов вел борьбу с князьями Московскими; борьба велась за преобладание, а не за какой-нибудь принцип; разница была не в цели, а в орудии, или скорее в ловкости и изворотливости; князья тверские были прямее Московских, а потому проиграли»[34].

Николай Карамзин, автор первой подлинной русской истории, говорит о 300 годах, минувших после смерти Ярослава Мудрого (1054), как о времени «скудном делами славы и богатом ничтожными распрями многочисленных властителей, коих тени, обагренные кровью бедных подданных, мелькают в сумраке веков отдаленных». Сергей Соловьев, крупнейший историк XIX в., величайший знаток письменных памятников XIII и XIV вв., резюмирует период коротко и выразительно: «Действующие лица действуют молча, воюют, мирятся, но ни сами не скажут, ни летописец от себя не прибавит, за что они воюют, вследствие чего они мирятся; в городе, на дворе княжеском ничего не слышно, все тихо; все сидят запершись и думают думу про себя; отворяются двери, выходят люди на сцену, делают что-нибудь, но делают молча».

От вторжения Батыя до Ивана Калиты - с 1238 по 1328 г., в течение 90 лет на владимирском троне переменилось 14 князей. На каждого, следовательно, приходилось, примерно, 6 лет власти, но в действительности князья менялись чаще, ибо некоторые, теряя престол, потом на него возвращались. В других княжествах происходило тоже самое. Бедность исторических источников, сходство поведения и целей приводят к тому, что князья обезличиваются. Сергей Соловьев признается, что историку трудно различить на их бесстрастных лицах характерные черты, отличающие князей друг от друга. Князья северо-восточной Руси. - пишет Ключевский, «сидя по своим удельным гнездам и вылетая из них только на добычу и с каждым поколением беднея и дичая в одиночестве, постепенно отвыкали oт помыслов, поднимавшихся выше заботы о птенцах». Историк констатирует, что менее воинственные, чем их южнорусские предки, северо-восточные князья были «более варвары, чем те»[35].

В это время начинается возвышение Москвы. Выдвинуто множество объяснений важнейшего факта русской истории. В зависимости от взглядов ученого, от политических обстоятельств и моды в науке, предлагаются объяснения географические, политические, экономические, психологические. Все вместе они дают представление о событии, свидетельствуя одновременно о том, что размышления историков, их споры представляют собой важную часть прошлого, исторической материи.

Первое объяснение - географическое. Для большинства историков - это очевидно: Москва была очень хорошо расположена - в лесу, на перекрестке речных коммуникаций. Река Москва и ее притоки соединяли с верхней Волгой, Окой и верхним Днепром. Город лежал, следовательно, на путях из Чернигова во Владимир на Клязьме (с юга на северо-восток), а также - из Рязани на северо-запад в направлении Новгорода. Река связывала Москву и Рязань - путь был окружной, но прямой вел через непроходимый лес.

Положение на перекрестке торговых дорог давало московскому князю значительные экономические выгоды. География приносила и другие преимущества. Прежде всего - безопасность: прикрытая барьером соседних княжеств - Рязанским, Нижегородским, Ростовским, Ярославским, Смоленским - Москва терпела значительно меньше от вражеских набегов. В связи с этим население наплывало со всех сторон - в поисках убежища, спокойной жизни. Леса, богатые зверем, реки, полные рыбы, простор для колонизации - в свою очередь привлекали поселенцев. «В Москву, как в центральный водоем, со всех краев Русской земли, угрожаемых внешними врагами, стекались народные силы благодаря ее географическому положению» - так резюмирует Василий Ключевский один из важнейших, с его точки зрения, факторов превращения Москвы в сильнейшее русское княжество.

Это мнение вызывает возражения у других историков. Не отрицая значения географии, они отмечают, что торговое значение притоков Москва реки преувеличивается, что, например, Нижний Новгород и Тверь были не менее, если не более, важными торговыми центрами. Тверь, расположенная на Волге, реке несравненно более значительной, чем Москва, вела оживленную торговлю с господином Великим Новгородом, а через Смоленск - с Литвой. Москва стояла в лесу, но лес был всюду, к тому же вокруг Москвы он был менее богат живностью, чем в других местах.

Не вызывает единодушия и тезис об особой привлекательности Москвы как безопасного убежища и, следовательно, важного фактора ее усиления (быстрое увеличение численности населения). В XIII в. Тверь подвергалась татарским набегам трижды (1238, 1281, 1284), а Москва - дважды (1238, 1293). Разница не слишком велика, хотя Тверь была чрезвычайно ослаблена, а Москва быстро оправилась. Для татар, как справедливо замечают некоторые историки, не было проблемы доступности или недоступности. Монгольская кавалерия - если не зимой, то летом - доходила туда, куда посылал ее хан. Единственным критерием была политическая целесообразность с точки зрения планов Сарая.

Василий Ключевский включает в число факторов возвышения Москвы - психологический, как он выражается - генеалогический. Новый расположенный на окраине княжества город, Москва досталась при дележе наследства младшей линии Всеволода Большое гнездо. Московский князь не имел надежды добраться по длинной линии старшинства до великокняжеского стола. Правители Москвы должны были добиваться упрочения своего положения, богатства нетрадиционными способами, нарушая правила, пренебрегая «рядом», порядком старшинства. Поэтому «московские князья рано вырабатывают своеобразную политику, с первых шагов начинают действовать не по обычаю, раньше и решительнее других сходят с привычной колеи княжеских отношений, ищут новые пути, не задумываясь над политическими преданиями и приличиями». Ключевский называет первых московских князей «смелыми хищниками», «беззастенчивыми хищниками»[36].

В конце XII в., едва заложен был город, рождается народная присказка: «Москва на крови стоит». Выражение возникло в связи с тем, что владелец земли, на которой строится город, боярин Кучка, приближенный и родственник (по жене) Андрея Боголюбского, был организатором и убийцей князя. Можно говорить о пророческой точности присказки, ибо древнее Кучково поле лежало там, где позднее, много веков спустя, пройдет улица Лубянка и площадь Дзержинского. Но было бы несправедливо подчеркивать «кровавостъ» политики московских князей - она не выделялась особой жестокостью в жестокое время.

Важным фактором усиления Москвы стала ломка традиционного наследственного права, бывшего одной из причин распада Киевской Руси. Московские князья - начиная с Ивана Калиты - при разделе наследства всегда выделяют большую часть старшему сыну. Причем этот «излишек на старейший путь», как выражаются грамоты, становится постоянно все больше. Новый порядок встречает сильное сопротивление, ведет к беспощадным конфликтам, но постепенно старший наследник собирает в своих руках все больше земли и набирает все больше силы.

В комплексе многочисленных причин возвышения Москвы, каждая из которых имеет свое значение, главной была последовательная, неизменная политика сотрудничества с ханом. Выбор Александра Невского стал основой московской политики до дня, когда обретшая необходимые силы Москва смогла стряхнуть с себя «татарское иго». Единоборство Москвы с Тверью иллюстрирует значение политического фактора. Исследователи древнерусской истории признают, что нет никаких данных для того, чтобы считать других русских князей эпохи монгольского ига менее талантливыми, чем князья московские. Некоторые историки считают, что несколько поколений тверских князей выделялись своей инициативой, энергией, силой характера. А между тем они потерпели поражение. Прежде всего потому, что еще в начале XIV в. полагали возможной борьбу с татарами.

Политика сотрудничества с татарами обеспечивала Москве покровительство Сарая. Что еще важнее - она гарантировала неизменное покровительство православной церкви. Свободная, освобожденная от поборов церковь выступала за мир с татарами, ибо он обеспечивал мирную жизнь населения и, конечно, положение церкви. Московские князья, собирая всеми возможными способами земли, действовали в пользу мира: чем больше была территория московского княжества, тем шире - зона мирной жизни. К тому же московская политика преодолевала нараставшую безудержно раздробленность - церковь была заинтересована в единстве страны. В связи с этим духовенство всегда в княжеских междоусобицах держало сторону Москвы. Мы вспоминали, что митрополит Фсогност проклял и отлучил от церкви псковичан, укрывших тверского князя Александра - противника Ивана Калиты. Во время борьбы внука Ивана Дмитрия Донского с князем Борисом за Нижний Новгород митрополит Алексий послал основателя Троицкой лавры св. Сергия запереть в городе церкви и прекратить богослужение, пока жители не поддержат московского князя.

В свою очередь московские князья щедро одаривали церковь, которая становится престольным городом духовной власти, благословляя своим нравственным авторитетом политику Москвы.

Митрополит Петр, покинувший Киев ради Владимира, а потом поселившийся в Москве, пророчествовал Ивану Калите; «Бог благославит тебя и поставит выше всех князей и распространит город этот паче всех других городов; и будет род твой обладать местом сим на веки; и руки Его взыдут на плещи врагов ваших…»

Московская политика собирания - не разбираясь в средствах - земель и богатств шла вразрез с тенденцией к дроблению, господствовавшей в северо-восточной Руси. Княжества делились и делились, нищали и слабели. Слабые и нищие, они не могли противиться Москве, которая, поглощая мельчавших ближних и дальних соседей, становилась все больше и крепче. Татарские ханы, не упускавшие случая восстановить одного князя против другого, поддерживали рост Москвы: сильный великий князь обеспечивал своевременный сбор дани, богатый - не скупился на подарки хану. После смерти Калиты в 1341 г. его старший сын (не старший брат, как полагалось по старинному ряду) Симеон получил ярлык на великое княжение. Одновременно хан отдал ему «под руки» всех русских князей. Всего 13 лет назад Иван Калита добился титула «великий князь». Его наследник возвышается над всеми другими князьями. Симеон получил от современников прозвище Гордый, Оно характеризовало поведение московского великого князя по отношению к его «подручным».

Первые московские князья ведут себя, как волк в овчарне, знающий, что пастух на его стороне. Анатоль Леруа-Болье, вслед за русскими историками XIX в., невысокого мнения о моральных достоинствах московских князей - «хитрые, жадные, лишенные рыцарских чувств, не считающиеся средствами». Но высоко оценивает результаты их политики: «…Низостью они терпеливо готовили величие»[37].

Говоря о величии, французский ученый имел в виду будущее - могучее государство, которое вырастет на фундаменте, заложенном на берегах Москвы потомками Александра Невского. Историк справедливо - по долгу профессии - регистрирует моральные изъяны и преступления строителей московского государства, он не может осуждать их. Они поступали как все их современники, как их предки и потомки, возлагавшие на себя бремя государственной деятельности. Во второй половине XX в. русский поэт скажет: «В политике, кто гений - тот злодей». Верные московские князья - не были гениями. Их главным качеством было упорство и последовательность в политике, плоды которой собрали потомки.

Путь к величию был долгим. И трудным. На пути стояли препятствия. Тяжелейшим из них была Литва.

Возвышение Литвы

В то же время набрал силу народ литовский и начал грабить владения Александровы. Он же выезжал и избивал их.

«Житие Александра Невского»

Биограф князя Александра выразился точно: в начале XIII в. литовцы «набрали силу». Русские земли литовцы начали грабить значительно раньше, как, впрочем, и обороняться от набегов русских князей. Летопись Нестора упоминает литовцев среди племен, плативших дань Клеву. В ней рассказывается о походах против литовцев Владимира Красное солнышко в 983 г., Ярослава Мудрого в 1040 г. Отсутствие подробностей о победах свидетельствует, скорее всего, о том, что смелые воины, жившие в непроходимых лесах, успешно защищали свою территорию.

Литовцы - одно из балтских племен, заселявших с древнейших времен земли от Балтийского моря до низовьев Буга. Язычники - храбрые жестокие воины. Они занимались, кроме грабежей, охотой и рыбной ловлей. До начала XIII в. у них не было ни городов, ни государственной организации - объединяющей политической силы. Появление немцев дает толчок, выбрасывающий литовцев в гущу политической жизни восточной Европы. Конрад Мазовецкий пригласил в 1226 г. Тевтонский орден, ибо не мог сам справиться с балтским племенем пруссов - соседей литовцев, как и они - язычников. Обосновавшись на небольшой территории, подаренной им Конрадом на Нижней Висле, крестоносцы стали энергично расширять свои владения, покоряя местные племена, обращая их в христианство и, в случае сопротивления, уничтожая. За полвека была захвачена земля пруссов, уничтоженных в ходе завоевания, были покорены латыши. Литовцы оказывали упорное сопротивление, сумев одновременно создать сильное государство.

Появление на исторической сцене Литвы относится к числу тех исторических загадок, на которые дано множество ответов, ни один из которых не объясняет феномен исчерпывающим образом. Подсчитано, что в конце племенного периода три основных балтских народа были примерно равны по численности населения и размерам территории: Латвия - около 145 тыс. человек и 58 тыс. кв. км, т.е. 2,5 человека на 1 кв. км; Пруссия, соответственно - 170 тыс. человек, 42 тыс. кв. км, 4 человека на 1 кв. км, Литва - 170 тыс. человек, 58 тыс. кв. км., т.е. 3 человека на 1 кв. км[38]. Век спустя Литва была серьезным противником Золотой орды и Московского княжества - владения великого князя литовского простирались от Балтики до Черного моря.

Немногочисленный народ, вырубающий себе мечом империю - явление в истории не уникальное. Литовцы действовали так же, как их соседи по балтийскому побережью - варяги - норманны, дошедшие в IV до Киева и начавшие там строить державу. Варяги продвигались по рекам, литовцы также использовали речные дороги, а кроме того - кавалерию. Как и варяги, литовцы были язычниками. Крещение Руси в X в. было важнейшим фактором создания могучего государства. Литовцы создали свою державу, оставаясь язычниками. Они приняли христианство только в XIV в. - последними в Европе.

Появление Ливонского ордена создает угрозу, против которой собирают силу литовские князья. В 1200-1236 гг. литовцы совершили 23 рейда против ливонцев и 15 против соседних славян. В последующие годы пропорция меняется: в 1237-1263 гг. литовцы совершают 5 набегов против ливонцев и 28 - против славян. Причина очевидна: крестоносцы становились все сильнее, а русские княжества, раздираемые усобицами, все слабее. В это время появляется Миндовг (Миндаутас). Один из многочисленных литовских князей, он захватывает в 1248 г. русский город Новгородок в верховьях Немана и начинает настойчиво и умело расширять свои владения. Летопись излагает события без украшений, но красноречиво: Миндовг был самодержцем во всей Литве… управляя литовской землей, он убил своих братьев и племянников, а других выгнал и стал править один…»

30-летнее правление Миндовга было временем консолидации литовского государства, расширения его территории за счет русских земель и зашиты от немецкого натиска. В 1250 г. Миндовг, носивший титул великого князя, переходит в католичество и получает от папы королевскую корону. Собрав достаточно сил, он разбивает крестоносцев на озере Дурбe и возвращается в язычество. Католики, находившиеся при его дворе, были перебиты, очевидно, чтобы подтвердить искренность возвращения в родную веру.

В 1263 г. Миндовг был убит племянником - начинается долгий период смуты, но заложенное им государство не распадается. Важным элементом консолидации было утверждение принципа передачи трона от отца к сыну или от старшего брата к младшему. Начиная с конца 80-х годов XIII в. до 1572 г. - около 300 лет - Литвой правила одна династия.

Подлинным основателем литовского могущества был князь Гедимин, властвовавший примерно с 1315 г. до смерти в 1341 г. Летопись сообщает, что обремененный большим семейством (сыновьями и дочерями) великий князь хотел обеспечить детей и внуков землями, в связи с чем не переставал расширять свои владения. Отбиваясь на западе от тевтонских рыцарей, Гедимин успешно продвигался на юг и север. Держава Гедимина простиралась от Пскова на севере до южных пределов киевской земли, от верхнего течения Волги до Волыни. Столица государства переносится в Вильнюс.

Значительную часть населения литовского государства составляли славяне. Гедимин носил титул великого князя литовского, жмудского[39] и русского. Определение «русский» следует здесь понимать как обозначение религиозное, а не этническое. Русские - значит прежде всего - православные. Одновременно православие несло культуру, значительно более высокую, нежели языческая литовская. Русские служили в армии, находились при дворе (часть сыновей Гедимина приняли православие), часто выполняли дипломатические миссии. Русский (славянское наречие, развившееся в белорусский язык) был языком большинства населения страны.

Смерть Гедимина в 1341 г. (в тот же год умерли хан Узбек и Иван Калита) погружает Литву на пять лет в смуту: брат князя и семь сыновей делят страну на части. Постепенно два самых способных сына Гсдимина, два последних язычника в семье - Ольгерд и Кейстут - прибирают власть к своим рукам. В гармоничном согласии они будут править Литвой около 30 лет, превратив ее в могучую державу. Братья поделят задачи и столицы - Кейстут в Тракае будет защищать западные границы Литвы от немецкого натиска, Ольгерд в Вильнюсе будет расширять литовские владения за счет русских княжеств. Кейстут остается убежденным язычником. Ольгерд склоняется к православию: его первая жена - княжна витебская, вторая - княжна тверская, но не отказывается от язычества.

Правление сыновей Гедимина - время ожесточенной борьбы с Москвой, переломный момент в истории. В 1358 г. Ольгерд изложил цель своей политики сжато и лаконично: «Вся Русь должна принадлежать Литве»[40]. Это значило - прежде всего - конфликт с Москвой, которая имела те же намерения. Столкновение было особенно острым, ибо Литва и Московское княжество были похожи друг на друга, сохраняя множество черт специфических. Принципиальное политическое расхождение заключалось в том, что Москва неуклонно строила свою политику на сотрудничестве с татарами, а Литва - на союзе с русскими княжествами, прежде всего с тверским.

Московский князь Симеон Гордый за 12 лет княжения 5 раз ездил в Орду за помощью против литовцев. «Добрый хан Джанибек», как называют его летописцы, благоволил к Симеону и поддерживал.

Ольгерд раздвигал границы Литвы, используя раздоры русских князей, но оставлял присоединенным землям значительную автономию. Некоторые историки говорят даже о федеральном характере литовского государства, имея в виду прежде всего Полоцк, Витебск, Смоленск, сохранявших значительную самостоятельность. Религиозная веротерпимость строго соблюдалась, более того: литовские князья переходили в православие, чтобы укрепить свое положение в завоеванных русских землях. Михаил Грушевский, рассказывая о захвате литовцами «украинских земель», объясняет легкость победы тем, что «людям надоели беспорядки и татарская неволя». Власть Литвы была тем более приемлема, что «литовские князья не вмешивались в местные дела и ничего в старых порядках не меняли. Их лозунгом было: «Старину не трогаем, нового не вводим»[41].

Династические браки были важным инструментом литовской политики. Многочисленными узами связались гедиминовичи с Тверью: Ольгерд взял в жены дочь Александра Тверского, а Иван Тверской женился на дочери Кейстута. Борис, княживший в Нижнем Новгороде, ставшем в XIV в. важным центром торговли на Волге, вокруг которого группировались значительные территории, подходившие к Москве, взял в жены дочь Ольгерда. Его зятьями были также Иван Новосильский и Святослав Карачевский - также соседи московских владений.

Ольгерд, как и московские князья, стремился к самодержавной власти, признавая право княжения только за представителями одного рода. Все члены этого рода имели право на княжение (каждый из 12 сыновей Ольгерда получил владения) с непременным условием - подчинение старшему. И здесь образцом для литовского великого князя была Москва. За годы правления Ольгерда и Кейстута (три десятилетия) Литва превращается в сильное военное государство, обладавшее армией, прославленной своими высокими боевыми качествами. Греческий автор Никифор Грегорас (ум. 1360) так выражал царившее в Константинополе мнение о Литве XIV в.: «Литовцы, подчиняющиеся одному правителю, многочисленны и очень храбры, даже непобедимы… Их король значительно превышает силой и военными доблестями армии всех христианских князей северной Руси. Только он не платит дани монголам, ибо его королевство очень сильное и хорошо укрепленное…»[42]

Военная сила, дипломатия, династическая политика позволяют Литве раздвинуть свои пределы «от моря до моря». Приостановив натиск крестоносцев на западной границе, Ольгерд направляет свои силы на юго-восток. В 1361 г. он берет Киев, который находился в литовской зависимости еще со времен Гедимина и сажает на киевский стол своего сына Владимира. Продвигаясь дальше на юг, разбивает татарский отряд (1362 г.) на Синей Воде и занимает Подолию. Литовско-русское государство включает территорию киевской Руси. Ослабленная внутренними раздорами, Орда предпочитает договориться с Литвой. Свидетельством ослабления власти и влияния хана был рейд Ольгерда против Москвы. В 1368 г. литовская армия подошла к стенам города, разбила сторожевой полк, но Москву взять не смогла. Впервые после 1238 г. возникла угроза столице княжеств. Тогда ее захватили и разорили татары Батыя. Теперь на нее посягал литовский князь, вместе с которым пришел к ненавистному городу тверской князь Михаил Александрович. Впечатляющие успехи Литвы не решали главной задачи - устранения основного соперника, мешавшего объединению всех русских земель под скипетром Ольгерда, - Москвы. Главной причиной неудачи литовских планов была позиция православной церкви, которая неизменно поддерживала Москву.

В 1351 г. моровая язва, «черная смерть», чума, опустошившая в 1348-1349 гг. западную Европу, проникла через Псков на Русь. В 1353 г. она пришла в Москву, где погубила значительную часть населения. Умерли князь Симеон вместе со всей семьей (уцелел только его брат Иван Красный, занявший престол) и митрополит Феогност. Перед смертью митрополит назначил своим преемником Алексия. Ольгерд решительно поддержал киевского митрополита Феодорита, утвержденного болгарским патриархом: между Константинополем и Тырново (столицей болгарского патриархата) возникли серьезные разногласия. Константинополь не утвердил Феодорита, назначив в Клев Романа, с чем согласился литовский князь, рассчитывая контролировать киевского «митрополита всея Руси». Алексий, выдающийся дипломат и политический деятель, отправляется в Константинополь, где добивается подтверждения своего назначения на трон «митрополита всея Руси». Официально - до смерти Романа зимой 1361 г. - православная церковь на Руси возглавляется двумя митрополитами, но Константинополь явно склоняется на сторону Москвы, поддерживая Алексея.

В конце 1370 или начале 1371 г. Ольгерд пишет подробно; изученное историками письмо патриарху в Константинополь. Великий князь литовский настаивает на создании митрополии для его владений, которые охватывают Киев, Смоленск, Тверь, Нижний Новгород и т.д. Излагая свои планы, предвидевшие подчинение Литве территорий московского княжества, Ольгерд говорит о двух смертельных врагах, с которыми он ведет непрекращающуюся войну - Москва и Тевтонский орден. Литва действует в двух направлениях: защищается против крестоносцев, которые не перестают откусывать и проглатывать литовские земли (в 1362 г. захватывают Каунас, в 1367 г. совершают набег на Тракай, столицу Кейстута, в 1377 г. осаждают Вильнюс и т.д. и расширяет свои владения за счет русских земель. В 1368 г. Ольгерд подходит к стенам Москвы, в 1370 г. снова осаждает столицу московского князя, в 1372 г. возвращается в третий раз. И каждый раз противостояние заканчивается ничьей. Первый раз Ольгерд стоял под Москвой три дня, во второй - немногим дольше, в третий - литовская и московская дружины, постояв друг против друга, разошлись без боя.

Военные силы противников в 60-70-с гг. были примерно равны. К тому же обе стороны опасались вступать в серьезные боевые действия, ибо каждая имела за спиной опасность - татар или немецких крестоносцев. В этих условиях решающую роль, перетягивая чашу весов, сыграла церковь. Победителем Ольгерда в значительно большей степени, чем московские князья, был митрополит Алексий. Он добился от Константинополя утверждения Владимира на Клязьме столицей митрополии «всея Руси». Но местопребыванием митрополита со времен Петра была Москва.

Василий Ключевский пишет о московском митрополите, причисленном к сонму святых: «Происходя из родовитого боярства, искони привыкшего делить с князьями труды обороны и управления страной, митрополит Алексий шел боевым политическим путем, был преемственно главным советником трех великих князей московских, руководил их боярской думой, ездил в орду ублажать ханов, отмаливая их от злых замыслов протии Руси, воинствовал с недругами Руси всеми средствами своего сана, карал церковным отлучением русских князей, непослушных московскому государю, поддерживая его первенство, с неослабной энергией отстаивая значение Москвы, как единственного церковного средоточия всей политически разбитой русской земли»[43]. Историк выделяет основные линии деятельности митрополита Алексия; возвышение Москвы, как политического, а следовательно церковного (или - церковного, а следовательно политического) центра Руси; использование для этого дипломатии (в отношениях с Ордой), и силы, имевшейся в руках церкви, против врагов Москвы, в том числе против русских князей, не желавших подчиняться воле московского князя, и, конечно, против Литвы. С точки зрения митрополита Алексия, русские противники Москвы, к тому же объединявшиеся для борьбы с Литвой, были гораздо более опасным врагом, чем татары.

Одним из результатов деятельности Алексия было значительное усиление власти и влияния церкви не только на духовную, но и на политическую жизнь московского княжества. «Архипастырская власть, - замечает в XIX в. историк церкви, - поднялась на небывалую в России высоту»[44]. Современный исследователь считает, что митрополит Алексий был для России тем же, чем «Григорий VII для Римской церкви, Солон для Афин, Заратустра для Ирана…»

Деятельность митрополита Алексия, рядом с которым вел пастырскую работу Сергий Радонежский, позже один из самых почитаемых русских святых, помешала осуществлению программы Ольгерда. Ему не удалось, как он мечтал, добиться согласия Рима на перевод Тевтонского ордена с берегов Балтики в черноморские степи для борьбы с татарами; он не сумел отвоевать литовские земли, потерянные в борьбе с крестоносцами. Ему не удалось объединить все русские земли под властью Литвы. Прежде всего он оказался не в состоянии победить Москву. Историки размышляют о возможностях, которые открывались перед великим князем литовским, если бы он принял православие - религию большинства населения его владений. Прежде всего, о возможности замены Москвы, как центра, собравшего вокруг себя все православные княжества, о восстановлении под эгидой Литвы Киевской Руси.

Ольгерд не сделал этого выбора. Его сын - Ягайло, последний языческий князь в Европе, примет католицизм, объединит Литву с Польшей. Конфликт с московским княжеством, потом Московским государством, а потом - Россией будет продолжаться. Первый раунд был выигран Москвой - она устояла, отбила литовскую угрозу, не переставая расширять свою территорию. В 1377 г. Ольгерд умер, оставив 12 сыновей. На литовский престол претендовали также сыновья Кейстута, после его смерти в 1382 г. Литовская «замятия» развязывает руки Москве.

Битва на Куликовом поле

А от Калкской битвы до Мамаева побоища сто шестьдесят лет.

Задонщина

Битва на Куликовом поле, сражение между русскими князьями, возглавляемые великим князем московским Дмитрием, и татарами под водительством хана Мамая - одна из важнейших дат в русской истории. От появления «неизвестно откуда» в 1223 г. монгольских всадников, разбивших на берегах реки Калки русские дружины и возвестивших нашествие, принесшее татарсков иго, до сражения в 1380 г. на берегу Дона, на Куликовом поле, с войсками Мамая, прошло 157 лет. «Задонщина», поэтическое повествование о том, как великий князь Дмитрий Иванович и его брат князь Владимир Андреевич «победили супостата своего царя Мамая», написанное вскоре после сражения (80-90-е годы XIV в.), округляет время от поражения до победы до 160 лет.

За полтора столетия многое изменилось. Прежде всего, изменился противник татар. В 1223 г., когда Джебе и Субэдэй, прославленные полководцы Чингиса, привели своих конников на берег Калки, их встретили дружины нескольких князей: Киевская Русь, распадавшаяся, разрываемая междоусобными конфликтами, шла к явному упадку и не могла оказать серьезное сопротивление врагу. В 1380 г. на Дон, в южные степи, пришли дружины русских князей, объединенные вокруг московского княжества, сила которого не переставала расти, имевшего благословение церкви. 160 лет изменили противника татар. За это время изменился и противник русских. Могучая империя Чингиса и его наследников давно уже распалась на четыре улуса: империю Юань в Китае и Монголии; царство ильханов в Иране; Джагатаиское ханство в Средней Азии; Джучиев улус, включавший Золотую орду, власть которой распространялась на русские княжества, Белую орду, включавшую территории от правого берега Сыр-Дарьи до Аральского моря, и Синюю орду - земли между Каспийским и Аральским морями.

В 1359 г. умирают великий князь Иван Красный и хан Золотой орды Бердибек. Наследнику московского князя Димитрию - 9 лет. Бердибек, занявший трон после убийства отца, в свою очередь убитый после двух лет правления, открывает период анархии, которую русские летописцы назвали «великая замятия». В Сарае смена ханов происходит с молниеносной быстротой, некоторые правят меньше года и гибнут, как их предшественники, от руки убийцы. Орда теряет единство. Одновременно правят два хана. «Делателем ханов» становится Мамай, командующий в Крыму и Причерноморье. Не будучи потомком Чингиса, он не имеет права на трон, но обладает достаточными силами, чтобы выдвигать на трон своих ставленников.

Ослабление Орды, «великая замятия» не меняет установленного полтораста лет назад порядка. Московские бояре отправляют послов в Сарай просить ярлык на княжение для малолетнего князя Димитрия. Повезли в Орду и мальчика. Неизменной остается нужда в ярлыке «татарского царя». Знаком изменившегося положения была просьба о ярлыке для Москвы, князем которой был 9-летний ребенок. Москва хотела иметь подтверждение преемственности своей власти, которая уже не зависела от личности ее носителя. Ордынский хан дает ярлык суздальскому князю. Но хана быстро убивают, и новый властитель Сарая предпочитает Москву. Суздальский князь, свидетельствуя об ослаблении татарской власти, не соглашается уступить великое княжение. Московское войско, возглавляемое 11-летним князем Димитрием, осаждает Переяславль, где заперся суздальский конкурент. Осажденный князь уступил силе, но обратился с жалобой в Сарай. И получил свой ярлык. Другой хан, ставленник Мамая, послал ярлык московскому князю. Московские войска опустошают Суздальскую землю.

Следующие четверть века - важный этап в истории возвышения Москвы. Идет борьба на четырех фронтах: Орда, Литва, Тверь, Рязань. Главный противник - Литва. Главный союзник - татары. Но если раньше московский князь имел дело с сильным, централизованным государством, в котором решение хана была законом, теперь положение изменилось: слабость Орды, междоусобицы между претендентами на трон в Сарае, открывали возможности маневрирования, такие же возможности появились у противников Москвы. Тверь и Рязань широко ими пользуются, обращаясь также за помощью к Ольгерду. Возникают и распадаются соглашения между противниками, но главные противники - Москва и Литва - не теряют из виду конечной цели; объединения Руси вокруг одного центра.

Борьба не имеет национального характера: русские воюют с русскими, разоряют друг у друга земли без всякого снисхождения с не меньшим ожесточением, чем сражаются с татарами-мусульманами или литовцами-язычниками. Конфликт носит политический характер. Идет схватка между двумя государственными концепциями. Тверь, Рязань. Суздаль, богатые города на Волге - противники московского централизма, поборники сепаратизма, консерваторы, мечтающие сохранить старые нравы, принесенные из Киевской Руси. Их союзник - Литва, стремящаяся (во многом успевшая при Ольгерде) объединить все православные княжества, оставляя им полную автономию, не нарушая ни в чем традиционные обычаи.

Политическая концепция Москвы была совершенно иного рода. С непоколебимым упорством московские князья - потомки Данилы, сына Александра Невского, Даниловичи, строили централизованное государство, возглавляемое самодержавным правителем. Они действуют в одном направлении, с одной целью, на протяжении шести поколений, пока при Иване III она не была достигнута. Важным качеством Даниловичей была, по выражению Василия Ключевского, «замечательно устойчивая посредственность»[45]. Отсутствие индивидуальности, выдающихся талантов или привлекающих внимание пороков побуждало их действовать по накатанной колее политики, намеченной предками. Историк подчеркивает в числе положительных качеств московских князей силу семейных чувств, которые избавляют Москву в течение долгого времени от междоусобиц, набожность, умеренность и аккуратность, умение копить добро. Перечисляя добродетели строителей Московского княжества, Василий Ключевский не забывает вспомнить (в другом месте) о том, что они были хищниками, «из-за угла подстерегавшими своих соседей»[46].

В длинной череде неразличимых Иванов и Василиев выделяется Димитрий, вошедший в историю под именем Донского. Ставший князем в 9 лет, умерший совсем молодым 30 лет спустя, Димитрий вошел в русскую историю, прежде всего, победой над татарами в битве на Куликовом поле. 7 ноября 1941 г., выступая на Красной площади, которую немцы, подошедшие к Москве, могли видеть в бинокль, Сталин говорил солдатам о «мужественном образе наших великих предков». Первым он назвал Александра Невского, вторым - Димитрия Донского.

Внешняя политика была главным делом Димитрия, Или, как свидетельствуют современники и подтверждают историки, главным делом митрополита Алексия, который вдохновлял и внутреннюю политику московского князя. На протяжении 20 лет, до смерти в 1378 г. (это первые два десятилетия правления Димитрия) Алексий руководит политикой, нацеленной на усиление Москвы. Она выражается в расширении территории княжества, в усилиях по ослаблению противников Москвы. Выразительный язык летописи не оставляет сомнений в принципах линии Димитрия, обдуманной Алексием: «Димитрий всех князей приводил под свою власть, а которые не повиновались его воле, на тех начал посягать». Смысл глагола «посягать» раскрывается хотя бы в эпизоде с тверским князем Михаилом. Вмешавшись в ссору тверских князей, Димитрий позвал на третейский суд в Москву Михаила и его бояр и немедленно их арестовал. Татарский посол их освободил. Совершенно очевидно, что, не считаясь слишком с опасным и сильным противником - тверским князем, Димитрий совершенно не церемонился со слабыми князьями.

Тверь и Рязань не желают примириться с московскими притязаниями и стремятся использовать все возможности для борьбы с Димитрием. Михаил Тверской трижды «наводит» литовские дружины на Москву. Нависшая над столицей княжества литовско-тверская опасность побуждает Димитрия заменить дубовые стены Кремля каменными. Москва становится белокаменной. В 70-е годы под непрекращавшимися ударами Москвы сила Твери и Рязани значительно падает.

Политика митрополита Алексия, направленная на усиление Москвы, преследовала и другую цель: укрепление самодержавной власти князя. Митрополит благословил казнь Ивана Вельяминова, сына умершего последнего главы московского вече (тысяцкого) Василия Вельяминова. Иван, протестовавший против исчезновения последних остатков старинной вечевой свободы, был обезглавлен 30 августа 1374 г. на Кучковом поле.

Третьим важнейшим элементом политики Алексия было усиление роли церкви в государственных делах. Особое место православия в духовной жизни людей, его значение как силы, связующей всех верующих помимо княжеских границ, трансформируется митрополитом в инструмент государственной политики. Современный историк говорит о «здании православной теократии, воздвигнутой митрополитом Алексием при помощи игумена Троицкой лавры Сергия Радонежского»[47]. Во многих отношения деятельность Алексия рядом с несовершеннолетним Димитрием напоминает деятельность Ришелье при Людовике XIII. В обоих случаях произошло неизбежное: повзрослевший князь и король отвергал ментора, утверждал свою самостоятельность. Решительный, крутой нравом, «достойный предшественник Ивана Грозного»[48], уверенно забирал власть в свои руки. Несмотря на сопротивление митрополита Алексия, не желавшего назначить своим преемником духовника князя, Димитрий настоял на своем, хотя против были Сергий и епископ суздальский. Ставленник князя Митяй умер по дороге в Константинополь, куда он поехал за митрой. Димитрий отказался принять в Москве нового митрополита, подозревая его в отравлении Митяя. Только в 1381 г. московский князь пригласил в свою столицу киевского митрополита, которого поддерживал и Сергий.

Смерть Алексия не изменила основ московской политики. Но еще при жизни митрополита Москва начинает проявлять свою самостоятельность по отношению к татарам, начинает использовать в своих интересах «замятию» в Орде. Когда в 1375 г. Михаил Тверской приобретает в Сарае ярлык на великокняжеский стол, который уже имел Димитрий, московский князь, не считаясь с ордынским ярлыком, собирает рать, которая безжалостно разоряет тверскую землю: сжигаются села, вытаптывается хлеб, поселян забирают в рабство. Князь Михаил убегает в Литву, Сарай признает права Димитрия, которые он защитил силой. Отдельные татарские ханы по собственной воле, не спрашиваясь Сарая, нападают на русские княжества, иногда добиваясь успеха, иногда терпя поражение. Московская дружина все чаще воюет с татарами, набираясь опыта. В 1377 г. Димитрий посылает войска на помощь своему тестю князю суздальскому - москвичи терпят поражение. В 1378 г. Димитрий разбивает войско мурзы Бегича на р. Воже (рязанская земля).

Битва на Куликовом поле и после

А погибло у нас всей дружины двести пятьдесят тысяч. И помиловал Бог русскую землю, а татар пало бесчисленное множество.

Задонщина

В 1380 г. «нечестивый и гордый князь Волжской орды Мамай»[49] собирает армию, во главе которой отправляется воевать с Москвой. Н. Костомаров перечисляет участников похода: хан Мамай «нанял хивинцев, буртасов, ясов, вошел в союз с литовским князем Ягеллом, с черноморскими генуэзцами». Он мог бы включить в список народов и русских. Князь рязанский Олег не только присоединился к Мамаю, но и отправил посла к литовскому великому князю Ягайло с приглашением: «Радостную весть сообщаю тебе, великий князь Ягайло Литовский! Знаю, что ты давно задумал изгнать московского князя Димитрия и завладеть Москвой. Пришло наше время, ведь великий царь Мамай идет на него с огромным войском. Присоединимся же к нему»[50]. Ягайло соглашается - готовясь к походу против Москвы, он обеспечивает себе тыл, заключая договор с Орденом.

Пестрой коалиции Мамая противостоит армия Димитрия, в которую входят русские князья, тяготеющие к Москве, а также два литовских князя - сыновья Ольгерда, враждовавшие с Ягайлой. В тылу Мамая сосредоточились войска хана Тохтамыша, претендовавшего на трон Золотой орды и, таким образом, помогавшего Димитрию, Георгий Вернадский замечает, что «большим счастьем для Димитрия было то обстоятельство, что он ранее успел сломить сопротивление тверских князей. Тверских полков не было с Димитрием на Куликовом поле, но по крайней мере они и против Димитрия не выступали»[51]. Не приняли участия в походе против Мамая и новгородцы, сопротивлявшиеся завоевательным планам Москвы, боявшиеся за свои порядки, которым грозила самодержавная политика московских князей.

Князь Димитрий решил выйти навстречу врагу. К 15 августа 1380 г. русские полки собрались в Коломне, неподалеку от Москвы, и через рязанские земли двинулись на Дон. 8 сентября на Куликовом поле, в устье реки Непрядвы столкнулись две армии. Литовская дружина Ягайло опоздала к битве. Исход сражения, которое долго шло с переменным успехом, был решен ударом засадного полка, смявшего татарские ряды. Разбитый Мамай бежал в азовские степи, где был настигнут Тохтамышем. На берегу реки Калки, где 158 лет назад в первой битве с татарами русские князья были разбиты, встретились две татарские армии. Мамай был снова разбит. Он бежал в Кафу (Крым) к генуэзцам и был предательски убит. Сын Мамая бежал в Литву, где был радушно принят. Среди его потомков особое место в истории принадлежит Елене Глинской, матери Ивана Грозного.

Значение Куликовской битвы выходит далеко за пределы военной победы, разгрома вражеской армии, предотвращения набега на Москву. Победа досталась очень дорогой ценой - цвет русской армии остался на Куликовом поле. Разгром армии Мамая не означал, как показалось победителям, конца татарского ига - через два года хан Тохтамыш сжег Москву. Значение победы над Мамаем было моральным. Василий Ключевский пишет «Народ, привыкший дрожать при одном имени татарина, собрался наконец с духом, встал на поработителей и не только нашел в себе мужество встать, но и пошел искать татарских полчищ в открытой степи и там повалился на врагов несокрушимой стеной, похоронив их под своими многотысячными костями»[52]. Мамаево побоище - знак пробуждения национальных чувств, которые были неразрывно связаны с чувствами религиозными. Для участников битвы и для потомков чрезвычайно важным было благословение, которое дал полкам Димитрия Сергий Радонежский. Напутствие Преподобного Сергия превращало битву с армией Мамая в сражение за веру, в столкновение православных с неверными (язычниками, мусульманами и католиками, которых представляли генуэзцы) и отступниками (русскими, служившими в армии литовского князя).

Победа над иноверцами была достигнута под водительством московского князя. Битва на Куликовом поле стала важнейшим событием в истории Москвы, ибо подтвердила убедительнейшим образом право города, основанного Юрием Долгоруким, стать центром России.

Место Куликовской битвы в русской истории объясняет интерес к ней не только исследователей прошлого, но также идеологов, стремящихся использовать разгром Мамая для подтверждения своих концепций. Традиционный взгляд на события 1380 г. сжато изложен в пособии для школьников, изготовленном в 1992 г., после того, как все учебники были отвергнуты, как сомнительные: при Димитрии Донском «произошло сплочение княжеств вокруг Москвы для борьбы с Золотой ордой»[53]. Пособие оставляет в стороне сложное переплетение противоречивых интересов многочисленных участников события, выделяя основное: русские княжества объединяются с Москвой для борьбы с татарским игом.

Примерно с 70-х годов XX в. советские историки и публицисты начинают формулировать особый взгляд. Они обращают пристальное внимание на генуэзские колонии, обосновавшиеся в Крыму в XI-XII в. и включившие черноморское побережье в активную торговлю. Крым был частью владений Мамая и татарский хан пользовался услугами генуэзцев. В Крыму жили евреи - потомки хазар. Родилась концепция, которая представляет Куликовскую битву как сражение между Русью и Западом. Мамай становится в этой конфигурации инструментом католическо-капиталистического Запада, почувствовавшего в Москве угрозу для себя. Сторонники этого взгляда используют в качестве дополнительного аргумента присутствие среди союзников Мамая Литвы, старинного противника Москвы, соседа католической Польши. Наиболее полно изложил эту концепцию Лев Гумилев. Убежденный евразиец, твердо знавший, что союз, он говорил даже «симбиоз», с татарами благотворен для Москвы, он составил схему, в которой полюсами были два татарских хана: Мамай и Тохтамыш. Вокруг них, как увидел современный историк, кристаллизовались две московские программы. Одна из них предусматривала подчинение Мамаю, допущение на Русь генуэзцев, соглашение с папой о восстановлении церковного единства, а в результате - долгий, надежный мир. Вторая программа исходила из необходимости подчинения Тохтамышу, которое позволяло укрепление Москвы, как православной теократии, объединительницы Руси. С точки зрения Льва Гумилева Мамай был «испорченным» татарином, позволившим западному влиянию проникнуть в Степь: «Оно проникло… по «экономическим» каналам» - через итальянцев, а политически - через литовцев». В результате: «Единственным сознательным противником Запада была московская митрополия, управляемая в то время Русью. Это делало Москву естественным противником Мамая и соответственно сторонником ханов Синей орды - Чингисидов»[54].

«Программы» Льва Гумилева составлены им на основании личной интерпретации имевшихся источников. При отсутствии свидетельств историк, по его собственному признанию, их «додумывает», включает в более широкий контекст, рассматривает с точки зрения сегодняшнего дня. Лев Гумилев признает, что первая программа была популярна в Москве не только среди бояр, но и среди церковников. Ее сторонником, считает историк, был духовник Димитрия Митяй, которого князь прочил в митрополиты. С точки зрения Льва Гумилева, доказательством «промамаевских» настроений Митяя было данное ему разрешение проехать через владения Мамая в Константинополь, а также внезапная смерть священника. Современники подозревали отравление. Так думал и Димитрий Донской. Лев Гумилев не сомневается, что Митяй был отравлен, но считает убийство необходимой мерой: «Укреплению Русской земли и ее мощи Митяй только мешал и от него избавились. Россия стоила того, чтобы ее спасать»[55]. Оставляя в стороне спор о целях и средствах, отметим противоречие: Митяй, действовавший, по мнению Гумилева, против интересов России, был духовником и ставленником Димитрия, который, по мнению современников, и потомков, открыл дорогу к независимости от татарского ига. Историк преодолевает противоречие, объясняя «политические просчеты» князя тем, что он был «молодой и не очень талантливый»[56], а его правильные поступки - влиянием православной церкви, выправлявшей ошибки Димитрия.

Есть еще более серьезное противоречие в схеме Льва Гумилева. Естественный, как он считает, союзник Москвы Тохтамыш безжалостно разоряет столицу Димитрия Донского через два года после Куликовской битвы, в которой был разгромлен Мамай - враг Тохтамыша. И на этот раз историк снимает противоречие, объясняя его заговором. Суздальские князья, давние, непримиримые противники Москвы, написали донос татарскому хану, обвиняя Димитрия в тайном сговоре с Литвой, союзницей Мамая. Тохтамыш, «простодушный и доверчивый сибиряк»[57], поверил доносу и пошел воевать Москву.

Победа на Куликовом поле имела огромное моральное значение. Но «замятия» в Орде кончилась. Гибель Мамая открыла Тохтамышу путь в Сарай. Хан Синей и Белой орд становится также ханом Золотой орды. Под его властью территория Джучиева улуса - от Сыр-Дарьи до Днестра. Русские князья, гордые победой над Мамаем, отказываются платить дань Сараю. Через два года после Куликовской битвы, 12 августа 1382 г., армия Тохтамыша подошла к Москве. Князь Димитрий покинул город, чтобы собрать войско, москвичи, поверив суздальским князьям, открыли ворота для татарских послов. В город ворвались вражеские солдаты - началась резня. После пожара и разгрома города было похоронено 24 тыс. трупов.

Татарское иго сохранится еще сто лет, хотя отношения между ханом и покоренными княжествами изменят свой характер. Обе стороны будут ощущать необходимость друг в друге. Тохтамыш, поверивший в свою звезду, увидевший себя новым Чингисханом, начал войну с Тимуром. В 1370 г. Тимур, которого называли Тимур Хромой, Тимур-ленг или Тамерлан, завоевавший к этому времени Среднюю Азию, объявил себя императором. Столицей империи был Самарканд, откуда новый завоеватель совершал походы на все четыре стороны света. Нигде не останавливаясь для закрепления своей власти, Тимур покорил Хорезм, Персию, Индию, Сирию и умер в 1405 г. во время похода на Китай. В 1376 г. в Самарканд за помощью явился претендент на трон в Сарае - Тохтамыш. Тимур помог Тохтамышу в борьбе с Мамаем и восстановлении улуса Джучи. В 1367 г. хан Золотой орды бросает вызов своему бывшему покровителю и начинает войну. Она будет продолжаться до смерти протагонистов (Тохтамыш был убит в 1407). Война с Тимуром ослабляет орду. Она нуждается в помощи Москвы. Хроника правления Тамерлана отмечает, что в армии Тохтамыша во время кампании против Тимура в Фергане в конце 1388 г. воевали московские дружинники[58].

Москва настоятельно нуждалась в союзнике или сильном покровителе. Димитрий Донской после набега Тохтамыша возобновляет сбор и выплату дани хану. Экономическая тяжесть дани не была велика. Было подсчитано, что даже в тяжелом 1389 г. Димитрий заплатил 5 тыс. рублей дани, что в пересчете на число населенных пунктов составляло 50 копеек[59]. Платить налог - дань - унизительно, но его сбор давал московскому князю возможность оказывать давление на удельных князей - младших родственников. Юридически независимые от старшего, великого князя, они были связаны данью хану, которую он собирал. Отношения между младшими князьями и старшим определялись договорными грамотами. Важное место среди условий занимало требование великого князя по отношению к удельным: «Мне знать Орду, а тебе орды не знать». Финансовые отношения становились внешними, которые были привилегией московского князя. Сбор дани превращался в инструмент, позволявший добиваться политической зависимости удельных князей. «Новое подчинение татарскому игу, - пишет Георгий Вернадский, - было единственным средством восстановить во всей северо-восточной Руси власть Московского князя…»[60].

Положение Москвы осложнилось решением великого князя Литвы Ягайло перейти в католичество, необходимое для брака с Ядвигой, наследницей польского трона. В 1386 г. Ягайло крестился, женился на Ядвиге и занял польский трон под именем Владислава. Литва не стала частью польского королевства - был подписан договор о создании династической унии. Возникло сильное польско-литовское государство, которое будет важнейшим фактором московской, а потом русской истории.

Решение Ягайло было вызвано желанием получить помощь для борьбы с Орденом, который настойчиво и неумолимо обращал в христианскую веру литовцев, заглатывая их территорию. Добровольное крещение отнимало у крестоносцев предлог, которым они пользовались для завоевания Литвы. Князь имел выбор: православие или католицизм. Подавляющее большинство населения было православным. В конце XV в. великое княжество литовское занимало примерно 800 тыс. кв. км, коренное население - литовцы - занимало менее 70 тыс. кв. км, т.е. около 10% площади. В 1384 г. Ягайло вел переговоры с Димитрием Донским о переходе в православие и женитьбе на дочери московского князя[61]. Переговоры зашли в тупик, ибо Ягайло хотел сначала жениться, а потом принять православие. Подлинной причиной неудачи переговоров было желание литовского князя получить обещание Москвы помочь ему в войне с Орденом. Димитрии Донской после сокрушительного набега Тохтамыша не был в состоянии воевать с крестоносцами. Ягайло обратился в сторону Кракова.

26-летний князь литовский, взяв в жены одиннадцатилетнюю польскую принцессу, стал королем, основателем династии Ягеллонов (литовское имя - Ягайло звучало по латыни - Ягелонус). Литовский трон занял двоюродный брат нового польского короля Витовт, называвший себя великим князем Литвы и Руси. Литва, поддерживаемая Польшей, стала гораздо более опасным противником. Но, приняв католичество, Литва перестала быть соперником Москвы в деле собирания православных княжеств. Витовт вел активную политику расширения пределов литовского княжества, продолжая дело своих предков. При нем Литва простиралась от Балтийского до Черного морей. Характер Литовской экспансии, однако, изменился. Языческие князья относились терпимо к православию завоеванного населения. Витовт-католик принялся обращать всех в свою веру.

В 1389 г. еще одна плохая новость пришла в Москву: в Сербии на Косовом поле объединенные сербско-боснийские войска потерпели поражение в битве с турецкой армией Мурада I. Славянские государства Балкан - Сербия и Болгария - переходят почти на пять веков под власть турок. Главная опора православия - Византия - с 70-х годов XIV в. платит дань туркам, становится вассалом султана и слабеет все больше и больше, раздираемая междоусобными сварами. В 1398 г. император Мануил II ищет помощи в Москве, но князь Василий I слишком занят внутренними делами и слишком слаб, чтобы поддержать императора. Политическое и военное ослабление Византии отзывается в Москве обострением отношений между московской митрополией и константинопольской патриархией, которая изо всех сил сопротивляется желанию далекой митрополии приобрести полную независимость.

Биограф Димитрия Донского, отмечая, что «потомство сохранило о нем память как о победителе татар», считает, что «его внутренняя политика замечательна, быть может, еще больше»[62]. Выше отмечены основные направления этой политики: расширение владений Москвы, усиление самодержавной власти князя. Достойным завершением деятельности Димитрия было его завещание. Начиная с Ивана Калиты, московские князья, деля свои владения, оставляли старшему сыну больше, чем другим наследникам. «Излишек на старейший путь», как писали грамоты, приобрел в начале XV в. такой размер, который превращал материальное преимущество в политическую силу. Непрерывное, на протяжении нескольких поколений, увеличение вотчины старшего сына положило основание политической власти московского великого князя. Разницу между частями, полученными наследниками, демонстрирует подсчет, сделанный Василием Ключевским. В духовной грамоте завещатель указывал, сколько должен был вносить каждый из наследников в каждую тысячу рублей татарской дани. Димитрий разделил свои владения между пятью сыновьями. Старший, Василий, должен был вносить не 200, а 342 рубля, т.е. больше трети. Димитрий Донской не ограничивается выделением старшему наследнику большей части, он завещает Василию в безраздельное владение великое княжество владимирское. Великий князь московский становится одновременно великим князем владимирским - по наследству. Это значительно увеличивало материальную и политическую силу Москвы.

Завещание Димитрия не позволяло, однако, занять великокняжеский стол без разрешения хана. Василий получает ханский ярлык в 1389 г. и остается на московском престоле до смерти в 1425 г. Русские историки не баловали особым вниманием Василия Димитриевича, а между тем годы его 36-летнего правления были временем тяжелых испытаний для Москвы. Не поразив летописцев особыми талантами, Василий I, несомненно, обладал качествами, которые оказались нужными его времени. Осторожный, но в нужный момент решительный, он обладал дипломатическими талантами, которыми не раз пользовался.

Первое серьезное испытание Василий перенес в Орде. В 1383 г. Димитрий отправил своего сына к хану, который вопреки имевшимся соглашениям поддался уговорам (и подаркам) тверского князя и дал великокняжеский ярлык сопернику Москвы. Василий сумел утвердить великое княжение за Димитрием, но Тохтамыш оставил его в Орде заложником. Два года спустя Василий бежал из плена и через Киев, принадлежавший Литве, вернулся в Москву. В Киеве он обвенчался с дочерью великого князя литовского Витовта - Софьей.

Бегство из Орды не повредило отношениям между московским князем и ханом. Василий не только получил после смерти отца ярлык на московский великокняжеский стол - в 1390 г. он отправился в Сарай и купил там ярлык на нижегородское княжество. Летопись сообщает, что Василий потратил много «золота, серебра и великих даров», переданных приближенным хана и самому Тохтамышу, но Нижний Новгород, богатейший город на Волге, стоил затрат. К тому же потеря Нижнего Новгорода означала значительное ослабление соперника Москвы князя суздальского, владевшего городом. Приобретение Нижнего значительно усиливало Москву и выдвигало границы княжества далеко на восток. Это было опасно, но это давало плацдарм, который будет использован продолжателями политики Василия.

Расширение территории, которое было одновременно ударами по противникам Москвы среди русских княжеств, было одним из трех главных направлении политики московского князя. Два других - отношения с татарами и Литвой. Московско-ордынские отношения определялись войной между Тохтамышем и Тимуром. Более десятилетия на огромных просторах - от Аму-Дарьи до Иртыша, от Терека до Оки - потомки Чингиса, монгольские завоеватели, воевали с тюрками, новыми претендентами на господство в Евразии. В 1387 г. Тохтамыш, ставший ханом Золотой орды благодаря помощи Тимура, воспользовавшись тем, что «железный хромец» воевал в Персии, напал на земли своего благодетеля. Тимур спешно возвращается и разбивает Тохтамыша. Год спустя, оправившись после поражения, ордынский хан вновь нападает на Тимура. На стороне татар воюет московский полк. Армия Тимура побеждает снова.

Снова и снова, с поразительным упорством, Тохтамыш старается разбить армию Тимура и неизменно терпит поражение. Как и прежде, Тамерлан (Тимур), разбив противника, не остается на завоеванной территории, а уходит к себе, разрушив взятые города, уничтожив их защитников, забрав пленных. Едва тюрки уходят, хан Золотой орды возвращается. В 1393 г. Тохтамыш посылает из Таны (Азов) письмо польскому королю, требуя уплаты дани. В 1395 г. Тамерлан решает покончить с неугомонным противником. На этот раз он выбирает прямой путь - через Кавказ в направлении главных городов Золотой орды - Сарая и Астрахани. На берегу Терека армия Тохтамыша была разгромлена. Хан бежал. Тимур разорил Тану, Сарай и двинулся на север против данника ордынского хана - Москвы. Князь Василий, собрав большое войско, вышел к реке Оке - границе московского княжества. Летопись рассказывает о религиозном подъеме, напоминавшем чувства, пережитые накануне битвы с Мамаем. Из Владимира в Москву по распоряжению великого князя и митрополита Киприана была перенесена чудотворная икона богородицы, которую в XII в. Андреи Боголюбский привез из Киева во Владимир. Тимур, разорив русский город Елец, дальше не пошел и повернул из Рязанской земли на юг. Война между Тохтамышем и Тамерланом втягивала в кровавый водоворот все народы евразийского континента и оказывала важнейшее значение на отношения между Москвой и Литвой. В треугольнике Тохтамыш-Василий-Витовт идет, в зависимости от исхода военных столкновений, постоянная смена союзников: вчерашние противники объединяются против вчерашних друзей, потом расходятся и создают новые альянсы. Каждая из сторон преследует свои цели, которые состоят прежде всего в расширении подвластной территории.

Битовт, став в 1392 г. великим князем литовским, продолжает политику Ольгерда, стремясь к установлению своей гегемонии в православном мире восточной Европы. В 1395 г., воспользовавшись занятостью Москвы, готовившейся отражать нашествие Тамерлана, Витовт захватывает Смоленское княжество. На следующий год литовский князь включает в свои владения г. Любутск на Оке, вклиниваясь между Москвой и Рязанью, планируя обход московского княжества с юга. Разбитый в очередной раз Тохтамыш бежит в Литву. Витовт решает помочь свергнутому хану 3олотой орды вернуть себе трон. Имея своего ставленника в Сарае, Литва получала бы важный инструмент давления на Москву.

В 1399 г. на реке Ворскле (приток Днепра) сильная армия Витовта, отлично вооруженная, в том числе артиллерией, состоявшая главным образом из западнорусских полков, была наголову разбита татарами, которыми командовали хан Золотой орды Тимур-Кутлуг и прославленный полководец Едигей. Москва могла вздохнуть. Литовцы потеряли Смоленск. Вскоре, однако, Витовт начал вновь собирать силы. В 1404 г. он захватил Вязьму, а в 1405 г. вернул себе Смоленск, который на два с половиной столетия стал пограничным городом, за который не переставали воевать русские и поляки.

Литовская опасность приобрела в глазах Москвы особую остроту после принятия литовцами католичества, «латинской веры». Веротерпимые язычники литовцы переменились, став католиками: они стали обращать в свою веру православное население княжества. Сопротивление большинства населения княжества побудила Витовта искать возможности объединения церквей - унии. Одно время ему казалось, что программа гуситов может стать основой унии, но идеи чешских протестантов не нашли широкого отклика у православных жителей Литвы. Витовт добился установления особой православной митрополии для Литовской Руси. В 1418 г. митрополит был послан в Констанцу на вселенский собор. Констанцский собор признал Яна Гуса еретиком и присудил его к сожжению. Переговоры об унии - на основе гуситской программы - закончились неудачей. Но идея унии пробивала себе дорогу.

Опасность со стороны Литвы вынуждала Москву искать помощи в Орде. Тем настоятельнее, чем сильнее становился Витовт. Оставив на некоторое время Москву в покое, литовский князь сосредоточил свое внимание на угрозе Литве со стороны крестоносцев. Хотя после крещения Литвы деятельность Тевтонского ордена, казалось бы, потеряла смысл, «псы-рыцари» не хотели отказаться от своего намерения создать могучее государство на территории Восточной Европы. В 1410 г. объединенные силы Литвы, Польши, западнорусских княжеств разгромили немецкий орден в битве под Грюнвальдом, который немцы называли Танненбергом. Битва подорвала силы Тевтонского ордена, столетие спустя его владения были превращены в светское государство (1525), находившееся в ленной зависимости от Польши. Это государство - Пруссия - заставит говорить о себе в последующие века. Битва под Грюнвальдом, противоречивые и неясные сведения о которой дошли до потомков в записях летописцев, прежде всего поляка Длугоша, стала символом столкновения между славянами и немцами. Немцы считали поражение черным пятном в своей истории, позором, который, по их мнению, был смыт в августе 1914 г. разгромом русской армии в восточной Пруссии в битве под Танненбергом. Во время войны с гитлеровской Германией битва под Грюнвальдом пропагандировалась, как «исторический пример боевого единства славянских и прибалтийских народов». Победа приписывалась «русским, литовцам, полякам, чехам»[63]. Историк может добавить: и татарам, ибо в армии Ягеллы-Витовта были и татарские отряды.

Сражение под Грюнвальдом-Танненбергом, в котором столкнулись, с одной стороны, поляки, литовцы, смоленский полк, чешские дружины, а с другой - рыцари Тевтонского ордена (призвавшие на помощь любителей приключений и добычи из Западной Европы) и которое очевидным образом не носило характера национальной войны, превратилось в мифологическую схватку, используемую потомками для возбуждения национальных чувств.

Победа под Грюнвальдом значительно усилила Витовта, снявшего угрозу, нависавшую над Литвой с Запада. В 1411 г. ставленник великого князя литовского захватывает власть в Орде: Москва видит в этом такую опасность для себя, что после 15-летнего перерыва решает возобновить уплату дани хану. Василий 1 едет в Сарай «со множеством богатства». В 1413 г. польско-литовский сейм утверждает новый договор об унии между Польшей и Литвой. Литовское княжество признает суверенитет польской короны, взамен литовская знать приобретает все права и привилегии польской шляхты при условии принятия католической веры. Это значительно усилило польскую партию при дворе великого князя и побудило его искать пути к соглашению между православной и католической церквями.

В 1425 г. московский великий князь Василий I умирает. За 36 лет правления он добился крупных успехов в деле «собирания» земель. «Добыл» Муром с волостями, присоединил Суздаль, некогда столицу великого княжества, Нижний Новгород, богатейший город на Волге, Тарусу, Городец, Боровск. После набега Едигея на Москву (1408), выдержавшую трехнедельную осаду и не открывшую ворот хану, московское княжество жило в мире, который во многом был заслугой дипломатических усилий Василия I. Еще до смерти великий князь составил завещание, в котором передавал все московское княжество единственному наследнику - малолетнему сыну Василию. Предвидя трудности, которые могли возникнуть у наследника, великий князь завещал «своего сына Василия и свою княгиню и свои дети своему брату и тестю великому князю Витовту». Кажется неожиданным доверие великого князя московского Витовту, который, хотя и был отцом его жены, не переставал быть опаснейшим противником Москвы. Но Василий I, видимо, хорошо знал своих русских родственников. В год смерти князя сыну было 10 лет, его именем правили митрополит Фотий и мать великого князя Софья. Дядя Василия II Юрий Дмитриевич отказался присягать племяннику, заявив о своем праве на великокняжеский престол. Фотий и московские бояре обратились за помощью к опекуну - Витовту. Страх перед ним на некоторое время образумил Юрия. Великий князь литовский, пользуясь слабостью Москвы, практически подчиняет себе Тверь и Рязань. Союзные договоры (1427 и 1429} предусматривают послушание тверских и рязанских князей Витовту, вольному по желанию жаловать и казнить; наказанием за переход на службу к другому князю было лишение вотчины. Московское великое княжество, охваченное Витовтом и его союзниками-вассалами с севера и юга, было, казалось, обречено стать частью великого княжества литовского. Смерть Витовта в 1430 г. положила конец литовским успехам. Началась борьба за наследство между братом Ягайлы Свидригайло и братом Витовта Сигизмундом. Свидригайло возглавлял православную партию, его противник - католическую. Сигизмунд вышел победителем, но в 1440 г. был убит в результате заговора литовско-русской знати. Великим князем литовским был избран сын Ягайло Казимир (Ягеллончик). В 1445 г. он был избран также и польским королем. Литовская Русь все сильнее втягивалась в польскую орбиту.

Смерть Витовта, открывшая эпоху смуты в Литве, стала сигналом к «замятие» в Московском княжестве. Одной из важных причин усиления Москвы был мирный, спокойный переход престола от отца к сыну на продолжении четырех поколений - от смерти Данилы до смерти Василия I. Это был новый порядок, нарушавший старый - по старшинству. Против нового, в защиту древнего выступил Юрий, сын Дмитрия Донского, не желавший присягать десятилетнему племяннику, настаивавший на своем праве занять московский престол. В частности, он ссылался и на завещание (духовную) Дмитрия Донского. За решением спора Юрий и Василий отправились в 1431 г. в ханскую ставку. Тяжба затянулась, пока, наконец, хан не принял решение. Летописцы приписывают выбор хана ловкости московского боярина Всеволожского, доказавшего, что источник права - не старые хроники и не мертвые грамоты (духовная Донского), а его личная ханская воля. Можно констатировать, что в начале XV в. в Москве уже хорошо понимали суть самодержавной власти. Хан внял аргументам московского дипломата и решил спор в пользу Василия.

Воля хана давно уже перестала быть окончательным решением. Юрий, воспользовавшись помощью рязанского и можайских князей, свергает Василия. Начинается многолетняя война, которую после смерти Юрия в 1434 г. продолжают его сыновья Василий Косой и Дмитрий Шемяка. Борьба носит жестокий даже для своего времени характер: Василий II, взяв в плен двоюродного брата Василия, ослепляет его (отсюда прозвище - Косой), попав в свою очередь в плен к Дмитрию, Василий II был тоже ослеплен (отсюда - Темный), Дмитрий Шемяка был в 1450 г. после поражения отравлен. Длившаяся два десятилетия междоусобица завершилась победой нового, московского порядка престолонаследия.

Бурными событиями обозначено княжение Василия II. Василий Ключевский, со свойственным ему лаконизмом, рисует портрет своего тезки: «Начав княжение чуть не ребенком, мягкий и благодушный, Василий, казалось, совсем не годился для боевой роли, какая ему была суждена. Не раз побитый, ограбленный и заточенный в тюрьму, наконец, ослепленный, он, однако, вышел из 19-летней борьбы с приобретениями, которые далеко оставили за собой все, что заработали продолжительными усилиями его отец и дед»[64]. Среди множества событий выделяются два, имевшие огромное историческое значение, смысл которых, возможно, не осознавался полностью современниками. Первое было связано с церковью. Василий решил поставить на освободившееся место митрополита рязанского епископа Иону и послал его в Константинополь на утверждение. В столице Византии кандидатуру Ионы отвергли и поставили митрополитом на Русь грека Исидора. Участник Вселенского собора, который собрался в 1438 г. в Ферраре и был затем перенесен во Флоренцию, Исидор «принял унию», был согласен с решением собора объединить восточную и западную церкви. Явившись из Флоренции в Москву, митрополит отслужил литургию по новому образцу, вознес имя Папы Римского прежде имени Патриарха Константинопольского и прочитал определение собора о состоявшейся унии. Великий князь Василий счел действия Исидора изменой православию, объявил его лже-пастырем и заключил в тюрьму[65]. В 1441 г. собор русских епископов избрал митрополитом Иону.

Русская церковь становилась не только национальной, но и автокефальной, то есть независимой от Византии. Не менее важное значение имело и то, что, согласившись на унию, Византия потеряла свою роль источника и непоколебимого оплота православия. Византийский народ и простые священники отвергли унию, епископы, принявшие ее, вынуждены были уехать в Рим. Но престижу византийской церкви был нанесен тяжелый ущерб. Единственной хранительницей православия объявила себя Москва.

Второе, чреватое важнейшими историческими последствиями, событие связано с «татарскими делами». Некоторые историки датируют его точно (1452), но событие - создание Касимовского царства - было завершением процесса, который начался гораздо раньше. В 30-е годы XV в. Золотая орда начинает распадаться все быстрее и быстрее. Ослабление авторитета центральной власти ведет к тому, что некоторые ханы начинают на свой страх и риск воевать с Москвой (нападая и на другие княжества), а другие переходить на службу к московскому князю. Василий охотно их принимает - опытные воины значительно усиливают московскую дружину - и щедро награждает землями. Это вызывает недовольство в Москве, где великого князя обвиняют в том, что он «татар любит паче меры». Недовольством пытается воспользоваться Дмитрий Шемяка: в 1446 г. он захватывает Василия на богомолье в Троице-Сергиевской лавре, ослепляет его и ссылает в Углич.

Очень быстро выясняется, что у Василия гораздо больше сторонников, чем предполагал его противник. Главную поддержку ослепленному князю оказывает духовенство. В 1447 г. духовный собор категорически осудил узурпатора, сравнив притязания Юрия, отца Шемяки, на московский стол, с грехом праотца Адама, возымевшего желание, внушенное ему сатаной, сравняться с Богом. Русское духовенство объявило единственно правильным порядком престолонаследия переход великокняжеского титула по нисходящей линии - от отца к сыну. Этот порядок был назван «исконным» то есть древним обычаем Руси, что не соответствовало истории, но узаконивало московский обычай. «Усобица еще не кончилась, - замечает Ключевский, - а глава русской иерархии уже провозглашал единовластие законного московского великого князя совершившимся фактом, пред которым обязано преклониться все русское общество, и князья, и простые люди»[66].

Вернувшись в Москву, Василий продолжает свою политику привлечения татар на службу. В 1452 г. он дает в пожизненное владение татарскому князю Касиму Мещерский городок на р. Оке. На юго-восточной окраине Московского княжества возникает вассальное татарское царство, в задачу которого входит оборона московской границы от угрозы, возникшей после создания Казанского царства. Казанский хан Махмут и мещерский князь Касим были родными братьями, что усиливало их вражду. Политика Василия превращает Москву в один из центров притяжения для осколков разваливающейся Орды. Становится самостоятельным Крымское ханство и одновременно поток татар, идущих служить Москве, увеличивается. В Сарае еще сидит хан Золотой орды, но возможности его очень ограничены. Татарское иго - и формально - близится к концу. Сын Василия Иван III объявит о полном освобождении Руси.

Завещание Василия II подводит итог почти четырем десятилетиям правления. Смутное время борьбы за московский стол не помешало великому князю добиться замечательных результатов. Можно бы сказать, что смута, «замятия» сокрушила силы сторонников древней традиции, шедший из Киевской Руси, способствовала окончательной победе Москвы. Когда Василий вступил на великокняжеский стол, московская вотчина была разделена на десяток уделов, принадлежавших родичам князя. Когда он писал завещание, вся вотчина была в его руках. Ему принадлежало также Суздальское княжество, его воле подчинялись господин великий Новгород и Вятка. Московский князь завещал своему сыну титул великого князя и включил великокняжескую власть в состав наследственной вотчины.

Георгий Вернадский, деля русскую историю на периоды, видит концом периода, который начался в 1238 г. вторжением татар, основание зависимого от Москвы Касимовского царства в 1452 г. Большинство историков склонны считать концом периода татарского ига и началом новой эпохи - 1462 г., когда после смерти Василия Темного великим князем московским стал его сын Иван III. Права Москвы на объединение всей северо-восточной Руси были утверждены ее силой и признаны духовенством и боярством. Литва как главный соперник, важнейший претендент на объединение русских княжеств под властью потомков Гедимина, выбрав союз с Польшей и унию, перестала быть конкурентом Москвы, оставаясь на очень долго противником.

Глава 3

МОСКОВСКОЕ ГОСУДАРСТВО

Выход государства, даже непрерывно растущего, из его привычной геополитической сферы есть тот момент, когда количество переходит в качество: рождается не новая провинция, но империя, с ее особым универсальным самосознанием.

Георгий Федотов[1]

Еще при жизни Василий Темный, желая гарантировать московский престол старшему сыну (великий князь хорошо помнил все, что пришлось пережить ему), сделал его соправителем. После смерти отца Иван III без всяких осложнений принял бразды правления Московским княжеством и твердо держал их 43 года. Продолжая политику своего деда и отца, Василий I (1389-1245), Василий II Темный (1425-1462), Иван III Великий (1462-1505) в течение века преследовали с поразительной последовательностью одну и ту же цель; усиление своей власти. Расширение личной власти великого князя необходимо требовало расширения подвластной территории. Политика московских князей во многом закладывает основы московского царства и петербургской империи. Василий Ключевский писал: «Московское государство зарождалось в XIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за существование на западе, юге и юго-востоке»[2]. Американский историк Марк Раев, не соглашаясь с тем, что существование московского княжества, а затем государства, было в XIV-XVI в под угрозой, находит для определения московской политики понятие, которое используют исследователи истории древнего Рима. Они называют экспансию Вечного Города сначала в Италии, а затем все дальше и дальше - «оборонительным империализмом». Каждая приобретенная тем или иным способом территория имела соседей, которые в свою очередь становились опасными, ибо были объектом дальнейших захватов.

Государь всея Руси

Властью, которую он применяет по отношению к своим подданным, он легко превосходит всех монархов всего мира.

Сигизмунд фон Герберштейн

«Записки о Московитских делах» барона фон Герберштейна, приезжавшего в Москву послом от императора Максимилиана, - первое свидетельство иностранца о сильном государстве, внезапно для Запада появившемся на международной арене. Императорский посол посетил Москву дважды (впервые в 1517 г.) в годы правления Василия III. Дипломата поражает власть великого князя - сына Ивана III и отца Ивана IV Грозного. Объем этой власти, ее идеологическое обоснование Василий III получает в наследство от своего отца. Правление Ивана III принадлежит к числу важнейших периодов русской истории. Современники назвали Ивана III великим и своими делами он вполне это определение заслужил.

Хронологическая таблица, приложенная к статье «Россия», напечатанной в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона в 1899 г., отмечает важнейшие события второй половины XV в.: поход Иоанна III на Новгород (1471), брак Иоанна III с Софией Палеолог (1472); присоединение Новгорода к Москве (1478); свержение татарского ига (1480); присоединение Твери к Москве (1485); издание первого Судебника (1497), падение Золотой орды (1502); перемирие с Литвой (1503); осуждение ереси жидовствующих (1504). Перечень важнейших событий правления Ивана III выделяет прежде всего внешнеполитические акции: присоединение к Москве Новгорода и Твери, освобождение от татарского ига, войну и перемирие (будет продолжаться недолго) с Литвой, а кроме того - брак с византийской принцессой, который окажет значительное влияние на выработку имперской идеологии, осуждение ереси жидовствующих, - важный шаг в истории русской церкви, наконец, составление Судебника, подытожившего административную деятельность Ивана III.

Внешняя политика занимала Ивана III прежде всего. После внезапного исчезновения Советского Союза появилось новое геополитическое выражение - ближнее зарубежье. Оно обозначает ставшие независимыми республики, совсем недавно бывшие советскими. В этом выражении есть подсознательное нежелание отпускать бывшие составные части СССР совсем - в дальнее зарубежье, в иной мир. С некоторыми оговорками можно говорить о существовании для Москвы второй половины XV в. «ближнего» и «дальнего» зарубежья. Дальнее - это все земли, лежавшие вне Московского княжества. Ближнее - удельные княжества, составлявшие часть московской территории, но находившиеся во власти своих князей - ближайших родственников московского великого князя.

Собирание Руси было невозможно без собирания Москвы. Начиная с первых московских князей, идут два параллельных процесса: расширение территории княжества за счет соседних земель и усиление власти великого князя за счет владений удельных князей. Иван III, вступив на престол, не был единственным властителем Московского княжества, у него было 4 удельных брата и двоюродный удельный дядя. Иначе говоря, в составе Великого княжества московского было пять формально независимых княжеств, отношения между которыми определялись договорами.

Во второй половине XV в. Русь состоит из двух основных территорий: юго-западная - находящаяся под властью Польши и Литвы, северо-восточная - платящая дань хану. На северо-востоке наряду с Московским княжеством существуют две группы самостоятельных территорий: вольные города (Новгород, Псков, Вятка) и четыре великих княжества: Рязанское, Ростовское, Ярославское и Тверское. Значительно расширив свою территорию со времен Данилы и Ивана Калиты и значительно усилившись, Москва все еще уступала по размерам земли не только Литве, но и Новгороду. В радиусе ста - ста с лишним километров от города Москвы проходили границы: на севере с Тверью, самым враждебным Москве русским княжеством; на юге - по берегу Оки шла сторожевая линия против татар, на западе - с Литвой.

«Собирание» Москвы, неустанное расширение территории княжества было основой политики всех ее князей. Иван III продолжает дело предков. Важнейшим инструментом разложения удельных княжеств, что способствовало их поглощению Москвой, было использование права на «отъезд», - гарантия свободы в удельный период. Могли переходить крестьяне, могли переходить от одного великого князя к другому удельные князья. Это право, начиная с XIV в., подвергается одностороннему ограничению: в договорах между князьями появляются пункты, оговаривающие, когда можно принимать отъездчиков, а когда нельзя, в каких случаях их полагается выдавать. Становясь сильнее, Москва вырабатывает своеобразное понимание права «отъезда»: она охотно принимает тех, кто приезжает к московскому князю и клеймит как изменника того, кто уходит от него. Чем привлекательнее становится Москва по мере роста ее силы и богатства, тем больше беглецов находит у нее приют, что снова усиливает княжество.

Активно уничтожая уделы в пределах Московского княжества, Иван усердно раздвигает внешние границы Москвы. Используя силу, хитрость, матримониальные связи, Иван III приобретает Рязанское, Ярославское, Ростовское княжества. В 1485 г. падает Тверь, сравнительно недавно еще грознейший соперник Москвы. Падение удельных княжеств происходило при полном согласии их населения. Летописи свидетельствуют, что нередко местные дружины выдавали своего князя Москве. Когда Иван III подошел к Твери, толпа тверских князей и бояр переехала в московский лагерь. Тверской летописец считает измену главной причиной падения своего княжества.

Иван III вел внешнюю политику широким фронтом, действуя одновременно в разных направлениях. В 1471 г. великий князь московский отправился в поход на Новгород. Купеческая республика раздиралась социальным конфликтом: боярско-купеческая верхушка, превратившаяся в настоящую олигархию, держала в своих руках всю власть. Вече теряло свою силу, ибо его решения не имели законодательного характера. На другой день «верхушка» могла победить или подкупить «крикунов» и перерешить все наоборот. Кроме того, бояре создали свой Совет, который действовал рядом с вече, как правило, более эффективно. В городе возникли две партии - боярская и «черного народа». Первая из них искала помощи в Литве, вторая - у московского князя. Заключение в 1471 г. союзного договора с Казимиром, великим князем литовским, который был одновременно и польским королем, стало предлогом для войны. Согласие Новгорода принять литовско-польского наместника и гарантию вольностей со стороны Казимира вызвало негодование в Москве, где увидели в действиях новгородцев национальную и религиозную измену. Против Новгорода была двинута сильная московская рать, возглавляемая одним из лучших полководцев своего времени князем Даниилом Холмским, поддержанная татарской конницей, которую вел сын касимовского царя. Новгородское ополчение не имело никаких шансов против русско-татарской армии и было наголову разбито на р. Шелони. Новгород отказался от всяких сношений с Литвой и выплатил огромный откуп. Король Казимир, не имея возможности оказать прямую помощь союзнику, поднял на Москву хана Золотой орды, Ахмата, который дошел до Оки и остановился. Иван III выслал против враждебных татар дружественных, которые приготовились ударить по тылам золотоордынцсв, если бы те продолжали движение к Москве. Ахмат повернул назад и быстро вернулся в свои степи.

Московская партия в Новгороде не перестает обращаться к московскому князю за поддержкой в распрях с противниками. В 1475 г. Иван III едет в Новгород, чтобы лично судить и расправиться со сторонниками старинных вольностей. В 1478 г. он отправляет свое войско в новый поход. По свидетельству летописца, Иван, в ответ на вопрос новогородцев, чего он хочет, обьявил: «Вечу-колоколу в Новгороде не быть, а была бы моя государева воля, как в Москве». Осажденный город разделился на две партии: за войну или за подчинение Ивану III. После долгих споров было решено целовать крест московскому князю. Начались репрессии. В Москву был отправлен новгородский вечевой колокол - символ вольностей Господина Великого Новгорода, были схвачены и вывезены вожди «литовской партии». Затем в течение многих лет продолжалась «чистка»: Иван III, как считают современники, «вывел» из Новгорода 18 тыс. семей, т.е. примерно 72 тыс. человек, многие бежали в Литву. Поместья высланных и беглецов отходили в казну московского князя. Были захвачены также казна, золото, серебро и другие драгоценности, принадлежавшие новогородскому архиепископу, который также был отправлен в Москву. Описывая грабежи и репрессии, новгородский летописец заключает: «Я бы и еще что-нибудь написал да не могу от большой печали».

Покорение Новгорода имело важнейшее экономическое и стратегическое значение. Северные владения Новгорода, ставшие московскими, раздвигали московские пределы к Ледовитому океану, становилась плацдармом будущего продвижения в Сибирь и к Тихому океану. Особенно важным было политическое значение победоносных походов Ивана III. была ликвидирована система, чуждая московской концепции единой самодержавной власти. Социальные конфликты, раздиравшие Новгород, ставшие одной из причин его гибели, рассматриваются большинством русских историков как основательная причина поглощения Москвой древнерусской демократии, вольного города.

Новгород мешал Москве. Мешало вече, несовершенная, но действовавшая форма свободного изъявления воли. Мешали связи с Западом: Новгород искал помощи против Москвы у Литвы, но связан он был с немецкими городами, с Ганзейским союзом. Мешал активный индивидуализм новгородских купцов, искавших на свой страх и риск прибыль в далеких землях. Разгром Новгорода Москвой замкнул кольцо; прошло восемь веков со дня, когда горстка варягов, возглавляемая легендарным Рюриком, отправилась из Новгорода искать земли и богатства. Потомок воинственных предков проглотил город, откуда началась письменная история Руси.

Новогородская политика Ивана III была неразрывно связана с отношениями Москвы с двумя главными противниками: Литва претендовала на роль опекуна Новгорода и заключила союз с Золотой ордой, нуждавшейся в литовской помощи для борьбы с московским князем. Союзник Литвы, золотоордынский хан Ахмет, облегчая положение Литвы, совершил поход против Ивана III в 1472 г. и ушел, не добившись своего, без битвы. Восемь лет спустя он отправился в новый поход. Летом 1480 г. на р. Угре, разграничивающей московские и литовские владения, встретились русские и татары. Они долго стояли на противоположных берегах реки и разошлись без боя. Союзником русского воинства были татары - отряды крымского хана Менгли-Гирея, с которым Иван III заключил договор о взаимной помощи.

В русской истории противостояние на р. Угре принято считать концом татарского ига, знаком освобождения. Иван III отказался платить дань Золотой орде. Москва не избавится от татарской угрозы: набеги на Русь, на столицу княжества будут продолжаться еще долгие десятилетия. Но татарская опасность приобретет иной характер. Исчезнет зависимость, которая будет заменена отношениями - враждебными или дружескими, в зависимости от обстоятельств, от силы сторон. Главное - татарская политика Ивана III и его потомков будет строиться на возможностях маневрирования между многими татарскими ханствами (царствами, как их называли современники), возникшими на обломках Золотой орды, окончательно ликвидированной в 1502 г.

Условность даты освобождения от татарского ига, сравнение несобытия, «противостояния» 1480 г., с кровавыми событиями: нашествием Батыя, штурмом Киева, разорением Москвы, Куликовской битвой - обозначает условный характер «ига» в XV в. Традиционная формула гласит: «250 лет татарского ига». Она Должна объяснять характер русского государства, психологию народа и т.д. В 1905 г. немецкий статистик Рудольф Мартин написал книгу «Будущность России и Японии», в которой предсказал русскую революцию как результат поражения империи Николая II в войне со страной Восходящего солнца. Книга имела международный успех и год спустя вышла на русском языке под заглавием - «Будущность России». В главе о причинах русской катастрофы автор объяснял все очень просто. «Благодаря трехвековому господству татар (1239-1480) Россия опустилась так низко, что от этого удара она еще до сих пор не может оправиться. Финансовое расхищение России татарскими князьями было настолько отяготительно для страны, что должно было отнять у народа всякую охоту к работе»[3]. Рудольф Мартин не был историком и использовал расхожий штамп для своей аргументации. Историки, изучавшие прошлое, как указывалось выше, сильно нюансируют оценку двухсот пятидесяти лет подчинения Москвы ханской власти. Неоднозначность характера «ига» и его значения в истории России демонстрируется переменами в его оценке в разные периоды. Обращает на себя внимание связь между отношением к Западу и к татарскому периоду русской истории. Ссора с Западом, недовольство им ведет обычно к благосклонным воспоминаниям о Золотой орде, вспышке любви к Азии. Как правило, это эпохи кризисов, ослабления России. Например, первая половина XIX в., отмеченная нашествием Наполеона и польским восстанием 1830 г., была временем горячего ханофильства. Симпатии к татарскому прошлому выражались в литературе. Популярный драматург Рафаил Зотов сочинил в 1823 г пьесу «Юность Иоанна III или нашествие Тамерлана», в которой татарский учитель воспитывал юного московского князя. Нынешний взрыв интереса к «евразийству», концепция Льва Гумилева о «русско-татарском симбиозе» в XIII-XV вв. подтверждают правило: 90-е годы XX в. - время глубокого кризиса. Отношение к татарскому «игу» и Азии становится отражением состояния русского государства.

Фокусом восточной политики Ивана III была Казань. Она отражала изменение в расстановке сил. На развалинах Золотой орды возникло три ханства. Первым, в 30-е годы XV в., было Крымское, затем, в 40-е годы, - Казанское, а в 60-е годы - Астраханское Астраханское ханство, самое слабое, занимавшее земли между нижней Волгой и устьем Дона, Кубань и Терек, не играло значительной роли в политической игре. Крымское ханство, включавшее не только Крым, но и значительную территорию, ограниченную на востоке нижним Доном, на западе устьем Днепра, на севере - линией, доходившей до Ельца и Тамбова, было в годы правления Ивана III союзником Москвы.

Подчинение Казани было одной из важных целей стратегии Ивана 1П. Московский князь стремился посадить на казанский трон своего ставленника и превратить ханство в зависимое государство. Он активно участвует в междоусобной борьбе претендентов, поддерживая одного против других. Пять раз московские войска, усиленные дружественными татарскими отрядами, ходили на Казань. В 1487 г. полки московского воеводы Даниила Холмского взяли столицу ханства и возвели на казанский престол ставленника Ивана III. Крымский хан Менгли-Гирей, воевавший с Золотой ордой, получал неизменную поддержку Москвы, что позволило ему в 1502 г, разгромить последнего хана Золотой орды, которая окончательно распалась. Действуя через «служилых», т.е. вассальных, и союзных татарских владетелей, Иван III добивается успехов в своей восточной политике.

Москва и Литва, соседи и извечные соперники, в течение долгого времени похожие друг на друга, начинают меняться под действием сил, движущих каждое из государств в разные стороны. Если принять взгляды Арнольда Тойнби, считавшего, что каждый народ отвечает по-своему на вызов географических и политических факторов, что и составляет историю народа и государства, то можно сказать: Москва и Литва давали противоположные ответы на вызов сходной геополитической среды. В то время как в Москве шел центростремительный процесс, ведший к усилению власти великого князя и его столицы, в Литве шел центробежный процесс, результатом которого было уменьшение власти великого князя и расширение прав местных князей и панов. Наличие в Литве двух религий - православной и католической - втягивало во внутреннюю политику православную Москву и католическую Польшу.

В 1492 г., после смерти польского короля Казимира, бывшего одновременно великим князем литовским, на литовский престол был выбран его сын - Александр. Польским королем был избран Другой сын Казимира - Ян Альбрехт. Персональная уния, объединявшая Польшу и Литву, была временно разорвана. Иван III пользуется случаем и нападает на Литву. Предлогом были жалобы на религиозные преследования со стороны православных князей, уходивших служить Москве. Не имея сил, способных сопротивляться московскому войску, Александр в 1494 г. подписывает мирный договор и соглашается на уступку территорий на верхней Оке - вотчин бежавших князей (Вяземских, Воротынских, Одоевских, Новосильских). Литовский князь соглашается также признать московского великого князя «Государем всея Руси». Литва отказалась тем самым от всех притязаний на объединение русских земель. Закрепляя договор, Иван III выдал свою дочь Елену замуж за Александра. Елена осталась в православной вере, и это вскоре стало причиной новых литовско-русских разногласий, дочь Ивана III жаловалась на то, что ее принуждают перейти в католичество.

Начинается новая война. Литва зовет на помощь Ливонский орден, на стороне Москвы - крымский и казанский ханы. В мае 1500 г. московские войска вторгаются в Литву, в июле на р. Ведроше громят армию Александра, татарские отряды захватывают Брянск, Вязьму, Дорогобуж, Путивль, пересекают Вислу и уходят далеко в глубь Польши. В 1501 г. московско-татарская армия разбивает литовцев и одерживает победу над ливонскими рыцарями, которыми командует гроссмейстер фон Плетткенберг. В разгар войны (1501) Александр избирается польским королем и восстанавливает унию между Польшей и Литвой, но литовско-русская знать не признает ее. В 1503 г. Александр подписывает с Москвой перемирие на 6 лет: Иван III сохраняет все свои завоевания на западе.

Внешняя политика Ивана III, значительно расширившая территорию московского княжества, была наглядным примером «оборонительного империализма». Великий князь московский завершает XV век, имея полное право назвать себя Государем всея Руси. Материальные (территориальные) успехи получают идеологическое обоснование.

Третий Рим

Два Рима падоша, а третей стоит, а четвертому не быти.

Филофей Псковский

Знаменитое пророчество псковского монаха Филофея было сформулировано в «Послании к великому князю Василию Ивановичу» - сыну Ивана III. Но 43 года правления Ивана III подготовили условия для объявления Москвы третьим Римом. Первоначальным было условие внешнее, падение Византии, захват в 1453 г. Константинополя турецким султаном Магометом П. Падение православной империи произвело огромное впечатление на Руси. С одной стороны, в нем видели предвещание конца света, но с другой - наказание за согласие в 1438-1439 гг. на Ферраро-Флорентийском церковном соборе принять унию, объединить восточную и западную христианские церкви. Согласие было временным, очень быстро Византия отказалась от унии, но в Москве не могли простить даже короткого колебания. Начинает складываться мнение, что «русский государь призван заступить место византийского императора и что русские люди, призванные занять первенствующее место среди православных народов вместо греков, суть лучшие христиане, чем сии последние»[4]. Автор биографии Филофея замечает, что «ни на западе Европы, ни в самой Греции мы не встречаем того вывода, который был сделан из Флорентийской унии и падения Константинополя русскими грамотными людьми»[5]. На Руси этот вывод делается и распространяется в литературных текстах. После падения Константинополя приобретает популярность на Руси «Повесть о взятии Царьграда». Ее автор Нестор-Искандер, по происхождению русский, обращенный в ислам, был участником осады и штурма столицы византийской империи. Его повесть привлекла особое внимание, ибо в ней рассказывалось о пророчестве Льва Премудрого, гласившем, что «русый» народ освободит Царьград от неверных. Автор увидел в «русых» - русских. Его толкование было с восторгом принято на Руси как доказательство того, что освободителями Константинополя будут русские. Появляются и другие повести, трактующие о политической преемственности Москвой византийского наследства. Повести о Вавилонском царстве, «Сказание о князьях владимирских» устанавливают фантастическую генеалогию византийских императоров. Обработанные русскими монахами, они свидетельствовали о том, что московские князья являются прямыми потомками вавилонских правителей, которые передали наследство Византии Иван Грозный, утверждавший, что он ведет свой род от римского императора Августа, ссылался на «Сказание о князьях владимирских». Было подсчитано точно: Август перед смертью разделил мир между родственниками; брат Прус получил владения между Вислой и Неманом (Прусская земля), «а от Пруса четырнадцатое колено - великий государь Рюрик».

Политическая концепция московского самодержавия и преемственности Москвы - третьего Рима рождается в монастырях. Прежде всего потому, что они были единственным источником знания. Но также и потому, что они были серьезной силой, участвовавшей издавна в политической жизни, что было результатом их духовной и миссионерской деятельности. Монастыри появляются на Руси вскоре после принятия христианства, их число быстро растет начиная с XI в. Татарское иго было временем сильного развития монастырской жизни: за полтора столетия (XIV-середина XV в.) было основано до 180 новых монастырей[6]. В одних монастырях насчитывалось до 300 иноков, в других - 5-6 и даже по 2 монаха. Некоторые основатели монастырей сами писали для них уставы, но основы древнерусского монастырского быта были общими. Во главе монастырской общины стояли настоятель (строитель, игумен, архимандрит) и собор из «лучших братии». Обыкновенно настоятели избирались монастырским собором, но могли назначаться и епархиальным архиреем, если монастырь от него зависел. Настоятели известнейших монастырей утверждались в своей должности, а иногда и назначались великим князем. Прием в монастыри был свободным, но только лица, внесшие вклад, считались действительными членами монастырской общины; принятые без вклада, «Бога ради», не участвовали в монастырской жизни и составляли бродячий монашеский элемент, очень характерный для Древней Руси.

Вклады и колонизационная деятельность (монах поселялся в удаленных от людского жилья местах, возле него начинал селиться народ, возникал поселок) способствовали росту земельных владений монастырей. Монастырские вотчины росли также за счет княжеских пожалований, дара от частных людей, по завещаниям, за счет купли. Данные о монастырских владениях (кроме земли, монастыри владели домами, харчевнями, банями, соляными варницами и т.п.) имеются лишь с половины XVII в., когда, по некоторым сведениям, монастыри имели во владении примерно 83 тыс. крестьянских семей. Юридическое положение монастырских владений определялось жалованными грамотами, перечислявшими привилегии. Если они касались финансовых привилегий, грамоты назывались татарским словом - тарханы, если судебных - несудимыми грамотами. Грамоты жаловались татарскими ханами, московскими князьями (удельными князьями), новогородским правительством, митрополитами. Монастырям разрешалось призывать на свои земли людей, их крестьяне освобождались от податей и повинностей, взимать вместо правительства некоторые подати с определенных лиц. Важным было право монастырей судить людей, живших на их землях, и не быть подсудными местным светским и духовным властям, монастырские дела разбирал великий князь.

В конце XV в., по некоторым сведениям, треть всей государственной территории принадлежала монастырям. Огромные размеры монастырских владений вызывали двойную реакцию. С одной стороны, в монашеской среде рождается движение «нестяжателей», протестующих против земных богатств, собранных монастырями. Их взгляды выражает прежде всего Нил Сорский (род. ок. 1433 - ум. 1508), проповедовавший, что почва монашеских подвигов - не плоть, а мысль и сердце. С другой стороны, обширные монастырские владения начинают все больше интересовать московского князя. Борьба Ивана III с удельными князьями, с Новгородом и Псковом неумолимо вела его к столкновению с монастырями.

В декабре 1477 г., осаждая Новгород, московский великий князь потребовал от осажденных часть земель, принадлежавших архиепископу и монастырям, а затем раздал их в поместья боярским детям. Когда земель не хватило, московский князь решил воспользоваться великорусскими монастырскими землями. И встретил решительное сопротивление духовенства. В «чине православия» - на первой неделе великого поста - появился возглас. «Вси начальствующие обидящие святые Божия церкви и монастыри, отнимающие у них данные там села и винограды, аще не предстанут от такового начинания, да будут прокляты». Триста лет спустя этот возглас не напугает Екатерину II, осуществившую секуляризацию церковных земель. Иван III уступил, оставил монастырям их владения.

Вопрос о монастырских владениях лежал в центре бурной дискуссии о характере монастырей, их назначении, их отношений с народом и государем. Исключительность положения монастырей - единственных источников знания - превращала дискуссию в мастерскую, вырабатывавшую идеологию. Вторая половина XV- начало XVI в. - время бурной духовной - теологической, политической, культурной - жизни, один из важнейших периодов московской истории. В страстных и жестоких спорах формируется понимание особого характера московского государства, русского государя, миссии Москвы - столицы Руси в истории человечества.

Важным элементом рождающегося нового времени становится брак Ивана III. Первая жена Ивана, тверская княжна Мария, умерла в 1467 г. В 1472 г. 32-летний московский великий князь, государь всея Руси взял в жены византийскую царевну Софью Палеолог, племянницу Константина XI, последнего византийского императора, погибшего с оружием в руках во время штурма Константинополя турками. Софья была дочерью Фомы Палеолога, правителя Морей (Пелопоннеса), бежавшего после захвата полуострова турками в Рим. Когда умер Фома Палеолог, Софья и двое ее братьев остались под опекой римского папы. Идея брака между московским государем и византийской царевной возникла в Ватикане, где надеялись таким образом привлечь Москву к подписанию Флорентийской унии. В Москве были другие идеи.

Василий Ключевский пишет: «Иван III, одолев в себе религиозную брезгливость, выписал царевну из Италии и женился на ней в 1472 г.» Невесту сопровождал папский легат Антоний. Перед ним на санях везли католическое распятие. Митрополит объявил жениху - великому князю: «Буде ты в благоверной Москве позволишь нести латинский крыж перед латинским бискупом, то он внидет в едины врата, а я, отец твой, другими изыду вон из града». Католическое распятие убрали. После венчания Иван III отверг все предложения принять унию. Софья привезла многочисленный двор, состоявший из греков, итальянцев и других чужеземцев. В Москву понаехали мастера. Среди них Аристотель Фиорованти, построивший Успенский собор в Кремле, другие архитекторы, приезжают специалисты по плавке металлов, чеканке серебряной посуды и монет.

Византийская принцесса, став московской княгиней, настаивает на введении сложного строгого церемониала; появляются новые титулы, переведенные с византийского. На печати московского великого князя появляется императорский византийский двуглавый орел. Софья своим присутствием легитимизировала политическую преемственность, принятие Москвой наследства погибшего второго Рима. Оставалась формальная проблема «татарского ига», уплаты дани хану. Она была решена в 1480 г. Уверенно и жестко усиливая свою власть, Иван III не брезговал никакими средствами, поглощая уделы. У Ивана III было четыре брата - удельных князя. В конце 70-х годов он запретил своим подданным переходить под власть братьев, отказался поделиться с ними новгородской добычей, хотя они участвовали в походах. Братья решили «уйти» к польско-литовскому королю Казимиру. И Иван III пошел на некоторые уступки, но обиды не забыл. Братья стали умирать. После смерти Юрия Дмитровского и Андрея Вологодского оставались двое. В 1491 г. Иван заманил Андрея Углицкого в «западню», как выражается летописец, и «уморил» в заточении. Вскоре умер и последний брат - Борис Волоцкий. Выморочные владения перешли к московскому великому князю.

На дороге к самодержавной власти стояла церковь. Древняя Русь не знала конфликтов между светской и церковной властью, подобных тем, что потрясали Западную Европу. Церковь нуждалась в Москве, оплоте православия, и последовательно поддерживала политику московских князей; московские князья нуждались в церкви, легитимизировавшей их власть. Во второй половине XV в. происходят события, изменившие положение и вызвавшие ссору между церковью и князем; московская церковь становится, после падения Константинополя, совершенно самостоятельной, но в то же время теряет внешнюю поддержку, остается лицом к лицу с московским князем; великий князь московский обретает силу, которой он раньше никогда не имел, и продолжает ее увеличивать.

Ересь, возникшая во второй половине XV в., отношение к ней церкви и князя отражают спор между светской и религиозной властью. Не нуждается в специальных пояснениях факт появления ереси - крупнейшей в истории Древней Руси - в Новгороде. Открытый западной торговле и новым идеям, Новгород был воротами, куда пришли отклики религиозного брожения, бурлившего в это время на Западе. Достаточно вспомнить, что Лютер прибил к дверям церкви в Виттенберге свои тезисы в 1517 г.

Ересь жидовствующих, как называли ее современники, московско-новгородская ересь, как стыдливо выражались советские историки, известна очень плохо и главным образом по свидетельствам противников. По словам летописцев, ересь занес в Новгород еврей Схария, приехавший в Новгород в 1471 г. Отсюда имя секты - жидовствующис. Эту версию приняли русские историки. А за ними - писатели XIX в.: еврей Схария - действующее лицо романа Ивана Лажечникова «Басурман» и драмы Нестора Кукольника «Князь Даниил Васильевич Холмский». Советский исследователь полагает, что Захарий Скара Гвизольфи был итальянским князем, жившим в Тамани, и на Руси считали его «жидовином» «по недоразумению»[7].

Историки, обладая лишь очень скудными сведениями о ереси, считают, что «собственно еврейский элемент не играл, кажется, в этом учении особенно видной роли и сводился к некоторым обрядам»[8]. Или: «Следов иудейских вероучений в их учении незаметно»[9]. Суть ереси жидовствующих можно представить в следующем виде: отрицание монашества и духовной иерархии; отказ поклоняться иконам; отрицание таинства причащения, троичности Божества и божественности Иисуса Христа.

Ересь распространялась в начале тайно - еретики продолжали соблюдать все православные обряды. В 1480 г. Иван III привозит из Новгорода в качестве «книжных людей» двух понравившихся ему священников, принадлежавших к «жидовствующим». Заняв видные места протопопов кремлевских храмов Успенского и Архангельского соборов, они деятельно пропагандировали свои взгляды, нашедшие в Москве многочисленных сторонников. В их числе был любимец великого князя Федор Курицын, которого называют первым русским министром иностранных дел. Талантливый дипломат, Федор Курицын много путешествовал и был восприимчив к новым идеям, Ему приписывается авторство «Сказания о Дракуле», написанном в бытность Курицына послом в Венгрии и Молдавии. К еретикам примкнули и духовные лица. Иван III имел представление о взглядах «жидовствующих» и относился к ним благосклонно. Можно полагать, что критика церковной иерархии и монастырского землевладения вызывала княжеское одобрение.

Официально ересь была открыта в Новгороде в 1487 г. Как рассказывает летопись, несколько пьяных священников «стали хулить православную веру». Об этом было донесено архиепископу Геннадию, который расследовал дело и объявил войну еретикам. В 1488 г. Геннадию с большим трудом удается убедить епископов, при сопротивлении великого князя и митрополита, собрать собор, осудивший еретиков и приговоривший к ссылке нераскаявшихся.

Распространение ереси было задержано только на короткий срок. Усилиями Геннадия в 1491 г. был созван новый собор: на этот раз виднейшие «жидовствующие» из духовной среды были прокляты и приговорены к заключению в тюрьму. Не добившись их казни, Геннадий, уже наслышанный о недавно учрежденной испанской инквизиции, организовал в Новгороде подобие аутода-фе (без сожжения). Но и это не остановило еретиков. Движение разрасталось и в связи с тем, что 1492 год был по православному календарю последним: он заканчивал 7000 лет, отведенных на существование мира (сотворенного в 5508 г.). Апокалиптические настроения, ожидание конца истории побуждали интерес к астрологии («звездозаконная прелесть», как говорили в то время о соблазне увлечения «звездами»), к пророчествам. Умственное брожение наряду с реальными материальными интересами были почвой, которой питалось движение жидовствующих.

Геннадий, главный враг ереси, приглашает на помощь игумена Волоколамского монастыря, входившего в новгородскую епархию, Иосифа Волоцкого (1439-1515). Проповеди Иосифа Волоцкого, звавшего светскую власть начать беспощадные гонения на еретиков, встречают отпор со стороны монаха Кирилло-Белозерского монастыря Нила Сорского (ок. 1433-1508) и его учеников, известных под именем заволжских старцев. Борьба с еретиками превращается в один из важнейших в истории Руси политических споров, в ходе которого вырабатывается концепция власти московского государя, определяется принцип отношения к инакомыслию, к мысли вообще. Важным предметом разногласий было отношение к монастырскому имуществу. Нил Сорский, единственный, за кем древняя русская литература сохранила имя «великий старец», энергично протестовал против «стяжательства», полагая, что имущество деморализует монашество. «Нестяжательство» Нила Сорского и его последователей было духовным принципом, определявшим их отношение к монашескому обету. Схватка между «нестяжателями» и «стяжателями», как называли иосифлян, сторонников Иосифа Волоцкого, имела также характер политический; в ней участвовал великокняжеский двор. И, в конечном счете, не борьба идей, но решение Ивана III определило исход борьбы. Долгое время великий князь относился к «жидовствующим» доброжелательно: ослабление силы монастырей, ограничение их владений входили в его государственные планы. Сочувствовала «еретикам» сноха Ивана Елена, вдова его сына, которого в свое время великий князь назначил соправителем. После смерти соправителя наследником стал его внук - Дмитрий. Положение осложнилось после второго брака Ивана и рождения у Софьи сына Василия. Бояре, противники монастырей, куда нередко уходили крестьяне, поддерживали старшего наследника, К тому же была непопулярна при дворе Софья с ее иностранным двором.

В 1498 г. Иван III сделал выбор и решил венчать своего внука Димитрия «при себе и после себя великим княжением Владимирским, Московским и Новгородским». Это означало конец преследований еретиков. Но Софья сумела переубедить супруга, и сторонников Елены постигла опала - одни были казнены, другие пострижены в монахи. В 1502 г. Елена и Димитрий были заточены, а Василий объявлен наследником престола. «Разве я не волен в своем внуке и в своих детях? Кому захочу, тому и дам княжение», - говорил Иван III. Переворот имел немедленные политические последствия: на соборе 1503 г. великий князь отказался от мысли о секуляризации монастырских земель, на соборе 1504 г. еретики были прокляты, некоторые из них сожжены, одни в Москве, в том числе и брат Федора Курицына, умершего к этому времени, другие - в Новгороде. Многие отправлены в тюрьмы или в монастырское заточение.

Поражение «жидовствующих» в результате решения великого князя, отказавшегося от слишком смелых и прямолинейных планов секуляризации монастырских владений, но сохранившего и усилившего свою власть над церковью (он назначал на церковные должности, Приказ Большого дворца контролировал управление монастырями и епархиями), было поражением взглядов «нестяжателей», решительной победой идеологии «иосифлян». Историк XIX в. В. Жмакин, автор книги о митрополите Данииле, ученике Иосифа Волоцкого, определил место лидера «стяжателей» в годы его деятельности: «К нему примыкало большинство современных ему русских книжников. Он служил выражением духа своей эпохи, целой отдельной и обширной фракции русского интеллектуального люда. Личная его особенность заключалась существеннейшим образом в том, что в нем, как в человеке, обладавшем редкими способностями и дарованиями, которые под влиянием духа времени получили одностороннее развитие, резче и рельефнее отобразились недостатки современной ему эпохи. Он главным образом сгруппировал и объединил те воззрения, которыми жила большая часть современных ему русских книжников»[10].

В. Жмакин, писавший свое исследование в конце XIX в., видел Иосифа Волоцкого как представителя «недостатков современной ему эпохи». Роль игумена Волоколамского монастыря в формировании русской идеологии была значительно шире. В середине XX в. советский историк высоко оценивал «политико-теологический рационализм» Иосифа Волоцкого: «Политическая линия Иосифа Волоцкого, направленная на укрепление московского самодержавия, несомненно имела прогрессивное значение и куда более соответствовала новому положению объединившегося государства, чем консервативный гуманизм, если так можно выразиться, заволжских старцев с их мистикой и проповедью отхода от жизни, с их стремлением создать независимую от светской власти церковь»[11]. В конце 80-х годов XX в. советский философ придерживается того же мнения, считая, что «политико-социологическая доктрина» иосифлянской школы, ставившая своей главной задачей «идеологическое обоснование абсолютизма, защиту централизации и самодержавия», была для своего времени «позитивной программой, отвечавшей насущным стремлениям российской действительности»[12].

Сын боярина, выходца из Литвы, Иосиф Волоцкий (в миру Иван Санин) был личностью незаурядной, создателем политической концепции, положенной в основу русской идеологии, человеком, характер которого стал как бы моделью для будущих властителей дум и душ. Биограф пишет о нем: «Обид он никому никогда не прощал, критики не терпел. Немногие из его современников умели так энергично и систематически отстаивать свои позиции, правые или неправые - безразлично, как это делал он. В полемике с недругами он был непримирим и беспощаден. Упрямо, настойчиво, никогда не теряя присутствия духа, взвешивая каждый шанс и точно рассчитывая удар, он неуклонно шел к цели: вывести противника из строя, заставить его сложить оружие, прекратить поединок. От обороны он, как правило, всегда переходил в наступление и успокаивался только тогда, когда поверженный враг был окончательно раздавлен»[13]. Трудно представить себе, что, анализируя характер Иосифа XV века, автор, писавший в 1959 г., не имел в виду Иосифа XX века, умершего всего несколько лет назад. Хорошо, видимо, помня, что Иосиф Джугашвили (в миру - Сталин) познакомился с взглядами «иосифлян» в духовной семинарии. Он мог иметь в виду и В.И. Ульянова (Ленина), прямого учителя Сталина, также наследника идеологических приемов Иосифа Волоцкого.

Иосиф Волоцкий изложил свою концепцию православной теократии в книге «Просветитель или обличение ереси жидовствующих». Ему принадлежит название ереси[14], он объяснил ее происхождение появлением в Новгороде в свите литовского князя Михаила «жидовина Схарии». Уже в этом проявился полемический талант автора. На Руси было очень мало евреев. Тем не менее, как свидетельствует писатель XIX в. И. Лажечников, «…на Руси, несмотря на народную ненависть к ним, в Пскове, в Новгороде и Москве шныряли евреи - суконники, извозчики, толмачи, сектаторы и послы»[15]. За четверть века до «Просветителя» распространялось «Послание инока Саввы на жидов и еретики», адресованное боярину Дмитрию Шеину, посланному Иваном III на разговоры с итальянским князем Захарием Скарой Гвизольфи, которого на Руси считали евреем. Послание Саввы целиком заимствовано из «Слова о законе и благодати» Илариона, который в XI в. противопоставлял подлинную веру - православие фальшивой - иудейской. Иосиф Волоцкий, называя еретиков «жидовствуюшими», сразу же отправлял их в лагерь врагов истинной веры. Когда в начале XIX в. в России (Тульская, Воронежская, Тамбовская губернии) возникла ересь субботников (считали днем отдыха субботу), по отношению к ним были приняты суровые меры (отдача в военную службу, ссылка в Сибирь), но также «в видах посмеяния над заблуждениями» и возбуждения в народе «отвращения» к ним повелено было «именовать субботников жидовскою сектой и оглашать, что они подлинно суть жиды»[16].

«Просветитель» рождается в ходе неистовой борьбы с противниками и несет на себе все черты полемики на уничтожение. Ненавистного ему митрополита Зосиму Иосиф Волоцкий называл «злобесным волком», «Июдой предателем», «черным калом» и т.д. Если верно, что стиль - это человек, стиль автора «Просветителя» убедительно свидетельствовал о характере вдохновителя борьбы с еретиками. «Просветитель или обличение ереси жидовствующих» не вдавался в богословские тонкости споров о вере. Автор книги не хотел убеждать, он настаивал на необходимости уничтожения еретиков, что автоматически вело к ликвидации ереси. Богословский спор пытались вести противники «иосифлян»; это, как правило, были люди образованные, имевшие свою литературу. Новгородский архиепископ Геннадий, призвавший Иосифа на борьбу с ересью, прислушивался к советам хорвата-доминиканца, жившего в Новгороде и хорошо знавшего методы католической церкви в борьбе с еретическими движениями. Для него, как и для Иосифа, важны были средства преодоления ереси и еретиков.

Доктрина Иосифа Волоцкого особенно хорошо выявляет свои основные принципы при сопоставлении с взглядами Нила Сорского и заволжских старцев. Прежде всего, разнились взгляды протагонистов на отношение к еретикам: сторонники Нила Сорского предлагали бороться с ересью словом и убеждением, «иосифляне» настаивали на репрессиях. Разное отношение к монастырской собственности выражено в названиях двух лагерей: «стяжатели» и «нестяжатели». Иосиф Волоцкий признавал, что богатство разлагает монашество. Но в то время как Нил предлагал монахам отказаться от имущества и заниматься духовным самоусовершенствованием, Иосиф считал увеличение монастырского добра необходимостью, а падение нравов предлагал излечивать строгой дисциплиной.

Важнейшие место в системе взглядов «стяжателей» и «нестяжателей» занимал вопрос о личной воле. Резко выступая против «самочинников», Нил Сорский настаивал на существовании личной свободы. Он говорил, что личная воля инока (и каждого человека) должна подчиняться только одному авторитету «божественных писаний». Иосиф Волоцкий настаивал на строжайшей иерархии, требовавшей безусловного подчинения низших высшим. И в его монастырь шли люди, искавшие подчинения: «Отрицание права личности, проявления единоличной воли, строгий последовательный внешний режим над всеми действиями инока сопровождались известными специфическими последствиями для его нравственного характера. Индивидуальные особенности инока, воспитывавшегося в Волоколамском монастыре, мало-помалу сглаживались перед методическим действием монастырской дисциплины и мало-помалу сливали его со средой, его окружающей… По самому характеру устава самыми подходящими людьми для поступления в монастырь были такие, для которых личная инициатива и самостоятельность не имели особой цены»[17].

Различное отношение к личной свободе особенно ярко проявилось в различном отношении к «божественным писаниям». Нил Сорский полагал, что «испытание» божественных книг, т.е. их критическое изучение, является главной обязанностью инока. Много занимаясь переписыванием книг, он подвергает списываемый материал критической оценке; списывает с разных списков, сличает их, делает свод наиболее вероятного. По его выражению, списывает только то, что «по возможному согласно разуму и истине». Иосиф отвергал «мудрствования», признавая «Божественными писаниями» почти всю совокупность церковной письменности. Один из его учеников выразил это отношение в краткой и яркой форме: «Всем страстям мати мнение, мнение второе падение»[18].

Резюмируя политические, церковные и общественные взгляды Иосифа Волоцкого, А. Пыпин, историк литературы, писавший в XIX в., однозначен: «Смысл их (взглядов) очевиден - полное подчинение личности общества известному преданию, построенному частью на подлинных, частью на сомнительных церковных авторитетах, подчинение, не допускающее никакой новой формы жизни и новой мысли, отрицавшее их со всей нетерпимостью фанатизма, грозившее им проклятьями и казнями, представлявшее нравственную жизнь в обрядовом благочестии и просвещение в послушном усвоении предания, в упорном застое». А Пыпин считает, что литературная деятельность Иосифа Волоцкого была не только «чрезвычайно характерным выражением того склада древнерусского просвещения, который образовался в результате предыдущих веков», но что этот «склад» стал «господствующим в два последующие века до петровской реформы»[19].

Историки, как русские, так и западные, давали различные объяснения причинам, ходу, итогам столкновения «стяжателей» и «нестяжателей», Нила Сорского и Иосифа Волоцкого. Н. Костомаров, говоря, что одно из этих направлений «опиралось на авторитет, другое - на самоубеждение, одно проповедовало повиновение, другое - совет; одно стояло за строгость, другое - за кротость», связывал «направление» Иосифа с Москвой, а «направление» Нила с Новгородом[20]. Богослов Георгий Флоровский в XX в. видел в победе «иосифлян» разрыв с византийской традицией и торжество московско-русского начала. Советские историки, стоявшие на почве ортодоксального марксизма, видели в Ниле Сорском «выразителя интересов», главным образом, боярства… «так как экономическое обогащение церкви, расширение ее земельных угодий отражалось отрицательно на экономике бояр…»[21], в Иосифе Волоцком - защитника интересов высшего черного духовенства. Все согласны с тем, что победу одержал Иосиф Волоцкий и что это имело огромное значение для будущего России. Отношение церкви к протагонистам достаточно красноречиво. Иосиф Волоцкий был канонизирован в 1591 г., через 76 лет после смерти. Через 375 лет после смерти старца его биограф сообщает: «Неизвестно, был ли Нил Сорский канонизирован формально»[22].

Борьба с еретиками, защита монастырской собственности, вся бурная деятельность Иосифа Волоцкого дала, в конечном итоге, теорию власти московских государей. Некоторые исследователи литературного наследия «неистового Иосифа» подчеркивают, что он менял свои взгляды, что его нельзя оценивать, не представляя себе эволюции его представлений на власть церкви и на власть князя. Они, конечно, правы. Но в русской истории роль Иосифа Волоцкого однозначна: ему принадлежит стройная система теократического абсолютизма, православной теократии, которую называют теорией власти московских государей. Эволюция взглядов игумена Волоколамского монастыря интересна для его биографов, конечный их вывод важен для истории Российского государства.

Два главных элемента лежат в основе системы московского теократического абсолютизма: обожествление государя и отношения между духовной и светской властью. Прежде всего - обожествление. Иосифу принадлежат несколько формул, которые приобретут широкую известность. «Царь убо естеством подобен всем человекам, а властью же подобен вышнему Богу»[23]; «…слышите, цари и князи, и разумейте… вас бо Бог в себе место избра на земли и на свой престол вознес, посади»[24]. Идея божественности княжеской власти не была открытием Иосифа Волоцкого. Его знаменитые формулы - это дословный перевод из писаний византийского автора VI в. Агапита. Утверждение о том, что царь только внешне похож на людей, но властью он обладает равной Богу, имеется уже в Лаврентьевской летописи и относится к великому князю суздальскому Андрею Боголюбскому[25]. Но в XII в. заявление о божественности власти князя, отвергнувшего Киев ради лесов и болот северо-восточной Руси, было только идеей. Иосиф возвращается к Агапиту, чтобы определить характер власти московского государя, когда ее размеры и ее характер позволяют предвидеть возможность реализации мечты. Идея нашла инструмент.

Иосиф Волоцкий разрабатывает свою концепцию московского князя, все чаще называемого царем, в последние годы княжения Ивана III и в первые годы правления Василия III. Он настаивает в своих посланиях на том, что московский государь является абсолютным монархом на Руси, что все удельные князья должны оказывать ему «должная покорения и послушания», подчиняться во всем.

Божественный характер власти князя (царя) предопределяет отношения между ним и церковью. В. Жмакин исчерпывающим образом определил отношения между духовной и светской властью, как их видел Иосиф: «…Воззрения Иосифа Волоцкого на отношения церковной и государственной власти ставят государство в служебное положение к церкви, а церковь в подчиненное положение к государству, причем государственная власть обращается в блюстительницу всех церковных интересов, за каковую церковь платит государственной власти отречением от своей свободы и самостоятельности, делаясь послушным орудием государя. Сформулированное Иосифом отношение двух властей по своему характеру напоминает сделку или компромисс, выгодный для обеих сторон: государственная власть получает право проникать во все сферы церковной жизни и известным образом влиять на них. С другой стороны, и церковь, отказываясь от своей самостоятельности и поступаясь некоторыми своими правами в пользу светской власти, приобретает тем самым возможность сохранить за собой все те привилегии, которыми ее наделило прежнее время и которые никогда не входили в круг ее истинного и прямого назначения.»[26]

Две власти поддерживают друг друга, черпают силы одна в другой, возникает чрезвычайно стабильная система, прочно стоящая на земле и выполняющая дело Божественного промысла. Как замечает в XIX в. исследователь взглядов Иосифа Волоцкого, «суд и администрация - только воплощение божественной правды на земле, не может быть и речи о строгом разграничении функции государственной и церковной власти»[27]. В XX в. советской ученый одобрительно пишет, что «волоцкий игумен, несомненно, объективно выступал за централизованную власть против феодальной раздробленности»[28].

Место Иосифа Волоцкого в русской истории определяется созданной им «теорией власти московских государей». Но эта теория, возможно, не приобрела бы того значения, которое она сохраняла на протяжении веков, если бы не ее горячие сторонники. Историк XIX в. М. Дьяконов констатирует чрезвычайно важный факт: «…Иосиф… стоит во главе школы и партии, которую противники Иосифа прозвали его именем, характеризуя ее как презлых и лукавых монахов-иосифлян»[29]. Игумену волоцкого монастыря принадлежит, следовательно, слава основателя первой русской партии - иосифлян. То, что они были, по выражению историка, «злыми и лукавыми» - имеет второстепенное значение. Главное - Иосиф имел школу, создал партию.

Иосиф Волоцкий создал теорию могучего, самодержавного государства. Ревностный «иосифлянин», монах псковского Елиазарова монастыря Филофей дал этому государству цель. В послании Василию III, сыну Ивана и византийской принцессы Софии, Филофей сформулировал мессианскую программу Москвы. Вспомнив, что первый Рим пал, изъеденный язычеством, второй - под ударами неверных, он пророчествовал: два Рима пали, третий - Москва - стоит, а четвертому не быть. История завершалась: все православные царства христианской веры сходились «в твое едино царство». А в «богоспасаемом граде Москве» церковь в Успенском соборе (московская соборная церковь в реальном и в идеальном значении слова) сияет ярче солнца на всю вселенную. Пророчества Филофея получили широчайшее распространение на Руси и вплоть до Петра I входили дословно (Москва - третий Рим) в чин венчания московских царей.

Единственная истинная христианская вера - православие, единственный хранитель веры - Москва, олицетворяемая самодержавным государем. Концепция власти московских государей имела своим фундаментом успехи внешней и внутренней политики Ивана III. В 1487 г. немецкий рыцарь Николай Поппелъ рассказывал в Нюрнберге о своем открытии: во время поездки в северо-восточную Европу он обнаружил сильное, независимое государство - Московию. Император Фридрих III и князья Священной Римской империи слушали его с удивлением. Купцы и географы знали, конечно, о существовании Великого княжества московского. Неожиданностью были сведения о силе молодого государства, о его независимости, вырванной у татарского хана. Неожиданность была для императора приятной, ибо на границы империи напирали польские Ягеллоны, а Московия, по словам Поппеля, была давним противником Литвы и Польши. Рыцарь-путешественник был немедленно отправлен обратно в Москву, куда он явился в начале 1489 г. в качестве императорского посла. Фридрих III предлагал заключить брак между дочерью Ивана и императорским племянником, баденским маркграфом Альбрехтом и приобщить Москву в состав Священной Римской империи путем пожалования великому князю королевского титула. Посол был удивлен, что предложение гордо отвергли. Поппелю сообщили от имени великого князя, что московские государи, «поставленные от Бога», никогда ни от кого «поставления» не просили, так и теперь в нем не нуждаются. Московский посол, поехавший с ответным визитом, говорил в том же году во Франкфурте, что великому князю неприлично отдать свою дочь за маркграфа, подходящей партией для нее мог бы быть только наследник императора Максимилиан.

Прошло лишь шесть лет в год первого приезда Николая Поппеля, как Москва формально перестала быть подданой Золотой орды. Восемь лет назад Иван III подчинил себе Новгород, и Москва взяла в свои руки его западные связи и объявила о своем желании участвовать в борьбе за господство на Балтике. Запад еще не понимал значения появления новой силы, не представлял себе ее размеры.

Москва и мир

Русская эпоха Меровингов начинается с уничтожения татарского ига (1480) и продолжается до последних Рюриковичей и первых Романовых, до Петра Великого (1689-1725).

Освальд Шпенглер

Немецкий философ, автор знаменитого в свое время «Заката Запада»[30], очерка морфологии мировой истории, как говорит о своем труде Шпенглер, полагает, что русская история XV-XVI вв., соответствовала истории Франции эпохи королей династии Меровингов, правивших в V-VIII вв. Иными словами, русская история «отстает» от западной примерно на восемь-десять столетий. Шпенглер настаивает. «Я всем советую прочитать франкскую историю Грегора Турского (до 591) и потом соответствующие главы старого Карамзина, прежде всего об Иване Грозном, Борисе Годунове и Шуйском. Сходства не может быть больше»[31]. Автор «Заката Запада» имеет в виду непрерывные междоусобицы и внешние войны, которые вели франкские короли и, как ему кажется, аналогичную борьбу московских князей с удельными князьями, а затем - эпоху Смуты Французами давно уже сказано, сравнение - не доказательство. При желании можно найти сходство в действиях Хлодвига (481-511) и Ивана III, но оно мало что объясняет и ничего не доказывает.•.

Идея об отсталости России не принадлежит Освальду Шпенглеру: он ее очень ясно и убежденно выразил. Многочисленные свидетельства «отставания» Московии от Запада приводят путешественники и дипломаты, ремесленники и военные наемники, хлынувшие в московское княжество в XV в. Выражение этому чувству дают и жители набиравшего силу государства. Они воспринимают «отставание» как различие, как непохожесть. Это чувство уже не уйдет из сознания русских. Народ, принадлежащий к христианской цивилизации, но к православной ее ветви, хотел считать себя одновременно внутри и снаружи. Необходимость догонять, в буквальном смысле слова, в некоторых областях, прежде всего в военном деле, воспринималась нередко как подражание «латинянам», врагам церкви и подлинной веры. Влечение и отталкивание, интерес и презрение - смесь взаимоисключающих нередко чувств определяют отношение Москвы к внешнем миру. Но эти чувства определяют и отношение к Москве. Она привлекает и пугает. При Иване III и его наследнике в городе появилось множество иноземцев. Для жилья им выделили особый квартал - Немецкую слободу.

В XV в. Европа выходила из Средних веков. Складывалась цивилизация, разительно непохожая на московскую. Совершенно естественно, иностранцы сравнивают увиденное с тем, что они знают, и с изумлением, иногда ужасом, нередко с отвращением регистрируют отличия. Естественно, свое кажется им хорошим, чужое - плохим. Иностранные путешественники, начиная с Сигизмунда фон Герберштейна, оставившего замечательную книгу о Московии эпохи Василия III, отмечают всевластие великого князя (потом - царя), покорность населения, жестокость нравов. Точность этих наблюдении не подвергается сомнению. Но стоит вспомнить, что XV и XVI века (как, впрочем, и предыдущие столетия) были жестоким временем. Современник Ивана III - французский король Людовик XI превосходил русского князя жестокостью, целеустремленностью в достижении своих целей любыми средствами. Английский король Генрих VIII, современник Василия III, был тираном и непримиримым противником феодальных вольностей. В одно время с Василием III правили и католические короли Испании - Фердинанд и Изабелла, учрежденная ими инквизиция была могучим инструментом усиления абсолютной королевской власти. Современником Ивана III в Италии, откуда к нему приехала невеста, был Чезаре Борджиа, прославившийся жестокостью и беззастенчивостью в выборе средств в политике.

Московское государство, удивлявшее иностранных путешественников, не было более жестоким, чем время. Процесс централизации и постепенной ликвидации феодальных баронов на Западе соответствовал поглощению удельных княжеств Москвой. Важнейшей отличительной чертой Московии было поглощение личности государством, которое воплощалось в обожествленном государе. Учение, так следует назвать эту концепцию, о божественной власти московского государя дало ему новую легитимность. До провозглашения «божественной» доктрины источником его власти было наследство, полученное от деда и отца. Теперь княжеская верховная власть освобождалась от всякого земного юридического источника. Божественный источник власти московского государя превращал всех его подданных в подчиненные существа низшего порядка.

Слово «холоп» означало крестьянина, прикрепленного к земле, к своему господину, либо купленного раба. В более широком смысле слово употреблялось для обозначения слуги, покорного, безответного служителя. Начиная, примерно, с конца XV в. все просьбы, обращенные к великому князю, потом к царю, подписывались: холоп и имя. Холопами называют себя в обращении к государю все, в том числе удельные князья и даже братья Ивана III и Василия III. Совершенно очевидно, что если считает себя холопом государя ближайший его родственник, тем более считают себя княжескими рабами все другие подданные.

Й. Хюизинга, анализируя «осень средних веков», западноевропейскую жизнь в XIV-XV вв., называет три ее главных элемента; отвага, честь, любовь. Это качества индивидуальные, которым в московской жизни не было места. Отвага могла быть проявлена только на службе князя: в обществе, где все были «холопами» государя, понятие «чести» носило особый характер. Западноевропейская куртуазная любовь, изобретенная провансальскими трубадурами в XII в., страстная плотская любовь, воспетая Данте, Петраркой и множеством других поэтов, не могла стать элементом жизни на Руси, ибо литература до XVI в. была в руках монахов, а без литературной пропаганды любовь не существует.

Главными элементами русской жизни были - терпение, покорность, набожность. На этих основах строилась иная культура и непохожие на западные стереотипы поведения. Г. Флоровский, автор «Путей русского богословия»[32], отмечает, что в «истории русской мысли много загадочного и непонятного и прежде всего, что означает это слишком долгое и затяжное молчание? Как объяснить это позднее и запоздалое пробуждение русской мысли?» Историк Г. Федотов, послереволюционный эмигрант, как и Флоровский, также недоумевает: «В грязном и бедном Париже XIII в. гремели битвы схоластов, а в золотом Киеве, сиявшем мозаиками своих храмов, - ничего, кроме иноков, слагавших летописи и патерики…»[33]. Давались разные ответы на вопросы о причинах «отставания», как это понимали иностранцы, «своеобразия», как это видели русские. Петр Чаадаев в первой половине XIX в. объяснял «умственную немоту» тем, что западные народы получили просвещение от Рима, облекшего христианство в эллинские и латинские формы, с их богатой мыслью и античными философскими традициями, а русские приняли христианство на Византии, где риторика и благолепие обряда часто заслоняли мысль. Развивая эту мысль, философ С. Левицкий говорит о роли алфавита, изобретенного Кириллом и Мефодием в IX в., о значении перевода Библии и Евангелия на церковнославянский язык, который был македонским наречием древнеболгарского языка. Русские не нуждались в переводе, ибо церковнославянский язык был близок древнерусским говорам. На Западе, где Библия существовала в греческом, а чаще всего латинском переводах, монахи должны были знать язык Вергилия. Древнерусские книжники в этом не нуждались[34].

Дмитрий Лихачев, крупнейший советский знаток древнерусской литературы, оставляет в стороне причины и пишет об особенности русской культуры. Начиная со спорного утверждения о том, что русская литература «древнее, чем литература французская, английская, немецкая», ибо ее «начало восходит ко второй половине X в.»[35], он продолжает: «…древнерусская литература не таит эффектов гениальности, ее голос негромок. В ней не было ни Шекспира, ни Данте. Это хор, в котором совсем нет или очень мало солистов и в основном господствует унисон»; древняя русская литература ближе к фольклору, чем к индивидуализированному творчеству писателей нового времени; «литература древней Руси не была литературой отдельных писателей: она, как и народное творчество, была искусством надындивидуальным». Академик Лихачев резюмирует: «Древнерусские писатели - не зодчие отдельно стоящих зданий. Это - градостроители. Они работали над одним, грандиозным ансамблем»[36]. «Надындивидуальность», как выражается Д. Лихачев, «коллективизм», как можно бы сказать об этом качестве, характерен для древнерусской культуры вообще, в том числе и в наиболее ярких се проявлениях - зодчестве и иконописи.

Православие - решающая сила формирования древнерусской культуры, которая в свою очередь формирует мировоззрение русских, их поведение. В формировании поведения и менталитета участвовали и материальные факторы: форма земледелия, требовавшая частых переходов на новую территорию после истощения прежней; перемены места требовала также необходимость уходить от опасности; отсутствие привязанности к месту объясняет тот, например, факт, что деревянная Москва сгорала регулярно каждые 5-10 лет. Летописцы удивлялись, что при Иване Калите за 15 лет случилось 4 больших пожара, но почти так же часто горела столица великого княжества и при Иване III. Город неизменно отстраивался из дерева: это был, конечно, самый доступный строительный материал, но возможность каменного строительства существовала, москвичи ею почти не пользовались.

Важнейшим фактором культуры, духовной и материальной жизни было единодержавие московских государей. Русские историки и публицисты ищут его причины, начиная с XVI в. Иосиф Волоцкий, Филофей и их последователи находили объяснение в далекой «старине» - в византийской традиции, перешедшей к Владимиру Красное Солнышко и Владимиру Мономаху, а родословную самодержцев относили к римскому кесарю Августу, В XIX в. исследователи прошлого давали рациональные объяснения и говорили о процессе развития государей всея Руси под влиянием геополитических условий жизни на северо-востоке. Некоторые историки подчеркивают роль монгольского ига, которое требовало сильного князя, защищающего население, другие выделяют роль монгольской модели власти, повлиявшей на московских государей. М. Дьяконов, автор «Власти московских государей» (1889), остающейся одной из лучших работ на эту тему, писал «Основною почвой для выработки типа самовластного государя в его московской форме послужило черное и серое всенародное множество, которому некогда было думать о каких-либо правах и вольностях в постоянных заботах о насущном хлебе и безопасности от сильных людей. Это государево самовластие развивалось очень постепенно на русской почве и, может быть, не получило бы так скоро окончательной формы царского самодержавия, если бы не пришли ему на помощь греки и итальянцы при Иване III». Советские историки говорили о законах классовой борьбы и неизбежном прогрессивном процессе создания централизованного государства, требовавшего твердой власти.

Иван III понимал необходимость единодержавной власти (его внук Иван Грозный будет много рассуждать на эту тему), видя в ней гарантию государственного порядка. В послании дочери, выданной замуж за великого князя литовского, Иван объяснял.

«Слыхал я, каково было нестроенье в Литовской земле, коли было государей много, а и в нашей земле, слыхала ты, каково было нестроение при моем отце, а после отца каковы были дела у меня с братьями, надеюсь, слыхала же, а иное и сама помнишь»[37]. Иван III напоминает дочери о великой «замятие», свирепствовавшей при его отце Василии II, долгие годы воевавшим с дядей и его сыновьями, вспоминает о своей борьбе с братьями. Великий князь московский говорит также о трудностях, которые переживал его зять Александр как в Литве, так и в Польше, королем которой он был избран. Иван III разъяснял свои взгляды дочери, ибо в 1503 г. она написала открытое письмо, в котором публично защищала поведение мужа и разоблачала коварную политику отца.

Политическая структура двух государств, давно уже воевавших за гегемонию в восточной Европе, - прямо противоположная, взаимоисключающая, была одной из причин не прекращавшихся войн между Москвой и Польско-Литовской унией. В то же время судьбы этих двух государств представляют собой наглядный урок пороков и достоинств самодержавия и республиканской монархии.

Завоевательные походы Ивана III и его сына Василия III приводят к включению в пределы московского княжества всех территорий, населенных великоруссами. Все историки согласны признать этот факт. Вопросы возникают по поводу термина «великоруссы», не прекращаются споры относительно времени образования великорусской нации и ее этнического состава. Национальные проблемы, носившие в XIX в. главным образом теоретический характер и привлекавшие внимание преимущественно историков, приобрели в XX в., в особенности в последние его десятилетия, жгучий актуально-политический характер.

Первоначальный славянский характер Киевской Руси не вызывает споров, хотя нет согласия относительно роли и значения норманнов, основавших государство, возглавленное князьями из династии Рюриковичей. Этнический состав населения Московской Руси является предметом горячих дискуссий.

Юрий Долгорукий и его сын Андрей Боголюбский пришли на северо-восток и начали колонизацию населенных территорий, На территории Суздальского, Владимирского, Московского княжеств основным населением были финские племена - меря, весь, мурома и другие. Они были поглощены пришельцами с юга, христианизированы, потеряли свой язык и стали говорить на языке колонизаторов. М.Н. Покровский, ортодоксальный марксист, не придававший значения национальным проблемам, считал, что великоруссы представляют собой этническую смесь, в которой финнам принадлежит 4/5, а славянам - 1/5 часть[38]. М. Покровский говорил о первом этапе колонизации, начавшейся в XII в. В XIV в., когда началось разложение Золотой орды, московское население приняло значительное число татар, переходивших на службу к великому князю.

Складывание великорусского этноса шло одновременно с его отделением от других славянских народов, которые в свою очередь поглощали соседние неславянские племена. Древнерусский этнос, - лаконично констатирует Лев Гумилев, - раскалывается на части в XIV в.: «Северо-восточные русичи слились с мерей, муромой, вепсами и тюрками из Великой степи - образовались русские, а юго-западные слились с литовцами и половцами - белорусы и украинцы»[39].

Л. Гумилев, как и большинство историков, использует термины «русский», «великорусский» как синонимы. Определение «Великая Русь», в отличие от «Малой Руси», появляется в XIV в. и вводится греческими священниками в Константинополе в связи с разделением русской церкви на две метрополии: одна из них имела свой центр во Владимире на Клязьме (туда переехал киевский митрополит), другая - в Галиче. В то время названия Малая Русь, Белая Русь (о происхождении этого обозначения, возникшего, видимо, также в XIV в., историки продолжают спорить) не имели этнической коннотации. Все три Руси - Великая, Малая, Белая - были славянского происхождения, их ядром были племена, названные в летописи Нестора. История великорусского, малороссийского (его станут называть - украинский), белорусского народов расщепляется после падения Киевской Руси (украинские историки считают, что киевская держава уже была Украиной), после нашествия татар и литовских завоеваний.

В основе расщепления лежали политические причины: в то время как русские княжества Северо-Востока постепенно поглощались Москвой, малорусское и белорусское население в своей основной массе было втянуто в состав Литовско-Русского великого княжества, а позднее в состав Польско-Литовского королевства. Малороссы (украинцы) и белоруссы станут объектами истории на долгие века. Великороссы, объединившись под властью Московского княжества, станут субъектами истории. Собирание московскими князьями северо-восточной Руси, ускорившееся в XV в., придает Московскому княжеству новое качество: оно становится национальным великорусским государством. Великий князь московский превращается в великорусского государя. Выработанная в это время идеология ставит его власть на прочную почву.

Три московских князя заняли своей деятельностью весь XV в.: Василий I, вступивший на престол в 1389 г., принес наследство из XIV в., Иван III, умерший в 1505 г., передал его в XVI в. Создание за столетие государства, включившего в свои границы всю территорию северо-восточной Руси, изменило внешнее положение Москвы. До сих пор она была защищена от внешнего мира своими противниками - другими русскими княжествами, которые были одновременно целью ее завоевательной политики. По мере того как Тверь, Ярославль, Ростов, Нижний Новгород, Рязань, Смоленск, Новгород и Псков проглатываются Москвой, по мере того как все русские княжества становятся частью Московского государства, оно встречает все больше иноземных государств на своих рубежах. Возникают новые угрозы, появляется новая опасность, ощущается необходимость продвижения границ дальше для обеспечения безопасности. Оборонительный империализм не знает и не дает покоя.

Русские историки видят в этой политике неизбежную необходимость. Можно спорить, кто был самым крупным русским историком. Несомненно, что Василий Ключевский - проницательный ученый, талантливый писатель, выразитель либеральных взглядов - продолжает оставаться самым читаемым среди авторов многотомных историй России. С его точки зрения, главным мотором деятельности московских князей был «высший интерес - оборона государства от внешних врагов». Ключевский подводит итог исторической эпохе: «Московское государство зарождалось в XIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за свое существование на западе, юге и юго-востоке». Историк видит в угрозе государству положительную черту: «Внешняя борьба сдерживала и внутренние вражды. Внутренние домашние соперники мирились в виду общих внешних врагов, политические и социальные несогласия умолкали при встрече с национальными и религиозными опасностями»[40].

Внешняя опасность - государственной целостности, национальной независимости, религии - как важнейший инструмент объединения народа вокруг символа единства, опоры борьбы с врагом, была основой как внешней, так и внутренней политики Москвы.

В начале XVI в. Москва знала мир несравненно лучше, чем мир - Москву. Только начиная с половины XV в. появляются на Западе краткие заметки иностранцев, случайно попадавших в русские пределы. В библиографическом списке свидетельств иностранцев, составленном в 1845 г. русским историком Ф. Аделунгом, за XV в. значится всего три рассказа о поездке на «восток», фламандца Гильберта де Леннуа и двух веницианцев: Иосифа Барбаро и Амвросия Контарини. Целью их поездок была не Москва, которую они, кажется, навестили проездом, но Новгород и Персия. Неудивительно, что представление о землях, начинавшихся за Польшей, были недостоверными, часто фантастическими. Причем это касалось не только системы управления нравов и быта, но даже географии.

Первым важным источником сведений о Московском государстве стали записки немецкого дипломата Сигизмунда фон Герберштейна. Он побывал в Москве дважды, в 1517 и 1526 гг., знал русский язык и включил в свои записки о московитских делах не только свои личные наблюдения, но и памятники русской письменности, исторические источники. Герберштейн приезжает в Москву как посол германского императора. Адресатом посланий императора был великий князь Василий III, сын Ивана III. Появление первого подробного и в значительной степени достоверного сообщения о Московии в это время было как нельзя более логично. Правление Василия III, продолжавшееся 28 лет (1505- 1533), завершало историю Московского великого княжества и подготовило начало истории Московского царства.

Грозный царь

Неизвестно, такая ли загрубелость народа требует тирана государя, или от тирании князя этот народ сделался таким грубым и жестоким.

Сигизмунд Герберштейн. 1549.[41]

Императорский посол предавался размышлениям о взаимозависимости тирании и общества после знакомства с Москвой Василия III. Он отметил, что власть московского князя гораздо шире власти, какой обладали знакомые немецкому дипломату западные правители. Через три столетия, в 1863 г., русский писатель Алексей Толстой, закончив роман об эпохе Ивана IV, признается: «При чтении источников книга не раз выпадала у него (автора) из рук, и он бросал перо в негодовании, не столько от мысли, что мог существовать Иоанн IV, сколько от той, что могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования»[42].

Грозным называли уже Ивана III, но только за его внуком навсегда укрепится это прозвище. Переводы на иностранные языки искажают смысл слова грозный. На французском, немецком, английском его переводят как ужасный, страшный. Для русских грозный означало властный, ибо власть - в их понимании - всегда грозна и должна быть такой.

Василий III - необходимое промежуточное звено между правлением отца - Ивана III и сына - Ивана IV. Продолжая внутреннюю и внешнюю политику отца, реализуя все заложенные в ней тенденции, Василий III, еще именовавшийся официально великим князем Московским, передаст своему сыну государство и власть в нем, позволившую Ивану IV официально короноваться царем.

Василий III был не мужем византийской принцессы, а ее сыном. Это позволило его сыну Ивану Грозному объяснять полякам, что он считает себя выше германского императора и короля французского, ибо ведет свой род от древнего римского императора Августа. «Кроме нас да турецкого султана, - гордо заявил русский царь, - ни в одном государстве нет государя, которого бы род царствовал непрерывно через двести лет». Василий III никогда не забывал о своем происхождении. Но главным источником его власти было завещание отца Ивана III.

Все московские князья, начиная с Данилы Александровича, увеличивали долю старшего сына, желая усилить его по сравнению с братьями, удельными князьями. Духовная Ивана III завершает процесс: старшему сыну и наследнику великий князь завещал более 60 областей - городов с уездами, земель с городами и пригородами, а четырем его братьям - не более 30 городов, большей частью незначительных по размерам и богатству. Кроме того, старший сын получил значительные политические преимущества. До сих пор все сыновья великого князя владели по долям Москвой, собирали (в своем районе) пошлины, прямые и косвенные налоги. По духовной Ивана все права в Москве перешли в руки старшего сына. Точно так же, как и судебная власть, которая ранее осуществлялась удельными князьями на своих участках. Каждый удельный князь мог, как и великий князь, чеканить свою монету. Духовная отдавала это право в исключительное владение великого князя. Наконец, Иван III лишил удельных князей, умиравших без наследника-сына, права передавать свои земли по желанию - они переходили теперь в руки великого князя. Историк М. Дьяконов замечает, что в XV в. «все большее значение в качестве творческой силы права приобретает воля государей». Духовная Ивана III была демонстрацией всесильной воли великого князя. По мнению В. Ключевского, «преемник Ивана III вступает на великокняжеский стол более государем, чем сам Иван».

В 1492 г. митрополит Зосима в составленной им пасхалии называет Ивана III «государем и самодержцем всея Руси, новым царем Константином в новом граде Константина Москве, всей русской земли и иных многих земель государем». Спустя три десятилетия церковная формула становится официальным титулом московского государя. Грамота Василия III, пожалованная ненцам, живущим по реке Обь, о принятии их в подданство, начинается словами: «Великий государь Василей, Божиею милости царь и государь веса Русии и великий князь владимерский, и московский, и ноугороцкий, и псковский, и смоленский, и тверской, и пермский, и югорский, и вяцкий, и болгарский и иных»[43].

Через семь лет после вступления Василия III на престол Москву посетил Сигизмунд фон Герберштейн, приехавший послом от императора Максимилиана. Немецкого дипломата поразила власть великого князя: «Властью, которую он применяет по отношению к своим подданным, он легко превосходит всех монархов всего мира; и докончил он также то, что начал его отец, а именно отнял у всех князей и других влиятельных лиц все их города и укрепления; всех одинаково гнетет он жестоким рабством, так что, если он прикажет кому-нибудь быть при его дворе или идти на войну, или править какое-нибудь посольство, тот вынужден исполнять все это на свой счет; он применяет свою власть к духовным, так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно и по своей воле жизнью и имуществом всех».

Иван III еще подобной властью не обладал. Когда в 1480 г. он покинул свое войско, стоявшее на Оке и готовившееся остановить нашествие татарского хана, в Москве горожане встретили его как труса, бежавшего с войны и открывшего татарам дорогу в столицу. Тридцать лет спустя это казалось уже невероятным. Когда боярин Берсень стал жаловаться на то, что великий князь решает все дела со своим любимцем Иваном Шигоней-Поджегиным, ему тут же отрубили голову. Дьяку Федору Жареному, также выражавшему неудовольствие, отрезали язык, а прежде били кнутом. Осуждавшего Василия митрополита лишили сана и заточили в монастырь. Митрополитом стал ученик Иосифа Волоцкого - Даниил. Когда Василий после двадцатилетнего брака с Соломонией Сабуровой решил развестись, мотивируя желание бесплодием жены, Даниил, вопреки всем церковным правилам, дал развод и заключил великую княгиню в монастырь. Он же обвенчал великого князя с юной Еленой Глинской, давшей ему через четыре года после брака наследника, нареченного Иваном.

Василию III направил свое знаменитое письмо Филофей. Идея обожествления московского государя и пророчество о Третьем Риме способствуют созданию культа великого князя. Как рассказывает Герберштейн, когда москвичей спрашивают о неизвестном им деле, они отвечают: мы того не знаем, знают то Бог да великий государь.

Традиционной внутренней политике «собирания власти» соответствовала традиционная внешняя политика, имевшая прежде всего целью «собирание Руси». В 1510 г. Василий III присоединил к Москве Псков, поступив с купеческой республикой, как его отец с Новгородом. Псковский летописец рассказывает, что посланник Василия объявил на вече: «Хотите вы жить по старине, то исполните две воли великого князя: чтобы веча у вас не было и чтоб сняли вечевой колокол, да приняли двух его наместников во Псков, а также по пригородам».

Псков принял московский ультиматум, но, тем не менее, по приказу князя, более 300 псковских семей было выслано из города, а их дома, земли, имущество отданы московским людям. Летописец замечает: «Иноземцы, бывшие во Пскове, не терпя насилия, разошлись по своим землям». В 1517 г. к Москве была присоединена Рязань, некогда грозный соперник.

Почти три десятилетия княжения Василия III были заняты войнами. Одновременно оборонительные и наступательные, они велись на двух главных фронтах: на юге и на западе. Южным противником Москвы был Крым. Крымский хан Менгли-Гирей разорвал союз с Москвой, завязанный при Иване III, и, установив дружеские отношения с Литвой, постоянно тревожил границы московского государства. Во время частых набегов татарская конница проникала далеко в глубь страны, иногда доходя до Москвы, всегда захватывая тысячи пленников, уводимых в рабство. Главной причиной крымско-московской войны, которая будет длиться два столетия, было соперничество по поводу Казани. Ставленники Василия на казанском троне вынуждены бороться со сторонниками крымского хана. Постоянные схватки претендентов вынуждают Москву посылать войска для защиты союзников. Василий III начинает политику прикрытия южной окраины Московского государства от татарских набегов, первым организовав сторожевую службу. Ежегодно летом на южную границу, шедшую по берегу Оки (границу называли «берег»), высылались сторожевые полки. Строились каменные крепости - Зарайск, Тула, Калуга - опорные пункты оборонительной системы. Постепенно крепости сооружались не только по берегу Оки, но и за Окой. Оборонительная система превращалась в плацдарм для будущего продвижения вперед.

Боевые действия на западе шли более успешно. Перемирие на 6 лет, подписанное Иваном III с польским королем Александром в 1503 г., было нарушено в 1507 г. Литовский вельможа Михаил Глинский поднял восстание в Вильно и попросил помощи у Москвы, которая охотно ему ее оказала. Новый великий князь литовский и польский король Сигизмунд поспешил к столице Литвы прямо с коронации в Кракове. Ему удалось оттеснить московское войско и вынудить Глинского к бегству. В 1508 г. был заключен мир, который был нарушен Москвой в 1512 г. Десять лет будет идти война с переменным успехом. Главным объектом военных действии был Смоленск, осаждаемый московскими полками в течение трех лет. В 1522 г. было еще раз подписано перемирие, которое оставляло за Москвой Смоленск.

В ходе войны московское войско потерпело в 1514 г. под Оршей тяжелое поражение. Литовский воевода князь Константин Острожский разбил московскую армию, которой по традиции командовали двое воевод. Кровавая битва, не повлиявшая серьезно на ход войны, заслуживает интереса, ибо отклик на нее прозвучал более пятисот лет спустя. После выхода Белоруси из Советского Союза, независимое и суверенное государство решило сделать годовщину Оршанской битвы «днем воинской славы», когда белорусское войско под предводительством К. Острожского разбило армию Московской Руси.

Князь Острожский был православным, его земли лежали в пределах Великого Княжества Литовского. В то время можно было уже говорить о белорусах, но белорусского государства тогда не было, хотя начиная с 1992 г. некоторые минские историки говорят о «белорусско-литовском государстве». Битва 1514 г. стала поводом для приспособления прошлого к новым обстоятельствам. Белорусские историки пишут: «К. Острожский блестяще использовал свое тактическое мастерство и наголову разгромил огромную армию Московской державы. Эта победа дала возможность сохранить суверенитет страны. Святая Римская империя отказалась от военного блока с Москвой»[44]. Про победу К. Острожского над Москвой узнала вся Европа. Ее праздновал папа римский, а император Максимилиан стал защитником интересов Великого Княжества Литовского на Западе. В 1518 г., убеждая магистра немецкого Ордена не помогать Москве вести захватнические войны, он написал: «Цельность Литвы… полезна для всей Европы, могущество Московии опасно». Безмерно преувеличивая значение битвы, имевшей место в глухих лесах и болотах, белорусские историки не вспоминают даже Польшу, связанную с Литвой персональной унией, ставшей главным противником Москвы на Западе. В 1525 г., после удачной войны с орденом крестоносцев, Пруссия была секуляризована и стала вассалом польского королевства. Гроссмейстер Ордена Альбрехт фон Гогенцоллерн стал верным подданным Варшавы. В 1561 г. Польша овладела и бывшей территорией Ливонского ордена - Лифляндией (Инфлянты), населенной ливами, народом финского происхождения.

Важное значение в московской внешней политике имели отношения с Молдавским княжеством, объектом пристального внимания со стороны Турции и Польши. Молдавское княжество, часть которого составляли старинные русские земли по рекам Прут и Серет, было православным и по культуре (до завоевания турками) наполовину славяно-русским. Русский язык был языком государственной канцелярии молдавских князей: акты писались кириллицей. Современник Ивана III господарь Стефан Великий (1457-1504) играл важную роль в делах северо-западного Черноморья. Учитывая это, Иван III закрепил отношения с молдавским княжеством, выдав в 1483 г. своего старшего сына Ивана Молодого за дочь Стефана Елену. Иван Молодой умер в 1490 г., но дружественные отношения сохранялись и в годы правления Василия III. В последний год жизни московского князя он принял молдавское посольство, просившее защитить княжество от Польши. Москва была не в силах выполнить просьбу. В 1538 г. турецкий султан Сулейман захватил Молдавию. Георгий Вернадский, видевший главную опасность для православия в «латинской» Польше, комментирует: «Под турецкой властью Молдавия была защищена от нападения Польши»[45].

Титул Василия III в жалованной грамоте ненцам подчеркивает еще одно направление внешнеполитических интересов Московского государства - северное. Среди владений великого князя обращают на себя внимание территории, обозначенные: пермская, югорская, вятская. Русские источники XII-XVII вв. называли земли между р. Печорой и Северным Уралом - Югра. Этой территорией владел Новгород, который собирал с населения дань мехами и моржовой костью. Покорение Новгорода отдало Север в руки Москвы. Со второй половины XV в. Югра была включена в состав Московского государства, местные княжества хантов и манси были ликвидированы после нескольких военных экспедиций, организованных при Иване III. Его сын продолжил продвижение на Север и передал задачу своему сыну Ивану IV, при котором пределы русского государства продвинутся далеко за Урал.

При Василии III продолжает формироваться русская политическая концепция. Она складывается в продолжающейся борьбе стяжателей (иосифлян) с нестяжателями в богословских спорах. Иначе и не могло быть: вся ученость была сосредоточена в монастырях, единственным кладезем знаний были духовные лица. В результате теологические дискуссии становились ожесточенными спорами о характере княжеской власти и ее отношениях с властью церковной. Огромное воздействие на интеллектуальное развитие жителей Московской Руси оказала деятельность Максима Грека. До приезда в Россию Максим Грек (1480-1556, светское имя Михаил Триволис) долго искал себя. Он родился в Греции, получил образование и предпринял неудачную попытку политической деятельности, затем постригся в монахи и жил в католическом доминиканском монастыре св. Марка во Флоренции. В 1505 г. он внезапно перешел в православие и поселился на Афоне. Василий III в 1518 г. вызвал его в Москву переводить греческие книги, прежде всего «Псалтирь». В 1499 г. стараниями новгородского архиепископа Геннадия на церковнославянский была переведена Библия. Стоит отметить, что участвовал в создании геннадиевской Библии загадочный «Веньямин, родом славянин, а верой латинян»[46], доминиканский монах, активно помогавший Геннадию[47].

Максим Грек перевел «Псалтирь», другие книги, а также написал множество сочинений, в которых он выступал в качестве проповедника.

Роль Максима Грека трудно переоценить. По свидетельствам современников, он первым привез в Москву - с опозданием всего на 20 лет - известие об открытии Америки. На Руси не обратили на это особого внимания и подробное описание путешествия Колумба стало известно русским только в 1584 г., после перевода «Польской хроники» Марцина Бельского. Максим Грек привез нечто более важное, чем информацию об открытии Нового, очень далекого света. Побывавший в Албании и на Корфу, в Венеции, Париже и Флоренции, Максим Грек принес весть о начавшемся интересе к античным древностям, о новых веяниях, пробуждавших Запад. Его келья в Симоновом монастыре стала местом, куда собирались москвичи, чтобы побеседовать о «книгах и цареградских обычаях».

Максим Грек кристаллизовал интерес к Западу, вызванный притоком иностранцев в Москву, появление на Руси осторожного любопытства к «латинской» науке и культуре. Значительно более образованный, чем его русские современники, обладатель незаурядного литературного таланта, Максим Грек собрал вокруг себя пытливых, ищущих духовных и светских. В его келье бывали князь Василий Патрикеев, постриженный в монахи под именем Вассиана, единственный более или менее самостоятельный богословский писатель XVI в. Зиновий Оттенский, князь Андрей Курбский. Полагают, что его советами пользовался первопечатник Иван Федоров, известны послания М. Грека Федору Карпову, видному дипломату и публицисту Московской Руси.

Убежденный «нестяжатель», Максим Грек резко осуждал стяжательское монашество, сравнивал монахов с трутнями, которые «пресладко» едят целый день, между тем как трудящиеся на них крестьяне «в скудости и нищете всегда пребывают…» Ярый враг «еретиков» и «латынов», Максим Грек был близок исихастской теологии, разработанной византийскими богословами, прежде всего Григорием Синаитом (ум. 1342) и Григорием Паламой (1296-1359). Исихасты, в первую очередь Григорий Палама, остро критиковали «латинство» и его идеолога Фому Аквинского, Они категорически отвергали аристотелизацию христианства, т.е. желание использовать силлогизмы Аристотеля для поисков истины. Не разум, но вера - утверждали исихасты. «Не бо апостоли силлогизмами Аристотеля нам веру предаша, но святого духа силою…»[48]. Главным в исихастской теологии является «созерцание» божественной энергии, которое не требует никакого интеллектуального усилия. Максим Грек отличался от ортодоксальных исихастов тем, что поощрял изучение наук, потому, что, по его мнению, науки, просвещение, разум помогали человеку осознать бессилие ума и прийти к «внутренней богодарованной философии» - вере.

Теологические рассуждения носили в Москве XVI в. очевидный политический характер и были связаны с двумя проблемами: отношения между светской и церковной властью; единодержавие или ограниченная власть великого князя. В числе частых посетителей кельи Максима Грека был князь Василий Патрикеев: он был пострижен в монахи, ибо принял участие в династическом конфликте на стороне внука Ивана III Дмитрия. Патрикеев, прямой потомок великого князя литовского Гедимина и великого князя московского Василия Дмитриевича, был противником единодержавных тенденций Ивана III. Тесно был связан с Максимом Греком и князь Андрей Курбский, потомок Рюриковичей и наиболее острый критик московского самодержавия. Перу Максима Грека принадлежало «Слово», в котором «с жалостью» излагались «нестроения и бесчиния царей и властей». Автор обличал корыстных и неправедных правителей, притеснявших тех, кто им подвластен. «Шел я по трудному и исполненному скорби пути, - рассказывает Максим Грек, - и увидел жену, сидящую на дороге, которая, склонив голову на руки и на колени, горько и неутешно плакала». После настойчивых просьб плачущая вдова открывает свое имя: Василия (т.е. царство - от греческого Базилея - царство). И объясняет причину горькой скорби: исчезли благочестивые цари, остались лишь такие, которые стараются лишь об увеличении своих границ, из-за этого вооружающиеся друг на друга, друг друга обижающие и радующиеся кровопролитию верных людей[49].

Главным преступлением Максима Грека и его последователей была критика доктрины теократического абсолютизма, которая непрекращающимися усилиями «иосифлян» становится московской официальной идеологией. Не только критика, но и сомнение в божественном характере государевой власти воспринимались как удар по доктрине.

Максима Грека и его последователей нельзя было упрекнуть в снисходительности к еретикам или «латынам». Их можно было упрекнуть в некоторой мягкости по отношению к раскаявшимся осужденным еретикам. Но в основном они были тверды. Максим Грек не сомневался, что латиняне позволили соблазнить себя не только эллинским и римским доктринам, но даже еврейским и арабским книгам и что попытка примирить непримиримое несет беду всему миру. Сомнения были в другом. Боярин Иван Берсень-Беклемишев жаловался, что с приходом на Русь Софьи Палеолог, «матери Великого Государя», на Руси произошло замешание. Максим слабо возражал, что Софья - особа царского происхождения. «Максиме, господине! - настаивал Беклемишев, - какая бы она ни была, да к нашему нестроению пришла… А от разумных людей мы слыхали, что та земля, что обычаи переставляет, та земля долго не стоит. А у нас Великий Князь обычаи переменил»[50]. Даже государь не мог менять обычаев - такова была позиция круга Максима Грека и «нестяжателей». Великий князь может все, - такова была доктрина иосифлян.

Главный упрек, который противники «иосифлян» делали князю: он вмешивается в духовные и церковные дела. Идеалом Максима Грека была симфония духовной и светской властей. Он считал также, что власть князя в светских делах ограничена высшим моральным законом.

Максим Грек трижды был осужден: ему вменяли в вину незначительные описки в переводах, вызванные слабым знанием русского языка, ему предъявляли также фантастические обвинения в шпионаже в пользу турецкого султана. С 1525 по 1551 г. он провел в заточении в монастырях, откуда вышел на свободу только за пять лет до смерти. Вместе с ним были осуждены Василий Патрикеев, Берсень-Беклемишев.

Русские историки видели главное содержание княжений Ивана III, Василия III и Ивана IV Грозного в процессе превращения вотчины (наследственных владений) московских великих князей в государство в собственном смысле слова[51]. Советские историки добавили к этому наблюдению оценку, назвав процесс «прогрессивным», ибо централизация России была, по их мнению, необходима для быстрого развития страны. Всякие сомнения устранялись ссылкой на Ф. Энгельса, который, как известно, признавал централизацию могущественным политическим средством «быстрого развития всякой страны»[52].

Особенность процесса превращения вотчины в государство состояла в противоречии между заявленным в Москве при Иване III притязанием на всю Русскую землю как на единый народ во имя государственного начала и желанием владеть Русью как вотчиной, на частном удельном праве.

В удельной вотчине князь был собственником территории - земли с хозяйственными угодьями, свободные обитатели этой территории находились с князем в договорных отношениях, которые могли по желанию одной из сторон порваться. Собирание земель, увеличение территории превращало вотчину в государство, но управляется оно еще как личный удел князя. Начинается - чрезвычайно медленно - выработка государственного права. В 1497 г. в Москве издается первый официальный сборник законов - Судебник. Он представляет собой собрание процессуальных норм и по содержанию, как замечает знаток истории русского права М. Дьяконов, «беднее Русской Правды» (кодекса X-XI вв.). Важно, однако, что все большее значение в качестве творческой силы права приобретает воля государя, имеющего в виду не только интересы своего удела.

Процесс формирования государственного права идет через использование старинных обычаев, их постепенное изменение. Василий Татищев, взявший для своей «Истории Российской» исчезнувшие потом летописные материалы, приводит диалог между Иваном III и митрополитом. В 1491 г. великий князь приказал своим удельным братьям послать полки на помощь крымскому хану Менгли-Гирею, тогда союзнику Москвы. Князь Андрей Углицкий, связанный, как и другие братья, договором с Иваном III, не послушался, войско не послал. Когда Андрей появился в Москве, его сначала приняли ласково, а потом посадили в тюрьму. Иван отказался удовлетворить просьбу митрополита и освободить брата. Великий князь объяснил: «Когда я умру, он (Андрей) будет искать великого княжения… и если даже не добудет княжения, то смутит детей моих, и станут они воевать друг с другом, а татары будут Русскую землю бить, жечь и пленить и дань опять наложат, и кровь христианская польется по-прежнему, и все мои труды останутся напрасны, и вы по-прежнему будете рабами татар»[53]. Иван III, покончивший с татарским игом, заботится уже не о своей вотчине, Московском княжестве, но о Русской земле. Методы остались прежними, теми самыми, какие использовал его отец Василий Темный. Сын Ивана Василий III на смертном одре, опасаясь, что его брат, князь Юрий, может посягнуть на престол и отобрать его у малолетнего наследника, будущего Грозного, попросил бояр принять надлежащие меры. Немедленно после смерти Василия III его брат был убит в тюрьме[54].

Колебания между двумя началами - самовластный хозяин и носитель верховной государственной власти, - характерные для деятельности Ивана III, Василия III и Ивана IV, деда, сына и внука, занявшие более ста лет истории Великороссии, «привели государство к глубоким потрясениям, а династию собирателей - к гибели»[55].

Семибоярщина

Недолго многоглава гидра аристократии владычествовала в России.

Н. Карамзин

Автор «Записки о древней и новой России», написанной в 1811 г., имел в виду, говоря о недолгом владычестве «многоглавой гидры аристократии», события начала XVII в. Его терминологию можно использовать для рассказа о событиях, имевших место после смерти Василия III.

Судебник 1497 г. делит все население на два сословия: служилые и неслужилые люди. Вместе с тем в Судебнике сказано, что его «уложил князь великий Иван Васильевич всея Руси с детьми своими и с бояры». Социальная структура общества была достаточно сложной. Служилые чины (иерархические разряды назывались - чины) делились на две основные группы; думные и собственно служилые. Думные чины состояли из лиц, занимавших высшие государственные должности и места в государственном совете - Думе. Это были: бояре, окольничие и думные дворяне. Служилые чины в свою очередь делились на московские (столичные) и городовые. Второй разряд служилых людей составляли чины тяглые: все, кто платил подать. Они подразделялись на посадских и уездных. Посадские тяглые были жителями городов и посадов (пригородов), уездные обрабатывали землю.

Служилые люди непосредственно служили государю, тяглые чины служили ему косвенно, ибо платили подати, питавшие государственную казну.

Боярство состояло из высшего слоя великокняжеских слуг, связанных с князем личными отношениями, напоминавшими отношения между древнерусскими князьями и их дружинниками. Личные отношения означали дарование князем своим слугам привилегий: земель, подаренных в вотчину, льгот в уплате дани и т.д. По мере разложения удельных порядков, прежде всего потому, что уделы проглатывались московским княжеством, боярство пополняется за счет князей, потерявших свои владения. По подсчетам В. Ключевского, в XVI в. на 200 боярских фамилий было всего лишь около 70 нетитулованных. Иван Грозный мог с полным основанием писать шведскому королю: «Наши бояре и наместники извечных прирожденных великих государей дети и внучата, а иные ордынских царей дети, а иные польской короны и великого княжества Литовского братья, а иные великих княжеств тверского, рязанского и суздальского и иных великих государств прироженцы и внучата, а не простые люди».

Знатность происхождения, обширные земельные владения давали высшей аристократии основания сопротивляться стремлению московских князей к единодержавной власти. Сопротивление выражалось прежде всего в отстаивании прав и привилегий. Важнейшей привилегией было участие в управлении государственными делами, присутствие на заседаниях Боярской Думы. Киевские князья постоянно советовались со своими знатными дружинниками, этот обычай перешел и в Московскую Русь. Великий князь собирал для совета при решении важных дел Думу. В XVI в. право участия в Боярской Думе имели 70 представителей высшей аристократии, в том числе 40 титулованных князей. Но великий князь мог призывать на совет в Думу, кого он хотел. Это четко отражено в определении думного чина: к нему относились бояре; окольничие, т.е. люди около князя, выбранные им; думные дворяне, т.е. снова лица, выбранные князем не по происхождению, но по другим критериям.

В Думе могли решаться и решались все государственные дела, но решались только в смысле «обсуждались». Никаких правил, никакого регламентированного порядка не было. Все зависело только от князя. Формула княжеского суда относилась ко всем делам: «сужу аз, князь великий, или кому прикажем».

Место в обществе, права и обязанности сословий в феодальной Европе определялись строгими юридическими нормами, законами и правилами. В Московской Руси было два источника права: воля князя и старинный обычай. Высшая аристократия сопротивлялась единодержавию, опираясь на обычай. Всевластие князя по отношению к боярам ограничивалось особым институтом - местничеством. Сложная система вычисления места, занимаемого данным родом среди других знатных семей, сводилось к непререкаемому обычаю: служебное положение, раз занятое предком, переходило к его потомкам. При всяком назначении на службу - в военной поход, в посольство - иерархия должностей должна была соответствовать родословной и служебной чести назначаемого. С этим вынужден был считаться и великий князь. Местничество было уничтожено только в 1682 г., расчистив путь новой системе продвижения по службе.

Великие князья, начиная с Ивана III, приближают в советники кого хотят, но нарушают таким образом обычай, что понимают и они, и окружающие. Защищая свои привилегии, свои места в системе власти, бояре занимали консервативную позицию, а нарушителями Старых норм, революционерами выступали московские государи.

Четыре века спустя, в 1920 г., размышляя о большевистском перевороте, потрясшем Россию, поэт Максимилиан Волошин резюмировал русскую историю: «В комиссарах - дух самодержавья, взрывы революции - в царях».

Опорой государя в борьбе с боярами становится новый тип княжеского слуги - дворянин-помещик. В отличие от боярина-вотчинника, обладавшего землей по праву наследства, дворянин, лицо служащее при дворе, получал землю за службу и терял свое владение при потере службы. В 1556 г., при Иване Грозном, устанавливается норма службы одинаковая - от поместий и вотчин, в зависимости от размера владения. Таким образом уничтожалась всякая разница между двумя типами службы: каждый служилый человек должен был служить с 15-летнего возраста до смерти. Уравнение вотчинников и помещиков было одним из результатов революционной деятельности Ивана Грозного. Все служилые люди становятся холопами государя.

Структура тяглого населения была также сложной. Городские тяглые обыватели состояли из торговцев, которые делились на гостей - крупных оптовых купцов, на купцов, приписанных к гостинной и суконной сотням, торговавших в розницу, и из ремесленников, делившихся на многочисленные сотни по профессиям. Каждая из этих сотен составляла особое общество, управлявшееся выборным старостой или сотником.

Сельское тяглое население - крестьяне - делилось в зависимости от юридического положения земли (жившие на государевой земле или частной) и по размерам их рабочих сил или средств; одни могли обрабатывать полные участки, другие - участки малых размеров). В зависимости от этих делений с крестьян взималось тягло - налог. Крестьяне, работавшие на государевой земле, были лично свободны, но прикреплены к своим сельским обществам, крестьяне, работавшие на частных владельцев, назывались крепостными, т.е. были в личной зависимости от хозяина земли, подписав с ним договор (крепость), но не были прикреплены ни к своему земельному участку, ни к сельскому обществу На чьей бы земле крестьянин ни работал, он мог оставить ее, рассчитавшись с владельцем. Но и владелец мог после окончания контракта передать участок другому крестьянину. Иван III установил правила, определявшие отношения между землевладельцем и крестьянином. Взаимные расчеты и смена хозяина или работника происходили в Юрьев день (26 ноября) после окончания полевых работ.

Особенностью социальной структуры московского общества было наличие категории нетяглых людей, т.е. тех, кто не нес государевой службы и не платил податей. Они делились на две категории, на людей вольных и на холопов, т.е. рабов. Вольные, или, как их еще называли, гулящие люди были, по определению, группой пестрой: те, кто не имел своего хозяйства и помогал тяглым, не принимая на себя обязанности платить подать, и те, кто не имел постоянного местожительства и постоянных занятий и промышлял разными занятиями, как говорили, «кормился походя». В эту категорию входили нищие, просившие милостыню «Христа ради».

В. Ключевский выделяет четыре формы холопства - от полного, безусловного и бессрочного рабства, которое было также потомственным и наследственным, до форм условных и временных[56].

Норман Девис, автор «Истории Польши», представляет социальную структуру страны как порядок, регулируемый правом: «Годы правления Ягеллонов (XIV-XVI вв.) было временем формирования пяти разных, отличных друг от друга категорий - социальных сословий… Каждое из этих сословий управлялось особым законом и правилами, а границы его деятельности были точно определены кодексом специальных юридических предписаний»[57]. Положение сословий в Московском государстве было иным. Оно сводилось к простой схеме: тот, кто владел землей, нес государственную службу, военную службу; тот, кто пользовался чужой землей, нес государственную тягловую службу, платил подать. Великий князь олицетворял государство: начиная с Ивана III в обращении к государю все называют себя холопами, подразумевая под этим - подданными. Основой московского политического порядка является распределение между всеми подданными князя обязанностей, которые не были связаны с правами.

Воля князя и старинный обычай определяют основы политической системы. Им подчиняется даже духовенство - сословие особое не только по своей роли в государстве, но и по умению бороться за свои права.

Иван IV получает в наследство государство, главной целью которого является ведение войны. Это военная монархия, с мощной центральной властью, с населением, стянутым в служилые и податные сословия, со слабыми зачатками общественной инициативы и торгово-промышленного развития. Василий Ключевский, резюмируя рассказы иностранных путешественников, побывавших в Московском государстве в XV-XVIII вв.. пишет: в XV или XVI вв. «военное дело не только стояло на первом плане, занимало первое место между всеми частями государственного управления, но и покрывало собой последние, военная служба сосредотачивала в себе все роды государственной службы, и остальные, не военные отрасли управления являлись не только второстепенными по отношению к военной, но и подчиненными, назначенными служить интересам последней»[58].

Могут быть разные критерии оценки государственного строя: успехи в развитии культуры и науки, уровень благосостояния населения, размеры территориальных владений, могущество армии. Московское государство выработало политическую систему, соответствовавшую его нуждам, главной из которых была защита границ от воинственных соседей. Выполняя эту задачу, которая, по мысли московских стратегов, требовала непрекращающегося расширения пределов княжества, Москва превратилась в военную монархию.

Оборонительно-наступательная стратегия требовала многочисленной армии. Ежегодно весной и летом Москва выдвигала на опасные границы три армии: одна защищала линию Оки близ Коломны, другая занимала берег Клязьмы возле Владимира, третья сосредотачивалась на литовской границе. Осенью служилые люди распускались по усадьбам. У московского князя не было средств на содержание войска, оно содержало себя само. Особенность московского политического строя заключалась в том, что подданные князя несли государственную службу безвозмездно. В том смысле, что князь за службу не платил. Но он давай служилому человеку возможность кормиться: отдавал на время службы поместья, высшим чинам давались, на определенный срок, на «кормление» города и волости. Государственная казна не заботилась о войске, каждый служилый чин являлся на сборный пункт «конны, людны и оружны», т.е. приводил с собой столько вооруженных слуг, сколько ему полагалось в зависимости от размера его владения. Средства, необходимые для жизни и службы, он собирал непосредственно с населения.

Критерием жизнеспособности строя было его соответствие нуждам государства. Доказательством его жизнеспособности были успехи Москвы, отодвигавшей своих врагов все дальше и дальше на все стороны света. Сила московской политической системы оборачивалась слабостью в тот момент, когда исчезал единственный источник власти - государь. Иван III предусмотрительно сделал своего сына-наследника соправителем государства и Василий III принял бразды правления без всяких помех. Его смерть стала знаком, возвестившем смуту, ожесточенную борьбу за власть между объявившимися многочисленными претендентами на московский трон, ибо малолетний наследник был слаб.

Немногочисленные источники, по-разному рассказывающие о смерти Василия III и его завещании, дали возможность историкам выдвинуть различные предположения о последней воле великого князя. Несомненно, что Василий передал великокняжеский трон сыну Ивану, но до совершеннолетия (которое в XVI в. признавалось при достижении 16 лет) поручил заботу о нем опекунскому совету. Возвышение опекунов встречает сопротивление Боярской Думы. Не скрывал своих притязаний на престол князь Юрий, брат Василия III. Через несколько дней после смерти великого князя трехлетний Иван был коронован, но борьбу между желающими править за малолетнего князя это не прекратило. Выиграла мать Ивана - Елена. Опираясь на фаворита воеводу Ивана Овчину-Телепнева-Оболенского, одного из руководителей Думы, она свалила надзор опекунов. Для этого ей пришлось, в частности, арестовать одного из них - своего дядю князя Михаила Глинского.

Правление Елены длилось менее 5 лет. В 1538 г. она скоропостижно скончалась. Современники считали, что правительница была отравлена боярами. Так же думал и горячо любивший ее сын, оставшийся круглым сиротой. Елена, обладавшая сильной волей и неукротимым нравом - чертами характера, переданными наследнику - была первой женщиной на русском троне. В годы ее правления была изъята из обращения старая разновесная монета и введена единая «копейка» (на монете чеканилось изображение всадника с копьем). Война с Литвой (1534-1537) была неудачной: Москва потеряла Гомель. Историки упрекают Елену в том, что она уделяла слишком много внимания дворцовым интригам, что нетрудно объяснить непрочностью ее власти.

Интриги, междоусобные склоки, начавшиеся после смерти правительницы, приняли характер смуты: Шуйские, Вельские, снова Шуйские сталкивали друг друга с подножья трона, на котором сидел не имевший ни на что влияния мальчик. В боярские схватки была вовлечена и церковь: лишился митрополичьей кафедры Даниил, потом Иосаф, лишь его преемнику новгородскому архиепископу Макарию удалось удержаться на кафедре. Митрополит Макарий сыграет важную роль в духовном развитии юного наследника.

Годы реформ

Родится Тит - широкий ум.

(Предсказание юродивого беременной Елене Глинской)

Иван IV, занимающий в русской истории совершенно особенное место, - наиболее известный из русский царей. Рядом с ним в пантеоне государей стоит только Петр I. Оба царя вызывают на протяжении веков непрекращающиеся споры историков, желающих определить их место в историческом процессе, их роль в строительстве государства и государственного жителя. Отношение историков, образованного класса к Ивану и Петру были критерием политических взглядов, выражение отношения к действительности позднейших времен. Выдающийся историк и непреклонный идеолог самодержавия Н. Карамзин представил царствование Ивана Грозного прежде всего как серию кровавых преступлений. Советские историки, начиная с 40-х гг., следуя за вкусами вождя народов, отбросившегоя модель Петра I ради модели Ивана IV, изображают Грозного «прогрессивным царем».

Николай Карамзин отмечает удивительную особенность: самый жестокий из русских царей остался положительным героем в народной памяти, в русском фольклоре. Карамзин заключает повествование о годах Иоанновых поразительными словами. «История злопамятнее народа». Точность мысли, справедливость его наблюдения, сделанного в начале XIX в., подтверждаются в конце XX в.: соперник Грозного по злодействам Иосиф Сталин вырастает в народной памяти как строгий, но справедливый хозяин сильной, жившей в строгом порядке стране.

Слава Ивана IV связана с тем, что впервые становятся известными сведения о жизни и личности русского правителя в невиданном ранее количестве. «К сказаниям иностранцев», посещавших в XVI в. Москву по разным делам или непосредственно служивших царю, впервые добавляется «История князя великого Московского», описание жизни и деятельности Ивана, составленное его бывшим другом, а затем интимным врагом князем Андреем Курбским. Написанная в Литве в 60-70-е годы, куда князь бежал «от царского гнева», первая светская русская история не страдает объективностью, но приносит живой, страстно написанный портрет первого русского царя. Ко всем этим источникам разной ценности добавим еще один - уникальный. В первом послании Курбскому, отвечая на письмо «изменника», Иван Грозный не только излагает свои политические и философские взгляды, но пишет первую и последнюю в русской истории царскую «автобиографию». Если бы Иван Васильевич слышал о психоанализе, он не мог бы лучше изобразить свое сиротство: «Когда… наш отец, великий государь Василии, оставил бренное земное царство… мне было три года, а покойному брату… Георгию - один год; остались мы сиротами, а мать наша, благочестивая царица Елена, столь же несчастной вдовой… Когда же Божьей судьбой родительница наша, благочестивая царица Елена, переселилась из земного царства в небесное, остались мы с покойным братом Георгием круглыми сиротами, никто нам не помогал… Какой только нужды ни натерпелись мы в одежде и в пище! Ни в чем нам воли не было; ни в чем не поступали с нами, как следует поступать с детьми». Врезался в память Ивана эпизод, который видится им как страшное, неизгладимое унижение; «Припомню одно: бывало, мы играем в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас и не смотрит… Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные тяжелые страдания, перенесенные мною в юности?»[59].

Опираясь на автобиографические заметки Ивана, Василий Ключевский создал блестящий психологический портрет царя в детстве: в душу сироты рано и глубоко врезалось чувство брошенности и одиночества; безобразные сцены боярского своеволия и насилия, среди которых рос Иван, превратили его нервность в нервную пугливость; с годами в Иване развились подозрительность и глубокое недоверие к людям. Современный русский историк Р. Скрынников, отдавая должное писательскому таланту Ключевского, подвергает сомнению источник, т.е. воспоминания Ивана. По мнению Р. Скрынникова, следует помнить, что до семи лет Иван жил, окруженный материнской лаской (а именно в эти годы формируются основы характера), что опекуны не вмешивали мальчика в свои распри, что его баловали, а не ограничивали, если не считать ограничений московского Церемониала. По мнению современного историка, у Ивана не было «никаких серьезных оснований для обвинения бояр в непочтительном к нему отношении», поздние сетования царя «написаны как бы с чужих слов[60].

Какими бы ни были подлинные воспоминания детства, главное - царь Иван нес в душе тяжелые обиды на опекунов, на бояр вообще. «Вы, бояре», - как постоянно обращается Иван к Курбскому, - всегда враги. Нет историка, который, ссылаясь на Андрея Курбского, его Послания, его «Историю», не рассказал бы о жестоком нраве, проявленном Иваном еще в детстве, о том, как он мучал животных, сбрасывал в 12 лет с крыш «тварь бессловесную», кошек и собак, а с 14 «начал человеков ураняти». Боярские группировки старались заручиться поддержкой юного великого князя, натравливали его на своих противников. В декабре 1453 г. прорывается «великий гнев» государя: обиженный на Ивана Шуйского, фактически правившего государством, Иван велел своим псарям схватить его. Усердные слуги задушили правителя. «От тех мест, - записывает летописец, - начали бояре от государя страх имети и послушание».

Относительно страха летописец был прав, относительно послушания - преувеличивал. Пройдет еще немало времени, прежде чем Иван добьется полного подчинения бояр.

Свое совершеннолетие Иван решил ознаменовать женитьбой. По свидетельству летописца, он обратился к митрополиту, рассказал ему о своем намерении, добавив: «Первою моей мыслью было искать невесты в иных царствах; но, рассудив основательнее, отлагаю сию мысль. Во младенчестве лишенный родителей и воспитанный в сиротстве, могу не сойтись нравом с иноземкой; будет ли тогда супружество счастием? Желаю найти невесту в России…» Мудрые опасения о возможном «несходстве характеров» с иноземкой не были плодом глубоких размышлений об отношениях между мужем и женой. Можно бы сказать, что необходимость становилась добродетелью. Еще в 1543 г. из Москвы было направлено посольство в Польшу с заданием поискать невесту московскому государю. Делались и другие подобные попытки. Все они не увенчались успехом. Москва в это время не казалась соседям привлекательной. Гордый Иван решил искать невесту дома, порывая с традицией деда, женившегося на гречанке Софье, и отца, взявшего в жены литвинку Елену. Решение Ивана не могло не порадовать московских сторонников далекой старины. Их взгляды выражает в своей «Истории» Курбский, повествующий о том, как «в предобрый русских князей род посеял дьявол злые нравы, особенно злыми их женами-чародейками… более же всего теми, которые взяты были из иноплеменников». Бабку и мать Ивана имел прежде всего в виду Андрей Курбский.

Порядок выбора невест из числа русских красавиц был тщательно разработан и испытан при выборе первой жены для Василия III. Иван выбрал себе Анастасию, дочь покойного Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, происходившего из старинного дворянского рода. Выбор был удачен: Иван горячо любил свою жену; ее родственник стал основателем династии Романовых.

До женитьбы Иван Васильевич решил «венчаться на царство», глава русского государства принял титул царя. Иван III иногда называл себя «царем», Василий III употребил этот титул в договоре с императором Максимилианом, но в Вене договор подписать отказались. Московские дипломаты хорошо знали, что строгие правила регулируют приобретение нового титула, и поэтому, избегая осложнений, известили иностранные государства о коронации Ивана не сразу. Для обитателей Московского государства дипломатические тонкости значения не имели: Иван, став царем на 14-м году княжения, становился и самодержавным государем. Идея Третьего Рима приобрела реальную почву - Московское царство. На первых порах коронование и свадьба не изменили ни положение в стране, ни поведение Ивана. Место Шуйских заняли Глинские, правившие так же беззастенчиво. Иван, по словам Карамзина, «любил показывать себя царем, но не в делах мудрого правления, а в наказаниях, в необузданности прихотей…» Историк констатирует; «Никогда Россия не управлялась хуже». И добавляет: «Для исправления Иоанова надлежало сгореть Москве!»

Москва горела часто и, можно бы сказать, охотно со дня своего возникновения. Пожары опустошали столицу княжества каждые 5-10 лет. Историк Москвы И. Забелин полагает, что «обиженные и озлобленные люди выжигали ненавистную им Москву». Поджечь город было очень просто: он был построен из дерева. Первое кирпичное здание появилось только в 1470 г. В XVII в. Москва насчитывала не более двух сотен каменных домов. Говоря о размерах пожаров, летописцы упоминают только количество сгоревших церквей, не имея представления о количестве домов и жителей. Иностранцы дали самое разное представление о размерах территории Москвы. Англичанам, видевшим Москву в 1553 (Ричард Ченслр) и 1558 гг. (Джиль Флетчер), она казалась больше Лондона, другие (Сигизмунд Герберштейн, 1517) считали, что она вдвое больше Флоренции и Праги. В начале XVII в. Жак Маржерет говорил, что деревянные стены Москвы длиннее парижских. Первые вполне точные цифры о количестве московских дворов относятся к 1701 г. В середине XVI в. город насчитывал примерно 100 тыс. жителей.

21 июня 1547 г. вспыхнул пожар, уничтоживший город целиком. И. Забелин подсчитал: в течение пяти с лишним веков было 5 пожаров, когда Москва выгорала вся. В их числе пожар 1547 г. Ответом на пожар был бунт. 26 июня вооруженные москвичи ворвались в Кремль и убили дядю царя - Юрия Глинского. Царь бежал в подмосковное село Воробьево вместе с двором. «Чернь» двинулась за ним, требуя выдачи ненавистных Глинских, обвиненных в поджоге города «колдовством». Иван отказался выдать родственников, взбунтовавшихся москвичей удалось уговорить вернуться домой.

Пожар и бунт завершает боярское правление. Начинается эпоха реформ, руководимых царем, внимательно прислушивающимся к советникам, которых выбрал он сам.

Время реформ и успехов

Широкая политика Грозного превратила Московское государство в настоящий вооруженный лагерь огромных размеров.

Г. Вернадский

Жалуясь на свою тяжелую жизнь и предателей, мешавших ему, Иван напоминает в Послании Курбскому «как это началось»: «Был в то время при нашем дворе собака Алексей… еще в дни нашей юности неизвестно каким образом возвысившийся из батожников (низших служителей); мы же, видя измены вельмож, взяли его из навоза и сравняли с вельможами, надеясь на его верную службу… Потом, для совета в духовных делах и спасения своей души, взял я попа Сильвестра, надеясь, что он, человек, стоящий у престола Господня, побережет свою душу; он, коварный, начал сперва как будто творить благо… (но) соблазнился властью… и начал, подобно мирским, окружать себя друзьями…»[61]. Первое послание князю Курбскому писалось в 1564 г, когда закончилось время реформ, начинались годы опричнины. Оглядываясь назад, царь перечеркивал все, что было сделано, с ожесточением вспоминал «собаку Алексея», «попа-невежу» Сильвестра и, конечно, «изменника» Курбского.

Иван Васильевич твердо и решительно переписывал прошлое. Время реформ, второй период царствования Ивана (если считать первым его детство, когда власть принадлежала боярам), историки называют эпохой «Избранной рады». Главными советниками молодого царя, инициаторами и руководителями перемен, реализованных в церковной, административной, политической жизни страны, были приближенные Иваном доверенные лица. В узкий круг ближайших советников царя был прежде всего привлечен Алексей Адашев, мелкий костромской вотчинник, проявивший замечательный талант администратора, и священник кремлевского Благовещенского собора Сильвестр, составивший (или отредактировавший) знаменитый Домострой - сборник наставлений для мужа и жены, руководивший, по поручению Ивана, восстановлением росписей кремлевских соборов, пострадавших во время пожара в 1547 г.

В середине XVI в. население Московской Руси составляло 8- 10 млн. человек. Число горожан не превышало 2%. Большая, редко населенная территория нуждалась в административной системе, позволявшей царю использовать значительно эффективнее, чем до сих пор, ресурсы страны, Господствовавшая политическая концепция, видевшая в царе-самодержце воплощение божественной власти, требовала усиления централизации власти. Оказавший на Ивана огромное влияние митрополит Макарий был горячим «иосифлянином», проповедовавшим «самодержавие». В первый период реформ раздаются голоса светских политических публицистов, развивающих идеологию всевластного царя. Видный дипломат Федор Карпов считал, что царь должен добиваться «общей пользы» и ради нее может использовать «грозу закона и правды». Все дело в том, по отношению к кому применяется «закон» - к «добрым подвластным» или же к «злым»[62]. Иван был полностью согласен с такой трактовкой «закона», объясняя, что он носит меч «в месть злодеям, в похвалу же добродеям». Всестороннюю программу реформ предложил в «челобитных» царю Иван Пересветов.

Литовский дворянин, попавший в Москву в 40-е годы, Ивашко Пересветов, как он подписывал свои тексты, опасаясь прямо критиковать московские порядки, описывал утопию - идеальное царство Магмет-салтана (турецкого султана Мухаммеда II). Иван Пересветов знал очень немного о подлинном положении дел в империи завоевателя Константинополя. Но это его не беспокоило. Как обычно, утопия была прежде всего критикой существующей системы, а затем проектом изменений. Прежде всего Пересветов проповедовал необходимость «грозы», сходясь во взглядах с Федором Карповым: «Не можно царю без грозы царства держати», нельзя без грозы «правды… ввести». Гроза необходима против тех, кто творит зло. Для Пересветова было очевидно, что все «зло», все «обиды» и «порабощения» в государстве идут от бояр, от вельмож. «Которая земля порабощена (боярами), в той земле все зло сотворяется,… всему царству оскужение великое»[63].

Иван Пересветов предложил радикальную реформу: уничтожить систему кормления, отобрать земли, розданные служилым людям; взамен земель платить за службу годовое жалование. Необходимые средства публицист предлагал получать с горожан, при условии введения на рынках твердых цен. Пересветов дает много других советов, ссылаясь на опыт Магмет-салтана; опираться на верных янычаров, которые получают жалование, окружить себя ближайшими советниками, без которых не решать никаких дел.

Иван Пересветов подал свой проект в 1549 г., в тот самый момент, когда, после пожара Москвы и городского бунта, молодой царь, подобрав советников, приступил к реформам. Два главных совета не могли не заинтересовать царя: они соответствовали его идеям и настроению. Первый касался метода правления. Пересветов изложил его в афористической форме: «А не мочно царю без грозы быти; как конь под царем без узды, тако и царство без грозы». Второй затрагивал устои государства: Пересветов предлагал экспроприацию земли. Через пятнадцать лет актуальным станет совет, касающийся «янычаров», царь назовет их «опричниками». В начале 50-х годов актуальны первые две проблемы.

В 1550 г. в Москве на Красной площади собрался Земский собор. Протоколов собора не сохранилось, неизвестен его состав (историки делают догадки). В летописи остался рассказ о соборе, а на следующий год на церковном Стоглавом соборе Иван вспоминал, что он говорил на Красной площади. С одной стороны, царь предложил в 1550 г. всем сословиям примириться, мирным путем решить взаимные жалобы. Царь как бы подводит итоги былому и объявляет о начале нового времени, когда все бразды правления будут в его руках. Василий Ключевский говорит, что «первый земский собор в Москве представляется каким-то небывалым в европейской истории актом всенародного покаяния царя и боярского правительства в их политических грехах». Но тот же Ключевский приводит обвинения, брошенные на площади присутствовавшим боярам: «О неправедные лихоимцы и хищники, неправедный суд себе творящие! Какой теперь ответ дадите нам вы, многие слезы на себе воздвигшие? Я чист от этой крови; ждите своего воздаяния»[64]. Нетрудно обнаружить в словах царя, сказанных им или изложенных по своему разумению летописцем, эхо идей Пересветова.

Начавшиеся реформы затронули основы политической системы. В 1551 г. собрался церковный совет, получивший название Стоглавого, ибо его решения были изложены в ста главах. Собранные в книге, названной «Стоглав», они являются источником для исследователей эпохи Ивана Грозного. В 1550 г. боярская дума утвердила новый Судебник, который был переработанной версией Судебника 1497 г., подготовленного при Иване III, и отражал стремление к установлению в государственной жизни единообразия, общего для всех сословий порядка судопроизводства. Судебник предусматривает строгие наказания недобросовестным судьям, преследует ябедничество, подчиняет определенным правилам применение пыток и судебных поединков. Администрация того времени сводилась практически целиком к отправлению судебных обязанностей, поэтому введение нового Судебника было важнейшим элементом административной реформы. Было ускорено формирование приказов - зародышей министерств, расширена функция приказной бюрократии, ограничена власть наместников-кормленщиков. Положение крестьян осталось без изменения, были сохранены нормы Юрьева дня: крестьяне по-прежнему имели право покинуть землевладельца в течение двух недель в конце осени.

Год спустя, в 1551 г., Стоглав рассмотрел важнейшие государственные дела и вперемешку обсудил вопросы, связанные с повседневной жизнью. Было запрещено местничество, т.е. споры между боярами о старшинстве во время военных походов, решено провести всеобщую перепись земли и пересмотреть пожалованные имения, чтобы установить соответствие между размерами земельного участка и служебными повинностями. Собор принял решение закрыть появившиеся в это время в Москве кабаки. Это постановление было очередным эпизодом в поединке, который на протяжении долгих веков ведут между собой благие намерения и казенные интересы. Венецианец Иосиф Барбаро заметил в 1436 г., что право изготовлять хмельные напитки (мед и пиво) принадлежит казне и князь Иван III строго следит за соблюдением своих интересов. Столетие спустя итальянец Альберто Кампензе, сообщая о московских делах папе Клименту VII, не забывает упомянуть (1523), что москвичи имеют право употреблять напитки только по праздникам: «Эта народная слабость (пьянство) принудила государя их запретить навсегда, под опасением строжайшего взыскания, употребление пива и другого рода хмельных напитков, исключая одних только праздничных дней». Герберштейн оставил известие, что князь Василий III сделал исключение для своих слуг, которые могли пить, когда хотели, но только в специально выделенной для этого слободе, названной Наливки. Питейное место называлось корчма, где можно было и пить, и есть, В XVI в. Московская Русь знакомится с водкой. Изобретенная арабами в IX в. (аль-кохоль), водка проникает в Западную Европу в XIII и до XVI в. используется как лекарство - продается в аптеках. В конце XIV в. генуэзцы привозят ее в южную Россию, а с первой половины XVI в. она распространяется по всему северо-востоку. Питейное заведение, где начинают торговать напитком, который приобретает необыкновенную популярность, называют татарским словом - кабак. Став одним из наиболее распространенных слов в русском языке, оно несколько меняет первоначальное значение. У татар кабаком назывался постоялый двор, где торговали едой и напитками. В русском кабаке продавали только водку. По приказу Ивана первый кабак был построен неподалеку от Кремля на балчуге (татарское - болото, грязь)[65]. Доход, приносимый кабаком, свел на нет благое пожелание Стоглавого собора ликвидировать новое учреждение.

Стоглавый собор обратил внимание на искажения в священных книгах, возникавшие в результате ошибок переписчиков, что было связано с неграмотностью духовенства, которое, в свою очередь, было результатом отсутствия школ. Собор вспоминал с сожалением, что «прежде сего училища бывали в российском царствии на Москве и в Великом Новеграде, и по иным градам многие грамоте писати и пети и чести учили, потому тогда и грамоте гораздых было много». Было решено открыть в Москве типографию, где должны были печататься исправленные по самым точным образцам книги. Одновременно Собор осудил безбожные и еретические книги: сборник средневековой мудрости, носивший на Руси название «Аристотель», астрономические описания Эммануила Бена Якоба, озаглавленные «Шестокрыл». Практически была осуждена как еретическая вся светская литература.

Вопрос о земельных владениях церкви оставался одним из главных. Спор между «стяжателями» и «нестяжателями» продолжался и носил очень острый характер. Земля была важнейшим богатством и чем больше имел ее государь, тем сильнее он был. Но церковь твердо защищала свои владения. Результаты столкновения были половинчатыми. В мае 1551 г. царский указ конфисковал все земли и угодия, переданные Боярской думой после смерти Василия III епископам и монастырям. Новый закон запрещал церкви приобретать земли без предварительного извещения светских властей. Князьям запрещалось без позволения оставлять свои вотчины в пользу церкви. Таким образом расширение церковных владений было приостановлено. Но до секуляризации было еще очень далеко; основные земельные богатства церкви оставались нетронутыми.

Компромиссный характер носили многие другие постановления Стоглавого собора. К тому же многие решения, как и многие реформы, начатые в это время, оставались на бумаге либо не доводились до конца. Тем не менее, направленность всех изменений была очевидной - усиление центральной власти, ослабление власти уделов. Терпя неудачу в одной области, правительство возмещало себя в другом. Церковь сохранила основную часть своих земель, но потеряла «тарханы», грамоты, которые освобождали ее от уплаты налогов. Царь лишил ее привилегии, которую церковь получила еще в татарские времена (о чем свидетельствует и само слово - тархан).

Красноречивым примером реформ были изменения, внесенные в форму управления местными делами. Система кормлений все нагляднее демонстрировала свою неэффективность; в Москву шли жалобы на рост грабежей и разбоев, на бездеятельность местной власти кормленщиков. К тому же царь публично, на Красной площади, обещал покончить с кормлениями, боярской привилегией. Сопротивление бояр и колебания царя затягивают ликвидацию системы кормлений на долгие годы. Административная реформа, проведенная в начале 50-х гг., ослабляет и ограничивает кормления, вводя местное самоуправление. Земская реформа, как и другие, была реализована только частично и не на всей территории страны, но ее парадоксальная концепция - идти к централизации через самоуправление - раскрывает главные черты политической системы московского государства. Прежде всего - самоуправление вводилось сверху. Округа, уезды получили право осуществлять те функции, которые были в ведении кормленщика: преследование воров и разбойников, суд и сбор подати. Но, во-первых, это право рассматривалось как льгота (освобождение от кормленщика), за которую нужно было заплатить правительству. Это, в частности, задержало реализацию реформы: многие общины были слишком бедны, малонаселенны и не были в состоянии выкупить «самоуправление». Во-вторых, реформа сохраняла принцип круговой поруки отбывания государственной повинности.

Парадоксальность реформы - централизация через самоуправление - раскрывала ее главную цель: включение всего населения в строившуюся государственную самодержавную машину. Во Франции XII-XIII вв. (Филипп-Август, Людовик X), в Англии конца XIII-начала XIV вв. (Эдуард I) была создана система общинного самоуправления. Коренное отличие земской реформы в Московском государстве заключалось в том, что местным властям были вменены в обязанность занятия не местными, но общегосударственными делами. Причем под контролем центрального правительства.

Важнейшей из реформ была военная. Она началась в 1550 г., когда по приказу царя в Москве была собрана тысяча «лучших слуг», детей боярских и дворян, составивших особый московский полк. Она была завершена в 1556 г. царским указом, помещики и вотчинники были уравнены в обязанности отбывать военную службу. С каждых 150 десятин[66] пашни землевладелец должен был вывести в поле воина в полном вооружении: «человека на коне в полном доспехе, а в дальний путь о дву конь».

Половинчатость, незавершенность других реформ имели меньшее значение, чем успех новой организации военного дела. «Военная служба, - писал В. Ключевский, - сосредотачивала к себе все роды государственной деятельности, и остальные, не военные отрасли управления являлись не только второстепенными по отношению к военной, но и подчиненными, назначенными служить интересам последней[67]. Через 450 лет московский публицист, резко критикуя демократические реформы Бориса Ельцина, противопоставляет им старое, доброе время; «Вплоть до перестройки Россия (СССР) жила, по выражению Менделеева, «бытом военного времени»: лучшие ресурсы направляла на военные нужды. Как бы мы ни оценивали сегодня эту политику, она не была абсурдной и имела под собой исторические основания»[68], Николай Карамзин, негодующий по поводу тирании Ивана Грозного, осуждающий его бесчеловечные кровопролития, отмечает как успех создание Иваном IV «земского войска, какого у нас дотоле не бывало; многочисленного, всегда готового…»[69].

Основную военную силу московского государства составляет конница - бояре, дети боярские, помещики. Они являлись вооруженные, на конях на место сбора, которое назначалось Разрядным приказом, ведавшим войском. Иван впервые на Руси начинает формировать постоянное войско. Его ядром служат стрельцы, которые впервые упоминаются в 1552 г. в связи с походом на Казань. Это был совершенно новый тип вооруженных сил: стрельцы набирались из свободных людей и должны были служить всю жизнь. Вооруженные и экипированные по западноевропейскому образцу огнестрельным оружием - пищалями, они составляли ударное подразделение московского войска. Появляется пехота. Первые пушки были привезены из заграницы. При Иване III их стали отливать в Москве. По свидетельству английского посла Джиля Флетчера, ни один христианский государь той эпохи не имел такой могучей артиллерии.

Новая организация войска, непосредственно и крепко зависимого от центральной власти, давала царю новые возможности усиления самодержавного могущества. Теряя свое значение в армии, боярство утрачивает свое государственно-политическое значение. Возрастает роль среднего и мелкого служилого землевладения.

На Восток и на Запад

И но ведь кто бьет - тот лутче, а кого бьют да вяжут - тот хуже.

Иван Грозный

Военная реформа давала средства для осуществления цели - широкой внешнеполитической программы, разработанной Избранной радой. Новое войско получает первое боевое испытание под Казанью. Начиная с 1547 г. Иван Грозный почти каждый год предпринимает походы на Казань. Распад Золотой орды оставил место новым государственным объединениям. В 1430 г. один из потомков Батыя основал Крымское ханство, границы которого, ограниченные на востоке нижним Доном, на западе - нижним Днепром, доходили на севере до Ельца и Тамбова. В последней четверти XV в. Крым, столицей которого был Бахчисарай, стал вассалом Оттоманской Порты. В 1445 г. возникает независимое Казанское ханство. Его территория совпадает примерно с территорией древнего болгарского государства на средней Волге и Каме. Основную часть населения составляли черемисы и башкиры, говорившие на тюркском языке, и мордвины и чуваши, говорившие на финно-угорском языке. На Руси их звали - татарами. В 1466 г. выделилось Астраханское ханство. Его границы: нижняя Волга на востоке, нижний Дон на западе, Кубань и Терек на юге. Степи от Днепра до Аральского моря были во власти сильной Ногайской орды.

Начиная с 60-х годов XV в. Москва все больше интересуется положением в Казани, где образуются крымская и московская партии, поддерживающие «своих» претендентов на трон. Походы Ивана Грозного были продолжением политики его отца, посылавшего войска как аргумент в пользу московского ставленника. В 1551 г. по совету Шах-Али, которого Москва трижды сажала на казанский престол и которого трижды казанцы прогоняли, Иван построил на правом горном берегу Волги город Свияжск. Получив важный опорный пункт, Иван отправился завоевывать Казань.

Особых оправданий для завоевательного похода не нужно было, татарские набеги разоряли Русь. В 152] г. объединенная крымско-татарская орда подошла к стенам Кремля, в 1523 г. крымский хан приготовился к очередному набегу, но был остановлен на Оке московской артиллерией. В июне 1552 г. крымский хан, пытаясь перехватить московское войско, шедшее на Казань, появился у Тулы, безуспешно штурмовал город и вернулся к себе. Казань сопротивлялась с июня по октябрь и была взята приступом. Важную роль в русских успехах снова сыграла артиллерия и широкое использование мин против городских стен.

В октябре 1992 г. в Татарстане отмечали 440-летие захвата Казани русскими как день скорби и потери национальной независимости. Русский политолог в письме в газету «Известия», признавая, что «немало татар полегло в результате штурма Казани войсками Ивана Грозного», задает вопрос: «Можно ли оценивать данное событие с нынешней позиции?»[70]. Очевидная риторичность вопроса подчеркивает неожиданную ситуацию: развал Советского Союза обнаружил, что славные русские победы были одновременно чьими-то тяжелыми поражениями.

В истории русской империи завоевание казанского ханства и включение завоеванной территории в состав московского государства - дата исключительной важности. Впервые Москва выходит далеко за этнографические и религиозные пределы Великороссии. И оказывается перед лицом необходимости идти все дальше и дальше, преследуя оборонительные цели. Завоевание Казани не закончило войну, население продолжало борьбу. Для замирения казанского края понадобилось прочное освоение всего течения Волги. В 1554 г. московские войска заняли Астрахань. В1556 г. Астраханское ханство было присоединено к Московскому государству.

В русской власти оказалось все Поволжье, и через Каспийское море Москва вошла в непосредственное соседство с Персией. Ногайская орда вела с Русью активную торговлю; в 1551 и 1552 гг. ногайцы пригнали в Москву более 50 тыс. лошадей, без которых поход на Казань был бы невозможен. К тому же ногайские мурзы считали Ивана Грозного «своим человеком», только более благородного происхождения, в московском царе видели потомка Чингис-хана. В переписке с мурзами Иван от этого происхождения не отрекался[71]. После завоевания Казани и Астрахани в Ногайской орде власть захватил сторонник Москвы.

Карта Московского государства изменилась почти волшебным образом. Граница на юге передвинулась с Оки на Терек. На востоке открылись сибирские пространства. В 1555 г. в Москву явились послы от Сибирского хана Едигера с выражением покорности и обещанием платить дань. В южных степях у Москвы оставался грозный противник - крымский хан. Его вассальная зависимость от турецкого султана дала основание дореволюционным русским, а затем, еще более настойчиво, советским историкам говорить о Константинополе как центре «враждебной русскому государству политики»[72].

Французский историк Александр Беннигсен, анализируя в середине XX в. оттоманские дипломатические документы, хранящиеся в Константинополе в архиве дворца Топ Капы, и московские материалы «Ногайских дел», опубликованные в конце XVIII в.[73], убедился, что «завоевание Казани прошло незамеченным Оттоманской Портой»[74]. Попытка установить официальные отношения между Москвой и Константинополем были сделаны в 1497 г., когда Иван III отправил в столицу Блистательной Порты посольство. Но поведение посла Михаила Плещеева турецким властям не понравилось (что точно произошло - неизвестно) и грамота не была принята, а посольство без почестей отправлено домой. Это не помешало развитию интенсивной московско-турецкой торговли. Турки покупали соболей, моржовые клыки, соколов и янтарь, расплачиваясь золотом и драгоценными камнями. Торговля пушниной с Портой была в XVI в. главным источником драгоценных металлов Московского государства. Для турецких дипломатов Московия была богатым, но диким, неведомым краем, не представлявшим ни опасности, ни интереса. Когда Москва отправилась на завоевание мусульманского Поволжья, Порта была целиком поглощена борьбой с персидскими Сафавидами, подготовкой экспедиции против Трансильвании на Западе. Султан побуждал в это время крымского хана воевать с Польшей и Литвой - врагом Москвы.

Расширение границ Московского государства принесло значительные экономические выгоды, открылись новые торговые пути, были приобретены новые плодородные земли. Еще важнее было превращение московского государя в хозяина мусульманских народов, населявших вновь завоеванные территории. Иван Грозный хорошо это понимал. Это выражалось, в частности, в его бережном, если так можно выразиться, отношении к исламу. В Наказной грамоте, врученной Гурию, назначенному архиепископом новой Казанской епархии, царь требовал, чтобы «бусурманы» были бы «просвещены светом христианства через любовь, а страхом их ко крещению ни как не приводить»[75]. Веротерпимость Грозного не пережила его. Царь Федор, известный своим благочестием, приказал в 1593 г. казанским воеводам И.М. Воротынскому и А.И. Вяземскому «в конец все мечети извести».

В 1452 г., когда начался распад Золотой орды, Иван III создал вассальное татарское Касимовское ханство. Сто лет спустя Иван IV владел основной частью Батыева наследства. Оставался Крым, сильный, опасный враг. После Казани и Астрахани наступление на крымского хана стало реальностью. Иван отказался от продолжения наступления на юг. Он повернул на запад.

Решение начать войну с Ливонией было принято царем вопреки мнению его ближайших советников. О разногласиях по внешнеполитическим вопросам, о спорах относительно направлений экспансии, и, по обыкновению, чрезвычайно темпераментно, рассказывает Иван в первом послании князю Курбскому. «Как не вспомнить, - с горечью укоряет своего бывшего друга царь, - вечные возражения попа Сильвестра, Алексея и всех вас против похода на германские города, и как, из-за коварного предложения короля Датского, вы дали ливонцам возможность целый год собирать силы?… Если бы не ваше дьявольское противодействие, то, с Божьей помощью, в том же году вся Германия была бы под православной верой»[76].

Тяжкое обвинение, предъявленное царем Курбскому и его единомышленникам, связано с одним из эпизодов Ливонской войны, начавшейся в январе 1558 г. и завершившейся в 1582 г. - почти четверть века спустя. После первых блестящих успехов московские воеводы согласились на перемирие с ливонцами, которое, по мнению царя, дало врагу передышку и помешало закончить войну быстро и решительно. Историки расходятся в мнениях относительно прогнозов Ивана Грозного, некоторые считают чрезмерным преувеличением утверждение о возможности «в том же году» сделать православной «всю Германию». Но в самой Германии, и прежде всего в Ливонии, считали в то время, что победа Ивана Грозного предрешена. Приостановка наступления изменила положение, война приняла международный характер, победа ускользнула.

Иван Грозный пишет Курбскому о разногласиях по вопросам внешней политики в 1564 г. Споры начались гораздо раньше. Юг или Запад? Крым или Ливония? Выбор внешнеполитического варианта был связан как с вопросами геополитики, так и с внутренними проблемами. Программа Алексея Адашева и Андрея Курбского может рассматриваться как продолжение их взглядов на пути развития Московского государства. Члены Избранной рады примыкали к «нестяжателям», сторонникам секуляризации церковных земель. Эти взгляды разделяли многие бояре, рассчитывавшие, во-первых, воспользоваться церковными богатствами, а во-вторых, избежать конфискации своих земель в пользу государства, которое пополнило бы фонд за счет церкви. Плодородные южные степи также могли дать государству землю для служилых людей. Причина несогласия А. Адашева и его круга лежала также в предпочтении, которое они отдавали войне с «бесерменами» (мусульманами) перед войной с христианским западом, с «немцами». Это дало основание некоторым позднейшим историкам видеть в Алексее Адашеве, Сильвестре, князе Курбском западников, что комментировалось по-разному, в зависимости от взглядов исследователей прошлого.

Историки XIX в., вернувшись к спору XVI в. о двух направлениях московской внешней политики, сформулировали две основные концепции. Н.И. Костомаров защищал походы на юг, которые могли бы привести к освобождению южной Руси от постоянной угрозы татарских набегов и выходу к Черному морю. По мнению С.М. Соловьева, Москва была еще не в состоянии воевать за Черноморское побережье, но имела возможность завоевать Балтийское море, предвосхищая таким образом политику Петра, «прорубившего окно в Европу». Советские историки, в особенности в сталинский период, настаивали на том, что «с государственной точки зрения Грозный был, несомненно, прав, ведя войну на западе, а не на юге»[77], ибо южнорусским землям он предпочитал море.

После безжалостной критики, которой ЦК партии подверг вторую серию «Ивана Грозного», Сергей Эйзенштейн, оправдываясь перед Сталиным, объяснял, что он слишком растянул фильм и поэтому «основные для всего фильма события - разгром ливонских рыцарей и выход к морю - не попали во вторую серию»[78]. Он дал обязательство включить эти события, переделывая фильм. Писатель Аркадий Белинков, говоря о фильме Эйзенштейна, спрашивал: «…может ли лживая и подлая концепция создать великое произведение?» - и констатировал, что кинорежиссер настаивает на том, что «завоеванное море лучше свободы»[79].

Различные, нередко взаимоисключающие, комментарии историков опираются на те же самые, сравнительно скудные, источники. Главный из них - переписка Ивана Грозного с Курбским и написанная князем Андреем «История великого князя Московского о делах, яже слышахом у достоверных мужей и яже видехом очима нашими» (изложение событий от детства Ивана до 1578 г.). Переписка началась через пять лет после разрыва царя со своими советниками, после бегства Курбского, болезненно воспринятой Иваном как измена бывшего друга. И царь, и Курбский видели причины разрыва сквозь призму событий, которых они не могли предвидеть. Бесспорно то, что Иван выбрал «запад» вопреки советам Избранной рады.

В 1558 г. московские войска вторглись в Ливонию. Ими командовал бывший казанский, а потом касимовский царь Шах-Али. Значительную часть армии составляли татары. Наличие татарской конницы в составе армии Ивана Грозного могло быть одной из причин, побудивших царя начать войну - в его руках была могучая сила. Значительно более важным поводом была слабость Ливонии. В XVI в. ливонское государство, владения ордена меченосцев, стало приходить в упадок. Распространение протестантства в городах подрывало устои орденского братства, местное население финского и литовского происхождения относилось к завоевателям, немецким меченосцам, враждебно. Усиливалась борьба между светской и духовной властью, между городами и рыцарями, между орденом и императором.

Слабеющая Ливония лежала между усиливающейся Москвой и Балтийским морем. Включение Новгорода в состав Московского государства сделало дальнейшее продвижение Москвы к побережью неизбежным. Ливонские города - Рига, Нарва и другие - взяли в свои руки торговлю с Ганзой, заблокировав Русь. В ливонских портах иностранцам запрещалось учиться русскому языку, непосредственно торговать с Москвой, открывать кредит русским купцам. Повод нашелся легко - старинный спор о подати, и началось завоевание Ливонии. Лавры Александра Невского, с которым митрополит Макарий сравнивал Ивана после взятия Казани, могли сниться царю. Прерванная в ХШ в. нашествием татар московская политика вернулась в XVI в. к своей цели.

Слабая, раздираемая междоусобными спорами Ливония не оказала серьезного сопротивления. Боярин Алексей Басманов внезапным штурмом овладел слывшей неприступной крепостью Нарвой, был взят Дерпт, черемисы Шах-Али подвергли страшному разорению южную Ливонию. Дойдя почти до Ревеля и Риги, Шах-Али вернулся осенью 1558 г. в Москву. В следующем году русско-татарские войска под командованием Тохтамыша и князя Микулинского проникли в Курляндию, нанеся очередное поражение орденским силам. Продвижение московской армии было прервано по настоянию Адашева: орден получил перемирие с мая по ноябрь. Об этом вспоминал Иван в послании Курбскому пять лет спустя, негодуя на «изменнические действия «собаки Алексея». Адашев считал необходимым прервать войну в Ливонии, ибо снарядил экспедицию против крымских татар.

Иван, отвергая политику Адашева, принял мирные предложения Крыма и отправил в Ливонию сильную армию под командованием князя Андрея Курбского. В 1560 г. была взята сильная крепость Феллин - резиденция магистра ордена. Рыцарское войско было разгромлено. Сопротивление Ливонии сломлено.

В ходе трех кампаний Москва открыла для себя Балтийское побережье, но война за Ливонию, как быстро выяснилось, только началась. Успехи русского оружия в Ливонии произвели большое впечатление на Западе, напугали появлением новой державы. Историки часто цитируют предсказание, содержавшееся в письме протестантского публициста Юбера Ланге Кальвину, сделанное в самом начале войны; «Если суждено какой-либо державе в Европе расти, то именно этой»[80]. Опасения западных государств и нежелание ливонских рыцарей стать подданными Москвы превратили Прибалтику в арену международного конфликта.

Московское государство впервые становится субъектом европейской политики, впервые Иван Грозный демонстрирует свои дипломатические способности, все более уверенно освобождаясь от влияния советников из круга Алексея Адашева. Побежденная Ливония разваливалась на части, каждая из которых отдавалась соседям, рассчитывая уйти таким образом от Москвы. Магистр ордена Кеттлер передал Ливонию Польше, получив взамен наследственный титул герцога и Курляндию. Собственно Ливония (Лифляндия) заключила унию с Литвой. Эстония (с городом Ревелем) отдалась Швеции. Остров Эзель признал власть датского герцога Магнуса.

Завязался узел, на распутывание которого уйдет более полутораста лет: в ходе войн за Прибалтику истощат свои силы скандинавские страны, Польша и Литва, превратится в могучую державу Россия. Живейший интерес к событиям в Ливонии проявила империя Габсбургов. Главные враги султана в Европе Габсбурги (германский император Фердинанд и его родственник испанский король Филипп II) были довольны успехами Ивана на востоке, его крымскими походами. Поворот Москвы на запад сильно разочаровал императора. В 1560 г. Фердинанд обратился к Ивану с письмом, в котором просил прекратить войну с орденом, вассалом императора. Москва поддерживала отношения со Священной римской империей германской нации с XIV в. Не желая портить отношений с Габсбургами, но и не имея намерений прекратить войну, Иван дал неожиданное объяснение причинам походов против ливонцев. Дело в том, писал царь[81] императору, что ливонцы «преступили заповедь Божию» и «впали в Лютерово учение». Православный царь, всю жизнь презиравший «латынскую ересь», внезапно выступил в качестве защитника католицизма против лютеранства. В ноябре 1561 г. Фердинанд, видимо, не удовлетворившись ответом Ивана, запретил навигацию по Нарове, попытавшись отрезать Москву от западноевропейских товаров. Но к этому времени установилась торговля с Москвой северным путем, который был открыт английскими купцами в 1553 г., когда впервые капитан Ричард Ченслер бросил якорь в устье Северной Двины. Ченслер был доставлен в Москву через Холмогоры, и с этого момента начинаются постоянные русско-английские торговые отношения.

Видя основную угрозу своим планам со стороны Польши и Литвы, Иван заключает союзный договор с Данией, дает шведам 20-летнее перемирие и обращает основные силы против Литвы. Осенью 1562 г. во главе многочисленной рати Иван отправляется к Полоцку, пограничной крепости, защищавшей дорогу к литовской столице. В январе 1563 г. начинается осада крепости, которая сдается на милость победителя 15 февраля. Полоцкая победа - высший успех Москвы в первой фазе Ливонской войны. В следующем году русские войска терпят жестокое поражение на реке Уле: литовцы разбивают армию, шедшую от Полоцка на соединение со смоленской армией, не допускают объединения и вынуждают московскую рать покинуть территорию Литвы.

Военная неудача имела значительные, как внешнеполитические, так и внутриполитические последствия. Осенью 1564 г. польско-литовская армия подошла к Полоцку, рассчитывая вернуть важный стратегический пункт. Одновременно на юге двинулись на Московское государство крымские татары, нарушив подписанное с Иваном соглашение. Возникла опасность войны на двух фронтах. Поляки и литовцы, постояв под Полоцком, ушли, не решившись штурмовать крепость. Хан Девлет-Гирей, раздумав идти на Москву, повернул к Рязани, которая отразила атаки орды. Крымская орда вернулась в степи. Гораздо важнее были события внутри страны.

Апология самодержавия

Мне ни в чем не давали воли…

(Из первого послания Ивана Курбскому)

Выбор направления внешней политики, первые успехи в Ливонской войне усилили желание Ивана Грозного освободиться от своих советников, укрепить свою самодержавную волю. В первом послании Курбскому царь не перестает жаловаться на притеснения со стороны своих советников: «Если мы предлагали даже что-либо хорошее, им это было неугодно, а их даже плохие и скверные советы считались хорошими! Так было во внешних делах; во внутренних же, даже в малейших и незначительных делах, мне ни в чем не давали воли: как обуться, как спать - все было по их желанию, я же был, как младенец»[82].

Переписка Ивана Грозного с другом юности, затем близким советником, талантливым воеводой князем Андреем Курбским - уникальный документ в русской истории. Это важнейший, по отдельным событиям - единственный источник. Это - изложение взглядов, как некоторые историки говорят - программ, царя и его противника. Особый характер переписке придаст свобода выражения своего отношения к событиям и людям авторами писем. Нет ничего удивительного в свободе царя, Андрей Курбский приобрел возможность говорить свободно, бежав в Литву. В конце 1563 г. (по другим сведениям в начале 1564 г.) князь Курбский, отправленный воеводой в Юрьев, ночью, оставив жену, бежит из пределов Московского государства. Из безопасной Литвы он отправляет послание царю, в котором перечисляет преступления Ивана и объясняет свой побег опасением погибнуть, как уже погибли многие знатнейшие люди государства.

«Князь Курбский от царского гнева бежал…» - начинается знаменитая баллада А.К. Толстого (1817-1875), которого советские комментаторы упрекали в том, что он изобразил в балладе и других произведениях Ивана Грозного «неверно, без понимания прогрессивного характера его деятельности»[83]. Андрей Курбский имел основания опасаться царского гнева не только потому, что он, командовавший передовым полком армии, одержавшей победу в Ливонии, взявшей Полоцк, не был награжден, а послан в Юрьев, но и потому, что в Москве шли казни «сильных мира сего». Гонения начались в 1560 г., после смерти 7 августа жены Ивана Анастасии. Иван прожил с Анастасией 13,5 лет, они имели шестерых детей. По свидетельству современников, царь был очень привязан к жене, а историки, начиная с Карамзина, отмечали ее благотворное влияние на Грозного, И указывали, что преследования и казни бояр начались после смерти Анастасии. Сам Иван, во втором послании Курбскому, повторяя жалобы, утверждая, что злые советники «захватили мою власть и правили, как хотели, а меня устранили от власти», с горечью восклицая: «Сколько напастей я от вас испытал, сколько оскорблений, сколько обид и упреков!», переходит к страшному обвинению: «А с женой моей зачем вы меня разлучили? не отняли бы вы у меня моей юной жены, не было бы и Кроновых жертв»[84].

Кронос, древний греческий бог, пожиравший своих детей, ибо было предсказано, что один из них его свергнет, несколько раз появляется в переписке Ивана и Курбского - оба корреспондента употребляют этот образ. Во втором послании царь обвиняет Адашева, Сильвестра и Курбского в убийстве его «юницы», оправдывая этим начало казней. Никаких оснований подозревать врагов в отравлении Анастасии у Ивана не было (в первом послании он об этом не пишет), но желание найти причину антибоярских репрессий побуждает Грозного выдвинуть это обвинение. Имелись и другие. Подлинные и мнимые, которые могли казаться реальными Ивану, когда он описывал их в посланиях изменнику.

Современник событий Альберт Шлихтинг рассказывает, что после полоцкого успеха Иван стал уничтожать тех евоих приближенных, которые советовали ему перестать воевать с «христианскими народами» и обратить оружие против «врагов креста Христова» - татар и турок[85]. Главное обвинение, сформулированное в первом послании Курбскому, - заговор против царя.

Геббельс утверждал, что историю знают только по фильмам и поэтому прошлое находится в руках кинорежиссеров. Все зрители «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна помнят не только сцену отравления Анастасии, которой тетка Ивана Евфросинья Старицкая подает яд, но прежде всего сцену, в которой смертельно больной Иван на коленях упрашивает бояр присягнуть наследнику, а они отказываются, задумав провозгласить царем, «воцарить» князя Владимира Старицкого.

Сергей Эйзенштейн не придумал историю болезни. Она рассказана в первом послании Курбскому: «Когда же… я, как бывает с людьми, сильно занемог, то те, кого ты называешь доброжелателями, с попом Сильвестром и вашим начальником Адашевым во главе восстали, как пьяные, решили, что нас уже не существует и, не заботясь о нашей душе и о своих душах.., решили посадить на престол нашего отдаленного родственника князя Владимира, а младенца нашего, данного нам от Бога, погубить, подобно Ироду»[86].

Важнейшим источником рассказа о болезни царя, об отказе бояр и ближайших советников присягнуть шестимесячному наследнику - «пеленочнику» Дмитрию, была Царственная книга - летопись, открытая и опубликованная М.М. Щербатовым в 1769 г. В 1945 г. С.Б. Веселовский пришел к выводу, что «все поправки, приписки и интерполяции Царственной книги сделаны одним почерком и одним лицом позднего происхождения; они сделаны лет восемнадцать-двадцать спустя после болезни царя в 1553 г. при непосредственном близком участии самого царя и с определенной тенденцией оправдать царя в казни старицких князей в 1569 г.»[87]

Анализ приписок, сделанных по требованию и, видимо, под диктовку Ивана в Царскую книгу, официальную московскую летопись, свидетельствует, что царь в 1553 г. еще не имел намерений расстаться с Адашевым, Сильвестром и другими ближайшими советниками. Но эти вставки, без всяких сомнений, раскрывают мысли и намерения Ивана Грозного в 1569 г. и объясняют причины конфликта между царем и боярством, приобретшего острую форму гонений и казней, начиная с 1560 г., после смерти царицы и отставки Адашева.

Алексей Адашев, мелкий вотчинник, превратившийся благодаря своим административным талантам в «правителя Русской земли», духовник Ивана Сильвестр стали ближайшими советниками царя, когда ему было 18 лет. Десять лет спустя они стали восприниматься царем как цепи, связывавшие его по рукам и ногам Историки подметили черту характера Ивана: увлекаясь мыслью, он охотно отдавал подробности исполнения другим, но потом, заметив, что они забрали слишком много власти, вооружался против тех, кому верил[88]. Неистово религиозный человек, Иван так же твердо, как в Бога, верил в божественный характер власти царя. Тот, кто противился его желаниям, критиковал его планы, ограничивал его власть, посягал на волю Божью. В послании польскому королю Стефану Баторию Иван в первых же строках подчеркивает разницу между ним и адресатом: «Божьей милостью мы, смиренный Иван Васильевич… царь и великий князь всея Руси (следует полный титул), по Божьему изволению, а не по многомятежному желанию человечества…»[89]. Не слишком тонко русский царь намекал на то, что польский король был избран на трон сеймом. Следовательно, ни в какое сравнение с Иваном он идти не мог. Убеждение московского царя в божественном характере его власти было так велико, что он согласился, когда возникла возможность, с выдвижением его кандидатуры на польский трон. Но до выборов дело не дошло.

Переписка Ивана Грозного с князем Курбским отражает задним числом взгляды корреспондентов на переворот, совершенный царем в 1560 г., когда он подверг опале Алексея Адашева, Сильвестра и других советников, на события, предшествовавшие разрыву и последовавшие. Авторы посланий видят прошлое по-своему, по-разному оценивают факты и поведение людей, бросают друг другу беспощадные обвинения. Перед читателем - важнейший литературный памятник эпохи и страстное представление двух взаимоисключающих политических взглядов, можно бы сказать политических программ, если бы личный характер переписки, перечень взаимных персональных обид и претензий не исключали такого холодного слова, как «программа».

Василий Ключевский, автор блестящего психологического портрета Грозного, замечает. «Иван - один из лучших московских ораторов и писателей XVI в., потому что был самый раздраженный москвич того времени»[90]. Историк имеет в виду страстность посланий, фанатическое убеждение в своей правоте, неистовый гнев на противника, сочетающийся с убийственной иронией. Программа Ивана была несложна: царь - неограниченный самодержец, ибо его власть от Бога. Его взгляд лучше всего выражен в знаменитом афоризме, который неизменно цитируют историки: «А жаловати есмя своих холопов вольны, а и казнить вольны же». Емкость афоризма объясняет причину его популярности; в нем выражена суть абсолютной, самодержавной власти. Развивая свою мысль о необходимости единоличной власти, Иван, цитируя пророка, приводит убедительное сравнение: «Горе дому, имже жена обладает, горе граду, имже мнози овладают».

Советский биограф Ивана Грозного подчеркивает как важнейшую особенность его политических взглядов их неразрывную связь с практикой: «Практическая деятельность подымается здесь до высоты теории, а сама теория выступает как прямое и непосредственное руководство к практической деятельности, определяющее и направляющее эту деятельность»[91]. Мысль советского историка, верная по существу, примечательна тем, что является парафразой знаменитого высказывания Сталина: марксизм не догма, но руководство к действию.

Пафос послания Ивана - защита и оправдание неограниченной самодержавной власти. Адресат - Андрей Курбский, но очень скоро царь перестает говорить «ты» и начинает говорить «вы», имея в виду всех своих врагов, изменников, покушающихся на его власть бояр. «Русские самодержцы, - ссылается Иван на историю, - изначала сами владели своим государством, а не их бояре и вельможи». Теория и ссылка на прошлое позволяют Ивану перейти к практике. Стремясь ограничить его власть, бояре совершают измену, а с изменниками царь имеет право расправляться, как они этого заслуживают: «Хочешь не бояться власти? Делай добро; а если делаешь зло - бойся, ибо царь не напрасно меч носит - для устрашения злодеев и одобрения добродетельных»[92].

Начал Андрей Курбский. Уйдя в Литву, он послал письмо царю, в котором обвиняет, объясняет, оправдывается. Легенда гласит, что послание Ивану было привезено в Москву слугой князя Василием Шибановым. Царь, пронзив ногу посланника своим жезлом, выслушал прочитанное письмо, похвалил Ваську Шибанова за верность князю и послал его на казнь. Историки подвергают легенду сомнению. Несомненным является факт ответа Ивана Курбскому. Два обстоятельства объясняют значение князя Андрея Курбского в русской истории. Первое: он ушел из-под власти царя и публично объявил свои мотивы. Его можно было бы назвать первым русским эмигрантом, если бы он себя таковым не считал. Потомок древнего удельного рода князей Ярославских, Андрей Курбский считал своим правом покинуть сюзерена, с которым у него испортились отношения, и уйти к другому. Право отъезда было одной из важнейших привилегий служилых людей, с которой московские великие князья начали воевать со времен Ивана III. При Иване Грозном отъезд стал считаться изменой, но даже он не решался его запретить, ибо не любил прямо ломать древних обычаев. Желая воспрепятствовать отъездам, царь заставлял бояр целовать ему крест на верность. В середине 50-х годов, несмотря на крестное целование, московское боярство старается бежать в Литву. Бегство принимает угрожающие размеры. Репрессии, которые обрушиваются на пойманных беглецов и их семьи, побуждают к бегству других, что, в свою очередь, вызывает новые репрессии.

Второе обстоятельство - взгляды Андрея Курбского. Упреки, обвинения, аргументы князя-беглеца выстраиваются в систему взглядов, которую можно считать политической программой.

Более 400 лет не стихают горячие споры по поводу личности Андрея Курбского, мотивов его побега, справедливости его обвинений, смысла его взглядов. Иван предъявил Курбскому список преступлений: измена, нарушение крестного целования, желание восстановить ярославский удел, т.е. выделить Ярославль в самостоятельное княжество, намерение отнять у царя жену Анастасию. Если имелись основания для первых двух обвинений, третье и четвертое относятся к области фантазий царя. Мнения историков носят диаметрально противоположный характер. Господствующий взгляд: князь Курбский был изменником, противником самодержавия и выразителем взглядов крупного боярства, мешавшего созданию сильного централизованного государства. Автор новейшей биографии Ивана Грозного категоричен: Курбский «давно вступил в изменнические переговоры с литовцами, и его гнал из отечества страх разоблачения»[93]. Представители другого взгляда видели в Андрее Курбском честного, искреннего человека, борца с тиранией, высокообразованного публициста, первого русского историка. Н.А. Добролюбов, один из важнейших публицистов революционно-демократического движения XIX в., отмечал, что «История о великом князе московском» Курбского «написана отчасти уже под влиянием западных идей; ею Россия отпраздновала начало своего избавления от восточного застоя и узкой односторонности понятий»[94]. Друг Добролюбова А.Н. Пыпин уделил Курбскому восторженные страницы в «Истории русской литературы», называя его первым русским публицистом и первым гражданином своего отечества в полном смысле этого слова[95]. Современный исследователь пишет в 1987 г., что «к идеям опального князя восходит позднейшая традиция русского либерализма»[96].

Противоречивость отношений к Андрею Курбскому вызвана не литературной деятельностью князя, но взаимоисключающими взглядами на деятельность Ивана Грозного. Современный биограф царя Ивана, видя в послании Курбского «едва ли не единственный документ, открыто излагавший программу боярской оппозиции в России накануне опричнины», называет главным ее пунктом «требование о немедленном прекращении антибоярских репрессий»[97]. Кроме того, Курбский обвинял царя в кровожадности, в плохом управлении государством, в «кривине суда», оскудении дворян, притеснении купцов и страданиях землевладельцев. Польский историк К. Валяшсвский, автор биографии Ивана Грозного, опубликованной в 1912 г., сопоставляет обвинения царю, иначе говоря, теоретическую программу Курбского, с его деятельностью в Польше после бегства. Он упрекает князя в притеснении крестьян, живших в польских владениях, дарованных Курбскому, в буйных набегах на соседей. Польские историки сообщают о том, что князь Курбский чрезвычайно быстро усвоил нравы польско-литовских магнатов, прежде всего не считался с королевской властью и бранил посланцев короля «непристойными московскими словами».

Став подданным польского короля, Андрей Курбский не перестал считать себя русским, в смысле православным. Он воюет с Москвой, но ненавидит и презирает Польшу, упрекает в «нечестивых нововведениях и шатаниях» католиков и протестантов, гордо противопоставляет чистый славянский язык - русский «польской барбарии». Ощущая себя совершенно независимым, Андрей Курбский, через 5 лет после бегства, недавно участвовавший в войне с Москвой на стороне Сигизмунда II Августа, решает воздействовать на русскую внешнюю политику Он обращается к императорскому агенту в Польше с предложением заключить союз между императором и русским государством против султана. Максимилиан II, извещенный о предложении своим агентом, аббатом Циром, чрезвычайно заинтересовался: в течение года велись переговоры между Курбским и представителем императора. Они не могли ни к чему привести, ибо князь Андрей не имел никаких полномочий, но они свидетельствовали об уверенности эмигранта, что он может такие переговоры вести, и о том, что мысль о необходимости для Москвы воевать на юге не оставляла его.

К. Валишевский замечает, что идеалы Курбского были осуществлены в Польше, что это были идеалы анархические, опасные и гибельные на их родине. Польский историк заключает главу о Курбском словами: «В борьбе между старым и новым порядком Курбский был самым блестящим защитником прошлого»[98]. Видя в программе Андрея Курбского «защиту прошлого», следовало видеть в деятельности Ивана Грозного будущее. В столкновении Ивана Грозного и князя Курбского можно видеть столкновение двух моделей - московской и польской, самодержавной и королевско-республиканской.

Переписка между царем всея Руси и его вассалом-изменником выходит далеко за рамки личного спора между бывшими друзьями, ставшими непримиримыми врагами. Вопрос о цели ответа Ивана Грозного на обвинения Курбского поставил еще Н. Костомаров. Автор статьи «Личность царя Ивана Васильевича Грозного»[99] удивлялся: неужели царь хотел убедить Курбского признать себя во всем правым, а всех опальных и замученных виновными? Историки XX в., изучив все списки писем, пришли к выводу, что послания царя были меньше всего рассчитаны на князя-изменника. Полное название первого послания: «Царево государево послание во все его Российское царство об измене клятвопреступников князя Андрея Курбского со товарищами». Имена «товарищей» князя Андрея известны - это были эмигранты, бежавшие из Москвы от царских преследований. В Литве образовалась русская политическая эмиграция. «Впервые за много лет оппозиция получила возможность открыто заявить о своих нуждах и противопоставить официальной точке зрения собственные требования»[100].

Исследователь опричнины С.Б. Веселовский, отмечая, что переписка Курбского с царем дошла до нас в большом количестве списков, хранившихся в разных местах, приходит к выводу, что она была «памфлетной борьбой царя с изменником, рассчитанной с первой строки и до последней на широкую аудиторию, и в первую очередь, на общественное мнение Польско-Литовского государства»[101]. В пределах Московского государства адресатом могли быть «читающие круги», т.е. монастыри, с которыми был связан Курбский, всегдашний сторонник «нестяжателей».

Опричнина

Возненавиде грады земли своей… всю землю державы своея, (царь) яко секирой наполы некако разсече.

Хронограф. 1617

Полк сатанинский, собранный тобою на погубу христианскую.

Митрополит Филипп Ивану. 1568

Опричнина - это королевское войско… прогрессивная армия.

И Сталин 1947

В феврале 1565 г. царским указом Московское государство было разделено, разрублено, как топором, по выражению Хронографа 1617 г., на две части. В одной, большей, названной земщиной, сохранялось старое управление, во второй - опричнине - вся власть принадлежала царю. Слово «опричь», означавшее долю, полагавшуюся вдове, прочно вошло в русский язык после появления неологизмов - опричнина, опричник, ставших синонимами жестокой, беспредельной власти. В сталинские годы деятели культуры, выполняя государственный заказ по личным указаниям вождя, постарались представить опричнину «прогрессивным» явлением. Их успех был временным.

Опричнина, самое удивительное изобретение Ивана Грозного, поразила воображение современников царя и потомков. Указ о разделении государства действовал семь с половиной лет, но опричнина стала символом царствования Ивана IV и вызвала острую полемику о целях и средствах, о смысле царского указа и его последствиях. Дискуссия началась с XVI в. и продолжается в наше время. Ход событий известен. О них рассказывает официальная летопись, и оставили свидетельства очевидцы. Летопись изложила абрис случившегося, очевидцы сообщили подробности, детали, факты, описали поведение участников - палачей и жертв. Особый характер повествованиям очевидцев придает то, что они были иностранцами, сводившими счеты с царем и Москвой.

Немец Генрих Штаден[102] был опричником, разбогатевшим в годы опричнины, а затем, после ее отмены, потерявшим полученное имение. Ливонские авантюристы Иоганн Таубе и Элерт Крузе[103] выполняли некоторые дипломатические миссии Ивана Грозного, а затем изменили царю и бежали в Литву. Альберт Шлихтинг, немец, служивший в польском войске во время Ливонской войны, попал в Москву как пленник. Единственный из иностранных очевидцев он знал русский, что дало ему возможность найти службу в качестве переводчика при бельгийце, личном враче царя. В 1570 г. Шлихтинг бежит в Польшу и пишет там записки об опричнине[104]. Попав в Ватикан, свидетельство А. Шлихтинга производит сенсацию: папа Пий V отказывается от намерения вести с Иваном переговоры о церковной унии. Современный английский историк полагает, что Шлихтинг положил начало «антирусским писаниям», но современный русский историк считает, что «Новое известие» Шлихтинга, при всех ошибках, неточностях и преувеличениях, доходящих иногда до фантастичности, производит благоприятное впечатление тем, что в нем нет той злостной лживости и преднамеренной клеветы, которыми проникнуто послание «лифляндских дворянчиков Таубе и Крузе»[105].

Летопись подробно излагает ход событий. 3 декабря 1564 г. царский поезд, состоявший из многих сотен возов, нагруженных казной, драгоценными святынями (иконами, крестами), забранными из церквей, выехал из Москвы вместе с царем, царицей Марией Темрюковной, кабардинкой, на которой Иван женился вскоре после смерти Анастасии, царевичами и ближними людьми, которых также сопровождали жены и дети. Побродив некоторое время в окрестностях столицы, царь остановился в Александровой слободе. Только 3 января 1565 г. Иван отправил в Москву митрополиту Афанасию и оставшемуся правительству послание и «список, а в нем описаны измены боярские и воеводские и всяких приказных людей».

Целый месяц Москва не знала и не могла понять, что произошло. Московские государи, выезжая даже на короткое время, всегда оставляли назначенных людей управлять делами. Иван бросил Москву, не назначив никого, оставил город без власти. Напуганные москвичи, помнившие о кровавых раздорах в годы малолетства царя, опасались восстания черни и самовластия бояр. Одновременно с грамотой митрополиту и боярам, царь послал грамоту купцам и «всему христианству города Москвы». Делегация, возглавляемая митрополитом, включавшая духовных лиц, бояр и «всяких москвичей», явилась в Александрову слободу молить царя вернуться на трон.

Делегация выслушала обвинения, адресованные не определенным лицам, но, выражаясь сегодняшним языком, государственной структуре - всем служилым людям - от первого боярина до последнего дьяка. Царь обвинял их во всех грехах - от расхищения казны до предательства внешних интересов государства. Условием возвращения Ивана в Москву было общее согласие на предоставление ему неограниченной власти. Это должно было выражаться в отказе духовенства от исконного права вступаться за опальных и в отказе дворянства от древних гарантий - справедливого княжеского суда. Одновременно царь требовал согласия на создание личного опричного войска, особого двора, в знак разрыва со старым Государевым двором, символом системы, против которой Иван восстал. Опричная территория, которую взял себе царь, должна была обеспечить материальное снабжение нового двора и нового войска. В случае отказа принять его условия Иван грозил отказаться от власти.

Все условия были беспрекословно приняты, и в начале февраля Иван IV вернулся в Москву победителем. Государственный переворот, задуманный давно, тщательно подготовленный, удался. Внук Ивана III реализовал утопию, получил абсолютную, ничем не ограниченную власть, о которой писали Филофей, Иван Пересветов. Началось испытание неизвестной еще в России системы абсолютной самодержавной власти.

Таубе и Крузе пишут, что Ивана, вернувшегося после двухмесячного отсутствия в Москву, трудно было узнать, так он изменился: все волосы на голове и из бороды вылезли. Некоторые историки объясняют это переживаниями царя, который фанатически верил в божественное происхождение своего сана и тяжело перенес мысль о возможном отречении. Можно найти и другие объяснения. Царь, которого Курбский в посланиях часто упрекает в трусости, называет «бегуном и хоронякой», боялся, что переворот может не удаться. Начав строить Опричный двор (напротив Кремля), окружив себя новыми, тщательно отобранными советниками и «сатанинским полком» опричников, Иван приступил к реализации своих планов.

Каковы же были планы Ивана IV? Прежде всего, против кого был направлен переворот? Очевидный ответ - против тех, кто ограничивал власть царя - недостаточен, ибо носит слишком общий характер, вызывает другие вопросы. Точка зрения Н. Карамзина, не приписывавшего опричнине особых государственных целей, видевшего в ней проявление личных качеств грозного царя, имеет немного последователей. В середине XIX в. Константин Кавелин реабилитирует опричнину, «учреждение, оклеветанное современниками и непонятое потомством». Представитель «историко-юридической школы», рассматривавшей русский исторический процесс как мирную эволюцию от «родового быта» к государственному, Кавелин формулирует точку зрения, которая будет, с отдельными возражениями и видоизменениями, принята многими историками: «Опричнина была первой попыткой создать служебное дворянство и заменить им родовое вельможество, на место рода, кровного начала, поставить в государственном управлении начало личного достоинства»[106]. Современник историка писатель Алексей Толстой выразил эту мысль художественными средствами: «…Усердно молился царь. Молился он в тишине на святой Руси, молился о том, чтобы дал ему Господь побороть измену и непокорство, чтобы благословил его окончить дело великого поту, сравнять сильных со слабыми, чтобы не было на Руси одного выше другого, чтобы все были в равенстве, а он бы стоял один надо всеми, аки дуб в чистом поле». Граф Толстой видит тот же процесс, что и либеральный историк Кавелин, но расценивает его иначе. Для Кавелина опричнина - прогрессивное государственное дело, для Алексея Толстого - уравнительная революция, которая не может удаться. Ибо, утверждает писатель. «Не расти двум колосьям в уровень, не сравнять крутых гор с пригорками, не бывать на земле безбоярщины»[107]. Историк и писатель видят одинаково главную цель опричнины - борьбу с боярами, с их властью, ограничивающей власть царя.

Скудость источников мешала историкам проникнуть в тайны эпохи Ивана Грозного. Выводы делались на основе немногочисленных свидетельств современников, официальных летописей. Сергей Платонов (1860-1933), один из крупнейших знатоков XVI-XVII вв., считая, что в опричнину были взяты почти все центры княжеского землевладения, утверждал, что опричнина подорвала силу бояр, лишенных земли. С.Б. Веселовский (1876- 1952), автор важных исследований по истории опричнины, отверг «сложную и замысловатую концепцию С.Ф. Платонова»[108], ибо, изучив территорию опричнины, пришел к выводу, что она не была направлена против крупного боярства, свелась к уничтожению отдельных лиц и не нарушила прежнего порядка. Современный историк Руслан Скрынников, автор многочисленных работ по истории XVI-XVII вв., в частности биографии Ивана Грозного, обнаружил новый, неизвестный ранее источник: налоговые описи - писцовые книги - Казанского края, куда были выселены многие жертвы опричнины. Р. Скрынников полагает, что ему удалось «окончательно прояснить загадку опричнины»[109]. В казанскую ссылку попало, как свидетельствуют писцовые книги, примерно 180 лиц (с семьями). Около двух третей ссыльных носили княжеский титул. Главный удар, делает вывод Р. Скрынников, был нанесен по суздальской знати, высшему слою русской аристократии, «которая плотной стеной окружала трон», превратив монархию в пленницу. Опричная практика, состоявшая в выселении землевладельцев с территории, переходившей в опричнину, повлекла за собой «крушение княжеского землевладения. Катастрофа была столь велика, что никакие последующие амнистии и частичный возврат родовых земель опальным князьям не могли ликвидировать се последствии»[110].

Взаимоисключающие мнения историков об одном из важнейших эпизодов русской истории заставляют задуматься о возможностях проникновения в прошлое. Каждый из историков обнаружил в эпохе Ивана, в личности царя то, что он хотел увидеть, то, что позволяли ему увидеть его мировоззрение и его время. Сторонники целенаправленной истории обнаруживают в действиях Ивана Грозного планы, стратегию, цели. Те, кто не верит в «законы истории», видят в поступках царя проявления его темперамента, характера, находят элементы безумия.

Историки, люди мысли и пера, понимают Ивана Грозного теоретически, как фигуру из прошлого, как исторический персонаж. Сталин, в поисках модели для практической деятельности, первоначально остановил свой взор на Петре I, но затем выбрал Ивана IV. Начавшееся в 40-е годы величание отца опричнины было поручено не историкам, которые, тем не менее, приложили к ней руки, но прежде всего деятелям культуры романистам, драматургам, поэтам, кинорежиссерам. Эта кампания выражала отношение к Грозному вождя народов косвенно. Прямо свои мысли об Иване Сталин изложил в разговоре с Эйзенштейном и актером, исполнявшем роль царя, Николаем Черкасовым. Разговор происходил 25 февраля 1947 г. по просьбе кинематографистов, желавших убедить Высшую Инстанцию, что осуждение и запрещение второй серии «Ивана Грозного» произошло по недоразумению и что фильм можно исправить, если Сталин даст указания, как это сделать. Отказавшись дать указания, но, согласившись высказать «замечания зрителя», Сталин сообщил, как он видит прошлое, подчеркнув, что видит его правильно. Прежде всего: «Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великий и мудрый правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (Вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе». Далее: «У вас неправильно показана опричнина. Опричнина - это королевское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент сворачивать свои знамена и уходить с войны, образовалась регулярная армия, прогрессивная армия».

Объясняя смысл политики Ивана, Сталин начинает с трактата о жестокости: «Иван Грозный был очень жестоким. Показывать, что он был жестоким, можно, но нужно показывать, почему необходимо быть жестоким». По мнению Сталина, который понимал толк в жестокости, в характере Ивана были изъяны: «Одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он не сумел ликвидировать пять оставшихся крупных феодальных семейств, не довел до конца борьбу с феодалами. Если бы он это сделал, то на Руси не было бы Смутного времени… Тут Ивану помешал Бог: Грозный ликвидирует одно семейство феодалов, а потом целый год кается и замаливает «грехи», тогда же как ему нужно было бы действовать еще решительнее»[111].

Сталин, бравший уроки у прошлого, называет политику Ивана прогрессивной, ибо движение от феодализма к абсолютизму видится ему сквозь марксистские очки, как движение вперед. Сталин - практик, строитель тоталитарного государства - критикует тактику царя, объясняя ее пороки слабостями характера и ощущением греховности казней, которые Иван Грозный считал необходимым замаливать. На фоне выдающегося прогрессивного государственного деятеля, Ивана Грозного, далекий преемник царя - Сталин хочет выглядеть крупнее и прогрессивнее, ибо он учел ошибки создателя опричнины. «Исторические параллели всегда рискованны», - справедливо считал Сталин, но сходство между временем опричнины и эпохой «большого террора», между 1565-1572 и 1935-1938 так велико, что позволяет сравнивать деятельность и цели грозного царя и грозного генерального секретаря. Это сравнение позволяет понять исторические события, разделенные почти четырьмя столетиями: современники сталинского террора становились «очевидцами» опричного террора.

Аресты, ссылки, пытки, казни - результаты многочисленных процессов, жестокие репрессии без всякого суда ударяли по всему обществу. Знаменитая формула «большого террора» - «незаменимых нет!» - могла быть сочинена в годы опричнины, которые Курбский назвал «пожар лютости». Среди многочисленных концепций, рационализирующих политику Ивана, наиболее близкой к реальности кажется точка зрения Василия Ключевского, ибо ее подтверждает практика Сталина. В 60-е годы Иван Грозный столкнулся с противоречием, которое требовало решения: Московское государство было самодержавной монархией с аристократическим (боярским) правящим аппаратом. Можно было искать решения на пути реформ, Иван выбрал опричнину. Легко увидеть здесь аналогию с положением Сталина, захватившего к началу 30-х годов абсолютную власть, ограниченную «старой» коммунистической партией.

Иван не мог поладить с боярским правящим аппаратом, но не мог уничтожить его целиком, ибо заменить было некем. Опричнина - попытка жить рядом, но не вместе: была земская Боярская Дума, появилась опричная Боярская Дума, был Государев дворец в Кремле, неподалеку построили новый Государев дворец. Буйное воображение Ивана создало наводящую ужас форму опричников: в черных одеждах, на вороных конях, с метлой и собачьей головой, притороченной к седлу. Они казались новыми существами, пришельцами из подземного мира. Но ведущую роль в «сатанинском полку» играли бояре: Алексей Басманов, принадлежавший к старшей ветви одного из старейших боярских родов Плещеевых, князь Афанасий Вяземский. Не был «человеком из народа» один из положительных героев фильма Эйзенштейна Малюта Скуратов, главный палач Ивана.

В одном из писем Курбский напоминает Ивану, что в свое время, когда царь посетил в монастыре Вассиана Топоркова, сторонника Иосифа Волоцкого, и спросил его, как царствовать, чтобы держать вельмож в послушании, монах ответил: «Не держи при себе ни одного советника, который был бы умнее тебя». Иван оставил рассказ Курбского без возражений и, возможно, пользовался советом Вассиана при выборе опричных советников.

Василий Ключевский заключает: «Заподозрив все боярство в измене, (царь) бросился на заподозренных, вырывая их по одиночке, но оставил класс во главе земского управления; не имея возможности сокрушить неудобный для него правительственный строй, он стал истреблять отдельных подозрительных или ненавистных ему лиц… В этом состояла политическая бесцельность опричнины: вызванная столкновением, причиной которого был порядок, а не лицами, она была направлена против лиц, а не против порядка».

Р.Г. Скрынников видит «разгадку опричнины» в уничтожении суздальской знати - четырех суздальских княжеских фамилий (Шуйские, Ростовские, Ярославские, Стародубские), которые оказывали всестороннее влияние на политическое руководство страной. Остается «загадкой» размах репрессий, вышедший далеко за рамки «большой четверки», опустошивший Московское государство значительно больше, чем татарские набеги.

После первых казней 1565 г. наступила передышка, которая была прервана в 1567 г., когда начался период «большого террора», продолжавшийся более трех лет. Нараставшее в среде боярства недовольство выражалось в крамольных разговорах, которые становились известны царю и укрепляли его страх перед заговором и потерей трона, а возможно, и жизни. Литовцы присылали московским боярам обещания помощи в случае антицарского выступления. Перехватив письма, царь потребовал от бояр отвечать, притворно соглашаясь с предложениями, в расчете выяснить обстоятельства заговора, которого, видимо, не было. Никаких его следов, во всяком случае, не сохранилось, если не считать свидетельства очевидцев, оставивших записи, - Г. Штадена и А. Шлихтинга. Но их источником были опричные круги. Иван Грозный затребовал текущие летописные записи и не вернул их, на этом прерывается летописная традиция, начавшаяся много веков назад. Погибли все опричные архивы. Некоторые следы происходившего историки пытаются обнаружить в синодике, поминальном списке казненных, составленном по личному распоряжению Грозного в конце его жизни.

Не имея документов, трудно определить, где кончаются крамольные разговоры, где начинаются заговоры. Иван Грозный, несомненно, верил в существование опасности. В 1556 г. он приказал заложить «каменный город» на крутом берегу реки Вологды и стал думать о переносе в Вологду столицы своего государства. Окруженная непроходимыми лесами, связанная с Белым морем реками Двиной и Сухоной, новая столица могла бы иметь немало преимуществ по сравнению с Москвой. Князь Святослав мечтал Уйти из Киева в Переяславль, его потомок Андрей Боголюбский осуществил мечту, уйдя в непроходимые московские леса. Петр I реализовал план Ивана - Вологда находится примерно на полпути между Москвой и Санкт-Петербургом, если идти на север.

Иван Грозный часто укрывался в Вологде, прожив в ней в общей сложности 3 года и 5 месяцев. Но в 1567 г. он пригласил к себе в опричный дворец английского посланника Антона Дженкинсона и, требуя сохранить строжайшую тайну, передал письмо для королевы Елизаветы, в котором предлагал союз, а также просил убежище для себя и своей семьи. Иван изложил просьбу в дипломатической форме: оба государя должны были тайно взаимно гарантировать друг другу право убежища. Известно, что Елизавета бежать никуда не собиралась.

Три года идут непрерывные казни, иногда с процессами, иногда без них. Митрополит Филипп пытается вступиться за преследуемых и в присутствии царя произносит в Успенском соборе проповедь о необходимости упразднить опричнину. Разгневанный Иван ответил, как сообщает новгородский летописец, грозным предупреждением: «Мягок я был с вами, но теперь вы у меня взвоете». Первый удар был нанесен по Боярской думе: был казнен старший боярин думы (конюший) Иван Челяднин-Федоров и другие представители старых боярских фамилий. Обезглавленная дума не воспротивилась осуждению митрополита Филиппа, сосланного в монастырь и там убитого. На протяжении всех трех лет «большого террора» тянулось дело Владимира Старицкого, главный политический процесс эпохи. После казни Челяднина наступила расправа со Старицкими: была отравлена тетка царя Евфросинья, мать Владимира, выпил кубок с отравленным вином и князь Владимир.

Казни «заговорщиков» сопровождались убийством их родственников и слуг. Когда нити «заговора» потянулись в Новгород, Иван Грозный в январе 1570 г. отправился с армией опричников в крупнейший торговый центр страны и расправился с ним, как с завоеванным вражеским городом. Новгород был беспощадно разграблен, сожжен, разрушен, жители убиты или выселены. Разграблен был и Псков, но его жителей царь пощадил, испугавшись, как гласит легенда, угроз юродивого. Новгородцы были обвинены в поддержке Владимира Старицкого и в изменнических сношениях с Литвой. На обратном пути в Москву опричное войско разоряло и грабило все, что попадалось на дороге. В столице ждал очередной процесс, в заговоре были обвинены высшие приказные чины, входившие в думу дьяки, в том числе руководители шести приказов. Был среди них Иван Висковатый, с 1549 г. руководивший московской внешней политикой, которая в это время впервые была выделена в особую Избу - Посольский приказ. С 1561 г. И. Висковатый занимал пост печатника, т.е. казначея. Выходец из низов, он сделал блестящую карьеру благодаря выдающимся способностям и уму. Современники отмечали, что царь любил старого дипломата, но когда тот выступил против террора и опричнины, он был казнен вместе со 120 другими «заговорщиками».

Террор следовал своей внутренней логике, врагов становилось все больше и больше. После удара по княжеским семьям последовали казни московской нетитулованной знати, затем удар по церкви, разгром Новгорода, истребление верхушки приказной администрации. Каждая казнь тянула за собой новые имена, новые казни. Во второй половине 1570 г. пришла очередь инициаторов опричнины - Алексея Басманова, Афанасия Вяземского и близких им людей. Фаворит Ивана Федор Басманов зарезал отца, чтобы доказать свою любовь к царю и, единственный из руководителей опричнины первого призыва, был пощажен, отправлен в ссылку на Белое озеро, где умер. Место казненных заняли Малюта Скуратов и Василий Грязной - верные рабы, ни в чем не прекословившие царю.

Расправа с высшим слоем русского общества не могла не отразиться на всех других его слоях - переселялись крестьяне, разрушалась торговля, разорялась страна. Уничтожение заподозренного в измене опричного руководства поселяло в уме царя сомнения относительно пользы учреждения, которое было создано в первую очередь для его охраны и которому он перестал доверять. В 1571 г. царь после смерти второй жены Марьи Темрюковны выбрал после традиционных смотрин (в Александрову слободу было свезено около двух тысяч кандидаток) Марфу Собакину. Через две недели после свадьбы она умерла. На этот раз не могло быть сомнений: в опричной столице, Александровой слободе, куда не могли прийти без пропуска земские, отравить жену царя могли только свои. Опричное войско, насчитывавшее к этому времени 6 тысяч человек, неудержимо разлагалось. Безнаказанность, всевластие и возможности грабежа привлекали в опричники, как выражался Курбский, «похлебников и отовсюду злодеев». Генрих Штаден, свидетель и соучастник, рассказывает: «Опричники обшарили всю страну, все города и деревни в земщине, на что великий князь не давал им своего согласия. Они сами составляли себе наказы, будто бы великий князь указал убить того или другого из знати или купца, если только они думали, что у него есть деньги, убить вместе с женой и детьми, а деньги и добро забрать в казну великого князя. Тут начались многочисленные душегубства и убийства в земщине. И описать того невозможно»[112].

Доверие царя к опричному двору резко поколебалось после набега крымского хана Девлета весной 1571 г. Командующим всеми полками, как опричными, так и земскими, направленными против крымчаков, был назначен брат второй жены царя опричник князь Михаил Черкасский. В набеге Девлета принял участие отец князя Михаила, возглавляющий ногайских и кабардинских союзников крымского хана. После таинственного убийства князя Михаила московские полки растерялись, Девлет беспрепятственно подошел к Москве, поджег посады, разграбил окрестности и ушел с огромной добычей. Пожар охватил Кремль и соседний Китай-город, выгорела вся опричная территория вместе с дворцом на Неглинной. Это был один из самых страшных пожаров в истории много горевшего города.

Иван в панике бежал на север и вернулся в Москву только в середине июня. После следствия о причинах катастрофы были казнены трое из шести (не считая князя Черкасского) опричных воевод, ни один из десяти земских воевод не подвергся опале. В следующем году, в ожидании нового набега крымской орды, главнокомандующим был назначен князь Михаил Воротынский, талантливый воевода, подвергавшийся опале, но помилованный. В июле 1572 г. крымские татары с союзниками вторглись в пределы Московского государства и двинулись к Москве. В 45 км от города возле деревни Молоди произошел бой, закончившийся разгромом татарской орды. Могуществу Крыма был нанесен серьезный удар. Для Ивана, «переселившегося» на время военных действий в Новгород, победа стала последним толчком, побудившим его отменить опричнину. Опричные приказы стали сливаться с земскими, кое-кто из выселенных владельцев возвращался на земли, отобранные в пользу опричников, было распущено опричное войско. Генрих Штаден жаловался, что его постигла такая же участь. В 1572 г. царским указом было запрещено употреблять само название опричнины.

С.Б. Веселовский замечает, что если бы Иван, создав опричнину, внес принципиальные структурные изменения в организацию служилого класса, было бы невозможно ограничиться «сменой вывесок», т.е. отказаться от опричнины, практически ничего не меняя. Но, заключает историк, «дело как раз в том, что опричнина не преследовала государственных целей и не внесла никаких существенных изменений в организацию двора, а временно разделила его на две враждующие или соперничающие части и оставила после себя только путаницу и скверные воспоминания»[113].

Если согласиться с такой оценкой опричнины, остается вопрос о причинах неизгладимого впечатления, произведенного ею на современников и потомков. Поминальные списки, составленные по приказу Грозного, позволили историкам подсчитать число жертв. Р.Г. Скрынников, тщательно изучавший источники, приходит к выводу, что только при новгородском погроме «погибло около 4 тыс. человек»[114]. Большая часть из них погибла в годы опричного террора. Если включить сюда и другие жертвы своеволия опричников, не вошедшие в синодик, можно прийти к цифре 10 тыс. человек. Население Московского государства составляло восемь-десять миллионов. Для сравнения: в это же самое время (24 августа 1572 г. - в ночь Св. Варфоломея) парижане убили примерно 1,5 тыс. гугенотов. Продолжавшаяся в других городах резня протестантов довела число жертв до пяти тысяч. Правда, Франция этого времени насчитывала около 20 млн. обитателей и, сравнительно, число жертв меньше. Современники рассказывали ужасы о жестокости Ивана. Начиная с конца XV и до XVII в. большой популярностью на Руси пользовалась повесть о Дракуле. Эта популярность была в немалой степени вызвана тем, что очень скоро образ Дракулы стал у русского читателя ассоциироваться с образом Ивана Грозного, напоминавшего современникам Дракулу своей необузданной жестокостью и крайним своеволием[115]. Но жестокость не была привилегией Москвы или Валахии. Французские историки, рассказывая о религиозных войнах во Франции в 1562-1593 гг., т.е. в эпоху Ивана Грозного, замечают: «Противники проявляли по отношению к друг другу ужасную жестокость»[116].

Причины неизгладимого впечатления, произведенного Иваном Грозным, следует, видимо, искать в ничем не ограниченном самовластии государя, которое выражалось часто в неожиданных до безумия поступках. Важную роль играло пристрастие царя к зрелищной стороне поведения, его умение придавать своим действиям характер трагического спектакля: внезапный отъезд из Москвы, раскол страны надвое, черные одежды опричников и т.д. Выражаясь сегодняшним языком, Иван IV был гениальным мастером рекламы.

Продемонстрировав, каким может быть русский царь, он создал труднодосягаемую модель того, каким он должен быть. Подняв на необыкновенную высоту порог своеволия и жестокости, Иван Грозный позволил всем своим потомкам казаться умеренными и благоразумными. Петр I мог себе позволять все, что он хотел, ибо до него был Иван. Сталин искал оправдания своим действиям, объявляя себя продолжателем дела Грозного.

Жестокость самодержца стала восприниматься как необходимый атрибут власти, прежде всего потому, что главным объектом царского гнева были бояре, вельможи. Иван Грозный стал популярнейшим царем русского фольклора: гроза сильных мира сего, он воспринимается, как защитник слабых, как подлинный русский царь, которого обманывают его ближние слуги, угнетая народ до тех пор, пока он не обнаруживает правды. И тогда - горе народным обидчикам. Страшная жестокость, с какой наказание поражало даже самых близких царю людей, поднимала самодержца еще выше над простыми смертными. Всеобщее бесправие перед государем превращалось в равноправие всех его подданных.

Конец царствования

Сам вечно среди пьянства, блуда, прелюбодеяния, скверны, убийств, грабежей, хищений и ненависти, среди всякого злодейства…

(Иван о себе в послании в Кирилло-Белозерский монастырь)

Наконец, царь сделался для всех россиян земным Богом.

Николай Карамзин

Грозный царь больше задумывал, чем сделал, сильнее подействовал на воображение и нервы своих современников, чем на современный ему государственный порядок.

Василий Ключевский

Отмена опричнины была эпизодом, не менявшим главного в политике царя; стремления к единодержавной власти и страха перед врагами, грозившими власти. Место опричнины занял «двор», в состав которого вошли те из опричников, которым Иван, тщательно их проверив и перепроверив, доверял. «Дворовую» думу возглавили боярин Василий Умной-Колычев и князь Борис Тулупов. Конфликт между ними и входившими в силу, заслужившими доверие царя Годуновыми привел к падению и казни Умнова-Колычева и Тулупова. Болезненная подозрительность, заставлявшая Ивана неустанно «перебирать людишек», побудила его к акту, вызвавшему на Руси еще большее недоумение, чем бегство в Александрову слободу. В октябре 1575 г. Иван Грозный передал власть в государстве недавно крещенному татарину, касимовскому царю Симеону Бекбулатовичу.

В «челобитной», посланной новому «великому князю всея Руси», «царю Симеону», Иван, именуя себя «Иванец Васильев», «Иванец Московский», просит для себя «удел», разделяя фактически снова государство на две части. В свой «удел» Иван взял города, которые ранее в опричнину не входили. Набрав в «удельную» армию новых людей, Иван завершил истребление старого опричного руководства.

Через год «царь» Симеон был «сведен» с трона и отправлен в Тверь. Бывшие правители «удела» - не служивший в опричнине Афанасий Нагой, игравший в ней скромную роль, Богдан Бельский и Годуновы (Дмитрий, занимавший важную должность постельничего, и его племянник Борис) будут ведать важнейшими правительственными делами до смерти Ивана.

Пораженные современники и недоумевающие историки искали объяснений превращения Ивана Грозного в «Иванца Московского». Сам Иван в разговоре с послом Елизаветы Английской Д. Сильвестром объяснял свое решение «преступным и злокозненным поведением наших подданных, которые ропщут и противятся нам; вместо верноподданнического повиновения они составляют заговоры против нашей особы». Германский посол Даниил Принц, побывавший в Москве в 1576 г., писал, что царь передал власть Симеону «по причине подлости подданных»[117]. Важно отметить, что царь передал трон не своему старшему сыну - Ивану, которому в 1575 г. исполнился 21 год, а чужеземцу. Это можно объяснить желанием Ивана Грозного показать сыну, что царь может отдать государство, кому захочет.

Семейная «политика» Ивана Грозного особенно наглядно демонстрирует лихорадочное состояние царя. Историки расходятся при подсчете жен царя: одни говорят о семи, другие - о восьми.

Андрей Курбский пишет в своей «Истории», что «афродитские и бахусовы дела» измотали могучий организм Ивана. Но князь-эмигрант имеет в виду внебрачные забавы своего царственного друга. Чрезвычайно бурной была брачная история Ивана IV. После смерти Анастасии (1560 г.) и Марии (1569) Иван женится в третий раз на Марфе Собакиной, которая умирает через две недели после свадьбы (1571). Разрешение на четвертый брак (в 1572 г.) с Анной Колтовской дает собор, прислушавшись к аргументу царя, объяснявшего, что его предшествующие жены были отравлены. Через три года царь отправляет супругу в монастырь и, не венчаясь, получает согласие духовника на сожительство сначала с Анной Васильчиковой, а потом с Василисий Мелентьевой. Знаменитый русский драматург Александр Островский (1823-1886) в пьесе «Василиса Мелентьева» попробовал угадать, что двигало царем в его неистовой охоте за женами. Прогоняя Анну, Иван говорит ей: «Ты похудела, я не люблю худых…»

В 1580 г. государь, более или менее законно, вступил в седьмой брак, взяв в жены Марию Нагую, которая родила сына Дмитрия. Будучи в браке с Марией, царь не переставал добиваться руки племянницы Елизаветы Английской Марии Гастингс. В 70-е годы он долго рассчитывал заключить брак с сестрой польского короля Сигизмунда-Августа.

Отец Елизаветы Генрих VIII опережал Ивана IV по числу жен, расправляясь не менее решительно, чем московский царь, с надоевшими супругами. Можно, видимо, считать количество жен показателем уровня тиранства и свидетельством желания показать свою власть особенно наглядным образом.

Презрение, которое царь всея Руси высказывал по отношению к «ненастоящим», выборным польским королям, могло питаться, в частности, историей брака Сигизмунда II Августа с Барбарой Радзивилл. В 1548 г. Сейм, допросив короля, предложил ему развестись с красавицей Барбарой, и он согласился. Самодержавный государь таких проблем не имел.

Поиски самодержавной власти - одна из констант царствования Ивана Грозного. Вторая константа - неотрывное внимание царя к внешней политике. Он часто передоверял внутриполитические дела советникам-фаворитам, но внешней политикой, дипломатией он после разгона Избранной рады руководил лично, по своей воле. Впрочем, одной из причин конфликта с А. Адашевым и его кругом были разногласия по поводу внешнеполитической стратегии.

Послания Ивана английской королеве Елизавете, шведскому королю Иоганну III, польскому королю Стефану Баторию, рассказы иностранцев, встречавшихся с царем, убедительно свидетельствуют о дипломатических талантах московского государя. Раздражительным, неудержимый в гневе, он мог использовать вместо аргументов ругательства и угрозы, но в случае необходимости становился убедительным, завораживая собеседников начитанностью, знаниями, уступчивостью, которая нередко была уловкой.

Дипломатические таланты были очень нужны Ивану: главная цель его внешней политики - захват Ливонии и выход на Балтику - вовлекла Москву в гущу европейской политики. На Ливонию претендовали Литва, Швеция, Дания, Габсбурги, номинально считавшиеся сеньорами Ливонского ордена, пытались воспрепятствовать проникновению Москвы в Ливонию, уговаривая Ивана обратиться на юг, против «общего врага» - Оттоманской империи. В 1553 г. корабль английского капитана Ричарда Ченслера, участника большой экспедиции, организованной для открытия Индии северным морским путем, случайно занесло бурей в Белое море. Через Холмогоры Ченслер был доставлен в Москву и принят «вместе с товарищами» царем, который угостил их «за государевыми парадными столами»[118]. Начинаются постоянные русско-английские торговые отношения. Когда в 1560 г. император объявил блокаду русской Нарвы, выражая свое недовольство наступлением Ивана на Ливонию, Елизавета отказалась поддержать блокаду и продолжала оказывать покровительство английской «Московской Компании», торговавшей с русским государством. Пристально следит за развитием событий в Прибалтике Ватикан, желавший привлечь Москву к антитурецкому союзу и не оставлявший надежд на объединение церквей.

В 1556 г., на втором году опричнины, военные действия в Ливонии приостановились: московские войска взяли в 1553 г. Полоцк, а в 1554 г. потерпели поражение на р. Уле. Но Москва заключила мирные договоры с Данией и Швецией, намереваясь продолжать свое продвижение в Ливонии. Литва предложила Ивану мир, соглашаясь уступить все завоеванные русскими города, в том числе Полоцк. В 1556 г. царь созывает Земский собор, на который приглашает представителей знати, среднего дворянства и купеческую верхушку. Государь задает вопрос: принять ли предложенный Литвой мир или продолжать войну? Собор высказывается за войну и тем самым соглашается на введение новых налогов, которые были необходимы для продолжения военных действий. Современный историк отмечает парадоксальность того факта, что «хрупкий цветок, сословное представительство на русской почве»[119], расцветает в мрачное время опричнины. Он объясняет это поисками политического компромисса; ослабляя княжескую знать, царь попытался опереться на слой правящего боярства, стоявшего ступенью ниже. Ядро этого слоя - старобоярские московские семьи, поддержанные влиятельным духовенством, потребовали отмены опричнины, Иван ответил жесточайшими репрессиями, вполне удовлетворенный согласием Собора на продолжение войны.

Война продолжается, стремление Ивана завоевать Ливонию и выйти к морю было неизменным и непреклонным. Война шла уже более 15 лет и разорила страну. Подати не переставали расти, крестьяне бежали от них на окраины, куда еще не доходила рука Москвы. Бежало и население городов, прежде всего центра и северо-запада. Население Москвы сократилось в три раза. Голод и чума 1569-1571 гг. были дополнительным тяжелым ударом. Тем не менее, царь выжимал необходимые средства для продолжения своей политики.

В 1569 г. произошло событие, значение которого было понято в Москве не сразу. В Люблине была заключена уния между Польшей и Литвой. Давнишняя связь между ними превратилась в объединительный союз, создавший единое государство - Речь Посполитую двух народов. Это была уникальная государственная система - монархическая республика (Речь Посполитая) с избираемым королем. Смерть последнего Ягеллона, Сигизмунда-Августа в 1572 г. освободила трон. Выборы нового короля, борьба претендентов, поддерживаемых европейскими державами, конкурировавшими между собой, отвлекло все внимание Польско-Литовского государства. Иван пользуется «бескоролевьем» для продолжения войны.

Имя Ивана в качестве кандидата на польский трон выдвигается рядом православных литовских магнатов, агитирующих за избрание славянского короля (других славян среди кандидатов не было). Правда, слухи об ужасах опричнины не сулили московскому государю поддержки большинства избирателей. Иван понимал, что избрание на польский трон дало бы Москве новые замечательные возможности. Литовскому послу, прибывшему в Москву в начале 1573 г. с извещением о смерти короля и просьбой о сохранении мира, Иван объяснял: «Не только поганство, но ни Рим, ни какое другое королевство не могло бы подняться на нас, если бы земля ваша стала заодно с нами». Но реально Польша его не интересовала. Не только потому, что мысль стать выбранным королем претила его идеям, но и потому, что раздираемая на части феодалами, своевольными панами Польша прибавляла хлопот. Поэтому Иван выдвинул условия: он готов стать кандидатом в случае признания его власти наследственной (больше никаких выборов!) и согласия на передачу Москве не только Ливонии, но также и Киева.

Иван рекомендовал выбрать на польский трон Максимилиана, сына австрийского императора. Москва тайно договорилась с Веной о ликвидации Речи Посполитой: в случае избрания Максимилиана Польша отходила к Австрии, Литва и Ливония - к России. Идея раздела Польши впервые появилась в дипломатических планах Европы. В Сейме победила французская партия, королем был избран Генрих Валуа, 22-летний младший сын Екатерины Медичи и брат Карла IX, один из организаторов Варфоломеевской ночи. Он оставался на польском троне 118 дней и бежал в Париж, чтобы занять трон Франции, освободившийся после смерти Карла IX. Полякам и литовцам нужно было выбирать снова.

При активной поддержке турецкого султана, желавшего помешать усилению Габсбургов, королем польско-литовско и республики был избран в декабре 1575 г. Стефан Баторий, опытный воин, с 1571 г. государь маленького семиградского княжества. Ему было 42 года, всего на три года меньше, чем Ивану Грозному.

Московский царь использует «бескоролевье» и добивается блестящих побед. Речь Посполитая занята внутренними делами, император не препятствует Ивану, рассчитывая на его поддержку на выборах польского короля; остается Швеция, претендующая на Ливонию. Кампании 1573, 1575, 1576 гг., успешный поход 1577 г. приносят победы, завоеванные города. Иван объявляет: «Ныне вся Лифлянская земля учинилась в нашей воле»[120]. Он пишет второе послание Андрею Курбскому, в котором гордо рассказывает о своих победах, указывая в конце. «Писан в нашей отчине Ливонской земле, в городе Вольмере…»[121]. Первое послание Ивану беглый князь Курбский писал в Вольмере, 13 лет спустя царь подчеркивает: я догнал тебя, ты вынужден бежать от меня дальше и дальше.

Успехи Ивана были тем внушительнее, что южная граница продолжала оставаться угрожающей. Отец Ивана, Василий III, начал создание сторожевой службы, охранявшей подступы к Московскому княжеству с юга. Границей был берег реки Оки. После взятия Казани и Астрахани началась усиленная колонизация Поволжья и «дикого поля» - территорий, лежавших к югу от среднего течения Оки. Возникла необходимость выдвижения на юг укрепленной линии городов-крепостей. Эти передовые, «украинные» (пограничные) города, соединились между собой укреплениями - валами в открытом поле, засеками в лесу. «Великая московская стена» называлась засечной чертой. Она, естественно, была недостаточной охраной от татарских набегов и дополнялась отрядами войск, каждую весну уходившими на юг для наблюдения за степью. Это требовало все больше средств и воинов.

Тем не менее, татары, цель которых ограничивалась грабежом и захватом пленных, уводимых в рабство, казались из Москвы меньшей опасностью, ибо от них можно было откупиться. Один из крымских ханов объявил русскому посланнику Нагому; татарин любит того, кто ему больше платит. Это означало, что польский король имел немалые возможности использовать склонность татар к дарам в своих целях, но подобные возможности были также у русских. Южная граница вспыхнула зловещим огнем в 1569 г., когда, обнаружив, наконец, московскую опасность, турецкий султан Селим III попытался перейти с Дона на Волгу и овладеть Астраханью. Первое турецко-русское столкновение кончилось для султана неудачей, но противостояние двух государств будет длиться веками. Новосильцев, посол Ивана к султану, выдвинул аргумент, свидетельствовавший о новом положении Руси. «Мой государь, - говорил посол, - не враг мусульманской веры. Слуга его Саин-Булат господствует в Касимове, царевич Кайбула в Юрьеве, Ибак в Сурожске, князья Ногайские в Романове»[122]. Это было совершенно верно: вассальные татарские князья служили московскому государю с середины XV в., татарская кавалерия активно участвовала в ливонской войне. Это была одна из причин, по которой Иван постоянно отказывался принять участие в антитурецкой коалиции, в которую его приглашали император и папа.

Осенью 1577 г. задача, которую поставил себе Иван Грозный, была, казалось, выполненной. Вся Ливония по Двине (т.е. Лифляндия и Эстляндия), за исключением двух городов-крепостей Ревеля и Риги, была в русских руках. Москва широким фронтом вышла на Балтику, овладев побережьем Финского и Рижского заливов. В 1578 г. в ливонскую войну вступила Польша. Она оказывала и до этого времени помощь Литве, воевавшей за Ливонию, но впервые Польша, возглавляемая энергичным, хорошо знавшим, чего он хочет, королем, начала войну с московским государством. В этой борьбе Ливония была первым полем сражения.

Ведя предвыборную кампанию, Стефан Баторий обещал «защищать христианство». Он не имел в виду турок, культурой которых восхищался, и власть над своим Семиградским княжеством признавал. В его глазах «врагом христианства» была Москва. Польский историк К. Валишевский, который, надеясь, что он никого не оскорбит этим утверждением, называл Польшу «высшим историческим выражением славянской расы»[123], видит в Стефане Баторий «истинного представителя этой страны». Ибо, пишет К. Валишевский, «он понял, что Польша, какой Баторий ее видел, цивилизованная, гражданская, либеральная, буйная, католическая, должна поглотить свою великую соседку и навязать ей свою культуру, свой политический строй и свою религию. В противном случае ей угрожала опасность самой быть поглощенной и подчиниться чужим порядкам»[124].

Появление Стефана Батория было случайным фактором. Генрих Валуа мог оставаться на польском троне. Эрцгерцог Максимилиан имел, при желании, шансы стать польским королем. В этих случаях Иван мог сохранить балтийское побережье для московского государства. Случилось иначе, мадьяр, не знавший польского и разговаривавший со своими подданными по латыни, вассал турецкого султана, понял нужды Польши лучше, чем подавляющее большинство поляков того времени. Норман Девис, современный английский историк, автор истории Польши, чрезвычайно увлеченный предметом своих исследований, пишет: «Москва Ивана жила в собственной патологической системе ценностей, в собственном замкнутом мире… Сопротивление (Польши) Москве было в то время вопросом принципов и вопросом жизни и смерти»[125]. Справедливое наблюдение относительно системы «собственных ценностей», «собственного замкнутого мира» сопровождается странным эпитетом - патологические. С точки зрения Москвы патологией была польская система «либерум вето», монархическая республика. Несомненным анахронизмом звучит заявление о войне Стефана Батория как вопрос жизни или смерти для Польши. Иван Польше не угрожал, ей будут угрожать его преемники. Стефан Баторий, случайно явившийся на историческую сцену, задержал продвижение Москвы на одно столетие. Польский король умер (или был отравлен) в отчаянии от неблагодарности своих подданных. Кроме военных побед он оставил знаменитую формулу: для поляков можно сделать все, с поляками ничего.

Заняв трон, Стефан Баторий приступил к реорганизации польской армии. Он утроил численность королевской пехоты, вооружив ее мушкетами, саблями, топорами (до этого пехотинцы имели только пики), кавалерия была усилена «крылатыми» гусарами, которые вскоре прославятся во всей Европе (их изобразил очень живописно Гоголь в «Тарасе Бульбе»), пригласил наемников, продававших свой военный опыт тем, кто его хотел приобрести. По выражению Ивана, польский король «поднял на Русь всю Италию» (т.е. католическую Европу). Московская армия была более многочисленной, ее артиллерия была лучше польской, в ее рядах также были наемники, не говоря о татарах. Когда возникла нехватка боеприпасов, Иван выхлопотал у английской королевы присылку трех кораблей, нагруженных свинцом, медью, селитрой, порохом. В целом русские войска были снаряжены и обучены хуже польских.

Война, которую в 1577-1583 гг. Стефан Баторий вел против московских войск, принесла ему победу. После первых удач польского короля (захвата Полоцка, Великих Лук) активные боевые действия против Москвы начали шведы. Польско-литовские войска осадили Псков. За два года были потеряны завоевания многих лет. Твердая уверенность царя, что «кто бьет - тот лутче, а ково бьют и вяжут - тот хуже», подверглась тяжелому испытанию. Иван, терпя поражения на поле битвы, переходит в дипломатическое наступление. Он обращается в августе 1580 г. за содействием к новому германскому императору Рудольфу II, объясняя, что является жертвой «мусульманских государей и посаженника султана Стефана Батория». Впервые посол русского царя привозит послание римскому папе, в котором содержится то же обвинение против польского короля. Московский царь обещает, в случае оказания ему помощи, выступить против бусурман. В письме Стефану Баторию (1581) Иван настаивает на своем праве владеть Ливонией, всегда принадлежавшей его предкам, угрожает Польско-Литовскому государству в случае отказа подписать мир, войной на 40-50 лет, главное же - отвергает королевский аргумент относительно прав на Ливонию, поскольку это католическая страна. Совершенно неожиданно Иван Грозный ссылается на Флорентийский собор 1439 г., на котором в присутствии митрополита Исидора была достигнута уния между католической и православной церковью. Решения «латынского собора» были решительно осуждены русской церковью, Исидор дезавуирован. Упоминания Иваном постановления собора о том, что «греческая вера и римская должны быть едины»[126], были адресованы польскому королю в твердой уверенности, что они дойдут до Ватикана. Так и случилось. Рим отправил в Москву посредником иезуита Антония Поссевино. Надежда на воссоединение церкви была неотразимой приманкой.

В январе 1582 г., при активном посредничестве Поссевино, было подписано Запольское перемирие на 10 лет. Москва уступила Польше все свои завоевания в Ливонии, Баторий возвратил завоеванные им русские города Великие Луки, Холм и несколько других, удержав Полоцк. Единственным утешением была победа под Псковом: несмотря на долгие усилия польских войск, крепость выдержала осаду и осталась в русских руках. В августе 1583 г. было подписано трехлетнее перемирие со Швецией, которое оставляло в шведских руках всю завоеванную ими территорию - Эстляндию и несколько коренных русских городов. Москва бьиа, в результате, совершенно отрезана от Финского залива, за исключением небольшого участка в устье Невы.

25-летняя война за Балтику закончилась поражением Москвы. Это было поражение политики царя, потребовавшей огромного количества жертв, разорившей страну. Иван отказывался сдаться. Едва было подписано Запольское перемирие, царь начинает искать союзников для продолжения войны. Он обращается к английской королеве, противнице Габсбургов. В письме, отправленном в октябре 1570 г., Иван, рассерженный на Елизавету, выговаривал ей за слишком сильное влияние на государственные дела Англии «торговых мужиков», добавляя при этом: «А ты пребываешь в своем девическом чину, как есть пошлая девица». Вынужденный обстоятельствами, царь меняет гнев на милость. Разговор с английским послом происходил в феврале 1584 г., за месяц до смерти Грозного.

Поражение в Ливонской войне задержало на сто лет продвижение России на запад. Некоторым возмещением было приобретение бескрайних территорий на востоке. В 1583 г. в Москву прибыли послы казачьего атамана Ермака, привезшие в подарок царю Сибирь. 840 казаков, отправившихся 1 сентября 1581 г. по реке Каме, присоединили к России владения татарских ханов, дойдя до реки Иртыш. Были открыты для завоевания земли, границей которых было побережье Тихого океана.

В январе 1581 г. умер старший сын царя Иван. Обстоятельства его смерти - результат избиения Иваном Грозным - остались невыясненными. Современники, в том числе англичанин Джером Горсей, живший в Москве, Антонио Поссевино, приехавший ко двору через несколько дней после смерти царевича, приводят различные версии, которые затем выбирались по вкусу историками, писателями, художниками. Картина Ильи Репина, одно из украшений московской Третьяковской галереи, представляет обезумевшего от горя царя, который держит в своих руках обливающегося кровью сына, на виске царевича рана, которую нанес ему Иван Грозный лежащим неподалеку жезлом. Французский историк Ален Безансон заметил, что в первом послании Курбскому Иван напоминал: «Вспомни величайшего из царей, Константина: как он, ради царства, убил собственного сына». И добавлял, что Константин «причислен к святым»[127]. Через 13 лет после письма царь Иван убил своего сына.

Каковы бы ни были обстоятельства гибели наследника московского трона, катастрофические последствия его смерти ощущались десятилетия спустя.

После смерти Ивана Ивановича наследником стал второй сын Анастасии Федор. Английский посол Джиль Флетчер характеризовал будущего царя Федора лаконично и выразительно: «Прост и слабоумен…, мало способен к политическим делам и крайне суеверен»[128]. Был еще один царский сын - Дмитрий, родившийся от последней - седьмой жены царя Марии Нагой, с которой Иван вступил в брак в 1580 г. Сомнения в законности этого брака бросали тень на законность наследника. Пройдет десять лет, и судьба царевича Дмитрия потрясет Московскую Русь.

19 марта 1584 г., 54 лет от роду, успев на смертном одре принять монашеский сан, Иван IV Грозный умер. Первый царь всея Руси оставил своему наследнику, слабоумному Федору, страну, разоренную многолетней войной и разрушительной внутренней политикой. Начиная с 60-х годов царь сознательно и неуклонно преследовал две цели: строительство абсолютной самодержавной власти и выход к Балтийскому морю. Он потерпел поражение, не достигнув второй цели. Он добился успеха, став самодержавным государем. Движение на Запад будет продолжено преемниками первого московского царя. Самодержавная власть Ивана станет образцом для всех будущих русских царей.

Прибирая к рукам всю власть в государстве, Иван способствовал ее централизации. Но централизованное государство было результатом концентрации власти в руках царя, а не наоборот. Выражением твердого убеждения Ивана Грозного в том, что он воплощает божественную власть на земле, было настойчивое отрицание им своего русского происхождения. Он не переставал повторять: я - не русский, я - немец. Речь шла не о литовском происхождении его матери или о греческой крови его бабки. Иван видел себя «немцем», иностранным принцем, управляющим страной, населенной чужим ему народом. В этом смысле он был настоящим потомком Рюрика.

Еще не было произнесено это слово, его скажет Петр I, но при Иване Московское государство становится империей. Историки, русские и иностранные, искали и ищут ответа на вопрос: почему русский народ терпел террор опричнины, капризы и своеволие Ивана? Василий Ключевский дает ответ, с которым соглашается большинство русских исследователей прошлого. Высший интерес, пишет автор курса русской истории, «парил над обществом, над счетами и дрязгами враждовавших общественных сил, не позволяя им окончательного разрыва, заставляя их против воли действовать дружно». Этот высший интерес - оборона государства от внешнего врага. «Московское государство, - резюмирует Ключевский, - зарождалось в XIV в. под гнетом внешнего ига, строилось и расширялось в XV и XVI вв. среди упорной борьбы за свое существование на западе, юге и юго-востоке»[129].

Василий Ключевский настаивает: «за свое существование», конкретизируя: на юго-востоке - за христианскую цивилизацию, на западе - за национальное единство. Иначе говоря, в одном направлении шла борьба с мусульманами, которые либо уничтожались, либо обращались в истинную веру, в другом направлении велись войны за включение в границы русского государства православных, живших в Литве и Польше. История свидетельствует, что эти две цели были всегда основными аргументами строителей империй. Была и третья. Историки, дающие материалистическое обоснование событиям прошлого, указывают на то, что московские государи имели единственную возможность платить служилому классу - награждать за службу землей. Отсюда необходимость завоевания пустых плодородных территорий.

Быть может, еще более важное значение, чем перечисленные три цели, имела четвертая - идеологическое обоснование строительства империи. Идеи православного царства и Москвы - третьего Рима, сформулированные в самом конце XV-в начале XVI вв., были кодифицированы в 60-е годы XVI в. по благословению митрополита Макария, влиятельнейшего духовного учителя Ивана и при ближайшем участии царского духовника Андрея (Афанасия). Была составлена «Книга степенная царского родословия, иже в русской земли в благочестии просиявших богоутвержденных скипетродсржателей». Эта фантастическая генеалогия русских государей (Иван использовал ее в своих посланиях, в частности к Стефану Баторию, как убедительнейшее подтверждение его прав на Ливонию) составляет, по выражению Г. Вернадского, философскую историю России. Степенная книга представляет историю Руси как историю установления православного царства. Русский народ, утверждают авторы Степенной книги, является народом исключительным, единственным: Русь - Новый Израиль. История русского народа имеет вселенское значение.

Для Ивана Грозного, человека неистово верующего, не было никаких сомнений в подлинности идеологии Степенной книги, следовательно в необходимости и справедливости его действий.

Сталин, самый убедительный из комментаторов политики Ивана, подчеркивает ценнейшую сторону царской идеологии. «Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая свою страну от проникновения иностранного влияния»[130]. Сталин, начинавший в тот момент решительную борьбу с «преклонением перед иностранщиной», хотел иметь царственного предшественника, которого он противопоставлял другим царям, в том числе Петру I и Екатерине. Но Сталин не ошибался в недоверии Ивана к иностранцам, которое сочеталось у царя с интересом и симпатией, которое он проявлял по отношению к некоторым гостям с Запада, посещавшим по разным поводам Москву. Всю жизнь Иван мечтал об отъезде в Англию, но въезд для иностранцев в Россию был ограничен (полностью запрещен евреям). Царь мог в дипломатической игре делать вид, что он благожелательно относится к Риму или Вене, но был беспощаден и неистов, защищая православную веру в спорах с лютеранами и католиками.

Почти четыре десятилетия царствования Ивана Грозного были временем, когда сложилась в основных чертах московская цивилизация. Московскую Русь сравнивают с азиатскими тираниями, обнаруживают аналогию с западноевропейскими государствами, которые в XIII-XIV вв. строили, не пренебрегая никакими средствами, централизованные государства. Значительное сходство можно обнаружить между московской цивилизацией, сложившейся в основных чертах в эпоху Ивана IV, и испанской имперской цивилизацией. Московская Русь, как Испания, пережила гнет иноземных захватчиков и в борьбе с ними выработала свои национальные черты. Как в Испании, так и на Руси, война с неверными стала религиозной целью. Хосе Ортега Гассет в «Безвольной Испании» (1921) видит странное сходство России и Испании, противоположных концов великой европейской диагонали, прежде всего в том, что это две крестьянские расы, где простой народ доминирует, а культурное меньшинство дрожит перед народом[131]. Страстное отношение к вере, к религиозным вопросам характерно для обеих цивилизаций, не знающих снисхождения при защите своей «подлинной веры». Наполеон, увидев купола множества московских церквей, заметил, что это знак отсталости в эпоху, когда «все уже перестали быть христианами». Спутник императора возразил, русские и испанцы остались христианами. Расстроенный неприятным напоминанием о двух врагах империи, Наполеон записал в дневнике: «Русские никогда не будут христианами, испанцы никогда ими не были»[132]. Спорный вывод императора французов содержит признание в особом характере, как русской, так и испанской цивилизации. В пользу этого наблюдения говорит и тот факт, что никто из европейских монархов не был так похож на Ивана Грозного, как Филипп II.

Московские идеологи XIV в. настаивали на сходстве русского царства с древним Израилем, преемником которого стала столица Ивана IV. Старый завет, прежде всего «Книга царей», был главным источником аргументации Ивана в его посланиях противникам. Непоколебимой была его уверенность, что Библия говорит о нем и его устами.

По многим, частично перечисленным выше, причинам Иван Грозный сыграл ключевую роль в истории российской империи. Одна из важнейших причин - его внешняя политика. Василий Ключевский, давший всестороннюю оценку деятельности и личности первого русского царя, заключает главу о его правлении размышлениями о месте Московского государства среди других государств Европы. «Наш народ, - пишет историк о назначении русского народа, - был поставлен судьбой у восточных ворот Европы, на страже ломившейся в них хищной Азии. Целые века истощал он свои силы, сдерживая этот напор азиатов… Повернувшись лицом к Западу, к своим колониальным богатствам, к своей корице и гвоздике, эта Европа чувствовала, что сзади, со стороны урало-алтайского востока ей ничто не угрожает… «Спокойная и неблагодарная Европа» не заметила, по мнению Ключевского, что «переменив две главные боевые квартиры на Днепре и Клязьме, штаб этой борьбы переместился на берега Москвы, и что здесь в XVI в. образовался центр государства, которое, наконец, перешло от обороны в наступление на азиатские гнезда, спасая европейскую культуру от татарских ударов. Так мы очутились в арьергарде Европы, оберегали тыл европейской цивилизации»[133].

Василий Ключевский изложил традиционный взгляд на историю Древней Руси. Необходимость - географическое положение - превращается в добродетель - защиту христианской цивилизации. Такая интерпретация прошлого присуща не только русским историкам. Польша называла и называет себя предмостным укреплением христианства. Сербы гордятся битвой на Косовом поле (1389): потерпев поражение, они пожертвовали собой и задержали турок. Веками Европа сдерживала натиск монголов, арабов, турок. Пуатье, Лепант, Варна, Вена и множество других битв отмечают противоборство народов и цивилизаций.

Василий Ключевский совершенно прав, говоря о длившейся веками борьбе Руси с востоком. Спорно его утверждение, что Русь воевала, защищая Европу. Он не прав, умалчивая о том, что главной целью внешней политики Ивана было наступление на Запад. Первым из русских государей он сознательно повернул Русь на Запад. Перефразируя Ключевского, можно сказать, что Иван IV «перешел от обороны в наступление», но, прежде всего, не на «азиатские», а на «европейские гнезда». Ливония и выход на Балтику не могли быть ничем иным - и не были, это покажет будущее, - как началом продвижения Руси в Европу. Первым шагом в политике создания евразийской империи.

Смутные времена

Умер законный царь, престол остался пустым и - началась смута…

Николай Костомаров

Смута, как объясняет «Толковый словарь» Владимира Даля, - это возмущение, восстание, мятеж, крамола, общее неповиновение, раздор между властью. В Русской истории этим словом обозначают период между концом династии Рюриковичей и началом династии Романовых. О «смутном времени» по отношению к современности говорили после захвата власти большевиками в 1917 г., когда был убит последний Романов. Термин этот появился в политическом словаре во второй половине 80-х годов XX в., когда стала разваливаться советская империя.

При всем различии трех периодов есть у них сходная черта. Костомаров называет ее «престол остался пустым». В 1917 г. Николай II отрекся от трона за себя и за сына. В середине 80-х годов смерть трех генеральных секретарей, последовавшая одна за другой, расшатали фундамент советской легитимности. Формула автора «Хронографа», написанного в первой половине XVII в.: «Земля без царя - вдова», оказалась верной для истории русского государства, подчеркивала очень важную его черту.

Русские историки спорят относительно датировки начала Смуты. Н. Костомаров считает, что «первое русское лихолетье началось 15 мая 1591 г.»[134], когда в Угличе погиб семилетний мальчик - царевич Дмитрий, последний сын Ивана Грозного. Ключевский называет началом смуты 1598 год, дату смерти Федора Ивановича[135]. Есть исследователи, полагающие, что несчастья начались, когда Иван убил своего старшего сына. Наконец, есть все основания отсчитывать смутные времена со дня смерти Ивана Грозного 19 марта 1584 г. Смерть монарха нередко нарушает жизнь государства. Исчезновение короля вызывало каждый раз потрясения в Польше. Можно объяснять это необходимостью каждый раз выбирать монарха. Но и Франция, где трон передавался по наследству, переживала в XVI в. смутные времена, которые закончились только после коронования Генриха IV в 1589 г.

Естественные трудности перехода власти осложнялись особым характером московского государства и особым характером умершего царя. Самодержавная монархия требует самодержавного царя. В особенности, когда государство стоит перед лицом кризиса. Монархист Василий Шульгин определил причину русского кризиса накануне февральской революции 1917 г.: Россия была в этот момент «самодержавием без самодержца». После смерти модельного самодержца Ивана Грозного его наследники - слабоумный Федор и младенец Дмитрий - пугали неспособностью выполнять обязанности царя, что предвещало безудержное своеволие бояр, которое казалось тяжелее и страшнее законного своеволия царя.

Все согласны считать датой окончания смуты 1613 год, когда царем был выбран первый Романов - Михаил. Следовательно, смутные времена длились два, а то и три десятилетия. Продолжительность и трагичность событий, всколыхнувших все слои населения Руси, свидетельствуют о том, что корни кризиса уходили глубоко в государственный организм, в его прошлое. История конца XVI-начала XVII вв. известна сравнительно хорошо (имеются белые пятна), но смысл смуты остается неясным. Это не была политическая революция, ибо никто из действующих лиц не выдвигал новой политической программы, но несомненно наличие политических элементов (в особенности - внешнеполитических). Это не был социальный переворот, ибо никто не выдвигал требования радикальных изменений социальной системы, но совершенно бесспорно наличие социальных мотивов.

Каждое из многочисленных объяснений причин Смутного времени (объяснений много, ибо историки очень интересовались трагической, полной бури и грома, эпохой, выделяя одну из граней) содержит долю истины. Объединяя все мотивы, вес очевидные или не совсем ясные импульсы, можно сказать, что главным мотором смутного времени были поиски царя.

Иван Грозный оставил нерешенными два главных противоречия, возникших в процессе строительства московского централизованного государства, Первое - политическое. Здесь следует отдать Ивану должное: это противоречие между самодержавной властью государя и аристократической (боярской) администрацией он пытался решить, в частности, с помощью опричнины. Но действовал недостаточно последовательно (по мнению историков), недостаточно решительно и энергично (по мнению Сталина), и после смерти царя княжата (потомки удельных князей) пробуют взять реванш.

Социальное противоречие возникло в результате внешнеполитической программы московского царя: военные усилия для обороны и для экспансии вынуждали к все более тяжкой эксплуатации тяглого населения, а это влекло за собой бегство жителей на окраины и опустение центральных районов. Земля была главным источником доходов московского царя, продвижение на юг увеличивало размеры плодородных земель, которые оставались пустыми, ибо земледельцы бежали от налогов и притеснений. Вторым важнейшим мотором смутного времени были поиски рабочих рук, процесс закрепощения крестьян.

Третье противоречие - нравственное. Николай Карамзин в стихотворении «Тацит», говоря о Риме, описанном знаменитым историком, в котором нет никого, кроме убийц и жертв, выносит приговор: «Жалеть об нем не должно: он стоил лютых бед несчастья своего, терпя, чего терпеть без подлости не можно!»[136]. Русский историк, беспощадно осуждавший Ивана Грозного, сравнивал его с римскими тиранами. Через полвека после Карамзина Николай Костомаров писал: «Исчезло уважение к правде и нравственности после того, как царь, который, по народному идеалу, должен быть блюстителем того и другого, устраивал в виду своих поданных такие зрелища, как травля невинных людей медведями или всенародные истязания обнаженных девушек, и в то же время соблюдал самые строгие правила монашествующего благочестия». В результате, подводит итог историк, «должно было вырасти поколение своекорыстных и жестокосердных себялюбцев, у которых все помыслы, все стремления клонились только к собственной охране, поколение, для которого, при наружном соблюдении обычных форм благочестия, законности и нравственности, не оставалось никакой правды»[137]. Именно это поколение было актером Смутного времени: люди, воспитанные в эпоху Ивана Грозного, искали царя, стремились закрепостить крестьян или воевали за свободу. Ужасы Смутного времени, резюмирует Н. Костомаров, «были выступлением наружу испорченных соков, накопившихся в страшную эпоху Ивановых мучительств»[138].

Примечательная особенность Смуты - в неразрывной связи внутренних и внешних проблем. За три десятилетия со дня смерти Ивана Грозного до избрания Михаила Романова на московском троне переменилось пять царей. Это само по себе было необычно: долгие царствования были одной из причин возвышения Москвы. Династические споры - причина кремлевского калейдоскопа - втянули в московскую политику иностранные державы в масштабах, не виданных до сих пор. Достаточно сказать, что в числе пяти царей был польский королевич Владислав. Обязательная глава всех советских учебников по истории России «Борьба русского народа против польско-шведских интервентов», как правило, не содержит упоминания, что иностранцы являлись на Русь по приглашению русских участников гражданской войны.

Социальное движение - бегство крестьян и горожан на юг, в плодородные заокские земли - также было чревато внешнеполитическими конфликтами. Незаселенная территория, Дикое поле, неотразимо привлекавшая землей и волей, практически была ничейной, но формально принадлежала Литве, а после заключения в 1569 г. Люблинской унии значительная часть бывшей Киевской Руси стала польской. Впервые возникает проблема Украины, которая сыграет важнейшее значение в истории русской империи. Для русских южные степи, раскинувшиеся до Черного моря, были окраиной (откуда и возникло название страны - Украина), с этим были согласны и поляки, называвшие эти земли кресами, окраиной. Население Украины исповедовало православие и во времена, когда не национальность, понятие неясное, а религия определяла место человека в пространстве, чувствовало себя связанным с православными русскими.

Украинские историки видят начало своей государственности в Киевской Руси. Падение Киева, нашествие татар прерывают самостоятельную историю народа, территория становится частью монгольской империи, Литовского княжества, польского королевства. Украину вписывают на историческую карту казаки. Как в бесконечных других случаях, историки спорят об их происхождении, о происхождении самого слова. В XVII в. некоторые находчивые филологи, сближая слова козак и коза, объясняли, что казаками называли людей, которые на своих лошадях были быстры и легки, как козы. В казаках видели остатки половцев, Вольтер в «Истории Карла XII» называет их потомками татар; Карамзин, Соловьев и некоторые другие историки считали их потомками тюркского племени черных клобуков, союзников киевских князей.

Известия о казаках появляются в конце XV в. Польский летописец Мартин Вельский, дядя которого был первым старшиной казацкого войска в XVI в., говорит о происхождении казачества из местного населения. Так же считают и украинские историки, объясняя возникновение казачества условиями жизни, которые вынуждали для защиты жизни и имущества вооружаться и вести вооруженный образ жизни. В начале XVI в. число казаков значительно увеличилось, они не только обороняются от набегов крымских татар, но и сами начинают нападать на владения крымских ханов и даже турецкого султана. В половине XVI в.

Дмитрий Вишневецкий создает на днепровских островах (Хортице, Томаковском) под защитой непроходимых порогов Запорожскую сечь, которая была крепостью и сообществом вольных воинов, живших грабежом «неверных». Люблинская уния - важный момент в истории казачества и Украины. Польша не знала свободного сельского населения, а в Литве 9/10 крестьян были свободными. Когда польские порядки пришли на Украину, началось закрепощение крестьян. Посягательство на свободу казаков вызвало отпор. Стефан Баторий находит решение: не имея возможности уничтожить казачество, он берет его на службу. Создается реестр, в который записываются «королевские казаки». Баторий создал шесть полков, по тысяче всадников в каждом. Нереестровые казаки объявлялись незаконными, воровскими. Впрочем, польский Сейм не утвердил программу короля, но идея использования казаков на службе польской короны была принята.

Число казаков особенно во второй половине XVI в. непрестанно увеличивается. На Сечь бегут из России, из Польши и Литвы, из западной Европы - любители приключений и свободной жизни. «Тарас Бульба» Гоголя не может считаться историческим источником, но описание приема в Сечь представляется правдоподобным. «Пришедший, - рассказывает писатель, - являлся только к кошевому, который обыкновенно говорил. «Здравствуй! Что, во Христа веруешь?». «Верую!», - отвечал приходивший. «И в Троицу святую веруешь?» «Верую!» «И в церковь ходишь?» «Хожу!» «А ну, перекрестись!» Пришедший крестился… Этим оканчивалась вся церемония»[139]. В этой простой церемонии обращает внимание только требование перекреститься, православные и католики крестятся по-разному. Впрочем, католики также бежали на Сечь. Наблюдается в конце века перекрестное движение: украинские магнаты, привлеченные польской культурой, нравами, полонизируются, уходят на Запад; крестьянское население Московского государства, Польши и Литвы, привлеченное свободой Дикого поля, бежит на юго-восток.

Правитель и царь

Царствовал Федор, но он не мог властвовать.

Николай Костомаров

Подготовленное в 1922 г. в Москве краткое пособие по истории представляет событие так: «После смерти Ивана Грозного место на престоле занял его сын - Федор Иванович, не обладавший широким кругозором государственного деятеля, нерешительный и болезненный»[140]. Что касается нерешительности, болезненности - все современники и историки согласны. Мнения относительно отсутствия «широкого кругозора» представляются желанием недавних советских историков приукрасить царский портрет. Русские историки, писавшие о Федоре, как правило, цитировали донесение польского посла Льва Сапеги королю. Приехавший в Москву сразу же после смерти Ивана посол представился новому царю. «Хотя про него говорят, - писал князь Сапега, - что у него ума немного, но я увидел как из собственного наблюдения, так и из слов других, что у него вовсе его нет».

Отсутствие ума царствовать не мешало. Подданные Федора относились к нему благожелательно, очень ценили его увлечение - колокольный звон, видели в нем блаженного. Впрочем, царь Федор нравился не только русским. Литовские православные магнаты очень поддерживали кандидатуру Федора на польский трон. Слабый, блаженный король вполне устраивал и часть польской шляхты. Сейм долго колебался между символами трех кандидатов - немецкой шляпой Габсбургов, шведской селедкой Вазы и шапкой Мономаха.

Царствовать Федор мог, он не мог управлять государством. В лице Федора, заметил Василий Ключевский, династия вымирала воочию. Выросший среди ужасов опричнины, забитый, болезненный, царь «искал на престоле человека, который стал бы хозяином его воли: умный шурин Годунов осторожно встал на место бешеного отца»[141].

Годуновы, Дмитрий и его племянник Федор, вошли в ближний круг Ивана в последний период его жизни. С легкой (или нелегкой) руки Карамзина возникла легенда о происхождении Бориса Годунова. Пушкин, следовавший в своей трагедии «Борис Годунов» за Карамзиным, позволяет князю Василию Шуйскому охарактеризовать Бориса так: «вчерашний раб, татарин, зять Малюты». В этой ненавистной характеристике верно лишь то, что Борис был женат на дочери Малюты Скуратова, кровавого палача на службе Ивана. Но Годуновы «не были ни татарами, ни рабами. Природные костромичи, они издавна служили боярами при московском дворе»[142].

Дмитрий Годунов был постельничим царя Ивана, т.е. заботился о быте царя и был одновременно главой внутренней дворцовой стражи. Когда дети Федора, брата Дмитрия, осиротели, дядя взял во дворец Бориса и его сестрицу Ирину. Царский постельничий не мог не вступить в опричнину, стал опричником, едва достигнув совершеннолетия, и Борис. Однако в опричном разгуле ни дядя, ни племянник не участвовали. Их имен нет среди прославленных грабежами и убийствами «воинов» «сатанинского полка». Борис, родившийся в 1552 г., был еще очень молод, и некоторые историки, в том числе В. Ключевский, ошибочно считали, что он «не значился в списках опричников и тем не уронил себя в глазах общества…»[143].

Оказавшись при дворе, когда царь, подозревавший родовитых бояр и княжат в измене, стал окружать себя новыми, преданными только ему людьми, Дмитрий Годунов стал плести сеть брачных связей. Племянник Борис женился на дочери главного опричного палача Малюты Скуратова, наследника царя Ивана удалось женить на Евдокии Сабуровой, родственнице Годуновых. Но через год Иван, менявший своих жен почти так же часто, как и царственный отец, отослал Евдокию в монастырь. Некоторые историки считают, что развод сына был решен отцом. Не отчаявшиеся Годуновы сосватали в 1580 г. младшему сыну царя Федору сестру Бориса Ирину. Царевичу и его жене было по 23 года.

Через год после свадьбы младший сын, после убийства отцом старшего, стал наследником престола. Еще через три года, после смерти Ивана Грозного, Федор вступил на престол.

Убийство Грозным старшего сына было случайностью. Состояние младшего сына Федора можно рассматривать как закономерность: Иван Грозный знал своего младшего сына. В завещании он назначил регентский совет, в который включил двух представителей знати (из числа недобитых феодалов, в чем упрекал Грозного Сталин): князя Ивана Мстиславского и князя Ивана Шуйского, знаменитого воеводу, защитника Пскова, дядю Федора (брата его матери) Никиту Романова и последнего из видных деятелей опричнины - Богдана Вельского. Автор новейшей биографии Бориса Годунова Р.Г. Скрынников, работая в варшавском и венском архивах, нашел донесения польского и австрийского послов, великолепно знавших положение в Москве. Из них следует, что Борис Годунов не был включен в регентский совет. Это не мешает ему (может быть, следует сказать вдохновляет) в борьбе за влияние на царя, развернувшейся среди регентов и вовлекшей московское население.

Современники, писавшие о царствовании Федора после Смутного времени, с его мятежами, войнами, интервенцией, вспоминают о «времени отдыха от погромов и страхов опричнины». Между ужасами опричнины и ужасами Смуты годы правления Федора и его шурина могли казаться спокойными. Они ими не были. Толпы москвичей и иногородних «воров» и «поджигателей» атакуют раз за разом Кремль, выражая свою поддержку одному из регентов и возмущение другими. Чувствуя ослабление центральной власти, все чаще бунтуют крестьяне, но также дворяне, протестуя против тяжести налогов и льгот, которыми пользуется боярство. Собирается горючий материал, который воспламенится в пожар Смуты в начале XVII в.

Умело маневрируя, Борис Годунов избавляется от регентов. Первым падает Богдан Вельский, который, вместе с родственниками последней жены Ивана Марии Нагой, пробует отстаивать права на трон царевича Дмитрия. Царевича вместе с матерью отправляют в Углич, Вельский был сослан. Болезнь Никиты Романова лишила регентский совет очень влиятельного члена, но родственники Романова поддерживают Бориса как союзника против высшей аристократии, угрожавшей царю Федору. «Временник» дьяка Ивана Тимофеева - одно из важнейших свидетельств современников о Смутном времени. Безжалостный критик Ивана Грозного, у которого он не обнаруживает ни одной положительной черты характера, он не жалует и бояр: «Бояре долго не могли поверить, что царя Ивана нет более в живых, когда же они поняли, что это не во сне, а действительно случилось, через малое время многие из первых благородных вельмож, чьи пути были сомнительны, помазав благоухающим мирром свои седины, с гордостью оделись великолепно и, как молодые, начали поступать по своей воле». Иван Тимофеев, очень благоволивший к царю Федору за его набожность, добавляет, что бояре «пренебрегали оставшимся после царя сыном Федором, считая, как будто и нет его»[144].

В этих расчетах не был учтен Борис Годунов. Сравнительно быстро был выведен из игры князь Мстиславский, человек ограниченный и легко управляемый другими. Более полутора лет шло единоборство Бориса с могущественной семьей Шуйских, которые снова, как и после смерти Василия III, пытаются занять первое место в государстве. Несмотря на союз с митрополитом Дионисием, Шуйские, требовавшие расторжения брака Федора с Ириной, терпят поражение. Виднейших представителей боярской семьи ссылают, митрополита лишают сана и постригают в монахи, шестерых купцов, вождей выступления московской «черни» против царя, казнят.

Шуйским предъявляется еще одно обвинение: в сношениях с Польшей. Пропольские настроения московской высшей аристократии были известны. Русским вельможам чрезвычайно нравились порядки в Речи Посполитой, где король - за редкими исключениями - не имел своей воли, а подчинялся сейму, в котором решающую роль играли магнаты. В 1585 г. переводчик Посольского приказа Зборовский доносит Стефану Баторию, готовившему поход на Москву, о существовании на Руси сильной пропольской партии, возглавляемой Шуйскими[145]. Важнейшая черта Смутного времени - активное участие иностранных держав в московских делах - уходит корнями в антибоярскую политику Ивана Грозного. После его смерти подлинные настроения и внешнеполитические симпатии высшей аристократии начинают проявлять себя.

Борис получает в дополнение к высшему сану конюшего наименование ближнего государева боярина и титул наместника царского: казанского и астраханского. После разгрома регентского совета вся власть сосредотачивается в его руках. Опытный политик, Борис знает цену деньгам. Он получает от царя огромные владения: земли, села, города - и становится одним из самых богатых людей в государстве. На престол митрополита Борис сажает преданного ему ростовского архиепископа Иова. Иностранные послы вручают ему грамоты, он принимает их с царским великолепием. Власть в государстве находится в его руках. Ключевский пишет, что он «правил умно и осторожно»[146], но Костомаров замечает: «Состояние народа при Борисе было лучше, чем при Грозном, уже потому, что хуже времен последнего мало можно найти в истории»[147].

Иван оставил своему младшему сыну тяжелое наследство: разоренную страну, неурегулированные внешние конфликты. В первый, но не в последний, раз в русской истории государственными делами занимается не монарх, но доверенное лицо - правитель. Борис от имени царя продолжает как внутреннюю, так и внешнюю политику Ивана Грозного без чрезмерных ее эксцессов и крайностей. Основная линия стратегии царя всея Руси остается неизменной: дальнейшее ослабление боярской власти как необходимое условие укрепления самодержавной царской власти, поддержка среднего дворянского класса, опоры самодержавия; оборона границ и по мере возможностей их дальнейшее расширение.

В царствование Федора, иначе говоря, правителя, завершается система прикрепления крестьян к земле - закрепощение. Уложение о крестьянах, изданное при царе Василии Шуйском в 1607 г., сообщает, что «при царе Иоанне Васильевиче крестьяне имели выход свободный, а царь Федор Иванович по наговору Бориса Годунова, не слушая совета старейших бояр, выход крестьянам заказал и у кого толико тогда крестьян было, книги учинил»[148]. Свободный выход, о котором говорит Уложение, был разрешен судебниками 1497 и 1550 гг.: раз в году, за неделю до и неделю после Юрьева дня (26 ноября), после окончания полевых работ крестьяне имели право перейти от одного владельца к другому, уплатив «пожилое». Право перехода стало ограничиваться еще при Иване: богатые бояре, уплатив «пожилое», переманивали к себе крестьян, царь препятствовал этому. После его смерти переход от одного помещика к другому становится все труднее. Вводятся «заповедные» годы, когда такой переход запрещается вообще.

Русские историки не смогли найти в архивах закона, запрещающего Юрьев день. Закрепощение происходило постепенно. Писцовые книги, упоминаемые в Уложении, - результат переписи земли, произведенной в 80-х-начале 90-х годов - стали юридическим документом, закреплявшим крестьян. Ряд указов регламентировали новое положение. Несмотря на продолжительность процесса прикрепления крестьян к земле, лишения их свободы, закрепощение было неожиданностью. В русском языке навсегда сохранилась пословица - «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день», выражающая высшую степень удивления.

Иван III, дед Ивана Грозного, начал бороться с «отъездами», правом удельных князей «отъезжать» к другому сюзерену. Иван IV покончил окончательно со старинной привилегией. Его наследник (Борис от имени царя) запретил «выход» крестьян, закабалив практически все население. Нетрудно найти экономические объяснения этой меры. Нужда в рабочих руках побудила польских магнатов установить крепостное право в южнорусских степях. Закрепощение крестьян знают и другие страны. Московское государство стремилось ограничить свободу передвижения не только по экономическим причинам.

Русским купцам запрещалось свободно выезжать за границу, исключение допускалось только по особому царскому указу. Запрет существовал, несмотря на явную его невыгоду. Иностранным купцам разрешалось приезжать и выезжать. Когда после смерти Стефана Батория польский сейм готовился избрать нового короля, московские послы, агитируя за кандидатуру Федора, соглашались на многие требования поляков, но категорически отвергали возможность свободного приезда русских в Польшу и Литву, хотя не возражали против свободного въезда поляков и литовцев в Московское государство. Послы объясняли: «Противно московскому обычаю, чтобы московские люди ездили всюду по своей воле без государева повеления».

Самодержавная власть государя требовала полного порабощения подданных. Не менее важно было и то, что Москва ощущала себя особым миром, выход из которого составлял измену.

Одно из важнейших событий царствования Федора еще более подкрепляло представление об особом месте Москвы в мире. В 1586 г. в Москву приехал антиохийский патриарх Иоаким. Четыре существовавших тогда патриарших стола - Константинополь, Александрия, Антиохия, Иерусалим - находились на землях, составлявших часть Оттоманской империи, и влачили жалкое существование. Они нередко обращались за помощью к православному московскому царю. И на этот раз Иоаким приехал за милостью. Ему был представлен проект учреждения патриархии в Москве.

По свидетельству современников, царь Федор чрезвычайно интересовался переговорами и лично в них участвовал, церковные дела были ему очень близки. Главную роль играл, как обычно, Борис Годунов. Николай Костомаров, относившийся к правителю недоброжелательно, хотя и ценивший его таланты, пишет, что Борис задумал учредить московскую патриархию, ибо «имел в виду свои личные расчеты и всегда делал то, что могло придать его правлению значение и блеск»[149]. Современный биограф Годунова обращает внимание на то, что «антифеодальные восстания, распри между боярами и полная недееспособность Федора ослабили самодержавную систему управления»[150]. Эти факторы, несомненно, играли свою роль, как и низложение митрополита Дионисия, которое отражало конфликт между светской и духовной властью, недовольной, опасавшейся лишения налоговых льгот, которыми пользовались монастыри.

Главным было другое. Джеймс Биллингтон называет Московское государство органической религиозной цивилизацией. Идея Москвы - третьего Рима, родившаяся в конце XV - начале XVI вв., стала за столетие официальной идеологией. Богатая московская церковь смотрела сверху вниз на бедные патриархии Востока, подчиненные бусурманам-туркам. Патриарший стол рядом с троном самодержавного царя становился необходимостью. Так было в Константинополе, так должно быть в Москве. Переговоры о создании патриаршей кафедры в Москве начались с антиохийским патриархом Иоакимом. Они продолжались после приезда ко двору Федора летом 1588 г. главы вселенской церкви константинопольского патриарха Иеремии, приехавшего просить субсидии. Долгие и трудные переговоры закончились успехом Бориса, ведшего их. Патриарх Иеремия, обнаруживший, что находится в плену, хотя отношение к нему было чрезвычайно почтительным, согласился на московские условия, ради того, чтобы вырваться домой, и рукоположил патриарха России. 26 января 1589 г. ставленник Бориса митрополит Иов был возведен на московский патриарший престол.

Грамота об избрании патриарха официально указывала на роль России как оплота православной истинной церкви: «Ветхий Рим падеся аполинариевой ересью… второй же Рим, иже есть Константинополь… от безбожных турок обладаем, втое же, о благочестивый царь, великое российское царствие - третий Рим благочестием всех превзыде, и вся благочестивая царствие в едино собрана, и ты един под небесем, христианский царь…» Современный русский историк отвергает предположение, что официальное признание доктрины «Москва - третий Рим» следует трактовать как выражение Москвой Бориса претензии на роль центра новой мировой империи, преемницы древнего Рима и Византии. С его точки зрения, поражение в Ливонской войне так ослабило Московское государство, что оно могло думать только о защите своих границ и возвращении утраченных русских территорий. Он отвергает также предположение, что русская церковь могла в это время претендовать на руководство всемирной православной церковью. Доктрина «Москва - третий Рим», пишет Р.Г. Скрынников, «выражала преимущественно стремление ликвидировать неполноправное положение Москвы по отношению к другим центрам православия… Отразило новое соотношение сил внутри вселенской православной церкви»[151].

Побежденная на поле битвы, разоренная войной и опричной политикой, переживавшая острый социальный конфликт Москва в конце XVI в. не могла претендовать на мировую империю и роль главы всемирного православия, но доктрина «третьего Рима» не была тактическим требованием сиюминутной политики. Она выражала глубокое убеждение в исторической, Божественной, миссии, представляя собой могучий духовный стимул, игравший важнейшую роль в будущем страны. В начале 20-х годов XX в., когда Россия переживала послереволюционное Смутное время, побежденные противники большевиков призывали к сотрудничеству с новой властью ради интересов государства и объясняли, что Третий интернационал является ипостасью Третьего Рима и его инструментом[152].

Смерть Ивана Грозного показалась королю Речи Посполитой Стефану Баторию достаточной причиной для объявления десятилетнего перемирия с Москвой недействительным. Баторий начал энергично готовиться к войне. Ему удалось убедить римского папу Сикста V, мечтавшего о крестовом походе против турок, что кратчайший путь в Стамбул ведет через Москву. Из Ватикана пришли первые субсидии для королевской войны и обещания дальнейшей помощи. Одновременно в Москву был отправлен посол, предложивший вечный мир с Речью Посполитой, который закреплялся бы согласием на унию (если кто-либо из государей - польский или русский - умирает, ему наследует остающийся в живых) и уступкой Смоленска, Новгорода и Пскова. Русские дипломаты ответили, что в Москве невозможно обсуждать вероятность смерти царя. Польский историк замечает: «Только в нашем Сейме можно было свободно, никого не оскорбляя рассуждать о том, что произойдет, когда король почиет в бозе»[153]. Не было, конечно, и речи об уступке русских городов.

Смерть Стефана Батория прервала приготовления к войне. Начались выборы нового короля. Некоторые русские историки считают, что Борис Годунов имел возможность провести кандидатуру Федора на трон Речи Посполитой: литовские магнаты, составлявшие русскую партию, просили на подкуп других депутатов Сейма 200 тыс. рублей. Борис после долгих размышлений послал 20 тыс., обещая потом еще 70 тыс., но было уже поздно. Партия шведского королевича Сигизмунда имела за собой сильную армию под командованием канцлера Яна Замойского, партия эрцгерцога Максимилиана Габсбурга имела поддержку папы и испанское золото, щедро раздаваемое послом Испании. Потерпел поражение только царь Федор, два других кандидата были выбраны враждующими фракциями. Ян Замойский разбил войско Максимилиана и, взяв эрц-герцога в плен, вынудил его отказаться от притязаний на польский трон. Сигизмунд III Ваза, сын шведского короля Юхана III, стал королем Речи Посполитой, оставаясь наследником шведской короны. Межкоролевье в Польше, а затем, после смерти Юхана III в 1592 г., неоднократные попытки Сигизмунда занять шведский трон (только в 1599 г. он был окончательно лишен прав на шведскую корону) отвлекали внимание Речи Посполитой от московских дел.

Воспользовавшись польско-шведскими раздорами (Сигизмунд дважды являлся в Швецию за наследством: в 1592 г. вместе с иезуитами и папским нунцием, в 1598 г. - с армией), а также набегом крымского хана на Польшу (в августе 1589 г. татары появились под Тарнополем и Львовом), дополнительно ослабившим Польшу, Москва выступила против Швеции. Царь Федор лично повел войска, при армии находился и Борис Годунов. Зимой 1590 г. русские овладевают потерянной в Ливонскую войну русской территорией, но штурм Нарвы, руководимый Годуновым, не проявившим военных талантов, заканчивается неудачей. В результате перемирия шведы уступили крепости Ивангород и Копорье, но сохранили Нарву. Основная цель русского наступления - овладение портом Нарвой и восстановление «нарвского мореплавания» - не была достигнута. Но было восстановлено положение, которое существовало до начала Ливонской войны.

Шведский король, не удовлетворенный результатами столкновения, начал в 1591 г. военные действия. Наступление шведов на Новгород и Псков должно было совпасть с вторжением крымско-турецких войск, насчитывавших до 100 тысяч всадников. 4 июля 1591 г. татарская орда подошла к Москве. Ночью, по не выясненной историками причине, в татарском стане началась паника и татары, теряя обозы, бросились в бегство. Неудача крымского хана охладила рвение шведской армии. В мае 1595 г. между Москвой и Стокгольмом был подписан «вечный мир» в Тявзине. Морская блокада русского побережья сохранялась. Швеция, обладавшая сильным флотом, создававшая армию, которая вскоре станет одной из могущественнейших в Европе, ставила своей целью превращение Балтийского моря в шведское озеро. В конце XVI в. Москва не обладала силами, которые могли бы помешать шведским планам.

Продолжая политику Ивана Грозного, Борис заключил договор с Англией. Елизавета пыталась добиться для английской торговли права торговать без пошлины одновременно с запрещением торговли для других иноземцев, кроме того, королева просила разрешения искать сухопутный путь в Китай и содействия в этом русских. Отвергнув просьбы об исключительных правах, Борис разрешил одной компании торговать беспошлинно. Разрешалась только оптовая, но не розничная, торговля. Главными предметами вывоза из России были лен, пенька, рыба, икра, кожи, деготь, поташ, сало, воск, мед, меха. Торговля в основном носила меновый характер, причем воск разрешалось менять только на порох, селитру и серу на предметы, необходимые для армии.

На юге правитель Московского государства уделяет особое внимание строительству городов, укреплению засечной черты: в 1585 г. - Воронеж, в 1586 г. - Ливны, затем - Елец, Белгород, Оскол и Курск. Граница Дикого поля отодвинулась далеко на юг. Линия укрепленных городов не помешала войску хана Казы-Гирея дойти до Москвы в 1591 г., но это был один из самых последних крымских набегов таких размеров.

В 1586 г. отдался под защиту московского государя кахетинский царь Александр. Одно из маленьких государств, на которые в XV в. распалась Грузия, Кахетия занимает долины между Главным Кавказским и Кахетинским хребтами в Восточной Грузии. Принятие христианской Кахетии под высокую руку царя продвинуло границы Москвы до Кавказа, но было чревато столкновениями с Турцией, Персией и горскими народами, которые претендовали на кахетинскую землю. Борис не хотел втягиваться в конфликт с сильными мусульманскими государствами и оказал лишь незначительную помощь королю Александру. Единственным видимым результатом расширения пределов Московского государства было укрепление города на реке Терек.

Интерес к Кавказу проявлял уже Иван Грозный, выбравший второй женой кабардинскую княжну Марью Темрюковну. Решение кахетинского короля Александра свидетельствовало о притягательности православного московского царства для христианских государств Кавказа, взятых в клещи мусульманскими державами.

Огромное значение для будущего России имело движение в глубь Сибири, развивавшее успехи Ермака. Поход 640 донских казаков, усиленных двумя сотнями солдат, был организован и оплачен семьей Строгановых, история которых в России уникальна. Потомки поморских крестьян, они неслыханно разбогатели, владея соляными варницами и монополизировав торговлю с туземным населением. В 1558 г. Иван Грозный пожаловал Строгановым территорию по Каме и на Урале размером более 10 млн. гектаров. Царь освободил их от налогов, оставив за собой только право на серебряную, медную и оловянную руду, если она будет найдена. Вся власть на территории принадлежала Строгановым: они имели право суда над жителями, будучи сами подсудны только царю, они строили крепости, держали войско и лили пушки. Поход Ермака был организован для защиты владений от нападений местных племен, объединенных в 1556 г. ханом Кучумом.

Казаки Ермака, используя не известное их противникам огнестрельное оружие, разбили Кучума и дошли до Иртыша. В первый советский период, когда историки-марксисты не делали различия между английскими, французскими и русскими колонизаторами, о завоевателе Сибири писали: «Отряд Ермака разбил царя сибирских татар Кучума и продвинулся в глубь Сибири, заливая свой путь кровью татар, вогулов и остяков»[154]. Смерть Ермака, утонувшего в Иртыше в 1584 г., задержала дальнейшее продвижение русских в Сибирь. Но оно продолжалось, причем завоевание безграничных пространств велось уже государством: в Сибирь посылались стрелецкие войска, началось строительство укреплений. В 1586 г. строится первый сибирский город - Тюмень, в 1587 г. - Тобольск. В 1604 г., в царствование Бориса, сооружается крепость Томск. По берегам Оби возводятся укрепленные остроги. Миф Ермака, героя-завоевателя, открывшего дорогу на восток, к солнцу, становится одним из стимулов продвижения в Сибирь.

В это время происходит «открытие» Китая. В 1567 г., возможно по собственной инициативе, два казака Петров и Ялычев появляются в Пекине. Не имея никаких грамот, никаких подарков они не были приняты императором. В 1608 г. томский воевода князь Волынский сообщает в Москву: «За монгольской землей Алтан-хана, в трех месяцах езды, находится страна Китай. Там имеются каменные города и дома, похожие на московские. Царь Китая более могуществен, чем государь Монголии Алтан-хан. В городах есть много церквей с колокольнями, но мы не знаем, какую религию они исповедуют. Люди живут, как в России»[155]. В это время Москве, переживавшей смуту, было не до Китая. Но дорога к нему была открыта.

«Время отдыха от погромов и страхов опричнины», как называет Ключевский царствование Федора, было нарушено событием, потрясшим современников, но трагическое значение которого стало ясно лишь позднее. 15 мая 1591 г. в Угличе погиб царевич Дмитрий, последний сын Ивана Грозного. Поскольку детей у Федора не было, пресеклась династия Калиты, династия Рюриковичей. Вслед за Николаем Карамзиным, в особенности вслед за Александром Пушкиным, посвятившим «Бориса Годунова» «драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина»[156], виновность правителя в убийстве царевича мало у кого вызывает сомнения. Разве не признается в трагедии Пушкина Борис, став уже царем: «Как молотком стучит в ушах упрек, И все тошнит, и голова кружится, И мальчики кровавые в глазах…».

Новейшие исследования обстоятельств одной из самых таинственных в русской истории смертей, повлекшей десять лет спустя в начавшейся гражданской войне бесчисленные жертвы, опровергают версию убийства царевича по приказу Бориса. Р.Г. Скрынников приходит к парадоксальному выводу, что следственные материалы свидетельствовали о непричастности Бориса к смерти царевича. Именно поэтому историки отказывались верить в их истинность. Предвзятое отношение к Борису определило точку зрения Карамзина и пошедших за ним историков.

Следственная комиссия, отправленная из Москвы в Углич, установила факты, допросив свидетелей (очевидцев смерти Дмитрия не было). Комиссию возглавлял Василий Шуйский, один из главных противников Бориса, который приказал убить одного из братьев Василия, сослать в монастырь, где он умер. Сам Василий лишь недавно вернулся из ссылки. Потом Василий Шуйский будет несколько раз менять рассказ о смерти царевича, в зависимости от политических обстоятельств, что посеяло серьезные сомнения в результатах деятельности следственной комиссии. Вывод комиссии был категоричен: мальчик, подверженный эпилепсии, играл во дворе дома, где он жил, в ножички, во время внезапного приступа он упал на нож и перерезал себе горло. Мать царевича Мария, ее братья Нагие, все их родственники моментально объявили о том, что царевич убит людьми Бориса. В Угличе вспыхнул бунт, было убито 15 сторонников Бориса, это дало правителю повод расправиться с Нагими: Мария была сослана в монастырь, братья казнены.

Главный довод сторонников виновности Бориса: убийство царевича было ему выгодно. Став совершеннолетним, Дмитрий мог бы претендовать на трон. Главный довод новейших исследователей: никакой выгоды убийство царевича Борису не давало. Еще не исчезла возможность рождения законного наследника в семье Федора. В 1592 г. Ирина оправдала надежды и родила дочь Феодосию, которая, правда, вскоре умерла (в ее смерти не замедлили обвинить Бориса). Из ближайших родственников царя после смерти Дмитрия наибольшие шансы на престол имели Романовы, а не Годунов. Положение в стране, ожидавшей вторжения шведов и татар, было напряженным, и любой инцидент мог вызвать волнения.

Патриарх Иов подтвердил своим авторитетом выводы комиссии: непричастность Бориса, виновность Нагих, поднявших бунт против правителя и царя. Пятнадцать лет спустя, когда царевич Дмитрий был провозглашен святым, церковь объявила смерть мальчика убийством, ибо святой не мог, даже случайно, убить себя сам.

Важное событие, добавившее горючий материал для грядущих смутных времен, произошло на территории Речи Посполитой за пределами Московского государства. Его значение для России не будет полностью исчерпано и в конце XX в. В октябре 1596 г. в Бресте Литовском собор части православных епископов Польши и Литвы принял решение об унии православной и католической церквей. Православная церковь сохраняла свои обряды, но принимала верховенство папы. В декабре 1595 г. львовский епископ Кирилл Терлецкий и Волынский епископ Ипатий Потей принесли в Риме присягу Клименту VIII. Собор в Бресте узаконил действия епископов. Одновременно в Бресте собрались православные епископы, отказавшиеся принять унию. Православная церковь в юго-восточной Руси распалась: униаты связали себя с католицизмом, православные обратили взоры в сторону Москвы, ставшей недавно патриархией. Уведя из православной церкви часть верующих, Речь Посполитая восстановила против себя всех тех, кто отказался принять верховенство папы римского. Положение на Украине резко обострилось. Сигизмунд III, ревностный католик, воспитанник иезуитов, возглавивших контрреформацию, не удовольствовался унией, он принял административные меры для укрепления новой церкви, активно преследуя православных. Польский историк Павел Ясеница, рассматривающий унию как политическую ошибку, последствия которой для Польши были трагическими, пишет: «Сигизмунд III, христианин от деда-прадеда, меньше понимал и меньше сочувствовал христианской церкви, чем язычник Ольгерд и родившийся в язычестве Витольд.

Они изо всех сил старались создать в пределах Литвы православную Церковь, он бессердечно ее уничтожал»[157].

Современный английский историк Норман Девис, автор истории Польши, очень увлеченный сюжетом исследования, признавая, что Сигизмунд III был ярым католиком и энтузиастом контрреформации, настаивает на том, что Речь Посполитая оставалась «страной терпимости»[158]. Современный американский историк Джеймс Биллингтон сравнивает польского короля с Иваном Грозным, находя, что «во многих отношениях Сигизмунд III был еще более фанатичен, чем русский царь». Мессианский фанатизм, который возбудили в Иване иосифляне, в Сигизмунде возбудили в еще большей степени иезуиты. Польский король, считает американский историк, практически отдал свое королевство во власть позднейшему монументу испанского крестоносного усердия: ордену Иезуитов Игнация Лойолы[159].

Историк Речи Посполитой Павел Ясеница, размышляя во второй половине 60-х годов XX в., видит в антиправославной политике Сигизмунда III шаг к пропасти, в которую позднее упала Польша. Необходимо было, считает историк, превратить бицефальную конфедерацию Польши и Литвы в трицефальную, включив в Речь Посполитую Украину. Возможности для этого, несомненно, были, но у короля к этому не было никакого желания. Начавшаяся вскоре в Москве Смута открыла, казалось бы, совершенно другие, блестящие для Польши перспективы.

Царь Борис

Годунов, татарин прохождением, Кромвель умом, воцарился со всеми правами монарха законного и с той же системой единовластия неприкосновенного.

Н. Карамзин

«Рабоцарь», царь из рабов…

В. Ключевский

7 января 1598 г. царь Федор Иоаннович умер. Трон Ивана Калиты опустел, династия Рюриковичей кончилась. Законное право на престол имела царица Ирина, которая при жизни мужа была формально «первосоветницей своего супруга» и наравне с боярами участвовала в решении государственных дел. Это, в частности, еще один довод для историков, сомневающихся в причастности Бориса к убийству Дмитрия. До него право на трон имела Ирина.

Начали присягать царице. Но девять дней спустя она постриглась, вновь оставив трон пустым. Началось междуцарствие.

Исследователь смутного времени С.Ф. Платонов отметил, что княжеская знать была настолько ослаблена политикой Грозного и Годунова-правителя, что никто из представителей знатнейшей аристократии «не искал престола после смерти Федора». Претензии предъявили Романовы, родственники умершего царя, старый опричник, авантюрист Богдан Вельский и, конечно, Борис Годунов. Князь Федор Мстиславский был главой Боярской думы и праправнуком Ивана III, что давало ему право выдвинуть свою кандидатуру. Он этого не сделал, не имея сторонников. Важнейшую роль в избрании Годунова сыграл патриарх Иов. По поручению царицы он созвал земский собор. Представительное учреждение Московского государства состояло из представителей основных групп населения, назначаемых правительством. Некоторые историки говорили о подтасовке состава собора 1598 г., что и дало возможность Борису Годунову добиться избрания на царский трон. Изучив список членов земского собора, В. Ключевский пришел к выводу, во-первых, что он представлял основные четыре группы: церковное управление, высшее государственное управление, военнослужилый класс и торгово-промышленный класс; во-вторых, при выборе представителей были соблюдены все правила. В. Ключевский заключает, что «подстроен был ход дела, а не состав собора. План сторонников Годунова состоял не в том, чтобы обеспечить его избрание на царство подтасованным собором, а в том, чтобы вынудить правильно составленный собор уступить народному движению»[160].

Встретив сопротивление в Боярской думе, Борис, опиравшийся на дворянство, использовал могучее средство воздействия - народную поддержку. Агитаторы Бориса Годунова организовали в Москве движение в пользу Бориса. Избранный земским собором, на котором председательствовал патриарх Иов, Борис потребовал, чтобы ему присягали не во дворце и присутственных местах, как это было принято, но в церквях, в том числе в главном московском соборе, Успенском.

В сентябре 1598 г. Борис короновался в Успенском соборе. Он пожаловал высшие боярские и думные чины многим знатным лицам, в том числе своим бывшим друзьям, которые стали его противниками перед выборами, - Романовым и Вельскому. Царь дал тайный, но ставший широко известным, обет в течение пяти лет не проливать крови. Первый «выборный» царь занял московский престол.

Можно говорить о феномене Бориса Годунова. Годы его правления от имени царя Федора, как единодушно свидетельствуют современники и историки, были по сравнению с эпохой Грозного спокойными, временем отдыха. Спокойно началось правление Бориса после его избрания царем, он продолжал свою прежнюю политику. А между тем он - один из наиболее критикуемых русских царей, трактуемый как выскочка, как незаконный пришелец, хотя избрание его было совершено с полным соблюдением законов и обычаев.

Портрет Бориса Годунова, который стал потом источником всех описаний царя Бориса, мы находим в «Записках о России» англичанина Джерома Горсея, который на протяжении двух десятилетий (1573-1591) ездил в Россию как представитель торговой Московской компании, а затем как дипломатический агент русских царей и английской королевы. «Он приятной наружности, - пишет Горсей о царе Борисе, - красив, приветлив, склонен к черной магии, от роду ему 45 лет, но умом быстр, обладает красноречием от природы и хорошо владеет своим голосом, лукав, очень вспыльчив, мстителен, не слишком склонен к роскоши, умерен в пище, но искушен в церемониях, устраивает пышные приемы иноземцам, посылает богатые подарки иностранным государям»[161]. Капитан Жак Маржерет, профессиональный солдат, потерявший после окончания религиозных войн работу на родине, во Франции, пошел на службу к Стефану Баторию, потом воевал в армии императора Рудольфа, а в 1600 г. предложил свою шпагу Борису, который поручил ему командование немецкими наемниками. Жак Маржерет попал в «Бориса Годунова» Пушкина, его солдатская речь (на французском языке) переводится, чтобы не обидеть нежного уха русских читателей, с изъятием грубых слов. В своих записках-воспоминаниях Жак Маржерет отмечает, что при Борисе империя (он единственный говорит о Московском государстве как об империи, называя царя - императором) жила лучше, чем когда-либо.

Значение свидетельств иностранцев связано как с важностью взгляда со стороны, так и с тем, что с 1576 г. общерусские летописи больше не велись. Древний обычай фиксирования важнейших, с точки зрения летописца, событий внешней и внутренней политики был, по приказу Ивана Грозного, заброшен. В качестве русского источника остаются случайные сведения местных и частных летописцев, воспоминания некоторых современников. В них царь Борис описывается как обладатель многочисленных добродетелей, говорится, что наружностью и умом он превосходил всех своих предшественников. Современники отмечают и отрицательные черты: ненасытное властолюбие, наклонность доверчиво слушать наушников.

Николай Костомаров, автор «Русской истории в жизнеописании ее главных деятелей», рисует облик «выборного» царя: «Красивый собой, он отличался замечательным даром слова, был умен, расчетлив, но в высокой степени себялюбив». Здесь влияние Джерома Горсея очевидно. Главным мотором деятельности Бориса, считает Костомаров, было себялюбие. «Вся деятельность его клонилась к собственным интересам, к своему обогащению, к усилению своей власти, к возвышению своего рода… Этот человек, как всегда бывает с подобными людьми, готов был делать добро, если оно не мешало его личным видам, а, напротив, способствовало им; но он также не останавливался ни перед каким злом и преступлением, если он находил его нужным для своих личных выгод, в особенности же тогда, когда ему приходилось спасать самого себя».

Еще одно качество отмечает историк: «Всему хорошему, на что был способен его ум (Бориса), мешали его узкое себялюбие и чрезвычайная лживость, пронизавшая все его существо, отражавшаяся во всех его поступках. Это последнее качество, впрочем, сделалось знаменательной чертой тогдашних московских людей. Семена этого порока существовали издавна, но были в громадном размере воспитаны и развиты эпохою царствования Грозного, который сам был олицетворенная ложь»[162].

Борис Годунов, как свидетельствуют источники, не был образцом добродетели. Но совершенно очевидно, что он обладал многими качествами выдающегося государя. История знает немного примеров беспорочных монархов. Где причина отрицательного отношения к царю Борису? Время после смерти Ивана Грозного, начавшиеся смутные времена были эпохой поисков ответа, в числе многих других вопросов, на очень важный: каким должен быть русский царь? Исчезновение династии, необходимость выбора нового государя дала русским возможность выразить разными способами свой взгляд на монарха, на качества, необходимые царю.

Н. Карамзин признает: «Годунов, тревожимый совестью (по поводу убийства царевича Дмитрия, в котором обвиняет его историк. - М.Г.), хотел заглушить ее священные укоризны действиями кротости и смягчал самодержавие в руках своих: кровь не лилась на лобном месте, ссылка, заточение, невольное пострижение в монахи были единственным наказанием бояр, виновных или подозреваемых в злых умыслах». Историк не видит ничего положительного в кротости Бориса, ибо объясняет ее укорами совести. Непригодность Годунова на царский престол, с точки зрения Карамзина, связана с его «выборностью». Он - не наследственный государь. В результате: «Бояре, некогда стояв с ним на одной ступени, ему завидовали; народ помнил его слугою придворным»[163]. Ключевский согласен с тем, что нецарское происхождение Годунова, то, что он был «рабоцарь», царь из рабов[164], определяло отношение к нему.

Современник событий Джером Горсей, сначала очень хваливший царя Бориса, меняет к нему отношение. Он называет его «узурпатором», переводя это слово на русский как «тиран-душегубец»[165].

Предшественникам Бориса на московском троне прощали все. Ему не только ничего не прощали, его обвиняли во всех бедах и преступлениях, случившихся в его время. Распространялись слухи, что это Борис привел татар под Москву; поджег столицу; организовал голод. Когда царь открыл царские амбары, чтобы кормить голодных, его упрекали за то, что слишком много голодающих пришло в Москву, всем хлеба не хватало и тысячи умерли с голоду. Но главные обвинения носили «династический» характер: Борис убил Дмитрия, сына Грозного, по его приказу умертвили годовалую дочь Федора Феодосию и ослепили старого Симеона Бекбулатовича, некогда объявленного Иваном московским царем. Создавалось впечатление, что Борис, не имеющий в своих жилах царской крови, уничтожает всех, кто ее имеет, и тем самым добивается права на престол.

Борису приписывали даже идею Самозванца. Приказав убить царевича, он, якобы, приготовил двойника, которого, в случае необходимости, готов был предъявить народу, возвести на трон и править вместо него.

Имеются политические причины, объясняющие нараставшую непопулярность царя Бориса. При дворе Федора правитель, продолжая политику ослабления силы княжат, был признанным главой дворцовой знати, старомосковского дворянства. На пути к трону Борис встретил не потомков Рюриковичей и Гедиминовичей, а своих союзников Романовых и Вельских. После избрания Борис щедро наградил высшими думными чинами княжескую аристократию, но не приобрел ее благосклонности, поскольку не поступился своей самодержавной властью. Его главными противниками стали прежние друзья. Годунов оказался в полном одиночестве, его поддерживали только родственники, которыми он заполнил думу.

Одиночество порождало страх и подозрительность. Родственник царя Семен Годунов возглавил политический сыск и очень поощрял доносы, которые превратились в подлинную страсть. Современник отмечает, что доносили еще больше, чем при Грозном, «доносили друг на друга попы, чернецы, пономари, просвирни; жены доносили на мужей, дети на отцов; от такого ужаса мужья от жен таились, в этих окаянных доносах много крови пролилось неповинной, многие от пыток померли, других казнили, иных по тюрьмам разослали и со всеми домами разорили». По доносу казначея Александра Романова было начато «дело» против семьи Романовых. Все обвиняемые (обвинение гласило: «Злодеи, изменники хотели царство достати ведовством и кореньями») были осуждены: Федор Никитич был пострижен в монахи, что исключало возможность мечтать о царском венце, и сослан на Северную Двину, была пострижена и его жена; дети, братья и родственники сосланы в далекие монастыри.

Был осужден Богдан Вельский. Попал в опалу дьяк Андрей Щелкалов, игравший выдающуюся роль в руководстве государством.

Политические причины не объясняют все более шаткого положения Бориса. Первого русского «избранного» царя не считали настоящим царем. Ему не хватало необходимой легитимности. Понимая свою слабость (отсутствие в венах царской крови), Борис решил пригласить к участию в выборах народ. Странное словосочетание «популярность царя» становится возможным, ибо Борис ищет популярности как новую базу легитимности. Итальянский историк Гильельмо Ферреро говорит, что принцип легитимности является оправданием власти, т.е. права командовать.[166] Еще при Иване III оправданием власти московского государя стало божественное происхождение его власти. Этот принцип утвердился при Василии III и не вызывал уже никаких сомнений при Иване IV. Божественное происхождение царской власти исключает необходимость в народном голосовании. Более того, обращение к народу свидетельствует о неуверенности избранника, вызывает подозрения в его «праве командовать». Пушкин приписывает Борису Годунову внутренние мучения, вызванные угрызениями совести: «мальчики кровавые в глазах». Ферреро задает вопрос: «Не обладает ли власть, захваченная путем государственного переворота, дьявольской способностью наполнять ужасом прежде всего того, кто власть захватил, а уже потом других?» Борис Годунов пришел к власти законным путем, но он был выскочкой. Возможно, поэтому он жил в страхе. Все знали, и он в том числе, что дело на царском престоле не чисто.

Самозванцы

Убиенный много и восставый, Двадцать лет со славой правил я Отчею Московскою державой, И годины более кровавой Не видала русская земля.

М. Волошин. Дмитрий император. 1591-1613.

Проспер Мериме в книге о Лжедмитрии замечает: «Революции, как болезни, возвещают о себе неясным плохим самочувствием, значение которого становится понятным только позже»[167]. Подземный гул слышен был в Московском государстве после избрания Бориса, он нарастал по мере того, как росло недовольство всех слоев населения. Был подписан на 20 лет мир с Польшей. Прекратилась война с Ливонией. Крымский хан, потерпев поражение под Москвой, старался справиться с казачьими набегами. Борис заботился о развитии торговых отношений и других контактов с Западом. Некоторые историки называют его «западником» и предшественником Петра. «Никто из прежних московских царей не отличался такой благосклонностью к иностранцам, как Борис», - замечает Костомаров[168]. Немецкие купцы, переселенные в свое время на Русь из ливонских городов, получили щедрые льготы, некоторым было дано право беспошлинной торговли с заграницей, они могли, дав присягу, свободно передвигаться по стране и выезжать из нее. Был создан полк, состоявший из двух тысяч наемников - немцев, греков, шведов, поляков. В числе его командиров был капитан Маржерет. В Немецкой слободе, районе, выделенном для иностранцев, который москвичи называли Кукуй, было разрешено вновь открыть протестантскую церковь. Для своей дочери Ксении Борис искал в мужья иностранного принца. Сначала Борис пригласил в Москву шведского принца Густава, изгнанного сына свергнутого Эрика XIV, дал ему удел Калугу, но швед отказался принять православие и покинуть сопровождавшую его любовницу. Датский принц Ганс принял все условия, но внезапно заболел и умер (виновником объявили Бориса).

Современники упоминают, что Борис поощрял бритье бороды на чужеземный лад, но самым неожиданным проявлением интереса царя к Западу была посылка за границу для науки группы «российских робят», молодых дворян. Точное число посланных неизвестно: Сергей Платонов говорит о восемнадцати (по шесть в Англию, Францию и Германию), Джеймс-Биллингтон о тридцати[169]. Историки согласны с тем, что все, кроме, возможно, двоих, остались на Западе. Может быть, в результате этого смелого и неудачного опыта, окончательно до Петра I утвердилось правило, о котором пишет Григорий Котошихин: «Для науки и обычая в иные государства детей своих не посылают, страшась того: узнав тамошних государств веры и обычаи, и вольность благую, начали бы свою веру отменять и приставать к иным, а о возвращении к домам своим и сородичам никакого бы попечения не имели и не мыслили»[170].

Катализатором всех движений, которые после смерти Ивана IV начали встряхивать фундамент Московского государства, стал голод. Он начался в 1601 г. и продолжался три года. В 1602 г. люди стали умирать тысячами и десятками тысяч. Только в Москве, по сведениям Жака Маржерета, умерло 120 тыс. голодных. Правительство делало все, что могло, но размеры бедствия, размеры территории, охваченной голодом, были слишком велики. Хлеба нельзя было ни купить, ни получить. Оставался только один путь - грабеж.

Шайки разбойников свирепствуют на дорогах, подходят к самой Москве. В августе 1603 г. у ворот столицы происходит сражение между «разбоями», возглавляемыми Хлопко Косолапом, и царским войском под командованием Басманова, известного военачальника Ивана. В упорном бою погиб царский воевода, Хлопко был взят в плен и повешен, а его «армия» разбита и рассеяна.

Советские историки до самого последнего времени единодушно рассматривали Смутное время прежде всего как время «антифеодальных народных восстаний», как крестьянскую войну. В связи с этим Хлопко Косолап именовался вождем повстанцев, предводителем народного движения[171]. Р. Скрынников, один из лучших знатоков эпохи, пишет: «Источники официального происхождения старались дискредитировать выступления низов, называя их «разбойными». Он, конечно, не мог не знать, что все «домарксистские» историки также говорили о разбойниках, описывая события Смуты. С. Платонов говорил, например, о «разбойничьей шайке старейшины» Хлопко, о том, что после поражения «шайка рассеялась»[172]. Биографию Бориса Годунова, из которой взята цитата, Р. Скрынников опубликовал в 1978 г. Десять лет спустя в биографии Григория Отрепьева историк позволяет себе усомниться. «Можно ли видеть в «выступлениях» разбойников борьбу угнетенных масс против феодализма?» - спрашивает Скрынников[173]. И приходит к выводу, что «трудно провести разграничительную черту между разбойными грабежами и голодными бунтами неимущих», имея в виду выступления 1602- 1603 гг.

Настаивая на «антифеодальном» характере вооруженных движений эпохи Смуты, советские историки, во-первых, утверждали спорную теорию о существовании феодализма в России, что подтверждало правоту учения Маркса о движении истории, а, во-вторых, находили необходимых предков-большевиков. В то же время историки подчеркивают значение Юрьева дня, недели, в которой крестьяне могли переходить от помещика к помещику. В 1601 г., когда неурожай вызвал первую тревогу, Борис восстановил Юрьев день, оговорив закон множеством оговорок. Очень скоро, в 1603 г., он аннулировал собственный закон: Юрьев день был отменен окончательно. Существование возможности сменить помещика давало крестьянину ощущение свободы, ограничивая одновременно своеволие помещика. Исчезновение Юрьева дня означало полное закрепощение, порабощение крестьян. Им оставался единственный путь к свободе - бегство на юг, в Дикое поле.

Происходил естественный отбор: бежали самые смелые, наиболее инициативные и вольнолюбивые. Особенно часто холопы, служившие в вооруженных боярских свитах, - боевые холопы. Они пополняли казачество, они составляли ядро разбойничьих шаек.

Капитан Маржерет рассказывает, что слух о том, что царевич Дмитрий, Дмитрий Иванович, как он пишет, жив, появился в Москве в 1600 г. Затем стали распространяться вести о том, что в Литве или польской Украине чудом спасшийся царевич собирает войско, чтобы идти на Москву. Слухи о спасении Дмитрия появляются за два года до того, как Юрий Богданович Отрепьев, он же Григорий или Гришка Отрепьев, монах Чудова монастыря, находившегося в Кремле, бежал в Литву, чтобы превратиться в претендента на московский престол.

Нужда в Самозванце появилась до того, как он объявился. Сама идея была недавно испробована. В 1561 г. критский грек Василид, выдававший себя за самосского герцога Гераклида, с помощью запорожских казаков захватил молдавский трон. Полтора десятилетия спустя казаки снова помогают самозванцам, ищущим власти в Молдавии. В начале XVII в. Самозванец появляется на Руси.

До сих пор остается много загадок, связанных с первым русским самозванцем - Лжедмитрием. С одним согласны все - подлинный царевич Дмитрий умер: убит или погиб случайно. Большинство историков согласны с тем, что первый самозванец был беглый монах Григорий Отрепьев. Проспер Мериме в биографии Лжедмитрия, написанной на основе серьезных исторических источников, перечисляет ряд неясностей, противоречий, которые позволяют ему сомневаться в распространенной версии. Он, например, отмечает очень хорошее знание самозванцем польского языка, его великолепное умение ездить верхом, его смелость. «…В каком монастыре, - пишет Мериме, - нашли монаха, который убивал медведя одним ударом ножа или вел в атаку эскадрон гусар?»[174].

Сегодня биография Лжедмитрия известна гораздо лучше, чем в XIX в. Обнаружены документы, свидетельствующие, что самозванцем был Григорий Отрепьев. Но и сегодня остается немало вопросов, на которые нет ответа. Тайна Лжедмитрия не выяснена до конца.

Прежде всего поражают сроки. Появляется совсем молодой человек (предполагают, что он родился в 1582 г. и был ровесником царевича Дмитрия) и в течение полугода овладевает московским троном. Царствует одиннадцать месяцев без нескольких дней, гибнет, его прахом заряжают пушку, которая выстреливает в сторону запада. «Как сверкающий метеорит, он внезапно осветил тьму и исчез, не оставив следа», - это автор «Кармен» пишет о герое, который ему очень нравится. Он сравнивает Лжедмитрия с его современником Генрихом Наваррским, также «овладевшим наследственным троном»[175].

Не все были такого хорошего мнения о самозванце, как французский писатель. Церковь предала Гришку Отрепьева анафеме, его осуждали за переход в католичество (тайный), за связи с иезуитами, обвиняли в желании обратить в латинскую веру Москву.

Василий Ключевский, по своему обыкновению, остроумно и лаконично объяснил происхождение самозванца: «Винили поляков, что они его подстроили; но он был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве». Иначе говоря, изобрели Лжедмитрия в Москве, а реализовалось дело с помощью поляков. Это совершенно очевидно для Бориса, который, услыхав о появлении Лжедмитрия, заявил боярам: это вы подставили самозванца!

Говоря о «закваске в Москве», В. Ключевский называл точное место: «В головах наиболее гонимого Борисом боярства с Романовыми во главе, по всей вероятности, и была высижена мысль о самозванце»[176]. В конце XIX в. историк мог уже писать о службе Григория Отрепьева у Романовых, но, как отмечает другой историк, во второй половине XX в., «в царствование Романовых было небезопасно или, во всяком случае, неприлично вспоминать этот факт из биографии вора и богоотступника»[177]. Сегодня, когда писать об этом стало совсем прилично, биограф Отрепьева рассказывает о службе Григория у Михаила Романова, а затем у его родственника князя Черкасского. Когда царь Борис послал в заточение великих бояр Федора Никитича Романова и Бориса Камбулатовича Черкасского, Отрепьев, еще носивший имя Юрий, постригся в монахи, чтобы избежать участи своих господ. И принял имя Григорий. Разгром дома Романовых и пострижение 20-летнего дворянина случилось в 1600 г. Григорий не только постригся в монахи, но и отправился служить в провинциальные монастыри, подальше от столицы. Но очень скоро он появляется в Москве: по рекомендации деда, Елизария Замятии, охранявшего порядок в центре Москвы, Григория принимают в Чудов монастырь, куда к этому времени удалился Замятия. Поздние летописцы, поражаясь способностям Григория Отрепьева, объясняли их возможными связями с нечистой силой. Р. Скрынников пишет: «Карьера Отрепьева на монашеском поприще казалась феерической. Сначала он оставался служкой у монаха Замятии, затем келейником архимандрита и дьяконом и, наконец, стал придворным патриарха». Взлет произошел всего за один год. Его причиной были незаурядные способности молодого человека: «В несколько месяцев он усваивал то, на что у других уходила вся жизнь»[178].

Затем начинаются тайны. Григорий Отрепьев бежит из монастыря. Он появляется в Троице-Печерской лавре в Киеве, оказывается в Запорожской сечи. Запорожцы помогают Григорию установить связи с донскими казаками. Он бродит по югу, как если бы имел план и знал, что делает. Ничего совершенно достоверного о подготовительном периоде деятельности самозванца не известно. Ключевский и историк Смутного времени С. Платонов считали, что идея самозванца родилась в кругу Романовых, современный биограф Годунова и Отрепьева возражает «…Самозванческая интрига родилась не на подворье Романовых, а в стенах Чудова монастыря»[179], среди бродячих монахов. Польский историк Александр Гиршберг, автор «Дмитрия Самозванца» и «Марины Мнишек»[180] доказывает, что самозванец «представление, рассчитанное на живую привязанность народа к исчезнувшей династии», был создан оппозицией Годунову, составленной крупнейшими московскими боярами, объединившимися с литовско-русскими магнатами, как правило, православными.

Несомненно, и русские бояре (Романовы прежде всего), и литовские магнаты имели основания быть недовольными Борисом. Выше говорилось о конфликте Бориса Годунова с бывшими союзниками Романовыми. В конце XVI в. польско-литовские князья Острожские, Вишневецкие и Збаражские передвинули границы своих владений в глубь Червонной Руси, которая входила в состав коронных польских земель, значительно увеличив свое могущество. В киевском воеводстве Вишневецким принадлежало 38 тыс. крестьянских хозяйств с населением в 230 тыс. человек. Тогдашняя Швеция, начавшая в это время войну за превращение Балтики в шведское озеро, насчитывала менее 1 млн. жителей. Острожские и Вишневецкие выдвинули претензии на земли, которые принадлежали московскому царю.

В числе «изобретателей» Лжедмитрия все исследователи называют иезуитов. И для этого также имеются основания. Папский нунций при польском дворе Клаудио Рангони присутствовал во время аудиенции, данной Сигизмундом III самозванцу, и деятельно способствовал реализации планов претендента на московский престол.

Обилие вдохновителей, «изобретателей» не разъясняет до конца источника появления «идеи», рождения плана объявить Отрепьева чудом спасшимся царевичем Дмитрием.

Документированная история Лжедмитрия начинается с 1601 г., когда он появляется при дворе князя Константина Острожского, ревностного защитника православия и активнейшего противника церковной унии. По неясным причинам князь Острожский приказал прогнать монаха-расстригу, который нашел себе убежище в Гоще, центре арианской секты. Протестанская секта ариан[181], которых называли также антитринитарными (противниками Троицы) польскими братьями, играла важную роль в польской Реформации. Они признавали единого Бога, отвергали догмат Святой Троицы, признавали Христа не Богом, но боговдохновенным человеком, посредником между Богом и людьми, требовали безоговорочного соблюдения свободы совести. Пробыв некоторое время в арианской «школе свободомыслия», как выражается Н. Костомаров[182], нахватавшись «верхов польского либерального воспитания», Григорий Отрепьев уходит на службу к врагу князя Острожского князю Адаму Вишневецкому.

Константин Острожский, киевский воевода, один из самых горячих защитников православия в Литве, основатель теологической академии в Остроге, сыгравшей важную роль в оживлении православной жизни, издавшей первую печатную Библию на старом церковнославянском языке, непрерывно враждовал с Адамом Вишневецким, потомком Дымитра Вишневецкого, старосты каневского и черкасского, основателя первой Запорожской сечи, недавним католиком.

Адаму Вишневецкому Григорий Отрепьев «открывает» свое царское происхождение, убеждает князя в том, что он сын Ивана Грозного. Насколько князь был убежден, неизвестно, но в письме гетману Яну Замойскому, командующему польскими войсками, князь Адам объясняет, что долго колебался, но поверил после того, как два десятка москвичей, приехавших к нему, «узнали» царевича. Вишневецкий просил оказать сыну Грозного всяческую поддержку. Замойский отвечал холодно и очень сдержанно. Москва энергично потребовала выдачи самозванца. Вишневецкий отказался. Царские войска вторглись во владения магната, сожгли несколько укрепленных городов. Вишневецкий ответил активной поддержкой самозванцу. Брат Адама Константин завез Дмитрия к своему тестю Юрию Мнишеку в Самбор. Там произошла встреча с дочерью хозяина Мариной. Дмитрий влюбляется в «гордую полячку», как назвал ее Пушкин. Странная любовная история немало способствовала популярности Лжедмитрия в глазах позднейших поэтов и драматургов. Сандомирский воевода Юрий Мнишек, входивший в круг приближенных Сигизмунда III, соблазнившись обещаниями самозванца поделиться легендарными богатствами московской короны, согласился отдать ему руку четвертой дочери Марины. Польский историк, называющий Лжедмитрия авантюристом, добавляет, что Марина, «обращавшая на себя внимание отталкивающей красотой, женщина холодная, честолюбивая, безжалостная как худший из ростовщиков»[183], вполне ему подходила.

Юрий Мнишек организует в конце марта 1604 г. встречу короля и самозванца в Кракове. Во время аудиенции присутствовал папский нунций Рангони, который убедил короля оказать поддержку претенденту на московский престол, обещавшему обратить Московское государство в истинную католическую веру. Король обещал Лжедмитрию пенсию в 40 тыс. злотых и пожелал успехов. Политика помощи самозванцу встретила решительное сопротивление сейма, выражавшего интересы большинства польско-литовской шляхты. С 1600 г. Речь Посполитая была втянута королем в войну со Швецией, которая будет тянуться более 60 лет. Крупнейшие польские полководцы Ян Замойский, Станислав Жулкевский, Ян Кароль Ходкевич были против войны с Москвой. Гетман литовский Ходкевич отвечал 19 марта 1604 г. королю, известившему его о разговоре с «царевичем»: «Оказия вкусная, но дело ненадежное, дома неспокойно, а к тому же речь идет о перемирии, которое, если будет нарушено, ничего хорошего не принесет»[184]. Гетман имел в виду перемирие с Москвой, подписанное два года назад. Войну с Москвой в поддержку «законного наследника» царского трона начал Юрий Мнишек, поддержанный Вишневецким, иезуитами и королем.

Предварительно, однако, был подписан брачный контракт, по которому жених обещал невесте золото, драгоценности, а также Псков и Великий Новгород, будущему тестю он обещал миллион злотых, а также Смоленскую и Северскую земли (эти земли Лжедмитрий ранее обещал королю). «Царевич» принял (тайно!) католичество и обещал иезуитам всяческую помощь в обращении Руси.

Вернувшись из Кракова, Лжедмитрий собирает войско для похода на Москву. Описание состава войска неразрывно связано с отношением историка к предприятию самозванца. Современный биограф Отрепьева Р.Г. Скрынников сообщает: «Среди тех, кто намеревался запродать свое оружие московскому «царевичу», можно было встретить и ветеранов Батория, и всякий сброд - мародеров и висельников»[185]. Польский историк, осуждающий авантюристские планы короля и иезуитов, перечисляет: «Частные магнатские полки, различные волонтеры, казаки и мечтавшая о грабежах голь - из них состояла армия самозванца»[186]. Николай Костомаров видит войска «названного Дмитрия», как он называет самозванца, иначе: «Все, что было в южной Руси буйного, удалого, отозвалось дружелюбно на воззвания названного московского царевича»[187].

Сергей Платонов, книга которого о Смуте сохраняет значение и сегодня, называет «команду самозванца» «сбродом», но добавляет, что «не в этом войске заключалась главная сила самозванца»[188]. По мнению историка, самозванцу удалось с помощью «прелестных писем» и посланников поднять народ против Бориса и за него, законного царевича. Было организовано, пишет С. Платонов, «против московского правительства восстание южных областей государства»[189].

Нет никакого сомнения в остром недовольстве низов политикой Бориса, возникшими надеждами на появление «доброго царя», сына «доброго Ивана Грозного», при котором существовал Юрьев день и крестьянин чувствовал себя свободно. Неясно, однако, какое «государство» имеет в виду Сергей Платонов. Точнее, совершенно ясно, что говорит о Московском государстве. Основная часть юга Руси не входила, однако, в состав Московского государства, Украина была польской. Но именно оттуда пришла главная поддержка армии самозванца - казаки. Р.Г. Скрынников приводит точные цифры. В начале сентября 1604 г., перед походом, «армия Мнишека» насчитывала около двух с половиной тысяч человек, в числе которых более половины - тысяча четыреста двадцать - составляли казаки[190]. Донские казаки хотели помешать неумолимому продвижению русских войск, строивших укрепленные города все глубже и глубже в «Диком поле», приближаясь к казачьим землям. Запорожские казаки с конца XVI в. оказывают все более решительное сопротивление польским магнатам, стремящимся их закабалить. В 1591 г. польский шляхтич Кшиштоф Косинский, обиженный князем Острожским, поднимает казачье восстание и два года «ходит по Киевщине и Волыни, разоряя польские имения». Но едва погиб Косинский, напавший на владения Вишневецкого, выступил против поляков Семен Наливайко, казачий атаман, еще недавно воевавший в рядах польских войск против Косинского. Для борьбы с Наливайко, который, по словам Грушевського, «два года ходил по Украине, громя панов»[191], король послал гетмана Жулкевского. С большим трудом, в 1596 г., удалось разбить казачье войско атамана Наливайко, схваченного, отосланного в Варшаву и там казненного.

Украина, которая еще не носила этого имени, бурлила, ожидая возможности освободиться от помещиков. Призывы Лжедмитрия нашли немедленный отклик, прежде всего у казаков. Их поддержка «царевичу» сыграла важнейшую роль в победе претендента на московский трон. Этого было бы, конечно, недостаточно, ибо московское войско обладало необходимой силой для разгрома сборной «армии Мнишека». Но предприятие Лжедмитрия не было военным единоборством.

13 октября 1604 г. войско самозванца переходит русскую границу и начинает медленно продвигаться вперед. Известие о вторжении вызывает серьезную тревогу в Москве. Борис объявляет всеобщую мобилизацию, впервые после 13-летнего перерыва, и поручает командование если не самым лучшим, то безусловно, самым родовитым полководцам - Мстиславскому, Шуйскому, Трубецкому, Голицыну. 23 октября войско самозванца переправляется через Днепр, жители города дали необходимые перевозочные средства, в которых отказал киевский воевода Януш Острожский. Две армии медленно шли навстречу друг другу. Первое столкновение у стен Новгород-Северского произошло 21 декабря 1604 г. и закончилось неожиданной победой самозванца, несмотря на огромное численное превосходство противника. 1 января наемники, не получившие вовремя денег, подняли мятеж в лагере Лжедмитрия и ушли от него. 21 января 1605 г. армия самозванца потерпела поражение под Добриничами. Брошенный всеми, претендент на московский трон еле спасся, ускакав от победителей, еще раз проявив свои кавалерийские способности.

Превратности военного счастья к этому времени как бы потеряли свое значение. Ушедших наемников заменили запорожцы и отряды донцов, в лагерь Лжедмитрия стекались крестьяне, жители городов открывали свои ворота самозванцу, принося ему нередко связанных царских воевод. Гетман Замойский, опытный полководец, сердился, когда ему говорили о походе «армии Мнишек», замечая, что надо будет бросить в огонь все летописи и изучать мемуары воеводы сандомирского, если его предприятие будет иметь хоть какой-нибудь успех. Замойский помнил, что Стефан Баторий, собравший в свою армию прославленную польскую кавалерию и знаменитую венгерскую пехоту, имевший столько денег, сколько ему было нужно, не смог сломить могущества Москвы. На что мог рассчитывать Лжедмитрий с горстью солдат, без денег?

Рассуждения гетмана были бы как нельзя более логичны, если бы события знали, что им нужно подчиняться логике.

П. Пирлинг, католический священник и французский историк, «ученый патер», как назвал его русский издатель, посвятил первый том монументального исследования «Россия и Дмитрию Самозванцу[192]. Книга Пирлинга представляет собой особый интерес, ибо автор использовал неизвестные до него источники, хранящиеся в ватиканских архивах. Предприятие Лжедмитрия - одно из наиболее документированных событий русского Средневековья: самозванец регулярно посылал письма папскому нунцию в Варшаве Рангони и Мнишеку, о деятельности «царевича» докладывали иезуиты, находившиеся при самозванце, подробные рапорты папе посылал Рангони. Все это бережно собрано в Ватикане.

Объясняя, почему ошибался гетман Замойский, П. Пирлинг пишет о «невероятной фантастичности московского похода», успех которого был результатом «фатального сцепления обстоятельств». Автор «Дмитрия Самозванца» перечисляет их перемены, происшедшие в социальном строе московского царства, тирания власти и соперничество бояр, смена династии и слухи, ходившие в народе, недавние аграрные законы, колебания старых нравов, честолюбие одних и ненависть других. Историк русско-ватиканских отношений называет главные причины смуты, ставя на первое место социальные перемены. Эта причина, особенно дорогая историкам-марксистам, несомненно очень важна. Появление Лжедмитрия на территории Московского государства вызвало восстание населения, которое во многом способствовало победе самозванца.

Социальное движение было одним из моторов государственного кризиса. Василий Ключевский заметил, что «отличительной особенностью смуты является то, что в ней последовательно выступают все классы русского общества и выступают в том самом порядке, в каком они лежали в тогдашнем составе русского общества, как были размещены по своему сравнительному значению в государстве на социальной лестнице чинов». Историк категоричен: на вершине лестницы стояло боярство, оно и начало смуту[193].

Появление самозванца включило в смуту тех, кто занимал нижние ступени социальной лестницы. Но победа Лжедмитрия была обеспечена не социальным движением низов, а поддержкой, оказанной ему верхами. Одна идея объединяла все слои русского общества: все единодушно не хотели царя, который занимал московский трон. У каждого из этих слоев были свои причины, все были едины в отрицании его прав. У Пушкина Дмитрий Самозванец гордо заявляет: «Тень Грозного меня усыновила…» Поэт верно назвал главное оружие Лжедмитрия: вера в то, что явился, спасенный Божьим провидением, законный царь, влекла к нему народ, сомневавшийся в законности Бориса; еще важнее было то, что «царевич» был сыном Грозного, который оставался в памяти как «добрый царь». Неотразимая логика влекла к самозванцу, только законный царь может быть добрым царем, только добрый царь может быть законным. Если для высшего боярства законность «Дмитрия» имела второстепенное значение, ибо первостепенной целью было свержение Бориса, для низов законность, легитимность «царевича» была необходимым условием его «доброты».

Вторжение «армии Мнишека» в Московское государство не было войной Польши, Речи Посполитой против Руси Предприятие самозванца поддержали король и Ватикан. Сигизмунд III, который мечтал прежде всего о возвращении отцовской шведской короны, строил фантастический план превращения Москвы, после завоевания ее «царевичем», в базу войны со Швецией. Ватикан поверил в возможность объединения церквей. Первое донесение Рангони о появлении в Польше загадочной личности, объявившей себя законным наследником московского трона, вызвало скептическую заметку папы Климента VIII на полях письма: «Еще один португальский самозванец воскрес»[194]. Он имел в виду самозванцев, объявившихся после смерти португальского короля Себастьяна Рангони послал первое письмо о самозванце в ноябре 1603 г. Но уже в мае 1604 г. Климент VIII, отвечая на письмо «Дмитрия», называет его «любезным сыном и благородным синьором».

Клаудио Рангони, епископ Реджио, приехал как папский нунций ко двору Сигизмунда III, в 1599 г. В его инструкциях имелся параграф, посвященный московским делам. Прошло 17 лет с того времени, когда Антонио Поссевино посетил Кремль и вел богословский спор с Иваном Грозным. Положение в Московском государстве изменилось, но политика Ватикана оставалась неизменной. Папскому нунцию предлагалось действовать в пользу тесного союза между Польшей и Москвой, который должен был привести к объединению церквей. Московский «царевич», явившийся в Польшу просить помощи, кажется Рангони ответом на его молитвы. Встреча в Кракове делает нунция горячим сторонником «царевича». Портрет, оставленный Рангони, свидетельствует, что молодой претендент произвел большое впечатление на ватиканского дипломата: «Дмитрий имеет вид хорошо воспитанного молодого человека; он смугл лицом, и очень большое пятно заметно у него на носу, вровень с правым глазом; его тонкие и белые руки указывают на благородство происхождения; его разговор смел; в его походке и манерах есть, действительно, нечто величественное». После беседы с «царевичем» папский нунций добавил подробности: «Дмитрию на вид около 24 лет (по словам претендента ему было 23 года, царевичу Дмитрию был бы 21 год.). Он безбород, обладает чрезвычайно живым умом, очень красноречив; у него сдержанные манеры, он склонен к изучению литературы, необыкновенно скромен и скрытен»[195].

Лестные портреты претендента и его готовность переменить веру, сопровождаемая обещаниями содействовать обращению русского народа, убедила Климента VIII. Но поддержка Ватикана носила прежде всего характер духовный. Денег, нерва войны, как выражался Наполеон, папа не присылал, их приходилось раздобывать на «освобожденной» территории. В «армию Мнишека» были направлены для обслуживания духовных нужд католических наемников военные капелланы - иезуиты. Два священника-иезуита постоянно как духовники сопровождали самозванца. Молодые, неопытные духовники, покоренные чарующими манерами претендента, заботились о его душе, писали рапорты, в которых регистрировали высказывания «царевича». Они не были в состоянии давать ему практических советов, военных или политических.

В числе тайн, окружающих восхождение Лжедмитрия, - отсутствие сведений о советниках претендента. В письмах, в донесениях отцов Николая Чиржовского и Анджея Лавицкого, в рапортах папского нунция не говорится ничего о присутствии в его окружении людей, помогавших в составлении планов, в разработке, стратегии овладения московским троном. А между тем план был. Втягивание в смуту всех слоев русского общества, о котором пишет Ключевский, происходило стихийно, по мере развития событий. План Лжедмитрия (или его таинственных советников, если они существовали) состоял в объединении против Москвы Степи. В двух письмах папскому нунцию, 14 апреля и 13 мая 1605 г., претендент рассказывает, что он направляет гонцов в бассейны рек Дона, Волги, Терека и Урала, рассчитывая поднять казаков и татар и направить их к столице государства, которым он предполагал овладеть. Окруженная Москва должна была сдаться.

В этом плане привлекают внимание два обстоятельства. П. Пирлинг, анализируя переписку Лжедмитрия, отмечает, что «царевич», чрезвычайно словоохотливый, рассказывая о татарах и казаках, становится исключительно сдержанным, когда заходит речь о сношениях с русскими. По мнению историка, это может означать, что существовала связь между Лжедмитрием и группой бояр. Единственный документ, который подтверждает эту гипотезу - донесение грека Петра Аркудия, путешествовавшего по Польше, папе Павлу V[196].

Несравненно важнее другое обстоятельство. План Лжедмитрия, великолепно удавшийся, вовлек в орбиту московской политики Украину и ее население, прежде всего казаков. Вместе с Лжедмитрием украинцы придут в Москву, но тем самым, хотя для современников это еще не было ясно, Москва пришла на Украину. Поскольку значительная часть украинских земель входила в состав Речи Посполитой, польско-литовско-русские отношения переплелись, как никогда раньше.

1 мая 1604 г., еще будучи в Самборе, самозванец одобряет документ, в котором он титулуется: «славнейший и непобедимый Дмитрий Иванович, император Великой Руси…». Век спустя Петр I примет титул императора, включив в состав Русского государства почти все территории, которые пошли против Москвы по призыву самозванца.

1 апреля 1605 г. скоропостижно скончался царь Борис. Внезапная смерть в 53 года породила слухи об отравлении, о самоубийстве. Готовя поход, Лжедмитрии предвидел смерть царя: в письмах он высказывал лишь опасение, что она произойдет слишком быстро, до того как он приготовится. Еще до смерти Борис назначил 16-летнего сына Федора соправителем, и перемена на троне произошла без осложнений. Всеобщее недовольство Борисом распространялось и на его сына. Он оказался совершенно один, поддерживаемый только родным кланом.

Единственной надеждой Федора был популярнейший в то время русский воевода Петр Басманов, внук Алексея, одного из первых опричников, и сын Федора, любимца Ивана Грозного. Отправленный командовать армией, которая стояла под Кромами, готовясь дать решительное сражение самозванцу, Петр Басманов привел свое войско к присяге царю Федору. Текст присяги показался солдатам двусмысленным, не осуждавшим безоговорочно Лжедмитрия. Сомнения Петра Басманова носили другой характер: мать Федора, царица Мария, была дочерью Малюты Скуратова. Царь был внуком Малюты. Возможно, воевода понял, что у «царевича» больше шансов на победу, чем у царя.

Под Кромами возникает боярский заговор против Федора. Заговорщики устанавливают связь с лагерем самозванца. Единственный источник, рапорт Петра Аркудия, приводит условия, на которых заговорщики согласились признать «царевича» истинным Дмитрием, сыном Ивана Грозного: православная вера остается нерушимой; самодержавная власть сохраняется такой же, какой была при Иване IV; царь не будет жаловать боярского чина иноземцам и назначать их в Боярскую думу, но волен брать иноземцев на службу ко двору и даст им право приобретать землю и другую собственность в Русском государстве; принятые на службу иностранцы могут строить на русской земле костелы.

Если считать это соглашение подлинным (позднейшие события позволяют это делать), то следует заключить, что Лжедмитрий не настаивал (как он обещал в Самборе) на особых привилегиях для католической церкви в Москве. Это можно рассматривать как тактический ход, претендент хотел приобрести поддержку заговорщиков. Однако и позднее Дмитрий ведет себя самостоятельно, отнюдь не как кукла в руках иезуитов.

Петр Басманов перешел на сторону заговорщиков и, как рассказывает свидетель, духовник самозванца Анджей Лавицкий провозгласил «царевича» законным наследником престола и истинным потомком русских царей, а затем поцеловал крест в знак верности. Армия под Кромами развалилась, одни бежали в Москву, другие присоединились к «Дмитрию».

Есть множество определений Смутного времени. Его можно назвать также эпохой предательств. Измена присяге, крестному целованию, не говоря уже о данном слове, становится обычным делом, хлебом насущным. Эпоха полна поразительных примеров многократных измен, перебежек из одного лагеря в другой. Это касается прежде всего лиц известных, о них пишут свидетели событий. Но легко и быстро меняет свою привязанность простои люд, совершенно потерявшийся среди претендентов, самозванцев, подлинных и лжецарей.

Петр Басманов, изменивший Федору и переметнувшийся к «Дмитрию», был наиболее благородным среди «перевертышей». Присягнув «сыну Грозного», остался ему верен и умер, защищая царя, убитый Михаилом Татищевым, которого он незадолго до переворота спас от гнева «Дмитрия». Князь Василий Голицин, один из воевод, командовавших армией под Кромами, перешел на сторону «Дмитрия» вместе с Басмановым. Посланный в Москву от имени нового царя, он присутствовал при удушении царя Федора. Предав «Дмитрия», он участвовал в заговоре, организованном Василием Шуйским. Назначенный воеводой в армию, которая была послана против второго самозванца, В. Голицин предает Шуйского и переходит на службу к полякам, с которыми затем также ссорится. Не менее красочным был список измен князя-воеводы Михаила Салтыкова. Моделью «перевертыша» был Василий Шуйский, о котором речь будет ниже.

После распада армии под Кромами, самозванец медленно движется к Москве, принимая спешащих к нему на поклон бояр, посылая в столицу послов с грамотами от имени законного наследника, призывающего свергнуть сына Годунова.

30 июня 1605 г. самозванец торжественно въехал в Москву. В октябре 1604 г. Лжедмитрий с горсткой наемников пересек границу Московского государства - менее года спустя он вступил в Кремль, сопровождаемый высшей знатью и восторженным народом. Трон был свободен. Возбужденные грамотами «царевича» и его посланниками, москвичи бросились на царский дворец, арестовали царя и его мать (потом убили), растерзали родню Годунова. Летопись отмечает, что были разбиты погреба с хмельными напитками и спокойствие в городе наступило только после того, как все были мертвецки пьяны.

Непреклонным противником Лжедмитрия был патриарх Иов, клеймивший претендента, как пособника «жидов, латинян и лютеран». В числе первых актов «Дмитрия» были лишение Иова сана и ссылка в монастырь. Во главе русской церкви новый царь поставил архиепископа рязанского грека Ипатия, первым из иерархов признавшим «Дмитрия Ивановича». До приезда на Русь в поисках счастья Ипатий был епископом эриссонским (близ Афона). Легкий, веселый, знавший Запад и гораздо более терпимый, чем Иов, новый патриарх как нельзя лучше соответствовал нраву Лжедмитрия.

18 июля в Москву прибыла царица Мария, после пострижения инокиня Марфа. Она признала в самозванце своего сына Дмитрия. Трогательная встреча на глазах народа, когда мать и сын рыдали, обнявши друг друга, рассеяли все сомнения. 30 июля патриарх Ипатий венчал царским венцом в Успенском соборе нового царя. Это был апофеоз самой удивительной в русской истории авантюры.

Правоведы и богословы могут спорить о значении миропомазания, о значении святого елея. «Дмитрий» стал царем более законным, чем Борис Годунов, ибо в представлении народа и всех собравшихся в Успенском соборе, он был наследником Ивана IV, продолжателем династии Рюриковичей. Перед лицом Бога и людей «Дмитрий» стал законным царем.

Заговор против царя Дмитрия возник еще до коронования, едва самозванец торжественно вступил в Москву. Он был быстро раскрыт и по обвинению в распространении слухов, что царь - это монах-расстрига Гришка Отрепьев, в подготовке покушения на Дмитрия и многих других преступлениях были арестованы Василий Шуйский, его братья и многочисленные сторонники. Для суда над великим боярином Шуйским и его сообщниками был созван собор, Боярская дума и представители других сословий. Обвинителем выступил сам Дмитрий, ссылавшийся на изменническую традицию Шуйских, издавна интриговавших против московской династии. Царь напомнил, что Иван Грозный семь раз приказывал казнить Шуйских, а Федор Иванович казнил дядю Василия Шуйского. Князь Василий признался во всех преступлениях, покаялся и просил снисхождения. Приговоренный к смертной казни, он был помилован в последнюю минуту, перед плахой.

Современный биограф Григория Отрепьева высказывает сомнения относительно принятой историками версии «заговора Шуйского», аргументируя тем, что «Дмитрий», явившийся в Москву, был радостно встречен населением, находился на вершине успеха и «планировать переворот в таких условиях было безумием». Историк считает, что спешить надо было скорее новому царю, опасавшемуся Шуйских. И добавляет: «Даже если заговора не было и в помине, ему (Дмитрию) стоило выдумать таковой»[197]. Поскольку одиннадцать месяцев спустя Василий Шуйский организовал успешный заговор, несмотря на то, что популярность царя оставалась очень значительной, сомнения относительно первого заговора представляются недостаточно убедительными. Более убедительным кажется предположение тех историков, которые полагают, что княжата, высшее боярство, воспользовавшись Лжедмитрием для борьбы с Годуновыми, торопились разделаться с новым царем, пока он не укрепился на престоле.

Одиннадцать месяцев царствования Дмитрия состоят из двух частей, из планов и реальной деятельности. Из мечтаний и реальности. Своими планами и мечтами самозванец делится в письмах Рангони, в разговорах с духовником и секретарями-иезуитами, которые рассказывают о них в своих письмах и регистрируют в дневниках. 11-месячная деятельность царя Дмитрия документирована официальными актами и многочисленными свидетельствами современников русских и иностранных. В конце 1605 г. в Венеции выходит книга, скромно озаглавленная «Реляция». Автором, скрывшимся под псевдонимом Бареццо-Барецци, был иезуит Антонио Поссевино, посетивший Ивана Грозного и не оставивший мысли об обращении Руси в католическую веру. Известия о появлении «Дмитрия» вызвали его энтузиазм. Поссевино пишет письмо царю, развивает перед ним широчайшие планы союза России и Польши, разгрома протестантской Швеции, крестового похода против турок и т.д. В «Реляции» Поссевино излагает содержание писем, которые он получает из Москвы от секретарей Дмитрия, восторженно пропагандируя удивительную жизнь и фантастические планы молодого московского царя. Книга имеет большой успех, выходит на французском, немецком и латинском языках. Переводится на испанский. И, по-видимому, служит источником для Лопе де Вега, который в 1617 г. пишет пьесу «Великий герцог Московский», впервые выводя на сцену историю самозванца.

Поразительный успех «Дмитрия», удививший и тех, кто считал его самозванцем, и тех, кто верил, что он был чудом спасенный «царевич», вызвал необузданные мечтания у всех тех, кто был с ним так или иначе связан. Это касалось не только Мнишеков, новой родни царя, но также короля Сигизмунда III и Ватикан. Папа Павел V приходит к выводу, на основании донесений Рангони, что Дмитрий воплощает идеал московского царя, о каком давно мечтали в Ватикане: ревностный католик, сторонник унии, предан святому престолу и враг ислама. Павел V призывает Мнишеков, короля Сигизмунда, иезуитов оказывать всяческую поддержку царю.

Мечты польского короля подробно изложены в инструкции послам, которые должны были сопровождать Марину в Москву, и помечены 6 февраля 1606 г. Сигизмунд III планировал раздел Московского государства. Послам предлагалось получить согласие Дмитрия на присоединение к Речи Посполитой не только Северска и Смоленска, на которые король претендовал уже в 1600 г., то также Новгорода, Пскова, Вязьмы, Дорогобужа и других городов. Требования аргументировались тем, что в свое время эти земли принадлежали Литве. Кроме того, Дмитрий должен был согласиться на пропуск польских войск через русскую территорию до Финляндии и снабжение их деньгами, провиантом и амуницией, необходимых для войны со Швецией. После завоевания шведского престола могучая Польша предлагала заключить наступательный и оборонительный союз с Москвой.

Планы Сигизмунда III были персональными королевскими мечтаниями, которые не имели поддержки большинства шляхты. В апреле 1606 г. противники короля подняли бунт - рокош, считавшийся в монархической республике законной формой протеста. Рокош возглавлял Николай Збжидовский, один из покровителей самозванца в пору его пребывания в Самборе, Ходили слухи, что «рокошане», законные мятежники, вели тайные переговоры с Дмитрием и предлагали ему корону Речи Посполитой.

Источником фантастических планов, имевших целью изменить ход русской и европейской истории, были мечты, планы, обещания самозванца. В Самборе, где безумный замысел объявить себя сыном Ивана Грозного нашел первую поддержку, во время аудиенции в королевском дворце в Кракове, в разговорах с папским нунцием Рангони, Лжедмитрий обещает то, что хотят получить его собеседники: Мнишекам - неслыханные богатства, польскому королю - русские земли, римскому папе - объединение церквей, крестовый поход против ислама. Вступив в Москву, одев царскую корону, «Дмитрий» начинает маневрировать. Сигизмунд III, пишет Пирлинг, «рассчитывал на безграничную благодарность Дмитрия и настойчиво напоминал о благодеяниях, которыми он осыпал когда-то царевича… С апломбом и самонадеянностью выскочки Дмитрий забывал обещания, данные в тяжелые дни, и медлил привести их в исполнение»[198]. Уклончивость царя, забывшего обещания претендента, можно объяснять «самонадеянностью выскочки», но можно видеть в нежелании удовлетворять требования короля и Ватикана трезвый расчет политика, учитывающего изменение в соотношении сил и возможные последствия для него в случае чрезмерных уступок, не отвечающих интересам Московского государства.

Значительный интерес представляют реформаторские замыслы царя Дмитрия. О них также больше всего известно по письмам и воспоминаниям собеседников царя. Биограф Лжедмитрия признает: «Составить сколь-нибудь точное представление о его правлении весьма трудно. После его смерти власти приказали сжечь все его грамоты и прочие документы»[199]. Сохранившиеся (все документы уничтожить необычайно трудно) грамоты свидетельствуют о широких замыслах, о направлениях задуманных реформ, которые не были реализованы из-за сопротивления близкого окружения и незначительности времени, отведенного «Дмитрию». Различная, нередко взаимоисключающая оценка планов и деятельности самозванца на троне отражает взгляды историков и господствующую в данный момент моду на прошлое.

Василий Ключевский, ссылаясь на свидетельства иностранцев, приводит слова Петра Басманова: царь - не сын Ивана Грозного, но его признают царем потому, что присягали ему, и потому еще, что лучшего царя теперь нет[200]. Можно думать, что Петр Басманов верил в то, что говорил, ибо умер, защищая «Дмитрия». Современный историк, цитируя тот же источник, что и Ключевский[201], обрывает его посредине: «Хотя он и не сын царя Ивана Васильевича, все же теперь он нам государь…». Аргумент «лучшего царя теперь нет» может вызывать споры, хотя, несомненно, Петр Басманов хорошо знал претендентов на московский трон. Слова и дела «Дмитрия» свидетельствуют, что он был царем, непохожим на своих предшественников[202].

Многие современники передают его взгляды на власть: у меня два способа удержать царство: один способ - быть тираном, а другой - всех жаловать; лучше жаловать, а не тиранить. А.Н. Островский (1823-1886) в пьесе «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» представляет новизну политической концепции «Дмитрия» в диалоге царя и Басманова. Воевода излагает традиционную точку зрения: «Привыкли мы царевы грозны очи, Как божие всевидящее око, Над головой своей поклонной видеть И выполнять лишь грозные приказы, Грозящие неумолимой карой. Ты милостью себя навек прославишь, Но без грозы ты царством не управишь». Дмитрий отвечает: «Не диво мне такие речи править! Вы знаете одно лишь средство - страх! Везде, во всем вы властвуете страхом; Вы жен своих любить вас приучали Побоями и страхом; ваши дети От страха глаз поднять на вас не смеют; От страха пахарь пашет ваше поле; Идет от страха воин на войну; Ведет его под страхом воевода; Со страхом ваш посол посольство правит; От страха вы молчите в думе царской! Отцы мои и деды, государи, В орде татарской, за широкой Волгой, По ханским ставкам страха набирались, И страхом править у татар учились. Другое средство лучше и надежней - щедротами и милостью царить».

Сценическая карьера этой пьесы самого популярного русского драматурга XIX в. была очень коротка. В советское время она не ставилась никогда. Желание отказаться от страха как инструмента власти не вызывало всеобщего одобрения. Многие другие идеи Лжедмитрия казались неожиданными, чужими, еретическими. В одном он твердо следовал московской традиции: он твердо верил в необходимость широчайшей самодержавной власти. Титул императора, на котором он настаивал, не боясь риска поссориться с польским королем, был для «Дмитрия» важным атрибутом самодержавного русского царя.

Вступив на трон, Лжедмитрий планирует и действует лихорадочно, как если бы понимал, что времени у него мало. Некоторые историки обвиняют царя в том, что он сделал слишком мало, признавая в то же время, что сопротивление реформам было огромное. Сопротивлялось боярство, недовольное тем, что «Дмитрий» приблизил к себе худородных «родственников» Нагих, тем, что «добрый царь» стремился облегчить положение холопов, запретил помещикам требовать возвращения крестьян, бежавших в голодные годы. Всем служилым людям было удвоено жалование и строго-настрого запрещено брать взятки. За этим должны были следить специально назначенные контролеры.

По приказу царя началась работа по созданию единого кодекса законов - дьяки составили Сводный судебник, в основу которого был положен Судебник Ивана IV, включивший закон о праве крестьян уходить от помещика в Юрьев день. Возможно, Лжедмитрий думал о его восстановлении. Государственный совет, Боярская дума, получает новое название: Сенат. Он состоит, как и Дума, из четырех разрядов: первый - духовенство - патриарх, четыре митрополита, шесть архиепископов и два епископа, второй разряд - 32 боярина, принадлежавших к знатнейшим фамилиям, третий разряд составили 17 окольничьих, а четвертый – 6 дворян. Реформа состояла, во-первых, во включении во второй разряд и опальных Годунова (княжат), и любимцев нового царя (в том числе Нагих); во-вторых, в изменении названия. Отброшенное после смерти «Дмитрия», оно будет возвращено в государственную номенклатуру Петром I.

Самозванец, хорошо знавший монастырскую жизнь, питал к монастырям, монахам, монашеской жизни глубокую неприязнь. На пути к Москве он много говорил о планах преобразования монастырей. Вступив на трон, он не рискнул коснуться основ монастырской системы, не решился пойти по стопам «предков» - Ивана III, Ивана IV, конфисковавших монастырские земли и имущество. Но это не смягчило острой враждебности православного духовенства, если не считать патриарха Игнатия, к царю. Монастыри обижались на необходимость платить «Дмитрию» сравнительно небольшие суммы денег на дворцовые нужды, обвиняли его в отступничестве от православия, в его веротерпимости.

Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицин, активный участник событий Смуты, много раз менявший покровителей и стороны, оставил один из важнейших источников по истории своего времени, очень популярное «Сказание». Автор «Сказания», который не называет царя Дмитрия иначе как «расстрига Григорий» (воспоминания писались после 1613 г.), перечисляет множество грехов и преступлений самозванца, в том числе разрешение «всем жидам и еретикам невозбранно ходити во святые божиа церкви»[203]. Для Авраамия Палицина появление «расстриги» - одно из звеньев цепи, которую со времен святого Владимира, крестившего Русскую землю, плел «змии всепагубный, возгнездившийся в костеле Италийском», иначе говоря Ватикан. Автор «Сказания» напоминает историю попыток католической церкви «прельстить» Русь: Александр Невский, которого искушали католики, потом митрополит Исидор, «проклятый», подписавший Флорентийскую унию, «Антон Посевус» (Антонио Поссевино), соблазнявший Ивана Грозного[204]. А потом очередная попытка: расстрига, которого, по убеждению Палицина, привели к власти «злые враги - казаки и холопы».

Легко понять ожесточение Авраамия Палицина, свидетеля нарушения всех традиций православной церкви и московских обычаев царем и окружавших его чужеземцев. «Дмитрий», тайно перешедший в католицизм, не был противником православия Он, например, послал деньги Львовскому братству, оплоту православия в Речи Посполитой. Совершенно индифферентный к спорам христиан, державший при себе духовников-иезуитов, секретарей-протестантов братьев Бучинских, ходивший в православную церковь, Лжедмитрий искал себе всюду союзников.

Вступление Дмитрия на престол вызвало заметное оживление торговой деятельности в России. Купцы приезжают из Польши, из Германии, появляется несколько итальянских купцов Особый интерес проявляют англичане, хорошо знающие Московию со времен Ивана Грозного. Николай Костомаров, очень хорошо относящийся к Лжедмитрию, пишет. «Всем было предоставлено свободно заниматься промыслами и торговлей, всякие стеснения к выезду из государства, к въезду в государство, переездам внутри государства уничтожены. «Я не хочу никого стеснять, - говорил Дмитрии, - пусть мои владения будут во всем свободны. Я обогащу свободной торговлей свое государство. Пусть везде разнесется добрая слава о моем царствовании и моем государстве»[205]. Англичане, посещавшие царство Дмитрия, отмечали, что он сделал свое государство свободным.

Николай Костомаров несколько преувеличивает «свободы», состояние государства не позволяло без стеснения разъезжать по своим надобностям. Бесспорно, как свидетельствуют даже противники «Дмитрия», он планировал введение свободной торговли, свободного въезда в страну и выезда. Мечтал он также о поощрении образования. В письмах он составлял планы: «Как только с Божьей помощью стану царем, сейчас заведу школы, чтобы у меня во всем государстве выучились читать и писать; заложу университет в Москве, стану посылать русских в чужие края, а к себе буду приглашать умных и знающих иностранцев»[206].

Удивительная история самозванца, ставшего царем, ставит вопрос, на который можно дать только предположительный ответ: верил Григорий Отрепьев в то, что он - чудом спасшийся сын Ивана Грозного, или только притворялся, что верит? Играл ли он роль, сознавая, что играет, либо маска так приросла к лицу, что он сам поверил в свое царское происхождение? Поведение Лжедмитрия может служить косвенным доказательством его безграничной веры в себя, в свое право сидеть на московском троне, в свою судьбу. Крупнейший знаток Смуты С.Ф. Платонов оспаривает «тенденцию некоторых историков представлять самозванца человеком выдающегося ума и ловкости»[207]. Главный упрек историка - обилие иностранцев вокруг царя, что раздражало москвичей. Напротив, Василий Ключевский говорит о Лжедмитрии: «Богато одаренный, с бойким умом, легко разрешавший в Боярской думе самые трудные вопросы…»[208]. Царь Дмитрий вел себя так, как если бы ни малейшее сомнение никогда не коснулось его. Он нарушал традиции московских государей, вел себя так, как ему хотелось, как было естественно для него. В пьесе А.Н. Островского Василий Шуйский говорит о поведении, недостойном царя: «Москва привыкла видеть, Как царь ее великий, православный, На высоте своей, недостижимой, Одной святыне молится с народом, Уставы церкви строгие блюдет, По праздникам духовно веселится, А в дни поста, в смиренном одеяньи, С народом вместе каяться идет».

Царя упрекали в том, что он не спит после обеда, не ходит в баню, ест телятину, которую русские не ели. С удивлением смотрели, как он, спускаясь с «недостижимой высоты», являлся на пушечный двор, где делали новые пушки, мортиры, сам работал вместе с другими. Не перестававший думать о военных походах, царь очень интересовался войском, устраивал потешные военные игры, маневры, в которых участвовал лично.

Планы и деятельность «Дмитрия», его поведение, нарушавшее чопорные нравы московского двора, не могут не напомнить другого русского царя - Петра I, правившего столетие спустя. Петр I добился международного признания своего императорского титула и стал первым официальным русским императором, но Лжедмитрий за сто лет до него потребовал для русского царя это звание. Самозванец на троне и законный русский царь проявляли одинаковый страстный интерес к Западу, побывали там, окружали себя чужеземцами, хотели просвещать народ, поощряли торговлю, заботились об армии, вели себя не так, как полагалось русским царям.

Несомненно, то, что у Лжедмитрия было лишь эскизом, неясным проявлением туманных идей и неосознанных чувств, было у Петра великой политикой. Но принимая во внимание, что Лжедмитрий оставался на троне менее года, а Петр правил четыре десятилетия, можно сказать, что история провела в образе Лжедмитрия репетицию, прежде чем вывела на сцену Петра Великого. Григорий Отрепьев был самозванцем, завоевавшим трон, Петр I был законным третьим царем из династии Романовых, но в народе Петра считали самозванцем, настолько его поведение и деятельность выпадали из нормы «великого православного царя».

Деятельность царя Дмитрия вызывала недовольство среди высшего боярства, в некоторых церковных кругах. Народ, т.е. жители Москвы, которых многое в поведении и окружении царя раздражало, сохранял веру в него. Но объективная реальность царской политики имела значительно меньшее значение, чем страсть к власти, обуревавшая вечного претендента Василия Шуйского. Он упорно и неутомимо плел сеть заговора. В начале 1606 г. заговорщики В. Шуйский, В. Голицын передали Сигизмунду III, что в Москве хотят призвать на трон сына польского короля Владислава. Проект действительно существовал, но обращение к Сигизмунду имело целью выяснить отношение короля к планам свержения Лжедмитрия, которого заговорщики считали польским ставленником. Документов, свидетельствующих о помощи Сигизмунда III заговорщикам, не найдено. Известно, однако, что король был недоволен поведением Лжедмитрия, отказавшегося удовлетворить требования короля. Кроме того, Варшава была полна слухов о подготовке московским царем похода на Польшу для захвата трона. До короля дошли сведения о том, что «Дмитрий» поддерживает связи с Николаем Збжидовским и другими противниками Сигизмунда III.

Представление о существовании серьезной «московской угрозы» выражено современным польским историком зловещей фразой: «Хмурой весной 1606 г. судьба улыбнулась нам криво и жестоко»[209]. Иначе говоря, убийство «Дмитрия» спасло Польшу от московского нашествия.

Финал начался въездом в Москву свадебного кортежа. 24 апреля невеста, окруженная многочисленной свитой, явилась к жениху, долго ждавшему ее. Не соглашающиеся ни в чем, историки спорят также о женских достоинствах Марины. Галантный Проспер Мериме пишет, что дочь Юрия Мнишека «выделялась своей грацией и красотой среди женщин своей страны»[210]. Для доказательства своего тезиса знаменитый французский писатель цитирует величайшего русского поэта Александра Пушкина, написавшего однажды: «Нет на свете царицы краше польской девицы»[211]. Современный русский историк, отметая поэтическое красноречие, жестоко констатирует: «Марина Мнишек не обладала ни красотой, ни женским обаянием. Живописцы, щедро оплаченные самборскими владельцами, немало постарались над тем, чтобы приукрасить ее внешность. Но и на парадном портрете лицо будущей царицы выглядело не слишком привлекательным… тщедушное тело и маленький рост очень мало отвечали тогдашним представлениям о красоте»[212]. Историку следовало бы добавить: русским представлениям о красоте, ибо польские и иностранные современники видели московскую - на очень короткий срок - царицу иначе.

Москву поразил не внешний облик царской невесты, но ее многочисленный, броско вооруженный кортеж. Большинство историков пишет о неприятном впечатлении настоящей чужеземной оккупации, которую производила орда иностранцев, к тому же ведущих себя как солдаты в завоеванном городе.

Свидетельства современников о пьяных жолнежах, пристававших к женщинам, разбивавших лавки, единодушны. Они расходятся, когда встает вопрос: кем же были чужеземцы? Одни пишут: поляки, другие, согласные с первыми, предпочитают говорить «ляхи», третьи называют гостей царя - «Литва». Николай Костомаров, который в 40-е годы XIX в. был членом тайного украинского Кирилло-Мефодиевского общества, за что подвергался репрессиям, пишет: «…Большая часть этих пришельцев только считались поляками, а были русские, даже православные, потому, что в то время в южных провинциях Польши не только шляхта и простолюдины, но и многие знатные паны еще не отошли от предковской веры».

Несколько модернизируя терминологию, можно сказать, что вместе с Лжедмитрием, а потом в свадебном кортеже, в Москву пришли украинцы, т.е. жители окраинных провинций Речи Посполитой и Московского государства, в своем большинстве православные. Но, как замечает Н. Костомаров, «московские люди с трудом могли признать в приезжих единоверцев и русских по разности обычаев, входивших по московским понятиям в область религии. Притом же все гости говорили или по-польски, или по-малорусски»[213].

8 мая 1606 г. состоялось бракосочетание «Дмитрия» с Мариной, и подготовка к перевороту вошла в заключительную стадию. В народе активно распространялись слухи, что царь - поганый, некрещеный, потакает чужеземцам, но популярность Лжедмитрия продолжала оставаться очень высокой. Поэтому толпе, которую Василий Шуйский бросил в ночь с 16 на 17 мая на Кремль, предварительно открыв ворота тюрем, объяснили: поляки царя убивают! Лжедмитрия многократно предупреждали о готовящемся заговоре, но, как всегда в подобных случаях, жертва не верит в опасность. Мнишеку, предлагавшему принять меры безопасности, царь ответил: «Я знаю, где царствую; у меня нет врагов; я же владычествую над жизнью и смертью»[214]. Убеждение в неприкосновенности русского самодержца оставалась у Лжедмитрия до конца его жизни.

«Император Дмитрий Иванович, ничего не подозревавший, был зверски убит в шесть утра», - с военной лаконичностью пишет капитан Маржерет. Свое отсутствие на посту командира дворцовой охраны он объясняет болезнью. Ходили слухи, что он отвел охрану по сговору с заговорщиками. По другим слухам, значительно более правдоподобным, Василий Шуйский именем царя значительно сократил охрану. После победы заговорщиков и коронования Василия Шуйского Жак Маржерет отказался служить новому царю и уехал в родную Бургундию.

Победители надругались над телом законного царя. Труп был разрезан на части, сожжен, пеплом выстрелили из пушки. Даже память о самозванце должна была исчезнуть. Во время погрома «латинян» было много жертв с обеих сторон, ибо вооруженные гости Лжедмитрия сопротивлялись. Маржерет пишет, что было убито 1705 поляков. По другим сведениям, число жертв составило примерно 500 человек. Погибло около трехсот москвичей Заговорщики, не желая портить отношений с Речью Посполитой, поставили охрану вокруг дома, где находились послы Сигизмунда III. Как и другие спасшиеся поляки, в том числе Марина и ее отец, послы были отправлены в ссылку, где пробыли более двух лет.

После убийства царя победившие заговорщики заседали три дня, решая, кому достанется московский трон. Представитель старейшего рода Рюриковичей князь Федор Мстиславский, не участвовавший в заговоре, отказался от короны в пользу Василия Шуйского, второго по старшинству линии Рюриковичей. На трон претендовал также князь Василий Голицын, лично присутствовавший при убийстве двух царей, Федора Борисовича и Лжедмитрия, в числе кандидатов были Романовы. Трон достался Василию Шуйскому.

Цари и самозванцы

На куски разрезали, сожгли,

Пепл собрали, пушку зарядили,

С четырех застав Москвы палили

На четыре стороны земли.

Тут меня тогда же стало много…

Максимилиан Волошин

Блистательный портрет Василия Шуйского, сделанный В. Ключевским, не нуждается ни в дополнениях, ни в комментариях: «Это был пожилой, 54-летний боярин, небольшого роста, невзрачный, подслеповатый, человек неглупый, но более хитрый, чем умный, донельзя изолгавшийся и изинтриганившийся, прошедший огонь и воду, видавший и плаху и не попробовавший ее только по милости самозванца, против которого он исподтишка действовал, большой охотник до наушников и сильно побаивавшийся колдунов»[215].

После смерти Федора Ивановича прошло 8 лет, а на московский трон взошел третий царь. Невиданная в московской истории быстрота ротации государей была очевидным симптомом тяжелого государственного кризиса. «Дмитрий» не нуждался для коронации в избрании, как это было с Борисом, он занял трон как законный наследник, как сын Ивана IV. Василия Шуйского полагалось выбрать царем Земским собором. Но заговорщики торопились. По описаниям летописцев, Василия привезли из Кремля на Красную площадь и на Лобном месте «выкрикнули» царем. Даже в Москве не все знали о появлении нового государя. Другие города и провинции, получив грамоты, объявившие о московском выборе и его причинах, в большинстве случаев признать Василия отказывались.

Царь Василий объяснял, что царь Дмитрий оказался самозванцем Гришкой Отрепьевым, который хотел уничтожить православие и отдать русские земли полякам, а потому был свергнут и убит, а он, Василий, занимает трон по праву наследства, как представитель старшей линии Рюриковичей и по выбору всех людей Московского государства. Первый акт нового царя - торжественная клятва, целование креста на том, что он не будет употреблять во зло полученную им власть - не произвел особого впечатления на современников, но вызвал горячие споры историков.

Для В. Ключевского очевидно. «Воцарение князя Василия составило Эпоху в нашей политической истории. Вступая на престол, он ограничил свою власть и условия этого ограничения официально изложил в разосланной по областям записи, на которой он целовал крест при воцарении». Историк признает, что «подкрестная запись» слишком сжата, неотчетлива, производит впечатление чернового наброска. Главное ее содержание. клятвенное обязательство судить «истинным праведным судом», по закону, а не по усмотрению.[216]

С. Платонов отказывается видеть в обещании Василия умаления царской власти, указывая, что «новый царь прямо заявил, что будет «держать государство» так же, как прежние великие государи. Он только обещал не злоупотреблять самодержавной властью, как злоупотребляли ею его ближайшие предшественники, Грозный и Борис»[217]. Для Н. Карамзина, писавшего свою историю государства Российского почти за век до Платонова и Ключевского, сомнений не было: «Отрасль древних князей суздальских, угодник царя Бориса, осужденный на казнь и помилованный Лжедмитрием, свергнув неосторожного самозванца, в награду за то принял окровавленный его скипетр от Думы Боярской и торжественно изменил самодержавию, присягнул без ее согласия не казнить никого, не отнимать имений и не объявлять войны»[218].

Для Карамзина не было никаких сомнений: Василий изменил самодержавию, обещая ограничить свою власть в пользу бояр, «многоглавой гидры аристократии», как он выражался. Не имело значения, что обещание было формальным жестом, что «крестное целование» не мешало Василию Шуйскому своевольничать, важно было посягательство на идею самодержавной божественной власти. Николай Карамзин, несомненно, прав: царь Василий был изменником, но эта измена явилась результатом ослабления государства, потерявшего опору - самодержавную царскую власть: фундамент Московского государства, который строился на протяжении всего XVI в., зашатался под ногами. «Крестное целование» Василия Шуйского было результатом и одновременно причиной подземных толчков.

Избрание Василия открывает семилетний период, в который Смута достигнет своей высшей точки. Московское государство распадется, а потом начнет восстанавливаться, открыв в себе неожиданные и могучие жизненные силы. Авраамий Палицин, современник событий, кратко и выразительно резюмирует положение после восшествия на трон царя Василия: «И устройся Росиа вся в двоемыслие: ови убо любяще его, ови же ненавидяще»[219]. Проблема нового царя состояла в том, что любили его очень немногие, а ненавидели очень многие. Любила его первоначально Москва, чернь, которая участвовала в свержении Лжедмитрия, погроме и грабеже «поляков». Московская «площадь», по выражению современника, готова была еженедельно менять государя в надежде на грабеж.

Активно не любила нового царя провинция, «все украины», как выражались в то время, т.е. все окраины. Перестают подчиняться Москве города, граничащие с Речью Посполитой, а потом все Поле, за ним Тула, Рязань и окружающие их земли, отпадают области, лежащие к востоку от Рязани, за Волгой, Камой, поднимает мятеж Астрахань. Патриарх Гермоген увещевал русский народ принять присягу Василию, излагая в рассылаемых грамотах диалог: русские люди считают, что «князя-де Василия Шуйского одною Москвой выбрали на царство, а другие-де города того не ведают, и князь Василий-де Шуйский нам на царство не люб»; на это Гермоген: «Дотоле Москве ни Новгород, ни Казань, ни Астрахань, ни Псков и ни которые города не указывали, а указывала Москва всем городам».

Провинция поднимается против Москвы, окраина против центра. Слабость центральной власти, отказ в легитимности новому царю поворачивает вспять длившийся веками процесс собирания государства вокруг Москвы. Недовольство царем рождает парадоксальную реакцию: ищут и легко находят самозванца. «Самозванство, - замечает В. Ключевский, - становилось стереотипной формой русского политического мышления, в которую отливалось всякое общественное недовольство»[220].

Современники Смуты отчетливо это понимали. Василий Шуйский прежде всего, через три недели после восшествия на престол, организует перенос тела царевича Дмитрия из Углича в Москву. Он желает подтвердить факт убийства царевича, а тем самым самозванства Гришки Отрепьева, и предотвратить как бы предчувствие, что может случиться возрождение «Дмитрия». Убийство, четвертование, сожжение, стрельба пеплом на все стороны света кажется недостаточным. Перечислив многообразные формы истребления тела самозванца, поэт Максимилиан Волошин говорит от имени Деметриуса императора: «Тут меня тогда уж стало много…»

Самозванцы рождаются, как грибы после дождя. Ни одна страна не знала такого числа самозванцев, как Россия. «С легкой руки первого Лжедмитрия самозванство стало хронической болезнью государства: с тех пор чуть не до конца XVIII в. редкое царствование проходило без самозванства»[221]. Исследователь социально-утопических легенд К. Чистов видит в самозванстве воплощение русской народной легенды о «возвращающихся избавителях»[222].

Историки насчитали только в Смутное время 12 различных самозванцев. Необходимость в них была так велика, что они возникают, обходясь без всякого правдоподобного объяснения.

Капитан Маржерет первым отметил появление среди волжских казаков «юного принца именем царь Петр», который, якобы, был истинным сыном царя Федора Ивановича и Ирины Годуновой. У Федора не было сына, у них родилась дочь, вскоре умершая. Легенда объясняла появление сына тем, что его младенцем подменили дочерью. Каждый казачий отряд хочет иметь своего «царевича», появляются «Август князь Иван», Лаврентий, Федор и т.д.

Главным самозванцем, нетерпеливо ожидаемым, остается «царь Дмитрий». Его свержение, воспринятое в народе как боярская измена, способствует растущей популярности имени. Вскоре после убийства царя «Дмитрия» распространяется слух о его спасении. Важную роль здесь играет Марина Мнишек. Обобранная дочиста, но оставшаяся живой, московская царица начинает действовать. Итальянец Александр Чикки в «Истории Московской», которая вышла в Пистойе в 1627 г., т.е. вскоре после событий, рассказывает: «Когда императрица заметила, что волнение немного утихло и иные даже повиновались ей, то немедленно распустила молву, что на площадь вынесено убийцами не тело ее мужа, а человека, на него похожего, он же был предуведомлен о намерении врагов своих, успел бежать ночью, через потаенную калитку»[223].

Первый год после избрания Василия может быть назван временем самозванства без самозванца. Провинция, не желающая признавать нового царя, поднимает восстание и ищет «Дмитрия». Центром антимосковского движения становится Путивль, который три года назад был главной квартирой первого Лжедмитрия. Князь Григорий Шаховской, воевода, присланный Василием, становится во главе мятежников. К нему приезжает с письмом от «царя Дмитрия» Иван Болотников - одна из наиболее красочных фигур эпохи. Дворянский сын, он попадает в кабалу к боярину Андрею Телятевскому, бежит к казакам, взятый в плен турками, служит гребцом, прикованный к скамье на галере, освобожденный немецким кораблем, напавшим в море на турок, появляется в Венеции, откуда через Венгрию и Германию перебирается в Польшу, где встречает соратника Лжедмитрия, спасшегося бегством из Москвы. Он представляется Болотникову «царем Дмитрием» и посылает его к Шаховскому.

Иван Болотников, проявивший недюжинные военные таланты, становится во главе непрерывно растущего войска, которое видит в нем воеводу царя Дмитрия. Советские историки представляли Болотникова вождем «крестьянского движения», а затем, повысив в звании, «крестьянской войны», в некотором роде предшественником Октябрьской революции. Такой взгляд легко понять, учитывая, что Сталин, подчеркнув, что «мы, большевики, всегда интересовались такими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев и др.», говорил о «стихийном восстании крестьянства против феодального гнета». Исследователи, не связанные обязательными предписаниями, отмечают, что в движении Болотникова участвовало очень мало крестьян, основную массу составляли казаки (терские, яицкие, донские), жители городов юго-западной и центральной России, среднее и мелкое дворянство Рязани (руководитель - Прокопий Ляпунов), Тулы (руководитель Истома Пашков), дезертиры, перебежавшие из войск, брошенных против Болотникова. Авраамий Палицин говорит о присутствии среди «воров» крымских и ногайских татар.

Вхождение поочередно всех слоев русского общества в смуту завершилось войной Болотникова. К нему присоединились средние и низшие классы. Каждый из них преследует собственные интересы. Подлинных воззваний Ивана Болотникова не сохранилось, но, по откликам на них московских властей, совершенно очевидна крайняя радикальность части восставших, низших слоев. Советский историк цитирует летописца: «И в тех украинных, в польских и северских городах тамошние люди по вражию навождению бояр и воевод и всяких людей побивали всякими смертми, бросали с башен, а иных за ноги вешали и к городовым стенам распинали и многими различными смертьми казнили, и прожиточных (богатых) людей грабили: а ково побивали и грабили, и тех называли изменники, а оне буто стоят за царя Дмитрия»[224]. Советский историк опускает упомянутые летописцем массовые насилия боярских жен и детей, но сообщает, что во многих случаях расправами руководил лично сам Болотников.

Лозунг Болотникова, который триста лет спустя возродился в ленинской формуле «грабь награбленное», был важным движущим стимулом движения, но его идеологией оставалась вера в то, что грабят и убивают врагов законного царя-освободителя Дмитрия.

Повторяется удивительная эпопея Лжедмитрия: двигаясь по маршруту первого самозванца, войско Болотникова, отправившись в поход летом 1606 г., в октябре было уже под Москвой. Одновременно к столице подошла «дворянская» армия И. Пашкова и П. Ляпунова. Но число дворян было невелико, основу повстанческого войска, разбившего регулярные правительственные полки, составляли казаки, посадские люди, крестьяне, холопы. Альянс между Болотниковым и «попутчиками»-дворянами продержался недолго. Дворяне пришли под Москву, чтобы сбросить боярского царя Василия и посадить на трон своего - Дмитрия. Болотников слал москвичам призывы расправиться с боярами, грабить и жечь имущих. «Совместные действия этих двух общественных групп являлись простым недоразумением», - пишет С. Платонов. Разрыв был неизбежен и потому, что в лагере Болотникова не было «царя Дмитрия»: приехали с ним встретиться представители москвичей и вернулись очень огорченные, не нашли его и дворяне, присоединившиеся к «большому воеводе» Дмитрия.

Сначала от Болотникова уходят рязанцы Ляпунова, потом во время боя с царскими войсками повстанцев бросают другие дворянские отряды. Болотников отступает от Москвы сначала к Калуге, потом к Туле. Только в октябре 1607 г. царские войска смогли после долгой осады овладеть Тулой: расправа с восставшими была безжалостно-жестокой. В числе многих пленных был казнен и «царь Петр», сопровождавший Болотникова. Вождь восстания был увезен в Каргополь, ослеплен и утоплен.

Разгром армии Болотникова ненадолго облегчил положение Василия: ему по-прежнему отказывались присягать на значительной территории государства. Там ждали самозванца, и Он явился.

В. Ключевский, самый остроумный из русских историков, назвал Самбор, имение Мнишеков, «мастерской самозванцев». Туда обращаются с просьбой найти нужного человека, Юрий Мнишек и Марина оставались в московской ссылке, но жена Юрия приняла активное участие в поисках. Летом 1607 г. «Дмитрий» был найден. Личность Лжедмитрия II еще более загадочна, чем Лжедмитрий I. Историки не интересовались им, возможно и потому, что Филарет, отец будущего царя Михаила, признал его. Различные документы и различные авторы называют различные имена - от местного жителя Матвея Веревкина до сына Андрея Курбского, в свое время примкнувшего к Лжедмитрию I. Р.Г. Скрынников в новейших исследованиях пришел к выводу, что Лжедмитрий II был школьным учителем из Шклова, перешедшим в православие, но хранившим в своих бумагах талмуд, еврей, по имени Богданко.

Личность нового претендента остается неизвестной еще и потому, что от него требовалось только одеть на себя ждавший его костюм существовавшей легенды. Достаточно было назваться чудесно спасшимся царем Дмитрием, и к нему в Стародуб (Северская земля) потянулись тысячи: окрестные жители, донские казаки атамана Ивана Заруцкого, поляки. В Польше недовольные королем шляхтичи подняли мятеж, начался новый рокош. 24 июня 1607 г. предводитель мятежников объявил короля свергнутым и провозгласил «бескоролевье». Сторонники короля разбили мятежников, состоялось примирение, а безработные солдаты обеих сторон потянулись к Лжедмитрию, обещавшему добычу и славу. Одним из первых явился литовский шляхтич Александр Юзеф Лисовский, сформировавший кавалерийский отряд, ушедший в далекий рейд собирать остатки разбитой армии Болотникова. Он привел к Лжедмитрию II около 30 тыс. «русских и украинских людей».

Весной 1608 г. армия Лжедмитрия II двинулась в поход, имея целью Москву. Встречая редкое сопротивление московских войск, «царь Дмитрий» остановился в нескольких верстах от столицы, в селе Тушино. Первого самозванца называли «расстрига» Гришка Отрепьев, второго, не зная и, как бы, не желая знать имени, называли только Вор. В русском языке того времени это означало - мошенник, обманщик, но также - изменник, разбойник. По месту штаб-квартиры, в которой он обосновался, Лжедмитрий II вошел в русскую историю под именем Тушинского вора.

В Тушино шли новые сторонники «законного царя», в том числе много поляков, сильные отряды привели брат литовского канцлера Льва Сапеги князь Ян-Петр Сапега, князь Роман Рожинский. Василий Шуйский подписывает с польским королем мир на четыре года (точнее, на три года и одиннадцать месяцев), в котором обе стороны обещали не вмешиваться во внутренние дела другой стороны, а Сизигзмунд даже обещал отозвать из Московского государства всех подданных Речи Посполитой, Москва отпускала всех пленных, захваченных после свержения «Дмитрия». Освобождена была и Марина Мнишек. По дороге домой она была перехвачена отрядом, посланным «мужем». Некоторые историки подозревают, что царица не торопилась возвращаться в Самбор. Привезенная в Тушино, Марина, как передают очевидцы, после некоторого колебания, «узнала» супруга. Это сильно увеличило его авторитет: исчезли последние сомнения в подлинности «царя».

Не имея возможностей для регулярной осады Москвы, «тушинцы» старались перекрыть все дороги, ведущие в столицу. Это не удавалось. В сентябре 1609 г. «литовский гетман Петр Сапега и пан Александр Лисовский с польскими и с литовскими людьми и с русскими изменниками»[225] осадили Троице-Сергиев монастырь. Основанный в XIV в. Сергием Радонежским, в начале XVII в. монастырь был одним из крупнейших и влиятельнейших в стране, но, кроме того, он был первоклассной крепостью, защищавшей Москву с севера, путь, который вел к северным городам - Ростову, Ярославлю и далее на север, в Сибирь. Келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицин оставил «Сказание», книгу воспоминаний о Смуте, в которой описание осады занимает центральное место. Все попытки захватить монастырь и перерезать северную дорогу были тщетны: гарнизон, поддержанный монахами, защищался до января 1610 г., когда пришли подкрепления и осада была снята.

«Вор» не мог взять Москву, царь не мог разбить «вора» и хотя бы отогнать от столицы. Государство развалилось на сторонников «царя Дмитрия» и сторонников царя Василия. Юг, воспринявший свержение «Дмитрия» как свое поражение, шел за вторым самозванцем, север предпочитает московского царя. Убедившись в своей слабости, Василий обращается за помощью к иностранцам. Он посылает своего племянника 24-летнего князя Михаила Скопин-Шуйского, успевшего проявить незаурядный военный талант, на север «нанимати немецких людей на помочь». Князь Скопин-Шуйский подписывает 29 февраля 1609 г. договор со Швецией. За помощь солдатами Москва уступала своему традиционному противнику Ижорскую землю (Ивангород, Ям, Копорье, Корелу, которые были отвоеваны в царствование Федора Ивановича), Шуйский отказывался от русских притязаний на Ливонию и обязался вести войну с Польшей. В августе сравнительно небольшая армия князя Скопина-Шуйского, поддержанная закованными в броню 15 тысячами шведских наемников, которыми командовали генералы Делагарди и Горн, появилась возле Москвы. «Шведская интервенция», как называли советские историки боевые действия наемников, позволила одержать ряд побед над «ворами», которые, однако, держались в Тушино.

Договор со шведами был воспринят Сигизмундом III как нарушение только что подписанного Москвой договора с Речью Посполитой и как долгожданный предлог начать войну. В октябре 1609 г. польские войска осадили Смоленск, защищаемый могучими стенами, сооруженными при Борисе Годунове, и гарнизоном под командованием воеводы Михаила Шеина. Главной целью короля было распространение католицизма на востоке. Папа Павел V благословил предприятие и прислал «рыцарю церкви» меч и шляпу, со своей стороны Сигизмунд III просил Ватикан ускорить канонизацию Игнация Лойолы, основателя ордена иезуитов, который был выбран патроном похода на Москву.

Тушино превратилось во вторую столицу - при Лжедмитрии II собрался двор, состоявший из родовитых и менее родовитых бояр, из дворян. Первое место принадлежало митрополиту Филарету (в миру Федору Романову). Современники считали по-разному: одни думали, что Филарет - пленник «Вора», другие имели основание считать, что он находится там добровольно. Митрополитом Филарета поставил Лжедмитрии I. Тушинский «Вор» признал его патриархом, несмотря на то, что в Москве имелся патриарх Гермоген. В государстве стало два царя: один в Кремле, другой - в Тушино, и два патриарха, две боярские Думы, две администрации. Катастрофа была не только политической, но и моральной: появились слова «перелеты», «перевертыши», обозначавшие тех, кто легко и без угрызения совести переходил из одного лагеря в другой и обратно. Легкость измены и ее безнаказанность поощряли других. Московские купцы везли в тушинский лагерь продовольствие и даже порох, необходимый для обстрела города.

10 марта 1610 г. князь Скопин-Шуйский разрывает кольцо осады и входит в Москву. Самозванец бежит в Калугу: смятение в тушинском лагере превращается в схватку между поляками и казаками. Казаки следуют за Лжедмитрием, который находит в Калуге поддержку «холопов боярских»[226]. Неожиданная смерть 24-летнего князя Скопина-Шуйского, по слухам, отравленного царем Василием, увидевшим в молодом воеводе соперника, была последним ударом по остаткам царского авторитета.

Правящий класс Московского государства оказался перед лицом трех возможностей: царь Василий, Самозванец, польский король. Противники Василия, составившие двор в Тушино, не удовлетворенные самозванцем, зависимым от командиров польских отрядов, ищут соглашения с Сигизмундом III. Мысль о польском королевиче на русском троне возникла еще в эпоху первого самозванца, в начале 1610 г. она принимает реальную форму. После недолгих переговоров в королевском лагере под Смоленском представители «тушинцев» подписывают 4 февраля 1610 г. договор о признании русским царем сына Сигизмунда Владислава. Русской делегацией руководил князь-воевода Михаил Салтыков, биография которого может считаться образцом поведения в Смутное время. В 1601 г. он - один из трех командующих армией, отправленной Борисом против самозванца. Вместе с Басмановым и Голициным он переходит в лагерь Лжедмитрия. Вознагражденный «Дмитрием», который вводит его в состав Боярской Думы, М. Салтыков становится одним из организаторов свержения «Дмитрия». Высланный из Москвы Василием Шуйским, который не доверял «перевертышу», князь Салтыков присоединяется к Тушинскому вору, а затем бросает его, уходит к полякам и умирает в Польше в 1611 г.

Пестрая биография не помешала М. Салтыкову заключить договор, в котором, как выражается В. Ключевский, русская политическая мысль достигает такого напряжения, как ни в одном другом акте Смутного времени[227]. Договор прежде всего гарантировал неприкосновенность православной религии (Владислав должен был перейти в «истинную веру») и государственного строя. Одновременно - в этом Ключевский видит развитие русской политической мысли - власть царя ограничивалась в значительно большей степени, чем это обещал Василий в «крестоцеловальной». Парадоксальность договора заключалась в том, что русская сторона стремилась гарантировать сохранение традиционного порядка, ограничивая власть будущего царя думой, боярским судом и советом «всея земли» - представительным земским собором. Желая сохранить московский строй, русские представители подписали договор, который его подрывал в самой основе - ограничивалось самодержавие. Ограниченное самодержавие существовать не может - это сочетание двух взаимоисключающих терминов. Оксиморон, как говорят литературоведы.

Филарет, поспешивший в королевский лагерь, был захвачен войсками Шуйского, привезен в Москву как освобожденный из рук поляков пленник. Он стал активнейшим пропагандистом идеи унии с Речью Посполитой, не столько из любви к Сигизмунду либо Владиславу, сколько из вражды к Василию. Небольшой отряд, под командованием гетмана Жолкевского, две с половиной тысячи кавалеристов и двести пехотинцев, двинулся в направлении Москвы. Многочисленное московское войско, подкрепленное шведскими ландскнехтами, возглавляемое бездарным воеводой, братом Василия Дмитрием Шуйским, было наголову разбито поляками под Клушино 24 июня 1610 г. Некоторые историки объясняют поражение изменой шведов. Большинство возлагает вину на бесталанного командующего. Клушинская катастрофа стала последней каплей, переполнившей чашу недовольства царем Василием. Гетман Жулкевский быстрыми маршами шел на Москву по Можайской дороге, из Калуги спешил к столице Тушинский вор.

Москва, лишенная армии, ответила на угрозу свержением царя. Противники Василия Шуйского подняли толпу точно так же, как сделал это он сам против Лжедмитрия. На этот раз обошлось без кровопролития: Василий был пострижен в монахи и помещен в Чудов монастырь, откуда десять лет назад бежал Гришка Отрепьев. Власть была вручена Боярской думе, которая в тот момент состояла из семи членов. Заботу о государстве передали Семибоярщине. Это ее имел в виду Н. Карамзин, когда писал «многоголовая гидра аристократии». Москвичи, присягнув боярам, поручили им собрать представителей «всей земли» и выбрать государя. На разосланные в разные города приглашения никто не откликнулся.

Государственная власть развалилась. Оставались многочисленные претенденты. Прежде всего, надо было выбирать между Вором и поляками. Много поляков было и в армии второго самозванца, но они служили в тушинской армии по личной инициативе, только для себя. Армия Жулкевского представляла Речь Посполитую, исконного противника. Современники свидетельствуют, что московская «чернь» склонялась на сторону «царя Дмитрия», бояре предпочитали поляков. Они, пишет Карамзин, «увидели необходимость иметь царя и, боясь избрать единоземца, чтобы род его не занял всех ступеней трона, предложили венец сыну нашего врага, Сигизмунда»[228]. Боярская «семерка», возглавляемая князем Федором Милославским, созвала Земский собор из имевшихся под рукой в Москве представителей различных сословий. Собор от имени «всея земли» заключил 17 августа соглашение с гетманом Жулкевским и выбрал царем сына Сигизмунда III Владислава. Соглашение в основном повторяло условия, выработанные в феврале под Смоленском. Владислав не имел права изменять народных обычаев, обязан был держать на должностях только русских, не мог строить костелов и совращать русских в латинство, обязывался уважать православную веру и не впускать жидов в Московское государство. Был вычеркнут пункт о свободе выезда за границу для науки. Москва присягнула, целовала крест новому царю и в октябре польско-литовские войска вступили в столицу русского государства.

Главным препятствием на пути Владислава к московскому трону оказался его отец. Сигизмунду III мешало не только то, что его сын, прежде чем воссесть на русский престол, должен был перейти в православие. Прежде всего, ему мешало то, что сын мог занять место, которое он хотел занять сам. Папский нунций писал из Варшавы в Ватикан: «Царская корона на голове Сигизмунда III казалась бы мне самой лучшей гарантией религиозного возрождения москалей»[229].

Под Смоленском, когда бояре, ведшие переговоры с королем, присягнули соблюдать договор, Сигизмунд отказался это сделать. По мысли бояр, но так же думал и гетман Жулкевский, избрание Владислава означало заключение личной унии. Сигизмунд унии не хотел, он мечтал о завоевании Московского государства. Король отозвал несогласного с его политикой гетмана Жулкевского. Гарнизоном остался командовать Александр Госевский, не умевший или не желавший поддерживать дисциплину среди своих солдат, которые вели себя все более разнузданно. По приказу короля гетман забрал в Польшу Василия Шуйского (умер в Польше в 1612 г.) и его братьев.

Падение царя Василия и избрание Владислава дало шведам повод вторгнуться в Московское государство. В августе 1610 г. войска Якоба Делагарди, недавнего союзника Скопина-Шуйского, начали осаду Новгорода. В конце 1610-начале 1611 гг. шведы захватили значительную часть побережья.

А.К. Толстой в своей иронической «Истории государства Российского» лаконично и красочно изображает состояние дел: «Пошел сумбур и драки, поляки и казаки, казаки и поляки нас паки бьют и паки; мы ж без царя, как раки, горюем на мели». Тогда между теми и другими не видели разницы. Авраамий Палицин называет атамана донских казаков Ивана Заруцкого «поляком»[230], поляка Александра Лисовского, который вместе с Петром Сапегой осаждал Троице-Сергиев монастырь - «злонравным лютором»[231]. Казаки и поляки, поляки и казаки составляли основную часть армий, воевавших на просторах Московии. Сигизмунд III привел под Смоленск 17 тыс. поляков и 10 тыс. казаков, не считая литовских татар. В Тушинском лагере вокруг самозванца собралось 20 тыс. поляков и более 40 тыс. казаков[232]. Совершенно невозможно было отличить поляков от казаков по их отношению к населению: они одинаково грабили, разоряли, насиловали.

Наступил паралич власти. Собор, избравший Владислава, отправил половину своего состава к Сигизмунду под Смоленск.

Делегацию возглавляли «большие послы» - князь Василий Голицын и Филарет. Они должны были предъявить королю решение Москвы и привезти в столицу царя Владислава; король не хотел его давать, делегация не имела права менять решение Собора и приглашать на московский трон Сигизмунда. Чего он добивался. Оставшаяся в Москве часть Собора не была полномочна действовать, даже если бы хотела, в отсутствии послов, отправленных к Смоленску.

Паралич власти был, прежде всего, результатом неудачи политики высшего правящего слоя. Бояре, после провала политики их царя Василия Шуйского, сделали попытку сохранить свою власть, избрав польского королевича. С. Платонов пишет: «Попытка политической унии с Речью Посполитой была лебединой песнью московского боярского класса». Одновременно, как покажут позднейшие события, это была последняя попытка создать систему ограниченного самодержавия. Московские бояре пытались совершить революцию, ее можно называть консервативной революцией, но это, несомненно, была попытка изменить характер существовавшего до начала смуты порядка.

Боярам помешал польский король Сигизмунд III, ослепленный своими амбициями и религиозным фанатизмом. В конце 1610 г. власть в Москве принадлежит польскому гарнизону, под командованием Александра Госевского, который ведет себя как в завоеванном городе. Москвичи начинают волноваться, оккупанты устанавливают военное положение.

Убийство Лжедмитрия II[233] меняет ситуацию: исчезает враг, Тушинский вор, «казацкий царь», который представлялся многим опасностью, еще более грозной, чем поляки. Исчезновение Вора (убит 10 декабря) оставляло только одного врага - оккупантов Москвы. Об этом заговорил единственный авторитет, который оставался незапятнанным сношениями с поляками или тушинцами, - патриарх Гермоген. Он соглашался принять присягу Владиславу, ибо тот обещал перейти в православие. Патриарх в Успенском соборе запретил своей пастве целовать крест которолю-католику. Смута вступила в очередной, национальный период своей истории. До сих пор главной разделительной чертой была религия. Патриарх Гермоген призвал подняться против иноземцев. Позиция патриарха, выступившего как против поляков, занимавших Москву, так и против поддерживавших оккупантов бояр (главным коллаборантом был Михаил Салтыков), требовала мужества. К тому же, не все церковные иерархи были согласны с ним. Авраамий Палицин, входивший в состав посольства, отправленного к Сигизмунду, согласился поддержать притязания короля на русский престол и был отпущен домой, получив охранные грамоты для Троице-Сергиева монастыря. Большинство других послов было задержано поляками на долгие годы. Патриарх Гермоген был арестован Госевским и 17 февраля 1611 г. умер в тюрьме. Разосланные им в разные города грамоты дали толчок к организации движения за освобождение Москвы, которое получило название первого ополчения.

Первой поднялась Рязань, имевшая в лице воеводы Прокопия Ляпунова энергичного и уважаемого руководителя. К нему присоединился Нижний Новгород и другие города. Прокопий Ляпунов сумел договориться о совместных действиях с теми тушинцами, которые после смерти самозванца не ушли к полякам. К ополчению присоединились казаки под командованием князя Дмитрия Трубецкого и атамана Ивана Заруцкого. Зимой 1611 г. по разным дорогам ополчение пошло к Москве. Готовясь к осаде, поляки, воспользовавшись выступлением москвичей 19 марта в Вербное Воскресенье, выгнали жителей и сожгли город, закрывшись в Кремле Польский историк констатирует: «Город умышленно подожжен нашими. Дома, которые не загорались, обливались смолой, и тогда огонь пожирал их»[234]. Ополчение застало только пепелище столицы и раскинуло лагерь на развалинах. По общему согласию власть над русской землей получили «троеначальники»: был выбран триумвират, состоявший из Ляпунова, Трубецкого, Заруцкого.

Убитый самозванец не хотел исчезать и, выражаясь поэтически, также присутствовал под Москвой. Марина, не желая ни за что расставаться с мечтой о московском троне, родив в января 1611 г. сына от Лжедмитрия II, связалась с Иваном Заруцким. Авраамий Палицин, несмотря на свой монашеский чин, выражался языком ядреным: «И остася сука со единым щенетем. К ней же припряжеся законом сатанинским поляк Иван Заруцкий, показуяся, яко служа ей и тому выблядку»[235].

Подошедшее к Москве ополчение, начав осаду польского гарнизона в Кремле, решило создать новую систему власти, выводящую страну из кризиса. По инициативе Прокопия Ляпунова был выработан «приговор», утвержденный всем войском 30 июня. Это уникальный в русской политической истории документ. Он определял, что верховная власть в стране принадлежит «всей земле», иначе говоря - всему войску, посылавшему своих представителей в совет «всея земли». «Троеначальники» становились временным правительством, которое отчитывалось перед советом, имеющим право смещать членов триумвирата. Суд принадлежал правительству, но приговаривать к смертной казни они могли только с согласия совета. Были урегулированы поместные дела: все пожалования Вора и Сигизмунда объявлялись недействительными, «старые» казаки могли получать поместья и становиться служилыми людьми, «новые» казаки, т.е. беглые холопы, возвращались хозяевам. Для административного управления учреждалась приказная система по московскому образцу.

«Приговор 30 июня» обходился без царя, верховная власть принадлежала войску, ядром которого считали себя «служилые люди», среднее провинциальное дворянство. Решение «всея земли» было явно направлено против казаков и крестьянства, усиливая крепостную зависимость. 22 июля Прокопий Ляпунов был убит казаками, земская часть ополчения разбежалась. Власть в лагере под Москвой перешла в руки атамана Заруцкого и его казаков. Восстановилось «Тушино» - без Вора, но с его сыном, «воренком».

Государство осталось без власти. 3 июня 1611 г. поляки овладевают Смоленском, а затем 16 июля шведы захватывают Новгород. Бывшие союзники (шведскими солдатами командовали Делагарди и Горн, еще недавно воевавшие в армии Скопина-Шуйского) не только легко овладевают побережьем, но отдают завоеванные земли принцу Филиппу, брату шведского короля Густава-Адольфа, который выдвигает претензии на московский трон.

Смута достигла зенита. Было полностью дискредитировано родовитое боярство; рядовое дворянство, выдвинувшее определенную политическую программу, не имело силы для ее реализации; нижние слои общества не имели ни программы, ни организации и могли выражать свое недовольство только стихийно. Дискредитация правящего слоя, потеря им власти оставила пустоту, которая была одной из причин социального бурления. Авраамий Палицин замечает, что все старались подняться выше своего звания: рабы хотели стать господами, рядовой воин начинал боярствовать. «Государство, - резюмирует В. Ключевский, - потеряв свой центр, стало распадаться на составные части; чуть не каждый город действовал особняком… Государство преображалось в какую-то бесформенную, мятущуюся федерацию»[236].

Распад государства привел к территориальным потерям, отбрасывавшим западные пределы Москвы по крайней мере на сто лет назад. Завоеванный в 1514 г. Смоленск был потерян. Закрыт был путь на Балтику.

Катастрофа Смутного времени, как это видно из конца XX в., была моделью государственного развала: в 1917 г. и в 1990 г. царская империя и Советский Союз распадались - в основном - подобным образом: дискредитация элиты, отсутствие лидеров, стихийные движения, исчезновение центра и автономизация (суверенизация) отдельных частей. С некоторым ужасом употребляет В. Ключевский странно звучащее для русского уха в конце XIX в. слово «федерация». Но первая советская конституция (июль 1918 г.) прокламирует создание Российской Федерации (РСФСР). Федерация (на этот раз подлинная) становится лозунгом русских реформаторов 90-х годов XX в.

Смутное время убедительно продемонстрировало, как государство распадается. В это же время, в последний период Смуты, была произведена демонстрация значительно более сложного и таинственного процесса - как государство возрождается. После неудачи первого ополчения инициатором собирания сил снова становится церковь. Патриарх Гермоген рассылает призывы собраться и идти к Москве, подчеркивая опасность «воренка», т.е. казаков Заруцкого. Настоятель Троице-Сергиевой лавры архимандрит Дионисий звал идти против поляков. Были, следовательно, названы враги, против которых следовало вооружаться, с которыми следовало воевать.

Первым откликнулся Нижний Новгород, богатый город на Волге. По призыву небогатого торговца мясом Кузьмы Минина, «человека большого темперамента и исключительных способностей»[237], горожане, «посадские люди», решили собрать средства на мобилизацию войска. Призыв Минина к согражданам вошел во все русские хрестоматии: «Мое имение, все, что есть, без остатка готов я отдать в пользу и сверх того, заложа дом, жену и детей, готов все отдать в пользу и услугу Отечества». Знаком времени и патриотизма Козьма Минина была готовность заложить «жену и детей». Знаком времени, ибо это не было риторическим красноречием: заклад жены, детей и самого себя, отдача в холопство, было распространенной формой приобретения капитала. Командовать ополчением выбрали князя Дмитрия Пожарского, опытного воеводу, лечившегося неподалеку от Нижнего Новгорода от ран, полученных во время боев в Москве в марте.

Государство, лишенное центра, начало воссоздаваться, заменив вертикальную связь горизонтальной. Города стали сноситься между собой, минуя Москву. С удивительной быстротой к Нижнему присоединялись другие города. Центром движения становился север Московского государства, мало затронутый военными действиями. Север пошел против юга. Программа, составленная в Нижнем Новгороде и разосланная по городам в конце 1611 г., звала идти вместе «на польских и литовских людей», но, прежде всего, называла противником казаков-воров, поддерживающих «Маринкина сына», воренка. Нижегородцы предлагали «всей землей» выбрать нового государя, «кого нам Бог даст».

Движение севера против юга было движением сторонников старого порядка, уставших от хаоса Смуты, против сил, разрушавших старое, стремившихся внести изменения в московскую жизнь. Пожарский учел несчастный опыт Прокопия Ляпунова, взявшего в союзники казаков. Простояв около 4 месяцев в Ярославле, собрав войско и получив согласие шведов на нейтралитет за обещание поставить во время выборов царя кандидатуру принца Филиппа, князь Пожарский подошел к Москве, чтобы отогнать польский отряд гетмана Ходкевича, шедший на выручку польского гарнизона, державшегося в Кремле. Появление армии Пожарского повлекло немедленный раскол среди казаков, осаждавших Москву. Часть перешла в ополчение, часть, во главе с Иваном Заруцким, ушла на юг, имея в обозе Марину и воренка.

В октябре 1612 г. польский гарнизон, съев церковные пергаментные книги, свечи, седла и ремни, начав есть трупы, сдался. Москва стала свободной. В январе 1613 г. в столицу, сожженную и разоренную, съехались представители 50 городов. Начались выборы нового государя.

Прежде всего собор решил определить, кто не может быть кандидатом: «Литовского и Свийского короля и их детей, за их многие неправды, и иных некоторых земель людей на Московское государство не обирать, и Маринки с сыном не хотеть». Документов, зарегистрировавших споры на соборе, не сохранилось. Но решение исключить из обсуждения Владислава (официально все еще считавшегося царем), Сигизмунда и шведского принца Филиппа свидетельствовало, что их сторонники были. Князю Пожарскому приписывают поддержку Филиппа. Казаки, представленные очень сильно, не переставали мечтать о привилегиях, полученных ими от самозванцев.

После решения о нежелательных кандидатах, начались обсуждения желательных. Кандидатов было немного. Князь Василий Голицын, подходивший по знатности и способностям, был в польском плену. Князь Мстиславский отказался. Василий Ключевский безжалостно констатирует: «Московское государство выходило из страшной смуты без героев; его выводили из беды добрые, но посредственные люди». 7 февраля собор принял решение: царем был избран Михаил Романов, сын Филарета. Оглашение имени нового царя было отложено на две недели: Собор не хотел ошибиться. По городам были разосланы тайные представители выборщиков с заданием выяснить, кого народ хочет царем. Сегодня мы бы сказали: был проведен опрос населения.

Кандидатура Михаила Федоровича Романова не вызывала возражений. 21 февраля 1613 г. Михаил Романов был провозглашен царем в большом Московском дворце, еще не отстроенном после двухлетней польской оккупации. На трон вступила новая династия. Смута официально закончилась.

Глава 4

РОССИЯ МОСКОВСКАЯ

Умом Россию не понять…

В Россию можно только верить.

Федор Тютчев

Итоги смутных времен

Возведен же быть благородный и благоверный от Бога избранный и Богом дарованный великий государь царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси самодержец…

Авраамий Палицин

Итог смуты для Авраамия Палицина, как и для всех современников, - избрание царя, ликвидация хаоса, властвовавшего на просторах Московского государства. В 1922 г. русское эмигрантское издательство в Берлине, переиздавая «Героев Смутного времени» Николая Костомарова, объясняло в предисловии: «Мы полагаем, что основательное знакомство с деятелями этой эпохи настоятельно необходимо русским людям теперь… И теперь, как тогда, Российский престол остался пустым, и теперь, как тогда, нет прямого и бесспорного наследника последнего царя, а потому, может быть, и теперь, как и тогда, единственный выход, который нам остается, это повторение 1613 г., т.е. народное избрание на царство монарха, наиболее отвечающего соображениям о благе и чести Великой России…»[1]. Через 70 лет после написания этих слов в России вновь ищут, может быть, не монарха, но президента, «наиболее отвечающего соображениям о благе и чести Великой России». Первым итогом смуты было решение политический проблемы - проблемы власти. Она возникала после каждой государственной катастрофы: в 1613, в 1917, в 1991 годах.

Причины избрания Михаила объясняют многое в характере разрушенного государства и в характере государства восстановленного. Прежде чем перейти к спору историков относительно сходств и различий между Московией конца XVI и начала XVII вв., важно подчеркнуть, что сам принцип выбора царя воспринимался с огромным трудом. Как если бы, - писал В. Ключевский, - от них требовали выбирать отца и мать. Утвердившееся представление о божественности царя-отца было одной из главных причин легкого принятия Михаила. Слабый, болезненный юноша (родился в июне 1596 г.), не выделявшийся никакими талантами, был потомком не княжеской, но родовитой фамилии Романовых. Анастасия Романова, первая жена Ивана Грозного, связала семью с царским родом. Историки напоминают, что отец Анастасии, Никита Романов, остался в народной памяти, в былинах как модель боярина, защитника слабых и обиженных. Его сын Федор (в монашестве Филарет) обладал качествами государственного деятеля, но во время выборов находился в польском плену. Его роль была очень важной, однако второстепенной по сравнению с тем, что Михаил был двоюродным братом (по материнской линии) царя Федора и мог, что он и делал, говорить о себе как прямом наследнике Ивана Г/. Именно эта династическая связь, как бы натянута она ни была, дала основание, как пишет Палицин, видеть в избраннике царя, «Богом избранным и Богом дарованным». Царь Михаил обладал в глазах московских людей необходимой государю легитимностью.

Была и другая легитимность. В ополчении Дмитрия Пожарского казаки составляли важную часть вооруженных сил. Все те, кто претендовал на управление государством или хотя бы на активное участие, ушли с Иваном Заруцким, были разогнаны ополченцами. Но та часть, которая примкнула к Пожарскому, возглавляемая князем Трубецким, продолжала оказывать давление на собор, где была широко представлена. Их кандидатом был Филарет Романов, любимец двух самозванцев. Лжедмитрий I назначил его митрополитом, Лжедмитрий II - патриархом. После поражения Тушино Филарет сохранил только звание митрополита, но не потерял популярности среди сторонников самозванцев. Как обычно, наиболее красочно представил ситуацию на соборе В. Ключевский: казаки, увидя, что не могут добиться выбора сына своего тушинского царя, поддержали сына своего тушинского патриарха[2].

Ничем не запятнанный во время смуты Михаил, связанный родственными узами с исчезнувшей династией, был принят земцами. Сын Филарета, он был принят и казаками. В момент избрания Михаил жил с матерью в Ипатьевском монастыре, близ Костромы. История любит задавать загадки, на которые нет ответа: Николаи II, последний царь из династии Романовых, был убит вместе с семьей в Екатеринбурге, в доме купца Ипатьева.

Избрание нового царя было важным итогом смуты, ее завершением. На этот счет ни у кого сомнений нет. Споры шли и продолжают идти относительно других итогов: что изменили Смутные времена, каким пришли государство и его жители в XVII век после четверти столетия войн, переворотов, разорения, смертей?

Спор о последствиях Смуты сводится, в конечном счете, к поискам ответа на вопрос: возможно ли возвращение назад к старому, к старой системе управления после революции, возможно ли возвращение истории вспять? Николай Костомаров был категоричен: «Чаще всего за потрясениями этого рода следовали важные изменения в политическом, общественном и нравственном строе той страны, которая их испытала; наша смутная эпоха ничего не изменила, ничего не внесла нового в государственный механизм, в строй понятий, в быт общественной жизни, в нравы и стремления; ничего такого, что, истекая из ее явления, двинуло бы течение русской жизни на новый путь в благоприятном или неблагоприятном для нее смысле. Страшная встряска перебурлила все вверх дном, нанесла народу несчетные бедствия… но в строе нашей жизни нет следов этой страшной кары Божией… Самодержавие ничем не было ограничено и приняло тут же прежние, неограниченные формы… Примеры смутного времени прошли бесследно, народная громада после того погрузилась в безгласие и ничтожество глубже, чем было до переворота»[3].

Взгляды либерального Н. Костомарова совпадают с точкой зрения певца самодержавия Н. Карамзина, изложенные на полстолетия раньше. Меняется только знак. То, что Костомаров критикует, Карамзин восторженно приветствует: «…единодушно наименовали Михаила самодержцем, монархом неограниченным… воспламененные любовью к отечеству, взывали только: Бог и Государь». Историк добавляет: «Самое личное избрание Михаила доказывало искреннее намерение утвердить самовластие»[4]. С этой точкой зрения совершенно согласен в последнем десятилетии XX в. Л.Н. Гумилев: «Люди того времени (он имеет в виду Смуту. - М.Г.) полагали (и не без основания), что для уверенности в завтрашнем дне мало безликого правительства, а нужен один государь, который был бы символом власти и к которому можно было бы обращаться как к человеку»[5].

Исследователь Смуты С. Платонов спорит с Н. Костомаровым и другими историками, считавшими, что смута ничего не изменила в ходе московской истории и, в конце концов, вернула московскую жизнь в старое русло, «как при прежних великих государях бывало». По его мнению: «Смута сделала московскую жизнь иною во многих отношениях»[6].

Изменения, несомненно, были. Прежде всего произошла смена господствующего класса, сходит со сцены родовитое боярство, потомки «княжат», его место займет дворянство. Появляются новые политические понятия. Н. Карамзин отмечает это. Напомнив о существовавшей системе управления - «монарх рядил государство через своих наместников или воевод», - историк констатирует: «Сия восточная простота уже не соответствовала государственному возрасту России, и множество дел требовало более посредников между царем и народом»[7]. Современник Смуты дьяк Иван Тимофеев считал, что в числе грехов, за которые была наказана русская земля, первое место занимает «бессловесное молчание народа», причем, как пишет мемуарист, «согрешили все от головы и до ног, от великих до малых…»[8]. На это В. Ключевский отвечает, что настроение народа переменилось: «С воцарением новой династии в продолжение всего XVII в. все общественные состояния немолчно жалуются на свои бедствия, на свое обеднение, разорение, на злоупотребление властей, жалуются на то, отчего страдали и прежде, но о чем прежде терпеливо молчали»[9].

Несмотря на все изменения, государство и народ вернулись к самодержавию, к Богоданному царю. Смутное время продемонстрировало возможность существования государства с подозрительными царями на троне, даже - хотя коротко - совсем без государя. Открылись возможности для самостоятельной инициативы и деятельности в политической жизни. XVII в. будет временем поисков монархами путей сохранения абсолютной самодержавной власти и искоренения тенденций к ее ограничению.

Важным последствием смуты были территориальные потери. В первые годы царствования Михаила будут заключены мирные договоры с Польшей и Швецией, которые подтвердят лишение Москвы выхода к Балтийскому морю. Арнольд Тойнби видит в дальнейших событиях подтверждение своей концепции вызова и ответа. С его точки зрения, могучее давление на Россию со стороны западного мира в XVII в., которое привело польскую армию в Москву и отдало шведам балтийское побережье, было «главным фокусом русской жизненной силы». На это давление, пишет английский историк, «ответил Петр Великий, построив в 1703 г. Петербург на территории, отвоеванной у шведов…»[10].

Трудное выздоровление

Дикие народы любят независимость, мудрые народы любят порядок, а порядка нет без самодержавной власти.

Н. Карамзин

История России организуется, еще до возникновения понятия «Россия», вокруг главных задач, которые можно назвать стратегическими целями: собирание земель Москвой; преодоление татарского ига; строительство централизованного государства; борьба за море и т.д. Первая половина XVII в. была временем восстановления государства, приведения его в порядок. Эпоха Смуты - демонстрация модели разрушения государства, ответ на вопрос: как государство разрушается? Царствование первого из Романовых дает ответ на вопрос: как государство восстанавливается? Совершенно очевидно, что оба ответа не носят универсального характера, они применимы, прежде всего, к Московскому государству: как оно развалилось и как оно собралось.

Выздоровление началось избранием на престол государства, переживавшего глубочайший кризис, слабого юноши, напоминавшего современникам царя Федора. Ключевский признает: выбрали не самого способного, но самого удобного. К. Валишевский более жесток и пишет: «Восшествие на трон первого Романова, положившее конец Смутному времени, должно служить блестящим опровержением народной пословицы, по которой для приготовления рагу необходим заяц»[11]. К тому же мать Михаила, инокиня Марфа, «своенравная интриганка», по словам того же Ключевского, крепко держала сына в руках. Отец Михаила, который сыграет потом важнейшую роль в жизни государства, был в польском плену.

Михаил Романов вступил на престол в стране, разоренной дотла: города и деревни сожжены, крестьяне бросали пашню и бежали спасать жизнь, в казне не было денег, развалилось войско. К тому же, как выразилась мать Михаила, не желая отдавать сына в цари, московские люди «измалодушничались». Николай Костомаров констатирует: «Прежняя печальная история русского общества приносила горькие плоды». Историк безжалостно называет поколение, вышедшее из смуты, «жалким, мелким, поколением тупых, узких людей, которые мало способны были стать выше повседневных интересов»[12].

В этих условиях началось восстановление государства. Избранный на царство, Михаил дал «крестоцеловальную грамоту», ограничивавшую его власть. Грамота никогда не была найдена, и единственным источником, на который ссылаются историки, говорящие о «грамоте», является упоминание о событии Григорием, Котошихиным. Свидетельство Котошихина, современника и человека, много знавшего, дополняется предшествующими примерами: как правило, цари после Ивана Грозного давали обещание судить по старым законам, никого не судить и не осуждать по своей воле, не вводить новых законов и новых налогов без земского собора. Действительно, в царствование Михаила соборы созывались часто и решали все важнейшие проблемы государственной жизни. Первая половина XVII в. - время расцвета соборной деятельности. Лев Гумилев пишет: «Выбор был крайне удачен, ибо, процарствовав с 1613 по 1645 г., сам Михаил ничего не предпринимал». В 1992 г. историк приходит к любопытному выводу: первоначально «работу по устроению государства выполняли земские соборы… Позже… в государстве был наведен относительный порядок и нужда в земских соборах отпала»[13]. Иначе говоря, по мнению русского историка, писавшего в конце XX в., представительное учреждение необходимо только в минуты кризиса, в эпохи «беспорядка».

Соборы в царствование Михаила были широко представительными органами, отражая участие в государственных делах всех слоев населения в последний период смуты. Они всегда утверждали царские предложения. Единственный раз, когда собор принял решение, шедшее вразрез с мнением царя, Михаил поступил по-своему. Выборные представители рассматривали свою деятельность в соборе не как право или привилегию, а как обязанность, выполнение долга. Тем не менее, царь рассматривал присутствие собора как ограничение власти. Так видели это и современники. Григорий Котошихин, объясняя, что такое самодержец, сравнивает «своего» царя Алексея Михайловича с отцом, Михаилом Федоровичем. Алексей никакой грамоты не давал. Кроме того, «царь Михайло Федорович, хотя самодержец писался, однако без боярского совету не мог делать ничего»[14]. Царь Алексей обходился без «боярского совета» и поэтому был подлинным самодержцем.

Несмотря на ограниченность его функций, роль земского собора в царствование первого Романова была значительной. Собрания представителей «всея земли» легитимизировали нового царя, новую династию. Это было тем более важно, что Михаил был мягким, послушным окружению человеком. Живший в то время в Москве голландец Исаак Масса писал, что он надеется на Бога, который откроет царю глаза: России нужен новый Иван Грозный, это единственное средство удержаться на троне, русский народ благоденствует только под дланью своего владыки и только в рабстве он богат и счастлив[15]. Чрезвычайно знаменательно, что мнение о необходимости тяжелой царской руки и кровавых репрессий высказывает гражданин свободной голландской республики. Необходимость деспотии в России для русских станет главной темой, основным выводом всех западных путешественников, приезжавших в империю царей. Возможно, что это связано, прежде всего, с тем, что от самодержавных правителей России иностранцы всегда получали такие привилегии, которые они не могли рассчитывать получить от земских соборов.

Восстановление государства требовало прежде всего наведения хотя бы минимального порядка в государстве. Первым шагом было обуздание разбойничьих банд, гулявших по Руси. Разбойники были «благородные», боровшиеся за какие-то права, против произвола, были и обыкновенные, грабившие всех, кто попадался под нож. Еще долго продолжал беспокоить Москву Иван Заруцкий, которого сопровождала Марина с сыном, «воренком». Отбиваясь от преследователей, отряд Заруцкого уходил все дальше на юг. В июне 1614 г. около 600 волжских казаков, все, что оставались у Заруцкого, были окружены московскими стрельцами. Казаки выдали атамана и Марину с сыном, объявив, что целуют крест Михаилу. В июле пленники были привезены в Москву: Заруцкого посадили на кол, четырехлетнего сына Марины и второго самозванца повесили, а сверженную царицу посадили в тюрьму, где она вскоре умерла от болезни и, как пишет биограф, «с тоски по своей воле». А слухи о спасшемся сыне Марины продолжали жить и пугать Москву…

В северных областях - от Холмогор до Архангельска - хозяйничали банды Баловня и других вожаков: они любили набивать рот и уши жертв порохом и зажигать его.

В центральных областях бушевал Александр Юзеф Лисовский, талантливый кавалерийский командир и безжалостный разбойник. Только в 1616 г. он умер, по-видимому, отравленный. «Лисовчики» были так хорошо известны не только на Руси, но в Польше и других странах Европы, что сейм Речи Посполитой принял специальный закон, освобождавший от наказания того, кто убьет «лисовчика».

Тяжелое положение страны усугублялось наличием на территории Московского государства двух враждебных армий: шведы держали в своих руках территорию вдоль Балтийского побережья и Новгород, поляки не теряли надежды посадить Владислава на московский трон: формально он был московским царем, законно избранным земским собором. Московское войско практически не существовало. Две неразрывно связанные проблемы стояли перед молодым царем: необходимы были деньги для создания войска. Как собрать налоги в разоренной стране, как создать вооруженные силы, способные защитить государство от притязаний поляков, обладавших опытным войском, и шведов, которые под водительством Густава-Адольфа создали самую сильную армию в Европе?

Попытка собрать подати окончилась неудачей: никто не хотел платить; если же сборщики добивались уплаты, то брали деньги себе. В 1616 г. Земский собор постановил собрать со всех торговых людей «пятину», пятую деньгу с имущества (20%), причем обязательно деньгами, а не товарами, а с каждой сохи - по 120 рублей. Самые богатые люди в государстве - Строгановы - должны были заплатить 16 тыс. рублей, а потом от них потребовали дополнительно еще 40 тыс. Главным источником их богатства были сибирские меха - один из важнейших предметов русского экспорта, и соль.

Население, разоренное войнами и поборами, не могло платить того, что требовало государство, подати буквально выбивались палками. Должников били до тех пор, пока они не уплачивали налога или не умирали. В 1620 г. собранным московским купцам было сказано царем: «Ведомо вам всем, что по грехам в московском государстве от войны во всем скудость и государственной казны нет нисколько, кроме таможенных пошлин и кабацких денег государевым деньгам сбору нет»[16]. Питье всячески поощряется, продажа алкоголя является царской монополией: «Опричь государевых кабаков никто питья на продажу не держит». Идут поиски займов. Джон Мерик, управляющий «Московской компанией английских купцов», возникшей в XVI в. и монополизировавшей московский рынок, дал царю заем на 100 тыс. фунтов[17].

Главной задачей была война, которая шла на двух фронтах. Заключение мира с Польшей и Швецией стало самым неотложным делом. Прежде всего начались переговоры со шведами, ибо их притязания носили только территориальный характер. К тому же Густав-Адольф находился в неприязненных отношениях с Польшей и Данией, а, кроме того, имел широкие планы в Германии. В переговорах участвовали в качестве посредников англичане (Джон Мерик) и голландцы. Русские послы, отправившиеся в Голландию договариваться о посредничестве, были так бедны, что в Амстердаме им дали 1000 гульденов на содержание. Несмотря на тяжелое положение, несмотря на поражение московских войск в схватке со шведами, переговоры шли долго и трудно. Наконец 27 февраля 1617 г. был подписан вечный мир. Русские получили обратно Новгород, Старую Ладогу, Гдов и их окрестности, за Швецией оставалось приморье и Ивангород, Ям, Копорье, Орешек, Корела с уездами. Московское государство потеряло выход к Балтийскому морю и приобрело цель внешней политики на сто лет.

Победа Швеции, страны, насчитывавшей примерно 900 тыс. жителей, а вместе с Финляндией - 1250 тыс., была успехом молодого короля Густава-Адольфа, поощрявшего промышленное развитие страны, ставшей главным производителем и экспортером железа и меди в Европе, и проведшего реформы - финансовую, административную, системы образования. Это дало ему возможности и средства на создание армии, которая была, возможно, лучшей в мире в 30-е годы XVII в., когда она включилась в Тридцатилетнюю войну.

Значительно сложнее были отношения с Польшей. Королевич Владислав продолжал считать себя московским царем и надеялся сесть на трон в Кремле. Его отец Сигизмунд III пришел, наконец, к выводу, что ему самому это не удастся. Он решил довольствоваться достигнутым: захватом Смоленска, триумфом в Варшаве с показом захваченного в плен московского царя Василия Шуйского. 7 апреля 1617 г. глава польской церкви архиепископ Гембицкий напутствовал в варшавском соборе Владислава на поход в Москву, вручив ему меч и хоругвь. Летом 1617 г. королевич отправился в поход. Войском командовал один из самых знаменитых польских полководцев гетман Ходкевич. В сентябре 1618 г. поляки снова были под Москвой. Вместе с ними пришли 20 тыс. запорожцев во главе с Петром Конашевичем Сагайдачным, получившим от Владислава знаки гетманской власти - булаву, хоругвь и бубны. Православные казаки вместе с польско-литовскими католиками не смогли убедить русских в необходимости поддержать польского претендента. У Владислава были аргументы. В грамотах, которые рассылались от его имени, перечислялись лишения, которым подвергались жители московского государства «от советников Михайловых, от их упрямства, жадности и корыстолюбия». Со своей стороны королевич обещал «милость, жалованье и призрение». Собранный в Москве 9 сентября земский собор постановил единодушно стоять за православие и государя, «не щадя своих голов биться против его недруга, королевича Владислава и идущих с ним польских и литовских людей, и черкас». Черкасами называли украинцев.

После неудачного приступа войско Владислава отступило от Москвы и остановилось в Тушино. Странным образом это место влекло тех, кто мечтал о московской короне. Подошедшие московские войска были слишком слабы, чтобы атаковать противника, который, в свою очередь, не имел сил для наступления. 1 декабря 1618 г. Москва и Варшава подписали в Деулине перемирие на 14 лет и 6 месяцев. Москва соглашалась на потерю Смоленска, она не добилась отказа Владислава от притязаний на московский престол. Царь Михаил получил перемирие и своего отца Филарета, который был, наконец, освобожден из польского плена. Далеким откликом на события начала XVII в., свидетельством возможностей, которые дает прошлое политикам, было решение, принятое летом 1993 г. властями молодой суверенной украинской республики. Первый корабль украинского военно-морского флота получил имя «Сагайдачный».

Возвращение отца царя изменило положение в Кремле. Молодой и слабый царь целиком подчинялся своей матери и ее родственникам - Салтыковым. Михаил был самодержцем только в титуле. Филарет, получивший после возвращения в Москву звание патриарха (церемонию совершил находившийся в Москве вселенский патриарх Феофан), был возведен в сан «великого государя». Этот титул обозначал одинаково и царя, и патриарха. Историки говорят о наступившем «двоевластии». Имея одного царя, государство управлялось двумя государями. У Филарета были те качества, которых не хватало его сыну: честолюбие, любовь к власти, жизненный опыт, авторитет. Он не имел религиозного воспитания и был известен своими светскими вкусами. Но в его эпоху это не мешало делать государственную и церковную карьеру. Современником Филарета был Ришелье. Московский патриарх имел сходные взгляды на роль монарха и государства, а кроме того власть, безоговорочно отданную сыном отцу, о которой Ришелье мог только мечтать.

Иностранцы свидетельствуют, что после возвращения Филарета были переменены должностные лица во всех приказах, были приняты меры по исправлению законодательства, прежде всего, усилилась борьба со злоупотреблениями. Одновременно огромные области, находившиеся в управлении патриарха, монастырские владения, вотчины митрополитов освобождались от податей.

Реконструкция государства имела первоначальной целью наполнение казны. Организуется перепись населения и земельных владений (писцовые книги), которая должна дать представление о состоянии государства и облегчить сборы податей. Злоупотребления переписчиков, за взятки вносивших в книги фальшивые данные, обратили внимание собора 1619 г. Тем не менее, писцовые книги давали представление о положении в стране, вышедшей из смуты.

В поисках денег государство не чурается никаких средств: накладывает налог на все, что можно, берет монополию на товары, которые вывозятся за границу: в 1635 г. монополизирована торговля льном, в 1642 г. - селитрой. Охотно использует систему откупов.

В борьбе с разбойничеством, приобретшим пугающие размеры, используется самоуправление, возвращается использованная Иваном Грозным система выборных губных старост. Страна делится на административные единицы - губы, которые выбирают старосту из числа зажиточных дворян хорошего поведения и умеющих грамоте. Случалось, что из-за отсутствия желающих старосты не выбирались, а назначались. Губным старостам поручалось обеспечение безопасности во вверенном им районе, но права их были резко ограничены: они не могли выносить судебные приговоры без согласия Разбойного приказа в Москве, в их деятельность вмешивались воеводы. Положение губных старост - характерная особенность московской администрации, где обязанности, как правило, точно не разграничивались.

Сокращение населения после войн, голодных лет, бегства из разоренных областей в Степь, на окраину, вызвало острую нехватку крестьянских рабочих рук. Дворяне жаловались, что не могут «служить», т.е. становиться в ряды войска, ибо не имеют крестьян для обработки земли. В результате закрепление, закрепощение крестьян усиливается. Лев Гумилев, отмечая, что «крепостного права как такового в Польше не было: каждый крестьянин мог уйти от пана, если хотел», считает, что «отсутствие крепостного права создавало для крестьян условия жизни гораздо худшие, нежели при крепостном праве, имевшем место на Московской Руси»[18]. Крепостное право в Польше было, очень тяжелое на Украине, но русскому историку важно доказать, что жизнь в коллективе, о котором заботится государь, гораздо лучше беспокойной, отягощенной налогами, свободы. Взгляды Льва Гумилева, горячего пропагандиста русской самобытности, удивительным образом совпадают с точкой зрения голландца И. Масса, писавшего, что «народ этот (русский. - М.Г.) благоденствует только под дланью своего владыки и только в рабстве он богат и счастлив»[19].

Особенность реконструкции страны состояла в желании вернуться, насколько это возможно, к старым московским традициям, получившим серьезные удары во время Смуты. Происходила реставрация самодержавной системы, которая не встречала сопротивления, главный ее противник - высший боярский слой - был разбит и дискредитирован. «Назревшие в эпоху смуты идеи избирательной и ограниченной монархии не пустили глубоких корней», - замечает историк А. Кизеветтер[20].

Время первого Романова было периодом наплыва в Москву иностранцев. Их видели в столице княжества уже при Иване III, в тесных отношениях с некоторыми был Иван Грозный; самозванцы широко раскрыли ворота для авантюристов, присутствие которых не оставило хороших воспоминаний у населения. Страна оставалась тем не менее закрытой: даже значительное количество чужеземцев, посещавших Московию в разных ипостасях, не меняло этого факта. Все было странным, чужим, иногда отвратительным для иностранцев в московском государстве, для обитателей страны - в иностранцах. Взаимно непонятными, следовательно чужими, что, как правило, значило враждебными, были верования, обычаи, география, климат.

Две главные проблемы, стоявшие перед царем Михаилом, два главных фактора восстановления страны - деньги и войско - были связаны с иностранцами. Зарубежье являлось источником средств, которых болезненно не хватало. Они могли иметь форму прямого займа: 100 тыс. фунтов (превратившиеся в 20 тыс. «благодаря» посредникам), полученных от англичан, форм таможенных пошлин, взимаемых за ввоз или провоз через московскую территорию товаров. Враждебные отношения с католической Польшей определяли «протестантскую» направленность московской внешней, в том числе внешнеторговой, политики. Главными торговыми партнерами Москвы были Англия, Голландия, Швеция (после заключения мирного договора), Голштинское герцогство. Подробности отношений между компанией голштинских купцов и Московским государством особенно хорошо известны, ибо в составе голштинского посольства посетил Москву Адам Олеарий, придворный математик и библиотекарь герцога. Его «Описание путешествия в Московию» (был дважды, в 1633 г. и в 1635-1639 гг.), - ценнейший источник сведений о Руси XVII в. Олеарий сообщает, в частности, что за право возить в течение 10 лет товары в Персию через московскую территорию голштинские купцы внесли в казну 600 тыс. ефимков[21] (в английском фунте того времени было 14 ефимков).

Важной формой связей с иностранцами становится разрешение чужеземцам ставить разного рода «полезные учреждения»: заводы по производству железа, отливке пушек и ядер, выделке стекла, обработке лосиных шкур, фабрику часов и золотых изделий. На этих предприятиях работали почти исключительно иностранцы. На Руси не было мастеров, но правительство не поощряло обучение русских, требовавшее общения, ибо, нуждаясь в иностранцах, не переставало им не доверять, подозревать, видеть в них «латинян» и «люторов» - противников истинной христианской веры. Недоверчивым оставалось и отношение к промышленности. Иностранцы получали значительные льготы и привилегии, за которые они платили, но им разрешалось строить предприятия только вдали от городов, вдали от населения.

Колеблющаяся между необходимостью и чувствами политика по отношению к иностранцам в царствование Михаила вызывает диаметрально противоположные оценки историков. Польско-французский историк К. Валишевский писал в начале XX в., что Михаил и Филарет «предавали страну эксплуатации иностранцами и препятствовали ее свободному развитию». Лев Гумилев в конце XX в. писал: «В отличие от Ивана Грозного и окружения самозванцев правительство при Михаиле Романове ввело строгие ограничения для иностранных купцов… Во внешней торговле Русское государство начало безоговорочно ориентироваться на интересы своих, русских купцов».

Каждый из исследователей прошлого мог бы привести факты, подтверждающие его взгляд. Валишевский мог сослаться на жалобы псковских купцов, которые страдали от конкуренции шведов, на широкие привилегии, данные голландцам. Для Льва Гумилева важно решение земского собора, отказавшегося предоставить Джону Мерику, главе Английской компании, право торговать по Волге с Персией, по Оби с Китаем. По настоянию «торговых людей», купцов, собор отказал англичанам, недавно давшим заем молодому царю. Собор аргументировал отказ тем, что с Персией москвичи торгуют сами, перекупая товары у англичан, к тому же волжский путь опасен из-за разбойников. Еще опаснее - объясняли Джону Мерику - Обь, постоянно подо льдом, к тому же Китай государство невеликое и бедное. О Китае московские люди кое-что уже знали: в 1618 г. в Пекине побывали первые посланники - казаки Иван Петлин и Андрей Мундов. Делиться с англичанами возникшими возможностями Москва не хотела.

Различная оценка внешнеторговой политики первого Романова связана с тем, что для Михаила и Филарета главным были интересы государства, как они его понимали, т.е. интересы государя. Все другое имело второстепенное значение. Немедленное получение денег - за привилегии, особые льготы - было гораздо важнее долговременных целей, способствовавших развитию городов или облегчению положения населения. Немаловажную роль играли пристрастия царя. Михаил окружил себя врачами, аптекарями, окулистами, алхимиками, часовщиками (царь очень любил часы и во время обеда возле него стояло двое часов), фабрикантами органов.

Олеарий рассказывает, что в Москве во время его визитов жило много иноземцев, в том числе 1 тыс. протестанских семейств. Сначала они селились где хотели и повсюду ставили свои молитвенные дома (кирки). Против этого восстали священники, видевшие опасность в близком соседстве русских и «люторов». Все кирки были сломаны и разрешено иметь одну в Немецкой слободе, вдали от православных церквей. Иностранцы, жившие в Москве и обслуживавшие двор, находились в ведении аптекарского приказа. Им платилось жалованье деньгами и мехами, они получали кроме того довольствие: определенное количество пива, вина, меда, овса и сена.

Прежде всего иностранцы были нужны в армию. Иноземцы служили в московском войске издавна. Во второй половине XVI в. число наемных пехотных солдат, как сообщает Флетчер, достигало 4300 человек, около 4000 казаков (черкасов), около 150 голландцев и шотландцев, около 100 греков, турок, датчан и шведов. По мере роста значения пехоты в московском войске увеличивалось число стрельцов - пехотинцев, употреблявших огнестрельное оружие - мушкеты с фитилями, карабины и пистоли. Для обучения их требовались иностранные специалисты. Это было тем более необходимо, что в XVII в. московское войско сильно отставало по подготовке солдат и вооружению от западных армий. Посетивший Москву в конце века австрийский (имперский) дипломат И. Корб замечает, что только татары боялись московского оружия; западные соседи смеялись и над духом, и над искусством московских ратников[22].

Приглашение иноземцев-наемников было обычной практикой в европейских армиях эпохи. В лучшей из них, шведской, 4/5 армии составляли наемники - шотландцы, англичане, немцы. Но в армии Густава-Адольфа офицерами были шведы, солдатами - наемники. В московское войско приглашали наемников на офицерские, инструкторские должности. В 1626-1632 гг. в московское войско набирают около пяти тысяч наемников-пехотинцев. В инструкции вербовщикам говорилось, что могут нанимать людей всех наций, но только не католиков. Нужда в военных специалистах была очевидной для правительства. Их нанимали за дорогую цену. К ним относились подозрительно и настороженно. Аугустин Мейерберг, опубликовавший в Париже в 1661 г. рассказ о поездке в Москву, приводит высказывания иностранных офицеров на русской службе. Несмотря на высокое жалованье, многие сожалели, что пошли искать счастья в Москву: по выслуге установленного срока не было возможности вырваться домой. Если для удержания иностранца на службе долее срока не помогали разные приманки и награды, упрямца ссылали так далеко, что выбраться оттуда не представлялось возможным[23].

Моделью отношений к иностранцам может быть история неудавшегося бракосочетания дочери Михаила Ирины с иностранным принцем. Эту историю можно назвать романом Вольдемара. Ни один из историков царствования первого Романова не мог пройти мимо этой печальной повести. В 1643 г. в Москву прибыл со свитой в 300 человек сын датского короля Христиана IV Вольдемар. До этого, в результате долгих переговоров, было достигнуто соглашение: королевич берет в жены царевну Ирину, получая в приданое Суздальское и Ярославское княжества и сохраняя свою протестантскую веру. Портрета невесты ему не показали, опасаясь колдовства. Это было в порядке вещей: супруг, как требовали того московские нравы, мог увидеть впервые супругу только в брачной спальне. Григорий Котошихин, описывая свадебные обычаи и возможности подмены невест, которых жених до брака не видел, заключает: «во всем свете нигде такова на девки обманства нет, яко в Московском государстве; а такого у них (т.е. у русских. - М.Г.) обычая не повелось, как в иных государствах, смотрити и уговариватися временем с невестою самому»[24]. Хлопоты Вольдемара были связаны с другим обманом. От него потребовали, чтобы он перешел в православие. Когда он отказался и попросил разрешения вернуться домой, ему отказали. Королевич попробовал бежать, но был схвачен. Согласие Вольдемара на то, чтобы будущие дети стали православными, дела не продвинуло. Царь Михаил не хотел ничего слушать. Только смерть Михаила позволила Вольдемару через два года после приезда в Москву вернуться домой.

Принципиальная закрытость Московского государства, продиктованная страхом и самоуверенностью, подозрительностью и гордостью, усиливалась сознанием нужды в презираемых иностранцах. Им много платили, но их всегда рассматривали как шпионов или заложников. Война становилась наиболее простым, самым недвусмысленным выходом из закрытости, оставаясь одновременно наиболее эффективным способом сохранения обособления.

Набор наемников, увеличение армии и улучшение ее подготовки имели совершенно определенную цель. Начиная с 1626 г. идет планомерная подготовка войны с Польшей. Близился к завершению срок перемирия, и Москва собирала силы, твердо намереваясь вернуть захваченные Речью Посполитой русские земли. В апреле 1632 г. умер Сигизмунд III. Покойник был положен в гроб с московской короной на голове, его наследник Владислав IV продолжал считать себя избранным московским царем. Пока шла процедура избрания короля Речи Посполитой, в Москве собрался собор и постановил начать войну с Польшей. Тем более что была готова новая армия - 158 пушек, 32 тыс. воинов, в том числе около 4 тыс. швейцарских и немецких наемников. Командование было вручено боярину Михаилу Шеину, прославившемуся двадцать лет назад обороной Смоленска, и окольничему Артемию Измайлову.

Кампания началась блестяще, были захвачены многие города, но, подойдя к Смоленску, армия остановилась и начала осаду, которая не давала результатов 8 месяцев. За это время, уладив проблемы, связанные с выбором, новый король Владислав IV подошел к Смоленску и в свою очередь осадил осаждающих, войско Шеина. В феврале 1634 г. русские капитулировали, приняв условия победителей. 1 октября 1633 г. умер Филарет, уже знавший о поражении. Царь Михаил жестоко наказал побежденных командиров: Михаил Шеин, Артемий Измайлов и его сын были казнены, их подчиненные наказаны кнутом и сосланы. Суровость наказания была связана со смертью патриарха, покровительствовавшего Шеину, и возвращением к престолу родственников царя Салтыковых, ненавидевших воеводу.

Русские историки говорят о «Смоленской катастрофе». Действительно, поражение Шеина было сокрушительным. Но поляки не воспользовались успехом, несмотря на то что Москва, ведшая военные действия на Западе, подверглась жестокому набегу с юга: отряды крымских татар появились по соседству со столицей. Владислав первым предложил начать мирные переговоры. Мечта о шведской короне, которая не давала спать Сигизмунду III (ее положили рядом с его гробом), мучила и его сына, предпочитавшего Стокгольм Москве. 16 ноября 1632 г. в битве под Лютценом был убит Густав-Адольф. Наследнице Кристине было 6 лет. Владиславу показалось, что его час настал. Он не хотел принимать во внимание того, что не хотят авантюр на севере его польско-литовские подданные, что его не хотят шведы. Урегулирование отношений с Москвой было условием реализации шведских планов польского короля.

В 1635 г., сначала в Кремле, затем в Варшаве, был закреплен «вечный мир» между Московским царством и Речью Посполитой, названный Поляновским по речке Поляновке, на берегу которой встретились парламентеры в марте 1634 г. Москва согласилась отдать «навечно» то, что поляки уже получили по Деулинскому перемирию: Черниговскую землю (с городом Черниговом и Новгород-Северским) собственно Польше, Смоленскую землю (со Смоленском, Рославлем, Трубчевским и др.) - Литве. Победители получили 20 тыс. рублей контрибуции (хотя просили 100 тыс.) Владислав отказался от притязаний на московский престол, было отвергнуто польское предложение разрешить строить в Московском государстве костелы, вступать свободно в брак подданным обоих государств, приобретать вотчины полякам в Московском государстве, русским в Речи Посполитой. Варшавские дипломаты добивались, чтобы Михаил не писался «царем всея Руси», а «царем своей Руси», ибо часть Руси находилась в польском владении. Московские дипломаты категорически отвергли это требование. Наконец, поляки предложили, чтобы мир был утвержден присягой всех чинов Московского государства, на что получили ответ: «Мы холопи государя нашего и во всей его царской воле».

В начале февраля 1635 г. польские послы были приняты в Грановитой палате и поцеловали Михаилу руку. По московскому обычаю царь, давши поцеловать руку иностранцам, немедленно мыл ее из стоявшего рядом с троном рукомойника. Некоторых чужеземцев этот обряд обижал.

Условия Поляновского мира, которые могли быть гораздо более тяжелыми для Москвы, продемонстрировали важную черту московской дипломатии, ее внешнеполитической стратегии. Территориальные потери были тяжелыми, но они были, во-первых, неизбежными, как результат тяжкого военного поражения, во-вторых, ограниченными: Владислав не потребовал практически ничего, кроме того, что уже было в польских руках. Московские послы защищали прежде всего то, что было для них, для царя и государства самым важным - характер московского царства, его закрытость и твердость по отношению ко всем иноземным соблазнам, религиозным и бытовым.

Дополнительным примером отношения к территории как важному, но не единственному фактору государственной силы, стало «Азовское сидение», захват крымской крепости Азов казаками и отношение к этой победе Москвы. Начиная с 1627 г. Москва и Стамбул вели тайные дипломатические переговоры: Турция, воевавшая с Польшей, поощряла Москву, готовившуюся к войне с Варшавой. Константинопольский патриарх (с 1621 г.) кипрский грек Кирилл был ярым врагом «латинян», которых он хорошо знал, преподавая много лет в православных школах в Остроге и Вильне. Во время подписания унии он находился в Бресте, принадлежа к числу активнейших противников объединения церквей. Это принесло ему большой авторитет среди запорожского казачества. Патриарх склонял Москву присоединиться к альянсу протестантских государств, воевавших с Габсбургами и связанной с ними Польшей. Верным союзником протестантов была католическая Франция, враждовавшая с империей. Московское правительство не соглашалось ввязываться в 30-летнюю войну, не видя в этом особых интересов, не желая к тому же растрачивать силы разоренной страны на авантюры. Таковой не считалась, конечно, война с Польшей за «исконные земли».

В июне 1637 г. царь Михаил получил «подарок»: казаки захватили город Азов, принадлежавший Турции. Первый самозванец был убит в момент, когда он готовил поход на Азов, лежащий в устье Дона и препятствовавший выходу русских в Черное море. Царь сделал казакам выговор за самозванство, но велел город не отдавать, послал оружие, припасы и хлеб. После того как Турция разбила персов, с которыми вела войну, после того как место умершего султана Мурада занял султан Ибрагим, огромное турецкое войско осадило Азов. «Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков», поэтическое описание событий, сделанное современником, подробно рассказывает об осаде, длившейся 93 дня, о предложениях султана казакам уйти из города, захватив всю добычу, и о героическом сопротивлении 7590 казаков трехсоттысячной армии турок, крымских татар и наемников[25]. Осада Азова началась в июне 1641 г., не взяв город, турки ушли, но проблема осталась. Султан потребовал от царя вернуть Азов. Михаил поставил вопрос Земскому собору: стоит ли захваченный казаками город и возможности, открывающиеся перед тем, кто им владеет, войны с Турцией? Собор открылся в январе 1643 г., собравшимся было предложено письменно ответить на вопросы: воевать с турками или нет? Если воевать (война будет долгой), то где взять средства? Все единодушно объявили, что полагаются на государеву волю, но на вопросы отвечали по-разному. Служилые люди высказывались за войну, полагая, что сохранение Азова - в государственных интересах. Торговые и тягловые люди подчеркивали свое крайне тяжелое положение, невозможность платить больше, чем они платят, налогов.

Царь принял решение помириться с турками и отдать им Азов. Сыграло роль, несомненно, нежелание обложить налогами духовенство и монастыри, как предлагали дворяне и дети боярские северных уездов московского государства, и, возможно, понимание опасности усиления поборов с тяглового населения. Но, прежде всего, царь не хотел бросаться в рискованное предприятие, в которое хотели его втянуть «вольные казаки», мало считавшиеся с московскими интересами. Азов станет русским в 1696 г.: его возьмет армия, которой будет командовать внук Михаила - Петр I.

В апреле 1642 г. в Москву приехал посол султана и царь послал на Дон приказ казакам вернуться в свои курени. Далекое продвижение на юг казалось в Москве преждевременным. Пока велись (особенно активно в 1635-1638 гг.) работы по укреплению. Сооружаются города (1635 г. - Тамбов), строятся земляные валы, укрепленные пункты, засеки.

Московское государство потеряло во время смуты, в результате ослабления, территории на западе. Продолжая политику предков, бились в морские ворота Иван Грозный, Борис Годунов, Михаил Романов. Балтийское побережье осталось в руках противников. Более сильных, обладавших более совершенной военной техникой.

С большим напряжением сил защищало московское государство свои южные границы и не решалось, как показал Азов, двигаться вперед. Иначе обстояли дела на востоке. Даже смутные времена не остановили продвижения русских в Сибири. В царствование Михаила движение к океану значительно ускоряется. Власть Москвы закрепляется традиционным административно-династическим способом, внук сибирского царя Кучума, противника Ермака, назначается царем в Касимов (1641). Но, прежде всего, власть московского государства реализуется быстрым продвижением на восток, захватом земель, строительством укреплений, сбором ясака (налога мехами) с местного населения. На востоке Москва была носителем высшей цивилизации, не встречавшей к тому же серьезного сопротивления. В 1621 г. патриарх Филарет посвятил в Сибирь первого архиерея, архиепископа Киприана. В 30-е годы русские колонизаторы дошли до реки Лены, в 1632 г. был поставлен город Якутск.

Главное богатство Сибири - меха - составляли важнейший источник пополнения московской казны. Было очевидно, что закрепление приобретаемых огромных территорий возможно только в случае заселения русскими. Прежде всего, была нужда в земледельцах, пашенных крестьянах, как их называли. Они набирались из добровольцев, крестьянам давалась земля, деньги на обзаведение хозяйством и налоговые льготы на несколько лет. Десятую часть земли они должны были пахать в казну, этот хлеб шел на прокорм служилых людей. Добровольцев не хватало, и правительство переселяло крестьян насильственно из ближних, уже освоенных мест, в отдаленные. Это вело к побегам. Повторялось то, что хорошо знали центральные районы Московского государства, в Сибири появились беглые, вольные люди Историки отмечают, что пороки тогдашних русских людей проявлялись в Сибири с особой силой. Слабая власть, туземное население, с которым нетрудно было справиться, особый климат создавали условия для проявления самых хороших и самых плохих черт характера. Пьянство дошло до таких размеров, что в Тобольске правительство закрыло кабаки, чего нигде в Московском государстве нельзя было делать, поскольку это наносило ущерб казне.

Потери на Западе не могли компенсироваться завоеваниями на Востоке, но государство, движимое внутренними импульсами, хотело распространяться во всех направлениях. Особенность русской истории в том, что задержка продвижения в одном направлении не мешала успехам в другом. Восток открывал замечательные перспективы. В 1636 г. томские казаки сообщили в Москву о существовании реки Амур, а через некоторое время известили, что достигли ее берегов. Посланники тобольского воеводы князя Куракина, отправившиеся в 1618 г. в Пекин, привезли два письма от императора Минг Ван-ли царю Михаилу. Из-за незнания китайского языка письмо оставалось непрочитанным до 1675 г. Император[26] объяснял, что не может отправить своих послов к царю, ибо дорога очень длинная, но предлагал приезжать с товарами. Пройдет некоторое время, пока предложение китайского императора будет принято. Пока оно спокойно ждало в московских дипломатических архивах.

12 июня 1645 г. царь Михаил умер. Ему было 49 лет, 32 года он провел на троне. Биограф, заключая жизнеописание первого Романова, перечисляет его качества: «Михаил Федорович был задумчив, кроток, послушлив, тих и религиозен». На его долю выпало управлять государством, которое, пережив страшную катастрофу, казалось, развалилось, перестало существовать. Царь передал своему наследнику страну в очень тяжелом положении, но начавшую приходить в себя. Михаилу очень помогал авторитет отца, патриарха, взявшего на себя основную тяжесть правления. Но не государственные таланты на троне были причиной выхода из кризиса. В числе важнейших факторов выздоровления была нацеленность на восстановление в первую очередь системы управления. С 1625 г. царь официально принимает титул самодержца. В это же время принимается множество законов, организующих административную структуру, прежде всего центральную бюрократию. Григорий Котошихин перечисляет, описывая их организацию и функции, 35 приказов, ведавших всеми государственными делами, в числе которых были как внешние сношения (посольский приказ), так и пушкарский, хлебный, ямской и другие. Государство стремилось контролировать все, управлять всеми сторонами жизни. Естественно, что бюрократическая машина московского государства работала со скрипом, медленно, ее необходимо было подмазать взятками, но она гарантировала порядок. Каким бы он ни был. Это было тем более необходимо, что народ вышел из Смутного времени гораздо впечатлительнее и раздражительнее, чем был прежде. Начинается время мятежей, «Бунташное время», как говорили современники. В царствование Михаила «раздражительность», нежелание терпеть лишения и своеволие помещиков и властей, выражается в появлении множества разбойничьих банд. В следующее царство недовольство взорвется мятежами, которые будут трясти государство.

Важным фактором стабилизации государства было международное положение. Михаил вел три войны: одну со шведами, две с Польшей. И все три проиграл. Москва вынуждена была признать территориальные потери, но это не стало трагедией. Ключевский констатирует: «Государство царя Михаила было слабее государства царей Ивана и Федора, но было гораздо менее одиноким в Европе»[27]. Тридцатилетняя война (1618-1648), совпавшая с царствованием Михаила, превратила Московское государство, благодаря, прежде всего, географическому положению, в завидного партнера. Острая враждебность православной церкви по отношению к «латинянам», католикам привлекало к Москве внимание протестантских участников войны (и их союзника Франции). В Москве не любили «лютеров» тоже. Великолепный мастер слова Иван Грозный обнаружил, что Лютер происходит от русского слова - лютый. Но к «латинству» отношение было совершенно нетерпимым. В 1620 г. церковный собор по настоянию Филарета определил, что при переходе в православие католиков и униатов их следует перекрещивать. Более того, подлежали перекрещиванию и те православные, которых крестил униатский священник.

Внешнеполитическая ситуация принесла с одной стороны помощь московскому государству западных стран, противников католических Габсбургов, а с другой стороны определила первенствующую роль в Москве протестанских государств - Голландии, Дании, Англии, Швеции. Северные страны несли в Московию новую военную технику (в 1632 г. голландцы строят в Туле первый русский современный оружейный завод и арсенал), военную тактику и систему обучения солдат (в 1647 г. в Голландии было напечатано на русском языке первое пособие по подготовке пехотинцев). Административные порядки, организация бюрократической машины также были во многом заимствованы в протестанских странах.

Алексей Тишайший

А нынешнего царя обрали на царство, а письма он на себя не дал никакого, что прежние цари давывали, и не спрашивали, потому что разумели его гораздо тихим, и потому пишется самодержцем и государство свое правит по своей воле.

Григорий Котошихин.

После смерти Михаила никаких проблем с наследованием на царском троне не было. Брачное счастье пришло к первому Романову не сразу. В 1616 г. он выбрал в жены дочь бедного дворянина Марью Хлопову. Мать царя категорически воспротивилась и помешала браку. Восемь лет спустя, в 1624 г., царь женился на дочери князя Владимира Долгорукого, которую также звали Мария. Она умерла через 4 месяца, видимо, была отравлена. Только в 1626 г. Михаил нашел, наконец, себе жену, которая всех устроила, дочь незнатного дворянина Евдокию Стрешневу. Она родила ему десятерых детей, но шестеро умерли в юности. После смерти царя оставались в живых наследник Алексей и три дочери - Ирина, Анна, Татьяна.

Алексей вступил на престол, как и его отец, в 16 лет. Современники удивлялись мягкому, доброжелательному характеру царя, и в русскую историю он вошел под именем Тишайшего. Письма Алексея Михайловича - он любил их писать и писал много - подтверждают впечатление тех, кто встречался с государем. Царское добродушие сменялось иногда вспышками гнева, но он проходил быстро. В пятилетнем возрасте царевича стали учить грамоте: первым чтением были часовники, псалтыри, деяния апостолов. Он не перестанет читать религиозные книги всю жизнь - глубокая религиозность, проявлявшаяся, в частности, в ревностном исполнении церковных обрядов, была одной из важнейших черт его характера.

Биографы упоминают, что в небольшой библиотеке будущего царя были среди религиозных книг лексикон и грамматика, изданные в Литве, а также «Космография» и «печатные листы», т.е. картинки. Они подчеркивают, что ребенком его и брата одели в «немецкое платье». Новые, нетрадиционные формы воспитания наследника были введены воспитателем, «дядькой», как он официально назывался, боярином Борисом Морозовым. После восшествия на престол Алексея Морозов в течение долгих лет был главным советником царя. Отношения между монархом и советником были очень дружеские, что вообще было характерно для Алексея: он очень привязывался к близким людям, с трудом расставался с ними, даже когда этого требовали обстоятельства. Обладая созерцательной, пассивной натурой, он легко поддавался влияниям, чем, как правило, советники пользовались. Соглашаясь с мнением современников, в первую очередь иностранцев, Сергей Соловьев считает Бориса Морозова умным правителем, который, как выражается историк, «не сумел возвыситься до того, чтобы не стать временщиком».

Умный, образованный для своего времени, не только много читавший всю жизнь, но и писавший - ему принадлежит книга о соколиной охоте, которой он очень увлекался («Урядник сокольничья пути»), отрывки воспоминаний о польской войне (начатые и не законченные), опыты версификации, - Алексей Михайлович правил московским государством в тяжелые времена. Его называли Тишайшим, но вторая половина XVII в. была на Руси необыкновенно шумной. Царствование сына Алексея - Петра Великого - затмит годы правления отца. Но по своему значению в русской истории они, возможно, не менее важны. Во всяком случае, бесспорно, что без успехов, достигнутых в царствование Алексея, реформы Петра I были бы невозможны.

Относительность понятия «успех» не нуждается в доказательствах. В истории это особенно очевидно: вчерашний успех оказывается завтрашней неудачей - и наоборот. Московское государство при Алексее ведет бесконечные войны, в большинстве своем неудачные, его потрясают бунты, мятежи, восстания, налоговый гнет давит все сильнее и сильнее, православная церковь переживает самое тяжелое испытание в своей истории. И одновременно, несмотря ни на что, Москва становится сильнее и сильнее. Могучие соседи. Речь Посполитая и Швеция, которые в начале века, казалось, подписали ей смертный приговор, слабеют и к началу будущего века перестанут быть значащими факторами в истории Европы.

В самом начале XVI в. предсказание монаха Филофея (Москва - третий Рим) было выражением безумной мечты, иррациональной веры в Божественное предназначение, в избрание столицы небольшого княжества, затерявшегося в лесах, центром истинно христианской империи. В XVII в. после всех потрясений, пережитых московским государством, появляется материальная основа, позволяющая верить в возможность реализации пророчества.

Историки, философы, социологи, идеологи давали множество разных объяснений. Особенности русской истории и русского характера находили в географии (пространство и климат, лес и реки), в этнографии (смешение славян, финнов, татар), в геополитике (месторасположение в Евразии). Общий знаменатель разнообразных историософских теорий: выделение как важнейшего фактора феномена отношений между государством и подданными. Василий Ключевский изложил русскую историю в лаконичной формуле: государство тучнело, народ хирел.

Взгляд Ключевского не вызывал и не вызывает возражений. Меняются, в зависимости от взглядов историков, оценки: одни считают, что рост силы государства - это успех, несмотря на хирение народа. Другие, это были, прежде всего, советские марксисты, одинаково высоко ставившие государство и народ, видели в классовой борьбе один из инструментов усиления государства. Николай Бердяев, констатируя «духовный провал идеи Москвы как Третьего Рима», объясняет его тем, что «идеология Москвы как Третьего Рима способствовала укреплению и могуществу московского государства, царского самодержавия, а не процветанию церкви, не возрастанию духовной жизни»[28].

Николай Бердяев, можно сказать, перефразирует Ключевского: государство тучнело, духовная жизнь хирела. Возникает вопрос, почему так происходило? И на этот вопрос есть много ответов. Прежде всего - мессианский. Люди Московского царства, - пишет Н. Бердяев, - считали себя избранным народом. Философ добавляет: «Русское религиозное призвание, призвание исключительное, связывается с силой и величием русского государства, с исключительным значением русского царя»[29]. Дореволюционные историки объясняли необходимость могучего государства необходимостью защиты от иноземных захватчиков, неизбежностью сильного государства на евразийской равнине. Советские историки, называвшие централизованное государство прогрессивным, ибо более сильным, чем раздробленное, видели его миссию в строительстве социализма.

Во второй половине XIX в. историк Иван Забелин подробно изложил идею «родового начала» как объяснение русского отношения к самодержавию, к государству. Он начал со ссылки на Григория Котошихина, который, объясняя, почему иностранным послам никогда не разрешали передавать подарки своих монархов русским царицам лично, писал: «Для того, что московского государства женский пол грамоте неученые, и не обычай тому есть, а породным разумом простоваты, и на отговоры несмышлены и стыдливы: понеже от младенческих лет до замужества своего у отцов своих живут в тайных покоях, и опричь самых ближних родственных, чужие люди, никто их, и они людей, видети не могут»[30]. И. Забелин видит в описании положения женщины в русском обществе характеристику самого общества, состояние его умственных и нравственных сил, состояние его образованности и гражданской свободы. Историк рассуждает: отчего такому обществу быть гораздо умным и смелым, т.е. свободным, когда оно неученое, умственно неразвитое; когда от младенческих лет и до старости оно живет в тайных покоях, т.е. во всякой умственной и нравственной опеке и цензуре и никогда и ничего не видит, т.е. ничего не знает кроме самых ближних, родственных учений и наказаний Домостроя. Содержание общества, как и женщины в тереме, закрытым, объясняет, «отчего в нем не действует живая сила человеческой свободы и нет в нем развязных свободных движений ума и воли»[31].

Иван Забелин пишет это во второй половине 60-х годов XIX в., в эпоху великих реформ, которые меняли жизнь общества, пробуждали «развязные свободные движения ума и воли». В поисках причин, объяснения характерных особенностей русского общества, человека и государства, историк обращается к древнейшим временам и обнаруживает семью семей, т.е. род, как первоначальную клетку древнего русского общества. Поэтому древняя власть была власть по преимуществу родовая. В семье управлял и властвовал отец, родитель властвовал в роде. Он же властвовал в государстве: «Где бы, в какой бы форме родовая власть ни возникала, она везде и всегда была властью отеческой со всеми своими свойствами: с одной стороны, с непомерной жестокостью безотчетного произвола; а с другой - с той любовной родственностью в отношених, которая всегда ставила ее в непосредственные родственные, братские отношения к подвластной среде»[32].

Родовые отношения - это отношения отца и детей, опекуна и опекаемых. Это было, - пишет И. Забелин, - «начало нашего развития, такое крепкое начало, по которому русский народ даже и до сих пор понимается и ведется как малолеток, недоросль, требующий на всяком шагу, во всех его жизненных стремлениях и движениях неусыпных забот и попечений родительских». И. Забелин пишет «до сих пор» в 1869 г. Он мог бы повторить эти слова более столетия спустя: родовое начало остается, как писал автор «Домашнего быта русских цариц», «нашим нравственным и политическим бытовым воздухом, которым мы жили, дышали в течение всей нашей истории»[33].

Характер родовых отношений определяет принципиальное различие русского общества от западного. Родовой дух препятствует строгому распределению, разграничению прав, все сливается в одну нераздельную массу родства. Личность понимается только по отношению к отцу: старше или младше. Общество на Западе, пишет И. Забелин, является «совокупностью независимых друг от друга равноправных личностей, у нас совокупностью родни»[34]. Историк иллюстрирует свою мысль примером. Идеалом западного средневекового общества был рыцарь: он становился рыцарем не потому, что его посвящали в это звание, а потому, что личными качествами и доблестями он воплощал идеал достойного человека. На Руси «идеал хорошего достойного человека личность искала не в себе самой, а в своем отечестве, в своем роде, в своем родовом старшинстве»[35]. По нашим старым понятиям, - объясняет И. Забелин, - человек почитался в обществе достойным не потому, что на самом деле высок был своими нравственными или умственными качествами или какими заслугами и доблестями, а прежде и первее всего потому, что высок был своим родовым старшинством, т.е. старшинством своего рода или старшинством в своем роде»[36]. Место в обществе человеку указывали его род, его отечество, а не личные заслуги, таланты или доблести. Это значило также особое понимание чести. Рыцарская честь строго охраняла неприкосновенность личности. Честь рыцаря лежала в идее собственного достоинства. Честь русской личности лежала в идее достоинства рода или отечества. И. Забелин высказывает предположение, что само слово честь происходит от слова «отчить», т.е. относиться к человеку, как к отцу, воздавать человеку отеческое уважение. В связи с этим для русского боярина не было никакого бесчестия в наказании, которому его мог подвергнуть государь, воплощение отца.

Иван Забелин отвергает предположение, объяснение, даваемое некоторыми русскими историками, что московское самодержавие было «татарской идеей», формой власти, принесенной и навязанной Батыем. По его мнению, «самодержавие в своей самовластной форме XVI и XVII вв. явилось роскошным цветом, плодом именно родовой культуры, которая заботливо воспитала нас с самых первых времен нашей истории»[37].

В царствование Алексея Тишайшего, длившееся 31 год, произошли события исключительной исторической важности: Украина перешла «под руку» московского царя; православная церковь раскололась на сторонников реформы патриарха Никона и на «старообрядцев», верующих, отказавшихся принять нововведения. Кроме того, государство вело войны с Речью Посполитой, Швецией, Турцией. На фоне этих событий шло усиление самодержавной власти, которая крепла в условиях глубокого социального кризиса.

Осень Московии

Часы на Спасской башне были установлены в 1624-1625 гг. англичанином Головеем. 5 октября 1654 г. во время пожара часы обрушились и сломались. Позже были восстановлены.

Хроника

Немцы изобрели механические часы, кошмарный символ бегущего времени… Первые башенные часы в Германии появились около 1200 г.

О. Шпенглер

Новое время приходило в Москву, и часы на кремлевской башне были тому свидетельством. Менялись нравы. В 1648 г. Алексей Михайлович, 19-летний государь, приказал разослать по всем городам грамоту, запрещавшую «бесовские мирские игры, сатанинские песни и позорища (представления)», ослушников на первый раз велено было бить батогами, а на второй бить батогами и ссылать, все музыкальные инструменты надлежало отобрать и уничтожить. Однако позже царь Алексей позволил прибывшим в Москву странствующим немецким актерам показать во дворце «свое искусство и представлять историю Ассуира и Эсфири, написанную комически». Прошло четверть века после запрещения «бесовских игр», и в Москве появился театр. Историки объясняют, что царь недавно, после смерти жены, вступил во второй брак, а молодая царица, Наталья Нарышкина, была очень веселого нрава и влюбленный в нее Алексей старался доставить ей удовольствие. Несомненно, однако, что изменение отношения монарха к веселию отражало перемены, наступившие в государстве. Бесспорно также, что изменения шли с запада и из Кремля.

Время не было веселым. Молодой царь обнаружил это очень скоро. Едва достигнув 18 лет, Алексей решил жениться. Собрали около 200 девиц, царю представили шесть, он выбрал ту, которая ему больше всего понравилась. С точки зрения организатора свадьбы Бориса Морозова, выбор был неправильным. Воспитатель царевича стал после восхождения Алексея на престол правителем государства и хотел с помощью брака упрочить свое положение. В царские невесты была выбрана старшая дочь дворянина Ильи Милославского Мария, на младшей дочери женился Морозов. Бракосочетание царя произошло 16 января 1648 г. Брак был счастливый, Алексей очень любил жену, которая родила ему 13 детей. Брак 60-летнего Морозова с юной Анной Милославской не принес радости царскому фавориту. С. Коллинс, английский врач Алексея, в рассказе о своем девятилетнем пребывании в Москве, насплетничал, сообщив, что «вместо детей у Морозовых родилась ревность, и молодой жене старого боярина пришлось изведать кожаную плеть в палец толщиной».

Главными были не семейные хлопоты. 25 мая 1648 г. толпа москвичей остановила царя, возвращавшегося из церкви, чтобы пожаловаться на правление Морозова и его подручных: Леонтия Плещеева, ведавшего земским приказом, куда приходили жалобы населения, и Петра Траханиотова, ведавшего пушкарским приказом и жестоко обходившегося со служилыми людьми. Всех троих обвиняли в повышении налога на соль в несколько раз. Возмущение соляным налогом, введенным в 1647 г., было так велико, что его вскоре отменили, но память о несправедливости была еще очень жива, и недовольные многим другим москвичи требовали наказания инициаторов налога. Царь убедил толпу разойтись, но затем бунт вспыхнул с новой силой, мятежники бросились к Кремлю, разгромили дом Морозова и его соратников. Бунт продолжался и на следующий день. Чтобы спасти своего друга и воспитателя, царь отдал на растерзание Плещеева и Траханиотова, но защитил, не выдал Бориса Морозова. Начавшийся пожар в городе отвлек внимание бунтовщиков. В народе говорили, что пожар прекратился, когда догадались бросить в огонь тело Плещеева. Как сообщает Олеарий, огонь после этого стал утихать. Волнения в Москве вошли в историю под названием «соляного бунта».

Первой причиной бунтов были налоги. Тяжелейший налоговый пресс на московское население объясняет непрекращающиеся бунты, мятежи, восстание Степана Разина, сотрясавшие Москву в XVII в., в особенности в царствование Тишайшего царя. Были и другие причины: не улеглись еще волны Смуты; появление в большом количестве иностранцев, очевидные знаки их влияния вызывали недовольство; завершилось (законодательным путем) закрепощение крестьян, ограничение прав городских жителей равнялось их закреплению по месту жительства. Раскол церкви подольет масла в огонь мятежей.

На соборе 1620 г., созванном для решения вопроса о торговле с Английской компанией Джона Мерика, царь и патриарх ясно сказали: «Ведомо вам всем, что по грехам в московском государстве от войны во всем скудость и государской казны нет нисколько, кроме таможенных пошлин и кабацких денег государевым деньгам сбору нет»[38].

Эти статьи продолжали оставаться главными источниками государственных доходов и при Алексее. Некоторые историки не стесняются называть московское возмущение 1648 г. кабацким бунтом, ибо бунтовщики настаивали, в числе других просьб, на отмене откупной системы на кабаки и виноторговлю. В челобитной царю московские выборные люди писали: «На Москве и около Москвы устроены патриаршие, монастырские, боярские и других чинов людей слободы… В них живут закладчики и их дворовые люди, которые… откупают таможни, кабаки… и от этого они, служилые и тяглые люди, обнищали и одолжали…». Царя просили, чтобы «везде было все государево»[39].

Москвичам, которых безжалостно эксплуатировали частные виноторговцы, казалось, что в «государевом кабаке» напитки будут дешевле. Было в требовании и нежелание дать обогащаться кому-то, а не государству. В 1652 г. вопрос о кабаках рассмотрел Собор, решивший ввести винную монополию. Частные кабаки были запрещены, а в каждом городе были учреждены кружечные дворы, откуда вино отпускалось во все кабаки и шинки. Ими заведовали двое присяжных, которые должны были ежегодно вносить в казну известную сумму денег. Олеарий сообщает: «В настоящее время таких кружечных дворов во всем государстве считается до тысячи. Они приносят государю огромные деньги»[40]. В кабаках висел указ царя, предупреждавший «Питухов от кабаков не отзывати, не гоняти, ни жене мужа, ни отцу сына, ни брату, ни сестре, ни родне иной, покудова оный питух до крест не пропьется». Крест был единственным предметом, который нельзя было заложить в кабаке. По словам Коллинса, жившего в Москве в период винной монополии, ежегодно в царскую казну поступало в Москве по 10-20 тыс. рублей с кабака. Кабаков, замечает современник, было множество. Государственные напитки стоили действительно дешевле частных: цена была установлена в полтину за ведро (12 литров). Современный исследователь, написавший первую историю водки в России, настаивает на русском приоритете в деле изобретения популярного напитка, но признает, что в русском языке термин появился не ранее XIX в. До этого времени водку называли вином: хлебное вино (по происхождению - спирт делался из хлеба), жженое вино (перевод немецкого «брантвайн») и т.д.

Основной налог взимался с земли - посошная подать. Очень тяжелым был целевой налог (стрелецкие деньги), собиравшийся на содержание войска. В 1618-1663 гг. он увеличился в 10 раз. В 50-60-е годы, когда велись долгие, изнурительные войны с Польшей и Швецией, регулярно проводились сборы «пятой деньги», «десятой деньги», «двадцатой деньги», размер которых равнялся соответственно 20, 10 и 5% всего дохода и имущества. Этот налог взимался с торгово-ремесленного населения городов.

В 1656 г., во время войны с Польшей московское правительство нашло простой и легкий способ пополнить государственную казну: был выпущен медный рубль, который получил официально цену серебряного рубля. Соотношение цен обоих металлов составляло 62,5: 1. На медные рубли стали скупать серебряные, легкость производства искусила многих: медные деньги появились в количестве, далеко превышавшем государственную эмиссию. Цена медного рубля стремительно падала, цены так же стремительно росли. Народное возмущение достигло точки взрыва, когда стало известно, что активно производит фальшивую монету тесть царя Илья Милославский, ведавший в то время пятью приказами, в том числе Большой казны приказом. По свидетельству современников, отец царицы, глава департамента министерства финансов (как можно перевести на современный язык его пост) отчеканил на свой счет 120 тыс. рублей. О размерах этой суммы можно судить, учитывая, что ежегодно в это время в казну поступало, как сообщает Котошихин, 1311000 рублей.

25 июля 1662 г. Москва взорвалась: толпа отправилась в село Коломенское, где находился царь, с требованием выдать виновников тяжелого положения. Царь вышел на крыльцо и уговаривал москвичей. Они, как записал свидетель, хватали его за пуговицы и кричали: «А чему нам верить?» Царь призвал в свидетели Бога и ударил по рукам с одним из мятежников. «Медный бунт» продолжался еще два дня и прекратился только после вмешательства стрельцов. Мятежники были сурово наказаны: многие были повешены возле Коломенского села, других подвергли пытке и отсекали руки и ноги, менее виновных били кнутом и, заклеймив буквой «б» (бунтовщик), сослали на вечное жительство в Сибирь. Медный рубль был отменен только через год.

Соляной (или Кабацкий) бунт 1648 г. и Медный бунт 1662 г. произвели огромное впечатление на современников и историков, ибо трясли столицу государства. Но полтора десятилетия, отмеченные московскими мятежами, были временем непрерывных волнений, вспыхивавших в разных городах Московского государства: в Новгороде, Пскове, Устюге Великом, Курске, Воронеже, Тотьме и других. География бунтов свидетельствует, что волнения вспыхивали в центре, на юге и на севере страны. Это были преимущественно городские восстания. Во второй половине 60-х годов на Дону начинается казацко-крестьянское волнение, которое в 1670-1671 гг. превратится в крестьянскую войну, возглавляемую Степаном Разиным.

Недовольны все слои населения, но бунты, мятежи, восстания были выступлениями против порядков, но не против порядка, в центре которого стоял царь. Алексей твердо верит в богоустановленность и даже боговдохновенность своей власти. Мягкий и отзывчивый человек, Алексей резко отрицал наличие каких бы то ни было прав у государевых людей, всех жителей Московского государства, перед верховной властью. «Кого не слушаешь? - упрекал царь боярина, не выполнившего царского указа, - самого Христа?» Народ имел такое же представление о царе, видя в нем источник высшей справедливости. У него искали защиты от произвола властей, от бесправного положения.

Царь действовал, если доходили до него челобитные, вмешивался в работу приказов, организуя (пытаясь организовать) надзор за администрацией.

Народные выступления всегда были направлены против бояр и приказных людей, против «злых советников». Народ не возражает против опеки, но только в том случае, если это будет опека царская. Справедливая по определению, ибо идущая от Бога. В русском языке слово «свобода» не равнозначно слову «воля». Свобода приходит в язык поздно, воля присутствует всегда. Свобода - иностранного происхождения и означает личную свободу. Воля - выход, как правило, насильственный из-под опеки. Философия и практика власти состояли в том, чтобы не давать воли младшему, низшему по положению. Обретение воли становилось актом насильственным. Волю можно было дать, волю можно было взять. Она носит характер материальный, внешний, не имея нравственного смысла свободы. Взять волю можно было в двух случаях: когда человек обладал богатырской силой, позволявшей ему сбрасывать мягкие цепи опеки, или когда ослабевала внешняя сила, охранявшая опеку.

Воля, вырвавшаяся наружу, приобретала нередко формы необузданного самоволия, жестокого веселия вседозволенности. В XIX в. Пушкин, оглядываясь на историю своей страны, предупреждал об опасности русского бунта, «бессмысленного и беспощадного». Бунт, казавшийся великому русскому поэту из рационального XIX в. бессмысленным, имел для мятежников XVII и XVIII вв. свой глубокий, очевидный им смысл: участники Соляного и Медного бунтов ходили искать правду к царю, в армии повстанцев Степана Разина два струга - один был покрыт красным, другой черным бархатом - были отведены «царевичу Алексею Алексеевичу» (умершему до начала восстания сыну царя) и «патриарху Никону». Почетных гостей разинской армии никто никогда не видел, но это не мешало восставшим воевать против бояр, воевод и приказных, за царевича, Никона и Степана Разина. Разницы выражали недовольство царем Алексеем, но смягчали его, перенеся свою веру в царя на его сына.

Через несколько недель после Соляного бунта царь, посоветовавшись с церковными иерархами и думскими боярами, приказал пересмотреть и исправить существующие законы. К. Валишевский, указывая, что законодательная деятельность была главной задачей века, добавляет: «Москва опередила в этом отношении Францию Людовика XIV и Кольбера, где лишь в 1663 г. приступили к составлению «французского права»[41]. Комиссия под председательством князя Никиты Оболенского принялась за работу 16 июля 1648 г. В ее задачу входило выбрать из апостольских правил, писаний отцов церкви, из византийских законов («номоканона») статьи, пригодные для царской юстиции, сверить указы прежних государей и решения боярских дум с постановлениями древних уложений, отредактировать выбранные тексты, добавить необходимые новые постановления. Работа была выполнена в необыкновенно короткий срок. 1 сентября 1648 г. был созван Собор, а в январе 1649 г. Уложенная книга, или Уложение, т.е. свод законов, была утверждена. Уложение действовало почти два века, до составления свода законов в 1833 г. Ироничный Ключевский считает, что «это говорит не о достоинствах Алексеевского свода, а лишь о том, как долго у нас можно обойтись без удовлетворительного закона».

Бесспорно, Уложение постаралось ответить на все вопросы. В нем было около тысячи статей. Оригинальный текст, обнаруженный в 1767 г. в кремлевской Оружейной палате, представлял собой свиток шириной в 22-26 см и длиной в 308 м. Он был составлен из 959 листов пергамента.

Свод законов - Уложение - регламентировал обязанности общества по отношению к государству и упорядочивал систему управления. Московское общество, вышедшее из Смуты, состояло из четырех основных групп: 1) люди служилые, 2) тяглые посадские, 3) тяглые сельские, 4) холопы. Они различались, прежде всего, родом повинностей: служилые служили государству в армии или администрации, посадские (жители городов) платили налоги от торговой или промысловой деятельности, сельские тяглые (крестьяне) платили сельскохозяйственными продуктами. Уложение установило, возможно, не имея этого в виду, точную классификацию социального положения всех групп населения, установив тариф наказаний за оскорбление чести. Думные люди - бояре, окольничие, думные дворяне и думные дьяки - стояли на самой высокой ступени социальной лестницы (вслед за царевичами - потомками мусульманских правителей, принявших христианство, и князьями). За бесчестие, нанесенное им, наказывали кнутом и тюрьмой. В остальных случаях за бесчестие платили штраф от 5 рублей до 1 рубля: его размер соответствовал социальному положению оскорбленного. Особый класс составляли Строгановы, богатейшие купцы, поставщики серебра. Их бесчестие «стоило» 100 рублей. Кара за бесчестие, нанесенное женщине, была вдвое выше, чем за оскорбление мужчины, а за девицу платили вчетверо. Холоп не получал за бесчестие ничего и ценился по закону в 50 рублей.

Особенностью московской социальной структуры была ее подвижность, между группами имелись подгруппы: посадские занимались земледелием, крестьяне - торговлей, желавшие уйти от тягла записывались в кабальную зависимость к помещику. Уложение ликвидирует мобильность, закрепляет посадских в городе, запрещая им записываться на службу, отдавать себя в кабалу и даже переходить из посада в посад. Город превращался в административный центр, где жили чиновники и обслуживавшие их нужды посадские, и не играл важной роли в экономической и социальной жизни страны.

Уложение окончательно и безоговорочно закрепощает крестьян. Закон запрещал переход от помещика к помещику, крестьянин прикреплялся к земле. Были отменены сроки давности поисков беглых, беглеца возвращали хозяину, независимо от времени, прошедшего после побега: крестьянин прикреплялся к помещику. Он одновременно прикреплялся к государству: труд на помещика рассматривался как род службы на государство, как материальное обеспечение служебных обязанностей помещика. Закрепление крестьян значительно увеличило удельный вес дворян, класса, ставшего после разгрома боярства в смутное время, господствующим военно-служилым и землевладельческим классом. Перепись 1678 г. свидетельствует, что в стране насчитывалось 888000 дворов, из них крестьянам или свободным мещанам (посадским) принадлежало 10,4%, церкви - 13,3%, двору - 9,3%, боярам - 10%, дворянам - 57%[42].

Крепостное право, крепостная зависимость крестьян, подавляющего большинства населения, на протяжении последующих двух столетий будут основной особенностью русской государственной системы, источником ее силы и ее слабости, фактором, определяющим превращение московского государства в российскую империю и отсталость страны. Характер крепостной зависимости крестьян будет меняться, но в главном останется таким, каким определило положение сельского тяглового населения Уложение 1649 г. Уложение подчеркнуло различие в положении крепостного крестьянина и холопа, раба. Может быть, самым красноречивым выражением сути крепостничества было вписанное в закон запрещение крепостному крестьянину продавать себя в холопство, в полное рабство, что, как упоминалось выше, делалось для ухода от уплаты тягла. Основное различие между холопом и крепостным заключалось в том, что первый являлся частной собственностью владельца, второй, как настаивает и подчеркивает Уложение, - собственностью государства. Василий Ключевский объясняет: «Государство, воспрещая лицу частную зависимость, не оберегало в нем человека или гражданина, а берегло для себя своего солдата или плательщика. Уложение не отменяло личной неволи во имя свободы, а личную свободу превращало в неволю во имя государственного интереса». Как обычно, историк резюмирует лаконичной формулой: «Личная свобода становилась обязательной и поддерживалась кнутом».

«Личная свобода», о которой говорит В. Ключевский, была свободой крепостного состояния, если можно использовать взаимоисключающие понятия. Крепостной мог считаться «свободным», ибо, в отличие от холопа, личной собственности помещика, он был прежде всего собственностью царя. Иван Посошков (ок. 1652-1726), первый русский политэконом, выпустивший в царствование Петра I «Книгу о скудности и богатстве», писал, что помещики владеют крестьянами временно, а «царю они вековые». Царь передал крестьян помещикам, возложив на них заботу о сборе тягла, сделав их финансовыми агентами государства. Существование высочайшего хозяина и покровителя не смягчало тяжести крепостного состояния, но крепостной не ощущал себя полным рабом помещика, ибо над помещиком и над ним был царь.

Отражением особого характера крепостной зависимости была община, возникающая в XVI-XVII вв. Не замечаемая и внезапно «открытая» в XIX в., община превратится в объект беспощадных идеологических споров, эхо которых слышно и в конце XX в. Община, включавшая всех обитателей деревни, возникла как инструмент, способствовавший взиманию налогов с крестьян. Члены общины были связаны коллективной ответственностью за уплату тягла, которое разделялось между всеми. Постепенно община становилась формой самоуправления, распределяла земельные участки, обрабатываемые крестьянами, предотвращала бегство (сокращение числа членов увеличивало налог, который должны были платить оставшиеся), позднее определяла, кому служить в армии и т.д. Решения принимались общим собранием всех членов общины. Община была формой прямой демократии. Автор «Восточного деспотизма» Курт Витфоегль называет ее «демократией нищих». Для членов общины она была формой существования, миром. До реформы русской орфографии, проведенной в 1917 г. Временным правительством, можно было по написанию знать, идет ли речь о мире - планете, земном шаре, или о мире - общине. После реформы оба слова пишутся одинаково, подчеркивая общность понятий. Для русских крестьян мир - община был миром, в котором они жили, не зная часто о наличии внешнего мира, в котором все были равны, ибо никто не имел прав, а на всех лежали одинаковые обязанности.

Борис Чичерин (1828-1904), консервативный историк и правовед, представил очень сжато русскую историю как процесс закрепощения: в средние века, хотя и существовали рабы, значительная масса населения была свободной. Бояре, слуги и крестьяне ходили с места на место, из одного княжества в другое, вступая только в срочные связи на основании свободного договора. Это бродячее состояние было несовместимо с новым государственным строем. Когда московские цари стали строить единое здание государства, они наложили на все сословия государственное тягло. Переход был воспрещен; свобода исчезла. «Прежде всех укреплены были бояре и слуги: из вольных людей они превратились в холопей государя, обязанных служить ему всю свою жизнь. Затем укреплены были посадские; наконец дошла очередь и до крестьян. Для того, чтобы служилые люди могли нести свою службу, им необходимы были средства, а пустая земля, которую они получали от правительства, средств не давала; пришлось прикрепить к ней население. Таким образом, закрепощение одних влекло за собой закрепощение других». Борису Чичерину эта стройная схема нравится, ибо он пишет через 20 лет после того, как были освобождены крестьяне и завершился обратный процесс - раскрепощения России. Он шел, по мнению историка, от освобождения дворян, потом городского сословия и, наконец, крестьянства.

«Всеобщее крепостное право, - подводит итог Борис Чичерин, - несомненно содействовало общественному развитию; благодаря ему Россия сделалась великим и образованным государством»[43].

Закрепив на месте население, подробно определив положение дворян, нового господствующего общественного слоя (поместья были приравнены к вотчинам, т.е. могли передаваться по наследству), Уложение дает ответ на вопрос об управлении государством, в котором все расставлены по полкам, имеют свое место. Изменения не носили характера реформ, они диктовались практическими нуждами, т.е. прежде всего неудовлетворительностью старых учреждений. Целью изменений были поиски новых средств для лучшего решения старой, но ставшей во второй половине XVII в. особенно актуальной задачи: извлечение из населения наибольшего количества средств, необходимых войску.

Первым средством была централизация. Уложение сделало попытку навести некоторый порядок в необыкновенно сложном аппарате центрального управления, насчитывавшем около 50 приказов и подведомственных им ведомств. Каждый из них старался захватить себе как можно больше функций, что вело к переплетению обязанностей и полной неразберихе. Приказ Большого дворца, объединявший все другие, обеспечивавшие функционирование царского двора, не мог доставлять государю чулок и перчаток, ибо это было обязанностью посольского приказа, ведавшего иностранными делами. Приказ тайных дел, в котором некоторые историки видят зародыш политической полиции, занимался прежде всего соколиной охотой, великим любителем и знатоком которой был Алексей, а также производством гранат; через него царь вел личную переписку, особенно по дипломатическим и военным делам. Наблюдение за порядком в стране входило в функции Разбойного приказа. Уложение включило в систему управления приказ «слова и дела государева», который и был прообразом политической полиции. Достаточно было произнести «слово и дело государево», что означало наличие информации о государственном преступлении, чтобы оказаться перед следователем. Ограничением волны доносительства был принцип «доносчику первый кнут». Несмотря на изъявленное доносчиком добровольное желание поделиться сведениями о преступлении, его подвергали порке кнутом, чтобы проверить подлинность показаний.

Архаическая приказная система не была изменена, если не считать таковым увеличение числа приказов. Нововведением были перемены в управлении областями. Органом централизации стала должность воеводы. До сих пор воеводами называли командующих войсками, Уложение назвало воеводами представителей центральной администрации, присылаемых в области для управления от имени государя. Воеводы заменили наместников, которых посылали кормиться в награду за службу: он «собирал» «корм» для себя. Теперь воевода действовал как представитель государства. Древняя и архаичная система «кормления» была ликвидирована в 1556 г., но нравы не переменились. Воеводам жалованья от правительства не полагалось, зато они могли получать добровольные приношения, «подарки» от управляемых. Земские учреждения, существовавшие в уездах, ведавшие судебно-полицейскими делами, были подчинены воеводам, ставшим полновластными хозяевами подчиненной им территории, ответственными перед приказами, перед центральной администрацией.

Уложение 1649 г. стремится улучшить деятельность старой машины путем увеличения контроля, подчинения всех государственных функций надзору. Начинается медленный переход - он будет завершен при сыне Алексея Петре - к новой форме государственного управления, к полицейскому государству. Его главные черты: правительственная опека и полицейское вмешательство во все области жизни, подчинение экономики казне, наличие широко разветвленной бюрократии. Полицейское государство не только устанавливает правовые нормы, но и берет на себя заботу о благополучии подданных. Московское полицейское государство доводило заботу о благе подданных до крайних пределов. Запрещалось (но когда финансовые трудности были очень велики, разрешалось) курить или нюхать табак. В разгар антитабачной кампании (против дьявольского зелья) за курение отрезали нос. Определялись нормы питья водки (при острой фискальной необходимости питье поощрялось). Предписывалось хождение в церковь и число говений в году. Наказания в московском государстве в XVII в. не были более жестокими, чем в европейских государствах того времени. Они только применялись чаще, ибо государство больше заботилось о своих детях. Уложение предусмотрело наказание кнутом в 141 случае. Кроме кнута, короткой, утончавшейся к концу веревки из пеньки или свитых ремешков, часто использовался батог - гибкая палка толщиной в мизинец.

Раскол

Русским церковным расколом называется отделение значительной части русского православного общества от господствующей русской православной церкви.

В. Ключевский

…Начиная от бездушных реформ Никона и Петра… началось вытравление и подавление русского национального духа…

А. Солженицын. 1974

Сдержанное объективное определение понятия «раскол», сделанное русским историком во второй половине XIX в., резко контрастирует со страстным, гневным обвинением патриарха Никона нашим современником во второй половине XX в. Можно бы сказать, что актуальность «раскола» возросла.

Католическая церковь пережила, начиная с XVI в., реформу и контрреформу. Употребление этих понятий по отношению к православной церкви было бы неверным. Раскольники, которые называют себя старообрядцами или староверами, не расходятся с официальной православной церковью, «никонианцами», ни в одном догмате веры, ни в одном основании вероучения. «Поэтому, - пишет В. Ключевский, - мы и считаем их не еретиками, а только раскольниками».

Одно из важнейших событий XVII в., последствия которого продолжают жить в конце XX в., было вызвано множеством религиозных, политических, психологических проблем. В нем отразились главные вопросы русской жизни: место и характер веры, отношения между церковью и государством, роль русского православия, борьба старого и нового, отношение к науке и искусству.

Со времен Максима Грека были замечены расхождения в богослужебных книгах. На протяжении веков переписчики накапливали ошибки переводчиков и свои собственные. Патриарх Филарет приказал собрать по всем городам древние списки и начать сравнение и исправление текстов. Работу продолжил его преемник патриарх Иосиф, собравший в Москве справщиков, которые должны были сверить переводы. Однако сами справщики не вызывали особого доверия. Приглашенный в Москву грек Арсений писал о них: «Иные едва азбуке умеют, а уж наверное не знают, что такое буквы согласные, двоегласные и гласные, а чтоб разуметь восемь частей речи и тому подобное, как-то: род, число, времена, лица, наклонения и залоги, то этого им и на ум не приходило».

В 1652 г. по настоятельному желанию царя патриархом на освободившееся после смерти Иосифа место был избран Никон. Он заставил долго себя уговаривать и согласился занять патриарший престол только после того как царь, став на колени, стал кланяться ему в ноги, умоляя принять сан. «Будут ли меня почитать как архипастыря и отца верховнейшего, и дадут ли мне устроить церковь?» - спросил Никон. Царь, духовные власти и бояре поклялись подчиняться будущему патриарху во всем.

Василий Ключевский категоричен: «Из русских людей XVII в. я не знаю человека крупнее и своеобразнее Никона»[44]. Это поразительная оценка, если учесть, что человеком XVII в. был и Петр I. Николай Костомаров подтверждает оценку: «Патриарх Никон, один из самых крупных, могучих деятелей русской истории»[45]. Биография шестого русского патриарха по быстроте и неожиданности взлета может быть сравнима только с жизнью первого самозванца. Будущий патриарх родился в 1605 г. в крестьянской семье. Позднейшие враги никогда не забывали напомнить, что его отец был черемис, а мать - татарка. Рано выучившийся читать, увлеченный божественными книгами, он в 20 лет стал священником, его начитанность обращает на себя внимание московских купцов, пригласивших молодого попа в столицу. Потрясенный смертью своих трех детей, он уговаривает жену постричься в монахини и постригается сам, приняв имя Никона. Выбранный настоятелем Кожозерского монастыря, Никон приезжает в 1646 г. в Москву, чтобы, по обычаю, представиться царю. 40-летний монах производит неизгладимое впечатление на Алексея. По настоянию царя Никона посвящают в архимандриты Новоспасского монастыря, где была родовая усыпальница Романовых и куда часто приезжал Алексей. В 1648 г. его возводят в сан митрополита новгородского - он занимает второй по значению пост в русской церковной иерархии. В Новгороде митрополит проявил те черты характера, которые потом - на патриаршем престоле - развернутся во всю ширь: властолюбие, крутой, не терпящий прекословия нрав. Царь всегда был на его стороне. В 1651 г. Никон продемонстрировал свои взгляды на взаимоотношения между церковью и царем, убедив Алексея перенести мощи св. митрополита Филиппа, убитого по приказу Ивана Грозного, из Соловецкого монастыря в московский Успенский собор. В грамоте, отправленной в Соловецкий монастырь, царь по совету Никона умолял святого простить царю Ивану грех, совершенный «нерассудно завистью и неудержанием ярости». Церемония должна была доказать превосходство церкви, ее правоту, обличить неправду светской власти, посягнувшей на власть церковную.

Причин раскола, как сказано выше, было много. Форма, которую принял конфликт, разорвавший православную церковь, была результатом характера патриарха и характера отношений между ним и царем. Письма, которые Алексей писал Никону, производят странное впечатление. Царь называет патриарха. «Великое солнце сияющее»; «наставник душ и телес», «возлюбленный мой и содружебник»; «друг собинный». При отце Алексея Михаиле стоял патриарх Филарет, деливший трон с царем. Но Филарет был отцом Михаила. Алексей ставит рядом с собой патриарха, ибо беспредельно верит в него, доверяет ему, любит его. Никон титуловал себя: «… Государь, старейший Никон, архиепископ московский и всея Великия, Малыя и Белыя России и многих епархий, земли же и моря сея патриарх».

Патриарх Никон принял русскую православную церковь, чтобы навести в ней порядок. Прежде всего укрепить дисциплину. А также завершить начатое уже давно исправление богослужебных текстов.

Раскол нередко представляют как борьбу старого с новым, недаром противники Никона назвали себя «старообрядцами». Это, однако, совсем не очевидно. Подлинным защитником старины был Никон, который решил обратиться к первоисточникам, древним византийским текстам, чтобы очистить русское богослужение от «нового», от изменений, возникших в результате ошибок переводчиков и переписчиков. На первый взгляд, повод для раскола, для жесточайших преследований и репрессий не был серьезным. Среди поправок были изменения в написании имени Христа: вместо принятого «Исус» реформа возвращала форму «Иисус», вместо крещения двумя пальцами было введено крещение тремя перстами. С точки зрения Никона, эти изменения были возвращением к старому, древнему, с точки зрения многих православных это были новшества, отвергавшие привычное, традиционное, русское.

Спор кажется несерьезным только на первый взгляд. Противники Никона стояли на очень прочной почве, на почве традиции. Француз Анатоль Леруа-Болье обнаруживает в этом туманном средневековом споре главную причину раскола: «дословный культ буквы, формализм». Для русского народа, пишет автор «Империи царей и русских», «оставшегося наполовину языческим в христианском облачении, религиозные воззвания были чем-то вроде магических формул, малейшее изменение которых разрушает их силу»[46]. Французский историк почти дословно повторяет мысль русского историка Н. Костомарова, писавшего: «Благочестие русского человека состояло в возможно точном исполнении внешних приемов, которым приписывалась символическая сила, дающая Божью благодать»[47].

Два источника питали враждебное отношение к поправкам Никона. Первым было подозрительное и надменное отношение к участию разума и научного знания в вопросах науки. Для того, чтобы обнаружить подлинные оригинальные тексты, по приказу Никона были собраны рукописи и древние книги, которые сверялись справщиками. Это ставили в вину патриарху. «Гадливое и боязливое чувство, - пишет В. Ключевский, - овладевало древнерусским человеком при мысли о риторской и философской еллинской мудрости». Историк цитирует древнерусского книжника: «Аще не учен словом, но не разумом, не учен диалектике, риторике и философии, но разум христов в себе имею»[48].

Вторым источником было отношение к византийскому прошлому, к грекам. Царь Алексей питал сильную симпатию по отношению ко всему греческому, считая греческий восток древнейшей частью православного мира. Грекофильство перешло к Алексею от его деда патриарха Филарета, видевшего в московском царе преемника греческих православных царей (византийских императоров). Алексей считал себя не только царем всея Руси, но царем вселенским, всего православного востока. В этом его с энтузиазмом поддерживал Никон, также ярый грекофил. Внесение поправок в богослужебные книги виделось Никону важной мерой устранения разногласий с греческой церковью, возникших в результате ошибок в русских священных книгах. Противники Никона не спорили с концепцией русского царя как царя вселенского. Они отвергали необходимость искать источники истинного православия у греков. Грекофилии Никона его противники противопоставляли грекофобию. Падение Византии они считали наказанием за согласие (хотя оно было временным) на объединение церквей, данное на Флорентийском соборе; греческую церковь, жившую под игом турок, не хотели рассматривать как авторитет. С точки зрения противников Никона, это греческая церковь должна была принять русские религиозные обряды и тексты, а не наоборот.

В. Ключевский называет «органическим пороком древнерусского церковного общества» то, что оно считало себя единственным истинно правоверным в мире, свое понимание божества - исключительно правильным, творца вселенной представляло своим собственным русским Богом[49]. Можно считать, однако, эти убеждения источником силы, связью, державшей русское общество в самые тяжелые, смутные времена. Леруа-Болье полагает, что «привязанность московского народа к своим обрядам и текстам была тем менее оправданной, чем более в них было изменений»[50]. Но это взгляд французского рационалиста. Убедительнейшим оправданием споров вокруг действий Никона, приобретших неистовый, беспощадный, кровавый характер, было желание обеих сторон видеть Москву Третьим Римом. Патриарх был таким же врагом «латинства», как и главный его противник Аввакум, ставший знаменем раскола. Они расходились в одном: Аввакум довольствовался достигнутым, он хотел только оградить Третий Рим от врагов, угрожавших истинному православию, изолироваться от внешнего мира и жить в своем, московском мире. Патриарх искал пути превращения русской церкви во вселенскую, выходя за пределы Москвы, привлекая в нее все, что может способствовать укреплению, расширению влияния и власти русского православия, русской веры.

На поверхности спор шел о том, являются ли русские обряды, которые со свойственной ему страстностью отвергал патриарх, - двуперстие, восьмиконечный (вместо четырехконечного греческого) крест, хождение во время совершения обрядов «посолонь», по солнцу, или в другую сторону и ряд других - истинными или возникшими в результате искажения богослужебных книг? В глубине спор шел о том, каким быть русскому государству. Будучи религиозным, он носил несомненный политический характер. Но также - и психологический.

Советский историк говорит о том, что в 60-80-е годы XVII в. возникает раскол, «новая в русской истории форма массового антифеодального движения». Основанием для такого утверждения является участие старообрядцев в бунтах, восстаниях, в том числе в движении Степана Разина. В действительности раскол не имел антифеодальной направленности. Немало «феодалов» покинуло «никонианскую» церковь, приняв мученическую смерть за веру. Одно из украшений московской Третьяковской галереи - картина В. Сурикова (1848-1916) «Боярыня Морозова». Художник изобразил высылку Федосьи Морозовой: на простых дровнях вывозят из Москвы неистовую противницу Никона, которая, не сдаваясь, поднимает высоко над головой два перста, знак верности старой вере. Федосья Морозова была женой одного из виднейших бояр при дворе Алексея, брата царского воспитателя и любимца Бориса Морозова. По отцу она была родственницей царицы. Федосья и ее сестра княгиня Урусова после страшных пыток, имевших целью вынудить отречение от старой веры, умерли в тюрьме.

Раскол был бунтом - идеологическим - против нового, чужого, следовательно враждебного. Страх перед новым и чужим оказался у части верующих сильнее чувств к царю. Не к царю вообще, но к Алексею, поддерживавшему патриарха. Вместо Алексея ждали «настоящего царя», «избавителя». Это ожидание приняло форму религиозного экстаза.

Столкновение между двумя концепциями русского государства было неизбежно. Мученическая казнь Федосьи Морозовой и Евдокии Урусовой, представителей высшей московской аристократии, увещеваемых царем и патриархом, свидетельствовала о готовности сторонников политики «открытости» идти до конца. Это не была только политика Никона, который наводил порядок в церкви (имея, впрочем, и более широкие амбиции), но также царя и его ближайших советников. Они менялись: после Бориса Морозова пришел Афанасий Ордин-Нащокин, канцлер и глава посольского приказа, затем Артамон Матвеев, но каждый из них, имея свои взгляды на внешнюю политику, действовал в пользу расширения внешних связей, активной русской заграничной политики.

Расширение связей с Малороссией, начавшееся еще при Михаиле, продолжалось, усиливаясь, при Алексее. Николай Костомаров считает, что «перенесение киевской учености в Москву было важнейшим событием в истории русской образованности XVII в.[51]. Прежде всего, речь шла о перенесении «богословской образованности». Киевский митрополит Петр Могила (1633-1647) привел в порядок православное богослужение в 30-40 годы, опередив Никона на несколько десятилетий и не вызвав на Украине ничего, подобного протестам старообрядцев. Важнейшим делом Петра Могилы было создание в Киеве коллегии, готовившей образованных духовных лиц, каких не было в московской церкви. Осип Ртищев, министр двора, которому очень доверял царь Алексей, пригласил в Москву киевского монаха Епифания Славинецкого, студента, а потом преподавателя киево-могилянской коллегии. Епифаний, вместе с группой приехавших с ним монахов, а также грек-монах Арсений, осуществили работу по введению поправок и изданию в поправленном виде богослужебной литературы. Никон, встретивший приезжих недоверчиво, вскоре переменил отношение к Епифанию Славинецкому, поддерживая его в работе. Тот факт, что внесением поправок занимались киевские монахи, изучавшие в коллегии латинский язык, соприкасавшиеся с польскими католиками, а также грек Арсений, бывший католик, перешедший в православие, вызывали недоверие и прямую вражду к «никонианцам».

Александр Солженицын через два столетия после «бездушных реформ Никона» убежден, что они начали «вытравление и подавление русского национального духа»[52]. На церковном соборе 1656 г. Никон изложил свое кредо, объявив: «Я - русский, сын русского, но моя вера - греческая». Патриарх не был менее русским, чем его противники, прежде всего самый знаменитый из них, протопоп Аввакум. Патриарх не меньше противников поправок ненавидел латинскую веру, включая латинский язык. «Ты зачем говоришь со мной на проклятом латинском языке?» - бросил Никон в лицо митрополиту газскому греку Паисию Лигариду, явившемуся увещевать порвавшего с царем патриарха. Упрек Александра Солженицына Никону справедлив только в том случае, если автор «Красного колеса» принимает точку зрения старообрядцев, которые превратили православие в национальную монополию, или, как выразился В. Ключевский, «национализировали вселенскую церковь». Петр I, продолжавший, по мысли А. Солженицына, борьбу с «русским национальным духом», осуществил «национализацию» православия в современном понимании этого термина - он огосударствил церковь.

Раскол был спором религиозным, конфликтом, поделившим церковь и верующих. Но в конце патриаршества Никон в разговоре с раскаявшимся бывшим противником Иваном Нероновым о старых и исправленных книгах, соглашался: «И те, и другие добры; все равно, по коим хочешь, по тем и служишь». В значительно большей степени раскол был спором политическим. Старообрядцы выступали, возможно, не сознавая этого, противниками имперской идеи. Начиная с XV в. Москва шла, останавливаясь, но не сбиваясь с курса, к империи. Старообрядцы уводили государство в сторону, отвергая, под предлогом защиты «старины», динамику расширения границ и развития. Никон построил неподалеку от Москвы монастырь - дворец, названный Новый Иерусалим. Плита в зале возвещала: «Здесь центр земли». Столетия спустя Маяковский напишет: «Как известно, от Кремля начинается земля». Для Никона было несомненно, что центр вселенной находится в столице Третьего Рима. Но для Никона было целью превращение Москвы в столицу вселенской православной церкви. Помощь греков была нужна для ее достижения. Старообрядцы защищали, не щадя жизни, свершившееся. Их цель была достигнута, у них не было сомнений: православная вера есть русская вера, не русская вера - не православная вера.

Николай Бердяев написал в 1937 г.: «Московское православное царство было тоталитарным государством»[53]. Не придавая еще малопопулярному до начала войны термину позднейшего смысла, философ хотел подчеркнуть неразрывность в московском государстве православия, т.е. веры, и царства, т.е. власти. В качестве примера Н. Бердяев ссылается на «замечательного теоретика самодержавной монархии», который учил, что царь должен не только управлять государством, но и спасать души.

Истинный царь был хранителем веры. Царь Алексей, посягнувший на древние русские обряды, не мог быть подлинным царем. Властью овладевает антихрист. Происходит разрыв «тотальности», органической связи между властью и верой. Московское государство, видевшее себя Третьим Римом, было одновременно царством Христовым - царством правды - и государственной властью, управлявшей неправдой. Раскол, пишет Николай Бердяев, «нанес первый удар идее Москвы, как Третьего Рима»[54], идее слитности двух царств в одном. Он добавляет: второй удар был нанесен реформой Петра Великого. Александр Солженицын, говоря о бездушных реформах Никона и Петра, соглашается с Бердяевым, но оценивает по-своему эти удары, считая, что они были направлены против русского национального сознания.

Старообрядцы усомнились в истинности царя, они заподозрили его в измене. Не менее тяжкий удар по идее Третьего Рима нанес главный борец за исправление книг, за восстановление чистоты обрядов, главный враг старообрядцев патриарх Никон. Он посягнул на вторую часть двухчленной формулы Третьего Рима - вера и власть. По убеждению патриарха, «священство царства преболее есть», иначе говоря, власть церковная, т.е. власть патриарха, выше царской власти. Видный славянофил Юрий Самарин (1819-1876) писал, что Никон хотел «основать в России частный национальный папизм»[55].

Рядом с факторами религиозными, политическими выступили факторы психологические, персональные. В предисловии к исправленному Служебнику 1655 г. о царе Алексее и патриархе Никоне говорится как о «богоизбранной и богомудрой двоице», за которую «вси живущие под державою их… и под единым их государским повелением утешительными песньми славити имут воздвигшего их истинного Бога нашего». Двоевластие в Московском государстве всегда означало смуту. Положение Никона вызывало нараставшее недовольство царского двора. Патриарх делал все, чтобы восстановить против себя всех. Безудержное самовластие, вулканический темперамент, безмерная гордыня пугали и возмущали тех, кто попадал под руку патриарха. Он был строг и неумолим, нередко мелочен в административных делах. Для наблюдения за духовенством он имел свою полицию и стрельцов. Своим высокомерием и властолюбием, своим постоянным вмешательством в мирские дела он восстановил против себя бояр. Наконец началось охлаждение чувств всемогущего покровителя - царя. Николай Костомаров, рисуя портрет Алексея Михайловича, заметил, что царь не мог жить без друзей и всегда подпадал под их влияние, но, спохватившись и увидев свою зависимость, начинал тяготиться дружбой[56].

Обнаружив изменение отношения к нему царя, Никон в июле 1658 г. сложил с себя патриарший сан. Нерешительность Алексея, не желавшего слишком строго осудить бывшего друга, споры иерархов о процедуре лишения сана патриарха, привели к тому, что церковь оставалась без главы до ноября 1666 г. Собор в присутствии александрийского и антиохийского патриархов осудил Никона за то, что он назвал царя латиномудренником, т.е. приверженцем латинской веры, и мучителем, за то, что он обвинял русскую церковь в принятии латинских догматов, и постановил лишить его сана и сослать в Белозерский Ферапонтов монастырь. Никон был переведен затем в более тяжкое заключение в Кирилло-Белозерский монастырь, где умер в 1681 г.

Историки отмечают (на основании свидетельств современников) немало положительных черт в характере Никона. Главную роль в его падении и, что несравненно важнее, в расколе русской церкви сыграли его отрицательные качества. Есть все основания полагать, что исправление богослужебных книг могло произойти без взрыва. Пример киевского митрополита Петра Могилы достаточно убедителен. Можно также предположить, что если бы Никон не покинул патриарший престол, оставив в разгар конфликта церковь без руля, раскол не принял бы характера открытой беспощадной репрессии со стороны официальной церкви. Не было бы отчаянного сопротивления, принявшего форму бегства в леса, пустыни, массовых коллективных самосожжений со стороны старообрядцев.

Сторонники древних обрядов, проверенных и подтвержденных в их глазах тем, что русские святые, обращавшиеся к Богу «по-старому», были им услышаны, выделили из своей среды талантливых проповедников, пылких распространителей «истинной веры». Одним из первых, самых выдающихся борцов с нововведениями Никона был протопоп Аввакум (1620-1682). Поразительно сходство двух главных деятелей раскола. Аввакум, как и Никон, родился в крестьянской семье, приобрел известность как ревнитель веры, занимавшийся и изгнанием бесов; в 1647 г. входил вместе с будущим патриархом в кружок ревнителей благочестия, хорошо знакомый царю, был включен в число правщиков. Увидев в «новшествах» покушение на православие, начал борьбу с Никоном и «никонианцами», проявляя беспредельную самоуверенность (в рассылаемых по всей Руси проповедях он называл себя «посланником Иисуса Христа»), волю к власти духовной, нетерпимость.

Его символ веры был прост, не допускал никаких толкований: «Держу до смерти яко приях… до нас положено - лежи оно так во веки веков!». Защищая эти взгляды, Аввакум претерпел чудовищные мучения. Последние 14 лет жизни он просидел в земляной тюрьме в г. Пустозерске на хлебе и воде. Дерзкое письмо, посланное сыну Алексея царю Федору, в котором Аввакум поносил покойного Алексея Михайловича и патриарха Иоакима, решило его участь. 1 апреля 1682 г. он был сожжен вместе с двумя соратниками.

Идейный противник науки - «понеже ритор и философ не может быть христианин», гордо настаивавший на своем невежестве, «простец человек и зело исполнен неведения», Аввакум оставил после себя более 50 сочинений разного характера: религиозные беседы, полемика по догматическим вопросам, богословские сочинения. Особое место среди них занимает «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное» (1672-1675), которое было первым, замечательно удавшимся, опытом использования разговорного русского языка в литературе. В одном из посланий царю Аввакум убеждал его отказаться от греческого языка: «Ты, ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не унижай его ни в церкви, ни в дому, ни в простой речи… Любит нас Бог не меньше греков, предал нам и грамоту нашим языком через Кирилла и Мефодия. Чего же нам еще хочется лучше того? Разве языка ангельского? Да нет, ныне не дадут - до общего Воскресения».

«Житие» не было написано ангельским языком (Аввакум широко употреблял «непристойные» слова, так называемую ненормативную лексику), но, пишет историк русской литературы, «то, что он сделал с русским языком, ставит его в первый ряд русских писателей». И заключает: «Ни один русский писатель еще не превзошел его в силе и аромате, в искусстве призвать все выразительные средства каждодневного разговорного языка для создания максимального литературного эффекта»[57].

«Житие» Аввакума, первая автобиография, написанная русским и по-русски, книга борца, не знающего пощады врагам, до смерти защищающего свои взгляды, отважно бросающего вызов власти, духовной и светской, начинает новую русскую литературу. Типично русским парадоксом было то, что начало новой русской литературе дала книга, неистово защищающая старое, старую веру, старые идеи, проповедующая борьбу с «иностранщиной», с заграницей.

Важным результатом раскола была потеря церковью политической роли, которую она играла много веков. Она еще сохраняет некоторые привилегии: имущественные, право суда, благодаря нерешительности, колебаниям царя Алексея. Решительный Петр I завершит полное подчинение церкви государству. Причиной ослабления церкви было усиление государственной власти, которое в свою очередь было функцией слабости церкви. Николай Костомаров, рассказав о мятеже Соловецкого монастыря, отказавшегося служить по исправленным книгам и в течение нескольких лет отбивавшего атаки царских войск, посланных силой оружия заставить молиться «правильно», заключает: «Смело можно сказать, что половина Великой Руси отпала тогда от церкви». К расколу, пишет историк, «примыкало все, что было в русском народе недовольного властями и светскими, и духовными»[58]. Павел Милюков говорит то же, но несколько иначе: «За церковью (он имеет в виду официальную. - М.Г.) пошли немногие, переросшие старую веру, и все равнодушные к религии»[59]. Отпадание горячо верующих означало внутреннее ослабление религиозного рвения среди тех, кто оставался в «ограде церкви».

Социальный анализ сторонников старины раскрывает содержание понятия «половина Великой Руси», употребленного Костомаровым. Против новшества Никона прежде всего восстало рядовое духовенство. Затем к «раскольникам» примкнули посадские люди, городские жители, изнемогавшие под тяжестью налогов, имевшие в Никоне жестокого противника, страдавшие от конкуренции с иностранными купцами, пользовавшимися в Московском государстве рядом привилегий. Посадское население, значительно более энергичное, предприимчивое, по сравнению с крестьянством, более зажиточное, составляло собой внушительную социальную силу. Она была тем значительнее, что к нему примыкало стрелецкое войско, смыкавшееся частью с посадскими людьми, частью с крестьянством. Позднее к старообрядцам примкнуло крестьянство, окончательно закрепощенное и жившее в крайней нужде. Наконец, против официальной церкви выступила и часть боярства. Осколки знатных боярских родов, помнившие страшные удары, нанесенные им государством, начиная с Ивана Грозного, присоединились к мятежникам.

Удар, нанесенный расколом идее Третьего Рима, не разрушил ее, но трансформировал. Пророчество Филофея, ставшее идеологическим обоснованием тесного союза между государством и церковью, было благотворно для обоих, способствовало их возвеличению. Государство извлекло из союза с церковью все возможности, какие давало сотрудничество, а когда партнер ослаб, отвело ему служебную функцию. В начале следующего века Московское государство станет официально Российской империей. Москва уступит место новой столице Третьего Рима - Санкт-Петербургу.

Преобразование доктрины будет завершено: в определении «православная Россия» главным станет - Россия, т.е. государство.

В 1993 г. русский писатель объявит: «Россия - вот наша вера!.. Бог хочет, чтобы Россия возродилась, это мозг и сердце планеты»[60].

На юг и север

Войны, по происхождению своему оборонительные, сами собой, незаметно, помимо воли московских политиков превратились в наступательные…

В. Ключевский

Не только русская история знает феномен превращения войн оборонительных в наступательные: успех в обороне редко не побуждает переходить в наступление. В. Ключевский констатирует, что превращение произошло «помимо воли» Москвы, но добавляет, что эти войны «были прямым продолжением объединительной политики прежней династии, борьбой за такие части Русской земли, которыми Московское государство еще не владело»[61]. Популярнейший русский историк XIX в. отлично выразил главное в традиционном отношении к важнейшему эпизоду в истории Российской империи включению в состав Московского государства - государства Малороссии.

«Помимо воли московских политиков» - характеризует выжидание царя Алексея, долго не решавшегося принять неслыханно богатый подарок - Малороссию. «Прямое продолжение объединительной политики» характеризует непрерывность стратегической линии от Ивана IV Рюриковича, заложившего первый камень империи, завоевав Казань, до Алексея Романова, принявшего то, что никогда не было частью Москвы, но много столетий назад было частью Русской земли, территорией древней Киевской Руси. Для В. Ключевского не было никаких сомнений: произошло «объединение». Не было в этом сомнений для всех других русских историков (независимо от их политических взглядов) и советских исследователей прошлого. Согласны были с этой точкой зрения и западные историки. Анатоль Леруа-Болье писал в конце XIX в., что «по отношению к Западу малоросс такой же русский, как и великоросс», что мечты о независимости Украины находят такой же примерно отклик, какой во Франции в 1870-1871 гг. имели проекты Южной лиги. Наконец, пишет французский ученый, «украинофилизм и малорусские поэты не более опасны для России, чем для единства Франции возрождение провансальской литературы[62]. В 1992 г. Лев Гумилев, имея в виду переход Малороссии «под высокую руку московского царя» в 1654 г., пишет: «Выбор, сделанный на основе естественного мироощущения народа, оказался правильным»[63]. Если историк имел в виду «вечную дружбу» русского и украинского народов, - он ошибся, ибо не успела высохнуть типографская краска в его книге, как Украина вышла из СССР, объявила себя суверенным государством. Независимая Украина называет себя продолжательницей истории Киевской Руси, Малороссии Богдана Хмельницкого, украинского государства, недолго существовавшего после революции 1917 г.

«Малороссийский вопрос», как некоторые историки называют события второй половины XVII в., был, прежде всего, внутренним польским вопросом, прежде чем он стал московской проблемой. Границы Украины следует искать в середине XVII в. на картах Речи Посполитой. Слово Украина обозначало окраинные земли на юго-восток от Варшавы и Кракова, лежавшие по обоим берегам Днепра, граничившие с Москвой, татарским Крымом, Оттоманской империей, владевшей дунайскими княжествами, с Венгрией, тоже вассалом султана.

После нашествия Батыя Южная Русь стала частью Литовского княжества. После Люблинской унии, подписанной в 1569 г. Польшей и Литвой, создавшими объединенное государство Речь Посполитую, земли перешли в польские руки. В Литве около 9/10 крестьян были свободными землевладельцами, в Польше свободного крестьянского населения не было. Получая от правительства плодородные южно-русские земли, польские магнаты приносили с собой крепостное право. Как правило, владения были огромными латифундиями, дававшими огромные доходы благодаря беспощадной эксплуатации крепостных крестьян. Особенностью положения на Украине была арендная система эксплуатации. Польские магнаты отдавали свои земли в аренду евреям, которые взимали все налоги, замещая владельца и пользуясь всеми его правами. Весь гнев концентрировался на арендаторе.

Тяжелое положение украинского крестьянства было, возможно, менее трудным, чем положение русских крестьян, эксплуатируемых русскими православными помещиками. Отличие положения на Украине и в Московском государстве состояло в существовании казачества. Создание в половине XVI в. Запорожской сечи, вольной казачьей республики, поставило польское правительство перед неразрешимой задачей. Свободное крестьянство, которое польские магнаты нашли в южных степях, было превращено в крепостных. Казаки в государственные рамки не вмещались, но уничтожить их было невозможно. К тому же Речь Посполитая в случае нужды звала казаков на помощь в борьбе с татарами, турками, шведами, Москвой. В 1646 г. 2400 казаков отправились с согласия польского короля во Францию и участвовали во взятии Дюнкерка у испанцев.

Казаки были нужны, но своевольны и опасны. Главным их промыслом, «казачьим хлебом», как они выражались, были набеги на татарские и турецкие земли. Великолепные кавалеристы, они были также непревзойденными мастерами вождения легких лодок - чаек. За шесть недель казаки изготовляли лодку из дерева, обшитую липовой корой и обмазанную дегтем, которая поднимала от 40 до 60 человек. Два руля, спереди и сзади, от 10 до 16 весел давали чайке скорость и подвижность, с которыми не могли сравниться турецкие корабли. Кавалерийские рейды на суше, морские экспедиции к берегам Анатолии раздражали и пугали турок, жаловавшихся польскому королю. Стефан Баторий нашел способ, как сделать казачество безвредным, сохраняя его пользу. Был введен реестр. Польское правительство приняло на службу строго ограниченное число казаков (сначала - 500, в разгар войны Баторий согласился увеличить реестр до 6 тысяч), которым платили жалование. Они делились на полки, каждый из которых управлялся выборным полковником, все войско выбирало гетмана, есаула (его помощника), генерального писаря и судью.

Кроме реестровых казаков существовали сечевые - вольные, подчинявшиеся только своему гетману, впрочем, лишь во время войны.

Казачья свобода, по мере усиления тяжести крепостного гнета, все больше привлекала крестьян окраинных польских земель. Все хотели быть казаками. Конфликт обострялся - одно за другим вспыхивают восстания, жестоко подавляемые Варшавой. Социальный и национальный конфликты были резко обострены конфликтом религиозным. Брестская уния 1596 г. дала сигнал к наступлению на православную церковь: отбирали храмы, была ликвидирована церковная иерархия, преследовались верующие. Казаки выступили в защиту веры. Это не было следствием их религиозности. В Запорожье не было ни одной церкви, туда не допускались священники. Во время набегов казаки с одинаковой легкостью грабили православные и католические храмы. Защита православия стала знаменем, ибо освящала их борьбу. В 1620 г. предводитель запорожских казаков Петр Сагайдачный, ходивший в Смутное время с поляками против Москвы, убедил проезжавшего через Киев иерусалимского патриарха рукоположить киевского митрополита и посвятить епископов.

Тяжелое положение украинских крестьян понималась и трезвомыслящими поляками. В их среде появилось четверостишие на латинском языке, убедительно объяснявшее причины восстаний: «славное польское королевство - небо для знати, рай для евреев и ад для крестьян». Казацко-крестьянское недовольство, естественно, выливалось в вооруженные выступления, ибо не только казаки, профессиональные воины, но и крестьяне, частые жертвы татарских набегов, были вооружены. Вспыхивавшие одно за другим восстания не были направлены против королевской власти, они были своеобразными обращениями к королю с просьбой восстановить справедливость, попираемую магнатами, евреями, униатскими и католическими прелатами.

В 1632 г. казачья делегация, приехавшая после смерти Сигизмунда III в Варшаву и потребовавшая права участвовать в выборах нового короля, основываясь на том, что казаки такая же часть государственного организма Речи Посполитой, как и шляхта, услышала в ответ: волосы и ногти тоже части организма, но их подстригают, когда они слишком вырастают.

Разгром очередного восстания в 1638 г., казалось, положил конец казачеству. Реестр был сокращен до 1200 человек, у казаков отобрали право выбирать гетмана и старшин, Варшава прислала правительственного комиссара, отнимались казачьи земли. Следующее десятилетие - время быстрой, интенсивной польской колонизации Украины.

Личная обида, нанесенная казачьему сотнику Богдану Хмельницкому (сосед-шляхтич захватил его имение, украл любимую жену, запорол до смерти десятилетнего сына) стала искрой, зажегшей пожар. Богдан Хмельницкий бежал на Сечь и поднял запорожцев на борьбу за казачьи права. Талант полководца и дипломата, привлекательность личности, популярность лозунгов, слабость польского правительства принесли победу, поразившую своей неожиданностью самих победителей - казаков.

Готовясь к восстанию, Богдан Хмельницкий не только разослал по всей Украине гонцов, звать на бой за веру и против панов, он сам отправился в Крым просить помощи у хана. 4 тысячи татарских всадников явились на Украину поддержать казаков и пограбить вволю. Казацко-татарское войско одерживает одну за другой сокрушительные победы над поляками (под Желтыми водами и Корсунем): берет в плен командующих и офицеров, захватывает оружие. В руках Богдана Хмельницкого оказывается вся юго-западная Русь.

Разрушение мифа о могуществе польской армии увеличивает силы восставших: казачье войско пополняется тысячами крестьян, поднимающих оружие против помещиков. Смерть короля Владислава в мае 1648 г., сразу же после поражения поляков под Желтыми водами, отвлекает внимание Варшавы от войны на Украине. Пользуясь этим, татары и казаки, под водительством Хмельницкого, осадили Львов и подошли к Замостью, вступив на территорию собственно Польши. Казалось, запорожский гетман открыл себе дорогу к Варшаве. Но Богдан Хмельницкий не вел войны с Польшей. Николай Костомаров, автор трехтомной биографии гетмана, упрекает Хмельницкого в нежелании продолжать победоносное шествие в глубь Речи Посполитой: «Он мог бы заставить панов согласиться на самые крайние уступки… совершить коренной переворот в Польше, разрушить в ней аристократический порядок, положить начало новому порядку, как государственному, так и общественному». Историк заключает: «Он не был ни рожден, ни подготовлен к такому великому подвигу». И объясняет это тем, что «сын своего века, Хмельницкий усвоил польские понятия, польские общественные привычки, и они-то в нем сказались в решительную минуту»[64].

Костомаров несомненно прав, называя Богдана Хмельницкого «сыном своего века», и прав, подчеркивая «польскость» гетмана. В молодости Богдан участвовал в знаменитой битве поляков с турками под Цецорой, в ней погиб его отец. Выступление против поляков было продиктовано личной обидой, а не враждой к Речи Посполитой. Решив не продолжать осады Замостья, Богдан Хмельницкий приехал в Киев, где ему был устроен триумф. Киевляне называли Хмельницкого спасителем народа, Моисеем, выведшим его из рабства. Задержавшийся в Киеве по дороге в Москву иерусалимский патриарх Паисий поздравил гетмана с победами, отпустил грехи и благословил на новую войну против латинян.

Разгром польского войска стал сигналом для беспощадной резни поляков и евреев. Еврейский погром, вошедший в историю еврейского народа под названием «катастрофы», превзошел все, что знала Европа после крестовых походов. Число жертв никогда не было точно подсчитано. Убитые исчисляются десятками тысяч, было разгромлено около семисот поселений. Современники сохранили память о чудовищной, изуверской жестокости, с какой казаки и крестьяне расправлялись с евреями, не щадя женщин и детей. В это время архимандрит Иоанникий Галятовский, плодовитый автор книг о католицизме, исламе и еврействе, призывал в сочинении «Мессия Правдивый», написанном на украинском языке и посвященном царю Алексею: «Мы, христиане, должны ниспровергать и сжигать жидовские божницы, в которых вы хулите Бога; мы должны у вас отнимать синагоги и обращать их в церкви; мы должны вас как врагов Христа и христианства изгонять из наших городов, из всех государств, убивать вас мечом, топить в реках и губить различными родами смерти»[65].

Нет оснований подозревать казаков и крестьян, резавших, топивших и другими способами убивавших евреев, в чтении И. Галятовского. Но его сочинения верно отражали настроения православного духовенства на Украине.

Летом 1649 г. огромная армия Хмельницкого, насчитывавшая, по некоторым сведениям, до 150 тыс. казаков и крестьян, также считавших себя казаками, поддержанная крымскими татарами, которых привел хан Ислам-Гирей, двинулась против поляков. Битва под Зборовом, начавшаяся удачно для казаков, ворвавшихся в польский лагерь, где находился недавно выбранный король Ян-Казимир (брат Владислава), не была доведена до победы, крымский хан, получивший подарки и обещания короля, вышел из боя.

Был подписан Зборовский договор. Десять лет назад его условия показались бы великолепными. В 1649 г. они выглядели недостаточными. Речь Посполитая соглашалась взять на службу, т.е. вписать в реестр сорок тысяч казаков - их выбирал гетман; на казачьей территории не могли находиться королевские войска; там запрещалось поселяться евреям; города сохранили магдебургское право: самоуправление для мещан, собственный суд, разделение ремесленников на цеха, имевшие свои гербы и печати; митрополит киевский стал членом сената. Со своей стороны Богдан Хмельницкий, признанный пожизненным гетманом, согласился на сохранение прежнего положения украинских крестьян, пошедших за ним в надежде стать казаками, свободными земледельцами. Польские помещики возвращались на Украину.

Богдан Хмельницкий соглашался на широкую автономию, не решаясь еще порвать с Речью Посполитой, но в то же время искал помощь Москвы, предлагая отдать себя в подданство царя, и помощь султана, обещая стать его вассалом. Гетман вел переписку и с западными государствами. По случаю побед над поляками Хмельницкий получил письмо от Кромвеля, звавшего гетмана уничтожать польскую знать, римское духовенство, идолопоклонство и евреев. Некоторые историки считают письмо апокрифом, хотя в нем точно изложены взгляды лорда-протектора.

Польский сейм отказался ликвидировать унию (это было одним из главных требований казаков), отказался принять митрополита в сенат. Война стала неизбежной. В мае 1650 г. под Берестечем снова столкнулись казацко-татарская армия Хмельницкого и польские войска. В разгар битвы татары обратились в бегство и захватили с собой гетмана. Потерявшее управление казачье войско было разбито. Новое соглашение, подписанное под Белой Церковью в сентябре 1651 г., сокращало регистр до 20 тыс. казаков, гетман обязывался подчиняться польскому великому гетману (главнокомандующему войска Речи Посполитой), казачья территория была сокращена до киевского воеводства (Черниговское и Брацлавское отобраны), евреи вновь получили право брать в аренду королевские и частные поместья на Украине.

Богдан Хмельницкий просил помощи Москвы с начала восстания. Москва не торопилась ее оказывать по многим причинам. Казаки, черкасы, как их называли, не пользовались особой любовью: еще жива была память о Заруцком, Лисовском, о казачьих полках самозванцев. Московский мятеж 1648 г. был свежим примером того, на что способна «вольница». Неясным было поведение гетмана, просившего Москву о покровительстве, но ведшего тайные (известные Алексею) переговоры с Турцией и не рвавшего окончательно связи с Речью Посполитой. Наконец, выступление на стороне Хмельницкого означало войну с Польшей, чего царь Алексей не хотел, считая себя не готовым. В 1649 г., отвечая на просьбу Хмельницкого, царь выразил согласие принять «под покровительство» казаков, при условия согласия на это Польши. Горячим сторонником присоединения Украины был Никон, убеждавший царя в необходимости распространения православного мира, находящегося под рукой Москвы.

Московская дипломатия действовала медленно, осмотрительно, ожидая, пока ситуация созреет. Важно было не оттолкнуть окончательно Хмельницкого и, одновременно, сохранить нормальные отношения с Польшей. В июле 1650 г. в Варшаву прибыл московский посол с жалобами. Во-первых, в некоторых официальных бумагах поляки не точно писали царский титул; во-вторых, в Польше печатались «бесчестные книги», в которых неуважительно говорилось о царе и московском народе. Посол потребовал, чтобы книги были сожжены, а владельцы типографий, печатники и владельцы имений, где находились типографии, казнены. Поляки сожгли некоторые книги, но остальные требования отклонили, выразив недоумение, что царь грозит войной по таким незначительным поводам. Три года спустя в Варшаву явился новый посол с прежними жалобами. И получил тот же решительный отказ. На этот раз полякам был предложен выбор: царь соглашался простить виновных в оскорблении его чести, если будет уничтожена уния и прекратится преследование православных на территории Речи Посполитой.

Новые, невозможные для поляков требования означали, что Москва приняла решение. 1 октября 1653 г. царь созвал Земский собор, которому был поставлен вопрос: принимать ли гетмана Богдана Хмельницкого со всем Войском Запорожским под царскую руку? Собравшихся известили, что турецкий султан зовет казаков под свою власть. Собор постановил, что поскольку король Ян-Казимир преследует православие, гетман и все Войско Запорожское освобождаются от присяги королю, становятся вольными и могут быть принятыми под высокую государеву руку.

Московские послы прибыли 31 декабря 1653 г. в ставку Богдана Хмельницкого Переяславль. 8 января генеральная рада запорожского войска, выслушав призыв гетмана отдаться «православному христианскому царю восточному», постановила присоединиться к Москве под именем Малая Россия. В благодарственном письме Богдан Хмельницкий, называя себя «наинижайшим слугой», «верным слугой и подданым», титуловал Алексея Михайловича уже по-новому - «царем и великим князем Всея Великия и Малые России самодержцем».

Земский собор решил принять «под высокую царскую руку» запорожского гетмана Богдана Хмельницкого и Войско Запорожское. Только с ними и было подписано переяславское соглашение. Число казаков устанавливалось в 60 тыс., за ними подтверждались все права и вольности. На жалование царь прислал 1800 тыс. ефимков. Все права сохранялись за шляхтой в том случае, если она присягала царю. Магдебургское право, о котором ничего не знали русские города, сохранялось в городах Малороссии. Резко ограничивались права гетмана вести дипломатическую деятельность, ему запрещалось иметь отношения с польским королем и крымским ханом (без царского разрешения). Малороссийские города, в том числе Киев, обязались принять московских воевод, которые не будут вмешиваться во внутренние дела Запорожского войска. Казачья территория расширялась по сравнению с Белоцерковским договором, оставаясь в границах Зборовского договора.

После того как представители рады присягнули, обещая свято выполнять договор, и потребовали, чтобы московские послы присягнули за царя, им было отказано. Пример польских королей, присягавших подданным, был отвергнут, ибо «польские короли неверные, несамодержавные, не хранят своей присяги», а московский царь-самодержец своего слова не меняет.

Чрезвычайную сдержанность проявило малороссийское духовенство, долгое время отказываясь присягать царю. В июле 1654 г. в Москву было отправлено посольство от духовенства, которое просило: оставить малороссийскую православную церковь под властью константинопольского патриарха, т.е. не передавать ее в юрисдикцию московского патриарха; не присылать на духовные места в Малороссию москвичей; не отсылать осужденных духовным судом в Москву. Только после получения удовлетворения малороссийский клир присягнул царю.

Начав в 1648 г. войну с поляками, Богдан Хмельницкий и его Запорожское войско после одержанных побед стали мечтать о независимой Украине. Москва виделась протектором, защитником. В Москве принимали Малороссию в подданство, соглашаясь на время сохранить некоторые атрибуты самостоятельности, но немедленно отправив в присоединенный край воевод и армию московских чиновников. Украинский историк Грушевський подводил итог происшедшему элементарно просто: «Украина жила как самостоятельное государство: выбранный гетман вместе со старшиной и войсковой радой управлял всей страной. Хмельницкий и старшина хотели сохранить этот строй, приняв покровительство московского царя. Но в Москве с этим не согласились, ибо московская держава не была свободным государством»[66].

Торговались о правах и привилегиях казаки, духовенство, города. Совершенно не затронутым ни военными успехами Хмельницкого, ни решением Переяславской рады сохранилось положение крестьянства: они остались крепостными, которые работали на прежних хозяев, польских помещиков, присягнувших царю, и на новых - казаков и московского царя, собиравшего налоги.

Очевидцы записали, что вскоре после принятия «высокой царской руки», почувствовав ее тяжесть, Хмельницкий плакал, повторяя: «Не того мне хотелось и не так было тому делу быть». Сетования гетмана запоздали, Москва начала войну с Польшей за свои новые владения. Предлогом были все те же ошибки в написании царского титула и антимосковские книги. Ослабленная войной с казаками, Польша терпела одно поражение за другим. Русская армия двинулась в поход в феврале 1654 г., а в сентябре капитулировал Смоленск. Польский гарнизон сложил знамена к ногам победителей в том самом месте, где в 1634 г. сдалась полякам армия воеводы Шеина. Летом 1654 г. московское государство стало жертвой чумы. Никон, оставленный правителем в Москве (царь был в армии), убедил царицу и двор покинуть столицу, а затем уехал сам. Эпидемия была страшной: смертность (там, где были собраны сведения) колебалась от 85 до 97%. Способность московской армии успешно продолжать военные действия, несмотря на эпидемию, свидетельствовала о силе государства. В 1655 г. русские войска овладели Белоруссией и главными литовскими городами: Вильно, Ковно, Гродно. Царь Алексей стал «царем и великим князем всея Великия, Малые и Белые России». В марте 1656 г. молдавский воевода Стефан попросил царя принять в подданство Молдавию. В июне московский царь согласился взять под свою «высокую руку» православную Молдавию, которая была вассалом турецкого султана.

Ведя войну с Польшей, Москва бросила вызов Турции. Одновременно вспыхнул конфликт со Швецией. Отказавшись от престола, шведская королева Кристина передала трон своему двоюродному брату Карлу Густаву, который короновался под именем Карла X. Польша, теснимая Москвой, показалась шведам великолепной добычей. Момент - удобным для решения старых споров. В июле 1655 г. шведская армия обрушилась на Речь Посполитую. К сентябрю в руках завоевателей была почти вся страна, включая Варшаву и Краков. В польской истории поход шведов называют «потопом». Неизбежной была встреча двух врагов Польши: она произошла в Литве, куда явились шведские войска, но где уже были московские полки. Великий гетман литовский Радзивилл, не имея возможности сопротивляться, выбрал Швецию и подписал договор о переходе Литвы в шведское подданство.

Малороссийский узел закручивался все туже. Начинается шведско-московская война, шведы, по своему обыкновению, идут в направлении Пскова. Не доходя до города, довольствуются разграблением Печерского монастыря. В борьбу включается трансильванский князь Ракочи, вступающий в союз со Швецией. С ним устанавливает связь Богдан Хмельницкий, серьезно помышляющий о разрыве с Москвой. Карл X, Ракочи, Хмельницкий составляют планы раздела Польши: шведский король выражал желание приобрести центральную Польшу, Померанию с Данцигом и Ливонию, трансильванскому князю досталась бы Малороссия, Мазовия и Литва вместе с королевским титулом. Кое-что перепадало Радзивиллу и казакам.

Необыкновенную изворотливость проявил электор Бранденбургский Фридрих-Вильгельм. Владелец небольшого бранденбургско-прусского княжества, которое находилось в вассальной зависимости от Польши, он ухитряется стать независимым от Польши, перейдя к шведскому сюзерену, а затем освободиться от Швеции, предложив свое посредничество в шведско-московском конфликте. Москва отказалась, но Пруссия впервые заявила о себе на дипломатической арене.

В октябре 1656 г. в Вильно был подписан мир между Москвой и Варшавой. Условия его кажутся неожиданными: в обмен на твердое обязательство поляков, что царь Алексей после смерти Яна-Казимира будет избран польским королем, русские вернули все завоеванные территории. Вильненский договор отражал спор о направлении московской внешней политики, который вели советники царя. Присоединение Малороссии вынуждало делать выбор между югом и западом. Афанасий Ордин-Нащокин, в 50- 60-е годы ближайший советник Алексея, выдающийся дипломат и государственный деятель, в 1667-1671 гг. первый русский канцлер, предшественник многих петровских реформ, был против «малороссийского направления». Он настаивал, что Малороссия не стоит приносимых ради нее жертв, что главной целью московской внешней политики должно быть завоевание балтийского побережья, выход к морю. В связи с этим, считал Ордин-Нащокин, главным врагом Москвы была Швеция, а не Польша. Украинцы считали канцлера своим главным врагом в Москве. Сторонником примирения с Польшей был и Никон, мечтавший о союзе христианских народов против неверных.

Договор с Польшей был заключен без уведомления Хмельницкого, его представители, посланные в Вильно, к переговорам допущены не были. Им объявили, что Хмельницкий и казаки - подданные, а потому не должны выражать свое мнение там, где их судьбу решают послы государей. Хмельницкий ответил на это заключением тайного договора со Швецией и Ракочи, направленным против Польши. Смерть Богдана Хмельницкого летом 1657 г. оборвала эти планы. Но московские хлопоты с Малороссией только начинались.

Еще при жизни Хмельницкого его преемником был избран 16-летний сын Юрий. После смерти отца он от булавы отказался, и казаки выбрали соратника гетмана, занимавшего должность генерального писаря Ивана Выговского. Против него поднял бунт казачий полковник Пушкарь, опиравшийся на голоту - бездомных, безземельных крестьян, ждавших награды за участие в освободительной войне и мечтавших стать казаками, т.е. попасть в реестровый список. Москва поддержала Выговского, который разбил бунтарей. Но отношения между казачьей старшиной и московским правительством обострялись по мере того, как росла власть воевод, присланных в Малороссию. Когда Выговский в письме царю назвал казаков «вольными» подданными, ему был сделан выговор и приказано называть казаков «вечными подданными».

Гетман вступает в переговоры с Польшей. В русской истории место Ивана Выговского закреплено безоговорочно: изменник. Современный историк выражает эту точку зрения ясно и четко: «…Выговский принял польскую сторону и заключил с Польшей политический союз - Гадячскую унию, возвращая Украину Речи Посполитой»[67]. Обвинение дополняется объяснением: Выговский был польским шляхтичем. Это верно, но таким же шляхтичем был и Богдан Хмельницкий. План был поддержан Запорожским войском. 6 сентября 1658 г. рада, собравшаяся в Гадяче (такая же, какая собралась 8 января 1654 г. в Переяславле) одобрила договор с Польшей.

Важнейшей статьей договора было признание Польшей самостоятельной Украины, которая называлась Великое княжество русское. Это значило, что Речь Посполитая расширяется, включая в федерацию Польши и Литвы третьего члена - Украину. Не любивший Польшу украинский историк Михаиле Грушевский неохотно признает: «С политической точки зрения это имело свои положительные стороны». Знакомство с условиями Гадячского договора позволяет говорить о замечательном успехе Выговского. Договор предусматривал: полное равенство православия и католичества на всей территории Речи Посполитой; места в сенате для киевского митрополита и пяти архиепископов; 60 тыс. реестровых казаков, в сенат выбираются не только католики, но и православные; Великое княжество русское находится под управлением гетмана, который имеет право чеканить монеты; княжество не платит податей Варшаве; в случае войны между Польшей и Москвой Малороссия может сохранять нейтралитет, но в случае нападения Москвы на Малороссию поляки приходят ей на помощь; в Киеве разрешалось открыть академию, которая пользовалась бы теми же правами, что и краковский университет; разрешалось свободно устраивать коллегии, училища и типографии, свободно печатать книги (запрещалось только оскорблять короля).

Сейм после бурных споров утвердил договор. Некоторые историки считают, что Польша не имела намерений выполнять условия договора. Он несомненно свидетельствовал, что часть казачьей старшины была недовольна присоединением к Москве, которая ответила на решение Гадячской рады, двинув войска воеводы Трубецкого против Выговского. В битве при Конотопе (июнь 1659 г.) казаки, позвавшие на помощь татар, разгромили московскую конницу, потерявшую не менее 5 тысяч человек.

Москва поспешно заканчивает войну со Швецией, которая шла больше трех лет. Кардисский мир, подписанный после долгих переговоров в 1661 г., подтвердил потерю Москвой всех завоеваний в Ливонии. Начинается вторая война с Польшей. На этот раз московские войска терпят поражение за поражением. Но это не мешает укреплять царскую власть в Малороссии. Москва умело использует разногласия между старшиной и голытьбой, междоусобицу в казачьей среде. Казачья рада, свергшая Выговского и выбравшая гетманом Юрия Хмельницкого, составила условия подчинения Москве, дополнив старые статьи Богдана Хмельницкого некоторыми новыми, взятыми из Гадячского договора. Воевода Трубецкой отверг их. В сентябре 1659 г. в Переяславле была созвана рада в присутствии московских войск. Трубецкой вынудил казаков принять новые условия, дополнявшие первый переяславский договор. Они сильно ограничивали власть гетмана и расширяли число городов, в которые назначались московские воеводы.

В Малороссии начинается смутное время: гетманы сменяют один другого, иногда одновременно два правят казачьим войском. Все более отчетливо разделяются два берега Днепра: восточная и западная, левобережная и правобережная Украина. Число гетманов увеличивается, ибо на каждом берегу появляется свой, а иногда - по два.

Идут поиски места на карте, поиски протектора, если не союзника. На протяжении полувека Украина испробовала все возможные варианты альянса с соседями. Хмельницкий выбрал Москву, Выговский - Польшу, Петр Дорошенко (в 1668 г.) выбрал турецкого султана (казачья рада, которой гетман предложил на выбор, кому подчиниться - москалям, полякам или туркам, высказалась за турок); наконец, в 1708 г. Мазепа выбрал шведов.

Малороссийские гетманы ищут в первую очередь возможность сохранить свою власть и зовут себе на помощь русских или татар, поляков или турок.

Московское государство, не торопившееся с ответом на призывы Хмельницкого, приняв решение присоединить Малороссию, не жалеет сил и средств для удержания приобретенной территории. Неудачи в ходе второй войны с Польшей побуждают царя Алексея начать поиски мирного решения. О пользе мира и даже союза с Польшей не перестает говорить Афанасий Ордин-Нащокин. Выражает согласие вступить в переговоры с Москвой польский король: переход атамана правобережной Украины Дорошенко в турецкое подданство создал угрозу вторжения султана в Польшу. Еще более ослабил Яна-Казимира мятеж (рокош) одного из влиятельнейших польских магнатов Ежи Любомирского. Польские историки считают Любиморского таким же ответственным за потерю Украины, как и Богдана Хмельницкого.

По Андрусовскому перемирию Литва осталась за Польшей, но Москва приобрела Смоленск, Северскую область и левобережную Украину. Ордин-Нащокин, ведший переговоры, добился передачи Москве Киева, стоявшего на правом берегу. Русский дипломат уговорил поляков оставить Москве Киев на два года. Киев - «мать городов русских» - уже никогда не был возвращен Польше. Современники высоко оценили успех Ордина-Нащокина: «Гремевшая в Европе слава тринадцатилетнего перемирия, которого ждали все христианские народы, воздвигает Нащокину благороднейший памятник в сердцах потомков»[68].

Во время переговоров Ордин-Нащокин вынужден был преодолевать не только аргументы поляков, но и сопротивление Алексея, считавшего, что дипломат слишком уступчив. Ордин-Нащокин убеждал царя в необходимости мириться с поляками на умеренных условиях: «Взять Полоцк да Витебск, а если поляки заупрямятся, то и этих городов не надобно». Эти города остались у Польши. Но Ордин намекал в докладе царю на возможность отступиться от всей Малороссии, а не только от правобережной, ради прочного союза с Польшей. Алексей категорически такую вероятность отверг: «Собаке не достойно есть и одного куска хлеба православного (полякам не подобает владеть и западной Малороссией): только то не по нашей воле, а за грехи учинится»[69].

Московский дипломат искал союза с Польшей не потому, что он питал особенно нежные чувства к полякам, которых он считал «зело шатким, бездушным и непостоянным» народом. Союз с Польшей представлялся ему началом реализации великого проекта. После заключения мира между Москвой и Варшавой присоединятся к православному царю православные христиане, живущие под султаном (молдаване, волохи). А затем соединятся все славянские народы от Адриатического до Немецкого моря и до Северного океана. Фундаментом такой будущей державы должен был быть династический союз с Польшей после избрания московского царя польским королем.

В последней четверти XVII в. план казался фантазией - прошло всего полвека после Смутного времени, которое, казалось бы, вычеркнуло Москву с геополитической карты. Не пройдет и столетия, как утопический проект Афанасия Ордина-Нащокина начнет превращаться в реальность.

Москва вынуждена была (за грехи, как полагал царь Алексей) довольствоваться левобережной, т.е. восточной Малороссией. Она укрепляет свое присутствие, не перестает ограничивать права казаков. В марте 1669 г. на раде в Глухове в присутствии пограничного воеводы князя Ромодановского был избран новый гетман - Иван Многогрешный - и приняты так называемые глуховские статьи, определявшие отношения между Москвой и Малороссией. Запорожское войско было сокращено до 30 тыс. казаков, гетман терял право непосредственного сношения с царем, в главных городах учреждаются московские воеводы. Характер новых отношений иллюстрирует судьба гетмана Многогрешного. Невоздержанный на язык, как писали современники, особенно в нетрезвом виде, гетман дерзко отозвался о царе, был обвинен в измене, приговорен к смертной казни, но помилован и сослан в Сибирь. После Переяславской рады прошло 18 лет.

Василий Ключевский критикует внешнюю политику царя Алексея, считая главной причиной ее неудач «малороссийский вопрос». По мнению русского историка, «малороссийский вопрос своим прямым или косвенным действием усложнил внешнюю политику Москвы»[70], «затруднил и испортил внешнюю политику Москвы, завязил ее в невылазные малороссийские дрязги, раздробил ее силы в борьбе с Польшей…»[71]. Норман Девис, современный историк Польши, оценивает, политику Алексея совершенно иначе: «Практически говоря, Украина попала в зависимость от Москвы. Вечные притязания московского княжества на статус «российской империи» быстро приобретали реальный фундамент»[72].

Упреки В. Ключевского могут показаться странными: каждое завоевание «усложняет» политику: появляются новые соседи, необходимо «переварить» проглоченную территорию. Смысл недовольства историка разъясняется, когда он пишет, что по Андрусовскому перемирию Москва отказалась из-за «невылазных малороссийских дрязг» от «Литвы и Белоруссии с Волынью и Подолией и еле-еле удержала левобережную Украину с Киевом на той стороне Днепра». Упреки В. Ключевского в конечном счете сводятся к тому, что присоединение Малороссии шло не так быстро и не так хорошо, как ему бы хотелось.

Взгляд на карту не оставляет сомнений: Речи Посполитой был нанесен мощный удар. Она вернула Москве все завоевания, сделанные в Смутное время, признанные русским царем в 1619 г., подтвержденные вечным Поляновским мирным договором в 1634 г., и отдала новые территории. Ослабление Польши и следовавшее за этим усиление Москвы имело одним из результатов необходимость конфронтации со Швецией. Но после Андрусовского перемирия возникла возможность московско-польского союза против северного противника. Переход правобережной (западной) Малороссии под «высокую руку турецкого султана» (что было, в частности, результатом ослабления Польши) стало сигналом к войне с Турцией, которая будет длиться последние четыре года жизни Алексея и все царствование его сына Федора. Тяжелая война, шедшая на территории Малороссии и Крыма, имела побочным результатом включение Московского государства в концерн европейских держав, не перестававших искать союзников для борьбы с Оттоманской империей, захватившей Балканы и лелеявшей далеко идущие планы продвижения на Запад.

Включение Малороссии в Московское государство имело последствия немедленные, но еще больше дальние, накапливавшиеся постепенно, решающим образом влияя на судьбу страны. В числе первых, очевидных, было ослабление Польши, что само по себе означало усиление Москвы. В числе дальних было «перенесение в Москву киевской учености», как выразился Костомаров.

В начале XVI в. капитан Маржерет констатировал: «Невежество русского народа есть мать его благочестия: он ненавидит учение, в особенности латинский язык; он не знает ни школ, ни университетов; одни священники наставляют юношество чтению и письму, но, впрочем, и этим занимаются немногие». Государство не страдало от невежества населения, нанимая, в случае необходимости, для выполнения технических функций иноземцев. Вопрос о грамотности был поднят церковью, когда началось исправление богослужебных книг. Во-первых, понадобились правщики. Во-вторых, когда произошел раскол, понадобились проповедники, умевшие доказывать правоту официальной церкви. Знания становились оружием в борьбе с раскольниками, главный идеолог которых - Аввакум - утверждал, что «ритор и философ не может быть христианином», и гордился тем, что он «простец человек и зело исполнен неведения». Церковь объявила о необходимости грамотности - не народа, конечно, но духовенства. Собор 1666-1667 гг. постановил: «Повелеваем, чтобы всякий священник детей своих научил грамоте».

Этого было недостаточно, ибо далеко не всякий священник знал грамоте. Начинает ощущаться необходимость в школах. Обращение к образованным православным, близким по языку украинцам было неизбежным. Московская православная церковь, жившая в полном симбиозе с государством, могла спокойно пребывать в сознании своего благочестия, уверенная, что, будучи церковью Третьего Рима, не нуждается в других знаниях, кроме тех, что дают апостолы. Украинское православие не имело защиты от государства, подвергалось преследованиям со стороны католической церкви, наконец вынуждено было противостоять Унии, отрывавшей верующих. Образование было сильнейшим оружием против православия. Иезуитские школы (коллегии) растут, как грибы после дождя: в Вильне, Полоцке, Ярославле Галицком, Львове, в Луцке, Перемышле, в 1620 г. в Киеве, в 1624 г. в Остроге и т.д. Образование открывало многие возможности в Речи Посполитой. Иезуитское воспитание влекло за собой отказ от православия. Шляхта украинского происхождения переходила прямо в католичество, горожане переходили в униатскую церковь.

Петр Могила, потомок древнего знатного молдавского рода, в 1633 г. назначается митрополитом в Киев. Его усилиями создается киевская коллегия, затем академия, которая дает образование православным. Н. Костомаров, биограф киевского митрополита, пишет. «Идеалом Могилы был такой русский человек, который, крепко сохраняя и свою веру, и свой язык, в то же время по степени образования и по своим духовным средствам стоял бы в уровень с поляками, с которыми судьба связала его в государственном отношении»[73].

Киевская академия, ее выпускники становятся источником, в котором Москва ищет «специалистов», способных помочь повысить уровень образования московского духовенства, помочь в борьбе с расколом.

В 1640 г. Петр Могила писал царю, уговаривая устроить в Москве монастырь, в котором бы киевские монахи обучали греческой и славянской грамоте. Только через некоторое время идею Петра Могилы осуществил ближний боярин Алексея, воспитатель его старшего сына Федор Ртищев. В числе приглашенных им киевских ученых был воспитанник киевской академии, потом преподававший в ней Епифаний Славинецкий. Он стал затем главным правщиком религиозных книг, переводчиком отцов церкви, ему был поручен новый перевод Библии. До смерти он успел закончить только Новый завет и Пятикнижие. Важную роль в развитии культуры сыграл еще один воспитанник киевской академии Симеон Полоцкий, приглашенный в Москву царем. Ему принадлежат богословские сочинения, защищавшие в разгар борьбы с раскольниками официальную точку зрения, но им же написаны силлабическими рифмованными стихами комедии, которые представлялись царю. Так начиналась светская русская литература, хотя сюжеты своих комедий Симеон Полоцкий брал только из Священного писания.

«Перенесение киевской учености» в Москву было процессом трудным. Прежде всего, источник знаний казался подозрительным, зараженным «латинством», латинский язык считался «проклятым». Наука была неожиданно тяжелой. После того как стала распространяться грамота, начали ходить слухи, что самого чтения или умения писать недостаточно, что существует какая-то грамматика, различающая части речи, предложения и т.п.[74] Первая «Грамматика» славянского языка была напечатана в 1629 г. Мелентием Смотрицким, бывшим некоторое время ректором киевской коллегии. Поколения русских учились по этой грамматике, несмотря на шаткость религиозных взглядов Смотрицкого, покинувшего православие и принявшего унию.

Малороссийское влияние ощущалось всюду: в богословии, - естественно, оно было наукой наук, - но также в литературе, в вопросах воспитания, морали. Катехизис, составленный Симеоном Полоцким, излагал символ веры, десять заповедей, но также давал примеры вопросов, которые могут задавать священники во время исповеди, и помогал в ответах. В катехизисе, в частности, имеется определение пьяного человека: «Тот истинно пьян, кто на другой день не помнит, что он делал и говорил, с кем шел, как домой добрался и как спать лег, а тот еще не совсем пьян, кто хотя и шатается, но все помнит». Исходя из этого определения, священник мог решать о степени греховности исповедуемого.

Через Малороссию приходит в Москву архитектурный стиль, называемый украинское барокко. Он шел с запада, через Польшу и Малороссию. Строится много церквей в Москве и Подмосковье, нарушающих прежнюю традицию. Нововведения в архитектуре свидетельствовали о силе иноземного влияния, ибо московское правительство строго следило за соблюдением норм, образцом был Успенский собор, построенный при Иване III, и предписывалось «ничего не претворять по своему замышлению».

«Киевская ученость» встречает резкое сопротивление в Москве. Это не было столкновение «прогрессистов» и реакционеров. Аввакум дословно повторяет изречение малороссийского проповедника Иоанна Вишенского: «Будь ты, мудрый латынник, с своей верой и мудростью сам по себе; а мы с своей верой и с апостольской глупостью - сами по себе». Николай Костомаров заключает портрет историка и проповедника Иоанникия Галятовского, автора книг против евреев, мусульман и католиков, словами: «Со всем своим ученым невежеством, с простонародными суевериями, привитыми в младенчестве и не выбитыми школой (которая и не старалась об их искоренении), с легковерием ко всему печатному, с раболепством ко всему, что только носит на себе притязание православной церковности, с диким изуверством, готовым жечь, топить в воде, резать всех, кто верует не так, как следует, но вместе с тем с несомненным дарованием, которое видимо в стройности изложения, в ясности слога, в удободоступности речи, и, главное, в той живости, которая всегда бывает признаком дарования… Галятовский, более всякого другого, может назваться представителем своего века в южно-русской литературе»[75].

Появление малороссов вызвало осуждение в Москве, ибо их ученость, которой они хвастались, унижала местное духовенство, нарушение традиций казалось подрывом устоев, предпочтение латинского языка греческому представлялось отравлением религии. Но споры, носившие ожесточенный характер, втягивали московскую церковь в круг новых идей, вынуждали обсуждать то, что вчера еще было неприкосновенной истиной. В 1691 г., в самом начале царствования Петра московский собор признал неправославными сочинения Симеона Полоцкого, его ученика Сильвестра Медведева, казненного за участие в политическом заговоре, Галятовского, Петра Могилы и других представителей «киевской учености». Но 10 лет спустя малороссы, по инициативе Петра I, занимают места преподавателей созданной в 1686 г. московской духовной академии, названной греко-латино-славянской; преподавание идет по киевскому образцу; большинство учеников приезжают из Малороссии. Наконец, все важнейшие духовные места занимают малороссы. Московская академия была, по словам историка С. Соловьева, «цитаделью, которую хотела устроить для себя православная церковь при необходимом столкновении с иноверным Западом; это не училище только, это страшный инквизиционный трибунал». Но создание духовной академии, несмотря на охранительный характер ее функций, было важным шагом в повышении уровня православного духовенства. Таковы оказались последствия включения в состав московского государства восточной Малороссии.

Лев Гумилев, видящий причину раскола в конфликте между московской и украинской православными традициями, подчеркивает правильность выбора Малороссией Москвы тем, что «никакой дискриминации украинцев в составе России не было». Это совершенно справедливо, но касается украинцев индивидуально, а не Украины, части Московского государства, а затем Российской империи. Как Польша до нее, Москва поглощала правящий класс Малороссии. Поляки старались овладеть элитой завоеванной территории через религию, русские - открывая украинцам возможность участия в государственной жизни через администрацию, армию, церковь.

Продвижение на юго-запад было не единственным успехом экспансионистской политики Москвы. Другим направлением был север, Сибирь. Русские конквистадоры, казачьи атаманы с горсткой «вольных охотников» захватывают огромную территорию, населенную малочисленными племенами, не знавшими огнестрельного оружия. Открытое пространство, слабое сопротивление местных жителей, богатства в виде серебра, пушнины неудержимо влекут завоевателей. Василий Поярков доходит до Тихого океана, открывает Амур. Семен Дежнев, обогнув восточную оконечность евразийского материка, открыл пролив между Азией и Америкой за 80 лет до Беринга (именем которого пролив будет назван). Ерофей Хабаров завоевывает приамурские земли и Даурию. Енисейский воевода Афанасий Пашков проникает в бассейн Амура со стороны Забайкалья. Аввакум в жизнеописании посвящает много страниц своему мучителю Пашкову, жестокому, бессердечному человеку, оставляя в стороне его качества строителя империи.

Дойдя до Амура, русские впервые встретились с Китаем, претендовавшим на принадлежность этой территории богдыхану. В 1652 г. Хабаров разбил китайский отряд, мешавший его продвижению. Конфликт с неизвестной державой вызывает интерес в Москве. В Китай в 1654 г. направляется посол Федор Банков с письмом от царя Алексея, в котором перечисляются все титулы московского государя и рассказывается его родословная от императора Августа и его родственника князя Рюрика. В инструкции Байкову (она свидетельствует, что некоторые сведения о Китае в Москве имелись) запрещается падать ниц перед императором и целовать ему ногу, поцеловать руку разрешалось. Федор Байков, строго придерживавшийся инструкции, не был принят императором. В 1665 г. русские строят крепость Албазин, последующие четверть века вокруг нее концентрируется русско-китайский конфликт. В 1683 г. китайцы осаждают крепость, в 1685 г. ее захватывают и разрушают. Затем русские отстраивают Албазин, в 1686 г. китайцы вновь его осаждают. В 1675 г. русский посланник Николай Спафари был принят китайским императором, но, поскольку он отказывался падать ниц, его миссия закончилась, как и первая, ничем. Дипломатические сношения становятся более частыми, увеличивается число спорных проблем, поскольку русские принимают в подданство народы, находившиеся в зависимости от китайского императора.

В 1689 г. в Нерчинске открываются переговоры между противниками. Китайскую делегацию сопровождала 10-тысячная армия. Переводчиками служили прибывшие с китайцами два иезуита. Жербийон и Перейеза. В августе был подписан Нерчинский договор, определявший границу между двумя государствами по рекам Аргунь и Горица. Албазин, по соглашению двух сторон, был разрушен, русский гарнизон эвакуирован. Стороны договорились об условиях русско-китайской торговли.

Нерчинский договор был подписан в последний год правления Софьи, московское государство переживало очередной династический кризис. Одним из последствий договора был отказ от амурского края, который уже находился в русских руках. Но продвижение все дальше и дальше было не остановлено, а задержано. Во второй половине XIX в. российская империя вернет себе территории, утраченные в конце XVII в.

Современный историк Польши, отмечая настойчивость московского государства, откладывавшего, в случае неудачи, достижение цели, но никогда от нее не отказывавшегося, называет это качество «великолепной выдержкой москвичей, характеризующей их историю»[76]. Русский историк, цитируя дипломатические документы XV и XVI вв., иллюстрирующие расширение московского княжества, пишет: «На самого хладнокровного читателя сухих посольских донесений этот тяжелый, размеренный шаг Московского «каменного гостя» способен произвести впечатление какого-то давящего кошмара»[77]. Стоит отметить, что автор этого впечатляющего образа, Павел Милюков, когда стал в 1917 г. министром иностранных дел Временного правительства, считал главной своей задачей овладение Константинополем и проливами, иначе говоря, дальнейшее расширение российской империи, которая в это время была демократической республикой.

Два наблюдателя: Григорий Котошихин и Юрий Крижанич

Они не были похожи, русский Григорий Карпович Котошихин, родившийся в 1630 г. (или несколько позже), обезглавленный в Стокгольме в 1667 г., и хорват Юрий Крижанич, родившийся в 1618 г., католический священник, приехавший в 1659 г. в Москву, отправленный год спустя в ссылку в Сибирь (Тобольск), отпущенный из Московского государства в 1677 г., умерший в 1683 г. Они сходны тем, что написали ценнейшие свидетельства о московском государстве XVII в. Сходство и в том, что их сочинения были открыты через два столетия после написания - непрочитанные современниками, они стали важным источником для потомков.

Жизнь Григория Котошихина не послужила материалом для увлекательнейшего исторического романа прежде всего, видимо, потому, что жанр этот был малопопулярен в русской литературе, но, возможно, и потому, что автор «О России в царствование Алексия Михайловича», беглец и изменник, казался персонажем отрицательным.

Писец, а потом подьячий в Посольском приказе, ведавшем иностранными делами государства, Григорий Котошихин делал скромную карьеру, участвовал в переговорах со шведами, которые привели к подписанию в 1661 г. Кардисского мира. В докладной записке царю о ходе переговоров, которую писал Котошихин, он допустил ошибку: следовало написать Великому Государю, а было написано - Великому. Слово Государь подьячий пропустил. Послам был сделан строгий выговор, а Котошихина били батогами. Впрочем, на дальнейшую службу это не повлияло. Вместе с дипломатическими представителями Москвы Котошихин был в Дерпте, в Ревеле, затем послан гонцом в Стокгольм. В 1663 г., когда в Москве начались переговоры со шведами относительно денежных претензий, Григорий Котошихин был подкуплен шведским представителем Эберсом и передал ему тайные сведения о московских намерениях. Изменнику было заплачено 40 рублей (документ обнаружен в шведском архиве). Это была значительная сумма: жалование подьячего составляло 20 рублей в год, которые уплачивались в это время медными деньгами. Эберс заплатил серебром, а может быть, даже золотом.

Шпионская деятельность Григория Котошихина вскоре прервалась, ибо он был послан вести канцелярию в московскую армию, стоявшую под Смоленском. Вскоре командующий войском князь Черкасский был отозван, а назначенный на его место князь Долгорукий потребовал от Котошихина составить ложный донос на своего предшественника. Понимая, что согласие или отказ могут быть для него одинаково губительными, Котошихин летом 1664 г. бежит в Польшу. Он предлагает свои услуги польскому королю, но, не удовлетворенный условиями, перебирается в Стокгольм. В 1666 г. его зачисляют в штат государственного архива и предлагают написать то, что он знает о России, с жалованьем в 300 риксдалеров. Автор предисловия к первому шведскому изданию «О России Алексия Михайловича» пишет, что государственный канцлер граф Магнус Делагарди, «узнав острый ум Котошихина и его особенную опытность в политике, дал ему средства и возможность закончить начатый труд»[78]. Котошихин написал свою работу за 8 месяцев, полагаясь только на свою память, почти без всяких пособий.

В ссоре с приревновавшим московского беглеца к своей жене хозяином дома, где поселился Котошихин, он смертельно ранил ревнивца. В ноябре 1667 г. Григорий Котошихин был обезглавлен, перейдя перед смертью в лютеранскую веру.

В 1837 г. профессор Гельсингфорского университета С.В. Соловьев нашел в Стокгольмском государственном архиве перевод работы Котошихина, а год спустя в библиотеке Упсальского университета - оригинал. Через три года, в 1840 г., книга была опубликована в России и преподнесена императору Николаю I. Она переиздавалась в XIX в. еще дважды (1859, 1884). В XX в. «О России Алексия Михайловича» (название дано первым публикатором) издавалась только один раз, в 1906 г.

Личность автора не менее интересна, чем его книга. Первым русским эмигрантом называют князя Андрея Курбского. Это не совсем справедливо, ибо бегство друга Ивана Грозного было выражением обиды феодала на сюзерена, проявлением своеволия князя, считавшего уход от московского великого князя своим правом. Бегство Григория Котошихина, мелкого чиновника посольского приказа, сына незначительного служилого человека, было бунтом рядового обитателя московского государства, холопа, которого за ошибку в царском титуле били батогами. Почти одновременно бежал в Польшу сын руководителя русской внешней политики - Воин Ордин-Нащокин. Огорченный отец ждал жестокой опалы, но царь, очень благосклонно относившийся к Афанасию Ордину-Нащокину, утешал отца, написав ему: «Он человек молодой…яко же и птица летает семо и овамо и полетав довольно, паки к гнезду своему прилетит». Царь Алексей оказался прав: Воин Ордин-Нащокин, «полетав» в Польше и Франции, вернулся домой, где был наказан очень легко. Такого «либерального» отношения не мог ожидать подьячий, которого официально звали «Гришка Котошихин».

Московская «Краткая литературная энциклопедия» (КЛЭ), желая придать «вес» сочинению Котошихина, называет его «русский общественный деятель и писатель»[79]. В действительности автор «О России в царствование Алексия Михайловича» не был ни общественным деятелем, ни даже писателем в общепринятом смысле этого слова. Он был, по выражению Ал. Маркевича - автора единственной биографии Григория Котошихина, написанной в 1895 г., - «рядовым чиновником, хорошо изучившим канцелярское дело в своей специальной области и ловко разбиравшимся в окружающей его жизненной атмосфере»[80]. Очевидно, делает очень важный вывод Ал. Маркович, что «в служебных сферах Московского государства, и особенно в органах центрального управления, уже сформировался известный тип людей, очень ловких, наблюдательных, сведущих в своем деле, практических, хорошо знавших жизнь, дельцов на все руки, даже развитых для своего времени»[81].

Это было новое поколение русских, выросшее после Смуты. Григорий Котошихин был его представителем, «заурядным чиновником», но очень незаурядным человеком. Автор предисловия к первому шведскому изданию «России при Алексии Михайловиче», лично знавший Котошихина, говорит о его блестящих способностях, о том, что он был «человеком выдающимся», «ума несравненного». Его первый русский биограф подчеркивает иное качество, возможно, еще более редкое: «Котошихин легко может ошибиться, но не солгать»[82].

Историки, использующие, начиная с XIX в., работу Григория Котошихина, находят в ней очень мало ошибок. Главная ценность сочинения первого русского эмигранта в том, что оно было первым. «До второй половины XVII в., - констатирует исследователь сказаний иностранцев о России, - мы не знаем ни одного русского произведения, которое рисовало бы нам общую картину состояния тогдашнего общества»[83]. До Григория Котошихина о России писали только иностранцы: отстраненность давала им возможность увидеть то, чего могли не видеть русские, но она же ограничивала понимание тех сторон жизни, которые были им незнакомы и чужды. Котошихин знает Московское государство изнутри и знает его великолепно. Самая обширная глава посвящена органам центрального управления - приказам, большое внимание уделено организации дипломатической службы, церемонии приема послов, военному делу, торговле, положению крестьян, царскому придворному хозяйству. Автор не забывает о частной жизни обитателей московского государства, описав праздники, свадебные обычаи, угощения и т.д. Слог Котошихина - официальный московский XVII в., отличающийся деловитостью, сухостью, точностью. Язык ясный, точный, непохожий на темпераментную, нередко выспреннюю речь Аввакума. Автобиография неистового протопопа и спокойная реляция подьячего свидетельствуют о высоком уровне русского литературного языка, о наличии в середине XVII в. фундамента для будущей литературы. Сухой котошихинский стиль оживляется сарказмом, приоткрывающим характер московского человека, современника царя Алексея. В кратком историческом очерке, которым Котошихин предваряет описание Московии, он, например, замечает: «Когда у Грозного не было войны, он вместо того мучил подданных».

Григорий Котошихин составлял свое описание Московского государства по заказу шведов, противников Москвы, но нигде писатель не старается угодить заказчику. Например, он мало пишет о московском войске, что, казалось, должно было специально интересовать шведов. Котошихин стремится очень точно и правдиво представить состояние государства, которое он великолепно знает, потому что он там жил и потому что он оттуда бежал. Знакомство с немосковским миром, - Польшей, Ливонией, Швецией - дало эмигранту возможность по-настоящему увидеть московские порядки. Григорий Котошихин ничего не обобщает и очень сдержанно выражает свое отношение к описанному, но его рассказ не оставляет никакого сомнения в главном выводе писателя: Московское государство - неблагоустроенно, отстало, причем не только в образовании, но и в нравах, по сравнению с западом.

Автор «Московского государства при Алексии Михайловиче» с удивлением, раздражением, возмущением описывает состояние родной страны, но все эти чувства вызваны тем, что он знает - есть другая жизнь, другие порядки и нравы.

Князь Андрей Курбский видел причины московских бед в самодержавной власти великого князя. Подьячий Григорий Котошихин видит источник бед московского государства в необразованности. Он рассказывает о том, что на заседании Боярской Думы «иные бояре, бради свои уставя, ничего не отвещают, потому что царь жалует многих в бояре не по разуму их, а по великой породе, и многие из них грамоте не ученые». Но одинаково скорбит писатель о том, что «Московского государства женский пол грамоте неученые…». Одну из основных причин необразованности Котошихин видел в замкнутости Москвы, в ее отчужденности от Европы. Пройдет четверть века, и многие из его критических замечаний лягут в основу изменений, потрясших Россию в эпоху реформ Петра I.

Сочинение Григория Котошихина было описанием Московского государства, завершавшего свою историю, ждавшего необходимых для дальнейшего существования перемен. Первая русская публикация книги вызывает оживленный интерес, описание Московского государства второй половины XVII в. становится предметом споров между западниками и славянофилами, двумя умственными течениями, совсем недавно возникшими в русском обществе. Для западников Котошихин был убедительнейшим аргументом в пользу реформ, осуществленных Петром. В. Белинский был очень доволен: «Читатели наши могли видеть верную картину общественного и семейного быта России… Сколько тут азиатского, варварского!… Сколько унизительных для человеческого достоинства обрядов… Все это было следствием изолированности от Европы исторического развития, следствием влияния татарщины»[84]. Западники объясняли бегство Григория невозможностью для развитого человека дышать московской атмосферой. Крайние славянофилы отвергали свидетельство Котошихина (не умея опровергнуть его документами), ибо он был враг народа. Историк Михаил Погодин, автор официальной теории народности, не отрицая справедливости показаний эмигранта, доказывавших необходимость петровских реформ, остро осуждал западничество Котошихина, восклицая: «Избави нас Бог от котошихинского прогресса!»[85].

В 1993 г. русский исследователь эмигрантской литературы, о которой стало можно говорить без ругательств, высоко оценивает свидетельство, несмотря на характер автора: «В далеком Стокгольме на шведские деньги создана острым и безнравственным перебежчиком Григорием Котошихиным талантливая книга о Московском государстве, луч реальной правды среди велеречивых легенд и этикетного официоза»[86]. Не прекращается спор о русском прошлом, и поэтому не перестает выплывать на поверхность правдивый рассказ о переломной эпохе, написанный свидетелем, которого д-р Йерне, шведский автор первой биографии Григория Котошихина, написанной в 1881 г., назвал человеком несравненных способностей[87].

Григорий Котошихин был основоположником критической литературы. Его современник Юрий Крижанич был прототипом иностранца, настолько зачарованного Россией, что в ней он находит воплощение особого пути развития. В последующие три столетия Россию будут навещать чужеземцы, которые в рассказах об увиденном выберут, часто не подозревая об этом, либо модель Котошихина, либо модель Крижанича.

Судьба Юрия Крижанича и его сочинений также могла бы дать пищу романисту. Крижанич родился в Хорватии в 1617 г., окончил в Вене курс католической духовной семинарии, в Риме был подготовлен для миссионерской деятельности среди православных сербов в пользу унии. В 1646 г. впервые приехал в Московию, где прожил четыре года, продолжая свою работу. В 1660 г. он снова приехал в Москву, скрыв свой католицизм и свой сан каноника, выдав себя за серба. В 1661 г. Юрий Крижанич по неизвестной причине был сослан в Тобольск, один из важнейших в то время русских центров в Сибири. Он прожил там более 15 лет, до смерти царя Алексея. Выпущенный из России, уехал в Польшу. После 1680 г. его следы теряются. Рукописи многочисленных сочинений, написанных в ссылке, неясным путем попали в Москву, где полтора столетия пылились на полках Синодальной библиотеки. Открытые историком П.А. Безсоновым работы Юрия Крижанича были опубликованы частично в 1859 г. как приложение к журналу «Русская беседа». Вызвав значительный интерес, мысли хорватского путешественника были вскоре снова забыты. Первое полное издание сочинений Крижанича было осуществлено в Москве в 1965 г. Публикация 1859 г. носила почти то же название, что и сочинение Котошихина («Русское государство в половине XVII в.: Рукопись времен царя Алексея Михайловича»). Второе издание озаглавлено: «Политика», что хорошо отражает замысел автора, пользовавшегося в качестве образца «Политикой» Аристотеля и назвавшего сочинение «Беседы о правлении».

Историки спорят относительно распространенности мыслей Крижанича. Одни говорят, что его сочинения имелись у царя (первоначально покровителем славянского гостя был боярин Морозов), в Посольском приказе, в библиотеке В.В. Голицина, руководившего русской внешней политикой при Софье. Другие не находят этому доказательств. Историк А.Г. Брикнер назвал Крижанича «оратором без аудитории, проповедником без кафедры». П. Милюков замечает, что независимо от степени распространения и выполнимости «идеи и наблюдения Крижанича имеют для нас огромное значение, как более сознательное выражение того, что многими смутно думалось и чувствовалось на тогдашней Руси»[88]. Справедливость этого наблюдения подтверждается и тем, что «идеи и наблюдения» хорватского гостя остаются предметом острых споров в конце XX века. Утопия Юрия Крижанича, сформулировавшего светскую версию пророчества Филофея о Третьем Риме, продолжает оставаться источником вдохновения для идеологов русского мессианства.

Широкая образованность, значительно превышавшая московский уровень, отличное знание Запада, какого не могли иметь московские люди, но также место рождения - Хорватия, славянская страна - поле битвы турок и немцев, позволили Юрию Крижаничу увидеть, понять и сформулировать то, что русские чувствовали. Автор «Политики» рассказывает, что в 1658 г., оказавшись в Вене, он явился в гостиницу «Золотого быка», где остановился московский посланник, приехавший набирать иноземцев, желавших поступить на царскую службу. Юрий Крижанич вспоминал, что его возмутило неряшество и зловоние помещения, которое занимал посол. Но это не помешало ему предложить свою службу царю. В этом эпизоде весь Крижанич: он прекрасно видел все недостатки русских и московского государства, но это не мешало ему поверить в историческую миссию России как центра, собирателя и покровителя славянских народов. Василий Ключевский говорит о парадоксе: Крижанич, хорват и католик, искал будущий славянский центр не в Вене, не в Праге, даже не в Варшаве, а в православной по вере и в татарской, по мнению Европы, Москве. Историк добавляет: «Над этим можно было смеяться в XVII в., можно, пожалуй, улыбаться и теперь; но между тогдашним и нашим временем были моменты, когда этого трудно было не ценить»[89]. Между второй половиной XIX в., когда Ключевский писал о Крижаниче, и концом XX в. было еще немало моментов, когда «славянская идея» служила русскому государству.

Юрий Крижанич открыл еще неосознанную в Москве славянскую миссию России. В его глазах эта миссия имела предназначением спасение славянских народов, а в первую очередь спасение русского народа, оказавшегося во второй половине XVII в. перед страшной опасностью быть зараженным чужеземным ядом.

Один из разделов «Политики» называется «О чужебесии», которое автор определяет как «бешеную любовь к чужим вещам и народам, чрезмерное, бешеное доверие к чужеземцам». Крижанич констатирует: «Эта смертоносная чума (или поветрие) заразила весь наш народ»[90]. «Наш народ» для Крижанича - славяне. Автор «Политики» принес русским национализм.

Источником могущественного идеологического воздействия формулы Филофея была ее простота: два Рима пали, третий - Москва - стоит, а четвертому не быть. Будущее не имело тайны, все было ясно. Простота и ясность были прежде всего связаны с тем, что «Москва стоит», то есть не только существует, но и растет. Со времен Филофея, с начала XVI в. московское княжество, а затем московское царство не переставало «двигаться», распространяться, раздвигать свои границы все дальше и дальше. Московское государство называли «литургическим»: все члены общества служат государству, как жизнью, так и имуществом[91]. Внешняя экспансия, бывшая основной целью княжества, а потом царства, приводила его в соприкосновение с противниками, чужеземцами. Влияние врагов, традиционных соперников бывает, как правило, очень сильным, в особенности если противник одерживает победы.

Татарское присутствие на Руси оказало сильнейшее влияние на все стороны средневековой русской жизни. Иностранцы, рассказывавшие о своем пребывании в Московском государстве в XVI и XVII вв., отмечали странную, по их понятиям, посадку русских всадников. Это была татарская посадка с поджатыми ногами. В свое время для борьбы с татарами, знавшими только лук да саблю, она считалась прогрессом военной техники. Когда появился другой враг, польско-литовская конница, вооруженная копьем, татарская посадка оказалась «отсталой»: русский кавалерист не выдерживал сильного удара копьем, вылетал из седла. Посадка изменилась.

Иностранцы с Запада начинают проникать в Московское княжество при Иване III, им покровительствует Иван IV. Смутное время открывает для чужеземцев настежь московскую Русь. По мере выхода из кризиса регламентируется число и положение иностранцев. В конце XVII в. в Москве, в немецкой слободе, квартале, отведенном чужеземцам, насчитывалось более 1000 «торговых людей». Проникший в это время в Москву иезуит (по закону проживание в Московском государстве иезуитов было строго запрещено) обнаружил, к своему изумлению, «почти все европейские народности», в том числе и католиков. Но большинство составляли «еретики-протестанты», прежде всего голландцы (их было более 300), а затем англичане.

Не менее важную роль, чем в торговле и промышленности, иностранцы играли в московских войсках. По списку 1696 г., число иностранцев - генералов и офицеров (до прапорщиков включительно) составляло 231, в пехоте - 723. Одних генералов и полковников императорский посол Мейерберг насчитал более 100 человек. В списке 1632 г. имелось только 105 иностранных офицеров. Но в это время войско иностранного строя (пехота и конница) насчитывало всего 6118 человек. В конце века численность войска возросла в 15 раз, соответственно увеличивалось число иностранных профессионалов, строивших в Москве армию европейского образца[92].

Численность, можно сказать многочисленность иностранцев в решающих областях жизни московского государства, проникновение западного влияния в культуру, заметного в изменении нравов и моды на одежду прежде всего в придворных кругах, отражали новые задачи, решение которых становилось все более неотложным. Нарастал конфликт между традиционной московской умственной структурой и необходимостью развития государства.

Одной из причин раскола было ощущение конфликта, страх перед чужеземным влиянием, угрожавшим чистоте православия. Восстание против исправления богослужебных книг было православной реакцией на возраставшую роль чужеземцев. Максим Грек говорил о необходимости исправления переводов и не встречал сопротивления. Столетие спустя действия Никона раскололи церковь.

Юрий Крижанич сформулировал идею националистической реакции на чужеземное наступление. Ощущение «своего» и «чужого» было присуще русским, как и всем другим народам. Но в Московском государстве признаком различия была религиозная принадлежность. Для Крижанича не православие, но славянство было фактором, определявшим уникальность Руси. Юрий Крижанич приехал учителем национальных чувств и пророком страшной опасности, нависшей над Москвой. Страстные осуждения ужасных результатов ксеномании - чужебесия более трехсот лет спустя продолжают оставаться актуальными для русских идеологов крайнего национализма: «Все беды, которые мы терпим, - утверждал Крижанич, - проистекают именно из-за того, что мы слишком много общаемся с чужеземцами и слишком много им доверяем». «Чужеземное красноречие, красота, ловкость, избалованность, любезность, роскошная жизнь и роскошные товары, словно некие сводники, лишают нас ума». «От кого, как не от чужеземцев, исходят голод, жажда, притеснения, частые мятежи и разорения и всякие беды, печали и неволи всего народа русского?»[93].

Юрий Крижанич видит Россию стоящей на перекрестке. Перед ней две дороги: одна - в опасную даль новизны, другая - в густые потемки старины. «Есть два народа, искушающие Россию приманками противоположного характера, влекущих и разрывающих ее в противоположные стороны. Это - немцы и греки»[94]. Автор «Политики» полагает, что оба одинаково плохи, но опаснее для русских - немцы. Ибо им принадлежит будущее, и бороться с ними можно только их же оружием - дальнейшим развитием собственной культуры.

Юрий Крижанич говорит о третьем пути между «греческой стариной» и «немецкой новизной». Для защиты национальной самобытности русских необходимы, по мнению Крижанича, строжайшие запретительные меры. Он предлагает выгнать из страны иностранных купцов и офицеров (полковников). В особом разделе книги «О гостогонстве» певец славянского королевства вспоминает о «славном спартанском законе - ксениласии, по-русски «гостогонстве» или «очищении народа и державы от дурного плевела»[95]. Одобрительно отзывается Крижанич о запрещении жить на Руси еретикам, евреям и цыганам.

Интерес «славянского королевства», о котором мечтает Юрий Крижанич, диктует ему проекты обустройства всех сторон жизни Московского государства, которое объединит славян. Для него духовное превосходство русской жизни несомненно. Европейцы «высшей задачей человека считают наслаждение», русские живут в христианской простоте: русский человек, кое-как выспавшись на лавке или на печи под собственным платьем вместо одеяла и на соломенной подстилке вместо тюфяка, спешит спозаранку на работу или на царскую службу. Иностранец нежится до полудня на пуховиках и перинах, и, едва встав с постели, тотчас принимается за вкусный завтрак[96].

Крижанич отлично видит недостатки русской жизни. Он замечает, в частности, что «нет нигде на свете такого мерзкого, отвратительного, страшного пьянства, как на Руси, а всему причиной кабаки». Предлагаемые им проекты улучшений должны, как он убежден, превратить Москву в могучий центр славянства.

Московская государственная система - самодержавие, или, как выражается Крижанич, «совершенное самовладство», представляется ему «наилучшим правлением»[97]. Именно самодержавие позволит устранить путем необходимых изменений то единое, что препятствует развитию Руси - незнание, недостаточный уровень культуры. Источник всех зол - «худое законоставие», плохие законы. Самодержавный царь может провести необходимые реформы, избавив тем самым Русь от всех зол. Русское «самовладство» кажется Крижаничу несравненно более человечной системой правления, чем польская: «На Руси есть только один господин, который располагает жизнью и смертью подданных. А у поляков сколько властителей - столько королей и тиранов, сколько бояр - столько судей и палачей». Польское правление - самая худшая система: «Если бы кто-нибудь обошел кругом весь свет, чтобы отыскать наихудшее правление, или если бы кто-нибудь нарочно захотел выдумать наихудший способ правления, он не смог бы найти более подходящего способа, нежели тот, коим ныне правят в Польской земле». Главные, страшные опасности, которые, предупреждает Крижанич, грозят Москве: своевольство, чужебесие и чужевладство[98].

Проповедник «третьего пути», «середины», автор «Политики» резко осуждает «людодерство», тиранию, в которую «самовладство» может выродиться. Моделью «людодера», безжалостного тирана был для Крижанича Иван Грозный, которого он упрекал также и в том, что царь «хотел сделать из себя варяга, немца, римлянина, кого угодно, только не русского и не славянина». Самовладство царя включает в проекте Крижанича самоограничение: «Пусть царь даст людям всех сословий пристойную, умеренную, сообразную со всякой правдой свободу, чтобы на царских чиновников всегда была надета узда, чтобы они не могли исполнять своих худых намерений и раздражать людей до отчаяния»[99]. Самовладство без людодерства со свободами. - «пристойными и умеренными», - возвещает систему просвещенного абсолютизма.

Внешнеполитическая программа Крижанича нацеливала Русь на юг. Не видя никакой необходимости в продвижении на восток и север - в Сибирь и Китай, он считал ненужной борьбу за Варяжское море (Балтика). Главную задачу Крижанич видел в завоевании Крыма, который будет производить вино, хлеб, масло, мед, годных к военному делу лошадей. Кроме того, Крым обладал выходом в Черное море. Для войны с татарами автор «Политики» предлагал пригласить поляков, а после завоевания Крыма рекомендовал изгнать из страны всех мусульман, отказавшихся принять крещение.

Пришелец со стороны, Юрий Крижанич увидел, нередко в увеличительное стекло, многие важнейшие проблемы Московского государства и его жителей. Отсутствие закона о престолонаследии, введение которого он считал необходимым, вскоре подтвердило правоту хорватского каноника. Но главным в сочинениях Крижанича были не детали, а ощущение опасности неизбежного для Москвы выбора между востоком и западом. Непрочитанный в свое время, Юрий Крижанич внимательно читался в XIX-XX вв. У него черпали аргументы сторонники противоположных взглядов: западники опирались на него, настаивая на реформах, славянофилы находили у него похвалу самовладству. И те, и другие обращались к «Политике», рассуждая о русском национализме, об отношении к Западу. Противоположные взгляды на наследие Крижанича двух историков XIX в. иллюстрируют его вклад в русскую политическую мысль и отношение к нему. Николай Костомаров отдает должное дальновидности Крижанича, увидавшего опасность, грозившую Руси со стороны немцев, а также в результате «обезьяннического перенимания приемов чуждой образованности». Костомаров пишет: «Русский человек не сделался менее невежествен, беден и угнетен оттого, что Россия наводнилась иноземцами, занимавшими государственные и служебные должности, академические кресла и профессорские кафедры, державшими в России ремесленные мастерские, фабрики, заводы и магазины с товарами. Курная изба крестьянина нимало не улучшилась, как равно и узкий горизонт крестьянских понятий и сведений не расширился оттого, что владелец сделался полурусским человеком, убирал свой дом на европейский образец, изъяснялся чисто по-немецки и по-французски и давал возможность иноземцам наживаться в русских столицах на счет крестьянского труда. Русский дух не приобрел способности самостоятельного творчества в области науки, литературы, искусств оттого, что в России были иноземцы и обыноземившиеся русские, писавшие на иноземных языках для иноземцев, а не для русских». Костомаров признает, что Юрий Крижанич впал в крайность, в нелепость, требуя принять против иноземцев жестокие ограничительные меры, но «он был прав в тех опасениях, которые привели его к этой нелепости»[100].

Павел Милюков согласен с тем, что много из того, о чем предостерегал Крижанич в царствование Алексея, осуществилось: вся внешность европейской культуры была усвоена без всяких изменений, совершенно механически; сладкая еда, и мягкие постели, и изящная праздность высшего класса, и роскошь обстановки, костюма, жилья стали обыденными явлениями, Русь пережила даже чужевладство - на престоле сидела иностранка и женщина. И тем не менее, констатирует историк, денационализации России не произошло, она постепенно ассимилировала воспринятые механические элементы иноземных культур. Доза иноземного яда, которую получил русский организм, не отравила его, как боялся Крижанич. Эта доза, заключает Павел Милюков, была едва достаточной, «чтобы произвести действие целительной прививки»[101].

Второе важнейшее, наряду с национальной идеей, открытие Юрия Крижанича: славянская идея никогда не стала ведущей в русской политической мысли, хотя в разное время пользовалась успехом и отражалась во внешней политике. Славянская идея, концепция «славянского царства» не получила того значения, о котором мечтал Крижанич, ибо вступала в противоречие с имперской идеей, ограничивала ее. Москва - Третий Рим - не могла довольствоваться только славянскими народами, она видела себя в центре православного мира. Православная империя не могла себя ограничивать славянством. Империя не могла наглухо загородиться от иностранных влияний. Противоречивый характер «Третьего Рима», вытекающий из открытий, сделанных Юрием Крижаничем, не перестает питать дискуссии, переходящие в непримиримые споры о характере Российской империи.

В ожидании Петра

После смерти королей чаще всего наступают междоусобные войны и раздоры из-за замещения престола.

Юрий Крижанич

Царь Алексей умер 47 лет 30 января 1676 г., проведя на троне 31 год. Со времени коронования первого Романова - Михаила - прошло 63 года. Отец и сын правили Московским государством в эпоху реконструкции, восстановления страны, пережившей Смуту. Восстановление шло по старым образцам, что позволило добиться быстрых и значительных государственных успехов. Одновременно положение населения, истощенного поборами, ухудшалось. Николай Костомаров рисует картину жизни страны в десятилетия царствования двух первых Романовых: «Это был период господства приказного люда, расширения письменности, бессилия закона, пустосвятства, повсеместного обирательства работящего народа, всеобщего обмана, побегов, разбоев и бунтов»[102]. Историк видит важнейшую причину бед в «малосамодержавности самодержавия», в слабости Михаила и Алексея, позволявших действовать от их имени боярам и дьякам.

Исчерпанность старых традиционных форм управления, форм жизни становилась все очевиднее. Чужеземные влияния, несшие новые идеи, понятия, нравы, все настойчивее стучались в стены Кремля. Царь Алексей, человек нерешительный, предпочитавший оставлять инициативу своим приближенным, которых он то и дело менял, «никуда не шел и даже не стоял: он просто спокойно возлежал на груде обломков старого и нового, не разбирая, откуда что идет, и подобрав под себя, что было помягче»[103].

Первая забота монарха - дать царству наследника. Отсутствие законного продолжателя династии Рюрика было одной из важных причин Смутного времени. Царь Алексей оставил слишком много наследников. Его пережили два сына и шесть дочерей от первого брака, сын и две дочери от второго. Положение осложнялось тем, что семья распадалась на два рода по происхождению цариц: на Милославских и Нарышкиных.

По непонятным причинам дочери от первого брака были здоровые и энергичные, а сыновья Федор и Иван - слабые и больные. Сильного и умного мальчика - Петра - родила Наталья Нарышкина, но могучий клан Милославских решил посадить на трон законного наследника, 15-летнего Федора, пораженного неизлечимой болезнью, едва ходившего. Наставником наследника был Симеон Полоцкий, прививший ученику любовь к наукам. Биограф Федора сообщает, что «царь знал хорошо латинский и другие иностранные языки, математику, любил поэзию и музыку»[104]. Образованность юного царя была знамением новых времен. Боярские раздоры, начавшиеся немедленно по короновании Федора, были продолжением вековых традиций.

«Шестилетнее царствование Федора Алексеевича, - резюмирует автор биографии царя, - протекло без всякого следа в историческом отношении»[105]. Главным внутренним событием были гонения на сторонников Нарышкиных. Первым подвергся репрессиям ближайший советник Алексея в последние годы его правления боярин Артамон Матвеев.

Молодой царь, лучше сказать, его советники продолжали то, чего не успел завершить Алексей. Принимались меры по упрощению администрации, что вело к расширению власти воевод. Началась реорганизация армии, необходимая в связи с прогрессом в военном деле, достигнутым неприятелем, - шли поиски ответа на «нововымышленные неприятельские хитрости». В рамках военной реформы было окончательно уничтожено «местничество», требовавшее назначать на командные посты не по способностям, но по родовитости. Практически оно исчезло уже при Алексее, при Федоре древний обычай был ликвидирован окончательно: царь приказал сжечь все разрядные книги, регистрировавшие происхождение и службу. Возбуждение, вызванное расколом, не только не утихало, но усиливалось и распространялось, приобретая мрачный, фанатический характер. Все чаще раскольники самосжигались, предпочитая мученическую смерть «поклонению идолам». В 1682 г. церковный собор передал дело борьбы с раскольниками светской власти: против непослушных официальной церкви высылались войска.

Федор учредил в Москве славяно-греко-латинскую академию, первое на Руси высшее богословское училище. В него принимались только русские и греки, но последние только после свидетельства от патриархии, что они исповедуют подлинную православную веру. Указ об открытии академии одновременно запрещал держать домашних учителей и обучаться дома греческому, латинскому и польскому языкам. Строго запрещалось хранить дома волшебные, чародейные, гадательные и прочие еретические книги.

Биограф Федора сообщает, что «первая политическая мысль юного царя была мысль возвратить Ингерманландию с частью Лифляндии, а в особенности Нарву». Можно усомниться в том, что первая «политическая мысль» Федора, едва достигшего 15 лет, обратилась в сторону Прибалтики, но давняя цель русской внешней политики не могла не интересовать его советников. К тому же, казалось, была возможность: Швеция, владевшая Нарвой, вела войну с Данией. Датчане очень уговаривали русских выступить против шведов, не жалея обещаний. Федор отправил 9 тыс. пехотинцев и конников к границам Швеции, но отозвал их, ибо события на Украине потребовали всех сил.

Турция, принявшая под свое покровительство правобережную Украину, готовилась к захвату левобережной Малороссии. В 1678 г. московские войска потерпели поражение под Чигирином. Одновременно не были урегулированы отношения с Польшей. Активная деятельность московской дипломатии, отправка посольства в Вену и Париж с целью получения поддержки в войне с Турцией, переговоры с поляками принесли результаты. В 1680 г. был подписан мирный договор с Польшей: делегация Речи Посполитой явилась в Москву и после 23 заседаний, «по истощении всех хитростей, уловок и дипломатических тонкостей»[106] было достигнуто соглашение о перемирии на 13 лет. В 1681 г. в Бахчисарае было подписано соглашение о 20-летнем перемирии с Турцией. Москва соглашалась с уступкой правобережной Украины, за исключением Киева, султану.

Богемец Таннер, сопровождавший польское посольство в Москву, опубликовал в 1689 г. в Нюрнберге на латинском языке описание столицы царства Федора Алексеевича. Внимательный дипломат заметил и зарегистрировал множество деталей города и городской жизни. Он подробно описал роскошный прием послов, торжественный обед, во время которого было подано 200 блюд, но все из рыбы: из белужины было изготовлено с помощью муки множество гусей, кур, индеек и уток. Отметил наличие множества храмов (ему сообщили, что их 1700), купола которых придавали величественную красоту городу. Но только две улицы в Москве были вымощены деревянными брусьями: по одной из них царь выезжал из города, вторая вела от дворца к Посольскому приказу. «Все прочие, - сообщил наблюдатель, - устланы бревнами, а посему как летняя, так и зимняя езда там весьма неприятна». Зато в городе очень много извозчиков, которые возят за весьма умеренную плату и чрезвычайно искусны в своем деле. Приятно удивило дипломата множество жемчуга и драгоценных камней на Руси, которые продавались очень дешево.

Таннер побывал во всех уголках города, разговаривал с москвичами, пробовал их еду и напитки. Он заметил, что на всех концах улиц и перекрестках стоят квасники. Кроме меда и пива, делится наблюдениями богемец, русские делают яблочный квас, который весьма любят. «Да и я его вечно не забуду, - добавляет он, - напившись только однажды этого квасу, промучился я 12 суток в лихорадке». В. Берх, биограф Федора, подробно излагающий сочинение Таннера, упрекает его в излишнем натурализме: «Он судил о россиянах по тем людям, коих встречал на Вшивой бирже (гигантской парикмахерской под открытым небом); в бане и Толкучем ряду»[107]. Видимо, скромность историка не позволила ему вспомнить о том, что Таннер посетил также Красный кабак, находившийся за городом, куда собирались гуляки, чтобы «пировать с Бахусом и Венерой».

Смерть царя Федора 27 апреля 1682 г. никого не удивила - кончины болезненного государя ждали давно, но повергла в смятение. Отсутствие закона о престолонаследии породило ситуацию, напоминавшую тревожные дни после смерти Ивана Грозного. Снова необходимо было делать выбор между двумя сыновьями: 16-летним болезненным, поврежденным в уме, как осторожно выражались современники, Иваном и здоровым, но всего лишь 10-летним Петром.

В день смерти Федора патриарх Иоаким собрал светских и духовных сановников и предложил немедленно выбрать царя. Большинство было за Петра, но часть присутствовавших настаивала на правах старшего сына, Ивана. Патриарх предложил обратиться к народу. На площади перед Кремлем были собраны «все чины Московского государства», т.е. представители всех сословий. Они были вызваны в Москву в декабре 1681 г. на собор, который должен был рассмотреть в очередной раз порядок взимания налогов. Собор не состоялся, но выборные находились еще в Москве. Замечательный знаток XVII в. Сергей Платонов считает, что на площади были собраны «случайные люди». Называет процедуру избрания (народ кричал, что хочет Петра) «поспешной и сомнительной в моральном смысле»[108].

Вполне возможно, что избрание «царем и самодержцем всея Великие и Малые и Белые России» Петра Алексеевича не вызвало бы серьезного сопротивления, если бы на политической сцене не появился неизвестный ранее на Руси фактор: женщины. После смерти царя Алексея осталось шесть дочерей: молодых, сильных, мучительно тяготившихся своей жизнью в тереме. Старшей из царевен - Евдокии - было 32 года, младшей - Феодосии - 19 лет. Самой сильной, властолюбивой, энергичной Софье было около 25 лет. Царевны, Милославские по матери, ненавидели вторую жену Алексея Наталью Нарышкину, которая стала их мачехой. Автор «Домашнего быта русских цариц» пишет: «Для Милославских царица Наталья Кирилловна была уже тем ненавистна, что она была им мачехой». В год смерти Федора ей было 25 лет.

Терем, поддержанный двумя дочерьми царя Михаила, начинает борьбу за избрание царем Ивана. Возглавляет интригу Софья. Инструментом борьбы за власть становятся стрельцы.

Пехотинцы, вооруженные пищалью, несовершенным ружьем, стреляющим на небольшое расстояние, - стрельцы появляются в московских войсках в середине XVI в. Малая дальность стрельбы делала стрельцов малопригодными в полевых сражениях, и они употреблялись прежде всего для защиты города, неся часто и полицейские функции. Жак Маржерет писал о 10 тыс. стрельцов во время смуты. В конце XVI в. их насчитывалось не менее 40 тыс. Они составляли гарнизоны в Астрахани, Казани, Архангельске, Нижнем. Более половины (22 тыс.) стояли в Москве, защищая столицу и особу царя. Служба в стрелецком войске была пожизненной, наследственной и давала значительные привилегии: стрельцы могли беспошлинно заниматься торговлей, огородничеством, ремеслами, иметь собственные дома. В Москве они жили в особом квартале - Стрелецкой слободе, где больше никому не разрешалось жить, кроме торговцев пивом, хлебом и овсом.

Юрий Крижанич, подчеркивая нужду в законе о престолонаследии, говорил об опасности появления в качестве «делателей королей» янычар или преторианцев. События после смерти царя Федора подтвердили точность его наблюдения. Свидетельства современников единодушны: Софья дала сигнал к перевороту. Нарушая все обычаи, она шла за гробом Федора в собор, обращая всеобщее внимание громкими воплями скорби. По выходе из собора она обратилась к народу, объявив, что «брата нашего, царя Феодора отравили враги», брата Ивана не выбрали на царство, остались мы сиротами, «отпустите нас живыми в чужие земли, к королям христианским»[109]. Иван Грозный мог бы быть доволен своей очень дальней родственницей.

По рассказу современника, слова Софьи произвели очень сильное впечатление на московский люд. Стрельцов, которые имели свои счеты с полковниками, заставлявшими их работать на себя, эти слова побудили к прямым действиям. 15 мая они явились в Кремль, имея неизвестно кем составленный список «врагов». В нем было 46 имен сторонников Нарышкиных, а также имя доктора, якобы отравившего царя. Николай Карамзин отмечает три характерные черты времени: самовольство вельмож, наглость стрельцов, властолюбие Софьи[110].

На три дня власть в Москве перешла в руки стрельцов: они убили начальника Стрелецкого приказа князя Долгорукого, братьев царицы Натальи, бывшего главного советника царя Алексея - Артамона Матвеева. С высокого царского крыльца бояр сбрасывали на стрелецкие копья, а затем рубили на куски бердышами. Тех, кого не нашли в Кремле, искали дома, убивали, грабили, жгли. Иван Забелин в биографии Софьи резюмирует действия стрельцов: «Так постепенно, шаг за шагом, терем очищал себе место и пролагал дорогу к царственной власти, истребляя или удаляя враждебных и потому опасных для него людей. Стрельцы служили действительно очень усердно и стоили награды»[111].

Софья наградила мятежников, выдав каждому по 10 рублей, было велено продавать имущество опальных бояр по самой низкой цене и только стрельцам, которым было дано почетное имя - надворная пехота. Совершенные ими убийства были объявлены «побиением за дом Пресвятыя Богородицы».

По требованию стрельцов решение «всех чинов государства» о выборе царем Петра было пересмотрено. Дума, собравшаяся для рассмотрения желания стрельцов, удовлетворила их требование: было решено иметь в Московском государстве двух царей, старшего Ивана и младшего Петра. В связи с малолетством царей сами цари, царица, патриарх и бояре обратились к Софье с просьбой принять на себя бремя правления государством. После недолгих уговоров она согласилась, приняв скромный титул «великой государыни, благоверной царевны и великой княжны Софьи Алексеевны».

До нее только дважды в русской истории женщины управляли государственными делами: Ольга в Киеве и Елена Глинская регентша при малолетнем сыне - Иване IV, будущем Грозном. После Петра на протяжении большей части XVIII в. на русском троне будут восседать женщины. Правление Софьи как бы открывает эпоху преобладания «слабого пола» в истории России. Годы царствования императриц не будут - в целом - ни лучше, ни хуже времени царствования императоров. Немалую роль будут играть советники цариц, но это относится в такой же степени и к царям.

Правление Софьи началось 16 мая 1682 г., когда она назначила главных министров. Начальником Посольского приказа, канцлером стал князь Василий Васильевич Голицин. «Милый друг» царевны еще в царствование Федора, Василий Голицин был самым образованным человеком своего времени, горячим сторонником западной культуры. Стрелецкий приказ возглавил князь Иван Хованский, а Иноземский, Рейтарский и Пушкарский приказы (т.е. армию) - дядя царевны князь Иван Милославский.

Удовлетворение всех требований стрельцов не погасило недовольства, жившего давно и поощряемого очевидной слабостью правительства, неясностью положения на троне, где теснились два царя и правительница. Советские историки-марксисты старались представить стрелецкий бунт выражением классового недовольства народа угнетателями - боярами и помещиками. Фактический материал не подтверждает этот взгляд. В Москве помнили казнь в июне 1671 г. Степана Разина, который в течение двух лет во главе казаков и крестьян вел войну с боярами. Его подвиги и бесчеловечная жестокость стали уже сюжетом легенд и песен, но московские холопы не поднялись за стрельцами, которые пытались увлечь их за собой, соблазняя освобождением. В. Ключевский замечает: «Холопы, которых в боярской столице было вдвое больше стрельцов, ждали только знака от своих господ на усмирение мятежников и не дождались»[112].

Нерешительность власти выразилась и в отношении к духовному кризису, переживаемому в стране. Раскол в церкви продолжал волновать умы. Историки отмечают необычайное оживление в обществе: «В Москве в богатых хоромах и в бедных избах, на улицах, на площадях… раздавались горячие толки и споры, суждения и рассуждения о том, как веровать, как спасти себя; толковали и спорили о правой вере, о старом благочестии и о новом нечестии; о том, как складывать персты, сколько раз говорить аллилуйя, сколько просфор употреблять в служении, сколько концов должно иметь изображение креста, как писать имя Иисус…»[113]. Симеон Полоцкий констатировал, что о богословии говорят взрослые и дети, что споры идут в лесах и на ярмарках, не говоря уже о кабаках. В спорах участвуют, с удивлением регистрирует учитель Федора и автор хвалебных стихов в честь Софьи, даже женщины.

Склонность нового начальника стрельцов князя Хованского к старому обряду сделало ситуацию взрывной. Стрельцы, добившись удовлетворения всех требований, поднялись вновь, на этот раз в защиту старого благочестия. Под нажимом стрельцов Софья согласилась на проведение диспута между патриархом и староверами, которых представлял Никита Пустосвят, в Грановитой палате Кремля при огромном стечении народа. Не закончившийся ничем диспут в Кремле продолжался на улицах. Софья решила действовать энергично. Пригласив к себе стрельцов, дав им денег и вина, правительница добилась их нейтралитета. «Нам нет дела до старой веры», - объявили они Софье и вернулись к себе в слободу. Правительница велела схватить Никиту Пустосвята и казнить его на Красной площади.

Новая опасность пришла со стороны князя Хованского. Начальник стрелецкого приказа, как считали Милославские, начал вести себя слишком заносчиво, появилась угроза военной диктатуры. Князь Хованский считался человеком глупым, москвичи звали его «Тараруй». Но в его руках была военная сила. Двор покинул Москву и переехал в Коломенское. Кремль захватили стрельцы. Опера Мусоргского «Хованщина» вводит некую логику в поведение Ивана Хованского, стрельцов и раскольников, которую трудно обнаружить в событиях. Софья призвала на помощь дворянское ополчение. Хованский был приглашен в Коломенское, перехвачен по дороге и на месте казнен вместе с сыном. Автор «Истории Петра Великого» А. Брикнер объясняет: «Нужно было действовать быстро, решительно, даже пренебрегая правилами нравственности»[114]. Оказавшись без командующего, сидевшие в Кремле стрельцы одумались, явились к Софье с повинной, захватив с собой плаху и топор. Казнив несколько верховодов, правительница помиловала мятежников, но столб на Красной площади, памятник первому бунту и победе, был сломан. Начальником стрелецкого приказа был назначен думный дьяк Федор Шакловитый, человек решительный, которому Софья доверяла. 6 ноября 1682 г. двор вернулся в Москву, началось правление Софьи. Оно длилось около семи лет.

«Во внутренних делах, - пишет Н. Костомаров о семилетнем эпизоде Софьи, - не происходило никаких изменений, кроме кое-каких перемен в делопроизводстве»[115]. А. Брикнер пишет о «ничтожности эпохи правления царевны Софьи». А между тем необходимость реформ ощущалась все острее, тем более что все сильнее ощущалось в Москве западное влияние. К тому же имелся и реформатор, который был одновременно убежденным «западником» - канцлер Василий Голицин, возлюбленный правительницы, имевший все возможности для реализации необходимых изменений.

Князь Василий Голицин был великолепно подготовлен к проведению реформ. В его библиотеке имелись латинские, польские и немецкие сочинения, относящиеся к государственным наукам, книги по богословию, церковной истории, драматургии, ветеринарному делу, географии, зоологии и т.д. В переписи книг упоминается и «рукопись Юрия Сербинина», т.е. одно из сочинений Юрия Крижанича. Имелись и обширные планы, о которых известно из разговоров, которые канцлер вел на латинском языке с французско-польским дипломатическим агентом Невиллем, опубликовавшим в 1699 г. в Гааге рассказ о пребывании в Москве. Программа Василия Голицина включала: организацию регулярной армии и постоянных сношений с заграницей; полную свободу совести и веры; замену натурального хозяйства денежным и даже освобождение крестьян с землей (этого придется ждать 180 лет). Канцлер хотел также: заселить окраины, оживить торговлю и наладить пути сообщения с Сибирью. Невилль резюмирует планы князя Голицина с французским красноречием: он хотел нищих сделать богатыми, дикарей превратить в людей, хижины - в каменные дворцы. Легко узнать в проектах Василия Голицина многие идеи, которые будут реализованы Петром I. Павел Милюков замечает: «В.В. Голицин имел в своем распоряжении целых 7 лет, в течение которых мог бы так же далеко уйти в своей реформе, как Петр, если бы он, подобно Петру, был человеком дела». Разница между двумя реформаторами, канцлером Софьи и будущим императором, состояла в том, что Петр начинал делать, а потом думал, а Голицин думал и не переходил к делу.

Внешняя политика Московского государства лежала на ответственности князя Голицина, как начальника Посольского приказа. В этой области он был вынужден действовать. С одним из традиционных противников Москвы, со Швецией, отношения были спокойными: велись переговоры по различным вопросам, ни одна из сторон не искала обострения. Отношения оставались напряженными с двумя другими противниками: Польшей, которая все еще не примирилась с потерей Малороссии, и Оттоманской империей, прежде всего с вассалом султана - крымским ханом.

Москва стояла перед выбором: союз с Польшей против татар или союз с татарами против Польши. Юрий Крижанич, размышляя о внешней политике России, доказывал необходимость и пользу мира с Польшей и Швецией и войны с татарами, завоевания Крыма. Василий Голицин придерживался этой же точки зрения. Она совпадала с расстановкой сил на политической шахматной доске. В ответ на оттоманскую экспансию с начала 1680-х гг. возникла антитурецкая коалиция, душой которой был Рим, а наиболее активными участниками Венеция, Польша, Австрия. Москва получила приглашение присоединиться к альянсу, выступив против Крыма. В 1683 г. польский король Ян Собесский разгромил турок под Веной, остановив их продвижение в Европу. В 1684 г. венецианцы начали военные действия против турок, вытесняя их из Греции. В январе 1684 г. в селе Андрусове, где был подписан временный мир с Польшей, начались переговоры о «вечном мире». Поляки не соглашались уступить навсегда Киев, русские не соглашались дать помощь против турок.

Противники польско-русского соглашения были и в московском стане. Главным выразителем этих взглядов был малороссийский гетман Иван Самойлович. При его содействии русскому правительству удалось добиться того, чтобы киевский митрополит, который посвящался константинопольским патриархом, стал посвящаться в Москве. Это стоило большого труда и немалых денег. Самойлович опасался, что союз Москвы с Варшавой ослабит русскую позицию на Украине. Гетман говорил, что Польше нельзя верить, что поход на Крым - чрезвычайно трудное военное предприятие. Он отвечал на аргументы сторонников «крестового похода» против татар и турок ради освобождения славянских народов, находившихся под оттоманским игом, что Москва пока еще освободить их не в состоянии, что они могут прекрасно подождать в турецкой неволе, которая, во всяком случае, лучше католической.

Спор о направлении наступления, разногласия относительно пользы или вреда войны с Крымом отражали противоречивые взгляды на миссию России. Через двести лет после споров о походе на Крым в правление Софьи теоретик русского национализма Николай Данилевский в своем главном труде «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-римскому» почти дословно повторяет аргументы гетмана Самойловича. «Существенный смысл магометанства, - писал Н. Данилевский, - заключается в той невольной и бессознательной услуге, которую оно оказало православию и славянству, оградив первое от напора латинства, спасши второе от поглощения его романо-германством»[116].

В 1925 г. историк Г. Вернадский, певец евразийства, решительно осуждает решение В. Голицина вступить в союз с Польшей и отправиться в поход на Крым. «Москва, - пишет он, - пошла в хвосте латинско-униатской коалиции»[117]. В 1992 г. Лев Гумилев, историк и евразиец, однозначен: Софья и Василий Голицин «поддались на увещевания поляков-иезуитов вопреки мнению такого опытного военачальника, как Самойлович»[118].

В начале 1686 г. в Москву прибыли польские дипломаты. После семи недель переговоров, в которых принимал личное участие канцлер Голицин, Россия и Польша подписали вечный мир: Москва получила Киев (заплатив 146 тыс. рублей) и соглашалась разорвать мир с султаном и ханом. Современники высоко оценили договор с Польшей как значительный успех русской дипломатии.

Война, которую антитурецкая коалиция вела с султаном, ставила перед Москвой трудную дилемму. Неучастие в войне означало, что в случае победы турок над поляками можно было ожидать появления янычар под стенами Киева; в случае победы поляков над турками, окрепшая Речь Посполитая предъявила бы свои права на Малороссию и, несомненно, потребовала бы возвращения Киева.

Была еще одна важная причина московского выбора: союз с татарами был невозможен, ибо крымский хан его не хотел.

Подчеркивая значение, которое правительница придавала дипломатической победе - заключению вечного мира с Польшей, Софья стала называть себя «самодержицей» и начала думать о царской короне. Оставалось завоевание Крыма. Лев Гумилев совершенно справедливо замечает, что гетман Самойлович, опытный военный, был против крымской экспедиции, но не сообщает, что другой опытный военный, шотландец Патрик Гордон, давно служивший русскому трону, был за поход. Василий Голицин попросил генерала Гордона, своего военного советника, изложить в особой записке соображения о походе на Крым. Генерал представил соображения политические, отметив, что неудача может ослабить позицию правительницы, остановился на состоянии войска, подчеркнув слабую дисциплину, перечислил выгоды: освобождение из плена многих тысяч пленных, избавление христианства от «ядовитого, проклятого и скверного исчадия», отмщение за вековые обиды. Главное же, генерал Гордон, перечислив трудности (до Перекопа нужно идти несколько дней по безводной степи), объявил успех обеспеченным.

Осенью 1686 г. был объявлен поход на Крым. Письмо от константинопольского патриарха Дионисия, умолявшего царей и правительницу не начинать войну, ибо в этом случае турки обратят свой гнев на христиан в Греции, воздействия не возымело. В 1687 г. московское войско двинулось на Крым под командованием князя Голицина. Не дойдя до Перекопа, оно вернулось назад. В 1689 г. Голицин повел войско во второй поход, который кончился так же полной неудачей, как и первый. Страшная жара, отсутствие воды, корма для лошадей, но, прежде всего, военная бездарность командующего помешали захвату Крыма.

Виновным в поражении был объявлен Самойлович, лишенный звания гетмана. Его заменил по рекомендации Голицина Мазепа. Софья, нетерпеливо ждавшая возлюбленного, посылавшая ему страстные письма, объявила русскому народу о подвигах воеводы Голицина и всего воинства, наградила всех, даже солдат. О приходе новых времен свидетельствовало желание ввести в заблуждение относительно результатов походов в Крым Западную Европу. Через нидерландского дипломата барона Келлера голландские газеты получили и напечатали составленную самим Голициным реляцию о походе, представлявшую действия войск, которыми он командовал, в наилучшем свете. В это же время шведский резидент в Москве доносил своему правительству, что в крымском походе погибло 40-50 тыс. человек.

Неудача походов в Крым сильно поколебала положение Софьи. Отсутствие серьезных мер по наведению порядка в государстве вело к накоплению недовольства, которое питалось, в частности, и тем, что при дворе господствовала латинско-польская партия. Современник и родственник Петра князь Куракин говорит в своих воспоминаниях об эпохе Софьи: «Политес восстановлена в шляхетстве и других придворных с манеру польского: и в экипажах, и в домовном строении, и в уборах, и в столах»[119]. Не было другого времени в русской истории, когда Польша была бы в такой моде при дворе. Это углубляло разрыв правящего слоя с народом, обостряло отношения. Но главной причиной близившегося падения правительницы Софьи был ее брат, царь Петр. 27 января 1689 г. он сочетался браком с Евдокией Лопухиной. По русским понятиям женатый человек считался совершеннолетним.

Глава 5

РОЖДЕНИЕ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Москва и град Петров и Константинов град -

Вот царства русского заветные пределы,

Но где предел ему? И где его границы -

На север, на восток, на юг и на закат?..

Федор Тютчев

Зачем был нужен Петр?

Необходимость движения в новый путь была осознана… народ поднялся и собрался в дорогу; ждали вождя, и вождь явился.

Сергей Соловьев

Так один из виднейших русских историков XIX в. изобразил появление Петра I. Взгляд этот не был общепризнанным. Ни об одном русском царе не написано столько, сколько написано о Петре, ни один из русских монархов не вызывал таких ожесточенных споров. Шли и продолжают идти дискуссии о деятельности другого популярнейшего русского царя - Ивана Грозного. Но разногласия вызывают, главным образом, методы правления, мера жестокости, необходимая государю. Споры о Петре касаются методов и целей, путей развития и выбора соратников, отношения к России и Западу. Оценка первого русского императора и его деятельности были и остаются выражением отношения к России - ее прошлому и будущему.

Сергей Соловьев, автор многотомной истории России, приходит к выводу о необходимости появления вождя, которого ждет народ, в результате научного анализа прошлого. Александр Сумароков (1717-1777), один из известнейших поэтов и драматургов послепетровского времени, нуждается только во вдохновении, чтобы написать: «Российский Вифлеем - Коломенско село, которое Петра на свет произвело». Сто лет спустя рационалист Виссарион Белинский (1811-1848), революционный демократ, влиятельнейший критик, один из духовных отцов русской интеллигенции, также не сомневался в божественном происхождении Петра: «Петр Великий есть величайшее явление не только нашей истории, но истории всего человечества; он - божество, воззвавшее нас к жизни, вдунувшее душу живую в колоссальное, но поверженное в смертную дремоту тело древней России».

Божественное происхождение московских монархов не вызывало на Руси сомнений. Ни в народе, ни у самих государей. Алексей, отец Петра, упрекнул возражавшего ему придворного: «С кем споришь, с Христом споришь»? Представление о божественности Петра носило несколько иной характер: первый русский император виделся современникам и, в еще большей степени, потомкам, как живой Бог, своими руками переделавший Россию, создавший из бесформенной массы великую державу. Как лаконично выразился Вольтер: «Наконец родился Петр, и Россия приобрела форму»[1].

Восторженное отношение к Петру отнюдь не было всеобщим. Сергей Соловьев, прочитавший в 200-летие со дня рождения Петра 12 публичных лекций, подробно изложил концепцию «величайшего исторического деятеля, наиболее полно воплотившего в себе дух народа». Автор 29-томной истории России с древнейших времен великолепно знал, что не было другого русского царя, которого народ бы так не понимал и так ненавидел, как Петра Великого. Многочисленные бунты, восстания, заговоры, заполнившие его царствование, были уделом и его предшественников. Но виновниками своих бед бунтари считали бояр, окружавших государя. Главной причиной всей несчастий, переживаемых Россией в годы правления Петра, всенародно был признан царь. Легитимность его происхождения не вызывала сомнений, нецарское происхождение Бориса Годунова или Василия Шуйского было известно, поэтому они не считались «истинными царями». Это открывало широкие возможности «самозванцам».

Поведение и деятельность Петра породили легенду о подмене. Невозможность для царя вести себя, как Петр, нашла логическое объяснение: он - ненастоящий царь, его подменили. Имелось несколько вариантов: подменили в момент рождения, подменили во время поездки за границу, истинного царя подменили немцем, ибо только немец мог позволить себе то, что делал царь. Немец или антихрист. Особенно широко легенда о царе-антихристе ходила среди старообрядцев.

Значение Петра в истории России определяется с одной стороны его деятельностью, а с другой - неизменной актуальностью ответов, которые великий царь нашел на два важнейших вопроса: как управлять Россией и куда ее вести. Основной идейный спор, который начался в России в начале XIX в. и продолжается в конце XX в., сохраняющий и сегодня первоначальное название спора между «славянофилами» и «западниками», идет вокруг оценки деятельности Петра I и его наследства. Водораздел между представителями двух важнейших русских идейных течений не всегда ясен, нередко обозначение имеет условный характер. Отношение к Петру проясняет суть спора. Один из идеологов славянофильства К. Аксаков (1817-1860) упрекал Петра в двух грехах: он нарушил гармонию, которая всегда существовала между русским народом и властью; его реформы носили антинациональный характер. Славянофилы резко противопоставляли «национальный» московский период русской истории и «антинациональный» петербургский.

За несколько десятилетий до рождения «славянофильства» Николай Карамзин резюмирует главные пороки петровской деятельности, не отрицая того, что «сильною рукою дано новое движение России; мы уже не возвратимся к старине!»[2]. Написанная в 1811 г. по просьбе младшей сестры Александра I великой княгини Екатерины Павловны, одной из самых блестящих и образованных женщин своего времени, «Записка о древней и новой России» полностью была впервые опубликована в Берлине в 1861 г. Первая попытка опубликовать «Записку» в России, сделанная в 1870 г., закончилась неудачно: цензура потребовала вырезать текст Карамзина из готового номера «Русского архива» и уничтожить. Только в 1900 г. «Записка» публикуется на родине историка. Эта библиографическая справка необходима для того, чтобы продемонстрировать точность оценок Николая Карамзина: они воспроизводились потом - в менее блестящем виде - многими противниками реформ Петра.

Автор «Записки о древней и новой России» начинает с констатации: «Деды наши, в царствование Михаила и сына, присваивая себе многие выгоды иноземных обычаев, все еще оставались в тех мыслях, что правоверный россиянин есть совершеннейший гражданин в мире, а Святая Русь - первое государство. Пусть назовут то заблуждением; но как оно благоприятствовало любви к отечеству и нравственной силе оного!» Находясь сто лет в «школе иноземцев», - продолжает историк, - русские, которые раньше называли всех иных европейцев неверными, стали называть их братьями. Но, - спрашивает Карамзин, - «кому бы легче было покорить Россию - неверным или братьям?» И вывод: «Мы стали гражданами мира, но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России. Виною Петр». Карамзин выносит приговор: «Пылкий монарх с разгоряченным воображением, увидев Европу, захотел сделать Россию - Голландией»[3].

Александр Пушкин, изобразивший в поэме «Полтава» героя, полководца-победителя («Он прекрасен, Он весь, как Божия гроза»), воспевший в «Медном всаднике» северную столицу - Петербург, («Петра творенье»), прорубленное в Европу окно, видел две стороны деятельности царя-реформатора. В неоконченной «Истории Петра I» Пушкин подчеркнул противоречие между общегосударственными указами Петра I и его повседневными распоряжениями: «Первые суть плоды ума обширного, исполненного благожелательства и мудрости, вторые нередко жестоки, своенравны и, кажется, писаны кнутом»[4]. Согласный с целями царя, поэт осуждал методы. И в этом он был согласен с Карамзиным, который помнил, что «Петербург основан на слезах и трупах».

Василий Ключевский, ученик Соловьева, наиболее яркий и талантливый русский историк, не разделял восторженного отношения своего учителя к преобразованиям Петра. Он видит их ограниченность практической целью: «Реформа, совершенная Петром Великим, не имела своей прямой целью перестраивать ни политического, ни общественного, ни нравственного порядка, а ограничивалась стремлением вооружить русское государство и народ готовыми западноевропейскими средствами, умственными и материальными…»[5]. Сопротивление народа вынудило Петра к использованию насильственных мер, которые и создали впечатление революции. На самом деле, - считает Ключевский, - деятельность Петра была «скорее потрясением, чем переворотом»[6]. Главный упрек историка: в государстве Петра «рядом с властью и законом не оказалось всеоживляющего элемента, свободного лица, гражданина»[7].

Научные и идеологические споры о Петре I и его деятельности продолжались до революции 1917 г., когда очередное потрясение всколыхнуло страну и заставило обратиться в прошлое для лучшего понимания настоящего. Эпоха Петра стала одной из точек отсчета, позволявшей понять - или сделать попытку понять - характер и смысл большевистской революции. Почти одновременно два писателя обращаются к Петру: Алексей Толстой в 1918 г. пишет «День Петра», Борис Пильняк в 1919 г.: «Его величество кнееб Питер командор». В рассказе Толстого описан день, один из многих дней строительства столицы империи: «Строился царский город на краю земли, в болотах, у самой неметчины. Кому он был нужен, для какой муки еще новой надо было обливаться потом и кровью и гибнуть тысячами, - народ не знал… Но думать, даже чувствовать что-либо, кроме покорности, было воспрещено. Так Петр, сидя на пустошах и болотах, одной своей страшной волей укреплял государство, перестраивал землю»[8]. Чудовищная жестокость, абсолютная власть хозяина, - но есть, по мнению писателя, смысл в этой беспощадной деятельности: «И пусть топор царя прорубил окно в самых костях и мясе народном, пусть гибли в великом сквозняке смирные мужики, не знавшие даже, зачем и кому нужна их жизнь; пусть треснула сверху донизу вся непробудность, - окно все же было прорублено, и свежий ветер ворвался в тихие терема, согнал с теплых печурок заспанных обывателей, и закопошились, поползли к раздвинутым границам русские люди - делать общее, государственное дело»[9]. Петр строил могучее государство - в этом был смысл его деятельности, в этом было ее оправдание.

Борис Пильняк представлял совершенно иную точку зрения. Он написал безжалостный, уничтожающий портрет Петра, равного которому нет не ни в русской литературе, ни в русской историографии. Подобно говорили об основателе Петербурга старообрядцы, видевшие в нем Антихриста. «Человек, радость души которого была в действиях. Человек со способностями гениальными. Человек ненормальный, всегда пьяный, сифилит, неврастеник, страдавший психастеническими припадками тоски и буйства, своими руками задушивший сына. Монарх, никогда, ни в чем не умевший сокращать себя - не понимавший, что должно владеть собой, деспот. Человек, абсолютно не имевший чувства ответственности, презиравший все, до конца жизни не понявший ни исторической логики, ни физиологии народной жизни. Маньяк. Трус. Испуганный детством, возненавидел старину, принял слепо новое, жил с иностранцами, съехавшимися на легкую поживу, обрел воспитание казарменное, обычаи голландского матроса почитал идеалом. Человек, до конца дней оставшийся ребенком, больше всего возлюбивший игру и игравший всю жизнь: в войну, в корабли, в парады, в соборы, иллюминации, в Европу…»[10] Борис Пильняк продолжает еще долго перечислять слабости, пороки, преступления первого русского императора. Писателю нравится собственная смелость и решительность, с какой проникает он в глубины сознания и подсознания Петра Великого. Но прежде всего разоблачение Петра нужно Пильняку для изображения Октябрьской революции, как явления истинно русского, следовательно, антипетровского.

В романе «Голый год» (1922) Пильняк объясняет: «С Петра повисла над Россией Европа, а внизу, под конем на дыбах[11], жил наш народ как тысячу лет… И революция противопоставила Россию Европе… Сейчас же после первых дней революции Россия бытом, нравом, городами - пошла в семнадцатый век…»[12] По убеждению писателя, большевистская революция была народным бунтом, который сметал все, что сделано Петром и его потомками, и возвращал Россию в счастливые допетровские времена. Он считал это вполне возможным, ибо «старая, кононная, умная Русь, с ее укладом, былинами, песнями, монастырями, казалось, замыкалась, пряталась, затаилась на два столетия…»[13].

Борис Пильняк не понял характера большевистского переворота (он скоро в этом убедился), но прежде всего он не понял характера и целей вождей Октября. Петр I им нравился. Ленин ясно и коротко изложил свой взгляд на императора: «…Петр ускорял перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства». Создатель партии большевиков, не перестававший повторять, что цель оправдывает средства, и видевший необходимость «перенимания западничества» для пробуждения России, одобрял деятельность Петра.

Эволюция взглядов Сталина на царя-реформатора соответствовала изменениям его представления о целях большевистского переворота. В 1931 г., в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом, Сталин, соглашаясь с мнением Людвига, что «Петр Великий очень много сделал для развития своей страны, для того чтобы перенести в Россию западную культуру», добавлял: «Да, конечно, Петр Великий сделал много для возвышения класса помещиков и развития нарождавшегося купеческого класса… Сделал очень много для создания и укрепления национального государства помещиков и торговцев»[14]. Не проходит и нескольких лет, как Сталин отбрасывает марксистский жаргон и категории, требуя прославления «национального государства». Идя навстречу пожеланиям вождя, Алексей Толстой пишет роман «Петр I», в котором прославляет строителя сильного государства. В конце 30-х гг. ставится по роману фильм «Петр I», в котором император представляется прямым предшественником Сталина. Но во второй половине 40-х гг. Сталин, к этому времени взявший себе в предки Ивана Грозного, обнаруживает в политике Петра серьезный недостаток. Беседуя с Сергеем Эйзенштейном, создателем «Ивана Грозного», и Николаем Черкасовым, игравшим грозного царя, Сталин объяснил: «Петр I тоже великий государь, но он слишком… раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну…»[15]. Не возражая против методов, Сталин в конце жизни критиковал цель Петра - «перенимание западничества».

Первый русский император в послесталинские годы утверждался на страницах исторических работ в роли великого монарха, строителя сильного централизованного государства, применявшего иногда излишне жестокие меры. Петр I вновь стал жгуче актуальным государем в середине 80-х гг., когда началась «перестройка», задуманная как «революция сверху». Было найдено в русской истории несколько моделей, в том числе и Петр I. Не мог не привлечь внимания царь, о котором Александр Герцен писал: «Петр, конвент научили нас шагать семимильными шагами, шагать из первого месяца беременности в девятый». Для Герцена русский император был таким же революционером, как и лидеры французской революции. Важно - умение шагнуть из первого месяца беременности в девятый.

Соблазнительная мысль о таком шаге, о «большом прыжке», видимо, побудила в конце 1993 г. общественно-политический блок либерально-демократических партий и движений пойти на выборы в парламент под знаком, изображающим памятник Петру в Петербурге (всадник, поднявший на дыбы коня - Россию). Вокруг изображения - программа из трех слов: Свобода-Собственность- Законность. Блок назвал себя: «Выбор России».

Неисчезающая актуальность Петра делает оценку его деятельности и его личности значительно более трудной, чем оценку царствования других русский монархов. Миф Петра - великого строителя государства или Антихриста, прогрессивнейшего из русских государей или «подмененного царя» - окрашивает взгляды историков, политиков и идеологов. Несомненно одно: никто не занимает в русской истории столько места, как Петр. И миф Петра, как подтверждают события конца XX в., имеет, возможно, большее значение, чем реальная деятельность царя-плотника.

Годы учения

Азъ бо есмь в чину учимых и учащих мя требую.

Девиз, который Петр вырезал на своей печати

Несмотря на интенсивное изучение эпохи Петра, его деятельности и характера, остается немало загадок, неясностей, расхождений. Несмотря на то, что сохранилось множество документов, а также воспоминаний, как иностранцев, так и русских. Василий Ключевский, не соглашаясь с мнением С. Соловьева о революционном характере петровских реформ, пишет: «Она была революцией не по своим целям и результатам, а только по своим приемам и впечатлению, какое произвела на умы и нервы современников»[16]. Были затронуты, как засвидетельствовали десятилетия, минувшие после высказываний Ключевского, умы и нервы не только современников Петра, но и его далеких потомков. Потрясение окрасило отношение к строителю Петербурга.

Большинство историков согласно в своих описаниях детства, юности и молодости Петра. Обычно начинают событиями, которые потрясли десятилетнего мальчика, оставили след на всю жизнь - стрелецким бунтом 1682 г., вспыхнувшим после смерти царя Федора. Провозглашенный, вместе с братом Иваном, царем, Петр видел, как убивали боярина Матвеева, братьев его матери, царицы Натальи, Нарышкиных. Детскими впечатлениями объясняют беспощадную жестокость, с какой Петр 16 лет спустя подавил новый стрелецкий бунт.

Расправа с родней второй жены Алексея Михайловича освободила место в Кремле для правительницы Софьи, третьей дочери от первого брака Алексея с Милославской. Семь лет правления Софьи - время мужания Петра. Обучение царевича грамоте началось очень рано - азбука, склады, чтение «Псалтыря», «Евангелия», каллиграфия. Затем, по старомосковским порядкам, полагалось перейти на вторую ступень - в руки киевских ученых монахов. Они учили грамматике, пиитике, риторике, диалектике и польскому языку. Старшие братья и сестры Петра проходили этот курс. Будущий император схоластических знаний не приобрел. Правительница Софья его образованием не интересовалась, а царица Наталья опасалась киевских ученых и их московских учеников, которые пользовались покровительством правительницы.

Приезжая в Кремль только по случаю официальных церемоний, на которых требовалось присутствие царя Петра, Наталья с сыном жили в подмосковных селах - Преображенском, Коломенском. Петр остался без традиционного образования: почерк его был, как говорит исследователь, «более чем безобразным», грамматикой и орфографией он полностью пренебрег. Но те знания, которые были ему нужны, он приобретал быстро и основательно. Предоставленный самому себе, Петр делал только то, что хотел, то, что ему нравилось. Два рода занятий увлекали его: война и техника. Все оказалось неразрывно связано. Военные игры, которые Петр организует с «потешными ребятками», становятся все серьезнее. Место деревянных пушек занимают настоящие. Появление огнестрельного оружия в играх пробуждает у царя интерес к ремеслам: столярному, плотницкому, к токарному делу. Дворцовые записи, регистрировавшие расходы на царскую семью, содержат записи о предметах, закупаемых для юного царя: сначала детское оружие, затем настоящее, а также - «верстак столярный», «кузнечная снасть» и т.п. С 1686 г. - Петру 14 лет - книги отмечают завоз в Преображенское большого количества строительного материала - возле села строится по желанию Петра «потешный городок», крепость, названная Прессбург.

Строительство фортификаций, появление артиллерии вынуждают мальчика заняться черчением, измерениями, арифметикой. Со времен Алексея Михайловича, когда появлялась при дворе необходимость в специалистах, обращались в Немецкую слободу. Голландец Франц Тиммерман объяснил Петру, как надо обращаться с астролябией, а также обучал его «математике, фортификации, токарному мастерству и огням артифициальным». Одним из результатов обучения было использование латинских терминов для обозначения, например, арифметических действий: не сложение, а - аддиция, не вычитание, а - субстракция. В селе Измайловском, «русском Вифлееме», по выражению Сумарокова, среди старых вещей, принадлежавших царю Алексею, мальчик нашел иностранное судно. Как объяснил Тиммерман, это был английский бот, который может ходить под парусами и по ветру и против ветра. Был найден другой голландец - Христиан Брандт (Петр называет его Карштен Брант), починивший бот и научивший царя плавать на нем. Море, мореплавание стали главной жизненной страстью Петра. Его отец, Алексей, начал думать о необходимости флота. В Астрахани был построен первый корабль - «Орел». Его сожгли казаки Разина. И царь Алексей затею оставил. Его сын воевал всю жизнь, чтобы дать России море и флот.

На отремонтированном ботике можно было плавать по реке Яузе, хотя и не очень хорошо - река узкая. Но на другом берегу находилась Немецкая слобода. От Преображенского до нее было две версты, а через реку - еще ближе. С Яузы Петр переселился на Переяславское озеро (возле Троицкого монастыря), где можно было не только плавать, но и начать строительство кораблей.

Петр рос, его игры становились все более серьезными: из «потешных ребяток» сложилось два полка - Преображенский и Семеновский, ядро будущей новой регулярной армии: все более сильным становилось увлечение иностранцами, которые помогали создавать военную силу и открывали юному царю новый мир. Полная свобода, отсутствие сдерживающих традиций и родительского надзора отучили Петра переносить какие-либо стеснения, отказывать себе в исполнении каких бы то ни было желаний.

Единственным крупным и неудачным вмешательством матери в жизнь сына, - пишет П. Милюков, - была женитьба его на Евдокии Лопухиной. Мать торопилась - Петру было 16 лет и 8 месяцев. Красивая, но безразличная Петру Евдокия была дочерью мелкопоместного дворянина: Нарышкины не хотели брака со знатной родней, которая могла бы конкурировать с ними. Вместе с невестой ко двору прибыло не менее 30 бедных родственников Лопухиных. Раздражение против них в кругах, близких Софье, отражалось на отношении к Наталье и Петру. Но напряжение между правительницей и царем усиливалось не только поэтому: совершеннолетний царь (заключение брака считалось совершеннолетием) и правительница, все более думавшая о венчании на царство, были естественными противниками. Приверженцы той и другой стороны делали все, чтобы отношения обострялись. Софья опасалась нападения «Преображенских конюхов» и готовила стрельцов к обороне, Петр боялся нападения стрельцов.

В ночь на 8 августа Петру в Преображенскос донесли, что на его дворец идет военная сила, чтобы его «извести».

Историки до сих пор не знают, была ли опасность подлинной, кто сообщил о движении врагов царя на Преображенское. Известно только, что, услышав о приближении опасности, Петр ночью, в одной рубашке, бросив мать и беременную жену, ускакал в Троицкий монастырь. Позднее Петр не страдал трусостью, в минуты опасности проявлял необходимую отвагу. Возможно, его бегство было вызвано детскими воспоминаниями о стрелецком мятеже, о зверских убийствах, свидетелем которых он был. Современники сообщают, что с этой ночи Петр начал страдать нервным тиком, искривляющим лицо. Он сам приписывал болезнь испугу от стрельцов. При воспоминании о них, рассказывал Петр, «все уды во мне трепещут; помысля о том, заснуть не могу».

Став лагерем возле Троицкого монастыря, собрав семью и преданные воинские части, Петр потребовал у Софьи отказа от власти. Бояре и стрельцы, на которых опиралась правительница, не оказали ей поддержки. Постепенно Москва переходила на сторону царя: патриарх, бояре, регулярные солдатские полки, большинство стрелецких полков. Уверившись в своих возможностях, Петр отправил царскую грамоту в Немецкую слободу, приказывая всем иностранным генералам, полковникам и офицерам явиться, в полном вооружении и на конях, к нему в Троицкий лагерь. Первым принял решение пойти к Петру шотландец Патрик Гордон, генерал, один из командующих русской армией во время Крымского похода. За ним последовала вся Немецкая слобода. «Прибытие наше в Троицкий монастырь, - утверждает генерал Гордон в своем дневнике, - было решительным переломом; после того все начали высказываться громко в пользу младшего царя»[17]. До сих пор Петр встречал иностранцев-мастеровых - в Троицкий монастырь к нему явились военные, знавшие Европу, видевшие жизнь, непохожую на московскую. Некоторые из них оставались в окружении Петра долгие годы. Как Патрик Гордон, как самый любимый из иноземцев - женевец Франц Лефорт, явившийся в Москву при Алексее Михайловиче, служивший в войске, делавший карьеру, но не выделявшийся среди других полковников. До смерти Лефорта он будет одним из самых близких Петру людей: он будет рассказывать царю о Европе, учить его пить и гулять. Князь Борис Куракин, родственник царицы Натальи (следовательно и Петра) оставил интереснейшие записки о петровском времени. Многие из его характеристик прочно вошли в историографию, потеряв автора. Франца Лефорта Куракин назвал «французский дебошан», но отметил, что он не имел того высокомерия, которым отличались многие из иностранцев и, пользуясь благосклонностью царя, никому не вредил. Уверенный в победе, Петр потребовал выдачи ему руководителя Стрелецкого приказа Федора Шакловитого, фаворита правительницы и, по общему мнению, организатора заговора на жизнь царя. Софья, увидев невозможность сопротивляться, выдала Шакловитого и его соратников, которых после жестоких пыток казнили. Василий Голицин был сослан, а Софья заключена в монастырь.

6 сентября 1689 г. Петр пишет письмо своему брату Ивану, в котором объясняет необходимость отстранения Софьи от правления и, выражая готовность «яко отца» почитать своего брата, просит позволения не обременять его государственными делами. Таким образом, Иван также отстранялся от власти, исполняя номинально царские обязанности до своей смерти в 1696 г.

12 сентября от имени Петра были назначены руководители центральных московских учреждений. «Началом действительного царствования Петра, - пишет биограф, - можно считать 12 сентября». Избранный царем в 10 лет, Петр остается один на троне (в 17 лет и четыре месяца), но царствовать не начинает. Власть его не интересует. Правление страной перешло в руки царицы Натальи, а поскольку, по выражению Бориса Куракина, она была «править инкапабель, ума малого», властвовали родственники. Князь Куракин продолжает: «Правление царицы Натальи Кирилловны было весьма непорядочное, и недовольное народу, и обидимое. И в это время началось неправое правление от судей, и мздоимство великое, и кража государственная, которая доныне продолжается с умножением, и вывести сию язву трудно».

Одной из черт нового правления было резкое неприязненное отношение к иноземцам. Наступает реакция на западничество двора Софьи. Важную роль в борьбе с «иностранщиной» играет патриарх Иоаким. В своем завещании (патриарх умер 17 марта 1690 г.) он настаивал: «Не должно иметь общения с латины, лютеры, кальвины, безбожными татары…» В это время принимаются меры для затруднения связи с Западом (усиливается цензура переписки, ограничивается въезд в Россию), на Красной площади сжигают в октябре 1689 г. Квиринуса Кюльмана, наполовину поляка, наполовину немца, приехавшего в апреле этого года в Москву, чтобы подготовить ее к превращению в апокалиптическую пятую монархию, куда явится Христос, дабы начать тысячелетнее царство. Кюльман был признан еретиком и сожжен вместе с учениками и книгами.

В это самое время Петр начинает открыто посещать Немецкую слободу, завязывает там дружеские и любовные связи. В 1691 г. он влюбляется в дочь немецкого ремесленника Анну Монс - связь с ней будет длиться более десяти лет. Патрик Гордон, которому в 1690 г. исполнилось 55 лет, становится главным учителем военного дела и военной техники; Франц Лефорт, 37-летний «дебошан», обучает Петра не жалея сил поклоняться Бахусу и Венере. Здесь возникла идея создания «всешутейшего, всепьянейшего собора», состоявшего из ближних к царю людей. Ритуал «собора» был пародией на церковные обряды. Цель состояла в кутежах и разгуле. Собор возглавлял бывший учитель Петра, обучавший его грамоте, Никита Зотов, получивший титул всешутейшего патриарха или князя-папы, князь Федор Ромодановский именовался кесарем, Петр носил титул протодьякона. Иван Грозный также создал из опричников особую «церковь», которая молилась за жертв террора.

Пародия Петра носила, если так можно выразиться, невинный характер: давала рамки безудержному пьянству.

Были, несомненно, и другие, психологические причины, побуждавшие Петра до конца его жизни играть в «собор», высмеивать церковные обряды. Церковная реформа, радикально изменившая отношения между государством и церковью, была подготовлена многолетним высмеиванием обрядов. Точно так же, как юношеское увлечение плаванием на Яузе дало толчок к созданию флота, а игра в войну привела к созданию новой армии.

Петр не изобретал ничего совершенно нового: его отец любил спектакли, любил попировать, напоить бояр и духовника, интересовался флотом. Различие между отцом и сыном не только в темпераменте. Все природные качества Петра, его увлечения, страсти, чувства, желания приобрели качественно новый характер после встречи с «Немецкой слободой», с людьми из другого мира. Шаг, сделанный Петром в 1690 г. из Кремля в Немецкую слободу, был разрывом с древними традициями, разрушением стены. «Петр, - пишет Сергей Соловьев, - выбегает из дворца на улицу, чтобы больше уже не возвращаться во дворец с тем значением, с каким сидели там его предки». Для деда, отца и брата Петра, объясняет историк, «недоступный, окруженный священным величием и страхом дворец служил тем же, чем терем для древней русской женщины, - охранял нравственную чистоту… Младший сын Алексея, с пылкой, страстной природою, выбежал из дворца на улицу, а мы знаем, как грязна русская улица в конце XVII в.»[18].

Молодой царь, выбежав на русскую улицу, оказался в Немецкой слободе - на полпути к Европе.

Потехи полностью занимали молодого монарха, уклонявшегося от государственных дел, может быть и потому, что к его мнению не прислушивались. После смерти патриарха Иоакима Петр предложил свою кандидатуру - псковского митрополита Маркела, но царица Наталья и близкие ей духовные лица настояли на избрании казанского митрополита Адриана. Семь лет спустя, за границей, царь рассказал об этом: «Когда умер последний патриарх московский, он желал назначить на его место человека ученого, который много путешествовал и говорил по латыни, по-итальянски и по-французски; но русские шумным образом умоляли царя не назначать такого человека, а именно по следующим причинам: во-первых, потому, что он знал варварские языки, во-вторых, что его борода была недостаточно велика и не соответствовала сану патриарха, в-третьих, - что кучер сидел обыкновенно на козлах, а не на лошади, как требует обычай»[19].

Не занимаясь государственными делами, Петр занимался тем, что его интересовало. Прежде всего - флотом. Дважды он едет в Архангельск, чтобы увидеть море и единственный русский морской порт, заказывает строительство двух кораблей. Организует военные маневры, в которых участвуют «потешные полки». Биограф царя замечает, что «Нептуну и Марсу он служил, как Бахусу, без удержу и стеснений»[20].

В январе 1694 г. умирает царица Наталья, не достигнув 45 лет. Царю еще нет 22 лет. Это - второе начало царствования Петра. Он начинает с войны. Вольтер, писавший историю Петра по документам, полученным из Петербурга, замечает, что царь мог выбирать между военными действиями против Турции, Швеции и Китая. Теоретически - это верно. Но Китай был слишком далеко, Швеция - слишком сильна, оставалась Турция и ее вассал - крымский хан. Историки по-разному объясняют причины решения начать войну с могучей Оттоманской империей в 1695 г. Счеты были давними, отношения обострились, в частности, в результате кровавых набегов татар на Малороссию, но кроме того, стремление выйти к Черному морю было одним из моторов русской внешней политики, начиная с XVI в. (Лжедимитрий был убит накануне похода на татар). Необходимость в Черном море стала настоятельной после присоединения Малороссии. При отце Петра казаки захватили Азов, но вынуждены были по требованию Москвы, понявшей невозможность сохранения порта, вернуть его. Правительница Софья дважды пыталась захватить Крым - и оба раза неудачно.

В знаменитом антирусском сочинении «Секретная дипломатия XVIII в.» Карл Маркс писал: «России нужна вода». Эти слова… стали девизом его (Петра) жизни». В этом случае трудно спорить с Марксом (для советских историков его слова звучали, как оправдание завоевательной политики строителя империи), но первый поход к Черному морю был лишь началом страсти.

Объявленный Петром поход на Крым выглядел повторением экспедиции Василия Голицина. Подлинной целью был Азов, закрывавший выход с Дона в Черное море. Основной причиной неудач Василия Голицина стала безводная степь, которую необходимо было преодолеть для захвата полуострова. План, составленный, по-видимому, Патриком Гордоном, предусматривал отвлекающее движение в направлении Крыма, а также, что было новшеством. - переброску части войск и снаряжения реками. Огромное войско старинного московского устройства - 120 тыс. человек под командованием боярина Бориса Шереметева - должно было действовать совместно с казаками против турецких укреплений на Днепре. Войско нового типа, возглавляемое боярином Артамоном Головиным. Патриком Гордоном и Франком Лефортом, появилось под Азовом и начало штурм крепости, которую защищал гарнизон, насчитывавший 8 тыс. турок.

Петр находился в «новой армии» в чине «бомбардира Преображенского полка» и заботился прежде всего об артиллерии. Коллективное руководство осадой обернулось полной неудачей: командующие постоянно спорили между собой. Недостаточная подготовка солдат и офицеров, упорное сопротивление гарнизона, мощные укрепления Азова - стали причинами поражения. После трехмесячной осады и трех штурмов, отбитых с большими потерями для русских, было решено уходить. Отступление по степи, под ударами татар, стоило армии многих новых жертв. Потери были значительнее понесенных во время походов Голицина.

Первая неудача царя Петра выявила важнейшую черту его характера: поражение вызывало в нем подъем энергии, он напрягал усилия, чтобы повторить задуманное и добиться успеха. «Благодаря неудаче, - замечает Сергей Соловьев, - произошло явление великого человека: Петр не упал духом, но вдруг вырос от беды и обнаружил изумительную деятельность, чтобы загладить неудачу, упрочить успех второго похода».

Началась подготовка к второму походу. Было решено атаковать Азов не только с суши, но и с моря. Для этого необходимы были суда, которые начали строиться на верфях в Воронеже. В свое время, при царе Михаиле, здесь началось строительство плоскодонных судов - дремучие леса, дубовые, липовые, сосновые, доставляли замечательный строительный материал. Петр приказал строить галеры - по образцу, привезенному из Голландии. Первая, спущенная на воду галера, получила название «Принципиум», ее капитаном стал Петр, лично следивший за строительством своего флота. Кроме галер и транспортных стругов был сооружен 36-пушечный корабль «Апостол Петр». 26 тыс. человек трудились на воронежских верфях: согнанные силой крестьяне работали плохо или убегали. Работой руководили иноземные мастера.

Весной 1696 г. Азов вновь был осажден, на этот раз и с моря. В июле крепость сдалась. Победа произвела огромное впечатление. Русские войска уже давно не знали успеха. Победа над султаном повышала значение Москвы в глазах Запада, не перестававшего воевать с Оттоманской империей. Москва стала свидетельницей невиданного триумфа. Была построена грандиозная триумфальная арка не менее 10 м высотой, украшенная совершенно непонятными москвичам эмблемами и надписями. Образцом для триумфа служили триумфы римских императоров. Поэтому всюду висели лавровые венки, надписи гласили о подвигах Геркулеса и Марса. На русский язык были переведены слова Цезаря: «Приидох, видех, победих». Кто имелся в виду - озадаченным зрителям было неясно: шествие возглавляли кареты, в которых ехали главнокомандующий боярин Шеин, затем адмирал Лефорт, а за ними шел пешком в черном немецком платье - мундире капитана - царь Петр. Ничего подобного Москва никогда не видела и даже не могла вообразить.

Петр одновременно ощущает недостаточность победы, необходимость ее закрепить, развить и уверенность в своих возможностях. Он призывает боярскую думу «схватить фортуну за власы» и найти средства для реализации плана царя: построить флот и выйти в Черное море для продолжения войны с турками. Для строительства флота не было денег и не было специалистов. Вводится специальный тяжелый налог: все жители московского государства участвуют в сооружении кораблей. Организуются «кумпанства», группы землевладельцев, как духовные, так и светские, которые обязаны обеспечить строительство одного корабля, свои корабли должны были построить купцы. Специалисты - корабельные мастера, плотники - выписывались из-за границы. Царь подгоняет строителей, переселяет три тысячи стрельцов с семьями в Азов, начинает сооружение порта в Воронеже.

Павел Милюков, исследовавший состояние русского народного хозяйства в период петровских реформ, констатирует: «Построенные «кумпанствами» корабли оказались позднее никуда не годными, и весь этот первый флот, стоивший населению около 900 тыс. тогдашних рублей (ежегодно казна собирала около 1,5 млн. рублей налогов), не мог быть употреблен ни для каких практических целей»[21]. Военные походы, конца которым не предвиделось, ибо Петр готовился воевать с «неверными», лихорадочное строительство флота, тяжелые подати, изобилие иноземцев в окружении царя - вызывали нараставший ропот.

Сергей Платонов в биографии Петра пишет: «…Позднейший наблюдатель его действий в этот период готов признать в Петре не зрелого политика и государственного деятеля, а молодого утописта и фантазера, в котором своеобразно сочетались сильный темперамент и острый ум с политической наивностью и распущенным мальчишеством»[22]. Историк говорит о себе, «позднейший наблюдатель». Он начинает биографию царя-реформатора в 200-ю годовшину со дня его смерти. Но это - одновременно - 8-я годовщина Октябрьской революции. Великий писатель Андрей Платонов пишет, примерно в это же время, историческую повесть «Епифанские шлюзы» о строительстве по плану Петра канала между Доном и Окой, который был частью великого проекта соединения русских рек каналами, чтобы создать «сплошной водный тракт» между Балтикой и Черным и Каспийским морями. Историк и писатель обнаруживает сходство между планами Петра и планами Сталина: строительство ускоренными темпами, не взирая на жертвы и конечный результат.

Даже критики деятельности Петра, как современники, так и позднейшие наблюдатели, не отказывали ему в последовательности. Понимая необходимость подготовки собственных специалистов, Петр отправляет за границу 61 стольника (23 из них носили княжеские титулы), сопровождаемых солдатами (по одному при каждом). А затем, в марте 1697 г. отправляется за границу сам, в составе огромного посольства. Во главе посольства были поставлены сибирский наместник Федор Головин и адмирал Лефорт. Царь ехал инкогнито, как капитан Петр Михайлов. В постоянном желании Петра оставаться в тени, выдвигая на авансцену своих слуг, была игра, которую так любил царь, было искреннее убеждение в том, что другие знают больше него и он должен учиться.

Царь покинул страну несмотря на очевидные признаки нараставшего недовольства. В начале 1897 г. монах Авраамий подал Петру обличение поступков царя. В числе главных обвинений были упреки в «играх», которыми увлекается царь, вместо того, чтобы заниматься государственными делами. Монаха пытали, и он показал на многих, которые осуждали Петра и его правление, как «неугодное Богу». В феврале, за две недели до отъезда, царю донесли о заговоре стрелецкого полковника Ивана Цыклера, готовившего убийство государя. В свое время полковник поддерживал Софью, и следователи искали нити, связывавшие заговорщиков с бывшей правительницей. Несмотря на жестокие пытки, связи обнаружены не были - заговорщиков казнили, стрельцов удалили из Москвы, доверив охрану столицы полкам, которыми командовали иностранцы; надзор за Софьей был усилен.

Сразу после казни заговорщиков, 9 марта 1697 г. Петр выехал за границу. На время отсутствия он передал управление государством дяде - Льву Нарышкину, ведавшему посольским приказом, и князьям Борису Голицину и Семену Прозоровскому. Опеку над Москвой царь вручил князю Федору Ромодановскому. Один из столпов «всепьянейшего собора», «князь-кесарь», возглавлял Преображенский приказ. Штаб-квартира Преображенского полка довольно быстро превратилась в тайную полицию - Преображенский приказ. При Алексее Михайловиче существовал приказ тайных дел, который занимался многими делами и, в том числе, полицейским сыском. Преображенский приказ стал первой русской политической полицией. Федор Ромодановский руководил им до своей смерти в 1717 г., освободившийся пост занял его сын Иван. Сыска приказ не вел, рассчитывая на доносы. Правило - доносчику первый кнут - должно было гарантировать от фальшивых обвинений. После произнесения публично сакраментальных слов - «слово и дело государево», означавших, что доносчику известно преступление - слово или дело, он препровождался в приказ, где под кнутом должен был повторить обвинение. Для получения признания применялись кнут и другие пытки (арсенал их был велик и разнообразен). Приговор выносил, как правило, Федор Ромодановский.

«Большое посольство», как оно официально называлось, насчитывало более 200 человек. Это была свита, сопровождавшая первого посла - Франца Лефорта, второго посла - Федора Головина, опытного дипломата, подписавшего в 1689 г. Нерчинский договор с Китаем, третьего посла - думного дьяка, профессионального дипломата Прокофия Возницына. В свите находился и «капитан Петр Михайлов» - ехавший инкогнито царь.

Официальная причина решения царя отправить посольство к императору, королям английскому и датскому, Папе римскому, в Голландию, к курфюрсту Бранденбургскому и в Венецию была дипломатической: «Для подтверждения древней дружбы и любви, для общих всему христианству дел, к ослаблению врагов креста Господня, султана турского, хана крымского и всех бусурманских орд…». Причина убедительная: захватив Азов, Петр пожелал получить подтверждение готовности других противников Оттоманской империи продолжать войну с «врагом креста Господня», договориться об общей стратегии. Официальной цели поездки соответствовал и маршрут. Антитурецкий альянс, возникший в первую половину 80-х годов XVII в., включал австро-венгерскую империю, Польшу, затем к ним присоединилась Венеция. Протектором и гарантом союза стал римский папа Иннокентий XI. давший ему имя - Священная лига. Вечный мир с Польшей, подписанный в 1686 г. в Москве, включал статьи о наступательном союзе против турецкого султана и крымского хана, что связывало Россию со Священной лигой.

Оказавшись за пределами России, Петр вскоре убедился, что Европа занята прежде всего войной Габсбургов с Бурбонами, а затем узнал, что император готовится заключить мир с султаном, даже не предупредив Россию. Особого возмущения это у царя не вызвало, ибо главным для него в это время была не дипломатия. Петр без душевных переживаний оставил страну, ибо до сих пор ею фактически не управлял. За границу влекло его любопытство, желание увидеть и узнать то, чего он еще не знал в тех областях, которые его интересовали. Французский посол в Стокгольме граф д'Аво. следивший за продвижением русского посольства по Европе, писал Людовику XIV, что «поездка царя очень странна и совершенно противна здравому разуму»[23].

Петр хорошо знал, зачем он поехал. Многочисленные письма из-за границы, которые он писал в Москву, были запечатаны сургучной печатью, изображавшей молодого плотника, окруженного корабельными инструментами и оружием, с надписью: «Аз бо есмь в чину учимых, и учащих мя требую». Царь хотел учиться и поехал туда, где были учителя. Позднее, во введении к Морскому Регламенту он объяснял цель своего путешествия: «Дабы то новое дело (строительство флота) вечно утвердилось в России, государь умыслил искусство дела того ввесть в народ свой и того ради многое число людей благородных послал в Голландию и иные государства учиться архитектуре и управления корабельного. И что дивнейше, аки бы устыдился монарх остаться от подданных своих в оном искусстве, и сам восприял марш в Голландию»[24].

16 месяцев путешествует Петр по Европе: из Риги, где русских встречают плохо, посольство едет в Курляндию, где их встречают очень хорошо, затем в Бранденбург, который вскоре станет Пруссией, наконец, в Голландию и Англию. Петр проведет в этих странах, главным образом на верфях, девять месяцев. Затем русское посольство приезжает в столицу империи - Вену, которая должна стать этапом на пути в Венецию. Известие о стрелецком мятеже в Москве заставило Петра прервать путешествие и поспешить домой.

Петр хочет видеть все и видит очень много. Интересуясь прежде всего корабельным делом, он посещает также музеи, анатомический театр в Лейдене, парламент в Лондоне, встречается с монархами, государственными деятелями и учеными. Всюду он остается собой: заметив, что некоторые в его свите с отвращением смотрели на мертвое тело в морге, он приказал им зубами разрывать мускулы трупа. В одном из первых советских романов (1922) герой-чекист, объясняя, что зрелище убийств развращает, приводит в пример Петра, велевшего раздирать мускулы трупа зубами: «Это небось не развратило. Что необходимо, не развращает»[25].

Карамзин упрекал Петра за то, что он хотел превратить Россию в Голландию. В начале XIX в. это казалось несколько смешным, но в конце XVII в. Голландия (Нидерланды, Генеральные штаты как называли страну в России) была одной из великих европейских держав - государством в расцвете силы, богатства, как материального, так и культурного. Петр любил Голландию - заочно - с детства. Голландцы, обитатели Немецкой слободы, были его первыми учителями в морском деле и разных ремеслах, единственный иностранный язык, который он знал, был голландский. Царь не был разочарован встречей со страной своей мечты. Домик в Саардаме, в котором жил инкогнито Петр, стал позднее местом паломничества. В него заглянул даже Наполеон. Когда будущий царь Александр II посетил домик Петра, его спутник Василий Жуковский написал на стене карандашом стихи: «Над бедной хижиною сей Летают ангелы святые. Великий князь! Благоговей: Здесь колыбель империи Твоей, Здесь родилась великая Россия».

Быть может - это поэтическое преувеличение и Российская империя родилась не в саардамском домике, но стихи Жуковского выражают впечатление, произведенное путешествием Петра по Европе на позднейшие поколения. В России конца XVII в. длительное отсутствие царя пугало, стало источником тревожных слухов о подмененном царе, о предстоящем появлении Антихриста.

Петр смотрел Европу, но и Европа смотрела на царя. Австрийский представитель в Москве успокаивал императора, сообщая, что поездка царя не может рассматриваться, как неслыханный факт, ибо в X в. один русский государь посетил двор императора Генриха IV в Вормсе. Дипломат имел в виду поездку великого князя Изяслава Ярославича в Западную Европу в 1075 г. Европа не видела более 600 лет русского монарха. Начиная с середины XVI в. появляются записки путешественников, открывающие далекую и чужую страну - Герберштейн (1549-1556), Поссевино (1568), Флетчер (1591), Петрей (1615), Олеарий (1656). С 1629 г. сведения о России начинают появляться в популярном информационном журнале XVII в. «Европейский театр», с 1638 г. «Великое княжество Московское» появляется на обложке журнала, как постоянный сюжет. Появление царя Петра в Европе привлекло внимание к России, одновременно изменив представление о ней и подтвердив многое из того, что было известно.

Все биографы Петра не могут удержаться, чтобы не процитировать мнение о нем двух немецких принцесс - ганноверской и бранденбургской, матери и дочери, с которыми царь встретился в начале путешествия. Дочь, Софья-Шарлотта, замечает: «Видно, что его не приучили есть опрятно, но мне понравились его естественность и непринужденность». Мать, Софья, нашла, что «если бы он получил лучшее воспитание, то из него вышел бы человек совершенный, потому что у него много достоинств и необыкновенный ум». Все, кто встречался с Петром во время его путешествия и написал об этом, согласны с мнением принцесс: талантлив, умен и совершенно невоспитан, не знает, как себя ведут в Европе.

Современники, удивленные видом и поведением, безграничным любопытством и странными нравами царя, были единодушны в мнении: Петр, приехав в Европу, засвидетельствовал свое желание прогресса, движения из темноты к свету. Одни, среди них был Лейбниц, не сомневались в удаче, поверив в силу и ум царя. Другие были настроены более скептически. Венецианский дипломат Рудзини выражал их точку зрения: «Нельзя сказать, окажутся ли наблюдения, сделанные во время путешествия царя, и приглашение многих лиц в Россию, для обучения подданных и для развития ремесел, достаточным средством для превращения этого варварского народа в цивилизованный и для пробуждения в нем деятельности. Если бы громадным размерам этого царства соответствовали дух и сила воли народа, то Московия была бы великой державой»[26].

Полтора столетия спустя знаменитый английский историк Маколей увидел в поездке Петра «эпоху в истории не только его страны, но и в истории Англии и во всемирной истории»[27].

Деятельность Петра, в значительно большей степени, чем активность всех его предшественников, носила двойной характер. Каждый его акт был взрывом, сила которого многократно увеличивалась в результате волн, которые, распространяясь во времени, продолжали действовать столетия после смерти царя-революционера.

Сергей Соловьев пишет: Петр поехал от крови и возвратится к крови. Царь уехал, казнив стрелецкого полковника Цыклера, он приехал, когда стрелецкий мятеж был разбит, чтобы судить бунтовщиков.

В конце мая высланные из Москвы стрельцы решили вернуться в столицу, чтобы «разорить Немецкую слободу и побить немцев за то, что от них православие закоснело, побить и бояр…государя в Москву не пустить и убить за то, что почал веровать в немцев…». Навстречу стрельцам было выслано правительственное войско под командованием Шеина. 18 июня произошло сражение, артиллерия Патрика Гордона сыграла в нем решающую роль. Разбитые стрельцы были арестованы: после первых допросов Ромодановский казнил 56 бунтовщиков. В ответ на письмо «князя-кесаря» о мятеже Петр ответил: «Пишет ваша милость, что семя Ивана Михайловича растет: в чем прошу вас быть крепким; а кроме сего ничем сей огнь угасить не можно». Царь извещал, что вернется немедленно, хотя это означало, что он вынужден отказаться от поездки в Венецию.

Имя Ивана Михайловича Милославского, который представлялся Петру организатором первого стрелецкого мятежа и казней, свидетелем которых был 10-летний царь, пугало его. Когда Петр расправлялся с Цыклером, он приказал вырыть труп Ивана Милославского и казнить покойника. Оказалось, что его семя растет. Приехав в Москву, Петр решил покончить со стрельцами, которые 12 лет колебали трон. Поскольку он всегда старался во всем участвовать, он участвовал в расследовании причин стрелецкого бунта, искал его связи с Софьей, присутствовал при пытках. Историки расходятся во мнениях относительно личной роли царя в казнях. Сергей Соловьев, поверив австрийским дипломатам, пишет, что Петр отрубил головы пятерым стрельцам и заставил Ромодановского, Голицина. Меншикова последовать его примеру. Главным источником сведений о подавлении стрелецкого мятежа был - и остался - дневник секретаря императорского посольства, Иоганна-Георга Корба, посланного Леопольдом I в Москву в 1698 г. Дневник был издан в Вене на латинском языке, но вскоре после публикации книгу уничтожили по требованию русского правительства. По-русски дневник Корба был опубликован в 1866-1867 гг. Написал о своих впечатлениях и глава посольства Игнатий-Христофор Гвариенти. Однако австрийцы рассказывали о казнях не как очевидцы, но со слов русских знакомых. Это дало основания некоторым историкам отрицать личное участие Петра в казнях.

Петр вряд ли был более жесток, чем его отец, жесточайшим образом подавляющий многочисленные бунты. Петр не был более жесток, чем стрельцы, рубившие на куски бояр и иноземцев в 1682 г. Но в 1698 г. имелось больше свидетелей, в том числе иноземцев. Личная заинтересованность царя в искоренении мятежного стрелецкого семени создавала впечатление особой жестокости. Впрочем, даже по тогдашним нравам, наказание было суровым: в сентябре и октябре число казненных доходило до тысячи. В феврале 1699 г. было казнено еще несколько сот человек. В июне 1699 г. Петр раскассировал все 16 стрелецких полков и разослал стрельцов, лишив оружия, по разным городам страны, откуда они не имели права отлучаться.

Следов связи стрельцов с Софьей, которые Петр усердно искал, не обнаружили. Тем не менее бывшая правительница была пострижена под именем Сусанны и оставлена в том же Новодевичьем монастыре, где она жила, под усиленной охраной, до смерти 3 июля 1704 г.

В третий раз началось царствование Петра. На этот раз по-настоящему: царь взял всю возможную власть в свои руки.

Северная война

Так тяжкий млат,

Дробя стекло, кует булат.

А. Пушкин

Александр Пушкин рассказал о том, как «мужала Россия» в поэме, посвященной битве под Полтавой, где была разбита шведская армия, долгое время считавшаяся лучшей в Европе. Поэт не оставляет сомнений в имени творца победы, утверждая, что Россия крепла в тяжелых испытаниях «с гением Петра». Немецкий биограф Петра назвал главу о войне со Швецией - «Война как судьба». Для этого имеются основания. Петр становится подлинным, не только по титулу, царем России в конце 1698 г. В 1700 г. началась Северная война - это была самая длинная война XVIII в. - она закончилась в 1721 г. Петр умер в 1725 г. Война со Швецией заняла практически все его царствование, была осью, на которую нанизывались все реформы. Война была причиной всех изменений: она изменила границы государства, оказала влияние на администрацию, финансы, экономику. Подавление последнего стрелецкого мятежа, ликвидация стрелецкого войска завершили историю Московского государства. В Северной войне рождается империя: титул императора подносят царю в 1721 г. после подписания Ништадского договора, регистрирующего победу над Швецией.

Петр уехал за границу с мыслью о Крестовом походе против турок, рассчитывая получить поддержку Священной лиги в борьбе за Крым. Он вернулся с планами войны за Балтику. Русская внешняя политика в своей сути не менялась: менялся приоритет, направление главного удара. Московское государство, едва оно оперилось, начинает искать пути к морю - и на юге, и на западе. Движение к «большой воде» носит одновременно оборонительный (с юга и запада грозят Москве смертельные враги) и наступательный характер, позволявший государству непрестанно расширять свою территорию.

Азовские походы Петра продолжали восточную политику московских государей, реализуя мечтания Дмитрия Самозванца и правительницы Софьи; война за балтийское побережье была также продолжением традиционной политики - со шведами воевали дед и отец Петра. Историки нашли множество причин, которые могли побудить молодого царя объявить войну могучей Швеции. Он сам не один раз объяснял, чем были вызваны его планы. Одна из первых остановок Петра по дороге в Западную Европу была Рига, где его встретили очень плохо. Он этого не забывал многие годы и, кажется, только овладение Ригой в 1710 г. его успокоило. Значительно более серьезной причиной (хотя Петр считал обиду поводом вполне достаточным) было желание вернуть «древние русские земли». Советский историк, академик Тарле, напоминает, что «насильственное отторжение от России ее приморских владений началось еще в XVI столетии» и что «борьба Ивана Грозного за доступ русского народа к морю не увенчалась успехом и окончилась потерей очень ценной территории»[28]. Сергей Соловьев за сто лет до Тарле говорит об исторической легитимности возвращения к морю - к тому морю, «откуда пошла Русская земля и куда должна была возвратиться для приобретения средств к продолжению исторической жизни»[29]. В XIX в. русский историк подкрепляет свои аргументы ссылкой на активность варягов, отправившихся с балтийского побережья строить киевское государство. Советский историк использует в дополнение неотразимое свидетельство Маркса и Энгельса, которые «неоднократно высказывались…, что Россия не могла нормально развиваться, не получив свободный выход к морю»[30].

Желание иметь морские порты было у всех московских государей, многие из них вели войны за выход к «воде». Петр мечтал о море больше других, ибо питал к морю и мореплаванию подлинную страсть. Но могущественные державы - Оттоманская империя и Швеция - преграждали Москве путь. Реализация морской мечты требовала союза с другими государствами - врагами Турции и Швеции. Попытки завоевать Крым, а затем удачный азовский поход Петра были возможны, ибо существовал сильный антитурецкий союз, центром которого была империя Габсбургов.

Заграничная поездка Петра убедила русского царя в отсутствии союзников для войны с Турцией: Австрия готовилась подписать мир с Блистательной Портой. Одновременно Петр увидел возможности приобретения союзников для войны со Швецией.

Торопясь из Вены в Москву, встревоженный известием о стрелецком мятеже. Петр, получив по дороге весть о разгроме мятежников, остановился в польском местечке Рава, где встретился с кополем Августом II Сильным. Эта встреча была много раз описана - подчеркивалось физическое сходство двух монархов, великанов, обладавших геркулесовой силой, почти ровесников (Петру было 26 лет, Августу - 28). О чем они разговаривали, о чем договорились, точно не известно, ибо беседы шли без свидетелей. Остались воспоминания о гомерическом пьянстве, которое продолжалось все три дня (31 июля - 3 августа 1698 г).

В «Гистории Свейской войны», составленной под непосредственным наблюдением Петра после победы над шведами, говорится, что Август просил царя помочь ему против поляков, не признающих его, а московский государь говорил об оскорблениях, нанесенных ему в Риге. Несомненно, что понравившиеся друг другу монархи обсуждали возможность союза против Швеции, но «без письменного обязательства». Об этом убедительно свидетельствуют дальнейшие события. Полтора года идет дипломатическая подготовка войны. Строится система договоров: Дания подписывает договор с Польшей. В Москву приезжает датский посол Пауль Гейнс с инструкцией подготовить русско-датский договор. В декабре приезжает к Петру в Воронеж посланник Августа генерал Карлович. Впервые Петр говорит ясно о своих целях: Россия нуждается во всех портах на Балтийском море[31], которые у нее были отобраны.

Формула Петра - «все балтийские порты» - свидетельствует о том, что он ясно представлял себе, чего хочет. Ни Рига, ни Ревель никогда не были русскими. Москве принадлежала некоторое время только Нарва, Ингрия и восточная Карелия - то. что называли «древними русскими землями», ибо они некогда были колонией Новгорода. Желание Польши и Дании рассчитаться со Швецией, отобрать у нее потерянные территории, было так велико, что они соглашались на все требования царя. В апреле 1699 г. был согласован текст русско-датского договора. Он назывался оборонительным, но предусматривал, что в случае вступления в войну одной стороны, другая «без всякого противоглаголания и спрашивания» поддерживает союзника, кто бы ни начал войну. Петр не торопился с его подписанием, а когда в августе умер датский король Христиан V. инициатор договора, русский царь ждал, пока новый король, Фридрих IV, не подтвердил желания ратифицировать союзные обязательства.

27 октября Петр принял Гейнса, которому задал прямой вопрос: хочет ли датский король начать войну со Швецией? Затем был приглашен Карлович, который подтвердил готовность Августа II участвовать в войне. 11 ноября в Преображенском царь подписал пакт о нападении на Швецию. Договор предусматривал помощь России в ее планах приобретения «твердого основания» на Балтийском море: отвлекающую атаку Августа на Ригу (при участии русских вспомогательных сил); вступление России в войну немедленно после подписания мирного договора с Турцией, но не позднее апреля 1700 г.

Сергей Соловьев говорит о двух великих войнах в русской истории: Северная война в начале XVIII в. и война с Наполеоном в начале XIX в. Историк, живший в XIX в., не мог знать, что и XX век начнется «великой войной» - первой мировой. В словах С. Соловьева обращает на себя внимание уравнивание двух войн: 1700 и 1812 гг. А между ними имеется различие: первая была наступательной (Петр начал войну со Швецией), вторая - оборонительной (Наполеон напал на Россию). Русский историк не сомневался в том, что в 1812 г. имела место агрессия, он отвергает саму мысль об агрессивных намерениях России в 1700 г.

Огромные размеры русского государства, - признает С. Соловьев, - могут привести к мысли, что Россия «образовалась посредством завоевания, как образовались древние колоссальные государства - Персидское, Македонское, Римское». Это представление совершенно ошибочно. Распространение Московского государства на восток было, по убеждению историка, «не завоеванием одним воинственным, сильным государством других больших государств, более или менее цивилизованных», это была «колонизация, занятие пустых пространств под мирный труд». Поскольку «народы или, лучше сказать, народцы, встречающиеся на этих необъятных пространствах», находятся на низкой ступени политического развития, хищничают, не уважают право, постоянно враждуют с соседями, «их невольно приходится покорять»[32].

Несколько иначе объясняется необходимость продвижения в западном направлении. В конце XVII в. «опасность большая вставала с Запада; благоразумие требовало идти к ней навстречу, благоразумие требовало приготовить средства, чтоб не посылать поминков на Запад…»[33].

Концепция Сергея Соловьева представляет интерес не только своей простотой и ясностью - на востоке необъятное свободное пространство, занятое немногочисленными «народцами». на западе - опасность попасть в зависимость и платить «поминки», как их платили турецкому султану. Она заслуживает внимания и потому, что, начиная с 30-х годов XIX в., стала официальной советской точкой зрения на историю России.

На исходе XVII в. появилась возможность, как посчитали союзники, начать Северную войну. Швеция, которая в начале XVII в., в годы правления одного из талантливейших полководцев своего времени Густава-Адольфа, значительно расширила свою территорию за счет соседей и стала сильнейшим государством региона, заметно стала слабеть. В 1697 г. на трон был возведен 15-летний Карл XII, интересовавшийся только охотой и игрой в войну. Уже предшественнику юного короля пришлось бороться с шведской аристократией, недовольной сильной королевской властью и тяжестью налогов. В 1698 г. в Варшаву явился лифляндский дворянин Иоган Рейнгольд Паткуль с планом восстания Лифляндии, ее отделения от Швеции и присоединения к Речи Посполитой - рая для шляхты. Получив поддержку Августа, Паткуль сопровождал генерала Карловича в Москву, где сумел увлечь своими проектами Петра. Его роль в подготовке войны со Швецией оценивается разными историками по-разному. Несомненно, что он ненавидел шведов и умел составлять соблазнительные планы для своих коронованных покровителей. Августу он обещал присоединение Лифляндии и предупреждал, что нельзя допустить, чтобы Петр захватил Нарву. Петру он предложил концепцию раздела Речи Посполитой, с выделением куска для Пруссии. Царь, убедительно подтверждая свои качества выдающегося государственного деятеля, принимал только те советы, которые ему подходили. Паткуль стал русским дипломатическим агентом и жестоко за это поплатился, когда попал в руки Карла XII. По мнению польского историка Юзефа Фельдмана, «честь создания целой системы средств и инструментов, которые позволят в дальнейшем русской дипломатии добраться до самого сердца Речи Посполитой, бесспорно принадлежит Паткулю»[34].

Восстание в Лифляндии, которое обещал Паткуль, было важной побудительной причиной начать войну против Швеции.

Важным условием создания антишведского союза было ослабление Польши. Смерть Яна III Собесского открыла период бескоролевья: множество кандидатов изъявило свое желание занять королевский трон в Варшаве. Умерший король оставил трех сыновей, но в Польше недостаточно было иметь короля- отца, необходимо было получить голоса избирателей-шляхты. Для этого нужны были деньги, которых не имел старший сын Яна Собесского - Якуб. Имел деньги и поддержку короля-Солнце Людовика XIV - принц Конти. Франция, не перестававшая воевать со всей Европой, хотела иметь Польшу на своей стороне, но еще больше хотела помешать Габсбургам посадить своего человека в Варшаве. Неожиданно объявил себя кандидатом саксонский курфюрст Фридрих-Август.

Его аргументами были деньги (Саксония принадлежала к числу богатейших немецких княжеств) и армия. Кроме того, на его стороне были Габсбурги и Россия. В это время московское правительство еще мечтало воевать с Турцией и рассчитывало на союз с Польшей. Избрание на польский трон французского кандидата разрушало русские планы. Людовик XIV был союзником султана. Большинство избирателей проголосовало за принца Конти. Но пока не торопившийся в Варшаву принц плыл к своему трону, а затем долго стоял перед Данцигом, враждебным французской кандидатуре, саксонский курфюрст явился в Краков во главе 8-тысячного отряда, перекрестился у ворот города из протестанта в католика и 15 сентября 1697 г. был коронован под именем Августа II. Принц Конти, узнав о коронации Августа, с удовольствием вернулся в Париж.

Повторилась ситуация, которую Польша знала ровно НО лет назад: было избрано два короля. Но в XVI в. один из избранников, Стефан Баторий, быстро утвердил свою власть. Август не был похож на Батория. Его называли Сильным, ибо ему ничего не стоило сломать подкову и свернуть в трубку серебряную тарелку, а также потому, что молва приписывала ему не менее трехсот незаконных детей, а следовательно бесконечное число любовниц.

Избрание Августа нарушило три старинные польские традиции: были отвергнуты в качестве кандидатов потомки умершего короля: был избран немец, чего раньше никогда шляхта не хотела: победу одержал кандидат меньшинства. Нарушение традиции было еще одним свидетельством нарастания хаоса в стране. Слабость короля в стране толкала его на военную авантюру - на войну со Швецией. Историк Томас Карлайль пишет в «Истории Фридриха II Прусского» о Польше в период правления «несчастных Августов» (имея в виду период между Августом II и Станиславом-Августом Понятовским): «Она напоминала прекрасно фосфоресцирующую кучу гнили». Карлайль объясняет: «Польша была теперь мертва, во всяком случае - агонизировала. Она полностью заслужила смерть. В нашем мире нет места для анархии. Она называет себя красивыми именами и привлекательна для толпы и газетных издателей, но в глазах Творца Вселенной анархия всегда отвратительна…»[35]. Как бы ни относиться к мнению английского историка, бесспорно, что анархия, иначе говоря, польская государственная структура, вела страну к гибели. Правление Августа II было началом агонии.

Слабость толкала к войне и Россию. Явно устаревшей была ее административная система. Всеобщим было недовольство налогами и проникновением западным нравов, начавшимся еще до Петра. Не было современной армии и офицерского корпуса. Явившись из заграничной поездки домой, Петр окончательно покончил со стрелецким войском и принял решительные меры по модернизации нравов: запретил бороды и старинное московское платье. Бороды стригли насильно, случалось и с мясом, так же безжалостно отрезали длинные рукава и полы кафтанов. Платье и бороды резали с той же страстью, с какой по приказу Петра рубили головы стрельцам. Все вместе они символизировали Московию, которую Петр хотел немедленно превратить в Голландию.

Решительные меры по модернизации нравов не способствовали мобилизации духа, необходимого для ведения большой войны. Для Петра все нововведения были средством пробуждения народа - школой войны. Редкой уступкой общественному мнению было объяснение перехода к новому летоисчислению (вести его не от сотворения мира, но от Рождества Христова) тем, что так считают «не только во многих европейских христианских странах, но и в народах славянских, которые с восточной православной нашей церковью во всем согласны…». Днем нового года стало 1 января 1700 г. Но уже никаких особых объяснений не было дано после смерти патриарха Адриана в октябре 1700 г., когда Петр решил нового патриарха не назначать и поставил местоблюстителем патриаршего престола рязанского митрополита Стефана Яворского.

В начале XVII в. провидение, случай, амбиции монархов спасли Россию. Польско-шведский союз в это время был для нее смертелен. Польша и Швеция предпочли воевать между собой. В начале XVIII в. слабые Россия и Польша объединились для войны со слабой Швецией. Результатом было изменение карты восточной Европы. Северная война - польско-датский союз против Стокгольма - стала возможной и потому, что в начале XVIII в. начался упадок Блистательной Порты. Во второй половине XVII в., между 1660- 1680 гг., Турция захватила Венгрию, приблизившись к сердцу империи Габсбургов, захватила правобережную Украину, нависнув над Польшей, угрожая России, овладела островом Критом, нанеся серьезный удар могуществу Венеции. В 1683 г. польский король Ян Собесский, разбив турок под Веной, остановил их, казалось, неудержимое движение. Священная лига, возникшая после победы над турками, отбросила армии султана и впервые вынудила его отказаться от территории, им завоеванной. В 1699 г. был подписан Карловицкий мир, по которому Турция вернула почти всю Венгрию Австрии, правобережную Украину - Польше, потеряла Пелопоннес в пользу Венеции, Азов стал русским.

После овладения Азовом турки подписали с Москвой перемирие. Петр хотел, прежде чем выступить против Швеции, иметь с Оттоманской империей «вечный мир». Подписание мирного договора было условием вступления России в войну. Русская делегация, возглавляемая Емельяном Украинцевым, отправилась из Азова в Керчь на военном корабле «Крепость», его сопровождала эскадра, насчитывавшая еще 22 корабля, на одном из которых находился Петр. Удивленные появлением русского флота, турки долго не пропускали «Крепость» в Черное море, но затем согласились, и русский посол явился в Стамбул как представитель новой морской державы. Тем не менее, переговоры затягивались. В договоре с Польшей Петр обязался начать военные действия не позже апреля. Известие о заключении мира пришло только в августе: Азов остался за Россией, но права плавания по Черному морю, которого добивался Петр. Россия не получила. Их, впрочем, не имела ни одна страна. Как сообщал в донесениях Украинцев, «Оттоманская порта бережет Черное море, как чистую и непорочную девицу, к которой никто прикасаться не смеет».

Переговоры с Турцией велись 8 месяцев. В это время Петр не жалел усилий для успокоения шведов: в Москве с почетом принимали шведских дипломатов и царь подтвердил вечный мир между Россией и Швецией, в Стокгольм был отправлен посланник князь Хилков, успокоить шведов, спрашивавших о причинах усиления московского войска. Вопрос имел основания. В ноябре 1699 г. был объявили набор 27 полков, разделенных на три дивизии. Первые две дивизии были готовы к маршу в июне 1700 г.

18 августа в церквях Москвы было объявлено о подписании мира с Турцией, а на следующий день русские войска двинулись по направлению к Нарве.

Петр следовал старой традиции: со времен Ивана Грозного русские начинали воевать со шведами, штурмуя Нарву. Только в конце октября русские окружили крепость. К этому времени Карл XII разбил датчан и вынудил их подписать мирный договор на его условиях. Рига, осажденная саксонцами Августа, успешно оборонялась, и польский король, жалуясь на недостаточность помощи, которую он получал от Петра, снял осаду. 18-летний Карл XII с поразившей Европу быстротой перебросил свою армию через море и двинулся к Нарве. Он командовал 8-тысячным корпусом, крепость осаждала русская армия, по крайней мере, в четыре раза более многочисленная.

Узнав о приближении шведов, Петр покинул армию, поручив командование герцогу де Круи, французу, долгие годы служившему в австрийской армии, нанятому на русскую службу вместе с 80 офицерами. Инструкция, наскоро написанная царем, без числа и печати, была, по словам саксонского инженера Галларта, руководившего осадными работами, «совершенно бестолковой»[36]. Поступок царя поразил современников и продолжает оставаться загадкой для историков. «Этот поступок Петра трудно объясним»[37], - пишет современный русский биограф царя Н. Павленко. Современный немецкий биограф Петра Р. Виттрам признает, что для исследователя ответить на вопрос о причинах бегства царя очень сложно[38]. Оба историка отвергают обвинения царя в трусости - он достаточно в разных обстоятельствах продемонстрировал личную храбрость. Н. Павленко предполагает, что Петр недооценил противника и считал, что значительно более многочисленное русское войско разобьет шведов и без него. Р. Виттрам, наоборот, считает, что царь понял, что он проиграл под Нарвой, ибо не ждал появления Карла XII, а поэтому, покинув обреченных, отправился готовить новые битвы. Польский историк Павел Ясеница, возражая польско-французскому биографу Петра, Казимиру Валишевскому, назвавшему поступок царя «беспримерным дезертирством», считает, что решение царя покинуть войско под Нарвой «спасло Россию». И добавляет: «Не будем слишком поспешно судить интуицию гениального человека»[39].

Русская армия была наголову разбита под Нарвой. Современники и историки составили длинный список причин. В их числе: отсутствие царя, отдавшего командование иностранцам, которых не понимали солдаты, которых не понимали офицеры; плохая артиллерия; неопытность солдат, атакованных шведскими профессионалами. Академик Тарле, прошедший сталинскую школу, называет в качестве причины действия герцога де Круи, оказавшегося «не только бездарным полководцем, но и предателем»[40]. Предательство герцога заключалось, по мнению советского историка в том, что он одним из первых сдался в плен, а с ним вместе «немецкие офицеры почти в полном составе». Это, конечно, не украшает военных, но Вольтер, описывая битву под Нарвой, замечает, что немецкие офицеры боялись русских солдат больше, чем шведов. Для этого имелись основания. Генерал Галларт рассказывает в своих воспоминаниях, что решение герцога де Круи сдаться в плен было вызвано видом офицеров-иностранцев, убиваемых русскими солдатами.

Поражение было полным. Русская армия потеряла убитыми, пленными, разбежавшимися по лесам около 12 тыс. человек. Но оставшиеся, примерно 23 тыс., собрались в Новгороде, став ядром новой армии, которую Петр начал немедленно формировать. Снова, как после первого, неудачного, штурма Азова царь продолжает с невиданной энергией готовиться к новым боям. Датский посланник Гейне доносил своему королю о разговоре с Петром, который принял его в Преображенском. Петр упрекал датчан в заключении сепаратного мира, видя в нем одну из причин поражения под Нарвой. Но, как сообщал посол, царь был настроен оптимистично: «Потери ничто по сравнению с уроком, который мы получили… Москва начинает открывать глаза и видеть свои слабые стороны»[41].

Много лет спустя Петр подводил итоги Нарвской битве в своем «Журнале», который называет «Гистория свейской войны». Он подчеркивал неопытность своих войск: только два полка гвардии участвовали в двух штурмах Азова, а другие никогда не видели военных действий, не имело подготовки и подавляющее большинство офицеров. Одновременно он, задним числом, видел Божию милость в поражении, ибо победа неопытной, как в воинских, так и политических делах России, обернулась бы затем катастрофой. Петр называет итог битвы под Нарвой не несчастьем, а великим счастьем, ибо «неволя леность отогнала, и к трудолюбию и искусству день и ночь принудила»[42].

Карл XII стал любимцем Западной Европы: три молниеносные победы над тремя армиями - датской, саксонской, русской - принесли ему славу великого полководца. Русские послы доносили из Вены, Гааги, других столиц о падении престижа Петра и России. «Над нами смеются». - писали они. Князь Голицин писал из Вены: «Непременно нужна нашему государю хотя малая виктория, которую бы его имя по-прежнему во всей Европе славилось».

В центре лихорадочной деятельности Петра - армия. Он думает только о ней и заставляет всю страну жить только для нее. Объявляется новый рекрутский набор. За год численность армии увеличивается в три раза. Вся артиллерия - 177 пушек - была потеряна под Нарвой. Организуется отливка новых пушек, нехватка металла восполняется церковными колоколами. В течение 1701 г. было отлито 243 пушки, мортиры и гаубицы. Для армии нужны были деньги. С 1701 по 1709 г. военные расходы составляли 80-90% всех государственных расходов. В начале царствования Петра государство получало от населения около 1.4 млн. рублей. В 1701 г. военные расходы составили 2,3 млн. рублей. Непрерывно создаются новые налоги, дополняющие основной источник: таможенные и кабацкие пошлины; для содержания новой кавалерии, набранной в 1701 г., - «драгунские деньги», на содержание флота - «корабельные деньги». Алексей Курбатов, сопровождавший Петра в заграничную поездку, привез оттуда иностранную выдумку - гербовую бумагу. Значительный доход дала порча монеты: серебряные монеты перечеканивались в монеты низшего достоинства, но той же номинальной цены. Налоги взимаются с рыбной ловли, домашних бань, мельниц. Бритье бороды, которое Петр ввел, вернувшись из-за границы, так же стало источником дохода. Тем, кто хотел сохранить бороду, предложено было платить ежегодную пошлину: богатым купцам - по 100 рублей, царедворцам, горожанам, купцам второй статьи - по 60 рублей и т.п. С крестьян, при въезде в город и при выезде, брали каждый раз по 2 деньги. Заплатившим бородовую пошлину выдавались медные знаки, которые необходимо было носить при себе и возобновлять каждый год.

Задача создания могучей армии, которая могла бы реализовать план выхода России на Балтику, облегчалась решением Карла XII считать Россию побежденной, недостойной его внимания и отправиться на войну в Речь Посполитую и Саксонию. Петру пришлось бы значительно труднее, если бы строительство новой армии происходило в условиях войны. Стратегия короля дала России необходимую передышку. С 1700 г. по 1707 г. идут две войны в одной - Северной. Карл XII оставляет Петру свои провинции - Лифляндию, Курляндию, Финляндию, и занимается Августом II. Польский король, в свою очередь, ведет две войны - со Швецией и против значительной части польской шляхты, которая не видит для себя никакого интереса в борьбе со шведами.

В западной Европе 1700 год был отмечен началом войны за испанское наследство. После смерти испанского короля Людовик XIV объявил себя наследником испанской короны, добавив, как гласит легенда, что Пиренеев больше нет. С этим не захотели согласиться Австрия, Англия, Голландия и Бранденбург. Началась война за «испанское наследство», которая будет длиться 13 лет. Для восточной Европы эта война имела лишь один смысл: она заняла крупнейшие европейские державы, которые перестали интересоваться Северной войной.

Покидая армию под Нарвой, Петр объяснял свой поступок в частности тем, что ему необходимо встретиться с польским королем. Четыре месяца спустя в Биржах, имении Радзивилла, Петр и Август встретились. Польский король пытался воспользоваться трудным положением русского царя и настаивал на возвращении Малороссии. Петр, увидев враждебное отношение к Августу части сенаторов, опасался, что Речь Посполитая последует за Данией и подпишет мир со Швецией. Ощущая жизненную необходимость в союзнике, он соглашался на уступки, намекая даже, что не исключен разговор о Киеве. Союз был возобновлен: Петр обещал прислать 15-20 тыс. пехоты и платить субсидию польскому королю; Август обещал вести военные действия в Лифляндии и Эстляндии, поддерживая русскую армию, которая намеревалась воевать в Ингрии и Карелии. Царь согласился с тем, что Лифляндия и Эстляндия останутся в Речи Посполитой и обещал - в секретной статье - прислать королю 20 тыс. рублей на вознаграждение тем польским сенаторам, которые поддержат русско-польский союз.

Карл XII, если бы захотел, мог заключить мир с Августом. Шведы не хотели воевать с Польшей. Основой могущества Швеции были прибалтийские провинции, прежде всего Лифляндия. В Скандинавии имелось железо, но не хватало хлеба. Его давала плодородная Лифляндия. Ей угрожала Россия, с ней хотели воевать шведы. Их король решил иначе. Военные историки по-разному объясняют решение Карла двинуть свои войска против Августа. Некоторые говорят, что молодому полководцу показалось, что Россия наголову разбита и он сможет заняться ею, когда захочет. В войне с разбитым противником не было славы. Другие видят в польском походе короля глубокий стратегический замысел: он хотел, разгромив Августа, обеспечить себе тыл, имея в виду завоевание России. Но убедительных доказательств наличия подобного плана у Карла XII нет. Немецкий военный историк Ганс Дельбрюк называет шведского короля способным генералом, «который в сражении правильно руководил своими войсками, вливал в них свой дух и внушал им безусловное доверие». (Одновременно называя его «упрямцем, авантюристом», главное же, человеком, не имевшим «определенной политической ориентации».) Дельбрюк приводит совет, который шведский канцлер Оксенстиерна дал молодому королю: заключите мир с Августом и отдавайте войска внаем иностранным государствам - это принесет вам великую славу[43].

9 июля 1701 г. шведы громят саксонскую армию на берегах Двины. Сенат Речи Посполитой предложил Карлу XII подписать мир. Король ответил согласием, поставив лишь одно условие: отречение Августа II. Условие было неприемлемым, и Карл отправился в Польшу. Часть литовских магнатов, возглавляемая гетманом Казимиром Яном Сапегой, перешла на сторону Швеции. В дополнение к Северной войне, Речь Посполитая начала войну гражданскую. 27 мая 1702 шведы заняли Варшаву, 7 августа, в очередной раз разбив саксонцев, Карл XII вступил в Краков. Успехи шведов оборачиваются крупной дипломатической победой Петра. Противники шведов в Литве, одержав победу над сторонниками Сапеги, обратились за помощью к царю. Великое княжество литовское фактически переходило под протекторат России: на территорию Литвы вошли русские войска (три полка пехоты и 12 тыс. казаков); царь соглашался оказывать Литве необходимую денежную помощь.

Петр скажет о своем противнике: Карл «увяз в Польше». Пока шведский король воюет в Польше, решив прогнать Августа II с трона, Петр ведет свою войну. Армия под командованием Шереметева начинает военные действия в Лифляндию. 29 декабря 1701 г. русские одерживают первую победу над шведами под Эрестфере. Шереметев был произведен в генерал-фельдмаршалы, награжден орденом св. Андрея Первозванного, основанным Петром. Разбив генерала Шлиппенбаха второй раз (июль 1702), фельдмаршал вынуждает шведов оставить Лифляндию. Петр приказывает опустошить страну, чтобы лишить противника баз и продовольствия. Вскоре Шереметев доносил царю: «… Больше того неприятельской земли разорять нечего - все разорили и опустошили без остатка».

Этот способ ведения войны в XVIII в., как, впрочем, до и после, считался совершенно нормальным. В 1704 г. принц Евгений Савойский, воевавший на стороне французов против Габсбургов, писал о своих планах: «Я, в конце концов, не вижу иного средства, как разорить и опустошить всю Баварию и окружающие ее области окончательно (totaliter), для того, чтобы на будущее время лишить неприятеля возможности продолжать войну из Баварии или окружающих ее областей»[44]. Единственным различием между действиями войск принца Евгения и фельдмаршала Шереметева было использование русским командующим калмыков, составлявших значительную часть нерегулярной кавалерии. Зверства степных кавалеристов казались историкам, в особенности западным, более ужасными.

Лифляндия была одним из двух фронтов, на которых действовала русская армия. Вторым была Ингрия, которую называли также - Ингермандландия или Ижоры - область по Неве и Финскому заливу. Оставив на время в стороне Нарву, Петр приступает к завоеванию устья Невы. Осенью 1702 г. русские войска овладевают шведской крепостью Нотебург, которая некогда принадлежала новгородцам, называвшим ее - Орешек. Петр не возвращает городку старинное русское название, а придумывает новое, актуальное - Шлиссельбург. Много лет спустя Петр называл дату взятия Нотебурга «днем - началом нашего авантажа», вспоминая, что «сим ключом много замков отперто».

В мае 1703 г. была взята шведская крепость Ниеншанц, построенная при впадении р. Охты в Неву. Место не удовлетворяло требованиям Петра и он нашел в устье Невы другое место для крепости и порта. В мае 1703 г. началось строительство Петропавловской крепости и под ее защитой города, который сначала был назван Петрополисом, а потом Санкт-Петербургом. Петр не мог предвидеть великолепной судьбы нового города, который станет столицей империи, открыв петербургский период русской истории. Пушкин, проникнув в мысли строителя новой столицы, писал: «И думал он: отсель грозить мы будем шведу. Здесь будет город заложен назло надменному соседу. Природой здесь нам суждено в Европу прорубить окно». Вторая цель в 1703 г. вряд ли могла стоять перед царем. Первая - угроза «шведу», опорный пункт против «надменного соседа», - была очевидна. Укрепившись в устье Невы, Петр повернул свои войска в сторону Нарвы летом 1703 г. Захватив крепости Копорье и Ямбург, летом 1704 г. русские войска взяли Дерпт и Нарву. Овладение Нарвой не только смывало горечь поражения, испытанного четыре года назад, оно убедительно свидетельствовало об успехах на пути создания армии, потерявшей страх перед шведами. Наконец, захват крепости обеспечивал оборону завоеванной Ингрии и Петербурга.

В августе 1704 г. представители польского короля и русского царя подписали в Нарве новый союзный договор, подтверждавший решимость союзников воевать со Швецией до победы и не заключать сепаратного мира. На этот раз договор не упоминал о каких-либо обещаниях России передать Польше завоеванные русскими войсками территории. Август все больше нуждался в поддержке Петра, в то же время царь еще нуждался в Августе, который отвлекал шведов от военных действий против России. Увлечение Карла польскими делами нарастало с каждым месяцем. Одерживая в каждой битве с польско-саксонскими войсками победу, шведский король никак не мог окончательно завоевать Польшу. В июле 1704 г. 800 польских шляхтичей выполнили желание Карла и выбрали королем Речи Посполитой Станислава Лещинского. Когда представители Августа подписывали договор в Нарве, в Польше было два короля. Первым результатом «двоевластия» было появление в Польше русских солдат, пришедших на помощь Августу. Польский хроникер писал об отряде под командованием князя Голицина: «Это были отважные и сильные солдаты, очень хорошо одетые в серую форму с голубыми, белыми и красными выпушками, имевшие при себе необходимое хорошее оружие…»[45]. В октябре 1705 г. Станислав Лещинский был коронован в Варшаве и стал вторым законным королем. В конце месяца в Гродно встретились Август и Петр; царь явился на польскую территорию Польши, как триумфатор, увенчанный славой полководца, взявшего крепость Митаву, давшую русским господство в Курляндии, Август прокрался через Гданьск и Кенигсберг.

Успехи русского оружия начинают беспокоить Европу. Стремление Петра «укрепиться на Балтике» вызывает опасение в Голландии, Англии, Франции. Западноевропейские дипломаты предлагают царю посредничество в заключении мира со Швецией. Петр выражает согласие подписать мирный договор, но лишь в случае уступок со стороны Карла XII. Царь объяснял свое желание сохранить завоеванные земли и порты потому, что эти территории раньше принадлежали России, а также потому, что порты нужны государству, «ибо чрез сих артерий может здравее и прибыльнее сердце государственное быть». Обращает на себя внимание современность метафоры - кровообращение было открыто всего лишь полвека назад.

Русские представители в западных столицах предупреждали царя, что ни Голландия, ни Франция, ни Австрия, ни Англия не принимают его достаточно всерьез, не верят в его силу и потому их посредничество не принесет России ничего хорошего. Впрочем, уговоры заключить мир со Швецией носили абстрактный характер: Карл о мире не думал. Осенью 1706 г. шведские войска, бесцеремонно нарушив нейтралитет австрийской Силезии, вторглись в Саксонию и молниеносно захватили Дрезден. В октябре был подписан Альтранштадский договор: Август II отрекался от польской короны: признавал польским королем Станислава Лещинского; союз Августа с Россией и все другие антишведские соглашения уничтожались; войска, пришедшие на помощь Августу, передавались как военнопленные шведам. Карлу XII был передан арестованный незадолго до того Иоган Рейнгольд Паткуль. Шведский король приказал поломать ему кости рук и ног, колесовать, а затем отрубить голову. Узнав о подробностях казни, Карл XII выразил негодование поведением палача, слишком рано прекратившего мучения лифляндца.

Альтранштадский договор был подписан Августом, не предупредившим Петра. Его результатом была не только потеря союзника, но и раскол польской знати на сторонников Лещинского и свергнутого Августа, иначе - на сторонников Швеции и России. Павел Ясеница пишет в «Истории Речи Посполитой двух народов», что впервые в польской истории возникла прорусская партия. К ней, в частности, принадлежали глава церкви примас Станислав Шембек, Два польских гетмана и один литовский. Прорусская партия не имела организованной военной силы, нуждалась в русской помощи Деньгами и солдатами. В 1707 г., когда, отдохнув в богатой Саксонии, шведское войско вошло в Польшу, готовясь к вторжению в Россию, сторонники Петра могли только задерживать продвижение шведов, и никак не могли ему помещать. Но резкое ослабление Речи Посполитой было фактором, который сыграет важную роль в дальнейшей истории как Польши, так и России.

Война со шведами истощала Россию, но в то же время обнаружила неиссякаемые источники силы, для использования которых необходима была одержимость Петра, не останавливавшегося перед средствами, которые вели его к цели. В 1705 г. до Петра доходит весть о восстании, вспыхнувшем в Астрахани, в самом далеком юго-восточном углу государства. Туда сбегались уходившие от помещиков крестьяне, там собралось много старообрядцев, туда были сосланы стрельцы после ликвидации их полков.

Этот горючий материал нуждался в искре. Недовольство нараставшим налоговым гнетом вспыхнуло огнем восстания, когда местный воевода начал тотальную войну с бородами и русским платьем жителей Астрахани. В июле 1705 г. прошел слух, что запрещено играть свадьбы, а всех девиц будут отдавать замуж за немцев. Началось восстание. Мятежники в грамотах, разосланных с приглашением присоединиться, писали, что они «стали за веру христианскую», против брадобрития, немецкого платья, табака. В Астрахань стали стекаться недовольные из других концов России. Важным фактором твердости мятежников в их намерении «тряхнуть Москвой» было убеждение, что на троне сидит ненастоящий, подмененный царь.

Донские казаки не поддержали Астрахань, но Петр счел опасность настолько серьезной, что послал против мятежников сильный военный отряд из-под только что завоеванной Митавы, через всю Россию по маршруту: Москва-Казань-Астрахань. Командовал экспедиционным корпусом один из лучших полководцев Петра - фельдмаршал Шереметев. Помощь в борьбе с восставшими оказали верные царю калмыки хана Аюка. В марте 1706 г. Шереметев штурмовал Астрахань и, легко разбив мятежников, начал расправу. Зачинщики были отправлены в Москву, где их долго пытали, выясняя связи с другими городами. Допросы и казни продолжались два года.

По дороге в Астрахань Шереметев получил в Казани приказ Петра ликвидировать вспыхнувшее в начале 1705 г. восстание башкиров. Завоевание территории, на которой жили башкиры - тюркские племена, кочевавшие между Камой и Уралом, началось во второй половине XVI в. Крепость Уфа, основанная в 1585 или 1586 г., была единственным русским городом, позволявшим держать в повиновении огромную территорию. В отличие от татар, создавших после исчезновения Золотой орды подлинные государства - Казанское, Астраханское, Сибирское, Крымское, башкиры жили разрозненными племенами по обеим сторонам Уральского хребта. Около ста лет проникновение русских на башкирские земли почти не встречало сопротивления: завоеванные племена соглашались платить ясак (налог) шкурами соболей, куниц и лисиц - администрация оставляла их в покое. Появление переселенцев, получавших во владение земли, возникшие споры с местным населением вызвали в 1705 г. восстание, которое, то затихая, то усиливаясь, продолжалось до 1710 г. На короткое время племена объединились вокруг хана, который называл себя «царь Салтан». Мусульманское духовенство поддерживало повстанцев. В январе 1708 г. башкирские отряды стояли в 30 километрах от Казани[46].

Только в 1710 г. Петру Хованскому, командовавшему русскими войсками, удалось успокоить Башкирию. По указаниям Петра князь Хованский старался подчинить мятежных башкиров не только оружием, но и добиваясь благосклонности старшин, отменяя налоги.

Едва было подавлено восстание в Астрахани и все еще продолжалось усмирение Башкирии, вспыхнул Дон. В 1707 г. на Дон явились войска искать беглецов: в казачьи области бежали крестьяне, работные люди с многочисленных строительных работ, солдаты. Когда недовольство новыми порядками, нарушением старых «вольностей», нашло своего вождя, Дон восстал. После первых побед восставших, которыми командовал Кондратий Булавин, его армия стала быстро расти. Восстание поддержали старообрядцы. Оно быстро распространялось и, выйдя из донской области, начало угрожать центральным районам. Мятежники готовились идти к Тамбову, Туле. Отправляя войско под командованием князя Василия Долгорукого, Петр дал инструкцию, в которой требовал «сей огонь за раз утушить» и указывал, как это сделать: «Городки и деревни жечь без остатку, а людей рубить, а заводчиков на колеса и колья, дабы тем удобнее оторвать охоту к приставанью к воровству людей, ибо сия сарынь кроме жесточи, не может унята быть»[47]. Современники сообщают, что восставшие, расправляясь с врагами, были ничуть не менее жестоки.

Летом 1708 г. беспощадная патификация[*] и разлад между атаманами позволили подавить восстание. Кондратий Булавин застрелился.

Волнения на юго-востоке России во время Северной войны Доставили немало хлопот русским историкам. С одной стороны царь, ведущий необходимую государству войну, с другой - народ, борющийся за свои права. В XIX в. дилемма решалась сравнительно просто. В. Соловьев рассматривал булавинское восстание, как выступление казаков, и считал победу государства над казачеством необходимой, поскольку оно жило за счет государства. Элементарно простое решение дали в первые послереволюционные годы историки-марксисты: монархия - реакционна, борьба с феодализмом - прогрессивна. Следовательно, Кондратий Булавин - герой, а Петр - реакционер. Все усложнилось, когда Петр стал «прогрессивным», а народ оставался понятием как нельзя более положительным. Историк Натан Эйдельман рассказывает, что когда он был учителем, в 50-е годы, ему было очень трудно ответить на вопросы учеников: «Петр прогрессивен? - Да, конечно. - Крестьянские восстания в России прогрессивны? - Да, конечно. - А если крестьяне, скажем, Кондратий Булавин и другие, восстают против Петра, кто прогрессивнее?»[48]. В 1975 г. биограф Петра дает ответ, которого не было у молодого учителя четверть века назад: «Как все восстания феодальной поры, оно (восстание Кондратия Булавина - М.Г.) было царистским, стихийным, слабо организованным и потому обреченным на неудачу»[49]. Иначе говоря, восстание было малопрогрессивным, а может быть и совсем непрогрессивным. С этим согласны и авторы «Краткого пособия по истории», выпущенного в 1992 году: «…в программе восставших (все тот же Булавин - М.Г.) не обнаружено антифеодальных требований»[50]. Следовательно «консервативное крестьянство» было не право. Впрочем, замечают авторы, «восстание приостановило распространение крепостничества на новые территории».

В начале мая 1707 г. Карл XII покидает Саксонию, вступает в Польшу. Ни у кого нет сомнения, что он намеревается вторгнуться в Россию. До сих пор шведский король отмахивался от сообщений о русских походах в Лифляндию и Курляндию, о сооружении Петром новых крепостей и городов. Все равно все наше будет - заявлял Карл. Встревоженный Петр принимает энергичные меры для укрепления Москвы, ожидая удара шведов в направлении столицы. Он обращается к герцогу Мальборо и английской королеве Анне за посредничеством. В инструкции послу Петр излагал условия, на которых он согласился бы на мир: царь готов пойти на значительные уступки, даже вернуть Нарву. Объектом переговоров не мог быть только Петербург. От него отказаться Петр не хотел ни в коем случае. Петр ищет посредничества у датского короля Фридриха IV и прусского короля Фридриха I, во Франции.

Карл по-прежнему о мире не думал. В январе 1708 г. шведский король занял Гродно, который русская армия оставила без боя, затем двинулся к Могилеву, где остановился на длительный отдых.

Инициатива была в руках короля. Петр не знал, в каком направлении будет двинута шведская армия: на север - на Ригу - Псков - Петербург или на запад - к Смоленску-Можайску- Москве? Численность русской армии превышала в это время 100 тыс. человек (под Нарвой у Петра было 40 тыс.), в распоряжении Карла имелось 63 тысячи. Евгений Тарле, описывая ход Северной войны и настаивая на полководческом гении Петра, отмечает, что царь всегда в нужное время умел концентрировать превосходящие силы, предвосхищая тактику Наполеона. Тарле совершенно прав, но нельзя не учитывать, что армия Петра, опираясь на огромные русские людские ресурсы, всегда была многочисленнее армии небольшой Швеции.

В сентябре 1708 г. Карл принимает неожиданное решение - поворачивает свою армию на юг, на Украину. Он выступает, не дождавшись 16-тысячного корпуса под командованием Левенгаупта, вышедшего из Риги с огромным обозом продовольствия и артиллерией. Петр делит свою армию на две группы: одна, под командованием Шереметева, пошла по следам Карла; другая, под командованием Петра, отправилась навстречу Левенгаупту. 28 сентября под Лесной вспомогательный корпус Левенгаупта был разгромлен. Позднее Петр назвал эту победу «матерью Полтавы». Шереметев сопровождал шведскую армию параллельным маршем, имея приказ опустошать местность, по которой наступали шведы. Инструкция Петра гласила: «Главное войско обжиганием и разорением утомлять». Тактика выжженной земли давала результаты - ее используют русские генералы сто лет спустя, когда попробует завоевать Россию Наполеон, о ней вспомнит Сталин в 1941 г.

Многочисленные биографы Карла XII теряются в поисках объяснений его иррационального поведения: выбора им направления движения своей армии, полного пренебрежения противником. Но выбор Украины, как объекта наступления, имел, по крайней мере, одно рациональное объяснение. Шведский король рассчитывал на помощь гетмана Украины Мазепы. И здесь он ошибся.

Гетман Иван Мазепа - один из самых популярнейших персонажей российской истории. Не было, кажется, ни одного крупного (не говоря уже о менее крупных) поэта, драматурга, художника, композитора, которого не привлек бы романтический образ гетмана: Вольтер, Байрон, Мицкевич, Рылеев, Пушкин, Дефо, Словацкий, Шиллер и т.д. В самом начале были воспоминания польского шляхтича Яна Хризостома Пасека, знавшего Мазепу при дворе короля Яна Казимира, бывшего с ним в ссоре и рассказавшего историю, которая должна была навеки опозорить будущего гетмана. Молодой Мазепа соблазнил жену своего соседа по имению. Разгневанный муж приказал службе привязать нагого любовника к лошади и отправить ее галопом в дикую степь. Историки установили, что история была выдуманной, но она стала известна Вольтеру от Станислава Лещинского, который после лишения его престола жил во Франции. В 1731 г. Вольтер рассказал о любовном приключении Мазепы в «Истории Карла XII». Очень популярная в Европе книга вдохновила Байрона. Полотно английского художника Хораса Вернета, изображающее белого рысака, в ужасе несущегося куда-то в лес, с нагим прекрасным юношей на спине, окруженного стаей свирепых волков, значительно способствовало распространению легенды. Фантастический образ Мазепы стал плодотворным источником вдохновения для романтической Европы. В нем было все: несчастная любовь, политическая измена, трагический конец.

Для русских поэтов и историков персонаж Мазепы не ограничивался романтическими аксессуарами - перед ними стоял вопрос: был гетман изменником или нет? Кондратий Рылеев, поэт и будущий декабрист, ответил в поэме «Войнаровский» (1825) отрицательно: Мазепа и его племянник Войнаровский не были изменниками, они были революционерами, выступавшими против Петра за национальную свободу, которая представлялась одновременно как свобода политическая. Пушкин в поэме «Полтава» (1828-1829) изобразил гетмана «честолюбцем, закоренелым в коварствах и злодеяниях», забытым всеми Иудой.

Большинство историков принимают 1639 г. как дату рождения Ивана Мазепы. Он учился в киевской коллегии, в иезуитском колледже в Варшаве, служил при королевском дворе и в юности путешествовал, посетив Францию, Италию, Голландию. Вернувшись на Украину, Мазепа служил при Петре Дорошенко, затем Самойловиче. Образование, военные способности, умение нравиться не только женщинам, но и мужчинам, позволили ему сделать карьеру. Участвуя в крымском походе, Мазепа убедил князя Голицина, что виновником неудачи был гетман Самойлович. В 1687 г. вместо разжалованного гетмана был избран при активном участии Голицина сам Мазепа. Когда Карл XII начал свой поход на Москву, Мазепа правил Малороссией уже 20 лет. Деятельность гетмана была направлена на развитие образования, при нем киевская коллегия стала академией (это звание было утверждено Петром), Мазепа поощрял строительство школ и храмов, в числе главных его забот было содействие созданию на Украине новой элиты из казачьей старшины. Находясь в составе Речи Посполитой, Украина потеряла свою элиту, которая целиком полонизировалась. Мазепа понимал необходимость собственного украинского правящего класса, ибо не расставался с мыслью о возможности существования самостоятельной Украины. Польский историк пишет: «Двадцать лет гетманства Мазепы заслужили бы ему славу выдающегося государственного деятеля, если бы он принадлежал к менее несчастливому народу»[51].

Тяготы Северной войны давили Малороссию не меньше, если не больше, других областей России: налоги, не прекращавшиеся мобилизации, забиравшие молодежь на далекие поля битв. Пушкин, безоговорочно осудивший Мазепу, признает тем не менее: «Украина глухо волновалась». Восстание Булавина было убедительным проявлением недовольства. Война со Швецией принесла Малороссии многочисленные трудности, но вместе с тем - и это понял гетман - повысила международную ценность Украины. Богдан Хмельницкий - незадолго до смерти - вел переговоры со шведами, теперь - победоносный Карл XII становился еще более соблазнительным партнером, сильно ослабла Польша, имевшая двух королей; нуждался в гетмане Петр, до последней минуты не перестававший верить Мазепе.

29 декабря 1708 г. лондонская газета «Дейли курант» сообщила на первой странице: «Генерал Мазепа, 70-летний главнокомандующий казаками, поддался убеждениям шведских генералов и перешел на их сторону со своим войском». Остается удивляться оперативности английских журналистов: гетман перешел на сторону шведов 24 октября, в ставке Петра на реке Десне стало об этом известно 16 ноября, а в конце декабря об измене Мазепы знала вся Европа[52].

Мазепа вел тайные переговоры со шведами и с поляками, по крайней мере, с 1701 г. Враги гетмана (было их много) регулярно доносили царю о преступных намерениях Мазепы. Информаторы платили жизнью за доносы, которым царь не хотел верить. Трудно найти объяснения безграничному доверию, которое Петр, очень хорошо разбиравшийся в людях, питал к предателю. Поведение Мазепы - красноречивое доказательство относительности политических понятий. Вольтер, изобразивший Мазепу героем в истории Карла XII, назвал его изменником в истории Петра I. Русские историки, в подавляющем большинстве, называют Мазепу изменником. Они правы, ибо он клялся, в том числе на Библии, в верности русскому царю. Но молдавского господаря Кантемира, который несколько лет спустя изменил султану, которому он также клялся в верности, называют патриотом - Кантемир ушел от султана к Петру.

Решение 70-летнего гетмана было продиктовано соображениями личными, которые в то же время имели характер более широкий. Для России сомнений не было - Малороссия была русской провинцией. Для Малороссии выбор, сделанный в 1654 г., все еще не казался окончательным. Тем более, что условия присоединения, принятые Переяславской Радой, постоянно нарушались Россией. После Хмельницкого ни один из гетманов (не считая Дорошенко, но и он был лишен булавы) не умер в своей постели. Права обитателей Малороссии неуклонно сокращались. Мазепа, стремясь укрепить положение Украины, задумал сделать гетманскую булаву наследственной. Не имея детей, он готовил своим наследником племянника Андрея Войнаровского.

В 1707 г. практический переход казачьего войска под командование князя Александра Меньшикова убедил Мазепу в наличии плана ликвидации института гетмана. В числе тайных информаторов Мазепы была 40-летняя вдова после двух мужей, польская красавица княгиня Анна Дольская. Как пишет Николай Костомаров, «княгиня Дольская была еще не старая и обладала в высшей степени качествами прелестницы». Приехав в Белую церковь крестить дочь, родившуюся у ее сына, «Мазепа вел с княгиней денные и ночные беседы…»[53]. В шифрованных письмах гетману княгиня посредничала между ним и польским королем Станиславом, сообщая о разговорах, которые она вела с русскими генералами. В одном из писем она сообщила, что фельдмаршал Шереметев и генерал Ренн говорили ей о намерении Петра отдать Малороссию Меньшикову. Как сообщает Костомаров, Мазепа комментировал новости от княгини Дольской своему доверенному писарю Филиппу Орлику: «Я хорошо знаю, что они хотят сделать со мной и со всеми нами. Меня они хотят удовлетворить титулом князя Священной римской империи. Забрать гетманство, самим назначать старшину, назначить всюду губернаторов. А если наш народ станет сопротивляться, его сошлют за Волгу, а Украину заселят своими». У Мазепы были основания так думать - это подтвердили позднейшие действия, уже не Москвы, а Петербурга, в Малороссии. Решение Карла повернуть на Украину было неожиданным для Мазепы. «Черт его сюда несет!» - воскликнул гетман, узнав о движении шведских войск. Мазепа рассчитывал, что Карл XII пойдет на Москву через Смоленск и Можайск, что позволит казачьему войску поддержать шведов, но воевать с армией Петра не на украинской, а на русской территории. Появление шведских войск на Украине вынудило гетмана раскрыть карты. Измена Мазепы поразила Петра. Он писал генералу Апраксину: «Новый Иуда, Мазепа, 21 год был в верности мне, ныне при гробе стал изменник и предатель своего народа».

Мазепа привел к шведам не более 1500 казаков и лишь часть старшины. На его стороне оставался гарнизон столицы гетмана - Батурина. Узнав об измене Мазепы, Александр Меньшиков явился под Батурин, а когда город отказался капитулировать, взял его штурмом и сжег. «Жители от мала до велика, - регистрирует Костомаров, - подверглись поголовному истреблению, исключая начальных лиц, которых пощадили для казни»[54]. Царские войска захватили богатую гетманскую казну, артиллерию и амуницию, сожгли большие запасы хлеба, на которые рассчитывал Карл.

Украинцы не пошли за гетманом. Его поворот был слишком неожидан: 20 лет он был вернейшим царским слугой. По приказу царя изменившего гетмана предали проклятию: сначала в Киеве, а потом в Москве. Анафему изменнику Мазепе читали в церквях до 1917 г. Немедленно был избран - в присутствии Петра - новый гетман Иван Скоропадский. Не желая менять русских на шведов, Малороссия оставалась спокойной. Исключением были запорожцы. В марте 1709 г. к Мазепе присоединились запорожцы во главе с атаманом Костей Гордиенко. Александр Меньшиков, фактически командовавший русскими войсками в Малороссии, наказал казаков, отправив сильный отряд, уничтоживший Запорожскую Сечь. Меньшиков доносил царю о победе, гибели защитников крепости, казнях, о том, что все подверглось разорению, «дабы оное изменническое гнездо весьма выкоренить». Была разрушена не только крепость, но и все поселения запорожских казаков. Накануне революции 1917 г. в России имелось 12 казачьих войск, расположенных на границах империи - донское, кубанское, уральское и т.д. Только запорожское казачье войско никогда не было восстановлено.

Несмотря на отказ украинцев последовать за Мазепой и запорожцами, положение Петра было очень нелегким. В июле 1708 г. армия мятежников под командованием Кондратия Булавина пыталась штурмовать Азов, лишь с трудом царским войскам удалось разбить булавинцев. Значение Азова было связано не только с положением крепости и порта, с таким трудом отвоеванными Петром У турок. Его потеря могла привести к изменению политики султана.

Карл XII, Станислав Лещинский, Мазепа не переставали убеждать Великолепную Порту выступить против России. Горячим сторонником войны с Петром был крымский хан Девлет Гирей. Положение было настолько тревожным, что Петр весной 1709 г. покинул Малороссию и явился в Азов. Слухи о могучем русском флоте, который в случае войны выйдет из Азова в Черное море, «золотой дождь», которым русский посол в Константинополе Петр Толстой орошал султанский двор, побудили султана заверить, что Оттоманская империя не собирается начинать войну с Россией. В одном из писем в Стамбул Мазепа предупреждал, что если Турция не воспользуется случаем и не прикроется от России независимой Украиной, она должна считаться с возможностью потери Крыма. Предсказание гетмана исполнилось примерно 70 лет спустя.

1 апреля 1709 г. шведские войска появились под Полтавой. Город лежит на реке Ворскле. 310 лет назад в этих местах хан Едигей, один из полководцев Тамерлана, разбил наголову объединенную армию литовцев, поляков, крестоносцев, которыми командовал великий князь литовский Витовт. Победа Витовта означала бы гибель Москвы, как объединительницы русских княжеств. Победа татар открыла перед Москвой далекие перспективы. Приготовления к новой битве на Ворскле, к Полтавской баталии, которую в XIX в. называли важнейшим для судеб России сражением после Куликовской битвы, шли несколько месяцев. Шведы безуспешно пытались взять Полтаву, рассчитывая захватить важный узел дорог. Русские постепенно пришли к выводу, что в этом месте следует дать генеральную битву. 4 июня к Полтаве прибыл Петр. За несколько дней до сражения Карл XII был ранен в ногу, прогуливаясь на своем коне перед неприятелем. Такое щеголяние храбростью доставляло ему особое наслаждение. Он называл это «удовольствием с горчичкой». В результате он руководил битвой, лежа на носилках.

Полтавская битва подробно изучена и описана гражданскими и военными историками, вдохновила поэтов и прозаиков, превратилась в легенду. Ее итогом был разгром шведской армии на поле битвы (погибло около 7 тыс. солдат и более 300 офицеров, взято в плен не менее 3 тыс. солдат и офицеров), а затем пленение остатков армии Карла XII (15 тыс. человек). Король с горстью всадников переправился через Днепр и попросил убежища у турок. С ним был Мазепа[55]. Французская газета, сообщая о результатах битвы под Полтавой, писала: «Одним словом, всю шведскую армию постигла судьба Фаэтона». Фридрих Энгельс, менее склонный к поэтическим метафорам, чем французский журналист, к тому же писавший полтора века спустя, резюмировал суть Полтавской битвы с точки зрения политика: «Карл XII сделал попытку проникнуть внутрь России; этим он погубил Швецию и показал всем неуязвимость России».

Петр I мог быть доволен результатами генерального сражения со шведами. Прошло 9 лет после поражения под Нарвой и шведская армия перестала существовать. Царь, непосредственно руководивший войсками, разгромившими знаменитого противника, счел, что он заслужил повышение в чине. Во время боя Петр имел чин полковника, после победы он обратился к фельдмаршалу Шереметеву и адмиралу Апраксину с рекомендацией произвести его в ранг контр-адмирала и генерал-лейтенанта. Петр счел возможным перескочить звание генерал-майора - так высоко ценил он свое участие в победе. В конце декабря в Москве под гром кремлевских пушек и звон всех городских колоколов имело место триумфальное шествие победителей: кортеж замыкали пленные шведы, шедшие пешком через город. В их числе был фельдмаршал Реншильд и канцлер Швеции граф Пипер.

Во время торжественного пира с царем случился нервный припадок, который подробно описал один из гостей - датский посланник Юст Юель, совсем недавно приехавший в Москву. Ему объяснили, что Петр волнуется за здоровье своей возлюбленной Екатерины (через три года она станет законной супругой), которая два дня назад родила дочь Елизавету. У Петра были и другие основания для беспокойства. Война со Швецией не кончилась. На следующий день после полтавской битвы Карл послал к Петру генерал-майора Мейерфельта для переговоров об обмене пленными и возможностях начала мирных переговоров. Петр хотел завершения войны и представил королю свои условия: Россия получает Ингерманландию с Петербургом и Карелию с Выборгом. Карл назвал эти условия «бесстыдными предложениями». Шведский король еще не верил, что проиграл войну. Он отверг и предложение Петра обменять графа Пипера на Мазепу. Впрочем, проблема старого гетмана решилась сама собой: в декабре 1709 г. Мазепа умер.

Сидя в Бендерах, столице Молдавии, принадлежавшей Турции, Карл настойчиво уговаривает султана дать ему стотысячную армию, которая позволит завоевать Россию и Польшу. В письме своей сестре, наследнице престола Ульрике Элеоноре, Карл упоминает в постскриптуме о Полтаве (не называя места битвы): «…армия имела несчастье понести потери, которые, как я надеюсь, в короткий срок будут поправлены»[56].

Карл был прав в одном: война еще не кончилась. Петр после Полтавы двинул войска в двух направлениях. Первым была Лифляндия. В июле 1710 г. армия Шереметева штурмом берет Ригу, затем сдались Дюнамюнде, Пернов, Аренсбург и остров Эзель. 29 сентября капитулировал Ревель - завоевание Лифляндии (позднейших Латвии и Эстонии) было завершено. В том же 1710 г. русские завоевали также Выборг и Кексгольм в Финляндии. Мечта Ивана Грозного была реализована: Россия прочно стала на берегу Балтийского моря.

Вторым направлением была Польша. После Полтавы положение Станислава Лещинского на варшавском троне стало чрезвычайно шатким. Его опорой был шведский корпус генерала фон Крассау, насчитывавший около 10 тыс. человек. Август II, узнав о поражении Карла, покинул Саксонию, отменив торжественным манифестом Альтранштадский договор и свое отречение. В октябре 1709 г. Петр и Август, встретившись в Торуне, подписали новый союзный договор. Его «новизной» было не только согласие на стационирование в Польше русских войск (4-5 тыс. пехоты и 12 тыс. драгун), но совершенно иное, чем 10 лет назад, соотношение сил. Август II Сильный перестал быть равноправным союзником, он превратился в слабого младшего партнера. «Петр I, - пишет современный польский историк, - стая главной силой в Речи Посполитой… Его фактическая власть распространялась на свою территорию до прусской, бранденбургской и австрийской границ»[57].

Наступательный и оборонительный союз с Данией, возобновленный после победы над шведами, оборонительный договор с Пруссией дополняли соглашение с Польшей и позволили Петру восстановить антишведскую коалицию, распавшуюся в период побед Карла XII.

Неудержимое продвижение русских армий на всех фронтах было остановлено войной с Турцией. Эмиссары Карла не переставали интриговать в Стамбуле, убеждая султана в необходимости поставить Россию на свое место. Усилия шведских дипломатов падали на благоприятную почву. Напряжение усиливалось в связи с настойчивыми требованиями Петра изгнать Карла с турецкой территории. В январе 1710 г. был возобновлен мир между Россией и Портой, но султан готовился к войне. Со всех концов гигантской Оттоманской империи - из Египта, Африки, с Балкан - шли войска, концентрируясь на границе. Пока Россия терпела поражения в войне со шведами, Турция выжидала, рассчитывая затем без труда воспользоваться слабостью Москвы. Полтавская победа убедила султана в необходимости начать войну. Видел такую возможность и Петр, решивший, что он располагает достаточными силами для удара по туркам. В октябре 1710 г. Петр потребовал от Порты удаления Карла, предупреждая, что в противном случае он прибегнет к оружию. Турция опередила его, объявив в ноябре войну России.

Рассчитывая на помощь балканских славян (молдавского и валашского господарей), Петр лично повел войска. Дойдя до реки Прут, сравнительно небольшая русская армия (ок. 40 тыс.) была окружена огромным турецким войском (ок. 150 тыс.). Нехватка провианта, который обещали подвезти господари, сильно осложнила положение. 19 тысяч сербов, шедшие на помощь Петру, были остановлены на берегу Дуная валашским господарем Бранкованом, раздумавшим помогать России и заявившим о своей преданности султану.

Возникла реальная угроза полного разгрома русской армии и пленения царя. Положение спасла дипломатия. Представитель Петра вице-канцлер Петр Шафиров, знавший многие языки и сопровождавший царя в его первое заграничное путешествие, проявил в ходе переговоров замечательные дипломатические способности, добившись свободного выхода русской армии из кольца. Кроме дипломатических способностей Петр Шафиров использовал могущественное средство: подкуп. Современники считали, что на подкуп визира отдала все свои драгоценности сопровождавшая Петра Екатерина. Петр Шафиров получил от Петра наказ - любой ценой добиться выпуска армии. Царь соглашался отдать туркам все захваченные у них города, отдать шведам (если о них зайдет речь) всю Лифляндию, ни в коем случае не отдавать только Ингрию с Петербургом, но, если не будет другой возможности, отдать за новый город - Псков.

Шафиров добился перемирия на значительно более легких условиях. Командующий турецкой армией визирь Махмет Балтаджи (перешедший в магометанство итальянец Джулио Мариани), получив, как говорят, 200 тыс. рублей и драгоценности Екатерины, удовлетворился согласием Петра вернуть султану Азов, разрушить Таганрог (царь приказал сохранить фундамент) и другие крепости на Дону, перестать вмешиваться в дела Речи Посполитой и правобережной Украины, согласиться на возвращение Карла XII в Швецию. Шафиров и сын Шереметева отправились заложниками в Стамбул.

Прутская неудача лишь на короткое время задержала продолжение победоносной войны со шведами. В 1713 г. Петр переносит столицу из Москвы в Петербург. На борту спущенного в этом году корабля он обращается к своим соратникам: «Снилось ли вам, братцы, все это тридцать лет назад?» Он мог бы спросить: снилось ли вам это десять лет назад? Начинался новый период русской империи - петербургский. Петр отдает распоряжение, чтобы в «курантах», как тогда назывались газеты, Россия называлась бы не Московским, но только Российским государством. Посетив Петербург в 1739 г, итальянский поэт и прусский граф Альгоротти назвал город «большим окном, недавно открытым на севере, через которое Россия смотрит в Европу». Александр Пушкин, перечисляя великие заслуги первого русского императора, воспользовался образом итальянского поэта, коренным образом его переиначив. Русский поэт хвалил великого царя за то, что он «в Европу прорубил окно». Английский историк Арнольд Тойнби, констатировав, что в XVII в. Россия впервые в своей истории испытала могучий напор со стороны Запада (поляки в Москве в 1610-1612 гг., захват шведами Густава-Адольфа всего балтийского побережья), писал: «Петр Великий ответил на натиск Запада основанием в 1703 г. Петербурга». Русский поэт и эссеист Владимир Вейдле считал, что строительство Петербурга было ответом - через четырнадцать веков - на основание Константинополя: по воле Петра Россия возвращалась на Запад, частью которого всегда была[58].

Война продолжалась, ибо Карл, продолжал сидеть в Бендерах, все еще надеясь получить в свое командование турецкую армию. Он пишет в Стокгольм, что никогда не согласится «купить позорный мир ценой потери нескольких провинций… Уж лучше отважиться на самое крайнее, чем позволить, чтобы государство или его провинции хоть в малейшей степени были уменьшены, особенно в отношении России»[59]. Только осенью 1713 г. надоевший туркам шведский король был выпровожен из Бендер. 11 декабря 1718 г. он был убит во время осады норвежской крепости. Некоторые историки считают, что его сразила пуля в ночной вылазке, другие, - что он был убит одним из сопровождавших его солдат. Во всяком случае, одно из препятствий к заключению мира было устранено. Шведский трон заняла в 1720 г. сестра Карла - Ульрика Элеонора, видевшая необходимость прекращения войны.

Начинаются переговоры. Но требования Петра так велики, что шведы не могут решиться на признание своего полного поражения. Русские войска успешно действуют в Финляндии и Померании - они маршируют через Польшу во всех направлениях. Летом 1714 молодой русский флот одерживает свою первую морскую победу: у мыса Гангут моряки под командованием Петра, выступающего под именем шаутбейнахта Петра Михайлова, берут на абордаж блокированные безветрием корабли шведов. Получивший за победу чин вице-адмирала Петр действует и на дипломатическом фронте. В 1717 г., во время поездки во Францию, он договаривается о том, что французы возьмут на себя посредничество в переговорах между Россией и Швецией, а также перестанут платить шведскому королю субсидии. Поскольку переговоры, происходившие на Аландских островах, затягивались, русские армии возобновили военные действия. В 1719 г. большой десант высадился в окрестностях Стокгольма, казаки появились у ворот шведской столицы. В следующем году русские войска вновь появились на шведской земле.

Мирные переговоры затягивались, ибо Швецию поддерживала Англия, желавшая помешать появлению России в Балтийском море, а кроме того союзники Петра - Пруссия и Речь Посполитая - маневрировали, интригуя против России. После восшествия на шведский трон Ульрики Элеоноры дипломаты переехали в Ништадт. Очередное появление русских войск в Швеции в 1721 г. убедило шведов, что они окончательно и бесповоротно проиграли войну. 30 августа 1721 г. Ништадтский мир был подписан. Россия приобрела Лифляндию, Эстляндию, Ингерманландию, часть Карелии с Выборгом. Финляндия была возвращена Швеции. Балтийское побережье, которое два века было мечтой Московского государства, стало русским.

Результаты Северной войны не ограничивались территориальными приобретениями. Вольтер, в порыве восторга, писал, что Полтавская битва - единственное в истории сражение, которое не принесло разрушения, а служило счастью человечества, ибо дало царю свободу навести порядок в значительной части света[60]. Этот образец французского темперамента был превзойден только в 1935 г., когда Анри Барбюс назвал Сталина благодетелем. Вольтер был, однако, совершенно прав, говоря о возможностях, полученных Петром в результате Полтавской битвы, подкрепленных и расширенных последующими победами. Тойнби, считая Петербург ответом на вызов Запада, назвал двух «представителей» Запада, давивших на Россию: Швецию и Польшу. Северная война закончилась разгромом Швеции, которая, потеряв свои прибалтийские провинции, перестала быть угрозой для России, ушла (была изгнана) со сцены европейского политического театра. Швеция была противником России и потеря ею прежней роли в результате поражения представляется логичным. Но теряет свое прежнее положение и союзник России - Речь Посполитая, которая на протяжении веков была врагом Московского государства. В 1716 г. Петр выступает посредником между шляхтой, недовольной Августом, и королем. В 1719 г. под натиском Англии и Австрии, поддержавших требование Августа, царь выводит из Польши русские войска, но в 1720 г. заключает договор с Пруссией, гарантируя сохранение в Речи Посполитой ее государственной системы - либерум вето и выборов Короля, - губительных для страны. Польский историк Павел Ясеница подводит итог: «Северная война безапелляционно предопределила наше будущее…»[61]. Условия для разделов Польши были созданы во время Северной войны.

Сенат принял решение преподнести Петру после подписания Ништадтского договора титулы Великого, отца отечества и Императора Всероссийского. Примечательным был выбор не греческого, но римского титула: Третий Рим утверждал свою преемственность от Первого. Канцлер граф Головкин в приветственной речи подвел итог деятельности императора: он вывел Россию «из тьмы неведения на театр славы всего света», произвел «из небытия в бытие», ввел «в общество политичных народов». Петр ответил пожеланием народу российскому познать пользу прошедшей войны и наступившего мира, но предупреждал: «Надеясь на мир, не ослабевать в военном деле, дабы не иметь жребия монархии греческой», т.е. Византии.

В Европе была до сих пор только одна империя - Священная Римская империя германской нации со столицей в Вене. Сравнительно быстро европейские государства признали Российскую империю: первой - Швеция, последней - в 1764 г. - Польша. Это признание означало для Речи Посполитой признание потери навечно территорий, которыми некогда владела Польша Казимира Великого и Литва Гедиминов. Новый титул Петра Великого регистрировал происшедшие изменения. Государь именовался теперь: император и самодержец Всея Руси, Москвы, Киева, Владимира, Новгорода, сохранив титул царя только по отношению к бывшим татарским землям - Казани, Астрахани и Сибири. Это значило, что нет больше русского царя - есть всероссийский император.

Реформы или революция

Вместо того, чтобы подвергнуться насильственной вестернизации, осуществленной руками западных соседей - поляков, шведов, немцев… - русские… произвели социальную трансформацию своими руками, что позволило им войти в сообщество западных наций как великая держава, а не как колониальное владение или «бедный родственник».

Арнольд Тойнби

«Социальная трансформация», о которой говорит Тойнби, была, по его мнению, прежде всего делом Петра. Английский историк видит ее, как революционный процесс. Иной точки зрения придерживался Василий Ключевский. Реформа Петра, - писал он, - «была революцией не по своим целям и результатам, а только по своим приемам и впечатлению, какое произвела на умы и нервы современников»[62]. Ученик Ключевского Павел Милюков дополнил формулу учителя важным наблюдением: «Страна получила такую реформу, на какую только и была способна»[63]. О реформе Милюков говорит: она была случайной, стихийной, носила «неизгладимую печать торопливости, отрывочности и бессвязности»[64].

Прямо противоположное мнение высказывает американский историк Марк Раев, называющий реформы «петровской революцией»: «Вопреки мнению Ключевского и Милюкова, - пишет он, - мне не кажется, что политика Петра была продиктована исключительно требованиями войны и являлась лишь серией мер… в ответ на нужды момента». Марк Раев, используя новейшие исследования, касающиеся разработки и редактирования основных законодательных актов, приходит к выводу, что «Петр последовательно проводил программу преобразований, скопированную с образца регулярного государства»[65].

Натан Эйдельман, обратившийся в годы «перестройки» к феномену «революции сверху» в России, считал преобразования первой четверти XVIII в. моделью «революции сверху», которая определила русскую историю примерно на 150 лет. Отметив, что все толкователи, приглядываясь к Петру, старались угадать свое собственное завтра, историк замечает, что когда на Руси дела шли сравнительно хорошо, потомки добрели к Петру, полагая, что это дальний результат его реформ, но когда наступали реакция, застой, их выводили из «зверского начала» петровских преобразований. Натан Эйдельман делает из этого наблюдения логический вывод об «изначальной двойственности» революции 1700-1725 г., которая проявлялась в будущем то одной, то другой стороной[66].

В числе дальних последствий петровских преобразований было утвердившееся, как аксиома, убеждение, что в России реформы (и революции) возможны только сверху. Этот взгляд исчерпывающе выразил Александр Пушкин в черновике письма Петру Чаадаеву (19 октября 1836 г): «Правительство все еще единственный европеец в России». Убеждение, что все великие преобразования могут идти только сверху, сопровождалось уверенностью, что изменения, двигающие страну вперед, неизбежно берут свое начало в Европе. Третьим элементом комплекса взглядов на русскую историю, порожденных петровской «революцией», была уверенность в способности перенять у Европы все, что необходимо.

Лейбниц первым сформулировал этот взгляд. Знаменитый немецкий ученый с большим вниманием следил за действиями Петра по распространению просвещения в России и считал его благодетелем человечества. В письме, написанном в 1712 г., Лейбниц объяснял Петру преимущества, связанные с отсталостью, в тот момент, когда страна из нее, по мнению немецкого философа, выходила. Очень скоро отсталость, позволяющая начинать строительство на голом месте, пользуясь опытом, полученным в других странах, изображается добродетелью. Николай Карамзин через сто лет после Лейбница писал о петровской эпохе: «Мы взглянули, так сказать, на Европу и одним взором присвоили себе плод долговременных трудов»[67]. Ему возражал современник, автор «Философических писем» Петр Чаадаев: «Не наивно ли предполагать, как это обыкновенно делают у нас, что этот прогресс европейских народов, совершившийся столь медленно и под прямым воздействием единой нравственной силы, мы можем усвоить сразу, не дав себе даже труда узнать, каким образом он осуществился?».

Чаадаев был объявлен сумасшедшим, взгляды Карамзина отражали общественное мнение. Они были убедительны, ибо преобразования, произведенные под руководством Петра, подтверждали возможность «присвоить плод долговременных трудов» одним взглядом, с «потрясающей легкостью», как выразился Лев Гумилев[68].

Петровский опыт позволяет утвердиться представлению, что периоды застоя в русской истории не мешают ее развитию, ибо, выйдя из застоя, Россия одним прыжком «догоняет и перегоняет» ушедшие вперед страны. А затем, усвоив недостававшее и необходимое для укрепления мощи, Россия продолжает жить своей жизнью.

Необходимость догонять, с одной стороны, «потрясающая легкость» усвоения «плодов прогресса», с другой - поддерживают ощущение наличия двух миров - их и нас, Европы и России. Миров принципиально чуждых, если не враждебных, взаимно испытывающих подозрительность, недоверчивость, страх. Видный дипломат и государственный деятель Андрей Остерман записал в дневнике слова, будто бы сказанные ему Петром: «Нам нужна Европа на несколько лет, а потом мы к ней должны повернуться задом». Василий Ключевский пишет, что хочется верить, будто царь это сказал, ибо слова Петра подтвердили бы, что «сближение с Европой было в его глазах только средством для достижения цели, а не самой целью»[69].

Возможно, все русские государи, вместе взятые, не путешествовали столько, сколько Петр. Он находился в непрерывном движении, которое со временем включает не только Россию, но и Польшу, Германию, Западную Европу. Россия, - пишет Павел Милюков, - была полна Петром и его реформой. За рубеж царь едет также по делам реформы.

Преобразования вторгаются во все области государственной, Духовной, личной жизни. Молодой царь начал с брадобрития, в зрелые годы отменил патриаршество. Историки до сегодняшнего Дня не могут придти к единодушию по вопросу о случайности или планомерности петровских реформ. Екатерина II, считавшая себя (и во многом бывшая) наследницей первого императора (на памятнике Петру сделана была надпись, не оставлявшая сомнений: «Петру Первому - Екатерина Вторая») полагала, что «Он сам не знал, какие законы учредить для государства надобно». Сергей Соловьев, Наоборот, считал, что Петр имел ясный план преобразований. Василий Ключевский пришел к выводу, что «Петр просто делал, что подсказывала ему минута, не затрудняя себя… отдельным планом, и все, что он делал, он как будто считал своим текущим делом, очередным делом, а не реформой; он и сам не заметил, как этими текущими делами он все изменил вокруг себя, и людей, и порядок».

Есть множество оснований сомневаться в правильности взгляда Ключевского. Можно привести много фактов, свидетельствующих о существовании программы преобразований, детали которых могли меняться, но направление оставалось неизменным. В 1698 г. во время пребывания в Англии Петр поручил богослову Френсису Ли составить проект преобразований в России. В числе предложений была рекомендация о создании семи коллегий, которые должны непосредственно руководить государственной деятельностью. В 1718 г. Петр создает коллегии, увеличив их число до 9, воспользовавшись через полтора десятилетия советами английского богослова. Впечатление случайности возникло у современников и у некоторых историков не только потому, что преобразования велись во всевозможных направлениях, но и потому, что Петр, разочаровавшись в нововведении или убедившись в непригодности для его целей, отбрасывал испробованное и начинал испытывать другую новинку. Это был необыкновенно дорогостоящий метод продвижения, который два столетия спустя приобретет форму одной из большевистских доктрин: будем учиться на ошибках, нам позволено, ибо мы - первопроходцы. Следует также учитывать, что ближайшие сотрудники Петра в законодательной и административной областях были, как и сам царь, самоучками и дилетантами. В конце шведской войны, вырастившей талантливых русских полководцев, Петр признал: «Дожил я до своих Тюреннов, но Сюллия еще у себя не вижу». И действительно, если в годы Северной войны появилась плеяда военачальников, которых можно сравнить с прославленным французским полководцем XVII в. Тюренном, вокруг Петра не было администраторов, которых можно было бы сравнить с министром Генриха IV. Может быть одной из причин отсутствия «Сюллиев» было отсутствие в них необходимости, поскольку царь считал, что «добрые порядки», т.е. хорошо налаженная административная система, уже известны западным странам и ими можно воспользоваться, как он пользовался достижениями иностранной военной техники. Петру казалось, что иностранцы знают секрет устройства государства, но скрывают его. Он посылает голштинца Генриха Фика в Швецию тайно переписать все шведские уставы и регламенты, которые потом можно будет ввести в Россию.

Реформы начались в армии, которую Петр, начиная с потешных полков, позволивших ему занять трон, до блистательной победы над шведами, считал фундаментом государства. В 1715 г., объясняя царевичу Алексею суть своей политики, царь утверждал, что военная реформа способствовала успехам России, что благодаря армии «мы вышли из тьмы на свет».

Цель армейской реформы состояла в создании регулярной русской армии по западному образцу. В числе трудностей была необходимость строительства армии во время войны. Это означало постоянное прибытие новых рекрутов: с 1699 по 1725 г. было произведено 53 набора в войско. В первый год Северной войны одна треть офицеров и все генералы были иностранцами. В конце войны набор иностранцев прекратился - по указу царя продвижение по службе мог иметь только тот иностранец, который обязывался пожизненно служить в русской армии. Воинский устав 1716 г., при подготовке которого был использован прежде всего устав Карла XII, а также саксонские, австрийские, французские военные порядки, подробно регулировал русскую армию. Петр лично внес в проект около 200 поправок и изменений.

Армия, приведенная в «добрый порядок», в свою очередь стала моделью для государственного порядка. Целью армии была служба. Петр носил военный мундир, за ним одели мундиры все дворяне. В числе важнейших пунктов реформы была обязанность дворянских детей служить в армии в гвардейских полках солдатами, лишь постепенно приобретая офицерские чины. Воинский устав 1716 г. специально подчеркивает, что звание солдата носят все, кто служит в армии - от генералов до последнего пехотинца и кавалериста. Воинский устав определял, как служить, но также предусматривал наказание за уклонение от службы. Крестьяне, забираемые в армию, служить не хотели: в 1712 г. насчитывалось до 10% дезертиров. Дезертирство распространялось и на дворян: бежали со службы и офицеры. В 1708 г. была введена ответственность семьи за беглого рекрута, в 1712 и 1715 гг. специальные указы требовали клеймить рекрутов крестом на левой руке: крест выжигался порохом. Суровая армейская дисциплина была моделью поведения в гражданской жизни. В последний год жизни Петр, объясняя слугам государства, что нельзя грабить казну, брать взятки, что нужно быть честным, грозил в противном случае суровыми наказаниями, вводя в сферу гражданской службы понятия военной службы и Дисциплины: «Преступивших добровольно и сознательно в делах своей должности надлежит наказывать так же, как изменника, нарушившего свою обязанность во время самого боя…».

Административная реформа диктовалась военными нуждами, но выходила за их пределы. Постоянные отлучки Петра из Москвы и в тоже время желание царя знать обо всем, контролировать все и принимать окончательные решения по всем вопросам, привели к созданию «кабинета», неизвестного ранее в России административного учреждения. При царе постоянно находился кабинет-секретарь Алексей Макаров, просеивавший все поступавшие бумаги, прежде чем представить их Петру, а поэтому человек могущественный. Исчезает незаметно, без указа Боярская Дума. В последний раз она упоминалась в феврале 1700 г. Поиски средств обновления, реформирования устаревшей московской административной системы, естественно, направляются в сторону Запада. «Совпадение упадка и даже крушение традиционной культуры Московской Руси и наличие в Европе цельной системы политических идей и социальных методов предоставляли Петру благоприятные условия для той «революции», которая ввела Россию в круг европейских держав «нового времени»[70].

В конце XVII в. Западная и Центральная Европа выработали более или менее однородную систему административной деятельности и политических (следовательно, и социально-экономических) идей. Камералистика, учение о финансах, экономике и управлении, преподававшаяся в средневековых университетах, создает в XVII в. концепцию регулярного государства. Особенно важную роль в развитии камералистики сыграл университет в Галле, откуда многие профессора приезжали в Россию.

Марк Раев выводит основные идеи камералистики, науки о ведении дворцового («камерального») и вообще государственного хозяйства из новых представлений о мире, рожденных в Западной Европе в XVI-XVII вв., в частности, в результате открытий Галилея, Ньютона, Декарта. Разрушив «средневековую» концепцию замкнутого и завершенного мира, мыслители приходят к выводу о безграничности мира, а следовательно, бесконечности потенциала его природных ресурсов. Они утверждают возможность изучить, понять и организовать Вселенную. Необходимы для этого разум и воля. Сочетание этих двух сил позволяет человеку думать, что будущее - это продолжение настоящего и что движение к нему может быть рассчитано, исходя из знания нерушимых законов, открытых рациональной наукой. Имеются возможности роста знаний и производства, улучшения материального положения. Иначе говоря - возможность прогресса.

Политическим выводом из этих философских посылок была концепция необходимости перевоспитания населения и перестройки общества таким образом, чтобы оно работало на будущее, на отдаленные результаты, на прогресс. Перед правительством ставятся две задачи: первая - организация деятельности общества, рассчитанная надолго вперед, что, в частности, требовало ломки «крестьянской» психологии поведения: «только день прожить». Вторая - уничтожение предрассудков и суеверий, которые препятствуют рациональному объяснению Вселенной. «Правительство и политическая верхушка, - пишет Марк Раев, - должны были сыграть решающую роль в перевоспитании и переустройстве общества»[71]. Усиливается централизация власти. Монарх, олицетворяющий государство, становится проводником сознательной, последовательной политики, цель которой максимально увеличить потенциал страны - ее богатство, мощь, материальное благополучие. Поскольку, в принципе, эта задача неограниченная, однажды начатое движение становится окончательно присушим системе и перерастает в самодовлеющую цель.

Государственная власть становится империалистической в двух смыслах этого слова: она захватывает в свои руки все области общественной жизни и новые территории (государства) для развертывания своей деятельности. Марк Раев, изложив концепцию регулярного государства, заключает: «Вот в чем состоял предмет экспорта, который использовал Петр для замены гибнущей московской культуры динамичной системой по образцу, принесенному Западной и Центральной Европой»[72].

Действуя своим обычным методом экспериментирования - введения и отбрасывания в случае непригодности новых учреждений и законов, - Петр интенсивно перестраивает административную систему страны. В годы войны Россия была разделена на 8 губерний, являющихся практически военно-административными округами, обслуживавшими приписанные к ним полки. В 1711 г. создается центральный орган управления - Правительствующий Сенат. Он должен был заменять царя во время его «отлучек» из столицы: указ подчеркивал, что «всяк да будет послушен Сенату… как нам самому». Новое учреждение состояло из 9 членов и имело - поскольку могло заменять царя - широчайшие полномочия и круг обязанностей. В 1718 г., для рационализации деятельности Сената, учреждаются коллегии. Реализуется идея, впервые высказанная английским богословом Френсисом Ли, представленная 20 лет назад. Лейбниц писал Петру, что коллегия будет приводить в движение государственную машину, как в часах одно колесико приводит в движение другое, в результате чего «стрелка жизни будет непременно показывать стране счастливые часы».

Учреждение коллегий позволило разграничить сферы управления и усилить степень централизации. Прежде всего следует назвать коллегию, занимавшуюся «чужестранными» делами, затем - военную и - незнакомую раньше России - адмиралтейскую коллегию. Три коллегии занимались финансами: одна - сбором податей, другая - распределением бюджетных средств, третья - контролем расходов. Наконец, три коллегии ведали торгово-промышленными делами: одна - легкой промышленностью, вторая - горным делом, третья - внешней торговлей. Президентами всех коллегий (за исключением горной, которую возглавил шотландец Яков Брюс, прославленный генерал артиллерии) были русские, вице-президентами - почти исключительно иностранцы.

Первоначально президенты коллегий были одновременно сенаторами, потом, однако, Петр разделил эти функции.

Административный аппарат был подчинен двойному коронному контролю: тайному над финансами (система фискалов), явному над судами - прокуратура. Высшее руководство контролем находилось в руках генерал-прокурора.

Особое место в административной системе занимал Священный Синод. После смерти в 1700 г. патриарха Адриана церковью руководил патриарший местоблюститель Стефан Яворский. На желание духовенства иметь патриарха Петр ответил в 1721 г. Духовным регламентом, составленным Феофаном Прокоповичем. Руководство церковью переходило в руки Синода, члены которого приравнивались к чиновникам всех светских учреждений. Они давали присягу царю и обязывались беспрекословно выполнять его предписания. Синодский указ 1722 г. предписывал священникам доносить властям об изменнических или бунтовских намерениях, выраженных во время исповеди.

Некоторые историки (следуя за многими современниками Петра) видят в церковной реформе желание навязать России структуру протестантской церкви, ибо император склонялся к протестантству. Виттрам, современный немецкий биограф Петра, считает, что не протестантская идеология, но государственные соображения побудили царя выбрать протестантскую модель организации духовной жизни. Это великолепно понимал Николай Карамзин, писавший: «Ничто не казалось ему (Петру) страшным. Церковь российская искони имела главу сперва в митрополите, наконец, в патриархе. Петр объявил себя главою церкви, уничтожив патриаршество, как опасное для самодержавия неограниченного»[73].

Учреждение в 1589 г. патриаршества в Москве было утверждением, официальным знаком принятия византийского наследства. Ликвидация патриаршества свидетельствовала о том, что император всероссийский не нуждается в посреднике между Богом и собой. Воинский устав, принятый в 1716 г., еще до принятия императорского титула и учреждения Синода, декларировал: «Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответа дать не должен, но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять».

Царь и Патриарх - богоизбранная и богомудрая Двоица - были высшей государственной властью в московском царстве. В Духовном регламенте 1721 г. отмена патриаршества объяснялась тем, что «простой народ не ведает, как разнствует власть духовная от самодержавной». Чтобы не было путаницы, император объединил в своих руках власть светскую и власть духовную. Придававший огромное значение символам, Петр дал указание, чтобы в московском Успенском соборе у гроба митрополита св. Петра ставить не пудовые свечи, а фунтовые.

Петр менял административную структуру управления, вводя модель регулярного государства, и одновременно устанавливал вместо византийского строя церковной империи (православного царства) строй римской светской империи (не царства и не православного). Патриарх, мешавший монарху быть абсолютным владыкой, должен был уйти. Петр хорошо помнил борьбу, какую вел его отец с патриархом Никоном. По мнению императора, каждый гвардейский офицер мог руководить церковью. Петр мог сказать - государство - это я - с еще большим основанием, чем Людовик XIV, ибо русский царь мог добавить: церковь - это тоже я. «Петр, - писал Георгий Вернадский, объясняя смысл церковной реформы, - по всему своему душевному укладу был типично русским человеком, но по своему религиозному мировоззрению он не был типично русским царем»[74].

Важным документом, регулирующим систему управления, была Табель о рангах, введенная в 1722 г. Использовав имевшиеся у него расписания чинов «самодержавных» королевств - Франции, Пруссии, Швеции и других, Петр составил ступенчатую систему чинов государственной службы: военной, гражданской, придворной. Табель о рангах предусматривала 14 «классов» (рангов) и возможность продвижения по иерархической лестнице в зависимости от способностей, знаний и усердия. Не порода, происхождение, но таланты и работоспособность открывали путь «вверх». Первый офицерский чин (или 9-й класс гражданского чина) получал личное дворянство, 6-й класс военного чина (и 4-й класс гражданской службы) - потомственное дворянство.

Дворянство перестало быть закрытой кастой - доступ в него стал возможен представителям «подлых сословий». Борьба с местничеством, начатая еще Иваном Грозным, завершилась полной победой царской власти. Особые личные права и преимущества связывались не с происхождением и не с должностью, но с чином. Табель о рангах просуществовала в России до 1917 г. Государство, пользуясь «расписанием» Петра, имело возможность регулировать не только состав администрации, но и место каждого чиновника на социальной лестнице. Регулировались также детали повседневной жизни. Первые пять чинов имели право приобретать для мундиров материал не дороже 4 рублей за аршин, следующие три - не дороже 3 рублей, остальные - не дороже 2 рублей.

Реформа (или революция) не оставляет без внимания никого. Дворянство - правящий слой государства - получает новое наименование, заимствованное в польском языке, - шляхетство. Новое слово не переносит на русскую почву польское содержание, дворянство не обретает широчайших прав польской шляхты, оно строжайшим образом «регулируется». Петр сохранил прежний срок начала службы для дворян - с 15 лет - и оставил ее бессрочной до 55 лет, но приказал, чтобы дети дворян обучались (до начала службы) арифметике и основам геометрии, до овладения необходимыми знаниями не разрешалось жениться. 15-летние шляхтичи начинали службу солдатами. Тех, кто «с фундамента солдатского дела не знает», не производили в офицеры. Молодежь знатных и богатых фамилий записывалась для службы в столичные гвардейские полки, победнее и похудороднее служили в армейских.

В 1714 г. Петр подписывает указ о единонаследии, запрещающий раздел недвижимости (вотчин, поместий, дворов). Завещатель передавал по духовной свои владения одному из сыновей, по своему выбору. Это, подчеркивает Василий Ключевский, не был закон о «майорате», какие действовали в Западной Европе. Земля (и другое имущество) не переходила автоматически к старшему сыну: владелец выбирал своего наследника. Петр стремился избежать дробления владений, что вело к обнищанию дворянства - основного служилого слоя. Окончательно ликвидировалось различие между вотчиной и поместьем, что создавало новый вид землевладения: «наследственного, неделимого и вечно-обязанного»[75].

Введение в 1714 г. подушной подати - налога с каждой «души» - стало очередным шагом в окончательном закабалении крестьян. Поскольку население старалось всеми способами избежать уплаты подати, была введена круговая порука - помещики были объявлены ответственными за ее сбор. Это усилило зависимость крестьян. К тому же, «регулируя», упрощая существовавшие отношения, очередной указ уравнял всех крестьян, ликвидировав разницу между холопом и крестьянами, не составлявшими собственности господ. Из прикрепленных к земле земледельцев крестьяне превратились в рабов. В это время складывается крепостное право, которое будет существовать до 1861 г. Оно принимает формы, вызывающие недовольство императора, в указе 1721 г. он запрещает продажу крестьян врознь, «как скотов», разделяя семьи. Указ остался на бумаге.

Тысячами крестьяне употреблялись для строительства верфей в Воронеже, Азове, Архангельске, на сооружении «парадиза» - Петербурга. Свидетельства иностранцев говорят о гибели от голода и болезней при строительстве таганрогской гавани 300 тыс. человек. Еще больше погибло при строительстве Петербурга.

Война дала толчок к развитию промышленности, начало которой было положено в XVII в. Постепенно возникает продуманная система меркантилизма, принятая в это время на Западе. Петр преследует три главные цели: поощрение горной промышленности, разрабатывающей русские минеральные богатства; регулирование внешней торговли на началах торгового баланса; поощрение местной заводской индустрии. «Русская предприимчивость не оправдала ожидания преобразователя, - пишет В. Ключевский, - приходилось указами предписывать капиталистам строить фабрики, составлять компании… Так заведение фабрики или образование компании становилось службой по наряду, своего рода повинностью, а фабрика и компания получали характер государственного учреждения».

К этому следует добавить, что положение «заводских» крестьян, насильно приписанных к шахтам, фабрикам, заводам, было еще тяжелее, чем положение крепостных земледельцев.

Результаты были внушительными. Василий Ключевский, видевший обе стороны преобразовательной деятельности Петра, перечислял достижения: «… у России не было регулярной армии - он сформировал ее; не было флота - он построил его…; была слаба промышленность добывающая и почти отсутствовала обрабатывающая - после него осталось более 200 фабрик и заводов…[76]. Успехи были настолько очевидными, что, подводя итоги первой пятилетки, Сталин взял в качестве модели для своего доклада текст Ключевского и перечислял свои достижения: «У нас не было черной металлургии… У нас она есть теперь. У нас не было тракторной промышленности. У нас она есть теперь…»[77]. И т.д.

Значительные изменения произошли в области культуры. Для Петра культура была синонимом просвещения. В свою очередь просвещение он понимал, как приобретение полезных знаний, что означало для него - технических в первую очередь. Владимир Вейдле называет Петра «первым технократом новых времен». Открываются школы, где обучают арифметике и геометрии, но, кроме того - специальные школы: инженерные, артиллерийские, морские, медицинская. Впервые в России появляются светские школы. До сих пор образованием ведала церковь. В 1703 г. появляются первые светские публикации: газета «Ведомости», печатавшая техническую информацию и указы, и «Арифметика» Леонтия Магницкого, популярнейшая книга своего времени, содержавшая, кроме арифметических правил, много полезных сведений, касавшихся практической жизни.

Культурные преобразования затронули образ жизни русских людей петровского времени. Исчезла борода, изменился костюм, утверждались новые правила поведения. Бестселлер эпохи - «Юности честное зерцало, или показания к житейскому обхождению»[78] - разошедшийся за два года (1717-1718) в 189 экземплярах (успех исключительный): учил молодых дворян, как сидеть за столом, ходить, обходиться с ножом, вилкой, тарелкой, носовым платком, шляпой, а также преподавал правила светского поведения в обществе и при дворе. На заглавном листе книги было сказано: «Напечатается повелением царского величества».

«Зерцало» - указания, содержавшиеся в книге, - дает представление о своих читателях и определяет тем самым границы распространения новой культуры: двор, высшее чиновничество, столичное и отчасти провинциальное дворянство. Новая культура становится социальным признаком привилегированного сословия.

В процессе «культурной революции» приходит в движение русский язык. Появление новых понятий, впечатлений, терминов влечет за собой нашествие иностранных слов: более 3 тыс. слов - латинских, немецких, датских, английских, шведских, французских, польских - влилось в русский язык. Пройдет несколько десятилетий, пока язык переварит их, пока литература не создаст современный русский язык.

Культура, просвещение менялись, как и все другие области жизни страны, по инициативе Петра и носили, как выразился в 1899 г. Александр Кизеветтер, «принудительный, террористический характер»[79]. В 1956 г. Владимир Вейдле использует образ, связанный со сталинской культурной революцией, говоря о том, что Петр посылал Россию, как «выдвиженца на рабфак, в представляющуюся его трезвому, слишком трезвому уму, бездушную, уже почти «американскую» (т.е. исключительно технически промышленную) Европу[80].

Преобразования Петра, как бы их не называть - реформой или революцией - вызывали сопротивление большинства общества, рождали оппозицию. Восстания в Астрахани, на Дону, в других районах страны убедительно свидетельствовали о недовольстве. Оно было связано не только с тяжестью жизни, но и с ощущением угрозы вере, которая определяла уклад жизни, поведение. Преобразования Петра, которые будут названы его сторонниками «победой разума», воспринимались большинством жителей страны, как потеря души. Подушная подать - всеобщий налог, введенный царем, превращал душу в налоговую единицу.

Оппозиция Петру складывалась из трех частей. Прежде всего - социальная. Подавление восстаний нанесло ей тяжелый удар, но не изменило отношения подавляющего большинства населения к царю и его нововведениям. Второй оплот оппозиции - духовенство, раскольничье в особенности, но так же часть официальной церкви. Раскол по своему происхождению, по внутренней логике своего развития был явлением чисто религиозным, не имевшим характера социального. По происхождению и по логике своего развития он приобретает характер националистической реакции, становится источником русского национализма. Учителя «старого обряда» не звали к порыву - спасению души путем личного усилия, они пугали страшной опасностью погубить душу по чужой, иноземной, вине. Все враждебное вере становилось враждебным нации, антинациональность служила главным доказательством антирелигиозности нововведений. «Раскол, - писал Павел Милюков, - был борьбой за формы национальной религии, потревоженные греческой и киевской грамматикой»[81]. Третий элемент оппозиции - остатки титулованной аристократии, «родословные люди». Идейным центром, вокруг которого объединялись все элементы оппозиции, был царевич Алексей.

Сын нелюбимой жены Евдокии, воспитанный без матери, Алексей ни в чем не походил на Петра. «Предприимчивость, физическая сила и энергия Петра были противоположны некоторой мягкости, вялости, телесной слабости царевича»[82]. Отца интересовали прикладные науки, техника, ручной труд, сын предпочитал богословие, церковную историю. Ален Безансон отлично резюмирует причину конфликта: «Петр требовал от сына того же, чего он требовал от России: чтобы она идентифицировалась с ним, с его энергией, с его трудами… Алексей требовал частной жизни: этого Петр не позволил иметь ни одному русскому»[83].

Разлад между царем и наследником нарастал по мере того, как взрослел Алексей; по мере того, как Петр все сильнее тряс Россию, росло недовольство. В августе 1717 г. двадцатисемилетний Алексей, перед которым царь поставил условие: «исправься, стань достойным наследником, либо постригись в монахи», бежал за границу. Явившись в Вену, он попросил протекции у императора, скончавшаяся в 1714 г. жена Алексея кронпринцесса Шарлотта была сестрой жены Карла VI. Говоря языком XX в., наследник русского престола попросил политического убежища у австрийского императора. Факт измены не нуждался в доказательствах: бегство, эмиграция были убедительным признанием вины.

Петр посылает за границу искать царевича, пытавшегося спрятаться во владениях императора, опытного дипломата Петра Толстого. Угрозами, обещанием прощения и разрешения жить вместе с Евфросиньей, служанкой, в которую Алексей был влюблен, с которой он бежал, Петр Толстой добился согласия царевича вернуться домой. Императорский двор не пробовал защищать эмигранта, был скорее доволен его отъездом, ибо в Вене опасались гнева Петра. Австрийские министры обсуждали возможность вторжения русских войск на территорию империи: армии царя стояли в Польше на границе с Силезией.

После возвращения Алексея начался процесс. В начале были арестованы и подвергнуты пытке люди, составлявшие окружение царевича. Царь искал доказательств вины сына и участников заговора, в существовании которого был уверен. Ганноверский посланник Вебер сообщал из Петербурга: «Я не хочу быть судьею - прав или не прав царь, устраняя царевича от престолонаследия и проклиная его. Во всяком случае, не подлежит сомнению, что духовенство, дворянство и чернь обожают царевича, и каждый понимает, что завещание царя после его кончины не будет исполнено»[84].

Петр лично допрашивал беременную Евфросинью (ее не пытали) и узнал о мечтах сына, который делился ими с любимой женщиной: после восшествия на престол Алексей намеревался сидеть спокойно дома, отказаться от войн, распустить большую часть войска, уничтожить флот. Домом царевич считал, конечно, Москву и мечтал оставить Петербург «пустым городом». Эти мечты наследника престола, нацеленные против того, что Петр считал величайшим достижением своей жизни и жизненной необходимостью для россии, не были только плодом воображения Алексея. Через 12 лет после смерти Петра прусский посол в России Фокеродт изложил программу дворянской оппозиции политике царя, на основании того, что он слышал во время «конфиденциальных» разговоров. Это была, прежде всего, оппозиционная внешнеполитическая программа. Ее сторонники возражали против движения России на Запад: прибалтийские приобретения царя ничего не прибавили к безопасности России, но создали опасность вовлечения страны в чуждые ей счеты и споры иностранных держав. Дворянство не получило никаких выгод и имений от выхода к Балтике, зато «лифляндцы у нас чуть не на головах наших пляшут, имеют больше привилегий, чем мы сами». Оно было против постоянной армии, которая приносит больше вреда, чем самый жестокий неприятель, если бы он даже опустошил всю страну. Впрочем, России никакое иностранное вторжение не страшно: ее географическое положение таково, что завоевать страну невозможно.

Нелепо желание России играть роль морской державы. Для зашиты границы флот не нужен: единственная страна, которая могла бы напасть с моря - Швеция, всегда предпочтет сделать это с суши. Наконец, более вредно, чем полезно, перенесение царской резиденции в северную столицу. Из Москвы, центрального пункта, гораздо легче контролировать управление страной, а для внешней политики переселение в Петербург ничего не дает. Город ближе к Швеции, но это делает его уязвимым для нападения, зато он дальше от Польши и Турции, наблюдать за которыми гораздо важнее.

Программа эта удивительным образом напоминает показания Евфросиньи. Анализируя аргументы противников Петра, Павел Милюков подчеркивает, что они только на первый взгляд кажутся пацифистскими. Оппозиционеры не исключали ни дальнейших «необходимых приобретений» в Польше, ни новых завоеваний, «обеспечивающих от набегов» со стороны Турции. Они - в отличие от Петра - считали, что старые цели московской политики могут быть достигнуты старыми средствами[85].

Получив показания Евфросиньи, Петр вынудил сына признаться в чудовищных намерениях. В мае 1718 г. народу было объявлено преступление: «царевич хотел получить наследство по воле своей чрез чужестранную помощь или чрез бунтовщиков силою и при животе отца своего». В июне по приказу Петра был составлен суд, состоявший из 120 духовных и светских лиц, которому царь велел «сделать правду» относительно «сына вашего государя». Алексей был заключен в Петропавловскую крепость, где его долго допрашивали, жестоко пытая: Петр хотел знать имена всех «сообщников» царевича, всех недовольных. Допросы вел Петр Толстой, убедивший Алексея вернуться на родину. Далекий потомок дипломата и палача рассказывает, что семейная традиция хранит предание о том, что перед смертью Алексей проклял Петра Толстого и всех его родных на 25 поколений вперед[86]. Суд признал «изменнические действия» Алексея достойными смертной казни.

26 июля 1718 г. Алексей умер. Царь приказал сообщить послам, что причиной смерти была «жестокая болезнь, которая вначале была подобна апоплексии». Советский биограф Петра сообщает, что приговор не был приведен в исполнение, но царевич умер, «видимо, вследствие пережитых нравственных и физических потрясений»[87].

На другой день после смерти царевича была годовщина Полтавской битвы и царь вместе с двором веселился. Николай Костомаров констатирует: «Траура не было»[88].

Русские историки, даже наиболее расположенные к Петру, не обнаружили признаков заговора против царя. Только советский биограф решился написать: «Собственный сын оказался изменником», используя, возможно бессознательно, знаменитую формулу эпохи сталинского террора: «Оказался изменником народа». А.Г. Брикнер в «Истории Петра Великого» выразил общепринятое в русской историографии мнение: «В сущности, заговора не было вовсе, настоящей политической партии не существовало. Но число недовольных было громадно, и многие сочувствовали царевичу»[89]. Все историки признают, однако, что государственная необходимость, интересы России, диктовали великому преобразователю необходимость расправы с Алексеем. Тот же Брикнер наивно-откровенно пишет: «Петр справился со многими противниками: те элементы, которые царь называл «семенем Милославского», были побеждены, придавлены; не было более стрельцов; Софья скончалась в монастыре; астраханский и булавинский бунты не имели успеха; казаки, раскольники должны были покориться воле преобразователя. Оставалось покончить с царевичем Алексеем»[90].

Сергей Соловьев, восторженный почитатель Петра, напомнив, что св. Константин Великий казнил своего сына Криспа, что в XVIII в. прусский король Фридрих Вильгельм I едва не казнил сына, знаменитого впоследствии Фридриха II, рассказывает о тревогах царя, который слышал зловещие слова: «Умрет и все погибнет с ним, Россия возвратится к прежнему варварству»[91]. Мысль о необходимости использования варварских средств для борьбы с варварством станет популярной в XX в. Тайна смерти Алексея остается, - заключает Сергей Соловьев, - но открыта тайна отцовских страданий: «Страдаю, - говорил Петр, - а все за отечество, желая ему пользы; враги делают мне пакости демонские; труден разбор невинности моей тому, кому это дело неизвестно. Бог видит правду»[92].

Если бы русский историк нуждался в подтверждении своей точки зрения иностранным авторитетом, он мог бы сослаться на мнение Вольтера. Автор «Русской империи при Петре Великом» посвящает длинную главу «осуждению принца Алексея Петровича». Приведя мнение английского журналиста, утверждавшего, что если бы царевича судил парламент, ни один из 144 судей не подал бы голос за наказание, добавив, что за преступную мысль не судят ни в Англии, ни во Франции, но что это возможно в России, Вольтер объясняет необходимость казни сына Петра. «Длительное, явное и повторяющееся неповиновение считается у нас всего лишь плохим поведением, которое следует покарать, но это тяжелейшее преступление для наследника огромной империи, которую непослушание может привести к гибели»[93]. Казнь наследника была, по мнению Вольтера, дорогой ценой: Петр заплатил ее за счастье, которое он дал своим народам.

В 1759 г., когда вышла первая часть истории Петра, не вполне удовлетворившая русских читателей, Вольтер писал своему самому горячему поклоннику, любимцу Елизаветы, графу Шувалову: «Печальный конец царевича меня несколько смущает… Процесс не обнаружил никакого заговора… По моему мнению, сын не заслуживает смерти за то, что он ходил по одной стороне, когда его отец ходил по другой»[94]. Думать одно, а писать другое не было привилегией Вольтера. Но следует отметить, что иностранцы, жившие в Москве, были целиком на стороне Петра. Ганноверский посол Вебер объясняет: «Если бы заговор состоялся (имеется в виду «заговор» Алексея - М.Г.), то все здешние иностранцы поставлены были бы в отчаянное положение и без исключения сделались бы жертвами озлобления черни». Отрицательные взгляды на Алексея ряда других дипломатов, в том числе французских, было вызвано их опасениями, связанными с приписываемыми царевичу планами союза с Австрией.

В 1910 г. вышел четвертый том курса русской истории Василия Ключевского, посвященный Петру. Оценки историка, сделанные в блестящей афористичной форме, кажутся восемь десятилетий спустя необыкновенно точными, ибо подтверждены дальнейшим ходом исторических событий. «Начатая и введенная верховной властью, привычной руководительницей народа, - пишет В. Ключевский о преобразованиях Петра, - она (реформа) усвоила характер и приемы насильственного переворота, своего рода революции. Она была революцией не по своим целям и результатам, а только по своим приемам и по впечатлению, какое произвела на умы и нервы современников. Это было скорее потрясение, чем переворот». Историк не отрицал значения «потрясения», его влияния на общество, на будущее. Он не хотел называть преобразования Петра революцией, ибо сохранился фундамент русского государства. «Реформа Петра, - пишет Ключевский, - была борьбой деспотизма с народом, с его косностью. Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку, народное просвещение, как необходимое условие общественной самодеятельности, хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно». Историк заключает: «Совместное действие деспотизма и свободы, просвещения и рабства - это политическая квадратура круга, загадка, разрешавшаяся у нас со времени Петра два века и доселе не разрешенная»[95].

Василий Ключевский умер в 1911 г., за шесть лет до большевистской попытки радикально решить загадку сочетания деспотизма и свободы. В конце XX в. решение остается тайной, Россия продолжает искать выход из «политической квадратуры круга».

Завещание Петра Великого

В государстве Петра не было ни привилегированных лиц, ни привилегированных групп, и все были уравнены в одинаковом равенстве бесправия перед государством.

Сергей Платонов

Умирающий Петр успел написать на поданной ему бумаге: «Отдайте все…». Но кому он отдавал в наследство «все», император не успел написать. Как было уже не раз в прошлом: имелось наследство, но не было наследника или их было несколько. Смерть Алексея избавила царя от страха восшествия на трон сына, который уничтожит все, что сделал отец. Но заставила задуматься о наследнике. В октябре 1715 г. Шарлотта, супруга Алексея, родила сына - Петра. Через несколько дней родила сына, также названного Петром, Екатерина, жена царя. В апреле 1719 г. прямой наследник Петра умирает. Как пишет современник, Екатерина «из-за полноты» не могла надеяться на рождение другого ребенка. В 1722 г. Петр издает указ о престолонаследии, отсутствие которого остро ощущал Крижанич. Указ определял, что царь может назначить наследником кого захочет. Свидетельством наступления новых времен было появление книги Феофана Прокоповича «Правда воли монаршей», в которой ученый епископ научно доказывал справедливость и полезность царского указа.

Мысли о наследнике не мешали Петру продолжать его лихорадочную деятельность, в том числе внешнеполитическую. Твердо став на берегах Балтики, император обратил свое внимание на вос-ток. «Восточная политика Петра, - резюмирует Георгий Вернадский, - имела две главные задачи: войти в тесное соприкосновение с Индией и Китаем»[96]. Эти страны не угрожали России. Но, как пишет Александр Кизеветтер, «территориальный рост русского государства (при Петре) еще не достиг своих естественных пределов»[97]. Продолжалась, как он выражается, «работа над округлением границ». Николай Костомаров видит в стремлении Петра к расширению границ желание, с одной стороны, сделав Россию морской Державой, открыть ей путь к подобающему месту среди европейских держав, а с другой - получая от Запада плоды европейской цивилизации, нести их на Восток, «восточным народам, стоявшим в сравнении с нею на меньшей ступени культурного развития»[98]. Советский историк видит в движении на восток причины экономические («стремление Петра превратить Россию в торговую посредницу между восточными и западными странами, в том числе между Индией и Западной Европой»), а, кроме того, желание России «укрепить связи с братскими народами», которым грозили Турция и Персия[99]. Никто из русских историков не подвергал сомнению необходимость - по разным причинам - расширения империи.

Попытки сближения с Китаем носили дипломатический характер. Незадолго до смерти император, не обескураженный неудачными попытками завязать регулярные отношения, готовил новое чрезвычайное посольство в Китай, во главе которого был поставлен граф Савва Рагузинский. Посольство прибыло в Пекин уже после смерти Петра. Отношений с Индией установить не удалось, и Петр разработал план постепенного продвижения к желаемой цели. Он рассчитывал подчинить России ханства Хивы и Бухары, где предполагалось размещение русских военных отрядов в качестве ханской гвардии. Одновременно велось обследование восточного берега моря, где началось строительство укрепленных пунктов. В 1717 г. князь Бекович-Черкасский во главе сильного отряда (до 4 тыс. чел.) вступил в Хиву. Попав в ловушку, русский отряд был уничтожен. Неудачи (в 1715 г. калмыки разбили отряд Бухгольца в районе Иртыша) не обескураживали Петра. В 1722 г. Петр начал войну с Персией, лично сопровождая войска до Астрахани. Поводом были ослабление власти шаха, начавшаяся междоусобица и опасение, что этим воспользуется Турция. По мирному договору, заключенному в 1723 г., Россия получила от Персии все западное и южное побережье Каспийского моря (провинции Дагестан, Ширван, Гилян, Мазендаран). Русским стал город Баку.

Артемий Волынский, занимавший с 1720 г. пост астраханского губернатора и активно готовивший персидский поход, писал в своих воспоминаниях: «По замыслам Его Величества, не до одной Персии было ему дело. Ибо, если б посчастливилось нам в Персии, и продолжил бы Всевышний живот его, конечно, покусился бы достигнуть до Индии, а имел в себе намерение и до Китайского государства, что я сподобился от Его Императорского Величества сам слышать».

Как всегда, Петр не только мечтал и составлял планы - он действовал. В декабре 1723 г. из Ревеля вышли два фрегата с секретными инструкциями: одна предписывала захватить Мадагаскар, другая приказывала идти «до Ост-Индии, а именно до Бенгаля» и установить прямую связь между Индией и Россией. Фрегаты, как выяснилось после их выхода в открытое море, оказались непригодными для дальнего плавания.

Петр не оставил завещания, ему его придумали. История фальшивого «завещания Петра Великого» - одно из проявлений «мифа Петра», продолжающего жить в сознании потомков. «Завещание» представляет интерес, как образец фальшивок, действовавших на сознание нередко сильнее подлинных фактов и событий. Достаточно вспомнить «Протоколы сионских мудрецов».

Впервые Европа узнала о «завещании Петра Великого» в 1812 г. в канун похода Наполеона на Россию. Чиновник французского министерства иностранных дел Лезюр опубликовал без подписи книгу «Развитие русской мощи», в которой содержалось «завещание». В первом издании книги Лезюра «завещания» не было. Оно появилось, когда император французов счел необходимым подготовить общественное мнение к предстоящей войне с русским императором. Есть очевидная логика в том, что Наполеон, имевший грандиозные планы завоеваний, приписывал своему предстоящему противнику намерение установить мировое господство России. В «Завещании», например, Петру приписывались слова: «Я нашел Россию ручьем, а оставил ее рекой; мои преемники превратят ее в море, которое оплодотворит обнищавшую Европу…» Давались конкретные указания, каким образом «оплодотворить Европу»: «Необходимо предложить отдельно и строго секретно Версалю, а потом Вене, разделить с ними мировую империю. Если кто-либо из них согласится, что легко добиться поощряя амбиции и самолюбие, то использовать его для разгрома другого; а затем раздавить оставшегося… Исход борьбы очевиден, ибо Россия уже владеет всем Востоком и большей частью Европы». Обращали на себя внимание брачные советы императора своим потомкам: «Всегда берите в жены немецких принцесс, чтобы увеличивать семейные связи, сближать интересы, присоединяя Германию к нашему делу и расширяя наше влияние». Особое место было уделено в «Завещании» Польше: «Разделять Польшу, поддерживая там беспорядки, постоянные раздоры; привлекать вельмож, покупая их золотом; воздействовать на сеймы, разлагая их, чтобы влиять на выбор королей…».

«Завещание Петра Великого» сделало головокружительную карьеру. Каждый раз, когда возникал конфликт между Россией и западной державой, выплывало «Завещание». Государственные деятели, журналисты, романисты ссылались на «директивы Петра», разоблачая завоевательные планы российской империи в Европе и Азии. После Наполеона «Завещание» широко использовалось во время Крымской войны французами и англичанами, его использовала германская пропаганда в 1914 г. и в годы второй мировой войны.

В начале XX в. было доказано, что Петр I не оставил завещания, а то, которое ему приписывалось, было сочинено в октябре 1797 г. польским эмигрантом в Париже Михалом Сокольницким. Он представил текст Директории. В 1812 г. Наполеон, просмотрев и отредактировав «Завещание», приказал включить его в текст книги Лезюра[100]. Михал Сокольницкий, ставший генералом Наполеона, сочинил «Завещание» после первого раздела Польши, после двух лет тюрьмы в Петербурге за участие в восстании Костюшко. У него были основания считать Россию врагом и стараться привлечь Запад на сторону Польши, пугая страшной «северной империей».

Текст Сокольницкого так хорошо играл свою роль, что когда в конце XIX в. французские антисемиты приступили к сочинению «документов», фальшивок, которые должны были свидетельствовать о притязаниях евреев на мировое господство, они обратились прежде к «Завещанию Петра Великого». Впоследствии эти «документы» были использованы при сочинении «Протоколов сионских мудрецов»[101].

«Завещание Петра Великого» - подделка. Никто уже давно в этом не сомневается. Но использование имени первого русского императора, как автора гигантских завоевательных планов, еще раз подчеркивает историческое значение его деятельности. Силой оружия Петр ввел Россию в круг европейских держав. Империя Петра стала фактором европейской (следовательно - мировой) политики, потому что она обладала могучей армией. Сила оружия компенсировала экономическую и культурную отсталость.

Глава 6

ВЕК ИМПЕРАТРИЦ

На высоте уздой железной Россию поднял на дыбы…

А. Пушкин

26 января 1725 г. Петр Великий умирает, не успев распорядиться судьбой государства. Начинаются, можно бы сказать, традиционные хлопоты с наследством. XVIII век, во многих отношениях важный для русской истории, в одном отношении был уникальным. Из 75 лет, остававшихся до конца века после смерти Петра, 66 лет на троне Российской империи сидели женщины: две Екатерины, две Анны, одна Елизавета. Правление императриц, представительниц «слабого пола», как выражались в древние времена, было испытанием на прочность нововведений Петра, созданной им государственной структуры. Испытывалась идея абсолютной самодержавной власти - она оказалась на долгие годы в руках женщин, которые в русском обществе только начали выходить из теремов. Решался, наконец, вопрос возврата к прошлому: можно ли вернуться к «допетровскому» времени? Оппозиция Петру была достаточно сильной, чтобы не исключать такой возможности. Народ не принял реформ: одним из доказательств было отсутствие - после смерти императора - Лже-Петров. Лже-Алексеи появлялись в течение 20 лет после смерти наследника.

Петр Чаадаев писал: «Петр кинул нас на поприще всемирного прогресса». Оказалось, что - хотела этого Россия или нет - нужно было жить на «поприще прогресса», ибо обратно дороги не было.

«Птенцы гнезда Петрова»

За ним вослед неслись толпой

Сии птенцы гнезда Петрова -

В пременах жребия земного,

В трудах державства и войны

Его товарищи, сыны…

А. Пушкин

В «Полтаве» Александр Пушкин называет тех, кто сопровождал царя в битве со шведами: «И Шереметев благородный, и Брюс, и Боур, и Репнин, И счастья баловень безродный. Полудержавный властелин». В списке два «высокородных» соратника Петра: боярин Шереметев и князь Репнин, два иностранца - Брюс и Боур, наконец, неизменный любимец Петра «счастья баловень безродный» - Александр Меньшиков. Поэт очень точно передал состав «гнезда Петрова», состав основных сотрудников царя, который сумел привлечь к реализации своих планов всех, в ком он нуждался, и всех, кто ему нравился. Он не боялся людей умных, талантливых, поощрял инициативу и, убедившись в своей неправоте или ошибке, мог изменить мнение. Ни национальность, ни происхождение не мешали царю при выборе сотрудников. Имели значение - способности и преданность. Эти качества, в частности, позволили Александру Меньшикову, торговавшему, как говорит предание, пирожками в Москве и встретившего в 12-летнем возрасте своего ровесника царя Петра, сделать головокружительную карьеру, стать фельдмаршалом, адмиралом, светлейшим князем Римской империи.

Политическая карьера при Петре приносила славу, знатность, богатство, но была сопряжена с опасностью внезапного и страшного падения. Гнев царя, его неудовольствие влекли опалу, случалось - смерть на эшафоте. В последние годы жизни император все чаще сердился на своих «птенцов». Прежде всего потому, что их корыстолюбие, жажда быстрого обогащения, казнокрадство, взяточничество приобрели гигантские размеры. Ссоры между ними, взаимные доносы не поделивших доходы высших сановников государства чрезвычайно раздражали царя. Только неизменная привязанность Петра к Меньшикову спасала светлейшего князя от опалы. Осужденный - по доносам Меньшикова и его сторонников - вице-канцлер и сенатор Петр Шафиров был за злоупотребления приговорен к смертной казни и помилован в последнюю минуту, когда голова его уже лежала на плахе.

Юрий Крижанич первым обстоятельно объяснил необходимость для государства ясного закона о престолонаследии. Влюбленный в Москву хорват основал свою точку зрения на уроках Смутного времени, последствия которого еще ощущались в царствование царя Алексея. «Синдром Крижанича» оставался русской болезнью и после смерти Петра. После Петра I на протяжении ста лет на русском троне сменилось 9 государынь и государей. И каждый раз смена царя (или царицы) носила конфликтный характер. Ровно век спустя после смерти первого русского императора, в 1825 г., восшествие на престол сына умершего царя вызвало восстание декабристов. Только последние три русских императора - Александр II, Александр III и Николай II - наследовали империю без сопротивления. Но и здесь следует помнить, что Александр II был убит террористами, а Николай II - большевиками.

Петр I готовил себе наследника. Но после смерти в 1719 г. четырехлетнего сына царя от брака с Екатериной император, судя по его действиям, готовил себе наследницу. История Екатерины Алексеевны, вступившей на престол после смерти Петра, одна из самых удивительных в русской истории. Дочь литовского крестьянина Самуила Скавронского Марта (родилась 5 апреля 1684 г.) переехала вместе с матерью в Лифляндию, где работала в услужении у пастора Глюка. Когда Мариенбург был взят русскими войсками, Марту взял к себе, в качестве добычи, победитель фельдмаршал Шереметев. У фельдмаршала ее заметил Меншиков и принял на свою службу. В 1705 г. Марту увидел Петр и с тех пор не расставался с ней. Психологи могут искать объяснение тому обстоятельству, что первую любовницу - Анну Монс - Петр получил из рук своего любимца Лефорта, жену - из рук другого любимца - Меньшикова. В 1712 г. Петр обвенчался с Екатериной (приняв православие, она выбрала это имя, ее крестным отцом был сын царя, давший ей отчество) и узаконил дочерей - Анну (род. в 1708) и Елизавету (1709).

В 1722 г. Екатерина была коронована императрицей, как супруга Петра. В 1724 г. она была удостоена короны и помазания вторично, за личные заслуги, как говорил совместный манифест сената и синода, за «к Российскому государству мужественные труды». Россия не знала ничего подобного после коронации Марины Мнишек.

Екатерина, не названная в последней воле Петра, не была единственной наследницей. Оставались дети царевича Алексея - Петр и Наталья и дочери брата Петра Иоанна - Екатерина, Анна и Прасковья. Тело императора еще не было погребено, как начался спор: кому принадлежит трон. Представители старой аристократии, знатнейших русских родов - Голицины, Долгорукие, Трубецкие, Баратынские стояли за сына казненного царевича - Петра. Меньшиков, вице-канцлер Андрей Остерман, генерал-полицмейстер Петербурга Антон Дивьер, сын крещеного португальского еврея, привезенный Петром из Голландии - настаивали на избрании Екатерины. Компромисс, предложенный князем Дмитрием Голициным - малолетний Петр восходит на трон, Екатерина становится регентшей, был отвергнут. Главным оратором, утверждавшим права Екатерины на трон, был почти 80-летний граф Петр Толстой. Всем было понятно, что старый дипломат, активно содействовавший гибели царевича Алексея, не хотел воцарения его сына. Далекий потомок графа Толстого, рассказывая о спорах после смерти Петра, сообщает: «Не доверяя целиком разумным аргументам, Петр Андреевич принял меры дипломатической предосторожности»[1]. «Дипломатическим» аргументом было приглашение в небольшую спальню, где решалась судьба трона, группы гвардейских офицеров. Барабанный бой пришедших на дворцовую площадь двух гвардейских полков окончательно убедил собравшихся, что необходимо провозгласить императрицей и самодержицею Екатерину.

Историки согласны с тем, что история России не знает военных переворотов. Это верно в том смысле, что никогда генерал не садился на русский трон. При желании можно сделать исключение для Лже-Дмитрия, захватившего Москву силой оружия, но царем он стал как законный наследник Ивана Грозного. Армия, не приобретая власти для себя, становится важным фактором процесса «делания царей». Начали стрельцы, вмешавшиеся в борьбу за трон после смерти Федора Алексеевича. Петр не забыл им этого и уничтожил стрелецкое войско. Созданные им «потешные» полки помогли будущему императору отобрать у сестры, правительницы Софьи, законное наследство. «Потешные» полки превратились в гвардию, отлично показавшую себя в долгие годы Северной войны. Сторонники Екатерины, воспользовавшись тем, что казна после смерти императора находилась под ее контролем, раздали деньги гвардейцам и гарнизону Петропавловской крепости, обеспечив себе победу. На протяжении последующих ста лет гвардия станет важнейшим фактором решения династических споров, возмещая отсутствие закона о престолонаследии.

Присяга императрице прошла спокойно, немногих отказавшихся присягать Екатерине I подвергали пытке кнутом и огнем. «Русский народ в продолжительное царствование покойного государя, - пишет Костомаров, - был так запуган его жестокими мерами, что не смел отзываться со своими чувствованиями, если они шли вразрез с видами и приказаниями верховной власти»[2]. Размышляя о природе власти, Макиавелли спрашивал, что лучше для князя: пробуждать любовь или страх? И отвечал: хорошо пробуждать у подданных оба чувства, но в случае невозможности, ибо это трудно, гораздо безопаснее вызывать страх, а не любовь. Политика Петра подтвердила правоту «умного флорентийского писателя», как называл автора «Князя» Ленин.

Власть в России перешла в руки императрицы только номинально - всем правили Александр Меньшиков и те, кто вместе с ним способствовали возведению на трон Екатерины. Против него действовала группа сторонников сына покойного царевича. Противники Меньшикова представляли, прежде всего, старинное родовитое дворянство, к ним примкнули и те из «птенцов гнезда Петрова», которых возмущало высокомерие и властность светлейшего князя. Заговоры, контр-заговоры, расправа Меньшикова с былыми союзниками - Петром Толстым и генералом Девиером, лишенных дворянства, имений и сосланных - один в Сибирь, другой - в Соловки, не смягчили напряжения. Учрежденный в феврале 1726 г. Верховный тайный совет под председательством императрицы был попыткой компромисса: в него входили как Меньшиков со своими сторонниками, так и его противники. Новый орган власти должен был соседствовать с прежними сенатом и синодом, но они быстро подчинились Верховному тайному совету, ибо в нем хозяйствовал князь Меньшиков. Его могущество значительно увеличивается, когда он получает согласие Екатерины на брак 11-летнего Петра - наследника престола со своей дочерью Марией. Власть Меньшикова длилась всего четыре месяца: его ближайший союзник вице-канцлер Остерман, которому поручено было воспитание Петра, переметнулся на сторону противников князя. Меньшиков был отправлен в ссылку в далекий сибирский город Березов. Известная картина В. Сурикова «Меньшиков в Березове» показывает свергнутого любимца Петра, сидящего в глубоком раздумье за столом в окружении двух дочерей и сына Александра. Светлейшему князю было о чем думать: у него было конфисковано 90 тыс. крепостных крестьян, б городов, 13 млн. рублей (в том числе 9 млн. на хранении в иностранных банках), на 1 млн. рублей движимости (более 200 пудов золотой и серебряной посуды, бриллианты).

Место опального Меньшикова заняли князья Долгорукие, обручившие наследника с 17-летней Екатериной Долгорукой. Смерть Екатерины I в 1727 г. открывала Петру Алексеевичу беспрепятственную дорогу к трону.

В 1728 г. саксонский посланник сравнивал Россию после смерти императора с кораблем, который носится по воле ветров, а капитан и экипаж спят или пьянствуют. «Непостижимо, - писал посланник Лефорт, - как такой обширный механизм может действовать без всякой помощи и усилий со стороны. Всякий стремится только свалить с себя тяжесть, никто не хочет принять на себя ни малейшей ответственности, все жмутся в сторонке…». Заграничный наблюдатель резюмирует. «Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждет, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения».

Павел Милюков, комментируя наблюдение Лефорта, пишет, что иностранный дипломат, нарисовав яркую картину положения России после смерти императора, «забыл одну существенную черту это то могучее подводное течение, которое направило корабль Петра в определенный фарватер и которое теперь по тому же фарватеру продолжало нести покинутое капитаном судно, несмотря на всю панику, охватившую корабль, несмотря даже на явное желание части экипажа повернуть назад»[3].

Значение петровских преобразований стало очевидным после смерти их инициатора, организатора и реализатора потому, что возвращение назад оказалось невозможным даже при желании. Это желание было очевидным. Оно проявлялось прежде всего в стремлении противников реформ вернуть себе власть, оттолкнуть «новых людей», то есть тех, кто независимо от происхождения выдвинулся в годы войны и реформ. Короткая борьба за власть позволила сначала выявить неспособность «птенцов», прежде всего Меньшикова, удержать правление в своих руках - петровские фавориты сначала уступили часть власти оппозиционерам, допустив их в Верховный совет, а затем потеряли ее.

При Екатерине I власть некоторое время находилась в руках Меньшикова, который в свободное от борьбы за увеличение и укрепление своего влияния время, провел лишь одно важное решение восстановил гетманство на Украине. Малороссийская коллегия, руководившая украинскими делами из Петербурга, возбуждала, как выражается Костомаров, «ненависть в малороссийском крае»[4]. Рассчитывая приобрести благодарность и расположение украинцев, светлейший князь ликвидировал малороссийскую коллегию, разрешил выбрать гетмана и старшину, как генеральную, так и полковую (голосовать имели право все жители, кроме евреев); сбор напогон предписывалось осуществлять по нормам, установленным по Переяславскому договору 1654 г.

При Петре II власть переняли Долгорукие, занявшиеся прежде всего разграблением казны (включая и царские драгоценности, как отмечают современники). Решительным шагом по возвращению к прошлому стало перенесение столицы из Петербурга в Москву. Действия людей у трона были осуществлением оппозиционной программы, которая носила только отрицательный, буквально ретроградский характер. Важнейшим пунктом программы было прекращение деятельности в тех сферах государственного управления, которые больше всего интересовали Петра: армия, флот, внешняя политика.

Внезапно 15-летний Петр II умирает от оспы накануне бракосочетания с Екатериной Долгорукой. Вместе с ним прекращается мужская линия Романовых. Начинается очередная, повторявшаяся неоднократно в русской истории схватка родовитых семей за власть, т.е. за своего кандидата на трон. В Верховном совете доминировали две семьи - Долгорукие и Голицины, им принадлежало 5 мест из 8. Отец невесты Петра II предъявил поддельное завещание, якобы сделанное молодым царем перед смертью и отдающее трон Екатерине Долгорукой. У Ивана Долгорукого не было ни достаточной силы, ни достаточного числа сторонников, чтобы добиться своего. К тому же поддельность завещания была очевидна для всех. Дмитрий Голицин сделал неожиданное предложение - избрать императрицей Анну, вторую дочь Ивана, брата Петра I. Верховный совет, верховники, как их называли, согласились выбрать Анну, обойдя дочь Петра - Елизавету и его двухлетнего внука, сына другой дочери, умершей в 1728 г.

Дни русской «конституционно-аристократической» монархии

Пир был готов. Но гости были его недостойны.

Дмитрий Голицин

Аргументы в пользу кандидатуры Анны были, с точки зрения верховников, как нельзя более убедительными. Старшая дочь Ивана была замужем за иностранцем, мекленбургским принцем, следовательно, приглашая ее на трон, нужно было звать и чужеземного принца, известного своим сумасбродством.

Анна, не получившая никакого образования, кроме некоторых познаний в немецком языке, была выдана в 1710 г., в 17-летнем возрасте, замуж за курляндского герцога, который в январе 1711 г. умер, как говорили современники, от злоупотребления горячительными напитками. Молодая вдова прожила 19 лет в Курляндии, на которую претендовали Россия, Швеция, Пруссия и Польша. О курляндском троне мечтал Меньшиков. Руку Анны просил Мориц Саксонский (незаконный сын Августа II), но Петербург помешал браку, который мог бы ограничить влияние России в Курляндии. Анна не прерывала связей с Россией, куда изредка приезжала, но своей «партии» у нее не было.

Отдаленность Анны от двора, отсутствие приверженцев и сторонников, показалось верховникам наиболее привлекательным качеством будущей императрицы. Дмитрий Голицин, получив согласие всех членов Верховного тайного совета на ее кандидатуру, добавил: «Надобно и себе полегчить». Князь Голицин разъяснял свою мысль: так полегчить, чтобы себе воли прибавить. Он предложил составить «пункты», условия, кондиции, как их назвали, которые ограничивали бы самодержавие монарха.

Кондиции были составлены быстро и немедленно отправлены в Митаву к Анне. Повез их князь Василий Долгорукий. Императрица должна была обещать: после принятия короны в брак не вступать, преемника не при себе, ни после себя не назначать. Императрица обязывалась сохранить Верховный тайный совет в числе восьми членов; без их согласия не начинать войны и не заключать мира, не вводить новых налогов; не производить ни в гражданской, ни в военной службе выше полковничьего чина; не жаловать вотчин, не отнимать без суда жизни, имущества и чести у шляхетства; не расходовать бесконтрольно государственных средств.

Условия не оставляли сомнений: после подписания их Анной Россия становилась ограниченной конституционной монархией. Менялась - должна была измениться - государственная система. У верховников была, несомненно, возможность руководить страной, возведя на трон императрицу, но не требуя от нее формального признания ограниченности самодержавной власти. Инициатор «кондиций» Дмитрий Голицин не хотел ограничиваться фактической властью. Ни он, ни другие члены Верховного совета не желали также ограничиться обещанием умерить самодержавие, клятвой на кресте, какую в прошлом иногда давали русские государи, вынужденные обстоятельствами.

Перед глазами верховников стояли два образца ограниченной королевской власти - Польша и Швеция. Особенно привлекателен был пример Швеции, где в конце XVII в. власть короля становится абсолютной, рикстаг уступает ее королю Карлу XI, самодержавным государем был и его сын Карл XII. Поражение в Северной войне, а затем гибель Карла XII в 1718 г. дали возможность парламенту-рикстагу резко ограничить королевскую власть. Утвержденные в 1723 г. постановления о форме правления давали власть в Швеции сословиям, посылавшим своих представителей в рикстаг.

Русский политический словарь освоил иностранное слово «путч» только в начале 90-х годов XX в. Если бы его знали в Москве в 1730 г. то, возможно, употребили бы для определения происходивших событий. Верховный тайный совет держал всю власть в своих руках, но, опасаясь возможных возражений, отправил «кондиции» Анне под строгим секретом. Москва была окружена на расстоянии 30 верст солдатами, которые не выпускали никого без паспорта, выданного Верховным тайным советом. Верховный совет назывался тайным, ибо в него входили высшие государственные чины, занимавшие первое место в Табели о рангах. Они назывались действительными тайными советниками, ибо обсуждение государственных дел нуждалось в тайне. Но и выработка условий, и извещение Анны происходило в глубокой тайне от всех, кроме нескольких родовитых семей.

Анна, несмотря на все предосторожности, узнала о намерении «бояр» ограничить ее власть, но тем не менее подписала «кондиции» и выехала в Москву, сопровождаемая князем Василием Долгоруким. Императрица приехала 10 февраля и остановилась под Москвой, ожидая торжественного въезда, назначенного на 15. Но уже 1 февраля гонец из Митавы известил верховников, что императрица приняла условия. 2 февраля было созвано собрание Сената, генералитета и высоких гражданских чинов для ознакомления с «кондициями» и новой системой правления. Собралось более 500 человек. Выслушав «кондиции», все «содрогнулись», но все подписали, как зарегистрировал присутствовавший на собрании Феофан Прокопович. Верховики не ограничились согласием высших чинов. Датский посланник Вестфален, свидетель происходившего, сообщал своему правительству, что двери Верховного тайного совета были открыты целую неделю для всех желающих высказаться за или против изменения системы управления Россией. Право выражать свое мнение имели все военные и гражданские лица, имевшие чин не ниже полковника, т.е. первые шесть классов Табеля о Рангах. Свое мнение подавали и духовные сановники.

Английский историк Джон Ле Донн, исследовавший систему Управления в России в эпоху абсолютизма, насчитывал на верхней Лестнице правящей элиты группу в 15-20 человек. За ними следовала группа военных и гражданских чиновников первых трех классов, насчитывавшая 200-250 человек. Включив крупных землевладельцев, владевших не менее 100 душами, Ле Донн получил правящий класс в широком смысле слова, насчитывавший примерно 8500 человек, что составляло 16% от 54 тыс. дворян (мужчин)[5].

Эти подсчеты представляют интерес при знакомстве с обстоятельствами «путча» 1730 г. Одной из случайностей, повлиявшей на события, было присутствие в Москве большого числа провинциальных дворян, приехавших на свадьбу Петра II и оставшихся на его похороны. Решение верховников ограничить самодержавие встретило многочисленных противников. Против выступило дворянство, которое в эпоху Петра начинает называться также - шляхетство. Очевидным источником нового слова было - шляхта, польское обозначение дворянства. Слово приносят в Россию выходцы из Малороссии, недавние граждане Речи Посполитой, успешно делавшие карьеру при русском дворе.

Польша была шляхетской республикой, монархией, власть короля (избираемого) была резко ограничена в пользу шляхты. Историки не обнаружили у русского шляхетства - в эпоху появления этого термина - желания следовать примеру польской шляхты. За одним исключением. В Польше остро ощущалась разница между магнатами и рядовой шляхтой, очень часто эта разница принимала характер острой вражды. Русское шляхетство неприязненно относилось к родовитой аристократии и опасалось перехода власти в стране в руки «бояр».

План верховников встретил сопротивление шляхетства. Брожение умов в Москве, обсуждение положения и многочисленных проектов, выражавших взгляды на ситуацию, напоминало волнение, вызванное в Москве времен Алексея Михайловича, в эпоху споров вокруг реформы Никона. На этот раз споры носили политический характер. Феофан Прокопович рассказывает в своих воспоминаниях, что все жестоко порицали верховников: «все проклинали необычное их дерзновение, несытое лакомство и властолюбие». Автор анонимной записки, ходившей в шляхетских кругах, писал: «Слышно здесь, что делается или уже сделано, чтоб быть у нас республике… Боже сохрани, чтоб не сделалось вместо одного самодержавного царя десяти самовластных и сильных фамилий; и так мы, шляхетство, совсем пропадем и принуждены будем горше прежнего идолопоклонничать и милости у всех искать…».

Историки отмечают наличие у князя Дмитрия Голицина, главного идеолога ограничения монархии, проекта новой системы управления. Но этот проект не был сообщен шляхетству (он известен только по депешам иностранных послов), которое не знало.

что Голицин подумал и о них. Князь Голицин предлагал оставить императрице только власть над двором, на содержание которого казна выделяла бы ежегодно определенную сумму. Вся политическая власть передавалась в руки Верховного тайного совета, составленного из 10-12 представителей высшей аристократии. Совет ведал бы вопросами войны и мира, назначал командующих войсками и казначея, который отчитывается перед советом. Кроме Верховного совета предполагалось учредить: 1) сенат из 36 членов для предварительного рассмотрения дел, представляемых совету; 2) шляхетскую палату из 200 выборных для охраны прав шляхетства; 3) палату городских представителей (по два от каждого города), которая занималась бы торговыми делами и защищала интересы простого народа (о крестьянах, конечно, речи не было). Проект князя Голицина устанавливал олигархическую власть «знатнейших фамилий», ибо сословные палаты власти не имели, их функцией была охрана интересов соответствующих сословий.

Политические споры ведутся в многочисленных кружках, собиравших шляхетство, вырабатываются многочисленные проекты (не менее 12), под которыми подписываются их авторы и сторонники. Число «подписантов» дошло до 1100 человек. Проекты излагают два главных требования дворянства: политическое (оппозиция олигархии, расширение прав всего шляхетства) и социальное (сокращение сроков обязательной службы, установление служебных и землевладельческих привилегий). Как сообщают иностранные послы, в Москве шли разговоры об английской конституции и английском парламенте, о свободах, которых хотели все, споря о границах монаршей власти.

Только один из проектов представлял собой разработанную систему взглядов на форму правления в России. Его автором был Василий Татищев (1686-1750), активный деятель петровской эпохи, автор первой русской истории. Проект Татищева интересен тем. что он основан на анализе русского прошлого, но учитывал плоды европейской политической мысли, ссылался на труды Гуго Гроция и Пуффендорфа - теоретиков «естественного права», переведенных на русский по указаниям Петра. Идеальной формой правления Татищев считал демократию, которая, однако, по его мнению, была применима лишь в пределах небольшой территории, где можно в одном месте собрать всех жителей. Следующей предпочтительной формой он считал представительное (аристократическое) правление. Но только для защищенных от нападения государств (например, расположенных на острове) и при наличии просвещенного населения. Просвещенный народ выполняет законы без принуждения, следовательно, «острого смотрения и жестокого страха не требуется». Наконец - монархия. Она несет «жестокий страх», но географические и политические условия России делают ее неизбежной.

Каждая из форм правления пригодна в определенных обстоятельствах. Василий Татищев дает примеры: демократические республики Голландия, Швейцария, Генуя; аристократия успешно правит в Венеции, Германская империя и Польша управляются монархами и аристократией. Россия, так же, как Франция, Испания, Турция, Персия, Индия и Китай «яко великие государства, не могут иначе правиться, как самовластием». Первый русский историк обосновывает необходимость самодержавия историческим прошлым России, которое свидетельствовало, что сильные монархи успешно защищали страну и расширяли ее территорию, а их отсутствие - как, например, в период Смуты, - вело к несчастьям.

Советский биограф Татищева полагает, что его «соображения, очевидно, не лишены оснований». И в подтверждение приводит высказывание Маркса, который связывал «централизованный деспотизм» в России с условиями ее внутреннего социального строя, «обширным протяжением территории» и «политическими судьбами, пережитыми Россией со времен монгольского нашествия»[6].

Василий Татищев, перейдя от историко-теоретического анализа к современности, предлагал ограничить самодержавное правление Анны. Аргументировал он тем, что императрица - «персона женская, к многим трудам неудобная», следовательно, ей необходима помощь. Эту помощь могли бы ей оказывать предложенные им выборные из дворянства органы.

После торжественного въезда в столицу императрица начала принимать челобитные, выражавшие мнения шляхетства. 25 февраля во дворец явилась группа дворян, в числе которых были князь Черкасский, фельдмаршал Трубецкой и Татищев. Поскольку старший по званию Трубецкой был дряхл, Татищев прочитал ясно и четко благодарность за подписание «кондиции» и просьбу созвать совещательное собрание, состоящее из представителей генералитета, офицерства и шляхетства для окончательного решения вопроса о форме государственного правления. Челобитная была подписана сторонниками избрания Анны, считавшими, однако, что решение, принятое верховниками, должно быть подтверждено представителями всего шляхетства. Анна подписала челобитную, но гвардейские офицеры, заполнявшие залу, потребовали восстановления полного самодержавия.

Вновь избранная императрица, подписав «кондиции», ограничивавшие ее власть, приехав в Москву, обнаружила волнующееся шляхетство, выражавшее разные, часто противоречивые взгляды.

Наряду с верховниками и кружком, в который входили князь Черкасский, Трубецкой и Татищев, действовали в Москве сторонники абсолютной монархии. Советский историк, чутко, как и полагалось советскому человеку, относящийся к национальному вопросу, отмечает, что «во главе самодержавной партии оказались три обрусевших иноземца: Андрей Иванович Остерман, Феофан Прокопович и Антиох Кантемир»[7]. Иначе говоря: немец, украинец и сын молдавского господаря, изгнанного турками и нашедшего с семьей убежище в России.

Историки не обнаружили имени советника, порекомендовавшего Анне, остановившейся перед въездом в Москву в селе Всесвятском. объявить себя полковником Преображенского полка и капитаном кавалергардской роты. Этот акт нарушал «кондиции», в которых говорилось, что императрица не имеет права назначать без согласия Верховного тайного совета командующих в войске и гвардии, но давал в руки Анны гвардейские полки. Три фельдмаршала, входившие в состав Верховного совета, командовали армией, но она была далеко. Гвардейские офицеры, ждавшие милостей от государыни, присутствовали при чтении челобитных.

Под крики гвардейцев императрице была подана князем Никитой Трубецким другая челобитная. Ее подписало 166 человек, а читал князь Антиох Кантемир: «Всепокорно просим, - говорилось в челобитной, - всемилостивейше принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели, а присланные к вашему императорскому величеству от верховного тайного совета пункты и подписанные вашего величества рукой уничтожить»[8].

Очевидец зарегистрировал реакцию императрицы. Прежде всего она спросила: «согласны ли члены верховного тайного совета, чтобы «я приняла то, что теперь предлагается народом?». Верховники молча склонили головы, выразив свое согласие. Ничего другого они сделать не могли, ибо, как замечает очевидец, если бы они выразили малейшее неодобрение приговору шляхетства, гвардейцы выбросили бы их за окно. Императрица продолжала: стало быть пункты, поднесенные мне в Митаве, были составлены не по желанию народа? И, услышав крики: Нет! - Анна обратилась к князю Долгорукому: «Стало быть, ты меня обманул, князь Василий Лукич?».

По приказу императрицы были принесены подписанные ею в Митаве кондиции, которые она собственноручно порвала.

Шляхетство предпочло не ждать милостей от верховников-олигархов, а просить и получать их непосредственно от монарха Путч и контр-путч засвидетельствовали важный результат деятельности Петра: появление новой социальной силы - шляхетства и подтвердили окончательное поражение родовитой аристократии Соревнование политических теорий закончилось (не без помощи гвардии) победой идей, выраженных в «Правде воли монаршей» Феофана Прокоповича. Екатерина I нашла необходимым опубликовать трактат Прокоповича в 1726 г. (впервые был издан в 1722 г.) для защиты легитимности своей власти. Мысль ученого архиепископа, оправдавшего самодержавную власть монарха «естественным правом» - своеобразным социальным контрактом, который делал государя защитником мира и порядка в обществе, дала Анне основание порвать «кондиции».

«Так кончилась, - подводит итог Василий Ключевский, - десятидневная конституционно-аристократическая русская монархия XVIII в., сооруженная четырехнедельным временным правлением Верховного тайного совета»[9]. Результат был двойственным. Потерпела поражение родовитая знать, но многие из старинных аристократических фамилий были враждебны верховникам. Победило шляхетство, новый социальный слой, но его лидерами были сенаторы, генералы, князья. Не вполне ясными были цели, верховники хотели ограничить самодержавие, не меняя формы управления; их противники хотели изменить форму правления, сохраняя самодержавную власть монарха. Брожение - политическая борьба и идейные споры - шли в узком круге правящего слоя, не затрагивая населения.

Единственной твердой точкой, не менявшейся в основном, стоявшей на фундаменте самодержавности, оставалась власть монарха. Петр лишил ее божественной легитимности. Самодержавие приобрело светский характер, и Феофан Прокопович доказал необходимость и неизбежность «правды воли монаршей» научно. Шляхетство - новый социальный слой - признало неизбежность и необходимость неограниченного самодержавия.

Императрица и фаворит

Злосчастная привязанность Анны к любимцу бездушному, низкому омрачила и жизнь, и память ее в истории.

Н. Карамзин

Вопрос о роли личности в истории многократно исследовался историками, философами, психологами. Роль фаворита (или фаворитки) в истории не менее часто рассматривалась на отдельных примерах. В работе, которая еще не написана, посвященной фаворитологии, как отдельной дисциплине, будут, видимо, главы, рассматривающие отдельно роль временщиц при монархах и временщиков при государынях.

Российская история - до 10 февраля 1730 г., когда Анна явилась в Москву, - хорошо знала деятельность фаворитов. Любимцы Ивана Грозного, Алексея и Петра I активно воздействовали на политику, помогая или мешая царю. Давнюю историю имела роль любимцев при женщинах, достигавших трона. Елена Глинская, мать Ивана Грозного, опиралась на князя Ивана Овчину-Телепнева-Оболенского, правительница Софья отдала бразды правления государством князю Василию Голицину, при Екатерине I власть принадлежала Александру Меньшикову. Императрица Анна привезла в Россию Эрнста-Иоганна Бирена (1690-1772), который, затем, изменив одну букву в фамилии, стал называть себя Бироном, утверждая тем самым свое родство с французскими герцогами Биронами.

Роковое знакомство произошло в Митаве. Герцогиня курляндская была владетельницей провинции только номинально - всем управлял от имени русского государя резидент Петра - Петр Бестужев, который был одновременно интимным другом Анны. Бестужев оказал покровительство молодому и ловкому красавцу, сыну конюха, как говорили в Митаве, Бирону. Уехав на некоторое время в Россию, Петр Бестужев, вернувшись, обнаружил, что его место при герцогине занято. Николай Костомаров, написавший биографию Анны, сообщает: «По известиям современников, привязанность Анны Ивановны к Бирону была необычная. Анна Ивановна думала и поступала сообразно тому, как влиял на нее любимец. Все, что ни делалось Анной, в сущности, исходило от Бирона. Все так разумели и в Курляндии, когда она была герцогиней, и в России, когда она стала императрицей»[10].

Страсть императрицы к сыну конюха, которого она делает герцогом и отдает в его руки власть в России, - отличный сюжет для исторического романа. Тем более, что характер фаворита оценивался современниками и потомками однозначно. Дочь Петра Бестужева княгиня Волконская называла в письмах Бирона «каналья курляндец». Знаменитый историк Василий Ключевский не именует его иначе, как «каналья Бирон». Только три некоронованных деятеля русской истории дали свои имена эпохам: в XVIII в. - бироновщина, в XIX в. - аракчеевщина, в XX в. - ежовшина. Фаворит императрицы Анны, любимый министр Александра I, верный нарком Сталина дали свои имена мрачным периодам русского прошлого. В кругу временщиков, записавших свое имя на страницах истории, Бирон занимает особое место. У него не было «проекта», желания изменить общество, как у Аракчеева, или мир, как у Ежова. «Каналья Бирон» хотел только богатства, славы, власти.

«Бироновщина» - эпоха, длившаяся с 1730 по 1740 г., т.е. со дня вступления Анны на престол и до дня ее смерти, время господства «немцев» в России. Сам Бирон, в отличие от Аракчеева и Ежова, ничем не занимался и не занимал никаких правительственных должностей. Главное же - не хотел ничем интересоваться и что-либо делать, если не считать забот о собственных интересах и накоплении богатств. Место фаворита, любимца императрицы, которая делала все, что он хотел, превратила Бирона в символ и синоним «немецкого» засилия. «Немцы, - пишет Василий Ключевский, - посыпались в Россию, точно сор из дырявого мешка, облепили двор, обсели престол, забирались на все доходные места в управлении»[11]. И, прежде всего, историк имеет в виду «каналью курляндскую», интересовавшегося только породистыми собаками и «другого каналью», лифляндца, графа Левенвольда, «человека лживого, страстного игрока и взяточника», также фаворита императрицы.

Старший современник Ключевского Николай Костомаров не соглашался с тем. что «жестокий и крутой» характер царствования Анны можно приписывать «Бирону и группировавшимся вокруг него немцам»[12]. Костомаров подчеркивает, что нельзя говорить о «немцах огулом, потому что немцы, стоявшие у руля государства, не составляли единой корпорации, не преследовали единых интересов. К тому же следует добавить, что наименование «немец» не обязательно обозначало немца. Бирон и Левенвольд были латышами, как сказали бы сегодня, Андрей Остерман, практически возглавлявший правительство Анны, фельдмаршал Миних - крупнейший полководец этого времени - были этническими немцами, другой знаменитый полководец фельдмаршал Ласси - был шотландцем.

«Немецкое» засилье было засилием иностранцев. Начиная с Ивана III, женившегося на Софье Палеолог, и открывшего путь к великокняжескому двору иностранцам, прежде всего грекам, строго контролируемое присутствие чужеземцев в Московской Руси, а потом и в петербургской (при Петре), хотя и вызывало недовольство, терпелось, ибо воспринималось как необходимое. Чужеземцы были техниками (военными, инженерами, архитекторами), приносившими определенные знания и навыки, которых не хватало в России. При Петре иностранцы начали занимать и правительственные посты, но под бдительным контролем государя. «Бироновщина» была временем, когда чужеземцы взяли в свои руки бразды правления страной бесконтрольно. «Все издавалось от имени императрицы, - пишет Н. Костомаров, - но также точно, как если бы вместо нее сидел на престоле младенец».

Изменение положения иностранцев в России было связано не только с характером императрицы. Оно было вызвано прежде всего тем, что победа Петра в Прибалтике, присоединение к России бывших шведских провинций, открыло путь в столицу сильной, образованной, обладающей западноевропейскими знаниями и навыками группе иностранцев, ставших в результате расширения империи русскими. Феофан Прокопович придумывает в это время новое слово - россиянин. Этот неологизм станет очень модным в конце XX в. после распада советской империи. Власть «немцев» (среди них были датчане и пруссаки, вестфальцы, голштинцы, ливонцы, курляндцы) вызывала недовольство, которое будет нарастать. Опасаясь недовольства, помня, что самодержавный характер ее правления был обеспечен вмешательством гвардейских офицеров, Анна сразу же по воцарении создала третий гвардейский полк - Измайловский (по месту резиденции). Он должен был служить противовесом Преображенскому и Семеновскому. Командование полком было поручено графу Левенвольду, офицеров он набрал среди иностранцев (прежде всего из прибалтийских немцев), подполковником стал немец Яков Кейт, перешедший недавно на русскую службу. Его называют в числе первых организаторов масонских лож в России (он был связан с гамбургскими ложами). Рядовых в Измайловский полк набирали в Малороссии, «в таких слоях, – подчеркивает советский историк, - где еще не исчезли противорусские настроения»[13].

Опорой императрицы был, конечно, не Измайловский полк, но русское шляхетство, настоявшее на сохранении самодержавной власти государя. Вечером того дня, когда Анна разорвала «кондиции», где было сказано «а буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны российской», на московском небе появилось северное сияние - чрезвычайно редкое в этих широтах. В нем увидели плохое предзнаменование. В этот же вечер князь Дмитрий Голицин произнес знаменитые пророческие слова: «Пир был готов, но гости были его недостойны! Я знаю, что стану жертвой неудачи этого дела. Так и быть! Пострадаю за отечество… Но те, которые заставляют меня плакать, будут проливать слезы долее, чем я».

Время бироновщины было временем террора. Прежде всего пострадали верховники и их сторонники. Феофан Прокопович, один из наиболее образованных людей своего времени, был одновременно одним их первых русских пропагандистов. «Ученый регимент», в который он входил вместе с А. Кантемиром и В. Татищевым, много трудился над прославлением деяний Петра Великого. Затем «птенцы гнезда Петрова» активно поддерживали Екатерину I и активно содействовали борьбе с верховниками (В. Татищев занимал особую позицию). Архиепископ Феофан прославлял Анну стихами, которые свидетельствовали, что русская поэзия только готовится к взлету, но уже понимает необходимость верноподданнических чувств: «Ты наш ясный свет, ты красный цвет, ты доброта, ты веселие, велие». Об Анне можно сказать много, кроме одного - она не была доброй. Императрица была мстительной, злой государыней.

Едва заняв трон, Анна (в марте 1730) учредила тайных розыскных дел канцелярию вместо уничтоженного при Петре II Преображенского приказа. Во главе органа политического розыска был поставлен генерал Андрей Ушаков, служивший ранее в Преображенском приказе под началом Федора Ромодановского и не уступавший жестокостью любимцу Петра. Впрочем, современники отмечают, что глава Тайной канцелярии сочетал природную жестокость со светским лоском. Андрей Ушаков докладывал лично императрице и получал от нее инструкции. Центральная канцелярия, переехавшая в Петербург, который с 1732 г. окончательно стал столицей империи, насчитывала, кроме генерала Ушакова, двух секретарей и 21 чиновника. С таким небольшим штатом она проделала большую работу: было сослано в Сибирь больше 20 тыс. человек, широко применялись казни. «Шпионство, - комментирует В. Ключевский, - стало наиболее поощряемым государственным служением». Особый указ предусматривал смертную казнь за недонесение об услышанном неуважительном слове о царской особе.

Террор «бироновщины», как его традиционно называли историки, хотя он осуществлялся прежде всего русскими руками, произвел впечатление на современников Анны и на потомков прежде всего потому, что удар обрушился на знатнейшие русские фамилии: были сосланы, а затем казнены Долгорукие, умер в Шлиссельбургской крепости князь Дмитрий Голицин. Самым знаменитым политическим делом в царствование Анны был процесс кабинет-министра Артемия Волынского. Приближенный к трону, приобретший значительное влияние на императрицу, Волынский вступил в конфликт с Бироном и Остерманом и проиграл. «Правду говорят о женском поле, - делился он своими мыслями в кругу друзей, - что нрав имеют изменчив, и когда женщина веселое лицо показывает, тут-то и бойся! Вот и наша государыня: гневается иногда сам не знаю за что; резолюции от нее никакой не добьешься, герцог что захочет, то и делает». Преданный суду, признанный виновным - под пыткой признался, что дерзко отзывался об императрице - Волынский был приговорен к лишению языка и посажен на кол. В последнюю минуту Анна помиловала своего бывшего министра, смягчив казнь: Артемию Волынскому отрубили голову, предварительно вырвав язык.

Расправа со сторонниками ограничения самодержавия шла параллельно с удовлетворением некоторых требований дворянства, изложенных в проектах 1730 г. Едва вступив на трон, Анна отменила закон Петра о единонаследии, который давал право отцу передавать имущество кому он хочет. Новый закон требовал делить недвижимость «всем ровно», но прежде всего отменил различие между вотчиной (наследственным имением) и поместьем (землей, пожалованной за службу и на время службы). Поместные земли стали таким образом частной наследственной собственностью дворян-шляхетства. В 1731 г. был открыт шляхетский кадетский корпус - привилегированное общеобразовательное заведение для дворянских детей. О преподаваемых предметах и разном интересе к ним учащихся, которые могли их выбрать, свидетельствует программа 1733 г. В кадетском корпусе воспитывалось 245 кадет. Они обучались: немецкому языку - 237 чел., танцам - 110, французскому - 51, фехтованию - 47, музыке - 39, геометрии - 36, рисованию - 34, истории - 28, верховой езде - 20, русскому - 18, географии - 17, латыни - 15, юриспруденции - 11 человек[14]. Из кадетского корпуса выпускники выходила на офицерскую или гражданскую службу.

В 1736 г. указ императрицы удовлетворил одно из главных дворянских требований - ограничил срок обязательной службы 25 годами (до этого она была бессрочной). К тому же отец мог из двух или более сыновей удержать одного дома для ведения хозяйства, но обязательно обучая его грамоте. Значение этого трудно переоценить: служба государству - военная или гражданская - перестала быть единственной возможной карьерой для дворян. Возник слой не служащих помещиков. Через четверть века все дворянство будет освобождено от обязательной службы - первый шаг в этом направлении был сделан указом 1736 г. Право выходить в отставку после 25 лет службы давало возможность дворянам, начинавшим служить в 20 лет, возвращаться в имение в цвете лет. Символическим актом, свидетельствовавшим о внимании императрицы к шляхетству, было уравнивание жалованья: русские стали получать столько же, сколько иностранцы, которым до этого платили значительно больше. Впрочем, символичность повышения жалованья проявлялась в том, что в царствование Анны его платили очень редко: с финансами было трудно - очень высокими были расходы двора, казна интенсивно раскрадывалась, дорого стоила внешняя политика.

Превращение шляхетства в привилегированный слой сопровождалось усиливавшимся на протяжении следующих десятилетий закабалением крестьянства, превращением крестьян в рабов. Процесс был неудержим: расширение прав дворян-помещиков шло за счет сокращения (до исчезновения) прав крепостных крестьян. XVIII век - век императриц и дворянства был одновременно веком полного закрепощения крестьян. Видимо, игрой исторического случая следует объяснить тот факт, что законодательство, лишившее в конце века крестьян всех человеческих прав, вводилось императрицами. В 1796 году, когда почила в бозе Екатерина II, любимица французских философов, образец просвещенного монарха, в России жило 36 миллионов человек: в частном владении находилось 9790000 мужских душ, в государственном владении - 7276 мужских душ. Считая с семьями, 90% населения России были помещичьими или государственными крепостными - рабами.

Императрица Анна внесла значительный вклад в процесс полного закабаления крестьян, возложив на помещиков фискальные обязанности, право взимать подушную подать с крепостных. Усиление крепостного права, но в еще большей степени два неурожайных года подряд (1734-1736) выбросили на дороги множество нищих и бродяг, бегство крепостных приобрело гигантские размеры. В качестве меры борьбы был испробован указ 1736 г., дававший помещикам право определять меру наказания крепостному за побег. Нищие и бродяги сбивались в разбойничьи шайки, гулявшие по всей стране. Они хозяйничали в издавна опасных для купцов местах - на Волге и Оке, но также расплодились вокруг столицы. Отряды солдат вырубали леса вдоль дороги из Петербурга в Москву, чтобы лучше видеть разбойников. В 1740 г. незадолго до смерти Анны «гулящие люди» напали на Петропавловскую крепость, убили часового и похитили казенные деньги.

Толчок, данный Петром, был так силен, что русский корабль плыл в заданном направлении, несмотря на отсутствие настоящего капитана. Вступив на престол 37лет, Анна старалась наверстать тоскливые годы, проведенные в Митаве. Николай Костомаров, биограф императрицы, беспощаден: «Ленивая, неряшливая, с неповоротливым умом и, вместе с тем, надменная, чванная, злобная, не прощающая другим ни малейшего шага, который почему-либо ей был противен, - Анна Ивановна не развила в себе ни способности, ни привычки заниматься делом и особенно мыслить, что было так необходимо в ее сане»[15]. Анна любила наряды (предпочитая, по совету Бирона, яркие ткани), праздники, пригласила впервые в Россию (1736) итальянскую оперу, особое удовольствие доставляли ей шуты и шутихи. Десятилетнее царствие Анны занимает в русской истории небольшую главу, в которой наиболее запомнившимся эпизодом остался ледяной дом. По приказу императрицы в последний год ее жизни на Неве был построен дом из льда - стены, двери, окна, вся внутренняя мебель и посуда были из льда. В ледяном доме была отпразднована свадьба князя Михаила Голицина, принявшего католичество и за это превращенного в шута, с шутихой - калмычкой Анной Бужениновой, известной своим безобразием. Советский историк, видимо слегка преувеличивая, назвал ледяную свадьбу «позором России, куда более постыдным, чем Нарва или Аустерлиц»[16]. Иван Лажечников написал исторический роман «Ледяной дом» (1835), в котором, осуждая Анну, представил положительным героем Волынского, защитника России от иноземного фаворита Бирона.

Правительство Анны не задавалось вопросом отношения к ре-Формам Петра. Не желая упразднить их, не имея плана их продолжения, Анна (выбранные ею руководители внешней и внутренней политики) руководствовалась текущими нуждами, действовала по обстоятельствам, часто руководствуясь только личным интересом. Принимаются меры по «регулированию» государства: организуется постоянная почтовая связь - каждые 25 верст стояли станции, имевшие в военное время по 25 лошадей, в мирное - по 5. В 23 больших городах были заведены полицейские управления (до этого они существовали только в столицах). В 1737 г. городским властям было предписано иметь в городе врачей (из военных лекарей) и платить им ежемесячно по 12 рублей; одновременно были учреждены аптеки, где можно было за плату приобретать медикаменты.

Господствующей тенденцией в промышленности, о создании которой так заботился Петр I, была передача государственного контроля в частные руки. Горное дело, которое было казенным достоянием, открывается для частных лиц. Казенные горные заводы отдаются компаниям, составленным из русских и иностранцев. Часть заводов и рудников отдается на откуп. На откуп отдается также рыбный промысел, процветавший в низовьях Волги. Особое внимание уделяется конным заводам, число которых быстро растет. Это объясняется тем, что страстным любителем лошадей был Бирон. Большое внимание уделяет правительство Анны монетному делу. Русский червонец - золотая монета достоинством в 3 рубля, введенная при Петре I, - получает новую постоянную цену: 20 рублей 20 копеек. В 1731 г. уничтожаются мелкие серебряные деньги, вместо них чеканятся более крупные - рубли, полтинники и гривенники из серебра 77-й пробы. Одновременно изымается из обращения медная монета.

Быть может, наиболее последовательно Анна продолжала церковную политику Петра. Всеми церковными делами ведал Синод, все духовные владения (монастырские вотчины) находились в ведении правительственного органа. Отношение к другим религиям определялось, как и при Петре, государственным интересом. Старообрядцев преследовали не за то, что они верят по-своему, а за то, что они вносят раскол в государство, отходя от господствующей церкви. Старообрядцы платили двойную подушную подать, их монастыри разорялись, за «совращение» православных наказанием была вечная ссылка на галеры. Спасаясь от преследований, старообрядцы бежали из центральных районов на далекие окраины - в Сибирь, к подножьям Кавказа, за границу - в Польшу, Молдавию.

Особое положение занимали протестанты - это отражало не только политику Петра, но и настроение императрицы, окруженной фаворитами-протестантами. В Петербурге была построена лютеранская (и армянская) церковь, было разрешено иметь лютеранские церкви и в других городах, где было много рабочих-немцев. Василий Татищев в сочинении «Разговор о пользе наук и училищ» представил первую в России защиту «светского жития». Он не отвергал, конечно, «жития духовного», но защищал право светской жизни на совместное существование с духовной. Развивая свою программу, автор отмечает необходимость полной веротерпимости с позиции «светской жизни», с точки зрения государственных соображений. Россия, пишет В. Татищев, «от разности вер вреда не имела, но еще пользу видела». Он делает исключение только для иезуитов, «по их коварству», и для евреев - «не для веры, но паче для их злой природы»[17].

Веротерпимость, основанная на государственном интересе, не исключала жестоких наказаний за вероотступничество - за переход из православия в другую веру. В 1738 г. был сожжен заживо флотский офицер Возницын, перешедший в иудейство, с ним вместе сожгли и Боруха Лейбовича, совратившего православного. В 1740 г. был казнен сибирский казак Исаев, принявший магометанство. Подобные случаи были редки. Серьезным соблазном было католичество. Ему поддавались русские, подолгу жившие на Западе, католическая пропаганда шла главным образом из Польши. Опубликованные впервые в 1992 г. записки аббата Жака Жюбе, приехавшего в Россию в декабре 1728 г. и бежавшего из нее в марте 1732 г.. отлично демонстрируют трудности, с которыми встречался католический миссионер в Петербурге в царствование Анны (не только, впрочем). Аббат Жюбе поехал в Россию как духовник княгини Ирины Долгорукой, урожденной Голицыной, принявшей католичество за границей. Парижские теологи из Сорбонны поручили Жюбе выяснить возможности объединения церквей, о котором шла речь во время пребывания Петра I в Париже. Аббат Жюбе вынужден был довольствоваться раздачей книг, но и это навлекает на него преследования. К тому же он оказался связанным с опальными фамилиями - Долгоруких и Голицыных. Ко всему прочему никакого желания объединять церкви в России не было. В 1735 г., вернувшись на родину, Жак Жюбе написал о своих приключениях, но рукопись, озаглавленная «Религия, нравы и обычаи московитов»[18], была обнаружена в муниципальной библиотеке Руана 250 лет спустя. Миссия аббата Жюбе не удалась.

Николай Костомаров, без особого расположения относившийся к императрице Анне и ее деятельности, тем не менее, как добросовестный историк, констатирует: «Как ни сурово относилось правительство Анны Ивановны к расколу и к религиозным заблуждениям (историк имеет в виду другие, кроме православной, религии. - М.Г.), но оно все-таки было мягче и снисходительнее, чем того Желали некоторые ревностные духовные сановники». Он заключает: «У правительства ранее, чем у русского народа, наступило сознание той простой истины, что недостаточно ограничиваться полицейскими способами устрашения, чтобы удержать народ в верности православной церкви»[19]. Результатом этого понимания было создание семинарий и училищ для подготовки священников - «умных, ученых и высоконравственных»[20].

Отсутствие последовательности в политике правительства Анны, использование отдельных элементов петровских реформ и отказ от других, объясняется отсутствием политических идей у императрицы, передачей ею реальной власти фаворитам, но также большому количеству фаворитов, каждый из которых имел свои взгляды, а прежде всего свои личные интересы. Английский историк Ле Донн пишет о России XVIII в., добавляя, что это касается не только этого века: «Процесс принятия решений в русском правительстве остается тайной»[21]. Это замечание целиком относится к царствованию Анны. Василий Ключевский, как подавляющее большинство историков, не жалеющий резких слов и красок для изображения «бироновщины», пишет о выдающемся государственном деятеле Анисиме Маслове, занимавшем пост обер-прокурора Сената и без устали обличавшем «недобросовестность и бездельничество сильных правителей и самих сенаторов». «Нравственному действию его нелицеприятной и мужественной настойчивости подчинялись даже такие нравственные сухари, как императрица и ее фаворит»[22].

Русские историки чрезвычайно критически относятся к внешней политике Анны, к ее дорогостоящим войнам. Это вызвано тем, что примерно 100 тысяч русских солдат, погибших в битвах, не принесли государству значительных территориальных приобретений, но так же и тем, что руководители этой политики были хорошо известны. Василий Ключевский горько иронизирует по поводу «постыдно-смешного» договора 1739 г., закончившего «войну за польское наследство»: «Вся эта дорогая фанфарада была делом первоклассных талантов тогдашнего петербургского правительства, дипломатических дел мастера Остермана и такого же военных дел мастера Миниха с их единоплеменниками и русскими единомышленниками». Вице-канцлер Генрих-Иоганн (Андрей Иванович) Остерман и фельдмаршал Бурхард-Христофор Миних были «птенцами гнезда Петрова», карьеру сделали при первом императоре. Остерман начал службу молодым, занимался по поручению царя разными делами, но особенно часто Петр употреблял его способности в дипломатии. После смерти Петра Остерман играл важную роль, как «делатель царей», его репутация умнейшего человека в империи, во всяком случае при дворе, позволила ему принять активнейшее участие в выборах Екатерины I, Петра II и Анны. При Анне Остерман был подлинным руководителем правительства. Перед смертью императрица призвала к себе Бирона и Остермана. Вице-канцлеру она вручила документ о наследнике престола.

Миних приехал в Россию в 37-летнем возрасте. Он родился в одном из немецких княжеств - Ольденбургском графстве, которое с XV в. входило в датские владения. В 16-летнем возрасте он отправился служить во Францию, в инженерные войска. А затем 20 лет Миних воевал, кажется, во всех армиях Европы, служил под началом Евгения Савойского, герцога Мальборо, в польской армии Августа Сильного. В числе работ, выполненных в России, было руководство строительством Ладожского канала, получившее высокую оценку Петра.

В смутное пятилетие после смерти императора Миних сблизился с Остерманом и после восшествия на престол Анны возглавил в кабинете военные дела. Ему принадлежит инициатива военной реформы, которая включала формирование двух гвардейских полков (Измайловского и Конногвардейского), создание тяжелой кавалерии, выделение инженерной части в особый род войск, учреждение сухопутного кадетского корпуса. Он уравнял жалованье русских офицеров с иноземными. Под его наблюдением была создана система укреплений - Украинская линия между Днепром и Северным Донцом. В немалой степени под его влиянием двор переехал в Петербург, генерал-губернатором которого он был до того, как стал членом кабинета Анны.

Одна из причин, по которой русские историки критикуют внешнюю политику Анны, ее войны, хорошо изложена Н. Костомаровым: «Каждое государство надеялось обмануть русских и сделать их державу орудием своих целей… союз с ней давал всем большую приманку, чтоб иметь возможность располагать ее большими военными силами и вести, так сказать, ее на буксире за собой»[23]. Прежде всего, Россией интересовались две крупнейшие европейские державы - Франция и Австрия (Германская империя немецкой нации). Их представители в Петербурге не жалели денег, чтобы привлечь руководителей русской политики на свою сторону.

В течение 18 лет (1723-1741) руководителем внешней политики России был граф Андрей Остерман, хотя номинальным канцлером был граф Гавриил Головкин. Дипломатический справочник, выпущенный в Москве в 1992 г., подчеркивает, что все деятели русской и иностранной политики руководствовались исключительно историческими интересами России, хотя случалось и так, что попутно, но не нарушая государственных интересов, тот или иной канцлер решал и свои личные дела. В числе тех, кто умел сочетать интересы государства и личные, назван Андрей Остерман.

Выбор между Австрией и Францией стал неизбежным 1 февраля 1733 г. - после смерти короля Речи Посполитой саксонца Августа Сильного. Единственный законный сын покойного короля Фридрих-Август без хлопот занял саксонский трон, но с польским возникли серьезные трудности. Франция решительно поддержала кандидатуру Станислава Лещинского на польский трон. Изгнанный в свое время из Польши войсками Петра, поддерживавшего Августа II Сильного, Лещинский, неудачный ставленник Карла XII, нашел приют во Франции, выдал свою дочь Марию за юного Людовика XV и после смерти своего счастливого соперника предъявил права на корону Речи Посполитой. Франция обещала поддержать его в случае необходимости вооруженной силой. 12 сентября 1733 г. польская шляхта единогласно избрала Станислава Лешинского королем.

В декабре 1732 г., за два месяца до смерти Августа II, в Берлине был заключен договор, который вошел в историю, как «договор Левенвельда» (по имени русского дипломата, брата одного из фаворитов Анны), или «договор трех черных орлов». Его подписали Россия и Австрия, в гербе которых были черные двуглавые орлы, и Пруссия, гербом которой был орел черный, но одноглавый. Петербург, Прага и Берлин решили не допустить на польский трон сына Августа, а сделать польским королем португальского принца. Инициатором договора был австрийский император Карл VI, не имевший сыновей и заботившийся о том, чтобы ему наследовала одна из трех дочерей. Сын Августа II мог претендовать на австрийскую корону, и Карл VI хотел помешать ему стать польским королем, что значительно усилило бы его.

Появление Станислава Лещинского спутало карты «трех черных орлов». Союзники решают поддержать саксонского претендента, который подписывает «Прагматическую санкцию» - согласие на избрание после смерти Карла VI на венский престол его дочери. Русские войска под командованием фельдмаршала Ласси вступили в Польшу. За ними следуют корпусы генералов Загряжского, Измайлова, князя Репнина. Регулярной русской армии пробует безуспешно сопротивляться польское ополчение. Саксонского претендента поддерживает также часть шляхты, прежде всего литовские магнаты. 5 октября 1733 г. противники короля Станислава Лещинского выбирают королем саксонского электора Фридриха Августа, который принимает имя Августа III. Лещинский бежит в Данциг, надеясь дождаться там обещанной французской помощи. Русская армия осаждает могучую крепость, которая успешно сопротивляется. Положение меняется после того, как командование осадой переходит в руки Миниха. После интенсивного артиллерийского обстрела города, начавшегося в марте 1734 г., потеряв надежду на помощь (французская эскадра появилась в виду города, но не решилась высадить десант), Данциг капитулировал 27 июня. Станислав Лещинский бежал в Пруссию, а затем во Францию. Побежденные заплатили миллион талеров контрибуции. Поставленный союзными государствами (прежде всего русской армией) король Август III мог спокойно править Польшей.

Польша интересовала Францию лишь как средство давления на Австрию. Убедившись в серьезности сопротивления Лещинскому и не желая посылать свои войска для войны с русскими армиями, Людовик XV соглашается на подписание мирного договора с Австрией: Станислав Лещинский отказывался от притязаний на польский трон, сохранял до смерти королевский титул и формально становился владельцем Лотарингии, недавно завоеванной Францией. Характер французско-польских отношений выражен в том, что Франция подписала соглашение с Австрией об отречении Лещинского ровно через пять дней после подписания с ним наступательного и оборонительного договора.

Для Франции Польша была третьестепенным объектом дипломатической игры. Для российской империи значение Польши было первостепенным. Кампания против короля Станислава и в защиту «прав» Августа III обошлась дорого русской армии. Только под Данцигом она потеряла 8 тыс. человек. Но подтвердила право России по своему желанию (при согласии других «Черных орлов») вмешиваться в польские дела, поддерживать свою кандидатуру на польский трон. После смерти Августа II, когда начались поиски кандидатов на варшавский трон, Польша не дала России никакого предлога для обиды, не нарушала границ, не вступила в антимосковский союз ни с одним из соседей империи. Это не имело значения. Анна и ее советники продолжали политику Петра и спешили воспользоваться развалом польской государственной и социальной системы. Царившей в Польше анархией, которую сами поляки называли свободой. Польский историк Павел Ясеница отмечает знаменательный факт: «Петербургом тогда правили немцы, это обстоятельство характерно для колорита эпохи, но лишено решающего значения. Было безразлично, как назывался человек, определявший политику России, - Остерман, Репнин или как-нибудь иначе. Каждый из них вел себя одинаково, ни один не выпустил бы из рук добычи Петра Великого»[24].

Союзники России - Австрия и Пруссия - имели свои планы, рассчитывали при возможности расширить свою территорию за счет Польши, но соглашались оставить Речь Посполитую под заботливым протекторатом Российской империи. Победа в Северной войне продолжала плодоносить.

Обеспечив прочную границу на северо-западе, Россия обращается на юго-восток. В сторону Оттоманской империи. Блистательная Порта, Оттоманская империя, просто Турция - все эти имена носил давний противник России. Турция преграждала Москве, а затем Петербургу дорогу к Черному морю, но, кроме того, владея частью Украины, она чрезвычайно интересовалась польскими делами, будучи одним из соседей Речи Посполитой. Причем законность этого интереса была подтверждена договором 1711 г., подписанным Петром после поражения на Пруте. Действия России и традиционного противника Оттоманской империи Австрии в Польше побудили Турцию поддержать своего вассала крымского хана, отправившегося в очередной набег на русские земли. Незабытая в России обида, связанная с неудачей на Пруте, не угасавшее желание проучить крымского хана, ослабление Турции, где в 1730 г. янычары снова свергли одного султана и посадили на трон другого, сложились в причину войны с Турцией, начавшейся в 1735 г.

В течение нескольких лет Турция вела войну с Персией, терпя поражение за поражением. Решив начать военные действия против Турции, дипломаты Анны установили добрые отношения с Персией и отдали завоеванные Петром провинции. Астрабадскую и Мазандаранскую по Рештскому договору 1732 г.; Баку, Дербент и уезды по Гянджийскому договору в 1735 г. Идея приобретения территорий на каспийском побережье была связана с давним интересом московских царей к Кавказу. В 1715 г. Петр, отправляя молодого Артемия Волынского, будущую жертву Бирона и Анны, послом в Персию, составил инструкцию, в которой предписывал тщательно изучать местность, порты, города, реки, впадающие в Каспийское море, выясняя, в частности, нет ли реки, которая течет в Индию, нет ли возможности для русской торговли в Персии и на Ближнем востоке. В 1717 г. Волынский представил план захвата значительной территории каспийского побережья, воспользовавшись междоусобицей, царившей в Персии. Петр вел в это время войну со шведами и не имел сил для столкновения с Персией. Он не отверг, но отложил выполнение плана Волынского, который был послан губернатором в Астрахань и продолжал убеждать императора в необходимости воспользоваться слабостью шаха. Военная экспедиция 1722 г. подтвердила правильность диагноза Артемия Волынского: русские войска одержали легкую победу и захватили персидские земли по западному и южному берегу Каспия, отрезав Персию от моря, создав «русский Иран».

Легкость завоевания не означала отсутствия жертв (в каспийскую экспедицию было послано 61090 солдат, погибло в боях, от жары, болезней - 36664)[25]. Русские завоевания в Персии не оставили равнодушными турок, которые также вторглись во владения шаха. Россия и Оттоманская империя договорились о линии раздела своего влияния в Персии. Желание приобрести союзника в борьбе с Турцией побудило дипломатов Анны вернуть Персии завоеванные провинции, но в Гянджийском договоре имелся пункт, который открывал возможности на будущее: Персия обязывалась не отдавать ни под каким предлогом никому Баку и Дербент. Таким образом Турции преграждался путь к Каспийскому морю, которое становилось персидско-русским.

Формально война начиналась не с Турцией, но с крымскими татарами, которые постоянно совершали набеги и ходили воевать с Персией через русские владения на Кавказе. Подлинные намерения были грандиозными. Фельдмаршал Миних, которому было приказано идти из Польши на Украину и далее на татар, писал 14 августа 1736 г. Бирону, что в 1737 г. русские войска подчинят Крым, Кубань и Кабарду. В 1739 г. планировался захват Константинополя и коронация императрицы Анны в Святой Софии. «Какая слава! - заключал фельдмаршал свой план. - Какая государыня!»[26].

Ценой огромных жертв русские армии добиваются значительных успехов. После тяжелой осады фельдмаршал Ласси захватывает Азов, завоеванный Петром, возвращенный туркам после поражения на Пруте, и снова ставший русским (20 июня 1736). В это же время войска Миниха преодолевают перекопский перешеек, отделяющий полуостров Крым от континента, захватывают крепость Перекоп и впервые реализуют давнюю русскую мечту - вступают в Крым (22 мая 1736 г.). Русские берут и сжигают крымские города, в том числе столицу Бахчисарай (был обращен в пепел ханский дворец), но болезни, жара, отсутствие продовольствия вынуждают их отойти к Перекопу.

Весной 1737 г. Миних снова ведет армию против турок, на этот раз, имея целью турецкие владения в Молдавии и Валахии.

Успешные действия русских войск, трудные условия, нерешительность Австрии, с 1726 г. союзницы России против Оттоманской империи, поражения австрийцев побуждают русскую дипломатию начать поиски мира. В августе 1737 г. представители трех воюющих держав собрались в Немирове для мирных переговоров. Русские послы получили инструкции от Остермана, в которых была изложена программа завоеваний, намечена граница, которую Россия хотела получить в результате войны. Необходимость этой границы, - говорилось в инструкции, - диктуется требованиями безопасности империи и ее жителей. Максимальным требованием была передача России Крыма и Кубани. Остерман допускал, что при невозможности добиться этой границы следовало соглашаться на переход к России Таманского полуострова и побережья Азовского моря до впадения в него реки Берды (позднее там будет поставлен город Бердянск). Вся территория между Днепром и Днестром должна была отойти к России. Наконец, от Блистательной Порты потребовали, чтобы она согласилась на независимость Молдавии и Валахии, просивших протектората России, и ушла за Дунай.

План Миниха, видевшего коронацию Анны в Константинополе, мог казаться фантастическим. План Остермана был вполне реальным: одержанные победы позволяли России превратиться в черноморскую державу. Конгресс в Немирове закончился ничем: русские представили свои предложения, турки их отвергли. В 1738 г. возобновились военные действия. Фельдмаршал Миних продолжал одерживать победу за победой. Была взята крепость Очаков. В августе 1739 г. русская армия впервые наголову разбивает турок в открытом поле - в битве под деревней Ставучан терпят поражение отборные турецкие войска. Русские вступают в Хотин, переходят Прут, смывая поражение Петра, вступают в Ясы. Миних готовится продолжать наступление в направлении Бендер, а затем перейти Дунай и маршировать к Стамбулу. В это время фельдмаршал Ласcи во главе сорокатысячной армии совершил победоносный марш в Крым.

Победы оказались слишком значительными. Россия еще не могла их переварить. К тому же Австрия, разбитая турками на Балканах, внезапно вышла из войны, подписав сепаратный договор е Оттоманской империей. Даже вместе с Австрией Россия не могла вынудить Турцию к принятию немировских условий. В одиночку ей не оставалось ничего другого, как приступить к мирным переговорам. Граф Остерман поручил ведение переговоров французскому послу в Константинополе маркизу де Вильнев. Посредничество французского дипломата, представителя страны, бывшей традиционным противником Австрии, а, следовательно, традиционным союзником султана, дало Белградский мир. В сентябре 1739 г французский дипломат подписал его от имени России. Война, стоившая России около 100 тысяч солдат, принесла немного: Азов остается русским, но его нельзя было укреплять, Россия не могла держать кораблей на Черном море, но получила степь между Бугом и Днепром.

Историки подчеркивают несоразмерность затрат и результатов Темпераментный Василий Ключевский категоричен: «Россия не раз заключала тяжелые мирные договора; но такого постыдно-смешного договора, как Белградский 1739 г., ей заключать еще не доводилось и авось не доведется»[27]. Ключевский не мог, конечно, знать, что ровно через 200 лет будет подписан несравненно более постыдный, смешной и трагический пакт.

Василий Ключевский и другие историки были правы, настаивая на бездумности Остермана, доверившего заключение мира с Турцией французскому дипломату, подчеркивая огромное количество жертв во время войны, тяжелые последствия, которые агрессивная политика Анны принесла всему хозяйству России. Но, в конечном счете, обвинения в адрес правительства Анны сводятся к тому, что войны были неудачными, что завоевания были потеряны. Императрица виновна в неудаче своей политики. Эти упреки не совсем обоснованны. Они верны, если рассматривать результаты этой политики в пределах десятилетия, которое видело Анну на русском троне, окруженную «канальями-курляндцами». Если раздвинуть временные рамки, взглянуть в прошлое и будущее российской империи, станет очевидным постоянство русской политики и полное соответствие с ней действий и планов правительства Анны. Как их предшественники и преемники, дипломаты и военные деятели эпохи Анны не переставали стремиться к «безопасным границам». Миних и Ласси шли по дорогам - на Крым, к Азову, на Прут, - по которым ходили армии Василия Голицина и Петра, по которым будут ходить армии Потемкина, Румянцева, Суворова.

Настойчивость Московского государства, а затем Российской империи в желании «обезопасить» границы, постоянно их раздвигая, постоянство русской политики поразительны, тем более что дворянство, шляхетство, как его называют после Петра, правящий слой общества, поставляющий командный состав, не питал никакого интереса к войне, к военному делу. Главным желанием дворян, служивших в армии, было возвращение домой, в родные поместья. Прусский посол в Петербурге Фокеродт, оставивший интересные записки о русской жизни, рассказывает, что когда русской знати «приводят в пример дворянство европейских стран, считающее величайшей честью военные заслуги, она обыкновенно отвечает: это только доказывает, что на свете больше дураков, чем умных людей. Умный человек не станет подвергать опасности здоровье и жизнь, - разве только из нужды, за жалованье. Но русский дворянин с голоду не умрет, если только позволят ему жить дома и заниматься хозяйством. Даже тому, кто сам за сохой ходит, все-таки лучше, чем солдату»[28].

Умных людей было, наверное, не так уж мало. Например, в Польше, где шляхетство не хотело воевать. И по мере ослабления центральной власти шляхта воевала все меньше и меньше, если не считать ссор между соседями. При саксонских королях численность армии Речи Посполитой по сравнению с армиями соседей составляла: 1:11 для прусской армии, 1:17 - для австрийской, 1:28 - для русской. Польша - страна без армии - напрашивалась на гибель. Россия ощущала острую необходимость в сильной армии, ибо на ней строился «оборонительный империализм», составлявший суть государственной политики. Самодержавная власть государя была силой, вынуждавшей идти на войну не только крепостных крестьян, что было просто, но и шляхетство, которое предпочло бы спокойное существование в «дворянских гнездах».

В 1740 г., в год смерти Анны, прусский трон занял Фридрих II. Утверждается прусская модель, о которой остроумный современник Георг Гейнрих фон Беренгорст сказал: «Прусская монархия - это не страна, имеющая армию, но армия, имеющая страну, в которой она расквартирована». Эта модель покажется соблазнительной некоторым русским самодержцам, но иные масштабы территории и населения не позволят им превратить Россию в Пруссию, несмотря на страстное желание приблизиться к идеалу.

Россия расходовала огромные средства, не жалела солдатских жизней для расширения своей территории во всех направлениях. Там, где барьером были границы других государств, оружием «оборонительного империализма» была армия. На бескрайних просторах степи, тайги и тундры инструментом государственной политики становились беглецы от государства. Люди, искавшие свободы, бежавшие от помещиков, от власти, колонизировали территорию, на которую вслед за ними шло государство.

Десятилетие Анны отмечено активными действиями русских войск в Крыму, на Кавказе, в Молдавии, но в это же время открывается еще один фронт - на юго-востоке. Иван Кириллов, начавший карьеру при Петре и достигший в 1728 г. высокого чина обер-секретаря Сената, разработал план выхода России в Среднюю Азию. Опираясь на Башкирию, входившую в состав империи, Кириллов предложил построить крепость у впадения реки Ори в Яик, переименованный позднее в Урал; затем пристани на Сыр-Дарье при ее впадении в Аральское море, проложить охраняемый путь в Среднюю Азию, а затем и в Индию. Заложенный на Ори город был назван - Оренбург (немецкое окончание должно было понравиться в Петербурге), началось строительство и других крепостей.

Башкиры, территория которых стала базой русского продвижения в Среднюю Азию, опасаясь усиления власти петербургских чиновников, подняли восстание, которое - пишет советский историк, - «носило явно выраженный феодальный характер»[29]. Это определение должно означать отрицательную оценку выступления башкир против русской власти. Восстание продолжалось не менее пяти лет (1735-1740) и было подавлено уже после смерти Ивана Кириллова (1737). Его место во главе Оренбургской комиссии занял Василий Татищев, будущий автор первой «Истории Российской».

Татищев считал нецелесообразным излишне быстрое продвижение России на юго-восток, полагая, что она не обладает еще достаточными средствами. К тому же в желании различных племен принять российское подданство он видел стремление получить односторонние выгоды за счет государства. В этом он целиком расходился с Иваном Кирилловым, который мечтал принять в русское подданство народы и города «яко Ташкент и Арал… рассыпанных бухарских и самаркандских провинций и богатого места Бодокшана». Бодокшан - или Бадахшан - находился на афганской территории.

Дальнейшее продвижение, быстрое или замедленное, требовало усмирения башкир. Против них (общее число башкирского населения составляло примерно 100 тыс. человек) были направлены регулярные войска, широко использовалась традиционная колониальная политика натравливания одних народов на другие. В борьбе с башкирами использовались пришлые тюркские народы - мещеряки, татары. Донесение генерала князя Урусова, командовавшего на заключительном этапе подавления восстания, в Петербург в 1740 г. дает представление о мерах расправы с восставшими. «После прочтения приговора, - сообщал генерал Урусов, - преступники и главные сообщники бунтаря Карасакала (следуют имена. - М.Г.) были посажены на кол… 11 их товарищей, в том числе семь есаулов вышеназванного Карасакала, повешены за ребро и 85 за шею, 21 преступнику отрублена голова…». По подсчетам секретаря Оренбургской комиссии, позднее известного географа и историка Петра Рычкова, в 1735-1740 гг. было казнено 16634 человека, выслано 3236, отдано в крепостную зависимость 9182 человека[30].

Военное усмирение башкирских земель сопровождалось усилением контроля за вождями племен и льготами по отношению к пришлому населению, колонизировавшему владения башкир под Покровительством русских властей.

Начатое казаками Ермака, в царствование Ивана Грозного, русское продвижение на Дальний Восток продолжалось в царствование Анны. Первая экспедиция состоявшего на русской службе датского капитана Витуса Беринга была задумана при Петре 1, но состоялась после его смерти (1725-1730). Беринг прошел пролив, отделяющий материк Азии от Америки, подтвердив открытие, сделанное в 1648 г. казаком Семеном Дежневым. Не удовлетворившись географическим открытием, неутомимый Иван Кириллов составляет план второй Камчатской экспедиции (1733), предусматривая освоение Камчатки и строительство крепости в Охотске, изучение других территорий: «сыскивание новых земель и островов», чтобы «сколько можно в подданство приводить».

Расширение территории Российской империи традиционно объяснялось поисками безопасности, прежде всего поисками надежных, лучше всего естественных границ. Выход к Тихому океану, границе естественной и надежной, не остановил экспансии. Через полвека русские поселения появятся в Аляске и Калифорнии.

Поиски наследника

После смерти королей чаще всего наступают междоусобные войны и раздоры из-за замещения престола. Поэтому для укрепления и для долголетия королевства, для сохранения мира и для предотвращения междоусобиц нет ничего полезнее, как установить твердый порядок замещения престола.

Юрий Крижанич

Царствование Анны - войны, с победами и поражениями, внутреннее развитие, расширение территории - остается в истории связанным с Бироном, «бироновщиной», засильем иностранцев. Василий Ключевский пишет, что с 1730 г. «переломилось настроение русского дворянского общества». Опомнившись от реформы Петра, сколько-нибудь мыслящие люди «сделали важное открытие: они почувствовали при чересчур обильном законодательстве полное отсутствие закона»[31]. Поиски закона, «правового государства», как стали говорить в конце XX в., были мучительными: «испытав при Меньшикове и Долгоруких русское беззаконие, при Бироне и Левенвольдах испробовали беззаконие немецкое». Немецкое беззаконие ощущалось, само собой разумеется, значительно острее «своего», русского.

Накануне смерти Анна, оставаясь верной своей привязанности к Бирону. получившему титул герцога Курляндского, подписала последнюю волю: наследником трона становился двухмесячный Иван Антонович, его опекуном назначался Бирон. Выбор будущего императора казался еще более удивительным, чем выбор, сделанный в 1730 г., когда Дмитрий Голицин придумал кандидатуру Анны. Иван был сыном Анны Леопольдовны, дочери старшей сестры Анны Екатерины и герцога Мекленбург-Шверинского. Еще в 1732 г. Анна решила оставить трон мужскому потомству своей племянницы. В то время Анна Леопольдовна еще не была замужем. Ей начали приискивать мужа в неисчерпаемом садке немецких принцев. Счастливым избранником (поиски вел Левенвольд) оказался родственник императора Карла VI Антон-Ульрих Брауншвейг-Люнебургский. Великая княгиня, увидев приехавшего в Петербург жениха, не проявила к нему интереса. Но когда оказалось, что Бирон решил ее женить на своем сыне, Анна Леопольдовна согласилась на герцога Брауншвейгского. Плод их брака Иван Антонович и был выбран наследником престола.

Решение поручить регентство Бирону было принято в самый последний момент перед смертью императрицы. Фаворит Анны не только был синонимом самоуправства чужеземцев при русском дворе, но и пользовался репутацией жестокого, беспредельно самоуверенного, презиравшего всех нижестоящих человека. Инициатором предложения регентства Бирону стал русский дипломат, начавший карьеру при Петре, представлявший Россию в Дании, Голландии, Гамбурге, Лондоне - Алексей Бестужев-Рюмин. В 1740 г. он был отозван в Петербург и занял место кабинет-министра, освободившееся после казни Артемия Волынского. Бестужев-Рюмин составил «позитивную декларацию», в которой говорилось: вся нация желает, чтобы герцог курляндский в случае кончины императрицы стал регентом до совершеннолетия будущего императора. Декларация собрала 197 подписей особ первых четырех классов, в том числе канцлера князя Черкасского, фельдмаршала Миниха, адмирала графа Головкина.

Манифест 17 октября 1740 г., объявлявший о кончине императрицы Анны, извещал о назначении регентом Бирона, который получал «мочь и власть управлять всеми государственными делами как внутренними, так и иностранными». Регентство Бирона длилось ровно три недели. В ночь с 8 на 9 ноября фельдмаршал Миних со своим адъютантом подполковником Манштейном, захватив с собой несколько десятков солдат из дворцовой гвардии, получив согласие Анны Леопольдовны, отправились спасать Россию от Бирона. Летний дворец, в котором находился герцог, охранялся тремястами гвардейцами Преображенского полка. При появлении Миниха, бывшего подполковника в Преображенском полку, гвардейцы немедленно перешли на его сторону. Бирон, его братья, его сторонники были арестованы. Анна, освобожденная от «тирании герцога курляндского», стала правительницей России до совершеннолетия сына. Быстрый суд приговорил Бирона к смертной казни, Бестужева - к четвертованию. Наказания были смягчены: Бирон сослан в Пелым, в Сибирь - за три тысячи верст от Петербурга, Бестужев - в отцовское поместье на житье без выезда.

Низвержение Бирона не было государственным переворотом, лишился власти регент, но заговорщики не думали посягать на завещание Анны Ивановны, назвавшей наследником малютку Ивана Антоновича. Действия Миниха и его гвардейцев были военным переворотом, шедшим значительно дальше, чем поддержка угрозой применения силы, которую получили от гвардейских офицеров Екатерина I и Анна Ивановна. На этот раз шпаги были вынуты из ножен - этого оказалось достаточно. Гвардия становилась важнейшим фактором решения вопроса о наследстве.

Миловидная блондинка, добродушная и кроткая, сонливая и ленивая, - так описывает Анну Леопольдовну Николай Костомаров. Правительнице Российской империи, как она была названа в манифесте, сообщавшем о свержении Бирона, было 22 года. Вокруг нее было много советников, охотно взявших на себя управление страной, - занятие, которое не интересовало Анну. Советников было слишком много и сразу же после ареста Бирона между ними началась ожесточенная схватка за власть. Назначенный первым министром фельдмаршал Миних претендовал на неограниченную власть. Барон Остерман, привыкший за долгие годы управления русскими делами, не иметь серьезных конкурентов, объединился против фельдмаршала с мужем правительницы Антоном-Ульрихом Брауншвейгским, который получил после переворота звание генералиссимуса, делавшее его главным лицом в империи. Значительное влияние на Анну Леопольдовну имел польский посол граф Линар. Молодой красавец представлял Августа III в Петербурге в царствование императрицы Анны и увлек юную Анну Леопольдовну. Императрица выслала посла, мешавшего браку будущей правительницы с принцем Брауншвейгским. В 1741 г. граф Линар вернулся представлять Польшу и Саксонию в Россию. Шесть лет разлуки не погасили любовного жара Анны Леопольдовны. Миссия графа носила, прежде всего, внешнеполитический характер. Историки, изучавшие недолгое правление Анны Леопольдовны, нашли лишь одно внутриполитическое распоряжение, достойное быть отмеченным. По инициативе Миниха был принят первый в русской истории «фабричный регламент», регулировавший отношения между фабрикантами и рабочими. Рабочий день не должен был превышать 15 часов, жалованье полагалось от 18 до 50 рублей в год, при фабриках полагалось иметь госпиталь, фабриканты имели право наказывать рабочих, подвергая телесным наказаниям (за исключением кнута).

Главной заботой советников правительницы были внешние дела. 20 октября 1740 г. умер император Карл VI. На основании «прагматической санкции» трон заняла его дочь Мария Терезия. Европа пришла в движение. Началась «война за австрийское наследство». Положение было чрезвычайно запутанным. Франция и Англия не переставали воевать за колонии в Америке и Индии, за господство на морях. В Европе соперничали Франция и Австрия, король которой был императором Священной римской империи германской нации, состоявшей из многочисленных - разных по размерам - немецких княжеств. С начала XVIII в. на европейской сцене появилась и неожиданно превратилась в сильное государство Пруссия. В 1701 г. Пруссия стала королевством с полного согласия польского короля Августа Сильного, искавшего среди германских княжеств союзника против Австрии, и Петра I, поддерживавшего прусского короля Фидриха I с той же целью.

В мае 1740 г., за несколько месяцев до смерти Карла VI, прусский трон унаследовал Фридрих II, вошедший в германскую историю как Фридрих Великий. Его отец, которого звали король-капрал, не любил и презирал сына, увлекавшегося французской философией, любившего беседовать с Вольтером о свободах, излишне нежно относившегося к мужчинам. Редко отец так ошибался в сыне. Едва узнав о смерти императора Карла VI, молодой король Пруссии вторгся в Силезию, не объявляя войны, не имея на австрийскую провинцию никаких прав. «Главное - захватить территорию, - сформулировал свое кредо Фридрих II, - а юристы потом найдут основание».

Вторжение Фридриха II в Силезию поставило русское правительство в неловкое положение. По настоянию Миниха, помнившего вероломство Австрии во время русско-турецкой войны. Россия подписала союзный и оборонительный договор с Пруссией. В День подписания договора в Петербург пришло известие о действиях Фридриха II в Силезии. Неловкость была вызвана тем, что Россия уже имела (с 1726 г.) договор с Австрией, и оказалась таким образом союзницей двух враждующих государств.

Необходимость в союзе с Пруссией Миних объяснял опасностью со стороны Швеции, не перестававшей мечтать о пересмотре Результатов Северной войны. Он рассчитывал на помощь Пруссии, но Фридрих II интриговал в Швеции, надеясь, что конфликт на Балтике отвлечет внимание России. К войне с Россией подстрекали Швецию и французы, желавшие ослабить союзницу Австрии. В июне 1741 г. Швеция объявила России войну. Единственная серьезная битва закончилась победой русских войск, которыми командовал фельдмаршал Ласси.

Дочь Петра Великого

Озлобление на немцев расшевелило национальное чувство; эта новая струя в политическом возбуждении постепенно поворачивает умы в сторону дочери Петра.

Василий Ключевский

Равнодушие Анны Леопольдовны к государственным делам, непрекращавшиеся раздоры между ее министрами, обилие немцев вокруг трона, ничуть не уменьшившееся после свержения Бирона, наконец, выраженное правительницей желание короноваться возбуждали сомнения в прочности режима. Три обстоятельства питали это чувство. Прежде всего имелась традиция путчей: Анна Леопольдовна была третьей государыней, пришедшей на трон с помощью гвардии. Вторым важным обстоятельством было наличие наследницы - младшей дочери Петра Елизаветы. Наконец, третьим обстоятельством был живой интерес европейских держав, искавших, каждая для себя, поддержки России. XVIII век знал войны за испанское, за польское, австрийское наследства. Франция, Австрия, Пруссия, Швеция были не против организации войны за русское наследство. Одной из официальных целей войны против России, объявленной Швецией, была поддержка - совершенно непрошенная - «законной наследницы» Елизаветы.

Русские историки единодушно отмечают нарастание антинемецких чувств в обществе и перенесение национальных чувств на дочь Петра Великого. Они верно зарегистрировали настроения в России эпохи трех государынь, подтверждая одновременно иррациональность национальных чувств. Елизавета Петровна была дочерью Петра, родившейся за три года до венчания родителей, что было предлогом для отстранения ее от трона. Русскость императора сомнений не вызывает, но мать Елизаветы Марта Скавронская, принявшая после перехода в православие имя Екатерины, не была русской. Отцом Анны Леопольдовны был немец, герцог Мекленбургско-Шверинский Карл-Леопольд, а матерью дочь брата Петри - Екатерина Ивановна. Кто из них более русский: Анна или Елизавета? Кто главнее при определении происхождения - мать или отец? Окончательного ответа на эти вопросы нет. Зато имеются чувства, которые превратили Елизавету Петровну в символ России, в лидера борьбы с иноземцами.

Рассказывая о перевороте 25 ноября 1741 г., возведшего на престол дочь Петра Великого, В. Ключевский пишет: «Этот переворот сопровождался бурными патриотическими выходками, неистовым проявлением национального чувства, оскорбленного господством иноземцев: врывались в дома, где жили немцы, и порядочно помяли даже канцлера Остермана и самого фельдмаршала Миниха»[32]. Патриоты не могли знать в то время, что переворот против «немцев» подготовлен был «немцами», если обозначить этим словом иноземцев.

Современники оставили чрезвычайно лестные портреты Елизаветы. Жена английского посланника, часто видевшая великую княгиню, писала о чудесных каштановых волосах, выразительных голубых глазах, здоровых зубах, очаровательных устах. Высокая, стройная, в отца энергичная, Елизавета любила веселиться и посвящала веселью все годы, проведенные вдали от двора. Ее ближайшим советником был немец из Ганновера Лесток, врач, приехавший в Россию при Петре, отданный Екатериной I на службу дочери Елизавете.

Личный хирург Елизаветы убеждал ее предъявить свои права на престол в ночь смерти Петра II, обратившись за помощью к гвардейцам. Елизавета отказалась. Через десять лет положение переменилось. Надежды на то, что господство «немцев» после смерти Анны Ивановны кончится, - не оправдались. Правительство Анны Леопольдовны казалось шатким. Главное же, в Петербурге действовала «французская партия», возглавляемая послом Франции маркизом де ля Шетарди. Петр I, в бытность в Париже, предложил заключить брак между наследником французского престола будущим Людовиком XV и Елизаветой. Брак не состоялся, но Елизавета интересовалась Францией, хорошо знала французский язык и казалась склонной понять французские интересы.

Во «французскую партию», кроме Шетарди, входит шведский посол барон Нолькен, рассчитывавший, что Елизавета, вступив на престол, согласится на уступку территорий, завоеванных Петром I. Координатором деятельности «французов», прежде всего распределителем денег, передаваемых ему послами, был лейб-медик Лесток. Весь Петербург знал о готовящемся заговоре, в который никак не хотела поверить только Анна Леопольдовна. На 9 декабря 1741 г., в день именин, она назначила свою коронацию. В ночь с 8 на 9, побуждаемая Лестоком, взявшим на себя организацию переворота, Елизавета явилась в Преображенский полк, напомнила гренадерам, чья она дочь и получила их полную поддержку. Заговорщики арестовали Миниха, Остермана, Левенвольда, канцлера Головкина. К фельдмаршалу Ласси Елизавета отправила посланца с вопросом: к какой партии вы принадлежите? «К ныне царствующей», - ответил старый полководец, не зная точно, кто же именно царствует Мудрый ответ, модель осторожности, спас его. Миних и Остерман, лояльно служившие свергнутой правительнице, были осуждены на жестокую кару: Остермана - колесовать, Миниха - четвертовать. На эшафоте было зачитано помилование. Государыня заменила смертную казнь ссылкой в Сибирь. Были не только наказания - восшествие на престол новой императрицы сопровождалось многочисленными помилованиями жертв предшествующих правителей. Меньшикова, Петра II, двух Анн.

Начинается двадцатилетнее царствование Елизаветы. Историки дают различную оценку деятельности императрицы. Н. Карамзин в 1811 г. пишет без снисхождения: «Лекарь француз[33] и несколько пьяных гренадеров возвели дочь Петрову на престол величайшей империи в мире с восклицаниями: «Гибель иноземцам! Честь россиянам», - и подводит суровый итог: «…царствование Елизаветы не прославилось никакими блестящими деяниями ума государственного»[34]. Сто лет спустя В. Ключевский, который мог быть очень язвительным в своих оценках, считал: «Царствование Елизаветы было не без славы, даже не без пользы»[35]. Карамзин пишет о Елизавете: «праздная, сластолюбивая». Ключевский находит, что императрица была «умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в.», добавляя: «…по русскому обычаю многие бранили ее при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали после смерти»[36].

Все историки пишут о любви дочери Петра к веселью, танцам, маскарадам. Ключевский считает даже, что «с правления царевны Софии никогда на Руси не жилось так легко и ни одно царствование до 1762 г. не оставляло по себе такого приятного воспоминания»[37].

«Легкость жизни», «приятные воспоминания», о которых говорит историк, относятся исключительно к жизни при дворе и касаются чрезвычайно узкого круга шляхетства. Поэт А.К. Толстой (1817-1875) в иронической поэме «История государства Российского» сжато выразил главное противоречие эпохи: «Веселая царица была Елисавета: поет и веселится, порядка только нет». Впрочем, рефрен: «порядка только нет» касается русской истории в целом, как ее видит поэт. Раскол между двором и тонким слоем просвещенных дворян, который начал возникать при Петре и продолжал расти несмотря на трудности, был особенно заметен при Елизавете именно благодаря ее веселию, безудержному поиску наслаждений.

«Горючий материал негодования, обильно копившийся 10 лет», - как выражается Ключевский, говоря о недовольстве властью иноземцев, окружавших Анну, вспыхнул переворотом, приведшим на трон «истинно русскую» дочь Петра Великого. Ее главным советником на первых порах (до 1748 г.) оставался Лесток, получивший в награду титул графа, заметную роль начал играть французский посол маркиз де ля Шетарди. Но главным фаворитом императрицы был Алексей Разумовский («малороссийский певчий», как пренебрежительно говорит о нем Карамзин), ставший в 1742 г. ее мужем. Тайный брак с императрицей принес красавцу, обладавшему чудесным голосом, графский титул, звание генерал-фельдмаршала, колоссальное богатство. Граф Разумовский в государственные дела не вмешивался, но его влияние было очень велико в области церковного управления. 19-летний брат мужа Елизаветы Кирилл Разумовский был назначен президентом Академии, а затем - гетманом Малороссии. В 1747 г. «вошел в случай», как выражались в эпоху императриц, стал фаворитом Елизаветы Иван Шувалов, принадлежавший - в отличие от выходца из народа Алексея Разумовского - к родовитому дворянству. Вместе с фаворитом поднялась к трону большая семья Шуваловых, активно влиявшая на государственную политику. Петр Шувалов постепенно прибрал к рукам внутренние дела, его брат Александр возглавил Тайную канцелярию. Александр Шувалов, «оставивший по себе самую ненавистную память», как пишет биографа Елизаветы, превзошел своей жестокостью страшного предшественника генерала Ушакова и воспитал в своей канцелярии очередного начальника Тайной канцелярии еще более ненавистного Степана Шешковского.

Одним из первых государственных актов Елизаветы было «восстановление порядка государственного управления», нарушенного, по мнению императрицы, после смерти Петра I. Дочь Петра Великого ликвидировала «изобретенный происками некоторых лиц» верховный тайный совет, «сочиненный кабинет министров», и передала всю власть Сенату. Ни до, ни после Сенат такой силы не имел. Ему была передана законодательная власть. По требованию Елизаветы Сенат пересмотрел все указы, принятые после 1725 г. и отменил те, которые были сочтены противными государственной пользе. Сенат получил и высшую судебную власть: без его утверждения никто не мог быть приговорен к смерти по обвинению в политическом преступлении (им могло быть, например, оскорбление Разумовских).

Исчезновение кабинета министров ликвидировало инстанцию, которая соединяла Сенат и императрицу. Связь стала прямой и непосредственной: Елизавета - Сенат. Такая система власти могла существовать только в теории. На практике Елизавету всегда окружали близкие люди, которые имели постоянный доступ к ней, а в связи с этим оказывали влияние на политику. По мере того, как императрица теряла интерес к государственным делам (в первые годы царствования она регулярно посещала Сенат), власть близких ей людей возрастала.

Польский историк Владислав Конопчинский написал книгу, озаглавленную «Когда нами управляли женщины». На польском троне всегда восседали только мужчины, но их жены и (или) любовницы оказывали серьезное, нередко решающее влияние на государственные дела. В России в XVIII в. пять женщин правили государством: их фавориты оказывали на них и на государственные дела значительное влияние. Фридрих II сжато, но выразительно, представил ситуацию: «В Польше разум попал в зависимость от женщин, они интригуют и все решают, а в это время их мужья пьянствуют». В этом наблюдении выражена, может быть, присущая прусскому королю нелюбовь к женскому полу. (Пили в России, в том числе и при дворе, не меньше, чем в Польше). В результате Польша в конце XVIII в. переживает первый раздел, Россия выходит в первый ряд европейских держав. Историкам предстоит еще разобраться в значении прямой и косвенной власти женщин и мужчин. Выяснить, какое влияние оказывает, - если оказывает - пол на характер государственной власти.

Легитимность Елизаветы Петровны, дочери великого императора не могла, казалось, вызывать сомнений. Легкая тень омрачала, однако, престол Елизаветы. Накануне смерти Анна Ивановна, в полном согласии с русским законом о престолонаследии, объявила наследником короны сына Анны Леопольдовны - Ивана. После смерти Анны Ивановны Иван (род. 12 августа 1740) был провозглашен императором. Сын герцога Брауншвейгского Антона-Ульриха, Иван - по матери - был правнуком брата Петра Ивана, что давало ему права на престол. В первом, коротком, манифесте о вступлении на престол Елизаветы (25 ноября 1741) об Иване Антоновиче не говорится ни слова. Во втором манифесте - три дня спустя - категорически утверждается право Елизаветы на трон, который, якобы, полагался ей после смерти Петра II.

Хрупкость закона о престолонаследии, дававшего право государю назначать себе преемника, открывала путь интригам, заговорам, самозванцам. Елизавета приняла меры для устранения опасности ее трону, казавшиеся серьезными. Анна Леопольдовна с семьей (Брауншвейгская семья, как их называли) была заключена в Холмогорске до смерти свергнутой правительницы в 1746 г. 16-летний Иван Антонович был перевезен в Шлиссельбургскую крепость и содержался там под обозначением «известный арестант» до убийства стражником в 1764 г. во время безумной попытки освобождения. Не ограничившись заключением Брауншвейгской семьи, императрица выбрала себе наследника, «чтобы успокоить умы», как писал современник. Естественный выбор Елизаветы пал на сына покойной любимой сестры Анны Петровны и герцога Голштинского Карла-Ульриха. По воле династических союзов наследника русского престола приходилось выбирать либо в Брауншвейгской, либо в Голштинской семье.

Вызнанный ко двору Елизаветы 14-летний Карл-Ульрих перешел в православие и был наречен великим князем Петром Федоровичем. Наследник был внуком Петра I, но по отцовской линии он был родственником Карла XII. Будущий император Петр III не скрывал, что ему дорог только знаменитый шведский предок. Очень быстро была найдена и невеста для наследника - принцесса София-Августа-Фредерика Ангальт-Цербстская. Ее рекомендовал прусский король Фридрих II, в армии которого служил отец принцессы, владелец одного из бесчисленных малюсеньких немецких княжеств. Кандидатуру поддержал влиятельный Лесток. Приехав в Россию, принцесса перешла в православие и получила имя Екатерины.

Свадьба наследника престола состоялась в 1745 г. Голштинская ветвь дома Романовых одержала победу над Брауншвейгской.

Первые годы царствования Елизаветы прошли в поисках заговоров. Елизавета опасалась происков сторонников Брауншвейгской семьи, несмотря на то, что их число было ничтожно малым. Враждебные партии, возникшие среди близких к императрице придворных, интриговали, поощряли чувство страха и опасности. Активно участвовали в интригах иностранные дипломаты, пытавшиеся влиять на внешнюю политику России. Лесток, желая нанести удар вице-канцлеру Алексею Бестужеву-Рюмину, выдумал заговор, который вошел в историю как «дело Лопухиной».

Жертвой интриги пала семья знаменитой красавицы Натальи Лопухиной, о которой говорили, что в молодости она затмевала будущую императрицу. Обвиненные в разговорах, содержавших надежду на возвращение Брауншвейгов, Лопухина, ее муж и сын были приговорены к колесованию, но Елизавета решила отменить смертную казнь, поэтому наказание ограничилось тем, что у осужденных были вырезаны языки, их били кнутом и сослали.

Историк, исследовавший быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII в., писал: «Вся социальная структура государства, сверху донизу, отмечена клеймом крепостного права. Все социальные классы были порабощены». В результате, по его словам, императорские дворы Анны или Елизаветы, подражавшие европейским образцам, поражавшие иностранцев роскошью и блеском, были в действительности не чем иным, как обширным крепостным поместьем[38]. Свидетельства современников позволяют составить представление о жизни русского высшего общества. Голштинец Берхгольц, побывавший в Париже и Берлине, находил, что петербургские придворные дамы послепетровской эпохи не уступают ни француженкам, ни немкам в светских манерах, умении одеваться, краситься, причесываться. При Елизавете, когда Франция, французский язык и манеры приходят на место ненавистных немцев, великолепие костюмов, причесок, драгоценностей, украшавших как женщин, так и мужчин, стало еще ярче. Елизавета регулярно устраивала маскарады, на которые женщины обязаны были являться в мужском платье, а мужчины - в женском. Уже Петр I не хотел удовлетворяться «простой» домашней водкой, но требовал голландской анисовой или «гданской». Из-за границы начали выписывать «венгерское», потом «бургонское», наконец «шампанское». Прогрессировала и кухня: кабинет-министр Елизаветы Черкасов первым угостил своих друзей виноградом, граф Петр Шувалов поразил гостей ананасами и бананами. В записках Екатерины II отражен, как в зеркале, двор Елизаветы, увиденный глазами молоденькой немецкой принцессы, не подозревавшей о великолепии петербургской жизни.

«Золоченая нищета» - назвал время царствования Елизаветы Василий Ключевский. Историк имел в виду не только то, что императрица всегда нуждалась в деньгах, хотя забирала себе значительную часть доходов на личные расходы, но и то, что в нищете жило государство, которое не переставало увеличивать налоговый гнет, эксплуатируя основное богатство страны - податное население. Это хорошо понимал граф Петр Шувалов, руководитель внутренней политики, инициатор важнейших мер по увеличению доходов страны, писавший, что «главная государственная сила состоит в народе, положенном в подушный оклад». Подати не платило дворянство и духовенство, число городских жителей, плативших подать, не превышало 3% населения, крестьяне составляли 96% населения. В конце царствования Елизаветы помещичьи крепостные составляли 46% сельского населения. Остальные крестьяне принадлежали казне - государству.

Основной источник прямого налога - крепостное крестьянство. Ответственность за уплату крепостным подати была возложена на помещика. Озабоченное потребностями в доходах правительство увеличивает власть помещиков над крестьянами, положение которых не перестает ухудшаться. Крестьяне отвечают на усиление гнета традиционным бегством. Владимир Вейдле, размышляя о русской культуре и русском характере, замечает особое, «отличное от западного понимание свободы, не как права строить свое и утверждать свое, а как право уйти, ничего не утверждая и ничего не строя»[39]. Крестьяне убегают поодиночке, семьями, целыми деревнями. Бегство приняло такие размеры, что Сенат принимает решение организовать ревизию (перепись населения), требуя также, чтобы все беглые явились к своим законным владельцам не позже 1 июня 1744 г. Ревизия засвидетельствовала значительное уменьшение податного населения, но также показала, что, как подсчитал Ключевский, каждые 100 плательщиков подати должны были содержать 15 человек, не плативших налогов. Подчеркивая тяжесть податного пресса при Елизавете, Ключевский указывает, что 127 лет спустя, т.е. во второй половине XIX в., после освобождения крестьян, положение резко улучшилось. Историк приводит красноречивые данные. На сто налогоплательщиков мужского пола приходилось неподатных лиц обоего пола[40]:

1740-е годы

1867 год

дворян потомственных

7.5

1.5

дворян личных и служащих

3.0

1.0

духовенства

4.5

2.3

Бегство было давним, наиболее распространенным способом выражения недовольства положения. Не менее давним было и прямое сопротивление помещикам и властям. Бунты вспыхивают в Разных районах и легко подавляются местными властями, хотя время от времени воеводы и губернаторы вынуждены обращаться за военной помощью. Беглые крестьяне собираются в разбойничьи шайки, которые безнаказанно гуляют вдоль трех главных рек: Волги, Оки, Камы, они грабят и жгут помещиков и купцов в центральных районах страны, на больших дорогах близ Москвы, в Муромских лесах, в Сибири. Полицейские донесения отмечали связь между крестьянскими бунтами и разбойниками.

Пройдет всего несколько десятилетий, и небольшие очаги крестьянского недовольства вспыхнут крестьянской войной. Недовольство нарастало неумолимо по мере безудержной трансформации крепостного права в систему полного порабощения крестьян.

Прежде всего, шло непрерывное увеличение числа крепостных Василий Ключевский называет этот процесс «очисткой русского общества» или «расхищением общества высшим классом»[41]. При каждой очередной ревизии (переписи) в крепостное состояние попадали все те, кто не принадлежал к основным классам общества, бродяги, сироты, незаконнорожденные, пленные инородцы, заштатные церковнослужители, солдатские дети и т.д. Не было закона, превращавшего крепостных крестьян в рабов. Крепостной крестьянин был обязан платить подать и содержать помещика, хозяина земли, на которой крестьянин жил. Отсутствие ясной регламентации отношений между ними привели к тому, что постепенно помещик, землевладелец, не довольствуясь получением части крестьянского труда, превратил крепостного в свою полную собственность, переводя с места на место, продавая, меняя, завещая. Помещик имел право судить и наказывать крестьянина, но его юрисдикция ограничивалась первоначально только крестьянскими делами. Постепенно судебные права помещиков расширялись. В 1760 г. указом Елизаветы помещики получили право ссылать своих крестьян в Сибирь «за предерзостные поступки». Впрочем, указ отмечал, что такая ссылка имеет и «государственный интерес, так как в Сибири состоят к поселению и хлебопашеству удобные места». Жена по церковным законам следовала за мужем, но детей помещик мог оставить у себя. За высланного помещик получал рекрутскую квитанцию, т.е. освобождался от поставки солдата в армию.

Закона о превращении крепостных в рабов не было, но поведение государей и государынь, щедро даривших крепостных своим любимцам, создавало убедительный прецедент. Князь Меньшиков получил в подарок и в награду 100 тысяч крепостных душ. Примерно столько же получил от Елизаветы Кирилл Разумовский, брат Алексея, морганатического мужа императрицы.

Неясность законодательства, пробелы в нем, привели к тому, что существовало два крепостных права: законное и практическое. Первое требовало от крестьянина уплаты налога государству и части труда помещику, второе делало его рабом. Когда Екатерина II узаконит второе состояние, - исчезнет иллюзия и вспыхнет крестьянская война.

Петр Шувалов, констатируя сокращение дохода от «основной государственной силы», вызванное сопротивлением крепостного крестьянства, искал новые источники пополнения государственной кассы. Деятель петровского типа, не боявшийся нововведений, граф Шувалов занял бы более достойное место в русских анналах, если бы он был менее жаден на деньги. Он использовал хорошо знакомые источники доходов - налог на соль и на вино. В 1747 г. началась добыча соли на озере Эльтон, расположенном неподалеку от Волги. Эльтонское месторождение было значительно ближе к центру России, чем зауральские, принадлежавшие Строгановым. К тому же эльтонская соль была лучше по вкусу. Тем не менее, цена на соль постоянно увеличивалась: память о соляных бунтах XVII в. как бы изгладилась. Василий Ключевский подсчитал, что при Елизавете соль стоила в 6 раз дороже, чем в начале XX в. Высокие цены на вино, менее нужного, чем соль, но для любителей спиртного совершенно необходимого, не отталкивали пьющих, давая казне доход. Термин «вино» обозначал, как всегда, водку, которую гнали чаще всего из зерна, что позволяло говорить о хлебном вине.

По предложению Шувалова стали чеканить медную монету вдвое легче бывшей в обращении, что дало государству значительную прибыль. Выгода для населения, объяснял автор проекта, заключалась в том, что новую монету легче возить.

Важнейшей реформой Шувалова была отмена внутренних таможенных пошлин (указ от 20 декабря 1753 г.). Историки царствования Елизаветы отмечают огромное значение этого акта для развития общероссийского рынка. Торговля резко активизируется, как внутренняя, так и внешняя. Иностранцам запрещается розничная торговля в России, но внешняя находится почти исключительно в иностранных руках. Только евреям было запрещено торговать на ярмарках - по личному решению императрицы, которая заявила, что не желает выгод от врагов Христовых.

Важное значение для оживления торговли было учреждение в 1754 г.- снова по инициативе Петра Шувалова - банков: Дворянского и Купеческого.

Новые земли

Важные дела совершались при Елизавете на окраинах России; там мог вспыхнуть одновременно весьма опасный пожар.

Белов Е. Елизавета. 1894

Постоянным, неизменным фактором русской истории, несмотря на временные неудачи, потери, отступления, было расширение государственной территории. Данные, приведенные Александром Кизеветтером в конце XIX в., иллюстрируют этот феномен. Накануне воцарения Петра I территория России составляла 256126 кв. миль. После смерти Петра: 275571 кв. м. После смерти Анны: 290802 кв. м. После смерти Елизаветы: 294497 кв. миль[42].

Ни характер государя или государыни, ни советники, окружавшие трон, не оказывали влияния на процесс: он всегда шел в одну сторону: расширения территории, приобретения новых земель.

Петр I разделил империю на восемь военно-административных округов, получивших название губерний. Губернии делились на провинции, которыми правили воеводы. В год вступления Елизаветы на престол Россия насчитывала десять губерний. В 1749 г. были учреждены две новые. Финляндская включила земли, завоеванные у Швеции во время войны, закончившиеся миром в Або в 1743 г. В Оренбургскую губернию вошли провинции Исетская, Уфимская и Зауральская - земли, населенные многочисленными народами - татарами, мещеряками, башкирами, чувашами, черемисами, мордвой. Общим для всех этих народов был ислам.

Главными очагами волнений на окраинах империи были Малороссия и Башкирия - основная часть Оренбургской губернии.

Политика Петра I в последние годы его правления по отношению к Малороссии была ясно изложена в указе 1723 г., изданном в ответ на просьбы старшины о разрешении выбрать гетмана: с 1722 г. управление Украиной находилось в руках малороссийской коллегии. Указ отвергал просьбу, аргументируя тем, что, «как всем известно, что со времен первого гетмана Богдана Хмельницкого, даже до Скоропадского, все гетманы явились изменниками, и какое бедствие терпело от того наше государство, особливо Малая Россия, как еще свежая память есть о Мазепе…».

Указ не отвергал самой идеи выбора гетмана, но откладывал их до того времени, когда будет найден «верный человек».

Политика по отношению к Малороссии изменилась после вступления на трон Петра II. Малороссийские дела были переданы из Сената в иностранную коллегию. Это значило, что Малороссия рассматривалась как особая провинция империи. В 1728 г. было разрешено избрать гетмана и старшину, но при условии, что гетманом будет избран миргородский полковник Даниил Апостол. Две особенности отличали Малороссию: во-первых, самоуправление - казаки выбирали свою старшину, во-вторых - отсутствие крепостного права: крестьяне могли переходить от помещика к помещику. Особый статус Малороссии выражался и в том, что великороссы не могли приобретать землю на Украине.

После смерти гетмана Апостола в 1734 г. петербургское правительство вводит временное управление, которое сохраняет особое положение Малороссии. В 1750 г. Малороссия избирает гетмана - никто еще не знает, что он будет последним. Кандидата наметила Елизавета: гетманом стал брат мужа императрицы Кирилл Разумовский. Он был одновременно братом фаворита (сплетники говорили, что любвеобильная Елизавета и его дарила своим вниманием) и уроженцем Малороссии. Кирилла Разумовского сопровождал Григорий Теплов, определявший политику гетмана. Взгляды Г. Теплова были изложены в записке, подготовленной для Елизаветы. Автор записки доказывал, что народ Малороссии был с древнейших времен народом русским, а все непорядки, имеющие здесь место, связаны с особыми правами, которые население получило от русских царей, настаивая на них под влиянием поляков.

Источником основного конфликта в Малороссии были отношения между местной старшиной, стремившейся к порабощению крестьянства, имея перед глазами великорусский образец, и крестьянами, упорно сопротивлявшимися ограничению их свобод. Обе стороны - это можно назвать украинским парадоксом - искали помощи у петербургского правительства и его чиновников. В 1752 г. старшина обратилась к Разумовскому с «нижайшим подаянием», в котором просила о запрещении крестьянских переходов, как приносящих вред государству. Гетман не запретил переходов, но в универсале 1760 г. потребовал, чтобы крестьянин, покидающий помещика, оставлял все свое имущество. Историк Н. Василенко резюмирует положение: «Вообще управление Разумовского было тягостно для малороссиян. Он не знал больных мест своей родины и непосредственное заведование краем вверил той самой старшине, которую в стремлениях ее к окончательному порабощению народа мог сдерживать только суровый надзор великороссийских чиновников»[43].

Трудно лучше сформулировать «украинский парадокс»: чиновники, присланные из Великороссии, где крестьянство целиком принадлежало помещикам, защищали малороссийских крестьян от порабощения малороссийской же старшиной, которая, в свою очередь, нуждалась в помощи петербургской администрации для борьбы с крестьянами.

Создание Оренбургской губернии, распространение Российской империи на восток, в бескрайние зауральские степи, было ответом на волнение башкир - наиболее многочисленной этнической группы региона (более 100 тыс. человек). Жестокое подавление восстания 1735-1740 гг. не успокоило башкир. Вспышки недовольства превратились в восстание, когда в 1755 г. появился лидер: татарин из семьи, поселившейся в Башкирии, мулла Абдулла Мягалдин, которого русские звали Батырша (уменьшительное от батыр - богатырь). В числе важных причин недовольства были насильственные методы обращения населения в православие. Николай Костомаров писал: «Давнее стремление распространить христианство делалось таким неумелым и притом таким нехристианским способом, что возбудило повсюду ненависть к русским»[44]. Фанатичный мусульманин Батырша призвал к «джихаду»; в манифесте-программе он призывал «изгнать неверных из нашей страны, убивать их…» Правоверных мусульман он звал проливать кровь христиан, грабить их имущество, обращать их в рабство…

На призыв Батырши отозвались только башкиры, жившие по верхнему течению Яика, но, тем не менее, они представляли серьезную опасность для немногочисленных русских войск, находившихся в распоряжении оренбургского губернатора Неплюева. На жестокие репрессии восставшие отвечали жестокими убийствами всех русских, которые попадали им в руки. Губернатор прибег к извечному имперскому методу: вооружил враждебные башкирам племена, кочевавшие в киргизских степях. Киргиз-кайсаки начали уничтожение башкир, которые бежали от русских преследований. Объявленная губернатором Неплюевым амнистия окончательно погасила восстание. Абдулла Мягдалдин был выдан своим единоверцев, отправлен в Петербург, заключен в Шлиссельбургскую крепость и убит «при попытке к бегству».

Важным обстоятельством, способствовавшим сравнительно легкой победе войск губернатора Неплюева, была предусмотрительность русской администрации, строившей в зауральских степях заводы, как крепости. Они были опорными пунктами борьбы с восставшими.

Недовольство русской администрацией выражали народы, жившие на далеком северо-востоке: чукчи и коряки. Строительство города-крепости Охотска, откуда можно было контролировать часть тихоокеанского побережья, вызвало бунт. Засевшие в деревянном остроге коряки предпочли сжечь себя, нежели сдаться русским.

Дух времени

Честь российского народа требует, чтоб показать способность и остроту его в науках и что наше Отечество может пользоваться собственными своими сынами не токмо в военной храбрости и в других важных делах, но и в рассуждениях высоких знаний.

Михаил Ломоносов

В «Хронологии», приложенной к статье «Россия», опубликованной в 1899 г. в Энциклопедическом словаре, из 20-летнего царствования Елизаветы выбрано 10 дат: пять отмечают военные действия, кроме того, зарегистрированы гетманство Разумовского (1750- 1764), основание первого в России банка (1754) и три события, знаменовавшие новое время: основание московского университета (1755), основание публичного театра в Петербурге (1756), основание академии художеств (1757). Заключая биографию Елизаветы, Николай Костомаров отмечает «два важных дела этого царствования в области внутреннего управления: распространение просвещения… и уничтожение внутренних таможен».

«Распространение просвещения», о котором говорит историк, было строительством новой культуры. Россия обладала культурой с Древнейших времен: ею был создан очень богатый, разнообразный фольклор. Владимир Вейдле предложил назвать его горизонтальной культурой. Автор «Задач России», подчеркивая, что «богатством Русского фольклора нельзя не восхищаться», констатировал.

«Горизонтальная культура вертикальной ни при каких условиях не может заменить»[45].

Необходимость новой культуры, вертикальной, можно объяснять тем, что самый лучший лубок несравним с рублевской иконой, а былина об Илье Муромце - не «Божественная комедия», и даже не «Песня о Роланде»[46], но этого недостаточно. Петр I начал внедрять новую культуру в чисто практических целях - она была ему нужна для укрепления государственной мощи. Утилитарно-технический характер петровских заимствований вынуждал менять образ жизни, поведение. Горизонтальная культура имела своим фундаментом религиозное мировоззрение, вертикальная была светской.

В 1719 г. Иван Посошков (1652-1726), родившийся в семье ремесленников-ювелиров, автор книги «О скудости и богатстве» (1724), первом русском экономическом сочинении, купец и промышленник, изложил в «Завещании отеческом» правила добродетельной жизни, целью которой является спасение души. В 1733 г Василий Татищев, государственный чиновник, автор первой русской истории, пишет «Разговор двух приятелей о пользе наук и училищ». Он защищает «светское житие». Можно считать случайностью, что Иван Посошков, пользовавшийся благосклонностью Петра I, умер в 1726 г., через год после смерти императора, в Петропавловской крепости, а Василий Татищев, начавший карьеру при Петре, был отправлен в ссылку Елизаветой.

Защитники двух культур и двух образов жизни не полемизируют между собой, не только потому, что они не читали друг друга, но и потому, что обращались к разному читателю. В этом значение противопоставления двух авторов и двух взглядов. Оно демонстрирует социально-политический характер столкновения горизонтальной и вертикальной культур.

Иван Посошков ставит своего сына поочередно в различное социальное положение и преподает необходимые в каждом случае советы. Сын может стать купцом, крестьянином, работником, нищим, причетником, попом, может даже стать патриархом, попасть в приказные, стать судьей, поступить в солдаты и дослужиться до офицерского чина. Он не может только стать дворянином и помещиком. Василий Татищев обращается к шляхетству. Посошков признает лишь одну науку: «Как жить душеполезно», чтобы достигнуть вечного спасения. Татищев в основу своих взглядов ставит убеждение, что закон естественный один для всех. Решающими моментами в истории человечества он считает, помимо пришествия Христа, изобретение письма и изобретение книгопечатания.

Расходясь во взглядах на смысл жизни, авторы диаметрально противоположны в своих советах относительно отношения к другим верам. Иван Посошков, признавшийся, что не был в молодости чужд «недугу раскольничьей болезни», и понимавший силу влияния раскола на умы, предлагал «истребить без промедления» плевелы, чтобы они и «остатков доброй пшеницы не подавили». Исходя из того, что раскольников «никогда добром не научить» и «наукой с ними и в двадцать лет нельзя сделать столько добра, сколько за один год жестокостью», он предложил тщательно искать раскольников, а по обнаружении отправлять на костер[47]. Василий Татищев резко осуждает «Никона и его наследников», которые «над безумными раскольниками свирепость свою исполняя, многие тысячи пожгли и порубили или из государства выгнали»[48].

Спор о культурах, спор - конфликт между культурами имел сюжетом отношение к жизни, образ жизни. Он имел важнейшее значение для определения характера государства и его целей. Горизонтальная культура носила оборонительно-национальный характер, вертикальная культура была атрибутом империи, включавшей разные народы и культуры. Распространение просвещения было вызвано, в частности, расширением границ российской империи.

Национальная или имперская, народная или дворянская культура становится знаком различия, ведет к разрыву. Конфликтный характер, постоянная борьба двух культур нашли свое выражение в признании латыни языком преподавания в Академии наук. Латынь была средством общения между иностранными преподавателями и русскими студентами, позволяла выйти в мир европейской культуры и науки. Но это был язык католический, враждебный.

Владимир Вейдле нашел удачный образ, выражающий отношения между двумя культурами: «Россия всегда была похожа на огромную ватрушку из отличного теста, которую скаредная хозяйка едва прикрыла тонким слоем творога»[49]. Освальд Шпенглер видит Русскую культуру как пример исторического псевдоморфоза. Немецкий философ берет термин из минералогии: в слой камня вкраплены минералы, они постепенно вымываются, пустоты заполняются вулканической лавой, которая кристаллизуется. Новые Кристаллы заполняют старую форму, их внутренняя структура противоречит внешней. Это - псевдоморфоз. Основание Петербурга, считает Шпенглер, «влившего примитивную русскую душу в чужую форму высокого барокко, потом просвещения», было примером исторического псевдоморфоза.

На переломе старого и нового появляется Михаил Ломоносов, «истинный основатель новой русской литературы и новой русской культуры… отец новой русской цивилизации», как называет его историк литературы. Он добавляет: «У Ломоносова было две страсти, патриотизм и любовь к науке»[50], - завершая портрет первого великого русского ученого. Если бы Ломоносова не было, его невозможно было бы придумать: так великолепно символизирует он обе русские культуры, их взаимоотношения. Сын рыбака, родившийся в Холмогорах, на берегу Белого моря, Михаил Ломоносов (1711- 1765), рано научившийся славянской грамоте, уходит пешком (как гласит легенда) в Москву зимой 1731 г., поступает в греко-латино-славянскую Академию. Учится, не получая помощи из дома. В 1736 г. в числе 12 лучших студентов командируется в Германию, где в Марбурге у знаменитого Христиана Вольфа изучает философию, физику и химию, а затем учится горному делу. Из Германии в 1739 г. он присылает в Петербург «Оду на победу над турками и татарами и на взятие Хотина». Содержанием оды было восхваление замечательной победы русского воинства и прославление императрицы Анны. Ода не заслуживала бы особого внимания, если бы не была первым русским стихотворением, написанным по законам нового стихосложения, ставшего классическим.

Выдающийся ученый, проявлявший интерес к многочисленным наукам, поэт, автор первой русской грамматики, историк, Михаил Ломоносов был страстным патриотом. Прожив несколько лет в Германии, получив там образование, женившись на немке, Ломоносов вернулся на родину борцом с «немецким засилием» в Академии наук, с немецким влиянием в только рождавшейся русской науке и культуре. Немногочисленные русские ученые, работавшие в Академии наук, имели основания быть недовольными обилием иностранцев в единственном научном учреждении России. Раздражало то, что среди чужеземцев, принятых на службу в Академию, было немало невежд, считавших свое иностранное происхождение лучшим из дипломов. Еще живое возмущение недавним всесилием «немецких» фаворитов двух Анн дополнительно питало патриотизм Михаила Ломоносова.

Национализм как доктрина был изобретен в Европе в начале XIX в. XVIII век, в особенности в Германии, хорошо знает понятие - отечество. Ломоносов несомненно был знаком с новыми идеями. В 1772 г. Гете рецензирует книгу «О любви к отечеству». В 1779 г. Фридрих II пишет «Письма о любви к отечеству». И в России уходит в прошлое представление о том, что только вера, религия определяют связь людей, говорящих на одном языке и живущих на определенной территории (в государстве).

Патриотизм, любовь к отечеству Михаила Ломоносова вырабатывается в борьбе с иностранцами, в противостоянии иноземцам. Он твердо убежден, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать». Не менее твердо он был уверен, что необходимо защищать отечественную историю от посягательств чужеземцев. Русское прошлое представляется великому ученому такой же нерушимой ценностью, какой представлялась вера Аввакума. Беспощадно критиковал Ломоносов результаты многолетнего изучения Сибири Герхардом Фридрихом Миллером, исследования, сделанные Миллером в русской истории. Немецкое происхождение члена российской Академии наук было, по мнению Ломоносова, причиной того, что Миллер позволил себе написать, будто Ермак до похода в Сибирь разбойничал, что «Нестор ошибся». Особенно возмущался Ломоносов «норманнской теорией» Миллера, полагавшего, что первые русские князья были варягами. Не ограничиваясь научной критикой, русский ученый написал жалобу императрице Елизавете. В первом русском научном журнале его основатель - Герхард Фридрих Миллер - признал ошибочными свои взгляды на Нестора, объяснив их недостаточным знанием русского языка.

Новое содержание трудно укладывалось в прокрустово ложе старых форм. Значение первого великого русского ученого, сыгравшего важную роль в создании Московского университета (1755), выходило далеко за пределы борьбы с немецкими учеными в Академии наук. Но его борьба отражала дух времени, была составной частью набиравшего силу русского патриотизма. «Немецкая» наука была необходима, но наплыв немцев был опасен. В оде Елизавете, написанной по поводу победы над шведами в войне 1741-1742 гг., Ломоносов пишет: «Стокгольм… целуй Елисаветин меч», он хочет, чтобы «Россов целый свет страшился. Чрез нас предел наш стал широк на север, запад и восток»[51], но не хочет принять неизбежность присутствия иностранцев в России. Патриотизм Михаила Ломоносова носит агрессивно-оборонительный характер, определяющий его роль движущей силы елизаветинского времени - эпохи распространения просвещения.

Развитие просвещения в елизаветинскую эпоху шло толчками, не имело ни плана, подобного тому, какой воодушевлял Петра, ни лихорадочной поспешности, свойственной деятельности первого императора. Распространение строго утилитарных знаний, которые Петр считал необходимым дать своим подданным, строителям задуманного им государства, пугало меньше, чем появившийся после его смерти интерес к знаниям, не имевшим прямого практического значения. Страхи были разного характера. Василий Татищев, утверждавший пользу «светских наук», возражал в частности тем, кто утверждал, что «в государстве чем народ простее, тем покорнее и к правлению способнее, а от бунтов и смятений безопаснее», а следовательно, науки распространять не полезно. Татищев указывал, что в России, как и в Турции, бунтовала безграмотная «подлость», что обучение наукам полезно для государства.

Первый русский научный центр - Академия наук - делился на три класса. Первый - астрономия и география, второй - физика, включавшая физику, химию, ботанику, геологию, третий - физико-математический, включавший машиностроение, архитектуру, земледелие.

Академия наук была одновременно университетом, готовящим специалистов: географы и астрономы учили прежде всего мореплавателей, способных описывать земли, открывать неизвестные страны и подчинять их российской державе; ученые, работавшие во втором классе, готовили знатоков рудного дела, геологов и ботаников, которые могут принести пользу государству, отыскивая новые минералы и растения; в третьем классе обучали будущих строителей каналов, инженеров и т.д.

Правительство рассматривало Академию наук прежде всего с утилитарной точки зрения. Московский университет, основанный в 1755 г. стараниями Ивана Шувалова, предназначался для наук, которые имели иной профиль, сегодня мы сказали бы - гуманитарный. Университет состоял из трех факультетов, юридического (право и политика), медицинского (анатомия, фармацевтика, натуральная история), философского (логика, метафизика, красноречие, история - универсальная и российская). Лекции читались по-латыни или по-русски - в зависимости от возможностей профессора. Студенты, представители всех сословий, кроме крепостных, принимались после сдачи вступительного экзамена. Дворянин мог обучать своего крепостного, но предварительно его освободив. Образование давали также сухопутный кадетский корпус и морская академия. Академия художеств, составлявшая первоначально часть Академии наук, превратилась в самостоятельное учреждение в 1757г.

В 1708 г. русский читатель получил первую светскую книгу, напечатанную «новоизобретенными амстердамскими литерами», т.е. гражданским шрифтом. Петр I, настоявший на введении нового шрифта, сам указывал, что печатать: указы и переводные учебники по фортификациии, артиллерии, инженерному делу, архитектуре и т.д. Число читателей этой литературы было очень невелико. К тому же царь лично наблюдал, чтобы переводилось только дело, а не разговоры. Имелись трудности с переводчиками: «которые умели языки - художеств не имели, а которые умели художества, языку не имели». В результате случалось, что перевод был совершено непонятен. Любители светской литературы продолжали читать рукописные книги. Читатели духовной литературы пользовались книгами, печатавшимися в синодальной типографии, - это были церковно-служебные книги и буквари.

Положение изменилось к середине века. В 1748 г. Елизавета предлагает Академии «стараться переводить и печатать на русском языке книги гражданские различного содержания, в которых бы польза и забава соединены были с пристойным к светскому житию нравоучением». Академия «постаралась» и предложила всем желающим переводить книги с иностранных языков, обещая в виде гонорара по 100 экземпляров переведенной книги. На призыв откликнулись студенты гимназий и университетов. Издательская деятельность оживилась настолько, что пришлось открыть вторую типографию.

В петровскую эпоху появляется оригинальная русская беллетристика и поэзия. У истоков современной русской поэзии - сатиры князя Антиоха Кантемира (1709-1744), сына молдавского господаря, перешедшего на русскую службу, последние восемь лет жизни проведшего на посту посла в Париже, и сочинения Василия Тредьяковского (1703-1768), сына бедного священника, получившего образование за границей, - в Париже. По возвращении из столицы Франции Тредьяковский был назначен секретарем Академии. За ними пришел Михаил Ломоносов, сделавший значительный шаг вперед в развитии русского литературного языка.

Жанр, в котором работали первые русские поэты - сатира, ода, панегирик, исключал - в значительной степени - лирику, которая стала важнейшим элементом прозы. В конце XVII в. значительную популярность у русского читателя приобретает рыцарский роман, приходивший через Польшу. Все меньшую роль играет в этой литературе мораль, все большую - сложная интрига, в которой рыцарские похождения героя тесно переплетаются с романтическими приключениями. Павел Милюков, обычно не склонный к лирическим излияниям, резюмирует: «Введение любовного элемента было первым завоеванием, сделанным литературой у жизни, и первым приобретением, заимствованным жизнью у литературы»[52]. Герой первых русских оригинальных повестей, как правило, русский, отправленный учиться за границу. Матрос Василий или храбрый кавалер Александр, приехав в чужую страну, влюбляется в прекрасную девицу, нередко в принцессу, страдает от любви, пишет любовные стихи. После многочисленных приключений он либо соединяется с предметом страсти, либо трагически погибает.

Книгопечатание открывает возможности создания широкого читательского круга, но появление читателей влияет на книгопечатание, ибо диктует вкусы. Андрей Болотов (1738-1833), небогатый дворянин, помещик и писатель, оставил интереснейшие мемуары «Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков». Страстный читатель, мемуарист до конца жизни великолепно помнил, что он читал, начиная с детских лет. Его воспоминания - каталог светской литературы, доступной русским образованным людям со второй половины XVIII в. Вкус к чтению пробудился у одиннадцатилетнего Андрея, когда он прочитал во французском пансионе «Похождения Телемаха». Роман Фенелона, переведенный Тредьяковским, на долгие годы стал любимым русским чтением несмотря на очень неуклюжий перевод. Молодой Болотов читал так же «Жиль Блаза» Лесажа, «Житие Клевеленда, философа английского» аббата Прево и оригинальные русские романы и трагедии Александра Сумарокова (1717-1777), знаменитейшего русского драматурга эпохи.

Потребность в драматургии была вызвана нараставшим интересом к театру. Театр царя Алексея был доступен только двору. Петр I задумал создать «общедоступный театр» и по его приказу на Красной площади в 1702 г. была построена «комедиальная храмина». Но зрителей было мало. Прежде всего, потому, что не было подходящего репертуара», немецкие трагедии или комедии Мольера переводились так вычурно и сложно, что понять смысл действия оказывалось почти невозможно. В 1749 г. кадеты шляхетского корпуса создают свой театр и ставят четыре пьесы Александра Сумарокова. Историк литературы называет его первым профессиональным писателем в русской литературе. Сумароков не был аристократом-дилетантом, как Кантемир, не был профессором, как Тредьяковский или Ломоносов. Он родился в зажиточной дворянской семье в Москве, учился в петербургском кадетском корпусе. В совершенстве владея французским языком, он, поддержанный Ломоносовым, установил в молодой русской литературе господстве классицизма, непререкаемый авторитет Буало.

Александр Сумароков, видевший себя русским Расином и Вольтером, писал пьесы, сатиры, любовные песни. Особым успехом пользовались его трагедии, среди которых был переделанный русским драматургом «Гамлет» «непросвещенного» Шекспира. Произведения Сумарокова составили основу репертуара первого публичного русского театра. «Первое представление для народа вольной трагедии русской за деньги» было дано 5 мая 1757 г. Вскоре репертуар обогатился переводами. И, прежде всего - комедий Мольера. В 1757 г. поставлено шесть комедий Мольера, в следующем году - еще две. Трудно найти более убедительное свидетельство роли французской культуры и языка, отодвинувших на задний план еще недавно господствовавший немецкий язык.

В 1755 г. начинает выходить первый русский журнал. Его издателем была Академия наук, а главным редактором - историк Миллер, с которым активно дискутировал Ломоносов. «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие» делались Миллером по образцу гамбургских, ганноверских, лейпцигских периодических изданий, которые, в свою очередь, подражали знаменитым английским журналам «Болтун», «Зритель», «Опекун», издаваемым Аддисоном и Стилем. Оригинальными в «Ежемесячных сочинениях» были стихи, которые щедро поставляют Сумароков, Михаил Херасков (1733-1807) и другие поэты - воспитанники шляхетского корпуса. В 1759 г. Александр Сумароков начинает издавать первый частный журнал - «Трудолюбивая пчела», в Москве Херасков выпускает с 1760 г. свой журнал «Полезное увеселение».

Тираж журналов был очень невелик («Ежемесячные сочинения» - наиболее популярные - имели от 500 до 700 подписчиков), но их значение, как центра, формировавшего русскую общественную мысль, как мастерской, где создавался, в частности, на переводах, новый русский язык, философский словарь, трудно переоценить.

Биограф Елизаветы осторожно констатирует: «Покровительствуя вообще книжному и письменному образованию в России, правительство, вместе с тем, ограждало свою власть от таких плодов книжного просвещения, какие для него были нежелательны». Это выражалось прежде всего в установлении строгой церковной цензуры: без разрешения Синода нельзя было издавать книги духовного содержания. Но, кроме того, без разрешения Синода нельзя было ввозить в Россию русские книги, изданные за границей, а также книги на иностранных языках, если в них упоминались имена лиц предшествующих царствований. Важная роль церковной цензуры была одним из знаков времени: императрица Елизавета была очень набожной государыней и, как пишет биограф, «все ее распоряжения клонились более или менее к расширению между се подданными православной веры и к уничтожению иноверства»[53].

Борьба с «иноверцами», их «унижение» включала беспощадные преследования старообрядцев. «В XVIII в., - замечает историк, - ни одно царствование в России не ознаменовывалась такой нетерпимостью к раскольникам… Религиозное настроение императрицы побуждало ее поддаваться известным влияниям, и она дошла в своей ненависти к расколу до полной нетерпимости. Со своей стороны, гонимые раскольники впали в такое безумие, что начади возводить самоубийство в религиозный догмат»[54]. Н. Костомаров имеет в виду участившиеся самосожжения старообрядцев, уходивших таким образом от преследований.

Два слоя «ватрушки», если воспользоваться образом, предложенным Владимиром Вейдле, - «отличное тесто» народа и тонкий слой дворянского «творога», - все дальше расходятся в образе жизни. Существовали всегда различия в социальном положении, что, как правило, определяло и разницу в имущественном положении. В елизаветинское время углубляется разрыв в поведении, в кодексе жизни. Широкую популярность приобретают практические руководства, большей частью переводные. Самым большим успехом пользовалось «Юности честное зерцало, или показание к житейскому обхождению». Напечатанное в 1717 г., оно в первые два года разошлось огромным тиражом в 189 экземпляров, а затем регулярно переиздавалось. В 1767 г. «Зерцало» вышло пятым изданием. Трижды переиздавалось «Совершенное воспитание детей, содержавшее правила о благопристойном поведении молодых людей знатного рода и шляхетского достоинства» аббата Бельгарда (1747, 1759, 1778).

Руководства учили молодых дворян «не быть подобными деревенскому мужику»: ходить, кланяться, обходиться с ножом, вилкой, тарелкой, вести светский разговор (собеседнику резко не противоречить, мнение высказывать осторожно, правду говорить не всегда). Давались ценные советы, как вести себя при дворе (быть смелым, объявлять о своих заслугах и просить награды, ибо «даром служат только Богу»). Руководства подчеркивали, что признаком хорошего тона является знание иностранных языков.

Петербург, которому дочь основателя новой столицы уделяет много внимания, может служить символом царствования Елизаветы. По числу жителей он сравнялся с Москвой. По роскоши дворцов, монументов, красоте мостов, ширине проспектов далеко превосходит старую столицу. Историки русской архитектуры говорят о елизаветинском «барокко». Оно связано, прежде всего, с именем Бартоломео Растрелли (1700-1771), которого в России звали Варфоломей Варфоломеевич. Он был сыном итальянского скульптора Карло Растрелли, приехавшего в Россию при Петре (умер в 1741). Растрелли строил дворцы в Петербурге (в том числе Зимний, на который Елизавета потратила огромные средства, но не успела въехать, он был завершен через год после смерти императрицы), церкви, дворцы для вельмож (каждый богатый помещик хвалился усадьбой, построенной в стиле архитектора императрицы).

Ученик французских архитекторов, многое заимствовавший у немецких архитекторов (Мюнхен, Дрезден, Вена служили ему образцом), Растрелли сооружал великолепные, замечательные по благородству пропорций и искусству расчленения фасада выступами и колоннами дворцы, пышно и роскошно, с характерным для барокко обилием декоративных деталей, убранные внутри. Записки Екатерины II свидетельствуют, что в этих дворцах не было и следа комфорта и удобств, как правило, они были построены из дерева и сгорали мгновенно вместе с внутренними украшениями и драгоценной мебелью.

Записки иностранных послов, мемуары современников с любовью задерживаются на несообразном сочетании роскоши и убожества, изысканности и грубости во дворце императрицы. Екатерина поражается тому, что придворные ели на золотой посуде, поставленной на стол со сломанной ножкой. Будущей императрице принадлежит стишок о роскошном доме, к которому забыли пристроить лестницу, выражавший недоумение юной немецкой принцессы, оказавшейся в непонятной для нее обстановке. В нем Екатерина хорошо выразила впечатление, которое производил императорский двор, отражавший очевидный многим наблюдателям разрыв между декорацией и реальностью, между фасадом и внутренними помещениями, характерный для всей страны. Но это была лишь часть картины. Неумолимо шли изменения: начиналась петербургская глава в истории России. Происходила очередная смена поколений. На смену поколению, видевшему Смуту и восстановление Московского государства, на смену поколению, жившему в эпоху петровских потрясений, явились люди, сформировавшиеся в годы «переваривания» реформ, в годы первых шагов просвещения и военных побед, дававших чувство уверенности в силе державы.

Война в центре Европы

Положение в Европе, как всегда, было напряженным и запутанным. На континенте главной силой считалась Франция. Британия делала все, чтобы лишить Францию ее гегемонии. Основным ее союзником была Австрия. Возможными союзниками - Швеция, Речь Посполитая, Саксония. В 1740 г. король прусский Фридрих II нарушил европейское равновесие, вторгнувшись без объявления войны, без всякого повода, кроме желания расширить свою территорию, в Силезию - провинцию Австрии.

Европейские державы, втянутые в войну за «австрийское наследство», предпринимают серьезные усилия для привлечения на свою сторону России. Новым в дипломатической игре, которая ведется при дворе Елизаветы, было активное участие Франции. В первой половине XVIII в. Франция - постоянный, можно сказать верный, противник России. Враги России - Оттоманская империя, Швеция, Польша - всегда находили активную поддержку версальского двора. Отношение Франции диктовалось как ее внешней политикой, нацеленной против Габсбургов, так и пренебрежительным взглядом на далекую варварскую страну, возможности которой не принимались всерьез.

Инициатором сближения с Россией был посол Франции при дворе Анны Ивановны маркиз де ля Шетарди. Потеряв надежду на изменение внешней политики, которую вела Анна, руководимая своими советниками, Шетарди выбрал объектом своего пристального внимания цесаревну Елизавету. Циники говорили позднее, что, желая разогреть франко-русские отношения, посол забрался в постель к принцессе. В Петербурге возникла «французская партия», в которую кроме посла Людовика XV входил любимый врач Елизаветы Лесток. Их заботами был подготовлен заговор, приведший дочь Петра на трон.

Внешняя политика занимает первое, главное, всепоглощающее место в политике русского двора. Послы и секретные агенты, фавориты и «молодой двор» наследника Петра и его супруги Екатерины - все занимаются внешней политикой, поддерживают Австрию или Францию, Пруссию или Англию, получая за свое старание «стипендии», как тогда говорилось, от послов или секретных агентов.

Елизавета унаследовала от свергнутой предшественницы войн». В июне 1741 г. Швеция, подстрекаемая Францией, объявила войну России, надеясь вернуть себе провинции, потерянные по Ништадскому договору. Шведами командовал Левенгаупт, сын известного сподвижника Карла XII. В отличие от отца сын был полководцем бездарным. Неудачи шведской армии определялись и тем, что в стране шла междоусобная борьба между двумя претендентами на престол - сыном датского короля и голштинским принцем. Елизавета поддержала голштинца Адольфа-Фридриха, пообещав, в случае его избрания, вернуть Швеции часть Финляндии, захваченную русскими войсками. 27 июня 1743 г. русский кандидат был избран наследником шведской короны, в августе в Або был заключен мир со Швецией, оставлявший в неприкосновенности все статьи Ништадского договора и признававший права России на часть Финляндии. Поскольку датский претендент, имевший поддержку части шведского населения, не отказывался от своих притязаний, русские войска высадились в Швеции и заняли Стокгольм. Шведская столица, как выразился Ломоносов, поцеловала «Елисаветин меч». В феврале 1744 г. Дания признала Адольфа-Фридриха. Война была выиграна - русские владения в Прибалтике упрочены и расширены.

В 1740 г. в Европе вспыхнул очередной конфликт. Вступление на австрийский престол дочери императора Карла VI Марии-Терезии показалось для врагов Габсбургов удобным случаем поживиться за счет империи. В 1741 г. Франция организует коалицию против Вены, но прусский король Фридрих II, не ожидая союзников, уже захватил австрийскую провинцию - Силезию. Любимец французских философов, почитатель Вольтера, Фридрих II, Великий, как его называют в Германии, получил в наследство от отца, вошедшего в историю под именем короля-капрала, небольшое государство. Пруссия была лоскутным королевством, насчитывавшим менее двух с половиной миллионов жителей, но имевшим огромную для такой маленькой страны армию (83 тыс. солдат и офицеров), состоявшую в значительной части из профессионалов-наемников.

Отец Фридриха II не возлагал особых надежд на своего наследника, изнеженного поэта, писавшего стихи по-французски, предпочитавшего женщинам мужчин, не любившего военной муштры. Как нередко случается, отец ошибся, не заметил государственных талантов сына. Вступив на трон, Фридрих II прежде всего вторгся в Силезию, продемонстрировав цинизм, редкий даже среди политических деятелей. Главной его заботой на протяжении долгого царствования (1740-1786) было усиление и территориальное расширение Пруссии. Фридрих II стал образцом «просвещенного монарха». Взгляды короля-философа на просвещенный абсолютизм, который он культивировал в своей стране, хорошо выражены в истории, которую рассказали биографы «старого Фрица». Проезжая по дороге, король увидел спрятавшихся в кусты при его приближении крестьян. Фридрих II остановил коляску, вылез, подошел к испуганным подданным и, узнав, что они спрятались, испугавшись короля, стал их бить палкой, приговаривая: «Любить надо монарха, а не бояться!».

Война за австрийское наследство касалась и России, ибо Австрия была ее союзницей. Их связывал договор 1726 г. Но в конце Декабря 1740 г. Россия заключила союзный и оборонительный договор с Пруссией, рассчитывая получить помощь в войне со Швецией. В момент подписания договора в Петербург пришло сообщение о вторжении прусских войск в Силезию. Россия оказалась в союзных отношениях с двумя государствами, которые вели войну между собой. Вступление на трон Елизаветы открыло, казалось, неограниченные возможности влияния на императрицу для французского посла маркиза де ля Шетарди.

Главным противником «французской партии» был вице-канцлер, фактический руководитель русской внешней политики граф Алексей Бестужев-Рюмин (1693-1766). Он начал дипломатическую карьеру при Петре I, был послом в Дании и Голландии, представлял Россию в Гамбурге и Лондоне. Отозванный на родину в 1740 г., Бестужев-Рюмин оказался не у дел, ибо произошел переворот, в котором он не участвовал. Вскоре, тем не менее, он был возвращен на службу, заняв в 1742 г. пост вице-канцлера.

Удачное завершение конфликта со Швецией, нарушившее французские планы, враждебное отношение вице-канцлера к Пруссии, сделало Бестужева-Рюмина объектом интриг, организованных Шетарди. Настаивал на устранении руководителя русской внешней политики и Фридрих II. Он писал прусскому посланнику в Петербург А. Мардефельду: «Если мне придется иметь дело только с королевой венгерской (Марией-Терезией. - М.Г.), то перевес всегда будет на моей стороне. Главное условие в нашем деле - это погубить Бестужева, ибо иначе ничего не будет достигнуто. Нам нужно иметь такого министра при русском дворе, который заставил бы императрицу делать то, что мы хотим»[55]. Дело Лопухиных, обвиненных в заговоре против императрицы в пользу Ивана Антоновича, в действительности заключавшееся в злокозненно интерпретированных разговорах, было в действительности направлено против вице-канцлера. Жена Михаила, брата Бестужева-Рюмина, участвовала в разговорах.

Вице-канцлер не выступил в защиту родственников, а императрица слишком высоко ценила трудолюбие графа Алексея, чтобы с ним расстаться. Бестужев-Рюмин рассчитался со своими врагами: перехваченные, дешифрованные письма Шетарди королю были представлены императрице. Возможно, Елизавета простила бы неосторожного французского дипломата за излишне откровенные высказывания о целях и задачах политики Франции по отношению к России, она не могла ему простить нелестных высказываний о ней. «Мы имеем, - писал между прочим маркиз, - дело с женщиной, на которую ни в чем нельзя положиться…». Представитель Людовика XV был выдворен из России тем более легко, что он еще не представил верительных грамот. Алексей Бестужев-Рюмин в 1744 г. был назначен на пост канцлера российской империи.

Историки, положительно оценивающие деятельность руководителя российской внешней политики, отмечают, что он брал деньги, сегодня мы говорим - взятки, от иностранных государств. Объясняя поведение графа Алексея, историки пишут: он был человек своего времени. Это верно: нравы блестящего XVIII в. были легкими. Но польский историк Владислав Конопчинский уверяет: «Бестужев-Рюмин брал взятки только от Англии, Австрии, Саксонии и не запачкал своих рук прусскими талерами». «География» получаемых канцлером «даров» точно отражала внешнеполитическую программу канцлера: он брал только у союзников.

Став канцлером. Алексей Бестужев-Рюмин в одном из первых писем вице-канцлеру графу Михаилу Воронцову, излагает свою внешнеполитическую концепцию, называя ее «системой Петра I». Учитывая некоторые изменения, произошедшие за четверть века, канцлер развивал идеи первого императора. Концепция объяснялась постоянством целей русской политики. Первой целью было решение «турецкого вопроса». В последней четверти XIX в. Василий Ключевский элементарно просто формулирует суть «турецкого вопроса»: «На южной границе государства жили полукочевые хищные татары, которые сами не пользовались почвой южных степей, но не допускали на нее и земледельческое население. России нужно было продвинуть свою южную границу до ее естественных пределов до Черноморской береговой линии…»[56]. Можно отметить изменение аргументов: ранее продвижение на юг объяснялось необходимостью защиты границ московского государства, теперь объяснением была нужда в плодородной земле. Аргумент стратегический уступил место аргументу экономическому.

Вторая цель (впрочем, их очередность, конечно, условна) - лежала на Западе: балтийское побережье и Польша, т.е. Швеция и Речь Посполитая. Иван III в конце XV в. утверждал, что мир с Польшей невозможен, что московские государи будут вести с ней войну вечно, прерывая ее только на время, чтобы дать людям отдохнуть. Его внук, Иван IV, полвека спустя, отвергнул предложение польского короля Сигизмунда-Августа заключить вечный мир: «За королем наша вотчина извечная Киев, Волынская земля, Витебск, Полоцк и многие другие города русские: так пригоже ли с королем вечный мир заключить?»

В первой половине XVIII в. положение изменилось, но не окончательно. Русские войска уже доходили до Крыма, но еще не Могли закрепиться там. Прибалтийское побережье стало русским - После мира в Або и подписания в 1745 г. шведско-русского оборонительного договора - и положение его было прочным. Оставался «польский вопрос». «Значительная часть русского народа находилась в пределах польско-литовского государства… Необходимо было взять западную Русь у Польши», - резюмирует суть «польского вопроса» В. Ключевский[57].

А. Бестужев-Рюмин, излагая «систему Петра I», которую он положил в основу русской внешней политики, имеет в виду два «вопроса», две главные задачи империи. В связи с этим он видит необходимость в постоянном и неизменном сохранении союзнических отношений с теми государствами, с которыми у России совпадали стратегические интересы. Это, по мнению канцлера (так же думал и Петр I), морские державы: Англия и Голландия. Имел значение и союз с Саксонией, поскольку с конца XVII в. саксонский курфюрст был королем Польши. И здесь канцлер ссылался на Петра I, который в тесных отношениях с саксонским двором видел возможность совместно «Речь Посполитую польскую в узде держать».

Важнейшим союзником для России была в бестужевской системе империя Габсбургов. Традиционный противник Франции, Австрия была заинтересована в сохранении определенного равновесия в Центральной и Восточной Европе, которое мешало усилению влияния версальского двора. Основной целью русско-австрийского союза, по мнению Бестужева-Рюмина, было противодействие Оттоманской империи, угрожавшей южным границам как России, так и Австрии.

Врагов выбирать не приходилось: ими были Швеция, мечтавшая о реванше, и Франция - традиционный союзник Турции. Пристальное внимание Бестужева-Рюмина привлекал новый и опасный противник - Пруссия. Канцлер предупреждал об опасности для России агрессивной политики Фридриха II, называя его «сильным, легкомысленным и непостоянным соседом», союз с которым невозможен хотя бы потому, что ни одному слову прусского короля верить нельзя.

Программа Алексея Бестужева-Рюмина встречала сопротивление при дворе. Вице-канцлер Михаил Воронцов придерживался иной точки зрения и был предметом благожелательного внимания французского и прусского послов, усиленно интриговавших для замены Бестужева Воронцовым.

В августе 1744 г. Фридрих II вновь начал войну с Австрией, захватил часть Богемии и вторгся в Саксонию. Для России положение осложнилось, так как она имела оборонительный договор не только с Австрией, но и с Саксонией (возобновленный в феврале 1744 г.). В то же время она имела договор с Пруссией.

Россия втягивалась в войну, не ею начатую. Теоретически она могла выбирать сторону, которой следовало оказать поддержку.

Елизавета получила две записки о мерах, необходимых в связи с нападением Пруссии на Саксонию. Первую представил Бестужев-Рюмин. Для него не было сомнений: Пруссия напала на Австрию и Саксонию, две страны, связанные с Россией договорными обязательствами, а тем самым нарушила русско-прусский договор. Канцлер предлагал помочь Саксонии прежде всего дипломатическими средствами, но в случае их неудачи - направить вспомогательный корпус. Автором второй записки был Михаил Воронцов. Вице-канцлер видел опасность Пруссии, но возражал против военной помощи Саксонии, предлагая ограничиться финансовой субсидией.

Канцлер империи, всемогущий государственный деятель, никогда не был любовником Елизаветы. Это был уникальный случай в эпоху, когда влияние на государственные дела было прямо пропорционально температуре чувств императрицы. Государственные бумаги, подготовленные Бестужевым-Рюминым, попадали к Елизавете через Ивана Шувалова: канцлер доступа к императрице не имел. Тем не менее, она высоко ценила государственный ум графа Алексея, была ему благодарна, как сообщают современники, за то, что он старается избавить ее от скучных бумаг, беря их на себя. Равнодушие императрицы к государственным делам, лень, мешавшая подписывать необходимые бумаги месяцами, не мешала ей иметь личные взгляды, если не на внешнюю политику, то безусловно на иностранных монархов. Елизавета питала симпатию к Людовику XV, за которого более четверти века назад, в бытность будущего короля наследником, хотел выдать свою дочь Петр I. Она активно не любила Фридриха II. Не только потому, что, как она говорила, прусский король - «Бога не боится, в Бога не верит, в церковь не ходит и с женой по закону не живет». Но и потому, что Фридрих II пытался использовать слухи о возможности возвести на престол свергнутого императора Ивана Антоновича, посылая своих агентов действовать среди раскольников.

Елизавета поддержала план Бестужева-Рюмина. Было принято решение помочь Саксонии. Из Лифляндии и Эстляндии в декабре 1745 г. были передвинуты войска в Курляндию, их численность доведена до 50 тыс. человек. Наступательные операции в Германии планировались на весну 1746 г. Предупреждая вступление в войну русских войск, Фридрих II подписал в декабре 1745 г. в Дрездене мир с Австрией, сохранив за собой завоевания в Силезии. Прусская дипломатия, считая мирную передышку временной, вела активные действия по созданию антирусского союза. Фридрих II соблазнял Швецию возвращением ей Прибалтики, а Польшу - возвращением Киева и Смоленска.

В мае 1746 г. Россия и Австрия подписали союзный договор cроком на 25 лет. Он был продолжением и развитием договора 1726 г. Обе стороны договорились оказывать взаимную помощь войсками (20 тыс. пехоты, 10 тыс. конницы) в случае нападения третьей державы. Секретные статьи предусматривали взаимные обязанности в конкретных случаях военных действий с Турцией и Пруссией. В частности, союзники обязывались выставить не по 30 тыс., а по 60 тыс. войск в ответ на агрессивные действия Пруссии против Австрии, России или Польши.

Русско-австрийский договор 1746 г. зарегистрировал радикальное изменение положения России в Европе. Внешняя политика российской империи выходит из треугольника Турция-Польша- Швеция и появляется в центре Европы, как одна из сил, решающих судьбу континента. Союз Петербурга и Вены более чем столетие будет оставаться основой российской внешней политики. Отношения между империями будут переживать периоды охлаждения или тесного взаимодействия, омрачаться подозрительностью, подогреваться любовью, но союз между ними окажется полезным обеим сторонам.

В 1747 г. 30-тысячный корпус под командованием князя Репнина, в исполнение союзных обязательств, отправился из Лифляндии в Германию на помощь австрийской армии. Появление русских солдат на Рейне убедило участников войны за австрийское наследство, что пора подписывать мир. Он был заключен в 1748 г. в Аахене. Людовик XV отказался от Нидерландов, за которые Франция воевала десятки лет, Мария-Терезия признала потерю Силезии, захваченной Фридрихом II, отдала несколько провинций в Италии королю Сардинии и Испании, но императором был избран ее супруг. Россия не получила ничего, кроме возросшего престижа и уважения к ее военной силе. Русская армия набиралась из всех слоев населения. Регулярно проводились рекрутские наборы: в зависимости от нужд в войске различное число душ должно было представить по одному рекруту. Помещики могли сдавать в армию крепостных по своему произволу. После беспорочной восьмилетней службы рядовой солдат мог, если хотел, вернуться по месту жительства. Унтер-офицеры из дворян после десятилетней службы производились в прапорщики и определялись на службу в государственную администрацию. Для предупреждения побегов принятым на военную службу «брили лоб» - стригли волосы. Рекрутов набирали в возрасте 25-30 лет, ростом в 2 аршина 6 вершков (во флот - 2 вершками меньше)[58].

По ревизии 1742 г. (ее целью был подсчет податных душ) Россия насчитывала 14 млн. жителей. Резервуар для рекрутских наборов был значительным. Качество войска оставляло желать лучшего.

Трудной, но эффективной школой для русской армии стала Семилетняя война. За несколько лет до нее Фридрих II писал в «Политическом завещании» (он сочинил их несколько): «Очевидно, что русские регулярные войска не страшны, необходимо опасаться только калмыков и татар, жестоких поджигателей, которые опустошают захваченные ими земли. Учитывая их качества, следует избегать военного конфликта с Россией, осужденной вероятнее всего на внутренние бунты и перевороты». Написано это было в 1752 г., через четыре года прусский король вторгается в Саксонию, начиная Семилетнюю войну, зная, что будет иметь своими противниками Россию и Австрию.

Аахенский мир не удовлетворил ни одну из сторон. Пруссия, добившаяся закрепления своих завоеваний договором, хотела новых земель, Австрия мечтала о реванше и окончательном устранении прусской угрозы, Франции, терпевшая поражение в войне с Англией за Канаду, нашла уязвимое место своего врага на европейском континенте - Ганновер. Немецкое княжество было родиной английского короля, который хотел любой ценой защитить Ганновер, тем более, что он мог стать обменной монетой в англо-французской колониальной войне.

Начинается интенсивная дипломатическая игра, одним из объектов которой была Россия. Англия предложила России выставить 55 тыс. солдат для обороны Ганновера, за что соглашалась уплатить 500 тыс. фунтов и ежегодно на содержание войск 50 тыс. фунтов. Россия настаивала на 200 тыс. фунтов ежегодно. Франция начинает тайные переговоры с наследственным противником - Австрией, которая ищет союзников для войны с Пруссией. Франко-австрийское сближение вынуждает Версаль обратиться в сторону России. Не имея дипломатических представителей в Петербурге, Людовик XV использует секретных агентов. В их числе был и прославленный шевалье д'Эон, о котором рассказывали, что он проник в близкое окружение Елизаветы и добился ее доверия, играя роль молодой девушки. Историки доказали, что это - легенда. Остается фактом, что д'Эон, в должности секретаря тайного представителя версальского двора шотландца Макензи Дугласа, имел доступ к императрице и способствовал русско-французскому сближению.

Франция, относившаяся к России недружелюбно и, как выражается современный французский писатель, «со спокойным презрением»[59], не знала ничего о положении дел в «северной империи». Об этом свидетельствует вопросник, данный Дугласу: ему предлагалось найти ответы на вопросы о состоянии армии и флота, об экономике, о настроении императрицы и т.д. В Петербурге хорошо знали Францию и некоторые советники Елизаветы давно убеждали ее в пользе союза с Людовиком XV. Французская партия, руководимая вице-канцлером Воронцовым, превратилась в могучую силу, когда к нему присоединились Шуваловы. Их противником был Бестужев, враг Пруссии, но сторонник союза с Англией.

Серия договоров закрепляет блоки, которые готовятся начать войну. 29 января 1757 г. Англия, уже договорившаяся с Россией (стороны согласились на 100 тыс. франков ежегодной субсидии русскому корпусу), меняет фронт и заключает союз с Пруссией, рассчитывая, что она обеспечит оборону Ганновера лучше русских. Дипломатический маневр «коварного Альбиона» был тяжелым ударом по политике Бестужева. 1 мая 1757 г. в Версале был подписан оборонительный договор между Францией, Австрией и Россией, затем к договору присоединились Швеция и ряд немецких княжеств.

Антипрусская коалиция официально оформилась, но война уже шла почти год. В августе 1756 г. Фридрих II, несмотря на единодушный совет своих генералов не начинать военных действий, вторгся в Саксонию и молниеносно овладел ею, пленил всю 18-тысячную армию и включил в свою армию. Началась Семилетняя война. Русская армия выступила против Пруссии под командованием фельдмаршала Апраксина летом 1757 г. Гавнокомандующий не обладал военными талантами, слыл щеголем - его обозы везли более 500 лошадей. Опасности, пугавшие фельдмаршала, вынуждавшие его вести военные действия чрезвычайно осторожно, находились не перед ним, в Пруссии, но позади, в Петербурге. Императрица ненавидела Пруссию и хотела войны, но «малый двор» думал иначе. Наследник, великий князь Петр, был без памяти влюблен в прусского короля и изо всех сил старался его копировать, великая княгиня Екатерина казалась более расположенной к Англии, чем к Франции.

Выполняя полученную в Петербурге инструкцию, русская армия вступила в Восточную Пруссию и в августе 1757 г. разбила прусскую армию генерала Левальда под Гросс-Эгерсдорфом. Перед фельдмаршалом открывалась дорога к Кенингсбергу. Помедлив, поколебавшись, он дал приказ возвращаться в Россию. Идти нужно было через Восточную Пруссию, разоренную русскими войсками, прежде всего казаками и калмыками, которых так опасался Фридрих П. Императрица потребовала Степана Апраксина в Петербург для расследования его поведения: не доехав до столицы, фельдмаршал умер от апоплексического удара.

В Париже и Вене говорили о том, что Апраксин был подкуплен англичанами. Его сообщником называли Бестужева-Рюмина. Слухи о подкупе подтверждения не нашли, но выяснилось, что Апраксин, находясь в Восточной Пруссии, получил известие (возможно через Бестужева) о тяжелой болезни императрицы. Канцлер был арестован, обвинен в тайной переписке с Екатериной, в намерении настроить наследника против императрицы. После 14 месяцев следствия граф Алексей Бестужев-Рюмин был сослан в одну из своих деревень.

Война продолжалась. Окруженный тремя союзными армиями - русской, австрийской, французской - Фридрих II первоначально не ищет победы в решающем сражении, стараясь бить противников поодиночке. 14 августа 1758 г. произошла ожесточенная битва под Цорндорфом, - она не дала результата, на который рассчитывал прусский король. Русские остались на своих позициях, а затем отошли по собственной воле. Обе стороны приписывали победу себе, но подсчет погибших показал, что русская армия потеряла больше. Год спустя, в августе 1759 г., битва под Кунерсдорфом закончилась поражением прусской армии. Объединенные русско-австрийские войска одержали решительную победу. Русская армия продемонстрировала, что за годы войны она многому научилась. Солдаты показали примерное мужество и стойкость, ими умело руководил главнокомандующий Петр Салтыков. Русские так изучили манеру Фридриха II обходить их с тыла, что перед началом боя расположились тылом на запад, и когда прусский король их обошел, он оказался перед фронтом армии Салтыкова.

Немецкий военный историк Ганс Дельбрюк пишет, что основная проблема Семилетней войны заключалась в следующем: как могло случиться, что Фридрих II выдержал поражение при Кунерс дорфе?[60] Ответов на этот вопрос много. Разногласия между союзниками, перемена тактики Фридриха, отказавшегося от крупных сражений, неясность целей войны для России, тяжелые потери ее армии, нараставшая усталость. Елизавета твердо настаивала на продолжении войны, ее желание проучить прусского короля оставалось неизменным. Императрица была готова, по ее словам, продать половину своих бриллиантов, если не хватит средств на войну.

Усталость от войны наблюдалась во всех странах-участниках. Пруссия, отчаянно сопротивлявшаяся, была сильно ослаблена. Наступало время дележа добычи. Начинаются тайные дипломатические переговоры. Франция предложила России выступить посредницей между Австрией и Пруссией. Новым французским послом в Петербург, вместо пожилого и больного маркиза де Лопиталя, был Послан не имевший серьезного дипломатического опыта барон Луи-Огюст де Бретей, который, однако, имел свои достоинства.

Костомаров пишет о нем: «Красивый, любезный, годный для дамского общества…». Перед 29-летним французским послом была поставлена задача: склонить великую княгиню Екатерину на сторону Франции. Мужских прелестей барона де Бретей оказалось недостаточным, ибо императрица имела свои взгляды на желательный исход войны. Михаил Воронцов, заменивший на посту канцлера опального Бестужева-Рюмина, в двух записках изложил предложения России: Австрия возвращает себе Силезию, уступает Франции - за помощь в войне - часть Фландрии, а Россия получает в виде вознаграждения Восточную Пруссию, которая находилась в руках русских войск. Затем Россия передавала Восточную Пруссию Польше, от которой получала в обмен правобережную Украину. Людовик XV категорически отказался заплатить России такую цену за посредничество, опасаясь вызвать недовольство Оттоманской империи.

Война продолжалась, и положение Пруссии ухудшалось с каждым месяцем. В октябре 1760 г. русские войска заняли столицу Пруссии - Берлин. Фридрих II отказывается признать себя побежденным и вернуть захваченные земли. Во главе разношерстной армии, состоящей из мобилизованных пруссаков, насильно загнанных в шеренги саксонцев, пленных солдат, король сопротивляется, избегая сражений и успешно используя, как он выражался, «божественно-ослиную глупость» противников. В конце декабря 1761 г. корпус генерала Румянцева, действовавший в Померании, вынудил сдаться крепость Кольберг. Дважды за время войны русские безуспешно осаждали балтийский порт. Потеря Кольберга припечатывала поражение Пруссии.

Известие о победе генерала Румянцева пришло в Петербург, когда императрица Елизавета была уже мертва. Наследник - император Петр III - выслал главнокомандующему русской армии в Пруссии приказ немедленно прекратить войну с Фридрихом II. История знает очень мало примеров подобной мгновенной перемены союзов. Прусский король назвал свое спасение «чудом Бранденбургского дома»[61]. В апреле 1945 г. Гитлер, сидя в бункере, в осажденном Берлине, не верил в поражение и, вспоминая Фридриха, ждал чуда. Геббельс, принесший фюреру известие о смерти Рузвельта, объявил, что история повторяется: Германия снова спасена. Положение, однако, было несколько иным.

По воле императора Россия переменила фронт после семи лет войны, потеряв около 60 тысяч убитыми и ранеными (Пруссия потеряла более 200 тыс. человек), ничего не приобретя и ничего, если не считать человеческих жертв, не потеряв. Русские историки настаивают на бесполезности войны для России, имея в виду отсутствие осязаемых результатов - территориальных завоеваний. Записки канцлера Воронцова свидетельствуют, что планы расширения русских владений имелись. - они не были реализованы прежде всего потому, что на трон вступил император, заботившийся единственно об интересах прусского короля.

Эксцентричный император

Петр III обнаруживал все признаки остановившегося духовного развития, он являлся взрослым ребенком.

Сергей Соловьев

Оценка автора «Истории Российской» принадлежит к числу наименее резких. Николай Карамзин пишет о «жалких пороках несчастного Петра III», Василий Ключевский пришел к выводу, что «наследник престола - самое неприятное из всего неприятного, что оставила после себя императрица Елизавета». «Слабый физически и нравственно», - говорит о Петре III Павел Милюков. Внук одновременно Петра I (сын его дочери) и Карла XII, внук сестры шведского короля (Карла-Петра-Ульриха), будущий Петр III родился в 1728 г. в семье герцога голштейн-готорпского и первоначально готовился занять шведский трон. В 1742 г. тетка, императрица Елизавета, объявила его наследником русского престола. Не научившись как следует шведскому языку и лютеранскому катехизису, он был вынужден начать учиться (так и не научившись как следует) русскому языку и православному катехизису. Современники свидетельствуют, что он поражал своим невежеством даже Елизавету. «Природа, - замечает В. Ключевский, - не была к нему так благосклонна, как судьба». Впрочем, в конечном счете, и судьба не была к нему очень благосклонна. В четыре часа пополудни 25 декабря 1761 г. было объявлено: «Императрица Елисавета Петровна скончалась и господствует в Российской империи его величество император Петр III». 7 июля 1762 г. было сообщено, что отрекшийся от престола Петр III «скончался от колики».

Легкость, с какой Петр, единственный законный наследник, вступил на престол, сравнима только с легкостью переворота, свергнувшего законного императора. Мемуаристы, а среди них супруга Петра III Екатерина и сестра его фаворитки Екатерина Дашкова, изображают человека, который делал все, чтобы восстановить против себя то, что можно назвать русским обществом. Заключив мир с Пруссией и вернув Фридриху все завоеванные русскими войсками территории, перечеркнув таким образом все усилия Семилетней войны, он немедленно начал готовиться к войне с Данией, желая расширить территорию родной Голштинии. Император высказывал явное пренебрежение православному духовенству, закрывал домашние церкви, главное - приступил к секуляризации церковного недвижимого имущества. Он переодел армию в прусские мундиры и окружил себя личной гвардией из иноземцев, в основном дезертиров из прусской армии.

Екатерина Дашкова настаивает в своих «Записках», что Петр III вызывал «всеобщее презрение». Участница заговора, свергшего императора, княгиня Дашкова пишет: «Явиться утром на вахт-парад главным капралом, хорошо пообедать, выпить доброго бургундского вина, провести вечер со своими шутами и несколькими женщинами, исполнять приказы прусского короля - вот что составляло счастье Петра III»[62]. Но она же признает, что император не был злым человеком. Этого нельзя будет сказать о его сыне Павле, который останется на троне не 6 месяцев, а 6 лет.

Поведение Петра III было нередко глупым, бессмысленным, выглядело, как проказы задержавшегося в развитии ребенка. Это казалось особенно странным, ибо император вступил на престол 33 лет. Современники не искали, не хотели искать смягчающих обстоятельств. Петр III приказал «всем попам бороды свои обрить» и «носить такое платье, какое носят иностранные пасторы». Полувеком раньше то же самое делал дед Петра III - Петр I. Петр III обожествлял Фридриха II, но почти так же восторгались прусским королем французские философы с Вольтером во главе. Правда, французские философы не отдавали королю завоеванных территорий, рассчитывая скорее на субсидии.

Гибель Петра III была вызвана двумя главными причинами: во-первых, русское общество восприняло его поведение как знак возвращения новой «бироновщины», как намеренное оскорбление национального достоинства. Второй причиной были амбиции супруги императора Екатерины, которая очень скоро после приезда в Россию начала мечтать о русском престоле и интенсивно готовиться к овладению им.

Василий Ключевский элегически пишет о Петре III: «Случайный гость русского престола, он мелькнул падучей звездой на русском политическом небосклоне, оставив всех в недоумении, зачем он на нем появлялся»[63]. Трудно согласиться с определением внука Петра I как «случайного гостя на русском престоле». Гораздо случайнее была Екатерина I, случайными были две Анны. Зато не трудно ответить на вопрос: зачем Петр III появился на русском небосклоне?

Есть странное противоречие между обликом Петра III, какой оставили потомкам современники внука Петра I, единодушно согласные с тем, что он был «обезображенный оспой, почти всегда пьяный, малоразвитый и чудаковатый»[64], и содержанием указов, которые он подписал за шесть месяцев своего коротенького царствования. Главный упрек, который современники и историки делали Петру III, заключался в отказе от войны с Фридрихом II и заключении в апреле 1762 г. мирного договора с Пруссией, в котором имелся параграф о предстоящем в скором времени подписании оборонительного и наступательного союза между двумя государствами. Но Петр III никогда не скрывал своего восхищения прусским королем, публично хвастался, что посылает в Берлин сведения о передвижении русских войск и не оставлял никаких сомнений относительно планов немедленного заключения мира после восхождения на престол. Любовь Петра III к Фридриху носила истерический характер, но идея союза с Пруссией была одним из постоянных вариантов русской внешней политики. Екатерина II, свергнув с трона супруга, не отказалась от союза с Фридрихом II.

Продолжением традиционной русской политики было решение петербургского правительства, принятое в начале 1762 г., начать новое продвижение вперед на Кавказе. На левом берегу среднего течения Терека была сооружена крепость - Моздок. Под покровительство русских войск перешли некоторые племена Малой Кабарды. Екатерина II использовала Моздок для развития наступления на Кавказ.

Биограф Екатерины II несколько иронически пишет: «Во внутренней политике Петр высказал себя тоже очень смелым реформатором. Указы следовали за указами: о секуляризации владений духовенства, об освобождении дворянства от обязательной службы, об упразднении «тайной канцелярии…» И задает вопрос: «Был ли Петр в самом деле либерален?»[65]. Вопрос можно сформулировать иначе: почему император подписывал указы, которые, бесспорно, носят либеральный характер? Здесь есть загадка. Историки по-разному ее разгадывали. Некоторые объясняли реформистскую деятельность Петра III капризами, желанием одним росчерком пера все перевернуть, изменить. Другие видели влияние советников императора, в их числе был канцлер Михаил Воронцов, желавший повысить престиж государя, ибо он был связан с его судьбой.

Князь Петр Долгорукий, опубликовавший во второй половине XIX в. в Женеве разоблачительные «Мемуары», передает рассказ современника Петра III князя Михаила Щербатого о том, как появился указ о вольности дворянской. Вызвав к себе статс-секретаря Дмитрия Волкова, император объявил ему: «Я сказал Воронцовой (Елизавета Воронцова была любовницей Петра), что проработаю с тобой часть ночи над законом чрезвычайной важности. Мне нужен поэтому назавтра закон, о котором говорили бы при дворе и в городе». Волков поклонился, и на следующий день закон был готов. Возвращаясь к вопросу В. Ключевского о причинах появления Петра III на русском небосклоне, можно сказать - внук Петра I явился, чтобы подписать 18 февраля 1762 г. Манифест о даровании вольности и свободы всему российскому дворянству.

Нет сомнения, что этот документ, один из важнейших в истории России, был бы подписан кем-нибудь из царствовавших после Петра III государей: к этому шло, этого требовало развитие государства. Эксцентричный, нелюбимый современниками и потомками, император ускорил движение: отменил обязательную службу для дворянства. Борис Чичерин, рассматривавший историю России, как историю российского государства, составил очень простую схему: московские цари, строя государственное здание, лишили свободы все сословия: все должны были нести тяжелую службу государеву. Прежде всех «были укреплены» бояре, затем - посадские, наконец - крестьяне. Для того чтобы служилые люди могли служить, им давали землю, а поскольку пустая земля дохода не дает, к земле прикрепляли население. «Закрепощение одних, - резюмирует историк, - влекло за собой закрепощение других». Когда государство окрепло и могло довольствоваться уже не принудительной, а свободной службой, начался обратный процесс - освобождение: сначала были освобождены дворяне, затем городские сословия, а потом - крестьянство[66].

Значение манифеста Петра III состояло, прежде всего, в том, что он дал толчок, начал обратное движение. Было замечено, что освобождение крестьян, необходимое условие существования свободной России, было провозглашено на следующий день - 19 февраля, но 1861 г. Опоздание на 100 лет сыграло зловещую роль в истории России.

Борис Чичерин нашел удачную формулу: закрепощение одних влекло за собой закрепощение других. Следовательно, освобождение одних должно было, по твердому убеждению крестьян, повлечь за собой освобождение других. Дворяне получали землю и крестьян за службу государю. Как только они освободились от службы, их власть над землей и крепостными перестала быть оправданной, легитимной. Несбывшиеся надежды, вызванные манифестом 1762 г., взорвались крестьянской войной под предводительством Емельяна Пугачева десять лет спустя.

Свержение Петра III не было вызвано его эксцентричностью, нелепыми выходками или разумными декретами. Он мог бы править до естественного конца своих дней, если бы не амбиции супруги. Заговор против Петра III - один из наиболее подробно описанных эпизодов русской истории. Имеются свидетельства участников и очевидцев. В их числе записи и письма Екатерины II, записки Екатерины Дашковой, видевшей себя - не совсем обоснованно - главной причиной заговора, подробные донесения послов, отлично знавших кулисы дворцовых интриг. На эту тему написаны исторические исследования, романы, сделаны фильмы. Тем не менее, многое из деталей «заговора императрицы» остается невыясненным.

Мысли о недопущении Петра на трон возникли в конце царствования Елизаветы, планы замены наследника составлялись Бестужевым-Рюминым, воспитателем Павла, сына Петра III и Екатерины, Никитой Паниным и другими. Выдвигалась идея отстранения Петра, замены его семилетним Павлом с назначением Екатерины Регентшей. Кое-кто помнил о том, что был еще жив (в Петропавловской крепости) император Иван Антонович. Все это были, однако, идеи, разговоры, неопределенные мечтания. Имелся также Испытанный инструмент переворота - гвардия. Нити заговора плелись вяло, неумело, в страхе - Петр III был законным государем. Два толчка, данные императором заговорщикам, двинули механизм переворота. Екатерина убедилась, что Петр собирается взять в жены Елизавету Воронцову, гвардия поверила слухам, что царь хочет ликвидировать ее, как в свое время Петр I ликвидировал стрельцов.

Заговорщиков было мало, у них не было ни подлинного руководителя, ни уверенности в успехе. В то же время на стороне Петра был фельдмаршал Миних, опытный военный, командовавший голштинцами, преданными императору. После захвата заговорщиками Петербурга, фельдмаршал рекомендовал императору, жившему в Петергофе, сесть на корабль и отправиться в Померанию, где стояла русская армия. Петр III не мог ни на что решиться. Петр III, скажет историк, был сведен с трона, как ребенок, которого отправляют спать. Он попросил после ареста оставить ему четыре самые дорогие для него вещи: скрипку, любимую собаку, слугу арапчонка и Елизавету Воронцову. Ему дали все, что он просил, кроме Воронцовой, которую отослали в Москву и выдали замуж.

Можно признать полную правоту Василия Ключевского, назвавшего переворот «самой веселой и деликатной революцией из всех, нам известных, не стоившей ни одной капли крови». Это была - его выражение - «настоящая дамская революция». Историку показалось, что «веселая и деликатная революция» стоила слишком много вина: торжественно въехав в Петербург 30 июня 1762 г., Екатерина приказала открыть все питейные заведения. Но, как подсчитали владельцы, было выпито всего на 24 тыс. рублей с копейками. Даже по тогдашним ценам это было не слишком много.

Глава 7

ПРОСВЕЩЕННАЯ ГОСУДАРЫНЯ

…Плачевное состояние, о коем токмо должно просить Бога, чтоб лучшим царствованием сие зло истреблено было.

Князь Щербатов. 1790

…Время Екатерины было счастливейшее для гражданина российского; едва ли не всякий из нас пожелает жить тогда, а не в иное время.

Николай Карамзин. 1811

Прямо противоположные мнения двух русских историков о царствовании Екатерины II, помимо различий во взглядах и характерах, объясняются и тем, что князь Щербатов, историограф и публицист, автор сочинения «О повреждении нравов в России», был современником Екатерины II, служил при ее дворе, а Николай Карамзин писал свою «Записку о древней и новой России» через 15 лет после смерти императрицы. Карамзин не скрывал, несмотря на свое восхищение, «некоторых пятен» блестящего царствования Екатерины. Перечисляя «пятна», он указывал на «повреждение нравов», на то, что «торговали правдою и чинами», признавал, что императрица «не видела или не хотела видеть многих злоупотреблений». Карамзин отметил важную особенность отношения к царствованию Екатерины II: в последние годы ее жизни «мы более осуждали, нежели хвалили». Потомки судили «Северную Семирамиду» значительно более благожелательно, чем современники. Выражается в этом приговор «суда истории»: отметается то, что имело лишь преходящее значение, остается - и положительно оценивается - то, что потомки признали важным, ценным.

Важность и ценность деяний государя - понятия относительные, оценка деятельности Екатерины II вызывала острые споры среди историков, как русских, так и нерусских. После Петра I только Екатерина II вызывала такие противоречивые мнения. Причем оценка деятельности императрицы не диктовалась «партийными» взглядами. Князь Щербатов, убежденный консерватор, твердо веривший, что «повреждение нравов в России» началось с Петра I, критиковал екатерининское время так же беспощадно, как автор «Путешествия из Петербурга в Москву» Александр Радищев, убежденный либерал с заграничным университетским образованием. Точка зрения Николая Карамзина, певца самодержавия, верившего, что царствование Екатерины II было «счастливейшим временем», полностью совпадало с взглядами советского историка Евгения Тарле, написавшего в 1945 г. «Дипломатию Екатерины II», восхвалявшую сталинские победы.

Когда французская художница г-жа Виже-Лебрен приехала в Петербург, чтобы написать портрет великой государыни, любимицы французских философов, один из русских знакомых дал ей совет: «Возьмите вместо холста карту русской империи; как фон - мрак ее невежества; вместо драпировки - остатки истерзанной Польши; колоритом - человеческую кровь; рисунком на заднем плане - памятники царствования Екатерины…». Биограф Екатерины комментирует: «В этой мрачной картине есть своя доля правды. Но в ней нет оттенков»[1]. К этому можно добавить, что французская художница навестила Россию в конце царствования Екатерины II.

Начало казалось радужным. В еще большей степени оно казалось удивительным. Свержение императора не было, конечно, неожиданным. После смерти Петра I перевороты шли один за другим. Более удивительным было восхождение на престол немецкой принцессы, не имевшей в себе ни капли крови Романовых. Этого нельзя было сказать ни об Аннах, ни о Елизавете, ни о Петре III, в жилах которых текло по 50% романовской крови. Но и здесь был прецедент: Екатерина I стала императрицей, поскольку была супругой Петра I. Екатерина II предъявила свои права на русский престол как супруга Петра III. В первом случае император умер. Во втором его убили (каким образом историки так и не выяснили). Если говорить о правах, то, возможно, принцесса Ангальт-Цербстская, ставшая Екатериной II, имела их не больше, чем литовская крестьянка, ставшая Екатериной I.

Впрочем, о правах речи не было. Произошел беззастенчивый захват власти, произведенный горсткой заговорщиков, главную силу которых составляли Орловы - четверо братьев, служивших в гвардии. Григорий Орлов был любовником Екатерины. Княгиня Дашкова, вспоминая много лет спустя о событиях решающей ночи с 27 на 28 июня 1762 г., рассказывает, что, узнав об аресте одного из гвардейцев-заговорщиков, выбежала на улицу, признала в проезжавшем всаднике одного из Орловых, велела ему «молнией мчаться в Петергоф и от моего имени сказать ее величеству, чтобы она не мешкая садилась в присланную за ней наемную карету и ехала в Измайловский полк, где ее тотчас провозгласят государыней»[2]. Екатерина Дашкова сильно преувеличила в «Записках» свою роль в заговоре, но события развивались примерно так, как она описывает. Екатерина явилась в казарму Измайловского полка. Орловы с товарищами разбудили солдат, которым приказали кричать: «Да здравствует императрица». Приведенный под руки священник пробормотал слова присяги, поднял крест, и ждавшие раздачи водки гвардейцы присягнули императрице Екатерине П.

Французский свидетель «путча» Рюльер пишет о «революции 1762 г.»: «Чтобы сделаться самодержавной властительницей самого обширного государства в мире, прибыла Екатерина между семью и восьмью часами: она отправилась в дорогу, поверив на слово солдату, везли ее крестьяне, сопровождал любовник, и сзади следовали горничная и парикмахер»[3]. Столетие спустя безжалостный сатирик Салтыков-Щедрин, рассказывая «историю одного города», в которой нетрудно узнать насмешливую историю государства российского, не забывает об очередной претендентке на губернаторское место в городе Глупове, «ревельской уроженке Амалии Карловне Штокфиш, которая основывала свои претензии единственно на том, что она два месяца жила у какого-то градоначальника в помпадуршах». Захват власти сатирик изображает, основываясь на исторических источниках: «К толпе подъехала на белом коне девица Штокфиш, сопровождаемая шестью пьяными солдатами…»[4]. Не менее зло пишет о «веке императриц» Александр Герцен, демократ и эмигрант: «Тупоумные принцы, едва умевшие говорить по-русски, немки и дети садились на престол, сходили с престола… горсть интриганов и кондотьеров заведывала государством».

Екатерина II остановила ротацию на русском престоле. Она правила 34 года, замкнув век, начатый царствованием Петра. Уверенно она определила свое место в истории России, приказав выгравировать на памятнике основателю Петербурга, на знаменитом медном всаднике Фальконе: Петру I - Екатерина II. Заявив при первом императоре о своих притязаниях на участие в решении европейских дел, Российская империя при Екатерине II превратилась в великую державу.

В 1781 г., через 19 лет после восшествия на престол, Екатерина посылает в Париж постоянному корреспонденту Фридриху Гримму перечень совершенных ею славных дел:

Губерний, учрежденных по новому положению - 29;

Выстроенных городов - 144;

Заключенных договоров и трактатов - 30;

Одержанных побед - 78;

Достопамятных указов о законах или новых учреждениях - 88;

Указов об облегчении участи народа - 123.

В общей сложности, как подсчитал составитель списка секретарь Екатерины Александр Безбородко, на счету императрицы было 492 замечательных дела. Ей оставалось, о чем она, конечно, не могла знать, царствовать еще 15 лет. Список деяний позволяет увидеть три главных направления активности императрицы, как она себе ее представляла: административные реформы, внешняя политика, действия на благо народа.

Историки, по разному оценивая результаты деятельности Екатерины II, единодушно признают, что она занималась всеми перечисленными в списке вопросами и многими другими. Все историки согласны, что, взойдя на трон, императрица встретила многочисленные трудности. Прежде всего, чрезвычайно сомнительными были права Екатерины на престол. Супруга свергнутого императора и мать наследника имела, в лучшем случае, основание быть регентшей до совершеннолетия Павла, которому в год переворота было 12 лет. Не говоря о том, что споры об отце наследника (в числе нескольких кандидатов никогда не было Петра III) продолжаются историками по сей день, Екатерина была чужестранкой.

Екатерина не хотела быть регентшей. Не только потому, что все регенты за минувшие 35 лет - от Меньшикова, Бирона до Анны Леопольдовны, плохо кончали. Но потому, что она хотела быть императрицей. Принцесса Ангальт-Цербстская, приехав 15-летней девочкой в Россию, став женой наследника, начала готовить себя к трону. Петр III, вступив на престол, не удосужился короноваться, как бы считая, что судьба безнадежно обидела его, лишив возможности стать прусским офицером. Екатерина не только сразу же (в сентябре 1762 г.) возложила на себя корону, но короновалась в Москве, строго соблюдая древние традиции.

Мало какой из периодов русской истории имеет такое количество источников, дающих возможность его всестороннего изучения. Прежде всего позаботилась о документации императрица: она оставила записки, чрезвычайно откровенную автобиографию, к сожалению, доведенную только до последних месяцев жизни Елизаветы; сохранились тысячи написанных ею писем - к близким, министрам, иностранным корреспондентам. Екатерина II не могла, казалось, жить, если она не держала в руках пера. По ее примеру много писали современники. Подробные дневники вели секретари императрицы.

Техника власти

Я говорила это тысячу раз: я гожусь только для России.

(Екатерина II в письме Гримму 17.5.1777 г.)

Екатерина II была значительно образованнее своих предшественников. Это значит, как она сама рассказывает в «Записках», что, оказавшись в чужой стране, рядом со странным, не любившим ее мужем, молодая принцесса прочитала множество книг, прежде всего на французском (а также немецком) языке. Некоторые из биографов упрекают императрицу в отсутствии у нее оригинальных мыслей, в связи с чем она в Наказе, который содержал проект реформ, широко использовала Монтескье, Беккария, Блекстоуна. Никто, однако, не сомневался в ее сильном практическом уме и в таланте государственного деятеля. О способностях Екатерины II свидетельствует не только то, что, несмотря на шаткость ее положения в первые годы царствования, она занимала трон 34 года. Ее государственные таланты проявились в том, прежде всего, что она сознательно разработала технику власти, технику управления Россией.

Екатерина начала с понимания важнейшего факта, чтобы управлять Россией, необходимо было быть русской. Родившись немкой, она стала русской: приняла православие, научилась языку, обычаям. Значительную помощь оказал ей супруг, подчеркивавший свою нелюбовь к стране, которой ему нужно было управлять. В первом манифесте, провозглашавшем низложение Петра III и воцарение Екатерины, говорилось, что правление Петра III грозило ниспровержением в России православной веры, поруганием отечественной славы через заключение мира с Пруссией, которая только что была побеждена русским оружием, и нарушением всех внутренних Порядков в государстве. Екатерина, объявляя манифест, вступала на престол, чтобы предотвратить перечисленные выше опасности, «положившись на помощь Божью и видя тому желание всех своих верноподданных». Мотив «всеобщего желания» неизменно сопутствовал выборам московских царей, начиная с Бориса Годунова, но Екатерина, во-первых, никем не избиралась, во-вторых, в многочисленных манифестах, появившихся после первого, не переставала настаивать на желании верноподданных видеть ее на троне. Через неделю после первого манифеста вышел (5 июля 1762 г.) именной указ императрицы о снижении цены на соль, в нем говорилось так же о том, что Екатерина взошла на российский престол «по единодушному желанию верноподданных и истинных сынов России». На следующий день появился манифест о назначении коронации на сентябрь 1762 г.: он начинался объяснением, что к принятию престола императрицу побудили ревность к благочестию любовь к российскому отечеству и «усердное всех наших верноподданных желание видеть Нас на оном престоле». Через 11 дней в указе, который - не в первый и не в последний раз - говорил о необходимости положить конец лихоимству в России, Екатерина подробно разъясняет свои побуждения, приведшие ее к занятию престола. «Не властолюбие и не иная какая корысть, но истинная любовь к отечеству и всего народа, как мы видели, желание понудило нас принять сие бремя правительства». На следующий день, указ, приглашавший всех беглецов из России и дезертиров вернуться в отечество, начинался словами: «Как Мы по единодушному искреннему желанию и по неотступному прошению верных Наших подданных и отечество свое любящих сынов вступили на всероссийский престол…».

В неустанно повторявшихся заверениях императрицы о готовности подчиниться всеобщему желанию верноподданных сквозит прежде всего тревога, ощущение неуверенности, которое пройдет только много лет спустя. Основания для опасений были в избытке. Законным наследником был сын Павел. Но, кроме того, в Шлиссельбургской крепости томился Иван Антонович, правнук брата Петра I Ивана, назначенного наследником престола Анной Ивановной, свергнутого и заключенного в тюрьму Елизаветой. Через два года после воцарения Екатерины II (в ночь с 4 на 5 июля 1764 г.) подпоручик Василий Мирович, стоявший в гарнизоне крепости, попытался освободить «узника № 1», но охранники выполнили инструкцию, подписанную Петром III и подтвержденную Екатериной: в случае попытки освобождения, арестованного «умертвить, а живого никому его в руки не давать». Обстоятельства, связанные с «заговором Мировича», никогда не были полностью выяснены. Подпоручик, утверждавший, что действовал в одиночку, был казнен. Манифест Екатерины, объявлявший о предании Мировича суду, начинался словами: «Вступив на престол по желанию всех подданных, Мы хотели облегчить положение принца Иоанна, сына Антона Брауншвейгского и Анны Мекленбургской, на краткое время незаконно введенного на престол». В одной фразе Екатерина трижды погрешила против истины: не было «желания подданных», императрица не собиралась менять положения узника Шлиссельбургской крепости, который был совершенно законным государем.

Страх побуждал Екатерину неустанно повторять о «всеобщем желании», обосновывающем ее право на трон. Расхождения с истиной ее не беспокоили. Поэт и министр Гаврила Державин, хорошо знавший императрицу, писал: «Она управляла государством и самим правосудием более по политике или своим видам, нежели по святой правде»[5]. Поэт и государственный деятель знал, конечно, что в истории было немного правителей, действовавших «по святой правде». Подчеркивая приоритет политики и личных интересов в действиях государыни, которую он воспевал под именем Фелицы, Державин подчеркивал обдуманность поведения Екатерины. Постоянно напоминая о своем «праве» на престол, она знала, что бесконечные повторения убедят верноподданных в законности ее пребывания на троне.

Василий Ключевский заметил, что «неудачное самодержавие перестает быть законным»[6]. Перефразируя его, можно сказать, что удачное самодержавие становится законным. Екатерина твердо верила в свою удачу. Прежде всего, она знала, чего хочет. В отличие от всех своих предшественников, кроме Петра I, она долго и старательно готовилась к должности, о которой мечтала со дня своего приезда в Россию. В отличие от Петра, который учился быть царем, строя корабли, обучаясь военному делу и путешествуя по заграницам, Екатерина готовилась стать императрицей, читая книги и оттачивая свое умение воздействовать на людей.

Екатерина хотела быть императрицей российской. Но ее привлекали не только и даже не столько аксессуары власти, сколько сама власть. Она хотела управлять постоянно и активно, она жаждала твердо держать в своих руках вожжи империи. Управление - древнейшее занятие человечества. Вопрос: как пользоваться властью? - возник, едва Бог создал второго человека - Еву. По мере расширения функций и размеров власти развивалась наука управления. Основные законы реализации власти использовались и используются всеми правителями, но каждый из них оттачивает свою личную технику управления подчиненными.

Главное Екатерина хорошо знала. В обширном проекте нового законодательства - Наказе комиссии, которая должна была его разработать, императрица посвятила первые три главы доказательству того, что в России «пространное государство предполагает самодержавную власть в той особе, которая оным правит». Екатерина уверенно утверждала: «…всякое другое управление не только было бы России вредно, но вконец разорительно». Ни один из ее предшественников на русском троне в необходимости самодержавия не сомневался. Вкладом Екатерины была ссылка на Монтескье. Императрица буквально заимствовала в «Духе закона» мысль о деспотии: «Великая держава сама по себе предполагает деспотическую власть в том лице, которое ею управляет. Надобно, чтобы быстрота решительных мер возмещала расстояние тех мест, к которым они относятся».

Современники, знавшие Екатерину лично или по письмам, принимавшиеся разбирать ее характер, начинали обычно с ума. Василий Ключевский, отмечая этот факт, полагает, что ум императрицы не поражает ни глубиной, ни блеском. Зато, пишет историк, она обладала «умным умом», гибким, осторожным, сообразительным, который знал свое место и время и не колол глаз другим»[7]. Екатерина обладала важнейшим качеством государственного деятеля: она прекрасно понимала реальную ситуацию и свое место в ней. Составляя Наказ, она горстями брала идеи, формулы, рассуждения у Монтескье, итальянского камералиста Беккарии, английского правоведа Блекстоуна, не только не скрывая этого, но подчеркивая источники своего вдохновения. В бесчисленных письмах, обращенных к фаворитам, генералам, администраторам и просто знакомым. Екатерина объясняла свою политику, рассказывала о своих планах, говорила о себе. Обильную корреспонденцию вел Петр I, часто диктуя свои письма. Екатерина всегда писала сама, она расширила объем переписки, главное же, она не ограничивалась информированием корреспондента, как это делал первый русский император, она убеждала, пропагандировала, рекламировала свои идеи и себя.

Русские адресаты Екатерины II были лишь частью армии ее корреспондентов. Только прусский король Фридрих II может быть сравним с нею в умении создать сеть заграничных корреспондентов, которые распространяли ее облик просвещенной государыни в Европе. В русской истории никто до нее и никто после нее (пока не пришли к власти гениальные мастера пропаганды большевики) не умел так рекламировать российское государство, его подлинные или мнимые успехи, использовать похвалы, идущие из-за рубежа, для укрепления власти в стране. Едва вступив на трон, Екатерина начинает (1763) переписку с Вольтером, которая продолжается до смерти влиятельнейшего писателя века. Питавший слабость к просвещенным монархам, Вольтер создал репутацию Фридриху II, а поссорившись с прусским королем, отдал сердце российской императрице. Не было пределов лести в оценке достоинств Екатерины. Французский философ писал, что она выше Солона и Ликурга, выше Петра 1, Людовика XIV и Ганнибала. Содержание писем «фернейского мудреца» быстро становилось известным в Западной Европе и России. Узнав о трудностях с публикацией «Энциклопедии». Екатерина немедленно предлагает свою помощь - типографию в Риге. Узнав о материальных заботах Дидро, императрица покупает его библиотеку за цену, им назначенную, и разрешает ему пользоваться книгами до конца его жизни, выплачивая ежегодно тысячу ливров, как библиотекарю. Особое место среди корреспондентов Екатерины занял Фридрих Мельхиор Гримм. Немецкий барон, поехавший делать карьеру в Париж, он сближается с Дидро и Руссо и принимает от аббата Райналя руководство журналом «Литературная корреспонденция». Это было элитарное издание, расходившееся в 15 экземплярах среди коронованных особ, желавших каждые две недели знать, что происходит в культурной жизни Парижа. Екатерина была подписчицей журнала и приняла издателя, когда он приехал в Петербург в 1773 г. Завязалась оживленная переписка. Сегодня барона Гримма назвали бы агентом влияния. Тем более что после второго визита в Петербург в 1776 г. Гримм начал получать ежегодную пенсию 2 тыс. рублей.

Для реализации власти императрица нуждалась в людях. Каждый правитель, придя к власти, обнаруживает, что вместе с ней он приобрел людей, которые остались от предшествующего правителя. Строительство своего аппарата - первая задача и первая трудность, с которой встречается новый правитель. Екатерина получила в наследство людей елизаветинского времени. Сначала потому, что она не чувствовала себя уверенной на троне, а потом потому, что убедилась в правильности такого подхода, Екатерина создавала свой аппарат власти медленно, используя как опытных деятелей, так и новых, молодых. В конце жизни в письмах Гримму она объясняла свою точку зрения: «По-моему, ни в одной стране нет недостатка в людях. Дело не в том, чтобы уметь найти, а в том, чтобы употребить то, что имеешь под рукой… Людей много, но надо уметь их подгонять: все будет хорошо, если найдется человек, Умеющий подгонять». Это умение она знала за собой. «Я никогда не искала, - писала императрица в Париж, - и всегда находила под рукою людей, которые мне служили, а служили мне почти всегда хорошо»[8].

Екатерина щедро одаривала тех, кто ей служил и кем она была довольна, делилась с ними своими мыслями, приглашая в свой круг. Она беззастенчиво пользовалась своим женским очарованием Невозможно, говоря о Екатерине II, не вспомнить ее любовников, фаворитов, как их называли современники. Тема эта обросла множеством легенд и мифов. Ни современники, ни историки не смогли договориться о числе любовников императрицы (наиболее спокойные говорят о десяти, наиболее возбужденные увеличивают эту цифру в несколько раз). Независимо от их темперамента биографы Северной Семирамиды согласны в одном: в жизни Екатерины любовь и политика были тесно связаны.

Множество портретов, скульптурных изображений передают меняющийся на протяжении 67 лет жизни и 34 годов царствования облик принцессы, а потом императрицы. Современники видели ее по-разному, даже независимо от возраста: одни говорят о голубых глазах, другие о карих, говорят о высоком росте, хотя она была очень невысокой. Лучше всех об этих разногласиях сказала сама Екатерина. «Говорили, - пишет она в «Записках», - что я прекрасна, как день и поразительно хороша; правду сказать, я никогда не считала себя чрезвычайно красивой, но я нравилась и полагаю, что в этом и была моя сила»[9]. Пушкин, иногда называвший Екатерину «Тартюфом в юбке», описал ее так: «Она была в белом утреннем платье, в ночном чепце и в душегрейке. Ей казалось лет сорок. Лицо ее, полное и румяное, выражало нежность и спокойствие, а голубые глаза и легкая улыбка имели прелесть неизъяснимую»[10]. Певец женщин и любви умело польстил императрице: в тот момент, когда она появилась на страницах «Капитанской дочки», ей было 45 лет.

Екатерина использовала своих любовников не только и, пожалуй, не столько «для телесной нужды», как выражался Иван Грозный, сколько для помощи в управлении государством. Каждый из ее фаворитов получал возможность проявить свои государственные способности (иногда они их обнаруживали, лучший пример - Григорий Потемкин).

Но если императрица принимала иногда своих любовников за полководцев и государственных деятелей, она, случалось, относилась к полководцам и государственным деятелям как к любовникам, используя свое умение нравиться.

Женское очарование было важным инструментом в руках Екатерины, которым она пользовалась сознательно и умело. В ее архиве сохранилась собственноручная записка - совет дипломатам: «Изучайте людей, старайтесь пользоваться ими, не вверяясь им без разбора»[11]. Так она поступала всю жизнь. Один из лучших знатоков царствования Екатерины II - С.Д. Барсков считал главным оружием царицы ложь. «Всю жизнь, с раннего детства до глубокой старости, она пользовалась этим оружием, владела им, как виртуоз, и обманывала родителей, гувернантку, мужа, любовников, подданных, иностранцев, современников и потомков»[12].

Долгое царствование Екатерины, занявшее треть столетия, было полно войн, внешних и внутренних, страшных эпидемий, тяжелых испытаний, прежде всего для подавляющего большинства населения - крестьянства. Вступив на престол после смерти матери, Павел I разослал европейским дворам циркуляр, в котором называл Россию «единственною в свете державой, которая находилась 40 лет в несчастном положении истощать свое народонаселение». Преемник Екатерины хотел сказать, что, начиная с 1756 г., с Семилетней войны, Россия не переставала воевать, находиться в состоянии военного напряжения. По отношению к царствованию Екатерины это было не совсем точно: первые пять лет после вступления на престол положение в стране было сравнительно спокойным, если не считать многочисленных крестьянских бунтов. В первый год царствования в них участвовало до 200 тыс. крестьян. На их подавление посылались настоящие военные экспедиции.

После сравнительно спокойного первого пятилетия последовал семилетний период (1768-1774) внешних войн, эпидемии чумы, вызвавшей бунт в Москве и восстание Пугачева. После подписания мира с Оттоманской империей в Кучук-Кайнарджи (1774) Россия 12 лет отдыхала от внешних войн, переваривая завоеванные земли. Это эпоха «законобесия», как выражалась Екатерина, время активной законодательной деятельности, административных реформ. Последние 9 лет царствования Екатерины - опять войны - снова с Турцией, со Швецией, Польшей, Персией, подготовка к военным Действиям против революционной Франции. Эта схематическая периодизация позволяет констатировать: 34 года правления Екатерины делятся на 17 лет войны и 17 лет мирной передышки.

Екатерина меняла фаворитов, меняла законы, политику, взгляды, но оставалась неизменно верной основному принципу: все делать самой, стараться управлять Россией самодержавно, лично. Императрица собственноручно писала законы, и это казалось естественным для знатока Монтескье, Руссо и Вольтера, но во время войн командующие армиями получали от нее подробные указания относительно военных действий с пометками на географических картах. Внимательнейшим образом заботилась Екатерина о воспитании своих подданных, прежде всего тех, кого она называла в письмах французским философам «общественным мнением». В 1769 г. она приступила к изданию журнала «Всякая всячина», намереваясь воспитывать читателей, руководя ими. Развитие литературной и журнальной деятельности в России вынуждало императрицу отдавать много времени цензуре. Функцию цензоров исполняли различные чиновники, но высшим цензором была Екатерина. Московский губернатор запретил после первого представления 12 февраля 1785 г. трагедию «Сорена и Замир» знаменитого в то время писателя Николая Николева. Зрители плакали над судьбой супругов, разделенных коварным царем Мстиславом, но внимание главнокомандующего привлекли строчки: «Исчезни навсегда, сей пагубный устав, который заключен в одной монаршей воле: льзя ль ждать блаженства там, где гордость на престоле, где властью одного все скованы сердца? В монархе не всегда находим мы отца».

Задержав дальнейшие представления, губернатор отослал рукопись со своими пометками верховному цензору. И получил ответ Екатерины, который красноречиво свидетельствовал о понимании ею своей роли в государстве. «Удивляюсь, - писала императрица, - что вы остановили представления трагедии, как видно принятой с удовольствием всей публикой. Смысл таких стихов, которые вы заметили, никакого не имеют отношения к вашей государыне. Автор восстает против самовластия тиранов, а Екатерину вы называете матерью»[13].

Мать народа - строгая, но справедливая. Такое впечатление о себе создавала Екатерина. Этот образ творили западные поклонники Северной Минервы: их стараниями он утверждался в Западной Европе и оттуда приходил в Россию. Репутация справедливой государыни, о чем Екатерина очень заботилась, поддерживалась и укреплялась репутацией строгости. Эту сторону императорской власти воплощал Степан Шешковский (1727-1793). Каждый великий государь - после Ивана Грозного - имел своего палача, мастера тайных дел, в котором концентрировался страх - необходимый атрибут самодержавной власти. Малюта Скуратов при Иване IV, князь Ромодановский при Петре I. Менялись названия учреждения: опричнина, Преображенский приказ. При Елизавете «секретными делами» ведала Тайная канцелярия. Петр III успел опубликовать манифест, объявлявший о закрытии Тайной канцелярии. Все дела передавалась в опечатанном виде в Сенат и осуждались на «вечное забвение». Вместо Тайной канцелярии Петр III создал Тайную Экспедицию. Она не спасла его от переворота и смерти. Екатерина сохранила название учреждения, но вывела Тайную экспедицию из-под контроля Сената, подчинив себе лично. Степан Шешковский, начавший карьеру в Тайной канцелярии при Елизавете, был повышен в чине: из секретарей он стал оберсекретарем (1767) и главой тайной полиции Екатерины. Он прославился как «мастер сыскных дел», лично допрашивал крупнейших политических преступников эпохи - митрополита Арсения, Пугачева, Радищева, Новикова. Современники и русские историки называли Шешковского «кнутобойцом», имея в виду пристрастие главы Тайной экспедиции к кнуту, которым он пользовался для получения признаний. Относительность понятия прогресса отлично видна на движении вперед методов допроса: при Екатерине не применялись пытки, но только «пристрастие», т.е. кнут. Ходили слухи, что Шешковский пользовался кнутом при допросе дворян. Изабель де Мадарьяга, английская исследовательница эпохи Екатерины, пришла к выводу, что документами эти слухи не подтверждаются, что Шешковский использовал моральное, а не физическое давление, когда допрашивал именитых преступников[14]. Репутация Шешковского, как палача-кнутобойца, упрочилась, однако, в русской истории настолько, что поколебать ее не смогут никакие исследования.

Эффективность тайной полиции определяется, в частности, и тем, какие следы своей деятельности она оставила. Чем их меньше, тем ее репутация выше. Главную функцию полицейского - возбуждать страх - Степан Шешковский выполнял отлично. Поэтому его имя заняло видное место в списке героев русской тайной полиции.

Регулярное государство

Своей женской рукой царица, оставаясь европеянкой, в том числе со всеми их пороками, исправляла и смягчала реформу московского царя (Петра I), сделав власть более гуманной, а двор более благопристойным, более воспитанным, придав правительству достоинство, а учреждениям регулярность.

Анатоль Леруа-Болье

Французский историк, писавший в XIX в., при всей трезвости своих оценок, сохранял несколько пристрастное отношение к Северной Семирамиде. Анатоль Леруа-Болье подчеркивает «чисто европейское»[15] происхождение Екатерины, приписывая ему смягчающее влияние императрицы на реформы «московского царя». Несомненно, желание ангальт-цербстской принцессы, вступившей на императорский трон, осуществить реформы, регулирующие систему власти. Знакомство с государственными делами позволило Екатерине обнаружить неуклюжесть административной машины, поразительную медлительность прохождения дел в Сенате, пустую казну и падение русского кредита у иностранных банкиров. Она констатировала, что «лихоимство возросло до такой степени, что едва ли есть самое малое место правительства, в котором бы суд без заражения сей язвы отправлялся; ищет ли кто место - платит; защищается ли кто от клеветы - обороняется деньгами; клевещет кто на кого - все хитрые происки свои подкрепляет дарами». Императрица приходит к выводу, что существующие законы мало соответствуют положению империи».

Выразив желание провести реформы, Екатерина сразу же дает понять, что она не будет довольствоваться блеском короны, что она хочет управлять. Никита Панин (1718-1783), дипломат, представлявший Россию в Швеции, а затем получивший пост воспитателя наследника престола Павла, один из главных участников заговора, свергшего Петра III, награжденный Екатериной графским титулом и годовой пенсией в 5 тыс. рублей, сразу же после коронования императрицы представил ей доклад о необходимости учреждения «Императорского Государственного Совета».

Граф Панин объяснял в докладе, что при существующем устройстве российского государства попечение об общей пользе и о подготовке новых законов сосредоточено «в одной персоне государевой». Для пользы дела Панин предлагал произвести «разумное разделение власти законодания между некоторым малым числом избранных к тому единственно персон». Императорский Совет, как назывался в докладе этот орган, должен был состоять из 6-8 персон, в число которых входили 4 статс-секретаря: внутренних дел, иностранных дел, военного и морского департаментов.

Подготовленный Паниным манифест объявлял, что введение Совета означает, что впредь государственной жизнью будет руководить «не сила персон, а власть мест государственных». Екатерина долго колебалась: в декабре 1762 г. она подписала и акт учреждения Совета, и манифест, назначила членов Совета. А потом надорвала указ, отказавшись от проекта Панина. Колебания Екатерины продолжались до тех пор, пока она не убедилась, что идея ограничения самодержавия - она хорошо понимала, что таков смысл существования Императорского Совета - не поддерживается значительным числом сановников. В секретном наставлении новому, выбранному ею генерал-прокурору князю Вяземскому, императрица писала, что среди высших сановников есть две партии: одни - честных правил, а другие - питают опасные замыслы. Она добавила: «Иной думает, что для того, что он долго был в той или иной земле, то везде по политике той его любимой земли все учреждать должно». Намек на привязанность Никиты Панина к Швеции был очевиден. Так же очевидно было выражено нежелание Екатерины согласиться на шведскую модель ограниченного самодержавия, которую Панин взял как образец.

Отвергнув план графа Панина, Екатерина поручила ему руководство коллегией иностранных дел. Императрица одновременно отстранила Никиту Панина от внутренних дел и использовала его незаурядные дипломатические способности. До 1781 г. императрица не предпринимала ни одной внешнеполитической акции без его участия. Вместе с тем он никогда не стал канцлером: проект ограничения самодержавия не был забыт.

Обнаружив несовершенство законов, придя к выводу о необходимости составления нового законодательства, которое должно было бы заменить действующее, составленное в 1649 г. при Алексее Михайловиче, Екатерина созывает комиссию из «добрых и знающих людей». Важнейшие законодательные своды древней Руси - Судебник 1550 г. и Уложение 1649 г. - составлялись земскими соборами. Комиссия, о созыве которой объявлял манифест 14 декабря 1766 г., продолжала старинную традицию.

Часть членов комиссии составляли представители правительственных учреждений, другую часть - депутаты, избранные от общественных классов. Депутатов выбирали дворянство, города, оседлые инородцы. В комиссии не были представлены приходское духовенство и крестьяне, как крепостные, так и дворцовые. Депутаты явились в комиссию с наказами от своих избирателей.

Комиссия собралась в Москве, в Грановитой палате Кремля 30 июня 1767 г. и прежде всего ознакомилась с Большим Наказом, составленным императрицей. Екатерина начала работу над Наказом в январе 1765 г. и закончила ее год спустя. Затем она дала текст на прочтение людям из ближайшего окружения. Граф Панин заметил, выразив общее мнение: «Это суть положения, могущие разрушить стены». Первые читатели наказа сочли его чрезмерно либеральным, и императрица учла их замечания.

Основные положения наказа были заимствованы в «Духе законов» Монтескье (250 статей из 526). Более 100 статей (глава 10, излагающая основы уголовного законодательства и судопроизводства) Екатерина почерпнула в книге итальянца Беккариа «О преступлениях и наказаниях», вышедшей в 1764 г. и вызвавшей большой интерес в Европе. 20 лет спустя, в 1787 г., Екатерина писала Гримму: «Мое собрание депутатов было потому так удачно, что я им сказала: «Вот вам мои взгляды, а вы скажите мне свои жалобы: где башмак жмет вам ногу? Постараемся помочь делу; у меня нет никакой системы, я хочу только общего блага: оно составляет мое собственное».

Екатерина видела прошлое в розовом свете: собрание депутатов, как она назвала комиссию, не было удачным. Полтора года работы в Москве, а затем в Петербурге, 203 заседания не дали никаких конкретных результатов: в конце 1768 г. заседания были прекращены по случаю начавшейся войны с Турцией. Тем не менее, Наказ Екатерины, высказывания депутатов представляют значительный интерес. Прежде всего наказ выражал чувство неудовлетворенности положением в России, которое ощущала высшая власть, и демонстрировал возможности решения важнейших вопросов, которые стояли перед государством. Три основных вопроса ставит и решает Екатерина. Прежде всего, было определено географическое положение страны. Параграф 6 первой главы гласил: «Россия есть европейская держава». Ответ не был очевиден во второй половине XVIII в., не очевиден он и в конце XX в. Князь Михаил Щербатов (1733-1790), историк и публицист, автор «Истории российской от древнейших времен» в 15 томах, памфлетов «О повреждении нравов в России», «О пороках и самовластии Петра I», написал подробные замечания на наказ Екатерины. О параграфе 6 он пишет: «Не можно всю Россию европейскою державой назвать, ибо многие ее области в границах Азии вмещены, как, например, Астраханская и Оренбургская губернии и вся Сибирь»[16]. В этом замечании легко обнаружить зародыш значительно более поздних (отражавших и дальнейшее расширение русских владений в Азии) евразийских концепций.

На второй вопрос - о системе управления в России - Екатерина дает не менее категорический ответ. Параграф 9 гласит: «Государь есть самодержавный; ибо никакая другая, как только соединенная в его особе власть не может действовать сходно с пространством столь великого государства». Екатерина заимствует формулу в «Духе законов»: «Великая держава сама по себе предполагает деспотическую власть в том лице, которое ею управляет. Надобно, чтобы быстрота решительных мер возмещала расстояние тех мест, к которым они относятся». Императрица лишь заменила «деспотическую власть» на «самодержавную власть». Михаил Щербатов, противник неограниченного самодержавия, считавший необходимым активное участие высшего дворянства в управлении, замечает по поводу параграфа 9: «Не могу согласиться в справедливости сего мнения», - добавляя, что деспотическая власть «малое разделение с гнусным тиранством имеет»[17].

Оставался третий вопрос. Определив геополитическое положение России и форму правления, Екатерина должна была ввести в рамки закона крестьянский вопрос. Положение крестьян было неразрывно связано с положением помещиков - дворян. Освобождение дворянства от обязательной государственной службы Петром III сделало жгуче актуальным вопрос о крепостном праве. Будучи великой княгиней, Екатерина, начитавшись французских просветителей, написала для себя: «Противно христианской вере и справедливости делать невольниками людей: они рождаются свободными». Добавив, что она нашла простое, безболезненное средство упразднить крепостное право: при каждом переходе имения в руки нового владельца объявлять живущих там крестьян свободными. По подсчетам великой княгини, в течение ста лет крепостное право исчезнет.

Наказ Екатерины выражал ее взгляды и намерения после того, как она стала императрицей. Большинство историков представляет столкновение либеральной и свободолюбивой царицы с дворянством, которое было категорически против освобождения крестьян. Неуверенная еще в своих силах, ощущавшая непрочность трона, Екатерина отказалась от программы быстрого освобождения крестьян, т.е. от радикальной перемены социальной структуры России. Эта точка зрения имеет основания. Дворяне не хотели освобождать крестьян. Екатерина предложила в 1766 г. Вольному Экономическому обществу, основанному в Петербурге, тему для размышления: «Что полезнее, - чтобы крестьянин имел в свою собственность землю или токмо движимое имущество?».

Екатерина вернулась к этому вопросу в Наказе, утверждая: «Не может земледельство процветать тут, где никто не имеет ничего собственного». Князь Щербатов, соглашаясь с этой формулой, говорит о двух видах рабства. «У римлян, ныне у турков и татар раб или невольник получает только нужное пропитание и одежду от своего господина, и все, что выработает, в пользу господина обращается, таковой, конечно, не может с таким тщанием работать, как бы имел собственность. Но в России рабство не на таком основании. Российские крестьяне хотя есть рабы своим господам, хотя земля, обработанная ими, принадлежит их помещикам, хотя они имеют права и на имение их, но собственной своей пользою побуждены, никто имение и земли своих крестьян не отнимает, и крестьяне до нынешних времен и не чувствовали, что сие не собственное их было…» Отличие русского рабства от римского или турецкого заключалось, по мнению Михаила Щербатова, в понимании помещиками их выгоды, что побуждало их оставлять крестьянам участок земли, но также отношением крестьян, «не чувствовавших», что все принадлежит помещику. Князь Щербатов писал свои замечания после крестьянской войны - пугачевщины, когда «такие мысли» вторглись в головы крестьян, что повлекло за собой «убивство великого числа помещиков». Это убедило дворянского публициста, что крестьяне «более никакой свободы недостойны, что всякое разрушение древней власти помещиков над крестьянами может великое разорение и гибель государству принести»[18].

Историки частенько дают идеализированный портрет «просвещенной императрицы», которая думала, что «нормы и методы регулярного государства, дополненные программой активного, динамичного и производительного общества, одобряются всеми просвещенными кругами русского общества». Иначе говоря: «Она еще сохраняла иллюзии и не знала, что желает общество, которым правила уже пять лет»[19].

Не все, конечно, историки. «Свобода, душа всех вещей! Без тебя все мертво» - приводя этот текст записи, сделанной Екатериной, едва вступившей на престол, Василий Ключевский безжалостно комментирует: «Это были, конечно, политические эксцессы, юношеские увлечения тридцатипятилетнего женского сердца»[20]. Александр Кизеветтер, тщательно анализировавший деятельность Екатерины, приходит к выводу, что «распространенное представление о том, что до созыва Комиссии 1767 г. Екатерина царила на высотах радикализма, рискуя вступить в распрю с требованиями сословного эгоизма дворянства, пока во имя самосохранения не отвернулась от своих идеалов», при изучении документов «блекнет и испаряется». Историк доказывает, что Екатерина не имела намерения освобождать крестьян, с самого начала ее целью было ограничение законом размера крепостных повинностей. Долгое время ходило мнение, что императрица выразила свое желание отменить крепостное право в тех параграфах Наказа, которые она выбросила из окончательного текста, поняв настроения депутатов Комиссии. Публикация в конце XIX в. академического издания Наказа, включавшего все пропущенные места, подтвердили, что далее ограничения размера крепостных повинностей и признания за крепостными права собственности на движимое имущество, она не пошла.

Сравнение выписок, сделанных Екатериной из «Духа законов» с оригинальным текстом, сделанное русским историком Ф.В. Тарановским, позволило обнаружить тонкую ретушь мыслей Монтескье, проделанную императрицей. Она отнюдь не «воровала» чужие мысли, как сама утверждала, но умело и очень осторожно обрабатывала их, приспосабливая к своим нуждам. Например, добавив несколько слов, она заострила мысль Монтескье и значительно решительнее, чем это имел в виду французский философ, отделила от тирании не только регулярную монархию, но и самодержавие. Развивая мысль о необходимости закрепления привилегий за дворянством, Екатерина опирается на выписки из «Духа законов», не желая замечать, что Монтескье имел в виду регулярную, а не самодержавную систему.

Екатерина не желала замечать противоречия между мечтой о «регулярном европейском государстве» и реальным государством, которым она управляла. Логика императрицы была неопровержима: законы (на этом настаивал Монтескье) должны соответствовать положению народа; русский народ находится в Европе (это подтверждает параграф 6 Наказа); идеи Наказа заимствованы из европейских источников. Василий Ключевский, размышляя над силлогизмом, видит его слабость в том, что идеи Монтескье и Беккария не лежали тогда в основе ни одного западноевропейского государства. Утопичность Наказа Екатерины была в другом. Ее целью было создание регулярного рабовладельческого государства на основах просветительской философии, имевшей в виду совершенно иной тип государства. Реальная программа Екатерины была прямым продолжением политики ее предшественников: неограниченное самодержавие, опирающееся на привилегированное дворянство, владеющее землей и крестьянами.

Вкладом Екатерины в традиционную политику были перья, которыми она украсила два важнейших принципа ее государственной политики: самодержавие и крепостное право, питавшее дворянство - опору государства.

Множество общих теорий объясняли характер русской истории, ее специфичность: от замысла Божьего сделать Москву Третьим Римом, до железной поступи исторического процесса, выведшего на авансцену пролетариат, а затем - русский пролетариат. В начале 90-х годов XX в., делая выводы из развала Советского Союза, очередного русского Смутного времени, социолог Александр Ахиезер предложил очередную теорию - раскола. Имеется в виду не церковный раскол XVII в., а значительно более важный, цивилизационный феномен. Отмечая характерное для истории России движение между традиционной и либеральной цивилизациями, которое выражается, в частности, в спорах о месте России на карте, Александр Ахиезер приходит к выводу, что Россия застряла между двумя основными цивилизациями. Граница между цивилизациями проходит через живое тело народа, создавая в нем состояние раскола[21].

Не давая ответа на все вопросы, связанные со спецификой России, концепция раскола позволяет увидеть законодательную программу и практическую деятельность Екатерины в новом ракурсе. Раскол, как определяет его Александр Ахиезер, это, прежде всего, разрыв коммуникаций внутри общества, разрыв между обществом и государством, между духовной и властвующей элитой, между народом и властью, народом и интеллигенцией, внутри народа.

Во второй половине XVIII в. лишь рождалось общество, в конце века появятся предтечи русской интеллигенции, но разрыв коммуникации между властью и подвластными, внутри правящей элиты и внутри народа приобретает в эпоху Екатерины II демонстративный характер. Реформы Никона раскололи православную церковь, реформы Петра I раскололи культуру России, народ остался со своей, дворянство приняло западную. Екатерининский Наказ пытался перебросить мостик через главный раскол: между крепостным большинством и свободным меньшинством. Манифест Петра III обнаружил существование рабства, которое было до сих пор замаскировано равенством во всеобщем отсутствии свободы. Екатерина, не имея в виду освобождения крестьян, пыталась смягчить систему путем нормализации отношений между крепостными и помещиками. Екатерина II, так хорошо объяснявшая свои мечты и планы реформ иностранным корреспондентам, не могла найти «линий коммуникаций» не только с крестьянами (чего она и не хотела), но и с дворянами (что она пыталась сделать).

Александр Ахиезер видит яркое проявление раскола в том, что «смыслы, пересекающие его границы, коренным образом меняют свое содержание. Смысл может измениться на обратный. В обществе складываются две системы смысла, не находящиеся в состоянии взаимопроникновения, но в отношении взаиморазрушения»[22].

Приспособление к расколу, существование в условиях раскола - важнейшая специфическая черта российской истории. Одной из форм приспособления к расколу на рабов и свободных было отрицание необходимости свободы. Денис Фонвизин (1744-1792), самый знамениты комедиограф своего времени, автор классической комедии «Недоросль», секретарь графа Никиты Панина, посетил в 1777-1778 гг. Францию. «Письма из Франции», как выражается историк литературы, «самая изящная проза той эпохи и одновременно - поразительный документ антифранцузского национализма, уживавшегося у русской элиты екатерининского времени с полнейшей зависимостью от французского литературного вкуса»[23]. В особенности возмутили русского путешественника претензии французов на свободу. «Первое право всякого француза есть вольность: но истинное его состояние есть рабство, ибо бедный человек не может снискать своего пропитания иначе, как рабской работой, и если он захочет пользоваться драгоценной своей вольностью, должен будет умереть с голоду». Несчастным французам, которые считают себя свободными, но должны работать, Фонвизин противопоставляет русских. «Рассматривая состояние французской нации, научился я различать вольность по праву от действительной вольности. Наш народ не имеет первой, но последнею во многом наслаждается. Напротив того, французы, имея право вольности, живут в сущем рабстве». Во Франции, считает автор «Недоросля», жизнь гораздо хуже, чем «у нас»: «Сравнивая наших крестьян в лучших местах с тамошними, нахожу, беспристрастно судя, состояние наше несравненно счастливейшим… Люди, лошади, земля, изобилие в нужных съестных припасах - словом, у нас все лучше и мы больше люди»[24]. В это же время историк Иван Болтин (1736-1792), переводчик Вольтера, Руссо и «Энциклопедии» (остановился на букве «к»), утверждал, что русские крестьяне не рассматривают свое крепостное состояние как несчастливое. «Они не могут представить себе иного состояния, - писал генерал Болтин, - а потому не могут желать того, чего не знают: человеческое счастье это плод воображения»[25].

Фонвизин задумался о судьбе - счастливой, по его мнению, - русских крестьян, когда увидел французских. Болтин изложил свои мысли о счастье и рабстве в комментариях на остро критическую историю России, написанную французским хирургом Леклерком, опубликованную в Париже в 1783-1785 гг. (три тома)[26]. Столкновение с иным взглядом, с иным состоянием заставляло отвергать реальность, приспосабливаться к расколу. Обращает на себя внимание тот факт, что Фонвизин и Болтин писали после «пугачевщины», крестьянской войны, возглавленной Емельяном Пугачевым, принявшим имя Петра III. Главным лозунгом Пугачева, его главным обещанием была «вся вольность» крепостным крестьянам. Екатерина II была сильно встревожена успехами «маркиза Пугачева», как она иронически называла в переписке с иностранцами вождя крестьянской войны. Но еще больше напугала ее книга Александра Радищева (1749-1802) «Путешествие из Петербурга в Москву». Она была издана за счет автора и вышла тиражом в 600 экземпляров в мае 1790 г. Не успели разойтись первые экземпляры, как прочитала книгу императрица. Реакция августейшей читательницы была молниеносной: 30 июня автор был арестован, 26 июля приговорен к смертной казни, которая 8 августа была заменена 10 годами каторги в Сибири.

Во второй половине XVIII в. по России путешествовало немало иностранцев. Как правило, вернувшись домой, они критиковали в своих путевых заметках нравы, политическое устройство российской империи. Иногда это вызывало гнев в Санкт-Петербурге. В 1770 г., после публикации в Париже «Путешествия в Сибирь», французского аббата, астронома, члена Академии наук Жана Шапп д'Отроша, Екатерина лично ответила на книгу памфлетом «Антидот». Она сочла себя оскорбленной замечаниями ученого аббата относительно помещиков, которые «продают своих рабов, как в других странах продают скот», и выраженной им надеждой на то, что императрица не ограничится предоставлением свободы дворянству, но даст возможность воспользоваться «этим благом всем своим подданным».

Наблюдения иностранцев, путешествовавших по России, могли повредить престижу империи, в первую очередь престижу императрицы. Наблюдения русского путешественника, ехавшего по своей стране, требовали «антидота», противоядия, значительно более эффективного, чем памфлет. Александр Радищев в начале книги объявил о своем желании увидеть мир таким, каким он есть: «Я взглянул окрест меня - душа моя страданиями человеческими уязвлена стала»[27]. Чужеземец в родной стране, он обнаруживает рабство, в котором живет крестьянство, питающее рабовладельцев - помещиков. «Звери алчные, пиявицы ненасытные, - обращается он к дворянам-рабовладельцам, включая в их число и себя, - что крестьянину мы оставляем? То, чего отнять не можем, - воздух. Да, один воздух… Закон запрещает отъяти у него жизнь. Но разве мгновенно. Сколько способов отъяти ее у него постепенно! С одной стороны - почти всесилие; с другой - немощь беззащитная. Ибо помещик в отношении крестьянина есть законодатель, судия, исполнитель своего решения и, по желанию своему, истец, против которого ответчик ничего сказать не может. Се жребий заклепанного во узы, се жребий заключенного в смрадной темнице, се жребий вола в ярме»[28].

Реакция Екатерины была вызвана не «разоблачением» состояния крепостного крестьянства - серия указов императрицы завершила превращение крепостных в рабов. Американский историк Джеймс Биллингтон считает даже, что, критикуя рабство, Радищев всего лишь давал запоздалый ответ на вопросы, которые ставила Екатерина Вольному экономическому обществу, которое она создала в начале царствования[29]. Время появления «Путешествия» - через год после начала Французской революции - могло напугать Екатерину, для которой не имело значения, что Радищев писал свою книгу до французских событий. Главной причиной гнева просвещенной государыни была дерзость автора «Путешествия», обнаружившего «раскол» и критиковавшего верховную власть за ее неспособность устранить его. Она восприняла книгу Радищева как личную атаку на себя. А между тем, в «Антидоте» она сжато, но точно определила причину невозможности освободить крестьян - этого не хотели помещики. Екатерина писала: «Нет ничего более трудного, чем отменить что-то, где общий интерес сталкивается с частным интересом большого количества индивидов»[30]. Только государство, высказывала она свое убеждение, может найти способ сочетать общие и частные интересы. «Правительство, - подчеркивала она, - вот уже не менее ста лет поощряет, как может, общество». Примерно полвека спустя Пушкин признавал правоту Екатерины, соглашаясь с тем, что «Правительство все еще единственный европеец в России».

«Путешествие из Петербурга в Москву» появилось в конце царствования Екатерины II, в то время, когда основные административные реформы были завершены. Одинокий голос Радищева не был услышан и не мог быть услышан, ибо выражал взгляды ничтожного меньшинства. Книга Радищева стала известна только после ее публикации в 1858 г. Герценом в Лондоне. Но и здесь круг читателей был очень узким. Первое полное научное издание «Путешествия» появилось лишь в 1905 г. Но только когда большевикам понадобились благородные предки, Радищев был превращен в «революционера», «отца русской интеллигенции», стал иконой.

К 1790 г. Российская империя была приведена в порядок екатерининскими реформами. В конечном счете Александр Радищев был одним из плодов реформ, но в своих мечтаниях пошел дальше, чем считала необходимым императрица.

После смерти Петра I политическая жизнь, состоявшая в борьбе различных дворянских групп за влияние на верховную власть, проявлявшаяся в быстрой смене фаворитов и императриц, концентрировалась вокруг структуры высших государственных учреждений. Предложенный Паниным Екатерине проект «Императорского совета» был продолжением этой тенденции. Но Манифест Петра III, освободив дворян, позволил им вернуться в поместья и на первый план выдвигается областная административная реформа. Постоянные перестройки высшей администрации и полное пренебрежение провинциальным административным аппаратом, отдавшее всю власть на местах в руки воевод и губернаторов, расстроили управление страной. Вступив на трон, Екатерина нашла, что все части государственной власти «вышли из своих оснований».

В первое пятилетие царствования Екатерина начала административную реформу, обнаружив, что политическая реформа, т.е. изменение положения крестьянства, может встретить только сопротивление дворянства. Законодательная деятельность была прервана войной с Турцией и крестьянской войной, возглавляемой Емельяном Пугачевым, объявившим себя Петром III. Только в 1775 г. Екатерина подписала «Учреждение о губерниях» - обширную областную административную реформу, которая придала местным учреждениям тот вид, который они сохраняли около ста лет - до реформ 60-х годов XIX в.

Прежде всего, было увеличено число административных единиц при сокращении их размеров; произошло разделение административно-полицейского, судебного и финансового ведомств; губернские и уездные учреждения частично избирались. Вместо 20 губерний стало 50. Каждая из них насчитывала 300-400 тыс. жителей. Губернии делились на уезды, имевшие по 20-30 тыс. жителей.

Губернские учреждения - административные и судебные - состояли из трех пластов. Верхний - включал учреждения, бывшие прямыми инструментами центральной власти: губернское правление и палаты. Они носили коллегиальный характер: председатель, советники, асессоры назначалась Петербургом. Второй слой составляли губернские сословные учреждения: сословные суды, совестной суд, приказ общественного призрения, (ведавший школами, сиротскими домами и другими благотворительными заведениями). Председатели этих учреждений назначались, а заседатели избирались сословиями на три года и утверждались губернатором. Екатерина желала превращения России в «сословное государство» и силой власти, в приказном порядке, создала сословия, считая их существование одним из условий «регулярной» государственной системы. Были регламентированы три сословия: дворянство; купцы (делившиеся в зависимости от размера капитала на три гильдии); мещане и вольные хлебопашцы (государственные, дворцовые и другие незакабаленные крестьяне).

Низший пласт губернских учреждений - уездные - избирались (как председатели, так и заседатели) сословиями.

Машина губернского управления была сложной, требовала многочисленного аппарата. Там, где прежде достаточно было 10- 15 чиновников, появилось сто. Тем не менее реформа была шагом к упорядочению государственной системы, способствовала возникновению зачатков местной автономии, ограждала права личности. Два фактора парализовали действие машины, построенной по лучшим образцам «просвещенного абсолютизма». Прежде всего, учреждения 1775 г. закрепили главенство в областной жизни одного сословия - дворянства - над другими. «Дворянин правил в столице и в губернии в качестве коронного чиновника: он же правил в губернии и в уезде в качестве выбранного представителя своего сословия»[31]. Вторым парализующим фактором была власть наместника, названного «хозяином губернии». Неопределенность компетенции наместника, призванного, по мысли законодателя, следить за точным соблюдением закона, за слаженностью работы машины губернского управления, давала ему практически неограниченную власть.

Американский историк Марк Раев, оценивающий административные реформы Екатерины II значительно более положительно, чем русские либеральные историки XIX в., считает важнейшей причиной, помешавшей укреплению «сословий» и автономных промежуточных инстанций, - отсутствие стабильной и цельной правовой системы. «Россия, конечно же, располагала органами правосудия, и екатерининское законодательство их улучшило, особенно ограничением процедуры дознания. Но органы правосудия и дознания были сведены воедино и являлись одной из составных частей имперской администрации; они не обладали ни автономией деятельности, ни независимыми критериями. Таким образом, правосудие было полностью отдано на произвол чиновников»[32].

Совестные суды, созданные реформой, имели целью решения мелких конфликтов между частными лицами, прежде всего связанных со спорами о наследстве, с мелкими посягательствами на собственность. Существование совестного суда, учрежденного в интересах населения, задержало введение в России правового государства. Пьеса А. Островского «Горячее сердце» (1868) хорошо объясняет парадокс. Один из героев пьесы, судья, выходит на площадь решать конфликты и обращается к толпе, пришедшей посмотреть на суд, с вопросом: как судить: по совести или по закону. Показывая на стопку лежащих перед ним на столе книг, он добавляет: вот сколько законов. Он слышит в ответ: по совести суди, батюшка, по совести.

Суд по совести мешал суду по законам. В XIX в. славянофилы создадут стройную теорию, противопоставляющую моральное (внутреннее) право формальному, внешнему праву, закону.

Жалованная грамота дворянству, изданная 21 апреля 1785 г., развивала положения Манифеста 1762 г., точно формулируя сословные права - привилегированные - дворянства: дворяне признавались собственниками всего своего недвижимого имущества с крестьянами включительно, они не платили лично налогов, судились себе равными, наказывались только по суду, освобождались от телесных наказаний, приговор по преступлению дворянина получал силу только после утверждения императором. Дворяне получили сословный мундир - каждая губерния имела свой цвет и украшения.

В 1785 г. положение о городах определило характер самоуправления городского сословия. Однако «городское самоуправление развивалось очень туго под тяжелой рукой губернского коронного чиновника, наместника или губернатора; зато бойко пошло в ход самоуправление дворянское»[33].

Французские путешественники, посетившие Россию в 1792 г., побывавшие на дворянских собраниях, пришли к выводу, что они могут подать сигнал к революции. Так виделось гостям, приехавшим из страны, где революция уже началась. Русское дворянство в революции еще не нуждалось, ибо получило от Екатерины все, о чем мечтало. В его руки были переданы полиция, суд, часть управления губернией. Дворянство издавна ощущало себя корпорацией, Екатерина дала ей организацию.

Законодательная деятельность Екатерины приобрела - после начальных опытов в первое пятилетие - бурный характер после турецкой войны и, прежде всего, после подавления крестьянского восстания, пугачевщины. Крестьянские войны начинались на окраинах. Первая - на юго-западе: восставшие во главе с Болотниковым подходили к Москве, поддерживаемый ими первый Самозванец занял (хотя очень ненадолго) московский трон. Бунты Степана Разина (возившего на «царских челнах» самозванцев «сына Алексея Михайловича» и «патриарха Никона»), Кондратия Булавина начинались на Дону. Очагом крестьянской войны, возглавленной Пугачевым, объявившим себя императором Петром III, была река Яик, составлявшая пограничную линию, охранявшую русские завоевания на востоке. Яицкое казачье войско волновалось, ибо после наведения «порядка» на Днепре, где Запорожская Сечь доживала последние дни, и на Дону правительство отнимало одно за другим привилегии на Яике. Ловля рыбы и добыча соли стали государственной монополией. Атамана назначал Петербург, судили казаков царские чиновники.

В 1772 г. на Яике появился донской казак Емельян Пугачев. Ему было 30 лет. После службы в армии, участия в Семилетней войне, дезертирства, различных приключений, Емельян Пугачев объявил себя чудом спасшимся от коварной жены Екатерины императором Петром III. Он немедленно нашел соратников среди яицких казаков[34].

Восстание с поразительной быстротой охватывает огромную территорию. К «Петру III» присоединяются раскольники, всегда готовые защитить свою веру, крестьяне Приволжъя, Прикамья, Приуралья, башкиры, помнившие прежние восстания против русской власти. Екатерина посылает против крестьян лучших полководцев. Летом 1774 г. повстанцы осадили Казань, намереваясь после взятия города пойти на Москву, чтобы посадить там на трон «Петра III».

Екатерина принимает все меры для подавления восстания, начавшего грозить ее власти. В распоряжение нового главнокомандующего генерал-аншефа Петра Панина передается огромная армия. «Итак, - писала императрица графу Панину, - кажется, противу воров столько наряжено войска, что едва не страшна ли такая армия и соседям была». В сентябре 1774 г. соратники Пугачева составляют против него заговор и выдают его знаменитейшему русскому полководцу своего времени Александру Суворову, также отправленному на войну против крестьян. 10 января 1775 г. Емельян Пугачев был казнен в Москве. Андрей Болотов, присутствовавший при казни, отметил в своих записках удовлетворение этим «истинным торжеством дворян над сим общим их врагом и злодеем».

Болотов имел все основания видеть в Пугачеве своего врага, ибо вождь крестьянской войны видел ее главную цель в истреблении дворянства. В многочисленных указах, манифестах и обращениях «Петр III» приказывал: «Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах находятся, оных ловить, казнить и вешать, а по истреблении оных злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь, кои до века продолжаться будут». Пушкин, начавший писать «Историю пугачевского бунта», после изучения архивных документов, поездки по местам сражений и разговоров с очевидцами, писал о русском бунте - «бессмысленном и беспощадном». Эти слова повторяются и в конце XX в., как они повторялись и в первое десятилетие этого века. Но пугачевщина, будучи, несомненно, «беспощадной», не была ни в коем случае «бессмысленной». Граф Сивере, один из советников Екатерины, при составлении «Учреждения о губерниях», писал императрице: «В основе смут оренбургских, казанских, поволжских лежало невыносимое иго рабства… приверженцы Пугачева состояли исключительно из крепостных, недовольных своими господами». Он добавлял: «Источник брожения всегда будет оставаться один и тот же, пока не будет издано закона о сельском хозяйстве»[35].

Екатерина знала это. Она знала также, что не может и не хочет освобождать крестьян, ибо этого не хотят дворяне. Екатерина сделала выбор еще в первое пятилетие своего царствования, она подтвердила его в годы пугачевщины. Когда казанское дворянство, видя угрозу городу со стороны крестьянского войска, решило сформировать особый конный корпус, императрица, объявив себя «казанской помещицей», приказала поставить в дворянский корпус рекрутов из императорских поместий. В ответе казанских дворян, написанном первым поэтом эпохи Державина, говорилось: «Признаем тебя своею помещицей; принимаем тебя в свое товарищество; когда угодно тебе, равняем тебя с собою».

Императрица формально подтвердила свой выбор, свою принадлежность к властвующему меньшинству, окончательно закрепила раскол общества на господ и рабов. Был нарушен принцип, на котором стояло московское государство: все равны, ибо все рабы. Освобождение дворянского сословия раскололо фундамент российской империи. Империя встала на расколотый фундамент.

Жалованная грамота дворянству 1785 г. стала хартией правящего сословия. В угоду ему Екатерина основывает на юге и востоке России колонии, приглашая иностранцев: немцев, сербов и т.д. Свободные и незаселенные земли привлекали крепостных крестьян, бежавших от помещиков. Передача этих земель колонистам должна была предотвратить бегство русских крестьян на окраины. Любвеобильная Екатерина была чрезвычайно щедра: она одаривала своих фаворитов деньгами и драгоценностями, но также тысячами крепостных, «душами», как это официально называлось. Императрица раздавала фаворитам государственных крестьян в крепостное право. По некоторым подсчетам, например, семейство Орловых за 20 лет фавора (1762-1783) получило 17 млн. рублей деньгами, дворцами, драгоценностями и 40-50 тыс. душ крестьян. Крепостное право было распространено на Малороссию. Алексей Толстой в своей иронической поэме «История государства Российского…» (1868) замечает, что Екатерина на советы Вольтера и Дидро дать народу, «которому вы мать» свободу, ответила «прикреплением украинцев к земле».

По-разному оценивая царствование Екатерины II, историки единодушно согласны с тем, что она была «дворянской императрицей», что при ней завершился «основной процесс XVIII в. - создание дворянской привилегии, утвержденной на порабощение народа»[36]. Соглашаясь с тем, что одним из важнейших итогов деятельности Екатерины было упрочение дворянства как правящего слоя России, историки расходятся, нередко в противоположные стороны, при оценке характера русского дворянства. Екатерина дата им полную свободу, отдала в их полное распоряжение крестьян-рабов, одновременно введя в обиход новые понятия, такие, как «добронравие», «человечество», «человеколюбие», «отечество», «граждане», «чувствительность», «чувствования человеческого сердца». Поставила вопросы, которые будут обсуждаться следующими поколениями: Россия и Запад, новая Россия и древняя, национальный характер. Значительный толчок получила культура: в екатерининское время забрасываются в почву зерна, которые дадут через несколько десятилетий золотой век русской культуры.

Дворянин конца XVIII в., которому, как пишет Василий Ключевский, предстояло вести русское общество по пути прогресса, был странным существом. «Его общественное положение покоилось на политической несправедливости и венчалось жизненным бездельем. С рук сельского дьячка-учителя он переходил в руки француза-гувернера, завершал образование в итальянском театре или французском ресторане и доканчивал дни свои в московском или деревенском кабинете с книжкой Вольтера в руках… Все усвоенные им манеры, привычки, вкусы, симпатии, самый язык - все было чужое, привозное, а дома у него не было никаких живых органических связей с окружающим, никакого серьезного житейского дела». Мастер выразительных формул, Ключевский дает беспощадный портрет дворянина: «Чужой между своими, он старался стать своим между чужими, был в европейском обществе каким-то приемышем. В Европе на него смотрели как на переодетого татарина, а дома видели в нем родившегося в России француза»[37].

Семь десятилетий спустя, во второй половине 50-х годов XX в., Владимир Вейдле, свидетель большевистской революции и эмигрант, считал, что из всего того, что Петр I сделал для России, «дворянство едва ли не лучшее». Важнейшее качество русского дворянства, считает В. Вейдле, это то, что оно было одновременно правящим и культурным слоем: «Дворянство и создало культуру петербургской России». В. Ключевский, конечно, этого не отрицал, но подчеркивал чуждость этой культуры подавляющему большинству народа. В. Вейдле, восхваляя заслуги дворянства, признает, что имелась «непримиренность культурных традиций… несогласованность культуры вертикальной с культурой горизонтальной» и «неизменная безучастность народа и к тому, как живут верхи, и, что важнее, к тому, что они творят»[38].

В 1989 г., пытаясь понять смысл «перестройки», Натан Эйдельман, наиболее популярный историк своего времени, обратился к прошлому. О дворянах он писал: «Яркие, талантливые, оригинальные, очень способные, на все способные люди (от высот просвещения до низкого зверства включительно) русские дворяне поставляли России в XVIII в. почти всех активно действующих в государственном смысле лиц; они (как уже не раз говорилось) были особенно сильно отделены от народных «низов», в то время как Франция, по словам знаменитого историка Токвилля, «была страна, где люди стали наиболее похожи друг на друга»[39].

Оценки историков необыкновенно редко совпадают с представлениями современников событий. Русское дворянство екатерининской эпохи, упоенное, по выражению Ключевского, медовым месяцем свободы, не переживало раскола, как трагедии. Избавившись от страха, возбужденного «злодеем-Пугачевым», оно искало себе место между Россией и Западом. Западные путешественники не переставали удивляться российской отсталости. Уильям Кокс, побывавший в 1784 г. в Польше и России, подчеркивал «отсталость русского крестьянина», имея в виду как сельскохозяйственные орудия, которыми он пользовался, так и его экономическое и социальное положение. Россию конца XVIII в. он сравнивал с Европой XI и XII вв. Английский путешественник полагал, что «положение не улучшится до тех пор, пока большинство будет находиться в абсолютном рабстве»[40]. С этой точкой зрения в России был согласен, может быть, только Радищев. То, что Коксу и другим западным наблюдателям казалось «отсталостью», т.е. недостатком, слабостью, дворянским идеологам представлялось преимуществом, силой. «Если здесь, - писал Фонвизин своему другу Я. Булгакову из Парижа, - прежде нас начали, то по крайне мере мы, начиная жить, можем дать себе такую форму, какую хотим, и избегнуть тех неудобств и зол, которые здесь вкоренились. Nous commensous etils finissent. Я думаю, что тот, кто родился, посчастливее того, кто умирает»[41]. Более двухсот лет спустя Лев Гумилев соглашался с мыслями Дениса Фонвизина: «Конечно, если мы сравниваем себя с современными западноевропейцами или американцами, то сравнение не в нашу пользу; мы огорчаемся и совершенно напрасно… Европейцы старше нас на 500 лет, и то, что переживаем мы сегодня, Западная Европа переживала в конце XV-начале XVI вв.». Русский историк напоминает, что «тихая и спокойная Франция при Миттеране, для которой террористический акт - событие, в XV в.. точно так же как Россия в XX, полыхала в огне гражданской войны, только сражались в ней не белые и красные, а сторонники герцога Орлеанского и герцога Бургундского. Повешенные на деревьях люди расценивались тогда французами, как привычный элемент родного пейзажа»[42].

Молодость - народа, государства - была убедительным аргументом, опровергавшим все критические замечания относительно отсталости. Был еще аргумент, значительно более убедительный - военная мощь и военные успехи российской империи.

Внешняя политика Екатерины II

Петр удивил победами. Екатерина приучила к ним.

Н. Карамзин

Было подсчитано, что за 300 лет царствования династии Романовых российская империя расширялась со скоростью 140 кв. км в день. По размерам территориальные завоевания Екатерины II превышают завоевания Петра. Еще важнее был прирост населения. В 1762 г. Россия насчитывала 19 млн. жителей, в 1796 г. - 36 млн. жителей.

Историки, политологи, психологи дают разнообразнейшие ответы на вопрос: почему Московское государство, а затем Российская империя не переставали расширяться, приобретая все новые и новые территории? Первый ответ - его давали многие русские историки XIX в.: необходимость собирания всех русских земель, всех территорий, когда-либо входивших в состав Киевской Руси и Московии. Второй ответ: необходимость обеспечения безопасности государственных границ, достижение естественных границ, которые закрывали бы Россию от врагов. Марксизм сделал популярным экономическое объяснение: развитие промышленности и торговли требовало новых территорий. Эти объяснения не были удовлетворительными, Россия продолжала расширяться и после того, как все русские земли вошли в государство. Устранение угрозы границам теряло свой смысл после приобретения новых территорий, на границах которых появлялись новые враги. Промышленность и торговля даже в XVIII в. не были развиты настолько, чтобы возникла потребность в новых территориях.

Были объяснения идеологические: Россия - Третий Рим - наследница Византии, имела миссию воссоздания великого православного царства. В 20-е годы XX в. евразийцы брали другую модель, объяснявшую неудержимое распространение Российской империи от Тихого океана до Каспийского моря, - империю Чингиз-хана. По их мнению, гигантская равнина, составляющая «континент-океан» Евразию, требует единого сильного государства.

Политическое объяснение исходит из того, что большая территория нуждается в сильном государстве, но сильное государство, в свою очередь, расширяет свою территорию.

Универсальные теории, давая ответы на некоторые вопросы, оставляли без объяснений многие стороны проблемы, универсальный ключ не открывал всех дверей. На помощь приходили ответы, не претендовавшие на создание стройной, логичной системы объяснений. Ряд историков говорят о роли личных интересов, порой определявших внешнюю политику, толкавших на завоевание новых земель. Имеются сторонники теории «благоприятных обстоятельств»: когда они возникали, когда появлялся удобный случай, Россия шла вперед, дальше, к новым границам.

Первая турецкая война, продолжавшаяся с 1769 по 1774 г., принесшая России блестящие победы и значительную территорию, дает возможность использовать все ответы на вопросы о причинах русской экспансии вообще. В числе официальных объяснений было желание объединить русские земли, принести свободу славянским народам, жившим под турецким игом, обеспечить границы на юге и западе. Она началась, когда «международная политика для России сложилась благоприятно и Екатерина сумела извлечь из этой дипломатической обстановки максимальную выгоду»[43]. Наконец, чрезвычайно велика была роль личных интересов: каждый раздел Польши приносил фаворитам императрицы огромные поместья и тысячи крепостных душ. Платон Зубов, которого польские историки считают одним из главных инициаторов второго и третьего раздела, получил после третьего земли, на которых работало 13 тыс. крестьянских душ, в добавление к прежним пожалованиям. После первого раздела были щедро награждены Орловы. Григорий Потемкин, мечтавший в конце жизни о собственном королевстве, намеревался включить в него и юго-восточные провинции Польши. После второго раздела Екатерина, по свидетельству Александра Безбородко (1746-1815), личного секретаря императрицы, в один день раздала 110 тыс. душ - крестьян из присоединенных провинций, что при тогдашней стоимости души в 10 руб. давало 11 млн. рублей.

Личные интересы имелись, совершенно очевидно, у Екатерины. Ей нужна была слава, «нужны были громкие дела, крупные, для всех очевидные успехи, чтобы оправдать свое воцарение и заслужить любовь подданных, для приобретения которой она, по ее признанию, ничем не пренебрегала»[44]. Сергей Соловьев, автор «Истории России с древнейших времен» в 29 томах, писал о совпадении личных интересов государя и государства, имеющем особый характер в самодержавном государстве. Русский царь не может не быть самодержцем, поскольку размеры государства навязывают этот образ правления. Проникновение идей свободы в западноевропейском смысле в русское общество сделало необходимым, по мнению историка, определить понятие свободы в самодержавном государстве. Сергей Соловьев рассуждает логично: цель и объект самодержавного государства - слава граждан, государства и государя; национальная гордость создает у народа, управляемого самодержавно, ощущение свободы, побуждающее к великим делам и благу подданных не меньше, чем сама свобода[45].

Национальная гордость, которая может подменить свободу, пробуждается особенно сильно во время войн, питается особенно обильно завоеваниями чужих земель. Одновременно, можно добавить к рассуждению русского историка, писавшего свой главный труд во второй половине XIX в., война позволяла перебросить мост через раскол, объединяя крепостных солдат и офицеров-помещиков в одной армии, имевшей одну цель - славу России.

«Внешняя политика, - резюмирует Василий Ключевский, - самая блестящая сторона политической деятельности Екатерины. Когда хотят сказать самое лучшее, что можно сказать о ее царствовании, то говорят о ее внешних деяниях…»[46]. Мнение это разделяется всеми историками, оно было очевидно и для современников. После победы в войне с Германией в 1945 г. советские историки во главе с академиком Евгением Тарле начали представлять внешнюю политику Екатерины II как модель для сталинской внешней политики, а императрицу в качестве предшественницы «вождя народов». Военное звание, которое выбрал себе Сталин, - генералиссимус - восходило, как объясняли советские историки, к великим полководцам екатерининской эпохи - Румянцеву и Суворову.

Василий Ключевский полагает, что после первого пятилетия царствования, занятого прежде всего укреплением позиции императрицы на троне, Екатерина приступила к решению «обоих стоявших на очереди вопросов внешней политики, давних и трудных вопросов…». Один состоял «в необходимости продвинуть южную границу России до Черного моря, а другой в воссоединении Западной Руси»[47]. Советский историк, через сто лет после Ключевского, вполне с ним согласен: «Центральными задачами внешней политики страны в царствование Екатерины были: обеспечение выхода к Черному морю; воссоединение с Россией находившихся под властью Польши украинских и белорусских земель; укрепление позиций в Прибалтике»[48].

Обращает на себя внимание прежде всего наступательный характер «вопросов» и «задач», стоявших перед русской внешней политикой. Их решение находилось за существовавшими границами государства, требовало продвижения этих границ вперед. «Задачи» и «вопросы» не были новыми: они определялись неизменными геополитическими факторами. После выхода к Балтийскому морю, где оставалось лишь «укрепление позиций», на очереди стало Черное море. Противником России на южном направлении была Оттоманская империя. Но она же была важным препятствием на Западе. «Воссоединение Западной Руси» означало столкновение с Польшей, которая граничила с Турцией, владевшей частью украинских земель. Стамбул видел в русских притязаниях на территории, входившие в состав Речи Посполитой, прямую угрозу для себя. Турецкий и польский «вопросы» были тесно переплетены. Дополнительным элементом, связывавшим «вопросы», была Франция, враждебная России, активно поддерживавшая Турцию.

Страстная влюбленность Петра III в прусского короля завершила Семилетнюю войну неожиданным образом. После окончания войны союзы перевернулись: союзница Пруссии, противник России Англия сблизилась с Петербургом, союзница России против Фридриха II Австрия заняла недоброжелательную позицию по отношению к политике Екатерины; Франция, воевавшая вместе с русскими против Пруссии, стала главным противником России.

Хрупкость союзов подчеркивает неизменность интересов. Виднейшие русские дипломаты второй половины XVIII в. строили внешнюю политику империи на взаимоисключающих дипломатических комбинациях. Граф Алексей Бестужев-Рюмин, руководивший внешней политикой государства с 1744 г., считал необходимым укрепление союза с Англией, Голландией и Австрией против Франции, Пруссии и Турции. Поворот английской политики, взявшей курс на союз с Пруссией (в середине 50-х годов), привел к аресту канцлера в феврале 1758 г. Освобожденный Екатериной после захвата ею трона, он перестал оказывать влияние на политику. Канцлером стал Михаил Воронцов (1714-1767), сторонник союза с Францией. Близость к Петру III была причиной падения М. Воронцова. Руководителем внешней политики стал граф Никита Панин (1718-1783). «Это был красивый, статный царедворец; 23-х лет он был сделан камер-юнкером, 29-ти - камергером»[49]. Замеченный императрицей Елизаветой, он был приглашен к императрице, но заснул, ожидая вызова в спальню. Это не помешало ему сделать успешную дипломатическую карьеру, а затем быть назначенным воспитателем великого князя Павла Петровича. Поддержав Екатерину в ее планах овладения престолом, Никита Панин первоначально был лишь неофициальным советником императрицы, но в 1763 г. возглавил Иностранную коллегию, став руководителем внешней политики России почти на два десятилетия.

С его именем связывается внешнеполитическая программа, известная под именем «Северного аккорда» или «Северной системы». Идея «Северного аккорда» состояла в создании союза Англии, Пруссии и России, в который предполагалось пригласить Данию. Союз России с протестантскими странами был нацелен против «бурбонского союза», т.е. Франции, Испании и католической Австрии. Евгений Тарле - в отличие об большинства историков - считает, что подлинным автором был Вильям Питт Старший (граф Чэтем), премьер-министр и министр иностранных дел Великобритании. Мысль о русско-прусско-английском союзе возникла у Питта еще до воцарения Екатерины. Идея северного союза вызвала большой интерес в Дании, привлекла русского посла барона Корфа, который предложил ее от своего имени в Петербург, где она была «усыновлена» Паниным.

Академик Тарле, опубликовавший статью, в которой назвал графа Чэтема автором идеи «Северного аккорда», хотел продемонстрировать в 1945 г. еще раз «английское коварство», которое вновь становилось актуальным после окончания второй мировой войны и начавшегося разлада среди недавних союзников. По мнению историка, целью английской внешней политики в XVIII в. было желание «втравить поскорее Россию в войну с Францией»[50].

По мнению биографа Екатерины II К. Валишевского, «Северная система - личное дело императрицы»[51]. Оставляя в стороне спор об авторе идеи (Петр I опирался на протестантские страны, так что сама идея не была нова), следует подчеркнуть ее смысл, как его понимал граф Панин: «Мы системы зависимости нашей от них (австрийского и французского дворов) переменим и вместо того установим другую, беспрепятственного нашего собою в делах действования». По его мнению, «Северная система» давала России возможность самостоятельной внешней политики. И с этим была вполне согласна Екатерина, объявившая в начале царствования: «Время покажет, что мы ни за кем хвостом не тащимся»[52].

Самостоятельная внешняя политика - мечта дипломатов - в реальности осуществима только на бумаге. Василий Ключевский назвал Никиту Панина «дипломатом-идилликом»[53], т.е. фантазером, составителем «идиллических», нереальных планов. Пороками «Северного аккорда» были не различия государственных систем входивших в союз стран (это никогда не мешало альянсам) и не различные интересы. Важнейшим недостатком системы был разрыв с Австрией, граничившей одновременно с Польшей и Оттоманской империей - двумя направлениями российской внешней политики.

События в Польше обозначали конец мирного семилетия правления Екатерины. 5 октября 1763 г. умер король Речи Посполитой Август III. Как всегда, выборы нового короля возбудили аппетиты многочисленных претендентов внутри страны и за ее пределами. Страна представляла собой конгломерат феодальных владений, находившихся в руках могучих магнатских семей, преследовавших свои личные интересы, искавших союзников в Париже, Вене, Берлине, Стамбуле. Центральная власть потеряла возможности управления государством. Сейм был парализован необходимостью принятия только единогласных решений. «Либерум вето», право каждого шляхтича голосовать против любого законопроекта, открывало широчайшие возможности подкупа голосов, разрушало государство.

Речь Посполитая насчитывала во второй половине XV11I в. 11 млн. жителей, занимала обширную территорию, превышавшую территорию Франции и Испании, но королевская армия насчитывала 12 тыс. человек. Многие магнаты имели в своем распоряжении более многочисленные вооруженные отряды.

Со времен Петра 1 Россия играла важную роль в польской политике, опираясь на сильные прорусские группировки Живейшим образом интересовался Польшей Фридрих II: Пруссия состояла из разрозненных территорий, разделенных польскими землями. Проявляла интерес к польским делам - и территории - Австрия, третий сосед Речи Посполитой.

Кандидатом на опустевший польский трон был выдвинут Станислав Понятовский. Его кандидатуру поддержали Екатерина II и прусский король. Императрица хорошо знала кандидата. В 1755-1758 гг., когда будущая императрица была великой княгиней, несчастной супругой Петра III, Станислав Понятовский, молодой, привлекательный шляхтич, приехавший в свите английского посла, хорошо знавший парижские салоны, утешал Екатерину. Понятовский покинул Петербург, но переписка между императрицей и бывшим фаворитом продолжалась. Польский историк замечает по этому поводу: ко всем нашим несчастьям добавилась любовь Понятовского к Екатерине[54].

Когда появилась необходимость выбрать нового польского короля, кандидатура Станислава Понятовского возникла не потому, что императрица хранила нежные воспоминания о чувствах, которые испытывала в 26-летнем возрасте, а потому, что давний фаворит был родственником могущественного клана Чарторыжских, владельцев огромных территорий в Литве и издавна державшихся прорусской ориентации. Русские войска вступили в Польшу и в Литву в начале 1763 г., еще до смерти Августа III; когда началась «выборная кампания», они подошли к Варшаве. 6 сентября 1764 г. пять тысяч пятьсот восемьдесят четыре шляхтича выбрали королем Речи Посполитой Станислава Понятовского - Станислава-Августа. Русские войска из деликатности отошли на три мили от луга, на котором собрались избиратели. Порядок охраняла милиция Чарторыжских.

В марте 1764 г. Россия подписала договор с Пруссией. Многие историки возлагают на Фридриха II вину за политику усиливавшегося давления на Польшу и после того, как королем был избран ставленник Екатерины. Главные усилия могучих соседей Речи Посполитой были направлены на сохранение старой «анархической республики»: принимались все меры, которые мешали проведению реформ. Станислав-Август и Чарторыжские были готовы провести реформы, которые усилили бы центральную власть, причем готовы были это сделать под русским протекторатом. Шли, например, дискуссии (впрочем, с давних времен) об ограничении или отмене «либерум вето». Соседи не хотели реформ, они предпочитали слабое польское государство. Россия и Пруссия выступали защитниками свободы, защитниками прав шляхты, не желавшей отказаться от «либерум вето». Петербург и Берлин объявили себя защитниками прав «диссидентов». Слово, которое приобрело мировую известность в 70-е годы XX в., обозначая «врагов советской власти», во второй половине 70-х годов XVIII в. обозначало протестантов и православных - некатоликов - граждан Речи Посполитой. Они пользовались всеми гражданскими правами и религиозной свободой. Екатерина и Фридрих потребовали для них всех политических прав наравне с католиками. Этого не было, конечно, в России и Пруссии, не было этого также и в Англии, Франции, Испании.

Никита Панин объяснял русскому послу в Варшаве Николаю Репнину: вопрос диссидентов отнюдь не должен быть предлогом для распространения в Польше нашей веры или протестантских учений, он должен быть единственно инструментом приобретения для нас сторонников… Это было очевидно для Екатерины. Число беглецов из России в Польшу постоянно росло по мере ужесточения крепостного права. Расширение свобод для православных в Польше могло только привлечь новых беглецов. Вопрос о диссидентах вызывал обострение разногласий между магнатскими кланами в Польше, ослабляя страну. Кроме того, Екатерине чрезвычайно нравилась роль борца за «свободу», тем более что за это ее очень хвалили властители дум XVIII в. - французские философы. В 1768 г., например, Вольтер поздравлял Станислава-Августа с появлением русских войск в Польше: «Российская императрица не только утвердила универсальную терпимость на просторах своего государства, но послала армию в Польшу, первую такого рода в истории человечества, армию мира, которая служит только защите прав граждан и заставляет трястись от страха их врагов»[55]. Как свидетельствует Шамфор в своих «Максимах», восторг Вольтера в связи с миссией «армии мира» не был совершенно бескорыстным: в ответ на упреки врача, вернувшегося из России, непохожей на идиллию, представляемую Вольтером, фернейский мудрец ответил, что ему прислали замечательные меха, а он очень мерзнет.

Русский историк Георгий Вернадский, приверженец евразийства, изложил в 1927 г. события, последовавшие за избранием Станислава-Августа, коротко и совершенно недвусмысленно: «Польский сейм отвергнул петицию о правах диссидентов… Русские войска были введены в Варшаву и вожди крайней латинской (т.е. антирусской. - М.Г.) партии были арестованы. Тогда сейм согласился издать закон об уравнении диссидентов в правах с католиками (1767). В ответ образовалась в г. Баре конфедерация крайней латинской партии»[56]. В 1801 г. видный русский дипломат, многолетний посол в Лондоне Семен Воронцов объяснял в письме Александру I, что произошло в Польше: «Это Пруссия… склонила графа Панина уничтожить благотворные реформы конституции Польши, чтобы легче завладеть страной. Это она убедила того же министра потребовать, чтобы польские диссиденты получили право занимать все государственные должности, что было невозможно исполнить, не употребив против поляков мер крайнего насилия. Эти меры и были приняты, вследствие чего образовались конфедерации, число которых тщательно скрывали от императрицы. Епископов и сенаторов арестовывали прямо в сейме и отправляли в ссылку в Россию. Наши войска вошли в Польшу, разграбили все, преследовали конфедератов даже в турецких владениях, и это нарушение международного права вызвало войну, которую турки нам объявили…»[57].

Барская конфедерация начала войну с Россией. Это стало сигналом для восстания казаков и крестьян против польских помещиков и евреев. Прошел слух, что царица Екатерина прислала «золотую грамоту», в которой звала гайдамаков резать католиков и евреев. Восстание возглавил запорожец Максим Железняк. Иван Гонта, командовавший казаками, верными польскому королю, в городе Умани открыл ворота гайдамакам. Уманьская резня, во время которой было убито около 20 тыс. человек, вошла в историю еврейских погромов. Русские войска, воевавшие с конфедератами, использовали помощь гайдамаков, возбуждая православных против латинян, но Екатерина ни в коем случае не хотела возбуждать крестьян против помещиков, даже если крестьяне были украинцами, а помещики - поляками. Негласный союз между гайдамаками и русскими войсками распался очень быстро: совместными действиями царских и королевских сил восстание было жестоко подавлено. Но до этого гайдамаки напали на город Балту, где вырезали население. Балта находилась в Молдавии, следовательно, на турецкой территории. Султан Абдул-Гамид I предъявил России ультиматум: вывести войска из Польши, отказаться от покровительства православным (диссидентам). Россия отвергла ультиматум, Турция объявила войну. Франция изо всех сил подталкивала Турцию к этому решению. В популярнейшем французском учебнике истории говорится совершенно недвусмысленно: «Французский министр Шуазель, стараясь прийти на помощь польским патриотам, бросил турок против России»[58]. Объяснялись ли действия герцога Шуазеля, который руководил французской внешней политикой с 1766 г., благородным желанием помочь польским патриотам или интересами Франции, как он их понимал, может быть предметом дискуссии. Роль французской дипломатии в турецкой политике бесспорна. Екатерина прекрасно знала об этом. Многолетний русский посол в Стамбуле Алексей Обрезков отлично разбирался в положении дел в Оттоманской империи, а императрица лично и внимательно читала все дипломатические депеши.

Инструкция Екатерины Обрезкову, высланная 26 марта 1768 г., не оставляет сомнения, что она приняла решение продолжать свою политику в Польше даже ценой войны с Турцией. Поставленная перед выбором: продолжать борьбу с Барской конфедерацией или отказаться от нее под угрозой войны с Турцией, императрица, подчеркивая, что войны не хочет, решила выбрать «меньшее зло». «Мы предпочитаем, - пишет Екатерина послу, - столкновение разрушению нашего дела… Ибо речь идет о чести, славе и достоинстве Ее Императорского Величества и подлинных непоколебимых принципов нашей политической системы»[59].

Началась очередная война с Турцией - в XVJII в. их будет четыре, до конца XIX в. - четырнадцать. В 1768 г. началась первая война екатерининского царствования. Это была война на два фронта - против барских конфедератов, собравших сильную армию, и против турецкой армии, насчитывавшей теоретически 600 тыс. бойцов, не считая вспомогательных татарских войск. Русская армия в 1767 г. насчитывала 187 тыс. человек, и том числе 150 тыс. пехоты. Кроме того, имелись нерегулярные казачьи отряды. Мобилизация после объявления войны дала 50 тыс. солдат.

Цели военных действий в Польше постепенно менялись: первоначальное желание укрепить русское влияние в польском государстве преобразилось в соучастие в ликвидации Речи Посполитой путем трех разделов. Цели войны с Турцией были определены Советом, который Екатерина сформировала из ближайших советников, чтобы он разделял с ней ответственность за руководство военными действиями: утвердиться на Черном море и обеспечить свободу судоходству для русского флота. Постепенно, поощряемая успехами русского оружия, Екатерина значительно увеличила аппетиты.

Столкнулись три государства, которые на протяжении веков воевали между собой за господство в той части света, в которой разместила их география. Исход войны, подтвержденный второй войной с Турцией и разделами Польши, ознаменовал упадок Оттоманской империи, растянувшийся на столетие, и исчезновение польского государства на сто пятьдесят лет. Первая турецкая война Екатерины имела много причин и поводов, но главными были ослабление Турции и Речи Посполитой, одновременное усиление России. Россия становилась сильнее потому, что слабели соседи, но их ослабление было одной из причин усиления петербургской империи.

Блистательная Порта вошла в XVIII в., потеряв по Карловацкому договору 1699 г. часть своих владений в Европе. Сигнал к упадку прозвучал. В числе объяснений - гигантские размеры империи, ослабление центральной власти, но также решительный отказ перенимать западный опыт. Ибрагим Мютеферрика, венгр, перешедший в мусульманство, писал в политическом трактате, озаглавленном «Рациональная база для порядка, необходимого народам»: «Причина нашей слабости не в неудовлетворительности наших традиционных законов и правил, нашей политической системы или шариата, но в нашем незнакомстве с новыми европейскими методами»[60]. Книга Ибрагима Мютеферрика была напечатана в первой турецкой типографии в 1731 г.

Политическая система Речи Посполитой, позволявшая иностранцам на троне заботиться о своих личных интересах, а магнатам - о своих, привела к упадку государства. В отличие от Турции или России Польша была открыта западным влияниям, ощущала себя и во многих отношениях была Европой, ее культура переживала в XVII-XVIII вв. эпоху блистательного развития. Это не спасло страну.

Россия, развивавшаяся в условиях глубокого раскола общества, повернулась после Петра I лицом к Западу, вошла в концерн европейских держав, строя все на принципе нераздельной самодержавной власти государя. Несмелые попытки ограничить ее были отвергнуты. Екатерине принадлежит наблюдение, подтвердившееся и в последующие века. Отвечая Шапп д'Отрошу, критиковавшему деспотизм, царивший в России, Екатерина доказывала, что в России власть является двигателем прогресса. Императрица утверждала совершенно справедливо, что в России революции приводят к усилению власти, а не к ее ослаблению и что они вспыхивают, когда народ опасается безвластия, а не когда он страдает от деспотизма.

Самодержавная власть давала государю возможность мобилизовать все средства страны, не считаясь ни с жертвами, ни с расходами, для выполнения целей, которые он себе поставил. Турецкая война продемонстрировала способность Екатерины направить тяжелую, неповоротливую колымагу России, куда она хотела. Начав военные действия с Турцией, направив войска в традиционные походы на Азов, в Крым, но кроме того в Молдавию и Валахию, направив 40-летнего генерала Суворова, подававшего большие надежды, на подавление «польской смуты», Екатерина открывает третий фронт. Идея принадлежала братьям Орловым - Алексею и его брату Григорию, фавориту императрицы, члену Совета: напасть на Турцию с моря и суши на юге Оттоманской империи. План предполагал возбуждение православных народов Балканского полуострова (греков, черногорцев) и отправку для поддержки восстания и действий против турецкого флота русских военных кораблей в Средиземное море - в греческий Архипелаг. Русский флот - три эскадры под командованием адмиралов Свиридова, англичанина Эльфинстона и датчанина Арфа - должны были идти из Балтики, через Скагеррак и Каттегат, Северное море, Атлантику, Гибралтар, Средиземное море к берегам Морей (Пелопоннеса) и островам Архипелага. Путь занимал полгода. По прибытии на место эскадры подчинялись главнокомандующему всеми морскими и сухопутными силами России в Средиземном море графу Орлову, который жил в Италии и в письмах Екатерине рисовал фантастические планы восстания христиан против турок. Один из самых удивительных персонажей в русской истории, богатырь, обезображенный сабельным шрамом, пересекавшим все лицо, человек, ни перед чем не останавливающийся, задушивший, не задумываясь, свергнутого Петра III. одержавший блистательную морскую победу, ничего не понимая в морских делах, увлек императрицу своими планами, ибо она хотела в них верить.

Екатерина II, маленькая немецкая принцесса из карманного княжества, заняв русский престол и возложив на себя шапку Мономаха, унаследовала все мечты и фантазии русских царей. В том числе мечту о Константинополе. Мысль о Москве - Третьем Риме - рождается после падения Византийской империи и женитьбы Ивана III на Софье Полеолог. Мечтатель Юрий Крижанич сформулировал в XVII в. проект превращения Москвы в столицу славянской империи, включающей византийские владения, принадлежавшие в то время Оттоманской империи. Петр I, начав войну против Турции в 1711 г., приступил к практической реализации проекта. Неудача Петра, Прутская катастрофа лишь задержала реализацию мечты. В 1763 г. фельдмаршал Миних писал Екатерине, только что занявшей трон: «Я могу доказать твердо обоснованными доводами, что в 1695 г., когда Петр Великий впервые осадил Азов, в течение 30 лет его главным намерением и желанием было завоевать Константинополь, изгнать неверных - турок и татар - из Европы и восстановить таким образом греческую монархию»[61]. Старый фельдмаршал рассчитывал, что молодая императрица поручит ему новый поход. Отказавшись от услуг Миниха, Екатерина приняла в наследство планы Петра. Фантастические, казалось бы, в момент их рождения совершенно нереальные планы всегда играли важную роль в русской внешней политике.

Война шла удачно. Был взят Азов, на этот раз навсегда. Русские войска вошли в Крым. Это были давние поля битв. Замечательные победы одерживали русские армии в Молдавии и Валахии, христианских княжествах - владениях Оттоманской империи. В 1769 г.

были взяты Яссы - столица Молдавии, а затем Бухарест - столица Валахии. 1770 г. принес победы над турецкой армией в битвах на Ларге и Кагуле, прославивших генералов Александра Румянцева и Петра Панина. Этот же год увидел разгром турецкого флота, сожженного в бухте Чесма. Русские корабли господствовали в Средиземном море: в 1772 г. Екатерина посылает к греческим островам четвертую эскадру под флагом адмирала Чичагова, в 1774 - пятую, под командованием героя Чесменского сражения шотландца Самуила Грейга.

Блестящие успехи на всех фронтах позволяли не придавать особого значения внутренним трудностям. В 1770 г. в Россию проникает чума. Весной 1771 г. она появляется в Москве. В начале лета умирало по 400 человек в день. Вспыхивает чумной бунт населения, считавшего себя обреченным. В сентябре Екатерина посылает в старую столицу для наведения порядка Григория Орлова. Но эпидемия слабела и в октябре прекратилась. Только в Москве погибло 130 тыс. человек.

Едва погасла эпидемия чумы, на востоке вспыхнул пугачевский бунт, потрясший империю. Война с мятежниками, в добавление к трем внешним фронтам, требовала колоссальных средств. Вступив на престол, Екатерина нашла пустую казну. Она записала в дневнике: «Я нашла сухопутную армию в Пруссии две трети жалования не получившею. В статс-конторе именные указы на выдачу 17 млн. рублей не выполненные… Почти все отрасли торговли были отданы частным лицам в монополии. Таможни всей империи сенатом были отданы на откуп за два миллиона… Елизавета Петровна во время Семилетней воины искала занять два миллиона рублей в Голландии, но охотников на тот заем не явилось, следовательно, кредита или доверия к России не существовало…»[62].

Первые реформы, носившие косметический характер, положения не улучшили. Доходы не превышали 17 млн. рублей. Бюджет Франции составлял в это время полмиллиарда франков, бюджет Англии 12 млн. фунтов стерлингов. Екатерина хотела иметь не меньше, но больше. И это ей удалось. В 1796 г. российский бюджет достиг 80 млн. рублей. В 1787 г. австрийский император Иосиф II говорил: «Императрица единственный монарх в Европе действительно богатый. Она тратит много и везде и ничего не должна; ее бумажные деньги стоят, сколько она захочет»[63].

Источниками дохода были подушная подать, многочисленные налоги (в том числе на бороду), питейный откуп. Питейный доход, составлявший в 1765 г. немногим более 4 млн. рублей, достиг в 1786 г. 10 млн. В середине XVIII в. в великороссийских губерниях появляется водка - до сих пор пили пиво и брагу: «начинается страшное пьянство», констатирует автор «Истории кабаков в России»[64]. В. Ключевский подсчитал, что прямой налог в царствование Екатерины увеличился в 1,3 раза, а расходы каждой живой души на питье более, чем в три раза[65]. Но традиционных источников государственного дохода было недостаточно.

Источником богатства Екатерины, которая платила за все и всем, кому хотела, были, как выразился Иосиф II, «бумажные деньги».

Петр III, вступив на трон, издал указ о выпуске бумажных денег. Екатерина отнеслась к идее свергнутого супруга без интереса, но вернулась к ней в 1768 г. Были упразднены Купеческий и Дворянский банки, но были учреждены Государственный заемный и Ассигнационный банки. Ассигнации, бумажные деньги, которые печатались в огромных количествах, дали императрице средства для ее политики. Бумажные деньги, ассигнации, не были изобретением ни Петра III, ни Екатерины, многие страны пользовались этим средством пополнить казну. Всюду, однако, ассигнации должны были обеспечиваться залогом: когда он иссякал, бумажные деньги теряли ценность, превращались в бумагу. Россия была случаем особым. Иван Посошков (ок. 1652-1726), крестьянин, винный откупщик, автор первого русского экономического трактата «Книги о скудости и богатстве», писал о деньгах: «Мы не иноземцы, не меди цену исчисляем, но имя Царя своего величаем… У нас столь сильно Его Пресветлого Величества слово, ащеб повелел на медной золотниковой цате положить рублевое начертание, то бы она за рубль и в торгах ходить стала на веки веков неизменно». Иван Посошков размышлял о русских финансах в царствование Петра I. Французский посол граф Сегюр в 1786 г., в царствование Екатерины II, писал, не зная книги Посошкова. «Приехав сюда, надо забыть представление, сложившееся о финансовых операциях в других странах. В государствах Европы монарх управляет только делами, но не общественным мнением; здесь же и общественное мнение подчинено императрице; масса банковых билетов, явная невозможность обеспечить их капиталом, подделка денег, вследствие чего золотые и серебряные монеты потеряли половину своей стоимости, одним словом все, что в другом государстве неминуемо вызвало бы банкротство и самую гибельную революцию, не возбуждает здесь даже тревоги и не подрывает доверия, и я убежден, что императрица могла бы заставить принимать в виде монет кусочки кожи, если бы она это приказала»[66].

Капиталом, обеспечивающим русские ассигнации, было доверие к государыне: чем дольше она оставалась на троне, чем более громкими были се победы и завоевания, тем выше становилась цена ее имени. Оборотной стороной волшебного средства добывать деньги, печатая ассигнации, был нараставший государственный дефицит. Императрица оставила сыну и наследнику долг, превышавший в три с половиной раза доход трех последних лет ее царствования.

Русские победы начинают беспокоить европейские страны. Это не касалось Англии, которая нейтрализовала враждебную России Францию и позволила русским эскадрам более четырех лет властвовать в Средиземном море. Только через несколько десятилетии англо-русские интересы приобретут конфликтный характер. Беспокойство начинают выражать союзник Екатерины Фридрих II и поддерживавшая Турцию Австрия. Происходит сближение врагов - Пруссии и Австрии, которые настоятельно предлагают свое посредничество для заключения мира между Россией и Турцией. Одновременно возникает проблема компенсаций. Австрия и Пруссия полагают, что равновесие требует компенсаций, которые они должны получить за русские победы и завоевания.

Мысль о разделе Польши не была новой. После 1772 г. об этом стали поговаривать при европейских дворах. Прогрессирующее ослабление Речи Посполитой оставляло вопрос на повестке дня. Избрание Станислава-Августа, поддержанного Россией и Пруссией, восстание против него Барской конфедерации, поддержанной Австрией, придало идее раздела больного государства жгучую актуальность. Русские победы стали поводом, дали странное алиби: три польских соседа решили искать компенсации на территории Речи Посполитой. До настоящего времени идут поиски инициатора, того, кто первый сказал: разделим Польшу!

Историки часто жалуются на отсутствие документов, закрытые архивы. Внешняя политика европейских держав, в том числе участников разделов Польши, документирована великолепно. Настолько хорошо, что каждая из точек зрения может быть доказана, опираясь на официальные документы, переписку, воспоминания. Многие историки называют инициатором первого раздела прусского короля Фридриха II. И для этого имеются полные основания: его высказывания и заинтересованность Пруссии в приобретении территории, которая позволила бы объединить в единый организм разрозненные владения короля. Для Василия Ключевского нет сомнений: «Так возникла и пошла из Берлина мысль о польских разделах». И действительно, можно сослаться на «Записки» Фридриха II, где он рассказывает, что в 1769 г. послал в Петербург записку с проектом раздела Польши. Екатерина ответила на предложение отказом, у России достаточно земли, ей нет нужды думать о новых территориях. Для Казимира Валишевского нет сомнений: третий хищник - Австрия - «сделала первый шаг и первой подняла руку на чужие владения». Это бесспорно. Австрийская императрица Мария-Терезия была против захвата чужой территории, но ее сын император Иосиф II, правивший вместе с матерью, - был за. Еще более агрессивную политику проповедовал влиятельный министр иностранных дел Кауниц. В 1770 г. Австрия без всякого предлога передвинула пограничные столбы и захватила часть Вармии. В начале 1771 г. Петербург посетил брат прусского короля принц Генрих и услышал от Екатерины, узнавшей о «первом шаге Австрии»: «Если они берут, то почему же и всем не брать».

События развивались одновременно: Россия передала Австрии условия мира с Турцией; начались переговоры относительно раздела Речи Посполитой. Сначала договорились Россия и Пруссия, подписав соглашение в Петербурге 17 февраля 1772 г. А затем, 5 августа 1772 г., тоже в Петербурге, был подписан договор между Россией, Пруссией и Австрией. Россия приобрела белорусские земли (Полоцк, Витебск, Орша, Могилев) - территорию в 92 тыс. кв. км и 1,8 млн. новых подданных. Австрия захватила 83 тыс. кв. км и 2,65 млн. человек - поляков и украинцев. Пруссии досталось «всего» 36 тыс. кв. км и 580 тыс. поляков. Но таким образом Восточная Пруссия была соединена с Бранденбургом. Речь Посполитая потеряла 30% территории и 35% населения. Гибель государства была теперь только делом времени.

Второй раздел произошел в 1793 г. Россия присоединяла Минск, часть Волыни и Подолье. Пруссия захватила Познань. После третьего раздела (1796) польское государство исчезло. Это был первый в новой истории случай полной ликвидации крупного государства, с давней историей, христианскими европейскими традициями. Россия получила Курляндию (давний протекторат), Литву, западную часть Волыни, включив в империю все юго-западные русские земли, за исключением Холма, Галича, Угорской Руси и Буковины. На долю Пруссии пришлась Мазовия (с Варшавой), на долю Австрии - Малая Польша (с Краковом).

Екатерина приложила все усилия, чтобы окончательно решить польский вопрос в последний год своего царствования. Русские войска вошли в Польшу и заняли Варшаву в 1791 г., после того как сейм принял 3 мая конституцию, превращавшую Речь Посполитую в централизованное государство, отменявшую «либерум вето», дававшую широкие демократические права гражданам. Поддержав прорусскую партию противников реформ, объединившуюся в Тарговицкую конфедерацию, Россия и Пруссия вынудили сейм отменить конституцию и в 1793 г. захватили новые польские провинции. В 1794 г. в Варшаве и Кракове вспыхнуло восстание против захватчиков, возглавленное Тадеушем Костюшко. Екатерина двинула против поляков отборные войска, возглавленные Суворовым. Знаменитый русский полководец вошел в историю Польши кровавой резней жителей Праги, предместья Варшавы, взятой штурмом. Последовал третий раздел, прекративший существование Польши до 1918 г. Россия получила остальную часть Литвы и Курляндию (свыше 120 тыс. кв. км).

Василий Ключевский остро критиковал польскую политику Екатерины не с абстрактных морально-гуманитарных позиций, но с точки зрения пользы для России. Убежденный, что все «русские земли», т.е. населенные православными, должны были войти в состав империи, историк перечислял отрицательные стороны разделов: исчезло промежуточное государство, расположенное между Россией, Пруссией, Австрией, в связи с чем конфликты между ними обострились; исчезло славянское государство, территория и население которого усилили два немецких государства. В. Ключевский добавляет, что «уничтожение самостоятельного польского государства не спасло нас от борьбы с польским народом: в XIX в. мы три раза боролись с поляками»[67]. Василий Ключевский не знал, что «борьба с польским народом» будет продолжаться и в XX в.

Важнейший упрек историка: Екатерина отдала на «онемечение» Польшу и получила вместо слабого соседа, которого можно было держать в руках, двух хищников, традиционных врагов славянства.

В эти рассуждениях не учитывается, что первый раздел Польши, включивший механизм, приведший к ликвидации Речи Посполитой, был платой за согласие Австрии и Пруссии на победу России в войне с Турцией. Узнав о подписании после долгих переговоров 10 июля 1774 г. в деревушке Кучук-Кайнарджи на берегу Дуная мирного договора с Турцией, Екатерина поздравляла генерала Румянцева: «Такого договора Россия еще никогда не имела». Императрица была права. Более того, такого договора, так вознаграждавшего империю за военные усилия, Россия не будет иметь до 1945 г. В Ялте Сталин добьется от своих англо-саксонских союзников еще лучших условий, чем Екатерина в Кучук-Кайнарджи.

Россия получила по договору Азов, Керчь, Кинбурн: устья Дона, Буга, Днепра и Керченский пролив. Черноморское побережье объявлялось независимым от султана. Русский флот получил право свободного судоходства в Черном море. Степные земли между Днепром и Бугом стали русской территорией. Татары, жившие в Крыму, на Кубани и т.д., объявлялись «свободными и совершенно независимыми». Иначе говоря. Крым перестал быть вассалом Оттоманской империи - у России были развязаны руки. Согласие Стамбула на «независимость» Крыма - мера поражения турецкой армии. Крым был населен мусульманами: султан, калиф, меч ислама был обязан защищать мусульман. Потеря Крыма ощущалась Оттоманской империей тяжелее всех потерь в Европе, означала тяжелую болезнь Блистательной Порты. Россия получила право защищать православных обитателей турецких провинций - Молдавии, Валахии, Балканского полуострова.

Наконец, Турция признавала, что обе Кабарды, Большая и Малая, земли, расположенные на Северо-Кавказской равнине и в районе Главного Кавказского хребта, населенные горными независимыми племенами, принадлежат Российской империи. Горцы-мусульмане пользовались покровительством Турции и крымских ханов. Кучук-Кайнарджийский договор, подтвердив давние притязания России, отдавал ей всю территорию от реки Терек до Кавказского хребта. Была создана база для продвижения в Закавказье. Размеры русского успеха в этом регионе становятся очевидными, если взглянуть на условия Белградского договора 1739 г., констатировавшего, что «обе Кабарды остаются свободными, не подчиняются ни одной из двух империй и служат барьером между ними».

Екатерина не получила всего, что она хотела. Для этого у нее не было достаточно сил. Она заплатила за нейтралитет. В итоге результаты были замечательными. Россия стала одной из сильнейших держав Европы. Значительно раздвинула свои границы на запад, на юг, на восток. Следующее десятилетие было временем консолидации завоеваний.

Эпоха «переваривания добычи» теснейшим образом связана с именем Григория Потемкина (1736-1791). Недоучившийся студент Московского университета, устроившийся в Петербурге ординарцем принца Георга Голштинского, участник переворота, посадившего Екатерину на трон, Потемкин в течение десяти лет служит в Синоде, в Комиссии по составлению проекта Уложения (1767), воюет с турками в звании генерал-поручика, не проявляя чрезмерных военных талантов. Разрыв Екатерины с Орловым открывает дорогу Потемкину. 20 марта 1774 г. Фонвизин сообщает в Стамбул послу Обрезкову: «Генерал-поручик Потемкин пожалован генерал-адъютантом и в Преображенский полк полковником. Sapienti sat»[68].

Для «посвященных» все было ясно. Начался Потемкинский период царствования Екатерины. Он делится на три фазы. Первая - 1774-1776 - два года интимной связи, время страстного увлечения Екатерины одноглазым богатырем, который оказался умным, надежным, преданным советником. Когда роман - как было и с Орловым - закончился не по вине императрицы, фавор Потемкина не прекратился. Вторая фаза длилась 13 лет (1776-1789 гг.). Все эти годы Григорий Потемкин, получивший титул Светлейшего князя, остается ближайшим другом императрицы, главным ее советником, второй персоной в государстве. В 1789 г. новый фаворит Екатерины юный Платон Зубов вытесняет Потемкина. Явившись в Петербург в 1791 г. и убедившись, что прошлого не вернуть, Потемкин возвращается на юг и умирает.

Потемкинский период можно назвать временем консолидации результатов Кучук-Кайнарджийского договора. Прежде всего на юге. Степи между Бугом и Днепром, от притязаний на которые отказалась Турция, были территорией Запорожской Сечи. До тех пор, пока помощь запорожцев была нужна в борьбе с крымскими татарами, Екатерина их терпела. Едва война кончилась, императрица решила от них избавиться. Член Российской академии наук историк Гергард Фридрих Мюллер, отвечая на запрос Никиты Панина, составил записку, доказывавшую, что запорожцы никаких политических привилегий не имеют и не имели. Запорожская Сечь обычно ссылалась на грамоты, выданные ей Стефаном Баторием и Богданом Хмельницким. Мюллер доказал, что грамоты были подделаны, что запорожцы - это часть украинских казаков, а потому их претензии на политические особые права не имеют никаких оснований. Екатерину заботили не исторические прецеденты. Она считала, что Запорожская Сечь мешает упрочению центральной власти в Новороссии - на огромной, увеличенной в результате новых завоеваний территории между Черным и Азовским морями. Манифест, подписанный 5 августа 1775 г., объявлял: «Мы хотим настоящим известить верноподданных нашей Империи, что Запорожская Сечь окончательно разрушена, на будущее запрещается даже имя запорожских казаков, ибо дерзкие действия этих казаков, нарушавшие наши Высокие приказы, оскорбили Наше Императорское Величество»[69]. Запрещение имени было находкой Екатерины. После подавления восстания Пугачева река Яик переименована в реку Урал, ибо яицкие казаки первыми откликнулись на призыв Лже-Петра III.

Григорий Потемкин получает широчайшие полномочия - всю необходимую власть для превращения пустынных степей в Новороссию, для реализации фантастических планов расширения империи в южном направлении. Он строит города, порты, от имени императрицы заключает договора. Деятельность Григория Потемкина судят либо по его планам, либо по результатам. Генерал-губернатор Астраханский, Екатеринославский и Саратовский планировал, например, строительство в степи города, названного Екатеринославом, в котором предполагалось соорудить храмы, подобные римскому храму св. Петра, основать музыкальную академию, университет с обсерваторией, 12 фабрик шерстяных, шелковых и т.д. Эти мечты остались на бумаге, но город построен. И другие города - Николаев, Херсон. В 1783 г. Крым стал русским. Аннексия полуострова была также осуществлена по инициативе Потемкина, которого поддержал Александр Безбородко (1746-1815), личный секретарь Екатерины с 1775 г. и главный ее советник по внешнеполитическим вопросам после смерти Никиты Панина. 8 апреля 1783 г. императрица подписала акт, провозглашавший «подчинение российской державе Крымского полуострова, Тамани и всего берега Кубани». Потемкин начинает немедленно строить Севастополь и сооружать черноморский военный флот.

Под наблюдением Потемкина ведутся переговоры с Ираклием II, царем Картлии и Кахетии, расположенных в восточной Грузии. 5 августа 1783 г. был заключен Георгиевский трактат, признававший «на вечные времена» покровительство и верховную власть России в Картлии и Кахетии. Специальным указом Екатерина выразила свое удовольствие Григорию Потемкину: «Вслед за известиями о занятии Крыма и всех земель татарских под державу нашу, учиненном вами к нашей угодности, получили мы донесения ваши… о заключении под руководством вашим трактат с картлинским и кахетским царем… Удовольствие наше о совершении сего дела есть равное славе, из того приобретенной, и пользе, несомненно ожидаемой, и потому новую мы имеем причину засвидетельствовать вам как виновнику и руководителю сего дела наше монаршее признание»[70].

Противники Потемкина при дворе убеждали Екатерину в том, что ни Крым, ни Новороссия империи не нужны и расходы на них бессмысленны. Летом 1787 г. императрица отправилась на юг увидеть своими глазами плоды деятельности фаворита. В Каневе ее встретил Станислав-Август, затем к свите присоединился австрийский император Иосиф II. С легкой руки саксонского дипломата фон Гельбига сохранилось представление о путешествии Екатерины по придуманной Потемкиным стране, где императрице показывали нарисованные на картоне деревни. Рассказ фон Гельбига родил выражение «потемкинские деревни». Он ни в коей мере не соответствовал фактам, но был так хорошо придуман, что сохранился лучше истины. Екатерину можно было обмануть только в том случае, если она этого хотела.

Деятельность Потемкина на юге была важна для Екатерины, ибо представлялась ей шагом на пути к реализации «греческого проекта». В 1779 г., когда у Павла родился второй сын, его назвали, совершенно случайно, как утверждала Екатерина, Константином. В 1781 г. она приказала выбить медаль, на которой маленький Константин был изображен на берегу Босфора вместе с тремя христианскими добродетелями, причем Надежда указывала ему на звезду в восточной части неба. Ночуя в Бахчисарае, бывшей столице татарских ханов, императрица подсчитала, что отсюда до Константинополя морем было всего 48 часов. И сразу же сообщила об этом и письме внуку Константину.

Аннексия Крыма была явным нарушением договора с Оттоманской империей. Поездку Екатерины на юг Стамбул воспринял как провокацию.

Турция объявила войну России. Тем самым вступал в силу российско-австрийский договор о взаимопомощи. Иосиф II, поспешивший принять участие в кортеже Екатерины, отправившейся обозревать новые имперские провинции, не скрывал своих опасений. Графу Сепору император доверительно сообщил, что Австрия не будет поддерживать дальнейшей российской экспансии, в особенности оккупации Константинополя, и вообще Австрия считает «соседство тюрбанов менее опасным, чем соседство шапок». Союз с Россией был, однако, в тот момент необходим Австрии. Прежде всего, для противодействия Пруссии, близко заинтересовавшейся Баварией. Возникла опасность сближения Пруссии с Англией. Традиционная союзница России - за исключением периода Семилетней войны - Англия, закончив войну с Францией в Канаде, озабоченная положением Ганновера и обеспокоенная неудержимым движением Петербурга в сторону Константинополя, сблизилась с Пруссией.

Вторая турецкая война Екатерины началась в изменившейся международной обстановке. Лето 1787 г. было неурожайным в центральных губерниях России, начался голод. Екатерина предприняла меры, обеспечивавшие подвозку хлеба с юга России, и утвердила планы ведения войны. Она хотела сосредоточить основные силы для захвата крепости Очаков, господствовавшей в устье Днепра, и наступления на территории между Бугом и Днестром. План предполагал повторить попытку поднять православное население в турецких владениях и снова направить русские эскадры в Средиземное море. Эмиссары, несшие призыв к восстанию, отправились в Молдавию, Валахию, Грецию, на Балканы. Англия отказалась оказать русскому флоту помощь, без которой экспедиция в Архипелаг становилась необычайно трудной. Тем не менее, Екатерина не хотела отказаться от выхода в Среднее море, но в мае 1788 г. Швеция начала войну против России. Вновь Екатерине пришлось воевать на два фронта. Причем отсутствие русских войск, отправленных на юг, создало угрозу столице империи. Секретарь Екатерины Александр Храповицкий, ведший подробный журнал событий, записал 10 июля 1788 г. размышление императрицы: «Правду сказать, Петр I близко сделал столицу». Шведский король Густав III, сменивший в 1772 г. старую конституцию, дававшую всю власть в стране магнатам, на новую, дававшую абсолютную власть королю, натолкнулся на сопротивление России, поддерживавшей «свободы» магнатов против короля. В ультиматуме России он требовал также отмены Ништадского и Кучук-Кайнарджийского договора. Медлительность шведов, победы русского флота в Балтике, выступление против Густава III Дании, антикоролевский бунт вынудили Швецию подписать в августе 1790 г. мир с Россией. Границы не менялись, но Екатерина признала новую конституцию, введенную Густавом III.

В 1790 г. умер Иосиф II. Вступивший на венский престол его младший брат Леопольд договорился с Пруссией и вышел из войны с Турцией. Первый год войны с Турцией не принес значительных побед России. Главнокомандующий Григорий Потемкин несколько раз терял надежды на удачу и предлагал Екатерине покинуть Крым и отдать его туркам, чтобы отвоевать потом, когда будет больше сил. Императрица наотрез отказалась, уговаривая, подбадривая, утешая своего главного советника. В 1788 г. был, наконец, взят Очаков. Русские войска под командованием Александра Суворова перешли Прут и разбили турецкие армии под Фокшанами и Рымником (1790). Черноморский флот под командованием адмирала Федора Ушакова разбил турецкую эскадру между Гаджибеем и островом Тендра, устранив опасность вражеского десанта в Кречи. 23 ноября 1790 г. армия Суворова осадила Измаил, самую сильную турецкую крепость на Дунае, одну из сильнейших в Европе. 7 декабря он послал коменданту крепости ультиматум, сформулированный в стиле Цезаря: «24 часа на размышления для сдачи и - воля, первые мои выстрелы - уже неволя; штурм - смерть»[71]. Комендант выбрал бой, и крепость была взята штурмом. Победоносный генерал отдал город на три дня солдатам.

9 января 1792 г. в Яссах был подписан мирный договор. Турция подтвердила свои потери, записанные в Кучук-Кайнарджийском договоре, окончательно отказалась от Крыма, признала присутствие России в Черноморском бассейне и установление протектората над Грузией. Екатерина отказалась от намерения добиться независимости Дунайских княжеств. Россия расширила свои владения по Черноморскому и Азовскому побережьям (устья Днестра и Буга), приобрела обширный край между Азовским морем и Кубанью (сюда были переселены запорожские казаки). На месте, занимаемом незначительной турецкой крепостью Гаджибей, началось по предложению испанца на русской службе вице-адмирала де Рибаса сооружение порта. Позднее, после поселения там греческих поселенцев, Екатерина придумала ему новое имя (посоветовавшись с Академией наук), которое казалось ей греческим, - Одесса. Императрица никак не хотела отказываться от «греческого плана»

Городу предстояло большое будущее незамерзающего порта, способствовавшего развитию русской торговли и земледельческому подъему Новороссии.

Новые планы

Особенно в последние года… упоена была славой своих побед, то уже ни о чем другом и не думала, как только о покорении скипетру своему новых царств.

Гаврила Державин

Крупнейший поэт екатерининской эпохи, автор многочисленных од. прославлявших «Фелицу» (так он называл царицу), Гаврила Державин (1743-1816) занимал важные государственные посты и хорошо разбирался в политике. Свои «Записки» он писал уже после смерти императрицы, поэтому позволил себе легкую критику. «Сия мудрая и сильная Государыня, ежели в суждении строгого потомства не удержит по вечность имя великой, то потому только, что не всегда держалась священной справедливости, но угождала своим окружающим, а паче своим любимцам, как бы боясь раздражить их»[72]. У поэта были личные основания обижаться на «любимцев», которые очерняли его в глазах Екатерины. В особенности, когда появился новый фаворит.

Последний период жизни и деятельности Екатерины II начался в 1789 г., когда, отставив очередного фаворита Александра Мамонова, она немедленно выбрала нового - 22-летнего Платона Зубова. Императрице было тогда 66 лет. Станислав-Август, увидевший любимую женщину в 1787 г., после тридцатилетнего перерыва, нашел, что она сильно располнела, но сохранила свежий цвет лица и прежнее очарование. Портило ее отсутствие зубов.

Новый фаворит привел с собой, как некогда Григорий Орлов, братьев: Зубовых было четверо, кроме Платона, особенно близок был к Екатерине 19-летний Валериан. Попав «в случай», новые фавориты хотели немедленно обогатиться, получить титулы и ордена. Придворные шутники говорили, что на склоне дней императрица увлеклась «платонической» любовью. Потемкин, узнав о появлении фаворита, попавшего ко двору без его посредничества, явился в Петербург, покинув фронт, чтобы, как он выражался, «вырвать зуб». Ему это не удалось. Он уехал, поняв, что его время кончилось.

Перемены в окружении Екатерины совпали со значительными переменами во Франции, вызвавшими потрясения во всем мире. 27 июля 1789 г. Храповицкий записал в свой дневник: «Приехал курьер с известием, что в Париже… народ взволновался,.. разбил Бастилию… гвардейцы приступили к народу»[73]. Для Екатерины это было полной неожиданностью. В апреле 1788 г. она писала Гримму: «Я не придерживаюсь мнения тех, которые полагают, что мы находимся накануне великой революции». Не прошло и года с небольшим, как революция пришла. Екатерина не любила Францию и французов (за исключением нескольких философов). Павел Милюков считает, что «по отношению к французской нации (она) всегда питала чувства истинной немки»[74]. К этому следует, конечно, добавить постоянную враждебность Франции к России, что не могло вызывать ответных чувств. После воцарения Людовика XVI Екатерина изменила свое отношение к Франции, ибо начала искать с ней сближения. Развитие событий в Париже первоначально не слишком беспокоило ее, но вскоре императрицу начала раздражать бездеятельность короля, не принимавшего необходимых мер для устранения беспорядков. Ее удивляла «непрофессиональность» Людовика XVI, не понимавшего, что нужно делать. В частности, она была убеждена и писала об этом Гримму, что «надо спустить натянутые струны во вне страны». Иначе говоря, искать внутреннего успокоения путем внешних войн.

Внезапно «французская болезнь» была обнаружена в империи 30 июня 1790 г. Храповицкий регистрирует: арестован управляющий здешней таможней Александр Радищев за сочиненную им книгу «Путешествие из Петербурга в Москву». «Тут рассеивание французской заразы: отвращение от начальства»[75]. Радищев утверждал и доказывал, что книгу свою писал «прежде, нежели во Франции было возмущение», но для Екатерины было очевидно, что теории, усвоенные им у Руссо и Рейналя, «совершенно те, от которых Франция вверх дном поставлена».

Революционная волна в Париже неудержимо нарастала. Одновременно усиливались тревоги императрицы. 24 апреля 1792 г. по подозрению в многочисленных государственных преступлениях был арестован «возглавитель московских мартинистов и известный типографщик» Николай Новиков (1744-1816).

Четыре категории преступлений вменялись подлинному отцу русского книгопечатания: тайные сборища; тайная переписка с иностранцами-врагами; тайное печатание антиправославных книг; тайный замысел в отношении наследника трона. Значительная часть тревог и страхов, начавших терзать Екатерину в последний период ее жизни, названы в указе, осуждавшем Новикова. В отличие от «дела Радищева», которому был придан публичный характер, «дело Новикова» осталось секретным, о его аресте не было объявлено, указ не был опубликован. Поскольку ни одно из обвинений не подтвердилось, можно видеть в осуждении деятельности Николая Новикова выражение личных чувств императрицы.

Проверка, произведенная духовными лицами, не обнаружила никаких антиправославных книг, изданных Новиковым. Но книг издавал он множество. История России знает выдающихся государственных деятелей, полководцев, писателей. Николай Новиков был, возможно, самым выдающимся издателем. Павел Милюков составил таблицу издания книг в XVIII в. На последнюю четверть века (1776-1800 гг.) приходится 69% всех изданий (не считая церковно-служебных книг, газет и журналов). Это прежде всего заслуга Новикова. Большая часть книг удовлетворяла деловые потребности, нужды школ, удовлетворяла также старинный вкус к душеспасительной литературе. Но 40% обращались к новому читателю, искавшему легкое, занимательное чтение: романы, повести, стихотворения, пьесы. В них открывался мир человеческих чувств, любви, счастья, нежности, благодарности. Андрей Болотов, страстный любитель романов, отрицает, что они «развращают ум или портят сердце». «Что касается моего сердца, - писал он, - то от многочтения преисполнилось оно столь нежными и особыми чувствованиями, что я приметно ощущал в себе великую перемену и самого себя точно как переродившегося»[76].

Пищу не только чувствам, но и уму новый читатель ищет в журналах. В 1769 г. Екатерина - неофициально - начинает выпускать журнал «Всякая всячина», взяв моделью английский «Спектейтор». Появляются и другие журналы, среди которых особое место принадлежит «Трутню» (1769-1770) и «Живописцу» (1772-1773), редактируемым Николаем Новиковым. Стремление просветить подданных не оставляет императрицу. Но ей обязательно хочется сделать это самой, во всяком случае, она настаивает на своей руководящей роли. Дав толчок развитию журналистики, Екатерина, придя к выводу, что журналисты не всегда пишут то, что ей бы хотелось, закрывает журналы.

В 1782 г. государыня разрешает учреждение частных типографий, а в 1791 г. Николай Новиков был арестован и его типография, в которой одно время печатались исторические труды Екатерины, закрыта. Императрица подписывает указ о запрещении частных типографий и введении строгой цензуры - он войдет в силу после ее смерти.

Аресты Радищева, потом Новикова, сожжение пьесы Якова Княжнина (1742-1791), представлявшей борьбу новгородского республиканца Вадима с монархом Руриком, обвинение Гаврилы Державина в том, что он пишет «якобинские стихи», поскольку он перевел 81 псалом Давида, где имелось обращение к Богу: «Приди, суди, карай лукавых, И будь един царем земли»[77], были продиктованы страхом перед событиями во Франции. Это несомненно, хотя опасения Екатерины имели и другие причины.

В 1786 г., за три года до Французской революции, по приказу императрицы были закрыты масонские ложи в Москве. В 1913 г. Павел Милюков писал: «Для нашего времени масонство кажется чем-то далеким, чуждым, немножко странным и смешным»[78]. В конце XX в. в России широко распространено мнение, что «масонство» является тайной организацией, составившей заговор, принесший России революцию, коммунизм и готовящий ее гибель. Об отношении к «свободным каменщикам» свидетельствует язык. Франкмасон стало в русском языке - фармасоном. В «Толковом словаре» Даля, появившемся во второй половине XIX в., фармасон означает «вольнодумца и безбожника». На воровском языке фармазоном называют профессионального мошенника, сбывающего фальшивые бриллианты за настоящие.

Масонство, занесенное, по преданию, в Россию Петром I, достигает значительного развития в эпоху Екатерины II: «С 1774-1775 гг. членами лож стали лица всех сословий, званий и профессий, вплоть до купцов и ремесленников. Тогда же гроссмейстерство в России перешло от иностранцев к русскому: И.П. Елагин занял это почетное место»[79].

В первую четверть XIX в. масоны в России будут заниматься политическими вопросами. В эпоху Екатерины масонство было «единственной школой нравственной философии», формой нравственного воспитания[80]. Николай Новиков, объясняя причины, по которым он «попал в общество масонов», говорил: находясь на распутье между вольтерианством и религией, он не имел «точки опоры или краеугольного камня, на котором мог бы основать душевное спокойствие»[81]. Новиков точно определил выбор, который должны были сделать русские просвещенные люди, не находившие всех ответов на свои вопросы в религии, но не принимавшие ответы, которые давало «вольтерьянство», поощряемое Екатериной.

Особенностью русского масонства была его близость к христианству. На запрос немецких масонов московские братья формально заявили, что обряды греко-российской церкви так сходны с масонскими, что нельзя сомневаться в том, что они имеют один источник. Когда Екатерина затребовала у московского митрополита Платона отзыв о православии Новикова, она получила ответ, которого не ожидала. Познакомившись с книгами, печатавшимися в типографии Новикова, митрополит не нашел в них ничего, подрывающего религиозные чувства или развращающего нравы. Русские вольные каменщики увидели в масонстве веру, просветленную разумом. Идеям французских философов о перерождении человека путем рационального законодательства они противопоставили «моральное перерождение». Вместо борьбы за реформы масоны ставили перед человеком задачу самопознания и самосовершенствования, воспитания любви ко всем людям, поскольку все - братья. Павел Милюков назвал масонство екатерининской эпохи «толстовством своего времени». Общая цель стирала различия между сторонниками многочисленных «систем» ордена. «Три столпа масонства конца XVIII в. - Новиков, Шварц и Н. Трубецкой - принадлежали к различным «оттенкам», что не мешало им работать вместе»[82]. Одно принципиальное различие, однако, имелось. Петербургские и московские масоны не всегда совпадали во взглядах. Новая столица тяготела к Западу, древняя - к московской старине. Главный идейный спор XIX в., который возродится и в XX в. - между «западниками» и «славянофилами», находит свое первое выражение в различиях между московскими и петербургскими масонами. Вступив в орден в Петербурге, Новиков переезжает в 1779 г. в Москву, где встречает Ивана (Иоганна) Шварца (1751-1784), немца, приехавшего обучать языку и ставшего с 1780 г. профессором философии Московского университета.

Влияние Шварца имело важное значение для распространения просветительных идей масонства и для замены французского культурного влияния немецким. Популярнейшим французским мыслителем в кругу московских масонов был Анри де Сент-Мартен, ярый противник Вольтера. Его книга «Об ошибках и правде», которую американский историк назвал «Библией мистического контрнаступления на французское просвещение»[83], опубликованная в 1775 г., была сразу же переведена на русский язык и широко распространялась в высших масонских кругах. По-видимому, от его имени было произведено слово «мартинист», которым Екатерина обзывала Новикова и его друзей.

Екатерина, верная себе и уверенная в силе своего пера, начала борьбу с масонством, опубликовав в 1780 г. брошюру, высмеивавшую вольных каменщиков: «Тайна противонелепого общества». Брошюра была анонимной, но есть серьезные основания считать ее автором императрицу. Екатерина выбрала первым оружием сатиру. Еще во «Всякой всячине» она говорила о смехе как инструменте воздействия на общественное мнение. Масонство высмеивается как «болтанье и детская игрушка», как шарлатанство и игра в обряды. В январе, феврале и июле 1786 г. в придворном театре ставятся три комедии, написанные Екатериной, издевающиеся над «мартышками» (т.е. мартинистами) и обманщиком Калиостро, посетившим в 1779 г. Петербург. В письме Гримму автор комедий объясняет: «Надо было помять бока ясновидцам, которые очень уж стали задирать нос».

Комедии были написаны, когда масонство стало пугать. В 1784 г. в Баварии было раскрыто тайное общество «иллюминатов», которое ставило своей целью замену христианства деизмом, а монархии республикой. «Иллюминаты» не были масонами, хотя использовали некоторые обряды ордена. Но для Екатерины, как, впрочем, для всех непосвященных, не было разницы между вольными каменщиками, мартинистами, розенкрейцерами, иллюминатами. Ученица Вольтера, Екатерина не понимала и не хотела понять масонского мистицизма, видя в нем оскорбление философии и здравого смысла.

От критики «смехом» императрица переходит к репрессиям. В монументальной биографии Екатерины Изабель де Мадарьяга оспаривает традиционный взгляд русских и советских историков, считавших, что реакционная императрица преследовала Новикова с начала его издательской и публицистической деятельности - с 1769 г. По мнению английского историка, первые столкновения с властями были вызваны не масонской или реформаторской деятельностью, но нарушением Новиковым авторских прав. В 1784 г. его обвинили в публикации двух школьных учебников, право на печатание которых имел другой издатель[84]. Изабель де Мадарьяга несомненно права. Однако регулярное государство, которое Екатерина хотела создать, еще было в лесах. Николай Новиков хотел заработать деньги, публикуя школьные учебники или, затем, религиозные книги, монополия на публикацию которых была у Священного синода. Но претензии Екатерины к деятельности Новикова были достаточно велики, чтобы воспользоваться любым предлогом.

Претензий было предостаточно. В 1787 г., когда Екатерина отправилась в триумфальную поездку по завоеванной Новороссии, в центральной России вспыхнул голод. Масонский кружок Новикова, собрав частные средства, организовал помощь голодающим. Все более подозрительной становилась масонская деятельность, которая начала ассоциироваться с революцией. Наконец, обнаружились, как утверждали полицейские, связи масонства с наследником Павлом Петровичем. Выяснением этих связей занимался следователь после ареста Новикова. Доказательств не было. Нашли письмо архитектора Василия Баженова, которому Екатерина поручила сооружение русского Версаля под Москвой (в Царицино), предполагала доверить коренную перестройку Кремля. Архитектор-масон посылал наследнику религиозные книги, изданные Новиковым с намерением, как считали следователи, «установить связь».

В конце 80-х годов все, что было враждебно Екатерине, принимало форму масонства. С началом второй войны с Турцией в лагере противников оказались Пруссия и Швеция: короли обеих стран были тесно связаны с масонами, русские вольные каменщики переписывались с прусскими и шведскими братьями. Внутри страны масонство выступило как оппозиционная сила, не контролируемая государыней. Новикова и его сообщников обвиняют в «делании тайных сборов», в тайной переписке с прусской вражеской заграницей «в такое еще время, когда берлинский двор оказывал нам в полной мере свое недоброхотство», в тайном замысле уловления в свою секту «известной по их бумагам особы» (великого князя Павла) и в других преступлениях. Николаи Новиков был приговорен к смерти, но в указе Екатерины от 1 августа 1792 г. говорилось.

«Преступления столь важны, что по силе законов тягчайшей и нещадной подвергают его казни. Мы, однако же, и в сем случае следуя сродному нам человеколюбию… освободили его от оной и повелели запереть его на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость». Сообщников - князя Николая Трубецкого, отставных бригадиров Ивана Лопухина и Ивана Тургенева - отправили в отдаленные от столицы деревни, им принадлежащие.

Секретарь Екатерины занес в свой дневник разговор двух крестьян: крепостного князя Трубецкого и казенного (принадлежащего короне). «За что вашего барина сослали?» - спросил казенный. «Сказывают, что искал другого Бога», - ответил крестьянин Трубецкого. - «Так он виноват, - определил казенный крестьянин. - На что лучше русского Бога?»[85].

Среди множества планов, которые занимали важное место в программе императрицы, особое место принадлежит проекту передачи трона не наследнику великому князю Павлу, а его старшему сыну, любимому внуку Екатерины - Александру. Она старательно готовила перераспределение престолонаследия. В августе 1792 г. Екатерина писала своему верному Гримму о предстоящем бракосочетании принцессы Баден-Дурлахской 13-летней Луизы-Марии-Августы с 15-летним Александром: «Мой Александр женится, а затем будет коронован - церемониально, торжественно».

Гаврила Державин, хорошо знавший Екатерину и неутомимо прославлявший ее в одах, писал после смерти императрицы: «…в последние годы, с князем Потемкиным упоена была славою своих побед, то уже ни о чем другом и не думала, как только о покорении скипетру своему новых царств»[86]. Империя меняет свой характер: идеологическая концепция Третьего Рима становится политической, можно сказать - геополитической. Приобретение польских провинций, выпадающих на долю России по время разделов, становится шагом к объединению славянства, в котором Россия будет главой. Василий Петров в оде «Взятие Варшавы. 20 марта 1795г.» объявляет Екатерину «Торжественницей величайшей», которая и в гневе остается «мать сладчайшая», посланная «мир в целости держать нетленной».

Одописец восхвалял взятие Варшавы Суворовым. Лаконичный генерал отправил императрице краткое сообщение о победе: «Ура! Варшава наша! И получил в ответ еще более краткое поздравление: «Ура! Фельдмаршал!» Прославленный герой турецкой войны получил высшее воинское звание в российской армии за взятие столицы Польши. Участник штурма Праги полковник Лев Энгельгардт вспоминал в конце жизни: «Чтобы вообразить картину ужаса штурма по окончании оного, надобного быть очевидным свидетелем. До самой Вислы на всяком шагу видны были всякого звания умерщвленные, а на берегу оной навалены были груды тел убитых и умирающих: воинов, жителей, монахов, женщин, ребят. При виде всего того сердце человека замирает, а взоры мерзятся таким позорищем»[87]. В 1943 г. советский историк Е. Тарле настаивал на необходимости восхвалять штурм Праги, как «военный подвиг Суворова, одно из самых трудных и блестящих исторических дел»[88].

Подавление восстания, вспыхнувшего в Польше под командованием Тадеуша Костюшко, и окончательный раздел остатков королевства, обрушили на победителей невиданный поток наград. Екатерина II, подчеркивая значение события, раздарила самым заслуженным 120 тыс. крестьянских душ. Больше всего получил Платон Зубов - 13 тыс., фельдмаршалам Суворову и Румянцеву досталось по 7 тыс., остальным - меньше.

Расширение границ на Запад было приобретением соседних территорий в евразийском пространстве. «Греческий проект», отцом которого был Григорий Потемкин, смотрел дальше. Неутомимый Василий Петров в оде Потемкину восхвалял «материнские чувства» императрицы: «Молдавец, армянин, индеянин иль еллин, иль черный эфиоп, под коим бы кто небом на свет не произник, мать всем Екатерина, всем милости ея».

В перечне народов, которым Екатерина, по уверению поэта, была матерью, обращает внимание «индеянин». В 1795 г. Платон Зубов представляет документ, носивший название «Общие политические соображения». Историки называют эти «соображения» индийским проектом. Он состоял из двух частей. Первая - политическая - рисовала новую карту мира, на которой не было Швеции, Пруссии, Австрии, Дании и Турции. Российская империя располагала шестью столицами: Петербургом, Москвой, Астраханью, Веной, Константинополем и Берлином. В каждой столице имелся свой двор. Единым оставалось верховное управление империей. Вторая часть - военная - предусматривала поход 20-тысячной армии под командованием Валериана Зубова, младшего брата Платона, в Персию, затем русские войска завоевывали Анатолию и отрезали Константинополь от Азии. К этому времени Суворов, перейдя Балканы, соединялся с армией Зубова под Стамбулом, куда являлась Екатерина, лично командовавшая флотом.

«Индийский проект» часто называют фантастическим, сочиненным Платоном Зубовым, желавшим военной славы, не меньшей, чем у Потемкина. Трудно себе представить, что последний фаворит Екатерины, не имевший представления о военном деле, не обладавший никакими политическими талантами, мог сочинить «Политические соображения». В них чувствуется рука дипломата, политика. Мечты поэтов екатерининской эпохи свидетельствуют, что «индийский проект» не родился на пустом месте. Он развивал «греческий проект». В 1782 г. Державин в знаменитой оде «Фелица», адресованной императрице, спрашивал: «Но где твой трон сияет в мире?.. В Багдаде, Смирне, Кашемире?» Век спустя Федор Тютчев, замечательный поэт, претендовавший на роль политического мыслителя, возвращался к мечтам Платона Зубова и Державина: «Москва и град Петров и Константинов град - вот царства русского столицы… Семь внутренних морей и семь великих рек… От Нила до Невы, от Эльбы до Китая, от Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная… Вот царство русское…».

Поэтические фантазии порождали политические планы, которые, в свою очередь, поощряли мечты политиков. В апреле 1792 г. Екатерина, как сообщает Храповицкий, собственноручно написала завещание, в котором подробно объясняла, где следует ее похоронить, в каком платье (с золотой короной на голове), заключая: мое намерение дать Константину трон греческой империи. В апреле 1796 г. генерал граф Валериан Зубов получает приказ «с вверенною ему армией вступить в Персидские пределы». Предлогом было обращение свергнутого хана Муртазы Кулихана, явившегося в Петербург просить помощи для борьбы с узурпатором Агой Махмет Ханом. Императрица пришла к выводу, что «без военных мер невозможно было исторгнуть Персию из рук ее хищника, водворить там спокойствие, восстановить нашу торговлю и оградить от оскорблений, производящих оную российских подданных»[89]. Было еще одно объяснение - необходимость защиты грузинских царств, отдавшихся под покровительство России. Начальнику штаба армии Зубова генералу Беннигсену Екатерина открыла подлинный мотив: желание создать торговую базу на южном берегу Каспия, чтобы повернуть в Петербург часть индейской торговли, которая притягивается к Лондону.

«Греческий проект» остался в мечтах, которые будут тревожить сны русских дипломатов и в XX в. Первый этап его реализации позволил России приобрести Крым, Кубанскую область, начать интенсивное освоение Новороссии. Смерть Екатерины прервала персидский поход генерала Зубова. Русская армия вернулась домой, но успела приобрести для империи Баку и Дербент, важные опорные пункты для дальнейшего продвижения на Кавказ и далее.

Глава 8

ГРОССМЕЙСТЕР МАЛЬТИЙСКОГО ОРДЕНА

Prince adorable, despote implacable.

Александр Суворов

Россияне смотрели на сего монарха, как на грозный метеор, считая минуты и с нетерпением ожидая последней.

Николай Карамзин

Екатерина II умерла неожиданно 5 ноября 1796 г. - было ей 66 лет с половиной. Поскольку никаких формальных указаний о лишении наследника великого князя Павла Петровича трона не было, ночью 7 ноября был составлен манифест о кончине императрицы Екатерины и вступлении на престол императора Павла I. Новому императору полтора месяца назад исполнилось 42 года.

Происхождение Павла I было неясным. Одно было, как будто, известно: император Петр III не мог быть его отцом. В своих «Записках» Екатерина рассказывает, что императрица Елизавета, недовольная долгим отсутствием детей у Петра, объявила великой княгине: «…представляю вам выбрать между Сергеем Салтыковым и Львом Нарышкиным. Если не ошибаюсь, то избранник ваш последний». На это я воскликнула: «Нет, нет, отнюдь нет». Тогда она мне сказала: «Ну, если это не он, так другой наверно»[1]. Казалось бы, Екатерина должна знать отца своего ребенка, но сомнения оставались. Прежде всего, Павел никак не походил на красавцев Салтыкова и Нарышкина, зато вызывающая курносость делала наследника похожим на Петра III. Ссылки современников на дядю Салтыкова, который был курнос, не убеждали. Рассказывают, что, вступив на престол, Павел I вызвал любовника матери и спросил: ты мой отец? Салтыков ответил смущенно: нас у матушки было много… Ходили слухи, что первый ребенок Екатерины умер при родах и его подменили чухонцем, что тоже могло объяснять внешний облик будущего императора.

Павел твердо верил в то, что его отцом был Петр III и тяжело пережил убийство императора - ему было тогда семь лет. Когда Павел родился, Елизавета забрала мальчика к себе, лишив его матери, которая, впрочем, сыном не интересовалась и не любила его.

В 1760 г., когда Павлу не было еще шести лет, обер-гофмейстером при нем, т.е. главным воспитателем, был назначен Никита Панин, который, начиная с 1763 г., почти два десятилетия руководил российской внешней политикой. В 1773 г. Екатерина освободила графа Панина от обязанностей воспитателя наследника, «во избежание дальнейшего политического влияния». Никита Панин был высокообразованным человеком и составил для наследника обширный курс наук для изучения: история, география, математика, русский язык, немецкий, французский, немного латыни. В числе его учителей были Семен Порошин, один из просвещеннейших людей эпохи, автор известных записок о детстве Павла, академик-физик Франц Эпинус, архимандрит, впоследствии митрополит Платон. Павел много читал - русских поэтов Сумарокова, Ломоносова, Державина, западных писателей Расина, Корне-ля, Мольера, Вольтера, Сервантеса, который был впервые переведен на русский язык в 1769 г. (Павел, видимо, читал «Дон Кихота» по-французски).

Современный биограф Павла I резюмирует наблюдения Семена Порошина: «Павлу одиннадцать лет, а нрав и ум определены явственно резкими чертами… Многие из обстоятельств последующей жизни предугаданы - в дальнейшем они будут только уточняться - не более. Непомерное самолюбие. Обидчивость. Скорый гнев. Быстрая отходчивость. Подозрительность. Доверчивость к доносчикам. Порывы милостивости. Порывы истерик. Ум острый, но не сосредоточенный. Торопливость. Неспособность привязаться к кому-либо на долгое время. Потребность в конфиденте, доверенном лице. Страсть к военным играм… Сознание своего государственного значения. Потребность во внимании и любви… Игра в мальтийское рыцарство. Любопытство к тайнам масонства. Мечта соревновать великому прадеду - Петру I»[2].

В сентябре 1772 г., когда наследнику исполнилось 18 лет, Екатерина решила его женить. Немецкие княжества были неисчерпаемым источником невест: три принцессы Дармштадские, три Вюртембургские, три - Кобургские, две - Баден-Баденские и т.д. Для Павла императрица выбрала Вильгельмину Гессен-Дармштадскую, нареченную после принятия православия Натальей Алексеевной. Павел любил свою жену, которая умерла в 1776 г. После чего он узнал, что великая княгиня изменяла ему с ближайшим другом графом Разумовским. Екатерина показала сыну письма любовников, оказавшиеся в ее руках. Таким образом, она хотела утешить Павла, облегчить его горе. Траур не был объявлен. Павел на погребении не присутствовал. Через пять месяцев императрица подобрала наследнику новую жену - принцессу Вюртембургскую Софию-Доротею, нареченную Марией Федоровной.

Начинается ожидание трона. Под именем графа и графини Северных Павел с супругой путешествуют по Европе: Австрия, Италия, Франция. В Париже гостей принимают Людовик XVI и Мария-Антуанетта. Русский наследник произвел всюду, где он побывал, очень хорошее впечатление, хотя отмечалась некоторая его меланхолия. Моцарт, находившийся в Вене, когда ее посетил Павел, рассказал в письме отцу анекдот: в честь гостя хотели дать на сцене трагедию Шекспира «Гамлет», но актер, который исполнял эту роль, объявил, что считает неуместным играть ее в присутствии русского Гамлета. «Иосиф II подарил за то актеру 50 червонцев»[3].

Фридрих II. познакомившийся с Павлом в Берлине, куда наследник приехал встретиться с принцессой Вюртембургской, писал о сыне Екатерины: «Он показался гордым, высокомерным и резким, что заставило тех, которые знают Россию, опасаться, чтобы ему не было трудно удержаться на престоле, на котором, будучи призван управлять народом грубым и свирепым, избалованным к тому же мягким управлением нескольких императриц, он может подвергнуться участи, одинаковой с участью его несчастного отца»[4]. Нельзя отказать прусскому королю в проницательности.

В своих поместьях - Каменный остров. Павловское, Гатчина - Павел создает свой двор и свою военную команду из солдат и офицеров караульной службы. Федор Ростопчин, которому Павел очень доверял, писал русскому послу в Лондон Семену Воронцову: «Великий князь находится в Павловске постоянно не в духе, с головой, наполненной призраками, и окруженный людьми, из которых наиболее честный заслуживает быть колесованным без суда». В числе самых необходимых людей в военной команде наследника был 23-летний поручик артиллерии Алексей Аракчеев (1769-1834). Приехав в Гатчину для проведения учебных артиллерийских стрельб, Аракчеев так понравился Павлу, что был оставлен в гатчинском гарнизоне. «Во всякое дело, - вспоминал современник, - он вносил строгий метод и порядок, которые он старался поддерживать строгостью, доходившей до тиранства… По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире… глаза у него были впалые, серые и вся физиономия его представляла страшную смесь ума и злости»[5]. Основная деятельность Аракчеева приходится на царствование Александра I. Тогда он впишет свое имя в русскую историю, обозначив период аракчеевщины. Имя любимца Павла I и Александра I приобрело такую одиозность, что Сталин, критикуя ошибки в советском языкознании, объяснял их «аракчеевским режимом», созданным в этой отрасли науки[6].

При малом дворе Павла Аракчеев был организатором прусской системы. В 1784 г. князь Потемкин одел русскую армию в новую, удобную форму: солдат остригли в кружок, как можно ниже, вместо долгополых мундиров ввели куртки. Павловская команда была в это же время одета в форму прусской армии. Это было сделано не только в пику Потемкину. Павел, по примеру своего отца Петра III, горячо любил Пруссию. В то время, когда Россия готовилась к войне с Пруссией, Павел писал Фридриху-Вильгельму II: «Неизменная моя привязанность к системе, связывающей меня с прусским королем и… я от всего сердца буду согласовываться с его намерениями»[7].

Наследник имел собственные взгляды. Он очень интересовался масонством, масонами были его любимцы - князь Александр Куракин и Сергей Плещеев, сопровождавшие Павла в его путешествии по Европе. Нет достоверных сведений о посвящении Павла, о принадлежности его к Братству вольных каменщиков, но имеется множество свидетельств о его популярности среди масонов.

Услышанная Павлом в 12-летнем возрасте «История ордена Мальтийских рыцарей», прочитанная Семеном Порошиным, вызвала у него интерес к ордену Иоанна Иерусалимского, сохранившийся до конца жизни.

Наследник интересовался не только отвлеченными идеями. В 1788 г., достигнув 34-летнего возраста, Павел, готовясь ехать на войну с турками, составил проект государственного устройства. Он начинался декларацией, совершенно в духе просвещенного абсолютизма: «Предмет каждого общества - блаженство каждого и всех. Общество не может существовать, если воля каждого не будет направлена к общей цели». Проект говорил, что «нет лучшего образа, как самодержавный», объясняя: «ибо он соединяет в себе силу законов и скорость власти одного». Прусская государственная система представляется наследнику русского престола идеалом гармонии. Павел до восшествия на престол высказывался против расширения пределов России, считая, что необходимо прежде всего привести в порядок имеющиеся территории. В частности, он был против разделов Польши.

Франц Эпинус, немецкий ученый, знаток магнетизма и электричества, один из учителей Павла, сказал о своем воспитаннике: «Голова у него умная, но в ней есть какая-то машинка, которая держится на ниточке. Порвется эта ниточка, машинка завернется, тут конец и уму и рассудку». Профессор Эпинус выехал из Петербурга в 1798 г., успев увидеть коронование своего бывшего ученика и убедиться, что наблюдения, сделанные в детстве императора, оказались верными.

В ночь на 7 ноября 1796 г. императрица Екатерина II скончалась и гвардейские полки присягнули законному - впервые за долгие годы - императору Павлу I. Немедленно новый государь развернул бурную деятельность. Мудрые перемены, справедливые кары, заслуженные милости, - записывает свидетель, - возвещались каждый час, каждый момент. 7 ноября был освобожден из Шлиссельбургской крепости Николай Новиков, ссыльным мартинистам было разрешено въезжать в столицы. 19 ноября был освобожден Костюшко, а затем все другие поляки, участвовавшие в восстании против России в 1794 г. Павел посетил князя Игнация Потоцкого и объяснил ему: «Я был всегда против разделов Польши, это был шаг постыдный и неполитический. Но - факт свершился. Разве Австрия и Пруссия согласятся восстановить Польшу? А я не могу отдать свою часть - их усилить, а себя ослабить. Не воевать же с ними? Наше государство вело столько войн, что время передохнуть. Поэтому примиритесь с неизбежным и живите спокойно». Чтобы успокоить свою совесть, Павел подарил Костюшке и Потоцкому по тысяче душ. Когда Костюшко сообщил, что предпочитает деньги, ему были выданы вексели на английский банк - 1 тыс. душ стоила 60 тыс. рублей[8].

23 ноября император подписал указ об освобождении из Илимского острога Радищева.

Для современников было очевидно: первые действия нового императора диктовались прежде всего желанием переделать то, что было сделано матерью. Это касалось не только освобождения узников Екатерины. Петр III был убит, не успев короноваться. Павел приказал вынуть из могилы тело отца (уцелели только шляпа, перчатки, ботфорты), возложил корону на череп. Гроб Петра III стоял несколько дней в Зимнем дворце рядом с гробом Екатерины. Был издан указ о ношении только русского платья - французское было запрещено. Вся армия была одета в прусскую форму. Гатчинская команда, насчитывавшая в 1796 г. 128 офицеров и 2399 солдат, стала гвардейским полком. Комендантом Петербурга был назначен Аракчеев, произведенный в генералы. Его обязанность - установить новый порядок.

За 1586 дней правления - с 7 ноября 1796 г. по 11 марта 1801 г. - император Павел издал 2179 манифестов, указов, приказов и других законодательных актов. Екатерина издала вдвое больше, но за 34 года[9].

Пытаясь найти общий знаменатель деятельности Павла I, Василий Ключевский называет императора «первым противодворянским царем», считая «чувство порядка, дисциплины и равенства» руководящим побуждением его деятельности, борьбу с сословными привилегиями - главной задачей[10].

Равенство - по Павлу I - было равенством рабов. Все сословия в его империи были равны, ибо ни одно не имело никаких привилегий. В числе самых знаменитых высказываний в русской истории объяснение Павла I, данное шведскому посланнику: «В России велик только тот, с кем я говорю и пока я с ним говорю».

Павел действительно резко ограничил дворянские привилегии, в частности ввел телесные наказания для дворян, которые были освобождены от них законом Екатерины, ограничил дворянское самоуправление. Одновременно, нанося новый удар по дворянству, приостановил усиление крепостного права, сделав несколько шагов в сторону его ослабления. Дворянам рекомендовалось ограничить барщину тремя днями. Запрещено было продавать дворовых людей и крестьян без земли с молотка (как вещь). Крестьяне были приведены к присяге императору, чего ранее никогда не делалось. Одновременно при вступлении на трон Павел раздал любимцам 100 тыс. душ. Павел вступил на престол, одержимый одной мыслью: исправить все, что натворила его мать. Империя нуждалась, как всегда, в реформах. Любимый внук Екатерины II, будущий император Александр 1, писал своему другу в мае 1795 г.: «В наших делах господствует неимоверный беспорядок; грабят со всех сторон; все части управляются дурно; порядок, кажется, изгнан отовсюду, а империя, несмотря на то, стремится лишь к расширению своих пределов»[11]. Александр, напуганный трудностями управления и зная, что бабушка намеревается посадить его на трон, отстранив отца, рассказывал другу, что хочет «отречься от трудного поприща… поселиться с женой на берегах Рейна» и жить счастливо в обществе друзей, изучая природу.

Павел I не боялся трудностей. Он немедленно приступил к исправлению дел в империи. Он был беспощаден, если узнавал о злоупотреблениях власти. Для того чтобы все знать, он приказал повесить на воротах дворца специальный ящик, в который каждый мог опустить прошение на имя императора. Было даже разрешено крепостным подавать жалобы на помещиков. Ежедневно в 7 утра он отправлялся собирать письма и читал их. Как заметил один из мемуаристов, страх внушал чиновникам человеколюбие. Император лично составил бюджет и приказал сжечь перед дворцом бумажных денег на 5316655 рублей, желая поднять их курс.

Василий Ключевский называет деятельность Павла не столько политической, сколько патологической[12]. Под влиянием чувств, разумных импульсов, страха, который не покидал Павла I, он молниеносно менял свои решения, издавал взаимоисключающие приказы, впадал в гнев, совершенно теряя голову. Толстая книга анекдотов, составленная в 1901 г., передает атмосферу царствования Павла, когда все было возможно. Юрий Тынянов в рассказе «Подпоручик Киже» использовал два анекдота, которые, по всей вероятности, были фактами. Первый - о том, как ошибка писаря превращает неправильно написанное имя в живого человека. Замеченное императором имя делает молниеносную карьеру. Когда Павел желает познакомиться с офицером, которого он уже произвел в генералы, ему сообщают, что генерал Киже умер. Император грустно прокомментировал: у меня умирают лучшие люди. Второй анекдот рассказывает об ошибочном занесении живого офицера в список умерших. На прошении «умершего» восстановить его в списках император наложил резолюцию: «Бывшему поручику Синюхаеву, выключенному из списка за смертью, отказать по той же причине».

Император Павел I мог все: считать несуществующего живым, считать живого несуществующим. Павел I был тираном. Русские самодержавные государи в XVIII в. обладали огромной властью. Но она всегда была ограничена - законами, обычаями, нравами, теми силами, на которые самодержец опирался. Павел I не был ограничен ничем.

Современный историк, отыскивая «рациональное зерно» в деятельности сына Екатерины, пишет, что Павел I «стремился к «консервативной утопии»; хотел вернуться к формам и методам Петра I век спустя»[13]. Современник Павла, Николай Карамзин, считал, что император «хотел быть Иоанном IV». Историк XIX в. называет годы правления Павла I «царствованием ужаса». Идеолог и певец монархического принципа, Карамзин упрекает Павла в том, что он нанес ущерб идее самодержавия: «заставил ненавидеть злоупотребления оного». И сравнивает императора российского с якобинцами, которые своими злоупотреблениями опорочили республиканский принцип[14].

«Злоупотребления» Павла I трудно сравнить с жестокостями Ивана IV. Капризы сына Петра III задевали узкий круг придворной знати: гвардейских офицеров - на солдат они распространялись гораздо реже. Дворянство переживало сыпавшиеся на него молнии императорского гнева особенно тяжело, ибо успело привыкнуть к привилегиям Екатерининской эпохи. То, что могла себе позволить императрица, вызывало острое недовольство, если Павел хотел повторить то же самое. Екатерина готовилась лишить своего сына престола в пользу внука и, если бы не смерть, не встретила бы возражений. Павел вскоре после вступления на престол специальным актом установил порядок наследования престола, который носил неизвестную в России форму: он представлял собой договор с наследником престола и его супругой. Но поставив на договоре резолюции: «Верно. Павел», император немедленно начал говорить о своих планах возведения на престол юного принца Евгения Вюртембургского, племянника царицы Марии Федоровны.

В числе самых неприемлемых действий Павла, вызывавших особое негодование в дворянских кругах, было введение прусской формы и многих прусских обычаев, а также благожелательные жесты по отношению к католической церкви.

После запрещения ордена папой иезуиты нашли пристанище в прусской Польше и в России, куда их пригласила Екатерина. Павел считал себя, самодержца, выше соборов и епископов и принял титул Главы церкви, дав себе сам во время коронации причастие. При Екатерине завязались отношения с Мальтийским орденом. Павел идет значительно дальше, он возлагает на себя корону и регалии великого магистра Мальтийского ордена в 1798 г., не считаясь с тем, что рыцари Иоанна Иерусалимского признавали главой церкви папу. Борьба с французской революцией побуждает Павла, обуреваемого рыцарскими чувствами, оказывать помощь католикам, которым объявили войну якобинцы. Император одобряет создание католического прихода в Петербурге, иезуитам разрешается открыть семинарию в Вильно. Гавриил Грубер (1740-1805) приехал в Россию вместе с другими иезуитами, когда Екатерина дала им убежище. При Павле он поселяется в Петербурге и становится доверенным лицом императора: только патер Грубер имел право входить к императору без доклада. Утром 11 марта 1801 г. он принес проект объединения церквей в последней редакции, которую Павел должен был утвердить. Занятый другими делами, император отложил свидание с иезуитом. В эту ночь Павел I был убит.

Увлечение католицизмом при дворе продолжается при сыне убитого императора Александре I. Но молодой либеральный монарх может себе позволить то, что не разрешалось тирану, антидворянскому царю.

Новые рубежи

Россия как положением своим, так равно и неистощимой силой, есть и должна быть первая держава в мире.

(Федор Ростопчин Павлу I)

Екатерина II оставила сыну империю, собравшую практически все земли, на которые предъявляла исторические претензии, дошедшую до исторических границ. Греческий и индийский проекты свидетельствовали, что Россия не думала задерживаться на достигнутом. Павлу I предстояло продемонстрировать новые возможности российской империи, появившиеся в результате перемен в международной политике. «Достижения XVIII в., - писал в 1992 г. советский историк, - вывели внешнюю политику России на новые рубежи. Перед Российской империей открылись перспективы укрепления влияния в Центральной Европе, утверждения на Ближнем Востоке и развития экспансии в Азии»[15]. Россия, констатирует историк, заняла место среди претендентов на европейскую гегемонию.

1 октября 1800 г. руководитель российской внешней политики граф Ростопчин представил Павлу I проект новой политики. Он начинался утверждением: «Россия как положением своим, так равно и неистощимою силой есть и должна быть первая держава в мире». Федор Ростопчин представил ситуацию в Европе: «Пруссия ласкает нас», т.е. заискивает, желает получить поддержку России, «Австрия ползает перед нами» (она только что была разбита Наполеоном под Маренго. - М.Г.), «Англии тоже необходим мир». Граф Ростопчин констатирует далее: «Бонапарт старается всячески снискать наше благорасположение». На полях возле этой фразы Павел пишет: «И может успеть». Исходя из обрисованной ситуации, руководитель российской внешней политики предложил: заключить союз с Францией, Пруссией и Австрией, установить политику вооруженного нейтралитета против Англии, разделить Турцию, забрать у нее Константинополь, Болгарию, Молдавию и Румынию - для России, а Боснию, Сербию и Валахию отдать Австрии; образовать Греческую республику под протекторатом союзных держав, но при расчете перехода греков под российский скипетр. В этом месте император заметил на полях: «А можно и подвести». Пруссия, - великодушно заключал граф Ростопчин, - пусть берет себе Ганновер, Мюнстер и Падерборн, Франция - Египет. Резолюция Павла I была одобрительной: «Апробуя план Ваш, желаю, чтобы вы приступили к исполнению оного. Дай Бог, чтобы по сему было»[16].

Павлу оставалось жить менее полугода, но одобренный им план российской внешнеполитической деятельности будет реализовываться наследниками. С одной стороны, план Ростопчина продолжал линию, начатую Екатериной, с другой - намечал новые задачи, определял новые рубежи. Экспансия, выходившая за пределы «естественных границ», требовала аргументов, оправдания. Василий Ключевский пишет, что «новая религиозно-племенная задача… была найдена Россией, так сказать, на дороге нечаянно…»

Нечаянное открытие новой внешнеполитической задачи произошло «на дороге» войн с Оттоманской империей. Славянские народы, в большинстве своем православные, порабощенные турками, нуждались в освобождении. Россия взяла на себя эту миссию. В России хорошо знали, что такое - свобода, и остро ощущали ее нехватку в других странах. Поэт петровского времени Карион Истомин разоблачал «вольнохищную Америку… где глупость скверн и грех дает»[17]. Полвека спустя Екатерина II в 1769 г. обратилась с письмом к «Храбрым корсиканцам, защитникам родины и свободы и, в особенности, генералу Паоли». Российская императрица писала: «Господа! Восставать против угнетения, защищать и спасать родину от несправедливого захвата, сражаться за свободу, вот чему вы учите всю Европу в продолжение многих лет». Екатерина написала письмо корсиканцам собственноручно подписавшись. «Ваши искренние друзья, обитатели северного полюса»[18].

Русская дипломатия, в случае необходимости поддерживаемая военной силой, выступала во второй половине XVIII в. за права православных в Польше, за свободу шведских феодалов, боровшихся с королем, пытавшимся ограничить их права. Ослабление Оттоманской империи поставило на повестку дня русской дипломатии национальное освобождение славянских и православных народов. Не имело значения, что во время разделов Польши часть славян попала под власть Австрии и Пруссии. Проект Ростопчина также предусматривал передачу славянских земель - Сербии и Боснии - Австрии. Освобождение славян стало важнейшим инструментом русской внешней политики, одной из ее главнейших задач. Истоки этого внешнеполитического направления можно обнаружить в XVI в., обратившись к проекту Юрия Крижанича. Вторая задача была совсем новой: Екатерина II, пораженная и до глубины души возмущенная революцией во Франции, много говорила о необходимости борьбы с ней, но ограничилась раскрытием российских границ для французских эмигрантов - роялистов - и призывами европейских монархий на борьбу с республикой. Павел I приступил к активной реализации второй задачи, которую можно назвать идеологической, отправив войска на борьбу с революционной Францией.

Две задачи, две цели - «религиозно-племенная», как выражается Ключевский, имевшая в виду свободу славянских народов, и идеологическая, антиреволюционная и антиреспубликанская - давали российской дипломатии широкие возможности для маневрирования и выбора союзников, необходимых в каждый данный момент.

Капризы, тиранство Павла I, пугавшие и возмущавшие петербургскую знать, давшие богатейший материал для анекдотов, страшных и смешных историй, не касались основных задач внешней политики. Историки отмечают ее резкие повороты по мановению руки императора. Но в каждом из этих поворотов была логика, диктуемая имперскими целями.

Георгий Вернадский называет внешнюю политику императора Павла «крупным явлением в истории русской дипломатии». Историк-евразиец, сторонник союза между Россией и мусульманскими странами высоко оценивает попытку «установления влияния России в восточной части Средиземного моря путем не войны с Турцией, а сближения с ней»[19]. Труднее было хвалить внешнюю политику Павла советскому историку Евгению Тарле: с одной стороны, император способствовал расширению пределов России, что было явлением прогрессивным, поскольку Россия впоследствии стала советской, с другой - Павел был «паладином монархического принципа» и установил «традицию европейского жандарма», роль которого так долго играл после него русский царизм при Александре I и Николае I[20]. Советский историк находит хитроумный выход: осуждая Павла I за его приверженность монархическому принципу, он восхваляет героизм и военное мастерство фельдмаршала Суворова и адмирала Ушакова, которые во главе русских чудо-богатырей били французов на суше и на море.

Россия при Екатерине вела две тяжелые и долгие войны с Турцией. Русские воевали с турками и раньше. Поэтому показался совершенно неожиданным союз с Оттоманской империей, заключенный по инициативе Павла летом 1798 г. Его целью были «совместные действия против зловредных намерений Франции». Прямым толчком к сближению с Турцией был захват французами Мальты, любимого острова российского императора. Капитул ордена эмигрировал в Россию: 30 августа Павел объявил себя гроссмейстером Мальтийского Ордена рыцарей св. Иоанна Иерусалимского и протектором острова.

Россия и Турция присоединились к коалиции Англии, Австрии и Неаполитанского королевства.

Султан Селим III и его советники, напуганные высадкой Наполеона в Александрии (конец июля 1798 г.), соглашаются пропустить через Босфор русский флот, продолжая держать его закрытым для флотов других государств. Русско-турецкий флот под командованием адмирала Ушакова вошел в Адриатическое море. Французы были изгнаны с Ионических островов, где была основана республика под формальным покровительством Турции, но фактически под верховенством России. В 1799 г. Черногория просила о принятии ее в русское подданство. Георгий Вернадский подводит итог: «Таким образом, политика Павла привела к установлению прочной русской базы на Адриатическом море; теперь мог быть осуществлен и фактический контроль над положением всего православного и славянского населения Балкан»[21]. Историк-евразиец как бы выводит за скобки тот факт, что союз с Оттоманской империей не позволял России добиваться освобождения славянских народов от турецкого ига.

Успехи на море, как бы блистательны они не были, значительно уступали победам, одержанным фельдмаршалом Суворовым. Австрийский император Франц, обращаясь к Павлу с просьбой помочь в борьбе с французами, захватившими Северную Италию, особенно просил, чтобы русскую армию возглавил Суворов, бывший в то время в отставке. В апреле 1799 г. начинается шествие русских солдат по Италии: 10 апреля они берут штурмом крепость Брешиа, 16 апреля вступают в Милан, 27 мая - в Турин. 19 августа Суворов одерживает победу на правом берегу Треббии, 19 августа выигрывает сражение при Нови. 30 сентября (все даты по русскому стилю) русские войска вступили в Рим. Население с восторгом встречало армию-победительницу: «Виват Павле Примо! Виват московито!», - кричали римляне. Так описывал вступление в Рим командир отряда лейтенант Балабин в донесении адмиралу Ушакову[22].

Северная Италия была очищена от французов, но русские победы начали сильно мешать Австрии и Англии. Начались серьезные нелады между австрийскими генералами и Суворовым. Русский корпус был направлен в Швейцарию, вписал в свой послужной список знаменитый переход через Альпы, но, оставленный союзниками, едва не был разбит. Император сделал Александра Суворова генералиссимусом, но полководец не был доволен: «Я бил французов, но не добил, - писал он, жалуясь на коварство австрийцев. - Париж - мой пункт».

В Париж придет следующий русский император. Павел I резко, по своему обыкновению, меняет фронт. Это было вызвано, с одной стороны, раздражением против союзников, обеспокоенных русскими победами в Италии и на Средиземном море, с другой - переменами, происходившими во Франции. Переворот 18 брюмера VIII года Республики (9 ноября 1799 г.), принятие Бонапартом титула первого консула, были для Павла знаком, возвещавшим конец революции. Император комментировал событие чрезвычайно одобрительно: «Во Франции перемена, которой оборота терпеливо и не изнуряя себя ожидать должно… Я проникнут уважением к первому консулу и его военным талантам… Он делает дела, и с ним можно иметь дело»[23]. Трудно себе представить, чтобы Маргарет Тэтчер, заявившая после первой встречи с Михаилом Горбачевым, что «с ним можно делать дела», цитировала Павла I. Скорее, следует говорить о совпадении.

Начинается сближение с Францией. Главного врага Павел видит в Англии. Лорд Уитворд, английский посланник в Петербурге, пишет в марте 1800 г. в Лондон: «Мы должны быть приготовлены ко всему, чтобы ни случилось. Но факт… что император буквально не в своем уме… С тех пор как он вступил на престол, его умопомешательство постепенно усиливалось… Император не руководится в своих поступках никакими определенными правилами или принципами. Все его действия суть последствия каприза или расстроенной фантазии…» Депеша лорда Уитворда была перехвачена и прочитана. Английскому посланнику предписано покинуть Петербург. Захват англичанами Мальты в 1800 г. ускоряет процесс сближения Павла с Бонапартом. Одновременно антианглийские настроения императора принимают реальную форму. В октябре налагается секвестр на все английские торговые суда в российских портах, все английские шкиперы и моряки (1043 человека) подвергаются аресту и отсылаются в губернские и уездные города (по 10 человек). В конце декабря Павел получает письмо от первого консула Франции с предложением заключить союз. Павел немедленно (2 января 1801 г.) отвечает согласием. В доказательство искренности новых профранцузских чувств все французские эмигранты, в том числе будущий Людовик XVIII, высылаются из России.

Наращивая темпы подготовки войны с Англией, Павел I приказывает атаману войска Донского «идти и завоевать Индию». 27 февраля 1801 г. казаки отправились в поход. Казаки Платова шли нанести Англии удар там, где его не ожидали. Против английского флота должны были действовать объединенные флоты России, Швеции, Дании и Пруссии, заключившие союз против «коварного Альбиона».

Но дни Павла были сочтены.

Цареубийство

Правление в России есть самовластие, ограниченное удавкой.

Мадам де Сталь

XVIII век закончился в России 11 марта 1801 г. убийством императора Павла I. В этот же день начался XIX век восхождением на престол законного наследника Александра. Династического кризиса не было - закон о престолонаследии, подписанный покойным государем, сработал.

Мадам де Сталь, определившая систему правления в России формулой, которой суждено остаться в истории, была права. Недовольство антидворянской политикой Павла росло с каждым днем. Николай Карамзин отмечает «черту, любопытную для наблюдателя»: в «сие царствование ужаса россияне… говорили и смело!… Какой-то дух искреннего братства господствовал в столицах: общее бедствие сближало сердца, и великодушное остервенение против злоупотреблений власти заглушало голос личной осторожности»[24]. Почти дословно повторяет наблюдение Карамзина князь Адам Чарторыйский: «Еще в 1797 г. до моего отъезда из Петербурга среди придворной молодежи считалось признаком хорошего тона критиковать и высмеивать действия Павла, составлять на его счет эпиграммы, вообще допускать такие вольности, которые при этом говорились почти во всеуслышание. Это была государственная тайна, которая доверялась всем, даже женщинам и юным щеголям общества, и между тем никто не проговорился, никто эту тайну не выдал»[25].

Против Павла было общество «в столицах», как выражается Карамзин, «придворная молодежь», по словам Чарторыйского. Наследник Александр становится, «отчасти сознавая это, а отчасти независимо от своей воли, центром притяжения антипавловских сил»[26]. В кружке «молодых друзей», образовавшемся вокруг Александра, в который входили князь Чарторыйский, граф Николай Новосильцев и граф Павел Строганов, обсуждались различные проекты, имевшие в виду «даровать стране свободы», ввести конституцию. Канцлер Александр Безбородко, в свое время секретарь Екатерины, составил записку «О потребностях империи Российской». В конце 1798-1799 гг. записка нелегально была передана Александру. В ней излагался принцип просвещенного абсолютизма, самодержавного регулярного государства, близкий Екатерине, отвергнутый Павлом. «Малейшее ослабление самодержавия, - говорилось в записке, - повлекло бы за собой отторжение многих провинций, ослабление государства и бесчисленные народные бедствия. Но государь самодержавный, если он одарен качествами, сана его достойными, чувствовать должен, что власть дана ему беспредельная не для того, чтобы управлять делами по прихоти… Изрекши закон свой, он… сам первый его чтит и ему повинуется…»[27].

Никаких возможностей отстранить от власти «не одаренного достойными его сана качествами» не было. Кроме одной. Алексей Орлов, брат Григория, главного фаворита Екатерины, герой Чесмы, удивлялся в разговоре с влиятельной при дворе Натальей Загряжской, «как такого урода терпят». «А что же с ним делать? - спросила Загряжская. - Не задушить же его?» «А почему же нет, матушка?» - с искренним недоумением ответил Алексей Григорьевич. Недоумение графа Орлова было совершенно искренним: 36 лет назад он задушил Петра III. Разговор Загряжской и Орлова имел место на третьем году царствования Павла I. Мысль о лишении его престола принимала все более конкретные формы. Граф Никита Панин (1770-1837), вице-канцлер, один из руководителей внешней политики, составил тайный проект введения регентства в связи с душевной болезнью императора. Роль регента предназначалась наследнику великому князю Александру. Панин ссылался на два актуальных аналогичных случая: в Англии во время болезни Георга III управление делами неоднократно поручалось принцу Уэльскому, в Дании при больном Христиане VII с 1784 г. регентом был будущий король Фридрих VI.

Все, кто знал Павла, были убеждены, что он от престола не откажется. Была мысль получить согласие сената на реализацию плана Панина. «Но большинство сенаторов, - вспоминал граф Пален, - болваны, без души, без воодушевления»[28]. Оставался единственный путь. Организацию заговора взял в свои руки граф фон дер Пален (1745-1826), уроженец Курляндии, сделавший карьеру в русской армии, человек решительный и беспощадный.

Заговор 1801 г., о котором много и подробно рассказали участники и свидетели, может считаться моделью переворота. Захват власти Екатериной II был путчем импровизированным, удача была случайной. Она потребовала личного участия будущей императрицы и безумного поведения Петра III. Захват власти Александром I был организован и тщательно продуман Паленом. В обоих случаях исполнителями были гвардейцы, в обоих случаях преемник был готов. С тем, что Александр личного участия в атаке на дворец не принимал, но дал на него согласие. Свергнуть Павла - теоретически - было труднее, ибо он правил не 6 месяцев, как его отец, а 4 года и гвардейские солдаты, в отличие от офицеров, были ему преданы. Пален рассказал об удивительном разговоре, который он имел с Павлом 7 марта 1801 г. Глава заговора был в этот момент губернатором Петербурга, главой тайной полиции и, назначенный на место Ростопчина, разгневавшего императора, руководил внешней политикой и почтовым ведомством. Явившись к императору, Пален услышал: «Вы были здесь в 1762 г.?». «Да, - ответил он, - но я был только свидетелем, а не участником переворота». «Почему вы об этом вспомнили?» - спросил Пален и услышал в ответ: «Потому, что хотят возобновить 1762 г.».

Глава заговора, проявив недюжинное хладнокровие, подтвердил: «Да, государь, это хотят сделать. Я это знаю, я сам принадлежу к заговору… Я держу все нити заговора в своих руках».

Пален убедительно объяснил императору, почему никакой опасности нет: «Ваш отец был иностранец; вы русский. Он ненавидел русских, открыто выражал презрение к ним и возбудил против себя народ. Вы же, наоборот, любите русских, уважаете и цените их… Он не был коронован, вы же коронованы. Он преследовал духовенство, вы же почитаете его. Он до крайности раздражил против себя гвардейские полки; вам же эти полки совершенно преданы…». Павел был успокоен, но предупредил петербургского губернатора: «Все это так, но не надо дремать»[29].

Пален имел план, имел исполнителей - гвардейских офицеров, имел согласие Александра, которого он заверил, что Павел будет пощажен, от него получат лишь согласие на отказ от трона. Имел власть, которая позволила ему не допустить в Петербург Аракчеева, высланного по капризу императора в провинцию, а затем призванного обратно. Не хватало только решительного человека, который мог бы руководить реализацией плана. Пален нашел его в лице графа Леонтия Беннигсена (1745-1826). Уроженец Ганновера, подполковник королевско-ганноверской армии, с 1773 г. на русской службе, в 1794 г. - генерал-майор, начальник штаба армии, отправленной под командованием Валерьяна Зубова завоевывать Персию. Наемник, профессиональный солдат, твердо выполнявший приказы. Наполеон вспомнит его на Святой Елене: «Генерал Беннигсен был тем, кто нанес последний удар: он наступил на труп». Наполеон помнил генерала Беннигсена и потому, что граф Леонтий командовал русскими войсками под Фридляндом, где они были разгромлены французами, но за полгода до этого русские под командованием Беннигсена устояли под Эйлау.

Нет сведении, подтверждающих впечатление Наполеона. Генерал Беннигсен на труп императора Павла I не наступал. Но он вел ночью И марта заговорщиков в Михайловский дворец, а затем в спальню Павла. Имеется около 40 рассказов о том, что произошло в ночь с 11 на 12 марта. Но все - записанные со слов участников или даже третьими лицами. Имеется только два исключения, записки одного из офицеров, Константина Полторацкого (не полностью опубликованные) и воспоминания Беннигсена. Тем не менее, как был убит император Павел, неясно: имеется несколько версий. Чаще всего говорят, что он был задушен, иногда рассказывают, что Николай Зубов (он был в спальне вместе со своим братом Платоном, последним фаворитом Екатерины), человек громадного роста и необыкновенной, силы ударил Павла в висок золотой табакеркой.

«Кто-то из офицеров сказал мне: «С ним покончили». Так рассказал генерал Беннигсен своему другу французскому эмигранту на русской службе генералу Александру Ланжерону.

Генерал Пален, по мнению современников, не пошел с заговорщиками, он ждал. Если бы Павел спасся, что могло случиться, губернатор Петербурга пришел бы ему на помощь. Узнав о смерти Павла I, о том, что гвардейцы, выстроенные командирами, участниками заговора, колеблются, а Александр предается отчаянию, Пален является к наследнику, «грубо хватает его за руку и говорит. «Будет ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии»[30].

Заговор удался. Законный наследник вступил на престол.

Глава 9

РЕАЛЬНОСТЬ И МЕЧТЫ АЛЕКСАНДРА I

Ни в одном государстве политические слова не находятся в таком противоречии с реальностью, как в России…

Михаил Сперанский

Открытый всем щедрым соблазнам, поочередно увлекаемый туманным либерализмом и мистическим авторитаризмом, Александр I чувствовал болезнь своего народа и годами мечтал вылечить его.

Анатоль Леруа-Болье

Все современники единодушны, известие о смерти Павла I вызвало восторг, ликование. Знаменитейший поэт эпохи Гаврила Державин писал:

Умолк рев Норда сиповатый,

Закрылся грозный, страшный взгляд…

Поэт и министр хорошо знал, что «взгляд» закрылся не сам, его закрыли. Он забыл, что встречал новый, 1797 г. одой, в которой пророчествовал:

Да, мы под Павловым владеньем,

Еще светлее процветем…

Для Державина, как и для всех, было очевидно: начинается новое царствование, которое не может быть хуже ушедшего. К тому же в манифесте, возвещавшем о восшествии на престол молодого императора, говорилось, что он будет править «по закону и сердцу Екатерины». После Павла екатерининское правление казалось раем.

Жозеф де Местр, бежавший из Савойи, занятой французской революционной армией, нашедший убежище в России, но не как эмигрант, а как посланник короля Сардинии, ярый враг либерализма и философии просвещения, был не совсем прав, когда язвительно писал: «Взбреди российскому императору на ум сжечь Санкт-Петербург, никто не скажет ему, что деяние это сопряжено с некоторыми неудобствами, что даже в холодном климате нет нужды в столь большом костре; нет, все промолчат, в крайнем случае подданные убьют своего государя (что, как известно, нимало не означает, чтобы они не питали к нему почтения) - но и тут никто не проронит ни слова»[1].

Павел I, несомненно, мог - по соображениям вполне ясным ему, - сжечь столицу. Но уже имелись люди, которые - скорее всего лишь между собой - выразили бы свое осуждение пожару. А тайно - как это и случилось - подготовили бы его убийство. Единственная, известная в XVIII в. форма ограничения самодержавия, - «удавка», как выразилась Жермен де Сталь, оказывала влияние на деятельность государя.

Поэт и философ Алексей Хомяков (1802-1860), один из теоретиков славянофильства, предсказывал после смерти Николая I, что наследник, Александр II, будет царем-реформатором. Ибо, как подсчитал Хомяков, «в России хорошие и дурные правители чередуются через одного: Петр III плохой, Екатерина II хорошая, Павел I плохой, Александр I хороший, Николай I плохой, Александр II будет хорошим»[2]. Алексей Хомяков был прав, так же, как сто лет спустя был прав французский писатель Ромэн Гари, обнаруживший, что в Советском Союзе лысый лидер всегда сменяется волосатым: после Ленина Сталин, затем Хрущев и так далее - до конца. Александр I, отвечая восторженной мадам де Сталь, считавшей, что лучше иметь такого замечательного императора, чем конституцию, констатировал: «Я не более чем счастливая случайность».

С этим можно согласиться, отметив одновременно немалые усилия, сделанные Екатериной II для воспитания своего внука. Прежде всего следует подчеркнуть закономерность: сын Екатерины Павел был отобран у матери сразу же после рождения и воспитан по указаниям бабушки - императрицы Елизаветы; сын Павла Александр был отобран у отца и воспитан бабушкой - Екатериной. В обоих случаях наследникам были даны лучшие учителя. Программу обучения Александра приготовила сама Екатерина: бабушка не только дала конкретные указания воспитателям внука, но изложила также принципы его воспитания. Современный русский историк пишет: «Трудно не признать, что эти принципы были сформулированы проницательным, широким и свободным умом. Воспитание Александра было основано на принципах естественности, разумности, свободы человеческой личности, нормального здорового быта»[3].

Русскую историю и литературу преподавал наследнику и его младшему (на 2 года) брату Константину один из значительнейших писателей своего времени Михаил Муравьев, географию и естествознание - знаменитый немецкий натуралист и путешественник Петр Паллас. Опасаясь, чтобы наследнику не внушили каких-либо суеверий, Екатерина поручила преподавание Закона Божьего протоиерею Самборскому, много лет прожившему в Англии, женатому на англичанке, брившему бороду и усы, носившему светское платье английского покроя. Короче, ничем не напоминавшему православного священника.

Главную роль в умственном воспитании наследника Екатерина поручила швейцарцу Фредерику Лагарпу. Выбор, сделанный лично Екатериной, познакомившейся с Лагарпом, когда он приехал как воспитатель младшего брата одного из ее фаворитов. Даже когда стало точно известно, что швейцарец по своим убеждениям ярый республиканец, императрица оставила его воспитывать внуков. Ей казалось, что именно швейцарец, земляк Руссо, взгляды которого были положены в основу «Азбуки» Екатерины, сможет воспитать ее внуков как просвещенных государей.

Лагарп читал с учениками Локка, Гиббона, Руссо, Мабли, говорил о могуществе разума, благе человечества, о договорном начале государства, о справедливости, равенстве, свободе, осуждал деспотизм и рабство. Современный биограф Александра категоричен: «…Через Лагарпа Александр воспринял идеи французского просвещения, перелитые позднее в свободолюбивые лозунги Великой Французской революции, и, думается, эти идеи попали на благодатную почву и оставили долгий след в душе будущего императора»[4]. Историк XIX в. Василий Ключевский резко критикует воспитание великих князей: произведения передовых умов читались им в возрасте 10-14 лет, т.е. слишком рано; им не давали реальных сведений, а предлагали возвышенные идеи, которые воспринимались детьми как «политические и моральные сказки». Историк упрекает воспитателей: «Они учили, как чувствовать и вести себя, но не учили, как мыслить и действовать»[5].

Споры о роли Лагарпа - положительной или отрицательной, в зависимости от взглядов современников и историков, - это часть споров о характере Александра I, о причинах неожиданных его поворотов. Все признают - Лагарп оказал большое влияние на Александра. Став императором, он немедленно вызывал к себе швейцарского республиканца, некоторое время возглавлявшего Гельветскую федерацию. Но Лагарп воспитывал двух великих князей - брат Александра Константин совершенно не проникся идеями, которые пытался ему внушить воспитатель.

Василий Ключевский, лучший из портретистов русских государей, признавал, что по личным качествам Александра следует сравнить только с царем Алексеем: он был «прекрасным цветком, но тепличным, не успевшим или не сумевшим акклиматизироваться на русской почве, - он рос и цвел роскошно, пока стояла ясная погода, а как подули северные бури, как наступило наше русское осеннее ненастье, он завял и опустился»[6]. Это оценка жестокая и, несомненно, спорная.

Образование Александра было обрывочным, нередко случайным. Екатерина следила за основным. Когда генерал Протасов, наблюдавший за повседневным поведением великих князей, заметил, что у 14-летнего Александра стали замечаться «сильные физические желания, как в разговорах, так и по сонным грезам, которые умножаются по мере частых бесед с хорошими женщинами», императрица немедленно поручила придворной даме научить внука «тайнам тех восторгов, кои рождаются от сладострастия». В 16-летнем возрасте занятия с учителями прекратились. Екатерина организовала свадьбу Александра с баденской принцессой Луизой, ставшей великой княгиней Елизаветой Алексеевной. Ей было 14 лет.

Обучение, получаемое великими князьями при дворе бабушки, было только половиной их подготовки к жизни. Другой половиной был двор отца - Гатчина, где детей, а потом юношей учили муштре, солдатскому ремеслу, где издевались над окружением Екатерины, как в окружении императрицы беспощадно высмеивали нравы при дворе Павла, законного наследника. Вступив на престол, Павел I, в числе инструкций, данных Суворову, направленному на войну с французами, приказал, проходя через Швейцарию, захватить Лагарпа и привести в Петербург. Не любил он воспитателя своего сына.

Александр «должен был жить на два ума, иметь две парадные физиономии, кроме третьей, домашней, будничной, должен был держать два прибора манер, понятий и чувств»[7]. Историки могли, следовательно, делать упор на один «ум», подчеркивая значение Лагарпа, или на другой, настаивая на любви Александра к военным экспедициям, на его дружбе с Аракчеевым. Александр Пушкин, после первого увлечения молодым императором, написал на него несколько необыкновенно злых эпиграмм. Он писал, в частности: «Воспитанный под барабаном…», хотя великолепно знал, что гатчинские барабаны были только частью воспитания Александра. Для Пушкина Александр I был «арлекином и лицедеем», хитрым двуличным правителем.

Канцлер Безбородко, получив однажды утром три противоречивых указа Павла I, сказал: «Бедная Россия! Впрочем, ее станет еще на 60 лет»[8]. Трудно сказать, что точно имел в виду старый дипломат, оказавшись у государственного руля. Но ровно 60 лет спустя было отменено крепостное право и дореформенная Россия ушла в прошлое. Почти все 60 лет (точнее, 55 лет) империей правили два сына Павла: сначала Александр I, затем его брат - Николай I.

Царствование Александра I продолжалось четверть века и половину его жизни: вступив на престол 23-летним молодым человеком, он умер 48-летним государем, уставшим от жизни и власти.

Первая четверть XIX в. была временем активного участия России в европейских делах: страна готовилась к войнам, вела их, заключала мирные договора, которые давали передышку, необходимую для собирания сил, нужных в следующей войне. Политика резко менялась, враги становились союзниками, а союзники врагами. Эти повороты, зигзаги обозначают границы периодов, на которые можно разделить царствование Александра I. Первый период (1801-1805) - время горячих надежд, планов, реформ. Второй (1805-1807) - годы первых войн с Наполеоном. Третий период - (1808-1812) - союз с Наполеоном, участие в континентальной системе, пагубно отразившейся на русском хозяйстве. В это время происходит возвращение к реформаторской деятельности, отложенной в военные годы. Затем начинается четвертый период - войн с Наполеоном (1812-1815) и перекраивание Европы победителями (1816-1818). Наконец, пятый период (1819-1825) - время отказа от реформ, эпоха реакции и начавшегося революционного движения, которое взорвется в декабре 1825 г. восстанием гвардейских офицеров.

Резкость поворотов политики, радикальное изменение взглядов в различные этапы царствования создали Александру I репутацию человека скрытного, хитрого, двуличного, но также слабого, подверженного влиянию близких ему людей. Известно высказывание Наполеона: «Александр умен, приятен, образован, но ему нельзя доверять; он неискренен: это истинный византиец… тонкий, притворный, хитрый». Еще более живописно отозвался о русском императоре шведский посол в Петербурге Лагербильке: «В политике Александр тонок, как кончик булавки, остер, как бритва, фальшив, как пена морская»[9]. Совершенно естественно возникает вопрос: почему Александр должен был быть искренним с Наполеоном, доверять ему? Даже в период союза они были противниками, и император французов делал все, чтобы обмануть русского императора.

Достоинства и недостатки Александра, человека и государя, обнаруживаются при ответе на вопрос: «Какие государственные цели он преследовал в те или иные периоды своей жизни, в какой среде эти цели он пытался осуществить и какие средства в соответствии с этими целями и средой он использовал?»[10].

Негласный комитет

Дней Александровых прекрасные начала.

Александр Пушкин

Русским государям, вступавшим на трон, было очень легко начинать: достаточно было отменить, простить, реабилитировать - исправить сделанное предшественником. Пушкин вспоминал с тоской в 1822 г. прекрасные дни начала царствования Александра. В 1801 г. все были счастливы. 15 марта, через 4 дня после убийства Павла, новый царь простил 156 человек, в том числе Радищева. Последовавшими указами были помилованы другие жертвы свергнутого императора - всего 12 тыс. человек. Принимая во внимание немногочисленность правящего слоя, на который в первую очередь обрушивался гнев Павла I, это цифра очень внушительная. В марте были восстановлены дворянские выборы по губерниям; амнистированы бежавшие за границу; объявлен свободный въезд и выезд за границу; разрешены частные типографии и ввоз всяких книг из-за границы. 2 апреля восстановлена жалованная грамота дворянству и городам, данная Екатериной. Уничтожена тайная экспедиция - секретная полиция императора. 27 сентября были запрещены пытки и «пристрастные допросы». Само слово «пытка» было запрещено употреблять в делах.

В манифестах, указах, частных разговорах Александр I выражает свое горячее желание водворить на место произвола законность. Для подготовки и осуществления необходимых реформ Александр собирает вокруг себя друзей, молодых людей, которые в мае 1801 г. становятся членами особого Негласного комитета.

Состав комитета, собиравшегося на тайные заседания до сентября 1804 г., вызывал надежды у сторонников реформ и опасения у противников. Членами комитета Александр назначил четырех представителей нового поколения, воспитанных на самых передовых идеях XVIII в., отлично знавших Западную Европу. Лагарпа, приехавшего в Петербург по приглашению императора, Александр в комитет не назначил, хотя много с ним говорил.

Во второй половине XIX в. были опубликованы протоколы заседаний Негласного комитета, все его члены написали воспоминания. Первое столкновение мечтаний и реальности, пережитое Александром I, отлично документировано. Записку о необходимости создать особый Негласный комитет для обсуждения плана преобразований России представил царю граф Павел Строганов (1772-1817), единственный сын самого богатого из екатерининских вельмож, личный друг Александра. В 1790 г., вместе со своим воспитателем, французом-республиканцем, математиком Жильбером Роммом, Павел Строганов оказался в Париже. Вступил в якобинский клуб, стал любовником неистовой революционерки Теруань де Мерикур. Вызванный Екатериной в Петербург и отосланный в деревню, Павел Строганов был вскоре возвращен ко двору. С великим князем Александром его познакомил князь Адам Чарторыйский (1770-1861). Александр, метавшийся между двором Екатерины и гатчинским двором отца, выбрал себе в друзья князя Чарторыйского, находившегося в Петербурге в качестве заложника после разгрома восстания Костюшко. Дружба сохранилась и после того, как наследник стал императором. Близким отношениям не помешали даже слухи об увлечении молодой супруги наследника польским князем. Рассказывали, что когда у великой княгини Елизаветы родилась в мае 1799 г. дочь, ее показали Павлу. Император спросил у статс-дамы Ливен: «Сударыня, возможно ли, чтобы у мужа-блондина и жены-блондинки родился черненький младенец?» Статс-дама совершенно справедливо возразила: «Государь! Бог всемогущ». Адам Чарторыйский был «сослан» послом ко двору короля Сардинии, находившегося в изгнании, но остался близок Александру - и был вызван в Петербург после убийства Павла.

Третьим членом комитета был назначен двоюродный брат Павла Строганова Николай Новосильцев (1761-1836). Четвертым стал Виктор Кочубей (1768-1834), племянник канцлера Безбородко, воспитанный в Англии, в 24 года занимавший пост посла в Константинополе.

Талантливые, образованные друзья императора на первом же заседании Негласного комитета сформулировали задачи и план его работы: узнать действительное положение дел в России; реформировать правительственный механизм и, в заключение, обеспечить существование и независимость государственных учреждений конституцией, дарованной самодержавной властью и соответствующей духу русского народа. Две коренные, неизменные проблемы стояли на повестке дня: самодержавие и крепостное право. Александр понимал необходимость реформ, соглашался с Лагарпом, говорившим, что «закон выше монарха». Дилемма была квадратурой круга: как ограничить самодержавие, не ограничивая власти государя? Державин рассказывает, что, будучи министром, настаивал в разговоре с Александром на каком-то своем предложении: «Ты меня всегда хочешь учить, - государь с гневом сказал. - Я самодержавный государь и так хочу»[11]. Разговор имел место в самую либеральную эпоху царствования.

Не менее трудным был и крестьянский вопрос. При его обсуждении в Негласном комитете были высказаны различные мнения. Чарторыйский высказался против крепостного права, ибо держать людей в рабстве неморально. Новосильцев и Строганов говорили об опасности раздражать дворянство. Единственными мерами для решения крестьянского вопроса было принятие проекта адмирала Мордвинова (долгие годы проведшего в Англии, где, как пишет его биограф, «он проникся духом английской науки и уважением к учреждениям этой страны»[12]) и проекта графа Румянцева о вольных хлебопашцах. Мордвинов подошел к крестьянскому вопросу с неожиданной стороны. Почитатель Адама Смита и Бентама, он считал, что необходимо создать такой экономический строй, при котором дворянство само признало бы невыгодность подневольного труда крепостных и само отказалось бы от своих прав. Мордвинов предложил дать право владеть недвижимым имуществом купцам, мещанам и казенным крестьянам, лишив таким образом дворянство монополии на владение землей. В результате, по его мнению, возникнут фермы с наемными работниками, которые явятся конкурентами крепостному хозяйству и побудят помещиков согласиться на освобождение крестьян. В 1801 г. этот проект стал законом.

В 1803 г. был принят по проекту Румянцева закон о «вольных хлебопашцах». Помещикам было разрешено отпускать крестьян на волю с земельным участком за выкуй. Крестьяне, не записываясь в другое состояние, становились «вольными хлебопашцами». Для заключения сделки было, следовательно, необходимо согласие помещика и наличие денег у крестьянина. На основании этого указа в царствование Александра I освободилось 47153 семьи, а в царствование Николая I - 67149 семей.

Закон о «вольных хлебопашцах», как и лишение дворянства монополии на владение землей, свидетельствовали о желании найти решение крестьянского вопроса и одновременно об отсутствии как плана, так и воли к его реализации. Лагарп, которого считали якобинцем и демократом, также не знал, что делать. Он считал главной нуждой России просвещение, без которого ничего сделать нельзя, но признавал одновременно, что в условиях крепостного права просвещение распространяется очень трудно. Выхода из заколдованного круга не находил даже швейцарский республиканец.

Вполне довели до конца члены Негласного комитета только одну работу - преобразование центральных органов управления. 8 сентября 1802 г. были учреждены министерства, заменившие прежние коллегии: иностранных дел, военное и морское, и новые министерства - внутренних дел, финансов, народного просвещения, юстиции и коммерции. Новый регламент Сената определял его функции как органа государственного надзора над администрацией и высшей судебной инстанции.

Деятельность Негласного комитета вызывала страхи, недовольство, сопротивление. Державин, назначенный министром юстиции, резко критиковал идею министерств, подчеркивая, что проект сочинили «князь Чарторыйский и Кочубей, люди, ни государства, ни дел гражданских основательно не знающие»[13]. Поэту-министру не нравились не только новые коллеги (Адам Чарторыйский был назначен товарищем министра иностранных дел графа Воронцова, а Виктор Кочубей - министром внутренних дел), но также неподготовленность закона, неопределенность прав и обязанностей министра.

Больше всего раздражал Гаврилу Державина «конституционный французский и польский дух», которым было «набито» окружение императора. Автор «Записок» называет полностью имя Чарторыйского, но ограничивается буквами, говоря о других «якобинцах»: Н[овосильцев], К[очубей], С[троганов][14]. Князь Чарторыйский, ставший при Александре Воронцове, которого считали глубоким стариком (ему исполнился 61 год), практически руководителем внешней политики России, был особенно неприятен Державину, как наиболее влиятельный из «окружавших государя поляков и полек»[15]. Намек на «полек» был очевиден для современников, знавших, что любовницей императора была Мария Нарышкина, урожденная княжна Четвертинская, полька, следовательно, «красавица и кокетка», как о ней говорили.

Мнение Гаврилы Державина о деятельности Негласного комитета и о его членах было общепринятым в высших кругах общества.

Не только это мешало работе Комитета. Была причина, которую можно назвать административной. Мечтая о конституции, о правовом государстве, Комитет был органом бесправным, рожденным волей монарха. «Тем временем, - писал Адам Чарторыйский, - настоящее правительство - сенат и министры - продолжало управлять и вести дела по-своему, потому что стоило лишь императору покинуть туалетную комнату, в которой происходили наши собрания, как он снова поддавался влиянию старых министров и не мог осуществить ни одного из тех решений, которые принимались нами в неофициальном комитете»[16]. Князь Чарторыйский, писавший свои мемуары много лет спустя после своей деятельности в Негласном комитете, возлагает вину за незначительность результатов на императора, на его колебания и уступки «старым министрам». Современный историк согласен с тем, что Александр I не был готов пойти на решающие шаги в области реформ, что он «лишь чувствами воспринимал неодолимость грядущих перемен, но умом, как сын времени и представитель своей среды, он понимал, что их наступление будет означать прежде всего перемену в его собственном положении неограниченного монарха»[17].

Александр Кизеветтер, автор психологического портрета Александра I, спорит с взглядом о слабости и нерешительности сына Павла. Наоборот, он подчеркивает его решительность и умение настаивать на своей точке зрения. В то же время историк признает, что среди членов Негласного комитета «Александр был наименее расположен к каким-либо решительным шагам по пути политических нововведений». И объясняет это двумя причинами. Первая - сочетание восторженного отношения к прекрасному призраку политической свободы и нежелания реального воплощения этого призрака. «Здесь не было ни неискренности, ни слабоволия; здесь была только холодная любовь к отвлеченной мечте, соединенная с боязнью, что мечта улетучится при попытках реализовать ее»[18]. Кроме опасений психологического порядка, жил в Александре страх совершенно реальный: его дед и его отец были убиты ближайшим окружением, недовольным их политикой.

Колебания, нерешительность, опасения и страхи Александра имели реальные основания. Трезвый Лагарп, некоторое время бывший членом Гельветской директории, что дало ему государственный опыт, вернувшись в Россию по приглашению императора, составил для своего бывшего ученика анализ социальных сил в зависимости от их отношения к реформам. Против - по мнению Лагарпа - будет почти все дворянство, чиновничество, большая часть купечества (мечтают превратиться в дворян, владеть крепостными). Особенно воспротивятся реформам те, кого напугал «французский пример: почти все люди в зрелом возрасте; почти все иностранцы». Лагарп предостерегает от привлечения народа к участию в преобразованиях. Русские «обладают волей, смелостью, добродушием, веселостью», но их держали в рабстве, они не просвещены. Поэтому, хотя «народ желает перемен… он пойдет не туда, куда следует». Силы, на которые царь-реформатор может опереться, невелики: образованное меньшинство дворян (в особенности «молодые офицеры»), некоторая часть буржуа, несколько литераторов. Поэтому швейцарский республиканец не рекомендует ограничивать самодержавие (традиционный авторитет царского имени представляет собой огромную силу) и предлагает как можно энергичнее действовать в области просвещения[19].

Историки и современники-консерваторы, в первую очередь Карамзин (сочетавший оба качества), упрекали Александра I в излишней склонности к реформам, в слабовольном следовании недобрым советникам. Либеральные историки критиковали Александра I за нерешительность в проведении реформ. Карамзин в «Записке», адресованной монарху, напоминал о «правиле мудрых», знавших, что «всякая новость в государственном порядке есть зло»[20]. Ключевский говорил об Александре: «прекрасный цветок, но тепличный», «он был убежден, что свобода и благоденствие водворятся сразу, сами собой, без труда и препятствий, каким-то волшебным «вдруг»[21].

Во второй половине 80-х годов XX в., в первые годы «перестройки», посеявшей множество иллюзий, советские историки обратились в прошлое в поисках аналогий. Натан Эйдельман наиболее ясно изложил теорию «революции сверху», единственно возможной (не кровавой) в России. Анализируя деятельность Александра I, он пришел к выводу, что «в России «сверху виднее». Неразвитость общественно-политической жизни, многовековая практика самодержавного правления привела к тому, что «на самом верху, среди министров и царей естественно появление людей, которым виднее интересы их класса, сословия, государства в целом». Используя шахматный термин, Натан Эйдельман говорит, что те, кому «виднее», умеют считать «на два хода вперед», в то время как крепостники и большинство бюрократов - исключительно «на один ход»[22].

Незначительные результаты деятельности Негласного комитета, неумение найти ответ на два главных вопроса - политический и социальный: как ограничить самодержавие, не ограничивая самодержца и как освободить крестьян, не обижая их владельцев, - не означали, что общество оставалось неподвижным. И этим движением оно было, несомненно, обязано инициативам и взглядам Александра I в это время.

Внук Екатерины, получивший в наследство империю, расширение которой будет продолжаться при нем, Александр I очень хорошо ощущал имперский характер России. Это выражалось в его интересе к проблеме управления огромной территорией. В молодости Александр проявлял интерес к федерализму, что легко объяснить влиянием Лагарпа. Вступив на престол, он делал попытки завязать отношения с Томасом Джефферсоном, избранным в 1801 г. президентом США. Отражением этого интереса была реформа губернского управления. Губернатор отдавал отчет непосредственно государю, но губернские управления были подчинены не Сенату, как раньше, а министерствам. «Становилась возможной некоторая административная децентрализация, оставлялось больше свободы местной инициативе и автономии; это было необходимо для смазки механизма и сообщения большей гибкости управлению»[23].

Чувство империи выражалось в ощущении различия между ее отдельными частями. Продолжая политику Екатерины, Александр заботится о быстрой колонизации юга России. С 1803 по 1805 г. в Новороссии поселилось более 5 тыс. колонистов (немцев, чехов, южных славян). Новым поселенцам предоставлялись значительные льготы. Одесса, губернатором которой был в это время французский эмигрант герцог Ришелье (памятник Дюку до сих пор украшает город), получила статут порто-франко, т.е. право беспошлинного ввоза и вывоза товаров, и превратилась в крупный торговый порт. Освоение южных плодородных земель идет очень быстро, и Новороссия становится важным источником хлебного экспорта, прежде всего пшеницы.

После 1805 г. колонизация южных степей развивается прежде всего за счет русских крестьян: государственные крестьяне из сравнительно густо заселенных губерний (Тульской, Курской) переводятся в Новороссию, массовый вывоз иностранцев прекращается. Делая некоторые шаги в сторону децентрализации, Петербург не хотел отказаться от контроля. Дополнительным примером этой политики может быть американская эпопея. В XVIII в. русские моряки вели торговлю в сравнительно ограниченной зоне Тихого океана: у берегов Охотского моря и Камчатки, доходя до Алеутских островов и северо-американского побережья. Петербург не отзывался на просьбы моряков-торговцев оказать им поддержку. Только в 1799 г. проект Григория Шелехова (1747-1795), наиболее динамичного из русских купцов-мореходов, через 15 лет после его смерти был утвержден императором Павлом I. Была создана контролируемая государством Русско-Американская компания, получившая монопольное право торговли в Тихом океане. Образцом для статута Русско-Американской компании были хартии, данные в XVIII в. голландским, английским и французским компаниям, торговавшим с Индией и другими колониями. Александр I, продолжая дело отца, перевел правление Русско-Американской компании из Иркутска в Петербург.

Первые годы правления Александра, время мечтаний и разговоров о реформах, были периодом религиозной терпимости, широта которой становится особенно очевидной при сравнении с политикой Николая I. В числе причин было равнодушие императора к религии, в которой он видел одну из форм просвещения народа, интерес к эзотеризму и мистике. Все члены Негласного комитета были, как считали современники, масонами. В масонстве подозревали, имея серьезные основания, князя Александра Голицина, которого Александр назначил обер-прокурором Синода, руководившего православной церковью. В 1803 г. молодого императора посетил И.В. Бебер, один из виднейших масонов своего времени. «То, что вы мне говорите об этом обществе, - сказал якобы Александр, убежденный собеседником, - меня вынуждает не только оказать ему покровительство, но даже просить о принятии меня в число масонов». По существующим разноречивым версиям, Александр I был принят в масонский орден в 1808 г. в Эрфурте, в 1812 г. в Петербурге, в 1813 г. в Париже одновременно с прусским королем Фридрихом Вильгельмом III.

Запретительные меры против «раскольников» были прекращены Екатериной II в 1783-1785 гг. При Александре, хотя и с колебаниями, старообрядцы начали получать разрешения на строительство церквей, часовен, на богослужения и кладбища. Историки называют время Александра «золотым веком» русского сектантства. Возникавшие со второй половины XVII в. многочисленные секты, отражавшие интенсивный характер духовных поисков русского народа и напряженность религиозных настроений, преследовались еще активнее, чем старообрядцы. Александр I, вступив на престол, немедленно прекратил их преследование, из тюрем были освобождены все узники-сектанты, вернулись ссыльные. Сектанты - хлысты, скопцы, духоборы, молокане и т.д. - получили возможность переселения из внутренних губерний, где их преследовали местные власти и вражда населения, на окраины: в Таврическую, Астраханскую, Самарскую губернии.

Терпимость властей способствовала пробуждению интереса к русскому «духовному христианству», к сектам в столичном высшем обществе. Особое внимание привлекали мистическая секта хлыстов и выделившиеся из них скопцы, учившие, что женская красота «весь свет поедает и к Богу идти не пущает, а поскольку никакие средства не действительны против женщин, остается лишить мужчин возможности грешить». Основатель скопческой секты Кондратий Селиванов после возвращения из ссылки в Сибири (1775- 1796) жил в Петербурге (умер в 1832 г.), где пользовался неизменным вниманием высшего общества и купечества. В 1805 г. Александр I, отъезжая в армию, нанес визит основателю скопчества. Рассказывают, что Кондратий Селиванов предсказал императору поражение под Аустерлицем.

Взгляд на религию как инструмент просвещения определял в значительной мере отношение императора к лютеранству и католицизму. «Вот почему, - пишет биограф Александра I, - лютеранские пастыри и католические ксендзы, как люди светски образованные, пользовались в глазах Александра большими правами на уважение, чем наше православное духовенство. Польские ксендзы и остзейские пастыри легко добились тогда таких привилегий, о коих не смели и мечтать русские священники»[24].

Возродились планы обращения России б католицизм, казалось бы, прерванные убийством Павла I. Одним из активнейших пропагандистов католицизма был Жозеф де Местр, считавший, что следует начать с обращения в католичество дюжины аристократок. В этом направлении были достигнуты значительные успехи: духовными дочерями иезуитов были М. Нарышкина (Четвертинская), фаворитка императора, знатные дамы - Бутурлина, Голицина, Толстая, Ростопчина, Шувалова, Гагарина, Куракина.

Либеральный воздух эпохи побуждал к мечтам. Алексей Еленский, камергер последнего польского короля, поселившись в Петербурге, стал последователем скопчества и послал в 1804 г. Новосильцеву проект создания корпуса государственных пророков. Они придавались бы всем важнейшим правительственным деятелям и умилоствляли Бога своими молитвами, а также возвещали волю Духа Божьего. Место главного представителя Святого Духа при императоре Еленский предназначал «Богу» скопцов Кондратию Селиванову. Проект остался в бумагах Новосильцева, автор был сослан в монастырь. Александр посетил Селиванова год спустя.

Расширение империи за счет территорий, входивших в состав Речи Посполитой, окончательно ликвидированной после третьего раздела, привело к включению в состав России миллионного (в конце XVIII в.) еврейского населения. Возник еврейский вопрос, который не перестанет занимать государственных и политических деятелей, идеологов и публицистов и в конце XX в.

Екатерина II, вступив на престол, вынуждена была, как она рассказывает в своих «Записках», немедленно решить вопрос (пришла его очередь в Сенате) о проекте, разрешавшем евреям въезд в Россию. Выяснив, что Елизавета отвергла подобное предложение резолюцией: «Я не желаю выгоды от врагов Иисуса Христа», молодая императрица приказала отложить дело «до другого времени». По мере увеличения имперской территории и еврейского населения вопрос принимает иной характер. Проблема въезда евреев в Россию становится проблемой их жизни в империи. В 1791 г. была введена черта оседлости - территория, вне которой евреи не имели права жительства. В черту оседлости входили Малороссия, Новороссия, Крым и провинции, присоединенные в результате раздела Польши. Но и на этой территории евреи имели право жить только в городах, но не в сельской местности. В 1794 г. Екатерина обложила евреев двойной податью по сравнению с христианами.

В 1798 г. сенатор Гаврила Державин был отправлен в Белоруссию, чтобы «исследовать поведение евреев, не изнуряют ли они поселян в пропитании их обманами, и искать средств, чтобы они, без отягощения последних, сами трудом своим пропитывать себя могли»[25]. Державин, как он рассказывает в мемуарах, собрал сведения «от благоразумнейших обывателей, от езуитской академии в Плоцке, всех присутственных мест, дворянства и купечества и самих казаков, относительно образа жизни жидов…»

Сенатор Державин представил свое «мнение о евреях» Павлу I, но император оставил его без внимания. Записка Державина «пришла в движение» при Александре I. Был создан комитет. Состав его свидетельствовал о значении, которое придавалось вопросу. Членами комитета были граф Чарторыжский, граф Потоцкий, граф Валериан Зубов и Гаврила Державин[26]. Первым решением комитета было приглашение представителей еврейского населения для того, чтобы выслушать их мнение о выводах, сделанных Державиным. В 1804 г. было выработано «положение о евреях». Черта оседлости была сохранена, но ее территория расширена, включив Астраханскую и Кавказскую губернии. В пределах черты оседлости евреи должны были пользоваться «покровительством законов наравне со всеми другими русскими подданными». Сохранялось запрещение проживать в сельских местностях и строжайше запрещалось торговать вином. На первом месте в положении 1804 г. стоят статьи, поощряющие просвещение. Детям евреев предоставлялось право обучения во всех российских народных училищах, гимназиях и университетах. Одновременно разрешалось для желающих создание еврейских «особенных школ».

Положение 1804 г. было первым актом, регулировавшим положение евреев Российской империи. Его либеральность, терпимость - знак времени - становятся очевидными при сравнении с последующим законодательством, которое непрерывно ужесточалось.

Новая карта Европы

Если мы хотим двигаться вперед, мы должны иметь цель, которой еще не достигли. Но для того, чтобы постоянно прогрессировать, мы должны быть в состоянии поставить себе цель, которую никогда нельзя достигнуть.

Адам Чарторыйский

В сентябре 1802 г., подписав указ о создании министерств, Александр назначил Адама Чарторыйского заместителем (товарищем) министра иностранных дел. Номинальным министром был канцлер граф Александр Воронцов, человек немолодой и больной, целиком полагавшийся на своего заместителя. В январе 1804 г. князь Чарторыйский получил пост министра иностранных дел. Назначение свидетельствовало о доверии, которое питал император к другу юности, о широте взглядов Александра, хорошо знавшего, что он идет против общего мнения, спокойно принимавшего во главе русской внешней политики немцев, но не желавшего видеть на этом посту поляка. Жозеф де Местр писал сардинскому королю: «Чарторыйский надменен и молчалив… Я сомневаюсь, чтобы поляк, который сам мечтал о королевской короне, мог стать хорошим русским». Наполеон предупреждал маркграфа Баденского, отца императрицы Елизаветы, что Александр «окружен поляками, его министр и любовницы принадлежат к этой нации…».

Наполеон имел основания быть недовольным Чарторыйским, который, приехав в Петербург, остро критиковал ратификацию мирного договора с Францией, подписанного Павлом. По мнению будущего министра иностранных дел, договор лишил Александра возможности активного участия в определении будущего Европы.

В первые месяцы после вступления на престол Александр мечтал не вмешиваться в европейские дела и заниматься внутренними проблемами. Адам Чарторыйский пишет в своих мемуарах: «Император с одинаковым отвращением говорил о войнах Екатерины и деспотическом безумии Павла». Польский князь и русский подданный Чарторыйский считал, что изоляция России ведет к потере ею всякого значения в Европе, к унижению и не вызовет поддержки со стороны общественного мнения.

В 1803 г., уже руководя фактически внешней политикой империи, Адам Чарторыйский представил императору обширный меморандум, озаглавленный «Политическая система, которую следует принять России». Это была внешнеполитическая программа, предлагавшая России активное участие в европейских, что означало в то время - мировых, делах. Документ этот никогда не был опубликован, но сохранился в архивах Чарторыйского, где был обнаружен польским историком М. Кукелем[27]. Меморандум представляет значительный интерес по многим причинам. Верный ученик «века Просвещения», автор программы ставит в качестве цели достижение прочного мира в Европе. Для этого необходимы три условия: прогресс цивилизации у остальных народов, перекройка границ, учитывая национальность и естественные барьеры, установление либеральных учреждений и представительной власти. Адам Чарторыйский писал о «вечном мире» и «обществе государств» после аббата де Сент-Пьер, Руссо, после Канта. Но он первым говорил о значении национального вопроса, о политическом либерализме.

За общими теоретическими рассуждениями следовали оценка места России в Европе, основные линии ее внешней политики, анализ международного положения в начале XIX в. с учетом позиции по отношению к российской империи основных государств континента. Россия, - писал Адам Чарторыйский, - является по своему характеру агрессивной державой. Ее будущее должно быть основано на освоении имеющейся гигантской территории, а не на дальнейших захватах. Но изоляция была бы проявлением слабости. Положение и сила России диктует ей необходимость активной внешней политики. Автор программы учитывает традиционные тенденции российской политики. Поэтому, отрицая необходимость дальнейших территориальных захватов, он намечает конкретные меры по освобождению славянских народов Балканского полуострова, протектором которых должна быть Россия.

Трезвой и проницательной была оценка возможных противников и союзников России. Единственную реальную опасность для России Чарторыйский видел в Англии. Одновременно она является бесценным, хотя и слишком исключительным, торговым партнером, а также потенциальным союзником, ибо ее беспокоят вопросы мира и безопасности в Европе; кроме того она является последним оплотом либерализма, после того, как он был ликвидирован на континенте. Меморандум предлагал создать - для противодействия Англии - сильный флот и вступить в союз с второстепенными морскими державами. Чарторыйский особенно подчеркивал значение Америки.

Если Россия и Англия договорятся между собой, утверждал меморандум, их политика станет законом для всего континента. Поэтому в основу новой внешнеполитической программы России Чарторыйский ставил союз с Англией.

Между Россией и Францией, говорилось в меморандуме, нет столкновения интересов. В XVIII в. враждебность французской политики определялась стремлением Парижа поддержать традиционных союзников - Швецию, Турцию, Польшу, которым угрожала Россия. Наполеон раздвинул границы Франции до их естественных пределов, и европейские державы, объединившись, могут помешать дальнейшим завоеваниям. Революционным французским идеям Чарторыйский предлагал противопоставить пропаганду либерализма и воздействие на французское общественное мнение, возбуждая его против тирана - Наполеона.

Естественно, ибо Адам Чарторыйский никогда не скрывал своего польского патриотизма, заметное место в меморандуме занимает «польский вопрос». Разделы Польши сделали Австрию и Пруссию соседями России. Чарторыйский предупреждает о потенциальной опасности этого соседства и намекает на возможность в будущем нападения немецких государств на Россию. Объединенная возрожденная Польша обеспечит безопасность России, которой угрожают немцы на Буге. Меморандум предлагал обеспечить польскую корону для брата Александра, великого князя Константина, и говорил о возможности унии между двумя славянскими государствами, что дало бы России контроль над Данцигом и продвинуло границы до Карпат.

Автор меморандума рассматривал Оттоманскую империю как I умирающий организм. Отсюда вытекала задача помешать какой-либо европейской державе овладеть наследием покойницы, прежде всего проливами. Цель России в этой ситуации состояла в создании греческого государства и обеспечении протектората над балканскими народами. В будущем рассматривалась возможность объединения славян, входивших в состав Турции и в состав Австрии, в самостоятельное государство - большую Хорватию.

На Апеннинском полуострове Адам Чарторыйский видел возможность возникновения союза итальянских княжеств, а на севере - возникновение независимого государства, состоящего из Итальянской республики, Пьемонта и Венеции.

Наконец, меморандум предлагал создать конфедерацию (по примеру Швейцарии) или федерацию (по примеру США) независимых от Австрии и Пруссии немецких государств - Западную Германию.

Внешнеполитическая программа, изложенная князем Чарторыйским, была с энтузиазмом одобрена как Негласным комитетом, так и императором. Недвусмысленным подтверждением этого было назначение Адама Чарторыйского министром иностранных дел, а также «Секретные инструкции», подписанные Александром, врученные в сентябре 1804 г. Николаю Новосильцеву, отправленному со специальной миссией в Лондон.

Даже самая мудрая внешнеполитическая программа не может учесть всех обстоятельств, всех данных, как стали выражаться в компьютерный век, способствующих или мешающих ее реализации. В числе множества других факторов - политических, экономических, религиозных, влиявших на русскую внешнюю политику в начале XIX в. (и затем в течение ста лет) был фактор немецкий.

Он не был решающим, но очень значительным. Принцесса Ангальт-Цербстская, будущая императрица Екатерина II, была бабкой Александра I. Его матерью была принцесса Гессен-Дармштадская, женой - маркграфиня Баденская. У Александра было пять сестер. Их мужья были: эрц-герцог австрийский, нидерландский король, принцы Мекленбург-Шверинский, Саксен-Веймарский, Ольденбургский. Родственные связи не мешали войнам, но значительно расширяли зону интересов. Родственные отношения с немецкими княжествами и Габсбургами сделали неизбежным столкновение русских и французских интересов на линии Рейна. Продвижение Наполеона в Германию, дававшее ему власть на континенте, было направлено против родственников российского императора.

Было много причин войн Александра с Наполеоном. Но знаменательно, что первый тур вооруженного конфликта начался после ареста на территории Бадена, во владениях отца русской императрицы, французскими гренадерами герцога Энгиенского. Прелюдией к войне 1812 г. был захват Наполеоном владений герцога Ольденбургского, другого родственника императора, и лишение его престола.

В 1802 г. Александр, не предупредив о своих планах Негласный комитет, отправился в Мемель, где встретился с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом III и его супругой Луизой, влюбившейся в русского царя. Четыре года спустя Адам Чарторыйский писал Александру: «Ваше императорское величество рассматривало с того времени (со времени встречи в Мемеле. - М.Г.) Пруссию не как политическое государство, но как дорогую особу, по отношению к которой вы приняли некоторые обязательства»[28].

Вступив на трон, Александр унаследовал мирное соглашение с Францией, подготовленное дипломатами Павла I, и подписал его в марте 1801 г. Профранцузская ориентация, которую представляли канцлер Николай Румянцев, вице-канцлер Александр Куракин, адмирал Николай Мордвинов, защищала политику «свободы рук», отказа от политических союзов в Англией, Францией, Австрией и Пруссией, расширения торговых отношений со всеми странами. Сторонники союза с Англией, объединенные вокруг многолетнего посла России в Лондоне графа Семена Воронцова, настаивали на необходимости войны с наполеоновской Францией. Вдовствующая императрица Мария Федоровна была центром сторонников союза с Пруссией.

Агрессивная политика Наполеона, нарушившая стабильность европейской политики, открыла широчайшие возможности перекройки политической карты континента, а затем, как планировал Бонапарт, всего мира. Особенность положения России в начале XIX в. заключалась в том, что она имела «свободу рук» - в смысле свободы выбора. Уже Павел, организатор двух коалиций против Франции, выбрал затем союз с ней. На карте Европы, начертанной в меморандуме Чарторыйского, решающую роль играли три державы: Англия, Франция и Россия. Сама возможность повлиять на судьбу Европы, а следовательно, мира, не говоря уже о материальных выгодах (территориальных, экономических), не могла не побуждать Россию к активной политике.

«Секретная инструкция», с которой Новосильцев выехал в Лондон в сентябре 1804 г., не оставляла сомнений: две державы - Россия и Англия - решают судьбу континента, устанавливают границы, определяют характер государственных учреждений в освобожденных от тирана Бонапарта странах.

Инструкция, подготовленная Чарторыйским, упоминала о Вестфальском мире, подписанном после 30-летней войны германским императором, Францией и Швецией. На полтора столетия Вестфальский мир определил европейские границы. Французская революция и появление Наполеона создали необходимость перекройки карты Европы. Эту задачу, объяснял Новосильцев в Лондоне, должны взять на себя Россия и Англия.

Русско-английские отношения, очень тесные, начиная с Ивана Грозного (хотя и прерываемые временными конфликтами), имели сторонников в придворных кругах, но имели гораздо больше противников. Политика «коварного Альбиона» всегда вызывала сомнения в искренности намерений, рождала подозрения о желании обмануть, получить выгоду только для себя. Родилась даже поговорка: англичанка всегда гадит. Михаил Покровский, первый русский историк-марксист, пишет о тревожной атмосфере Петербурга после убийства Павла I: «О возможности переворота открыто говорили в это время в петербургском обществе, а за границей даже писали и печатали. И постоянно около центра предполагаемого заговора мы находим спокойную самоуверенную фигуру английского дипломата»[29]. Для Покровского нет никакого сомнения. Поскольку от «союза с Англией зависело будущее русского капитализма», русские капиталисты искали союза с Англией, которая стремилась всегда использовать Россию в собственных целях. Современный американский историк еще более категоричен: «Когда Петр III и Павел предприняли шаги, которые неминуемо вели к войне, а следовательно к разрыву экспортной торговли, приносившей огромные выгоды, оба государя были свергнуты, а их решения очень быстро отменены»[30].

Экономические интересы, несомненно, могли оказывать влияние на политику, но в то время только косвенное и слабое. Александр Солженицын, сжато изложивший 300-летнюю историю царствования Романовых, задает, когда пишет об Александре I, вопрос: «Зачем надо было нам вмешиваться в европейские дела?»[31]. Можно искать ответы в политических и экономических причинах, но важнейшей, на мой взгляд, была причина психологическая: Александр I знал, что он держит в своих руках великую империю, которая может, а поэтому должна решать судьбу Европы и мира.

Переговоры Николая Новосильцева в Лондоне шли в двух планах: велись разговоры о создании специального органа, который следил бы за сохранение мира в Европе, одновременно велись конкретные переговоры о новых границах для старых и вновь образуемых (после победы над Наполеоном) стран. Посланник Александра I давал, кроме того, политические советы своему собеседнику английскому премьер-министру Уильяму Питту Младшему. Новосильцев рекомендовал Питту, представлявшему партию вигов (либералов), включить в правительство консерваторов (тори). Демократия еще не пришла в Россию, но как она должна действовать, там уже знали.

Споры о деталях (границы итальянских княжеств, отказ англичан передать русским протекторат над Мальтой, размеры субсидий) закончились подписанием и ратификацией соглашения в конце июля 1805 г. Через десять дней к нему присоединилась Австрия. Считая две войны против Франции, которые вел Павел I, новый антинаполеоновский союз был назван III коалицией.

В числе обид, накопившихся у Александра «против корсиканского тирана», были личные. Герцог Энгиенский был захвачен, как сказано выше, на территории Бадена, естественным покровителем которого считал себя Александр, супруг принцессы Баденской. Еще более оскорбительным был ответ Талейрана на русскую ноту протеста: если бы Александр знал, что убийцы его отца находятся в нескольких километрах от русской границы, разве он не поступил бы так же, как Наполеон с герцогом Энгиенским? Александр никогда не забыл этого публичного обвинения в участии в убийстве Павла. Очень обидным было коронование в мае 1804 г. Наполеона императором.

Началась война, главной задачей которой, как пишет с неожиданной откровенностью советский историк в 1992 г., «было установление русско-английского господства в Европе»[32]. Русские войска двинулись к Дунаю, Висле и Одеру. Адмирал Сенявин был отправлен в Средиземное море для защиты Ионических островов: базой русской эскадры был назначен остров Корфу. Австрийские войска должны были соединиться с русскими армиями на территории Германии и «освободить» Италию. Предполагались также действия английского и шведского экспедиционных корпусов.

Проблемой являлась Пруссия. Для встречи с Наполеоном необходимо было пройти через прусскую территорию. В коалицию она не вступила, ибо рассчитывала получить согласие Франции на захват Ганновера и шведской Померании. Русским армиям пройти через свою территорию Пруссия запретила, согласившись только после того, как маршал Бернадот провел свой корпус через земли прусского короля, никого не спрашивая. Благодарный Александр поспешил в Потсдам, где подписал договор с Пруссией, дававший ей право посредничать между членами III коалиции и Францией. В секретной статье Александр соглашался поддержать приобретение Ганновера, что было грубым нарушением договора с Англией.

Из Потсдама император отправился в армию, что означало практическое отстранение от командования генерала Кутузова. К тому времени, когда Александр прибыл в Ольмюц, где стояла армия, австрийские войска под командованием генерала Мака были наголову разбиты в Баварии и капитулировали. Наполеон занял Вену. Австрия потеряла всякий интерес к войне, ибо могла выбирать только между зависимостью от Александра или Наполеона. Присутствие императора в армии в качестве верховного главнокомандующего никогда не приносило военного счастья. Петр I потерпел тяжкое поражение на Пруте. Александр проиграл битву под Аустерлицем. Тяжелейшим ударом по Российской империи было решение взять на себя верховное командование, принятое Николаем II в 1916 г.

К решительному сражению толкали Александра австрийские союзники и пропрусские советники, отговаривал генерал Кутузов. Сторонники сражения ждали от него развязки войны.

Аустерлиц стал концом III коалиции. Но вопрос о гегемонии в Европе не был решен. Подписание мира с Францией оказалось временным соглашением. Хорошо отражает зыбкость ситуации судьба эскадры Сенявина. Пока русские корабли дошли до Корфу, началась и кончилась война III коалиции с Наполеоном. После Аустерлица адмирал Сенявин получил приказ вернуться с кораблями в Черное море. Адмирал пренебрег приказом и, установив связь с Петром Негошем, главой церкви и одновременно правителем черногорцев, захватил важный торговый порт на далматинском побережье Боко-ди-Катаро. Требования австрийцев, согласованные с Петербургом, передать им город и окружающую территорию, которую затем они должны были отдать французам, Сенявин категорически отвергал. «На что надеялся Сенявин, - спрашивает его биограф, - совершая свои с формальной, служебной точки зрения неслыханные, поистине рискованные поступки?..» И не находит ответа. Но заключает: «Спасло его от почти неминуемого военного суда, от ответственности за эти действия не чудо, а очередное крутое изменение дипломатической позиции Российской империи в конце лета 1806 г.»[33].

После разгрома III коалиции Пруссия окончательно перешла на сторону Франции, получив, наконец, Ганновер. Война между Россией и Францией стала невозможной - между двумя противниками лежала прусская территория. Но, выбрав союз с Францией, Пруссия тем самым выбрала войну с Англией. Английские крейсеры захватили более 400 прусских кораблей, все гавани Пруссии были блокированы. К Англии присоединилась старая противница Берлина - Швеция. У Пруссии больше не было моря: торговля стала задыхаться. Сторонники войны с Францией набирали силу при дворе, приобретя могущественнейшую сторонницу в лице королевы Луизы, имевшей большое влияние на Александра. Внезапно Пруссия, которую еще в январе 1806 г. царь уговаривал заключить с Россией оборонительный союз, кинулась в войну с Наполеоном, твердо убежденная, что имеет лучшую в мире армию.

Родилась IV коалиция, в которой не участвовала ни Англия, не прощавшая пруссакам захвата Ганновера, ни разбитая Австрия, ни Швеция, союзница Англии. Против новой войны с Францией был министр иностранных дел Чарторыйский, уволенный в отставку в июле 1806 г., и два других члена Негласного комитета - Новосильцев и Строганов. Новым министром иностранных дел стал барон Андрей (Готхард) Будберг, а с амвонов всех церквей был предан анафеме «враг рода человеческого», «гонитель православной веры» Наполеон.

В апреле 1806 г. князь Чарторыйский, понимая, что Александр недоволен его критическими советами, написал императору письмо, в котором подводил итоги трехлетней деятельности во главе русской дипломатии. В частности, он анализировал причины успехов Наполеона. «В Европе есть только один государь, который знает цену времени: это Бонапарт и это дает ему постоянный успех… Бонапарт победил Австрию, Пруссию и Россию, ибо знал, как использовать настоящее время, не раздумывая о дальнейшем развитии событий. Это удваивает и утраивает его армию…» Не проходит и нескольких месяцев, как подтверждается точность анализа. Наполеон громит прусскую армию под Иеной и Ауэрштадтом. В конце сентября началась война, в конце октября против французской армии стояли только русские войска. Остатки разбитой прусской армии были только символом коалиции.

Зимой 1806-1807 г. противники сталкиваются в сражениях, которые принадлежат к числу самых кровавых битв эпохи наполеоновских войн. Под Прейссиш-Эйлау русская армия потеряла 26 тыс. человек - больше только под Бородино. Французские потери в этой битве были еще значительнее: 45 тыс. человек. Кровавые, но не дававшие решительной победы ни одной из сторон битвы позволяли Александру верить в возможность успешной войны с Францией.

Однако французы, преодолевавшие зимой и весной традиционные климатические особенности восточной Европы - морозы и грязь, с началом лета вернули себе присущую им мобильность. В битве под Фридляндом русская армия была разбита. В зимних сражениях главное место принадлежало холодному оружию. Русские солдаты, все еще придерживавшиеся суворовской тактики - пуля - дура, а штык - молодец, - не уступали наполеоновской армии, когда нужно было действовать штыком или саблей. Под Фридляндом французская артиллерия решила исход сражения.

Накануне боя великий князь Константин, брат Александра, резко настаивал на необходимости прекратить войну и заключить мир с Францией. Того же мнения были Чарторыйский, Новосильцев, вице-канцлер Куракин. Император категорически отверг предложение начать переговоры с Наполеоном. Фридляндское поражение - тяжелые потери, бегство в беспорядке армии, остановившейся только возле Тильзита, бегство прусского короля, укрывшегося в Мемеле, - убедило, наконец, Александра, что и на этот раз выиграть войну с Наполеоном не удастся. К тому же появились серьезные финансовые трудности. Английское правительство, у которого Александр в начале 1807 г. попросил гарантировать заключаемый в Лондоне заем в 6 миллионов фунтов (деликатная форма субсидии), отказалось это сделать. Англия имела к России претензии за поддержку ганноверских притязаний Пруссии, но, что было еще важнее, пришла к выводу о необходимости изменить стратегию борьбы с Францией. Поддержка союзников на континенте, постоянно терпевших поражение, успеха не приносила. «Владычица морей» ответила на блокаду британских островов Наполеоном блокадой наполеоновской Европы.

События развивались стремительно: Александр узнает о поражении 3 июня из донесения командующего армией генерала Беннигсена. 4 июня император посылает к Беннигсену князя Лобанова-Ростовского с указанием «отправить его к Буонапарте». 10 июня Наполеон утверждает текст перемирия и заявляет посланцу царя о своем желании встретиться с Александром. 13 июня состоялась первая встреча двух императоров на плоту, который был построен на реке Неман. На следующий день состоялась вторая встреча, а затем почти ежедневно Александр и Наполеон встречались до 25 июня в Тильзите.

Не прошло и месяца после битвы под Фридляндом, как между Россией и Францией был не только подписан мир, но и заключен союз. Российская внешняя политика еще раз сделала поворот на 180 градусов.

Как современники, так и потомки оценивали Тильзитский мир по-разному. Михаил Покровский назвал его «венцом дипломатического искусства Наполеона и Талейрана», которые «нанесли России тяжелый удар, наполовину уничтоживший результат нашей политики XVIII в…»[34]. Александр Солженицын, считая, что «Александр кинулся в дружбу с Наполеоном», ибо обиделся на Англию «за ее безучастность», пишет, что «нельзя не признать этот шаг (Тильзитский мир. - М.Г.) наивыгоднейшим в то время для России». С точки зрения автора «Архипелага ГУЛАГ», считающего имперские завоевания России вредными для народа, послетильзитские «нейтрально-благоприятственные отношения» с Францией были чрезвычайно выгодны для России, ибо позволяли ей «остаться в стороне от европейской свалки и укрепляться и здороветь внутренне»[35].

25 июня 1807 г. в Тильзите были подписаны два документа: договор о мире и дружбе и договор о наступательном и оборонительном союзе. Первый был вскоре опубликован (за исключением секретных статей), второй стороны обязались хранить в строжайшей тайне (она вскоре была нарушена Францией, где появились фальшивые тексты союзного договора). У критиков мирного договора имеется достаточно аргументов. Россия официально признавала вчерашнего «врага рода человеческого» императором французов и все территориальные и политические изменения в Западной Европе - результат наполеоновских войн. Но Россия не только не понесла территориальных потерь, но увеличилась за счет Белостокской области, отнятой у вчерашнего союзника - Пруссии. Талейран объяснил Александру, что, если тот не возьмет Белостока, его отдадут Варшавскому герцогству, которое было выкроено из польских земель. Согласие на создание зародыша, казалось бы, вычеркнутой из истории Польши было уступкой России. Александр согласился также на передачу Франции Ионических островов. Это означало, пишет Георгий Вернадский, «полное крушение русских планов на Средиземном море»[36]. В то же время договаривающиеся стороны согласились разделить Европу на сферы влияния: Западная Европа признавалась «сферой» Франции, а восточная - «сферой» России. Александр добился сохранения самостоятельности Пруссии. «Оценивая мирный договор в целом, - пишет современный русский историк, - можно без большого преувеличения сказать, что по нему побежденная Россия получала ничуть не меньше преимуществ, чем победительница Франция»[37]. Это утверждение спорно, но в нем отмечено главное - мирный договор подписали: Россия, проигравшая две войны, и Франция, выигравшая обе.

Ценой мирного договора был договор о наступательном и оборонительном союзе. Несмотря на туманность многих формулировок, на отсутствие прямого указания на Англию как врага, союзный договор зафиксировал согласие Александра поддержать Францию в ее войне с Англией. В случае отказа Англии согласиться на мир с Францией Александр брал на себя посредничество: Россия с 1 декабря 1807 г. примыкала к континентальной блокаде.

Александр I был доволен тильзитским соглашением. 17 июня 1807 г. он писал из Тильзита своему интимному другу, сестре Екатерине: «Бог нас спас! Вместо жертв мы выходим из борьбы даже с некоторым блеском». 18 июня вице-канцлер Куракин в письме вдовствующей императрице Марии Федоровне передавал слова Александра по поводу достигнутых соглашений: «Россия выходит из этой войны с неожиданной славой и счастием. Государство, с которым она боролась, ищет ее расположения в то время, когда на его стороне было решительное превосходство сил».

Главные советники первых лет царствования были против союза с Францией. Друг сердца императора госпожа Нарышкина также была в антифранцузской партии, несмотря на то, что Наполеон лично выбирал для нее платья, которые посылались из Парижа. Но Александр настоял на своем. Подсчет реальных невыгод и выгод тильзитских соглашений необходимо дополнить тем, что казалось Александру значительно более важным. Мир был необходим, чтобы страна могла прийти в себя после неудачных войн. А согласие Наполеона на его заключение подтверждало мощь России, ее положение в Европе. В Лондоне Новосильцев, следуя инструкциям Александра, выработал соглашение о разделе Европы: Россия и Англия побеждают Наполеона и кроят карту континента, как им хочется. Тильзит подтвердил правильность уравнения, с тем только, что один из знаков переменил значение. Теперь Россия и Франция договорились о разгроме Англии и разделе - по своему вкусу - Европы. Наполеон в кратчайший срок разбил три континентальные державы: Австрию, Пруссию, Россию. Но пришел к выводу, что окончательная победа невозможна без России.

Переговоры на плоту начались, как передают мемуаристы, вопросом Наполеона: «Из-за чего же мы воюем?». Александр, как гласит легенда, ответил: «Я ненавижу англичан не менее вашего…».

За пять лет до тильзитской встречи Наполеон сказал за обедом князю Николаю Волконскому: «Передайте вашему государю, что я его друг… Если мы соединимся, мир будет наш. Вселенная подобна этому яблоку, которое я держу в руках. Мы можем разрезать его на две части, и каждый из нас получит половину». Когда Волконский рассказал Александру о «яблоке», тот заметил, улыбаясь, что «сначала он удовольствуется одной половиной яблока, а там придет охота взять и другую».

Пять лет спустя - в Тильзите - Александр, зная, что необходимо зорко следить за партнером, согласился приступить к делению «яблока», учитывая, что в данный момент он получит меньшую половину.

Второй тур реформ

…Выработанный М. Сперанским план отличается необыкновенной стройностью, точностью, последовательным проведением принятых начал. Но этот план оказался таким высоким, что ни государь, ни автор никак не могли его приблизить к уровню действительных потребностей и средств русской жизни.

В. Ключевский

Через сто лет после того, как Василий Ключевский оценил план реформ, подготовленный Михаилом Сперанским, как нереальную мечту, американский историк Марк Раев высказал иное мнение. «То, что обычно называют проектами и планами «конституционных» реформ, «конституционализмом» Александра (это название дано его современниками) было, - пишет Марк Раев, - просто попыткой упорядочить администрацию, придать ей дельную структуру и повысить ее эффективность. При Александре I (да и при его наследниках) до достижения этой цели было далеко. Тем не менее, были заложены основы цельной, устойчивой и относительно эффективной системы, прочность которой была подтверждена ее способностью выжить почти без перемен до революционных волнений начала XX века»[38].

Парадоксальное различие в оценках реформ Сперанского, данных русским историком в конце XIX в. и американским в конце XX в., объясняется различным отношением к темпам изменений, в которых нуждалась Россия. Василий Ключевский торопился. Марк Раев, свидетель и исследователь последствий революций 1917 г., видит пользу постепенных перемен.

Тильзитская мирная передышка позволила Александру вернуться к прерванному войнами с Наполеоном процессу реформ. На этот раз ближайшим советником был выбран Михаил Сперанский (1772-1839), сын попа, воспитанник духовной семинарии, совершенно не похожий своим происхождением на друзей императора из Негласного комитета, не уступавший им образованием, превосходивший талантами государственного деятеля. На посту руководителя департамента министерства внутренних дел, которым управлял граф Кочубей, Сперанский подготовил важнейшие законы первых лет царствования Александра. Личное знакомство с императором произошло в 1808 г. Отправляясь в Эрфурт на свидание с Наполеоном, Александр взял с собой Сперанского. Отлично знавший французский язык, новый советник императора пристально изучал французскую административную систему. В ответ на вопрос Александра, как ему понравилась заграница по сравнению с Россией, Сперанский будто бы ответил: здесь установления, а у нас люди лучше.

Назначенный по возвращении из Эрфурта товарищем министра юстиции Михаил Сперанский приступил при полной поддержке императора к составлению проекта государственных преобразований, который, по словам историка-марксиста Милицы Нечкиной, был «планом буржуазного преобразования государственного строя России и шел навстречу промышленно-капиталистическому развитию». Планы и размышления Михаила Сперанского приобрели неожиданную актуальность в последнее десятилетие XX в., когда Россия снова осознала необходимость реформы государственных структур, решения старых вопросов, которые, как неожиданно выяснилось, все еще ждали ответов.

В конце XIX в. Василий Ключевский, анализируя проект Сперанского, оговаривался: «Прежде всего, надо заметить, что мы не знаем проекта в его подлинном и цельном виде: о нем можно судить по извлечениям, какие сделаны были из него одним современником»[39]. Бумаги Михаила Сперанского были полностью опубликованы только в 1961 г.[40]. Их содержание позволило Натану Эйдельману написать в разгар увлечения «перестройкой» Горбачева: «Сперанский знал, чего хотел, его планы не были утопичны, это был интереснейший проект «революции сверху»[41].

Проект реформ, представленный императору, состоял из двух основных частей: критики государственной системы России и плана исправления недостатков.

Критика положения в стране после первого тура реформ, Тильзитского мира, результата двух несчастных войн, стала модой в близких царю кругах. Большое впечатление при дворе произвело своей смелостью письмо адмирала Семена Мордвинова (1754- 1845) императору. «Один из самых значительных представителей либерализма в России»[42], поклонник английских учреждений, знаток Адама Смита и Джереми Бентама, соратник Сперанского, для которого он разработал новую систему финансов, Николай Мордвинов представил Александру «ужасную картину всеобщего расстройства в государстве». Картина, действительно, непривлекательная: «…моровая язва, приближающаяся к нашим границам… возмущение народа в Астрахани, прекращение внешней и внутренней торговли… непослушание уральских народов, явное неповиновение работников на железных заводах в Перми; крестьяне… ожидают лишь первого знака к возмущению, жиды, притесненные в гражданском их существовании без всякой основательной причины и побуждаемые внешним влиянием, готовые все предпринять против правительства, которое с ними одними нарушает правило терпимости веры, в коем оно дало пример другим нациям, польские крестьяне и их господа, ободренные прилипчивым примером вольности, дарованной смежным соотечественникам, крымские татары, упоенные фанатизмом, готовые соединиться с турками; необыкновенная дороговизна в столицах, голод в пограничных губерниях, недостаток рук и скота, похищенных от земледелия рекрутскими наборами и милицией, и от севера до юга во всех губерниях все классы подданных, дворяне, духовные, купцы и земледельцы, движимые одинаковым чувством отчаяния и возмущения…».

Адмирал Мордвинов пишет императору о конкретных проявлениях болезни, разъедающей тело государства: «Армия потеряла прежний дух свой, огорченная потерей бесполезно пролитой крови, без опытного начальника… Департамент иностранных дел обнаружился миром, теперь обнародованным, но, имея хотя то одно достоинство, что будучи управляем иностранцем, который оставил по крайне мере Отечеству утешение, что не имя русского покрыто будет вечным посрамлением. Духовенство навлекло на себя презрение народное ненавистью и ругательством, которых правительство от него требовало, чтобы оно произносило против врага Отечества, и отринутое самим правительством».

Николай Мордвинов смело критикует государя: армия не имела опытного начальника, ибо царь сам решил командовать, Тильзитский мир подписал «иностранец» барон Будберг, но решение вступить в союз с Францией мог принять только император. И это он, после того как церковь прокляла - по указаниям правительства - Бонапарта, заключил договор о мире, дружбе и союзе. В качестве рецепта автор письма предлагает государю: «Положитесь более всего на дворянство, на сию твердую подпору государства…»[43]

Не менее критичен в своей «Записке» Николай Карамзин, сформулировавший модель российского воровства и беззакония: «Везде грабят и кто наказан?»[44].

Михаил Сперанский обращает внимание на основное. Он начинает с определения: «Если права государственной власти неограниченны, если силы государственные соединены в державной власти, настолько соединены внутри государственной власти, что никаких прав не оставляют подданным, такое государство живет в рабстве, а правление его деспотическое». Оглядываясь на прошлое, отмечая, что со времен Алексея Михайловича Россия идет к свободе, Сперанский указывает на постоянные колебания - с Петра I - государственной политики. При Екатерине II, например, власть хотела пользоваться всеми преимуществами деспотизма, сочетая его со славой философских идеалов. Можно сказать, констатирует автор проекта реформ, что наши законы написаны в Афинах или в Англии, а наша система управления заимствована у Турции.

В России есть система гражданских законов, но она ничем не обеспечена, ибо, как выражается Сперанский, скрижали этих законов могут каждый день разбиться о камень абсолютной власти. Это главное: абсолютная, т.е. деспотическая власть, и рабство. Цель предлагаемых реформ - создание в России монархического правления, что означало для Сперанского - конституционной монархии. Но каким образом создать конституционную монархию «в стране, где половина населения находится в совершенном рабстве, где сие рабство связано со всеми почти частями и политического устройства и с воинской системой, и где сия система необходима по пространству границ и по политическому положению?» Михаил Сперанский говорит «половина населения находится в совершенном рабстве», но затем уточняет свою мысль: главные классы русского общества - дворяне-землевладельцы и крестьяне-земледельцы; первые - рабы короны, вторые - рабы первых. Сперанский находит лаконичную и выразительную формулу: в России свободны только нищие и философы. Позднейшая история показала, что с философами было по-разному, нищие, действительно, оставались свободными.

Реформа Сперанского, следовательно, состояла в изменениях, которые должны были позволить создать регулярную монархическую систему, монархию, ограниченную конституцией, для чего необходимо было освободить крепостных. Реализация проекта встречала трудности. Освобождение крестьян было условием осуществления реформ. И немедленно вставал вопрос: как освобождать - с землей или без, если с землей - то за выкуп или бесплатно, если за выкуп, то кто определяет цену свободы и земли?

Более полувека - до Манифеста об освобождении крестьян Александра II - будут идти споры, поиски ответа на перечисленные выше вопросы. Но и после их решения неожиданно в конце XX в. эти вопросы приобретут новую актуальность. Демонтаж колхозно-совхозной системы, фундамента советского государства, окажется почти таким же трудным, как ликвидация крепостного права. Проблемы, возникшие при решении аграрного вопроса после распада советской системы, позволяют по-новому увидеть трудности, связанные с освобождением крестьян в XIX в.

Проект Сперанского откладывал освобождение крестьян, ставя на первое место реформу государственного строя. «Надо очистить административную часть, - писал он. - Затем надо установить конституционные законы, т.е. политическую свободу, а затем постепенно вы перейдете к вопросу гражданской свободы, т.е. свободы крестьян. Таким должен быть настоящий порядок вещей»[45].

Василий Ключевский считал, что ум Сперанского был излишне систематичным и видел в русской истории еще только одного государственного деятеля с подобной любовью к системе - Афанасия Ордин-Нащокина, ближайшего советника царя Алексея[46]. «Великим систематиком» называет Сперанского Александр Кизеветтер, который полагает, что «конкретная определенность» плана реформ раздражала Александра: «Проекты низводили воздушно-бесплотную мечту о политической свободе на степень сухих логических формул, точных юридических определений, законченных параграфов»[47].

Проект Михаила Сперанского предусматривал создание правового государства. В основе системы: конституционный монарх, ограниченный основным законом; монархическая аристократия, наблюдающая за действиями законов и власти; свободный народ, связанный с аристократией единством интересов. Аристократия, которую Сперанский предлагал создать, включив в нее первые три или четыре чина дворянской служилой иерархии, получала полномочия от народа.

Освобождение крепостных крестьян должно было совершиться в два приема: первый - личное освобождение (крестьянин остается прикрепленным к земле), второй - свобода перехода от помещика к помещику (освобождение без земли).

В основе государственной системы, предложенной Сперанским, лежало строгое разделение властей. Законодательной властью была Государственная Дума, исполнительной - министерства, ответственные перед Думой, судебной - Сенат, члены которого выбираются Думой. Важнейшей особенностью проекта был выборный, земский характер всех учреждений.

Волостные - низшая административная единица - думы составлялись из землевладельцев и депутатов от казенных крестьян. Они выбирали депутатов в уездные думы, которые выбирали в губернские, выбиравшие в Государственную Думу. Местные думы собираются раз в три года, государственная - ежегодно. Исполнительную власть осуществляют волостные, уездные и губернские управления, подчиненные министерствам. Члены правлений избираются соответствующими местными думами, министры назначаются государем. Каждая из административных единиц имеет свой суд: уездные и губернские состоят из выборных судей и действуют с присяжными. Сенат - блюститель правосудия - избирается Государственной Думой.

Завершает структуру Государственный Совет, состоящий из членов аристократии.

В января 1810 г. проект Сперанского был одобрен Александром. Вскоре было объявлено о создании нового высшего органа государственной власти - Государственного Совета. Но его функции ограничивались по сравнению с проектом: высший орган государственной власти стал совещательным учреждением при императоре. Давление противников реформ привело к выхолащиванию проекта.

Критика противников шла прежде всего по двум основным линиям. Проект Сперанского, если его свести к главному тезису, утверждал: нужна конституция, ограничивающая монарха, не нужно рабство, мешающее созданию правового государства. Николай Карамзин, самый красноречивый и самый ожесточенный противник Сперанского, утверждал: «Самодержавие есть палладиум России; целость его необходима для его счастья»; «Для твердости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу»[48]. В числе важных аргументов врагов реформ была настойчивая констатация очевидного факта: крепостная Россия была могучим государством, игравшим решающую роль в Европе. Борис Чичерин в 80-е годы XIX в., уже после освобождения крестьян, отмечал исторический факт: благодаря крепостному праву Россия сделалась великим и образованным государством. Историк припоминал, что «крепостная Россия одна на европейском материке в состоянии была побороть полчища освобожденной Франции, предводимые величайшим военным гением в мире»[49]. Борис Чичерин в 1882 г. считал, что крепостное право было отменено, ибо сделало для России все полезное, что могло. Для Николая Карамзина в 1811 г. полезное действие крепостного права было еще далеко не исчерпано.

Николай Карамзин не был тупым крепостником, заботившимся только о своем кармане. В «Истории государства Российского» он описал беды, которые были результатом своевольных действий неограниченного самодержца. Его спор с Михаилом Сперанским носил принципиальный характер. «Главная ошибка законодателей сего царствования, - писал Карамзин, - состоит в излишнем уважении форм государственной деятельности: от того - изобретение различных министерств, учреждений, Совета и пр…» Автор «Записки о древней и новой России» заключает: «Не формы, а люди важны»[50].

Иначе говоря - законы второстепенны, отношения между людьми, прежде всего между монархом и народом, - первостепенны.

Современный американский историк, вынеся за скобки идеологические споры русских сторонников и противников реформы, приходит к выводу, что она была «проведена людьми компетентными» и в итоге «способствовала повышению административной эффективности центрального правительства во многих областях экономической, социальной и общественной жизни страны». Он видит ограниченность реформы, отмечая, в частности, что «Совет министров так и не стал инструментом, необходимым для проведения логичной, последовательной и долгосрочной имперской политики».

Споры вокруг реформ Сперанского повторились в конце XX в. в дискуссии вокруг реформ посткоммунистической системы. На повестке дня те же вопросы: что важнее - закон или отношения; как ограничить верховную власть; брать ли в качестве модели западные образцы или изобретать свое, искать «русский путь»? Василий Ключевский, завершая анализ проекта Сперанского, указывая на достоинство программы реформ, подчеркивал ее нереальность. Россия, по его мнению, не была готова к реформам. Замечания историка XIX в. кажутся очень актуальными в конце XX в., когда Россия внезапно «пошла в капитализм». «Нельзя, - писал В. Ключевский, - предписать торговлю в известной деревне, когда обывателям нечем меняться». Нельзя, - продолжал он, - «предписать любить свободу»[51].

Русские историки - либеральные дореволюционные и советские - оценивали реформы Сперанского и их вдохновителя Александра, как правило, недоброжелательно. За желание поставить во главу реформ создание прочной правовой структуры. За неудачу реформ, которая объяснялась нерешительностью и страхами царя, утопичностью идей Сперанского. В 80-е годы XX в. русские историки (некоторые из них) начинают пересматривать взгляды предшественников на александровские реформы. Они отмечают, что Александр ясно видел необходимость решения двух основных проблем, стоявших перед Россией. Современный исследователь эпохи Александра пишет об императоре: «Убежденный, что крепостное право есть зло, что отношения помещиков и крестьян не могут больше существовать в прежнем виде, он так и не смог даже для самого себя определить принципы переустройства крепостной деревни»[52]. Современный биограф Александра I развивает эту мысль, говоря о двух тенденциях, которые постоянно боролись в душе монарха: освободить крестьян, выступить инициатором крупнейшего поворота в истории России, поворота к современной цивилизации, а с другой стороны - диктуемое страхом желание переложить инициативу в деле освобождения крестьян на дворянство, которое в то время ни духовно, ни материально к этому не было подготовлено.

Неподготовленность России, - пришли к выводу современные русские историки, - была неподготовленностью дворянства, жившего крепостным трудом, и нерешительностью императора, не нашедшего в себе силы стать революционером «сверху». Во второй половине 80-х годов XX в., когда делались нерешительные попытки реформировать Советский Союз, положение в России в начале XIX в. позволяло находить поучительные аналогии, доказавшие необходимость и возможность - в определенных условиях - «революции сверху».

Реформы не были завершены - сопротивление оказалось слишком сильным. Александр не отказался от решения двух главных задач, но пришел к выводу о необходимости предварительного испытания способов и результатов. В 1816 г. Александр отменил крепостное право, освободил крестьян в Эстляндии по просьбе эстляндского дворянства. Через год он попытался подтолкнуть к такой же инициативе помещиков Малороссии, но они категорически отказались освобождать своих крестьян. Зато нашли это для себя выгодным дворяне в Курляндии и в Лифляндии, где крепостное право было отменено, соответственно, в 1817 и 1819 гг. По случаю реформы в Лифляндии Александр заявил: «Радуюсь, что лифляндское дворянство оправдало мои ожидания. Ваш пример достоин подражания. Вы действовали в духе времени и поняли, что либеральные начала одни могут служить основою счастья народов»[53].

Считая необходимым распространить «либеральные начала» на всю империю, Александр поручил разработать план решения крестьянского вопроса своему фавориту Аракчееву, синониму реакционной политики, и министру финансов Д. Гурьеву, также не замеченному в «вольнодумии». Проект Аракчеева, предусматривавший выкуп крестьян с землей посредством кредитной операции, лег в основу реформы 1861 г. Граф Гурьев предложил допустить существование в России «разных родов собственности» - эта идея горячо обсуждается русскими политиками, составляющими планы решения крестьянского вопроса в конце XX в.

Оба проекта были одобрены, но остались совершенно секретными. Их реализовать Александр боялся.

Испытанию подверглась и мечта о конституции. После завоевания Финляндии в 1809 г. император побывал в приобретенной провинции, открыл сейм и объявил о сохранении «веры, коренных законов, права и преимуществ, коими пользовались дотоле каждое сословие в особенности и все жители Финляндии вообще по их конституции». Так в пределах Российской империи впервые появилась конституция. В марте 1818 г. Александр выступил в польском сейме: Царство Польское, возникшее в результате победы над Наполеоном как часть Российской империи, получило конституцию. Император объявил, что вводит в Царстве Польском немедленно «Законно-свободные учреждения», которые были «непрестанно предметом моих помышлений и которых спасительное влияние надеюсь я с помощью Божией распространить и на все страны, Провидением попечению моему вверенные».

Конституция Царства Польского, - пишет современный историк, - «была для Александра I своеобразным экспериментом. Польша стала как бы объектом проверки реальности задуманного императором симбиоза конституции с самодержавной властью»[54].

В Варшаве Александр поручил группе советников, возглавляемых одним из бывших членов Негласного комитета, давно уже прекратившего существование, составить проект конституции. Вскоре проект - Государственная уставная грамота Российской империи - был готов. Он предполагал превращение России в конституционную монархию: вводился двухпалатный парламент, местные представительные органы - «сеймы», разделение законодательной и исполнительной власти между императором и выборными органами. Конституция декларировала свободу слова, печати, свободу вероисповедания, неприкосновенность личности и имущества.

И этот проект остался проектом, похороненным в тайных архивах. Продолжали действовать две взаимоисключающие тенденции: несомненное желание Александра провести реформы и страх, мешавший это сделать, страх, основанный на ясном понимании враждебности дворянства всем попыткам изменения существующего положения. Правящие круги приняли реформу центральных учреждений и преобразование местной администрации, повышавшие роль бюрократии, становившейся приводным ремнем между дворянством и императором.

Реформенная деятельность 1815-1818 гг., давшая реальные результаты в западных провинциях империи, и множество проектов, оставшихся благими намерениями, была продолжением второго тура реформ, прерванного очередной войной с Наполеоном. Отставка, а затем ссылка Михаила Сперанского сначала в Нижний Новгород, потом в Пермь, были официальным завершением «эпохи Сперанского». Последней каплей, переполнившей чашу недовольства общества реформатором, была предложенная им финансовая реформа. Все возражали против увеличения прямых и косвенных налогов, прекращения выпуска ассигнаций. Тяжелые финансовые трудности, переживаемые в это время Россией, были в немалой степени результатом Тильзитского мира. Участие в континентальной блокаде - следствие союза с Наполеоном - губительно отражалось на русской экономике. Отказ от финансовой реформы означал, что Александр выбрал иной способ решения политических и экономических трудностей. Отставка Сперанского означала также, что война с Францией стала неизбежной.

«Спаситель Европы»

Когда Сталина поздравляли с взятием Берлина, он отвечал: Александр I был в Париже.

(Из рассказов о Сталине)

Тильзитский мир зарегистрировал результаты неудачных войн с Францией в 1805-1806 гг. и принес России передышку. Она была немедленно использована для начала военных действий против Швеции, Турции, Персии. Все эти войны носили наступательный характер. Поводом конфликта со Швецией было недовольство короля Густава IV Тильзитским миром, вынуждавшим к разрыву отношений с Англией. Война, объявленная в марте 1808 г., продолжалась до сентября 1809 г., закончившись подписанием Фридрихсгамского договора. Финляндия до реки Торнео вместе с Аландскими островами становилась русским владением. Русские историки справедливо отмечают, что Наполеон подталкивал Александра, поощрял его начать войну со Швецией. Заставить Россию отправиться завоевывать Финляндию император французов не мог. Он лишь подал мысль, указал на возможность, даже обещал помощь (обещание не было исполнено) - решение начать войну с недавней союзницей Швецией было принято российским императором по инерции силы: есть возможность - следует воспользоваться, есть пустое (слабо защищаемое) пространство - следует заполнить.

Больше времени, сил, энергии, жертв стоили войны с Турцией и Персией. Причиной войны с Турцией было занятие русскими войсками летом 1806 г. Молдавии и Валахии: дунайские княжества входили в состав Оттоманской империи. Военные действия шли вяло. Они значительно оживились после Тильзитского мира и встречи Александра с Наполеоном в Эрфурте (1808), когда Франция подтвердила русские права на дунайские княжества. В 1811 г. в район военных действий был направлен один из виднейших русских полководцев Михаил Кутузов, назначенный командующим молдавской армией. Готовя военные операции против турок, Кутузов вел одновременно дипломатические переговоры с противником. Россия требовала присоединения Молдавии и Валахии - установления границы с Турцией по Дунаю, предоставления автономии Сербии, а также турецких уступок в Закавказье.

Турки отказывались принять русские требования до тех пор, пока их армия не была разбита. Только в мае 1812 г., за несколько недель до вторжения Наполеона в Россию, в Бухаресте был подписан мирный договор между Россией и Турцией. Изменение международного положения, прежде всего резкое ухудшение русско-французских отношений и все более открытая поддержка Турции Наполеоном, помощь, оказываемая султану Англией, противницей Франции и России, повлияли на условия договора. Россия не получила всего, что она хотела, на что рассчитывала в результате военных побед. Тем не менее, приобретения были значительными. Границей между Портой и Российской империей стала река Прут: Бессарабия вошла в состав России, Молдавия и Валахия, которым давалась автономия, возвращались Турции. Россия сохраняла в этом районе свое влияние. Широкая автономия была предоставлена Сербии, Россия получила право контролировать соблюдение Турцией постановлений, касавшихся Сербии. В Закавказье был достигнут компромисс. Оттоманской империи возвращались завоеванные земли и крепости, а добровольно присоединившиеся оставались за Россией. Тем самым Турция признала включение в Российскую империю Имеретии и Менгрелии, а также Абхазии и Гурии, т.е. участка восточного берега Черного моря протяженностью более 200 км. Это значило присоединение к России всей восточной и большей части западной Грузии.

Завоевания на Кавказе были результатом войн не только с Турцией, но прежде всего с другой сильной державой региона - Персией. Первые русские солдаты, появившиеся в кавказских горах, были драгуны Петра I. В XVIII в. русская армия появлялась на Кавказе редко. Рождение «кавказского вопроса» связано с просьбой в 1783 г. грузинского царя Ираклия II, фактического вассала персидского шаха, принять его в подданство России.

Манифест Павла I о присоединении Грузинского царства к России был опубликован в Петербурге в январе 1801 г. В сентябре того же года Александр I учредил внутреннее управление Грузии и назначил действительного статского советника П.И. Коваленского правителем Грузии. Вскоре началась война с Персией. В 1803-1804 гг. она шла очень успешно: «ханства», расположенные к северу от реки Араке - владения Персии, были завоеваны. Гандж - столица одного из ханств - переименовали в Елизаветполь, по имени супруги Александра. Главнокомандующий войсками в Грузии князь Цицианов стал воплощением русского могущества на Кавказе. Его боялись так, что, нарушая священные законы гостеприимства, бакинский хан, пригласив генерала на обед, убил его.

Война начала затягиваться после того, как в нее стали вмешиваться западные державы. В мае 1807 г. Франция подписала договор с Персией, обещая помочь ей вернуть не только провинции, завоеванные Цициановым, но и Грузию. Несмотря на подписание Тильзитского мира, французские офицеры продолжали служить в персидской армии «советниками». Англия также, в свою очередь, взяла на себя заботу о Персии: в 1810 г. она обязалась платить шаху ежегодную субсидию, шахская армия кроме того получила 20 тыс. английских ружей.

Боевые операции против персов неминуемо втягивали в войну горские народы. Русские всегда опасались, что горцы могут отрезать от базы их войска, оперировавшие на берегах Аракса. Возникла стратегическая необходимость их покорения. И бросались в почву зерна «кавказской войны», войны за овладение Кавказом, которая будет идти десятилетиями в XIX в., ее плодом будет выселение в 40-е годы XX в. горцев, страх перед которыми не проходил, в Казахстан. В 90-е годы нашего века конфликт между Россией и Чечней не позволяет забыть «Кавказскую войну».

Война с Персией затянулась до коренного изменения международной обстановки: разрыв России с Наполеоном, возобновление русско-английского союза привели к заключению мира с Турцией в 1812 г. и с Персией, оставшейся одной, в 1813 г. После разгрома персидской армии Аббас-Мирза прислушался к миролюбивым - на этот раз - советам английских дипломатов (грозивших прекратить уплату субсидий) и подписал в октябре 1813 г. Гюлистанский мирный договор. Все занятые персидские провинции остались за Россией.

Отечественная и заграничная война

Кто нам помог? Зима, Барклай иль русский Бог?

Александр Пушкин

В 1815 г. в Москве вышла книга Федора Глинки под длинным заглавием: «Письма русского офицера о Польше, австрийских владениях, Пруссии и Франции; с подробным описанием похода россиян противу французов в 1805 и 1806, так же и отечественной и заграничной войны с 1812 по 1815 годы». В книге молодого офицера, ставшего потом популярным поэтом, обращает внимание отраженное в заглавии разграничение Отечественной войны и заграничной, т.е. борьбы с армией Наполеона, вторгшейся в Россию, и заграничного похода русской армии, дошедшей до Парижа.

Тильзитский мир открыл, казалось, эру спокойствия, дал возможность заняться внутренними делами. Короткая война со Швецией, военные действия против Турции и Персии были «малыми войнами», не отвлекавшими значительных ресурсов. Наполеон соблазнял совместным походом в Индию, чтобы ударить англичан с тыла, и в Петербурге слушали. Идея не была совершенно новой. Павел 1 за два месяца до смерти отправил донскому атаману Орлову приказ выступить против Индии с точной диспозицией: «От нас ходу до Индии: от Оренбурга - месяца три, да от нас туда месяц, а всего четыре месяца». От Оренбурга следовало «с артиллерией идти прямо через Бухарию и Хиву на реку Индус и на заведения английские, на ней лежащие». Император Павел обещал донским казакам и их атаману: «Все богатства Индии будут наградой за вашу экспедицию».

В Петербурге серьезно о походе в Индию не думали. Союз с Наполеоном оборачивался трудностями, размеры которых Александр не предвидел. Ценой союза с Францией было участие в континентальной блокаде, которая начала сказываться на русской экономике. Наполеон со своей стороны обещал помочь России приобрести Дунайские княжества - в действительности он помогал (тайно) Турции. Александра беспокоило создание Варшавского княжества и неясность французских планов по отношению к «польскому вопросу». Александр решил встретиться с Наполеоном, чтобы выяснить все недоразумения. Император французов никак не мог найти время для свидания. В июле 1808 г. французская дивизия, окруженная в испанских горах под Байленом, сдалась партизанам. Это была незначительная часть наполеоновской армии, вторгшейся в Испанию, но «по своему моральному впечатлению это был удар, какого еще не переживала наполеоновская Франция»[55].

Одним из результатов Байленской капитуляции была встреча двух императоров в Эрфурте в сентябре 1808 г. Наполеон нашел время.

Накануне отъезда в Эрфурт Александр получил меморандум от Адама Чарторыйского, в котором бывший министр иностранных дел остро критиковал союз с Францией. Чарторыйский, в частности, писал, что Наполеон «будет обязательно стремиться к унижению России. До тех пор пока она будет послушна его желаниям и способствовать выполнению его планов, он, пожалуй, оставит ее в покое, но едва он заметит сопротивление, Наполеон попробует сокрушить ее силой…» Адам Чарторыйский представил своему давнишнему другу мрачную картину будущего: Наполеон вторгается в Россию, доходя до Двины и Днепра, помогает туркам, восстанавливает польское королевство, освобождает русских крестьян, разрывает империю на куски, создавая на ее территории несколько независимых королевств[56]. В Эрфурте Александр нашел неожиданное подтверждение опасений князя Чарторыйского - Талейран предложил свои услуги российскому императору в качестве советника и тайного союзника. Талейран советовал сопротивляться Наполеону, поддерживать его противников и таким образом спасти Европу.

В Эрфурте Наполеон твердо обещал поддержать русские притязания на Дунайские княжества, согласился прекратить оккупацию Пруссии (Александр никогда о ней не забывал), но получил взамен обещание России присоединиться к Франции, если на нее нападет Австрия. Едва вернувшись в Петербург, Александр I начал секретные переговоры с венским двором. Австрийский посол в России князь Шварценберг после беседы с императором передал в Вену, что Россия не окажет действенной помощи Франции в случае войны. Содержание секретных переговоров стало известным только в начале XX в.[57]. Поощряя Австрию выступить против Наполеона, Александр хотел не только ослабить Францию, но и приобрести союзника против планов воссоздания Польши. Получив сигнал из Петербурга, Австрия начала войну, вторгшись в Баварию и Варшавское герцогство. Поражение под Ваграмом (июль 1809) вынудило Австрию подписать Венский мирный договор (октябрь 1809), по которому она, в частности, теряла значительную часть своих польских владений. Наполеон включил завоеванные провинции в состав Варшавского герцогства, предложив Александру в качестве взятки Тернополь. Население герцогства увеличилось почти на 2 млн. человек, были объединены 3/4 этнографической Польши.

Австро-французская война закончилась неожиданно для России значительным увеличением Варшавского герцогства и возрождением (еще очень небольшой) национальной армии под командованием Понятовского. Николай Карамзин, осуждая Тильзитский договор, видел одним из его важнейших пороков согласие на создание зародыша Польши. Для русского историка и политического писателя Польша не должна была существовать «ни под каким видом, ни под каким именем». Лучше было, - писал он, - «согласиться, чтобы Наполеон взял Шлезвиг, самый Берлин, нежели признать Варшавское герцогство»[58]. Существование Варшавского герцогства, зародыша возможного возрождения Польши, вызывало политические трения, грозившие франко-русскому союзу. Одновременно не переставали нарастать экономические причины, подкапывавшие основания Тильзитского договора. Континентальная блокада была явно невыгодна для России. Англия закупала в России дешевое сырье - лес, лен, пеньку, хлеб, платя за него золотом или ценными фабричными изделиями. Франция предпочитала приобретать сырье ближе (везти его из России сухопутным путем обходилось слишком дорого), а продавать в Россию лионский шелк и другие предметы роскоши, за которые необходимо было расплачиваться золотом.

Трианонский таможенный тариф, утвержденный Наполеоном в августе 1810 г., разрешал ввоз колониальных товаров, попадавших на континент контрабандой, но принуждал платить за них очень высокую пошлину. Это было терпимо для стран, уже обладавших зачатками развитой промышленности (Саксония, западная Германия, Бельгия, северная Италия), и теснее связывало их с Францией. Это было совершенно нестерпимо для стран, вывозивших сырье: Швеции, северо-восточной Германии, России.

На Трианонский тариф Александр 1 ответил в декабре 1810 г. введением нового русского таможенного тарифа, который предусматривал высокие, иногда запретительные пошлины на предметы роскоши (шелковые материи, кружева и т.п.) и суровое наказание за контрабандную торговлю этими предметами. Это было формальным нарушением условий Тильзитского договора. Французские историки говорят о «настоящей измене»[59]. Как личное оскорбление Александр I воспринял нарушение Тильзитского договора Наполеоном, включившим в состав французской империи все ганзейские города с прилегающими территориями, в том числе герцогство Ольденбургское - владение отца императрицы Елизаветы. В числе прямых причин войны 1812 г. называют нередко «Ольденбургское дело». Наполеон подписал декрет о присоединении герцогства к Франции 22 января 1811 г. Но до этого, 25 декабря 1810 г., Александр в письме князю Чарторыйскому изложил план внезапного вторжения в герцогство Варшавское и Пруссию русских войск. Это был план превентивной войны, предупреждавшей нападение Наполеона, которое представлялось неминуемым.

План Александра строился на смелой, шедшей вразрез с традиционным взглядом идее - восстановлении Польши. Император объяснял Адаму Чарторыйскому, что прокламация воссоздания польского королевства будет предшествовать началу войны. Александр возлагал на своего друга, бывшего члена Негласного комитета, миссию: получить единогласное решение польского народа и армии вступить в союз с Россией. Решение должно было быть гарантировано декларацией, подписанной польскими политическими и военными лидерами. Адам Чарторыйский ответил 6 января 1811 г. письмом, в котором утверждал, что преодолеть привязанность поляков к Наполеону можно в случае восстановления конституции 3 мая 1791 г.; объединения всех польских земель под единым скипетром; открытия Польше выхода к морю. 12 февраля Александр I ответил согласием. Возрожденная Польша - это было условием императора - вступала в унию с Россией. «Пока я не буду уверен в сотрудничестве поляков, я не могу начать войну против Франции». Миссия Адама Чарторыйского закончилась неудачей: польские лидеры выбрали союз с Наполеоном. 1 апреля 1812 г., после долгого молчания, Александр I написал Чарторыйскому, что откладывает свой план, ибо он стал слишком широко известен, предупреждал не доверяться слишком Наполеону. Император заключил: «Вы должны помнить о несчастьях, которые станут уделом поляков, если, став под французские знамена, они дадут России основание для мести…»[60].

План Александра был свидетельством убеждения, что война с Францией неизбежна и необходима. Убеждения, что за возможность начать ее первым можно заплатить такую высокую цену, как возрождение Польши. Множество причин были непосредственным поводом войны: личная обида Александра на Наполеона, антинаполеоновские настроения придворных кругов, опасавшихся, в частности, восстановления враждебной России Польши, трудности, переживаемые русской экономикой в связи с континентальной блокадой, подстрекательская антифранцузская деятельность лондонского Сити и т.д. Неизбежность войны объяснялась столкновением за гегемонию в Европе. Наполеон, чтобы победить Англию, должен был нейтрализовать или победить Россию. Александр хотел спасти Европу от тирана.

24 июня (по старому стилю) 1812 г. большая армия Наполеона перешла Неман между Ковно и Гродно: вторжение в Россию началось. В первый раз после 1612 г. иноземные войска вступили на территорию Российской империи. 129 лет спустя - 22 июня 1941 г. - гитлеровская армия вторглась в Советский Союз - память о победе над Наполеоном утешала советских людей в первый период войны, когда советская армия терпела поражение за поражением. В память о схватке с Наполеоном война с гитлеровской Германией также стала называться - Отечественной.

Было немало аналогий между двумя Отечественными войнами. Наполеон и Гитлер выбрали июнь для вторжения. И русская, и советская армии были захвачены врасплох, несмотря на то, что разговоры о воине шли очень давно. Планы Александра и Сталина были рассчитаны на наступление: все запасы амуниции и провианта были выдвинуты к самой границе и сразу же достались противнику. Наполеон и Гитлер подняли на восток многонациональные армии. С Наполеоном, как говорили в России, пришло «двунадесять языков», двадцать языков: вместе с французами шли немцы из завоеванных княжеств, но также бывшие союзники по антинаполеоновским коалициям австрийцы и пруссаки, швейцарцы, итальянцы, голландцы и т.д.

По традиции говорят о шестисоттысячной «Большой армии». Наполеон на острове св. Елены вспоминал, что у него было 400 тыс. солдат вместе с союзниками. Михаил Покровский считает, что примерно такова и была численность армии вторжения[61]. Тем не менее, это была самая крупная армия, какую Франция когда-либо выдвигала на одном театре войны. Притом она была в два раза больше русской армии.

В Европе мало кто сомневался в победе Наполеона. В его руках был решающий, казалось, козырь: гипнотическая сила гениального полководца, победителя в бесчисленных сражениях. Первые месяцы войны подтвердили всеобщую уверенность: русские армии отходили на восток, оставляя территорию французам. Наполеону не удавалось, однако, заставить противника вступить в решающее сражение, которое император французов должен был - по обыкновению - выиграть. Историки нередко говорят о «скифской тактике» заманивания французской армии в глубь России как о задуманном плане, принятом после отказа от превентивного вторжения в Польшу. Сталин, имея за плечами победу над Германией, вспоминал о «старых парфянах, которые завлекли римского полководца Красса и его войска в глубь страны, а потом ударили в контрнаступление и загубили их». По мнению генералиссимуса Сталина, знал об этом «наш гениальный полководец Кутузов, который загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления»[62].

Русские армии отходили, ибо генералы ссорились между собой, ибо планов военных действий не было, а когда их составляли - они не выполнялись. Командующий главной западной армией (военный министр с 1810 г.) Барклай де Толли (1761-1818) был непопулярен из-за своего немецкого происхождения. Недостаточным русским патриотизмом командующего объясняли отступление армии в глубь страны. Наполеон точно знал только одно: разгромить Россию необходимо очень быстро. На теле его империи зияла открытая рана Испании, вторую рану - российскую - она вынести не могла бы. Военный план логичен: поход не на столицу, Петербург, а на центр экономической жизни, Москву, которая была важнейшим узлом речных дорог, практически единственных грузовых трактов. Петербург отрезался от снабжения его хлебом провинций, Александр блокировался в столице и должен был принять условия Наполеона. Политического плана похода на Россию не было. Император французов понимал, что оккупировать Россию он не может, он не имел намерений расчленять ее, что было бы очень выгодно Австрии и Пруссии, усиление которых было бы невыгодно Франции. Наполеон предполагал восстановить Польшу - барьер против России. Мечтал о том, что после победы над Россией Европа станет единым пространством - без границ и виз: жители Парижа, Москвы, Варшавы, Берлина, Вены, Рима везде будут у себя дома. В обозе «Большой армии» были прокламации об отмене крепостного права, но Наполеон так и не решился сделать в России то, что сделал в Германии.

Война в России оказалась непохожей на привычные кампании. Всюду таились неожиданности. Тропические ливни превратили дороги в реки грязи, по которым еле передвигали ноги кавалерийские кони, не выдерживая тяжелых переходов; плохо кормленные, они падали тысячами. Готовясь к походу, французское командование приготовило и раздало по всем полкам перегравированную русскую официальную карту. Она была такой плохой, что пользование ею приводило к самым печальным последствиям. Французские командиры не знали, где они находятся. Неожиданным было и упорное сопротивление отходивших русских солдат.

Старая смоленская крепость, помнившая бои с Баторием, успешно отражала атаки французов. Город был взят только когда русские решили его сдать. Сдача Смоленска была смягчена назначением на пост главнокомандующего всеми вооруженными силами России Михаила Кутузова (1745-1813), возведенного накануне в княжеское достоинство. Со времен Аустерлица старый полководец был неприятен Александру. Давление столичного мнения, требовавшего решительных действий и русского во главе армии, вынудило императора призвать Кутузова.

Обилие немцев (прибалтийских или уроженцев немецких государств) было характерной чертой российской императорской армии. Из 16 корпусных командиров семь были немецкого происхождения. В армии Кутузова было 69 немецких генералов, 96 полковников и капитанов, около 760 офицеров низшего ранга[63]. Как правило, это были исполнительные, дисциплинированные командиры, в которых армия нуждалась. Но было хорошо известно, что император благосклонен к ним и что немецкое происхождение значительно облегчает военную карьеру. Ходил по России рассказ о разговоре между Александром I и прославленным генералом Ермоловым. В ответ на вопрос императора, чем он может еще наградить завоевателя Кавказа, генерал будто бы ответил: произведите меня в немцы.

Князь Кутузов, новый главнокомандующий, продолжал следовать тактике Барклая де Толли, уводя русскую армию в глубь страны, избегая сражения, которого искал Наполеон.

У стен Москвы, под Бородино, состоялось сражение, великолепно описанное в сотнях книг, прежде всего в «Войне и мире» Льва Толстого. Несмотря на множество свидетельств участников, очевидцев, несмотря на серьезнейшие исследования военных историков, остается неясным, сколько войск было у Наполеона, сколько у Кутузова, какие были потери. В пятидесятилетие Бородинской битвы один из ее участников, генерал Липранди составил сводку иностранных работ об Отечественной войне. 28 авторов считали, что численное превосходство было на стороне французов, 13, держались противоположного мнения, 11 утверждали, что силы были равны. Точно такой же разброд в определении потерь. Официальный историограф Отечественной войны 1812 г. А.И. Михайловский-Данилевский определил русские потери в 57-58 тыс. (убитые и раненые), сто лет спустя советский демограф говорит о 38506 убитых, раненых, пропавших без вести[64]. Ссылаясь на французские источники, он считает, что французы потеряли под Бородино 58478 человек[65], а Михаил Покровский оценивает французские потери в 28 тыс. человек[66].

Расходятся мнения и о том, кто же одержал победу в кровавом сражении. Бесспорным для всех результатом был захват французами Москвы, после того как русское командование решило не защищать старую столицу. Вступив в Москву 2 сентября, Наполеон оставался в ней пять недель. Во время пребывания в Москве французы обнаружили, что они не имели представления о России. Впервые они заняли большой город, в котором практически не было производителей. Пока в нем жители потребители - помещики с челядью, - в городе было все, крестьяне привозили припасы в изобилии. Когда помещики покинули Москву, оккупантам стало нечего есть. По инициативе генерал-губернатора Ростопчина город был подожжен. Главное же, Александр не изъявлял желания начать переговоры о мире, которых ждал Наполеон. Французская армия вышла из Москвы и стала отступать к польской границе, откатываясь все быстрее и быстрее, разлагаясь все больше и больше. Не имея продовольствия, солдаты грабили местное население, которое стало сопротивляться все успешнее и успешнее. Историк-марксист Михаил Покровский, подозрительно относившийся к разговорам о патриотизме, искавший материальную базу всех чувств, пишет: «Мародерство автоматически создавало сначала в окрестностях Москвы, а затем и далее то, чего не удавалось достигнуть красноречию правительственных манифестов и воззваний: народную войну». Как выразился Лев Толстой: «Поднялась дубина народной войны».

Полной неожиданностью оказались морозы. В Москве Наполеон велел представить ему сведения о температуре в средней полосе России за 20 последних лет. Он узнал, что сильные холода начинались только в декабре, а в ноябре самая низкая температура - минус 10 градусов. 1812 год оказался исключением: сильные холода пришли уже в октябре. Перед Березиной русское командование не сомневалось, что Наполеон будет взят в плен. Свидетельством этого убеждения, красноречивым свидетельством разгрома французской армии, был приказ адмирала Чичагова, командовавшего одной из армий, распространенный среди солдат и населения. В приказе давались приметы императора французов: «Он роста малого, плотен, бледен, шея короткая и толстая, голова большая, волосы черные. Для вящей надежности ловить и привозить ко мне всех малорослых»[67].

Поход Наполеона в Россию продолжался полгода: за шесть месяцев император французов дошел от Немана до Москвы и вернулся, потеряв армию, потерпев самое сокрушительное поражение в своей военной карьере. Не имея ясной цели, надеясь вынудить Александра подписать мир, Наполеон проиграл схватку за гегемонию в Европе. Россия ее выиграла.

Прежде всего, выиграл Александр. После вступления французов в Москву петербургский двор хотел лишь одного: мира. За него были мать-императрица, брат Константин. Александр слышать о мире не хотел. Он хотел продолжать войну до победы, до изгнания врага из России. О причинах победы размышляли современники, спорят историки. Пушкин лаконично изложил три основные причины, которыми объясняли разгром Наполеона современники войны: план Барклая де Толли, морозы, отнявшие жизненную силу у непривычных захватчиков, русский Бог - покровитель России. Современники отмечали как важный фактор взрыв патриотизма, сплотившего народ против чужеземной армии. С легкой руки Льва Толстого этот фактор - воля русского народа, сражавшегося на своей земле за свою землю против захватчиков, - стал выдвигаться историками на первое место. Одновременно стала расти роль полководческого гения Михаила Кутузова, которого не видели современники.

Важной причиной победы были военные качества русской армии. Фридрих фон Шуберт, родившийся в Петербурге сын немецкого астронома, приглашенного Академией наук, молодым офицером воевавший с Наполеоном, писал о товарищах по оружию: «В то время русская армия была великолепной, это были еще солдаты Екатерины и Суворова, полки гордились своими старыми именами и старой славой. Солдат видел во враге еретика, врага своей церкви и бунтовщика против российского императора… Многие из генералов были необразованны и глупы, офицеры, как правило, неотесанны, они много пили, играли в карты. Но никому не приходило в голову критиковать действия и планы командования. Все были согласны: их долг стоять насмерть на том месте, куда их поставили»[68].

Отечественная война закончилась на берегах Березины. Многие соратники Александра, прежде всего князь Кутузов, считали, что Наполеон изгнан из России - цели войны достигнуты. Нам нет дела до Европы, - твердил Кутузов, - они сами все уладят между собой. Александр думал иначе: освободив Россию, он хотел освободить Европу. Царя обвиняли в том, что он жертвует русскими интересами, желая помочь бывшим и будущим врагам - западноевропейским государствам. Его упрекали в тщеславии: Наполеон был в Москве, он будет в Париже. В желании продолжать войну, перенеся ее за границы Российской империи, был, однако, трезвый расчет. Александр видел в наполеоновской Франции непримиримого врага России: почти 20 лет Россия воевала с Францией, останавливаясь на короткие передышки. «Большая армия» была разбита, но не уничтожена: погибли в основном молодые рекруты и «союзники», кадры уцелели и стали ядром новой армии, которая позволила Наполеону воевать еще два года.

Трезвые геополитические соображения сочетались, как всегда у Александра I, с прекрасными мечтами о всеобщем счастье. «Возвратить каждому народу полное и всецелое пользование его правами и учреждениями, поставить как их всех, так и нас под охрану общего союза, охранить себя и защитить их от честолюбия завоевателей, - таковы суть основания, на которых мы надеемся с Божьей помощью утвердить эту новую систему», - такова была программа Александра для Европы. Его «система» мало чем отличалась от программы ликвидации границ и утверждения всеобщего благосостояния, которую провозглашал Наполеон. Для двух благодетелей в Европе места не было.

Русские солдаты, вступившие на территорию герцогства Варшавского, были встречены холодно и мрачно поляками и восторженно евреями, выражавшими горячий русский патриотизм, который был одновременно проявлением неприязненных чувств по отношению к полякам. Выход к границе герцогства был ознаменован публикацией манифеста о победе - изгнании Наполеона из России. За неделю до обнародования манифеста генерал Йорк фон Артенбург, командовавший прусским корпусом, входившим в «большую армию», вступил в тайные переговоры с представителем Александра генералом Дибичем. 30 декабря 1812 г. в Тауроггене было подписано соглашение: прусский корпус объявлял о своем нейтралитете, переставал воевать на стороне французов. Через несколько месяцев был подписан договор между Россией и Пруссией о союзе. «Таурогген» стал символом неожиданного поворота в русско-германских отношениях: о нем вспоминали, например, в 1922 г. при подписании Рапалльского договора между советской Россией и Германией, в 1939 г. при заключении пакта Сталин-Гитлер.

Союз России и Пруссии стал ядром новой антинаполеоновской коалиции, начавшей очередные военные действия против восстановленной (частично) французской армии. Прусское население - в отличие от поляков - встречало русских солдат как освободителей. В Пруссии, затем в других германских государствах началось народное движение против французских захватчиков. В июле 1813 г. Австрия объявила войну Франции, присоединилась к антинаполеоновской коалиции. Четвертым ее членом стала Швеция, где наследником престола был французский маршал Бернадотт.

В январе 1813 г. Наполеон, вернувшийся после несчастного похода в Россию в Париж, был еще хозяином Европы. В октябре этого же года у него оставалась только Франция. Вражеские армии вышли к Рейну. В марте 1814 г. император Александр I во главе победоносной армии вступил в Париж. 6 апреля Наполеон отрекся от престола и был сослан на остров Эльбу. Эпоха наполеоновских воин кончилась. Бегство экс-императора с Эльбы, Сто дней его борьбы с коалицией, снова собравшейся на войну, оказались тщетными - империя Наполеона рухнула. После трехмесячного перерыва на войну Венский конгресс, собравшийся перекраивать карту Европы, делить добычу после победы, продолжал свою работу. 9 июня 1815 г. был подписан в Вене финальный документ. Карта Европы была, как потом оказалось, утверждена на сто лет. Договор содержал в себе зерна будущих конфликтов, революций и войн.

Главную роль в окончательном уничтожении империи Наполеона играл Александр 1. После выхода союзных армий к Рейну Англия и Австрия склонялись к миру: Англия не хотела чрезмерного усиления на континенте России, Австрия хотела помешать усилению Пруссии, считая возможным довольствоваться только ослаблением Наполеона (возвращение на французский престол Бурбонов не входило в расчеты Габсбургов). Мнение Александра победило. Война продолжалась до победного конца.

Разногласия между союзниками позволили представителю Людовика XVIII Талейрану играть роль посредника и успешно - в данных условиях - защищать интересы Франции. Англия удержала свои морские завоевания: Мальту, Цейлон, Мыс Доброй Надежды. Австрия получила Иллирию, Тироль, Ломбардию и Венецию, вернув себе влияние на итальянском полуострове. Территориально больше всех выиграла Пруссия, постоянная любимица Александра. Россия сохранила Финляндию (завоеванную у шведов в 1809 г.), Бессарабию (полученную в 1812 г.) и герцогство Варшавское. Александр мечтал включить в российскую империю всю территорию бывшего польского королевства, но под нажимом союзников согласился на передачу Пруссии Познани, а Австрии - Галиции. За собой он оставил титул польского короля или, как значилось в официальном титуле, польского царя. Николай Данилевский, автор «России и Европы», появившейся через полвека после Венского конгресса, пришел к выводу, что война 1812 г. имела «великие нравственные результаты для России. Она могла бы иметь и великие практические результаты, если бы мы, помирившись с Наполеоном, предоставили Германию и Европу их собственной судьбе»[69].

Александр ни в коем случае этого не хотел, ибо верил, что может влиять на судьбы Европы вообще, Германии в частности.

Реакционная декада

После 1815 года Россия заняла по-видимому царственную роль в Европе.

Н. Я. Данилевский

На Венском конгрессе Александр был победителем. Он - единственный монарх, непосредственно участвующий в работе «съезда победителей», делящих добычу - имущество побежденного. За ним мощь России, армия, квартирующая в Париже. Но представляет он прежде всего себя. Петр III жалел, что он всего лишь российский император, его мечтой был мундир прусского лейтенанта. Александру тесен российский трон, ибо он мечтает о лаврах спасителя Европы. Современники подчеркивали явно пренебрежительное отношение императора к российским войскам за границей, нежелание отмечать даты побед над французами, прежде всего годовщину Бородинской битвы. Быть может, особенно демонстративно проявлялось отношение Александра к своей империи в выборе руководителей ее внешней политики. С февраля 1814 г. Коллегией иностранных дел управлял дипломат немецкого происхождения Иван (Иоанн) Андреевич Ведемейер, ничем себя не проявивший. Но рядом с ним работали два статс-секретаря: граф Карл (Карл-Роберт) Васильевич Нессельроде и граф Иван (Иоанн) Антонович Каподистрия. Граф Нессельроде (1780-1862), сын католика, немецкого дипломата на русской службе и матери-протестантки, крещенной еврейки, занимал пост министра иностранных дел России сорок лет (1816-1856), больше, чем кто-либо другой в истории страны. Граф Каподистрия (Капо д'Истрия) - родился в 1766 г. на о. Корфу, убит в Навплии (Греция) в 1831 г. - обратил на себя внимание петербургского двора на посту государственного секретаря Республики Семи Соединенных островов, первого в новой истории самостоятельного греческого государства, созданного в 1800 г., протежируемого Россией. Когда в 1807 г., по Тильзитскому договору, Ионические острова были переданы Франции, Каподистрия, продолжавший верить, что только Россия может помочь грекам приобрести независимость, был приглашен на русскую службу.

Бисмарк считал важным качеством государственного деятеля умение «держать на огне два утюга». «Утюгами» Александра I были два статс-секретаря. Один - Нессельроде - убежденный консерватор, поклонник Меттерниха и сторонник проавстрийской политики, другой - Каподистрия - противник «австрийской системы», сторонник конституционной монархии. Карамзин называл Каподистрию «умнейшим человеком нынешнего двора». Император выдвигал вперед то одного, то другого из своих статс-секретарей, меняя политику по своему выбору.

Разгромив Наполеона, победители решили создать новую политическую систему в Европе. 14 сентября 1815 г. в Париже Александр I, австрийский император Франц I и прусский император Фридрих-Вильгельм подписали «Акт Священного союза». Англия отказалась формально присоединиться к акту, но согласилась следовать его принципам. В ноябре к акту присоединился Людовик XVIII. В течение 1815-1817 гг. членами Священного союза стали все европейские государства (кроме Турции и папского двора).

Текст акта Священного союза носил необычный для дипломатических документов того времени характер. «Во имя Пресвятой и Нераздельной Троицы» два императора и король торжественно объявили, что будут руководствоваться «заповедями любви, правды и мира», что «соединенные узами действительного и неразрывного братства и, почитая себя как бы единоземцами… станут подавать друг другу пособие, подкрепление и помощь». Франц I. ознакомившись с актом, сказал: «Если это документ религиозный, то это дело моего духовника, если политический - то это дело Меттерниха». Меттерних в свою очередь назвал акт «смесью либеральных идей с религиозными и политическими».

Австрийский канцлер был прав: акт Священного союза сочетал мечты и фантазии Александра I с политическими планами, реализация которых была часто подчинена мечтам и фантазиям. Кампания, развернутая российским правительством, желавшим разъяснить идеи Священного союза, его цели, привлечь в него новых членов, подчеркивала главное: русская дипломатия стремится к поддержанию мира в Европе. Каподистрия, активный участник кампании, говорил, что договоры, подписанные в 1815 г., главное же акт от 14 сентября - «единственная система, которая может спасти человечество».

Обеспечение мира в Европе, спасение человечества - главная забота российского императора в 1814-1820 гг. Ежегодно, а иногда чаше, собираются конгрессы Священного союза, «Встречи на высшем уровне» - Александр непременный их участник (Аахен, Троппау, Лайбах, Верона). Всюду Александр защищает высшие принципы, проповедует политику, основанную на евангельских заповедях. В 1818 г. в Аахене российский император выступил горячим сторонником запрещения торговли чернокожими рабами. В России в это время люди свободно и законно продавались и покупались, иногда даже без земли. В принципе Александр был против рабства. За свободы. За конституцию. За братство народов. Ему становятся тесны рамки православной церкви.

Новую веру находит обер-прокурор Святейшего синода князь Александр Голицин, в свое время горячий поклонник энциклопедистов. Прочтя впервые в жизни Новый Завет, Александр Голицин вдохновляется жизнью и учением Христа и убеждает своего друга императора прочесть Библию. Александр читает, также впервые в жизни, и принимает взгляды обер-прокурора Священного синода. Война с Наполеоном «Антихристом», «врагом рода человеческого» становится духовной миссией спасения человечества. Продвижение российского императора со своей армией по Европе, после изгнания Наполеона из Москвы, превращается в мистическое паломничество. В Ливонии Александр наносит визит моравским братьям, а затем посещает их главную обитель в Саксонии. В Лондоне в 1814 г. к русскому царю приходят квакеры. Через четыре года они приедут в Петербург и будут приняты Александром, который предложит им вместе с ним внутренне помолиться и предаться медитации. В 1815 г. баварский мистик Франц фон Баадер передал лично императору написанный годом раньше трактат «О вызванной французской революцией необходимости новой и внутренней связи между политикой и религией». Трактат был посвящен князю Голицину, в нем говорилось о необходимости строить просвещение и политику на христианских основах, а христианство - расширять за счет элементов из других религий и мифологий.

Значительное влияние приобрела балтийская баронесса Барбара Юлиана Крюденер (1764-1824). Разведенная с мужем, писательница, темпераментная поклонница немецких пиетистов, баронесса Крюденер предсказывала появление в самом ближайшем времени Христа на горе Арарат, в землях, завоеванных русскими на Кавказе, и главенствующую роль Александра в царстве Божьем на земле. В это же время в Петербурге большое влияние на придворные круги, в первую очередь на князя Голицина, приобрела Екатерина Татаринова (урожденная Буксгевден), жена полковника, погибшего на войне. Она организовала кружок, в котором хлыстовские и скопческие идеи сочетались с православными. Американский историк Джеймс Биллингтон сравнивает влияние группы «привлекательных женщин» (в нее входили также Зинаина Волконская и графиня Орлова-Чесменская) на реакционеров вокруг Александра с влиянием женщин на консервативных бояр в эпоху царя Алексея.

Словарь акта Священного союза свидетельствует о влиянии пиетистов на Александра, убежденного своими собеседниками-мистиками в том, что Священный союз - это ответ на Французскую революцию и что он, российский император, является инструментом в руках Бога. Католическое влияние начала царствования, пришедшее ко двору Александра по наследству из эпохи Павла, уступило место протестантскому. Для Александра и католицизм, и протестантство как бы дополняли и расширяли православие, открывали путь к всемирному духовному братству, лучшим воплощением которого был он.

Система мира в Европе, созданная Венским конгрессом и поставленная на религиозно-идеологический фундамент, очень быстро начала давать трещины. В 1819 г. в Мангейме студент теологического факультета Иенского университета Карл Занд зарезал кинжалом Августа фон Коцебу, посредственного немецкого драматурга, долгие годы состоявшего на русской службе и с 1814 г. издававшего «Русско-немецкий народный листок», пропагандировавший на немецком языке идеи Священного союза. Занд убил Коцебу как «предателя Отечества», и «зандов кинжал» стал символом борьбы за свободу, знаком родившегося современного национализма. Убийство Коцебу, а затем казнь Занда произвели огромное впечатление в России, оказали сильное влияние на умы просвещенной молодежи. В феврале 1820 г. парижский рабочий Пьер-Луи Лувель заколол наследника французского престола герцога Беррийского. Пушкин показывал в театре портрет Лувеля с надписью «Урок царям» и был за это выслан из Петербурга.

1820-й год начинается революцией в Испании. Военный мятеж, возглавленный Рафаэлем Риего, вынуждает Фердинанда VII вернуть стране конституцию 1812 г., которую он отменил после победы над Наполеоном. Три месяца спустя тайное общество «карбонариев», «угольщиков» поднимает революцию в королевстве обеих Сицилии, в июле неаполитанский гарнизон вынуждает короля Фердинанда I дать королевству конституцию. Новое имя - Риего, новое слово - «карбонарии», входят в политический язык эпохи, в том числе в русский.

Революции на юге Европы имеют своей целью установление конституционных режимов и национальное объединение. Конституции должны были обуздать тираническое правление королей, национальное объединение казалось необходимым, ибо Германия и Италия существовали лишь как географические понятия. Венский конгресс создал Германскую конфедерацию, состоявшую из 39 государств. Это был прогресс, ибо в 1789 г. их насчитывали 360, а в 1803 г. - 82, но националисты хотели иметь единую Германию. На Аппенинском полуострове число государств было сокращено с 10 до 8.

Конгресс в Троппау (осень 1820 г.) сформулировал принцип вмешательства: всякое государство, в котором победит революция, исключается из Священного союза; в случае, если революция угрожает спокойствию других стран, державы-союзницы должны вмешиваться, используя сначала «дружеские увещевания», а затем «силу обуздывающую» для восстановления порядка.

Революция в Испании, Италии, национальное движение в Германии непосредственно угрожали интересам Австрии. Меттерних, нуждавшийся в Александре, убеждал российского императора в том, что и его страна живет лишь в кажущемся спокойствии, что революция угрожает и ей. Как бы подтверждая правоту слов австрийского канцлера, в Петербурге вспыхнул бунт солдат гвардейского Семеновского полка против бесчеловечно жестокого командира полковника Шварца. Александр получил донесение о бунте в Троппау.

Весной 1822 г. конгресс в Лайбахе «уточнил» основы принципа вмешательства: Священный союз не отвергал «полезных или необходимых изменений», но допускал их только в том случае, если они истекают из «свободной воли, обдуманного и просвещенного решения тех, кому господь вверил власть». Союз разрешал «революцию сверху», совершенную легитимным государем. Испытанием системы Священного союза стало восстание греков против турецкого владычества, за независимость. Александр переживал трудный конфликт между идеалами и реальностью. Греческое восстание было бунтом против легитимного монарха - турецкого султана. Но восстание поднял Александр Ипсиланти, сын молдавского и валахского государя, служивший в русской армии, флигель-адъютант императора. В феврале 1821 г. он вышел во главе кавалерийского отряда с русской территории, чтобы в Яссах объявить о начале борьбы за освобождение Греции.

Россия отказалась помочь православным грекам. «Я покидаю дело Греции, - заявил Александр на конгрессе в Вероне, - потому, что усмотрел в войне греков революционные признаки времени». Александр выбрал идеологию - борьбу с революцией, предпочтя ее реальной политической возможности серьезного ослабления Турции и освобождения Сербии, Валахии, Молдавии, Греции. Современники и многие историки видели в действиях Александра руку Меттерниха, не желавшего ослабления Оттоманской империи, поскольку это означало усиление России. «Вместо того, - писал Николай Данилевский, оценивая политику Александра, - чтобы быть знаменосцем креста и свободы действительно угнетенных народов, мы сделались паладинами консерватизма…» Идеолог славянофильства делает вывод: «Чем искреннее и бескорыстнее усваивали мы себе одну из европейских точек зрения, тем глубже ненавидела нас Европа, никак не хотевшая верить нашей искренности и видевшая глубоко затаенные властолюбивые планы там, где была только задушевная преданность европейскому легитимизму и консерватизму»[70].

Победа над Наполеоном, принесшая Россия «царственное положение» в Европе, разорила страну. К тяжести победоносной войны добавлялась тяжесть внешней политики. В мирное время Александр содержал почти миллионную армию (в 1825 г. она насчитывала 924 тыс. человек, втрое больше, чем при его восшествии на престол), чтобы поддерживать систему Священного союза.

Военные поселения показались Александру радикальным ответом на экономические проблемы, связанные с необходимостью содержать огромную армию. Существовавшие сорок лет - последние десять лет царствования Александра I и все царствование Николая I - поселения были наиболее ярким примером реализации утопической идеи, какую знала Россия до 1917 г. Пришла она, как, кажется, все утопии, с Запада. Реализация была - русской.

Первый опыт был проведен еще до войны 1812 г. Прусский военный министр Шарнгорст, обходя условия Тильзитского мира, сократившего численность прусской армии, создал систему ландвера: солдаты обучались военному делу, не отрываясь от места жительства. В 1809 г. метод Шарнгорста был испытан в России. В Могилевской губернии был поселен полк солдат. Крестьяне деревень, отведенных для поселения, были высланы в Новороссию - большинство погибло в дороге. Во время войны с Наполеоном Александр ознакомился со статьей французского генерала Сервана, военного министра в 1793 г., составившего проект агро-милитарных поселений. Статья была переведена на русский язык, ибо генерал Аракчеев, которому император поручил реализацию проекта, плохо знал французский.

Военные поселения - в умах современников и потомков - неразрывно связаны с именем Аракчеева. Граф Аракчеев, занимавший с 1810 г. пост председателя департамента военных дел Государственного совета (до этого, с 1808 г., он был военным министром), был назначен главным начальником военных поселений. И с необыкновенной старательностью, равной лишь его жестокости, Аракчеев приступил к их организации. Алексей Аракчеев (1769- 1834) - один из самых ненавидимых персонажей русской истории. Между тем, он был талантливым организатором, много сделавшим для подготовки русской армии, прежде всего артиллерии, к войне 1812 г. На свои средства Аракчеев основал в Новгороде кадетский корпус, основал около 150 начальных училищ, ремесленных школ и первую в России учительскую семинарию. Одновременно он был человек жестокий, бессердечный, грубый.

Военный историк А. Керсновский, видящий необходимость разоблачения легенд об Аракчееве, пишет, что он имел в жизни только три привязанности: службу - основу и цель существования; артиллерию; государя, которому он служил[71]. Долгое время историки называли Аракчеева «злым духом» Александра, считали, что он был вдохновителем «реакционной декады». Документы свидетельствуют, что самые важные бумаги, подписанные Аракчеевым, составлялись по черновикам самого императора. Аракчеев, которого называют «отцом военных поселений», был категорически против их создания. Вместе с другими старшими военачальниками во главе с Барклаем де Толли он убеждал Александра отказаться от проекта. На коленях он умолял: «Государь, Вы образуете стрельцов». Александр I был непреклонен и заявил: «Поселения будут устроены, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова».

Аракчеев был последним фаворитом в русской истории, последним в линии, великолепно представленной князем Курбским или светлейшим князем Потемкиным. После Аракчеева у русских императоров были приближенные, но не было людей, которым они отдавали бы часть (реальную) власти, оставаясь в стороне или над ней. Главным достоинством Аракчеева в глазах Павла I, нашедшего в нем преданного слугу, и в глазах Александра I была - верность императору. Эта верность делала главу военных поселений идеальным слугой и, поскольку он был отличным администратором, идеальным бюрократом. В конечном счете, для Аракчеева было безразлично, что делать, - важен был приказ государя. Когда Александр потребовал от него подготовить проект освобождения крестьян, Аракчеев приготовил либеральный проект, хотя был консерватором. Когда он получил приказ создать поселения, он их создал, хотя идея ему казалась опасной.

Генерал Серван предлагал создать военные поселения на границах империи - это делали еще древние римляне. Шарнгорст сумел создать новую прусскую армию, но ландверман два месяца в году был солдатом, остальное время был крестьянином. Русская система, основанная на военной службе, длившейся 25 лет, позаимствовала идею у Запада: солдат одновременно землепашец, крестьянин одновременно солдат. Аракчеев опасался возрождения стрелецкого войска, с таким трудом и такой кровью ликвидированного Петром I. Для предотвращения опасности была создана система тотального контроля.

Указ о военных поселениях был издан 9 июля 1817 г. Но движение полков в назначенные им места началось в 1815 г. Учитывая опыт могилевских поселений, решено было коренное население не выселять, а оставить на месте, влив в него войско. Все частные имения - помещичьи усадьбы - в черте военных поселений были отчуждены. Все подверглось детальной регламентации: от формы одежды, внешнего и внутреннего вида домов, военных упражнений до обязательных правил при кормлении детей и приготовления одинаковых кушаний в одно и то же время. Мальчиков семи лет забирали в батальоны кантонистов, где они оставались до 12 лет. После чего они возвращались в семью - помогать родителям по хозяйству. С 18 лет они становились в строй на 25 лет солдатской службы.

Великий русский сатирик Салтыков-Щедрин изобразил в «Истории города Глупова» военные поселения, как реализацию «мрачного бреда» одного из самых безумных градоначальников Угрюм-Бурчеева. Поразительно, что писателю не пришлось ничего придумывать - реальность военных поселений превосходила фантазию самого безжалостного сатирика. Главной особенностью военных поселений была их абсолютная бесполезность. Отрываемые от сельскохозяйственных работ для военной муштры, крестьяне забрасывали свои поля; отрываемые от обучения военному делу на сельскохозяйственные работы, солдаты знали только «шагистику» и не умели даже стрелять.

«Потемкинские деревни» стали - не только в русском языке - синонимом подмены реальности картонной видимостью. Военные поселения были царством видимости, мнимости. Дома содержались в идеальном порядке, но печи на кухнях запрещалось топить, чтобы они не портились; дороги поражали свои благоустройством, но по ним нельзя было ездить; через реки были переброшены отлично построенные мосты, но поселенцы должны были искать броды.

Моделью военных поселений была прусская казарма, но казарма, построенная напоказ, - театральная декорация казармы. Историк русской армии замечает, что очковтирательство существовало в русской армии (как и во всех других армиях) и раньше. Но с эпохи военных поселений оно было возведено в систему «и наложило характерный и печальный отпечаток на всю нашу военную жизнь до севастопольского периода»[72]. То есть до поражения русской армии в Крымскую войну.

«Очковтирательство», господство мнимости продолжалось и после 1856 г. Интенсивность «видимости» спадала после поражения, когда становилась очевидной реальность и возрастала, - после побед, приобретая в отдельные эпохи чудовищные размеры. Мнимость, видимость заполняли разрыв между утопической мечтой, становившейся «мрачным бредом», и реальностью, иногда - в периоды высокой интенсивности - заменяя реальность. Мнимость, декорация, прямая ложь создавали впечатление преодоления времени, позволяя верить в преображение действительности уже сегодня, так как для этого не требовалось подлинных усилий для изменения реальности.

Идея военных поселений, как свидетельствуют исторические примеры, не была «безумным бредом». При выполнении определенных условий вполне возможно сочетать земледелие и военную подготовку. Великолепный пример имелся в России: казачьи станины. Но казачьи поселения не обеспечивали того, что было нужно Александру, - контроля над подданными, которых он хотел вести к счастью.

Создание военных поселений отражало стремление отца Священного союза восстановить контроль над Россией, который казался ослабленным в результате наполеоновских войн и, главное, в результате выхода русской армии за пределы отечества. Сопоставление с жизнью в Западной Европе было не в пользу России.

Последние десять лет царствования Александра I русские историки назвали «реакционной декадой», отмечая нарастание реакционных тенденций в политике императора. Но, как всегда, Александр I действовал в двух направлениях сразу. Проявлением реакции были военные поселения. Но в 1816, 1817, 1819 гг. были изданы распоряжения, освобождавшие крестьян прибалтийских губерний. Кроме того, в 1818 г. русский император, принявший титул польского царя, открыл в Варшаве Сейм. В России император был самодержцем, в Польше - конституционным монархом.

В двух направлениях осуществлялась русская политика и в области культуры и просвещения. Открываются учебные заведения, распространяются школы взаимного обучения по методу Ланкастера и Беля. Расцвет русской литературы - это время назовут ее «золотым веком» - был в немалой степени обязан бурной журнальной деятельности. С 1802 г. выходит «Вестник Европы», с 1813 - «Сын Отечества», с 1818 - «Отечественные записки», с 1818- 1825 гг. - «Сибирский вестник». Николай Карамзин печатает свою «Историю государства Российского»; публикуются русские летописи и другие исторические источники. Однако с 1818 г. Михаил Магницкий начал «культурную революцию», объявив борьбу «западным идеям», враждебным православию. Личность Магницкого и некоторые из его идей заслуживают внимания, поскольку могут считаться модельными: они встречались в русской истории раньше, будут встречаться и позже.

Михаил Магницкий, происходивший из небогатой дворянской семьи, развивался вместе с александровской эпохой. Служил в гвардейском Преображенском полку, в посольствах в Париже и Вене, был членом масонских лож. Близкий сотрудник Сперанского, он пострадал в связи с падением этого либерального законодателя - был отправлен в ссылку в 1812 г. Вскоре, однако, начал снова делать карьеру (как и Сперанский). К атаке на систему русского просвещения Михаил Магницкий приступил, занимая пост губернатора Симбирска.

Его «анонимные» и открытые письма, в которых он предлагает ввести в России инквизицию, строжайшую цензуру печатных изданий, запретить масонскую деятельность, обращают на него внимание министра просвещения князя Александра Голицина, одного из доверенных советников императора. Михаилу Магницкому поручают провести ревизию Казанского университета. Результаты обследования были для университета катастрофическими. Явившись после шестидневного пребывания в Казани в Петербург, Магницкий привез доклад, в котором настаивал не просто на закрытии Казанского университета, но и на его уничтожении, включая разрушение здания. Александр I поставил на докладе разумную резолюцию: «Зачем разрушать? Лучше исправить». «Исправлять» был отправлен автор доклада, получивший инструкцию: сообщить преподаванию в Казанском университете направление, согласное с началами Священного союза. Из университетской программы была исключена геология как враждебная библейской истории, соответствующие указания были даны и математикам, но особую ярость Магницкого вызывала философия. Он считал ее главным источником «либерализма» и в одном из своих меморандумов предлагал совершенно изолировать Россию от Европы, чтобы даже «слух об ужасных событиях, происходящих там, не дошел до нее».

Последовательный противник Европы, несущей заразу, Михаил Магницкий спорил с Карамзиным, который говорил о беде татарского ига, задержавшего развитие России. Магницкий - один из самых первых «евразийцев», - считал, что татары спасли Россию от Европы и способствовали сохранению православной веры. Взгляды Магницкого, поддержанные куратором санкт-петербургского университета Руничем, а главное монахом-аскетом Фотием, который встречался с императором и произвел на него большое впечатление, были одобрены Александром I. Получив в мае 1824 г. от Фотия записку о мерах, необходимых для «искоренения духовной крамолы», Александр сместил с поста министра народного просвещения и управляющего министерством духовных дел своего старого друга Александра Голицина и назначил на этот пост адмирала Шишкова, писателя, придерживавшегося консервативных взглядов.

Первая записка, представленная Фотием, называлась «План революции, обнародоваемой тайно, или Тайна беззакония, делаемая тайным обществом в России и везде». Дополнительная записка была озаглавлена «О действиях тайных обществ в России через Библейское общество». Фотий имел в виду масонские ложи и отделения Библейского общества. Но в России появились и другие тайные общества. Их обилие, а также деятельность Михаила Магницкого и его единомышленников, побудили Александра в 1823 г. потребовать от всех государственных чиновников подписки о неучастии в тайных обществах. Имелись в виду прежде всего масонские ложи.

Слово «тайное» имело до 14 декабря 1825 г. совершенно невинный смысл. Оно означало - секретное от непосвященных, но не от правительства. Василий Ключевский в курсе истории, который он читал в университете в 80-е годы XIX в., заметил: «Тайные общества составлялись тогда так же легко, как теперь акционерные общества»[73]. После возвращения русской армии из освободительного похода в Европу тайные общества создаются прежде всего гвардейскими офицерами, составлявшими цвет русского просвещенного общества. Александр Пушкин, говоря о своем старшем друге Петре Чаадаеве, писал: «Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес. У нас он офицер гусарский». Подполковник Павел Пестель, один из руководителей движения «декабристов», отвечая после ареста на вопрос следователей «с какого времени и откуда заимствовал первые вольнодумные и либеральные мысли?», ответил, что подтолкнули его «к вольнодумным мыслям» рабство и бедность народа, недостатки российского управления, освободительные революции в других странах. Пестель видел, следовательно, необходимость изменения материального положения русского народа и системы управления, признавая, что революции на Западе давали пример.

В 1821 г. Александр получает информацию о существовании тайного общества - Союза благоденствия. Прочитав список наиболее активных членов, он бросил его в огонь, заметив, что не может карать заговорщиков, ибо «в молодости разделял их взгляды». Федор Тютчев, резко осуждая «декабристов», называя их жертвами «мысли безрассудной», начинает стихотворение «14 декабря 1825» словами: «Вас развратило Самовластье…»[74]. Сообщения о тайных обществах, об их планах и составе поступали к Александру, не вызывая в нем желания предпринять какие-либо меры. В июне 1825 г. унтер-офицер 3-го Украинского полка Шервуд, англичанин, поступивший на русскую службу, донес Александру подробности о заговоре, составленном Павлом Пестелем, возглавлявшем Южное общество, базой которого были офицеры Второй армии. Доносов приходило все больше, но император ограничивался распоряжением: «продолжать следствие».

Александр I всю свою жизнь очень много ездил. В последние годы казалось, что большую часть времени он проводит в дорожной коляске. Если прежде он предпочитал поездки на Запад, в конце жизни он путешествует преимущественно по России. В 1823 г. Александр выехал из Царского Села 16 августа, а вернулся через два с половиной месяца - 3 ноября.

За это время он посетил: Ижорский завод, Колпино, Шлиссельбург, Ладогу, Тихвин, Мологу, Рыбинск, Ярославль, Переяславль, Москву, Серпухов, Тулу, Мценск, Орел, Карачев, Брянск, Рославль, Чернигов, Старый Быхов, Бобруйск, Слоним, Кобрин, Брест-Литовск, Ковель, Луцк, Дубно, Острог, Заславль, Проскуров, Каменец-Подольск, Могилев, Хотин, Черновцы, Брацлав, Крапивну, Тульчин, Умань, Замостье, Брест, Сураж, Великие Луки, Царское Село. На карте маршрут Александра выглядит огромным кольцом, в котором кружится русский царь. Осенью 1824 г. Александр едет на восток своей империи: Царское Село, Москва, Тамбов, Чембар, Пенза, Симбирск, Ставрополь, Самара, Оренбург, Илецкая-Защита, Уфа, Златоуст, Миасс, Екатеринбург, Пермь, Вятка, Царское Село.

Биографы отмечают, что в дороге императору приходилось преодолевать различные трудности: поездки не были специально подготовлены, не всегда было достаточно еды, нередко приходилось долго идти пешком. «Зато, - пишет автор психологического портрета Александра, - он мог составить личное представление о том, как жила Россия». И это, пишет историк, развеяло «у него последние остатки иллюзий относительно своих усилий на пользу Отечества»[75]. 13 сентября 1825 г. царь приехал в Таганрог, через десять дней приехала больная императрица. Они поселились в небольшом одноэтажном доме. В начале ноября Александр простудился, 19 ноября он умер. Было ему 48 лет. Сильно не любивший Александра Пушкин написал эпиграмму: «Всю жизнь провел в дороге, а умер в Таганроге».

Смерть Александра I породила множество легенд. Император умер молодым, очень далеко от столицы. Упорно стали ходить слухи о том, что император не умер, но, бросив суету света, ушел нищим странником «в Россию». Легенда о загадочном старце Федоре Кузьмиче, интересовавшая в числе многих других и Льва Толстого, начавшего писать «Посмертные записки старца Федора Кузьмича», продолжает жить и в конце XX в. Некоторые историки считают, что вскрытие гробницы Александра I в Петропавловском соборе в Петербурге могло бы дать окончательный ответ и развеять либо подтвердить легенду. Четверть века Александр I правил российской империей, раздираемый между романтическими мечтами и жестокой реальностью. За три недели до смерти, в Севастополе, во время беседы с начальником Главного штаба И. Дибичем, Александр заметил: «А все-таки, чтобы ни говорили обо мне, я жил и умру республиканцем»[76]. Будущий фельдмаршал Дибич, в 1831 г. командовавший русскими войсками, подавившими польское восстание, был противником либерализма и республиканизма. Император счел, тем не менее, необходимым поделиться с ним своими странными для самодержавного государя чувствами.

Александр Кизеветтер, автор истории России, написанной для «Энциклопедического словаря» в конце XIX в., неизменно отмечал расширение пределов империи после смерти каждого государя. Счет он вел в квадратных милях. В царствование Александра I пространство России увеличилось на 34077 кв. миль[77]. Один из сенаторов, получив известие о смерти Александра, сделал в своем дневнике запись, которая подводила итоги четверти века: «Проследим все события этого царствования, что мы видим? Полное расстройство внутреннего управления, утрата Россией ее влияния в сфере международных отношений… Исаакиевская церковь в ее теперешнем разрушенном состоянии[78] представляет точное подобие правительства: ее разрушили, намереваясь на старом основании воздвигнуть новый храм из массы нового материала… Это потребовало огромных затрат, но постройку пришлось приостановить, когда почувствовали, как опасно воздвигать здание, не имея строго выработанного плана. Точно так же идут и государственные дела, все делается в виде опыта, на пробу, все блуждают впотьмах»[79].

Сравнение управления Россией со строительством здания на старом месте из нового материала без плана может быть использовано для описания дел до Александровской эпохи и значительно позднее. Но выражение «блуждать впотьмах» особенно точно отражало положение в России после смерти Александра I. Возникли осложнения с престолонаследием. Умерший император, не имея наследника, завещал Россию своему младшему брату Николаю, отстранив - по его просьбе - среднего брата Константина. Но завещание было секретным.

Глава 10

НИКОЛАЙ I: АБСОЛЮТНЫЙ МОНАРХ

Деспотизм существует в России, это суть моего правления, но он соответствует национальному духу.

(Николай I в разговоре с де'Кюстином. 1839)[1]

Традиционные для России XVIII в. хлопоты с замещением трона на этот раз были вызваны категорическим отказом наследника Константина принять корону. Он говорил об этом старшему брату неоднократно: цесаревич не хотел покидать Польшу, где чувствовал себя хорошо и где влюбился, намереваясь взять в жены графиню Иоанну Грудзинскую, что лишало его возможное потомство прав на русский престол. Константин боялся Петербурга, хорошо помня судьбу своего отца. 14 января 1822 г. Константин вручил Александру официальный отказ от престола. В 1823 г. Александр поручил московскому митрополиту Филарету составить манифест, в котором Николай объявлялся наследником. Манифест, после одобрения царем текста, был в глубокой тайне положен в хранилище московского Успенского собора, а копии отосланы в Государственный совет, Синод и Сенат с указанием хранить «до востребования моего», как собственноручно написал на конверте оригинала Александр. В случае смерти императора следовало вскрыть конверты «прежде всего другого действия». О завещании Александра знали только три человека: Филарет, князь Александр Голицин и граф Аракчеев.

Историки по-разному объясняют поведение Александра. Одни считают, что царь хотел сам отречься от престола и ждал этого момента, чтобы огласить свое завещание. Другие полагают, что обнародование манифеста означало бы признание Александром краха всех его надежд и планов. Наконец, есть предположение, что император не хотел преждевременно называть своим наследником полного сил, честолюбивого, жестокого младшего брата, опасаясь, что может начаться борьба за власть.

Внезапная смерть Александра I в Таганроге оставила власть в стране в руках Николая, ибо Константин, которого все считали наследником, был в Варшаве. Когда стало известно решение Александра, Николай на формальном основании берет в свои руки бразды правления. Но - опять же по традиции XVIII в. - в династическую игру вступает гвардия. Военный губернатор Петербурга граф Михаил Милорадович и группа высших гвардейских офицеров настаивали на том, что законным наследником является Константин. Милорадович заявил, что «законы империи не дозволяют располагать престолом по завещанию»[2]. Николай - под давлением - присягнул Константину, который присягнул Николаю и привел к присяге всю Польшу. Решительный отказ Константина принять трон не оставлял другого выхода: 13 декабря Николай принял решение объявить себя императором. Переговоры между братьями и высшими сановниками государства были в тайне.

Смерть Александра I и осложнения с наследником показались заговорщикам самым подходящим моментом для выступления.

14 декабря 1825

Не рассказывайте снов. К власти могут придти фрейдисты.

Станислав Ежи Лец

В истории каждой страны есть несколько дат, известных всем. В русской истории в числе этих дат 14 декабря 1825 г. В этот день заговорщики-члены Северного общества вывели на Сенатскую площадь несколько гвардейских частей, которые пошли за ними, убежденные, что идут защищать императора Константина, которому они уже успели присягнуть.

Выступление не было подготовлено. Дата восстания была продиктована известием о неожиданной смерти императора Александра и сведениями о том, что заговор раскрыт, все имена известны правительству. «Диктатор» восстания, избранный Северным обществом, гвардейский полковник князь Сергей Трубецкой на площадь не явился. Около пяти часов стояли выстроенные в каре на Сенатской площади солдаты, ожидая какого-нибудь решения со стороны командовавших ими офицеров-заговорщиков, которые тоже не знали, что делать. Было холодно, температура упала до минус 8. Стало смеркаться, когда Николай послал за артиллерией. Особенностью гвардейских заговоров XVIII в. было отсутствие сопротивления со стороны свергаемых государей: ни Анна Леопольдовна, ни Петр III, ни Павел I не защищались, захваченные врасплох, они теряли власть и, как правило, жизнь.

Николай I решил не сдаваться. Убежденный в своем праве на престол, он проявил в трудных условиях замешательства, вызванного двойной присягой, решительность, энергию. Не переставая делать попытки переговоров с мятежниками, он собирал силы. Иное поведение императора могло бы дать победу «декабристам», несмотря на их неподвижность.

После нескольких залпов картечи в неподвижное каре восставших солдаты разбежались, теряя убитых и раненых. Мятеж был подавлен. 29 декабря 1825 г. на юге восстал Черниговский полк. Командование принял на себя член Южного общества Сергей Муравьев-Апостол. 3 января 1826 г. черниговцы были разбиты. По всей стране начались аресты. Николай I, внимательно контролировавший следствие, считал, что в заговоре было замешано около 6 тыс. человек[3]. Из большого числа арестованных выбрали «главарей» - 121 человек. Их судили, пятеро были приговорены к смертной казни через повешение, остальные - осуждены на разные сроки каторжных работ в Сибири. Повешены были вожди южного союза - Павел Пестель, Михаил Бестужев-Рюмин, Сергей Муравьев-Апостол, руководитель Северного союза Кондратий Рылеев и Петр Каховский, смертельно ранивший на площади графа Милорадовича.

Казнь вождей восстания поразила русское общество, в значительной мере способствуя рождению легенды. Елизавета отменила смертную казнь в России. В то же время в стране продолжало действовать - никем не отмененное и ничем не замененное - Уложение царя Алексея, изданное в 1649 г. и предусматривавшее смертную казнь за 63 вида преступлений. Не был отменен и Устав Петра I: смерть за 112 видов преступлений. За 75 лет, предшествовавших 14 декабря 1825 г., были казнены по суду только Мирович и пугачевцы. Но тысячи людей были забиты насмерть кнутом, шпицрутенами, казнены без суда. В июле 1831 г. взбунтовались военные поселенцы в Старой Руссе. Сквозь строй были прогнаны 2500 человек, 150 - умерли от шпицрутенов. Никакого волнения в обществе это не вызвало.

Казнь декабристов потрясла общество, ибо это была казнь «своих»: блестящих гвардейских офицеров, представителей знатнейших дворянских родов, героев наполеоновских войн. Заговорщики были молоды (средний возраст осужденных составлял 27,4 года) и образованны: часть арестованных давала показания по-французски.

Мученическая смерть пяти вождей движения, жестокие наказания других участников - каторга, поселение, крепость, отправка на Кавказ простыми солдатами под чеченские пули - превратили декабристов в святых русского революционного движения, в предтеч освободительного движения, в первых сознательных борцов с самодержавием.

После расправы с мятежниками их имена были запрещены в России, ни о самом движении, ни об их участниках ни говорить, ни писать было нельзя: цензура внимательно следила за соблюдением запрета. Первым, кто начал открыто говорить о декабристах, «фаланге героев», восставших за свободу, был Александр Герцен, живший за границей. Обложку «Полярной звезды», которую он начал выпускать в Лондоне в своей «Вольной русской типографии», украшали профили казненных декабристов. Важную роль в распространении легенды о декабристах играли польские эмигранты, бежавшие из Польши после разгрома восстания 1831 г. и нашедшие за рубежом сочувствовавших им русских - Александра Герцена, Михаила Бакунина, называвших себя последователями идей декабристов. Таким образом, для польских эмигрантов-демократов, декабристы стали примером русских демократов, братьев в борьбе «за нашу и вашу свободу». Польские демократы не перестанут искать в России единомышленников и союзников.

Создавая генеалогию своей революции, Ленин включил в нее декабристов. Схема получилась простой и ясной: «декабристы разбудили Герцена», Герцен разбудил народовольцев, а затем нужно было просыпаться Ленину.

Восстание кончилось неудачей. Неизвестно, что сделали бы заговорщики, захватив власть. Потомству остались только их сны, изложенные в набросках программ, в разговорах, зафиксированных мемуаристами, в подробных показаниях следственной комиссии.

Первое общество будущих декабристов было создано в 1816 г., носило длинное название «Общество истинных и верных сынов отечества», но было известно как «Союз спасения». Его виднейшие члены - гвардейские офицеры Никита Муравьев и Павел Пестель. Разногласия между организаторами привели к распаду Союза спасения, на развалинах которого образовался в январе 1818 г. Союз благоденствия. «Первоначальное намерение общества, - как говорил о целях Союза спасения Павел Пестель, - было освобождение крестьян». Затем, однако, проблема коренной социальной реформы уступает место политической проблеме. «Настоящая цель первого общества, - как отвечал следователям Пестель, - была введение монархического конституционного правления»[4]. В рамках Союза благоденствия цель сужается - в Уставе нет речи об освобождении крестьян, выражается «надежда на доброжелательство правительства». Умеренность взглядов Союза благоденствия привлекает в него молодых офицеров, но вызывает возражения ряда участников, возглавляемых Пестелем, который с начала 1820 г. ставит вопрос о превращении России в республику. В 1821 г. Союз благоденствия на съезде в Москве решает прекратить свое существование. На месте упраздненного союза возникают два общества - Южное, во главе с Павлом Пестелем, и Северное, во главе с Никитой Муравьевым и Николаем Тургеневым.

Все декабристы были согласны с необходимостью реформ в России. Все были согласны с тем, что «лестницу метут сверху», что необходимые реформы (или даже революция, по мнению некоторых) могут быть произведены только сверху - путем военного заговора. Незадолго до восстания Пестель решительно утверждал: «Массы - ничто, они будут тем, чего захотят личности, которые являются всем».

При полном сходстве взглядов относительно ответа на вопрос: как делать? шли острые споры относительно ответа на вопрос: что делать? Споры об изменениях, в которых нуждалась Россия, можно свести к трем основным взглядам. Идеологом Северного общества был Никита Муравьев (1796-1843), написавший проект конституции, одобренный большинством «северян». Проект Никиты Муравьева предусматривал превращение России в конституционную монархию. Чрезвычайно высокий избирательный ценз (недвижимое имущество ценой в 30 тыс. рублей или капитал в 60 тыс. рублей) резко ограничивал число выборщиков в верхнюю палату парламента - Верховную Думу. Конституция провозглашала, что «крепостное состояние и рабство отменяются». Земля оставалась за помещиками, крестьяне получали небольшой (2 десятины) надел.

Вторую группу взглядов представлял Николай Тургенев (1789- 1871). Вскоре после образования Северного общества он эмигрировал и не принимал участия в восстании, но заочно был осужден на вечную каторгу - после смертной казни это было самым тяжким наказанием.

Очень влиятельный в декабристских кругах, Николай Тургенев в отличие от Никиты Муравьева считал главным первым делом освобождение крестьян. Следует, говорил он, начать с установления гражданской свободы, прежде чем мечтать о свободе политической. «Не позволительно мечтать о политической свободе там, - писал Николай Тургенев, - где миллионы несчастных не знают даже простой человеческой свободы».

Ставя во главу угла освобождение крестьян, Николай Тургенев резко возражал против проектов Никиты Муравьева, расширявших права дворянства. Поскольку абсолютизм монарха виделся ему фактором, сдерживающим дворянско-землевладельческие вожделения, и поскольку рабство могло пасть, как выразился Пушкин, «по манию царя», он считал республиканские мечтания преждевременными.

Своеобразным синтезом взглядов Никиты Муравьева и Николая Тургенева можно считать программу Павла Пестеля (1793- 1826). Сын сибирского генерал-губернатора, который даже среди генерал-губернаторов считался взяточником, сделавший блестящую военную карьеру (в 1821 г. - полковник), выделявшийся среди современников умом, знаниями и сильным характером, Павел Пестель был виднейшим деятелем всех тайных обществ, начиная с Союза спасения. Его программа, изложенная в незавершенной «Русской правде», своде законов будущей российской республики, была наиболее разработанным и наиболее радикальным документом декабристского движения.

Павел Пестель предложил новый путь развития России. Первым заметил это Михаил Бакунин. После смерти Николая I и вступления на престол Александра II, начавшего программу реформ, Михаил Бакунин, живший в эмиграции, написал брошюру «Народное дело: Романов, Пугачев или Пестель». Старый революционер, поверивший в возможность «революции сверху», в трансформацию страны «по манию царя», призывал Александра II созвать Земский всенародный собор и на нем решить все земские дела, получить благословение народа на необходимые реформы. Есть три возможных пути для народа (и для борцов за народ - революционеров): Романов, Пугачев или, если появится новый Пестель, то он. «Скажем правду, - писал в 1862 г. Михаил Бакунин, - мы охотнее всего пошли бы за Романовым, если бы Романов мог и хотел превратиться из петербургского императора в царя земского». Весь вопрос, однако, «хочет ли он быть русским земским царем Романовым, или Голштейн-Готорпским императором Петербургским?» В первом случае, он один, ибо «народ русский его еще признает», может совершить и окончить великую мирную революцию, не пролив ни одной капли русской или славянской крови». Но если царь изменит России, Россия будет повергнута в кровавые бедствия. Михаил Бакунин спрашивает: какую форму примет тогда движение, кто станет во главе его? «Самозванец-царь, Пугачев или новый Пестель-диктатор? Если Пугачев, то дай Бог, чтобы в нем нашелся политический гений Пестеля, потому что без него он утопит Россию и, пожалуй, всю будущность России в крови. Если Пестель, то пусть будет он человеком народным, как Пугачев, иначе его не потерпит народ»[5].

Революционная радикальность планов Пестеля привлекала Бакунина. «Политический гений» руководителя Южного общества проявлялся, по мнению автора «Народного дела», как в таланте заговорщика, так и в программе «спасения России». Декабрист Иван Горбачевский напишет в мемуарах: Пестель был отличный заговорщик. И добавит: «Пестель был ученик графа Палена, ни более ни менее»[6]. В 1818 г. молодой гвардейский офицер Павел Пестель встретился с генералом Петром Паленом, руководителем дворцового переворота 11 марта 1801 г., окончившегося убийством Павла I и возведением на престол Александра I. 72-летний Пален, удаленный в отставку и живший в своем имении под Ми-тавой, часто беседовал с Пестелем и однажды дал ему совет: «Молодой человек! Если вы хотите что-нибудь сделать путем тайного общества, то это глупость. Потому что, если вас двенадцать, то двенадцатый неизменно будет предателем! У меня есть опыт, и я знаю свет и людей»[7].

«Политический гений» Павла Пестеля проявился, конечно, не в организации тайного общества, хотя Южное общество было организовано лучше Северного. Возможно, если бы полковник Пестель находился 14 декабря 1825 г. в Петербурге, заговорщикам удалось бы захватить власть. Без графа Палена вряд ли удался бы заговор против Павла I. Павел Пестель оставил свое имя в истории России как автор «Русской правды» - проекта радикального переустройства страны. Николай Тургенев сравнил программу Пестеля с «гениальными утопиями» Фурье и Оуэна. Авторы «Истории русской утопии» находят влияние на Пестеля Мабли, Морелли, Бабефа[8].

Два вопроса, которые занимали русское общество весь XVIII в., Пестель решает ясно и четко: отвергая все формы ограничения монархии, он предлагает сделать Россию республикой; «рабство должно быть решительно уничтожено, и дворянство должно непременно навеки отречься от гнусного преимущества обладать другими людьми». Одновременно уничтожаются все сословия: «…само звание дворянства должно быть уничтожено; члены оного поступают в общий состав российского гражданства». Программа Пестеля, при ее чтении в конце XX в., привлекает внимание не только как исторический документ - свидетельство состояния умов в начале XIX в., но также актуальностью некоторых решений, дебатируемых русским обществом 170 лет после смерти руководителя Южного общества.

Настаивая на освобождении крестьян, Павел Пестель считал необходимым сохранить общинное землевладение, которое должно было существовать рядом с частной собственностью на землю. Нежелание отдать частным хозяевам всю землю связано у Пестеля с его резким осуждением «аристократии богатства», иначе говоря - капиталистических тенденций. «Аристократия богатства» кажется ему значительно вреднее для народа, чем феодальная аристократия.

Как и все другие утописты, автор «Русской правды» не верит в то, что народ, счастьем которого он так озабочен, сможет сам понять свою пользу. Поэтому Павел Пестель уделяет особое внимание созданию министерства полиции («приказ благочиния»), организации системы шпионажа («тайный розыск»), цензуре, предлагает учредить корпус жандармов («внутреннюю стражу») по тысяче человек на губернию, считая, что «пятидесяти тысяч жандармов будет для всего государства достаточно».

Много места в проекте занимают вопросы административного устройства государства. Основной административной единицей предполагалось сделать волость. Население страны делилось между волостями, которые становились самоуправляемыми. Волостное общество предоставляло в пользование всем гражданам, приписанным к волости, земельные участки.

Идея всеобщего равенства лежала в основе решения Пестелем проблемы управления империей. Он категорически отверг федералистические идеи, от которых до конца своей жизни не мог отделаться Александр I. Павел Пестель видел Россию централизованной, единой и неделимой. «Русская правда» предлагала присоединить к империи всю Молдавию, Кавказ, Среднюю Азию, Дальний Восток и часть Монголии. Непокорных кавказских горцев, которые оказывали сопротивление русским войскам, Пестель считал необходимым переселить в центральную Россию. Православие объявлялось государственной религией, русский язык - единственным языком империи.

Евреям «Русская правда» предлагала на выбор: ассимиляцию или выезд из России на Ближний Восток, где они смогут основать собственное государство.

Вышеперечисленные постулаты Пестеля демонстрируют отношение главы Южного общества к имперской проблеме: российская республика представлялась ему единым централизованным государством с единым народом, составленным из всех народов империи. Фактически Александр I превратил Россию в федеративное государство, предоставив широкие права Польше и Финляндии. Павел Пестель категорически отвергает принцип федерализма. Он последовательно проводит эту мысль, предлагая окончательное свое решение «польского вопроса».

Южное общество, серьезно готовившееся к перевороту, начало переговоры с польскими революционерами. Для Пестеля, который участвовал в одной из конспиративных встреч, было важно получить поддержку поляков, от которых ожидали организации одновременно с Россией восстания и убийства великого князя Константина в Варшаве. Представители польских революционных обществ требовали признания права Польши на независимость. В 1825 г. с Южным обществом слилась небольшая радикальная группа заговорщиков - Общество соединенных славян, членами которого были как русские, так и поляки. Их программа мечтала о создании федерации славянских республик: ее территорию омывали четыре моря - Черное, Белое, Адриатическое, Ледовитый океан.

Идеи, которые вскоре приобретут название «славянофильство», не увлекали Павла Пестеля. Он соглашался на независимость Польши, но ограничил это согласие множеством условий.

Прежде всего, было отвергнуто право поляков безоговорочно отделиться от России: революционное временное правительство, после установления республики, признавало независимость Польши и передавало ей те провинции (губернии), которые соглашались войти в польское государство. До этого времени польская территория продолжает оставаться российской собственностью. При определении границ будущего польского государства решающий голос имеет Россия. Польша и Россия подписывают соглашение о сотрудничестве, главным условием которого является включение польского войска в русскую армию в случае войны. Правительственная система, административное устройство и основные принципы социального строя соответствуют принципам «Русской правды». Пестель хотел предотвратить влияние польской «аристократии» на общество и опасался привязанности поляков к монархии.

Северное общество отвергло предложения Пестеля по «польскому вопросу». Никита Муравьев считал, что нельзя возвращать завоеванных Россией земель, не следует вступать в переговоры с народами, населяющими государство, а тем более невозможно согласиться с уступками по отношению к иностранному государству, которое в будущем возможно проявит враждебность по отношению к России.

«Северяне» отказались принять и все другие пункты программы Пестеля. Предлогом было пугавшее многих «декабристов» честолюбие полковника. Для этого были основания. Властный характер Пестеля отмечают все, знавшие его. К тому же он предвидел длительную диктатуру, необходимую для строительства российской республики. В ответ на замечание одного из декабристов относительно диктатуры, которая продлится несколько месяцев, Пестель резко возразил: «Как, вы считаете возможным изменить всю эту государственную машину, дать ей другое основание, приучить людей к новым порядкам в течение нескольких месяцев? Для этого потребуется, по крайней мере, лет десять!»[9]. Вероятность иметь автора «Русской правды» в качестве диктатора не менее чем на десять лет, пугала членов Северного общества. Но больше всего - и в этом главная причина отказа принять «Русскую правду» «северянами». - пугал экстремизм программы Пестеля. Крайний характер его взглядов проявился во время допросов вождя Южного общества.

Декабристы откровенно рассказывали следователям, в числе которых был император, о своих взглядах. По обеим сторонам следственного стола сидели «свои» - дворяне, офицеры, часто хорошие знакомые, иногда родственники. Но одно дело рассказывать о своих взглядах, другое - называть сообщников. Заговорщики по-разному отвечали на вопрос о других участниках. Павел Пестель назвал всех. Евгений Якушкин, сын декабриста, хорошо знавший вернувшихся из ссылки товарищей отца, помогавший писать им воспоминания, высказал свое мнение о Пестеле: «Ни у кого из членов тайного общества не было столь определенных и твердых убеждений и веры в будущее. На средства он был неразборчив… Когда Северное общество стало действовать нерешительно, то он объявил, что ежели их дело откроется, то он не даст никому спастись, что чем больше будет жертв - тем больше пользы, и он сдержал свое слово. В следственной комиссии он указал прямо на всех участвовавших в обществе, и ежели повесили только пять человек, а не 500, то в этом нисколько не виноват Пестель: со своей стороны он сделал для этого все, что мог»[10].

Историк русской общественной мысли писал в 1911 г.: «В проекте Пестеля мы имеем первые зачатки социализма, который со второй половины XIX столетия стал господствующим мировоззрением среди русской интеллигенции». После казни Пестеля прошло три четверти века, до революции, осуществившей некоторые его идеи, оставалось шесть лет.

Декабристов судил Верховный уголовный суд, в котором участвовал Сперанский. Он составил тщательно разработанную классификацию родов и видов политических преступлений, и сам распределил по разрядам всех, привлеченных по делу о восстании. Это определяло степень наказания. Историки упрекают знаменитого юриста в том, что причины, по которым заговорщики были определены в тот или иной разряд, часто нелогичны. Но Николай I был доволен и писал брату Константину в Варшаву, что дал «пример судебного процесса, построенного почти на представительных началах, благодаря чему перед лицом всего мира было доказано, насколько наше дело просто, ясно, священно». Константин, испорченный жизнью в Варшаве, полагал, что суд в Петербурге незаконен, ибо был тайным, а у обвиняемых не было защиты.

Основанием для приговора были три преступления, совершенные осужденными: покушение на цареубийство, бунт, воинский мятеж. Пятеро главных преступников были приговорены к четвертованию, которое в России в XIX в. не применялось. Император решил заменить четвертование повешением.

Сохранилось свидетельство, что трое повешенных сорвались с виселицы, ибо оборвалась веревка. Сергей Муравьев будто бы сказал: «Боже мой, и повесить-то порядочно в России не умеют».

Запасных веревок не было, а время раннее, пришлось ждать, пока откроют лавки. 25 участников восстания были осуждены на вечную каторгу, еще 62 - на разные сроки каторжных работ, 29 - сосланы или понижены в чине.

Подверглись репрессиям и рядовые участники восстания - солдаты и офицеры. К ним применили два вида наказания. Первый - шпицрутены. Осужденный, привязанный к ружью, повернутому к нему штыком, медленно проходил сквозь строй солдат, вооруженных длинными, гибкими прутьями. Каждый из солдат делал шаг вперед и наносил удар по обнаженной груди или спине. Ввел шпицрутены в России Петр I в 1701 г., позаимствовав у культурных немцев. Количество ударов колебалось от 10 до 12 тыс. (12 тыс. ударов, как правило, убивало осужденного). К этому наказанию было осуждено 6 солдат, всего шпицрутенами было наказано 188 человек. Вторым наказанием для солдат и офицеров восставших полков был перевод на Кавказ, где шла война с горцами. На Кавказ было отправлено 27400 человек[11].

Английский историк осторожно замечает, что, хотя декабристы были наказаны сурово и с ними обращались жестоко, приговор нельзя считать диспропорциональным преступлению. Их судили за самые тяжелые преступления, какие имеются в любом уголовном кодексе. Они не отрицали своей виновности. В 1820 г. - приводит пример английский историк - Артур Тистлвуд организовал заговор, имевший целью убийство всех министров. Заговорщики не успели ничего сделать, они только планировали. Но суд приговорил пятерых главарей к повешению, а остальных участников сослал в Австралию. Английское общественное мнение возмущалось не действиями властей, а преступными намерениями заговорщиков[12].

Русское общество не простило Николаю I расправы с декабристами: их героический ореол рос по мере того, как некоторые идеи из их идеологического багажа стали приобретать широкую популярность в России.

Репрессии советской эпохи продемонстрировали относительный характер порога жестокости, ужаса массового террора. Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛаг» сравнивает царскую каторгу с «истребительно-трудовыми» советскими лагерями: «На Акатуйской лютой каторге рабочие уроки были легкими, выполнимыми для всех…»[13]. Варлам Шаламов в «Колымских рассказах» говорит, что норма советского заключенного была в 15 раз больше нормы каторжника-декабриста. Акатуйская каторга, где осужденные добывали серебро, свинец, цинк, была страшным местом. Но все познается в сравнении. Предельно суровое для своего времени наказание кажется чуть ли не легким для современников строительства социализма.

Впечатление, произведенное судом над декабристами, было тем сильнее, что мятежников знали в лицо, во всяком случае, знали их имена. Круг, из которого они вышли, был очень узок. Восстание декабристов, скажет через 30 лет Михаил Бакунин, было «главным образом движение образованной и привилегированной части России»[14]. Василий Ключевский скажет еще более ясно: «Событие 14 декабря имело великое значение в истории русского дворянства: это было последнее военно-дворянское движение». Историк констатирует: «14 декабря кончилась политическая роль дворянства»[15].

Последующие события подтвердили точность наблюдения Ключевского, увидевшего причину слабости движения в отсутствии реальных программ и внутреннем расколе заговорщиков. «Их отцы были русские, которых воспитание сделало французами; дети по воспитанию были также французы, но такие, которым страстно хотелось сделаться русскими»[16].

Строительство системы

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

Александр Пушкин

Все написано о дружбе Пушкина с декабристами, дружбе со многими из них, сочувствии идеям. И это - несомненно. Как несомненно и то, что в год расправы с друзьями поэт заявляет, что смотрит в будущее «без боязни», напоминает о том, что и Петр I начал царствовать, казнив мятежников. В 1931 г., в страшный год крестьянского голода, организованного советским правительством, Борис Пастернак откликнулся на стихотворение Пушкина: «Столетье с лишним - не вчера, / А сила прежняя в соблазне / В надежде славы и добра / Глядеть на вещи без боязни»[17].

Борис Пастернак очень точно назвал желание «глядеть на веши без боязни» - соблазном. Каждое русское царствование начинается надеждой, каждое заканчивается горьким разочарованием. Пушкин пишет свои стихи в 1826 г., но печатает в 1828 г. Ибо все еще верит. В 1836 г. Владимир Печерин, профессор Московского университета, ученый и поэт, посланный за границу, не возвращается на родину. «Я бежал из России, как бегут из зачумленного города», - напишет он потом, объясняя свой поступок[18]. Пушкин ставит в пример Николаю Петра I. Маркиз де Кюстин, посетивший Россию в 1839 г., категоричен: «Да, Петр Великий не умер… Николай - единственный властелин, которого имела Россия после смерти основателя ее столицы»[19].

Споры о характере Петра I, его деятельности, его месте в истории России велись при жизни первого императора и продолжаются до сих пор. Деятельность Николая I, как и его характер, практически споров не вызывали: оценка современников и историков была отрицательной. Безжалостно осуждало личность императора и все, что он делал, рождавшееся движение революционных врагов самодержавия, возглавляемое Александром Герценом. Но один из умнейших русских администраторов - министр П.А. Валуев подытожил в сентябре 1855 г. итоги тридцатилетнего царствования: «Сверху блеск, внизу гниль»[20]. В это же самое время Федор Тютчев, поэт и политический писатель, убежденный монархист, выносит суровый приговор Николаю I: «Не Богу ты служил и не России, / Служил лишь суете своей, / И все дела твои, и добрые и злые - / Все было ложь в тебе, все призраки пустые: / Ты был не царь, а лицедей».

Враждебность врагов монархии - понятна: 30 лет Николай I воевал с революцией в Европе. Враждебность разочарованных монархистов обнаруживается перед смертью императора. Валуев и Тютчев судят Николая в 1855 г., когда Крымская война внезапно обнаружила - в столкновении с Западом - поразительную отсталость России. Вину за позорную неудачу в войне возлагали на императора вернейшие из его поклонников. Историк Михаил Погодин в письме царю просит выслушать «горькую правду», отвратив ухо от «безбожной лести». Михаил Погодин просит императора: «Освободи от излишних стеснений печать, в которой не позволяется употреблять даже выражение «общего блага»… Вели раскрыть настежь ворота во всех университетах, гимназиях и училищах…». Историк объясняет, что это необходимо в самых практических целях: «Дай средства нам научиться лить такие же пушки, штуцера и пули, какими бьют теперь враги наших милых детей… Мы отстали во всех познаниях: военные, физические, механические, химические, финансовые, распорядительные меры те ли у нас теперь, что у них?»[21].

Шок, вызванный поражением, был тем сильнее, что могущество России, ее главенствующее положение в Европе казались аксиомой. Была и вторая причина недовольства Николаем приверженников монархии. Историк Александр Пресняков назвал книгу о Николае I - «Апогей самодержавия», и это очень точно определяет место императора в истории России. Самодержавная система настоятельно нуждается в самодержце. Накануне революции 1917 г. монархист В. Шульгин предрек гибель династии, назвав Россию «самодержавием без самодержца». Николай I был идеальным самодержцем, моделью русского царя: властным, сильным, уверенным в себе и в своей миссии управления Россией. Он считал себя образцовым хозяином страны и подданных. И все видели его таким. А. Ф. Тютчева, придворная дама, внимательно наблюдавшая жизнь при Александре I и Николае I, писала о последнем: «Никто лучше, как он, не был создан для роли самодержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными качествами… Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в данности ее… Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии…»[22].

Неудача царствования, вдруг открывшаяся современникам Крымской войны, разрушала веру в абсолютного монарха. Единственным утешением было всеобщее желание свалить всю вину на императора. Федор Тютчев уже не в стихах, а в прозе писал в письме жене: «Чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была чудовищная тупость этого злополучного человека». Поэт, до глубины души обиженный в своих монархических надеждах, был несправедлив. Николай I не был «чудовищно тупым» человеком. Значительно хуже образованный, чем Александр I, воспитанный грубым графом Ламздорфом, нередко бившим великого князя, будущий император обладал быстрым природным умом, его увлекали математика, потом артиллерия, служа в инженерных частях, он говорил о себе: «Мы инженеры». Он был отличным знатоком всех тайн шагистики и деталей службы. Отлично играл на барабане.

Репутация Николая I, «Николая Палкина», настолько плоха - у либеральных историков XIX в., в особенности у советских историков, - что она начинает казаться преувеличительно отрицательной. Делаются попытки полностью «реабилитировать» Николая I, представить его первым борцом с революцией, которая в 1917 г. разрушила Россию. Американский историк Марк Раев, знаток эпохи, желая не реабилитировать монарха, а, следуя за другими, осудить его, отмечает парадоксы царствования. В числе которых - цензурный гнет и преследования писателей, но одновременно невиданный расцвет русской культуры и литературы. Подлинный ее «золотой век». Никогда в будущем Россия не будет иметь на таком коротком временном пространстве такого количества литературных гениев. И одновременно: царь рецензирует Пушкина, ссылает на Кавказ и на смерть Лермонтова, отправляет в ссылку Герцена, ставит на эшафот, милуя в последний момент, Достоевского. Первая современная политическая полиция, название которой - III отделение, навсегда войдет в русский язык как синоним «недреманного ока» властей, все видящих, все знающих, за все наказывающих. Лазоревые мундиры корпуса жандармов - вооруженные руки III отделения. «И вы, мундиры голубые, и ты, послушный им народ», - напишет Михаил Лермонтов, уезжая на Кавказский фронт. Сокращение числа студентов в университетах, закрытие философских факультетов. Перечень примеров «реакционной деятельности» Николая I легко продолжить. Великие русские писатели, современники в своих мемуарах позаботились передать потомству страшный облик царя-деспота и жившего под его властью - в постоянном страхе - государства. Факты, события, свидетельства современников дают все основания для изображения жизни в России в николаевское время в самых черных красках. «Но при такой отрицательной оценке царствования, - размышляет Марк Раев, - остается необъяснимым и неожиданным не только сам факт Великих реформ (начиная с освобождения крестьян) непосредственно после кончины Николая I, но их тщательная подготовка и успешное проведение в жизнь и последующее бурное развитие страны в 60-70-х гг.». Марк Раев приходит к выводу, что что-то крылось и развивалось в недрах николаевской эпохи, «либо незамеченное современниками, либо умалчиваемое ими и, после них, традиционной историографией»[23].

Современные историки - не только зарубежные, но и русские, получившие возможность свободно изучать прошлое, - стремятся обнаружить процессы, нередко подспудные, которые готовили реформы Александра II. Николай I умер в феврале 1855 г., а ровно шесть лет спустя его сын Александр II подписал Манифест об освобождении крестьян, решив вопрос, который более века был главной проблемой России. Молниеносная реформа Александра II родилась в годы царствования его отца.

Надежды, выраженные в стихах Пушкина, разделялись многими. Разочарование деятельностью (или бездеятельностью) Александра I в последнее десятилетие царствования рождало мечты о молодом царе, который избавит страну от Аракчеева и проведет необходимые реформы. Известно, что Николай I приказал приготовить для него свод показаний декабристов и держал книгу на столе, знакомясь с критикой и положительными программами осужденных мятежников.

Убежденный в своем праве самодержавно управлять Россией и в необходимости абсолютной власти, император Николай видел главную цель преобразований в создании системы, в которой единоличная власть решает все проблемы. Пушкин в назидание Николаю напомнил предка Петра I. В таком сопоставлении был смысл: Николай продолжил деятельность Петра по созданию регулируемого государства. Но он не хотел резких изменений - реформ, он желал лишь улучшить функционирование системы, усовершенствовать ее детали. А для этого создать армию исполнителей своей воли, армию чиновников, бюрократию - рычаг самодержавной власти. В основание деятельности Николая I, как формулирует Ключевский, был положен «пересмотр, а не реформа, вместо законодательства - кодификация»[24].

Царствование Николая I начинается мятежом 14 декабря - страхом перед восставшими полками, ожидавшими только приказа, чтобы двинуться к Зимнему дворцу. После спокойного пятилетия приходит 1830 г., приносящий восстание в Польше, а затем войну с ней и революцию во Франции, потрясшую основы Священного союза. «Весна народов» 1848 г. была новым землетрясением, которое царь переживал в Петербурге, убежденный, что опасность грозит не только Европе, но и России. Инженер по профессии, он объяснял саксонскому посланнику: «Земля под моими ногами, как и под вашими, минирована».

Опасности не пугали императора, тем более что он знал: только он может защитить Европу от революции. Князь Александр Меншиков вспоминал: «С Венгерской кампании покойный государь был пьян (точнее, опьянен. - М.Г.), никаких резонов не принимал, был убежден в своем всемогуществе»[25]. Революционные взрывы извне, разделившие царствование Николая на три части (1825-1830; 1831-1848; 1849-1855), во многом определяли внутреннюю политику России. Главным условием спокойствия в империи было, по убеждению Николая, личное управление всеми делами.

Следуя принципу - не реформировать, но поправлять, Николай оставил практически без изменения правительственные учреждения. В Государственный совет был добавлен новый департамент - департамент Царства Польского. В состав Сената введены два новых - Варшавских - департамента. К существовавшим десяти министерствам было добавлено одиннадцатое - для управления государственным имуществом, казенными землями и крестьянами. Для прямого, личного управления делами император создал Собственную Канцелярию, состоящую из четырех отделений: I - готовило бумаги для Николая и следило за исполнением высочайших распоряжений; II - занималось подготовкой законодательства; III - ведало делами безопасности государства; IV - заведовало благотворительными учреждениями.

Наибольшую известность приобрело, став символом николаевского царствования, - III отделение Собственной Канцелярии Его Императорского Величества с приданным ей корпусом жандармов.

В январе 1826 г., когда еще шло следствие по делу декабристов, Николай получил «собственноручную записку генерал-адъютанта Бенкендорфа об учреждении высшей полиции под начальством особого министра и инспектора корпуса жандармов». Император отказался от восстановления министерства полиции, даже с прилагательным «высшая», ибо ему не нравился «французский» привкус слова, напоминающего о наполеоновских войнах. Приняв основные идеи Бенкендорфа, он внес важнейший личный вклад: полиция (под другим названием) становилась частью его собственной канцелярии, и тем самым его собственным аппаратом обеспечения безопасности государства. В отличие от I и II отделений имперской канцелярии - III отделение располагало широкими исполнительными функциями. Указ о создании III отделения, подписанный Николаем I 3 июля 1826 г., перечислял «сферы интереса» нового аппарата власти: все полицейские дела; информация о различных сектах и диссидентских движениях; информация о всех лицах, находящихся под полицейским наблюдением; расследование всех дел, связанных с подделкой денег и документов; все вопросы, касающиеся иностранцев, проживающих на территории России, и т.д. После перечисления «сфер интересов» параграф Указа резюмировал: «Информация и донесения о всех событиях без исключения».

Начальником III отделения и шефом жандармов был назначен генерал-адъютант Александр Бенкендорф (1783-1844). Боевой генерал, герой Отечественной войны, короткое время член масонской ложи «Соединенных друзей», в которой были также Пестель, Чаадаев и Грибоедов, - Бенкендорф 14 декабря продемонстрировал Николаю свою несгибаемую верность. Барон Корф вспоминает в своих «Записках», что шеф жандармов «имел самое поверхностное образование, ничему не учился, ничего не читал и даже никакой грамоты не знал порядочно». Чудовищный французский язык, на котором Бенкендорф писал рапорты царю, простителен лишь потому, что он русского языка не знал вообще. Безграмотность первого начальника III отделения, который позволял себе давать советы Пушкину, была одной из причин неприязненного отношения к Бенкендорфу современников и историков. Исчерпывающий портрет человека, который более десяти лет был вторым человеком в государстве, нарисовал Александр Герцен: «Наружность шефа жандармов не имела в себе ничего дурного; вид его был довольно общий остзейским дворянам и вообще немецкой аристократии. Лицо его было измято, устало, он имел обманчиво добрый взгляд, который часто принадлежит людям уклончивым и апатичным. Может, Бенкендорф и не сделал всего зла, которое мог сделать, будучи начальником этой страшной полиции, стоящей вне закона и над законом, имевшей право вмешиваться во все, я готов этому верить, особенно вспоминая прекрасное выражение его лица…».

Не сделать всего зла, которое можно сделать, обладая неограниченной властью, - бесспорная добродетель. Она представляется особенно ценной при сравнении с деятельностью шефов «органов безопасности» в XX в., раздвинувших границы сделанного зла до бесконечности. По мысли Николая I, новое учреждение было «полицией покровительственной». Бенкендорф рассказал своему адъютанту, что, когда он спросил императора, что же ему делать на посту шефа жандармов, Николай дал ему носовой платок со словами: «Утирай слезы несчастных и отвращай злоупотребления власти, и тогда ты все исполнишь[26]. Некоторые историки считают рассказ о платке легендой, другие верят в ее подлинность, поскольку она хорошо выражает характер императора.

Важнейшей особенностью III отделения была продуманность организации системы наблюдения за жизнью страны. Россия знала значительно более жестокие тайные службы. При Николае она получила систему наблюдения. Вся страна была разбита на жандармские дистрикты, возглавляемые генералом. Каждый дистрикт - на секции под командованием полковников. Первоначально страна была разделена на пять дистриктов, включавших 26 секций. Их штаб-квартиры находились в крупных городах. По непонятным причинам было забыто Царство Польское - не включенное в 1827 г. в систему наблюдения, не вошло ни в один дистрикт. Когда в 1830 г. Польша восстала, специалисты полицейского дела считали причиной этого отсутствие надлежащего жандармского надзора. В 1836-1837 гг. система была улучшена. Число дистриктов доведено до семи. В сеть была включена, само собой разумеется, Польша (это, правда, не помешало полякам снова восстать через три десятилетия), 6-й дистрикт был организован для наблюдения за новыми территориями, завоеванными на Кавказе, а 7-й - заботился о Западной Сибири, вплоть до Иркутска и далее к океану.

Численность «обсервационного корпуса», как выражались современники, была очень невелика, учитывая размеры территории (под наблюдением находились также и русские за границей) и желание императора знать все о всех. В 1836 г. корпус жандармов насчитывал 4324 человека (офицеры и рядовые)[27]. О численности III отделения упоминает в декабре 1861 г. историк П. Ефремов в письме знакомому: «В четверг в Знаменской гостинице собралось на обед все третье отделение. Не знаю, что праздновали, но кричали «ура» и выпили кроме других питий 35 бутылок шампанского на 32 человека»[28].

О размерах деятельности политической полиции Николая свидетельствует объем канцелярской работы. До 1838 г. ежегодно III отделение обрабатывало 10-12 тыс. приходящих бумаг и до 4 тыс. исходящих, получая до 200 императорских инструкций. В 1839-1861 гг. императору докладывалось ежегодно от 300 до 600 дел, число его инструкций колебалось между 250-450.

Государственная деятельность не исчерпывалась, конечно, усердным трудом III отделения и корпуса жандармов. Но именно эта деятельность давала в первую очередь ощущение самодержавной власти, поскольку создавала иллюзию полного контроля за всем происходящим в стране. Слежка за политическими неблагонадежными на территории империи и вне ее составляли лишь часть деятельности «обсервационного корпуса». Пристальное внимание уделялось контролю государственного аппарата. В 1847 г. число чиновников составляло 61548 человек. Из них половина состояла на службе в двух министерствах: внутренних дел и юстиции - 32395 человек. В 1857 г. насчитывалось 90139 чиновников[29].

Рост бюрократического аппарата - за полвека он возрос в 4 раза - вел к резкому увеличению казнокрадства и взяточничества. Возникал заколдованный круг: чем больше было чиновников, в обязанность которых входила, в частности, борьба со злоупотреблениями, тем больше «злоупотребляли». Исследование причин взяточничества и казнокрадства, присущих каждой бюрократической системе, дает во всех странах примерно те же результаты. Главная причина - возможность получить взятку. По мысли просителя, взятка смазывает движение колесиков чиновничьей машины. Главными обстоятельствами, питавшими рост взяточничества в России, были: нищенское положение канцелярских служащих и мелких чиновников[30]; злоупотребления властью, которые в государстве, где царствовал самодержец, представлялись чем-то натуральным; необыкновенная сложность законодательства.

Император хотел все знать и все контролировать. Армия была идеальной моделью строго контролируемого и поэтому послушного и точно работающего механизма. Мундир чиновников гражданских министерств включал их в систему, обязывал подчиняться, но в то же время наделял частицей власти (в зависимости от чина), делая их представителями самодержавного государя. Духовная жизнь регулировалась и контролировалась цензурой и III отделением. Поведение регулировалось правилами, определявшими внешний вид. Николай уделял много внимания цвету, покрою мундиров, презирая всех «фрачников». Он строго следил за тем, чтобы соблюдалось обязательное правило: военные должны носить усы, гражданские не имели на них права. Константин Аксаков (1817-1860), один из первых «славянофилов», долгие годы добивался разрешения носить бороду, но так его и не получил. Бороду носили крестьяне, а Аксаков принадлежал к старинному дворянскому роду.

Важнейшим инструментом контроля была «бумага» - канцелярский документ. Шел неудержимый процесс строительства бюрократического аппарата: необходимость (требование сверху) «бумаг» вело к увеличению числа чиновников, что в свою очередь, вело к увеличению количества «бумаг». Василий Ключевский приводит случай, характерный для конца 20-х - начала 30-х годов: 15 секретарей расследовали в Московском департаменте Сената дело, только его экстракт составлял 15000 листов. Для перевозки всех бумаг в Петербург понадобилось несколько десятков подвод. По дороге между столицами дело - вместе с подводами - пропало, как в воду кануло. И найти его не удалось.

Строительство бюрократического аппарата, фундамента регулируемого государства, началось при Петре I. При Николае I аппарат уже работал в полную силу, но направление его деятельности часто было таково, что она не оказывала никакого влияния на реальную действительность. Вместе с тем, Василий Ключевский, рассказывая историю с исчезнувшим делом, добавляет, что теперь (не более сорока лет спустя) это кажется «сказочным»[31]. Историк имеет в виду, что менее чем за полвека бюрократический аппарат российской империи стал работать иначе, т.е. стал, если так можно выразиться, нормальной бюрократической машиной.

Даже самые радикальные критики царствования Николая I признают значение кодификационной деятельности, осуществленной по указанию императора. С этой целью было создано II отделение собственной императорской канцелярии. В январе 1826 г. Михаил Сперанский (член Государственного совета с 1821 г.) подал Николаю I записку с предложением навести порядок в российском законодательстве. Сперанский предложил составить «Полное собрание законов» (включающее важнейшие памятники русского права), затем «Свод законов» (собрание действующего законодательства), а потом «Уложение», в котором все законодательство перерабатывалось в соответствии с уровнем общественно-политического состояния страны. Николай I отверг предложение о составлении «Уложения», опасаясь, как он объяснял, что это приведет к потрясениям существующего порядка, но согласился с двумя первыми пунктами программы Сперанского.

К началу 1830 г. было издано 45 томов «Полного собрания законов», содержавшего более 30 тыс. различных указов, актов и постановлений, начиная с Уложения 1649 г. В 1832 г. был закончен Свод законов, содержавший, как объяснял Михаил Сперанский, то, что в законах «оставалось неизменным и ныне сохраняет свою силу и действие»[32].

На протяжении 30 лет царствования, пишет биограф Николая I, «в центре его внимания был крестьянский вопрос[33]. Он создал девять Секретных комитетов, которые пытались решить вопрос: как освободить крестьян от крепостного права? Историки упрекают Николая за то, что он не освободил крестьян. Они признают, что он видел необходимость изменения отношений между помещиками и крестьянами, но не знал, как это сделать. Не дали ответа и комитеты. В конце XX в., после развала Советского Союза и краха коммунистической системы, стала особенно очевидной трудность освобождения крестьян. И после исчезновения советского строя крестьянский вопрос остается нерешенным в последнем десятилетии XX в. Те же вопросы, которые стояли перед Николаем, стоят перед русскими законодателями - наследниками советской системы: освобождать с землей или без, брать выкуп за землю или нет, если брать, то какого размера?

Решение крестьянского вопроса было поручено V отделению Собственной канцелярии Его Императорского величества. Во главе этого отделения император поставил генерала Павла Киселева, одного из умнейших государственных деятелей эпохи, единственного из окружения Николая, желавшего освободить крестьян с землей. Николай I объявил Павлу Киселеву, что «признает необходимейшим преобразование крепостного права, которое в настоящем его положении оставаться не может», и провозгласил: «Ты будешь мой начальник штаба по крестьянской части»[34]. Единственное условие, которое ставил император: помещичья земельная собственность должна была остаться неприкосновенной.

Ограниченный в реформаторской деятельности, ненавидимый своими сановными коллегами как «красный», даже как «Пугачев», Павел Киселев приступил к разработке нового положения, касавшегося «казенных» крестьян, т.е. крестьян, являющихся собственностью государства и лично свободных. Предполагалось постепенно подготовить слияние государственных и частновладельческих (крепостных) крестьян, что привело бы к ликвидации права помещиков распоряжаться личностью крестьянина. Улучшение системы управления хозяйственной деятельностью казенных крестьян должно было привести к созданию образца для частных владельцев (помещиков).

Число казенных крестьян - около 20 млн. человек - равнялось примерно числу крепостных (25 млн.). Это был значительный процент населения России, насчитывавшей по переписи 1835 г. 60 млн. жителей. Реформа Киселева лишь незначительно улучшила положение казенных крестьян, что было условием дальнейшего «слияния» государственных и крепостных земледельцев. Она реорганизовала систему управления. В декабре 1837 г. было создано Министерство государственных имуществ, возглавляемое Павлом Киселевым. Возникла могучая бюрократическая машина: наверху - министерство, в губерниях - палаты государственных имуществ. Каждая губерния делилась на несколько округов во главе с окружными начальниками. Округ состоял из нескольких волостей, которые управлялись на выборной основе. Волости делились на сельские общества, выбиравшие сельских старшин, старост, сборщиков подати и т.п.

В результате создания большого и дорогостоящего бюрократического аппарата чиновник стал играть ту же роль, что помещик в крепостной деревне. Причем роль помещика - неизменно падает. Служба в самоуправляющихся дворянских собраниях становится государственной службой. Дворяне получают мундир - министерства внутренних дел. Значительно важнее: падает их экономическое значение. По ревизии (переписи) 1835 г., всех дворян, владельцев крепостных душ в Европейской России (без Царства Польского, Финляндии и земли войска Донского), числилось около 127 тыс. Большинство их составляли помещики, которые имели до 21 души, т. е. владельцы средних имений. Ревизия 1858 г. констатировала, что число помещиков сократилось до 103880 человек. Сокращение числа землевладельцев отражало, в частности, процесс сокращения численности крепостных крестьян. В 1835 г. крепостные составляли 44,5% населения, а в 1858 г. - только 37%, в то время как население за эти годы возросло. «Крепостное право, - резюмирует Ключевский, - не только ухудшало экономическое положение крестьян, но и повело к приостановке естественного их размножения»[35].

Складывается новая ситуация. Традиционный уклад русской жизни - государство-дворянство-крестьянство - начинает колебаться в своих основах. Выпадение дворянства, терявшего свою политическую и экономическую роль, оставляло лицом к лицу государство и крестьянство. Государство представлял бюрократический аппарат, не перестававший расти. В 1855 г. число чиновников составляло 82353 человека[36]. Причем это были только чиновники, имевшие табельные ранги, а еще существовала дополнительно армия низших канцелярских работников. По переписи 1855 г., число чиновников немногим уступало числу помещиков.

Великая русская литература XIX в. сделала все, чтобы представить чиновника в самом неприглядном виде. Ли'бб это нищее, несчастное, жалкое существо, как герой повести Гоголя «Шинель». Либо это бесстыдный взяточник, презирающий нижестоящих и пресмыкающийся перед вышестоящими - этот тип серной кислотой выписан Салтыковым-Щедриным. Литература не придумала этот образ. Современники воспринимали его таким. Владимир Печерин, когда он восклицает: «Я бежал из России, как бегут из зачумленного города», - объясняет свой поступок: «А я предчувствовал, предвидел, я был уверен, что если б я остался в России, то с моим слабым и мягким характером я бы непременно сделался подлейшим верноподданнейшим чиновником или попал бы в Сибирь ни за что ни про что. Я бежал не оглядываясь для того, чтобы сохранить в себе человеческое достоинство»[37].

Владимир Печерин был профессором Московского университета и тем не менее, а может быть и поэтому, видел перед собой только два жизненных пути: верноподданный чиновник или Сибирь. Человек необыкновенно увлекающийся, один из первых русских эмигрантов, бежавших на Запад, чтобы включиться в революционное движение, Печерин попеременно поклонялся коммунизму Бабефа, прочитав «Заговор равных» Филиппа Буонарот-ти, религии Сен-Симона, системе Фурье; откровением нового Евангелия стала для него брошюра Ламенне «Слово верующего» и, наконец, он принял католичество и вступил в орден монахов Редемптористов, откуда тоже убежал - через 20 лет. Объясняя русский характер, Герцен говорил, что если русский человек переходит из православия в католичество, то он становится монахом-иезуитом. Александр Герцен имел в виду Печерина, подчеркивая крайности, свойственные русскому характеру.

Представление о чиновниках, как существах, недостойных уважения, становится убеждением рождающейся русской интеллигенции. Чем больше растет корпус чиновников, тем хуже к ним относятся представители просвещенного общества. В лучшем случае их жалеют как жертв самодержавной системы, но не любят как инструмент самодержавия. Герой «Шинели» Гоголя Акакий Акакиевич, над горькой судьбой которого продолжают плакать читатели, был чиновником, который не смог (или не захотел) получить образование, позволившее бы ему сдать экзамен и получить следующий, обер-офицерский чин, что изменило бы образ его жизни. Литературная критика (вопреки Гоголю) превратила героя «Шинели» в жертву социальных условий, сделала его, чиновника, синонимом жалкой, ничтожной личности.

Отрицательное отношение к чиновничеству вообще, а к высшему в особенности, определялось и тем, что оно (чиновничество) воспринималось как чуждое, ибо - немецкое. Немцы занимали доминирующее положение в государственном аппарате России. В 1844 г. статский советник Филипп фон Ви-гель, именовавший себя по-русски Филипп Филиппович Вигель, опубликовал по-французски брошюру «Россия, оккупированная немцами». Вигель, человек язвительного, саркастического ума, сумел написать свою книгу так, что она могла восприниматься и как осуждение чрезмерного немецкого влияния, и как похвала роли немцев в развитии России[38]. Но если возможна была различная интерпретация фактов, сами факты не оставляли сомнения. По подсчетам американского историка Уолтера Лакера, около 57% руководящих чиновников министерства иностранных дел России, 46% - военного министерства, 62% - министерства почты и путей сообщений составляли выходцы из Германии, немцы, родившиеся в России или в балтийских провинциях. Русский историк Петр Зайончковский, исследовавший правительственный аппарат, подсчитал, что на 1 января 1853г. в Государственном совете было 74,5% русских. 16,3 % немцев, 9,2% поляков.[39] В комитете министров важнейшие посты занимали немцы. III отделение называли «немецким комитетом». Министерство финансов находилось в руках немцев. Они составляли менее 1% населения страны.

Николай I, ощущавший себя полным хозяином империи, имел достаточно оснований привлекать в бюрократический аппарат, управлявший Россией, немцев. Во-первых, имели значение родственные связи: прусская принцесса, ставшая российской императрицей, охотно окружала себя родственниками. Во-вторых, что было гораздо важнее, Николай, помнивший о том, что родовитое русское дворянство пыталось в декабре 1825 г. не допустить его к трону, доверял немцам больше, чем русским. Известно его заявление: русские служат России, а немцы - мне. Было, наконец, еще одно обстоятельство: немецкие чиновники обладали качествами, которых иногда не хватало их русским коллегам. В числе бесспорных достижений царствования Николая была финансовая реформа, осуществленная министром финансов Егором Канкриным (1774-1845), сыном немецкого специалиста по горному делу, приглашенного в Россию Павлом I.

Несмотря на все основания использовать немцев в управленческом аппарате, Николай I сознавал, что есть в этом нечто не совсем нормальное. В 1849 г. был арестован Юрий Самарин, служивший в Риге при генерал-губернаторе князе Суворове. Самарин, будущий известный славянофил и государственный деятель, в письмах друзьям критиковал особое положение «остзейских немцев». По указанию Николая он был заключен в крепость, а затем - через 20 дней - вызван для разговора к государю. Профессор Московского университета, цензор Александр Никитенко записал в своем дневнике то, что говорили о событии в Петербурге. «Знаешь ли ты, что могла произвести пятая глава твоего сочинения? (Николай имел в виду одно из писем, распространявшихся тетрадкой. - М.Г.). Новое четырнадцатое декабря!

Самарин сделал движение ужаса.

– Молчи! Я знаю, что у тебя не было этого намерения. Но ты пустил в народ опасную идею, толкуя, что русские цари со времен Петра Великого действовали только по внушению и под влиянием немцев. Если эта мысль пройдет в народ, она произведет ужасные бедствия»[40].

Рождение идеологий

Стабильность - была главной целью Николая I. Строжайший контроль за жизнью государства и его жителей представлялся императору необходимым средством обеспечения спокойствия в стране. Армия - модель государственного порядка. Россию разделили на губернии: половина губернаторов были генералами, вторая половина - чиновниками, ранее служившими в министерстве внутренних дел. Кроме того, в середине XIX в. насчитывалось 10 генерал-губернаторов, которые, естественно, были генералами. Они «укрепляли» власть губернаторов в окраинных губерниях и в двух столицах. Сеть жандармских дистриктов и секций обеспечивала дополнительный надзор. Строжайшая государственная опека, придирчивая цензура, внимание императора ко всем проявлениям духовной жизни были рамками, в которых шло оживленное умственное течение. Эпоха Николая I была временем рождения идеологических концепций, постановки вопросов, которые остаются актуальными в конце XX в.

В числе причин, способствовавших бурному развитию умственного движения в николаевскую эпоху, особенно важную роль играло положение России в европейском концерте держав после наполеоновских войн. Николая I называли «жандармом Европы», и для этого были основания - русская армия была, как все были убеждены, сильнейшей на континенте. Когда в 1835 г. Алексис де Токвиль закончил первый том «О демократии в Америке» пророческим предсказанием о том, что век спустя в мире будут господствовать две супер-державы - Россия и Америка, современники были удивлены будущим Америки, тогда как доминирующее положение России в мире представлялось очевидным.

Могущество Российской империи рождает вопрос о причинах силы, но также о назначении, о миссии. Вопрос задают как сторонники самодержавной монархии, так и противники. Объяснений требовал все более очевидный для просвещенного общества парадокс: могучая военная держава - Россия была, как стали выражаться в XX в., экономическим карликом. Крымская война продемонстрировала техническую отсталость оплота русского могущества - армии (она была вооружена кремневыми ружьями). Одной из причин поражения считали плачевное состояние путей сообщения. При Николае I было построено 963 версты железных дорог. В стране, за исключением Финляндии, Царства Польского и Кавказа, имелось всего 5625 верст шоссейных дорог.

На экономический вызов Западной Европы Россия дает идеологический ответ, провозгласив экономическую слабость высшим проявлением духовной мощи. Вызов Запада воспринимается как идеологический спор, который, как подчеркивали участники спора, начался очень давно, уходя корнями в противопоставление православия католицизму, России - Западу, русских - немцам, т.е. чужим.

Выработка идеологического ответа - процесс рождения идеологий - заняла два десятилетия. Толчок был дан польским восстанием, вспыхнувшим в ноябре 1830 г. В 1848 г., когда революции, прокатившиеся по Европе, взорвали систему, построенную после победы над Наполеоном, в России были составлены все основные идеологические формулы, продолжающие питать русскую политическую и общественную мысль и в конце XX в.

Сравнительно быстрое построение полного спектра умственных концепций, отвечавших на «проклятые вопросы» о миссии России, ее прошлом и будущем, объясняется тем, что они имели глубокие корни в российской истории, опирались на убеждения, сложившиеся очень давно. В апреле 1848 г., после февральской революции во Франции, Федор Тютчев подает Николаю I записку о положении в Европе. Она начиналась констатацией главного: «Давно уже в Европе существуют только две действительные силы - революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и, быть может, завтра они вступят в борьбу»[41]. С этим анализом был вполне согласен и Маркс, видевший в России основного врага революции. Но в том же 1848 г. Михаил Бакунин (1814-1876), находившийся на Западе, активно участвовавший в революционных движениях «весны народов», ездил, по его собственным словам, на русскую границу, прикидывая, как перебросить революцию на родину.

Россия и революция были ипостасью противопоставления - Россия и Запад. Все идеологии ставят в центр этот «проклятый вопрос»: борьба или сотрудничество, источник зла или источник мудрости, кому принадлежит будущее, что важнее - дух, представляемый Россией, или тело (материя), воплощаемые Западом?

О сложности вопросов и еще большей сложности ответов может свидетельствовать хотя бы тот факт, что Тютчев писал свою записку, - предвещавшую крах Запада, Европы Карла Великого и Европы трактатов 1815 г., Римского папства, католицизма и протестантства, - на французском языке, и впервые напечатана она была в Париже в 1849 г.

Много лет спустя Александр Герцен (1812-1870) вспоминал: «Вдруг, как бомба, разорвавшаяся возле, оглушила нас весть о варшавском восстании… Мы радовались каждому поражению Дибича (командовавшего русскими войсками. - М.Г.), не верили неуспехам поляков, и я тотчас прибавил в свой иконостас портрет Фаддея Костюшки»[42]. Чувства Герцена отражали настроения меньшинства русского общества. Настроения большинства наиболее ярко, исчерпывающе, выразил Александр Пушкин. Он пишет одно за другим три стихотворения, откликающиеся на восстание. В первом - «Перед гробницею святой» - поэт, встревоженный временными неудачами русского оружия, обращается к гробу Михаила Кутузова, спасшего Россию от Наполеона, с призывом: «Встань и спасай царя и нас». Во втором - самом знаменитом из цикла - было обращение к «Клеветникам России» - западным врагам. В третьем - «Бородинская годовщина» - праздновалась победа: Варшава была взята 26 августа 1831 г. - в годовщину Бородинской битвы.

Александр Пушкин отвергает право Запада вмешиваться в давний «спор славян между собою», напоминая, что Европа обязана своим спасением от Наполеона России и, следовательно, проявила постыдную неблагодарность, критикуя подавление польского восстания. Поэт обводит границей пределы России - «от Перми до Тавриды, от финских хладных скал до пламенной Колхиды, от… Кремля до… Китая»[43]. Это границы империи - польский мятеж был посягательством на ее целостность.

Александр II вспоминал, что, «когда Пушкин написал эту оду («Клеветникам России»), он прежде всего прочел ее нам»[44], т.е. Николаю I и его семье. Великий поэт не писал своих стихов по заказу императора, он писал то, что действительно думал. 9 декабря 1830 г., едва известие о восстании в Варшаве дошло до него, Пушкин делится мыслями с Елизаветой Хитрово, дочерью Кутузова: «Начинающаяся война будет войной до истребления - или по крайней мере должна быть таковой»[45]. 1 июня 1831 г. в письме князю Петру Вяземскому, поэту, близкому другу, Пушкин настаивает, говоря о поляках: «Но все-таки их надобно задушить, и наша медлительность мучительна»[46].

Петр Вяземский в записях для себя резко полемизировал с Пушкиным: «За что возрождающейся Европе любить нас?.. Мне также уже надоели эти географические фанфароды наши «От Перми до Тавриды» и проч. Что же хорошего, чему радоваться и чем хвастаться, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст…»[47]. Спорил с Пушкиным и Александр Тургенев, по мнению некоторых критиков - адресат стихотворения «К полонофилу», где, в частности, говорится: «При клике «Польска не згинела!» / - Ты руки потирал от наших неудач». Декабрист Александр Одоевский (1802-1839), осужденный на 12 лет каторги, видел из Сибири польское восстание в иных категориях. Он писал: «Вы слышите: на Висле брань кипит! / Там с Русью лях воюет за свободу…».

Взгляды Александра Пушкина были точкой зрения подавляющего большинства русского общества. Современный биограф Пушкина Юрий Лотман, рассказывая о реакции современников на стихотворение «Клеветникам России», подчеркивает: «к нему восторженно отнесся и Чаадаев, назвав в этой связи Пушкина «народным поэтом»[48]. Мнение Петра Чаадаева (1794-1856) имело важное значение для Пушкина. В 1816 г. юный поэт писал о блистательном Чаадаеве, проделавшем всю наполеоновскую кампанию: «Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес. У нас он офицер гусарский». Выдающиеся способности молодого офицера, делавшего отличную карьеру, но вышедшего в 1821 г. в отставку, признавались всем московским обществом. Масон, близко связанный с будущими декабристами, Петр Чаадаев покинул Россию и отправился в путешествие на Запад, которое длилось несколько лет. Возвращение на родину после разгрома декабристского восстания, тяжелая атмосфера, царившая в России, побуждают его к размышлениям о судьбах человечества и России. Свои мысли Петр Чаадаев излагал в письмах Екатерине Пановой, московской знакомой. Они не предназначались для посторонних, но - как это часто бывало в то время - стали ходить по рукам, читаться в салонах. В 1836 г., в № 15 журнала «Телескоп» было опубликовано первое письмо, которое назвали «философическим». Реакция была мгновенной. «Прочитав статью, - высказал свое мнение государь, - нахожу, что содержание оной - смесь дерзостной бессмыслицы, достойной умалишенного»[49]. Словцо было сказано и власти распорядились, чтобы к Чаадаеву ежедневно наведывался врач, узнавать о «болезни». Медицинские визиты вскоре прекратились, а год спустя надзор был снят при условии «ничего не печатать».

О преследованиях автора «Философического письма» много писали, оно изображалось синонимом реакционной николаевской эпохи. Вспоминали страдания Петра Чаадаева и в 60-е годы XX в.. когда советская власть стала в широких масштабах применять заключение в психиатрические больницы (и лечить от «вялотекущей» шизофрении) инакомыслящих. Сравнения трудны, ибо каждое время имеет свой порог репрессий и мучений. С XX веком конкурировать трудно.

Александр Герцен воспринял «Философическое письмо» так же эмоционально, как император: но то, что у Николая I вызвало негодование, у Герцена вызвало радость. «Это был выстрел, раздавшийся в темную ночь», - писал находившийся в ссылке молодой Герцен. Он нашел в письме Чаадаева «безжалостный крик боли и упрека Петровской России», «мрачный обвинительный акт против России, протест личности, которая за все вынесенное хочет высказать часть накопившегося на сердце»[50]. Цитируя эти слова, исследователь «жизни и мышления» Чаадаева замечает. Герцен говорит о «выстреле в ночи», не справившись, «кто и в кого стреляет», он мгновенно решает, что «это союзник и что выстрел направлен против общего врага»[51].

Революционер Герцен увидел в Чаадаеве «своего», ибо он безжалостно критиковал прошлое России и был наказан государем. Но многие мысли Чаадаева были подхвачены и славянофилами, и западниками, отвергавшими революционные идеи. Он дал могучий толчок русскому умственному движению, потому что поставил важные вопросы и дал на них ответы, которые можно было интерпретировать по-разному.

Многозначность интерпретаций мыслей Петра Чаадаева была связана и с тем, что «Телескоп» с «Философическим письмом» был запрещен, изъят, редактор - литературный критик Николай Надеждин отправлен в ссылку в Усть-Сысольск. Даже те, кто прочитал письмо, не могли понять его до конца, ибо оно было лишь началом размышлений автора. К тому времени, когда было опубликовано первое письмо, Петр Чаадаев продолжал развивать свои взгляды. «Апология сумасшедшего» (1837) завершает цикл философских сочинений мыслителя, которого Бердяев назвал «одной из самых замечательных фигур русского XIX в.»

В русском переводе тексты Петра Чаадаева появились лишь в 1906 г., но по-французски были известны не только в русском обществе. Имеются серьезные предположения о возможной встрече де'Кюстина с Чаадаевым. Легко обнаружить сходство между некоторыми наблюдениями де Кюстина и беспощадными суждениями Чаадаева. Такими, например, как: «Мы принадлежим к числу тех наций, которые как бы не входят в состав человечества, а существуют лишь для того, чтобы дать миру какой-нибудь важный урок»[52].

В первом «Философическом письме» Петр Чаадаев зачеркивает прошлое России: «Увлекательный фазис в истории народов есть их юность, эпоха,.. память о которой составляет радость и поучение их зрелого возраста. У нас ничего этого нет. Сначала - дикое варварство, потом глубокое невежество, затем свирепое и унизительное туземное владычество, дух которого позднее унаследовала наша национальная власть, - такова печальная история нашей юности»[53]. Одной из главных причин неподвижности России Чаадаев считает раскол церквей, выбор «нравственного устава» в Византии.

Значение Петра Чаадаева в истории русского умственного движения заключается в том, что его взгляды содержат, как в зерне, все главные стороны «русской идеи», в самых ее противоречивых выражениях. Начав с отказа русскому народу в прошлом, философ приходит затем к пониманию того, что «тысячелетняя история народа не может быть сплошной ошибкой»[54]. Он приходит к выводу, что своеобразие русской судьбы - залог особого предназначения России. В «Апологии сумасшедшего» Петр Чаадаев подводит итоги эволюции своих взглядов. Они могут быть выражены в трех тезисах. Первый: у России нет прошлого. Здесь Чаадаев остается верным взгляду, выраженному в первом «Философском письме». Потом, однако, он делает из этого заключения иной вывод. Отсутствие истории становится преимуществом. Второй тезис: незасоренность русской психики, девственность русского духа позволяют молодому народу воспользоваться готовым плодом всех усилий европейских народов и очень быстро пойти вперед, опережая Запад. Более того, - третий тезис: будущее призвание России - указать остальным народам путь к разрешению высших вопросов бытия. В 1835 г. Петр Чаадаев писал Александру Тургеневу: «Мы призваны… обучить Европу бесконечному множеству вещей, которых ей не понять без этого… Придет день, когда мы станем умственным средоточием Европы, как мы уже сейчас являемся ее политическим средоточием, и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся на материальную силу»[55].

Петр Чаадаев дает ответ на «проклятый» вопрос об отношениях между Россией и Западом. России грозят две опасности: если она пойдет по следам Запада; если она отвергнет западный опыт. Ее путь особый - жить по-своему, но пользоваться плодами опыта западных народов.

Опасности, о которых предупреждал Петр Чаадаев, были предметом оживленных дискуссий, шедших в узком кругу - прежде всего московской - дворянской молодежи. В результате этих дискуссий, поездок за границу, в германские университеты, возникает движение славянофилов. Иван Киреевский, Алексей Хомяков, Константин Аксаков, Владимир Одоевский и их друзья создают национальную идеологию.

Идея нации появляется в Европе в начале XIX в. Разрабатывается доктрина, исходящая из того, что человечество естественным образом делится на нации, которые обладают очевидными характерными чертами. Отсюда - единственной законной формой власти является национальное самоопределение. Авторами новой доктрины были, в первую очередь, немецкие философы. Фридрих Шлейермахер объяснял, что каждая нация предназначена своими особенностями и своим местом в мире представлять одну из сторон божественного образа. Иоганн Готфрид Гердер, переехавший из Кенигсберга в Ригу, поощрял изучение национальных языков, в первую очередь немецкого, которому, как он был убежден, угрожал французский язык. Иоган-Готлиб Фихте учил, что национальное самоопределение, в конечном счете, является проявлением воли, а национализм - это метод обучения правильному проявлению этой воли.

Германия, состоявшая из множества мелких княжеств и королевств, была благодатным полем для рождения идеологии, которая давала философское обоснование легитимности желания создать единое государство. Наполеон, победы которого унижали немцев, дал национальной доктрине важный элемент - врага, которого следовало ненавидеть. Политика французского императора, поощрявшего национальные чувства народов - поляков, венгров, итальянцев, - когда это входило в его планы - способствовала успехам национальной доктрины в Европе. Выступления Фихте в 1806 г., после разгрома Пруссии при Иене, дали толчок освободительному движению.

Немцы, итальянцы, поляки, венгры искали в национальной доктрине оружие для самоопределения и создания национального государства. Россия была могучим государством. Обращение к национальной идеологии было связано с поисками объяснения парадокса: сильная Россия и слабая Россия; сильная в военном отношении, отстающая от Запада в культурном и техническом отношениях.

Иван Аксаков (1823-1886), младший брат главы русских славянофилов Константина, известный публицист, рассказал, как родилось славянофильство: «Влияние французских мыслителей и вообще философии XVIII в. сменяется более благотворным, хотя иногда очень поверхностным воздействием на русские умы германской науки и философии. Русская мысль трезвеет и крепнет в строгой школе приемов немецкого мышления и также пытается стать в сознательное философское отношение к русской народности». В результате славянофилы «с увлечением превозносят историческое и духовное призвание России, как представительницы православного Востока и славянского племени и предвещают ей великое мировое будущее»[56].

Фридрих Шеллинг становится, по выражению одного из его поклонников, Колумбом, открывшим русской дворянской молодежи новый континент - душу. Будущие славянофилы искали «цельное» мировоззрение, систему, которая позволяла бы получить ответ на все «проклятые» вопросы. Они нашли ее в романтической философии Шеллинга. Славянофилы говорят и пишут о смысле бытия, об отношениях между религией и философией, но, в конечном счете, все эти темы сводились к одной: Россия и ее место в истории и мире.

Славянофилы соглашаются с Чаадаевым, считая, как и он, что русский народ - уникален и, в связи с этим, наделен особой миссией. Корень разногласий между автором «Философического письма» и славянофилами лежал в различном характере двух пат-риотизмов. Чаадаев сознательно любил свое, поскольку оно было хорошим, «у славянофилов - любовь к своему безусловная и беспричинная»[57].

Создание национальной доктрины было главным содержанием творчества славянофилов. Это хорошо видно из книги Владимира Одоевского «Русские ночи». Историк пишет о ней: «Книга эта одинока в истории нашей литературы, ее просто не с чем сравнить»[58]. Это замечание относится к такому жанру, как цикл повестей, связанных философскими диалогами. Значительно важнее то, что «Русские ночи» - энциклопедия миросозерцания поколения 30-х годов, в ней запечатлена атмосфера времени рождения славянофильского движения. Владимир Одоевский (1803-1869), ведший свое происхождение от Рюрика, «первый аристократ России», как его называли, подчеркивая, что он родовитее Романовых, был одним из образованнейших людей своего, времени, писателем, ученым, философом.

Активный участник умственного движения, автор «Русских ночей» стремится найти синтез славянофильства и западничества, отвергая крайности и того, и другого направления.

Фауст - так назвал писатель главного выразителя славянофильства в книге - строит «теорию» на основе исторического опыта человечества. На протяжении десяти веков одни народы сменяли другие: после Египта пришла Греция, ей на смену явился Рим и т. д. «Где же ныне шестая часть света, определенная провидением на великий подвиг? Где ныне народ, хранящий в себе спасение мира?» Ответ для него очевиден: «В годину страха и смерти один русский меч рассек узел, связывавший трепетную Европу, - и блеск русского меча доныне грозно светится посреди мрачного хаоса старого мира… Европа назвала русского избавителем! В этом имени таится другое, еще высшее звание, которого могущество должно проникнуть все сферы общественной жизни: не одно тело должны спасти мы - но и душу Европы!»[59].

Причины избранничества России - для героев «Русских ночей» - очевидны: «Мы новы и свежи; мы непричастны преступлениям старой Европы»[60]. Запад должен уступить свое место, ибо его литература, «один из термометров духовного состояния общества», показывает «неодолимую тоску,… отсутствие всякого общего верования, надежду без упования, отрицание без всякого утверждения»[61].

Дряхлый духом. Запад использует старые, непригодные для нового мира политические, экономические и социальные структуры. В «Русских ночах» резко критикуется парламентская система: «Куда бежит эта толпа народа? Выбирать себе законодателей - кого-то выберут? Успокойтесь, это все знают - того, за кого больше заплачено». Не менее остро осуждается «мануфактурный мир», т. е. капиталистическая система. Фауст признает, что западная промышленность производит множество товаров, но все это ценой безжалостной эксплуатации («к счастью, - пишет В. Одоевский в примечании, это слово в сем смысле еще не существует в русском языке; его можно перевести: наживка на счет ближнего»), использования детского труда, роста преступлений. Заслуживает внимания тот факт, что Фауст, критикуя капитализм, ссылается на отчеты, подготовленные для парламента Великобритании, которые были использованы Фридрихом Энгельсом в его книге «Положение рабочего класса в Англии», вышедшей в 1845 г. - через год после «Русских ночей».

В конце 30-х годов начинается складываться умственное движение «западников». Их духовным Колумбом становится Гегель, приобретший в 40-е годы такую популярность, что его называли по-русски - Егором Федоровичем, переводя с немецкого имя философа - Георг Фридрих. В философско-литературном кружке Николая Станкевича (1813-1840) встречаются и славянофилы, и молодые «западники» - Виссарион Белинский (1811-1848), будущий знаменитый литературный критик; «отец» русской интеллигенции Михаил Бакунин (1814-1876). Вскоре «западничество», прежде всего под влиянием Александра Герцена, складывается в особое движение, принимающее постепенно все более революционный характер. На его почве вырастет русская интеллигенция, которая пойдет учиться во Францию - к Сен-Симону, Ламенне, Огюсту Конту, Прудону, чтобы найти потом идеально «целостную», всеобъемлющую и все объясняющую теорию Маркса.

Поверх всех споров, принимавших все более острый характер, лежало убеждение - общее для сторонников охранительного патриархального самодержавия, немногочисленных приверженцев либеральных взглядов, революционеров - в исключительности, особом характере, уникальной миссии России. «Россия должна спасти мир от революции», - верили одни. «Россия принесет миру революцию» - говорили другие.

Правоверный славянофил мог утверждать: «Русскому народу, как древнему Израилю, вверены словеса Божьи. Он носитель и хранитель истинного христианства. У него истинное богопознание, у него вера истинная, у него сама истина - истинное христианство, у него истинная свобода, истинная любовь, у него православие». Александр Герцен, западник, революционер, разбудивший следующее поколение, критикуя первое «Философическое письмо» Чаадаева, объяснял: все факты говорят за Чаадаева, а прав я, Герцен, потому что я «верю», а он «нет».

Поразительные стихи Федора Тютчева удивляли только иностранцев. Убеждение поэта: «Умом Россию не понять. Аршином общим не измерить: У ней особенная стать В Россию можно только верить», - казалось русским читателям вполне понятным после публикации стихотворения в 1866 г. и совершенно понятно читателям в конце 90-х годов XX в. Стихи Тютчева стали популярнейшим объяснением сложной ситуации в России на исходе второго тысячелетия.

Вера стояла на твердых основаниях: молодость народа, истинная вера, свойственный народу коллективизм, резко отделявший его от индивидуалистического Запада.

В 40-е годы был открыт важнейший новый объект веры, убедительнейший аргумент, доказывавший исключительность России. Этим объектом и этим аргументом была крестьянская община, которую называли - мир. Кажется, единственной реформой, проведенной после Февральской революции Временным правительством и сохранившейся до сегодняшнего дня, была реформа орфографии: из алфавита выкинули несколько букв, показавшихся излишними. В связи с этим слово «мир», имеющее на русском языке два значения, в обоих случаях стали писать одинаково. До реформы - мир, в смысле отсутствия войны, писался через «и», а в смысле - вселенная, земной шар, писался через i. Крестьянский мир - община - писался, как и обозначение вселенной, - через i. Община была для крестьян их миром, их планетой.

Существование крестьянской общины не было ни для кого тайной - ни для крестьян, живших в ней, ни для помещиков-дворян, живших за ее счет. Славянофилы открыли общину, как ячейку общественной жизни, в которой польза всех важнее интересов одного. Подлинное открытие общины состоялось после поездки по России немецкого ученого, специалиста-аграрника Августа Гакстгаузена. Он приехал через три года после визита Кюстина, но был встречен чрезвычайно благожелательно. Николай I вручил ему 1500 рублей «пособия» и еще 6 тыс. рублей на публикацию книги. Губернатор территории, которую отправился изучать Гакстгаузен, получил предписание: «Отстранять незаметным образом все то, что могло бы сему иностранцу подать повод к неправильным и неуместным заключениям, которые легко могут произойти от незнания им обычаев и народного быта нашего отечества»[62].

Изданная в 1847 г. за границей на немецком языке книга Гакстгаузена «Исследование внутренних отношений народной жизни, и в особенности сельских учреждений в России» стала научным подтверждением существования особой русской формы жизни. Община объединяла группу крестьян, как правило, живших в одном селе: земля, которую они обрабатывали, принадлежала общине, а не земледельцу. Земельные наделы регулярно переделялись, чтобы все могли получать и хорошие, и плохие участки. Соблюдение идеального равенства было главной целью общины. Выйти из нее было нельзя, даже согласившись платить свою часть подати. Круговая порука связывала всех членов общины, отвечавших за неуплату подати одним из них.

Славянофилы увидели в общине доказательство особого характера России, выражение ее коллективистского духа и блюстителя равенства. Западники, начиная с Александра Герцена, увидели в общине доказательство социалистического характера русского крестьянина. В 1875 г. Петр Ткачев (1844-1883), один из наиболее радикальных русских революционеров, которого Бердяев назвал предшественником Ленина, писал Энгельсу: «Наш народ… в огромном большинстве - проникнут принципами общинного владения; он, если так можно выразиться, коммунист по инстинкту, по традиции»[63]. В 1880 г. Маркс и Энгельс, убежденные Ткачевым и другими русскими революционерами, пришли к выводу: «Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явится исходным пунктом коммунистического развития»[64].

Владимир Одоевский закончил «Русские ночи» пророческим утверждением: «Девятнадцатый век принадлежит России»[65]. В этом не было сомнений ни у славянофилов, ни у западников, ни у революционеров следующего поколения. Не было, конечно, в этом сомнения у представителей официальной идеологии, которая складывается в 30-е годы и находит свое сжатое, но очень емкое выражение в формуле министра народного просвещения Сергея Уварова: «православие, самодержавие, народность». Назначенный в 1833 г. министром народного просвещения, многие годы до этого работавший в системе просвещения, Сергей Уваров был человеком, сотканным из противоречий. Знаменитый историк Сергей Соловьев писал, что Уваров «придумал эти начала, т.е. слова… православие - будучи безбожником, не веруя в Христа, даже и по-протестантски; самодержавие - будучи либералом; народность - не прочитав в свою жизнь ни одной русской книги, писавший постоянно по-французски или по-немецки»[66].

Возмущение Сергея Соловьева вызвано не содержанием «триады», а цинизмом ее автора. В десятилетний юбилей своей министерской деятельности Сергей Уваров представил императору записку, в которой, в частности, рассказывал о рождении формулы: «Надлежало укрепить отечество на твердых основаниях… Найти начала, составляющие отличительный характер России и ей исключительно принадлежащие… Без любви к вере предков народ, как и частный человек, должен погибнуть… Самодержавие составляет главное условие политического существования России… Наряду с этими двумя национальными началами находится и третье, не менее сильное: народность»[67].

Два первых члена «триады» - православие и самодержавие - не нуждались в комментариях, третий член - народность - было понятием новым. Неясность его смысла позволяла всем, кто хотел им воспользоваться - все рождающиеся в это время доктрины пользуются новым термином и могут его интерпретировать, как хотят. Славянофилы обратились в поисках источника «народности» к Древней Руси, пробовали носить «национальное» русское платье, которое на улицах Москвы принимали за персидское. Как говорили злые языки, славянофилы, демонстрируя подлинно русский дух, разбавляли шампанское квасом. «Народность» в понимании Герцена выражалась в «незасоренности» психики русского крестьянина, живущего в общине. Это позволило автору «Былого и дум» сказать, что «русский человек - самый свободный человек в мире»[68]. Принятие всеми идеологиями понятия «народность», интерпретируемого по-своему, привело к созданию особого - исключительного - представления о русском обществе. Его видели состоящим из народа, т. е. крестьян, и всех остальных - публики, по выражению славянофилов. В народе хранилась истина, подлинный русский дух.

Особенностью николаевской эпохи было подозрительное отношение государя к славянофилам, исповедовавшим - выраженные практически в идентичных терминах - ценности официальной идеологии. Важной причиной подозрительности императора был страх перед неконтролируемым мышлением. Джузеппе Мадзини рассказывает в своих воспоминаниях, что, когда после ареста в 1830 г. отец отправился к губернатору Генуи узнавать, почему юноша арестован, губернатор ответил, что молодой человек - талантлив, но очень любит одиночные прогулки по ночам и ничего не рассказывает о своих размышлениях и что правительство не любит талантливых молодых людей, размышляющих на неизвестные властям темы. Подозрительность австрийских властей полностью разделялась русскими властями.

Александр Герцен писал об отношениях между славянофилами и западниками: «Да, мы были противниками, но очень странными. У нас была одна любовь, но не одинаковая. У них и у нас запало с ранних лет одно сильное, безотчетное, физиологическое, страстное чувство, которое они принимали за воспоминание, а мы за пророчество, чувство безграничной, обхватывающей все существование, любви к русскому быту, к русскому складу ума»[69]. Любовь к русскому быту, к русскому складу ума была обратной стороной отрицания Запада, западных ценностей. Профессор Московского университета Степан Шевырев, славянофил и горячий защитник «триады» Уварова, писал о Западе: «Мы целуемся с ним, обнимаемся, делим трапезу мысли, пьем чашу чувств - и не замечаем скрытого яда в беспечном общении нашем, не чуем в потехе пира будущего трупа, которым он уже пахнет». Александр Герцен вторит: «Я вижу неминуемую гибель старой Европы и не жалею ничего из существующего»[70].

Наличие общих пунктов во всех рождавшихся идеологиях особенно очевидно в неожиданном «диалоге» между Николаем I и Михаилом Бакуниным. В мае 1851 г. швейцарские власти выдали России государственного преступника Михаила Бакунина, активного участника революции 1848 г. в Германии. Швейцария не была обязана выдать революционера, искавшего на берегах Леманского озера политического убежища, но вес России в Европе был слишком велик. Бакунин был заключен в Петропавловскую крепость. К нему явился по поручению императора преемник Бенкендорфа на посту главы III отделения граф Алексей Орлов и предложил написать исповедь царю, «как духовный сын пишет к духовному отцу».

«Исповедь» Бакунина была впервые опубликована в Москве в 1921 г. и вызвала споры среди историков. Одни считали ее раскаянием автора, свидетельством его отказа от революционной деятельности, другие видели в документе, написанном в крепости, хитрость революционера, желавшего обмануть тюремщика. Николай читал «Исповедь» с большим интересом и на полях выражал свои чувства по поводу написанного. Одобрение императора вызывали все размышления Михаила Бакунина, «разоблачавшие» Запад. Бакунин пишет, что в Западной Европе, куда не повернись, видны дряхлость, слабость, безверие и разврат, никто не верит никому, даже самому себе… Николай на полях отвечает: «Разительная истина». Бакунин критикует Французский парламент. Николай подчеркивает фразу и комментирует: «Прекрасно». Бакунин констатирует возникновение коммунизма, который появляется одновременно сверху и снизу - как система, пропагандируемая немногими организованными тайными или явными организациями, и как неопределенная, невидимая, неуловимая, но присутствующая всюду сила. Николай реагирует: «Правда».

Михаил Бакунин успокаивает царя, объясняя, что видит коммунизм, как естественный, неизбежный результат экономического и политического развития Западной Европы. Он подчеркивает: только Западной Европы, ибо считает, что на Востоке и в славянских государствах (за исключением, может быть, Чехии, Моравии и Силезии) коммунизм не имеет ни оснований для возникновения, ни смысла. Узник дает тюремщику совет, разговаривая на равных, как один знаток политических вопросов с другим. «Я думаю, - писал Михаил Бакунин, - что в России более чем где будет необходима сильная диктаторская власть, которая бы исключительно занялась возвышением и просвещением народных масс, - власть свободная по направлению и духу, но без парламентских форм; с печатанием книг свободного содержания, но без свободы книгопечатания; окруженная единомыслящими, освещенная их советом, укрепленная их вольным содействием, но не ограниченная никем и ничем»[71]. Современный московский историк, биограф Бакунина, видит в предложенной Николаю «схеме власти просвещенного абсолютизма» тактический ход революционера, находящегося «во власти медведя»[72]. Это, конечно, не исключается. Примечательно, однако, то, что в «схеме власти», изложенной Бакуниным, нет ничего, чего бы не было в «Русской правде» Павла Пестеля. Александр Герцен, находясь в эмиграции, говорил, что в России никогда конституции не будет и средний умеренный либерализм в ней никогда не пустит корней. Это для России слишком мелко, утверждал Герцен, пророчествуя; «Россия никогда не будет juste milieu».

Прочтя «Исповедь» Бакунина, Николай передал ее наследнику, снабдив рекомендацией: «Стоит тебе прочесть: весьма любопытно и поучительно».

Император был прав. «Поучительность» текста, написанного Бакуниным, в том, что автор, революционер, противник самодержавия, выражал нередко мысли, с которыми соглашался царь. Николай I не сомневался во враждебности взглядов Бакунина, после трех лет заключения в Петропавловской крепости революционер просидел еще три года в Шлиссельбурге, затем был сослан в Сибирь, откуда только в 1861 г. он сумел бежать. Михаила Бакунина держал в заключении не только Николай I, но и его наследник - прочитавший «Исповедь» - Александр II. Поучительность «Исповеди» в том, что она содержит некоторые убеждения, характерные для всех русских идеологий, сложившихся в середине XIX в. Важнейшей из них был внешнеполитический аспект идеологий. Все они носили оборонительно-наступательный характер. Все они, принимая в качестве аксиомы исключительность России, представляли собой системы, объяснявшие необходимость обороны, лучшей формой которой, как известно, является наступление.

Врагом был Запад в разных его проявлениях: католицизм, капитализм, парламентаризм, революция. Интеллектуальным толчком к возникновению русских идеологий были идеи национализма, приходившие из Германии. Физическим толчком было польское восстание 1830-1831 гг. Поляки были воплощением всех пороков: славяне, но католики, подданные русского царя, но имевшие парламент. Николай I объяснял де'Кюстину: «Я понимаю республику, это образ правления прямой и искренний или могущий, по крайней мере, быть таким; я понимаю абсолютную монархию, потому что я стою во главе подобного порядка вещей, но я не понимаю представительной монархии. Это - правление лжи, обмана и коррупции… Я был конституционным государем (в Польше. - М.Г.), и миру известно, чего мне стоило нежелание подчиняться требованиям этого подлого образа правления… Слава Богу, я покончил навсегда с этой ненавистной политической машиной»[73].

Николай беседовал с Кюстином в 1839 г. Тридцать пять лет спустя Иван Аксаков, после очередного польского восстания в 1863 г., пришел к выводу: «Вопрос о Польше сводится к вопросу: в какой степени способна она стать снова славянской и православной? Это для нее вопрос жизни и смерти»[74]. Польша не могла перестать быть славянской. Она никогда не была православной. Для Ивана Аксакова, видного славянофила, это не имело значения. Важно было то, что поляки не хотели быть русскими, верноподданными Российской империи.

31 мая 1846 г. на чрезвычайном собрании Петербургского университета было зачитано - к сведению профессоров - предписание министра графа (с 1846 г.) Уварова, составленное по воле императора. Указание министра объясняло, «как надо понимать нам нашу народность и что такое славянство по отношению к России». «Триада», основа официальной доктрины, объяснялась точно и сжато: «Народность наша состоит в беспредельной преданности и повиновении самодержавию, а славянство западное не должно возбуждать в нас никакого сочувствия. Оно само по себе, а мы сами по себе. Мы сим самым торжественно от него отрекаемся»[75].

Инструкция графа Уварова нащупала «больное место» концепции «славянства», следовательно - «славянофильства». Объединение всех славян под рукой старшей сестры России подробно изложил Юрий Крижанич. Но Московское государство XVIII в. могло лишь мечтать о роли объединителя славянства. В XIX в. могучая Российская империя имела материальные возможности для освобождения славян и принятия их «на грудь русского орла». Пришедший из Германии национализм с использованием понятия «дейчтум», дало русским мыслителям идею создать концепцию «славянофильства».

Славянофильство воспринималось Николаем I как идея опасная, ибо она исходила из необходимости освобождать славян, значительная часть которых находилась во власти основных субъектов российской внешней политики: Оттоманской империи, Австрии, Пруссии. Не менее важным была необходимость, «освобождая» славян, разбивать рамки государств, подданными которых они были. Николай I отлично это понимал. На полях «Исповеди» Бакунина, в том месте, где он зовет царя возглавить славянское движение, Николай пишет: «Не сомневаюсь, т.е. я бы стал в голову революции славянским Мазаньелло[76], спасибо!»[77].

Для славянофилов, искавших теорию, «славянофильство» было состоянием духа, для Николая I - источником потенциальных внешнеполитических осложнений, революционной угрозы, неуклонно приближавшейся к его империи.

20 июля 1852 г. Николай I в беседе с саксонским посланником объяснил ему, что революция подкапывает землю во всех странах, не исключая России. «Земля минирована под моими ногами, как и под вашими», - пугал император, как инженер, хорошо знавший опасность мин[78].

Николай I считал, что имеет полное основание для тревоги. Призрак революции ходит по Европе. И милые славянофилам славяне были среди горючего материала. Прежде всего была враждебная Польша. Кроме поляков, в составе Российской империи жили и другие - помимо русских - славяне. В 1837 г. униатская церковь, которую считали антиправославной, а следовательно, сочувствующей Польше, была передана в ведение Синода. В 1839 г. Синод окончательно объявил о воссоединении униатов с православными. Церковь, которая существовала уже около 140 лет и была принята частью украинского и белорусского населения - исчезла: православие вернуло в свое лоно заблудших славян.

В начале 1846 г. в Киеве было создано тайное украинское общество, назвавшее себя Братством Кирилла и Мефодия, по имени создателей славянской письменности, принесших славянам слово Христово. Братство Кирилла и Мефодия, созданное учителем Пантелеймоном Кулишом, профессором университета, историком Николаем Костомаровым, поэтом Тарасом Шевченко (1814-1861), было знаком зарождения современного национального чувства. Оно было сходно с национальной доктриной, рождавшейся в Москве и Петербурге. Принципиальная разница заключалась в том, что московские славянофилы воспринимали Российскую империю как заслуженный подарок Бога. Украинцы ощущали себя подданными империи. Не всегда самыми любимыми. К тому же они видели свою страну - Украину разорванной на три части между Россией, Австрией и Пруссией. Литература - как всегда - первой выражает национальные стремления и чувства. Иван Котляревский (1769-1838) пишет поэму «Энеида», которая была своеобразным переводом поэмы Виргилия: Эней странствует по Украине. Котляревский посвящает свою «Энеиду» «любителям малороссийского слова». Ему же принадлежат первые пьесы украинского театра. Историк Николай Костомаров пишет «Книгу бытия украинского народа», в которой ищет принципы равенства, братства, свободы и народовластия в прошлом Украины - в казачестве, религиозных братствах. Тарас Шевченко, величайший украинский поэт, остро ощущает тяжесть императорской ладони, лежащей на его земле. Украина, пишет поэт, «ободрана, сирота, плачет над Днепром».

Братство Кирилла и Мефодия не было революционной организацией, готовившей практические акты. Участники собирались, чтобы размышлять и спорить о возможных путях восстановления Украины. Их привлекала идея славянской федерации. В 1847 г. по доносу «братчики» были арестованы. Особенно тяжело пострадал Тарас Шевченко, сосланный навечно в солдаты. Значительно больше напугал Николая I кружок, собравшийся вокруг чиновника министерства иностранных дел и литератора Михаила Буташевича - Петрашевского (1821-1866).

Страх вызывала группа молодых чиновников и литераторов, собиравшаяся для разговора о философии Фурье, что казалось им чрезвычайно необходимым для понимания положения в России. Тайные агенты III отделения давно следили за кружком. В ночь с 22 на 23 апреля было арестовано несколько десятков человек. Попытка следствия превратить занятия философией в обширный заговор, готовивший переворот наподобие «декабристского» не удалась. Тем не менее, 16 октября 1849 г. были приговорены к смертной казни 15 обвиняемых, к каторжным работам - 5. Объявление о замене смертной казни каторгой для приговоренных к расстрелу было зачитано на эшафоте. Среди приговоренных и помилованных был отставной инженер-поручик и литератор Федор Достоевский.

Николай I внимательно следил за допросами. Им редактировалось правительственное сообщение о завершении следствия и приговора. Оно начиналось объяснением: «Пагубные учения, народившие смуты и мятежи по всей Западной Европе и угрожающие ниспровержением всякого порядка и благосостояния народов, отозвались, к сожалению, в некоторой степени и в нашем отечестве»[79]. В части сообщения, где говорилось о намерениях заговорщиков, император вычеркнул употребленные следователями слова «коммунизм» и «социализм», заменив их «безначалием». Слово «прогрессисты» царь заменил выражением «люди превратных мнений».

Расправа с «петрашевцами» произошла в 1849 г. Страх Николая в этот момент был оправдан: революции трясли Европу. Но не менее боялся император и в 1831 г. Летом 1831 г. в Петербурге вспыхнула эпидемия холеры. В городе пошли слухи, что эпидемию распространяют врачи. Начались волнения. На Сенную площадь, где собралось около 5 тыс. человек, разгромивших больницу, убивших нескольких врачей, явился Николай I. Бесстрашно въехав в толпу, он обратился к народу: «Стыдно народу русскому, забыв веру отцов, подражать буйству французов и поляков, они вас подучают, ловите их, представляйте подозрительных начальству…»[80]. Холерная эпидемия вспыхнула во время польского восстания, и связь между двумя событиями найти было просто: яд и микробы шли с Запада. Национальная доктрина была одним из способов преграждения им пути в Россию.

1825-1830 гг. - первый период царствования: страх после восстания декабристов: 1831-1848 гг.: страх перед польским бунтом и «весной народов»; 1849-1855 гг.: Россия, император не могут понять, почему «спасительница народов», последний оплот законных монархов, становится все более и более изолированным государством.

Николаевские войны

Со времени Петра Великого вы все более и более расширяете свои пределы, не потеряйтесь в безграничном пространстве.

(Граф Сен-Симон Павлу Лунину, Париж, 1817)

Русский народ теперь ни к чему не способен, кроме покорения мира… Потому, что никакой другой целью нельзя объяснить безмерные жертвы, приносимые государством и отдельными членами общества. Очевидно, народ пожертвовал своей свободой во имя победы. Без этой задней мысли, которой люди повинуются, быть может, бессознательно, история России представлялась бы неразрешимой загадкой.

Де Кюстин. 1839

Наблюдение Анри де Сен-Симона, утопические планы которого приобретут через несколько десятилетий широкую популярность в России, не требовало специально изучения истории. Достаточно было взглянуть на карту евразийского континента. Впрочем, разговор между французским философом и русским офицером происходил в Париже, где расположился русский гарнизон. Предположение маркиза де'Кюстина выражено остроумной формулой, но не становится доказательным. Национальные доктрины, рождавшиеся в то самое время, когда Кюстин прогуливался по империи Николая I, были доктринами русскими. В них отсутствовали универсальные лозунги, которые несли армии Александра, или Чингиз-хана, или Наполеона. Триада Уварова носит ограничительный характер: православие. Вне православия нет спасения. Россия иногда вынуждала - разными методами - побежденные народы, включенные в империю, принимать православие. Но она не предпринимала завоеваний для распространения православия. Ограничительный характер носила и доктрина славянофилов: русской миссией они считали освобождение славян, братьев по крови.

Защита славянства, распространение православия в определенных условиях не могли быть инструментом, позволявшим добиваться мирового господства. Только в 1917 г. государство, возникшее на развалинах Российской империи, положит в основу своей внешней политики универсальную доктрину - коммунизм, которая делала притязания на мировое господство реальным.

В начале 1854 г., когда уже началась война с европейской коалицией, историк Михаил Погодин отправил Николаю I записку, озаглавленную «Взгляд на русскую политику в нынешнем столетии»[81]. Московский историк исходит из очевидного для него тезиса: «Россия пятьдесят лет служила Европе». Сначала это было спасение континента от Наполеона. Затем, «с 1814 г. Россия стала на стражу порядка», созданного после победы, на стражу идей Священного союза. «Сорок лет, - жалуется Михаил Погодин, - миллион русского войска готов был лететь всюду, в Италию и на Рейн, в Германию и на Дунай». Содержа «целый миллион войска, для нее самой почти ненужного, она готова была останавливать все покушения, ниспровергнуть или поколебать их, где бы они ни обнаруживались».

Автор записки напоминает о спасательной деятельности русской армии. В 1841 г. спасен Константинополь от покушения египетского паши. В 1850 г. Австрия приведена была на край гибели: «Двести тысяч русского войска принудили венгерцев сдаться, и Австрия была спасена». В 1851 г. Пруссия и Австрия готовы были начать междоусобную войну, которая неминуемо привела бы их обеих на тот же край гибели вместе с Германией, и двести тысяч Русского войска остановили пагубное кровопролитие. Естественно, Михаил Погодин вспоминает «страшное потрясение 1848 г.», когда престолы Австрии, Пруссии, всей Германии устояли только благодаря России. И подчеркивает: «…в 1848 г., когда вся Европа была поставлена вверх дном, Россия не ступила ни одного шага для распространения своих владений».

Вывод историка - внешняя политика России была благотворительной: она «приносила в жертву все свои самые дорогие, кровные интересы… Все для Европейского порядка, который был, кажется, высшей, единственной целью». Критикуя внешнюю политику Александра I и Николая I, Михаил Погодин особенно подчеркивает главный грех: «Тридцать миллионов народа Славянского, ей соплеменного, связанного с нею теснейшими узами крови, языка и религии, было оставляемо почти без малейшей помощи, без малейшего участия в их горестной судьбе, на жертву всем истязанием, из коих турецкие были самые легкие…» Историк имеет в виду, что «истязания» австрийские и прусские были еще тяжелее.

Михаил Погодин писал об ошибочности русской внешней политики в течение полувека не только потому, что был славянофилом и считал помощь братьям по крови, языку, религии миссией России. Но и потому, что 1854 г. показал: Австрия и Пруссия, всем обязанные Николаю I, не поддержали его, когда образовалась антирусская коалиция. Союзники - предали.

Крах политики Николая I в 50-е годы дал московскому историку основание отвергнуть ее, как ошибочную. Для Погодина ошибками были желание вмешиваться в европейские дела, «спасать Европу» и союз с Австрией и Пруссией. Военное поражение сделало Михаила Погодина мудрым задним умом.

Союз России с Австрией и Пруссией был сознательным выбором и фундаментом русской внешней политики Николая I. В 1838 г. барон Филипп Бруннов, один из виднейших русских дипломатов эпохи, многолетний посол в Лондоне, составил для императора «Обзор политики русского двора в нынешнее царствование». Этот текст вошел в курс внешней политики, преподаваемый наследнику, будущему императору Александру II. Логика барона Бруннова была безупречной: Запад, прежде всего Франция, рассадник революции; Австрия и Пруссия представляют собой плотину, защищающую Россию от революционного потока; если плотина рухнет, России снова, как в 1812 г., но в более тяжелых условиях, придется воевать с Францией и поддерживающими ее революционными силами. В связи с этим важный и постоянный интерес России - поддерживать моральный барьер, ограждающий от Франции и состоящий из союзных государств, стоящих на родственных нам принципах[82].

Николай I спасал Европу от революции, посылал войска поддерживать шатавшиеся троны, прежде всего в собственных интересах, предпочитая воевать со своим самым страшным врагом - революцией на чужой территории, вдали от русских границ. Революция была главным врагом Николая I. Но, пишет барон Бруннов, восточный вопрос занимал внимание императора с первых дней его царствования и всегда оставался в центре его интересов.

Восточным вопросом в XIX в. был вопрос о судьбе Оттоманской империи. Грознейший противник России на протяжении двух веков, Блистательная Порта, терзаемая внутренними неурядицами, начинает клониться к упадку. Наследство гигантской империи, раскинувшейся на три континента, становится предметом дипломатических маневров европейских держав, примеривающихся, как разделить шкуру медведя, который еще не умер, но серьезно заболел. Интерес России к восточному вопросу был особенно острым, ибо она, во-первых, непосредственно граничила с Турцией, а во-вторых, считала себя покровительницей славян и православных, подданных Оттоманской империи.

Когда слухи о восстании декабристов в Петербурге дошли в искаженном виде до Тегерана, персы решили воспользоваться благоприятной ситуацией и в июле 1826 г. перешли русскую границу. Персия была недовольна условиями Гюлистанского договора 1813 г., оставившего за Россией завоеванные ханства. Политика генерала Ермолова, командовавшего русскими войсками на Кавказе, поддерживавшего противника наследного принца Аббаса-Мирзы, усилила военную партию при персидском дворе.

В ходе двух кампаний - 1826 и 1827 гг. - персидская армия была разбита. 13 февраля 1828 г. в Туркманчае был подписан мирный договор, по которому Персия уступила России Нахиче-ванское и Эриванское ханства и обязалась уплатить 20 млн. рублей серебром контрибуции. Активное участие в переговорах о мире принимал Александр Грибоедов. Знаменитый драматург, опытный дипломат, Грибоедов составил проект экономического освоения завоеванных территорий. Он предлагал создать торговую компанию типа Ост-Индийской или Русско-Американской, устроить русские торговые конторы в Энзели и Астрабаде, открыть консульства в крупных коммерческих центрах Персии. Но, как выразился историк-марксист Михаил Покровский, «Закавказье завоевывала не буржуазная, а еще дворянская Россия». Генерал Паскевич, победитель персов, заменивший Ермолова, предлагал расчленить Персию, часть территории присоединить к России, а на остальной образовать вассальные и полувассальные ханства. Николай I, блюститель легитимного порядка, отказался от свержения законного шаха. Александр Грибоедов был назначен полномочным министром в Тегеран и вскоре по прибытии в столицу Персии был зверски убит - 11 февраля 1829 г. - во время нападения толпы возбужденных фанатиков на русское посольство. Туркманчайский договор был ратифицирован. Он завершил последнюю русско-персидскую войну. В состав империи вошли земли, населенные армянами.

Едва был подписан мирный договор с Персией, началась русско-турецкая война. 7 мая 1828 г. главная русская армия, в штабе которой находился император Николай I, перешла Прут, одновременно кавказская армия начала военные действия в Азии. Война с Оттоманской империей была завершением двухлетней дипломатической деятельности вокруг восточного вопроса. Через два месяца после вступления на престол Николай I предъявил султану ультиматум.

Император потребовал: восстановления политических, военных и гражданских условий, существовавших в княжествах Молдавии и Валахии до 1821 г.; предоставления Сербии учреждений, обещанных по Бухарестскому договору. Турецкому правительству предлагалось выслать делегатов для переговоров на русскую границу и давалось шесть недель для принятия условий.

В ультиматуме не было ни слова о Греции. Николай I, продолжая политику Александра I, считал греков «мятежниками», восставшими против законного государя. Было для всех очевидно, однако, что русский ультиматум грозил Турции открытием нового фронта, который ослабил бы ее в Греции.

В первые годы царствования Николая I русская дипломатия чрезвычайно умело распутывает сложный узел восточного вопроса, в котором Греция занимает наиболее видное место. В решении греческого вопроса заинтересована Англия, озабоченная своими интересами в Средиземном море. Австрия, политику которой определяет Меттерних, - против предоставления Греции широкой автономии, ибо опасается взрыва на Балканах. Европейское общественное мнение, прежде всего в Англии, Франции, а также в России, горячо поддерживает эллинов, поднявшихся на борьбу за свободу. Лорд Байрон едет добровольцем умирать в Миссолонги. Позиция России осложнялась поведением Австрии - главного союзника.

В феврале 1826 г. английский премьер-министр Каннинг отправляет в Петербург герцога Веллингтона поздравить нового русского императора с восшествием на престол и - заодно - поговорить о восточных делах. Англия предлагала свои добрые услуги в качестве посредника между Россией и Турцией и просила согласия на британское посредничество между греками и Портой. Николай I категорически отверг первое предложение - русско-турецкий спор касается только его, но дал свое согласие на второе. 4 апреля в Петербурге было заключено соглашение между Россией и Англией: это был первый европейский дипломатический акт, касавшийся освобождения Греции. Петербург соглашался на посредничество Лондона между Портой и греками, обещая свое содействие. Греция должна была получить автономию, выплачивая только дань Турции. Англия получила то, чего хотела, но соглашение указывало, что оно сохраняет силу независимо от отношений между Россией и Портой. Иначе говоря, в случае русско-турецкой войны Англия остается связанной с Россией.

В феврале 1826 г. герцог Веллингтон вел переговоры с Николаем I. В марте Петербург посылает ультиматум султану. В апреле подписывается русско-английское соглашение. В мае Стамбул принимает ультиматум и посылает своих представителей для ведения переговоров. Соглашение 4 апреля было заключено в величайшей тайне, только через несколько месяцев оно будет доведено до сведения Европы. Но император еще раньше разгласил секрет, что не могло не подействовать на турок.

Приняв ультиматум, султан сразу же издал указ о преобразовании корпуса янычаров, составлявших ядро вооруженных сил Оттоманской империи, в армию европейского образца. Янычары ответили восстанием в Константинополе - в 24 часа оно было разгромлено. Султан, который имел до восстания янычаров плохую, недисциплинированную армию, оказался вообще без армии. Не имел он также и дипломатической поддержки.

Переговоры с Турцией, начавшиеся 1 августа, закончились подписанием 7 октября Аккерманской конвенции, которая удовлетворяла все русские требования. Россия сохраняла в Азии все, что она занимала в момент подписания конвенции, русским предоставлялась полная свобода торговли в оттоманских портах и морях на совершенно равных основаниях с турками. Подтверждались привилегии Молдавии и Валахии, Сербия должна была через 18 месяцев получить давно ей обещанную конституцию.

22 декабря 1826 г. европейские державы были поставлены в известность о Петербургском соглашении. Австрия и Пруссия объявили, что они против посредничества между законным государем и мятежниками. Франция, побуждаемая филэллинским общественным мнением, присоединилась к соглашению и предложила превратить его в союзный договор. В июле 1827 г. в Лондоне был подписан договор между Россией, Англией и Францией с целью умиротворения Востока. Три монарха, говорилось в договоре, «одушевленные желанием избежать пролития крови и предупредить бедствия», предложили султану коллективное посредничество. Поддерживаемый Меттернихом, султан оттягивал согласие. 20 октября в Наваринской бухте (юго-западный берег Греции) турецко-египетский флот был уничтожен объединенными эскадрами России, Англии, Франции.

Морская победа был встречена с восторгом в России. О популярности битвы свидетельствует костюм Чичикова, героя «Мертвых душ» Гоголя, который был цвета наваринского пламени с дымом. Зато в Англии разгром оттоманского флота восприняли с тревогой. Король Георг IV публично назвал сражение «злосчастным происшествием». Англия была недовольна активным участием в битве России, излишним, с точки зрения Лондона, ослаблением Турции, возможностью появления не автономной, а совершенно независимой Греции.

Султан ответил на разгром своего флота денонсированием Аккерманских соглашений, закрытием проливов для русских кораблей, призывом к джихаду - Священной войне с неверными.

Николай I отвергает последние попытки Австрии выступить посредницей в русско-турецком конфликте. Спешно высланному в Петербург представителю Меттерниха графу Зичи император объявил: «Я не хочу и вершка Турции, но и не позволю также, чтобы другой получил хоть вершок ее». В последующие годы Николай I будет неоднократно повторять эту фразу, объясняя свою политику. Пройдет немногим более стал лет, и слова императора, без упоминания его имени, будут повторены в Москве и станут официальной внешнеполитической доктриной Советского Союза.

В декабре 1827 г. Оттоманская империя объявила войну России, а в апреле 1828 г. был опубликован царский манифест о начале войны с Турцией. 8 апреля Александр Никитенко записал в свой дневник: «Итак, роковой час ударил для Турции. Спросите в Петербурге всех, начиная от поденщика до первого государственного человека, что думают они о предстоящей войне? А то, - ответят они вам, - что Турция погибла! Столь уверены ныне русские в своем могуществе»[83]. Несмотря на существование союзного договора с Англией, русские видели в ней опору Турции и своего противника. 26 апреля Александр Никитенко пишет: «Если война начнется, то для того, чтобы усилить могущество России и озарить славой царствование Николая… Будет борьба, борьба кровавая за первое место в ряду царств вселенной - борьба между новым Римом и новым Карфагеном, то есть между Россией и Англией. На чью сторону склонятся весы судьбы? Англия могущественна, Россия могущественна и юна»[84].

Русские войска вступили в Дунайские княжества, одновременно начались военные действия на Кавказе. Кавказская армия под командованием Паскевича в 1828 г. быстро расправилась с турецкими войсками и захватила крепости, в том числе Эрзерум, составлявшие опору власти султана в Закавказье. Летом 1829 г. граф Эриванский - титул, который Паскевич получил за победу над турками, - закончил разгром турецкой армии. Военные действия на Балканах в 1829 г. шли значительно менее удачно для русской армии под командованием Витгенштейна, в штабе которого находился император. Турки оказывали серьезное сопротивление. В 1829 г. русская армия, командование которой было передано графу Дибичу, получив подкрепление, вступила вновь в Болгарию, из которой была в прошлом году вытеснена, разбила турок при Кулевче, заняла Силистрию.

В один переход армия преодолела Балканы и появилась 20 августа под Адрианополем. Несколько переходов отделяли русских солдат от Константинополя. Положение русского корпуса, далеко оторвавшегося от главных сил, было очень опасным. Но страх охватил султана, его двор и послов Франции и Англии, до недавнего времени побуждавших Константинополь к сопротивлению.

14 сентября в Адрианополе был подписан мирный договор. Россия приобрела острова в устье Дуная (с обязательством не строить там укреплений), на Западном Кавказе присоединила к империи крепости Ахалцих и Ахалкалаки, а также кавказский берег Черного моря с Анапой и Поти. Турция еще раз подтвердила и гарантировала автономные права Молдавии, Валахии и Сербии. Русским подданным была предоставлена полная свобода торговли по всей Оттоманской империи и в Черном море.

С. Татищев, автор «Внешней политики императора Николая I» упрекает русских дипломатов, готовивших Адрианопольский договор, в том, что «не было сделано ни малейшей попытки связать нравственные и материальные интересы христианских народов Балканского полуострова с нашими, развить и упрочить те задатки общения, которые заключались в единстве веры, отчасти в племенном родстве, наконец в исторических преданиях». С. Татищев опубликовал свое исследование в конце 80-х годов прошлого века, когда славянофильские идеи оказывали влияние на русскую внешнюю политику. Николай I славянофильства опасался и строил свою внешнюю политику на принципе, который лаконично сформулировал граф Нессельроде, вице-канцлер с 1828 г., канцлер с 1845 г., руководивший русской дипломатией 40 лет: «Поддерживать власть везде, где она существует, подкреплять ее там, где она слабеет и защищать ее там, где открыто на нее нападают».

Взятие Адрианополя поставило перед русскими политиками и военными деятелями вопрос: что дальше? Возможность продолжения марша к Царьграду, водружения креста на Св. Софии была очень соблазнительной. Дежурный генерал при Главной квартире армии А. Михайловский записал в дневник: «Мысли всех обращены были на вопрос: брать Константинополь или нет? Завладение его не представляло затруднений, авангард левой колонны… находился в самом близком расстоянии от водопроводов, снабжавших Константинополь водой…». Генерал заключает: «В политическом отношении вопрос сей представлял более затруднений»[85]. Европейские державы были категорически против и выразили готовность ввести объединенный флот для защиты столицы Оттоманской империи; распад империи грозил непредсказуемыми последствиями. Николай I принял решение: распад Блистательной Порты противоречил бы правильно принимаемым интересам России, сохранение Оттоманской империи в Европе имеет больше положительных, чем отрицательных сторон.

Занятия «восточным вопросом» были внезапно прерваны в ноябре 1830 г. восстанием в Польше. Выступление школы подхорунжих поддержали варшавские ремесленники, недовольные ростом цен на хлеб и повышением - перед самым восстанием - цен на пиво и водку. Восставшие захватили арсенал. Медлительность наместника Константина Павловича позволила плохо подготовленному заговору превратиться в столице в восстание, которое затем быстро распространяется в Царстве Польском. Заговор, бунт восстание перерождаются в войну. Николай I не хочет медлить: польское восстание представляется ему частью революционного движения, начавшегося в Европе июльской революцией в Париже.

В Польшу отправляется русская армия, возглавляемая победителем турок Дибичем, который получил чин фельдмаршала и титул графа Дибича-Забалканского. Фельдмаршал Дибич в нескольких сражениях понес тяжелые потери, но не мог добиться победы. Смерть графа Дибича от холеры в июне 1831 г. позволила императору направить на польский фронт другого победителя турок - фельдмаршала Паскевича. В августе главнокомандующий русскими войсками смог послать в Петербург известие о победе: «Варшава у ног Вашего императорского величества». Николай ответил фельдмаршалу: «С этого дня ты Светлейший князь Варшавский».

Органический статут, подписанный Николаем I в феврале 1832 г., сохранял гражданские права; местное самоуправление, гарантированное конституцией, было ликвидировано. Главное же - Царство Польское стало «нераздельной частью» Российской империи.

Федор Тютчев ответил на взятие Варшавы стихотворением, в котором сравнил убийство «орла одноплеменного» с жертвой, которую принес богам Агамемнон, убив родную дочь. Царь Аргоса пожертвовал дочерью, прося попутного ветра. Ценой гибели Варшавы, объяснял поэт, была «России целость и покой», «державы целость»[86].

Ухудшение отношений с Англией после Адрианопольского договора и с Францией после июльской революции побуждает Николая I вернуться к традиционным союзникам. В сентябре 1833 г. в Мюнхенгреце (Австрия) Россия, Австрия и Пруссия гарантируют друг другу свои владения в Польше и достигают соглашения относительно восточного вопроса. Россия и Австрия обязывались поддерживать в Турции царствующую династию и заявили, что не потерпят никакой перемены, грозящей независимости правящего султана.

Мюнхенгрецкие протоколы имели особенное значение для России, добившейся подписания (26 июня 1833 г.) Ункяр-Искелесийского договора с Турцией. Это был, возможно, самый большой дипломатический успех в истории России. Тем больший, что он был достигнут без войны. В конце 1832 г. войска бывшего наместника султана в Египте Мехмеда-Али захватили Сирию и под командованием сына Мехмеда-Али Ибрагима вступили в Малую Азию. Разбив турецкую армию, они двинулись к Константинополю. Султан Махмуд обратился за помощью к Англии и Франции и получил отказ. Англия была занята западноевропейскими делами, Франция симпатизировала Египту - Мехмеда-Али считали «учеником Наполеона». Султан обратился к Николаю I, который согласился помочь султану, бывшему беззащитным перед обученной и вооруженной по европейским образцам египетской армией. Нессельроде ясно сформулировал причины согласия: если Мехмед-Али захватит Константинополь, Россия получит вместо слабого и побежденного соседа сильного и победившего. Кроме того, объяснял канцлер, победа Мехмеда-Али станет началом гибели Оттоманской империи. А это может поставить под знак вопроса очевидные корысти, принесенные России Адрианопольским трактатом[87].

В феврале 1833 г. русские военные корабли под флагом адмирала Лазарева бросили якоря в Босфоре напротив султанского дворца. Через шесть недель 5 тыс. русских солдат разбили лагерь в долине Ункьяр-Искелесси. Вскоре они получили подкрепление и приказ оставаться на месте до подписания договора между султаном и Мехмедом-Али и ухода войск Ибрагима за Тавр. В мае 1833 г. в Константинополь прибыл специальный посланник императора, его любимец граф Алексей Орлов. Он проявил незаурядные дипломатические способности. Граф говорил о своем методе: «Я придерживался с турками системы ласкать одной рукой, сжимая другую в кулак, и это привело меня к счастливому успеху»[88].

Текст договора был подготовлен в Петербурге и одобрен императором. «Никогда ни одни переговоры не были ведены в Константинополе с большей тайной и окончены с большей быстротой», - отмечал русский дипломат Бруннов. Договор был подписан 26 июня 1833 г. Россия и Турция заключили оборонительный союз, который давал возможность России приходить на помощь Оттоманской империи, когда она оказывалась в опасности. В тайной статье, - которая очень скоро стала всем известна, - султан обязывался закрыть проливы в случае военного нападения на Россию. Николай особенно настаивал на этой статье, «обеспечивавшей безопасность южных губерний Российской империи на Черном море».

Лондонский «Тайме» назвал договор «бесстыжим». Англия и Франция направили Порте ноту протеста, но Константинополь сослался на мирный характер договора. Лорд Пальмерстон возмущался тем, что русский посол стал фактически первым министром султана. Франсуа Гизо, историк и государственный деятель, через несколько десятилетий после подписания Ункяр-Искелесийского договора, подчеркивал, что «петербургское правительство, превратив свое фактическое доминирующее положение в Константинополе в писаное право, формально свело Турцию до роли своего клиента. А Черное море превратило в русское озеро, доступ в которое этот клиент защищал перед всеми возможными врагами России»[89].

Договор с Турцией вновь заменил расстановку сил в Европе: морские державы - Англия и Франция - заняли враждебную позицию к России, Австрия и Пруссия - поддержали Николая I. Дипломатический успех в Ункяр-Искелеси поставил Россию в исключительное положение: все границы стали безопасными. Единственные потенциальные противники в Европе - Англия и Франция - не могли ей угрожать на суше (для нападения на Россию надо было пройти через германские земли) и перестали быть опасными на море - Оттоманская империя закрыла проливы. Исчезли противники в Азии - не представляли опасности ни Персия, ни Турция.

Могущество России опиралось на самую сильную армию в мире. В 1830 г. армия Великобритании насчитывала 140 тыс. человек. Франции - 259 тыс., Австрийской империи - 273 тыс., Пруссии - 130 тыс. Российская армия насчитывала 826 тыс. солдат и офицеров[90]. В августе 1837 г. Николай I присутствовал на больших кавалерийских маневрах. Великолепное зрелище взволновало императора так, что со слезами на глазах он - в присутствии графа Орлова и австрийского посла Фикельмона - поблагодарил Бога: Господи, спасибо тебе за то, что ты сделал меня таким могучим и прошу тебя, чтобы дал мне силы никогда не употребить это могущество на злое дело[91].

С 1832 по 1848 г. Россия будет жить в мире, без врагов на своих границах. Если не считать Кавказа. Россия шла в сторону Кавказа, начиная с XVI в. Серьезные усилия для выхода к Каспийскому и Черному морям сделал Петр I. Ломоносов описал границы России, изобразив императрицу Елизавету Петровну, которая: «Сидит и ноги простирает / На степь, где хинов отделяет / Пространная стена от нас, / Веселый взор свой обращает / И вкруг довольства исчисляет, / Возлегши локтем на Кавказ».

Возлежать на Кавказе локтем - было не очень удобно. Империя расширяла свои владения, продвигаясь вперед - иногда быстрее, иногда медленнее, в зависимости от итогов войн с Персией и Турцией. 22 декабря 1800 г. Павел I подписал манифест о присоединении Грузии к России, который был подтвержден 12 сентября 1801 г. Александром I. Строго говоря, речь шла о Карталинском и Кахетинском царствах, части грузино-абхазской монархии, распавшейся в ХУ в. В 1803 г. перешли в русское подданство Мингрелия, а в 1804 г. - Имеретия и Гурия. Вся Грузия стала частью Российской империи. Грузины искали помощи единоверной России, которая могла дать мир христианскому народу, окруженному враждебными мусульманскими государствами. Грузинские царства видели присоединение к России в форме договора о протекторате при сохранении местной администрации. Петербург видел иначе. В Грузии было введено русское управление.

Присоединение Грузии позволило России стать твердой ногой на Кавказе. Окончательному завоеванию Кавказа препятствовали горные народы, населявшие Кавказский хребет. Множество племен, говоривших на разных языках и имеющих разные обычаи, объединялись исламом, который с XVIII в. стал их религией. Племена находились в формальной зависимости от Персии или Турции. Полунезависимым народам, часто враждовавшим между собой, было, по сути, все равно, кого считать сюзереном - султана или русского императора, - до тех пор, пока они не вмешивались активно в их дела.

Основа русской политики на Кавказе была изложена графом Нессельроде в 1816 г.: «Отношения России к государствам и народам Азии, находящимся в этой части света у наших границ, до такой степени своеобразны, что подвергаешься величайшим неудобствам, применяя к ним начала, на которых основываются политические отношения в Европе. Тут все основывается на взаимности и добросовестности; у народов азиатских, напротив, только страхом можно себя обеспечить, и святости трактатов у них не существует»[92]. Руководитель русской дипломатии в письме к послу в Лондоне графу Ливену подчеркивал, что Англия «наилучшим образом»[93] может понять аксиому русской политики, ибо она использует ее в своих отношениях с народами Индии.

«Кавказ бурлил, - пишет об этом времени историк русской армии. - Волнения горских племен по-настоящему не прекращались… Волновались Кахетия, Хевсурия и особенно «осиное гнездо» всего Кавказа - Чечня»[94]. Русская политика на Кавказе имела в 1816 г. отличного исполнителя. Все расположенные на Кавказе войска были сведены в отдельный Кавказский корпус, командовал им прославленный герой войн с Наполеоном генерал Ермолов. «Горцы привыкли считаться только с силой», - таков был его принцип. Тактика Ермолова состояла в разгроме «банд хищников», как официально именовались «немирные горцы», и в строительстве крепостей, которые позволяли удерживать завоеванную территорию. В 1818 г. была сооружена крепость Грозная, выросшая позднее в город Грозный, приобретший всемирную известность в 1995 г., когда он был разрушен русской авиацией и артиллерией.

В 1825 г. восстала Чечня, воспользовавшись тем, что русские войска готовились к войне с Персией. Посылая победителю персов Паскевичу чин генерал-фельдмаршала, Николай писал: «Кончив, таким образом, одно славное дело, предстоит вам другое, в моих глазах столь же славное, а в рассуждениях прямых польз гораздо важнейшее, - усмирение навсегда горских народов или истребление непокорных»[95]. Чеченцы были неспокойными, неудобными соседями: они часто совершали набеги на русских колонистов, на казачьи станицы. Генерал Ермолов видел в них «сплошную шайку разбойников» и утверждал, что «сего народа, конечно, нет под солнцем ни гнуснее, ни коварнее, ни преступнее».

В 20-е годы XIX в. сначала на восточном, а потом на западном Кавказе распространяется религиозное движение - мюридизм. Одна из форм мусульманского мистицизма (мюрид - значит «послушник»), мюридизм пришел на Кавказ из Бухары. В основе мусульманского «послушничества» лежало аскетическое отречение человека от личной воли ради непосредственного сближения с Богом. Вскоре после своего появления на Кавказе мюридизм становится идеологией сопротивления русским войскам. Из Дагестана в Чечню приходят проповедники, зовущие к газавату (Священной войне) против неверных, объявляя ее долгом мусульманина.

Гази-Магомед, уроженец северного Дагестана, становится первым вождем сопротивления русским, которому удается приобрести широкую популярность среди всех народов на Кавказе.

В 1830 г. Паскевич писал Николаю I: «Направление политики и отношений наших к ним (горцам) были ошибочны. Жестокость, в частности, умножала ненависть и возбуждала к мщению; недостаток твердости и нерешительность в общем плане обнаруживали слабость и недостаток силы». Иной политики Паскевич не предложил, и война горных народов с русскими вошла в новую фазу. В 1832 г. газават возглавил мюрид Гази-Магомеда, уроженец того же аула Гимры, где родился старый вождь, Гамзай-Бек. Третьим имамом был провозглашен в 1834 г. Шамиль. Авторитетный богослов имам Шамиль проявил талант полководца и администратора и сумел создать горское государство, которое более двух десятилетий сопротивлялось русским армиям.

Имам Шамиль построил теократическое государство, которое Михаил Покровский сравнивает с мединским государством, созданным арабами Хиджаса под руководством Магомета. Для историка-марксиста Покровского имело значение то, что «власть Шамиля (как ранее Магомета) была чисто демократической, основанной на признании и избрании всего народа», то, что Шамиль объединил племена на основе единого для всех права, общего для всех мусульман - шариата, что он выработал военно-финансовую и административную систему. Иначе говоря, заложил основы современного государства.

В 1840 г. вспыхнул весь восточный Кавказ. Перешел на сторону Шамиля правитель Аварии Хаджи-Мурат, вдохновивший Льва Толстого. В начале 1844 г. общая численность русских войск на Кавказе достигла 150 тыс. человек. Непосредственно в боях с горцами участвовало до 50 тыс. человек. Общая численность восставших народов немногим превышала 1 млн.

Только в 1859 г., уже после смерти императора Николая I, Шамиль был взят в плен и Кавказ - официально - покорен.

Кавказ, отвлекавший значительную часть армии, вынуждавший казну нести тяжелые расходы, не затрагивал жизненных интересов империи. Военный историк приходит даже к парадоксальному выводу: «Пятидесятилетняя Кавказская война - школа, подобная петровской Северной войне и суворовским походам, - была благодеянием для русской армии. Благодаря этой войне ей удалось сохранить свои бессмертные суворовские традиции, возжечь ярким пламенем начавший было угасать светильник»[96]. Историк мог бы добавить, что война с горцами давала офицерам и генералам возможность - в условиях мира в Европе - продвигаться по службе и получать награды. Продолжая размышления о «благодеяниях войны», можно говорить о «пользе», которую она принесла русской литературе. Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Лев Толстой, не говоря о многочисленных менее выдающихся поэтах и прозаиках, видели (или активно участвовали) Кавказскую войну, рассказали о ней в своих произведениях.

Значительно меньше внимания привлекала русская экспансия на другом конце империи - в Сибири и на Дальнем Востоке. Возможно потому, что она носила мирный характер. А может быть и потому, что море всегда было в русских глазах менее привлекательно, чем суша.

Русское движение к Тихому океану шло в двух направлениях. Первым, его можно назвать американским, было освоение Камчатки, Алеутских островов, Калифорнии, Аляски. Его можно также назвать - коммерческим: мотором движения были артели охотников за котиками, тюленями, другим морским зверем. Российско-Американская компания, получившая свой статут в 1799 г. от императора Павла I, держала в своих руках охоту и торговлю. Оживленная торговая деятельность компании вызывала неудовольствие у Петербурга, который находился слишком далеко и не мог контролировать поведение охотников и купцов. Кроме того, что было еще важнее, Нессельроде полагал, что у России достаточно забот в Европе и Азии, чтобы ввязываться в конфликты с американцами. В сентябре 1821 г. Александр I подписал указ, определявший границу империи на Дальнем Востоке. Линия начиналась на 50° широты на американском континенте (к северу от острова Ванкувер) и пересекала северную часть Тихого океана до широты 45° 50' на азиатском берегу, включая Курильские острова, кроме четырех последних островов - Кунашир, Абомаи, Уруп и Итуруп.

Указ носил оборонительный характер - император возводил условную стену: присутствие иностранных кораблей внутри обозначенной территории объявлялось нелегальным, нарушители подвергались аресту, их груз конфисковался. Россия не имела возможностей контролировать выполнение указа, и вскоре он был отменен. Его значение в определении территории, которую победитель Наполеона считал русской на тихоокеанском побережье.

Стремление довольствоваться достигнутым удовлетворяло не всех. Морской офицер лейтенант Дмитрий Завалишин разработал план завоевания Калифорнии, опираясь на форт Росс, сооруженный неподалеку от Сан-Франциско. Кондратий Рылеев, занявший пост администратора Российско-Американской компании в Петербурге, способствовал ее реорганизации, имея в виду расширение и улучшение деятельности компании в Русской Америке.

Дальнейшая судьба Российско-Американской компании и Русской Америки была определена, в частности, тем, что среди сторонников продвижения России к Тихому океану было много декабристов. Рылеев руководил Северным обществом. Дмитрий Завалишин принимал активное участие в подготовке заговора. Только тот факт, что 25 декабря 1825 г. он был в Сан-Франциско, спас его от смерти. Вернувшись на родину, Завалишин был осужден на вечное поселение в Сибирь. Николай I, в отличие от Александра I, не интересовался ни океанографическими путешествиями русских моряков вокруг света (Александр I явился в Кронштадт в июле 1803 г., чтобы проводить в первое русское кругосветное путешествие «Надежду» под командованием Иохана Адама Крузенштерна и «Неву» под командованием Юрия Лисянского), ни колониями на американском континенте. Интерес к этим проблемам декабристов усиливал отрицательное отношение императора.

Отсутствие интереса к Русской Америке, отсутствие стратегических планов использования территории подкреплялось сокращением доходов Российско-Американской компании, вызванным постепенным исчезновением котиков, истребляемых охотниками компании. К тому же в 1839 г. русские офицеры получили новую форму - без котиковых воротников, как в старой. Исчез и рынок на меха, доставляемые с Тихого океана. В 1842 г. форт Росс был продан Джону Саттеру, открывшему золото в Калифорнии. Спор, возникший между Российско-Американской компанией и компанией Гудзонова залива, был решен путем аренды спорной территории американцами. «Каждый раз, - пишет французский исследователь русской политики на Тихом океане, - империя понемножку теряла свой суверенитет, свою территорию, свою силу в этом регионе»[97].

Иначе обстояли дела в другом направлении - Восточная Сибирь и восточная часть Тихого океана. Толчком к оживленной русской деятельности в этом районе азиатского континента стал Нанкинский договор, заключенный между Англией и Китаем в 1842 г. после победы англичан в Опиумной войне. Англичане получили право свободно ввозить опиум в Китай, для английской торговли были открыты пять приморских городов, англичане получили на 150 лет остров Гонконг. Это был первый неравноправный договор, распахнувший для западных держав ворота в Китай. Нанкинский договор, открывший морские пути торговли с Китаем, был ударом для России, которая монополизировала сухопутный транзит китайских товаров через Кяхту. С другой стороны, договор с Англией дал пример, который продемонстрировал слабость Небесной империи.

Вторым толчком для русской политики стало назначение в 1847 г. генерал-губернатором Восточной Сибири энергичного администратора Николая Муравьева, имевшего поддержку второго сына императора великого князя Константина, адмирала, будущего морского министра. Еще более важным было то, что значительный интерес к восточной Азии проявил Николай I. Напутствуя в дальнюю дорогу Николая Муравьева, Николай I объявил ему. что Амур и расположенные по его берегам территории должны войти в состав Российской империи. Программа Муравьева состояла в овладении путем, который вел из Иркутска, столицы Восточной Сибири, к Тихому океану. Программа вызывала сопротивление в русских дипломатических кругах, ибо существовало мнение, что Амур впадает в Охотское море и не судоходен. Сахалин считался полуостровом, который закрывал выход в Тихий океан. Капитан Геннадий Невельской на бриге «Байкал» доказал судоходность Амура, а затем, не имея приказа, исследовал устье Амура и, обнаружив Татарский пролив, доказал, что Сахалин - остров. Не ограничившись гидрографическими исследованиями, капитан Невельской 1 августа 1850 г. поднял в устье Амура русский флаг. Когда известие о присоединении к империи огромной территории без приказа из центра дошло до Петербурга, капитан за «поступки в высшей степени дерзкие» был разжалован в матросы. Николай I отменил приговор и наградил капитана Невельского, заявив: «Где раз поднят русский флаг, он спускаться не должен». Закрепление приобретенной территории произойдет в следующем царствовании после заключения в 1858 г. Айгунского договора с Китаем.

В 1851 г. с Китаем был заключен первый из серии русских «неравноправных договоров» в Кульдже: китайская провинция Синьцзян становилась практически русским протекторатом.

В 1853 г. капитан Невельской возглавил новую экспедицию, получив личный приказ императора. Он выполнил его, присоединив к Российской империи остров Сахалин. Россия вступила в соприкосновение с Японией, которую в это время вынуждают открыть свои порты для торговли США, Англия, Голландия. Россия участвует в давлении на Японию и тоже получает для своей торговли порт.

Исследователь русской тихоокеанской политики первой половины XIX в. задает вопрос, который звучит парадоксально в конце XX в.: кто выиграл больше от Опиумной войны - англичане, которые вели ее и получили Гонконг, срок пользования которым кончится в 1997 г., или Россия, включившая навсегда в состав своей территории сотни тысяч квадратных километров по берегам Амура, более двух тысяч пятисот километров океанского побережья, четыре тысячи километров судоходных путей?[98] К этому можно добавить, что вся территория была приобретена без войны.

Договор в Ункяр-Искелеси обеспечил России роль протектора Оттоманской империи. Адам Чарторыйский, эмигрант и противник России, слегка преувеличивая, писал: «Турция стала сегодня русской провинцией - чего еще можно хотеть?»[99]. Восточный вопрос не был, однако, решен. Он снова обострился в 1839 г., когда султан Махмуд объявил войну своему давнему врагу египетскому паше Мехмед-Али. Россия приготовилась к интервенции в Константинополь, все другие европейские державы приняли меры, чтобы помешать этому. В концерте европейских держав каждая из них играла свою мелодию. Англия не хотела распада Оттоманской империи и поддерживала султана. Франция поддерживала египетского пашу. Австрия опасалась, что война поколеблет основы империи Габсбургов. Николай I пришел к выводу, что интересы России и Англии в данный момент совпадают, а его сближение с Лондоном приведет к распаду антирусского альянса между Англией и Францией. Россия и Англия приняли предложение Меттерниха, поддержанное Пруссией, о замене исключительного русского протектората над Турцией коллективной европейской гарантией. Согласие Николая I объяснялось его желанием сохранить Оттоманскую империю и дать отпор притязаниям Франции, где появились голоса, звавшие к реваншу за 1815 г. К тому же Франция оставалась для русского императора очагом революционного духа. Посол в Лондоне барон Бруннов, объясняя Пальмерстону позицию Николая, говорил, что император не считает Францию нормальным государством, на которое можно положиться, но с Англией можно вести переговоры, ибо эта держава, опирающаяся на право, будет всегда выполнять свои обязательства. «Мои слова», - написал на полях рапорта Бруннова Николай I[100]. В ноябре 1850 г., в 25-ю годовщину царствования, Нессельроде представил императору список побед на дипломатическом поле. Отказ России от Ункьяр-Искеллесийского договора и подписание Лондонской конвенции 1840 г. о гарантии проливов министр иностранных дел называл замечательным успехом, ибо удалось разбить «англо-французское согласие, враждебное нашим политическим интересам».

Не прошло и четырех лет, как «англо-французское согласие» было восстановлено, став военным союзом против России. Пожертвовав договором, дававшим России особые привилегии в Турции, Николай знал, чего он хочет: установления союзных отношений с Англией. Со свойственной ему решительностью император едет в Лондон, чтобы договориться с англичанами. Поездка была организована в глубокой тайне, Николай I поехал в июне 1844 г. - подражая Петру I - под псевдонимом «граф Орлов». Царь пробыл в Англии восемь дней, беседовал с королевой Викторией, лидерами тори, возглавлявшими правительство, - Робертом Пилем и лордом Эбердином, с лидерами оппозиции - Пальмерстоном и Мельбурном. В центре бесед был восточный вопрос. Николай повторял свое обещание: не хочу ни вершка турецкой земли, но не позволю, чтобы кто-либо захватил хотя бы один вершок. Он повторял: Турция смертельно больной человек, сделаю все, чтобы он остался жить, но необходимо считаться с его смертью.

Николай и его советники приняли разговоры в Лондоне за обязывающие политические декларации, в то время как англичане рассматривали их всего лишь как обмен взглядами на вопросы, интересующие обе стороны. Это недоразумение было одной из причин будущего вооруженного конфликта.

Между поездкой Николая I в Англию и началом Крымской войны прошло десять лет. На полпути произошли события, которые добавили горючий материал в тлевший костер европейской политики. «Давно уже в Европе существуют только две действительные силы - революция и Россия. Эти две силы теперь противопоставлены одна другой, и быть может завтра они вступят в борьбу». Федор Тютчев писал это в записке Николаю I в апреле 1848 г. после февральской революции в Париже. Свержение Луи-Филиппа было встречено Николаем I с удовлетворением: он не переставал считать французского короля узурпатором. Одновременно император встревожился: революционная Франция могла стать опорой революции в Италии, в Германии. Вскоре самые страшные предчувствия стали реальностью: прусский король принял требования революционеров, Меттерних потерял власть в Австрии. В марте 1848 г. центральная Европа оказалась в руках революционеров. 14 марта 1848 г. Николай I издал манифест - он принимал вызов: «По заветному примеру православных наших предков, призвав в помощь Бога всемогущего, мы готовы встретить врагов наших, где бы они не предстали… С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтесь, яко с нами Бог!» Архаичный язык подчеркивал торжественный характер декларации, ее важность.

Чужеземные армии не подошли к границам Российской империи, ей угрожал - по убеждению Николая I - «дух революции». Ему он объявлял войну.

Николай не собирался посылать свои войска в Париж. «Ни капли русской крови ради жалких французов», - говорил он. Он не собирался помогать Австрии в ее итальянских владениях, отправляя туда солдат: помощь ограничилась деньгами и дипломатической поддержкой. Императора беспокоила центральная Европа - Пруссия и Австрия, преграждавшие революции путь в Россию. У него были некоторые основания для беспокойства: революционная пропаганда, которая была одновременно антироссийской, начала возбуждать население прибалтийских губерний. Белоруссии и Украины, но прежде всего - поляков. После оглашения манифеста в западные губернии были двинуты войска, готовые подавить волнения внутри России и - в случае необходимости - выйти за ее границы. В мае 1849 г. Австро-Венгерская империя официально попросила Николая помочь подавить восстание, вспыхнувшее в Венгрии. Российский император ждал приглашения. Венгерское восстание было для него тем более неприятно, что восставшими командовали поляки, участники польского восстания 1830-1831 гг.

Армия под командованием фельдмаршала Паскевича вступила в июне 1849 г. в Венгрию и в течение 9 месяцев подавила восстание ценой сравнительно небольших жертв: 708 убитых, 2447 раненых, 278 умерших от ран. Вмешательство Николая I спасло Австро-Венгерскую империю, на трон которой вступил юный Франц-Иосиф. 65 лет спустя он еще будет занимать австро-венгерский трон и начнет первую мировую войну. Она была - можно допустить - далеким последствием подавления венгерского восстания русской армии.

В числе упущенных возможностей, которыми полно прошлое, было предложение, переданное в Петербург из Парижа русским агентом Яковым Толстым. В октябре 1848 г. Яков Толстой сообщал в тайной депеше, что англичанин, директор лондонского Колониального банка Форбс Кемпбелл, давний знакомый Луи Бонапарта, приехав в Париж, обратился к нему с предложением дать принцу Луи, кандидату на пост президента Франции, миллион франков. За эту цену, уверял мистер Кемпбелл, «Россия купит главу республики». Яков Толстой, испытывая собеседника, спросил: «Обяжется ли будущий президент… употребить весь свой авторитет, чтобы почистить Францию от польских и русских эмигрантов». Английский посредник уверял, что будущий президент даст на этот счет формальное обязательство. И - настоящий банкир - подсчитал, что миллион франков, разделенный на четыре года, будет стоить России всего 250 тыс. франков в год (президента выбирали на 4 года). Николай I испугался предложения и запретил говорить о нем. Михаил Покровский подсчитал в свою очередь, что по курсу франка России пришлось бы заплатить всего 250 тыс. рублей серебром. Историк-марксист заключает рассказ о «пропущенной возможности»: «Николай, конечно, пропустил великолепный случай посадить в февральскую республику своего президента. И пропустил явно потому, что был слишком принципиален. Кто бы мог это подумать?» Не верящий в роль случая, Михаил Покровский все же предполагает, что Николай I мог «откупиться от Крымской войны»[101].

В принципиальности, непреклонной верности Николая I идеалам и идеям ни у современников, ни у историков сомнения не было. Относительно возможности «откупиться» от Крымской войны сомнения есть. Война, начавшаяся в 1854 г., называлась Восточная: Крымская кампания была ее эпизодом. В названии воины определен объект - наследие «больного человека» - Оттоманской империи. Советский историк Евгений Тарле, автор двухтомной «Крымской войны», написанной в годы войны с Гитлером и обличавшей антирусскую направленность английской политики, вынужден признать: «Что Николай I был непосредственным инициатором дипломатических заявлений и действий, поведших к возникновению войны с Турцией, не может быть, конечно, сомнений. Царизм начал - и он же проиграл эту войну…».

Евгений Тарле, составивший официальную советскую историю войны 1854-1855 гг., доказывает, что было две войны: царской России с Турцией и объединенной Европы против России. Он признает, что царская Россия начала против Турции «грабительскую войну», но и Турция «шла на развязывание войны, преследуя агрессивные реваншистские цели, хотела вернуть свои утраченные земли - северное побережье Черного моря, Кубань, Крым. Следовательно, по мнению советского историка, «война была грабительской с двух сторон»[102]. Вторая война была агрессивной со стороны европейских держав, героически оборонительной со стороны русского народа.

Первым шагом на пути к Восточной войне была поездка Николая I в Англию в 1844 г. На рауте у великой княгини Елены, сестры императора, 9 января 1853 г. он делает второй шаг - предлагает английскому послу сэру Гамильтону Сеймуру передать в Лондон о желании начать переговоры относительно дальнейшей судьбы Оттоманской империи. Английское правительство вести на эту тему переговоры отказывается. Император посылает в Константинополь князя Меньшикова с личным письмом султану. В списке русских требований: возвращение ключей от Вифлеемского храма в Иерусалиме православной церкви (Луи-Наполеон сумел добиться их передачи католикам), но прежде всего - подтверждение права православных подданных султана апеллировать к русскому государю в случае обид со стороны турецких властей. Около 9 млн. православных, живших в пределах Оттоманской империи, получили бы второго государя, которому они могли жаловаться на первого. Султан легко удовлетворил первое требование, относительно второго он предложил продолжить переговоры в Петербурге. Князь Меньшиков предъявил ультиматум - ответ в течение 8 дней (потом он прибавил еще 5). Не получив ответа в срок, он объявил дипломатические отношения прерванными и выехал в Петербург. 14 июня 1853 г. Николай I подписал манифест, в котором объявлял: «Истощив все убеждения и с ними все меры миролюбивого удовлетворения справедливых наших требований, признали мы необходимым двинуть войска наши в придунайские княжества, дабы доказать Порте, к чему может вести ее упорство».

Английский посол Сеймур писал, что Николай I твердо верил трем вещам: силе своей армии, помощи австрийцев и пруссаков, правоте своего дела. Эта «триада» была причиной Восточной войны. Вера в свою военную мощь и правоту своего дела были тесно связаны. Иван Аксаков скажет позднее: «Как же мы можем быть неправы, если сама Европа смотрит на нас со смесью страха и того, что называют по-английски awe»[103]. Сила убеждала в правоте, правота обладала, считал Николай I, достаточной силой, чтобы утвердить себя. Подавление венгерского восстания и спасение Австрии окончательно убедили русского императора в его силе и правоте. Они были тем более очевидны, что Европа казалась безнадежно слабой. В начале 1851 г. фельдмаршал Паскевич, приглашенный на маневры в Берлин, писал царю о положении в Европе с печалью и сожалением: неумелая политика Пальмерстона ведет Англию к катастрофе, во Франции гражданская война неизбежна, в Швейцарии царит дух либерализма, в Италии сильны демагоги, в Германии все еще далеко до спокойствия. Напрашивается вопрос, огорчался Светлейший князь Варшавский, что же остается от так называемой просвещенной Европы?[104]

Безграничная самоуверенность продиктовала Николаю I окончательное решение восточного вопроса: оккупация Дунайских княжеств, десант русский войск, переброшенных на кораблях к берегам Босфора, занятие Царьграда. В это время император часто употреблял популярное в эпоху Екатерины II слово «Царьград» - для обозначения столицы «больной» Оттоманской империи. Николай I предполагал, что морские державы - Англия и Франция - захотят воспрепятствовать его планам. Но Паскевич заверял, что они будут действовать медленно и не успеют помешать русским армиям занять Босфор. Тяжелым разочарованием оказалась позиция верных союзников, спасенных от революции, - Пруссии и Австрии. Прусский король Фридрих-Вильгельм IV не хотел ссориться с Англией, боялся Франции и заявил в начале 1854 г., что не будет участвовать в вооруженном нейтралитете совместно с Россией и Австрией. Еще более тяжелый удар нанес австрийский император Франц-Иосиф. Посланный в Вену личный друг Николая I граф Орлов услышал, что австрийское правительство не поддержит Россию, если она пошлет войска в Дунайские княжества.

Николай I был так поражен отказом Австрии поддержать его, что заявил: «Скорее оставлю Польшу, отпущу на волю, чем позабуду австрийскую измену». Более убедительного свидетельства своего негодования он не мог придумать. Русские историки называют «измену Австрии» одной из причин поражения России в Восточной войне. Но еще в 1850 г. - сразу после разгрома венгерского восстания Паскевичем - австрийский премьер князь Шварценберг говорил: «Мы удивим мир своей неблагодарностью». Слова Шварценберга означали, что у Австрии есть свои интересы, что она не хочет быть вассалом России. Дунайские княжества были местом столкновения интересов двух империй. Австрия боялась, что появление русских армий на Балканах подействует возбуждающим образом на славян, живших в пределах империи Габсбургов. Австрия была недовольна тем, что - после Адрианопольского договора - устья Дуная принадлежали России. Это значило, что черноморская торговля зависела от воли русского царя.

Австрия имела основания опасаться за «своих» славян. Осенью 1853 г. фельдмаршал Паскевич, предупреждая императора о трудностях предстоящей войны, а также о том, что «Европа не допустит нас воспользоваться нашими завоеваниями», предлагал поднять христианских подданных Турции против султана. Полководец успокаивал императора тонким диалектическим рассуждением: «Меру сию нельзя, мне кажется, смешивать с средствами революционными. Мы не возмущаем подданных против их государя; но если христиане, подданные султана, захотят свергнуть с себя иго мусульман, ведущих с нами войну, то нельзя без несправедливости отказать в помощи нашим единоверцам»[105]. План Паскевича представляет тем больший интерес, что были у него и дополнительные идеи. 22 марта 1854 г. фельдмаршал Паскевич пишет из Варшавы командующему дунайской армией князю Михаилу Горчакову, предлагая начать агитацию среди турок против султана и его советников, обвиняя их в измене исламу, вызванной чрезмерной близостью с «неверными» - Англией и Францией. Паскевич ссылается на свой удачный опыт во время войны с Персией и рекомендует: «Не следует жалеть 10, 20 и 30 тысяч рублей»[106]. Светлейший князь Паскевич настоятельно просил своего корреспондента держать план в глубочайшей тайне.

Идея восстания христиан против султана была подхвачена историком, издателем консервативного антизападнического журнала «Московитянин» Михаилом Погодиным. Но, в отличие от Паскевича, Михаил Погодин предлагал искать союзников среди славян. Причем не только живших в Турции (Болгария, Сербия), но и в Австрии (Богемия, Моравия). «Восемьдесят с лишком миллионов, - писал он в «политических письмах», ходивших в рукописях, но известных при дворе, - почтенное количество! порядочный союзец!» Он предлагал назвать «союзец» дунайским, славянским, юго-восточным европейским и дать ему в столицу Константинополь. Важной особенностью проекта была идея включить в «союзец» Польшу.

26 января 1853 г. русские войска вступили в Дунайские княжества. Царский манифест сообщал верноподданным, что защита православия была всегда миссией «наших благословенных предков». Неожиданное сопротивление турок, нерешительность главнокомандующего 80-летнего фельдмаршала Паскевича, заменившего князя Горчакова, открытое выступление Англии и Франции на стороне Турции, концентрация на границах Сербии австрийской армии, насчитывавшей 80 тыс. человек с явно антирусскими намерениями вынудили Николая I вывести летом 1854 г. войска из княжеств. Дунайская кампания закончилась полной неудачей.

Победа русской эскадры под командованием адмирала Нахимова, уничтожившего 18 ноября 1853 г. в Синопской бухте турецкий флот, была воспринята Англией и Францией как удар, направленный против них. На английский ультиматум Россия ответила разрывом дипломатических отношений с Парижем и Лондоном. 9 февраля 1854 г. был оглашен царский манифест, в котором говорилось: «Итак, против России, сражающейся за православие, рядом с врагом христианства, становятся Англия и Франция». Манифест напоминал судьбу Наполеона, разбитого в России, и призывал русских «подвизаться за угнетенных братьев».

Россия начала войну в полном одиночестве. В записке, которую в начале 1854 г. направил Михаил Погодин императору Николаю I подводится итог русской политики: «Правительства нас предали, народы возненавидели…». Московский историк констатировал неопровержимый факт. Против России были не только правительства, но и имевшее важное влияние общественное мнение. На протяжении 30 лет русские войска подавляли народные движения в Польше, Венгрии, помогали старым режимам удержаться в Пруссии и Австрии. Даже не посылая своих войск, пишет Михаил Погодин, «опасение, что Россия сзади готова напереть своею массой, останавливала самых отчаянных республиканцев от крайних мер и давало время другой стороне переводить Дух, отдыхать, оправляться». Это, в частности, относится к итальянским владениям Австрии. Князь Адам Чарторыйский, проповедовавший идею славянской федерации в бытность министром иностранных дел Александра I, пропагандировал ее в 40-е годы, заняв положение лидера польской эмиграции. Но теперь князь Чарторыйский видит славянскую федерацию как антирусскую силу. Русским проектам освобождения славянских народов от турецкого ига он противопоставляет план славянской автономии под суверенитетом султана и протекторатом западных держав. Лидер польской эмиграции приветствует первые признаки пробуждения украинского национального духа, считая, однако, что освобождение Украины может произойти только в результате союза с Польшей. Пропаганда польских эмигрантов находит отклик у славянских народов, живущих под турецким или австрийским правлением, серьезно мешает русским планам.

Морские державы пытаются нанести удары по Российской империи с моря, бомбардируя Одессу, Кронштадт, Петропавловск-на-Камчатке, Аландские острова. Лондон и Париж отдают себе отчет, что столкновение с русской армией может иметь место только на суше. В сентябре 1854 г. союзная армия (французы, англичане, турки) высаживаются в Крыму, близ Евпатории. А. Керсновский, писавший «Историю русской армии» в 30-е годы XX в., до высадки союзных войск в Нормандии, говорит о десанте 1854 г.: «Это была крупнейшая из всех десантных операций истории, блестяще проведенная благодаря свойствам парового флота и почти полной неподготовленности русской стороны»[107].

Союзники высадили 62 тыс. человек и 207 орудий. Командовавший в Крыму князь Меньшиков имел около 35 тыс. штыков и 96 орудий. Русские войска укрепились на берегу реки Альма. Первая битва Крымской войны закончилась победой союзников. Французский главнокомандующий маршал Сент-Арно констатировал: «Их тактика отстала на полстолетия». Еще более важным было то, что русская пехота была вооружена (в своем подавляющем большинстве) кремневыми гладкоствольными ружьями, а союзники нарезным оружием. «Впечатление, произведенное в России битвой при Альме, было огромным, ни с чем не сравнимым, - пишет историк «Крымской войны». - После Альмы стали ждать всего наихудшего и уже были ко всему готовы»[108]. Альма была первой после войны с Наполеоном боевой встречей с французской армией. Она продемонстрировала военную слабость России. Когда посланец князя Меньшикова ротмистр Грейг явился к императору и доложил о поражении, у Николая I «слезы полились ручьем. Он схватил Грейга за плечи и, потрясая его довольно сильно, повторял только: «Да ты понимаешь ли, что говоришь?»[109].

Князь Меньшиков отвел армию к Бахчисараю, оставив Севастополь незащищенным с суши. Началась осада Севастополя, которая длилась одиннадцать месяцев. 15 февраля Николай I сместил Меньшикова и назначил главнокомандующим Крымской армией князя Михаила Горчакова. Это было последнее распоряжение императора. 19 февраля Николай I, никогда не болевший, умер от гриппа. Он правил так долго, так самодержавно, смерть его была такой внезапной, что немедленно разошелся слух: императора отравили. Никаких доказательств убийства или самоубийства историки не нашли.

Александр Никитенко записал в дневнике 18 февраля 1855 г.: «Государь скончался! Эта весть прежде всего поразила меня неожиданностью. Я всегда думал, да и не я один, что император Николай переживет и нас, и детей наших, и чуть не внуков. Но вот его убила эта несчастная война»[110].

Имеются все основания, чтобы сказать: причиной смерти Николая I была неудачная война. В течение почти 30 лет царствования его армия, в которой он видел суть России, не знала поражений. Лишь однажды, в феврале 1831 г., польские повстанцы выиграли битву, но виновником поражения Николай считал фельдмаршала Дибича. И внезапно - поражение за поражением, вражеские корабли в Финском заливе. Умирая, Николай I каялся своему наследнику: «Сдаю тебе мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот».

Глава 11

ЦАРЬ-ОСВОБОДИТЕЛЬ: ЭПОХА ВЕЛИКИХ РЕФОРМ

Ты победил, Галилеянин!

Колокол. 1858. 15 февр.

При Александре II… пришла, наконец, реформа, которая должна была примирить Россию с самой собой, а также с Европой.

Анатоль Леруа-Болье

Наследство

Сверху блеск, а внизу гниль.

П.А. Валуев

Радость после смерти Николая I была всеобщей. 4 марта 1855 г. профессор петербургского университета историк Константин Кавелин писал в Москву своему коллеге профессору Тимофею Грановскому: «Калмыцкий полубог, прошедший ураганом, и бичом, и катком, и терпугом по русскому государству в течение 30 лет, вырезавший лицо у мысли, погубивший тысячи характеров и умов… Это исчадие мундирного просвещения и гнуснейшей стороны русской натуры околел… Если бы настоящее не было так страшно и пасмурно, будущее так таинственно, загадочно, можно было бы с ума сойти от радости и опьянеть от счастья»[1]. Письмо переходило из рук в руки, сообщает современник, и вызывало всеобщее сочувствие.

Будущее - таинственно и загадочно, говорил Кавелин. Опасения вызывал новый император. Была известна его приверженность крепостному праву, его наследственная страсть к военным парадам. Алексей Хомяков убеждал своих друзей славянофилов, что новый царь будет преобразователем, основывая свой оптимизм на историческом опыте. В России, говорил он, только наполовину шутя, - хорошие и дурные правители чередуются через одного: Петр III плохой, Екатерина II хорошая, Павел I плохой, Александр I хороший, Николай I плохой, этот будет хороший. Рациональное зерно концепции Хомякова состояло в известной всем истине: каждый русский царь начинал свое царствование с исправления ситуации, которую он получил в наследство. Даже Александр II, который, по выражению Леруа-Болье, не ограничился «новой штукатуркой фасада», но перестроил фундамент[2], оставил в наследство «смутное время».

Несравненно более тяжелым было наследство, оставленное Николаем I.

В 1854 г. Алексей Хомяков в стихотворении «Россия» нарисовал ужасный портрет страны:

В судах черна неправдой черной

И игом рабства клеймена;

Безбожной лести, лжи тлетворной,

И лени мертвой и позорной,

И всякой мерзости полна.

Один из главных идеологов славянофильства, поэт утверждал, что Господь любит Россию: «О, недостойная избранья, / Ты избрана!». Тем не менее облик избранницы был непригляден.

Михаил Погодин, обращаясь к Николаю I, цитировал Хомякова, призывая: «Ложь тлетворную отгони далече от твоего престола и призови суровую, глубокую истину». Константин Аксаков в письме Александру II писал: «Все лгут друг другу, видят это и продолжают лгать, и неизвестно до чего дойдут». Курляндский губернатор Павел Валуев, в позднейшем министр, один из виднейших деятелей эпохи реформ, писал вскоре после смерти Николая I, что отличительная черта нынешнего устройства нашего государственного управления «заключается в повсеместном недостатке истины… Многочисленность форм составляет у нас сущность административной деятельности и обеспечивает всеобщую официальную ложь». Он подытоживал: «Сверху блеск, внизу гниль»[3].

Всеобщая ложь была одной из главных причин морального разложения правящего класса, что не могло не влиять на общество. Василий Ключевский записывал в дневник 29 сентября 1868 г.: «Мы выросли под гнетом политического и нравственного унижения… Мы пригнулись и присмирели»[4]. О важнейшем последствии всеобщей лжи пишет Михаил Погодин: «Государь, очарованный блестящими отчетами, не имеет верного понятия о настоящем положении России». Николай Бунге говорит об этом же: «…Император, при всем желании знать истину, получал неверное понятие о фактическом положении государства, а тем более о настроении, господствовавшем в интеллигентных классах и народе»[5].

Генерал Павел Киселев, в позднейшем министр, которого Николай I называл своим начальником штаба по крестьянским делам, один из умнейших сановников своего времени, писал в январе 1828 г.: «Государство без денег и промышленности… может стать похожим на колосса с глиняными ногами»[6]. Понадобилась Крымская война, чтобы экономическая отсталость России стала очевидной. Павел Киселев говорит о наследстве, полученном после четверти века царствования Александра I. При Николае I положение ухудшилось. Неуклонно рос дефицит. В 1849 г. он превышал 28 млн. рублей, в 1850 г. превысил 38 млн. рублей при бюджете в 200 млн. с небольшим. Комитет финансов решил в этом году скрыть дефицит даже от Государственного совета, чтобы «не повредить государственному кредиту». Во время Восточной войны рост дефицита принял невиданные размеры.

Значительная часть бюджета (до 42%) шла на армию. Война показала, что русская армия вооружена несравненно хуже противника. Флот состоял в основном из парусных кораблей, значительно уступавших паровому англо-французскому флоту. Крымская кампания выявила еще одно уязвимое место империи. Кюстин заметил, что расстояния - бич России. Бичом было не расстояние, а отсутствие дорог. В царствование Николая I было построено 963 версты железных дорог. В США, для сравнения, 8500 миль. Шоссейных дорог, исключая Финляндию, Царство Польское и Кавказ, имелось 5625 верст. В результате подвоз продовольствия от Перекопа до Симферополя занимал более месяца: подводы продвигались со скоростью 4 версты в сутки. Подкрепления из Москвы в Крым шли иногда три месяца, англо-французские подкрепления попадали на фронт морем за три недели. О состоянии армии, которая была основной расходной частью русского бюджета, свидетельствуют страшные цифры об умерших от болезни солдат, которые приводит военный министр Чернышев в отчете «Историческое обозрение военно-сухопутного управления с 1825 по 1850 г.». Документ, изданный к 25-летию царствования Николая I, свидетельствовал, что за 25 лет умерло от болезней 1062839 «нижних чинов». За это же время в сражениях - во время войн с Персией, Турцией, на Кавказе, подавления польского восстания, интервенции в Венгрии - было убито 30233 человека. За этот срок в армии состояло 2600407 солдат, следовательно, от болезней умерло 40% наличного состава «нижних чинов»[7]. Возможно, ни одна армия в мире не знала такого соотношения погибших в боях и умерших от болезней на протяжении четверти столетия. Крымская война сделала эту статистику очевидной для всего общества.

Экономическое развитие России в николаевскую эпоху шло чрезвычайно медленно. Абсолютные цифры говорили о росте производства железа в 2 раза. Относительные цифры свидетельствовали о явной недостаточности такого роста: за это время в Англии производство железа возросло в 30 раз. Николай Бунге объяснял адресату своей записки причины отсталости: «Правительство неохотно допускало общественную инициативу в Делах промышленности и торговли, предпочитая им предприятия государственные или казенные. В конце царствования императора Николая I было всего 30 акционерных компаний»[8].

Красноречивее всех статистических данных, всех обвинений в адрес Николая I и его деятельности был несомненный, бесспорный факт: Россия проиграла войну. Ей не угрожала оккупация, ей не угрожало расчленение империи: для этого противники были недостаточно сильны. Впрочем, у них не было таких намерений. Поражение, т.е. демонстрация слабости армии, которая была единственным атрибутом великой державы, представляло собой смертельную опасность для системы. «Неудачное самодержавие перестает быть законным»[9]. Эта великолепная формула Василия Ключевского, справедливость которой была подтверждена последующими событиями русской (впрочем, не только русской) истории, объясняет всеобщую недоброжелательную оценку николаевской эпохи. Она объясняет глубинные причины реформ, осуществленных Александром II.

Потерпев поражение, абсолютный монарх, идеальный самодержец потерял легитимность. В 1831 г. Федор Тютчев в стихотворении «На взятие Варшавы» не сомневался, что России Николая I «Бог отдаст судьбу вселенной, / Гром земли и глас небес…» В 1855 г. поэт сбрасывает с пьедестала императора: «Ты был не царь, а лицедей». Великолепный поэт, консерватор и монархист не может простить поражения императору: «Мне кажется, что никогда с тех пор, как существует история, не было ничего подобного: империя, целый мир рушится и погибает под бременем глупости нескольких дураков»[10].

Николай I не был, конечно, дураком. В словах Тютчева звучит горечь разочарования влюбленного. Вступив на трон под выстрелы «декабристов», император поставил перед собой две главные задачи: сохранить существующий политический строй, подавляя всяческие проявления общественной самостоятельности, и подготовить крестьянскую реформу без всякого участия общества. Эти задачи были выполнены. Но в ходе их реализации полностью исчерпались ресурсы системы, того мира, который, по словам Тютчева, рухнул.

Наследство, полученное Александром II, не оставляло выбора: наследнику необходимо было принять меры для устранения пороков системы, существование которых ее убивало. Никто не знал будущего. Лишь немногие подозревали, что осталось немного времени. Судьба записки, найденной в бумагах Николая Бунге, дает представление о краткости оставшегося времени. Она была адресована Александру III, которому Бунге служил в качестве министра финансов, а затем на посту председателя Комитета министров. Внезапная смерть Александра III помешала ему прочесть заметку министра. Тогда Николай Бунге заново отредактировал записку и направил ее новому самодержцу - Николаю II, наставником которого он в свое время был. Последний Романов ее прочитал.

Революция сверху

Гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем снизу.

Александр II. 30 марта 1856 г.

Император имел в виду, говоря «это», - освобождение крестьян. Прошло еще пять лет, прежде чем крепостное право в России исчезло. Вслед за освобождением крестьян были проведены другие реформы, изменившие лицо России. Современники и историки, признавая значение реформ, оценивали их по-разному. Упреки в адрес Александра II сжато изложил Василий Ключевский: «Все его великие реформы, непростительно запоздалые, были великодушно задуманы, спешно разработаны и недобросовестно исполнены, кроме разве реформы судебной и воинской»[11]. Ключевский записал эту оценку в дневник 24 апреля 1906 г. - после первой русской революции XX в. Крупнейший русский историк второй половины XIX в. отлично видит недостатки реформ Александра II.

Русский историк конца 80-х годов XX в. отмечает прежде всего положительные стороны великих реформ. Так, Натан Эйдельман пишет: «Несомненно, с революционно-демократической, крестьянской точки зрения, реформа могла, должна была быть лучше; однако следует ясно представлять, что она могла бы выйти и много хуже»[12]. Для Натана Эйдельмана эпоха Александра II - зеркало, в которое он смотрит, чтобы увидеть возможности «перестройки», начатой в Советском Союзе в 1985 г.

Смерть Сталина заставила вспомнить о смерти Николая I. И слово «оттепель», определившее климат послесталинского времени, было заимствовано у Герцена, писавшего о климате в России после смерти Николая I. Слово «перестройка» пришло из политического словаря эпохи великих реформ, как и слово «гласность». Два главных элемента «перестройки» Александра II: революция, проведенная самодержавной властью «сверху» и участие в ней молодежи и «оборотней», т. е. старых бюрократов, поменявших свою социальную роль, - как бы присутствовали и в «перестройке» Михаила Горбачева. Аналогия казалась убедительным доказательством возможности фундаментальных перемен в СССР, как это произошло в России при Александре II.

Александр II вступил на престол в 36-летнем возрасте, твердо убежденный, что необходимы изменения. Неясно было только какие. Выступая перед предводителями дворянства в Москве 30 марта 1856 г., император разъяснил свою позицию: «Слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния. Это несправедливо… Я не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого, мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, чем снизу»[13].

Александр II понимал, что век требует освобождения крестьян. Он получил довольно разностороннее образование. Его воспитателем был капитан Мердер, которого современники ценили как человека высоконравственного, доброго, обладавшего ясным и любознательным умом и твердой волей[14]. Общим образованием ведал поэт Василий Жуковский, который, приступая к обязанностям, объяснял свою программу: «Его Высочеству нужно быть не ученым, а просвещенным… Просвещение в истинном смысле есть многообъемлющее знание, соединенное с нравственностью»[15]. Николай I поручал сыну ответственные государственные дела, готовя его к трону. Александр II, будучи наследником, приобрел опыт управления.

18 марта 1856 г. был заключен в Париже мирный договор, закончивший Восточную войну. Он зарегистрировал поражение России, нанес удар ее влиянию на Балканах и Ближнем Востоке. Особенно тяжелыми для России были статьи договора, которые касались нейтрализации Черного моря, т. е. запрещения содержать там военный флот и иметь военно-морские базы.

Манифест Александра II, объявлявший об окончании войны и условиях заключенного мира, содержал осторожные намеки на необходимость решения неотложных внутренних проблем. Программа преобразований была изложена в стихотворении Хомякова «Россия», где перечислялись пороки: иго рабства, неправда в судах, тлетворная ложь. Главным вопросом было крепостное право. После освобождения дворянства Петром III в 1761 г. шли поиски решения вопроса. Перед Александром II стояли те же самые проблемы, которые занимали многочисленные секретные комитеты, созданные в царствование Александра I и Николая I: освобождать ли крестьян; если да, то с землей или без; если освобождать, то как возместить помещикам - классу, составлявшему основу самодержавной власти - потерю ими средств к существованию?

Один из виднейших деятелей крестьянской реформы - Юрий Самарин внимательно изучал Пруссию эпохи реформ, реализованных Штейном и Гарденбергом после поражения 1806 г. Разгромленная Наполеоном, превращенная в сателлита Франции Пруссия, писал Самарин, приступила «к трудному подвигу самоисправления»[16]. Неудачу под Севастополем нельзя сравнить с поражением под Иеной, Россия не была Пруссией, но - для Юрия Самарина - имелась аналогия в программе преодоления результатов катастрофической войны.

Значительно больше аналогий между реформами Александра II и реформами, начатыми в Советском Союзе в середине 50-х годов, продолженными в середине 80-х годов, не законченными в постсоветской России. Аналогия тем более убедительна, что направления реформ остались неизменными. По-прежнему решается крестьянский вопрос (что делать с колхозами и совхозами?), вопрос сочетания центральной власти и самоуправления, на повестке дня неизменно судебная реформа, размеры свободы слова и т.д. Сравнение двух эпох, разделенных столетием с лишним, дает современному историку представление о трудностях, которые необходимо было преодолеть Александру II, и поразительной быстроте изменений.

Менее чем через 6 лет после вступления на трон - 19 февраля 1861 г. Александр II подписал Манифест об освобождении крестьян. Совершил, по выражению Бориса Чичерина, «величайшее дело русской истории»[17]. Только настойчивость - некоторые современники говорили упрямство - императора позволила завершить работу по подготовке крестьянской реформы в такой короткий срок. И конечно, разработка вопроса в предшествующее царствование.

Важнейшим новшеством было привлечение к решению крестьянского вопроса дворян - социальной группы, которая активно сопротивлялась реформе. «Разрешить министерству внутренних дел, - говорилось в решении секретного комитета 18 августа 1857 г., - требовать не только сведения, но даже мнения, мысли и предложения от губернских начальников: губернаторов и предводителей, от опытных помещиков и вообще от всех тех, практические сведения коих могут быть полезны не только для определения главных направлений, но и для указания подробностей переходных мер…»[18]. Были созданы выборные губернские комитеты, в которых обсуждались пути и форма освобождения крестьян. Все предложения приходили в особую «редакционную комиссию», в которой заседали рядом с представителями правительства (11 человек) эксперты, приглашенные из тех кругов дворянства, которые сочувствовали освобождению (20 человек).

Закон 1861 г. справедливо упрекают в незавершенности, непоследовательности, отмечают слабости. Он не мог быть иным, ибо явился результатом компромисса, усилий, достигнутых несмотря на очень сильное сопротивление. Крестьянская реформа состояла из четырех основных пунктов. Первым было личное освобождение без выкупа 22 млн. крестьян. (Население России, по ревизии 1858 г., составляло 74 млн. человек.) Второй пункт - право крестьян выкупать усадьбу (землю, на которой стоял двор). Третий - земельный надел (пахотная, сенокосная, пастбищная земля) - выкупался по соглашению с помещиком. Четвертый пункт - купленная у помещика земля становилась не частной собственностью крестьянина, а неполной собственностью общины (без права отчуждения). В деревне создавалось - после лишения помещика власти - сословное крестьянское самоуправление. Мировые посредники содействовали соглашениям между крестьянами и помещиками.

Сохранение общины - она проживет еще 45 лет до реформы Столыпина - было результатом веры подавляющего большинства русского общества в то, что она гарантирует особый путь развития России. Славянофилы видели в общине идеал общественного устройства и решение всех тяжелейших экономических проблем, волновавших Западную Европу. Когда Борис Чичерин (1828- 1904), один из лучших знатоков русского государственного права, написал, что «нынешняя наша сельская обширна вовсе не исконная принадлежность русского народа, а явилась произведением крепостного права и подушной подати», - произошел, как он выражается, «гвалт». Славянофилы ополчились на него «как на человека, оклеветавшего древнюю Русь»[19]. Но община прельщала не только славянофилов. Восторгался ею Александр Герцен. Европейским селам он ставил примером русские, представляющие собой «почернелый ряд скромных, бревенчатых изб, тесно прислоненных друг к другу, лучше готовых вместе сгореть, нежели распасться»[20]. Любовь к общине перешла и к социалистам. Петр Ткачев (1844-1885), один из влиятельнейших наставников Ленина, писал в открытом письме Энгельсу: «Наш народ… в огромном большинстве проникнут принципами общинного владения; он, если так можно выразиться, коммунист по инстинкту, по традиции. Идея коллективной собственности так крепко срослась со всем мировоззрением русского народа, что теперь, когда правительство начало понимать, что эта идея несовместима с принципами «благоустроенного общества» и во имя этих принципов хочет ввести в народное сознание и народную жизнь идею частной собственности, то оно может достигнуть этого лишь с помощью штыков и кнута»[21].

Карл Маркс, поверив своим русским корреспондентам, осудил реформы Александра II: «Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она идет с 1861 г., то она упустит наилучший шанс, который история когда-либо предоставляла какому-нибудь народу и испытает все роковые злоключения капиталистического строя»[22].

Если община - по убеждению славянофилов и западников - была хранилищем особых качеств русского народа, то мужик становился воплощением народа-Богоносца. Ироничный Алексей Толстой писал о мужике: «Если он не пропьет урожаю, я того мужика уважаю». И шел тем самым против течения: необходимо было уважать мужика независимо от его отношения к спиртному, нужно было поклоняться ему, не отдельному представителю класса земледельцев, но - Мужику. Эта идеологическая концепция нашла свое выражение в законе.

Реформа 1861 г. создала особый статус крестьянина. Прежде всего, закон подчеркивал, что земли, которыми владеет крестьянин (двор, доля общинных владений), не являются частной собственностью. Эту землю нельзя было продавать, завещать и наследовать. Но от «права на землю» крестьянин не мог отказаться. Можно было отказаться только от практического пользования, например при уходе в город. Паспорт давался крестьянину только на 5 лет, и община могла востребовать его обратно. С другой стороны, крестьянин никогда не терял своего «права на землю»: вернувшись, даже после очень долгой отлучки, он мог предъявить требование на свою долю земли, и мир должен был его принять.

Крестьянское «право на землю» принципиально отличалось от права собственности на землю всех других сословий. Эта концепция порождала все другие последствия особого правового статуса крестьян. Иными, в частности, были нормы наказания крестьян за некоторые преступления они наказывались мягче, чем другие сословия, иногда их наказывали за поступки, которые не были наказуемы для других сословий. Например, крестьян наказывали за неразумные траты или пьянство. Кроме того, их подвергали наказаниям, давно упраздненным для других сословий. Волостные суды, избираемые крестьянами, могли приговаривать крестьян до 60-летнего возраста к телесному наказанию - порке розгами. Это постановление оставалось в силе до 1904 г., хотя в 1898 г Витте писал царю, что необходимо отменить право волостных судов приговаривать к порке, ибо «розги… оскорбляют в человеке Бога».

Витте добавлял, что особые полномочия волостного суда противоречат общему правовому сознанию и общим правовым нормам страны: «Любопытно, что если губернатор высечет крестьянина, то его судит Сенат, а если крестьянина выдерут по каверзе волостного суда, то это так и быть надлежит»[23].

Особый статус крестьянина объяснялся особым отношением к ним, представлением, что они являют собой особую ценность для государства. Земля, которую им давали, рассматривалась, как «имущество для обеспечения их существования в интересах государства»[24]. Необходимо было также - по мнению образованного общества - опекать крестьян, людей, близких к природе, к Богу «В основе стремления к опеке лежало представление, что крестьянин - простой, т. е. неиспорченный, чистый человек, что он. носитель особых нравственных и духовных ценностей»[25]. Следовательно, патриархальная порка у себя дома имела морально-воспитательное значение.

Освобождая крестьян, государство приняло меры для того, чтобы крестьянин оставался земледельцем, но также для того, чтобы он оставался крестьянином - хранителем особых ценностей. Крестьянин был народом. Образованное общество называло себя - публикой. «Мысль о том, что различные сословия одного и того же государства, - пишет В.В. Леонтович, - могут существовать на различных юридических или правовых уровнях, что их правовые отношения могут быть основаны на разных правовых системах, - продолжает существовать и после освобождения крестьян, а тем самым создаются предпосылки для дальнейшего расширения пропасти между правосознанием крестьян и других сословий российского государства»[26].

22 декабря 1857 г. Александр Никитенко (1804-1887) записал в дневник: «В публике боятся последствий рескрипта об эмансипации - волнений между крестьянами. Многие не решаются летом ехать к себе в деревню». Он закончил запись тревожной нотой. «Мы вступили на путь многих реформ, значение которых теперь нельзя с полной вероятностью определить. Сила потока, в который мы ринулись, увлечет нас туда, куда мы не можем предвидеть»[27]. Либеральный профессор московского университета, публицист и цензор, сын крепостного, Никитенко нашел удачное слово - поток. После «застоя» николаевской эпохи Россия ринулась в поток. Чтобы разобраться в сути реформ, следует говорить о них поочередно, но готовились они все одновременно. Осенью 1861 г. Александр II требует поторопиться с реформой суда, в январе 1862 г. военный министр Дмитрий Милютин представляет проект военной реформы. 1 января 1864 г. вступает в силу земская реформа, 20 ноября того же года - судебная реформа. 6 апреля 1865 г. оглашаются Временные правила о печати, меняющие положение печатного слова в стране.

Положение о губернских и уездных земских учреждениях - земская реформа - вводило систему местного самоуправления в 34 губерниях России. Исключались из закона 9 западных губерний, где правительство опасалось влияния «неблагонадежного» польского элемента (еще догорало восстание, вспыхнувшее в Царстве Польском в январе 1863 г.). Земские учреждения были созданы в уездах и губерниях. Они состояли из собраний - совещательного и контрольного органа, а также управ - исполнительного органа. Депутаты - гласные - избирались населением, разделенным на три разряда: землевладельцы, городские общества и сельские общества. Количество гласных от каждой группы было неодинаковым, дворяне составляли более 40%, крестьяне - около 39%. В круг ведения земских учреждений входили местные дела, в том числе образование, медицинская служба. Правительственная власть - губернаторы и министр внутренних дел - осуществляла общий надзор, прежде всего с точки зрения соблюдения законности.

Земская реформа, как и все другие, критиковалась за ограничение сферы деятельности местного самоуправления, за излишне пристальное внимание правительственных органов (которое в следующее царствование станет значительно тяжелее). Реформу упрекали в том, что она остановилась на полпути - не было введено Всероссийское земство, проект которого предлагал Сперанский. Но это был бы орган, чрезвычайно напоминавший парламент, который Александр II «одним дворянам давать не хотел, всем сословиям опасался»[28].

Несмотря на слабости и недостатки земской реформы, местное самоуправление сыграло значительную роль в развитии России. Выступая 17 февраля в 1995 г. в Москве на Всероссийском совещании о местном самоуправлении, Александр Солженицын назвал земство, которое он призвал воссоздать, «ключевой проблемой в судьбе России»[29].

В 1870 г. всесословное самоуправление было распространено на города. Для гласных и их избирателей был установлен имущественный ценз: право избирать и быть избранным имели только домовладельцы. Главным органом городского самоуправления стала городская дума, избираемая на 4 года.

Важнейшим шагом на пути обновления государственного механизма стала реформа суда. Все историки согласны, что судебная реформа, во-первых, была самой удачной, самой последовательной. Ее проведению не мешали сословные конфликты, как это было при подготовке других реформ. Она была, во-вторых, лучше всех, наиболее систематично подготовлена. 20 ноября 1864 г. царский рескрипт объявил об открытии суда «скорого, правого, милостивого и равного для всех». Судебная власть отделялась от административной, вводилась несменяемость судей (значительно повышалось их жалование - от 2200 до 9000 рублей в год), судопроизводство стало публичным и гласным, учреждалась присяжная адвокатура. Был введен институт присяжных заседателей. В уездах и городах для решения малозначительных уголовных и гражданских дел закон учредил мировой суд. Мировые судьи избирались уездными земскими собраниями или городскими думами.

Александр II, предлагая подготовить реформу суда, дал указание преобразовать судебную часть «на основании опыта науки и европейских государств». Это - было сделано. В 1969 г. Корней Чуковский, отмечая в своем дневнике, что он редактирует том статей и воспоминаний Анатолия Кони, знаменитого судебного деятеля эпохи реформ, писал: «Кони был праведник и великомученик. Он боролся против тех форм суда, какие существуют теперь, - против кривосудия для спасения государственного строя. Ирония судьбы, что эти благородные книги печатаются в назидание нынешним юристам»[30]. Можно говорить об «иронии судьбы», можно называть это иначе, но советский суд был во всех отношениях хуже русского суда, созданного в 1864 г.

В апреле 1865 г. ослабляется цензурный гнет, который в николаевскую эпоху принял гротескные формы. Алексей Никитенко, позднее многолетний цензор, рассказывает, что из его работы «О политической экономии» подверглась, в частности, цензуре фраза: «Адам Смит полагал свободу промышленности краеугольным камнем обогащения народов». Цензор вычеркнул слово «краеугольный», ибо «краеугольный камень есть Христос, следовательно, сего эпитета нельзя ни к чему другому применить»[31]. В 1857 г. Федор Тютчев направил записку «О цензуре в России» члену Государственного совета и министру иностранных дел князю Михаилу Горчакову. Поэт и дипломат, долгие годы цензор иностранной литературы, приходившей в Россию, Федор Тютчев ставил проблему по-новому. «Цензура, - пишет он, - служит пределом, а не руководством. А у нас в литературе, как и во всем остальном, вопрос не столько в том, чтобы подавлять, сколько в том, чтобы направлять»[32].

Новый цензурный устав учел эту мысль. Была отменена предварительная цензура для книг (не для брошюр) и для некоторых повременных изданий. Был введен институт ответственного редактора, который отвечал за вышедшую публикацию.

Новый университетский устав, изданный 18 июня 1863 г., значительно расширил пределы академической свободы, права студентов самим решать научные проблемы, объединяться в кружки, ассоциации. Были отменены вступительные экзамены, но более строгими стали выпускные. Это повысило уровень университетской науки.

Целое десятилетие заняла одна из важнейших для русской империи - военная реформа. Заняв в 1861 г. пост военного министра, Дмитрий Милютин приступил к реорганизации военной системы, пороки которой убедительно продемонстрировала Восточная война. Еще до начала реформы были закрыты военные поселения и школы кантонистов - солдатских детей, куда также призывали еврейских детей с 12 лет на 25-летнюю службу. В 1859 г. срок службы в армии был сокращен до 15 лет, во флоте - до 14.

Дмитрий Милютин преобразовал центральное управление: военное министерство освобождалось от мелочной опеки армии.

Страна была разделена на военные округа, которые стали связующим звеном между центром и войсками. Эта структура сохраняется в России и сегодня. Была реформирована военно-учебная часть: создана система военных училищ - пехотных, кавалерийских, артиллерийских и инженерных. Завершением военной реформы стало введение 1 января 1874 г. всеобщей воинской повинности. Общий срок службы определен в 15 лет: 6 - в строю, 9 - в запасе. Тяжелые телесные наказания для штатских были отменены судебной реформой. Военная реформа отменила наказания шпицрутенами, «кошками» (треххвосткой плетью) для военных. Военный суд был организован на принципах судебной реформы 1864 г.

Всеобщее недовольство

Момент освобождения велик потому, что им посажено первое зерно всеобщего неудовольствия правительством.

Прокламация «К молодому поколению»

Всеобщее облегчение, испытанное Россией после смерти Николая I, было вызвано убеждением, что хуже быть не может. Следовательно - будет лучше. Наступило время надежд, уверенности, что «оттепель» принесет весну и лето, полное плодов. В XVIII в. время измеряли эпохами: эпоха Петра I, Екатерины II. эпохой считалось и царствование Александра I. Затем часы стали идти быстрее и время начали отсчитывать не только по переменам на троне, но и по эволюции настроений просвещенного общества. Стали считать - поколениями. Люди 20-х годов, жадно желавшие перемен, потерпели поражение в декабре 1825 г. Поколения 30-х и 40-х годов ушли в философию, выработали идеологические концепции, создали умственные движения, ставшие руслом интеллектуальных, политических, моральных споров на протяжении всего XIX и XX вв. Поколение 50-х годов, современники высшей точки развития николаевской системы, жесточайшего цензурного гнета, дало русской литературе величайших ее представителей. В это время вступили в литературу Гоголь, Достоевский, Тургенев, Салтыков-Щедрин… Парадоксальное столкновение беспощадной (часто - бессмысленной) цензуры и блестящего расцвета литературы (прозы, но также поэзии, журнальной деятельности) позволяет увидеть время иначе, чем его видели современники.

Люди 60-х годов ждали перемен, знали, что реформы необходимы, участвовали в их разработке и проведении. «Шестидесятник» - звучало гордо, означало человека прогрессивных взглядов, желавшего сдвинуть Россию, поставить ее в ряд передовых держав. Через сто лет после реформ Александра II советские «шестидесятники» верили, что они продолжают дело своих предков.

Хмельные годы ожидания и подготовки реформ радостно кружили головы. Первые же реформы, в том числе ликвидация крепостного права, вызвали разочарование, а затем недовольство, которое, нарастая, становилось всеобщим. Одни, помещики, были недовольны, ибо - теряли, другие, крестьяне, были недовольны, ибо - получили слишком мало, слишком дорого. Значительная часть бюрократического аппарата считала, что перемены приходят слишком быстро, многие считали, что они идут слишком медленно.

Реформы дали мощный толчок экономическому развитию страны. Началась «железнодорожная горячка»: 979 верст железнодорожных линий в 1857 г. превратились в 1863 г. - в 3071 версту. В 1881 г. в России имелось 21900 верст железных дорог. В 60-е годы ежегодно строилось по 500 верст, а в 70-е годы - по 1400 верст железнодорожных путей. Строительство велось почти исключительно частными предпринимателями. Государственная телеграфная сеть насчитывала в годы Крымской войны 2000 верст, к 1880 г. она составляла 74863 версты. В 1865 г. американская компания «Вестерн Юнион телеграф» подписала соглашение с Россией о строительстве телеграфной линии в Европу, которая пересекла бы империю - через Берингов пролив, Камчатку, Сибирь - вплоть до западной границы. Джордж Кеннан, проехавший по маршруту предполагаемой линии, рассказывает, что все было готово. Проект не был реализован только потому, что конкурентная американская компания успела проложить атлантический кабель, связав Америку с Европой по дну океана. Американский путешественник свидетельствует, в частности, о прочности русских финансов: за 11 долларов золотом давали 15 серебряных рублей[33].

С 1856 г. открываются пароходные общества - сначала на Черном и Азовском морях, а затем и на других внутренних морях России. Увеличиваются производство чугуна и железа, добыча угля. Возникает Петербургский фабрично-заводской район.

По сравнению с западными странами успехи в абсолютных цифрах были относительными. Для России экономический толчок был очень значительным. Началась, как стали выражаться в XX в., модернизация народного хозяйства - прямой результат модернизации государственной системы. Примерно в это же самое время приступает к модернизации феодальная Япония. Причиной, как и в России, было поражение, осознание слабости. Во второй половине 50-х годов американцы, англичане, русские вынуждают Японию открыть свои порты, подписать неравноправные договора. В результате гражданской войны сторонники модернизации свергают абсолютистский режим шогуна, передают власть императору. Революция 1868 г. открыла путь буржуазной монархии. Последовавшие реформы шли параллельно русским, но более последовательно строя капиталистическую систему. Введение частной собственности на землю, например, не было ограничено оговорками, имевшимися в русских законах об отмене крепостного права.

Главное различие состояло в том, что японское общество не оказывало сопротивления реформам. Всеобщее недовольство в России выражалось и практически, и идеологически. Недовольство основной массы населения - крестьян имело под собой основательные причины. Крестьяне ждали «золотой воли», царского манифеста, который отдал бы им всю землю, которую они обрабатывали, причем без выкупа. Манифест 1861 г. был воспринят как фальшивка, изготовленная помещиками, подделавшими волю государя. Число крестьянских волнений, сопровождавшихся вмешательством войск, убедительно свидетельствует о разочаровании: в 1859 г., когда начались разговоры о «воле», оно составило 161; в 1861 г., после Манифеста 19 февраля, - 1859. Затем, в 1863 г. это число уменьшилось до 509. Общее количество волнений за пятилетие «освобождения» достигло 3579. Два десятилетия спустя - в 1878-1882 гг. - отмечено всего 136 крестьянских волнений. Советский историк, делавший эти подсчеты, дал для сравнения цифру крестьянских волнений в Ирландии в этот же период (1878-1882): по данным «Рапорта» английского парламента эта цифра составляла 11624.[34]

Крестьянство примирилось с практической стороной реформы, но следы недовольства остались в сознании, сыграв важнейшую роль в начале XX в.

Обоснованным было недовольство помещиков. Они получили деньги за землю (для многих, плохо хозяйничавших, обедневших, это было внезапное богатство), но потеряли власть, положение единственного свободного сословия в России.

Недовольна была и бюрократия, хотя именно она (небольшая часть с энтузиазмом, подавляющая - неохотно) готовила и реализовала реформы. Перемены, происходившие во второй половине XIX в. в России, были важнее реформ Петра I. Первый русский император развивал, укреплял самодержавную власть, а Александр II согласился на принципиальное ослабление самодержавия. После ликвидации крепостного права самодержавие было обречено: оно могло трансформироваться в парламентарную монархию, могло (как это случилось) погибнуть. Василий Ключевский пишет: «Павел, Александр I и Николай I владели, а не правили Россией…»[35].

Править было несравненно труднее, чем владеть, - как для императора, так и для служившего ему лично бюрократического аппарата. Александр II чувствовал себя не очень уютно в роли реформатора. Прочитав однажды в представленной ему записке выражение «прогресс гражданственности», император сделал пометку на полях: «Что за прогресс!!! Прошу слова этого не употреблять в официальных бумагах». В результате было запрещено употреблять слово «прогресс» в печати[36]. Александр II, мучительно преодолевая внутреннее сопротивление, осуществлял реформы, ибо видел в них единственную возможность восстановить мощь империи после тяжелого поражения, восстановить престиж и позицию России на международной арене. Высший бюрократический аппарат подчинялся воле государя, понимая, что своими руками ломает систему идеального самодержавия.

Всеобщее недовольство было вызвано в большей степени причинами практическими, чем идеологическими. Мамона пугает всех. Слово греческого происхождения - мамона, означавшее в Церковном языке наживу, стяжательство, жадность, в политическом словаре эпохи означало - капитализм, отказ от особого русского пути. Служение мамоне осуждали славянофилы, настаивавшие всегда на полной однородности русского народа и внезапно увидевшие, как раскалывают народ «материальные похоти, банки, концессии, акции, дивиденды», как крестьянскую общину - палладиум русского духа - разлагают кулаки. Первая революционная прокламация «К молодому поколению», написанная в России Николаем Шелгуновым и Михаилом Михайловым, напечатанная в Лондоне и распространявшаяся на родине авторов в 1861 г., начиналась призывом: если Романовы «не оправдывают надежды народа - долой их!». А далее, требуя выборной и ограниченной власти, уничтожения цензуры, развития начал самоуправления, открытого суда и уничтожения явной и тайной полиции, авторы настаивали, что «землю нельзя продавать, как продают картофель и капусту». Экономические тенденции, появившиеся в России после освобождения, говорилось в прокламации, «черствят человека; они ведут к сословному разъединению, к привилегированным классам». В ужасе они предупреждали. «Хотят из России сделать Англию и напитать нас английской зрелостью. Нет, мы не хотим английской экономической зрелости, она не может вариться русским желудком».

В 1856 г. славянофил Сергей Аксаков писал сыну Ивану о пороках западной цивилизации и делал вывод: «У нас, по крайней мере, есть будущее, а в Европе его уже нет». В 1861 г. революционеры Н. Щелгунов и М. Михайлов пишут: «Мы народ запоздалый, и в этом наше спасение. Мы должны благословить судьбу, что не жили жизнью Европы. Ее несчастья, ее безвыходное положение - урок для нас. Мы не хотим ее пролетариата, ее аристократизма, ее государственного начала и ее императорской власти»[37]. Вина за императорскую власть, открывшую после 1861 г. дорогу капитализму в России, по мнению авторов «К молодому поколению», также лежала на Европе.

Великий сатирик Салтыков-Щедрин подвел итоги александровских реформ в очерках «За рубежом», печатавшихся в журнале «Отечественные записки» в 1880-1881 гг. Оказавшись за границей, русский писатель изложил свое мнение об идеологической конфронтации Россия-Запад, капитализм - русский путь развития. Во сне он увидел и услышал спор двух мальчиков: один был в штанах, другой - без штанов. Первый был немец, второй - русский. Все их разделяет: мальчик в штанах живет хорошо, чисто, сытно, в его стране и деревне - порядок, мальчик без штанов живет в грязи, впроголодь, его беспощадно бьют. Но мальчик без штанов отмечает, что, во-первых, у «нас занятнее», а во-вторых, немцы «за грош черту душу продали». Это капитализм: за грош, за наживу, мамону необходимо расстаться с душой, продать ее черту. Мальчик в штанах ему отвечает: «Про вас хуже говорят: будто вы совсем задаром душу отдали». На что русский мальчик формулирует смысл революционной идеологии: «Задаром-то я отдал - стало быть, и опять могу назад взять…»

В январе 1861 г. популярный журнал «Библиотека для чтения» опубликовал в приложении «Старый порядок и революция» де Токвиля. Рецензии на книгу французского историка появились в русских журналах сразу же после того, как она вышла в 1856 г. в Париже. Сделанный Токвилем анализ попыток реформирования старого режима, его размышления о невозможности спасти монархию, желающую облегчить участь верноподданных, если ее не возглавляет гениальный человек, были чрезвычайно актуальными в России Александра II. Стоит отметить, что «Старый порядок и революция» вновь вошли в моду в России конца XX в. Интерес к работе французского историка в 60-е годы XIX в. объяснялся, в частности, тем, что император казался слишком слабым для проведения реформ. Тем более, что у всех в памяти был его отец. Секретарь прусского посольства в Петербурге Курд Шлёцер записал в дневник 24 июля 1857 г.: «Императора ругают неслыханным образом… Николай I мог делать, что хотел; он был, во всяком случае до 1854 г., в ореоле власти, восхищались его силой, энергией, принимали резкие, жестокие меры, как нечто естественное… Теперь все переменилось. Теперь говорят о мягкости, любезности, ибо император действительного мягок и любезен. Но стоит ему хотя бы один раз выразиться резко и дать суровый приказ, немедленно люди смотрят друга на друга и спрашивают: что ему пришло в голову? Так мог поступать старый император, а этот?» 2 января 1858 г. Курд Шлёцер регистрирует: «Недовольство всеобщее. Офицеры, которые лишились энергичного, жестокого царя, называют сегодняшнего: «Старая баба»[38].

«Новые люди»

Революция, революция кровавая и неумолимая, - революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка.

Прокламация «Молодая Россия». 1862

В мае 1862 г. в Петербурге и больших провинциальных городах появилась прокламация, озаглавленная «Молодая Россия». Она начиналась словами: «Россия вступает в революционный период своего существования». Имелась в виду не «революция сверху», а беспощадная народная революция. Помни, говорилось в прокламации, «кто не будет с нами, тот будет против; кто против - тот наш враг; а врагов следует истреблять всеми способами»[39]. Полиция не нашла автора: 20-летний студент Петр Заичневский сидел в московской тюрьме, осужденный на короткий срок за революционную пропаганду. Сидя в камере, молодой революционер изложил в сжатой, ясной форме идеи, обсуждавшиеся в небольшом студенческом кружке, на собраниях которого присутствовал ставший всемирно известным через полтора десятка лет Сергей Нечаев. Английский историк Тибор Самуэли пишет, что Заичневский вряд ли мог предвидеть сенсационный эффект, произведенный прокламацией на радикальные круги России и ее огромное влияние на будущее развитие революционного движения. «Он создал революционное направление, известное как «русский якобизм»[40]. Петр Заичневский помнит о революционных предках, но предупреждает: «Мы будем последовательнее не только жалких французских революционеров 1848 г., но и великих террористов 1792 г., мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито французскими якобинцами…». Русские якобинцы обещали быть по крайней мере в три раза эффективнее французских.

Год спустя, в 1863 г., журнал «Современник» опубликовал роман «Что делать?». Его автор Николай Чернышевский сидел в Петропавловской крепости, но цензор пропустил книгу, считая, что она так плохо написана и так скучна, что читателей у нее не будет. Ни одна книга в русской литературе не имела такого сильного и длительного влияния на русское общество. «Что делать?» стала революционной Библией. «Она глубоко перепахала меня», - вспоминал Ленин, ставивший Чернышевского рядом с Марксом, как автора, наиболее повлиявшего на него.

Николай Чернышевский не только давал ответ на вопрос: что делать? - Делать революцию. Он называл также тех, кто ее должен был делать, т.е. ею руководить. В подзаголовке романа значится: «Рассказы о новых людях».

Всеобщее недовольство царило в России. Все группы населения имели претензии к реформам, все хотели их улучшить. Только одна группа отвергала реформы вообще и хотела революции. Это была новая социальная группа, и она ищет для себя название. Сначала появляется слово: разночинцы. Так называли общественный слой, начавший складываться в 50-е годы. В него входили дети духовенства, купечества, мещанства, получившие образование в университетах. Во второй половине XIX в. большинство студентов были выходцами из нуждающихся семей. 3/4 из них получали государственное пособие или стипендии филантропических организаций. В 1886 г. чрезвычайно плодовитый писатель Петр Боборыкин, мгновенно откликавшийся на актуальные темы в романах и пьесах, сочинил слово «интеллигенция» и производные от него - интеллигент, интеллигентный. В русском языке было слово «интеллектуальный». «Карманный словарь», подготовленный петрашевцами, переводил его как «духовный».

Слово «интеллигенция» имело иной смысл. Им обозначался общественный слой, который, как утверждал радикальный литературный критик Дмитрий Писарев, с 1840-1868 гг. является движущей силой истории. Интеллигенцию составили разночинцы, соединившиеся с «кающимися дворянами», детьми помещиков, чувствовавших свою «вину» перед народом. Образование не было необходимым атрибутом интеллигента. Недоучившийся студент был им. Федор Достоевский или Лев Толстой в «интеллигенцию» не входили. Не только потому, что они этого не хотели, но и потому, что их не принимали - за реакционность. Интеллигенция видела себя «духовным орденом», посвятившим свою жизнь делу освобождения народа, для чего была совершенно необходима революция.

Выходцы из разных «чинов», они не чувствовали себя дома нигде. Будучи частью общества, они ощущали себя вне его. Осознавая свое отличие от всех других, они стали называть себя «новыми людьми». Один из них, Николай Шелгунов, вспоминал о чувствах, вызванных известием о смерти Николая I: «Надо было жить в то время, чтобы понять ликующий восторг «новых людей», точно небо открылось над ними, точно у каждого свалился с груди пудовый камень, куда-то потянулись вверх, вширь, и захотелось летать»[41].

1862 г. Иван Тургенев одарил русский словарь новым словом - нигилист. Так называл себя герой его романа «Отцы и дети» Базаров. Задуманный писателем как пародия на влиятельнейшего радикального литературного критика Николая Добролюбова (1836-1861), Базаров стал моделью «нигилиста», отвергавшего все и вся. Афоризм Базарова - дух разрушающий есть дух созидающий - становится программой «новых людей», «нигилистов» - интеллигенции. Дмитрий Писарев, один из наиболее ярких лидеров интеллигенции в 60-70-е годы, излагал эту программу в нескольких пунктах: «…что можно разбить, то и нужно разбивать, что выдержит удар, то годится, что разлетится вдребезги, то хлам, во всяком случае, бей направо и налево, от этого вреда не будет и не может быть»[42].

Жозеф де Местр предупреждал в начале XIX в., что главная опасность для России не крестьянский бунт, а «Пугачевы из университета». Во второй половине XIX в. они появились. Выломившись из государственных структур, освободившись от государства, «новые люди» взяли на себя миссию освобождения народа. Они не сомневались в своем праве руководить народом Во-первых, потому что их целью было народное благо. Во-вторых, потому, что они знали, как дать народу то, что ему нужно, даже если сам народ не осознает своих потребностей. Курляндский губернатор Петр Валуев писал в «Думе русского», разошедшейся в тысячах списках после смерти Николая I. «Везде преобладает у нас стремление сеять добро силой»[43]. Будущий министр Александра II имел в виду государственный аппарат. Но ту же самую тенденцию «сеять добро силой» проявляет враждебная государству интеллигенция. «История русской общественной мысли есть история русской интеллигенции», - пишет Иванов-Разумник.[44] И он же называет «знаменем русской интеллигенции» литературного критика Виссариона Белинского (1811-1848) «Неистовый Виссарион», как называли его поклонники, «предшественник полного вытеснения дворян разночинцами в нашем освободительном движении», как писал о нем Ленин, дал определение роли писателя в русском обществе. Наша публика права, писал Белинский. Она видит в русских писателях единственных вождей, защитников и спасителей от губительного самодержавия. И критик делает вывод: поэтому публика всегда готова простить писателю плохую книгу, но никогда не простит ему вредную.

Некрасов так изложит мысль Белинского: «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Иначе говоря, искусство вторично, правильная тенденция - первична.

Эта эстетическая концепция отдавала власть над умами читателей литературным критикам: они определяли, какая книга хорошая, какая плохая, какая вредная. В результате возникла ситуация уникальная: вождями общественной мысли и общественного движения стали литературные критики. После Белинского пришел Писарев, затем - Чернышевский, затем Добролюбов.

В романе «Что делать?» Николай Чернышевский составляет иерархию «новых людей»: они представляют собой руководящий слой, но из них вырастают вожди, «соль земли русской». Писатель сообщает, что встретил только «восемь образцов этой породы». Моделью «этой породы» стал герой романа - Рахметов, сознательно, интеллектуально и физически готовивший себя к власти над Россией. В ходе подготовки, что поразило читателей, Рахметов, в частности, спал на гвоздях. Автор «Что делать?» знал, что он предназначен быть вождем. В письме жене из крепости он объяснял: «Со времени Аристотеля не было сделано еще никем того, что хочу делать, и буду я добрым учителем людей в течение веков, как был Аристотель…»[45].

Наличие вождей, руководителей, предполагало существование массы, народа, руководимых. Михаил Бакунин предупреждал. «Нужно, чтобы ум наш выучился понимать ум народа и чтобы Наши сердца приучились биться в один такт с его великим, но Для нас еще темным сердцем. Мы должны видеть в нем не средство, а цель, не смотреть на него как на материал революции по нашим идеям, как на «мясо освобождения»[46]. Представление о том, что народ является «мясом освобождения», было широко распространено среди «вождей». Виссарион Белинский пишет 28 июня 1841 г. в письме единомышленнику: «Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнем и мечом истребил бы остальную…»[47]. Двадцать лет спустя авторы прокламации «Молодая Россия» заявляют, что если для реализации их программы нужно будет уничтожить сто тысяч помещиков, они не испугаются. Представьте себе, предлагает «Молодая Россия», что в один прекрасный день исчезнут все министры, вся аристократия, все помещики. Россия даже не заметит этой потери. В 1819 г. такое предложение сделал Сен-Симон, говоря о Франции. Он предлагал представить себе исчезновение 30 тыс. ненужных. Русские революционеры говорят о 100 тыс.

Дело было не только в большей численности русского населения. Радикальность русской интеллигенции нарастала с каждым днем. 17-летний Петр Ткачев, один из главных творцов идеологии «нового человека», объявлял, что успех революции будет обеспечен, если всем жителям Российской империи старше 25-лет отрубят головы[48]. Литература зарегистрировала образ революционера. Одобряя или порицая. Николай Чернышевский делает Рахметова моделью вождя. Николай Лесков в романе «Некуда», выброшенном из истории русской литературы либеральными критиками, дает слово нигилисту Бычкову: «Залить кровью Россию, перерезать все, что к штанам карман пришило. Ну, пятьсот тысяч, ну, миллион, ну пять миллионов… Ну что же такого? Пять миллионов вырезать, зато пятьдесят пять останется и будет счастливо»[49]. В 1871 г., через семь лет после Лескова, Федор Достоевский публикует «Бесы». «Фанатики человеколюбия», как выражается писатель, нарисованы несравненно выразительнее, чем у Лескова, но говорят они то же самое. Шигалев, один из главных «бесов», предлагает «рай, земной рай, и другого на земле быть не может». Для достижения этого рая необходимо уничтожить девять десятых человечества: в раю будут жить оставшиеся.

60-е годы, начавшиеся ликвидацией крепостного права, открывшие эпоху реформ, приносят России предчувствие приближающейся бури. «Ультрапрогрессисты» - как выражается Никитенко, «нетерпеливцы» - как обозначает их Лесков, хотят революции. В сентябре 1861 г. студенты Петербургского университета после увольнения профессора Павлова, лекции которого о тысячелетии России не понравились цензуре, забастовали. Это была первая в истории страны студенческая забастовка. Ее поддержало подавляющее большинство профессоров. Говорить плохо о правительстве стало модным, заносит в дневник А. Никитенко. «Колокол» Герцена, читаемый всей просвещенной Россией и особенно внимательно при дворе, торжествует: «Со всех сторон огромной родины нашей: с Дона и Урала, с Волги и Днепра растет стон, поднимается ропот - это начальный рев морской волны, которая закипает, чреватая бурями…». Волнения студентов побуждают лондонского изгнанника в статье «Третья кровь» писать: «… к польской, крестьянской крови прибавилась кровь лучшей молодежи Петербурга и Москвы». Александр Герцен преувеличивал - студенческой крови не было: забастовщиков арестовывали, но вскоре освобождали - посылали в ссылку или увольняли из университета. Власти растерялись и не знали, что делать. Герцен звал студентов: не жалейте вашей крови. Ваши раны - святые, вы открываете новую эру нашей историю, с вашей помощью Россия входит во второе тысячелетие, которое, по-видимому, может начаться изгнанием варягов за море… Редактор «Колокола» имел в виду изгнание Романовых - потомков Рюрика.

Русские города, в том числе и столицы, горели часто - к этому все привыкли. Но когда 28 мая 1862 г. загорелся Апраксин двор - главное торговое место Петербурга - всем показалось, что революция начинается. Тем более, что по городу ходила прокламация «Молодая Россия», звавшая к убийствам и пожарам. «Власти совершенно потеряли голову. Во всем Петербурге не было тогда ни одной паровой пожарной трубы», - вспоминал Петр Кропоткин[50]. Все убеждены: столицу империи поджигают. Не было сомнений: поджигают «нигилисты» и поляки. Федор Достоевский, недавно вернувшийся из ссылки, пошел к Чернышевскому (в котором все - и он тоже - видели вождя «новых людей») просить, чтобы он прекратил пожары. Поджигателей так и не нашли: может быть, это были террористы, может быть - провокация полиции, а может быть - жгли свои лавки купцы, желая получить страховку.

Правительство принимает меры. Начинаются процессы авторов прокламаций, «нигилистов». Самый крупный из политических процессов этого времени - суд над Чернышевским. Он был обвинен в написании прокламации «Барским крестьянам от их Доброжелателей…». Воззвание Чернышевского объясняло крестьянам, что никакой воли по царскому манифесту 1861 г. они не Получили, что есть страны, например Франция, Англия, где цари находятся под властью народа, который выбирает их и сменяет, если они ему не нравятся. В заключение автор приглашал «барских крестьян» сговориться добывать себе волю втайне, Подговаривать к тому же государственных и удельных крестьян и солдат, а когда все будет готово, он обещал дать сигнал к общему восстанию[51].

17 мая 1864 г. Никитенко заносит в дневник: «Сегодня в полицейской газете «Ведомости С.-Петербургской городской полиции» объявлено, что 19 мая, во вторник, в восемь часов утра будет на Мытнинской площади объявлен приговор Чернышевскому. Он осужден на семь лет каторжных работ и потом на вечное житье в Сибири. Суд приговорил его к 14 годам каторжных работ, но государь половину уменьшил». Через четыре дня Никитенко записывает, что разговаривал со знакомым сенатором, выясняя: доказано ли юридически, что Чернышевский виновен, так как его осудили? Сенатор ответил: «юридических доказательств не найдено, хотя, конечно, моральное убеждение против него совершенно»[52].

Некоторое современные историки полагают, что имеется достаточно доказательств, чтобы «со значительной степенью вероятности считать, что автором прокламации был Чернышевский»[53] По их мнению есть основания считать Чернышевского автором анонимного письма Герцену, опубликованного в 1860 г. в «Колоколе». Автор убеждал редактора «Колокола», что только «топор может нас спасти», и требовал от него «звать Русь к топору».

Государственный совет, осудивший Чернышевского, не имел достаточных улик, но был убежден, что наказывает вождя «новых людей», наводивших ужас на власть.

Политические процессы, закрытие петербургского университета до введения нового устава, закрытие (временное) воскресных школ для взрослых, приостановка (на 8 месяцев) выхода радикальных журналов «Современник» и «Русское слово» и даже (на 4 месяца) славянофильского «Дня» завершали декаду, начатую в 1855 г. Глубокие изменения в результате реформ породили социальный слой - разночинную интеллигенцию, которая заявила о своем праве вести народ к счастливой жизни, выступила ожесточенным противником власти.

Генри Томас Бокль, автор «Истории цивилизации в Англии», оказавшей огромное влияние на русскую интеллигенцию 60-70-х годов, обнаружил, что политическим революциям в Англии XVII в. и во Франции XVIII в. предшествовали эпохи «интеллектуальных революций». 60-е годы XIX в. в России были аналогичным периодом, который, однако, следует назвать эпохой «интеллигентской революции». Столкновение «постепеновцев» - реформаторов и «нетерпеливцев» - сторонников немедленного прыжка вперед, невзирая на жертвы, закончилось административным поражением «ультрапрогрессистов». Их отправили на каторгу, в тюрьмы, в ссылку. Но «интеллектуальная» победа была на их стороне. Революционные идеи продолжали жить. Закончился только пролог к прологу.

Восстание, вспыхнувшее в Царстве Польском в январе 1861 г., объединило вокруг власти русское общество. Александр Герцен, выступивший в защиту поляков, подхвативший их лозунг «за нашу и вашу свободу», сразу же потерял влияние в России.

4 апреля 1866 г. студент Дмитрий Каракозов стрелял в царя, гулявшего в петербургском Летнем саду. «К несчастью промахнулся», - пишет советский историк[54]. Террорист промахнулся, ибо руку с револьвером подбил оказавшийся рядом мастеровой Комиссаров. Человек из народа помешал дворянину (из обедневшей семьи) убить царя. Впечатление, произведенное на страну, было огромным. Александр II, когда к нему подвели Каракозова, задал логичный вопрос: «Ты, верно, поляк?». «Нет, я чистокровный русский», - был ответ. «Так почему же ты покушался на меня?» - в полном недоумении спросил император, не понимавший, как русский может стрелять в русского царя. И услышал: «А какую свободу ты дал крестьянам?»[55].

Выстрел Каракозова начинал новый виток русского революционного движения.

Через неделю после покушения Никитенко записывает. «Злодеяние, которое чуть было не облекло в траур Россию… показывает, как глубоко проник умственный разврат в среду нашего общества. Чудовищное покушение на жизнь государя, несомненно, зародилось и созрело в гнезде нигилизма - в среде людей, которые, заразившись разрушительным учением исключительного материализма, попрали в себе все нравственные начала…»[56].

Либерально-консервативный профессор и цензор Алексей Никитенко был не прав - русская молодежь, пополнявшая ряды «интеллигенции», попирала только те нравственные начала, которые осуждались ее вождями. Основой нравственности разночинцев было - служение народу. Казнь Каракозова, процесс и осуждение на 20 лет каторги Геннадия Нечаева, обвиненного в убийстве товарища-заговорщика, вызвали замешательство в умах молодежи. И она радостно откликнулась на программу, предложенную Петром Лавровым (1823-1900). Полковник, профессор военного училища Петр Лавров пришел в революционное движение сравнительно поздно. Арестованный и сосланный в Вологодскую губернию в 1868 г., он начинает публиковать в петербургском журнале свои «Исторические письма», которые выходят книгой в 1870 г., разрешенной цензурой. В это время автор бежит из ссылки за границу.

В 1861 г. Герцен, обращаясь к студентам, звал их: «В народ, к народу!» Петр Лавров дает теоретическое, научное обоснование программы деятельности интеллигенции. Дает определение интеллигента: это - критически мыслящая личность. Ставя целью крестьянскую революцию, Лавров считал, что она может произойти только при сравнительно высоком уровне сознательности народных масс. Когда Нечаев приехал из Швейцарии в Россию, в августе 1869 г., он имел при себе членский билет несуществующего «Всемирного революционного союза», подписанный Бакуниным, экземпляр «Катехизиса революционера», печать несуществующей подпольной организации «Народная расправа» и план организации революции - 19 февраля 1870 г., в девятую годовщину освобождения крестьян. Полвека спустя Лев Троцкий убедил Политбюро партии большевиков назначить революцию в Германии на 7 ноября 1923 г. - в годовщину Октябрьской революции.

Петр Лавров был против авантюризма. Ключевым словом его программы стала - пропаганда. Молодежь, прежде всего студенты, услышали призыв. Успех «Исторических писем» можно сравнить только с популярностью «Что делать?» Чернышевского. В университетских городах возникают кружки самообразования, молодежь готовится идти «в народ», приобретает профессии, которые могут пригодиться в деревне. Историк народничества пишет, что стремление «идти в народ» было «актом коллективного руссоизма»[57]. Летом 1874 г. (этим, как его назвали, «безумным летом») молодежь отправилась «в народ», в деревню. Не имея никакого представления о народе, о деревне (хотя среди «ходоков» были и помещичьи дети), пропагандисты немедленно передавались крестьянами властям. Министр юстиции граф Пален в рапорте императору привел цифры: было арестовано 770 человек, в том числе 612 молодых людей и 158 девушек. 265 человек были оставлены в заключении, остальные выпущены на поруки. Только 53 пропагандиста сумели избежать ареста[58].

Идейными противниками Лаврова были Михаил Бакунин, который считал гораздо важнее пропаганды, рассчитанной на долгое время, агитацию, звавшую к немедленным действиям, и Петр Ткачев, звавший к захвату власти. Лавров предупреждал, что захват власти возможен, но это будет всего лишь политическая революция, которая никогда не сможет совершить социальной трансформации страны.

Неудача «хождения в народ» была неудачей идей Петра Лаврова. Революционная молодежь возвращается к тактике прямых действий. Ядро возникающих революционных организаций - «Земля и воля», «Народная воля» - составят участники «похода в деревню». 24 января 1878 г. 27-летняя Вера Засулич стреляет и ранит петербургского градоначальника Трепова. Ее арестовывают на месте. 4 августа 1878 г. 27-летний Сергей Кравчинский (псевдоним - С. Степняк) ударом кинжала убивает на людной улице Петербурга шефа жандармов генерала Мезенцева и скрывается.

Начинается эпоха революционного террора. В жандармов, прокуроров, министров стреляют в разных городах, их пытаются убивать - иногда это удается - кинжалами. Затем появятся бомбы. Дмитрий Каракозов был членом подпольной группы, возглавляемой Николаем Ишутиным и носившей название «Организация». Ее ядром была группа, названная кратко и выразительно - «Ад». 70-е годы видят возникновение революционных организаций. Пока идет процесс создания организованного террористического движения, террористы пугают мнимыми названиями, следуя примеру Нечаева. Прокламации, извещающие о террористических актах, подписываются «Исполнительным комитетом социально-революционной партии» и украшаются печатью, изображающей перекрещенные револьвер, кинжал и топор. Военный министр Дмитрий Милютин записывает в дневник, что Дьявольский план тайного общества терроризировать всю администрацию начинает удаваться[59].

Вера Засулич стреляла в генерала Трепова, ибо он приказал высечь арестованного студента Боголюбова. Закон запрещал телесные наказания дворян. Выстрел был протестом против нарушения закона. Вера Засулич предстала перед судом присяжных, который ее оправдал. Председатель суда Анатолий Кони рассказывает, что накануне процесса министр юстиции граф Пален был страшно поражен, узнав, что суд присяжных может оправдать террористку. «Но ведь по этому проклятому делу правительство вправе ждать от суда и от вас особых услуг». Кони ответил ему «Граф, позвольте вам напомнить слова д'Агюссо королю: «Ваше величество, суд постановляет приговоры, а не оказывает услуги»[60].

Один из крупнейших русских юристов, профессор права Кони знал, что обвинительный приговор Засулич «был бы несомненен в Англии, где живое правосознание развито во всем населении» Решение суда присяжных - оправдать было вызвано недовольством общества правительственной политикой, достигшим новых высот в связи с тем, что тяжелая война с Турцией 1877-1878 гг. закончилась миром, который навязали России европейские государства, лишив ее плодов победы. «Наши присяжные, - писал Кони, - являлись очень чувствительным отголоском общественного настроения»[61]. Услышав оправдательный приговор, зал разразился криками «Браво! Ура! Молодцы!»[62]. Говорили о «взятии Бастилии».

Взрыв террористической деятельности во второй половине 70-х годов стал возможен, ибо недовольство государственной политикой приняло характер активного оппозиционного настроения, которое выражалось, в частности, в доброжелательном отношении к террористам. Последние плавали в обществе, пользуясь выражением Мао Цзедуна, как рыба в воде. В то время как деревня успокаивается, приспосабливается к жизни в пореформенных условиях, образованная часть общества, как сообщает императору председатель Комитета министров Петр Валуев в июне 1879 г., совершенно не поддерживает правительство в его борьбе со сравнительно немногочисленной группой злодеев[63].

Борис Чичерин пишет об атмосфере времени «Оппозиционная мысль всегда может рассчитывать на популярность. У нас нужна некоторая смелость, чтобы самостоятельному человеку поддерживать в литературе правительственное направление. Писатель же, который налагает на себя официальный штемпель, немедленно лишается всякого влияния на общество»[64] Профессор Чичерин знал, о чем он говорит: его взгляды, шедшие наперекор общественному мнению, вызывали негодование «властителей дум». Рядом с правительственной цензурой возникает, как выражался Борис Чичерин, «либеральная жандармерия», категорически осуждающая проправительственные и антиреволюционные взгляды. В ответ на рождение «нигилизма» появляются романы «антинигилистического» толка. Их авторы, в том числе крупнейшие писатели эпохи - Николай Лесков, Алексей Писемский, Павел Мельников-Печерский, практически вычеркиваются из истории русской литературы.

Алексей Суворин, хозяин влиятельнейшей консервативной газеты «Новое время», записал тайнописью в дневник свой разговор с Достоевским 20 февраля 1880 г., в день очередного террористического акта - покушения Ипполита Млодецкого на графа Лорис-Меликова, поставленного во главе Верховной распорядительной комиссии для борьбы с революционным движением. Взволнованный автор «Бесов» задал Суворину вопрос: если бы мы с вами услышали случайно на улице о готовящемся взрыве Зимнего дворца, обратился бы он (Суворин) к полицейскому, чтобы арестовали заговорщиков, или нет? Суворин ответил: «Нет, не пошел бы». Достоевский подтвердил: «И я бы не пошел». Писатель объяснил, что, раздумывая над вопросом, он собрал все причины, которые бы диктовали обращение в полицию. «Причины основательные, солидные». А затем - причины, которые не позволили бы, причины ничтожные: «Просто - боязнь прослыть доносчиком… Мне бы либералы не простили. Они измучили бы меня, довели бы до отчаяния»[65].

Федор Достоевский не случайно говорил о взрыве Зимнего дворца. 5 февраля 1880 г. резиденция императора была взорвана. Только случай - Александр II задержался и пришел в столовую с опозданием - спас царя. Было убито много солдат, еще больше было раненых. Выстрел Каракозова был первым покушением на жизнь царя-Освободителя. 6 июня 1867 г. в Александра II стрелял в Париже поляк Александр Березовский. Затем наступила пауза. Подъем террористической деятельности - после выстрела Веры Засулич, кинжала Степана Кравчинского - привел к решению террористических групп совершить, как стали говорить в начале XX в., «центральный акт»: убить царя. 2 апреля 1879 г. Александр Соловьев - 30 лет, бывший учитель, разочаровавшийся неудачным «хождением в народ» - стреляет в Александра II, совершавшего свою обычную прогулку по Петербургу. Арестованный террорист объясняет свой поступок: «Под влиянием размышлений по поводу прочитанных мною книг чисто научного содержания и, между прочим, Бокля и Дрэпера, я отрекся даже и от верований в Бога, как в существо сверхъестественное… Мысль покуситься на жизнь его величества зародилась у меня под влиянием социально-революционных учений; я принадлежу к русской социально-революционной партии…».

Еще в 1863 г. возникает «антиправительственная организация», как говорится в ее прокламации, называющая себя «Общество «Земля и воля». Она существует очень недолго. Летом 1879 г. общество раскалывается: сторонники социалистической пропаганды объединяются в организацию «Черный передел», сторонники террора - в партию «Народная воля». Исполнительный комитет «Народной воли» выносит смертный приговор императору. Со 2 апреля 1879 г. до 1 марта 1881 г., когда Александр II был убит, идет настоящая охота на царя. Немногочисленная (два десятка членов), но фанатически преданная своей идее террористическая организация организует одно за другим покушения: взрыв Зимнего дворца, взрыв поезда, закладка мин. Царя обкладывают со всех сторон, как медведя. И после каждого покушения Исполнительный комитет публикует прокламацию, обещая продолжать охоту.

Историк русской тайной полиции Рональд Хингли пишет, что на вопрос: почему «эти молодые люди» посвятили себя убийству государя? - нет ясного ответа. Некоторые могли думать, что убийство царя станет сигналом к народному восстанию, другие надеялись - наивно, что преемник убитого приступит к либеральным реформам. Для большинства из террористов, дает свой ответ историк, настойчивое желание убить императора было не рациональным, а эмоциональным импульсом, рожденным неспособностью революционеров оказать влияние на общество[66].

Программа Исполнительного комитета объясняла, что «террористическая деятельность… имеет своей целью подорвать обаяние правительственной силы, давать непрерывное доказательство возможности борьбы против правительства, поднимать таким образом революционный дух народа и веру в успех дела и, наконец, формировать годные и привычные к бою силы»[67]. С этой точкой зрения были вполне согласны, выражая ее более решительно, Маркс и Энгельс - будущие учители русской революции. «Агенты правительства, - писал Фридрих Энгельс в марте 1879 г. о России, - творят там невероятные жестокости. Против таких кровожадных зверей нужно защищаться как только возможно, с помощью пороха и пуль. Политическое убийство в России - единственное средство, которым располагают умные, смелые и уважающие себя люди для защиты против агентов неслыханно деспотического режима». Шесть лет спустя Карл Маркс подтвердил взгляд своего друга, считая, что террор народовольцев «является специфически русским, исторически неизбежным способом действия, по поводу которого так же мало следует морализовать - за или против, как по поводу землетрясения на Хиосе»[68]..

Режим Александра II был несравненно мягче режима Николая I, но его смягчение, подтверждая тезис Токвиля, вызывало нараставшее возмущение противников. В атмосфере реформ и либерализации системы теряет свою былую эффективность в борьбе с антиправительственными силами III отделение. После покушения Каракозова подает в отставку шеф жандармов и главноуправляющий III отделения князь Долгоруков. Его место занимает граф Петр Шувалов, которому на несколько лет удается задержать рост терроризма. В 1874 г. царь отсылает Шувалова послом в Лондон, недовольный излишним влиянием на государственные дела, которое приобрел шеф жандармов, получивший прозвище «Петр IV». III отделение в течение 4 лет меняет трех начальников. Сначала охрану государства и императора поручают генералу Потапову, человеку с «куриными мозгами», как записал в дневник Валуев. На его место вскоре приходит генерал Мезенцев, который позволяет недопустимую для главы тайной полиции ошибку - позволяет зарезать себя кинжалом на улице. Его преемник Александр фон Дрентельн не смог помешать ни выстрелу Соловьева, ни взрыву Зимнего дворца. При Дрентельне террористы внедряют своего агента Николая Клеточникова в III отделение и получают возможность иметь необходимую информацию из недр тайной полиции. Он сообщал революционерам имена агентов III отделения, которых убивали.

III отделение не бездействует. Идут политические процессы. Например, за один только год (с сентября 1876 по сентябрь 1877 г.) прошло 17 процессов. Число подсудимых постоянно увеличивается: в феврале 1877 г. судят 50 человек, 18 октября 1878 г. начинается «процесс 193-х». Подсудимые, как правило, молоды (20-25 лет), в их числе немало женщин. На «процессе 50-ти» судили юных, почти девочек, революционерок.

Выстрел Веры Засулич показал, что русские женщины решили не ограничиваться пропагандой.

Во главе «Народной воли», приговорившей Александра II к смерти, стоял сын крепостного крестьянина Андрей Желябов (1851-1881) - отличный организатор, пользовавшийся высоким авторитетом среди товарищей. Когда он был арестован, исполнение приговора взяла на себя его подруга, дворянка, дочь губернатора Петербурга Софья Перовская (1853-1881). 1 марта 1881 г. она вывела на маршруты, которыми мог ехать император, метальщиков бомб, контролируя до последней минуты операцию. Александр Солженицын рассказывает подлинную историю: в 1937 г. в московском музее революции сняли портреты Желябова и Перовской. К двадцатилетию революции, повествует автор «В круге первом», Сталин «решил сам посмотреть экспозицию музея, не напутали ли там чего. И в одном зале… он с порога внезапно прозревшими глазами увидел на верху противоположной стены большие портреты Желябова и Перовской. Их лица были открыты, бесстрашны, их взгляды неукротимы и каждого входящего звали: «Убей тирана!». Как двумя стрелами, пораженный в горло двумя взглядами народовольцев, Сталин тогда откинулся, захрипел, закашлялся и в кашле пальцем тряс, показывая на портреты. Их сняли тотчас»[69].

Александр Солженицын недаром упоминает призыв: «Убей тирана». Толчком к началу покушений на Александра II было убийство президента США Авраама Линкольна 15 апреля 1865 г. В России хорошо знали, что убийца Джон Уилкс Бус, выстрелив в президента, крикнул: Sic semper tirranis (так всегда будет с тиранами!).

Не был, конечно, тираном президент Авраам Линкольн. Но не был им и наследственный монарх - Александр II. Судьба или террористическая случайность - без железной воли Софьи Перовской покушение 1 марта 1881 г. вряд ли бы удалось - помешали императору Александру II продолжить реформы, которые он начал четверть века назад, вступив на трон.

После взрыва Зимнего дворца (5 февраля 1880 г.) Александр II вызвал в Петербург харьковского генерал-губернатора, героя последней Турецкой войны Михаила Лорис-Меликова. Он был сначала назначен председателем Верховной распорядительной комиссии, которой вручили безопасность страны и государя, затем министром внутренних дел. В его ведении оказалось и III отделение. Практически он сосредоточил в своих руках руководство всеми аспектами государственной жизни, кроме внешней политики. Немедленно (20 февраля 1880 г.) на Лорис-Меликова было совершено покушение - его спасла лишь случайность.

Александр II проявил незаурядное мужество, передав власть в стране русскому дворянину, но армянину по национальности, человеку твердому, но видевшему необходимость реформ. Михаила Лорис-Меликова немедленно назвали «бархатным диктатором», говорили, что он предлагает политику «волчьей пасти и лисьего хвоста». В планы «бархатного диктатора» входило расширение местного самоуправления, смягчение цензурных притеснений печати, завершение крестьянской реформы обязательным выкупом земли, отставка реакционного министра просвещения графа Дмитрия Толстого. Эти планы чрезвычайно напоминали программу, которую излагал в печати Борис Чичерин, называя ее программой «охранительного либерализма». «Сущность «охранительного либерализма», - писал профессор государственного права, - состоит в примирении начала свободы с началами власти и закона. В политической жизни лозунг его: либеральные меры и сильная власть, - либеральные меры, предоставляющие обществу самостоятельную деятельность, обеспечивающие права и личность граждан, охраняющие свободу мысли и совести… сильная власть… внушающая гражданам уверенность, что во главе государства есть твердая рука, на которую можно надеяться, и разумная сила, которая сумеет отстоять общественные интересы против напора анархических стихий и против воплей реакционных партий»[70].

Главным в планах Лорис-Меликова был проект очень ограниченного представительства от земского и городского самоуправления при Государственном совете и отчасти в нем. Предлагалось создать Общую комиссию, в которую вошли бы правительственные чиновники и представители земств и городов для рассмотрения проектов реформ. Александр II отказывался дать согласие на конституцию. Граф Лорис-Меликов осторожно подводил императора к мысли о ее необходимости. Подписав утром 1 марта проект указа о создании Обшей комиссии, Александр II сказал сыновьям: «Я дал согласие на это представление, хотя и скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции»[71]. Рассмотрение проекта в Совете министров должно было состояться 4 марта.

1 марта 1881 г. император Александр II был убит. Прощаясь со своей морганатической женой княгиней Екатериной Юрьевской-Долгорукой, которая просила его в этот день не выезжать, Александр II уверял, что с ним ничего не случится, ибо цыганка предсказала ему смерть при седьмом покушении, а пока было только пять.

Первая бомба, брошенная в императора, разорвалась возле кареты: были ранены конвойные черкесы. Александр II вышел, чтобы сказать им несколько утешительных слов. И был смертельно ранен второй бомбой.

Террористы достигли цели - царь, руководивший «революцией сверху», был убит. Убийство царя-Освободителя было победой общих враждебных сил: бюрократии, упорно сопротивлявшейся реформам, и «новых людей», радикальной интеллигенции, мечтавшей о революции, разрушающей «старый мир». Обе стороны, пишет Марк Раев, «не желали, чтобы общество развивалось органически, вследствие роста производства и материального благополучия». Американский историк считает, что «глубокая причина этого несознательного объединения» крылась в страхе перед «великим неизвестным», перед народом.[72] Убийство царя не стало сигналом к народному восстанию, как воображали террористы. Оно вызвало ужас в народе, глубоко почитавшем царя-батюшку, и ненависть к «просвещенным» революционерам.

Убийство Александра II сыграло важную роль в воспитании мирового общественного мнения. Через несколько месяцев после убийства Александра II Исполнительный комитет «Народной воли» огласил заявление по поводу убийства американского президента Джеймса Гарфилда. От имени русских революционеров Исполнительный комитет протестовал «против насильственных действий, подобных покушению Гито. В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбе… политическое убийство, как средство борьбы, есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей… Насилие имеет оправдание только тогда, когда оно направляется против насилия»[73].

В феврале 1882 г. Сергей Кравчинский писал из Европы в Россию: «Нужно наконец помирить Европу с кровавыми мерами русских революционеров, показать, с одной стороны, их неизбежность при русских условиях, с другой - выставить самих террористов такими, каковы они в действительности, т. е. не каннибалами, а людьми гуманными, высоконравственными, питающими глубокое отвращение ко всякому насилию, на которое только правительственные меры их вынуждают».

Казнь организаторов и исполнителей убийства Александра II вызвала сочувствие к террористам на Западе. Процесс двадцати членов Исполнительного комитета «Народной воли» и виднейших деятелей организации вызвал многочисленные протесты. Пятеро обвиняемых были казнены. Самый знаменитый писатель эпохи Виктор Гюго обратился к правительствам и народам мира с «Призывом». Он предупреждал: «Пусть русское правительство поостережется… Ему ничего не угрожает со стороны какой-либо политической силы. Но оно должно опасаться первого встречного, каждого прохожего, любого голоса, требующего милосердия».

Империя идет на восток

…Проходит десять лет (после Крымской войны), и Россия окончательно соединяется в своих исторических судьбах со всем Кавказом и богатейшими, колоссальными странами Средней Азии, утверждается на Дальнем Востоке и на Амуре, становится несравненно сильнее и богаче, чем была при Николае I.

Евгений Тарле. 1944

…Эти мнимые завоевания, эти мнимые насилия были делом самым органическим, самым законным, какое когда-либо совершалось в истории…

Федор Тютчев. 1844

Внешняя политика Александра II оказалась необыкновенно актуальной и популярной в России конца XX в. Причина не нуждается в разъяснениях: ответ дает восторженный гимн любимого сталинского историка Евгения Тарле, которым он закончил свою монографию «Крымская война». В 1944 г. мир видел, как после поражения первых лет войны с Германией приближалась решительная победа. Параллель с Крымской войной казалась очевидной. Русские успехи во второй половине XIX в. видятся через полтора столетия, как залог восстановления сил после позорного поражения. Популярность внешней политики Александра II связана, как это нередко бывает, не с ее подлинным анализом, а с формулой министра иностранных дел Александра Горчакова, пришедшего на смену Нессельроде. Новый министр, излагая программу внешней политики после поражения в Восточной войне, писал: «Говорят, Россия сердится. Нет, Россия не сердится, а сосредотачивается»[74]. Слово «сосредотачивается» стало любимым выражение русских политических и государственных деятелей в 90-е годы XX в. Оно выражает желание заняться сначала внутренними делами, набрать силы, прежде чем обратиться к внешним делам.

Программа Александра Горчакова, изложенная в циркуляре от 21 августа 1856 г., направленном в российские посольства и миссии при европейских государствах, заимствовала основную мысль «Записки о политических соотношениях России», составленной в феврале 1856 г. бароном Нессельроде. Это было завещание дипломата, который 30 лет возглавлял министерство иностранных дел Российской империи. Поражение в Крымской войне убедило одного их архитекторов Священного союза в «неотлагательной необходимости (для России) заняться своими внутренними делами и развитием своих нравственных и материальных сил. Эта внутренняя работа является первой нуждою страны, и всякая внешняя деятельность, которая могла бы этому препятствовать, должна быть устранена»[75].

«Внутренние дела», которыми считал необходимым заняться Нессельроде и которыми занялся Александр II, реализуя программу реформ, не касались положения народов, входящих в империю. Федор Тютчев, говоря о «мнимых завоеваниях», выражал взгляды, господствовавшие в русском образованном обществе. Горькая ирония украинского поэта Тараса Шевченко, писавшего: «От молдаванина до финна на всих языках все мовчить, бо благоденствэ!» - воспринималась как русофобство. Один из наиболее оригинальных русских мыслителей XX в. Георгий Федотов писал в 1947 г. в эмиграции: «Мы не хотели видеть сложной многоплеменности России… Так укоренилось в умах не только либеральной, но отчасти и революционной интеллигенции наивное представление о том, что русское государство, в отличие от всех государств Запада, строилось не насилием, а мирной экспансией, не завоеванием, а колонизацией»[76].

В 1858 г. в России насчитывалось 74 млн. жителей. Демографы лили государство на шесть регионов: Европейская Россия, губернии Царства Польского, великого княжества Финляндии, Кавказского края, Сибири, Среднеазиатские области. По сведениям, собранным в 1870 г., в империи жило 70,8% православных, 1,4% раскольников, 0,3% униатов, 0,3% армяно-грегориан, 8,9% католиков, 5,2% протестантов, 3,2% евреев, 8,7% мусульман, 0,7% идолопоклонников. «Племенной состав населения», как выражались демографы, свидетельствовал, что 72,5% населения были русскими, кроме них в империи жило: 6,6% - финнов, 6,3% поляков, 3,9% - литовцев, 3,4% - евреев, 1,9% - татар, 1,5% - башкир, 1,3% - немцев, 1,2% - молдаван, 0,4% - шведов, 0,2% - киргизов, 1,1% - калмыков, 0,06% - греков, столько же болгар, 0,05% - армян, 0,04% - цыган, 0,49% - «прочих народностей». Племенной состав внеевропейских частей империи, указывает автор демографического обзора, «не определен даже приблизительно». Он высказывает предположение, что в Сибири русские составляют примерно 19%, а на Кавказе - 18%[77].

Прежде всего, конечно, обращает на себя внимание отсутствие в таблице украинцев и белорусов. Первая русская перепись 1897 г. констатировала, что в «малороссийском районе» жило 1192086 человек, а в «белорусском районе» - 6918148. Все православное население было отнесено к русским.

Анатоль Леруа-Болье в конце XIX в. исходя из того, что «национальность определяется не расой и не языком, а народным сознанием», считал несомненным, что «по отношению к Западу малоросс такой же русский, как великоросс»[78]. Французский историк отмечал различие в характере: «Меньше терпевшие от климата и восточной деспотии малороссы и белорусы проявляют больше достоинства, независимости, индивидуальности, чем великороссы; они менее самоуверенны, более открыты чувствам и воображению, более мечтательны и поэтичны»[79]. Но выражал твердую уверенность, что мечты превращения Малороссии в независимое государство, наподобие России или Польши, «найдут среди малороссов не больше отклика, чем подобные мечты нашли в 1870-1871 гг. на юге Франции». И добавлял: «Наиболее решительные из украинофилов не шли дальше федералистских мечтаний, утверждая, что только федерализм может удовлетворить многочисленное население различного происхождения огромной империи»[80].

Отсутствие движения за независимость не мешало Петербургскому правительству преследовать украинский язык, украинскую литературу, память о прошлом. В 1863 г. министр внутренних дел дал указание цензуре не разрешать печатать на украинском языке книг «для народа», и прежде всего школьных учебников. Через несколько лет это распоряжение было отменено, но в 1876 г. указом Александра II было запрещено публиковать на украинском языке книги (кроме художественной литературы) и ввозить их из-за границы. Этот запрет сохранялся до 1906 г. Центром украинского просвещения становится Галиция, находившаяся в составе Австрии. В 1866 г. австрийская империя становится конституционной монархией. Кроме парламента, в Вене избираются провинциальные сеймы, в частности начинают работать два сейма на территории, населенной украинцами, - во Львове и Черновицах. Историк Михаил Драгоманов (1841-1895), уволенный из Киевского университета за выступления против русификаторской политики, эмигрирует, обосновывается в Женеве и пропагандирует федерализм.

Европейская Россия - центр империи - была ее оплотом. Спокойствие царило в Финляндии, удовлетворенной своим положением и Сеймом, в Сибири, где малочисленные коренные народы не могли оказать сопротивления колонизации. Война на Кавказе продолжалась и после того, как в августе 1859 г. сдался в плен Шамиль. Оставался Западный Кавказ, где продолжали сопротивляться черкесы, а в начале 1864 г. вновь взялись за оружие покоренные, казалось, чеченцы. В мае 1864 г. русские войска праздновали окончательное завоевание Кавказа. Непокорившиеся горцы ушли в Турцию, изъявившие покорность - переселены с гор на равнины. «С этих пор, - удовлетворенно констатирует русский историк в конце XIX в., - если и происходили по временам мятежные вспышки в разных пунктах Кавказа, то усмирение их не требовало ни много времени, ни особых усилий»[81].

Среднеазиатские области не доставляли империи никаких хлопот и стали базой для расширения русских владений в Средней Азии в 60-80-е годы.

Из шести демографических регионов, на которые делилась Россия (их можно рассматривать так же, как геополитические регионы), незаживающей раной в теле империи были губернии Царства Польского. Вспыхнувшее в январе 1863 г. восстание в Польше быстро перекинулось на Литву. «Вся Россия встрепенулась», - вспоминает Борис Чичерин[82]. Стали приходить сведения, которые никто не проверял, но которым все верили, - о бесчеловечных зверствах повстанцев, руководимых католическими священниками. Правительство сосредоточило к лету 1863 г. против мятежников 163 тысячи сабель и штыков. В отличие от восстания 1831 г. поляки не имели армии - против русских войск выступали отряды плохо обученных, но убежденных борцов за независимость. Борьба была неравной и ожесточенной. В Литве виленский генерал-губернатор Михаил Муравьев жесточайшими мерами в короткий срок усмирил Северо-Западный край, заслужив прозвище «Муравьева-Вешателя». В Царстве Польском военные действия продолжались до марта 1864 г.

Польское восстание внезапно примирило с правительством все образованное общество: западники и славянофилы, либералы и реакционеры были единодушны в осуждении «изменников» и в одобрении правительственных действий. Поляков обвиняли, прежде всего, в неблагодарности. «Я никогда не был врагом Польши», - пишет либерал и западник Борис Чичерин. Он согласен с тем, что, участвуя в разделе польского государства, «Россия поступила с возмутительной несправедливостью». Но, считает историк права, Александр I, желая «загладить учиненную бабкой неправду», дал Польше политическую автономию, собственное войско и независимое управление: «…из всех окружающих народов они одни имели свободные учреждения». Но «вместо того, чтобы ценить то, что им было дано, и упрочить приобретенное благоразумным поведением, они мечтали о большем». В результате - восстание 1831 г. и лишение «даров Александра I» Николаем I. «Тридцатилетний гнет, - считает Борис Чичерин, - был заслуженным наказанием за кичливое легкомыслие»[83].

Вторым непростительным - с русской точки зрения - грехом поляков было их нежелание согласиться с «приговором истории», признать свое поражение, потерю независимости и место в Российской империи. Федор Тютчев использовал для выражения своих чувств поэтический образ: «В крови до пят, мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон»[84]. Юрий Самарин излагает эти чувства в трезвой форме политического анализа: для него нет сомнения, что поляки, обладающие всеми условиями «народной личности», имеют право на свободное проявление народной жизни - свободу вероисповедания, народный язык в делах внутреннего управления, своеобразие гражданского быта. Но из этого не следует, по убеждению Самарина, что «Польша необходимо должна составлять особое государство… Польское государство погибло потому, что было носителем полонизма, воинствующих католических начал. В угоду латинства Польша пожертвовала национальными, славянскими элементами своей природы, латинство привило ей неестественную борьбу с остальным славянством, которая привела к гибели польскую государственность»[85]. История вынесла приговор - окончательный, который обжалованию не подлежал.

Третьим грехом, прямо следовавшим из первых двух, была измена. Темпераментный Федор Тютчев пишет о поляках: «Наш Иуда»[86]. Восставшие поляки изменили славянству, изменили России, неразрывной частью которой было Царство Польское. «Изменники-поляки» становятся синонимом внутреннего врага. Необыкновенно модным становится выражение «польская интрига». Первым - до мифа об антирусском всемирном еврейском заговоре - рождается миф об антирусском польском (латинском, католическом) заговоре. «Польская интрига» объясняет все: революционную деятельность, терроризм (Александр II не мог не спросить Каракозова - ты поляк? Казалось совершенно очевидным, что только «польская интрига» могла направить револьвер в грудь русскому царю). «Антинигилистическая» литература была одновременно литературой антипольской. Концентрацией анти-польских чувств и предубеждений были романы популярного второстепенного автора Всеволода Крестовского «Панургово стадо» (1869) и «Две силы» (1874), объединенные в дилогию «Кровавый пуф». Старый крестьянин, выражающий народную мудрость, знает: «Поляков коли и бьют, так за то, что поляк бунтует… Он еще издревле мутит Русскую землю, за то его и бьют… Поляка бьют за дело»[87].

Самой непростительной изменой поляков было обращение за сочувствием и помощью к Западу. Современники польского восстания не могли знать, что ноты протеста послов Англии, Франции и Австрии, содержавшие требования амнистии для поляков, восстановления конституции 1815 г. и т. д., выражали только благие пожелания западных держав, не имевших намерения поддержать их оружием. Россия боялась новой «Крымской войны», нового объединения западных армий против православной империи. Главным инициатором антирусской кампании видели ЛуиНаполеона, уверявшего всех, как записал в свой дневник 1 апреля 1863 г. Никитенко, «что Россию надобно уничтожить для безопасности Европы»[88]. 21 мая Алексей Никитенко встречает поэта (но, прежде всего, дипломата) Федора Тютчева и задает ему главный вопрос: «Война или мир?». «Война без всякого сомнения». - отвечает Тютчев[89].

Умеренно либеральный профессор Никитенко не может понять антирусской ожесточенности Запада: «Если уж пошло на то, так Россия нужнее для человечества, чем Польша»[90].

Александр Герцен пошел против течения, выступил в защиту Польши, увидя в ней борьбу за свободу. Его статьи в «Колоколе» назывались «Виват Полония», «Матер Долороза», он приветствовал русских офицеров, перешедших на сторону повстанцев. «Колокол», основанный в 1858 г., приобрел в первые годы реформ необыкновенный авторитет, жадно читался либералами и консерваторами, доходил до императора. Поддержка польского восстания перечеркнула авторитет, которым пользовался журнал. Он закрылся в 1867 г., потеряв читателей. В «антинигилистическом» романе Николая Лескова «Некуда» главный «нигилист» Бычков, который считал возможным перерезать пять миллионов, чтобы пятьдесят пять жили счастливо, проповедует распад империи: «Пусть все отделяются, кому с нами не угодно… Кто не хочет с нами - живи сам себе…»[91]. Бычков пародирует взгляды Александра Герцена.

Русское правительство, приняв решительные меры для подавления восстания, видело их недостаточность. В Петербург из-за границы был вызван Николай Милютин, сыгравший очень важную роль в подготовке освобождения крестьян. Александр II изложил ему свой взгляд на положение в Польше: высшие классы польского народа умиротворить нельзя, единственное, что можно сделать в интересах России, это стараться привлечь к ней низшее народонаселение широкою мерою крестьянских реформ[92]. Юрий Самарин, привлеченный к разработке закона, рассчитывал, что он устранит «влияние шляхты», но подчеркивал необходимость подготовки реформы «без всякого участия поляков»[93]. Смысл реформы, как это видел Юрий Самарин, заключался во введении «нового консервативного элемента в польское общество»[94]. Николай Милютин выражался еще более ярко: «Революционное положение заставляло прибегать к революционным действиям»[95].

19 февраля 1864 г., в третью годовщину Манифеста об освобождении крестьян, Александр II подписал закон о наделении польских крестьян землей - бесплатно. В отличие от русских крестьян польские не должны были выкупать свои наделы (на них была лишь возложена обязанность платить земельный налог). С польскими помещиками государство расплатилось «на довольно невыгодных для них основаниях», подчеркивает Юрий Самарин.

Мера была революционной и по своему происхождению: в основу закона было положено решение «революционного правительства» повстанцев, которое оставалось нереализованным, ибо шли военные действия. Царское правительство, унаследовав идею, использовало ее для создания свободного крестьянства («консервативного начала») и ослабления шляхты, потерявшей основу своего материального положения. Николай Милютин объяснял Борису Чичерину: «Умиротворить Польшу и привязать ее к России несбыточная мечта; но с помощью крестьянской реформы хватит на 25 лет, может быть, даже и больше, и это все, что может предположить себе государственный человек»[96].

Польша оставалась спокойной 40 лет - до начала первой мировой войны. Но «привязать ее к России», как точно предсказал Николай Милютин, было невозможно. Подрывая власть польских помещиков на Украине, царское правительство дало украинским крестьянам право выкупать землю по цене, значительно ниже установленной в Манифесте 1861 г. Задача, как формулировал ее Юрий Самарин, состояла в том, чтобы «подрезать в Западных губерниях и на Украине все корни полонизма и обеспечить там преобладание русской и православной стихии над латино-польской»[97]. Французский историк Даниель Бовуа, писавший о поляках на Украине в 1831-1863 гг., констатирует: в соперничестве между двумя силами, стремившимися к гегемонии на Украинской земле, русской и польской, в соперничестве общественном, культурном, религиозном и языковом, всегда побеждали русские, постоянно углубляя пропасть между украинцами и поляками[98].

Меры военные и социальные были дополнены мерой административной: Царство Польское было лишено остатков автономности и преобразовано в привислянские губернии. Польские территории вошли в состав российской империи на общих правах (и обязанностях).

С Польшей - в определенном смысле - была связана другая национальная проблема, нарушавшая единство российской империи: «еврейский вопрос». Россия получила его в придачу к польской территории, захваченной во время разделов. Екатерина II в 1791 г. ограничила территорию, на которой могли жить евреи, ставшие подданными императрицы, ввела - черту оседлости. Ее министр Гавриил Державин составил первый проект решения «еврейского вопроса», предложив, в частности, сделать из евреев земледельцев. Но вскоре им было запрещено иметь землю. В первый период либеральных реформ Александра II положение евреев, очень тяжелое при Николае I, стало несколько легче. Восстание 1863 г. стало поводом к ужесточению ограничительных мер. Затем, в 70-е годы, возвращение к реформам благоприятно отразилось на статусе евреев. Вступление на трон Александра III стало началом нового витка антиеврейских мер, остававшихся в силе до 1906 г.

Изменения политики по отношению к евреям не затрагивали главного. Только две национальные группы в Российской империи официально именовались инородцами: коренное население дальнего Севера и евреи. Острое ограничение их прав: черта оседлости, процентная норма при поступлении в учебные заведения, запрещение владеть землей и т.д. - было вызвано в первую очередь мотивами религиозными. Северные народы были идолопоклонниками - поэтому они были «другими». Принятие православия давало - по закону - крещенному еврею все права. Религиозная «опасность» евреев была связана не только с верой, которую христианская церковь безоговорочно осуждала, но и с притязаниями на положение избранного народа.

В 1877 г. Федор Достоевский пишет с обидой в «Дневнике писателя», что стал «с некоторого времени получать письма» от евреев, которые упрекают его за то, что он нападает на евреев, ненавидит их - не за пороки, а как племя. Автор «Братьев Карамазовых» категорически отвергал обвинение, уверял, что «в русском народе нет предвзятой ненависти к евреям», подчеркивал, что он лично стоит «за суверенное расширение прав евреев в формальном законодательстве и, если возможно только, за полнейшее равенство прав с коренным населением». Но Федор Достоевский, убежденный в богоизбранничестве русского народа, считал притязания евреев на особые отношения с Богом кощунством. Враждебность к евреям была враждебностью к сопернику: в одном государстве не могло быть двух избранных Богом народов. Подлинным избранником был коренной народ. «Инородцы» могли быть только фальшивыми претендентами.

Враждебное отношение к евреям, антисемитизм, диктовалось не одними религиозными причинами. Реформы Александра II, открывшие России дорогу в капитализм, приоткрыли и ворота «черты оседлости» для денег. Торговое сословие в России делилось на три гильдии, в зависимости от размеров капитала. Евреи, члены первой гильдии, имели право жить вне черты оседлости без перехода в православие. Разложение замкнутого еврейского мира - обитателей маленьких городков в юго-западных губерниях - явилось результатом реформ, потрясших Россию, вызвало уход молодежи, искавшей новые ценности, цель в жизни. Революционное движение принимало эту молодежь - юношей и девушек, не заботясь о национальности или религии.

Появление среди капиталистов и революционеров представителей презираемого за чуждость народа вызвало нарастание волны антисемитизма, который проявился особенно остро в губерниях, где жили евреи. В центральных губерниях империи, где евреев не было, антисемитизм носил религиозный, абстрактный характер. В юго-западных губерниях он принимал как нельзя более активный характер. Первый в новой истории еврейский погром был организован в 1871 г. в Одессе. Его организаторами были греческие купцы, сводившие счеты с еврейскими конкурентами В других местностях легко находились иные поводы. В августе 1881 г., например, члены революционной организации, в рядах которой было немало евреев, организовали погромы на Украине под лозунгом: «Бей панов и жидов». Здесь поводом было социальное недовольство польскими помещиками и служившими им евреями.

Внутреннее положение в империи - исключая «польский вопрос» - не вызывало серьезного беспокойства властей. Прочные рамки российской государственности обеспечивали спокойствие Главным направлением реформ было улучшение управления империей в новых условиях, связанных с освобождением крестьян от крепостного права. Реформы были необходимы в первую очередь для восстановления могущества России, которая по своему геополитическому положению не могла не играть влиятельной роли в концерте мировых держав.

«Сосредоточение», которое ставил Горчаков во главу угла российской внешней политики, считая необходимой передышку для восстановления сил, не продолжалось долго. Задача возвращения мощи и престижа империи могла быть выполнена только с помощью союзников. Поиски союзников вовлекли Россию в сложную систему мировых интересов. В 1799 г. граф Федор Ростопчин, руководивший иностранными делами при Павле I, сформулировал свою точку зрения: «Россия с прочими державами не должна иметь иных связей, кроме торговых. Переменяющиеся столь часто обстоятельства могут рождать и новые сношения, и новые связи, но все сие может быть случайно, временно». Император на полях выразил свое мнение: «Святая истина»[99]. Сын Павла I Александр I не был согласен с таким узким взглядом на задачи империи: после победы над Наполеоном он вел политику защиты «вечных начал нравственности и порядка», распространявшуюся на всю Европу, включая Пиренейский полуостров. Сфера внешнеполитической деятельности Николая I несколько сузилась: в Европе она состояла в наведении порядка и ликвидации очагов революции на дальних подступах к России.

Поражение в Крымской войне, продемонстрировавшее слабость России, определило еще более узкую зону интересов России в Европе - Балканы. Европейские владения были наиболее уязвимой частью Оттоманской империи. Славянское и православное в подавляющем большинстве население Балкан казалось естественным союзником православной славянской империи. Разбитая крымской коалицией Россия утратила свои позиции на Балканах одновременно с нейтрализацией Черного моря.

В поисках союзников Россия обратилась к Франции, которая была инициатором и главным военным противником России в Крыму. Желание к сближению высказал и Париж. Для обеих сторон общность интересов, после того как догорел Севастополь, была очевидной. Повод к Восточной войне - спор о владении ключами Вифлеемского храма - не был серьезным ни для Франции, ни для России. После войны Париж и Петербург сразу же договорились о совместном владении. Англия была подлинным противником в борьбе за влияние на Востоке. Взаимным недоверием были отмечены отношения между Петербургом и Веной: в России хорошо помнили «неблагодарность» Австрии, ее «измену» во время Крымской войны, а Австро-Венгрия, половину населения которой составляли славянские народы, предпочитала видеть «спасительницу» слабой.

Русско-французское сближение строилось на прочной базе соперничества с Англией и взаимных интересов на Балканах. Политика поддержки национальных стремлений народов, которую вел Наполеон III, желая ослабить многонациональные империи – Австро-Венгерскую и Оттоманскую, соответствовала интересам России. Князь Горчаков, ненавидевший Австро-Венгрию, был горячим сторонником союза с Францией. Первым результатом совместной политики на Балканах было объединение двух княжеств - Молдавии и Валахии - в 1859 г. Александр Куза был избран князем обеих княжеств, в 1861 г. султан вынужден был дать согласие на создание единого правительства. Возникла - Румыния, она была еще под протекторатом Турции, который, однако, носил лишь формальный характер. В Сербии Франция поддержала династию Обреновичей и добилась признания за ней наследственных прав на трон. В 1858 г. русские и французские корабли появились в Адриатическом море и вынудили Турцию прекратить войну с Черногорией и согласиться на увеличение ее территории. Встреча Александра II и Наполеона III в Штутгарте в сентябре 1857 г. продемонстрировала всей Европе сердечное согласие двух недавних противников.

Александр II был значительно меньшим франкофилом, чем его министр иностранных дел. Императора беспокоила итальянская политика Наполеона III, казавшаяся из Петербурга разжиганием революционного пожара. Сын Николая I всегда предпочитал «благонамеренные» государства - Пруссию и, несмотря на ее измены, Австрию. Было тем не менее очевидно, что союз с Францией помог России вернуть значительную часть потерянного престижа на Балканах.

Восстание в Польше взорвало франко-русское согласие. «Крымские державы» поддержали восставших поляков. Во Франции все были на стороне повстанцев: демократы защищали «несчастную Польшу» во имя свободы, клерикальные круги поддерживали поляков-католиков во имя религии. Англия была на стороне Польши, потому что восстание ослабляло Россию, разрушало франко-русское соглашение, потому, наконец, что поляки были популярны в Великобритании, в особенности в католической Ирландии. Почти открыто поощряло повстанцев австрийское правительство, в 1846 г. жесточайшим образом подавившее восстание поляков в Галиции.

«Крымские державы» не ставили своей целью восстановления Польши. Лондон понимал, что возрожденная Польша вступит в союз с Францией, которая приобретет слишком большой вес в Европе. Австрия понимала, что воссоздание польского государства - «злой» пример для ее славянского населения. Франция знала, что сама она не в состоянии восстановить Польшу. К тому же никто из сторонников повстанцев не имел намерения реально им помочь. Державы обратились в июне 1863 г. к России, предлагая прекратить военные действия, объявить полную и всеобщую амнистию восставшим, вернуться к «конституционной хартии» 1815 г. Князь Горчаков ответил, что условием переговоров может быть только предварительная капитуляция повстанцев. Участвовать в переговорах могут только три державы, разделившие между собой Польшу.

Из разговоров о Польше, таким образом, исключались Франция и Англия, но включалась Пруссия. В Крымской войне была побеждена Россия. Но кто вышел из нее победителем, стало ясно лишь некоторое время спустя. Одним из победителей оказался участвовавший в войне Пьемонт - вокруг него собралась Италия. Другим была - не участвовавшая в войне - Пруссия. Союз с Россией помог ей создать германскую империю. Точно так же, как помощь русских царей помогла превратить Бранденбург в Пруссию.

Пруссия была единственной европейской державой, поддерживавшей русское правительство в его борьбе с польскими повстанцами. Во время Крымской войны Пруссия вела политику благожелательного нейтралитета. Но поражение России родило в прусских правительственных кругах планы ее расчленения: прибалтийские провинции (вместе с Петербургом) делились между Пруссией и Швецией, восстанавливалась «большая Польша» - от моря до моря, остаток распределялся между Великороссией и Малороссией. Оправданием этой программы была книга барона Гакстхаузена, вдохновившая славянофилов. Ученый говорил о значительных потенциальных возможностях развития России с ее стомиллионным населением. Устранение этой опасности для Европы брала на себя Пруссия в союзе с Англией[100].

Программа расчленения России представляет интерес, ибо демонстрирует наличие тенденций, которые присутствовали в прусской, а затем германской политике постоянно - до попытки их реализации в 40-е годы XX в. Наличие этой тенденции показывает также серьезность сопротивления иной политике, которую предложил, а затем реализовал Отто фон Бисмарк. Программа объединения Германии вокруг Пруссии «железом и кровью» требовала, с точки зрения Бисмарка, дружественных отношений с Россией. «С Францией, - писал он, - у нас никогда не будет мира, с Россией никогда не будет необходимости войны, если только не исказят ситуацию либеральные глупости или династические нелепости»[101].

Две внешнеполитические концепции сталкивались и в Петербурге. Вспоминая о времени, проведенном на посту посла Пруссии в России (1859-1862), Бисмарк указывает на «антинемецкие настроения молодого поколения», т.е. дипломатов послениколаевской эпохи, и прежде всего князя Горчакова. Антинемецкие чувства были вызваны не только тем, что, как выражался Салтыков-Щедрин, «половина русских чиновников и все без исключения аптекари - немцы». Славянофилы все настойчивее повторяли, что германцы враги славян. Это касалось прежде всего Австрии, но рост силы Пруссии начинал серьезно тревожить дипломатов и военных.

Твердым сторонником «пронемецкой» концепции - даже в период сближения с Францией - и был Александр II. Когда в 1860 г. русский посол в Париже граф Киселев представил императору проект формального договора с Францией, Александр II написал на нем: «Против кого?». Пруссия и Австро-Венгрия представлялись оплотом спокойствия в Европе, но, кроме того, русский царь питал огромное уважение к своему дяде кронпринцу Вильгельму, который в 1861 г. вступил на прусский престол, а десять лет спустя стал германским императором Вильгельмом I. «В отличие от многих своих подданных и высших чиновников, - повторяет Бисмарк, - Александр II питал к нам симпатии… и мы могли рассчитывать, что, по мере своих возможностей, он не позволит России пойти против нас»[102]. Когда, перед отъездом из Петербурга, прусский посол прощался с царем и выразил сожаление, что покидает страну, которая ему очень нравится, Александр II немедленно предложил ему перейти на русскую службу. У Бисмарка были другие планы.

Споры о направлении русской внешней политики окончились в 1863 г. Только Пруссия поддерживает Россию, приступившую к подавлению польского восстания. Привилегированный современник событий, Отто фон Бисмарк считал одной из своих задач в Петербурге - бороться с «полонофильской», как он выражается, политикой Горчакова. Царь объяснял прусскому послу, что имеется проект, восстанавливающий положение 1815 г. - поскольку русифицировать поляков не удается в связи с их католицизмом и недостаточным опытом русской администрации. «Я не могу судить, - комментирует Бисмарк, - насколько этот проект был продуман»[103]. Деятельность посла Пруссии против улаживания русско-польских отношений объясняется им просто: хорошие отношения между русскими и поляками вели к укреплению русско-французских связей.

В начале 1863 г. прусский генерал Густав фон Альвенслебен подписывает в Петербурге конвенцию, по которой Пруссия обязывалась не предоставлять никакой - ни прямой, ни косвенной - помощи польским повстанцам, а в случае необходимости активно сотрудничать в подавлении мятежников как по ту, так и по другую сторону своих границ. С точки зрения Бисмарка, значение Альвенслебенской конвенции (как ее стали называть) было не военным, а дипломатическим. Русские войска, как признает «железный канцлер», могли справиться с польскими повстанцами и без прусской помощи. Это понимали противники сближения с Пруссией в русском правительстве, прежде всего князь Горчаков и великий князь Константин. Решение подписать конвенцию принял Александр II. Бисмарк заключает: «Конвенция была удачным шахматным ходом, который позволил выиграть партию». Схватка двух тенденций в русском правительстве - монархической антипольской и полонофильской панславянской - закончилась победой первой[104].

Русская армия справилась с польским восстанием без помощи Пруссии. Но Пруссия получила, как плату за Альвенслебенскую конвенцию, согласие России на захват Шлезвига и Гольштинии - двух датских провинций. В 1864 г. Прусские войска вторглись в Данию: протянули руку братской помощи немецкому меньшинству, населявшему Шлезвиг и Голъштинию. Пруссия давно заявляла свои претензии на датские провинции. Горчаков был категорически против, повторяя: «Никогда Россия не допустит, чтобы Бельт[105] стал вторым Босфором»[106]. Против воли императора он пойти не мог.

Старинные дружеские и родственные отношения с Данией не стали препятствием в развитии тесных отношений с Пруссией.

В 1864 г. Пруссия одержала победу над Данией, сделав первый шаг на пути к империи. В 1866 г. был сделан второй шаг: прусская армия разгромила австрийцев. На этот раз, кроме доброжелательного нейтралитета России, Пруссия воспользовалась доброжелательным нейтралитетом Франции, которая станет, в свою очередь, жертвой в 1870 г. Победа над Австрией дала Пруссии возможность создать Северо-Германский союз, включивший все государства, лежавшие к северу от линии Майна. Карта Европы, выкроенная победителями Наполеона в 1815 г., изменилась. Это, в частности, значило, что на западной границе России появился могучий сосед. Он многих в русских правящих кругах пугал. Но влиятельная группировка дипломатов и военных видела в сближении с Пруссией гарантию спокойствия на русской западной границе, позволяющего вести активную политику на востоке.

Хронология важнейших событий царствования Александра II, составленная в конце XIX в., отмечает после 1856 г. - даты подписания парижского договора, зарегистрировавшего поражение России, следующее: 1858 - присоединение Амурского края, 1859 - покорение Восточного Кавказа, покорение Западного Кавказа в 1864 г. Затем идут даты победоносного продвижения в Средней Азии: 1865 - взятие Ташкента, 1868 - взятие Самарканда и Бухары, 1873 - завоевание Хивы, 1876 - присоединение Коканда, 1881 - взятие Геок-Тепе. Кроме того, составитель хронологии отмечает, конечно, русско-турецкую войну 1877-1878 гг.

Политика «сосредоточения», декларированная министром иностранных дел Горчаковым, встречала серьезное сопротивление в Азиатском департаменте МИДа, ведавшем внешнеполитической деятельностью России на Балканах, в Азии и на Дальнем Востоке, и в военном министерстве. Поражение в Крымской войне останавливает продвижение России на Балканах. Внимание сторонников экспансионистской политики привлекает среднеазиатское направление. Оно интересовало Россию издавна, не будучи, однако, первостепенной важности. В конце 50-х годов значение Средней Азии существенно возрастает. В 1859-1861 гг. в Петербурге состоялось несколько правительственных совещаний по вопросам средневосточной политики. В 1861 г. директором Азиатского департамента назначается Николай Игнатьев, 28-летний дипломат в чине генерал-майора. Занимая (с 1856 г.) пост военного атташе в Лондоне, Николай Игнатьев пришел к убеждению, что главным врагом России является Англия: нанеся ей удар в ее азиатских колониях, Россия сможет решить свои задачи на Балканах. До конца 70-х годов Игнатьев будет играть важную роль в определении русской внешней политики (начиная с 1864 г. он на посту посла в Константинополе).

Директор Азиатского департамента, поддержанный генерал-губернаторами Оренбурга и Восточной Сибири, предлагает начать немедленное наступление в Средней Азии. План Игнатьева был продолжением проектов Ивана Кириллова, который в царствование Анны Иоанновны заложил город Оренбург (1736) и мечтал о «подобрании бухарских и самаркандских рассыпанных провинций».

На протяжении столетия Россия накатывалась на Среднюю Азию. В 1853 г., после овладения кокандской крепостью Ак-Мечеть (переименована в форт Перовский, позднее - Кзыл Орда), в руках России оказалось нижнее течение Сыр-Дарьи и граница передвинулась от Оренбурга до пределов Туркестана. После занятия южного бассейна озера Балхаш (в 1854 г. основан город Верный, позднее - Алма-Ата) граница была перенесена в Семиречье. Реальным становилось осуществление мечты Ивана Кириллова об овладении «бухарскими и самаркандскими провинциями».

С начала XIX в. в Средней Азии сложились государства: Бухара, Коканд, Хива. Они становятся целью русской экспансии. Предлогом были набеги «хищников» на русские караваны и местные племена, жившие на русской территории. Две причины лежали в основе русской политики: политическая - противостояние планам Англии в Азии, экономическая - интересы развивающейся русской промышленности и торговли.

В начале 60-х годов Александр II поддерживал князя Горчакова, считавшего главным европейский дипломатический фронт и не желавшего обострять отношений с Англией. Восстание 1863 г. в Польше переменило ситуацию. Англия выступила решительно - в дипломатической сфере - на стороне повстанцев. В ноябре 1864 г. император подписывает план продвижения России в Средней Азии, подготовленный совместно министерством иностранных дел и военным министерством. К этому времени военные действия уже начались. В июле-сентябре 1864 г. русские войска нанесли удар по армии Коканда, наиболее непримиримого противника России.

После первого неудачного штурма генерал Черняев овладел (штурмуя второй раз в июне 1865 г.) городом Ташкентом. Это был самый крупный город Средней Азии с населением в 100 тыс. человек. Хива подписала мирный договор, превращавший ее в протекторат России. В мае 1866 г. была уничтожена армия бухарского эмира, в свою очередь подписавшего договор, делавший его вассалом России.

Легкие победы, объяснявшиеся колоссальным преимуществом профессиональной русской армии (в нее после завершения завоевания Кавказа пришли ветераны войн с горцами, она вооружена была нарезными ружьями), преодолели колебания правительственных кругов Петербурга. Плохо вооруженные, необученные войска Коканда, Бухары, Хивы не могли сопротивляться армии Белого царя, как называли российского императора. Русским солдатам препятствовали в продвижении - пустыня, жара, болезни. В 1867 г. было создано Туркестанское генерал-губернаторство, включавшее территории, обеспечивавшие власти России в долинах двух главных рек Средней Азии - Сыр-Дарьи и Аму-Дарьи. Генерал-губернатором, соединявшим в одних руках гражданскую и военную власть, был назначен один из лучших русских администраторов своего времени генерал К.П. Кауфман.

Закрепив власть в центральных районах Средней Азии, генерал-губернатор Кауфман в полном согласии с военным министерством начал наступление на Хиву и территорию туркменских племен. В 1869 г. был захвачен Красноводск. В 1873 г. началось наступление русских войск на Хиву, которая была захвачена в мае. Хивинский хан подписал вассальный договор с Петербургом. В 1875 г. население Коканда подняло восстание против своего хана и было жестоко подавлено русскими войсками. Здесь впервые прославился на всю Россию молодой генерал Скобелев (1843-1888). Он занял пост генерал-губернатора Ферганской области, в которую было превращено Кокандское ханство.

В середине 70-х годов XIX в. значительная часть Средней Азии оказалась в разных формах зависимости от России: некоторые территории стали составной частью империи, другие оставались временно вассальными землями. Победы России, писал в докладной записке военный министр Милютин, «отозвались далеко за пределами Средней Азии. Особенно встревожились англичане, не переносившие равнодушно и самого маловажного успеха нашего в этой части света»[107]. Великобритания тревожилась, видя приближение «русского медведя» к границам Индии, а Россия - видя беспокойство англичан. Петербург ищет союзников. Когда в Соединенных Штатах вспыхивает война Севера с Югом, Россия решительно поддерживает правительство Линкольна. В знак теплых чувств, испытываемых императорской Россией по отношению к республиканским Соединенным Штатам, Петербург посылает эскадру военных кораблей. Англия, открыто поддерживавшая рабовладельческие штаты, восприняла этот жест, как выражение русского недовольства ее политикой. После выстрела Каракозова американский Сенат составляет в апреле 1866 г. послание, в котором выражается радость американского народа по поводу спасения жизни Александра II. Специальный посланник Сената приезжает в Петербург передать данное послание лично императору. В это время шли интенсивные переговоры о продаже «русской Америки» - Аляски - Соединенным Штатам. После того как в 1842 г. Русско-Американская компания продала форт Росс Джону Саттеру, открывшему золото в Калифорнии, встал вопрос Аляски. В 1858 г. русский посол в Вашингтоне получил инструкцию осторожно намекнуть американцам, что есть возможность убедить Россию расстаться с Аляской. Переговоры приняли конкретный характер после окончания гражданской войны в США. Был ряд причин, побудивших Александра II прийти к выводу о необходимости избавиться от далекой заокеанской территории. Главной из них было убеждение в том, что россия - континентальная держава. Так считал и Александр I. Когда в 1812 г. Гавайские острова предложили ему стать протекторатом России, победитель Наполеона отказался. У России не было океанского флота, и еще долго она не будет иметь желания его создать. Успешное продвижение империи на Дальнем Востоке сместило центр русских интересов от американских берегов к восточной Азии, в сторону Манчжурии.

В Соединенных Штатах было много противников покупки замерзшей и совершенно ненужной Аляски (золото было открыто в 1896 г.). Саму идею называли «безумием Сюарда», по имени государственного секретаря, настойчиво добивавшегося заключения сделки. Русский посол барон де Штокль запросил 10 млн., Вильям Сюард предложил 5 млн. В 1867 г. Соединенные Штаты согласились заплатить за «русскую Америку» 7,2 млн. долларов.

Продажа Аляски произошла в момент быстрого продвижения России в Средней Азии. Александр II «сосредотачивался» для закрепления основного в программе расширения континентальных границ. Стремясь к стабилизации положения России на Дальнем Востоке, Петербург в 1875 г. урегулировал отношения с Японией. В 1855 г. генерал Путятин, находившийся с миссией в Японии, когда она была «открыта» под дулами пушек американских военных кораблей коммодора Перри, подписал Симодейский трактат. Он устанавливал границу между Россией и Японией между Курильскими островами Итуруп и Уруп. В результате к Японии отошли острова Хабоман, Шикотан, Кунашир и Итуруп. Сахалин был признан «неразделенным». Двадцать лет спустя Россия согласилась отдать Японии все Курильские острова в обмен за отказ от претензий на южную часть Сахалина.

Русское общественное мнение отнеслось неодобрительно к соглашениям, в результате которых сокращалась территория империи. Влиятельная петербургская газета «Голос», орган умеренного либерализма, подверглась цензурным преследованиям за критику продажи Аляски. «От обмена Курильских островов на Сахалин, - считал один из русских дипломатов, - Россия не только не получила выгод, но наоборот попала впросак, потому что, если Япония устроит сильный порт на каком-нибудь из Курильских островов и тем пресечет сообщение Охотского моря с Японским, Россия потеряет выход в Тихий океан и очутится как бы в сетях. Напротив, если бы она продолжала владеть Курильскими островами, Тихий океан был бы для нее всегда открыт»[108].

Георгий Вернадский, историк-эмигрант, писал в 1927 г. «Изумительна легкость, с которою правительство Александра II уступало соседям части русской государственной территории. Легкость эта выражает падение державного чутья в русском правительстве и обществе». Историк полагает, что и правительство, и общество были слишком заняты внутренними делами[109]. В 1995 г., когда внутренние дела продолжали занимать внимание и общества, и правительства, исследователь дальневосточной политики России убежден: «Как и продажа в 1867 г. американцам Аляски и Алеутских островов, уступка Японии Курильских островов была серьезной ошибкой царской дипломатии, нанесшей большой ущерб государственным интересам России на Тихом океане»[110]. Спор о Курильских островах продолжает в конце XX в мешать урегулированию отношений между Россией и Японией.

Расширение территории империи воспринималось всегда как движение натуральное, не имевшее ничего общего с завоевательной политикой европейских государств. «Если разбирать дело по совести и чистой справедливости, - писал Николай Данилевский в книге «Россия и Европа», - то ни одно из владений России нельзя назвать завоеванием - в дурном антинациональном и потому ненавистном для человечества смысле»[111]. Согласие Александра II расстаться - без войны, по расчету - с частью территории империи - случай в русской истории уникальный.

Успехи в Европе позволили приглушить боль, вызванную потерей «русской Америки». Отмена Парижского договора, зафиксировавшего поражение России в 1855 г., была сверхзадачей русской внешней политики после вступления на трон Александра II Решение этой задачи заняло 15 лет. На пути к этому решению, добиваясь благосклонности единственного «верного союзника», Россия помогла Пруссии превратиться в могучую империю.

Война Пруссии с Францией показалась России удачным моментом для декларации об отказе соблюдать статьи Парижского трактата, ограничивавшие ее права на Черном море. Циркуляр Александра Горчакова европейским державам был разослан в октябре 1870 г., после того как французская армия капитулировала в Меце, признав поражение Франции в войне. Англия и Австро-Венгрия резко протестовали против одностороннего решения россии, но реальных возможностей противодействовать у них не было. Соединенные Штаты поддерживали Россию. Но значительно важнее была поддержка Пруссии. Бисмарк объясняет свою точку зрения: «Мы охотно стали на сторону России в 1870 г., чтобы освободить ее от ограничений, навязанных Парижским трактатом. Они были неестественными, а запрещение свободного плавания у собственных морских берегов было для такой державы, как Россия, на долгое время невыносимо, ибо унизительно». Германский канцлер добавляет откровенно: «К тому же не в наших интересах было мешать чрезмерным силам России двигаться на Восток»[112]. Иначе говоря: для Германии было выгоднее, чтобы Россия двигалась на Восток, а не на Запад.

В начале 1871 г. в Лондоне собралась конференция европейских держав, созванная по инициативе Бисмарка, она согласилась с отменой всех ограничений для России, Турции и других прибрежных государств. Россия могла держать на Черном море свой флот, строить военно-морские базы. Практически, Россия могла строить военные корабли и раньше. После подписания Лондонской конвенции она их не строила еще семь лет, хотя в циркуляре Горчакова говорилось, в частности, что появление нового типа военных кораблей - броненосцев - делает для России ограничения Парижского трактата особенно тяжелыми. Важны были не броненосцы (их отсутствие остро ощущалось во время войны с Турцией), а престиж великой державы. Он был восстановлен. Федор Тютчев в обращении к князю Горчакову выразил радость по поводу великого успеха русской дипломатии: «Да, вы сдержали Ваше слово - Не двинув пушки, ни рубля, В свои права вступает снова Родная русская земля».

Это была дипломатическая победа: без войны, использовав удачное для нее положение в Европе, Россия вернула то, что потеряла после поражения 1855 г. Но за 15 лет положение в Европе изменилось. Пруссия стала империей. Конференция в Лондоне происходила в те самые дни, когда прусский король Вильгельм был провозглашен в Зеркальном зале Версальского дворца «германским императором». Бисмарк рассказывает, что Вильгельм хотел именоваться «императором Германии», но канцлер, опасаясь недовольства остальных многочисленных немецких монархов, убедил довольствоваться титулом «германский император» Вильгельм I.

Александр II едет в начале сентября 1872 г. в Берлин, куда Бисмарк пригласил и австрийского императора Франца-Иосифа.

Канцлер, планируя союз с побежденной недавно Австро-Венгрией, хотел связать Россию с новым альянсом. Между тремя державами был заключен пакт, который Европа назвала «Союзом трех императоров». В действительности формального договора императоры не заключили, ограничившись обменом (1873 г.) нот, касавшихся трех проблем: сохранения в Европе существовавших границ; восточного вопроса; принятия совместных мер против революции, угрожавшей всем тронам. Произошло как бы возвращение к традиции Священного союза, в котором, однако, ведущую роль играла Германия, полностью привязавшая к своей политике Австро-Венгрию. Комментируя в 1949 г. встречу в Берлине трех императоров, Евгений Тарле называет «союз» «прекрасно удавшимся Бисмарку трюком и обманом, прямо направленным против интересов России»[113].

Точку зрения советского историка, писавшего в опьянении победой над гитлеровской, но - Германией, разделяли и многие русские современники «Союза трех императоров». Александр Горчаков, формально руководивший российской внешней политикой, видел в превращении Пруссии в могучую империю опасность для России. Но Александр II, принимавший окончательные решения, видел в империи своего дяди, под очарование которого он вновь попал в Берлине, верного союзника против революции и при решении восточного вопроса.

Крымская война пробудила в русском обществе живейший интерес к внешней политике. Либеральные реформы открыли возможность для выражения мнения, иногда не совпадавшего с официальным. Прежде всего, это касалось иностранных дел. Приобретают влияние газеты и журналисты, анализирующие международное положение. Подтверждая новую роль русской печати, французский посол пожаловался (как считали в Петербурге) на статью в газете «Голос», в которой критиковался Наполеон III за свою политику в Италии. Газета (ее тираж достигал значительной для того времени цифры - более 20 тыс. экземпляров) получила правительственное «предупреждение». Важное место в общественной и политической жизни играет Михаил Катков (1818- 1887): с 1856 г. редактор журнала «Русский вестник», а с 1863 г. - редактор газеты «Московские ведомости». В студенческие годы он был близок с Белинским, Герценом, Бакуниным, затем занялся литературной критикой, преподавал философию в Московском университете, придерживался либеральных взглядов, образцом государственного строя считал Англию. Польское восстание стало толчком к пересмотру политических взглядов Михаила Каткова. Русская интеллигенция не простила ему «измены», перехода, как выражались его противники, на «сторону крепостнической реакции».

Михаил Катков стал горячим сторонником классического образования (увеличения часов обучения латыни и греческому), которое он противопоставлял естественным наукам, обучавшим «революции», а также сторонником русской самодержавной монархии. Выступая поборником единения всех славян, он видел в освобождении братьев-славян миссию России. До него Россия не знала публициста, имевшего такое влияние на политику страны. Очень немного таких влиятельных журналистов было и позже. Когда у Каткова возник спор с министром Валуевым, журналист объявил о прекращении выпуска «Московских ведомостей». В роли «примирителя» выступил Александр II: приехав летом 1866 г. в Москву, он встретился с Катковым и просил его возобновить издание газеты. В одном из памфлетов начала 1870 г. перечислялись подвиги редактора «Московских ведомостей»: «Кто всей Россией управляет? Министров ставит и смещает?.. кто русских спас от поляков… Михал Никифорыч Катков»[114].

Влияние Михаила Каткова объяснялось тем, что, поддерживая политику Александра II на главных ее направлениях, публицист критиковал ее там, где видел отход от интересов России, как он их понимал. Прежде всего это касалось внешней политики. Общественное мнение было, в своем большинстве, на его стороне. Это стало очевидным в 1863 г., когда Михаил Катков в своих статьях звал к сокрушению польского восстания и разоблачал Герцена, который из Лондона, в «Колоколе», защищал борьбу поляков за свободу. В столкновении между свободой и государством русское общественное мнение выбрало государство и пошло за Михаилом Катковым, отвергнув Герцена. Впрочем, Катков видел в польском восстании борьбу не за свободу, а за власть, а также «иезуитскую интригу, как по своему происхождению, так и по своему характеру».

Благодаря своему авторитету «истинного охранителя и патриота» он резко критиковал внешнюю политику России. Редактор «Московских ведомостей» считал опасной для империи дружбу с Германией - врагом славянства. И здесь взгляды Михаила Каткова выражали мнение значительной части русского общества. Во время войны 1870 г. правительство Александра II поддерживало Пруссию (официально держалось политически доброжелательного нейтралитета). Общественное мнение было на стороне Франции. Верный хроникер Алексей Никитенко записывает в дневник 14 января 1871 г.: «…во всех обществах, где мне случается бывать, выражались неприязнь к победоносным пруссакам и сочувствие к бедствиям Франции. От мала до велика, мужчины и женщины, люди простые и образованные - все единомышленники в этом отношении»[115]. Другой современник резюмирует положение короче: «Никогда еще наше правительство не находилось в таком разъединении с общественным мнением, как во время разгрома Франции немецкими полчищами»[116].

Усиление Пруссии, превращение ее в империю добавляло к давней нелюбви страх. Антинемецкие чувства выражаются представителями самых разных политических взглядов. Михаил Бакунин клеймит «немецких царей», Голштейн-Готорпскую династию Романовых, говорит о «двухвековом немецком гнете» и полагает, что «идти войною на немцев хорошее, а главное, необходимое славянское дело»[117]. Не менее страстно выражает те же взгляды генерал Михаил Скобелев (1843-1882), самый прославленный герой войны в Средней Азии и с турками. Портреты «белого генерала», молодого командира в белом мундире, на белом коне, украшали русские жилища до 1917 г. Популярность героя делала его взгляды особенно весомыми. Для генерала Скобелева все было ясно: «Да! Чужеземец у нас везде. Рука его проглядывает во всем. Мы игрушки его политики, жертвы его интриг, рабы его силы… И если вы желаете узнать от меня, кто этот чужеземец, этот пролаза, этот интриган, этот столь опасный враг русских и славян, то я вам назову его… это немец. Повторяю вам и прошу не забывать, наш враг - немец!»[118].

Весной 1875 г. юная германская империя, озабоченная неожиданно быстрым восстановлением сил Франции, начинает готовиться к новой войне. Чтобы, как выразился Бисмарк, «больная Франция не выздоровела»[119]. Бисмарк конфиденциально осведомляется у великих держав об их позиции в случае войны Германии с Францией. Австрия, не видевшая ничего хорошего в дальнейшем усилении империи Вильгельма I, была слишком слаба, чтобы выступить против планов Берлина. Еще более слаба была Италия. Оставались Россия и Англия. Русский канцлер Александр Горчаков был категорически против согласия на превентивную войну против Франции. Его поддержал военный министр Дмитрий Милютин, которого в придворных кругах называли «германофобом». В мае 1875 г. Горчаков разослал русским послам циркуляр, в котором объявлял, что благодаря усилиям России военная угроза в Европе исчезла. Англия, не желая оставить славу миротворца петербургскому правительству, также выразила неодобрение планам превентивной войны.

Бисмарк, анализируя причину своей неудачи, возлагает всю вину на Горчакова, который, как пишет германский канцлер, без оснований приписал ему намерение начать войну с Францией. Бисмарк объясняет, что «единственной гарантией прочности русской дружбы является личность царствующего императора»[120]. Когда Горчакову удалось убедить Александра II в опасности германской политики - русская политика изменилась. Князь Бисмарк не скрывал своего разочарования и предупредил Горчакова: «Скажу вам открыто: я добрый друг моих друзей и враг моих врагов».

Врагом Бисмарка был Горчаков. Потенциальным союзником - Александр II. Германский канцлер прилагает все усилия для того, чтобы направить русскую политику на Восток. «Умный Бисмарк, - замечает Евгений Тарле, - так же страстно жаждал разжечь русско-турецкую войну, как впоследствии глупый и бездарный Вильгельм II жаждал разжечь войну русско-японскую»[121]. Восточная стратегия русской политики не только отвлекала внимание Петербурга от европейских дел, но и сталкивала Россию с Австрией, которую Бисмарк также направлял на Восток, обещая помощь в приобретении территории на Балканах - как утешение за потери итальянских владений. Дирижер «Союза трех императоров» направлял двух его членов друг против друга, оставаясь в стороне и обещая помощь как России, так и Австрии. Дипломатическая ловкость Бисмарка позволила ему добиться того, что слово «немец» стало обозначать преимущественно австрийцев, прямых соперников России на Балканах.

Русское общественное мнение было неожиданным союзником Бисмарка. Идея войны с Турцией «овладела массами». Эта война виделась как освободительная, дающая славянам, угнетаемым мусульманами, волю. Но цели войны - как их представляли славянофилы - были несравненно более широкие. Николай Данилевский, писавший «Россию и Европу» во второй половине 60-х годов, был убежден: «Рано или поздно, хотим ли или не хотим, но борьба с Европой (или по крайне мере со значительнейшей частью ее) неизбежна из-за восточного вопроса, т. е. из-за свободы и независимости славян, из-за обладания Царьградом - из-за всего того, что, по мнению Европы, составляет предмет незаконного честолюбия России, а по мнению каждого русского, достойного этого имени, есть необходимое требование ее исторического призвания»[122].

Идеолог славянофильства ставит проблему ясно: необходимо решение восточного вопроса, т.е. - освобождение славян, живущих под турецким игом, и овладение Константинополем. Поскольку Европа не желает допустить такого решения, война с ней неизбежна. Для Данилевского и других славянофилов решение геополитической проблемы имело мистический смысл - реализацию «исторического призвания» России. Сергей Соловьев рассматривал восточный вопрос как борьбу Европы с Азией, морского берега со степью. Николай Данилевский отвергал объяснение автора «Истории России», утверждая, что идет борьба не между Западом и Востоком, а между романо-германским и греко-славянским миром. Овладение проливами и Константинополем позволит России стать центром будущего «Всеславянского федеративного союза», призванного бороться с «загнивающей» романо-германской цивилизацией. Призванием России было создание новой цивилизации славянских народов. В свое время, писал Данилевский, турки, захватив территорию, на которой жили славяне, сыграли важную роль защиты славянских народов от «романо-германского напора», от «западной ереси». Оттоманская империя была полезна, пока не вырос естественный защитник славян - Россия.

«Великая и вольная федерация Всеславянская», о которой мечтал Михаил Бакунин, включала свободные народы Польши, Литвы, Украины, но цель ее такая же, как у «Всеславянского федеративного союза» Николая Данилевского: «Помощь нашим братьям славянам, томящимся ныне под гнетом Прусского королевства, Австрийской и Турецкой империи». Мы не вложим меч в ножны, писал Михаил Бакунин в 1862 г., «пока хоть один славянин останется в немецком, турецком или другом каком рабстве»[123].

Николай Игнатьев, русский посланник в Константинополе с 1864 г., посол с 1867 г. (в общей сложности он пробудет в столице Оттоманской империи почти 13 лет), представлял реалистическую сторону «славянофильской программы». Николай Игнатьев видел практическое - стратегическое и экономическое - значение захвата проливов и Константинополя: обеспечение южной русской границы, развитие черноморской торговли. В славянских народах Балканского полуострова русский дипломат видел надежного союзника в политике, направленной на ослабление Оттоманской империи. Приехав в Константинополь, Николай Игнатьев знал, чего хочет. Основными пунктами его программы были: восстановление престижа России, усиление русского влияния на христиан Оттоманской империи, борьба против английского, а также французского и австрийского влияния на Порту, ослабление союза России с Австрией и Пруссией[124].

Программа Николая Игнатьева шла вразрез с официальной русской политикой министра иностранных дел Горчакова, которую поддерживал царь. Тем не менее, Николай Игнатьев оставался на своем посту. Это объяснялось тем, что он имел поддержку при дворе, в военном министерстве, а также в печати.

Звездный час Николая Игнатьева приходит в половине 70-х годов. Летом в 1875 г. Балканы загорелись со всех сторон. В Боснии и Герцеговине - северо-западной провинции Оттоманской империи - вспыхнуло народное восстание. В следующем году оно перекидывается в Болгарию. В 1877 г. Сербия и Черногория начинают войну против Турции.

Каждый из очагов пожара, охватившего Балканы, вспыхивал по разным причинам. В Боснии и Герцеговине землей владели славяне, принявшие ислам после прихода турок. Крестьяне, работавшие на земле, были православными или католиками. Мусульмане составляли примерно треть населения. Восстание носило, в первую очередь, характер социального бунта против тяжести повинностей, которых требовали помещики. Новый налог, введенный султаном, стал толчком к бунту. Подобный характер носило выступление болгар в Родопских горах, подавленное с жестокостью, поразившей Европу. Слово «башибузук» - головорез - стало синонимом турецкого варварства. Турецкая армия более года не могла справиться с повстанцами в Герцеговине и Боснии. Это убедило Россию, что для решения восточного вопроса нет необходимости воевать с Оттоманской империей - достаточно внушить необходимость такой войны Сербии и Черногории, оказывая им материальную поддержку и помощь добровольцев. В 1876 г. Черногория, а затем Сербия объявили войну Турции. Николай Игнатьев уверял сербов: «Как только вы объявите войну, - Россия за вами вслед»[125].

Славянский комитет, созданный в начале 60-х годов в Москве, был общественной организацией, ставившей своей задачей распространение идей панславизма. Его деятельность неоднократно шла вразрез с официальной политикой, но имела поддержку определенных кругов в правительстве. Волнения на Балканах, турецкие зверства в Болгарии, война Сербии и Черногории против Оттоманской империи дали замечательный толчок деятельности Славянского комитета. Разоблачая «неистовство, зверства, бешеный разгул самых диких страстей, сожигание заживо девиц», совершаемых «башибузуками», Славянский комитет напоминал, что это дело рук «азиатской орды, сидящей на развалинах древнего великого православного царства» - Оттоманской империи, которая существует только благодаря «совокупным усилиям всей Западной Европы».

В Славянский комитет стали наплывать пожертвования в фонд помощи балканским славянам. Земствам было запрещено из своих средств оказывать помощь южным славянам. Сборы происходили в церквях, чиновники отчисляли определенный процент из своего жалованья. На нужды балканского восстания было собрано только Комитетом (пожертвования шли и прямо в Черногорию, Сербию, Герцеговину) более 1,5 млн. рублей. С Турцией еще был мир, но в Москве, при Комитете, открылся вербовочный пункт, куда записывались добровольцы (прежде всего, отставные военные) в сербскую армию. Общее число добровольцев достигло 6 тыс. В Сербию отправился генерал Михаил Черняев, прославившийся во время среднеазиатских походов. Сербский князь Милан назначил его командующим армией. Очень быстро стало очевидным, что малочисленное, необученное (в Сербии не было постоянной армии), плохо вооруженное сербское войско не способно сопротивляться опытным турецким солдатам. Оказалось необходимым спасать Сербию.

«Балканское восстание» было пожаром, который состоял из различных очагов, не слившихся воедино. В России многие верили в наличие общего национального православного движения против турецких угнетателей. Они ошиблись. Два главных славянских народа Балканского полуострова - болгары и сербы - относились друг к другу иногда не менее враждебно, чем к туркам. Греков болгары ненавидели гораздо более турок. В 1873 г. Константин Леонтьев (1831-1891), называвший себя последователем Данилевского, в статье «Панславизм и греки» рассказывал, что когда султан стал на сторону болгар в их церковном споре с греками, болгарские учителя внушали школьникам ненависть к православному патриарху Константинополя и преданность к «отеческому правительству султана, спасающего болгар от греков»[126].

Волнения на Балканах открыли очередную главу восточного вопроса: снова возникла угроза распада Оттоманской империи, которая всегда была проблемой раздела наследства. Оживленная дипломатическая деятельность европейских держав в 1875-1876 гг. направлена на сохранение Оттоманской империи с одновременным проведением реформ в пользу христианского населения, т.е. ослаблением ее власти на Балканах. От Турции требуют расширения автономии местного населения, расширения территории Сербии и Черногории. Обсуждается план создания независимой Болгарии. Особую активность проявляет Николай Игнатьев, представлявший Россию на конференции в Константинополе. Он объезжает Европу для убеждения западных держав в необходимости «обуздать» Турцию.

Концерт европейских государств - шесть «великих держав» (Великобритания, Россия, Германия, Франция, Австро-Венгрия, Италия) - в своем большинстве поддерживал политику нажима на Турцию, вынуждая ее к реформам на Балканах. Франция была слишком занята родовыми муками республики, пришедшей на смену монархии; Италия не имела собственной восточной политики; Пруссия поддерживала Россию; с Австро-Венгрией Александр II договорился, встретившись летом 1876 г. в Рейхштадте с Францем-Иосифом. Противником русской политики была - Великобритания. Русское общественное мнение негодовало. «Самое трудное в этой задаче, - записывал Алексей Никитенко 25 августа 1876 г., - укротить Англию, которая, как бешеная собака, рвется на Россию»[127]. Путешествуя по Швейцарии в дни нарастания кризиса на Балканах, Никитенко всюду видит врага: «Имя англичанина в настоящее время до того сливается с именем турка в одном и том же понятии, что когда видишь многих англичан вместе, что беспрестанно случается, то мне становится страшно. Так и думаешь: вот-вот выскочит и накинется на тебя башибузук или черкес»[128].

Россия имела основание быть недовольной Англией. Лидер тори Дизраели, через посла в Константинополе, делал все, чтобы противодействовать ослаблению Оттоманской империи. Султан Абдул-Азис, на которого большое влияние имел русский посол Игнатьев, был свергнут и убит. Организатором переворота был лидер националистов Мидхат-паша, отвергавший все уступки христианам. Возведенный на престол в мае 1876 г. Мурад V был свергнут в августе того же года. Султаном стал Абдул-Гамид - противник реформ. Мидхат-паша, назначенный великим визирем, выработал конституцию, обнародованную в декабре 1876 г. Турция - к удивлению Европы - стала парламентской монархией. Это, как настаивало султанское правительство, делало беспредметным разговоры о расширении прав христианских народов: все народы империи получили равные права.

В начале марта 1877 г. генерал Игнатьев совершил поездку по Европе, побыв в Берлине, Вене, Риме, Париже. Его предложения были всюду встречены доброжелательно. Возражал только Лондон, где, имея на своей стороне большинство держав, генерал Игнатьев добился созыва конференции. Снова была принята программа реформ, представленная Турции. Султан, поддержанный своим парламентом, ее отверг. Александр II ответил объявлением войны, заявив в манифесте, что считает своим долгом взять в свои руки дело угнетенных христиан.

Россия вступила в войну одна, имея союзный договор только с Румынией. Прошло 22 года после окончания Крымской войны. Все это время русская армия реформировалась под руководством военного министра Дмитрия Милютина. Новая организация армии (в 1874 г. была введена всеобщая воинская повинность с шестилетним сроком службы в пехоте), современное вооружение, новый мундир европейского образца позволяли верить в возможность легкой победы над турками. Многое оставалось прежним. В частности, убеждение, что главным оружием пехоты остается холодное оружие, штыковой удар. Генерал Михаил Драгомиров, известный военачальник и теоретик, утверждал, что «огнестрельное оружие отвечает самосохранению; холодное - самоотвержению… Представитель самоутверждения есть штык и только он один». Под влиянием этой очень распространенной точки зрения считалось, что учить солдата стрелять далеко и быстро - значило его морально портить.

Выступление России было встречено с удовлетворением Пруссией, без особых опасений Австрией. Не напугало оно и Англию, которая была обеспокоена завоеванием русскими Коканда и полагала, что война с Турцией отвлечет Россию от Средней Азии. Война с Турцией встретила горячую поддержку русского общества. Защита Севастополя была героическим эпизодом русской истории, но смысл Восточной войны, развязанной Николаем I, оставался темным. Цели войны 1877 г. были благородными: русская армия шла на спасение братьев славян. Николай Данилевский назвал войну «национальной», утверждая, что «со стороны России вдруг пробудившийся национально-славянский интерес пересилил все чисто политические»[129].

Выступая 9 мая 1945 г. по радио, Сталин объявил о победе над Германией, заявив, в частности: «Вековая борьба славянских народов за свое существование и свою независимость окончилась победой над немецкими захватчиками и немецкой тиранией»[130]. Великая Отечественная война не только объявлялась национальной, но и становилась в один ряд с войнами за освобождение славян, которые велись в XIX в. В 1995 г. главный коммунистический идеолог эпохи перестройки - Александр Яковлев, историк по образованию, утверждал: «После Крымской войны в XIX в. Россия вела только одну войну - балканскую, освободительную»[131]. Завоевания на Кавказе и в Средней Азии он войнами не считает.

Вступая в войну с Османской империей, русское командование и общественное мнение было убеждено, что она закончится быстро сокрушительной победой. Турецкую армию всерьез не принимали. Война шла на двух фронтах: на Кавказе и в Дунайских провинциях. На Кавказе армия под командованием Лорис-Меликова в мае 1877 г. взяла крепость Ардаган, преграждавшую путь в турецкую Армению, и двинулась на Эрзерум. В июле она потерпела поражение и вынуждена была отступить, сняв осаду Карса. В конце июня главная русская армия форсировала Дунай, быстро пересекла северную Болгарию и застряла на балканских перевалах, ведя кровопролитные бои с турками.

Русских солдат удивляло не только упорство турок. Неожиданной был встреча с болгарами: сытыми, зажиточными крестьянами, жившими значительно лучше освободителей. Русская армия тащила - в трудной горной местности - огромный тяжелый обоз, предполагая, что в разоренной турками Болгарии (как утверждала пропаганда) нельзя будет ничего найти. Оказалось, что в освобождаемой стране было достаточно хлеба и скота, чтобы обеспечить армию продовольствием. После этого не приходилось удивляться тому, что болгары не поднимались как один человек (до начала войны в России в это твердо верили), чтобы идти воевать с турками. Добровольцев в русскую армию было немного.

Генерал Газенкампф записал в дневник: «В высших сферах были убеждены, что добровольцы повалят массами отовсюду, только поспевай формировать новые дружины. Между тем, даже на пополнение шести существующих не поступило из болгар до сих пор ни одного человека»[132].

В июне русские армии быстро двигались вперед. В июле овладели Шипкинским перевалом. Начался один из героических эпизодов войны - защита Шипкинского перевала. Официальная информация - «На Шипке все спокойно» - воспринималась как иронический комментарий. На западе Бомарше после трехкратного неудачного штурма началась осада крепости Плевна. В ноябре 1877 г. крепость сдалась, а в декабре в 25-градусный мороз русская армия перешла Балканы. Перед русскими солдатами прямой путь к Царьграду. Русские авангарды остановились в 10- 15 верстах от Константинополя. Главная квартира армии переехала в Сан-Стефано. 19 января в Адрианополе было подписано перемирие. 19 февраля 1878 г. - мирный договор с Турцией в Сан-Стефано. К этому времени Лорис-Меликов, собрав силы, вновь осаждает Каре и берет его приступом, возобновляя движение на Эрзерум.

Русский военный историк А. Керсновский, подводя итог войне, констатирует: «Русское полководчество шесть месяцев - плачевное, седьмой - блистательно»[133]. Блистательная победа принесла блистательный мирный договор. Его подписал Николай Игнатьев. Менялась карта Балкан. Сербия, Черногория и Румыния получали полную независимость и расширяли свои границы. Болгария, приобретшая Македонию, становилась автономным княжеством - она платила Турции дань, но турецкие войска покидали ее территорию. Турция обязалась провести административные реформы в Боснии и Герцеговине. России возвращалась Южная Бессарабия, которую она потеряла после Крымской войны; на Кавказе к России отходили города Батум, Каре, Ардаган и Баязет.

Оттоманской империи был нанесен сокрушительный удар: договор практически отделял ее европейские владения от азиатских. В европейских провинциях, которые еще оставались под властью турок, значительно расширились возможности национального развития. Победоносная война обошлась России недешево: русская армия потеряла в боях более 20 тыс. человек убитыми, около 60 тыс. ранеными[134]. Вместе с умершими от болезней потери составили примерно 200 тыс. человек.

Размер русской победы, условия Сан-Стефанского договора, который решал восточный вопрос в пользу Петербурга, не мог не вызвать недовольства европейских держав. Особенно резко возражала Англия: после подписания Адрианопольского перемирия английские корабли вошли в Мраморное море, имея задачей помешать русским войскам занять Константинополь. Чрезвычайно обеспокоилась Австрия, увидевшая вероятность перехода Балкан и Дуная под исключительный протекторат России. Россия оказалась совершенно изолированной на международной сцене. Единственный союзник - Румыния остро протестовала против лишения ее Южной Бессарабии. Россия возмещала потерю передачей Румынии Добруджи, в три раза большей по размерам. Дело было лишь в том, что Добруджа была болгарской.

Бисмарк предложил свои услуги «честного маклера» и пригласил в Берлин представителей великих европейских держав и Турцию. Берлинский конгресс (июнь-июль 1878 г.) пересмотрел условия Сан-Стефанского договора, заменив их статьями Берлинского трактата.

Россия сохранила свои завоевания на Кавказе (вернув Турции только Баязет) и в устье Дуная. Болгария была разделена на две части: в северной создавалось автономное княжество, южная оставалась в составе Турции, получив административную автономию. Значительно сокращена была территория Сербии. В то же время, не участвовавшие в войне Англия и Австро-Венгрия были вознаграждены: Лондон получил остров Кипр, Вена - административное управление в Боснии и Герцеговине. Представителями России в Берлине были Горчаков и Шувалов (Игнатьев, противник компромисса, в делегацию не был включен).

Русское общественное мнение было возмущено условиями Берлинского трактата, которые представлялись газетами как позорное поражение России, преданной немцами. Крик сердца генерала Скобелева: «Повторяю вам и прошу не забывать, наш враг - немец! Борьба между славянами и тевтонами неизбежна» - было выражением чувств, которыми герой делился с сербскими студентами, навестившими его в Париже в феврале 1882 г. Полвека спустя автор истории русской армии упрекает русскую дипломатию, которая «боясь восстановить Европу на Россию своей смелостью, восстановила ее на Россию своей робостью… Россия пошла в Берлин извиняться за свою победу»[135].

Александр понимал, что Россия в одиночку, против всех европейских держав удержать все завоевания Сан-Стефано не может. Страна была истощена войной. Финансы, о плачевном состоянии которых предупреждал накануне войны министр Рейтерн, пришли в критическое состояние. Было еще одно обстоятельство, объяснявшее уступчивость русской дипломатии.

Возможности русских приобретений в результате войны с Оттоманской империей были лимитированы до начала военных действий. Русских дипломатов, подписавших Берлинский трактат, особенно упрекали за то, что они согласились на фактическую передачу Боснии и Герцеговины - славянских земель - немцам, т.е. Австро-Венгрии. Никто не знал, что в 1876 г., накануне войны, Александр II встретился в Рейхштадте с Францем-Иосифом и договорился с ним о разделе «больного человека» - Турции. О Рейхштадтском соглашении не знал, в частности, Николай Игнатьев. Содержание этого соглашения стало известно лишь в 1887 г. во время дебатов в будапештском парламенте. Перед началом военных действий Петербург согласился с условиями Лондона: не трогать Египта, не посягать на Суэцкий канал, не оккупировать Константинополь и проливы.

Разгром турецкой армии и стремительное продвижение русских войск к Босфору вызвали ощущение необыкновенных возможностей. Результатом этих чувств был Сан-Стефанский договор. В Берлине наступило отрезвление. Россия не получила всего того, что она хотела. Она получила, то что могла. Бисмарк, обиженный на то, что его «честное маклерство» было воспринято в России как удар в спину, обвинял в антинемецкой пропаганде газеты, такие, как «Московские ведомости», по его словам, «плохо разбирающиеся в международных отношениях»[136].

По мнению Бисмарка, Россия никогда раньше, после ни одной войны с Турцией, не имела таких успехов, какие закрепил за ней Берлинский конгресс. Германский канцлер теоретически был прав. Но надежды, вызванные победами русской армии, были так велики, Константинополь был так близок, турки казались такими слабыми, что результаты Берлинского конгресса воспринимались как поражение - поражение в результате дипломатических интриг Европы, и прежде всего Германии и Австро-Венгрии.

Иллюзия поражения затмила реальные успехи России в царствование Александра П. Приняв страну после Крымского поражения, сын Николая I реализовал программу реформ, открывших России широкую дорогу модернизации политических, экономических, социальных структур. Победа в турецкой войне засвидетельствовала реабилитацию армии. Продолжалось расширение границ империи на юге и востоке.

Бомба террористов прервала деятельность Александра II.

Глава 12

ПОСЛЕ РЕФОРМ

Император Александр III, получив Россию при стечении самых неблагоприятных политических конъюнктур, высоко поднял международный престиж России без пролития капли русской крови.

Сергей Витте

Два постоянных фактора сопровождают перемены на русском троне. Первый - тяжелое положение страны, которую принимает в наследство новый царь. Так было до XIX в. Но в XIX в. - это особенно наглядно. Александр I, правивший 25 лет, доводит Россию до истощения бесконечными войнами - его сын Николай принимает страну в тяжелом состоянии; Николай I, правивший 30 лет, оставляет сыну государство, проигравшее войну, задыхавшееся от невозможности реализовать реформы, необходимость которых видели все. Александр II, остававшийся на троне 26 лет, разорванный бомбой террористов, несмотря на проведение реформы, передает наследнику государство на распутье. «Император Александр III вступил на престол в смутное время», - писал его министр финансов Николай Бунге, предлагая программу реформ[1].

Первый фактор порождал второй - каждый новый царь начинал с переделки того, что было сделано его предшественником. И - если снова ограничиться только XIX в. - достаточно вспомнить, как резко повернул политику Николай I, как он резко отказался от политики отца Александра II.

Положение России резко ухудшалось в конце царствования? Скорее - наоборот. Но перемена на троне давала возможность подвести баланс, открывая тем самым новому царю возможность заняться улучшениями.

Имелся и третий фактор. Его можно точно считать постоянным: неподготовленность наследника, который, как правило, случайно оказывался на троне. Александр I стал императором после убийства отца, Николай I - после отречения законного наследника брата Константина, Александр II - после внезапной смерти отца, Александр III - после убийства отца.

Абсолютная, самодержавная власть, которой обладал русский император, давала каждому новому царю возможность править по-своему, видеть Россию собственными глазами (или глазами близких доверенных людей). Личность нового царя была в числе важнейших факторов, определявших судьбу страны.

Реакция

Действие или состояние, возникающее в ответ на то или иное воздействие.

Словарь

Александр III вступил на престол в 36-летнем возрасте. Второй сын, он до двадцатилетнего возраста не думал о троне, ибо наследником, цесаревичем, был его старший брат Николай, внезапно умерший в апреле 1865 г. Но и став наследником, будущий царь не ждал короны. Александр II, которому в 1881 г. исполнилось 63 г., был в расцвете сил, только что вступил в морганатический брак с любимой женщиной (которую наследник активно не любил) и собирался долго царствовать.

У Александра III были хорошие учителя: курс истории читал ему Сергей Соловьев, право - Константин Победоносцев, стратегию - генерал Драгомиров, русский язык - академик Грот. Во время войны с Турцией наследник командовал Рущукским отрядом. Он рассчитывал получить командование всей армией, но Александр II предпочел ему своего брата - великого князя Николая. Рущукский отряд не сыграл важной роли в стратегических планах русской армии, но его командир увидел реальную войну, обнаружил «кошмар войны», как он выражался в письмах. Можно предположить, что впечатления, полученные во время кампании 1877-1878 гг., сыграли свою роль в нежелании Александра III втягивать Россию в военные конфликты. В его царствование не было больших войн.

Александр III короновался в 1883 г., и его внешность произвела на всех неизгладимое впечатление. Огромного роста, русоволосый, русобородый, с голубыми глазами, он показался художнику Василию Сурикову «истинным представителем народа». Художник добавляет: «Что-то грандиозное в нем было»[2]. Сергей Витте, отмечая импозантность фигуры императора, говорит, что «если бы Александр III явился в толпу, где бы совсем не знали, что он император, все бы обратили внимание на эту фигуру». По свидетельству Витте, Вильгельм II находился под большим впечатлением после знакомства с русским царем: «Вот это действительно был самодержавный император»[3].

При оценке умственных способностей молодого императора - такого единства нет. В декабре 1865 г. Константин Победоносцев занес в свой дневник: «Сегодня, после первых занятий с цесаревичем Александром, я пробовал спрашивать великого князя о пройденном, чтобы посмотреть, что у него в голове осталось. Не осталось ничего - и бедность сведений, или, лучше сказать, бедность идей, удивительная»[4]. Эта оценка интересна, ибо Константин Победоносцев будет поставщиком основных идей в период царствования Александра III. Сергей Витте, министр Александра III, хорошо знал императора, и в своих воспоминаниях пишет о нем: «Несомненно обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей…». А потом - на этой же странице - поправляется: «Пожалуй, можно сказать, ниже среднего ума, ниже средних способностей и ниже среднего образования»[5]. Но, подводя итоги царствования Александра III, Витте дополняет портрет: «Он был человеком сравнительно небольшого образования, можно бы сказать - он был человеком ординарного образования. Но вот с чем я не могу согласиться и что мне часто приходилось слышать, это с тем, что император Александр не был умным… Может быть, у императора Александра III был небольшой ум рассудка, но у него был выдающийся ум сердца; это своего рода ум, присутствие которого часто, в особенности в положении лиц, которым приходится умом предвидеть, предчувствовать и предопределять, несравненно важнее ума рассудка»[6].

Иного мнения был военный министр генерал Банковский, который просто, по-солдатски говорил: «Это был Петр со своей дубинкой. Нет, это одна дубина без Великого Петра, чтобы быть точным»[7]. Новейший биограф Александра III приходит к выводу, что «при недостаточной образованности (он), безусловно, обладал природным умом - практическим, здравым, хотя и неразвитым и довольно ограниченным»[8].

Экономическое положение страны было тяжелым: огромные расходы на войну с Турцией, голод в Поволжье (1880 г.). Но и население, и правительство привыкли к «временным трудностям». Были известны способы их преодоления. Несравненно более трудной проблемой был выбор пути. Александр III, вступив на трон, оказался на распутье: продолжать дело отца, реформы которого, несмотря на все их недочеты, трансформировали Россию, либо отказаться от наследства. Убийство Александра II, царя-Освободителя, было для нового императора знаком ошибочности политики отца.

Сомнения в пользе реформ, опасения, что, вызванные ими изменения ослабляют самодержавную власть царя, возникли у цесаревича до 1881 г. Огромное влияние оказывает на него Константин Победоносцев (1827-1907), бывший наставник, профессор гражданского права, назначенный в 1880 г. на пост оберпрокурора Синода (он занимал его до 1905 г.). Обер-прокурор Синода был не только административным главой русской православной церкви, но и - практически - министром культов. В его ведении находились все религии и верования на территории империи. В бесконечных письмах, в личных беседах Константин Победоносцев объяснял цесаревичу, что все трудности объясняются «польской интригой», орудием которой служат проникшие всюду, подтачивающие устои «жиды».

Сергей Витте, давая оценку своим коллегам, с которыми он работал, пишет о Победоносцеве (последний был назначен членом комитета министров, хотя статус обер-прокурора Синода этого не предусматривал): «Из всех государственных деятелей России, с которыми мне пришлось иметь дело… Константин Петрович Победоносцев был человек, наиболее выдающийся по своему таланту или, вернее, не столько по таланту, как по своему уму и образованию»[9]. Витте вспоминает, что после назначения на пост министра финансов он имел беседу с Александром III, который предупредил его не поддаваться влиянию Победоносцева, Добавив: «…вообще Победоносцев человек очень ученый, хороший, бывший его профессор, но что, тем не менее, из долголетнего опыта он убедился, что Победоносцев отличный критик, но сам никогда ничего создать не может». Царь признал, что Победоносцев принес ему много пользы тем, что помог временно остановить смуту 1881 г. и дать России опомниться, но, добавил Александр III, «я уже давно перестал принимать во внимание его советы»[10].

Разговор имел место в 1892 г. После убийства Александра II, во время смуты, новый император, после недолгого колебания, выбрал дорогу, рекомендованную Константином Победоносцевым. На заседании Совета министров, собранном через неделю после 1 марта, Александр III объявил, что вопрос о созыве представителей от земств и городов, несмотря на подпись Александра II нельзя считать предрешенным, ибо покойный император хотел до утверждения проекта выслушать мнение министров. Еще через две недели собирается новое совещание, на котором большинство высказывается за продолжение реформ. В числе сторонников продолжения политики Александра II были Лорис-Меликов, военный министр Николай Милютин, министр финансов Александр Абаза, ряд других министров и два великих князя - Константин Николаевич и Владимир Александрович. Против созыва общественных представителей выступал наиболее красноречиво Константин Победоносцев. Обер-прокурор Синода был последователен. В свое время он писал цесаревичу: «Повсюду в народе зреет такая мысль: лучше уж революция русская и безобразная смута, нежели конституция». Александр III после совещания 21 апреля писал Победоносцеву, демонстрируя хорошее усвоение идей профессора: «Сегодняшнее наше совещание сделало на меня грустное впечатление, Лорис, Милютин и Абаза положительно продолжают ту же политику и хотят так или иначе довести нас до представительного правительства, но пока я не буду убежден, что для счастья России это необходимо, конечно, этого не будет, я не допущу. Вряд ли, впрочем, я когда-либо убежусь в пользе подобной меры, слишком я уверен в ее вреде»[11].

29 апреля был опубликован Манифест, составленный Победоносцевым и без изменений подписанный Александром III. Министры не знали его содержания. Новый император объявлял, что «глас Божий повелевает нам стать бодро на дело правления, в уповании на Божественный промысел, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на нее поползновений».

Выбор был сделан, Александр III отверг наследство отца и пошел в обратную сторону. Император переслал Победоносцеву анонимное письмо, которое произвело на него огромное впечатление. «Отец твой не мученик и не святой, - писал неизвестный автор, - потому что пострадал не за церковь, не за крест, не за христианскую веру, не за православие, а за то единственно, что распустил народ, и этот распущенный народ убил его»[12].

Знаком нового царствования стал переезд в Гатчину - Александр III выбрал своей резиденцией замок, в котором прятался от врагов и был убит Павел I. Казнь пяти террористов, убивших Александра II, - пять виселиц напомнили о начале царствования Николая I.

Политику реформ Александра II называли «революцией сверху». Политика Александра III не была «контрреволюцией сверху», ибо фундамента перемен, происшедших в России в 60-70-е годы, ликвидации крепостного права, она не затронула. Можно бы говорить о «контрреформах сверху», но если революции могут приходить и снизу, реформы, как и контрреформы, всегда идут только «сверху». Царствование Александра III - эпоха реакции, в том смысле, что политика нового императора была ответом на действия Александра II. Сын убитого получил, с его точки зрения, доказательства того, что самодержавие потеряло контроль, что власть вытекает из рук царя.

Александр III, объявив в Манифесте, что будет «утверждать и охранять» самодержавную власть, декларировал желание вернуть себе полный контроль в государстве. Михаил Катков выразил основную линию политики Александра III, приветствуя в 1884 г. первый органический акт нового царствования, студенческий устав, заменивший устав 1863 г., словами: «Встаньте, господа. Правительство идет, правительство возвращается».

Лорис-Меликов и другие министры, сторонники продолжения политики реформ, поняли, что их время кончилось после публикации Манифеста, и подали в отставку. Министром внутренних Дел, на место Лорис-Меликова, был назначен граф Николай Игнатьев. Энергия, «серебро русского инстинкта» бывшего дипломата, как выразился о нем Победоносцев, импонировали Александру III. Новый министр приступил прежде всего к реорганизации аппарата. В августе 1881 г. было издано «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Положение называлось временной мерой - оно сохранилось до 1917 г. Процесс контрреформ начался. Первый удар наносился по судебной реформе - «Положение» открыло административной власти широкие возможности вторжения в компетенцию судов. В местах, объявленных на положении усиленной или чрезвычайной охраны, судебные органы были непосредственно подчинены администрации. Местные власти получили право прибегать к исключительным мерам - административной высылке без суда, военным судам, закрытым судебным процессам. В Петербурге, Москве и Варшаве при полицейских управлениях были учреждены специальные розыскные органы - отделения по охранению порядка и общественной безопасности, которые обычно назывались охранными отделениями, или «охранкой». Их задача - расследование политических преступлений. Они заменили, по словам сотрудника «охранки» (позднее - разоблачителя ее деятельности) Леонида Меньшикова, «архаическое III отделение»[13].

Александр III, легко утверждая меры по усилению охраны порядка, колеблется принять окончательное решение по главному политическому вопросу. Объявив о твердом желании сохранить самодержавную власть, император собирает в Петербурге в сентябре 1881 г. комиссию, состоящую из 32 человек (большинство из них - представители земских учреждений). Их официальное название - сведущие люди. Обсуждалось два вопроса: о системе продажи водки и помощи крестьянам-переселенцам. Вопросы не были первостепенной важности, но желание Александра III выслушать мнение «сведущих людей» позволяло предполагать возможность участия общественности в решении государственных проблем. Исходя из этого предложения, граф Игнатьев подхватил мысль идеолога славянофилов Ивана Аксакова о созыве Земского собора, чисто русского либерального института, способного «посрамить все конституции в мире», и в то же время удерживающего Россию «на ее исторической, политической и национальной основе». План, предложенный Иваном Аксаковым и принятый Николаем Игнатьевым, предлагал избрать из сословий на основе имущественного ценза 4 тыс. выборных, в том числе 1 тыс. от крестьян.

Александр III отверг проект манифеста о созыве Земского собора, составленный графом Игнатьевым. «Я слишком глубоко убежден в безобразии представительного начала, чтобы когда-либо допустить его в России в том виде, как оно существует по всей Европе»[14]. - заявил император. Даже в форме Земского собора «представительное начало» было для него неприемлемым.

Граф Игнатьев был отправлен в отставку. Период колебаний закончился. Новым министром внутренних дел, фактическим главой правительства стал граф Дмитрий Толстой.

Сергей Витте подчеркивает, что Александр III всегда сам назначал каждого министра. Даже в первую половину царствования, когда он находился под сильным влиянием Победоносцева, окончательное решение оставалось за императором. Он выбрал графа Дмитрия Толстого (1823-1889). «Имя гр. Толстого, - писал Михаил Катков, - само по себе уже есть манифест, программа»[15]. Английский историк Хью Сетон-Уотсон резюмирует: «Дмитрий Толстой стал известен в русской исторической литературе, как один из наиболее ханжеских и наиболее влиятельных реакционеров XIX в. Его единодушно ненавидели все русские и либеральных, и радикальных взглядов. Скорее консервативный Чичерин написал в своих воспоминаниях: «Можно назвать лишь немного людей, причинивших такой вред России»[16].

Назначение Дмитрия Толстого министром внутренних дел было его возвращением на государственную службу. В 1866 г., после выстрела Каракозова, Дмитрий Толстой занял пост министра просвещения, став одновременно обер-прокурором Синода. Только в 1880 г, Лорис-Меликов убедил Александра II отправить графа Толстого в отставку. Александр III знал, что найдет в графе Толстом человека, который сможет «распутать узел реформ», полученный им в наследство. Император мог теперь опереться на «Тройку»: Константин Победоносцев - Дмитрий Толстой - Михаил Катков. Сын министра внутренних дел был женат на дочери издателя «Московских ведомостей», что подчеркивало единодушие «Тройки».

30 мая 1882 г. Дмитрий Толстой был приглашен во дворец к императору, который сообщил ему о назначении. Граф Толстой рассказал, вернувшись домой, о разговоре. В ответ на предложение занять пост министра внутренних дел (что фактически означало - возглавить правительство). Толстой ответил, что он уже стар, и не способен менять свои взгляды. На вопрос царя, какие взгляды он имеет в виду. Толстой ответил, что, по его убеждению, история России складывалась вокруг дворянства, в минувшие 25 лет было сделано все, чтобы подорвать роль этого класса. Александр III ответил, что совершенно согласен с ним[17].

Второй вариант этого разговора изложил в своих мемуарах граф Валуев со слов Дмитрия Толстого. Граф Толстой будто бы сказал царю, что не признает «крестьянской России» и добавил: «Ваши предки создали Россию, но они нашими руками ее создали». При этих словах, якобы царь «покраснел и отвечал, что он этого не забывает»[18].

Характер Дмитрия Толстого, опытного царедворца, «доводящего раболепство и угодничество до тех крайних пределов, которые обыкновенно нравятся царям, но во всех порядочных людях возбуждают омерзение»[19], дает основание предполагать, что более точна первая версия разговора. Тем не менее, можно не сомневаться, что разговор о дворянстве шел. Ибо этот вопрос стоял первым в программе нового царя. Обнаруженная в архивах в 1993 г. «Записка», адресованная Александру III генерал-адъютантом Отгоном Рихтером, долгие годы командовавшим императорской главной квартирой, человеком из ближайшего окружения императора, говорит об этом же. Генерал Рихтер - военный, а не государственный деятель - позволяет себе представить в марте 1883 г. программу правительственной деятельности, выделяя в ней три вопроса: экономический, административный и сословный. В частности, в «Записке» настоятельно рекомендуется: «Дворянством, как ближайшею опорою трона, необходимо дорожить, его нужно поднять в собственных глазах…»

Генерал Рихтер указывает на важнейшее следствие реформ «последнего царствования», которые он считает «благодетельными» и вызванными «настоятельными требованиями жизни»: они привели к «умалению» чтоб не сказать уничтожению привилегий, которыми пользовалось дворянство». Дело было не только в изменении материального положения помещиков, потерявших крепостных. Дворянство потеряло ощущение главного, господствующего класса. Когда распалась «цепь великая», сковывающая Россию, она, по выражению Некрасова, ударила «одним концом по барину, другим по мужику». Мужик к ударам привык, а помещики, дворянство восприняли их очень болезненно. Но проблема была не в них, а в самодержавии. «Понятие о государственном строе, - объяснял генерал Рихтер, - вылилось в формулу Царь и народ, т. е. представляя ее графически - высокий столб, на вершине которого Царь, а основание покоится на необъятной стихийной силе, называемой народом. Пока масса спокойна, все хорошо, но кто поручится, что она никогда не заколышется?» Оттон Рихтер предлагает другую геометрическую фигуру для государственного строя России - пирамиду - «на вершине Царь, а посредствующими слоями между ним и народом - дворянство, (войско), духовенство и торговое сословие»[20].

Генерал не сделал открытия - его «Записка» демонстрирует распространенность представления об антидворянской направленности реформ Александра II.

Василий Ключевский в конце жизни пришел к формуле: «…с 25 февраля 1730 г. каждое царствование было сделкою с дворянством, и если сделка казалась нарушенной, нарушившая сторона подвергалась преследованию противной и ссылкой или заговором и покушениями»[21]. Современный биограф Александра III считает, что уже в самом начале его царствования он имел общий план контрреформ, «призванных устранить противоречия, внесенные в самодержавную монархию учреждениями и установлениями 60-х годов»[22]. Главными линиями «общего плана» были: контроль самодержавной власти и сделка с дворянством - фундаментом самодержавия. На «Записке» генерала Рихтера император написал резолюцию, адресованную графу Толстому: «Прочтите эту Записку, а при докладе Я поговорю с вами об этом».

Новый император хотел переделать все. Прежде всего перемены наступили в армии. Новая форма была введена летом 1882 г. «Изящные мундиры красивой армии Царя-Освободителя не шли к массивной фигуре нового Государя. Александр III не считался с эстетикой, требуя национального покроя и практичности». Историк русской армии с огорчением констатирует: «Армия стала неузнаваемой… Офицеры стали похожи на обер-кондукторов, гвардейские стрелки - на колодочных надзирателей…»[23]. Переменить форму в армии было несложно. Больше времени потребовали главные контрреформы.

Деятельность контрреформаторов развивалась в трех направлениях: система просвещения, местное самоуправление (земства), суд. Изменение университетского устава 1863 г. было проведено в 1884 г. Сергей Витте сформулировал причину трудностей, которые встречала самодержавная власть: «Просвещение возбуждает социальную революцию, но народное невежество ведет к военным поражениям». Дмитрий Толстой был назначен министром просвещения с задачей обеспечить «правильное воспитание» молодежи (после выстрела Каракозова). Он был уволен в отставку (после взрыва Зимнего дворца Степаном Халтуриным) в порицание за невыполнение задачи. В 1885 г., беседуя с молодым немецким дипломатом Бернгардом фон Бюловым, граф Толстой объяснял: «Прежде всего, нам нужно уничтожить нигилизм»[24]. Террор 70-х годов, завершившийся «центральным актом» - убийством Александра II, свидетельствовал о серьезности опасности. Источником «нигилизма» было образование, гнездом заразы - университет. «Нас в университетах, - говорилось в листовке середины 80-х годов, - около 12600; неужели мы, «соль земли русской», не можем дружным натиском что-нибудь сделать»[25].

В абсолютных числах русские университеты опережали все другие страны, кроме США, по количеству студентов. За 1875- 1885 гг. число студентов возросло вдвое (с 5679 до 12939).[26] Университетский устав 1863 г. дал университетам «республиканское устройство», иначе говоря - широкую автономию. Устав 1884 г. уничтожил университетское самоуправление, подчинил преподавание университетскому начальству и министерству просвещения, усилил инспекторский надзор за студентами - введение в 1885 г. формы позволяло контролировать их поведение и вне учебного заведения. Были запрещены землячества, резко усилилась цензура вообще и библиотечных книг в частности.

Василий Маклаков, виднейший русский либеральный деятель, поступил в университет после 1884 г.: он уже носил форму, старшекурсники ее не носили. «Так смешались, - пишет он в воспоминаниях, - и различались по платью питомцы эпохи «реформ» и питомцы «реакции». Устав 1884 г., свидетельствует Маклаков, «больнее ударил по профессорам, по их автономии, чем по студентам».

«Университет, особенно Московский, - вспоминает Василий Маклаков, - для моего поколения казался обетованной землей, оазисом среди мертвой пустыни»[27]. Университет представлялся оазисом после гимназии. Система школьного образования была делом рук Дмитрия Толстого. С 1871 г. в основу преподавания в гимназиях были положены древние языки. 41%. времени был посвящен изучению латинской и греческой грамматики. Сторонники системы указывали, что в прусских и саксонских школах древним языкам отдавалось 47-48% времени. Изучение грамматики («умственная гимнастика», как считал граф Толстой) не вызывало восторга учеников.

В связи с тем, что в России не хватало преподавателей древних языков, их приглашали из славянских стран, не считаясь с тем, что знание ими русского языка, как правило, было недостаточным. В результате в 1872-1890 гг. из ста учеников только 8-9 кончали гимназию в срок, т.е. за 8 лет. Вообще заканчивали гимназию не более 37%. «Выходило, - подводит итог Павел Милюков, - что не школа существует для учащихся, а учащиеся для школы»[28].

Наряду с гимназиями, открывавшими путь в университет, существовали - по германскому образцу - реальные училища с шестилетним курсом образования. В первых четырех классах преподавали религию (закон Божий), русский язык, математику, географию, историю, чистописание, черчение и два иностранных языка; в двух последних - естествознание, физику, химию и механику. Выпускники реальных школ готовились к активной деятельности в промышленности, торговле и т.п.

В 1875 г., в эпоху реформ, граф Толстой заверял: «Наше правительство не делает никакого различия в своих училищах, ни по вероисповеданиям, ни по сословиям… Гимназии наши должны производить аристократов, но каких? Аристократов ума, аристократов знания, аристократов труда»[29]. В 1885 г. преемник Дмитрия Толстого на посту министра просвещения Иван Делянов говорит языком контрреформы: гимназическое образование вредно для «низших классов». В июне 1887 г. Делянов подписывает циркуляр, сделавший его имя нарицательным: директорам гимназий рекомендовалось «неуклонно соблюдать правило» о непринятии детей, родители которых не представляют «достаточного ручательства в правильном домашнем надзоре». В список «нежелательных» входили «дети кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и тому подобных людей». Результаты не заставили себя ждать. Цифры отражают изменение социального состава учащихся в результате «волевого воздействия» правительства. В 1833 г. 78% учащихся в гимназиях были дворянами, 17% представляли городское сословие, 2% - сельское, 2% - духовное. В 1884 г. соотношение заметно изменилось: 49,2, 33,1, 6,9 и 1,5% соответственно. В 1892 г. очевидно изменение тенденции: дворяне - 56,2%, городское сословие - 31,3%, сельское - 5,9%, духовное - 1,9%. Одновременно после контрреформ в реальных училищах сокращается число дворянских детей и увеличивается численность представителей городского и сельского сословии[30].

22 марта 1881 г., через три недели после вступления Александра III на престол, Победоносцев излагает ему свои взгляды на просвещение. Говоря о необходимости создать среднюю школу, где бы «люди низшего класса могли получать нехитрое, но солидное образование, нужное для жизни, а не для науки», обер-прокурор Священного синода полагал, что для этого необходимо «искать главной опоры в духовенстве и церкви в народном первоначальном образовании».

Земства все активнее финансировали создание сети первоначальных трехлетних школ. Их развитию способствовал растущий интерес крестьян к грамоте, необходимость которой становилась все очевиднее. Дополнительным толчком было решение правительства (1874) давать грамотным и учащимся льготы по воинской повинности. Успехи земской школы тревожили Константина Победоносцева, убежденного, что она не дает образование, которое он считал нужным. В 1884 г. было принято решение о создании начальных школ при церквях. Их задачей было, как говорилось в «Положении», «утверждать в народе православное учение веры и нравственности христианской и сообщать первоначальные полезные знания».

Церковно-приходская школа была создана как конкурент земской. Ее главной проблемой были учителя-священники, дьяконы, которые не были подготовлены к преподаванию, к тому же рассматривали его, как «вторую работу», дополнявшую основное занятие. Основным преимуществом такой школы в глазах власти была невозможность какой-либо «неблагонадежности» - политической или религиозной, поскольку имелся постоянный, надежный контроль - крестьяне. Им власть доверяла.

Наличие конкурента способствовало повышению уровня церковно-приходских школ: в 90-е годы они стали трехлетними (первоначально - двухлетние). Важное значение имело постоянное внимание властей: в 1885 г. на церковно-приходские школы было отпущено 55 тыс. рублей, в 1896 г. - 3454645 рублей[31].

В программе, которую генерал Рихтер изложил в «Записке» императору, значились три первоочередных вопроса: после экономического шли административный и сословный. В центре политики контрреформ стояла земская проблема, сочетавшая административный и сословный вопросы. Оба вместе, захватывая также экономику, составляли ускользавший от решения главный вопрос - крестьянский. Александр III начал царствование с мер, которые были уже подготовлены в предшествующее царствование: с исправления недостатков реформы 1861 г., улучшения положения крестьян. В 1881 г. были понижены выкупные платежи. Еще через два года выкуп крестьянского надела стал обязательным (помещик больше не мог этому противиться). Учреждение Крестьянского банка, который должен был давать льготные ссуды, значительно облегчило покупку крестьянами земли в частную собственность. Была, наконец, отменена подушная подать - реликт крепостного права (1886). Ее заменили земельный налог, налог на движимое имущество и наследство.

Существование земских учреждений - независимых, самоуправляемых - воспринималось императором и «Тройкой» как посягательство на самодержавную власть. В июле 1889 г. император объяснял в указе Сенату причины подписания им «Положения о земских участковых начальниках» - «отсутствие близкой к народу твердой правительственной власти, которая соединяла бы в себе попечительство над сельскими обывателями с заботами по завершению крестьянского дела и с обязанностями по охранению благочиния, общественного порядка, безопасности и права частных лиц в сельских местностях».

Проект закона о земских начальниках, подготовленный графом Толстым, был отвергнут большинством членов Государственного совета (39 голосов против 13). Александр III принял сторону меньшинства. Суть закона состояла в том, что губернатор назначал из среды местного дворянства земских начальников с широким кругом полномочий: контроль над общинным самоуправлением, рассмотрение судебных дел, утверждение приговоров волостного суда, решение земельных вопросов. Император Александр III, объясняет Сергей Витте, «был соблазнен мыслью, что вся Россия будет разбита на земские участки, что в каждом участке будет почтенный дворянин…, что этот дворянин-помещик будет опекать крестьян, судить их и рядить». С точки зрения Витте, противника института земских начальников, порок закона состоял в «смешивании власти административной с властью судебной», что «в культурном государстве невозможно»[32].

«Положение о губернских и уездных земских учреждениях» 1890 г. превращало земские учреждения из общественных самоуправляющихся организаций в придаток государства, включало их в государственную систему. Власть на местах - административная и судебная, как подчеркивает граф Витте, - передавалась дворянам. В первой половине 80-х годов Александр III принял меры по улучшению материального положения дворян. В частности, был учрежден Дворянский земельный банк, дававший помещикам долгосрочный кредит.

Земский начальник имел право наказывать крестьян: делать им выговор, налагать штраф (5 рублей), сажать под арест на 7 дней. Наказания не были чрезвычайно суровыми. Их называли отцовскими. «Вы - наши отцы, мы - ваши дети», - так представлялись создателям Положения о земских начальниках идеальные отношения в деревне. Это соответствовало мечте славянофилов. В 1881 г. Иван Аксаков опубликовал в руководимом им журнале «Русь» записку, адресованную его отцом Константином Аксаковым Александру II. Идеолог славянофильства развивал свою главную мысль: русский народ - народ не государственный и не имеет никакого желания участвовать во власти, в управлении государством. Ему совершенно не нужны западные свободы, он себя чувствует совершенно свободным под отеческой рукой царя-самодержца.

Сергей Витте, диктуя свои воспоминания в 10-е годы XX в., уже пережив революцию 1905 г., называет Закон о земских начальниках «ошибкой императора Александра III». Ибо - по его мнению - это было «введением принципа какого-то патриархального покровительства над крестьянами как бы в предположении, что крестьяне навеки должны остаться таких стадных понятий и стадной нравственности». Положение о земских начальниках действовало до 1917 г. Заглядывая в будущее, Сергей Витте предсказывает «громадные дурные последствия в жизни России». Они произойдут, объяснял один из проницательнейших государственных деятелей России своего времени, «из-за неустройства крестьян, из-за неустройства их правовых отношений, вследствие того, что на крестьян смотрят как на людей особого рода, не таких, как мы»[33].

Крестьяне - подавляющее большинство населения страны - были поставлены в особое положение, их права ограничены. Линия раздела между «отцами» и «детьми», между дворянами и крестьянством стала очевиднее, пропасть - глубже.

Французский историк Анатоль Леруа-Болье, современник контрреформ, заметил, что «секрет будущего» - открытая схватка между помещиками и крестьянами[34].

Положение о земских начальниках возвращало помещикам не только власть в деревне, но и престиж, которого они лишились после освобождения крестьян. Это был престиж помещика, ставшего государственным чиновником: земские начальники получали жалование от государства.

Третьим направлением контрреформ - после системы просвещения и земского самоуправления - был суд. Министр просвещения Делянов хорошо понимал взаимозависимость объектов необходимых, по его мнению, перемен. 25 декабря 1883 г. он писал Победоносцеву: «Тщетны будут ваши с нами усилия об исправлении школы, если школьники наши от младших до старших будут развращаемы судом»[35]. Министерство народного просвещения специальным циркуляром запретило всем учащимся средних учебных заведений присутствовать в залах судебных заседаний. Но сами процессы были, газеты печатали отчеты. Владимир Бурцев, участвовавший в революционной деятельности с начала 80-х годов, вспоминает: «Отдельно изданный отчет о процессе цареубийц 1881 г. был нашей особенно читаемой книгой. В ней и в газетных отчетах о других процессах террористов мы находили то, о чем в России было запрещено говорить»[36].

Константин Победоносцев был твердо убежден в необходимости контрреформы суда. Он сообщает одному из своих корреспондентов, что получил записку (в 1881 г.), в которой говорилось: «По-нашему, все эти «балаганных дел мастера» - изменники: Кони, председатель, судивший Засулич, Александров, защищавший ее, прокурор, столь осторожно обвинявший ее, присяжные, оправдавшие ее»[37]. Обер-прокурор Синода был совершенно с этим мнением согласен.

Судебная реформа была наиболее последовательной и удачной из реформ Александра П. Ее «перестройка» шла медленно, встречая упорное сопротивление - даже в Государственном совете. Контрреформа развивалась в трех направлениях: в 1885 г. был поколеблен принцип несменяемости судей (была создана возможность их смещения или перемещения); в 1887 г. была ограничена гласность суда; в 1889 г. был значительно сужен круг преступлений, которые рассматривались с участием присяжных заседателей.

Большинство Государственного совета голосовало постоянно против этих ограничений, император всегда присоединялся к меньшинству, возглавляемому Победоносцевым.

Тяжелейший удар по системе судопроизводства, созданного реформой 1864 г., был нанесен «Положением о мере к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» 1881 г. и Положением о земских начальниках 1889 г. «Временное» Положение об охране государственного порядка продлевалось из года в год и определяло важнейшую черту контрреформы - нарастание форм внесудебного произвола.

Константин Победоносцев остро, талантливо критиковал суд присяжных: издевался над неподготовленностью, неграмотностью присяжных, беспринципностью адвокатов, демагогией прокуроров, клеймил безнаказанность некоторых преступлений. Он добивался ликвидации бессословного суда, независимого от администрации, гласного, гарантировавшего право на защиту. Всего этого ему добиться не удалось. В результате - резкое усиление внесудебных репрессий, прежде всего значительное расширение высылки в Сибирь без суда, административным решением.

Рост внесудебных репрессий происходил одновременно с затуханием террористической деятельности. После убийства Александра II ошеломление было так велико, что начались секретные переговоры с террористами о перемирии. Вскоре правительство поняло, что ослабленная арестами лидеров «Народная воля» перестала быть возможным партнером для переговоров. Новая структура полиции позволила значительно улучшить работу по борьбе с революционным движением. «Обзоры важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях империи по государственным преступлениям» свидетельствуют об успехе борьбы. В «Обзоре» за 1887 г. говорилось: «По мере качественного и количественного улучшения полицейской деятельности, за последние годы сделалось почти невозможным установить и правильно поддержать революционные связи и сношения… Все стремления устроить какое-либо общее «революционное предприятие», стоящее в зависимости от «партии», не имели прочного успеха…»[38].

В 1880-1890 гг. прошло 17 процессов «народовольцев» - было осуждено 154 человека. В 70-е годы на одном из процессов обвинялось 193 человека. В разгар терроризма - с апреля 1879 г. до убийства Александра II в марте 1881 г. - состоялось 40 политических процессов. В процессах 80-х годов смертные приговоры были вынесены 74 обвиняемым, а казнено - 17 человек. Последний народовольческий процесс, который был и последним крупным политическим процессом XIX в., состоялся в сентябре 1890 г. Последней публичной казнью в Петербурге была казнь пяти участников убийства Александра II - 3 апреля 1881 г.[39]

Важнейшую роль в разгроме «Народной воли» сыграло новое оружие, мастерски использованное подполковником Григорием Судейкиным. ведавшим политическим розыском в Петербурге, - провокация. Завербовав одного из лидеров «Народной воли» Сергея Дегаева, Судейкин нанес революционерам серьезный удар - провел массовые аресты. Он планировал организацию убийства директора департамента полиции Плеве, министра внутренних дел Толстого с тем, чтобы схватить с поличным террористов, В 1883 г. раскаявшийся Дегаев организовал убийство Судейкина. Огорченный Александр III написал на докладе: «Потеря положительно незаменимая! Кто пойдет теперь на подобную должность!».

Император напрасно беспокоился: охотников было много. Талантливым провокатором проявил себя Сергей Зубатов: в молодости революционер, после ареста перешел на другую сторону и сделал карьеру в полиции, дойдя до поста начальника московского охранного отделения. Владимир Бурцев, посвятивший себя разоблачению тайных агентов полиции, проникших в революционные партии, называл Сергея Зубатова «отцом провокации». Полиция проникает во все революционные движения, партии, группы и старается контролировать их деятельность. Полицейские стратеги возбуждают (через своих агентов) одну партию против другой, создают благоприятные возможности для деятельности своих питомцев, безжалостно преследуют их противников. Охранные отделения сыграли немалую роль в развитии русского революционного движения, рассчитывая ликвидировать его. Всегда, однако, думая о своей карьере. После удачной операции, проведенной в сотрудничестве с заграничной агентурой департамента полиции, начальники петербургского и московского охранного отделений Николай Бердяев и Сергей Зубатов послали телеграмму в Париж Петру Рачковскому, ведавшему заграничными агентами: «Вчера (21.4.1894) взята типография, несколько тысяч изданий и 52 члена «Народной воли». Немного оставлено на разводку. Сергей и Николай»[40].

«Оставленные на разводку» революционеры становились ядром новых организаций, которые давали новую работу мастерам провокации.

Одним из наиболее демонстративных проявлений судебной контрреформы было резкое усиление внесудебных репрессий прежде всего административной высылки без суда. Впервые стали широко применять эту меру борьбы с терроризмом после покушения Александра Соловьева на Александра II в апреле 1879 г. С начала 80-х годов поводом для высылки стали служить не только антиправительственная пропаганда, распространение и хранение запрещенной литературы, укрывательство, недоносительство, но и «вредный образ мысли», «сомнительные знакомства», «принадлежность к вредному семейству» и т. п. Владимиру Бурцеву было 22 года, когда его арестовали. Он учился в университете и оказался на подозрении. Во время обыска у него нашли книги о народных школах, о народном образовании, земствах. Жандармский офицер объяснял родителям арестованного: «Его никак нельзя выпустить… Мы знаем, куда эти книги ведут!»[41].

В 1885 г. американский путешественник Джордж Кеннан совершил поездку по Сибири и детально ознакомился с ее тюрьмами, этапами, местами ссылки. Он отправился в путешествие, убежденный, что русские эмигранты-революционеры - Степняк-Кравчинский, Петр Кропоткин преувеличивают ужасы сибирской карательной системы, что «нигилисты» заслуживают сурового наказания. Знакомство с положением на месте убедило его, что он ошибался, а эмигранты были правы. Особенно потрясли его ссыльные, наказанные без суда. Не только потому, что он встретил среди них культурных, интеллигентных людей, а прежде всего потому, что «правительство первым дало пример беззаконности в России»: арестовывает без ордера; наказывает без суда; цинично пренебрегает решением своих судов, если они были в пользу политических; конфискует деньги и частную собственность граждан по подозрению в симпатиях к революционному движению; посылает 14-летних мальчиков и девочек в Сибирь»[42]. Джордж Кеннан продолжает список беззаконных действий властей. Не ограничиваясь выражением чувств, он приводит цифры, ссылаясь на официальные документы, с которыми он получил возможность ознакомиться. Ежегодно в Сибирь поступало от 10 тыс. до 13 тыс. уголовных преступников, ссыльных, переселенцев (крестьян, высланных решением мира), бродяг[43]. Историк царской тюрьмы проф. Гернет подсчитал, что (на 1 января 1900 г.) количество ссыльных среди заключенных составляло 8,36%[44].

Современный биограф Александра III приходит к выводу, что политический режим при нем неуклонно приближался к тоталитарному, обнаруживая сходство не столько в степени жестокости репрессивной системы, сколько в некоторых ее исходных принципах». Историк видит главным принципом тоталитаризма в «нетерпимости к инакомыслию», сравнивая «самодержавное государство, авторитетное по своей природе, с диктатурой пролетариата»[45].

Нетерпимость к инакомыслию - один из принципов тоталитарного режима, но не основной, не «исходный». Тоталитаризм - система, которая нарушает собственные законы, живет без законов, по воле высшей инстанции - партии и ее вождя. По сути дела, подлинный тоталитаризм - это порождение XX в. Система Александра III, ставившая во главу угла полный контроль над обществом и государством, видевшая своей главной задачей сохранение абсолютного самодержавия, была на пути к тоталитарному режиму. Излюбленной командой русских армейских офицеров была - стрельба залпом. Дружный залп показывал выдержку и хорошее обучение воинской части. Специалист отмечает: «Меткость подобного декоративного» огня была, конечно, ничтожной»[46]. Европейские армии уже давно перешли на индивидуальную стрельбу.

На дороге в капитализм

Арестанты преувеличивали понятие о действительной свободе, и это так естественно, так свойственно всякому арестанту.

Ф. Достоевский

Анатоль Леруа-Болье, историк и современник эпохи контрреформ, сравнивает два события, совпавших по времени: освобождение негров в США и освобождение крестьян в России. «В Америке, - пишет он, - освобождение рабов, купленное ценой убийственной войны, осуществленное насильно, без арбитра или посредника, бросило временно белого хозяина к ногам освобожденного черного и установило на берегу Мексиканского залива порядок почти такой же удручающий, такой же опасный, как само рабство». И наоборот, констатирует историк, «в России освобождение не вызвало борьбы классов и не могло, конечно, вызвать расовой борьбы; не пробудило ни враждебности, ни соперничества, социальный мир не был нарушен». А между тем, значительно более довольны были в США. Всеобщую неудовлетворенность в «империи Севера» Анатоль Леруа-Болье объясняет почти так же, как Достоевский, но делая упор на русский характер. «Чрезмерность надежд, которая у русских больше, чем у всех других народов, превосходит реальность, «а» страстность желаний всегда обманута обладанием. Иллюзиями питались как неграмотный крепостной, так и политик и писатель, общественное мнение целиком».

Заключение, сделанное французским историком, относится ко всему послереформеному периоду: «Образованные русские видели в своих мечтах земной рай, почти такой же химерический, как Эльдорадо, которое в своих мечтах видел русский мужик: они видели свободную Россию, совершенно новую, совершенно непохожую на прежнюю. Но изменения не были ни достаточно быстрыми, ни такими глубокими, каких ждали: внезапной метаморфозы не произошло»[47].

Эти наблюдения особенно хорошо передают настроения русского общества в 80-е годы. Позади были 60-е годы - время грез, рожденных реформами, затем 70-е - годы террора, который пугал, но соблазнял возможностью радикальных перемен. 80-е годы начались контрреформами, которые подтвердили справедливость общественного недовольства великими реформами Александра II: оказалось, что все зависит от желания или каприза императора. Вчера - реформы, сегодня - контрреформы: все зыбко, непрочно, ненастоящее.

Современники и затем историки единодушно говорят о «глухом» времени - 80-х годах. Александр Блок написал о них[48]:

В те годы дальние, глухие

В сердцах царили сон и мгла:

Победоносцев над Россией

Простер совиные крыла.

Жесткая цензура, репрессивная политика, контрреформы не объясняют всех причин отрицательного отношения к 80-м годам. Тем более, что, несмотря на все препятствия, воздвигаемые правительством, результаты реформ давали о себе знать. Развивалась земская деятельность, суд присяжных становился привычным, приобретали авторитет адвокаты, росла сеть народных школ и библиотек. Путешествуя по северной России, англичанин Маккензи Уоллес обнаружил к своему огромному удивлению «Историю цивилизации» Бокля в крестьянском доме. Джордж Кеннан подробно описывает библиотеки ссыльных, содержавшие, наряду с русскими книгами, произведения французских, американских авторов - часто в переводе на русский (с цензурными купюрами)[49].

Особенность 80-х годов - потеря высокой цели. Народничество исчерпало себя. Народ, объект воздействия революционной интеллигенции, отказался следовать за ней. Он остался равнодушным к ее призывам в период «хождения в народ», он в ужасе осудил убийство императора, которое - по мысли террористов - должно было стать сигналом к революции. Консерваторы, напуганные 1 марта, присоединились к правительственному лагерю, ища зашиты перед народной «стихией», которая оставалась страшной, несмотря на лояльность, убедительно подтвержденную в годы охоты на царя.

Активное вторжение капитализма в Россию в 80-е годы становится поводом для объединения русского общества. Против новой опасности - капитализма - выступают «западники», знающие о социальном неравенстве, которое он порождает; против выступают «славянофилы», видящие угрозу «русскому духу», коллективизму.

Образованное общество, интеллектуальная элита, отвергает капитализм, как цивилизацию, «разрушающую земледельческие идеалы», по причинам этическим, ибо он «губит цельность и гармоничность человеческой личности», а также по причинам эстетическим. Против был Константин Леонтьев (1831-1891), известный своим рецептом: «нужно подморозить Россию, чтобы она не гнила», надеявшийся на то, что «бушующий и гремящий поезд Запада промчится мимо нас в бездну социальной анархии. Историк литературы констатирует: «Если бы надо было назвать реакционнейшего из всех русских писателей второй половины XIX столетия, то вряд ли можно было бы найти кого-нибудь, кто смог бы оспаривать это место у Константина Николаевича Леонтьева»[50]. Против был крупнейший русский сатирик Михаил Салтыков-Щедрин. Салтыков-Щедрин, автор «Города Глупова», «Господ Головлевых», сатирических сказок, редактор «Отечественных записок», находился на противоположном конце политической радуги. Между этими полюсами располагалось все русское общество, которое единодушно - идеологически - осуждало вхождение России на путь капиталистического развития.

Робкие голоса, проповедовавшие необходимость «малых дел», отдававших предпочтение «постепенному движению» вместо «революционного прыжка», заглушались обвинениями в самом страшном преступлении - мещанстве. Дореволюционный автор «Истории русской общественной мысли» категоричен: «Восьмидесятые годы возвели самосовершенствование, теорию малых дел и постепенство в принцип, положили их во главу угла, и тем самым впали в беспросветное мещанство»[51].

Мещане были сословием, организованным Екатериной II (1775) из горожан, которые не имели капитала в 500 рублей и поэтому не могли быть записанными в купцы. В середине XIX в. «мещанин», «мещанство» приобретают идеологическую окраску. «Мещанство», объясняет советская энциклопедия, это «ограниченность кругозора, узость взглядов, обывательское стремление к личному благополучию, оторванность от общих интересов коллектива». Это значение придавали слову и в 80-е годы XIX в. Как и в советское время, мещан осуждали за нежелание «делать революцию».

Неприязненно встретило вторжение капитализма в деревню подавляющее большинство крестьянства. Наиболее активные, энергичные, беззастенчивые и предприимчивые крестьяне быстро богатели за счет своих односельчан, выбивались в купеческое сословие, становились капиталистами, вызывая зависть и ненависть. Их называют презрительно - Колупаевы и Разуваевы, слово «плутократ» произносят с ударением на первом слоге, выражая общее представление, что богатство может быть достигнуто только плутовством.

В 90-е годы XX в. Россия, пережив эпоху строительства социализма, вернулась к строительству капитализма. Отрицательное отношение общества очень напоминает эпоху 80-х годов XIX в.

Правительство Александра III имело программу экономического развития страны. Центральной задачей стало упорядочение финансов. Они должны были обеспечить протекцию и контроль государства. Министру финансов подчинялись департаменты железных дорог, торговли и промышленности. В его руках было управление экономикой России. Три министра руководили финансами в царствование Александра III. Разные по характеру и взглядам, они вели одну и ту же политику.

В 1881 г. император назначил министром финансов Николая Бунге, видного экономиста, члена Петербургской академии наук, ректора университета Св. Владимира в Киеве. В то время как правительство Дмитрия Толстого готовит и реализует контрреформы, министр финансов приступает к реформам. Особое внимание обращает он на податную систему. Указ 1883 г. об отмене подушной подати имел не только финансовый характер: крестьяне получили возможность иметь паспорта, и более свободно передвигаться. Целью Николая Бунге была уравнительная налоговая система, то есть прогрессивное налогообложение. Он идет к ней, устанавливая налоги на денежные капиталы, повышая поземельный налог и т.д. Учреждаются особые местные органы финансового управления - податные инспекторы.

Министр финансов создает для облегчения получения кредитов населением Крестьянский банк (1883) - его задачей была помощь крестьянам в покупке земли - и Дворянский банк (1885), выдававший на льготных условиях ссуды дворянам.

Вторым важным направлением деятельности Николая Бунге были меры покровительства промышленности - повышение таможенных тарифов. Пошлины на предметы ввоза и вывоза повышались ежегодно. Пошлины должны были не только помогать российской промышленности, но и быть источником дохода.

Наконец, Николай Бунге начинает новую государственную политику по отношению к железным дорогам. В 60-70-е годы их строительство шло стихийно, многочисленными предпринимателями, часто мешавшими друг другу. В 1881 г. протяженность казенных железных дорог составляла всего 161 версту. В 1882 г. министерство финансов покупает за счет казны первую железнодорожную линию. Начинается скупка государством нерентабельных железных дорог и строительство новых на казенные средства.

Иван Вышнеградский (1831-1895), принял министерство финансов в 1882 г. и занимал этот пост до 1889 г. Известный математик, профессор Политехнического института, Вышнеградский был одновременно учредителем ряда акционерных обществ. Продолжая политику протекционизма - поддержки промышленности и повышения таможенных тарифов, новый министр финансов главное внимание направил на ликвидацию дефицита в бюджете и укрепление рубля, ставя конечной целью введение в стране золотого обращения.

Усиленный вывоз главной статьи русского экспорта - хлеба позволил Ивану Вышнеградскому добиться значительного положительного торгового баланса и, приобретая золото за границей, резко увеличить золотой запас. Катастрофический неурожай 1891 г. нанес сильный удар системе министра финансов. Крестьяне не имели возможности платить налоги, правительство прибегло к жестким мерам по сбору недоимок, что вызвало рост недовольства в деревне. Это - оборотная сторона политики Вышнеградского. Лицевой стороной были отсутствие дефицита и твердый рубль. Министр финансов смог получить значительные кредиты за границей. Впервые Россия обращается на новый финансовый рынок - французский. Это было сигналом поворота русской внешней политики.

В 1885 г. Иван Вышнеградский начал реформу, которая завершилась в 1902 г. введением государственной водочной монополии. Начальным шагом было изменение обычаев, существовавших несколько веков. Во-первых, кабак - место, где торговали только водкой, был заменен трактиром и корчмой, где можно было к водке получить закуску, еду. Во-вторых, уже при Витте была разрешена розничная продажа водки: до 1895 г. на вынос можно было купить только ведро, бутылки существовали лишь для иностранных виноградных вин, которые поступали в своей посуде. В России развитой стекольной промышленности не было. Радикальный характер перемен объясняет длительность перехода к государственному акцизу.

Сергей Витте (1849-1915), пришедший в министерство финансов после Вышнеградского, в отличие от предшественников был специалистом-железнодорожником. Окончив Одесский университет, он начал работать на железных дорогах. Александр III заметил Витте, когда он был управляющим Юго-Западных железных дорог и сопровождал императора в поездках на юг. В 1888 г. Сергей Витте обратил внимание министра путей сообщения, находившегося в царском поезде, что Александра III везут слишком быстро, может произойти крушение. Император, любивший быструю езду, услышав предупреждение Витте, рассердился: «Я на других дорогах езжу, и никто мне не уменьшает скорость, а на вашей дороге нельзя ехать просто потому, что ваша дорога жидовская». Император, объясняет Витте, имел в виду, что председателем правления был еврей Блиох[52].

Витте настоял на своем. На другой дороге, управляющий которой не был так смел, императорский поезд сошел с рельс: чудом император и вся его семья спаслись от смерти.

Вскоре после крушения Сергей Витте был назначен министром путей сообщения, а через несколько месяцев - министром финансов.

Продолжая главные линии финансовой политики своих предшественников, Витте отказывается от излишней, по его мнению, бережливости Вышнеградского. Финансовая политика, утверждал новый министр, не только не должна упускать из внимания нежелательных последствий излишней сдержанности в удовлетворении назревающих потребностей, но и напротив, должна поставить своей задачей разумное содействие экономическим успехам и развитию производительности страны.

Политика поддержки экономического развития требовала очень значительных средств. В своих воспоминаниях Витте пишет, что Александр III дал ему первоначальные задачи: завершить строительство Сибирской железной дороги, доведя ее до Владивостока; осуществить «питейную монополию», т. е. взять в руки государства всю торговлю водкой. По мнению императора, это должно было ограничить размеры пьянства. Спиртная монополия, которую Витте начал интенсивно внедрять по всей России, давала средства (часть средств) для активного строительства железных дорог.

Важным источником доходов - с этим были согласны предшественники Витте - составляли таможенные пошлины. Вышнеградский ввел в 1891 г. строго протекционистский таможенный тариф. Новый министр финансов начал таможенную войну с Германией. Отношения между Россией и Германией были такими хорошими, что они обходились без торговых договоров. После того, как Германия ввела пошлины на весь хлеб и другие сельскохозяйственные продукты, установив одновременно два тарифа - максимальный и минимальный, Россия оказалась в трудном положении. Поскольку с ней договора не было, к ней применялись максимальные пошлины. Вопреки мнению всех других министров (кроме военного), Витте добился согласия Александра III применить повышенный тариф на все германские товары. Расчет Сергея Витте, как он объясняет, был простой: нация менее развитая экономически ощущает при таможенной войне Меньше потерь и стеснений, нежели нация с развитой промышленностью и с развитыми экономическими отношениями[53]. Гер-Мания согласилась применять к России режим наибольшего благоприятствования - был подписан первый торговый договор, регулировавший все торгово-экономические отношения.

Россия Александра III была членом очень избранного клуба великих держав. В этом ни у кого не было сомнения. Ее размеры (при царе-миротворце они снова увеличатся), ее население (по первой обшей переписи населения 1897, оно составляло 129 млн. человек) были убедительным доказательством. В послереформенный период страна быстро развивалась в промышленном отношении. В 1860-1913 гг. рост производства составлял в среднем 5%, а в 90-е годы приближался к 8%. Экономический подъем, получивший сильный толчок в царствование Александра III, продолжался не менее быстрыми темпами при его сыне - Николае И. В 1914 г. Россия считалась четвертой индустриальной державой, по внешней торговле она занимала шестое место в мире.

Цифры, демонстрирующие развитие российской экономики в конце века, чрезвычайно внушительны. Производство чугуна. 1894 г. - 79 млн. тонн, 1898 г. - 113 млн. тонн. Добыча нефти в Баку: 1894 г. - 297 млн. пудов, 1897 г. - 700 млн. пудов, 1901 г. - 700 млн. пудов. Добыча угля возросла в 1892-1900 гг. с 65 млн. до 177 млн. пудов, производство железа и стали с 61 млн. до 124 млн. пудов. В 1886 г. насчитывалось 462 акционерных общества с капиталом в 594 млн. рублей, в 1898 г. - 990 обществ с капиталом в 1686 млн. рублей.

Эта радужная картина имела свою оборотную сторону. Абсолютные цифры развития не показывали отсталости России по сравнению с другими державами. Россия была аграрной страной. В городах жило в 1897 г. 12,9% населения. 77,7% общей стоимости экспорта составляли сельскохозяйственные продукты. Основными отраслями промышленности были текстильная и пищевая. Различие между абсолютными и относительными цифрами демонстрируют железные дороги. В 90-е годы их длина увеличилась вдвое по сравнению с предыдущим десятилетием. Успех замечательный. Но в конце XX в. по числу километров железных дорог, приходящихся на 1 млн. жителей, европейская Россия занимала 20-е место в мире (из 27).

Особенностью экономики России было опережающее развитие окраин: юг - Малороссия - стал важным центром угольной промышленности, железные дороги повысили роль плодородных земель в экспорте зерна; на Кавказе (Баку) появилась нефтяная промышленность; Туркестан поставлял в конце XIX века 1/3 текстильного сырья; железная дорога превратила Сибирь в крупного экспортера масла и других молочных продуктов.

Исконно-русские, центрально-черноземные губернии империи отставали от окраин. Родилась проблема «оскудения центра», которая остается нерешенной и в конце XX в.

Быстрое, но неравномерное развитие России отражало возможности страны, всего лишь несколько десятилетий назад вставшей на путь «модернизации» и начавшей «строить капитализм». Прежде всего, оно отражало наличие программы, которую реализовывали Николай Бунге, Иван Вышнеградский и - чрезвычайно сознательно - Сергей Витте. Для последнего было очевидно, что аграрные страны, даже если они пользуются полным суверенитетом, обречены, с экономической точки зрения, оставаться колониями промышленных стран, которые становятся как бы их метрополией. «Создание своей собственной промышленности, - говорит Витте, - это и есть та коренная, не только экономическая, но и политическая задача, которая составляет краеугольное основание нашей протекционной системы»[54].

Сергей Витте служил в правительстве Александра III до смерти императора немногим более двух лет, но оставался на посту министра финансов Николая II еще девять лет. И все эти годы, преодолевая отчаянное сопротивление, стремился реализовать свою программу. Программу Витте сравнивали с политикой быстрой индустриализации страны, которую проводил во Франции Наполеон III. Политика индустриализации страны, превращения России аграрной в Россию индустриальную, которую реализовал Сталин, во многом обязана программе графа Витте.

«Россия для русских»

Император Александр III понимал, что он есть император всех своих подданных. Более всех своих подданных, он, конечно, любил русских…

Сергей Витте

Особая любовь Александра III к русским легко объяснима. Русские составляли подавляющее большинство населения империи. Он ощущал себя исконно русским, хотя в его жилах не было ни капли русской крови. Но предпочтительная любовь к имперскому народу означала, что другие народы император любил меньше. А некоторые не любил совсем. Узнав о том, что князь фон Баттенберг, которого Россия выдвинула кандидатом на болгарский трон, после своего избрания повел прогерманскую политику, Александр III сразу же понял причину коварного поведения: «Польская мать»[55]. Действительно, мать Баттенберга была полька, но по отцовской линии он был племянником императрицы Марии, т. е. двоюродным братом Александра III. Это имело значение при поддержке его кандидатуры, но «плохая кровь» оказалась сильнее «хорошей».

Значительно больше, чем поляков, Александр III не любил евреев, он подозрительно относился к малороссам, презирал инородцев. Лев Толстой писал, что Николай I считал всех поляков негодяями и «ненавидел их в меру того зла, которое он сделал им[56]. Александр III не сделал полякам столько зла, сколько сделал его дед, и поэтому видел в них только беспокойный элемент, стремящийся вырваться из-под контроля Петербурга.

30 января 1911 г., незадолго до смерти, Василий Ключевский, крупнейший русский историк, занес в свою записную книжку результат размышлений о национальном вопросе: «Противоречие в этнографическом составе Русского государства на западных европейских и восточных азиатских окраинах: там захвачены области и народности с культурой гораздо выше нашей, здесь - гораздо ниже; там мы не умеем сладить с покоренными, потому что не можем подняться до их уровня, здесь не хотим ладить с ними, потому что презираем их и не умеем поднять их до своего уровня. Там и здесь неровни нам и потому наши враги»[57].

Царствование Александра III - высшая точка враждебного отношения центра к окраинам. Сплелись вместе неприязненное отношение императора к нерусским народам, населявшим Россию, мессианитский национализм Победоносцева, рационализм Дмитрия Толстого, стремившегося сохранить нерушимость империи, быстрое развитие окраин, в особенности западных. Граф Толстой распространяет на прибалтийские провинции русскую судебную систему, ликвидируя местные суды, проводит усиленную политику русификации в администрации и школах, ставя своей целью борьбу с германизацией, с привилегиями, которыми пользовалось немецкое дворянство, балтийские бароны. Еще более интенсивная русификация проводилась в Привислинском крае. Одним из главных ее направлений была борьба с влиянием католической церкви, в которой министр внутренних дел видел основной источник польского национализма. Этот вопрос граф Толстой знал хорошо: в молодости он написал (на французском языке) книгу «Римский католицизм в России» - о коварных планах проникновения в Россию, составляемых в Ватикане.

Конкордат между Россией и Ватиканом, решение о котором было достигнуто во время встречи Николая I с папой Григорием XVI в Риме в декабре 1845 г., переживал трудное время после польского восстания 1863 г. В 1864 г., под предлогом укрывательства повстанцев, были закрыты 114 (из 197) католических монастырей в России. Для управления католической церковью в пределах Российской империи была создана Духовная коллегия во главе с лояльными по отношению к Петербургу католическими иерархами. В 1866 г. папа Пий IX дал повод для разрыва Россией дипломатических отношений с Ватиканом.

Папа Лев XIII, избранный в 1878 г., начал политику сближения с петербургским двором. В Ватикан был направлен один из способнейших русских дипломатов того времени Александр Извольский. В беседе с ним Лев XIII объяснял, что в борьбе с наступающими разрушительными началами Ватикану «нужна помощь консервативных держав», подчеркивая: «Я придаю большую цену нравственной поддержке со стороны России». Извольский сообщал в Петербург, что, «когда Лев XIII хочет представить нам ценность своей дружбы во время европейских осложнений, он имеет в виду в особенности польский вопрос, в котором его духовная власть может, по его мнению, оказать весьма ценное воздействие». За словами последовали действия: в марте 1889 г. Лев XIII опубликовал послание к польским епископам, призывая их сотрудничать с властями России, Германии, Австро-Венгрии. Особенно папа рекомендовал такое сотрудничество католикам России[58]. Роза Люксембург, член социал-демократических партий России, Польши и Литвы, Германии, комментируя послание папы, писала: «С этого времени истинным представителем Бога в Польше является русский кнут»[59].

Вступление Александра III на трон было ознаменовано еврейским погромом в Киеве. Как засвидетельствовал в своих воспоминаниях начальник Киевского жандармского управления, погром произошел при попустительстве и поддержке генерал-губернатора Дрентельна[60]. Сочувственно относился к антиеврейским выступлениям министр внутренних дел Игнатьев. Занявший его место граф Толстой не любил евреев, но еще больше он не любил беспорядков. Стихийные выражения антиеврейских чувств были резко ограничены. Заработала административная машина. В мае 1882 г. были приняты законы, сокращавшие черту оседлости и ограничивавшие право евреев передвигаться вне ее, в 1887 г. для еврейских детей была введена процентная норма в средних учебных заведениях (в черте оседлости - 1%, в столицах - 3%, в других городах - 5%). В 1891 г. из Москвы выслали более 10 тыс. евреев механиков, мастеров, ремесленников, проживание которых было разрешено в 1865 г. В 1892 г. евреев лишили права участвовать в органах городского самоуправления. Сотни законов, указов, распоряжений и директив регулировали их положение в России: от запрещения владеть землей до запрещения преподавать русский язык в еврейских школах. Сборник антиеврейских законов насчитывал около тысячи страниц.

Антисемитизм становится одной из популярнейших идеологий в Европе в конце XIX в. Он вспыхивает в Германии после финансового кризиса 1873 г. и будет расти и развиваться. Волна антисемитизма захлестывает Францию: в 1894 г. судят капитана Дрейфуса.

Русский антисемитизм привлекал внимание мира, ибо был - государственной политикой. Сергей Витте, желая похвалить министра внутренних дел, говорит о нем: «Граф Толстой никогда не впадал в крайности ни в отношении преследования евреев, ни в отношении преследования поляков и вообще инородцев»[61]. В то же время министр юстиции Манасеин «проводил так называемые националистические взгляды, которые заключались… в том, чтобы несправедливо давить и не считаться с интересами инородцев»[62]. Преследования - были политикой, формы реализации зависели от темперамента министра, прежде всего - от императора. Антиеврейское законодательство Александра III воспринималось как особенно несправедливое, ибо отменяло права, которые дал еврейскому населению Александр II.

В конце XIX в. западноевропейский антисемитизм приобретает «научную базу» в виде расовых теорий. Француз Артур Гобино, англичанин Хоустон Стюарт Чемберлен сочиняют теорию о превосходстве «высшей», арийской расы. В России эти идеи успеха не имеют. Русский антисемитизм носит религиозный характер: переход в православие устранял преграды, запреты. Перейти из одной расы в другую - невозможно. Как невозможно бьио после коммунистической революции изменить социальное происхождение. Перемена вероисповедания была невозможна. Сомнения по отношению к новообращенному, конечно, оставались. Но они имели не юридический, а психологический характер. Любимая дочь Александра III Ксения влюбилась в великого князя Александра Михайловича, сына любимого дяди императора. Препятствием, с точки зрения отца невесты, было неясное происхождение матери жениха - баденской принцессы, великой княгини Ольги Федоровны. «Потому, что она, - сообщает любитель сплетен Сергей Витте, - имела еврейский тип… и находилась в довольно близком родстве с одним из еврейских банкиров в Карлсруэ»[63]. Любовь победила - Александр III дал согласие на брак.

В 1903 г. Теодор Герцль приехал в Петербург знакомить царских министров с программой сионизма. Наиболее интересный разговор произошел у него с Сергеем Витте. Министр финансов, объявив, что он «друг евреев», объяснил собеседнику, что евреи сами виноваты, вызывая к себе враждебность «высокомерием». В большинстве - они бедные, а поэтому - грязные, занимаются презренными профессиями и т.д. К тому же их много в революционном движении. «Чем вы это объясняете?» - спросил Герцль. Сергей Витте ответил, что, по его мнению, «это вина нашего правительства. Евреев слишком угнетают. Я часто говорил покойному царю Александру III: «Ваше величество, если бы можно было утопить шесть или семь миллионов евреев в Черном море, я был бы целиком за это. Но если это невозможно, то нужно позволить им жить». «Чего вы хотите от русского правительства?» - спросил Витте у лидера сионистов. «Некоторого поощрения», - ответил Герцль. «Но мы поощряем евреев, - порадовал Витте. - Поощряем эмигрировать. Пинком ноги в зад, например»[64]. Теодор Герцль прокомментировал: с такими друзьями - кому нужны враги.

Погромы 1881-1882 гг. вызвали первую волну эмиграции. Ежегодно выезжало 50-60 тыс. человек. В 1891 г., после высылки из Москвы мастеровых и ремесленников, эмигрировало 110 тыс., а в 1892 г. - 137 тыс. человек[65]. Основной поток эмигрантов шел в Соединенные Штаты. Другой возможностью решения еврейского вопроса было обращение в православие. Здесь результаты были скромными: ежегодно на протяжении второй половины XIX в. принимало христианство, в среднем, 936 евреев[66].

Подавляющее большинство населения России исповедовало православие. Кроме того, в империи жили мусульмане (в конце века - около 12 млн.) католики (около 11 млн.), лютеране (около 4,5 млн.), евреи (около 4 млн.), язычники (около 7 млн.), представители других религий. Притеснения, которые испытывали (в разной мере) неправославные веры, были результатом политики централизации, укрепления единства империи. Наиболее демонстративным проявлением этой политики было отношение к старообрядцам, официально именовавшимся - раскольниками. Старообрядцы, делившиеся на различные группы, насчитывали, по отчету обер-прокурора Священного Синода в 1895 г., 13 млн. верующих. В официальной статистике они включались в число православных. Основную группу старообрядцев (75% от общего числа) составляли «поповцы» - они имели свою организацию, сходную с православной церковью, своих священников. Центром «поповцев» было Рогожское кладбище в Москве. На территории кладбища имелись моленные, больница, дом старцев. Капитализм открыл дорогу к успехам многим старообрядцам, людям активным, энергичным, привыкшим преодолевать препятствия. Указ 1883 г. позволил старообрядцам молиться и жить по-своему, но не афишируя своих разногласий с официальной церковью. Они получили как бы официальное разрешение жить в подполье.

Значительно тяжелее было положение других течений старообрядчества. Особенно преследовались многочисленные секты. Репрессиям подвергались апокалипсические секты (хлысты, скопцы), а также разного рода баптистские движения. Министерство внутренних дел объявило, что баптизм представляет собой «секту евангельско-лютеранской церкви», следовательно, «лица русского происхождения» не имеют права быть баптистами. В 1900 г. русским было официально запрещено называть себя баптистами.

Освобождение крестьян дало мощный толчок развитию духовных поисков ответов на вопросы, возникшие в результате социальных и экономических перемен. Не находя ответа в официальной православной церкви, русские уходят в секты, создают новые. Государство отвечает административными репрессиями, которые должны были помочь церкви бороться с «религиозным брожением, не соответствующим началам православия», которое, как регистрировал Священный Синод, существовало «в довольно значительной части русского народа».

Сталкиваются два усердия. Озабоченные духовными проблемами верующие хотят верить по-своему и сохраняют веру, несмотря на репрессии. Власти, видящие в каждой «неправильной» вере опасность для государства, для целостности империи, усиливают репрессии.

К «Сердечному согласию»

Извлекать из всего все, что нужно и полезно для России, и меньше женироваться[*] для извлечения этой пользы, а действовать прямо и решительно.

Александр III

В манифесте о восхождении на престол Николай II назвал своего отца, императора Александра III, - миротворцем. С этим были согласны современники и историки. Сдержанный обычно, Анатоль Леруа-Болье говорит об Александре III - «ангел мира»[67]. Сто лет спустя последний глава советских идеологов, пересмотрев свои взгляды, восторженно пишет: «Александр III все 13 лет царствования прожил в мире со всеми, с титулом «миротворца» и помер»[68]. С этой оценкой трудно спорить: может быть, не жил «ангел мира» в мире со всеми, но больших войн Россия при нем не вела. Тем не менее, как говорится в официальной биографии, «не желая воины или каких-либо приобретений, императору Александру III пришлось при столкновениях на востоке увеличить владения Российской империи на 214854,6 кв. верст (429895 кв. км), и притом без войны».

«Вынужденное», как выражается биограф, приобретение огромной территории имело место в Средней Азии. После побед Скобелева над текинцами (1881-1882) туркменские племена приняли русское подданство. Овладение Мервом открыло территорию до реки Пяндж, обозначавшую границу с Афганистаном. Бросок был сказочный: еще в 1880 г. границу Российской империи отделяла от Афганистана тысяча верст. Пустота, потерявшие охоту к сопротивлению местные племена как бы втянули Россию. Исполнилась мечта обер-секретаря Сената Ивана Кириллова, представившего в 1728 г. императрице Анне план захвата Средней Азии. Правда, Иван Кириллов предлагал потом идти в Индию. Армия Александра III остановилась на границе с Афганистаном. Это встревожило англичан и вызвало серьезный конфликт между двумя великими колониальными империями. Россия не имела в то время ни намерения, ни возможностей переходить Пяндж. Не планировала в то время захвата Средней Азии и Великобритания.

Конфликт закончился мирным размежеванием: Афганистан оставался в зоне интересов Великобритании, Средняя Азия - в составе Российской империи. В 1892 г. произошли столкновения в районе Памира, который также был мирно поделен между Россией, Англией, Афганистаном и Китаем. На Среднем Востоке Россия достигла своих естественных пределов. Только в декабре 1979 г. Советский Союз вторгнется в Афганистан, нарушив спокойствие границы, установленной при царе - «миротворце».

Английская дипломатия, английская литература (достаточно вспомнить Редьярда Киплинга), английская публицистика энергично разоблачают империалистические намерения русского «медведя». Для этого были основания. Но было не менее оснований говорить об империализме Великобритании, Франции, Италии. Торопится выкроить себе колонии и Германия. Зимой 1885 г. в Берлине собралась на конференцию группа держав, основной целью которой был раздел Африки. На африканском континенте Россия своих интересов практически не имела, но присутствовала как великая держава и свидетельница ожесточенного соперничества колониальных стран. В ссоре с Англией Россия, как правило, поддерживала на конференции Францию.

В Средней Азии единственно возможной соперницей России была Англия, которая в 1885 г. захватила Бирму, но энергично возмущалась появлением русских войск на Пяндже. Принципиальное отличие русских колониальных захватов от политики захватов западно-европейских государств заключалось в том, что Российская империя распространялась по евразийскому континенту. Другие великие державы отправлялись искать для себя колонии за морями и океанами.

Балканы издавна были важным направлением распространения русского влияния. Берлинский мир не удовлетворил все желания петербургской дипломатии, а только некоторые. Болгария была разрезана на две части - северную и южную (Румелию). В северной князем был выбран русский ставленник - гессенский принц Александр Баттенбергский, участвовавший в войне с Турцией в русском уланском полку. Берлинский конгресс постановил, что Болгарское княжество (северная часть, Румелия осталась провинцией Оттоманской империи) получит конституцию, свободу печати и прочие «дурачества», как выразился один из русских дипломатов.

Конституция была выработана комиссией, которой руководил русский верховный комиссар Дондуков-Корсаков. В Тырнове собралось Народное собрание, и, хотя правительство возглавляли русские генералы, князь Баттенберг стал испытывать серьезные трудности, разрываемый между лояльностью к своему двоюродному брату Александру III и к подданным, среди которых приобретала популярность идея «Болгария для болгар». Князь Александр разогнал Народное собрание, но и другое (отменить конституцию, гарантированную державами, он не мог) оказалось не лучше.

Предметом спора между русскими и болгарами стала железнодорожная линия. Ее необходимость была очевидной. Имелись два проекта: «западный», связывающий центральные земледельческие районы Болгарии с Черным морем, и «северный» - из центра страны к Дунаю. «Северное» направление поддерживалось Россией, хотя оно было значительно дороже «западного». В биографии Александра Баденского, опубликованной в 1890 г. в русском «Энциклопедическом словаре», говорится с похвальной откровенностью: «Князь Александр не сумел подчиниться указаниям облагодетельствовавшей Болгарию России, вследствие чего для него и возникли тягостные обстоятельства». Князь был свергнут с престола, затем сумел вернуться на него. В 1885 г. князь Александр объединил обе части Болгарии, вопреки желаниям Александра III. Разочаровавшийся в кузене император не хотел усиления Болгарии. Возникла парадоксальная ситуация - роли переменились. Теперь Англия и Австро-Венгрия, которые в Берлине были против «Большой Болгарии», защищали ее, а Россия, которая совсем недавно была за, - возражала.

Россия порвала дипломатические отношения с Болгарией. Несмотря на то, что Болгария вышла победительницей из войны с Сербией и Грецией, потребовавшими для себя компенсации за объединение, князь Александр покинул трон и страну. «Потерявший покровительство русского императора, Александр нашел необходимым отказаться от престола…», - объясняет «Энциклопедический словарь». Современный биограф Александра III сообщает, что князь Баттенбургский просил помощи императора, но «Александр III отказал - он не прощал предательства»[69]. Беда князя Александра заключалась в том, что он не захотел стать русским наместником в Болгарии, а вообразил себя болгарским государем.

Разрыв с Болгарией завершал падение русского влияния на Балканах. В Турции распоряжались англичане. Сербия в 1881 г. заключила секретный союзный договор с Австрией, в 1883 г. Румыния присоединилась к тройственному союзу (Германия, Австрия, Италия), явно антирусскому. Положение на Балканах горько разочаровало неославянофилов. И подтвердило мрачный вывод Константина Леонтьева: «Все юго-западные славяне были исключительно демократы и конституционалисты»[70].

Вывод, сделанный Александром III, был не менее пессимистичным. В 1899 г. император поднял тост за «единственного верного друга России - князя Николая Черногорского». Впрочем, по другому случаю царь-миротворец говорил о двух единственных друзьях России - ее армии и флота. Маленькая Черногория была верным союзником на Балканах, армия и флот служили основой русской внешней политики на всех направлениях.

В январе 1887 г. в Париж приехала делегация болгарского народного собрания просить помощи против русских и поддержать кандидатуру князя Фердинанда Саксен-Кобургского на трон Болгарии. Князя Фердинанда поддерживали Австрия и Англия, против него был Александр III. Французский министр иностранных дел Флуранс напомнил болгарам, что они должны испытывать чувство благодарности к русским, освободившим их от турецкого ига, и помочь отказался. Франция, искавшая сближения с Россией, настаивала на том, что благодарность может быть основой политики. Прямо противоположного мнения был Бисмарк. «Русская традиционная политика, - писал германский канцлер в конце жизни, уволенный в отставку, - опирающаяся частично на религиозное, частично на кровное родство, исходящая из мысли, что румын, болгар, греков, иногда римско-католических сербов, живущих под разными именами по обеим сторонам австро-венгерской границы, следует «освободить» от турецкого ярма и тем самым привязать к России, не оправдалась»[71]. Князь Бисмарк формулирует истину, справедливость которой подтвердилась сто лет спустя. «Освобожденные народы не благодарны, они требовательны»[72]. Русская (и советская) дипломатия не смогла отказаться от традиционного взгляда, неизменно ожидая благодарности «освобожденных народов».

Неудача на Балканах подчеркивала дипломатическую изоляцию России. Традиционные союзники - Германия и Австро-Венгрия - вели политику, которую, в особенности со стороны Австро-Венгрии, никак нельзя было назвать дружеской. В 1881 г. Александр III подтвердил «союз трех императоров», но прежнего доверия к нему не было. Тройственное согласие - Германия, Австро-Венгрия, Италия - «Лига мира», как они себя называли, - недвусмысленно настаивало на решающем голосе в европейских делах. Бисмарк, который утверждал, что нужно всегда держать два утюга на огне, предложил в 1887 г. России «договор перестраховки»: обе стороны обязались соблюдать «благожелательный нейтралитет» в случае войны одной из них с третьей стороной. Россия подписала договор - на три года, - понимая его двусмысленность. Германия, «застрахованная» от нападения России союзом с Веной и Римом, «перестраховалась» от нападения Франции договором с Россией. Петербург кроме добрых советов от германского канцлера ничего не получил.

Советы Бисмарка преследовали одну цель - отвлечь внимание России от западной границы. Больше всего канцлер боялся для Германии войны на два фронта. Он не перестает предупреждать немецких политиков об этой опасности. Считая Францию первым врагом, Бисмарк считал необходимым убедить Петербург в том, что его интересы лежат на востоке. «Ключ к русскому дому, - писал он, - это Константинополь и проливы. Закрыв их, в случае необходимости, Россия будет неодолимой крепостью»[73].

Министром иностранных дел Александра III был Николай фон Гирс (1820-1895). Назначенный на пост министра в марте 1882 г., он фактически управлял им уже с 1878 г., ибо Горчаков тяжело болел. «Гирс был человек осторожный, дипломат, чиновник со средними способностями, без широких взглядов, но опытный», - подчеркивает Витте и добавляет: - «Он как раз подходил, чтобы быть министром иностранных дел при таком императоре, как покойный император Александр III… который как-то раз сам выразился: «Сам себе я министр иностранных дел»[74].

В основе дипломатической концепции Гирса лежало убеждение: «прежде всего, необходимо избегать бесполезных и неуместных решений»[75]. Основными целями внешней политики России он считал обеспечение стране мирной передышки. После тяжелой войны с Турцией Россия нуждалась в восстановлении финансового равновесия и завершении реорганизации армии. Видел он и опасность, нараставшую на западной границе. Витте вспоминал: «Как только я кончил курс в университете… потом в качестве… министра путей сообщения, министра финансов, наконец, председателя Комитета министров, все время слышал разговоры о том, что нам в ближайшие годы, если не месяцы, предстоит война с Германией. В течение 20 лет мы все время, по железным дорогам, по финансам, в военном ведомстве, всегда все меры принимали, главным образом имея в виду войну на Западе…»[76].

Сергей Витте окончил университет в 1870 г. Следовательно, создание германской империи, после победы Пруссии над Францией, было воспринято в России как знак появления на западной границе опасного врага.

Вступление на германский престол в 1888 г. Вильгельма II - молодого (29 лет), надменного, жаждущего военной славы, было толчком к пересмотру основных направлений русской внешней политики. Необходимость этого стала совершенно очевидной, когда в 1890 г. Вильгельм II уволил Бисмарка. Новый канцлер Каприви не счел нужным продлить «договор перестраховки».

Франция была единственной державой в Европе, которая искала сближения с Россией, полагая, что у них общий враг - Германия. Россия осторожно шла на улучшение отношений. В конце 80-х годов Россия обращается на французский финансовый рынок, который вскоре становится главным источником займов и кредитов. Были, однако, в Петербурге серьезные препятствия на пути в Париж. Франция была республикой, и в самодержавной России привыкнуть к этому долго не могли. Михаил Катков, передовые статьи которого в «Московских ведомостях» читались в западных столицах не менее внимательно, чем циркуляры Гирса, объявил однажды, что Россия может быть союзницей только монархической Франции. Недоверие вызывала не только парламентская республика, но и неустойчивость режима. В Петербурге подсчитали, что со дня вступления Александра III на престол и до 1890 г. в Париже сменилось 14 министров.

От Франции требовали свидетельства о благонадежности. Республика дала его. 29 мая 1890 г. французская полиция по приказу министра внутренних дел Констана произвела обыски у 20 русских эмигрантов. Были обнаружены бомбы и средства их изготовления - все, что требовалось для разоблачения русских «нигилистов», готовивших покушение на Александра III. Ни заговорщики, ни французская полиция в то время не знали, что «дело» сфабриковано провокатором, тайным сотрудником Петра Рачковского, который в 1885-1902 гг. руководил заграничной агентурой департамента полиции в Париже.

Французская республика показала, что на нее можно рассчитывать в деликатных политических вопросах. «Лига мира» подтвердила свои воинственные намерения - в апреле 1891 г. в Петербурге стало известно, что Тройственный союз был возобновлен досрочно. Россия и Франция приступают к выработке соглашения о взаимных обязательствах в случае мобилизации одной из держав Тройственного союза. Особую тревогу в Париже и Петербурге вызывала возможность, как считали в то время, присоединения к «Лиге мира» Англии. В августе 1891 г. было заключено политическое соглашение между Россией и Францией, представляющее консультативный пакт. Правительства России и Франции, говорилось в нем, «в целях определения и утверждения сердечного согласия, объединяющего их, и желая сообща способствовать поддержанию мира», договорились, что «будут совещаться между собой по каждому вопросу, способному угрожать всеобщему миру». Соглашение носило строго секретный характер, но еще до подписания текста в Кронштадт прибыла эскадра французских военных кораблей. Забыта была Крымская война - население восторженно принимало французских моряков. «Марсельезу» с непокрытой головой слушал император Александр III, свидетельствуя, что любовь к Франции одобрена властью.

Франция хотела идти дальше - заключить договор. Министр иностранных дел России Гирс, считая, что соглашение было браком по расчету, видел дальнейшее сближение, прежде всего военную конвенцию, переговоры о которой начались между начальниками генеральных штабов, нежеланным плодом. Гирс, с одной стороны, опасался прихода к власти во Франции реваншистского правительства, которое втянет Россию в ненужную ей войну, с другой - видел необходимость сохранения, насколько возможно, хороших отношений с Германией: излишнее сближение с Францией могло им помешать. Антинемецкие чувства Александра III, поддерживаемого супругой-датчанкой, определяли его твердую политику расширения и упрочнения «Сердечного согласия».

В августе 1892 г. генералы Обручев и Буадефр согласовали военную конвенцию, которая была одобрена Александром III. «Если Франция, - говорилось в ней, - подвергается нападению Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия употребит все войска, какими может располагать, дня нападения на Германию. Если Россия подвергнется нападению Германии или Австрии, поддержанной Германией, Франция употребит все войска, какими располагает, для нападения на Германию». Статья вторая обуславливала «немедленную и единовременную мобилизацию вооруженных сил России и Франции в случае мобилизации сил Тройственного союза или одной из входящих в него держав». Через 22 года, в июле 1914 г., эта статья - как и другие - придет в действие. Подобная военная конвенция связывала с 1888 г. государства Тройственного союза.

Горячим сторонником военного соглашения с Францией был начальник русского генерального штаба генерал Обручев. В 1863 г. капитан Обручев отказался «участвовать в братоубийственной войне», когда гвардейская пехотная дивизия, в которой он служил, была направлена на подавление польского восстания. Сила характера, самостоятельность суждений, военный талант позволили ему, тем не менее, сделать блестящую карьеру. Александр III питал к нему доверие, хотя хорошо знал о «либерализме» начальника генерального штаба. Генерал Обручев считал, что при решении главных вопросов русской внешней политики (галицийского и босфорского) основными противниками будут Англия, Австро-Венгрия и связанная с ней союзом Германия. Решить вопросы можно будет только войной. Поэтому необходимо к ней готовиться: перевооружить армию, подготовить флот, построить крепости и железные дороги. Необходимы также союзы - логическим союзником была Франция. Александр III был согласен с этими взглядами.

Усиленная подготовка к войне, которая шла в Германии: увеличение численности армии, расширение железнодорожной сети, принятие в феврале 1893 г. нового военного закона, предусматривавшего, в частности, ускорение мобилизации всех войск «для нанесения противнику возможно скорее всеми силами решительного удара» - подтверждала русские опасения.

Осенью 1893 г. русская военная эскадра прибыла в Тулон, отвечая на кронштадтский визит французов. Русские моряки были встречены не менее восторженно, чем французы русскими.

Визит в Тулон стал публичным заявлением о продолжавшемся сближении двух стран. В секретном мире дипломатических канцелярий были в это время выработаны условия оборонительного союза между Россией и Францией. «Сердечное согласие» было подтверждено договором, подписанным весной 1894 г.

Россия вышла из политической изоляции. Она стала членом союза, противостоявшего в Европе Тройственному согласию.

В октябре 1894 г. Александр III умер, не дожив, несмотря на свое богатырское здоровье, до 50 лет. В новый век Россию должен был вести его сын - Николай II.

Глава 13

ПОСЛЕДНИЙ ИМПЕРАТОР

От Ивана III до Ивана IV, от Петра Великого, Екатерины II, до трех Александров самодержавная власть, кажется, выполнила свою историческую миссию.

Анатоль Леруа-Болъе

Крушение великой империи вызывает, прежде всего, вопрос: почему она рухнула? Российская империя отпраздновала в 1913 г. трехсотлетие дома Романовых и находилась, казалось, в расцвете сил, занимала почетное место в ряду великих держав, переживала экономический и культурный расцвет. В феврале 1917 г. Николай II отрекся от престола - Россия стала республикой. Современники и потомки, историки и авторы исторических романов дали множество ответов на вопрос о причинах гибели Российской империи.

Ответы разные. Иначе видели причины победители, иначе - побежденные. Иначе современники, иначе - потомки. Иначе представляли происшедшее обитатели империи, иначе - смотревшие со стороны. Это, конечно, не только русский феномен. Пьер Менар, герой рассказа Хорхе Луиса Борхеса, считал, что историческая правда - это не то, что случилось, а то, что мы считаем случившимся[1]. Эта мысль, подрывающая претензии многих историков на открытие абсолютной истины о прошлом, нашла свое подтверждение после крушения советской империи в 1991 г.

Споры о причинах падения старого режима во Франции, о роли в событиях Людовика XVI и Антуанетты ведутся до сих пор, более двухсот лет спустя. Споры о русском старом режиме, роли царя и царицы носят значительно более острый характер. Возможно потому, что это события более недавнего времени, но прежде всего потому, что в советской системе прошлое принадлежало государству, которое было единственным непререкаемым судьей истории. Неожиданность краха советской империи повлекла за собой неожиданный и всеобщий поворот: случившееся в царствование Николая II увидели иначе. Стали «считать случившимся» - иное. Последняя большая работа, посвященная царствованию Николая II, опубликованная в советское время, называлась «Двадцать три ступени вниз». Автор - Марк Касвинов заканчивает в 1972 г. историю 23-х лет царствования приговором: «Неотвратим и логически закономерен стал расчет с царизмом… за все совершенные им преступления. И столь же закономерен конец, постигший Романовых»[2].

Убийство без суда, по приказу из Кремля царя и членов его семьи советский историк считает «закономерным». Автор первой биографии последнего императора, вышедшей после распада Советского Союза, рассказывая о катастрофе в день коронования Николая II (2 тыс. человек были задушены в толчее, возникшей, когда десятки тысяч, явившихся на церемонию, кинулись за подарками) констатирует: «На рассвете вывозили на телегах трупы раздавленных. Через 22 года, также на рассвете и также на телегах, повезут их трупы»[3]. Смерть царской семьи как бы искупила все то. что случилось в годы царствования.

По стопам отца

После смерти Николая I Алексей Хомяков убеждал друзей, что следующий царь будет хороший. Поэт и философ считал, что он обнаружил закономерность: хороший царь на русском престоле сменяется плохим, после которого приходит хороший. Александр II подтвердил теорию Хомякова. Так же, как и Александр III - контр-реформатор, пришедший на смену реформатору. Николай II сразу же нарушил традицию, которой следовали все русские государи и которая, возможно, лежала в основе «системы» Хомякова. Каждый (или каждая) отменял то, что было сделано предшественником, исправлял, улучшал. Николай II начал с заявления: «Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель». В этом же заявлении - молодой царь обращался к представителям дворянства, земств, городов и казачьих войск, явившимся поздравить его с восшествием на престол, - были слова, прозвучавшие на всю Россию: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии земства в делах внутреннего управления…». В тексте, подготовленном для Николая II, было - «беспочвенные мечтания». Император, не привыкший к публичным выступления, прочитал - «бессмысленные», значительно усилив смысл решения идти по стопам отца, оставаться неограниченным самодержавным государем.

Восшествие Николая II на трон было, по неизменной русской традиции, неожиданностью. Николай был наследником - цесаревичем. В этом отношении никаких сомнений не было. Но Александр III был еще молод, силен. Смерти его не ждали, прежде всего не ждал ее Николай, плохо подготовленный к принятию на себя груза управления империей.

Николай II получил отличное домашнее образование - обучение продолжалось 13 лет. Классические языки, основа гимназического курса, были заменены основами естественных наук, к французскому и немецкому языкам был добавлен английский. Последние три года занятий были посвящены изучению военного дела и знакомству с главнейшими началами юридических и экономических наук. Преподавали крупнейшие русские специалисты. Науки интересовали наследника умеренно. Сергей Витте, многолетний министр Николая II, говорит о нем: «Человек несомненно, очень быстрого ума и быстрых способностей: он вообще все быстро схватывает и все быстро понимает»[4]. В то же время, вспоминал бывший министр финансов, «император Николай II по нашему времени обладает средним образованием гвардейского полковника хорошего семейства»[5]. Дело, конечно, было не в образовании. Сергей Витте признает, что по способностям Николай II «стоит гораздо выше своего августейшего отца». Но Александр III «отличался совсем другими способностями, которые делали его великим императором»[6].

Внешне Николай II, атлетически сложенный, но невысокого роста, был очень непохож на гигантов-красавцев, восседавших на русском троне начиная с Александра I. Новый император был похож на свою мать. Это дало повод Василию Ключевскому сделать страшное предсказание: «Варяги создали нам первую династию, варяжка испортила последнюю. Она, эта династия, не доживет до своей политической смерти, вымрет раньше, чем перестанет быть нужна, и будет прогнана»[7]. Автор «Курса русской истории» имел в виду происхождение матери Николая II - датской принцессы Дагмары.

Споры о характере императора не прекращаются. Для современников не было сомнений: Николай II - слабый, безвольный человек, постоянно находящийся под чьим-нибудь влиянием, причем всегда под влиянием жены, которую он горячо и неизменно любил. Американский историк Марк Раев, анализирующий русское прошлое совершенно непредвзято, принимает взгляд современников и пишет: «…почти патологически безвольный и слабый Николай II»[8]. Новейший из биографов последнего императора считает, что главной чертой Николая II было упрямство. «Его трагедия: будучи упрямым, он не умел сказать четкое «нет» в лицо просителю. Он был слишком деликатен и хорошо воспитан для грубой определенности. Вместо отказа он предпочитал промолчать. И, как правило, проситель принимал молчание за согласие. Николай же выжидал следующего, который разделил бы его точку зрения. И тотчас тогда принимал решение»[9].

Характер императора имел огромное значение, ибо он был самодержавен. Было ли это слабоволие или деликатность, но отсутствие «грубой определенности» создавало впечатление слабости или коварства. В конечном счете, важно было не то, каким Николай II был в действительности, а то, каким его видели, каким он представлялся. Отношение к императрице хорошо иллюстрирует различие между реальностью и представлением о ней. Николай в юности влюбился в Алису Гессенскую и после долгого ожидания женился на ней. В знаменитой фальшивке - «Завещании Петра I» - обращал на себя внимание брачный совет первого императора потомкам: «всегда берите в жены немецких принцесс». Все русские императоры (за исключением Александра III) действительно так поступали. Традиционно поступил и Николай II. Но Алиса, получившая после принятия православия имя Александры Федоровны, была в такой же степени немкой, как и англичанкой.

Ее мать была дочерью английской королевы Виктории, при дворе которой гессенская принцесса провела детство.

Биограф Николая II, отвечая историкам, которые констатировали, что в результате бесконечных династических браков в жилах Романовых почти не осталось русской крови, заявляет: «Русский царь - уже национальность»[10]. С этим можно согласиться. Так считали и московские бояре, выбравшие в начале XVII в. на русский трон польского королевича. Екатерина II была русской царицей. Но это относится к царю, а не к его супруге. Императрицу считали немкой - и не имело значения, сколько процентов какой крови текло в ее жилах. Значение имело другое: Николай II не мог ничего сделать, чтобы изменить представление об Александре Федоровне, господствовавшее в придворных кругах и быстро распространившееся на все русское общество.

Первой пробой характера нового царя были коронационные торжества. По небрежности властей на Ходынке - пустыре, где проходило обучение войск московского гарнизона, были оставлены открытыми рвы, траншеи, ямы. Когда собравшийся народ - несколько сот тысяч человек - бросился получать подарки по случаю коронации, началась давка, люди падали в ямы. По официальным данным, 1389 человек были задавлены насмерть, 1301 - ранен. Император занес в дневник: «18 мая 1896 г. До сих пор все шло как по маслу, а сегодня случился великий грех… потоптано около 1300 человек. Я об этом узнал в десять с половиной. Отвратительное впечатление осталось от этого известия… Обедали у меня. Поехали на бал к Монтебелло»[11]. Бал у французского посла Монтебелло входил в программу коронационных торжеств. Многие советовали Николаю просить графа Монтебелло отменить бал, во всяком случае, не приезжать на него. Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович рассказывал Сергею Витте, что государь с этим совершенно не согласился: «…эта катастрофа есть величайшее несчастье, которое не должно омрачить праздник коронации; ходынскую катастрофу надлежит в этом смысле игнорировать»[12].

Мать Николая II рекомендовала сыну, - помня, как правил Александр III, - примерно наказать виновников, в первую очередь московского генерал-губернатора. За него решительно вступилась молодая царица: великий князь Сергей был мужем ее любимой сестры. Молодой царь послушался жены.

«Ходынка» стала нарицательным именем, зловещим знамением нового царствования. Любители мистических совпадений подсчитали: 17 октября (1888) во время крушения поезда он едва не погиб вместе с отцом и другими членами семьи, 17 мая (1894) собрался народ на Ходынке, чтобы радоваться коронации молодого царя, 17 октября (1905) - подписан Манифест, ограничивавший самодержавие, 17 декабря (1916) - убит Распутин, 1917 год - конец его империи. В ночь на 17 июля 1918 г. - убийство царской семьи.

Ни одно царствование не знало такого количества знаков, пророчеств, предсказаний, не было окутано такой плотной пеленой мистицизма. Никогда раньше не стремились так отчаянно угадать будущее. В 1897 г. была произведена первая (и последняя) общеимперская перепись населения. В ответ на вопрос о роде занятий Николай II ответил: «Хозяин земли русской». В этом у сына Александра III не было никаких сомнений. Как и не было сомнений относительно необходимости продолжать политику отца. Сменив большинство старых министров - молодому царю не нравился их менторский тон, Николай II оставил на своем посту министра финансов Сергея Витте. Резкий тон, прямота суждений, самоуверенность Витте не нравились императору, но он был согласен с политикой интенсивного экономического развития России. Витте хотел завершить финансовую реформу, которую он начал при Александре III, введением золотого обращения. Он вспоминает, что «против этой реформы была почти вся мыслящая Россия: во-первых, по невежеству в этом деле, во-вторых, по привычке и, в третьих, по личному, хотя и мнимому интересу некоторых классов населения»[13].

На его стороне была только одна сила, «но сила, которая сильнее всех остальных, - это доверие императора». Сергей Витте заключает: «Россия металлическому золотому обращению обязана исключительно Николаю II»[14].

С 3 января 1897 г. был введен в обращение золотой рубль. Основной золотой монетой стал империал (15 рублей), чеканился и полуимпериал (7 руб. 50 коп.). Кредитные билеты свободно обменивались на золото. Ассигнации украшала надпись: «Государственный банк разменивает кредитные билеты на золотую монету без ограничения суммы. Размен государственных кредитных билетов обеспечивается всем достоянием государства». Налаженная финансовая система дает новый толчок развитию промышленности. Во главу угла министр финансов ставит рост тяжелой промышленности, видя в ней залог независимости государства. В Петербурге и под Петербургом сооружаются гиганты металлургической промышленности - заводы Путиловский, Обуховский, Невский судостроительный. Московская и Владимирская губернии становятся основными центрами текстильной промышленности. Не прекращается строительство железных дорог.

Успехи экономического развития влекут за собой социальные движения, становятся одной из причин пробуждения русской культуры, которая в первое десятилетие XX в. будет переживать свой «серебряный век». Николай II, отказываясь видеть последствия той политики, которую он поддерживает, делает все, чтобы сохранить незыблемыми устои абсолютной самодержавной власти.

Мишени остаются прежними: земства, желающие расширения своих прав, доли в управлении местными делами, мечтающие о представительстве в центральных властях; окраины, где национальные меньшинства начинают говорить о своих правах; университет, контроль над которым увеличивается. Впервые после долгого затишья вспыхивают крестьянские волнения. На юге России бастуют рабочие.

Политика реформ Александра III осуществлялась без сопротивления: все слои общества были шокированы убийством Александра II, разгром «Народной воли» был серьезным ударом по революционному движению. Русское общество начинает приходить в себя в 1891 г. Страшный голод в Самарской губернии - голодало около 1 млн. человек - вызвал волну сочувствия: правительство выделило значительные средства для помощи, но их было недостаточно. Было разрешено устраивать - на средства общественности - столовые, лечебные пункты. Для организации столовых в Самару приехал Лев Толстой. Приняли участие в помощи голодающим земские учреждения. Общественность обнаружила возможность совместных действий вне правительственных структур. Увидел опасность общественного движения живший в 1891 г. в Самаре молодой помощник присяжного поверенного Владимир Ульянов. Он был против помощи голодающим, ибо «голод, разрушая крестьянские хозяйства, одновременно разбивает веру не только в царя, но и в Бога и со временем несомненно толкнет крестьян на путь революции и облегчит победу революции»[15]. Этот взгляд в то время не имел особого успеха преобладали чувства удовлетворения положительными результатами общественной деятельности.

Первое публичное выступление Николая II погасило надежды на «бессмысленные мечтания», на расширение роли земских учреждений. Представители земств, обвиненные в либерализме, подвергаются преследованиям. Усиливается агрессивность политики на окраинах. Финляндия всегда была самой спокойной частью империи. Александр III говорил: «Мне финляндская конституция не по душе. Я не допущу ее дальнейшего распространения, но то, что дано Финляндии моими предками, для меня так же обязательно, как если бы это я сам дал»[16]. Николай II назначил (в 1898 г.) генерал-губернатором Финляндии Николая Бобрикова, который не только нарушил конституцию, данную Финляндии, но и приступил к русификации населения: стал «вводить русский язык, наводнять Финляндию русскими агентами, увольнять сенаторов и ставить вместо них людей, ничего общего с Финляндией не имеющих, а также высылать из пределов Финляндии лиц, которые так или иначе протестовали против подобного произвола»[17]. Финляндия пришла в брожение. Витте убеждал Николая II, что «в высокой степени опасно создать вторую Польшу под Петербургом…»[18]. Убийство в 1904 г. генерал-губернатора Бобрикова финским националистом продемонстрировало крах политики русификации.

В 1897 г. главнокомандующим на Кавказе был назначен генерал Г.С. Голицин. Он «пошел против всех национальностей, обитающих на Кавказе, так как он всех хотел обрусить»[19].

Особенно враждебно главнокомандующий Кавказа относился к армянам. Эта политика находила полную поддержку в Петербурге. В июне 1903 г. правительство издало указ о конфискации всего движимого и недвижимого имущества армянской церкви. Удар тем самым наносился и по армянской культуре: часть церковных средств расходовалась на культурно-просветительные и благотворительные цели. В ряде городов, в том числе и в Эчмиадзине - резиденции Католикоса - церковное имущество изымалось с помощью вооруженной силы. Местные власти поощряли столкновения между мусульманским населением и армянами. Витте лаконично пишет: «Борьба властей с армянами перешла в борьбу армян с мусульманами»[20].

Идя по стопам отца, Николай II резко обострил антиеврейскую политику. Сергей Витте отмечает особенность антиеврейского законодательства в царствование Николая II: все законы, ограничивающие права евреев, шли не в законодательном порядке, через Государственный совет, а через комитет министров, как временные распоряжения. Это было вызвано тем, что имелись серьезные противники превращения евреев в граждан третьего сорта. Как пишет Витте, «законы эти - принципиально вредные для русских, для России, так как я всегда смотрел и смотрю на еврейский вопрос не с точки зрения, что приятно для евреев, а с точки зрения, что полезно для нас, русских, и для Российской империи»[21].

Через много лет после встречи с Теодором Герцлем Сергей Витте включает в свои воспоминания разговор с Александром III о евреях. Причем его запись дословно повторяет сказанное в 1903 г. «Правда ли, что вы стоите за евреев?» - спросил император своего министра. На это Витте ответил, что если нельзя потопить всех евреев в Черном море, то «в конце концов, не существует другого решения еврейского вопроса, как предоставление евреям равноправия с другими подданными государя»[22].

Виднейший - рядом со Столыпиным - государственный деятель последнего царствования Сергей Витте был убежденным монархистом, ибо считал, что в России реформы надо делать быстро, а для этого нужна самодержавная власть. Он был также убежденным приверженцем Российской империи. Но видел он ее иначе, чем «истинно русские люди», как Витте нередко иронически выражается. Витте критикует «многолетнюю политику» в отношении национальностей. Ее основная ошибка, как он считает, состоит в том, что «мы до сих пор еще не осознали, что со времен Петра Великого и Екатерины Великой нет России, а есть Российская империя. Когда около 35% населения - инородцы, а русские разделяются на великороссов, малороссов и белороссов, то невозможно в XIX и XX веках вести политику, игнорируя этот исторически капитальной важности факт, игнорируя национальные свойства других национальностей, вошедших в Российскую империю, - их религию, их язык и проч. Девиз такой империи не может быть: «обращу всех в русских»[23].

Прозорливость Сергея Витте подтвердилась очень скоро: национальный вопрос был одним их двух главных причин - наряду с аграрным кризисом - краха империи.

На подступах к XXI в. редкие русские государственные деятели видят прошлое - и будущее - Российской империи так ясно, как это видел министр финансов Александра III и Николая II. Но неравноправное положение «инородцев» в империи было лишь частью ее проблем. Еще более важное значение имело отсутствие полных гражданских прав крестьянства - подавляющего большинства населения империи. В начале XX в., исчерпав возможности реформы 1861 г., крестьянство начало волноваться, к ним применялись репрессии ничуть не менее суровые, чем по отношению к «инородцам». Когда в 1902 г. в Полтавской и Харьковской губерниях вспыхнули крестьянские волнения, охватившие территорию, на которой жило около 150 тыс. человек, на подавление было направлено более 10 тыс. солдат и офицеров. Зачинщиков, как маленьких детей, секли розгами. Телесные наказания сохранялись в России только для крестьян.

Сопротивление политике, унаследованной от Александра III, нарастало. Все общество радикализировалось. 14 февраля 1901 г. раздался первый после долгого перерыва выстрел в Петербурге. Бывший студент Московского университета Петр Карпович пришел на прием к министру народного просвещения Боголепову и застрелил его - террорист протестовал против наказания студентов, участвовавших в манифестации. Министром народного просвещения был назначен бывший военный министр Банковский, известный своими крайне консервативными взглядами. Год спустя, 2 апреля 1902 г. был убит министр внутренних дел Дмитрий Сипягин. Стрелял бывший студент Степан Балмашов.

Николай II назначил новым министром внутренних дел Вячеслава фон Плеве (1846-1904), поручив ему наведение порядка в империи. Будучи директором департамента полиции при Лорис-Меликове, Плеве сочувствовал конституционным идеям. Став близким сотрудником графа Игнатьева, Плеве превращается в проводника крайне консервативной политики. Он остался ей верен, когда работал под руководством Дмитрия Толстого. Сергеи Витте, считавший, что государь должен опираться на народ (по мнению Плеве, - на дворянство), видел основной порок нового министра внутренних дел, ставшего на короткое время диктатором России, в том, что он - ренегат. Витте был убежден, что фон Плеве, поляк по происхождению, католик, перешел в православие «из житейских выгод».

Объяснение политики фон Плеве Витте видит в том, что «ренегат и не русский, он, конечно, дабы показать, какой он «истинно русский и православный», готов был на всякие стеснительные меры по отношению ко всем подданным его величества неправославным». Незадолго до смерти Ленин придет к точно такому же выводу, говоря о том, что «инородцы», он имел в виду Сталина, часто «пересаливают» по части русского патриотизма.

Павел Милюков говорил о первом десятилетии царствования Николая II: было две России - Россия Льва Толстого и Плеве. Можно добавить, что было и две правительственные линии - Витте и Плеве. Николай II давал возможность Витте «танцевать на одной ноге», проводя меры, способствовавшие экономическому развитию страны. На другой ноге плясал фон Плеве, принимая самые решительные меры для наведения порядка в разбуженной империи.

Первая война

Нам нужна маленькая победоносная война.

Вячеслав Плеве

Идея была не новой. Екатерина II, выражавшаяся более элегантно, чем министр Николая II, советовала Людовику XVI, боровшемуся с внутренними проблемами: «Спустить натянутые струны вовне страны». Желание организовать «маленькую» и, конечно, «победоносную» войну, возникает неизменно перед лицом больших, трудно решаемых проблем внутри страны. Плеве выразил желание, которое все сильнее ощущало окружение Николая II.

Внезапная смерть Александра III встревожила мир. Газеты писали, что это самое серьезное событие в Европе после 1870 г., что русский император был главной опорой мира в Европе. Мировая печать выражала надежду, что юный монарх, занявший трон отца, будет продолжать его миротворческую политику. Первый международный акт Николая II подтвердил его желание идти по стопам отца. В августе 1898 г. иностранные державы получили предложение участвовать в конференции по разоружению в Гааге. На этой первой международной конференции говорилось о пользе - хотя бы частичного - разоружения.

Разоружение было идеей новой. Но во внешней политике России - как и всех других держав - она занимала третьестепенное место. Первый реальный проект, который был предложен Николаю П. касался традиционного направления русской внешней политики. В конце 1896 г. русский посол в Константинополе Нелилов представил записку. В ней сообщалось о катастрофах, которые должны были в ближайшее время произойти в Оттоманской империи, в связи с чем рекомендовал немедленно захватить Босфор. Военный министр Банковский и начальник генерального штаба Обручев были сторонниками проведения операции. Генерал Обручев даже разработал план захвата Босфора, перебросив туда войска на плотах. Официальный журнал совещания, на котором обсуждался вопрос, содержал «мнение статс-секретаря Витте», который предупреждал, что занятие Босфора «без соглашения с великим державами по настоящему времени и при настоящих условиях крайне рискованно, а потому может иметь гибельное последствие»[24]. Планы движения на юг были оставлены. В 1897 г. в Петербург прибыл из Абиссинии русский отставной офицер Н. Леонтьев, военный советник негуса Менелика II. Возникает проект принятия Абиссинии под русское покровительство. В Абиссинию (Эфиопию) была отправлена первая русская официальная дипломатическая миссия.

Увлечение проектами, нередко фантастическими, было в характере Николая II. Его интересовали идея постройки моста через Берингов пролив, план сооружения электрического забора на границах империи. Главное направление внешней политики выкристаллизовывалось не сразу. Свидетельством неуверенности была непривычная для России чехарда на посту министра иностранных дел. С 1816 по 1895 г. внешними делами империи (под чутким руководством императоров) управляло три министра. С 1895 по 1900 г. - тоже трое.

Когда фон Плеве говорил о «маленькой победоносной войне», он уже точно знал врага. Им была - Япония. Выбор противника объяснялся не только легкостью победы, не вызывавшей сомнения. Назначенный на пост военного министра генерал Куропаткин не был согласен со своим предшественником генералом Банковским только по одному вопросу. Куропаткин считал, что следует отправить на фронт одного русского солдата на полтора японских, а Банковский считал, что достаточного одного русского на двух японцев.

Дальний Восток оставался единственной открытой границей Российской империи после того, как южная граница достигла Афганистана. Вопрос проливов был слишком тугим узлом, связавшим все европейские державы, чтобы его можно было разрубить одним ударом. На Дальнем Востоке имелись огромные возможности. В 1891 г. Александр III отправляет наследника в путешествие - в Японию. Оно едва не заканчивается трагически: сумасшедший японский полицейский ударом сабли ранит Николая. Будущий император не забыл этого никогда. В дневнике он называет японцев не иначе, как «макаками». Можно думать, что, отправляя цесаревича в Страну восходящего солнца, Александр III заботился не только о расширении географических знаний сына. С 1891 г. строительство Сибирской дороги было значительно ускорено. В 1894 г. она достигла Омска, в 1895 г. - Красноярска.

«На острие железнодорожной линии», как выразился русский историк, Россия входила в «сферу международного экономического и политического соперничества на Тихом океане»[25]. В 1894 г. Япония начинает войну с Китаем и в следующем году завершает ее сокрушительной победой. По Симоносекскому договору она получила Ляодунский полуостров с Порт-Артуром. Иначе говоря, Япония вышла на материк и стала сухопутным соседом России. Договор зарегистрировал признание Китаем независимости Кореи и особые интересы Японии в Маньчжурии.

Симоносекское соглашение, откровенно пишет Витте, «представлялось мне в высокой степени неблагоприятным для России… Япония переходила уже на материк, завязывала интересы на материке, на том самом материке, где были и наши весьма существенные интересы, а потому появлялся вопрос: как же поступить?» Возможны были два реыения: разделить с Японией Китай: заставить Японию уйти с материка. Сергей Витте представлял вторую точку зрения. По его мнению, «России наиболее выгодно иметь около себя соседом своим сильный, но неподвижный Китай». В связи с чем «необходимо всеми силами поддерживать принцип цельности и неприкосновенности Китайской империи»[26]. Как все мемуаристы, Витте слегка приукрашивает свои взгляды. Он не хотел допускать Японию к дележу Китая, ибо считал, что Россия имеет возможность мирного проникновения в Небесную империю.

Россия, получив поддержку Франции и Германии, вынудила Японию отказаться от Ляодунского полуострова. Так вспоминал в декабре 1903 г. Николай II о событиях восьмилетней давности: «Тогда Россия твердо сказала Японии: «назад», и она послушалась»[27]. В 1896 г. политика Витте дала результаты: в мае был подписан секретный договор между Россией и Китаем: стороны обязывались оказывать друг другу помошь «всеми сухопутными и морскими силами» в случае нападения Японии. В августе был подписан контракт на постройку и эксплуатацию Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), которая шла по территории Маньчжурии, резко сокращая расстояние до Владивостока. Сокращение пути, конечно, имело значение, позволило ускорить строительство. Еще более важным было превращение Маньчжурии в зону русского влияния мирным путем, открывая возможности для экономического развития территории. Для финансирования строительства КВДЖ был создан Русско-китайский банк: 5/8 капитала дала группа французских банков, остальное - Петербургский международный банк. Но в правлении французы получили 3 места, а русские - 5. Русские члены правления назначались министром финансов, который фактически руководил деятельностью банка.

Контр-адмирал Абаза, управляющий делами комитета Дальнего Востока, считал, что «русская железная дорога в Маньчжурии являлась как бы торжественно развернутым национальным флагом победоносного шествия России по захватываемой чужой территории».

Объектом пристального интереса России, кроме Маньчжурии была Корея. В 1896 г. представители России и Японии подписывают Сеульский меморандум, признававший русское доминирующее положение в Корее. Корейский король, находившийся под японским надзором, перешел под покровительство русской миссии. Россия отказывается разделить корейский полуостров на сферы влияния, ибо, аргументирует министр иностранных дел Лобанов-Ростовский, «уступая по договору Японии южную оконечность Корейского полуострова, Россия формально, раз навсегда отказалась бы от наиболее важной в стратегическом и военно-морском отношении части Кореи и таким образом добровольно связала бы свободу действий в будущем»[28].

Толчком к отказу от «линии Витте» - мирного проникновения в Китай, используя железные дороги, - был захват Германией 2 ноября 1897 г. бухты Цзяочжоу на Шаньдуньском полуострове. Вместо того чтобы протестовать против захвата территории Китая, с которым имелся союзный договор, Россия решает воспользоваться прецедентом.

Современный исследователь причин русско-японской войны замечает: «Царем руководило какое-то стихийное желание двигаться на Дальний Восток и завладеть тамошними странами, чтобы Россия доминировала на Тихом океане»[29]. В этом наблюдении особенно интересно выражение «стихийное желание». Можно говорить об одержимости Николая II Дальним Востоком. На совещаниях, в разговорах с министрами и приближенными император не перестает повторять: «России безусловно необходим свободный в течение круглого года и открытый порт». Впервые он пишет это на Записке Лобанова-Ростовского, касавшейся Симоносекского договора. Николай II за раздел Китая и Кореи. Вынудив Японию отказаться от Ляодунского полуострова, Николай II в декабре 1895 г. все же утверждает решение: «Стремиться, насколько возможно, к приобретению незамерзающего порта в Китайском или Японском морях»[30]. Куропаткин рассказывал Витте о беседах с императором: «У нашего государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять и Тибет». Генерал Куропаткин вспоминает и о других «грандиозных планах» в голове Николая II: «Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы».

Русская история убедительно свидетельствует о пользе мечтаний для строительства великих империй. Мечта, фантастический план, проникнувшие в голову государя, даже если их не удается реализовать сразу, переходят в наследство к потомкам. Тихоокеанская мечта Николая II не исчезла вместе с ним и Российской империей. Можно заметить, что раздел Кореи по 50-й параллели в середине XX в. был осуществлением планов, обсуждавшихся между Россией и Японией в самом конце XIX в.

Спутник цесаревича, будущего Николая II, по путешествию в Японию князь Ухтомский во втором томе описания впечатлений поездки высокопарно красноречив: «Крылья русского орла распространились слишком далеко над Азией, чтобы питать хотя бы малейшее на этот счет сомнение. В нашей органической связи со всеми этими странами лежит залог нашего будущего, в котором Азиатская Россия будет простым обозначением всей Азии»[31].

Книга была выпущена в октябре 1900 г. В Англии прочли ее с некоторой тревогой, увидев, в частности, приглашение англичанам покинуть Индию. Но мишенью книги была - Япония.

Получение Германией порта Циндао с окрестной территорией в бухте Цзяочжоу в аренду на 99 лет и концессий на строительство железных дорог в Шаньдуне убедило Николая II, что надо спешить. Витте был против прямого вступления на китайскую территорию, напоминал о договоре, но - послушный министр добился (распределив между китайскими чиновниками необходимые взятки) подписания договора об аренде Россией на 25 лет Ляодунского полуострова, который не удалось получить Японии и распространил концессии, данные обществу КВЖД, на строительство линии к открытым портам Данлянваню и Порт-Артуру.

После Германии и России в Китай ринулись Англия и Франция, добившись аренды «своих» портов и железнодорожных концессий. Российские приобретения резко обострили отношения с Японией. Царские дипломаты пошли на уступки Японии в Корее, отказавшись от ранее полученных Россией привилегий. Россия и Англия в 1899 г. договорились о разделе сфер железнодорожного строительства в Китае: к северу от Великой Китайской стены - железнодорожные концессии приобретала Россия, в бассейне Янцзы - Англия.

Летом 1900 г. в Китае началось антиимпериалистическое восстание, быстро охватившее весь северный Китай и Маньчжурию. К восставшим присоединилась армия - они осадили иностранный квартал в Пекине: здания посольств и миссий превратились в укрепленные форты, ожидая штурма и помощи. Инициатором восстания было тайное общество «Кулак во имя справедливости и согласия». Кулак на знаменах восставших дал повод иностранцам назвать восстание «боксерским». Выступление «боксеров» мгновенно объединило все державы, активно участвовавшие в начавшемся разделе Китая. Войска, посланные европейскими державами, Америкой и Японией, достигли в первой половине июля 35 тыс. человек при 106 орудиях. Ядро международной армии составляли русские войска, командовал ею русский генерал Линевич. Легко разбив необученные китайские войска и восставших, международная армия захватила Пекин, освободила европейцев и беспощадно разграбила столицу Китая.

В Маньчжурии «боксеры», соединившиеся с солдатами, захватили русские посты и поселки вдоль строившейся железной дороги, но были быстро разбиты русской армией, которая осталась в Маньчжурии. Россия получила свою часть огромной контрибуции, которую Китай обязался по договору 1901 г. платить победителям. Но, оккупировав Маньчжурию, Россия не торопится покидать ее. Министр иностранных дел Ламздорф, предупреждая о военных настроениях в Японии, предлагал вывести войска из Маньчжурии, что, как он считал, успокоит Токио. Военный министр Куропаткин, напротив, настаивал на долговременной оккупации, а затем присоединении северной части к России либо превращении ее в вассальную территорию наподобие Бухары.

Япония, твердо знающая, чего она хочет, и тщательно подготовлявшая реализацию своих планов, подписывает в январе 1902 г. союзный договор с Англией. Русская дипломатия отвечает согласием на поэтапный вывод войск из Маньчжурии в три срока. Соглашение было подписано в марте 1902 г. Осенью был осуществлен первый этап эвакуации. Настойчивое сопротивление военного министра приостанавливает вывод русских войск. Напряженность отношений с Японией усиливается. В Петербурге не хотят этого видеть. «Войны не будет, потому что я этого не хочу», - объясняет Николай II германскому императору.

Нарастает дипломатическая изоляция России. Вильгельм II не жалеет усилий для того, чтобы поощрять дальневосточные планы русского императора. В письмах он обращается к Николаю II, называя его «адмиралом Тихого океана», и подписывается - Вильгельм II, «адмирал Атлантического океана». Но в 1902 г. после подписания англо-японского договора Берлин известил Японию, что ситуация 1895 г. не повторится. Иначе говоря, Германия не будет мешать Японии приобретать территорию на материке. Франция, напротив, очень неодобрительно относилась к завоевательной политике России на Дальнем Востоке, ибо это отвлекало Петербург от главной - с точки зрения Парижа - германской границы, давало возможность Вильгельму II установить свою гегемонию в Европе.

В числе факторов, подталкивающих Россию к войне с Японией, была деятельность «безобразовцев», как называли группу, созданную отставным кавалерийским офицером Александром Безобразовым. Представленный Николаю II великим князем Александром Михайловичем, Александр Безобразов увлек царя фантастическим планом приобретения для России «без капли крови» Маньчжурии и Кореи. Генерал Куропаткин записал в свой дневник, что «Безобразов буквально «загипнотизировал» царя»[32].

В конце XX в. в России, вышедшей из Советского Союза, необыкновенную популярность приобрело слово «мафия». Возможно, что она существует. Но слово используется для объяснения всех проблем, для ответа на все вопросы. «Мафия» - синоним тайного заговора (состав участников меняется в зависимости от взглядов тех, кто его «составлял»), имеющего целью погубить Россию. В начале века популярнейшим объяснением было - «камарилья». Первоначально так называли группу тайных советников испанского короля Фердинанда VII (1784-1833), влиявших на него доносами и интригами. Во второй половине XIX в. либеральный историк Константин Кавелин (1818-1859) писал о русском дворе: «Откровенность дошла до произнесения слова camarilla, которая мешает всему и оттесняет от трона всех честных и мыслящих людей»[33]. В то время слово еще писалось латинскими буквами. В царствование Николая II его стали писать по-русски и все отлично знали, о чем идет речь. Состав «камарильи» при дворе Николая II менялся, не менялось основное: сильное тайное влияние на политику людей, значение которых определялось только тем, что их приблизил к себе император.

Россия формально отказалась от притязаний на Корею, подписав соглашение с Японией. Александр Безобразов составил план «неофициального» проникновения в Страну утренней прохлады. В 1897 г. он приобрел у корейского правительства лесные концессии на реке Ялу. В январе 1903 г. по приказанию Николая II Безобразову был выдан кредит в 2 млн. рублей на создание акционерной компании для эксплуатации леса. На Ялу была послана бригада «лесорубов», состоявшая из 600 отставных унтер-офицеров. Ходили слухи, что в числе акционеров были Мария Федоровна, мать Николая II, и великий князь Александр Михайлович.

В мае 1903 г. император продемонстрировал, что лесная концессия - деталь, что речь идет о выборе политической линии. Александр Безобразов был назначен статс-секретарем. На особом совещании - Николай II созывал их для обсуждения важнейших вопросов, - несмотря на возражения Ламздорфа и Витте, было решено включить Маньчжурию в сферу русского политического и экономического влияния и повысить боевую готовность России на Дальнем Востоке. Ламздорф и Витте отказались подписать официальный журнал, регистрировавший итоги совещания. Дальневосточная политика перешла в ведение Безобразова. Его положение усилилось после того, как сторону «камарильи» принял могущественный министр внутренних дел Плеве. В июне 1903 г. адмирал Алексеев был назначен наместником Дальнего Востока: ему вверялось командование всеми вооруженными силами (морскими и сухопутными).

В августе 1903 г. Сергей Витте был отставлен от должности министра финансов и назначен на декоративный пост председателя Комитета министров. Ламздорф, жалуясь в письме царю, что «если Безобразов будет смещать и назначать министров, то прямо позор быть министром на Руси», выразил желание уйти в отставку. Император ответил: «Мы живем в России, а не за границей… и поэтому я не допускаю и мысли о чьей-либо отставке»[34]. Ламздорф остался, но дальневосточные дела были изъяты из компетенции министерства иностранных дел.

Николай II шел к войне с Японией, уверенный, что войны не будет, потому что он ее не хочет. Как и его генералы, император был твердо убежден, что японская армия «это все-таки не настоящее войско, и если бы нам пришлось иметь с ними дело, то, простите за выражение, но от них лишь мокрое место останется»[35]. Так царь успокаивал своего министра иностранных дел. Князь Ухтомский, сопровождавший Николая, бывшего еще наследником, в поездке по Японии и считавшийся знатоком Дальнего Востока, объяснял немецкому писателю Полю Рорбаху: «Японию в Европе слишком переоценили в деле ее военной способности после ее победы над Китаем. Японцы еще ни разу не имели дела с европейскими войсками»[36].

События развивались с поразительной быстротой, которую совершено не ощущали в Петербурге. 31 декабря 1903 г. Япония резкой нотой потребовала вывода русских войск из Маньчжурии. Петербург оставил ноту без ответа. 24 января Токио известило о разрыве дипломатических отношений. Адмирал Алексеев телеграфировал в Петербург, прося разрешения начать мобилизацию и ввести военное положение. Ему ответили указанием продолжать «обмен мнениями» с японским правительством. На следующий день граф Ламздорф послал наместнику телеграмму, в которой разъяснял, что «разрыв дипломатических отношений с Японией отнюдь не означает войны».

Япония видела положение иначе. В ночь с 26 на 27 января японские миноносцы атаковали русскую эскадру в Порт-Артуре. 26 января Николай записал в дневник: «В 8 часов поехали в театр; шла «Русалка» очень хорошо. Вернувшись домой, получил от Алексеева телеграмму с известием, что этой ночью японские миноносцы произвели атаку… Это без объявления войны. Господь да будет нам в помощь!». На следующий день император записывал: «В 4 часа был выход в Собор через переполненные залы к молебну. На возвратном пути были оглушительные крики «ура!». Вообще отовсюду трогательные проявления единодушного подъема духа и негодования против дерзости японцев»[37].

Николай II, как обычно, в дневниковых записях деловит и чрезвычайно сдержан. При желании он мог бы написать о подлинном энтузиазме, которое вызвало его появление в открытом окне Зимнего дворца. Патриотический взрыв, вызванный нападением «коварных японцев», дерзостью «макак», напавших на Россию, превышал, как писали газеты того времени, все, что знала страна до сих пор: такого воодушевления всех слоев населения не было даже при начале Крымской войны или войн с турками.

Затем стали приходить известия о поражениях. На суше. На море. Командующим армией был назначен генерал Куропаткин. Перед отъездом на фронт он посетил Витте, который дал ему совет: приехав в Мукден, где находился главнокомандующий адмирал Алексеев, немедленно арестовать его и отправить в Петербург. «В том двоевластии, которое обнаружится со дня вашего приезда, заключается залог всех наших военных неудач»[38].

Витте был прав, и Куропаткин вскоре убедился во вреде «двоевластия» на войне. Однако положение не изменилось и тогда, когда главнокомандующим был назначен генерал Куропаткин. Война с Японией была обречена до ее начала: пренебрежительная недооценка противника, неясность цели, отсутствие стратегической концепции военных действий (ее заменяла идея повторить «разгром Наполеона», втянув японские войска в Маньчжурию), слабая подготовленность офицеров, вооружение, уступавшее японскому. В результате радость первых дней быстро омрачилась начавшими приходить известиями о поражениях. Осенью 1904 г. армия Куропаткина проигрывает бои под Ляояном и Шахэ. Россия начинает петь тоскливые песни о маньчжурских сопках, где льется русская кровь. В решительном сражении под Мукденом в феврале 1905 г. Куропаткин вновь терпит сокрушительное поражение. Его сменяет на посту главнокомандующего генерал Линевич, который отводит русские войска на укрепленную позицию и начинает ждать дальнейших событий. В мае 1905 г. Россия и весь мир узнают о том, что эскадра адмирала Рождественского, шедшая из Либавы вокруг света на помощь Порт-Артуру, была уничтожена японцами в Цусимском проливе. Порт-Артур сдался после 239 дней осады в декабре 1904 г. На память о морском поражении остается песня о «гордом «Варяге», который предпочитает открыть кингстоны и уйти на дно, только чтобы не сдаться врагу.

Потерянные битвы - на чужой земле - не означали проигранной войны. По Сибирской магистрали шли эшелоны с новыми солдатами, с вооружением. Могучая империя имела возможности раздавить противника. Но империя была больна изнутри. Горючий материал, накопленный в первое десятилетие царствования Николая II, вспыхнул революционными волнениями в разных районах страны. Поражения сыграли роль детонатора.

Продолжать войну (материальные возможности для этого были) или заключить мир, признав победу «азиатов», «макак», никогда раньше не воевавших с европейцами? Николай II выбирает второе решение. Он не хотел войны, он хотел победы, расширения империи. «Нам мало поляков, - писал Сергей Витте, - финляндцев, немцев, латышей, грузин, армян, татар и пр. и пр., мы пожелали еще присоединить территорию с монголами, китайцами, корейцами. Из-за этого и произошла война, потрясшая Российскую империю…»[39].

Воспользовавшись предложением президента США Теодора Рузвельта, заявившего о желании сыграть роль «честного маклера», Николай II соглашается начать мирные переговоры. О его желании заключить мир свидетельствует выбор представителя России: мирные переговоры поручаются Сергею Витте - противнику войны с Японией. Инструкции, полученные Витте, содержали «4 нет», четыре неприемлемых условия, все остальное могло быть предметом дискуссий. Исключались из обсуждения: уступка русской территории; уплата военной контрибуции; изъятие железной дороги к Владивостоку (КВЖД); ликвидация русского флота на Тихом океане.

В результате дипломатической торговли 23 августа 1905 г. был подписан мирный договор. Россия потеряла сферы влияния в Китае и Корее, признала преобладающие интересы Японии в Корее. Петербург уступил Японии свои права на аренду Ляодунского полуострова с военно-морской базой Порт-Артур и торговым портом Дальний со всеми концессиями и государственным имуществом. Япония получала безвозмездно Южно-Маньчжурскую дорогу - ветка от КВЖД к Порт-Артуру. Наконец, Россия отдала Японии южную часть острова Сахалин (северная оставалась русской).

Портсмутский мирный договор зафиксировал значительное ослабление позиций России на Дальнем Востоке, появление Японии как сильного соперника на материке - в Корее и Китае. Поспешное подписание договора было необходимо России: без него финансовые державы не хотели подписывать согласие на крупный заграничный заем, необходимый России, изнуренной военными тратами. По империи шла революция - необходим был мир, чтобы с ней справиться.

Представитель императора Сергей Витте получил в награду за Умелую дипломатию (он спас все, что можно было спасти, и начал переговоры о получении займа) титул графа. Остряки немедленно переименовали его в графа Полусахалинского. Южная часть Сахалина была единственной русской территорией, потерянной в результате войны. Этого не забывали.

40 лет спустя, почти день в день - 2 сентября 1945 г., Сталин извещая соотечественников о капитуляции Японии, вспомнил: «Поражение русских войск в 1904 г. в период русско-японской войны оставило в сознании народа тяжелые воспоминания. Оно легло на нашу страну черным пятном. Наш народ верил и ждал, что наступит день, когда Япония будет разбита и пятно будет ликвидировано. Сорок лет ждали мы, люди старого поколения этого дня»[40].

Сталин, конечно, не вспомнил, что он, как и все члены молодой социал-демократической партии, был против войны и радовался поражениям. Подавляющее большинство жителей империи ощущали чувство позора и гнева на виновников войны. Горечь военных поражений питала чувства недовольства правительством, давала основания ставить вопрос: кто виноват в войне, кто виноват в поражениях?

Первая революция

Неудачное самодержавие перестает быть законным.

В. Ключевский

Несчастнейшая из несчастнейших войн и затем как ближайшее последствие - революция, давно подготовленная полицейско-дворцово-камарильным режимом.

С. Витте

Военное поражение отнимает легитимность у самодержавного монарха. По своему положению единоличного защитника государства он не имеет права проигрывать войны. Николай II понимал это и умер от сознания своей неадекватности, какой бы ни была физическая причина его смерти.

Николай II не чувствовал своей ответственности за поражение, ибо думал, что не хотел войны. Общепринятым объяснением было: слабовольного царя толкнули на авантюру авантюристы типа Безобразова и его дружков. Отголосок этого мнения есть и в объяснении Витте относительно «полицейско-дворцово-камарильного режима». Знаменательно, что фраза Витте, относящаяся к русско-японской войне и первой революции, вполне применима как объяснение второй революции (после мировой войны), которая значительно больше, чем первая, заслуживает определения: «несчастнейшая из несчастных».

Заговор - великолепное объяснение всех событий, ибо не нуждается ни в каких объяснениях, поскольку действия тайных сил по природе секретны, невидимы, неуязвимы. Атмосфера, в которой жил Николай II, его семья, его окружение, характер императора, появление при дворе магов и знахарей, исключительная роль в жизни страны секретных полицейских служб - давали великолепный материал для разговоров о заговорах. С. Витте говорит о заговоре «камарильи». Но был также «революционный заговор», тщательно культивируемый полицией. «Протоколы сионских мудрецов», как убедительно доказывает Анри Роллен, разоблачая губительную для государства экономическую политику, придуманную «еврейскими заговорщиками», имели в виду политику Сергея Витте, его реформу русских финансов. Введение золотого обращения, винная монополия, интенсивное строительство железных дорог, меры, способствовавшие развитию капитализма в России, - объяснялись выполнением заданий «сионских мудрецов»[41]. Витте ознакомился с «Протоколами» в 1901 г., будучи министром финансов, еще до их русской публикации (в 1903 г.) в журнале «Знамя», редактируемом известным антисемитом Крушеваном. В 1905 г., заняв пост председателя Совета министров, Витте передает текст на анализ директору департамента полиции Лопухину. Сергей Витте знал, что он лично не служит евреям, но верил, что существует некий мировой еврейский центр, определяющий политику для всех евреев. Директор департамента полиции никак не мог убедить премьер-министра, что «такая организация существует только в антисемитских легендах». Позднее, как свидетельствуют воспоминания Витте, он принял точку зрения Лопухина.

Слухи и разговоры о заговорах, таинственных дьявольских силах, угрожавших империи и самодержавию, росли, распространялись на фоне реальных проблем, которые военное поражение довело до взрыва.

Где была главная проблема, знали все. «Будущность России тесным образом связана с будущностью русского сельского хозяйства… Будущность России находится в деревне»[42], - утверждал немецкий автор острой антирусской книги «Будущность России», опубликованной в 1906 г. В августе 1905 г., во время мирных переговоров в Портсмуте, д-р Рудольф Мартин, статский советник императорского статистического ведомства, опубликовал свою первую книгу «Будущность России и Японии», где предсказывал победу Японии. Вышедшая год спустя - в разгар русской революции, вторая книга торжествующе объявляла, что у России нет будущего, ибо нет будущего у русского сельского хозяйства. В 1969 г. автор официальной «Экономической истории СССР» В. Чентулов утверждал: «Аграрный вопрос был центральным вопросом первой русской революции»[43].

В 1898 г. Сергей Витте направил молодому царю записку, сюжет которой был изложен в одной фразе: «Крестьянский вопрос, по моему глубочайшему убеждению, является ныне первостепенным вопросом жизни России. Его необходимо упорядочить»[44].

Министр финансов использовал осторожное слово - «упорядочить». Он не хотел пугать императора революционными предложениями. Он напоминал о великой реформе 1861 г., освободившей русских крестьян от крепостного права, и говорил о необходимости привести в порядок положение в деревне, решить проблемы, накопившиеся за десятилетия, последовавшие за освобождением. Сергей Витте аргументирует как финансист: бюджет до освобождения составлял 350 млн. рублей, освобождение дало возможность довести его до 1400 млн. Население России насчитывало 130 млн. Между тем, бюджет Франции при 38 млн. жителей составляет 1260 млн. рублей, бюджет Австрии при населении в 43 млн. человек - 1100 млн. рублей[45].

Россия, объяснял министр финансов, нуждается в средствах для интенсивной индустриализации страны. Сельское хозяйство - основной источник бюджетных поступлений - дает их недостаточно.

Энергия, полученная после толчка 1861 г., исчерпалась. Крестьяне интересовали Витте прежде всего как налогоплательщики. Он не переставал увеличивать тяжесть налогов, но средств государству нужно было все больше и больше. Обнищание крестьян ставило предел налоговому прессу, недовольство крестьян нарастало. В начале века число крестьянских волнений быстро увеличивается, перерастая в революцию. Сравнительно спокойные 80- 90-е годы сменяются бурными годами начала XX в. В числе главных причин были быстрый рост сельского населения и приход нового поколения, начавшего жизнь после отмены крепостного права.

Крестьянские выступления, революция 1905-1906 гг. шли под главным лозунгом, выражавшим основное стремление сельского населения России - больше земли. В 1917 г. большевики победили, ибо, наряду с требованием прекращения войны, они выдвинули лозунг: «земля крестьянам!». В первые годы XX в. политическая жизнь России развивается с поразительной быстротой: возникает множество партий самых разных направлений. Подавляющее их большинство - все революционные и многие либеральные, центристские - поддерживают крестьянское требование.

Нехватка земли, крестьянское малоземелье, возможность удовлетворить требования крестьян, отобрав землю у помещиков, - важнейший русский миф XX в. Миф жил, несмотря на существование фактических данных, опровергавших его. Как всегда, рациональные аргументы не могли поколебать мифическое представление о действительности, тем более что существование мифа было полезно политическим партиям, эксплуатировавшим его в своих интересах.

В 1906 г. вышла книга П. Маслова «Аграрный вопрос в России», в которой имелись все данные, необходимые для разоблачения мифа. Автор использовал официальные статистические данные. Прежде всего, статистика свидетельствовала о наличии в России земли, опровергая рассуждения о «земельной тесноте». Сбрасывая со счета 1/3 русской территории (на севере и северо-востоке), не удобной для сельскохозяйственных работ, в России приходилось удобной земли 2,1 десятины[46] на человека, во Франции - 0,82 десятины, в Германии - 0,62 десятины[47]. Значительно важнее по своим последствиям был миф о помещиках, которые держат в руках всю землю. Дворяне не переставали продавать свою землю, начиная с 60-х годов XIX в. В 1905 г. крестьянам принадлежало около 164 млн. десятин, дворянам - 53 млн. Десятин (значительную площадь этой земли занимали леса). В 1916 г. 80% обрабатываемой земли принадлежало крестьянам, которые дополнительно арендовали часть земли, остававшейся у помещиков[48]. Бесспорным доказательством мифичности лозунга «даешь землю!» стал раздел помещичьей земли после Октябрьской революции. Каждый крестьянин получил от 0,1 десятины (в Московской, Новгородской, Вятской губерниях) до 0,5-1,0 десятины (в Петербургской, Саратовской)[49].

Мифичность главного крестьянского требования, поддерживаемого политическими партиями, не меняла подлинного факта - бедности значительной части крестьянства. «Едва ли много более половины живут, а остальные прозябают», - сообщал Витте Николаю II[50]. Причиной отсталости русского сельского хозяйства была чрезвычайно низкая производительность. Урожайность крестьянских полей была в 2-4 раза ниже урожайности в европейских странах. «Современный немецкий крестьянин, - с гордостью сообщает Рудольф Мартин, - получает с земли втрое больший доход, чем русский мужик»[51]. Чтобы произвести то количество зерна, какое русский крестьянин получает на наделе в 2,6 десятины, французу достаточно было бы владеть площадью в полдесятины[52].

Рудольф Мартин замечает, что в 1800 г. не было большого различия между русскими и немецкими крестьянами. «Как бы ни были примитивны земледельческие орудия русского крестьянина, они не могли быть значительно хуже орудий немецкого крестьянина»[53].

Прошел век - русский крестьянин сохранил, по словам С. Прокоповича, сельскохозяйственную технику XVI в.[54]. Широко использовалась в начале XX в. деревянная соха. Доминировала трехпольная система.

В записке Николаю II Сергей Витте аргументировал необходимость «упорядочить» крестьянский вопрос финансовыми соображениями, но главную вину за отсталость русского сельского хозяйства он возлагал на фактор идеологический - на существование общины. Поэтому решение крестьянского вопроса он видел в превращении крестьянина в «действительно свободного человека»[55]. Витте пишет: «Крестьянин - раб своих односельчан и сельского управления»[56].

Казалось, что отрицательное влияние общины на развитие сельского хозяйства очевидно. В Прибалтике, где земли были хуже, чем в центральной России, урожайность была выше. Но дворянство продолжало опасаться полного освобождения крестьян. Государство по-прежнему видело интерес в сохранении общины как инструмента контроля. Шел, наконец, принципиальный идеологический спор. «Было провозглашено, - пишет Витте в главе, посвященной крестьянскому вопросу, - что «община» - это особенность русского народа, что посягать на общину - значит посягать на своеобразный русский дух. Общество, мол, существовало с древности, это цемент русской народной жизни»[57]. Сергей Витте возражает против этой точки зрения, видя в общинном владении лишь стадию развития культуры и государственности, и утверждает необходимость «перехода в индивидуализм - в индивидуальную собственность»[58].

В письме Николаю II Витте предлагал «сделать крестьянина действительно свободным человеком» - дать ему возможность выйти из общины и предоставить все права, которыми пользовались другие сословия. «Какое произвело это письмо впечатление на государя, - заключает Витте, - мне неизвестно, так как государь затем со мною по этому предмету не говорил»[59].

Реформа, осуществленная в 1906 г., была основана на программе, предложенной в 1898 г. Витте считал, что Столыпин «украл» у него план. Можно говорить о переходе Петра Столыпина на сторону тех, кто видел причину отсталости русского сельского хозяйства в общинном землевладении, в отсутствии свободного единоличного хозяина-крестьянина. Убийство Столыпина в 1911 г. свидетельствовало, что противников такого решения важнейшего вопроса русской жизни было очень много.

Выражением нараставшего кризиса в стране было появление политических партий, рожденных всеобщим недовольством и стремившихся им овладеть, руководить. До начала XX в. Россия не знала партий в современном смысле слова. Были тайные общества, подпольные организации.

В марте 1898 г. социал-демократические кружки, появившиеся в разных городах России, делают первую попытку объединиться.

В Минске собирается 1-й съезд представителей кружков, объявляющий о создании Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). В съезде участвовало 9 человек, они были сразу же арестованы полицией. Летом того же года Георгий Плеханов (1856-1918), один из основателей русской социал-демократии, участник создания II Интернационала, говоря о положении русского революционного движения, предсказал: «Революционное движение в России может восторжествовать только как революционное движение рабочих. Другого выхода у нас нет и быть не может». В июле 1903 г. в Брюсселе социал-демократы на съезде, который они называли вторым, принимают решение о создании РСДРП. На съезде присутствует Ленин, представивший свой «организационный план» партии, как армии, имеющей ясную цель: свержение самодержавия. Ленин изложил свой план в брошюре, озаглавленной: «Что делать?». Будущий вождь партии давал простой ответ: делать революцию.

К этому времени существовала и действовала партия социалистов-революционеров, сложившаяся из различных групп и союзов, продолжавших традиции «Народной воли». Социалисты-революционеры (эсеры) делали ставку на крестьянство, видя в нем главную силу будущей революции. Решением крестьянского вопроса для эсеров была «социализация земли»: полная ликвидация частной собственности на землю и предоставление земли в распоряжение всего общества. Главным инструментом воздействия на массы социалисты-революционеры считали террор. Убийство студентом Петром Карповичем министра народного просвещения Боголепова было актом одиночки, мстившего за закон, позволяющий студентов, участвовавших в «беспорядках», отдавать в солдаты или увольнять без права поступления в университет навсегда. Историк русского революционного движения заметил, что студенческие волнения 1899-1902 гг., с которыми боролся Боголепов, дали множество мучеников - исключенных студентов. В результате из бывших участников волнений сложился «офицерский состав всех революционных организаций эпохи революции 1905 г. - как социалистов-революционеров, так и социал-демократов»[60].

Петр Карпович был казнен, закон о студентах не был отменен. И в том же, 1901 г. Святейший синод отлучил от церкви, предал анафеме апостола непротивления Льва Толстого.

В апреле 1902 г. Степан Балмашов, отправленный на год в солдаты за участие в студенческих беспорядках, убивает двумя выстрелами из револьвера министра внутренних дел Сипягина.

Это - первое выступление Боевой организации партии социалистов-революционеров. Военный суд приговаривает террориста, которому едва исполнился 21 год, к смертной казни через повешение. Боевая организация отвечает новыми убийствами, которые партия называет «казнями». Князь Оболенский был застрелен за жестокую расправу с полтавскими крестьянами, уфимский губернатор Богданович - за приказ стрелять в бастовавших рабочих Златоуста.

Россия «возвращается» на тридцать лет назад. Новая волна терроризма воспринимается как ответ на жестокую политику власти. Издатель «Нового времени» записывает 14 ноября 1904 г.: «Можно спросить, есть ли у правительства друзья? И ответить совершенно уверенно: нет. Какие же могут быть друзья у дураков и олухов, у грабителей и воров»[61]. В преданности Александра Суворина самодержавной власти сомнений не было. Но правительство Николая II вызывало даже у него чувство неудовлетворения. Либерал Иосиф Гессен вспоминает, что встретил после убийства Сипягина высокого чиновника министерства юстиции, будущего министра Ивана Щегловитова. «Что скажете?» - спросил Щегловитов своего хорошего знакомого Гессена. Тот ответил. «Конечно, это ужасно». И услышал: «Ужасно, ужасно! Но поделом вору и мука»[62]. Министра внутренних дел не любили даже в правительственных кругах.

Особенностью нового витка терроризма в России была его тесная связь с полицией.

После убийства Сипягина кресло министра внутренних дел занял Вячеслав Плеве. Начальник Петербургского охранного отделения Александр Герасимов, назначенный на этот пост Плеве, в мемуарах, написанных в эмиграции, вспоминал своего начальника: крупный вождь, человек, слишком самонадеянный, но сильный, властный, державший в своих руках все нити внутренней политики[63]. Плеве, - пишет А. Герасимов, - был одушевлен тогда одной идеей: никакой революции в стране нет. Все это выдумки интеллигентов. Широкие массы рабочих и крестьян глубоко монархичны. Надо выловить агитаторов и без колебания расправиться с революционерами[64].

Программа начальника Московского охранного отделения Сергея Зубатова (1863-1917) позволяла, как утверждал ее составитель, решить обе проблемы, лежавшие в основе концепции Плеве. Новый министр внутренних дел назначил Зубатова начальником особого отдела департамента полиции, передав в его руки проблему революции. Говорят, что самые лучшие пожарники получаются из поджигателей. Наиболее удачливые полицейские вышли в России из людей, в молодости увлекавшихся подрывными идеями. Из них был и Сергей Зубатов.

Главная идея Зубатова состояла в том, что революцию следует рассматривать прежде всего как проблему не полицейскую, а политическую. Задача, как он ее видел, состояла в привлечении рабочих на сторону самодержавия, помогая им в защите экономических интересов против капиталистов. Петр Заварзин, один из виднейших русских жандармов, преемник Зубатова в Московском охранном отделении, пишет: «С.В. Зубатов, - человек не только безусловно сильный, но даже представлявший собой исключительную личность». Заварзин сжато и точно излагает ситуацию: «Здоровой русской национальной организации в России не было, и мечтой Зубатова было дать толчок к ее созданию. Исходя из этого он остановился на мысли легализации в рабочей организации минимума политической и экономической доктрины, проводимой социалистами в своих программах, но на основах Самодержавия, Православия и Русской национальности»[65].

Программа «полицейского социализма», разработанная Сергеем Зубатовым, была шире, чем представлял ее Заварзин. В 1901 г. под негласным покровительством московской охранки, т.е. Зубатова, было открыто «Общество взаимного вспомоществования рабочих в механическом производстве». В том же году в Минске тайные агенты Зубатова организуют «Еврейскую независимую рабочую партию». «Отец провокации» считал необходимым контролировать, кроме рабочего, также и национальные движения. И начал с евреев, роль которых в революционном движении начала века стала очень заметной. В апреле 1904 г. сторонники зубатовской идеи создали в Петербурге «Собрание русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга», ведущую роль в котором играл агент охранки священник Гапон.

Политическая программа Сергея Зубатова была одной из граней его борьбы с революцией. Тщательное внимание уделял он борьбе с революционными партиями. Прежде всего Зубатов был отличным полицейским. Он вводит технические новшества для быстрого преодоления отставания русской полиции от западноевропейской: фотографирование всех арестованных, дактилоскопию, систематическое регистрирование арестованных и т. д. Он далеко опережает полицию других стран в области проникновения в революционные организации, группы, союзы. Тайная агентура - вот, по его мнению, ключ к победе. Агенты, которых он направляет в революционные организации, не ограничиваются наблюдением. «Мы вызовем вас на террор, - объяснял он арестованным, которых вербовал в агенты, - и раздавим». Зубатов был великим вербовщиком и учил своему искусству молодых жандармов: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный шаг и вы ее опозорите»[66].

Наименование тайного агента полиции - сотрудник или секретный сотрудник (сексот) сохранилось и в советское время.

Успехи Сергея Зубатова, встречавшего сопротивление в консервативных кругах охраны, были несомненными. В числе «добыч» московского охранника был Евно Азеф, с помощью и под руководством полиции ставший во главе Боевой организации социалистов-революционеров.

Пронизанные провокаторами, агентами полиции, революционные организации, руководимые «в интересах» самодержавия, дали организаторам провокаторской деятельности огромные возможности. Могучий инструмент - террористы, выполняющие приказы своих руководителей, служащих охране, - стал использоваться для пропаганды политических идей, устранения чиновников, мешавших продвижению по службе, для решения междепартаментских споров. Вячеслав Плеве был горячим сторонником использования «системы провокации» и стал ее жертвой. Плеве дал разрешение на то, чтобы агент охраны Азеф занял место руководителя Боевой организации. Член ее Егор Сазонов 28 июля 1904 г. бросил бомбу в карету министра внутренних дел и убил его.

Убийство Плеве, второго министра внутренних дел на протяжении двух лет, потрясло общество, убедило его во всемогуществе террористов и слабости власти. Назначение министром внутренних дел князя Святополка-Мирского, объявившего о желании правительства установить отношения «доверия» с обществом, было воспринято как начало «весны», свидетельствуя, что напуганное правительство идет на уступки.

Новый министр внутренних дел подал Николаю II проект указа о «крупных внутренних преобразованиях», в числе которых были предоставление крестьянам полных прав, которыми обладали другие сословия, отмена всех ограничений, касавшихся старообрядцев. Витте, рассказывая, что император созвал в ноябре 1904 г. совещание для обсуждения проекта Святополка-Мирского, подчеркивает этим прогресс, сделанный государем «в политическом мировоззрении». Ибо раньше, когда Витте говорил императору: «Таково общественное мнение», - он слышал в ответ: «А мне какое дело до общественного мнения»[67].

Признание необходимости учитывать общественное мнение приходило с огромным трудом. 9 декабря 1904 г. «Правительственный вестник» сообщил, что председатель черниговского губернского земского собрания послал телеграфом государю ходатайство по целому ряду вопросов общегосударственного свойства. Император собственноручно «начертал на телеграмме: «Нахожу поступок председателя черниговского земского собрания дерзким и бестактным. Заниматься вопросами государственного управления не дело земских собраний, круг деятельности и прав которых ясно очерчен законом». Алексей Суворин, занесший в дневник текст резолюции, добавляет: «Тяжелое и нехорошее впечатление. Это повторение знаменитого выражения «бессмысленные мечтания»[68]. Издатель «Нового времени», популярнейшей газеты правого направления, с ужасом видит, что взгляды Николая II не изменились с 1894 г., когда, вступив на престол, он отверг все посягательства земств на участие в государственной деятельности.

Положение менялось, и даже Николай II вынужден был это признать. В печати обсуждались проекты радикальных реформ. В октябре 1904 г. в Париже собрались представители либеральных движений и революционных партий, принявшие решение координировать действия против самодержавного строя. В ноябре 1904 г. в Петербурге состоялось совещание умеренных земских деятелей, потребовавшее свободы слова и печати, неприкосновенности личности, уравнения крестьян со всеми сословиями, а также созыва «свободно избранных представителей народа» и участия народных представителей в законодательной деятельности, составлении государственного бюджета, контроле за деятельностью администрации.

Современники событий и историки согласны: революция началась 9 января 1905 г. После захвата власти большевиками долгие годы 9 января (22 февраля по новому стилю) было отмечаемой датой. Только после того, как Сталин прекратил моду на революции, советский народ перестал отмечать годовщину «Кровавого воскресенья».

Воскресным утром 9 января 1905 г. рабочие Петербурга отправились с петицией к Зимнему дворцу - просить царя удовлетворить требования: 8-часовой рабочий день, повышение зарплаты. Организатором манифестации было «Общество русских фабричных и заводских рабочих», которым руководил священник Георгий Гапон, агент охранного отделения. Инициатор создания «Общества» Сергей Зубатов, покровитель Гапона, твердо верил в необходимость единения рабочих с царем. Прогресс в России, по его убеждению, был возможен только благодаря самодержавию. Он любил повторять: «При Иоанне Грозном четвертовали и рвали ноздри, а при Николае II мы на пороге к парламентаризму»[69].

«Кровавое воскресенье» сконцентрировало как в линзе особенности времени: движение протеста, организованное охранным отделением, полицейский агент во главе рабочего движения, выдвигающего умеренные требования и декларирующего преданность монархии, необъяснимо жестокое поведение властей. Мирная демонстрация была расстреляна. По официальным данным, было убито 96 человек и 333 ранено (из них 34 человека умерли от ран). Неофициальные источники говорят о сотнях убитых (от 800 до 1000). Николая II не было в Петербурге. 9 января император записал в дневник: «Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых»[70]. Почему войска «должны были стрелять», осталось невыясненным до конца. Выдвигались различные объяснения. В числе версий был и «заговор камарильи» против Николая II, желавшей заменить его «сильным царем». Новейший биограф последнего императора называет эту версию «соблазнительной», но излишне романтичной. «В России, - пишет он, - обожают найти заговор там, где на самом деле обычно одно разгильдяйство. Кто-то что-то не проверил и кого-то не предупредил… А кто-то решил перестраховаться, позвал войска и удалил царя из Петербурга… По чьей-то глупости или лени обычно и возникают у нас великие и страшные события»[71]. Так из 1993 г. видел «кровавое воскресенье» русский историк. Современник говорит о потрясающем впечатлении, которое произвел на всех расстрел безоружной толпы, шедшей с иконами и пением к царю. «Расстрел показал, насколько власть была сильнее безоружной толпы, но что зато самые основания власти тогда стали шататься»[72].

В конце декабря 1904 г. пришло известие о падении Порт-Артура, усилившее антиправительственные настроения. 1905-й год начался «кровавым воскресеньем», а 4 февраля в Москве был убит членом Боевой организации великий князь Сергей Александрович (дядя Николая II). Террориста Ивана Каляева судили быстро и решительно: 10 мая он был повешен. Убийца Плеве - Егор Сазонов был приговорен не к смерти, а к бессрочной каторге. Разные наказания отражали неспособность власти выбрать политику сопротивления революции.

После 9 января министр внутренних дел «либерал» Святополк-Мирский был уволен в отставку. Его место занял Александр Булыгин. Одновременно «в видах охранения государственного порядка и общественной безопасности» был учрежден пост генерал-губернатора Санкт-Петербурга, наделенного чрезвычайными полномочиями. Николай II доверил пост бывшему московскому обер-полицмейстеру генералу Дмитрию Трепову. В его руках оказалась вся полиция империи. Генерал Трепов вошел в историю приказом, отданным полиции, посланной разгонять рабочие демонстрации: «Патронов не жалеть!»[73].

Выбор генерала Трепова объяснялся личным доверием, которое питал к нему император. Но значение имела не столько личность человека, который должен был навести порядок, сколько факт одновременного назначения двух министров внутренних дел. Или, как видели современники, министра и диктатора. В один день, 18 февраля 1905 г., были опубликованы три противоречивых правительственных акта: царский манифест, призывавший «благомыслящих людей всех сословий и состояний» способствовать искоренению крамолы и противодействовать смуте; указ Сенату возложить на Совет министров обязанность рассматривать и обсуждать предложения о государственных реформах, поступающие от обществ и частных лиц; рескрипт министру внутренних дел о привлечении народных представителей к участию «в предварительной разработке и обсуждении законодательных предложений».

В рескрипте - впервые с высоты престола - было заявлено согласие на созыв представительного собрания, но в манифесте утверждалась незыблемость самодержавной власти. В конце февраля пришло извести о тяжелом поражении русской армии под Мукденом.

В революцию включаются все новые и новые слои населения. Крестьяне жгут помещичьи усадьбы - это называется «аграрные беспорядки». Рабочие организуют забастовки, которые сопровождаются уличными демонстрациями, переходящими в столкновение с полицией. Летом 1905 г. восстает броненосец «Князь Потемкин Таврический». Красный флаг на военном корабле станет синонимом революции 1905 г. Быстро левеет либеральная интеллигенция: возникает множество профессиональных всероссийских союзов: инженеров и техников, адвокатов, врачей, агрономов, статистиков и т. д. В начале мая 1905 г. собравшийся в Москве съезд представителей профессиональных организаций создает «Союз союзов» и принимает политическую программу: созыв Учредительного собрания. Правительство, совершенно растерявшееся, дергалось то направо, то налево. Генерал Трепов неожиданно согласился на восстановление автономии университетов, удовлетворяя требования профессоров и студентов. Университеты обрели экстерриториальность (полиция не имела права входить в них) и стали центром революционного движения в городах.

Загорелись окраины. Этим словом обозначались все нецентральные регионы империи: Царство Польское и прибалтийские губернии, Юго-Западный край (Малороссия) и Сибирь, Кавказ, Финляндия, Средняя Азия. Революционное движение в каждой из «окраин» носило особый характер. Василий Ключевский, объяснявший территориальный рост России политической необходимостью, называвший войну с Японией «самой несчастной и изнурительной, какую вела Россия», но полагавший, что северная Маньчжурия «необходима для обороны Восточной Сибири и Приморской области»[74], отчетливо видел хрупкость империи. «Противоречие в этнографическом составе Русского государства на западных европейских и восточных азиатских окраинах, - размышлял историк в записях для себя, - там захвачены области или народности с культурой гораздо выше нашей, здесь - гораздо ниже; там мы не умеем сладить с покоренными, потому что не можем подняться до их уровня, здесь не хотим ладить с ними, потому что презираем их и не умеем поднять их до своего уровня. Там и здесь неровни нам и потому наши враги»[75].

Основное различие в характере революционного движения на западных и восточных «окраинах» состояло в том, что в Польше, Финляндии и, отчасти, в прибалтийских губерниях важную роль играли национальные лозунги, на Кавказе и в Средней Азии, как в Малороссии и центральной России, - главным был крестьянский вопрос.

Важным инструментом борьбы с революцией было разжигание национальной розни. Полиция организовала еврейские погромы в августе 1905 г. произошла страшная резня в Баку и Шуше. Были сотни убитых с обеих сторон - армян и азери, которых в то время называли татарами. Кровавое столкновение, поразившее современников числом жертв, заслуживает внимания историков и потому, что в числе первых сигналов распада советской империи были армянские погромы в Баку и Степанакерте (так в советское время стала называться Шуша). Три четверти века коммунистической власти не устранили болевых точек. Остались и «специалисты», верившие, что междоусобные национальные схватки помогут центру сохранить власть.

Главным средством борьбы с революцией на окраинах, как и в центре, оставалась военная сила. Только в Финляндии успокоение пришло после возвращения великому княжеству автономных прав. Рисуя положение в стране, Сергей Витте перечисляет: «В балтийских губерниях… было почти вроде военного положения, там действовали войска виленского округа… На Кавказе целые уезды и города находились в полном восстании… Царство Польское находилось почти в открытом восстании, но революция держалась внутри, только в некоторых местностях прорывалась наружу, потому что была сравнительно значительная военная сила и был хотя не орел, но прямой и мужественный генерал-губернатор Скалон…». Вывод, который делает государственный деятель: там, где власть находится в руках решительного, неколеблющегося губернатора, революционное движение не выходило за рамки, там, где власть была в руках нерешительного представителя власти, - вспыхивали восстания. Например, на Кавказе, где наместник граф Воронцов-Дашков вел политику, выражающуюся «в постоянной смене либеральнейших и реакционных мер»[76].

В октябре 1905 г. революционные партии и профессиональные революционеры провели первую в истории России всеобщую политическую забастовку, в которой приняли участие железнодорожники. Николай II писал 19 октября 1905 г. матери: «Ты, конечно, помнишь январские дни, которые мы провели вместе в Царском… Но они ничто по сравнению с теперешними днями. Забастовки железных дорог, которые начались вокруг Москвы, потом сразу охватили всю Россию. Петербург и Москва оказались отрезанными от внутренних губерний… После железных дорог стачка перешла на фабрики и заводы, а потом даже в городские учреждения. Подумай, какой стыд!.. Только и были сведения о забастовках, об убийствах городовых, казаков и солдат, о беспорядках, волнениях и возмущениях…»[77].

Николай II мог бы добавить о возникновении в Петербурге для руководства всеобщей забастовкой Совета рабочих депутатов, зародыша второй власти. В политический словарь эпохи входит слово «Ахеронт» - так в греческой мифологии называлась река в подземном царстве. Русские политики и публицисты видят в революционном движении адскую реку, волны которой грозят залить всех и все. Революция становится противостоянием двух страшных сил - самодержавия и «Ахеронта». Либеральные течения, опасаясь, что волны адской реки могут их захлестнуть, главного врага видели в самодержавии. «Либерализм, - вспоминает Василий Маклаков, - счел себя вынужденным опираться на… Ахеронт»[78].

Вспоминая в эмиграции события 1905 г., либерал Иосиф Гессен рисует страшную картину революционной стихии: «Демобилизуемые войска, беспорядочно возвращавшиеся с Дальнего Востока, громили все на своем пути. Организуемые местной администрацией городские подонки устраивали погромы евреев и интеллигенции, революционные партии револьверами и бомбами громили полицию и жандармов и под руководством впервые тогда образовавшегося Совета рабочих и крестьянских депутатов вымогали у населения вторую, а потом и третью всеобщие забастовки, явно обреченные на неудачи. Теперь, когда вскрыта огромная роль провокации в общественном движении, трудно допустить, чтобы организация - рассудку вопреки - этих забастовок, как и декабрьского вооруженного восстания в Москве, обошлась без ее участия»[79].

Вооруженное восстание в Москве в декабре 1905 г. было кульминацией революции, которая будет еще долгие месяцы бушевать по стране, неуклонно теряя силу. Николай II писал своей матери через два дня после принятого им необычайно трудного решения. «В течение этих ужасных дней, - рассказывает император, - я виделся с Витте постоянно. Наши разговоры начинались утром и кончались вечером при полной темноте. Предстояло избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами стараться подавить крамолу. И другой путь - предоставление гражданских прав населению, свобода слова, печати, собраний, союзов и т. д. Кроме того, обязательство проводить всякие законопроекты через Государственную Думу… Это в сущности и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот путь. И все, к кому я обращался, отвечали мне так же, как и Витте»[80], 17 октября 1905 г. Николай подписал Манифест, формально означавший конец неограниченной монархии в России.

Николай II в письме изложил содержание Манифеста: гражданские свободы и созыв парламента - Думы. После взрыва радости - сразу пришло разочарование. Революционеры считали, что получили слишком мало, сторонники самодержавной власти возмущались чрезмерными уступками «парламентаризму». Очень недоволен был вырванной у него «конституцией» Николай II.

Думская монархия

Конституционная монархия была единственным способом мирного преобразования государства.

Василий Маклаков

Первой легальной политической партией, зарегистрировавшейся в октябре 1905 г., была либеральная конституционно-демократическая партия (КД). Очень скоро она сменила название на партию «Народной свободы», но все говорили о КД - кадетской партии, кадетах. Лидером кадетов был историк Павел Милюков. Юрист Василий Маклаков, один из лучших ораторов России, занимал в ней правое крыло. В то время как для Милюкова в 1905 г. революционеры были «союзниками слева», Маклаков считал необходимым и возможным мирное, нереволюционное преобразование России в конституционную монархию. Эта точка зрения разделялась немногими.

После подписания Манифеста Николай II дал согласие на создание Совета министров. Председателем был назначен граф Витте - он стал первый в истории России премьер-министр. Правительство Витте считало своими главными задачами подготовку выборов в Думу и подавление военной силой «беспорядков». Армия была использована для подавления вооруженного восстания в Москве, карательные экспедиции действовали в Сибири (вдоль железной дороги и в крупных городах), в Прибалтике. В Польше Витте счел необходимым ввести военное положение, ибо нашел в Царстве Польском «состояние анархии».

Ситуация представлялась премьер-министру опасной, ибо война с Японией потребовала концентрации войск на Дальнем Востоке, вооруженные силы имелись также на окраинах. Центр был оголен. Требовалось как можно быстрее перебросить в центральные губернии войска из Забайкалья: забастовка железнодорожников остановила движение войск. «Необходимо во что бы то ни стало водворить порядок на Сибирской дороге и уничтожить революцию в сибирских центрах», - телеграфировал Витте 26 декабря 1905 г. командующему войсками Сибирского военного округа генералу Сухотину[81]. Человек умеренных взглядов, Сергей Витте, сильно встревоженный восстанием в Москве, настаивает на применении решительных мер по отношению к бунтовщикам. 23 января 1906 г. в докладе царю Витте сообщает: «Ваше императорское величество. Генерал Меллер-Закомельский доносит, что Чита сдалась без боя. Но неужели все это дело тем и кончится? Позволяю себе всеподданнейше доложить, что, по моему мнению, необходимо немедленно судить военным судом всех виновных…»[82].

Настойчивость премьер-министра вызвала даже недоумение Николая II, писавшего матери: «Витте после московских событий (император имеет в виду восстание в декабре 1905 г. - М.Г.) резко изменился: теперь он хочет всех вешать и расстреливать». Удивляла монарха не решительность в расправе с революционерами. Николай II горячо поддерживал всех, кто устанавливал порядок в стране, но ему был неприятен Сергей Витте: «Я никогда не видел такого хамелеона, - продолжал Николай II свой рассказ матери, - или человека, меняющего свои убеждения, как он. Благодаря этому свойству характера почти никто больше ему не верит, он окончательно потопил самого себя в глазах всех, может быть за исключением заграничных жидов…»[83].

Сергей Витте хочет усмирить революцию там, где он считает это неизбежным, и силой осуществлять там, где он видит это возможным, реформы, модернизирующие страну. Правительственная комиссия разрабатывает крестьянскую реформу, которая будет реализована следующим премьер-министром. Правительство Витте подготовило избирательный закон, подписанный 11 декабря 1905 г. Новый закон несколько расширял «народное представительство» по сравнению с законом 6 августа 1905 г. Манифест 17 октября обещал «привлечь к участию в думе… те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав». Новый закон это обещание выполнил, установив, кроме землевладельческой, городской и крестьянской курий, - рабочую. Выборы не были прямыми, равными и всеобщими. Но впервые значительная часть населения страны послала своих представителей в законодательное собрание.

Сергей Витте считал, что избирательный закон, подготовленный его правительством, не изменил, по его словам, главный «недостаток» закона 6 августа - его крестьянский характер. Законодатели выполняли желание Николая II, считавшего, что «держава может положиться только на крестьянство, которое по традиции верно самодержавию»[84]. Дума оказалась крайне левой. 15 апреля 1906 г. царь упрекал Витте: «Мне кажется, что Дума получилась такая крайняя не вследствие репрессивных мер правительства, а благодаря… полнейшему воздержанию всех властей от выборной кампании, чего не бывает в других государствах»[85].

Относительно «выборной кампании» Николай II был совершенно прав. Но упрек Сергею Витте скрывал разочарование «народом» и достигшее предела недовольство премьер-министром. 16 апреля Витте получил собственноручное письмо императора, извещавшее «об увольнении от занимаемых должностей». Витте руководил правительством 6 месяцев и вызвал всеобщее недовольство. Правящие «сферы» считали его «франкмасоном», покровителем евреев. Общественное мнение нападало на Витте за расправу с революционными силами и бездействие против реакционных группировок, окрепших в годы «смуты».

Главной причиной отставки Витте было недовольство им Николая П. Граф Витте не был человеком либеральных взглядов. Он был государственным деятелем, который понимал значение необходимых реформ и, одновременно, твердой власти. «Ничего бы этого не было, - говорил он о положении в стране, - будь жив Александр III»[86]. Николай II обратился к Витте после увольнения с поста министра финансов, ибо нуждался в нем. Но император не терпел снисходительно-учительского тона, который принимал в разговорах с ним министр. Алексей Суворин приводит рассказ Витте. Когда Витте начинал советовать царю, тот отвечал: «Сергей Юрьевич, вы забываете, что мне 38 лет»[87].

Отношения между императором и премьер-министром выходили далеко за рамки личной неприязни. Петр Дурново, министр внутренних дел в правительстве Витте, убежденный монархист, человек правых взглядов, назвал Николая «слабосильным деспотом»[88].

Через несколько дней после увольнения Витте в отставку царь подписал «Основные государственные законы», которые были утверждены 23 апреля 1906 г. Они фактически представляли собой конституцию, но само это слово не употреблялось, ибо с ним связывалось представление об ограничении самодержавной власти. «Законы» устанавливали, что императору принадлежит «верховная самодержавная власть», но в то же время говорили о гражданских правах и обязанностях граждан, об учреждении Государственного совета и Государственной думы. Статья 44 гласила: «Никакой новый закон не может последовать без одобрения Государственного совета (становившегося чем-то вроде верхней палаты. - М.Г.) и Государственной думы».

«Основные государственные законы» превращали Россию в «думскую монархию», в которой самодержавная власть должна была ужиться с парламентом. Его существование воспринималось необыкновенно болезненно императором. Американский историк Мартин Малия называет Сергея Витте и его преемника Петра Столыпина - «мини-Бисмарками», или «Бисмарками без Вильгельма I».

В прощальном письме Витте император отмечает в качестве единственного достижения премьер-министра «благополучное заключение займа». «Это, - пишет Николай II, - составляет лучшую страницу вашей деятельности. Это большой нравственный успех правительства и залог будущего спокойствия и мирного развития России»[89].

Война с Японией и революционные потрясения нанесли тяжелый удар по русским финансам. Нужны были деньги. Важнейшим финансовым рынком для России была Франция. Сергей Витте обращается к «христианской группе» банков, возглавляемых Парижско-Нидерландским банком, директором которого был Э. Нейцлин. Другая группа, «еврейская», во главе которой стоял банк Ротшильдов, готова была дать заем России, но при условии облегчения положения евреев. Витте не хотел связывать переговоры о займе с «еврейским вопросом», ибо знал отношение к нему Николая II. Французский банкир привлек в «синдикат банков», кроме французских, также английских, голландских, австрийских, немецких, американских и русских финансистов.

Заключение займа было проблемой не только финансовой, но в еще большей мере, внешнеполитической. На конференции по вопросу Марокко, собравшейся в январе 1906 г. в Алжезирасе (Испания), Россия решительно поддерживала Францию против Германии. В отместку, по указанию Вильгельма II, немецкие банки отказались от участия в займе. За ними последовал американец Морган. Книга немецкого статистика Рудольфа Мартина, предсказывавшего поражение России в войне с Японией и неизбежное банкротство Российской империи, стала теоретическим обоснованием отказа немецких банкиров. Аргументы Рудольфа Мартина касались двух направлений. Прежде всего, он напоминал о взглядах основателя немецкой исторической школы в политэкономии - Вильгельма Рошера, считавшего, что иностранные займы увеличивают могущество государства, получающего заем. «При внешних займах, - писал Вильгельм Рошер в 1894 г., - государство получает уже ту выгоду, что весь внутренний капитал народа остается в виде нетронутого запаса». Рошер добавлял, что Россия, кредиторы которой большей частью находятся за границей, обладает возможностью, в случае финансовых трудностей, объявить банкротство, нанеся тем самым тяжелый удар кредиторам. Вторым аргументом Мартина, убежденного в неизбежном банкротстве России, был удар, который будет причинен Франции, в которой было размещено более чем на 10 млрд. франков русских государственных бумаг.

Рудольф Мартин доказывал: пусть Франция дает России займы - тем хуже для французов и для русских. Тем лучше для Германии[90].

Сергей Витте хотел получить заем в 2.750 млн. франков, «вследствие коварства Германии и Моргана»[91] заем составил 2.250 млн. франков (843,75 млн. рублей) из 6% годовых. Это был, как с гордостью отмечает Витте, «самый большой заем, который когда-либо заключался в иностранных государствах в истории жизни народов… Заем этот дал императорскому правительству возможность пережить все перипетии 1906-1910 гг., дав правительству запас денег, которые вместе с войском, возвращенным из Забайкалья, восстановили порядок и самоуверенность в действиях власти»[92].

После того как назначенный на пост премьера (после увольнения Витте) 67-летний Иван Горемыкин продемонстрировал в течение двух с половиной месяцев свои неспособности, Николай II поручил «восстановление порядка» саратовскому губернатору Петру Столыпину. В течение пяти лет Петр Столыпин будет руководить освоением Россией новой государственной системы - думской монархии.

Новый председатель Совета министров был значительно моложе своих предшественников - ему исполнилось 44 года. Потомок старинного дворянского рода, он, в отличие от Витте, был «своим», хотя считался «либералом» и занял высший правительственный пост, не имея за собой петербургской бюрократической карьеры. После окончания физико-математического факультета Петербургского университета и зашиты диссертации по сельскому хозяйству Столыпин поступил на службу в министерство внутренних дел. В течение тринадцати лет (1889-1902) он был сначала уездным губернатором, затем - предводителем дворянства в Ковно - на западной окраине империи. В 1902 г. Столыпин был назначен губернатором в Гродно, а год спустя - в Саратов, став самым молодым губернатором в стране. Саратовская губерния была одним из центров аграрных беспорядков. Петр Столыпин проявил административный талант, личное бесстрашие и сравнительно быстро успокоил порученную ему территорию. Деятельность саратовского губернатора привлекла внимание царя. Столыпин был назначен министром внутренних дел в правительство Горемыкина, а после увольнения старого бюрократа возглавил правительство, сохранив портфель внутренних дел.

Петру Столыпину приписывают слова, которых он не говорил: «сначала успокоение, а потом реформа». Эта формула выражает программу нового главы правительства, но чрезвычайно упрощает ее. Революция уже потерпела поражение, хотя еще не сознавала этого. В первом публичном заявлении Столыпина говорилось о положении в стране: «За последние два года революционное движение проявляется с чрезвычайным напряжением. С весны этого года оно особенно усилилось». Председатель Совета министров перечисляет: «Военные мятежи в Севастополе, в Свеаборге, в Ревельском порту и в Кронштадте, убийства должностных лиц и полицейских чинов, нападения и грабежи следуют один за другим»[93]. Не прошло и месяца после назначения Столыпина, как «максималисты»[94] взорвали дачу премьер-министра на Аптекарском острове: были тяжело ранены дочь и сын Столыпина убито 27 человек и 33 ранено. Необходимость «успокоения» страны стала очевидной с новой силой.

Началось подавление «смуты». Упрощенность формулы «сначала успокоение, потом реформы» заключается в том, что Столыпин соединил два процесса: одновременно с борьбой против революции шла подготовка реформ и началась их реализация.

Современники - в своем большинстве - относились к политике Петра Столыпина отрицательно. Левое крыло общества видело в нем врага революции, правое крыло - радикального реформатора. Василий Маклаков, один из виднейших ораторов второй и третьей Дум, защищавший позиции кадетов, а потому идейный противник Столыпина, много лет спустя пересмотрел свои взгляды. «Говоря языком современности, - писал Маклаков в 1954 г., - Столыпин представлял ту политику, которую принято называть «левой политикой правыми руками»[95].

«Левой» политикой Василий Маклаков называет политику реформ. Но в течение одного долгого времени имя Столыпина отождествлялось с контрреволюционным террором. Деятельность его правительства называли «кровавым смерчем». Имя Столыпина связывали прежде всего с введением законом 19 августа 1906 г. военно-полевых судов, давших генерал-губернаторам в тех случаях, «когда совершение преступления является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании», предавать обвиняемых особому военно-полевому суду с применением наказания по законам военного времени.

Военно-полевые суды действовали семь месяцев - их деятельность произвела на современников огромное впечатление. Василий Маклаков, свидетель мировых войн и пролетарских революций, заметил: «В 1906 г. люди еще не одичали, как теперь, и казни волновали»[96]. В конце XX в. число жертв «кровавого смерча», «столыпинской реакции» вызывает удивление только своими сравнительно незначительными размерами.

Советский историк, составивший список всех казненных по политическим процессам в России с 1824 по 1917 гг., подсчитал, что «Столыпин и его свора» (глава книги называется «Министр-вешатель») «казнили свыше 5 тыс. человек (1906-1911)[97]. Есть и другая цифра: в 1906-1907 гг. террористы убили и искалечили 4500 человек. Общая цифра жертв левого террора в 1905-1907 гг. превышает 9 тыс. человек[98].

Положение в стране обострялось «правым» террором. Основанный в октябре 1905 г. Союз русского народа, возглавляемый доктором Дубровиным, организовывал еврейские погромы и практиковал политические убийства «врагов России»: были убиты депутаты I Думы кадеты Герценштейн и Иоллос, депутат II Думы Караваев, было совершено - неудавшееся - покушение на Витте.

Жертвы не снижали общественного ожидания революции, которая удовлетворит сразу все требования всех слоев общества. Революция виделась благом, добром, гибель революционеров - жертвой розовому будущему, подтверждающей имманентное зло реакции. Революционный романтизм, революционный героизм были воздухом эпохи. «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева, одного из популярнейших писателей эпохи, воспевал террористов, героизм и высокую человечность жертв власти. Начальник Петербургского охранного отделения генерал Герасимов, руководивший арестом террористической группы, в которую входили две женщины, цитирует в воспоминаниях слова прокурора, по должности присутствовавшего при казни: «Как эти люди умирали… Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких признаков слабости… С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои»[99].

О героях и героизме писал популярнейший писатель своего времени Максим Горький. Всюду повторялись слова «Песни о соколе»: «Безумству храбрых поем мы славу! Безумство храбрых - вот мудрость жизни!». Властитель дум провозглашал безумство - мудростью, успешно проповедовал, что героическая смерть «сокола» значительно лучшего жалкого земного существования «ужа». Высшей целью жизни объявлялся подвиг - героический акт, приближающий революцию.

I Дума, открывшаяся 27 апреля 1906 г., обманула надежды составителей избирательного закона, веривших вслед за царем, что крестьяне составляют главную опору монархии. Дума оказалась настолько левой, что прогрессивная печать назвала ее «Думой народного гнева». Партия Ленина бойкотировала выборы (позднее вождь признал, что это была ошибка), и большинство депутатов представляли партию конституционных демократов (кадетов) - 179 из 478, на втором по численности месте была крестьянская фракция - 97 депутатов.

Иосиф Гессен воспоминает, что кадетская печать писала об открытии Думы: «История сохранит светлое воспоминание об этом светлом часе в истории русского народа… Это будет первый час новой эры в жизни страны»[100]. Но на следующий день, признает мемуарист, «началась открытая непримиримая война между думой и правительством»[101]. Кадеты, одержавшие убедительную победу на выборах, верили, что с такой же легкостью они победят власть. В программе, адресованной Николаю II, они требовали уничтожения «второй палаты (Государственного совета), создания правительства, ответственного перед Думой, которую они называли не законодательной палатой, а «законодательной властью».

Василий Маклаков, оценивая деятельность своих товарищей по партии - конституционалистов-демократов, констатирует, что их деятельность в I Думе была направлена против конституции («Основных законов»). Настаивая на том, что «воля народа» выше закона, кадеты тем самым разделяли принципы самодержавия, где выше закона была воля царя. Обе точки зрения стояли на пути создания в России правового государства[102]. Но весной 1906 г., когда Николай II, как выражается Маклаков, пытался «лояльно играть свою новую роль конституционного монарха», возбужденные победой кадеты преувеличивали свои силы и возможности. Петр Столыпин вел от имени правительства Горемыкина переговоры с лидером кадетов Павлом Милюковым. Депутатам Думы предлагалось войти в состав правительства, но в ведении царя оставались назначения министров военного, морского, императорского двора и внутренних дел. Столыпин не скрывал, что внутренними делами будет заниматься он. Милюков ответил категорическим отказом. Со своей стороны, вел переговоры, желая подорвать значение предложения Столыпина, бывший министр внутренних дел, назначенный дворцовым комендантом, генерал Трепов. Он соглашался на правительство, составленное целиком из депутатов Думы. Коварный план генерала Трепова базировался на убеждении, что кадетский кабинет неизбежно придет в столкновение с императором, который будет вынужден назначить военного диктатора: автор приказа «патронов не жалеть» был готов принять это назначение.

Неудача переговоров, невозможность сотрудничества между Думой и правительством привели к роспуску Думы менее чем через три месяца со дня ее созыва. Оглядываясь в прошлое, Василий Маклаков резюмирует ситуацию: кадеты пришли победить, они требовали капитуляции правительства. Роспуск Думы и назначение Петра Столыпина премьер-министром были ответом власти. Выяснилось, что подлинной силы кадеты в стране не имеют. Депутаты, лишенные мандатов, собрались в Выборге, составили «Обращение» к народу, призывая к «пассивному сопротивлению». «Нельзя было, - пишет Маклаков, - придумать более бесполезного и неудачного шага. Он никого не увлек и не напугал…»[103].

Новые выборы дали Думу еще более левую, чем первая. Социал-демократы пошли на выборы и получили 65 мандатов, 104 депутата провели «трудовики» - партия, близкая социалистам-революционерам, которые имели 37 своих представителей. Левый блок стал влиятельнейшей фракцией в Думе, насчитывавшей 518 депутатов. Потерпели поражение кадеты - 99 мандатов, правый блок - консервативная партия «октябристов» и черносотенные организации - были представлены 54 депутатами. Остальные места занимали представители небольших партий и групп, менявшие взгляды в зависимости от настроения.

Можно найти много рациональных объяснений причинам «левого» облика II Думы. Задерживает внимание историка странный факт: после распада советской империи во всех посткоммунистических странах (за исключением Чехии) вторые парламентские выборы давали большинство «левым», совсем недавно покинувшим власть компартиям, казалось бы, разоблачившим себя десятилетиями тоталитарного правления. И здесь, конечно, тоже имеются рациональные объяснения. Могут быть, наверное, и другие, иррациональные, обнаруживающие таинственную, непонятную на первый взгляд связь между «вторыми выборами» и левыми настроениями избирателей.

II Дума, как и I Дума, - топталась на месте. Продолжала конфронтацию с правительством, убежденная, что «воля народа» за плечами дает ей силу. Алексей Суворин заносил в свой дневник известным только ему шифром: «В Думе - никого. Разбойников много, разрушителей несть числа, а правителей нет…». О настроениях избранников народа издатель «Нового времени» сообщал: «Дума желала бы министров ругать по-матерному. Один депутат говорил: «Меня не пугается городовой, а министр еще меньше. Надо чтобы они пугались»[104].

Роспуск I Думы и выборы II Думы выдвинули на первый план русской жизни Петра Столыпина. Не только потому, что он получил пост председателя Совета министров, но и потому, что он был единственным из русских министров, который обнаружил замечательный ораторский талант и мог единоборствовать с виднейшими златоустами Думы. Ощутив давление «левого блока», усиленного кадетской фракцией, поняв желание депутатов наводить страх на городовых и министров, Столыпин ответил уверенно и смело: «Не запугаете!»

Предупреждение премьер-министра было направлено против левоцентристского большинства Думы, которое всеми силами старалось помешать реформам, считая их опоздавшими и недостаточными. Но ожесточенную кампанию против политики Столыпина и его лично вели также радикальные реакционеры. Одним из их печатных органов была газета «Русское знамя», издаваемая Дубровиным. В ответ на вызов премьер-министра газета Дубровина заявила: «Да будет ведомо Столыпину, что русский православный народ только смеется над его словами «не запугаете». Когда-нибудь настанет время и время это наступит очень скоро, когда мы не позволим дурманить русских граждан обещаниями заморской конституции, кадетскими бреднями. Нет, все говорит, что настала пора покончить все политические счеты с нынешним столыпинским правительством»[105].

Атаки «Русского знамени» только уравновешивали бы атаки на политику правительство «слева», если бы нападки справа не получили неожиданно высочайшую поддержку. 4 июня 1907 г. Николай II отправил телеграмму председателю Союза русского народа Дубровину. Она гласила: «Передайте всем председателям отделов и всем членам Союза русского народа, приславшим мне изъявления одушевляющих их чувств, мою сердечную благодарность за их преданность и готовность служить престолу и благу дорогой родины. Уверен, что теперь все истинно верные и русские, беззаветно любящие свое отечество сыны, постоянно умножая свои ряды, помогут мне достичь мирного обновления нашей святой и великой России и усовершенствования быта великого ее народа. Да будет же мне Союз русского народа надежной опорой, служа для всех и во всем примером законности и порядка. Николай».

Текст был настолько неожиданен, похвалы черносотенной организации настолько чрезмерными, что Алексей Суворин отказался печатать телеграмму в монархическом «Новом времени», убежденный, что телеграмма - подделка. «Государь нашел себе партию», - печально записывает он в дневник[106].

Николай II послал телеграмму Дубровину после роспуска II Думы. Она проработала не дольше I Думы: 3 июня 1907 г., в нарушение Манифеста 17 октября, правительство закрыло II Думу. Николаю II она не нравилась с самого начала, Петр Столыпин искал пути сотрудничества, которого кадеты не хотели. Большинство II Думы, например, не хотело осудить революционный террор, хотя охотно осуждало как «правительственный террор», так и террор правых. Предлогом для роспуска Думы стало ее несогласие на выдачу полиции социал-демократических депутатов, задержанных в момент встречи с представителями партийных организаций в армии. Такие связи существовали в действительности, но для облегчения полицейской работы петербургская «охранка» воспользовалась провокаторами и поймала депутатов с «поличным».

Депутат II Думы Василий Маклаков видит подлинную причину «государственного переворота» - роспуска II Думы - в ее нежелании заниматься важнейшей проблемой России, как это понимал Петр Столыпин, - крестьянским вопросом.

Роспуск II Думы не означал конца русского «парламентаризма» - были назначены выборы в III Думу, созыв которой намечался 1 ноября 1907 г. Но опыт первых двух Дум научил правительств: оно изменило избирательный закон. Шло освоение парламентаризма, поиски возможностей сотрудничества исполнительной и законодательной власти. В III Думе правое крыло - от представителей крупных землевладельцев до крайних националистов - имело 33,2%, партия 17 октября, представлявшая интересы промышленной и торговой буржуазии, - 34,8% депутатов, кадеты потеряли ведущее место, которое принадлежало им в первых двух Думах. Новый избирательный закон значительно ограничил избирательные права национальных меньшинств. В III Думе были представлены революционные партии, в том числе большевики (4 большевика входили в социал-демократическую фракцию).

Мартин Малия подытоживает положение: «После 1907 г. в России существует парламент или ассамблея прусского образца, Управляемая консервативными элементами и способная работать совместно с самодержавием, которое остается относительно открытым»[107]. Автор «Будущности России» писал в 1906 г.: «Русская революция будет более продолжительна, чем французская. Но Государственная Дума еще скорее превратится в сумасшедший дом… Заседания русской Государственной Думы в ближайшие годы будут удивительным образом напоминать заседания французского конвента»[108]. Предсказание недоброжелательного современника не оправдалось.

III Дума дожила до истечения своих полномочий, потом начала работать - IV Дума. Ее полномочия истекли в 1917 г. Избрание следующей Думы состоялось только в 1993 г.

Александр Солженицын, автор десятитомного «Красного колеса», самого пространного и всестороннего анализа русской революции, пишет о «перевороте» 3 июня 1907 г.: «Чтобы сохранить саму Думу - надо изменить закон о выборах. Такое изменение закона, хоть и царским указом, после Манифеста - противозаконно. Но нет другого пути создать работоспособную Думу»[109].

В первой правительственной декларации Столыпина была изложена программа широких реформ - от устранения ограничений и стеснений различных групп населения до реформы местного самоуправления, преобразования местных судов, подоходного налога и т. д. В центре всех изменений Петр Столыпин ставил решение крестьянского вопроса. Ни I, ни II Думы не хотели им заниматься, предлагая проекты, основанные на конфискации помещичьей земли.

Воспользовавшись временем между роспуском I Думы и выборами II Думы, Петр Столыпин провел ряд чрезвычайных мер (ст. 87 Основных законов давала ему это право), изменивших положение крестьян в России. 5 октября 1906 г. был издан указ, уравнивавший крестьян в гражданских правах со всеми другими сословиями. Указ 9 ноября 1906 г. дал крестьянам право выхода из общины с принадлежащим каждому в данный момент земельным наделом. Целая серия других указов решала многообразные аспекты крестьянской реформы. Но II Дума отказывалась принять решение, превращавшее чрезвычайные указы в закон.

Член аграрной комиссии Думы кадет Челноков рассказывал после разговора со Столыпиным депутатам своей партии: «Столыпин помешался на аграрном вопросе. Он говорит: «Прежде я только думал, что спасение России в ликвидации общины; теперь я это знаю наверное. Без этого никакая конституция в России пользы не сделает»[110]. Защищая во II Думе закон 9 ноября, Петр Столыпин говорил, что им «отменяется лишь насильственное прикрепление крестьянина к общине, уничтожается закрепощение личности, несовместимое с понятием о свободе человека и человеческого труда». Левое большинство Думы и правое меньшинство - по разным причинам - не согласились утвердить закон.

Закон о крестьянском землевладении был принят только III Думой и 14 июня 1910 г. утвержден Николаем П. Против закона голосовали левые депутаты, кадеты и значительная часть правых. Вокруг октябристов, подержанных умеренными правыми и национальными группами (польское «Коло»), возникло большинство, позволившее провести закон.

Документы эпохи, свидетельства современников, анализ историков позволяют получить представление о необыкновенно сложном характере крестьянского вопроса в России. События конца XX в. неожиданно открыли актуальность этого вопроса и позволили лучше увидеть то, что происходило в начале века. Десятилетие (1901-1916) продемонстрировало желание значительной части крестьян освободиться от кокона общины, стать свободными земледельцами. К 1916 г. около 2 млн. семей покинуло «мир», выйдя на хутор или оставшись в деревне, но сделавшись единоличным собственником своей земли. Приход к власти большевиков остановил процесс. В 1929 г., когда Сталин объявил о переходе к политике коллективизации и ликвидации кулака как класса, началось воссоздание общины (на советский лад).

В начале 90-х годов XX в., после распада советской системы, колхозы и совхозы не распались, как можно было предположить. Власть, пришедшая на смену коммунистической, не сделала ничего, чтобы облегчить выход крестьян в мир единоличного хозяйства. Возникло могучее «лобби», состоящее из председателей колхозов и директоров совхозов, препятствующее принятию законодательства, освобождающего крестьян и дающего возможность хозяйствовать индивидуальному землевладельцу. Василий Стародубцев, один из лидеров аграрной фракции в Думе, активный участник путча 1991 г., сжато формулирует программу «аграриев»: «Не должно быть частной собственности на землю. Земля не может быть средством купли-продажи». Собеседник Стародубцева Александр Проханов, издатель еженедельника «Завтра», по сравнению с которым «Новое время» Алексея Суворина выглядит розовым листком, прокламирует «русскую концепцию» земли: «Земля - Божья, земля - народная, земля - ничья, земля - государственная, земля - святая, в нее люди уходят…»[111].

В 1995 г. противники частной собственности на землю дословно повторяют аргументы многочисленных противников Петра Столыпина 90 лет назад. 16 ноября 1907 г., представляя свою аграрную программу в Думе, он отвечал тогдашним и будущим сторонникам «русской» концепции: «Пока крестьянин беден, пока он не обладает личной земельной собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы»[112].

Монархист и консервативный государственный деятель Петр Столыпин считал «настоящей свободой» сочетание гражданских вольностей, чувства государственности и патриотизма и видел ее носителем «мелкого земельного собственника… трудолюбивого, обладающего чувством собственного достоинства», несущего в деревню «культуру, просвещение и достаток»[113].

Важной частью аграрной программы Столыпина была организация - для желающих - переселения малоземельных крестьян за Урал (в Сибирь, на Дальний Восток, в Среднюю Азию). В 1906-1913 гг. выехало за Урал около 3,5 млн. крестьян.

Справа и слева премьер-министра атаковали за то, что он делает в своей аграрной программе «ставку на сильного». Противники Столыпина цитировали его речь в Думе 5 декабря 1908 г., где он, защищая принцип единоличной собственности на землю, отвечал тем, что пугал пьяными крестьянами, которые пропьют землю: «Когда мы пишем законы для всей страны, необходимо иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых»[114]. Левые говорили, что Столыпин делает ставку на «кулаков-эксплуататоров», правые, что ставка на раскол в деревне - идея антирусская, антинациональная.

Петр Столыпин защищался, подчеркивая, что «сильных людей в России большинство». Не было сомнений, что возможности, открытые аграрной реформой, привлекали прежде всего наиболее активных, самых инициативных, самых сильных крестьян, - необходима была решительность, сила характера для того, чтобы вырваться из теплых объятий «мира», бросить клочок земли и уехать за 10 тыс. километров начинать новую жизнь на раздольях Сибири. Французский экономист Эдмон Тэри, посетивший Россию в 1913 г., говорит о значительных успехах, достигнутых всего за 6 лет (1906-1912), подчеркивая при этом огромную помощь государства, в частности для размежевания земель и крестьянских займов. «Потребуется еще лет двадцать, - считал французский наблюдатель, - для того, чтобы 130 млн. гектар, отданных общинам в 1861 г. при освобождении крестьян, окончательно превратились бы в частные владения… Однако импульс ныне дан такой силы, что не остается никаких сомнений в полном успехе реформы»[115].

Возможно, Эдмон Тэри слышал о знаменитых словах Петра Столыпина: «Дайте мне 20 лет и я преобразую Россию».

Активная деятельность Столыпина давала результаты: революция была подавлена, в 1907 г. угасали последние очаги; III Дума утвердила аграрный закон и осваивала законы парламентарной жизни. Россия приступила к залечиванию ран, нанесенных войной с Японией и революцией. Одновременно Петр Столыпин начал терять доверие и поддержку Николая II. В 1909 г. в ответ на слова премьер-министра, ссылавшегося на генерала Герасимова, о том что революция подавлена и государь может свободно ездить куда хочет, Николай II раздраженно возразил: «Я не понимаю, о какой революции вы говорите… У нас, правда, были беспорядки, но это не революция… Да и беспорядки, я думаю, были бы невозможны, если бы у власти стояли люди более энергичные и смелые. Если бы у меня в те годы было несколько таких людей, как полковник Думбадзе, все пошло бы по-иному»[116].

Полковник Думбадзе, комендант Ялты, летней резиденции императора, прославился жестокими репрессиями против евреев. Столыпина не могло не обидеть сравнение. «Как скоро, - говорил он генералу Герасимову, - государь забыл обо всех пережитых опасностях и о том, как много сделано, чтобы их устранить, чтобы вывести страну из того тяжелого положения, в котором она находилась»[117].

1 сентября 1911 г. Петр Столыпин был смертельно ранен в киевском театре, где присутствовал на представлении Николай II. 5 сентября премьер-министр умер. Убийца - Дмитрий Богров был членом партии социалистов-революционеров и агентом охраны. Его еврейское происхождение делало террористический акт дополнительно актуальным. Убийцу мгновенно осудили и казнили. Полностью обстоятельства убийства Петра Столыпина никогда не были выяснены до конца. Обилие противников придавало правдоподобность самым разным, нередко взаимоисключающим слухам. Революционеры ненавидели человека, который успокоил страну и вывел на путь реформ: они могли сделать ненужной новую революцию. Правые видели в действиях Столыпина подрыв монархического строя. Центр, прежде всего кадеты, опасались сильной руки председателя Совета министров, мешавшего им получить правительство, ответственное перед Думой. Павел Милюков, лидер кадетов и постоянный противник Столыпина, напоминая, что главным покровителем премьер-министра был «царь, не любивший, чтобы им управляла чужая воля», заключает: «Призванный спасти Россию от революции, он кончил ролью русского Фомы Бекета»[118].

Павел Милюков уже после революции 1917 г. вспоминал английского канцлера Бекета (1118-1170), убитого после того, как раздраженный король Генрих II удивился, что никто не хочет избавить его от беспокойного советника. Но версия об участии императора в убийстве возникла сразу же после выстрела Богрова, хотя никаких доказательств не было. Имелись подозрения и сомнения.

Переоценка роли Петра Столыпина - один из признаков желания понять русскую историю XX в. Александр Солженицын, шлифуя зеркало русской революции, открыл Столыпина и превратил его в символ загубленных возможностей великой страны. Писатель рисует портрет героя, мужа судеб: «Но - в черном глухо застегнутом сюртуке, с мраморной осанкой и мистически уверенной выступкой фигуры, невыносимый именно тем, что он - не угасающий нафталинный старец, не урод, не кретин, но - красив, но в сознании своей силы…»[119].

Американский историк Ричард Пайпс категоричен: «Столыпин… наиболее выдающийся государственный деятель императорской России. Несмотря на замечательные таланты двух его возможных соперников - Сперанского и Витте, они не обладали тем, что было у Столыпина, сочетанием государственного ума и политического умения». Пайпс цитирует английского посла в Петербурге Артура Никольсона, считавшего Столыпина «наиболее замечательной личностью в Европе»[120].

Василий Маклаков нашел самую удачную формулу - и самую лаконичную - для определения возможностей двух выдающихся министров Николая II: «Витте мог спасти самодержавие, Столыпин мог спасти конституционную монархию»[121].

Незадолго до смерти Петр Столыпин составил программу реформ, имеющих целью создание прочных основ правового государства - конституционной монархии. В программу входили законы, обеспечивающие права граждан (отмена административной ссылки), реформа полиции, местного самоуправления (в частности, предоставление широких прав земствам), создание министерств социального обеспечения, здоровья и труда. Программа была впервые опубликована только в 1956 г.[122]. В ней можно видеть проект «революции сверху». Для ее осуществления необходим, однако, «верх». Солженицын пишет о Столыпине: «качества его были царские»[123]. Но законным царем был Николай II. Возможный «спаситель конституционной монархии», начавший давить на императора почти так же сильно, как Витте, стал не нужен. Кроме того, в момент убийства Петра Столыпина при дворе появился другой «спаситель», казавшийся несравненно более удобным и эффективным, - Григорий Распутин, давший иллюзию возникновения прямой связи между народом и царем.

На перепутье

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь…

Михаил Лермонтов. 1830

Молодой поэт написал свое страшное предсказание в эпоху романтизма, когда предчувствия и мрачные пророчества были в большой литературной моде. В начале XX в., в эпоху, когда в моду вошло «декадентство», безнадежный взгляд на будущее стал общим достоянием. Все предсказывало страшный исход: революция 1905 г. с «Кровавым воскресеньем», землетрясение, уничтожившее в 1908 г. город Мессину, террористические убийства, казни. Александр Солженицын категоричен - убийство Столыпина стало водоразделом: Россия неуклонно пошла к революции.

Советские историки, утверждавшие, что Маркс дал им ключ для понимания прошлого, настоящего и будущего, говорили: Октябрьская революция была неизбежна, ибо таковы законы истории.

Ни доказать, ни опровергнуть это утверждение невозможно. Рассуждения о том, что было бы, если бы… - не представляют серьезного интереса. Заслуживают внимания факты. Они свидетельствуют, что примерно с 1908 г. Россия, вышедшая из революционного кризиса, переживала период замечательного расцвета.

Это время называют «серебряным веком» русской культуры. Американский историк отмечает: «Впервые западный мир следовал за Россией, перенимая ее стиль, ее вкусы и ее духовные ценности»[124]. В изобразительных искусствах, музыке, театре, живописи, литературе прокладываются новые пути, испытываются новые формы. Свидетель наступавших перемен Василий Ключевский жалуется на «снижение уровня общественной нравственности», на то, что жажда зрелищ и потрясающих ощущений проникла в массы, дешевые театры, игорные притоны размножились в больших городах»[125].

Это было - знамение времени и результат повышения жизненного уровня. Заработная плата рабочих и служащих значительно увеличилась, расширились их возможности защиты своих интересов - через профсоюзы, кооперацию, страховые кассы и т. д.

Значительные успехи делало народное образование. Об этом свидетельствует, например, повышение грамотности новобранцев: в 1875 г. грамотных было 21%, в 1913 г. - 73%.

Продолжало развиваться народное хозяйство. В экономическом отношении Россия по-прежнему отставала от крупнейших европейских государств. Аграрная реформа, устранившая главное препятствие на пути развития страны, открыла новые перспективы прогресса экономики.

Энергия русской жизни была неожиданной для ее противников. Австриец Хуго Ганц опубликовал в 1904 г. книгу «Падение России». Не названный по имени русский государственный деятель предсказывает австрийскому собеседнику неизбежный крах России - «атлета с развитой мускулатурой и неизлечимой сердечной болезнью». Немец Рудольф Мартин в 1906 г. пришел к выводу, что «продолжение русской революции исключает на много лет Россию… из ряда влиятельных великих держав», добавляя с удовлетворением, что благосклонная к германской империи судьба «дала возможность этим мирным путем усилить неожиданно свое могущество»[126].

Совершенно иначе оценивал будущее России француз Эдмон Тэри. Принимая как гипотезу, что развитие «больших европейских народов» в 1912-1950 гг. будет аналогично развитию в 1900-1912 гг., он подчеркивал, что «к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношениях»[127]. Во всех областях статистика демонстрировала динамический рынок России. Достаточно привести еще одну цифру: за десять лет (1902-1912) население страны возросло со 139300 тыс. жителей до 171100 тыс. Занимая первое место в Европе по населению и по территории (54,1% поверхности Европы, не считая азиатских владений) Российская империя в глазах мира была великой державой с великим будущим. Горизонт омрачали политические проблемы.

Имелись трудности, естественные в каждом государстве, реализующем радикальные реформы, переходящем от «старого режима» в новое время. Особой политической проблемой России был двор, сопротивлявшийся переменам, опиравшийся на самые консервативные круги - помещичье дворянство, видевшее, как власть уходит из его рук.

Карл Поппер упрекал философов - от Платона до Руссо и Маркса - в неправильной постановке главного вопроса. Английский мыслитель считал, что нужно спрашивать не «кто должен управлять?», а «как создать такие политические учреждения, которые не дадут возможность причинить слишком много вреда даже неспособным и нечестным политикам?».

В России такого политического учреждения не было. Работало правительство. Его возглавлял после убийства Столыпина Владимир Коковцев, до этого в течение 10 лет занимавший пост министра финансов, - государственный деятель, не имевший размаха Витте и Столыпина, но опытный чиновник, великолепно разбиравшийся в управлении бюрократическим аппаратом. Работала Дума. Ее упрекали - справедливо - в консерватизме, в обилии правых депутатов. Но думская деятельность не только ограничивала самодержавную власть, она воспитала политическое сознание граждан.

Центральное место в системе власти занимал царь. Подписанный им Манифест изменил характер самодержавия - оно перестало быть самодержавной, неограниченной властью. Николай Ц внутренне согласиться с этим не хотел. Категорически отвергала ограничение самодержавной власти и императрица. Характер царя, личные качества царицы, которая постоянно ощущала свою чужеродность при дворе, побуждали их искать совета и утешения вне реального мира.

Увлекался мистическими учениями и спиритизмом Александр I. Мистическими пророчествами о великом будущем России, изложенными в письме императору польским иллюминатом и математиком Гене-Вронским (1778-1853) очень интересовался Николай П. Александр II посвящал много времени спиритизму и астрологии. Его интерес к немецкому медиуму барону Ландсдорфу разделяли Александр III и императрица Мария, мать Николая II. В начале XX в. интерес к астралу приобрел страстный, лихорадочный характер. В этом видели знамение времени, вспоминали канун французской революции и триумфы Калиостро. Все хотели заглянуть в будущее и посоветоваться с покойниками, открыть тайны, которые, как всем тогда было ясно, хранятся прежде всего на Востоке. Успехом пользуются «Разоблаченная Изида» и другие сочинения мадам Блаватской (двоюродной сестры Витте), магические способности Георгия Гурджиева (уроженца Кавказа), волшебные тибетские лекарства бурята Петра Бадмаева.

Николай II и Александра увлеклись французским врачевателем, гипнотизером Филиппом. Алексей Суворин рассказывает о начале знакомства: «Анастасия Николаевна Черногорская[128] увлеклась столоверчением в Ницце, рекомендовала его государыне. Выписали, занимались столоверчением, вызывали Александра III, который давал советы Николаю II»[129]. Ироничность тона записи характеризует отношение Суворина к «столоверчению». Знание интимных подробностей о «разговорах» императора с духом отца свидетельствовало о наличии в ближайшем окружении царя людей, готовых посвящать широкие массы в тайны двора[130].

Суворин сделал свою запись 3 июня 1907 г., после роспуска Думы, когда критическое отношение к монарху стало всеобщей модой. Знакомство Филиппа с Николаем II и Александрой состоялось в сентябре 1901 г. в Компьене, во время визита императорской четы во Францию. О замечательных способностях Филиппа - врачевателя и мудреца - при русском дворе уже знали от известного мага Папюса[131], автора многочисленных трактатов на эзотерические темы. В Петербурге, где Папюс имел очень большой успех, он рассказывал о своем учителе Филиппе.

Длившаяся почти весь вечер беседа с Филиппом произвела огромное впечатление на императорскую пару. Николай II, узнав о неприятностях с юстицией, имевших место у Филиппа, лечившего, без диплома, попросил французского министра иностранных дел Делькассе дать диплом чудотворцу. Министр, искавший добрых отношений с Россией, обратился к президенту Франции Лубэ. Выяснилось, что диплом врача нельзя получить без необходимых экзаменов даже по протекции президента.

Николай II пригласил Филиппа в Царское село. Французскому целителю был дан диплом военного врача, чин полковника. Утешение, которое он давал императрице, успокоение, которое он приносил императору, не имели цены. Императрица беспредельно верила магу: когда он заявил, что она беременна, не усомнилась ни на минуту и начала толстеть. Только через девять месяцев выяснилось, что беременности не было. Это не поколебало доверия к чудодейственным способностям Филиппа.

История отношения страны к увлечению царя и царицы отражала положение Николая II в России. Против Филиппа выступила тайная полиция. Представитель «Охраны» в Париже Рачковский представил в своем донесении Филиппа шарлатаном и жуликом. Выходившая в Штутгарте революционная газета «Освобождение», которой руководил Петр Струве, со своей стороны разоблачала «гипнотизера и оккультиста». В то время как страна переживает тяжелый и глубокий кризис, «русский царь в лабиринтах своего дворца ждет озарения от какого-то международного оккультиста, которого ему подсунули». Революционная газета была великолепно информирована обо всем, что происходит в салонах императрицы. Против «французского шарлатана» был двор.

Всеобщее негодование сделало невозможным новые визиты Филиппа в Петербург. До смерти целителя в 1905 г. шла оживленная переписка между ним и императрицей, которая обращалась к нему: «Милый друг». Потеря французского утешителя была очень скоро восполнена: появился русский, Григорий Распутин, которого Александра также называла «милый друг».

В русской истории нет имени более известного, чем Распутин. Может быть, только Иван Грозный и Петр I могут соперничать с ним. Все элементы трагедии слились в одном персонаже: сибирский мужик, поднявшийся к трону, власть, секс, интриги, насильственная смерть и последовавшее за ней падение династии Романовых. О Распутине - его тайне, его даре, его оргиях - написаны сотни книг, поставлены фильмы. И все же тайна остается.

Новейший биограф Николая II пишет о Распутине: «…колдун XX века, он уже пользуется телефоном и телеграфом»[132], добавляя: «…бесспорно обладал сверхчеловеческим даром»[133].

1 ноября 1905 г. Николай II записал в дневник: «Познакомились с человеком Божиим Григорием из Тобольской губернии»[134]. Биографы Распутина говорят о его первом посещении Петербурга в 1903 г., когда он завязал много знакомств, позволивших ему в следующий приезд в столицу познакомиться с царской семьей. «Божий человек» произвел неизгладимое впечатление на императрицу. Поразительная способность Распутина лечить больного гемофилией наследника, останавливать кровотечение даже на расстоянии - телеграммой, окончательно привязала сибирского мужика к династии.

Одним из объяснений места Распутина в жизни императорской четы было удовлетворение Николая II, нашедшего в Распутине воплощение своей мечты о прямой связи царя с народом. Сибирский мужик, обладавший колдовским даром, был как бы воплощением русского народа, безгранично верившего царю, составлявшего главную силу монарха.

Николай II объяснял своему министру двора графу Фредериксу причину появления Распутина: «Это только простой русский человек - очень религиозный и верующий, императрице он нравится своей искренностью, она верит в силу его молитв за нашу семью и Алексея…». Император добавил: «Но ведь это наше, совершенно частное дело. Удивительно, как люди любят вмешиваться во все, что их не касается»[135]. Точно такой же ответ император дал Столыпину, который представил царю полицейскую информацию о похождениях Распутина: «Государыня рассказала мне, что это… очень интересный человек; странник, много ходивший по святым местам, хорошо знающий священное писание, и вообще человек святой жизни». Император отверг все обвинения в адрес Распутина, заявив премьер-министру: «Но почему, собственно, это вас интересует? Ведь это мое личное дело, ничего общего с политикой не имеющее. Разве мы и моя жена не можем иметь своих личных знакомых? Разве мы не можем встречаться со всеми, кто нас интересует?»[136]

Твердое убеждение Николая II и Александры, что Распутин - «их личное дело», не менялось до самого конца. Психологи и психиатры, специалисты-оккультисты пишут о мистических склонностях императрицы, ее нервном характере, объясняя таинственное притяжение к сибирскому колдуну. Письма Александры Николаю II во время войны свидетельствуют, что она находила у Распутина, как раньше у Филиппа, политический совет, который оказался единственно верным. Единственным - спасавшим империю. 10 июня 1915 г. она пишет царю: «Они должны научиться дрожать перед тобой. Вспомни месье Филиппа. Григорий говорит то же самое». Ссылаясь на Филиппа и Григория, императрица требует от супруга быть твердым. Она напоминает царю, что Филипп - в свое время - говорил, что нельзя давать конституцию, ибо она принесет гибель царю и России. 4 декабря 1916 г. снова настаивает: «Покажи им, что ты властелин». Требует от Николая II, чтобы он был Петром Великим! Иваном Грозным! Императором Павлом.

Французский маг или русский колдун давали императрице уверенность, что ее политическая концепция - абсолютная самодержавная власть царя - одобрена таинственными силами, охраняющими Россию. Навязывая свою волю супругу, она ссылается на авторитет мистических посланцев астрального мира: «Григорий всегда тебе говорил, и Филипп тоже говорил: я могу вовремя предупредить тебя, если буду в курсе твоих дел». И опять: «Вспомни слова месье Филиппа (письмо написано в декабре 1916 г. - М.Г.), когда он подарил мне икону с колокольчиком: так как ты очень снисходителен, доверчив, то мне надлежит исполнять роль твоего колокола, чтобы люди с дурными намерениями не могли к тебе приблизиться».

Новейший биограф Николая II дает оригинальное объяснение знаменитым дебошам Распутина - пьяным скандалам в ресторанах столицы, оргиям, в которых, как все говорили, участвовали придворные дамы. «Тайны Распутина: пьяные оргии, грязные рассказы о Царской Семье - все это была фантастическая провокация. Он сам как бы вкладывал оружие в руки своих врагов.

Но как только они его применяли, тотчас исчезали из дворца»[137]. Была уволена воспитательница великих княгинь фрейлина Тютчева, внучка великого поэта, выступившая против визитов Распутина в спальни девочек. Одной из причин разрыва Николая II с премьер-министром Столыпиным была острая неприязнь последнего к «старцу». Граф Коковцев, сменивший Столыпина, также пробовал доказать царю вред пребывания Распутина при дворе, и также был вынужден уйти в отставку. По одному его (Распутина) слову падали всесильные министры и появлялись выбранные им люди.

«Тайна Распутина», о которой говорит биограф Николая II, заключалась в том, что он убедил царицу, будто добровольно берет на себя грехи все мира и через падение очищает себя. Мистическое объяснение, из арсенала секты хлыстов, удовлетворяло императрицу. Она читает книгу «Юродивые святые русской церкви» и подчеркивает цветным карандашом те места, где говорилось, что у некоторых святых юродство проявлялось в форме половой распущенности»[138].

Следственная комиссия Временного правительства, расследовавшая обстоятельства «падения царского режима», тщательно расследовала «дело Распутина». Было допрошено множество свидетелей. Прочитаны донесения полицейских, ведших круглосуточное наблюдение за жизнью «святого черта», как стали называть «старца». Комиссия пришла к выводу, что рассказы об оргиях были преувеличены, в том числе относительно участия в них придворных дам. Фрейлина Анна Вырубова, ближайшая наперсница императрицы, покровительствовавшая Распутину и которую обвиняли в том, что она была любовницей сибирского мужика, царя и царицы, оказалась, как сказано в протоколе комиссии, - девственницей.

Подлинные отношения мало кого интересовали. В 1912 г. вся Россия слышала, что Распутин - любовник царицы. В 1914 г. вся страна это твердо знала, была в этом решительно убеждена.

Подлинная роль Григория Распутина остается загадочной. С начала войны его влияние при дворе становится огромным. По его запискам или устным рекомендациям назначаются (и падают) министры. Синод раскалывается на «распутинцев» и «антираспутинцев». Но у Распутина нет своей политики. Он одинаково презирает - внезапно привлекает, а потом также внезапно разочаровывается - многих искателей богатств и положения, которые толкутся в его передней. Выбор им министров происходит по наитию, в результате щедрого подарка, после молитвы. Рекомендуемые им лица различны по характеру, взглядам, нравам. Их единственное общее качество: они на какое-то время привлекли внимание Распутина.

Его чудовищная власть покоится на безграничном доверии императрицы. «Трудность борьбы с Распутиным, - пишет в своих воспоминаниях последний протопресвитер русской армии и флота священник Георгий Шавельский, - заключалась в том, что приходилось бороться не столько с Распутиным, сколько с императрицей».

Политика была у императрицы. Ее основная цель заключалась в сохранении самодержавия и передаче самодержавного трона наследнику. Замкнутая во дворце и своей мистической вере в святого мужика, дающего гарантию прямой связи с народом и будущим, Александра слушала советы «друга» и вдохновляла на них. Это она просила найти верных людей, которые помогли бы управлять государством, беря на себя трудную задачу укрепления решимости слабовольного царя. В решительности царицы сомнений нет. Ознакомившись с цифрами о казненных и арестованных в разгар подавления революции 1905 г., императрица записала в дневнике: «Одна капля царской крови стоит дороже, нежели миллионы трупов холопов»[139].

Николай II, твердо веривший, что отношения с Распутиным «личное дело, ничего общего с политикой не имеющее» и, тем более, Александра, с ее представлениями о дворе и мире, не видели главного. Когда генерал Герасимов впервые представил Столыпину материалы полицейской слежки за Распутиным, премьер-министр, не знавший о существовании «святого старца», был чрезвычайно взволнован. «Жизнь царской семьи, - заявил он, - должна быть чиста, как хрусталь. Если в народном сознании на царскую семью падет тяжелая тень, то весь моральный авторитет самодержца погибнет - и тогда может произойти самое плохое»[140]. Георгий Шавельский, свидетель позднейших деяний Распутина, пришел к выводу: «Самые подлые, злые враги царской власти не смогли бы найти более верного средства, чтобы дискредитировать царскую семью»[141].

Россия знала временщиков, которые, пользуясь расположением монарха, делали политику. Распутин, иногда, делал министров. Его главным желанием было помочь растерявшимся в страшном мире царице и царю. Миф о всесильном Распутине, который держит в руках вожжи страны и преследует некие темные цели - как агент немцев, или евреев, или сатаны, - держится прочно и неопровержим, как все мифы. Начальника охраны Бориса Ельцина генерала Коржакова называли «Распутиным», имея в виду могучее влияние на дела государства. Если такое влияние у Коржакова было, то у Распутина - его не было.

Появление Распутина при дворе в момент первого кризиса - первой революции - было знаком внутренней слабости режима и, что в самодержавной России было неизмеримо важно, психологической слабости императорской четы. «Распутин», «распутинщина», «распутинцы» были сильны своим ядом, разлагавшим самодержавную власть. В год преодоления кризиса, когда Россия делала успехи в экономике, социальной, культурной жизни, присутствие Распутина при дворе раздражало и очень медленно разъедало ткань ореола, необходимого самодержавному правителю. Когда ситуация стала меняться, когда началась война, психологический фактор «присутствия Распутина при дворе» стал одной из важнейших причин гибели династии и империи.

Николай II получил внешнюю политику в наследство от отца. Ее фундаментом было соглашение с Францией. Сближение с Парижем означало признание реального факта - противником России была Германия. Психологически Николаю II было с этим необычайно трудно согласиться. Этому мешали традиции русской внешней политики, родственные связи, политическая близость монархов - противников демократических режимов.

В июле 1905 г. в финских шхерах близ острова Бьорке произошла встреча двух императоров. Николай II отдыхал на своей яхте «Полярная звезда», Вильгельм II прибыл в гости на «Гогенцоллерне». В отсутствие министров иностранных дел Вильгельм легко убедил Николая подписать договор, в котором Россия обязывалась защищать Германию в случае войны с Францией. В течение трех месяцев о договоре никто не знал. Когда с ним ознакомились министр иностранных дел Ламздорф и председатель кабинета министров Витте, они пришли в ужас. Между Францией и Россией существовала военная конвенция, обязывающая Россию прийти на помощь Франции в случае нападения Германии. Договор, подписанный в Бьорке, диктовал России поведение прямо противоположное. «Если Бьоркский договор станет известен в Париже, - убеждал Ламздорф императора, - то по всей вероятности будет достигнута давнишняя цель германской политики - окончательно расторгнуть русско-французское соглашение и настолько обострить наши отношения с Англией, чтобы совершенно изолировать Россию, исключительно связав ее Германией»[142]. Категорически против договора в Бьорке был и Витте. Николай II долго не хотел соглашаться с доводами своих министров.

После встречи с германским императором Николай II записал в дневник: «Вернулся домой под самым лучшим впечатлением проведенных с Вильгельмом часов»[143]. В 1916 г., в разгар войны, Николай II объяснял тогдашнему министру иностранных дел Сазонову: «Я стараюсь ни над чем не задумываться и нахожу, что только так и можно править Россией»[144]. Некоторые историки считают, что император наговаривал на себя и договор в Бьорке был случайностью, хитростью Вильгельма II, обманувшего простоватого кузена, но Николай II не считал себя обманутым. В январе 1906 г. граф Ламздорф представляет императору тайный меморандум, в котором - на основе информации, собранной русскими дипломатами, - дается подробное описание всемирного «еврейско-масонского заговора», имеющего целью «универсальный триумф антихристианского и антимонархического еврейства». Министр иностранных дел предлагал, подчеркивая, что центр «заговора» находится во Франции, создать Тройной союз России, Германии и Ватикана. Идея привлечения к новому «Священному союзу» была связана с конфликтом, возникшим в тот момент между Парижем и Ватиканом. Николай II поставил на меморандуме резолюцию: «Переговоры следует начать немедленно. Я целиком разделяю ваше мнение, изложенное здесь». Мечта о союзе с Германией продолжала жить.

Меморандум был последним документом, подготовленным графом Ламздорфом. Пост министра иностранных дел в правительстве Петра Столыпина занял профессиональный дипломат Александр Извольский (1856-1919), который не разделял взглядов предшественника на необходимость союза с Германией. Меморандум Ламздорфа оставался в тайных архивах до 1918 г., когда большевики, разоблачавшие империалистические державы, опубликовали несколько томов «секретных документов» из архивов министерства иностранных дел. Меморандум Ламздорфа появился в томе VI и почти не привлек внимания историков[145]. Он представляет интерес, ибо отражает взгляды Николая П. В январе 1907 г., император возвращается к вопросу «всемирного заговора» в разговоре с генералом Герасимовым. «Он слышал, - передает слова Николая II начальник петербургского охранного отделения, – что существует тесная связь между революционерами и масонами, и он хотел услышать от меня подтверждение этому. Я возразил, что не знаю, каково положение за границей, но в России, мне кажется, масонской ложи нет, или масоны вообще не играют никакой роли». Генерал Герасимов заключает: «Моя информация, однако, явно не убедила государя, ибо он дал мне поручение передать Столыпину о необходимости представить исчерпывающий доклад о русских и заграничных масонах…»[146].

В начале XX в. Россия находилась в завидном внешнеполитическом положении. Не ощущая серьезных угроз ни на одной границе, она представлялась завидным союзником враждебным блокам, которые начали складываться в конце XIX в. в Европе. И в то же время, ослабленная неудачной войной и революцией, она утратила значительную часть престижа великой державы. После своего назначения Извольский жаловался, что с ним «говорили (на международных встречах. - М.Г.) как с представителем Турции и Персии»[147].

Заняв пост министра иностранных дел, Алексей Извольский констатировал точки напряжений в отношениях с рядом других стран. Был подписан мирный договор с Японией, но отношения далеко не урегулированы; после отказа от Бьоркского договора возникли напряженные отношения с Германией, выражавшей к тому же острое недовольство поддержкой Россией Франции в Альхесирасе; Австро-Венгрия резко усилила активность на Балканах, поддерживая Германию, расширявшую свое влияние в Оттоманской империи. Наконец, не были улажены отношения с Англией, обеспокоенной продвижением России в Средней Азии и развивавшей наступление на позиции России, прежде всего в Персии.

Политика лавирования между двумя блоками была возможной лишь в том случае, если Россия решала свои внутренние проблемы и возвращала себе статус великой державы. Выбор внешнеполитической линии неизбежно означал выбор того или другого блока.

Извольский предложил линию, которая становилась частью «Большой национальной программы», выдвинутой Столыпиным. По мнению премьер-министра, России нужна была «мирная передышка» в 20-25 лет. Алексей Извольский видел возможность сохранить мир лишь на 10 лет. Внешнеполитическая программа Извольского предлагала прежде всего признать невозможность для России проводить одновременно активную политику на Дальнем Востоке, в Средней Азии и Европе. Необходимо было выбирать. Поскольку, как считал дипломат, дальневосточная политика «лет на пятьдесят опережала время»[148], следовало выбрать европейскую ориентацию. Повернуть Россию лицом к Европе.

Извольский получил пост министра иностранных дел после того, как привез Николаю II письмо вдовствующей императрицы, проживавшей большую часть времени в родной Дании, где будущий министр был посланником. Николай II доверял Извольскому, к тому же, свои собственные «дипломатические» действия - война с Японией, договор в Бьорке продемонстрировали вред непрофессиональных решений.

Важнейшим решением Извольского было достижение соглашения с Англией, которое, к тому же, давало ключ к решению проблем с Японией. В беседе с Алексеем Сувориным министр иностранных дел, первым из руководителей русской внешней политики понявшим значение печати, объяснял в августе 1907 г. свою политику: «Япония лет 10 нас не тронет. Воевать там нам невозможно… В Европе назревают события. Мы должны быть свободны в Европе и поэтому необходимо обеспечить себя в тылу». На вопрос Суворина о проливах министр ответил «как Алексею Сергеевичу, а не как журналисту», что «Англия будет за нас». Суворин дописывает: «Не врет ли? Остается Германия»[149].

Извольский не врал. В августе 1907 г. была уже подписана конвенция с Англией. Переговоры длились более полугода. Персия была разделена на три сферы влияния: северную («русскую»), южную («английскую») и нейтральную - с одинаковыми возможностями для двух стран. Россия признала, что Афганистан лежит вне сферы ее влияния. За эти уступки Россия получила обещание Великобритании поддержать Россию при решении вопроса проливов.

Извольскому пришлось преодолеть сопротивление многочисленных противников соглашения с Англией при дворе и в правительственных кругах. Против были сторонники прогерманской ориентации, противники уступок Англии. Сама идея «уступок», «сфер влияния» была новой для русской дипломатии. Противники политики Извольского утверждали, что Россия не должна идти на разграничительные линии, поскольку «она может распространить свое влияние далеко за пределы всяких сфер»[150].

Соглашение с Англией окончательно определило место России в антигерманском блоке, вернув ей потерянный престиж.

Через год после дипломатического успеха, русский министр иностранных дел терпит поражение, которое журналисты того времени назвали «дипломатической Цусимой». Встретившись летом 1908 г. с австрийским министром иностранных дел Эренталем, Извольский дал согласие на возможную аннексию Боснии и Герцеговины, которую Австро-Венгрия администрировала после русско-турецкой войны 1877-1878 гг. Извольский считал согласие условным - до конференции великих держав. Австро-Венгрия сочла согласие безусловным и объявила о включении Боснии и Герцеговины в империю.

Фактическое положение населения Боснии и Герцеговины не изменилось. Формально - все переменилось: австро-венгерская империя сделала решительный шаг вперед в расширении своей территории, включив в нее около 2 млн. славян. 75% населения составляли сербы, примерно 23% - хорваты. Население делилось и по религиозному принципу: примерно 44% православных сербов, примерно 30% сербов-мусульман, хорваты были католиками.

Включение Боснии и Герцеговины в Австро-Венгрию означало также интенсификацию усилий Вены в овладении территориями, принадлежавшими Оттоманской империи, на которые претендовала Россия. Болгария объявила себя независимым от Турции государством, князь Фердинанд провозгласил себя болгарским царем, не скрывая проавстрийской ориентации.

Россия проглотила дипломатическое поражение, ибо не была готова к военной конфронтации с Австро-Венгрией, которую твердо поддерживала Германия. Ответом на успехи Вены был рост национальных настроений на Балканах. Рождается «новославянское движение», которое находит свое выражение в славянских конгрессах в Праге (1908) и в Софии (1910). Главным их организатором был чешский политический лидер Карел Крамарж. Движение энергично поддерживала Россия, «новославянские» настроения находили интерес в русском обществе.

Оккупация Боснии и Герцеговины, рост температуры национальных чувств славянских народов, которые были одновременно чувствами антинемецкими, стали почвой, на которой в 1912 г.

сложился блок славянских народов. Русская дипломатия сыграла важную роль в его создании. В марте 1912 г. заключают союз Сербия и Болгария, в мае - Болгария и Греция. В конце сентября Черногория объявляет войну Оттоманской империи. И получает немедленную поддержку «славянского блока». Турция терпит сокрушительное поражение. По договору, заключенному в мае 1913 г. в Лондоне, Оттоманская империя теряла все свои европейские территории (за исключением Константинополя с небольшим прилегающим уголком Фракии), разделенные между балканскими народами. Бывшие союзники немедленно бросились друг на друга, деля добычу. В июне 1913 г. болгарский царь Фердинанд, получивший поддержку Австрии, начал войну с Сербией и Грецией. Против Болгарии выступили Румыния и Турция. В конце июля 1913 г. разбитая Болгария признала потерю всех завоеванных территорий и некоторых давних владений.

Ни побежденные, что естественно, ни победители не были довольны. Болгария мечтала о реванше, Сербия о расширении территории, которая включила бы хорватов, словенцев и боснийских сербов, подданных Австро-Венгрии, Македония боялась притязаний Греции. Популярнейшим журналистским клише того времени было выражение: Балканы - пороховой погреб Европы. Прошло совсем немного времени, прежде чем «погреб» взорвался.

Русская дипломатия охотно использовала «национальный инструмент» для ослабления своих противников - Оттоманскую и Австро-Венгерскую империи, населенные множеством народов. Православие греков, славянство сербов и болгар, национальные притязания македонцев или румын - всегда находился предлог для пробуждения национальных чувств, роль которых в жизни народов не переставала возрастать на протяжении всего XIX в. и проявилась с особой силой в XX в.

Российская дипломатия так охотно использовала возможности возбуждения национальных чувств в государствах-противниках потому, что не видела в национальном вопросе серьезной опасности внутри своего государства. Россия вошла в XX в. с неизменным представлением о своем предназначении, историческом долге - стоять «на посту охраны западной цивилизации и от диких народов, и от песков Азии»[151]. Выступая 16 ноября 1907 г. в III Думе, Петр Столыпин, возражая польским депутатам, жаловавшимся на свое состояние «граждан второго разряда», сформулировал национальную политику России. «Станьте сначала на нашу точку зрения, признайте, что высшее благо - это быть русским гражданином, носите это звание так же высоко, как носили его когда-то римские граждане, тогда вы сами назовете себя гражданами первого разряда и получите все права».

Поляки жаловались на то, что в 1900 г. в Царстве Польском было пропорционально меньше школ, чем в 1828 г. Петр Столыпин не отрицал этого. Он добавил: у вас нет даже высшего учебного заведения. Но это потому, что вы не хотите «пользоваться в высшей школе общегосударственным русским языком».

Децентрализация, объявил председатель Совета министров, «может идти только от избытка сил». Российская империя отвечает «нет», тем, кто хотел бы «вырвать вместе с корнями», порвать нити, которые связывают империю, центр с окраинами[152].

Петр Столыпин имел основания утверждать незыблемое единство централизованной империи, ибо национального вопроса в России не было - если не считать хлопот с поляками и евреями. За полвека, минувшего после эпохи реформ, набрало силу социальное движение, находившее свое выражение в деятельности подпольных организаций. Крупнейший специалист по борьбе с революцией, бывший начальник Кишеневского, Донского, Варшавского и Московского охранных отделений Петр Заварзин, работавший на юге, западе и в центре страны, заявляет: «До революции 1917 г. в России самыми конспиративными партиями являлись те, которые создавались на национальных началах»[153]. Но в качестве примера он может привести только еврейскую партию «Бунд», армянскую «Дашнак-Цутюн» и польскую социалистическую партию (революционная фракция). Даже если признать правоту мнения полицейского относительно особой конспиративности национальных партий, удивляет их немногочисленность. К тому же «Бунд» требовал только автономии, «Дашнак-Цутюн» ставил своей целью объединение турецкой и русской Армении в одно государство, связанное с Россией, только польские социалисты под руководством Юзефа Пилсудского мечтали о возрождении суверенной Польши.

Не было серьезного национального движения в Прибалтике: традиционные антигерманские настроения латышей и эстонцев были как бы гарантией традиционного спокойствия в регионе. В 1900 г. во Львове вышла брошюра Миколы Михновского «Независимая Украина» (на украинском языке). В ней излагалась программа движения за независимость: Украина для украинцев; Украина от Карпат до Кавказа; кто не с нами, тот против нас. На основе этой программы возникла первая национальная политическая партия: Украинская революционная партия. Она распалась через два года. Большинство ее членов ушли в социал-демократические организации, оставив национализм на будущее. Национальное движение развивалось энергично в австрийской Польше, где украинцев поддерживало венское правительство. В 1911 г. в Галиции создается Общество украинских сичовых стрелков - парамилитарная национальная организация.

В 1863 г. Петр Валуев, занимая пост министра внутренних дел, ссылаясь на «мнение большинства малороссов», утверждал, что отдельного малороссийского нет и не может быть. Запрещение на украинский язык было снято только в 1906 г., но языком школьного обучения оставался - русский.

Острота еврейского вопроса была связана в период после Манифеста 1905 г. с тем, что ограничения по отношению к еврейскому населению воспринимались как несправедливость. Василий Маклаков, рассказывая в мемуарах о деятельности Петра Столыпина, замечает: «Для более полного понимания того, к чему стремился Столыпин, полезно иметь в виду и те законы, которые изготовлялись, но не увидели света». Мемуарист называет один, «который мог бы своей цели достичь и стать провозвестником новой эры: правительство его приняло и поднесло Государю на подпись; это закон «об еврейском равноправии»[154]. Владимир Коковцев, участвовавший в обсуждении закона, вспоминает, что большинство министров было за отмену «едва ли не излишних ограничений в отношении евреев, которые особенно раздражают еврейское население России и не вносят никакой реальной пользы для русского населения…»[155].

Закон, составленный правительством, отменял часть ограничений (не все). Петр Столыпин, представляя проект Николаю II, аргументировал тем, что после Манифеста 17 октября «евреи имеют законные основания добиваться полного равноправия». Он выдвигал обычное объяснение: обиженные евреи идут в революцию. По сравнению с 60-ми годами XIX в., когда еврейский вопрос стал проблемой русской политики, к нему добавилась новая грань: Россия нуждалась и получала заграничные кредиты. Роль еврейского капитала в финансовом мире имела большое значение. Банкиры еврейского происхождения (в США, во Франции) поддерживали требования русских евреев, домогавшихся равноправия.

Николай II отверг проект закона о равноправии евреев. Он писал Петру Столыпину: «Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия положительного решения по этому делу - внутренний голос все настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя»[156]. Император объяснил председателю Совета министров, что он подчиняется голосу совести, которая не позволяет ему согласиться на равноправие евреев. Иррационально-мистический характер этого отношения к еврейскому вопросу проявился в споре относительно русско-американского торгового договора. Он был подписан еще в 1882 г. и предусматривал, в частности, свободный приезд американцев в Россию. Американцы соглашались на некоторые ограничения во время пребывания в империи, но отвергали ограничения по вере. Русское правительство отказывалось давать визы американцам-евреям. После многолетних переговоров США денонсировали в 1911 г. торговый договор с Россией.

Прошло более полувека и вновь возник еврейский вопрос в контексте отношений между Советским Союзом и США. Американцы ставили условием предоставления СССР принципа наибольшего благоприятствования разрешение евреям эмигрировать. На заседании Политбюро, собравшемся 20 марта 1973 г. для обсуждения проблемы, председатель Совета Министров Алексей Косыгин пришел к выводу: «Мы сами себе придумываем еврейский вопрос». На что, генеральный секретарь ЦК КПС Леонид Брежнев ответил: «Сионизм нас глупит»[157]. Он, несомненно, хотел сказать: антисионизм нас глупит.

Михаил Катков, ведущий русский консервативный публицист второй половины XIX в., был сторонником равноправия евреев, считая, что они не представляют опасности для России, ибо не могут отделиться от империи. Иначе обстояло дело с поляками. В начале века в Польше складываются две партии, представляющие два основных течения польской политической мысли. Ими руководили два крупнейших польских политических деятеля XX в. Во главе Польской социалистической партии стоял Юзеф Пилсудский (1867-1935), во главе Партии национальных демократов - Роман Дмовский (1864-1939).

Юзефу Пилсудскому приписывают кратчайшую автобиографию: Из поезда социализма я вышел на станции - Независимость. Роман Дмовский - был всегда националистом. Оба были горячими польскими патриотами. Принципиальное расхождение между ними вскрылось в период революции 1905 г. Юзеф Пилсудский повел свою партию на баррикады, следуя примеру социалистов-революционеров, создал боевые группы, которые совершали террористические акты. В 1908 г. под личным руководством Пилсудского был захвачен на станции Безданы (около Вильно) почтовый поезд, перевозивший деньги из Варшавы в Петербург.

Отношение Романа Дмовского к революции было категорически отрицательное. В действиях социалистов Пилсудского он видел страшную угрозу польскому «национальному организму», который он хотел создать. Революционный анархизм социалистов он приписывал еврейскому влиянию на Пилсудского и его ближайших соратников. Вражда Дмовского к революции была так сильна, что, приехав с делегацией в Петербург, он предложил русскому правительству помощь в подавлении волнений в «привислянских губерниях» польскими руками. Русское правительство предложением не воспользовалось, объявило в Царстве Польском военное положение и подавило революционное движение собственными силами.

Депутат II и III Государственных Дум (лидер польской фракции «Коло»), Роман Дмовский изложил свою геополитическую концепцию в книге «Германия, Россия и польский вопрос», опубликованной по-польски в 1908 г., а затем и на других языках. Германия - главный враг польского народа. Таков был вывод Дмовского. Потому, что, как он писал, немцы откровенно объявляют: «Мы ведем борьбу со всем польским народом»[158]. И потому, что основная этнографическая польская территория, на которой живет население польское, по традиции, по языку, по менталитету находится в руках немцев - в составе германской империи[159].

Роман Дмовский сделал вывод: необходимо опереться на французско-русский союз, прежде всего сблизиться с Россией.

С начала века, сперва медленно, а потом все быстрее и быстрее Европа, а вместе с нею и весь мир, катилась в пропасть войны. Но только польские политические деятели это понимали. В середине XIX в. Адам Мицкевич предсказал, что рухнут орлы трех империй, разорвавших Польшу и она воскреснет. Апокалипсических предсказаний поэтов, как правило, всерьез не принимают. Роман Дмовский и Юзеф Пилсудский верили в реальность близкой войны, ждали ее и начали готовиться. Каждый выбрал свой лагерь. Роман Дмовский отказался от мандата депутата III Думы и поехал в Париж - действовать против Германии, в пользу России и Франции. Юзеф Пилсудский с поразительной проницательностью увидел будущее Европы. Выступая в Париже 14 января 1914 г., Пилсудский сказал, что война начнется столкновением между Россией и Австрией на Балканах, за Австрию вступится Германия, за Россию - Франция, а Великобритания не оставит на произвол судьбы Францию. Если сил будет недостаточно для победы над Германией - вступит в войну Америка. На вопрос: «Чем кончится война?» - Пилсудский ответил, что Россия будет побита Австрией и Германией, а те, в свою очередь, будут побеждены англо-французами (или англо-американо-французами)[160].

Исходя из этого, как стали позднее выражаться, сценария, Пилсудский приступил к формированию боевых отрядов - легионов на австрийской территории, с помощью австрийцев, считаясь с возможностью военных действий против российской армии, в которой были солдаты-поляки. Для Пилсудского главным было иметь ядро самостоятельной польской армии, которая, как он рассчитывал, после разгрома России немецко-автрийскими армиями получит «русскую Польшу», а затем, после поражения центральных держав, объединит все польские земли.

Представитель Пилсудского встретился в Париже с лидером русских социалистов-революционеров Виктором Черновым и предложил союз в борьбе против царской России. Виктор Чернов антирусский союз отверг и предупредил, что участие поляков в войне на стороне немцев вызовет у русских новый взрыв анти-польских чувств. Представитель польских социалистов возразил, что они не могут «упустить случай, бывающий раз в столетие, и не попробовать вернуть себе независимость и свободу»[161].

Иосиф Гессен, один из редакторов (вторым был Павел Милюков) газеты «Речь», популярного органа партии кадетов, пишет в мемуарах, что либеральных журналистов упрекали: «Они недобросовестно прячут все краски, кроме густо-черной, закрывают глаза на совершавшийся именно в те годы подъем экономического и финансового благосостояния страны». В ответ они говорили: «Без конца мы повторяли, что мощь России грандиозна и чем стремительнее она рвется наружу, тем опаснее становятся препятствия, мешающие ей развернуться»[162].

«Задним умом силен» - это могло быть сказано о мемуаристах и об историках. Знание конечного результата окрашивает воспоминания о прошлом. В 1914 г. началась мировая война, а в феврале 1917 г. Николай II отрекся от престола. Легко найти причины краха Российской империи в начале XX в. Их множество, разного рода, на любой вкус. Многие слышали потрескивания гигантского здания империи. Но очевидность ее блеска, могущества, гигантских возможностей развития были также очевидны. «Новый курс», как называли обширную экономическую программу, разработанную при деятельном участии Александра Кривошеина, одного из виднейших реформаторов русской экономики, предусматривал «пятилетку» строительства железных дорог с увеличением существующей сети на 50%. Были утверждены кредиты на строительство плотины и гидроэлектростанции на Днепре (Днепрострой станет жемчужиной сталинского плана индустриализации). Составлены планы строительства электростанции на Волхове (она будет сооружена в советское время)[163].

Наблюдатели-иностранцы видели происходившие в России изменения, возможно, лучше хозяев. Во всяком случае - иначе. Это относится, конечно, к Эдмону Тэри. Но это относится и к Роману Дмовскому, искавшему соглашения с Россией не потому, что он любил русских, а потому, что считал альянс выгодным для поляков. Роман Дмовский шел наперекор польскому общественному мнению, в своем большинстве враждебному России, ибо считал, что Россия изменилась. Она стала современным государством, полноправным членом концерта европейских держав, союзником Франции, поэтому нет необходимости в Речи Посполитой, которая защищала бы «цивилизованную Европу» от «казацкой России».

Иностранные наблюдатели видели слабости. Дипломатичный Эдмон Тэри пишет: «Экономическое и финансовое положение России в настоящий момент превосходно, однако от правительства зависит сделать его еще лучше»[164]. Это, конечно, можно сказать о любом правительстве. Роман Дмовский идет в своей критике значительно дальше: Россия «в тех размерах, какие дала ей история последних двух столетий, имеет перед собой только один путь спасения, единственную возможность оздоровления внешней политики и возрождения внутренней мощи - коренное изменение своего характера и своего развития. Это не может быть государство одного русского народа, навязывающего всем другим свою культуру и свои учреждения, - силы иных народов, прежде всего польского, должны быть призваны к жизни - наряду с русским - для самостоятельного творчества»[165].

Тэри, как и многие другие экономисты, видели необходимость административных реформ. Дмовский, в числе немногих, видел необходимость реформы отношений между народами империи. Возможность реформ, эволюционных изменений отвергалась только революционным меньшинством.

Гибель дома Романовых

Самодержавие без самодержца.

Василий Шульгин

Второе десятилетие XX в. начиналось праздниками. В 1912 г. праздновали столетие победы над Наполеоном. В 1913 г. - трехсотлетие дома Романовых. «Препятствия» портили праздники. В 1912 г. на далеких Ленских золотых приисках солдаты расстреляли демонстрацию рабочих - снова накатывалась волна революционного движения. В 1913 г. в течение 35 дней внимание страны было привлечено к процессу в Киеве. Судили еврея Менделя Бейлиса, обвиненного в ритуальном убийстве. Прецеденты в России были: дважды обвиняли в ритуальных убийствах евреев, однажды обвинили в человеческих жертвоприношениях вотяков. Процессы всегда кончались оправданием обвиняемых.

Процесс Бейлиса, приобрел широчайшую мировую известность, ибо его инсценировка, затеянная черносотенными организациями Киева, была горячо поддержана правительством. Несмотря на грубейший натиск со стороны министра юстиции и министра внутренних дел, присяжные заседатели, которых специально подобрали из числа малограмотных украинских мужиков, оправдали Бейлиса.

Страна шла одновременно в двух направлениях: Россия развивалась, крепла, становилась, как выразился Дмовский, нормальным государством; русское общество распадалось, атомизировалось, правительственная бюрократическая машина препятствовала развитию экономики, ибо безнадежно устарела, Дума с трудом находила формы сотрудничества с царем, который не хотел с ней вообще сотрудничать. Потеряло всю силу дворянство, некогда основа самодержавия и государственной системы, раскалывалось крестьянство, вступившее на капиталистический путь. Множество политических партий, в непрерывной борьбе между собой и с внешним миром, предлагали свои проекты продвижения России вперед или заторможения движения.

Противоречия, конфликты, требования реформ и сопротивление им - форма существования нормального государства. В России конфликты и противоречия принимали иногда более острый характер, чем в других «нормальных» странах, ибо Россия меняла форму правления: «старый режим» отмирал, но продолжал сопротивляться. Специфической формой отмирания была слабость царя. Один из виднейших деятелей правых в Думе, преданный монархист Василий Шульгин определил положение формулой: «Самодержавие без самодержца». Он выражал всеобщее мнение. Николай II не в состоянии был быть самодержавным царем, хотя самодержавие, даже ограниченное Думой, оставалось государственной системой России.

Тревога современников, апокалипсические пророчества, популярные в обществе, были вызваны как происходившими переменами, так и страхом перед экзаменом, которого все ждали. Россия шла к войне. К войне шла Европа. Во всех странах уверяли, что никто войны не хочет. В этих заявлениях была доля истины. Знаменитый китайский воин-философ Сун Цзу более двух тысяч лет назад сформулировал основной принцип стратегии: «Победить, не воюя, лучше всего»[166]. Войны не хотел никто, все хотели победы. Каждая великая держава преследовала свои цели, которые постоянно сталкивались с целями других великих держав.

Десятилетия, прошедшие после окончания первой мировой войны, прерванные второй мировой, не дали окончательного ответа на то, кто и почему начал стрелять в августе 1914 г.

Все имели территориальные притязания - желание расширить свою империю, все имели экономические аппетиты. Интересы России шли в традиционном, многовековом направлении - к Царьграду, в сторону Черного моря. В числе многообразных интересов Германии, сравнительно поздно вышедшей, как любил выражаться Ленин, на «путь империалистического разбоя» и особенно жадно искавшей добычу, была Россия. В «Будущности России» Рудольф Мартин в 1906 г. выражает убеждение: «Не все расы одинаково ценны». Эта мысль стала популярной в начале века не только в Германии. Но Рудольф Мартин добавляет специфическое наблюдение: «Русская раса до сих пор не смогла достигнуть таких же успехов в мировой истории, как германская или англо-саксонская раса»[167]. В августе 1914 г., едва началась война, Адольф Бартельс, немецкий поэт, автор исторических романов историк литературы, сочиняет «политический меморандум», озаглавленный «Цена победы: немецкая западная Россия». План немецкого литератора был прост: «Нам нужна вся территория в междуречье Двины и Днепра вплоть до Черного моря; мы должны вытолкнуть Россию в Азию и создать условия для германского государства со стомиллионным населением». Адольф Бартельс подумал и о евреях, населявших территорию, которая была нужна Германии. Он насчитал их около 4 млн. и предлагал собрать всех в Одессе, а оттуда отправить в Турцию и в далекую Палестину»[168].

Планы, изложенные Бартельсом, казались в августе 1914 г. невинными фантазиями интеллектуала-националиста, в 1916-1917 гг. они были перенесены на карты германских генералов, вступивших на территорию «западной России», в Царство Польское.

В ноябре 1909 г. пост министра иностранных дел занял опытный дипломат Сергей Сазонов (1860-1927). Он полгода работал заместителем Извольского и продолжал его политику. Алексей Извольский был отправлен послом в Париж, где далее играл важную роль в определении русской внешней политики. Монархист умеренно-либерального толка, близкий по взглядам к Столыпину (они были женаты на сестрах), Сазонов в придворных кругах считался «парламентаристом». Политика России накануне войны определялась членством в Тройственном согласии (которое Сазонов, вслед за Извольским, стремился укрепить, превратить в сильный военно-политический союз) и желанием сохранять добрососедские отношения с Германией. Главным противником считалась Австро-Венгрия.

Русский Генеральный штаб, начальником которого накануне войны стал генерал Ю. Данилов, составлял свои стратегические планы без всякого учета внешней политики. Историк русской армии замечает: «Можно было подумать, что Дворцовая площадь (где находился Генеральный штаб. - М.Г.) и Певческий мост (резиденция министерства иностранных дел. - М.Г.) находились на двух совершенно разных планетах»[169].

Генеральный штаб готовился к нападению со стороны Швеции, которая была тесно связана с Англией; опасался Румынии, хотя дипломаты знали, что она ждет, пока не выяснится - кто победитель. В числе врагов считались Япония и Италия (они выступят на стороне союзников). Русские стратеги твердо рассчитывали на Болгарию, которая присоединилась к вражеской коалиции.

Петр Столыпин видел войну как величайшее несчастье России. «О какой войне может быть речь, - говорил он в разгар кризиса, вызванного захватом Австрией Боснии и Герцеговины, - когда у нас внутри достигнуто еще только поверхностное успокоение, когда мы не создали еще новой армии, когда у нас даже нет новых ружей»[170]. Предупреждал об опасности войны преемник Столыпина граф Коковцев. На рациональные аргументы Николай II отвечал: «Все в воле Божьей»[171]. В мистической атмосфере царского двора более убедительными были предсказания, шедшие непосредственно из источника всех знаний. Григорий Распутин был категорически против войны и предсказывал гибель России и династии в случае пренебрежения предсказанием. Петр Дурново, министр внутренних дел в кабинете Витте, затем член Государственного совета, послал императору меморандум, в котором предупреждал: «Всеобщая мировая война смертельно опасна для России и Германии, независимо от того, кто ее выиграет…»[172]. Меморандум был обнаружен в царских бумагах после революции без пометок, видимо он не был прочитан. Слухи о нем, однако, ходили по столице, подогревая тревожную обстановку.

28 июня 1914 г. боснийский серб студент Гаврила Принцип двумя выстрелами из револьвера убил в Сараево наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца-Фердинанда и его жену. Реальность походила на выдумку малоталантливого автора трагикомедий. Решение эрцгерцога провести военные маневры в Боснии на границе с Сербией были восприняты в Белграде как провокация. Секретная организация сербских офицеров «Черная рука», манипулируемая сербской и русской спецслужбами, послала в Сараево террористов - семерых молодых людей, плохо стрелявших и, как один, болевших туберкулезом. Моделью служили русские террористы. Семеро, вооруженные бомбами и револьверами, стояли на трассе проезда открытой машины, в которой сидели Франц-Фердинанд с супругой.

В Сербии не любили наследника венского престола. Ему приписывали идею превращения двуединой монархии в триединую, включив на равных правах с австрийцами и венграми - славян. В Белграде видели в этом плане помеху на пути создания Великой Сербии.

Первый бомбист растерялся и пропустил машину, второй бросил бомбу, эрцгерцог отмахнул ее рукой, она взорвалась на улице. Осколки ранили герцогиню. Машина миновала еще четырех террористов, которые не шелохнулись. И лишь седьмой, последний, дважды выстрелил и смертельно ранил Франца-Фердинанда и герцогиню Софию.

Дальнейшие события описаны во всех учебниках истории: австрийский ультиматум Белграду, его принятие сербским правительством, за исключением одного пункта. Настоятельное желание австрийского министра иностранных дел Эренталя начать войну превратило этот пункт в повод для предъявления Сербии ультиматума. Германия поддержала Австро-Венгрию. Россия сочла для себя невозможной не защитить братьев-сербов. Всеобщие мобилизации сделали переговоры излишними. Машина войны стала набирать обороты.

Объявление войны «немцам» вызвало энтузиазм в России. С таким же энтузиазмом встретили известие о начале войны в Берлине, Париже, Лондоне, Белграде, Вене. Выразили свою лояльность представители «окраин». На однодневном специальном заседании Думы депутат Келецкой губернии выразил надежду, что славяне возьмут в руки «нержавеющий Грюнвальдский меч» и снова разгромят тевтонов. После чего, как надеялся депутат, произойдет объединение Польши. Речь понравилась, и в обращении к полякам 14 августа верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича был упомянут «Грюнвальдский меч». Депутат Курляндии на этом же заседании напомнил, что все латыши и эстонцы знают, что все, достигнутое ими, было достигнуто под защитою русского орла и дальнейшие успехи будут возможны только при условии, что «Прибалтика останется неотделимой частью Великой России…»[173].

Бисмарк был убежден, что германская империя и Россия никогда не будут воевать, «если только не исказят ситуацию либеральные глупости или династические нелепости». В 1914 г. для войны между Россией и Германией не было даже этих причин.

Неудача расширения границ империи на Дальнем Востоке заставила вернуться Россию к традиционной цели - Константинополю. «Царьград» стал главным призом России в начавшейся войне. Впервые в русской истории обе великие «морские державы» были на ее стороне и заинтересованы в ее помощи против Германии в такой степени, что готовы были заплатить столицей Оттоманской империи. Русская дипломатия прилагала немало усилий к тому, чтобы удержать Турцию от выступления на стороне Германии, рассчитывая, после победы, добиться желаемого мирным путем.

В январе 1914 г. Николай II объяснял французскому послу Делькассе, уезжавшему на родину: «Мы ни в коей мере не стремимся к овладению Константинополем, но нам нужна гарантия, что проливы не будут для нас закрыты»[174].

Оттоманская империя выбрала Германию. Сазонов объявил, что только решение «коренного вопроса русской политики» - вопроса черноморских проливов - может оправдать в глазах общественного мнения огромные жертвы войны.

Военные действия начались наступлениями русских армий в Восточную Пруссию и в Галицию. После первоначальных успехов 2-я армия под командованием генерала Самсонова была окружена и разбита. Имеются две взаимоисключающие оценки битвы в Мазурских болотах, как писали русские газеты; «реванша за Таненберг» - так писали победители-немцы. Александр Солженицын начинает «Красное колесо» описанием гибели армии Самосонова. Писатель рисует монументальный портрет генерала, проигравшего битву и покончившего самоубийством. В числе важнейших причин поражения, считает Александр Солженицын, преждевременное выступление русских армий, не завершивших мобилизацию, но давших в свое время обещание французам и сдержавших слово. Историк русской армии А. Керсновский настаивает, что «восточно-прусский поход знаменовал потерю войны для Германии»[175]. Его логика проста: армия Самсонова оттянула на себя германские войска, шедшие на Париж. Разгром Франции повлек бы за собой неминуемое поражение России. Стоит отметить, что А. Керсновский сделал свой вывод до гитлеровского нападения на Советский Союз. Вторая мировая война подтвердила правильность русской стратегии в начале первой.

Победы русских войск в Галиции смягчали боль поражения в Восточной Пруссии. На южном фронте русские войска вели бои с привычным противником - турками и добились серьезных успехов. 1915-й год был временем тяжелых поражений в Польше.

Германское командование составило план двустороннего охвата русских армий в Польше, уничтожения ядра русских вооруженных сил и выведения России из войны. Русская ставка, как пишет историк, «потеряла дух» и, сумев вывести часть войск из «мешка», предписала эвакуацию населения оккупированных губерний - около 4,5 млн. человек. Русское командование рассчитывало создать атмосферу 1812 г., «поднять дух народа». Произошло обратное. Женщины, дети, старики отступали в ужасном беспорядке, забивали дороги, смешивались с войсками, деморализуя их.

Общие потери русской армии в 1915 г. превысили 2,5 млн. человек - убитыми, ранеными, попавшими в плен. Были утрачены Польша, Литва, Курляндия. Но немецкий план - покончить с Россией одним ударом - не удался. Огромные потери обескровили и немецкую армию, она была втянута в бескрайние русские просторы, встретила бездорожье, которого немецкие генералы, офицеры и солдаты не могли себе представить.

«Осенью 1914 г., - подводит итог военный историк, - для Германии выявилась невозможность скорого решения войны на западе, осенью 1915 г. то же пришлось констатировать и на востоке»[176]. Начиналась затяжная война, в которой у Германии было меньше шансов на победу в связи с ограниченностью ресурсов по сравнению с возможностями стран Атланты.

Положение в России осложнялось тем, что внутреннее положение страны становилось с каждым военным месяцем все более шатким. Для союзников Россия была абсолютно необходимым членом союза, доверия к которой не пошатнули военные неудачи. Министр иностранных дел Сазонов вел свою войну на дипломатическом фронте, добиваясь от Англии и Франции согласия на «большой приз» для России. В ходе интенсивных переговоров выяснилось, что Англия согласилась на русские требования быстрее и легче, чем Франция. В марте 1915 г. Николай II объявил французскому послу Морису Палеологу: «Мое решение принято. Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов… Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи»[177]. Со своей стороны, русский царь ничего не жалел для союзника: «Берите, - говорил он французам, - левый берег Рейна, берите Майнц, Кобленц, идите еще дальше, если находите это полезным. Я буду счастлив и горд за вас».

В апреле 1915 г. Франция дала согласие на русские планы. В октябре 1916 г. Англия и Франция публично объявили о согласии на реализацию вековой мечты России.

1916-й год был особенно тяжелым не в результате очередных военных поражений. Фронт стабилизировался, а на юге русские армии одерживали победы. В январе 1916 г. была взята штурмом виднейшая турецкая крепость Эрзерум. Трудности накапливались, громоздились внутри страны. Набирал силу кризис власти. Открытые враждебные действия против царицы, Распутина, а следовательно царя, начала семья Романовых. Вражда между императором и Думой нарастала. Министерская чехарда создавала впечатление, - точно передававшее реальность, - что власть слаба и не может руководить страной.

В августе 1915 г. Николай II принял - если не считать отречения - важнейшее решение в своей жизни. Он сместил великого князя Николая Николаевича и взял на себя обязанности верховного главнокомандующего вооруженными силами России. Двое из предков императора - Петр I и Александр I - прибегали к этой чрезвычайной мере. Удачи это не принесло.

Решение Николая II объясняли по-разному: поднять боевой дух армии; устранить Николая Николаевича, который ненавидел Распутина и тем самым был ненавистен царице (к тому же ходили слухи о заговоре с целью передачи трона великому князю). Была, видимо, еще одна причина. Николай II, уезжая в ставку - в Могилев, удалялся из столицы, покидал двор, где, казалось, все были против него. К тому же, как объяснил император Сазонову в июле 1916 г.: «Я стараюсь ни над чем не задумываться и нахожу, что только так и можно править Россией». Георгий Шавельский, записавший разговор со слов министра иностранных дел, добавляет: «Кто хотел бы заботиться исключительно о сохранении своего здоровья, для него такой характер не оставляет желать ничего лучшего. Но в государе, на плечах которого лежало величайшее бремя управления 180-миллионным народом, подобное настроение являлось зловещим»[178].

Отправившись в Могилев, Николай II практически оставил власть царице и Распутину. Назначенный после начала войны премьер-министром Иван Горемыкин, который достиг почтенного 75-летнего возраста, был в 1916 г. уволен. Его место, по совету Распутина, занял Борис Штюрмер, которому было всего 68 лет, но по сравнению с ним Горемыкин казался Бисмарком. К тому же во время войны с Германией нельзя было придумать ничего хуже назначения премьер-министра с немецкой фамилией. Страну лихорадил главный вопрос: кто управляет Россией?

После русских побед в Галиции польский вопрос принял совершенно иной характер. Появилась, казалось, возможность объединения Польши. Великий князь Николай Николаевич обратился в 1915 г. с «Воззванием» к полякам с обещанием возможности воссоздания государства. «От Берегов Тихого океана до Северных морей, говорилось в воззвании, движутся русские рати. Заря новой жизни занимается для вас».

Пафос «Воззвания» скрывал неясность русских планов, которые еще обсуждались и, в лучшем случае, предусматривали автономию для Царства Польского. Предполагалось расширить его территорию за счет «освобожденных» - от австрийцев и немцев - польских земель.

Польский вопрос, по крайней мере, обсуждался. Украинского вопроса вообще не было. В начале войны приказом киевского генерал-губернатора была закрыта единственная в России ежедневная газета на украинском языке «Рада». Через несколько недель была запрещена - до конца войны - публикация всех газет и журналов на украинском и еврейском языках. Были запрещены все формы национальной и культурной украинской жизни, разрешенные в октябре 1905 г. В Галиции, когда вошли русские войска, началось жестокое преследование украинских националистов, «мазепинцев», как их называли. Самый популярный из национальных лидеров Михаил Грушевский, профессор Львовского университета, отказался выступить с антирусскими заявлениями. В ноябре он сумел из Австрии добраться до Киева, там был сразу же арестован и отправлен в ссылку в Симбирск (до конца войны, как гласил приговор).

До революции 1917 г. лидеры украинцев в России отвергали сепаратистские программы галицийских украинцев, настаивая на том, что они не хотят ни отделения от России, ни разрушения Российской империи. Их программа требовала предоставления украинскому народу возможностей развития в пределах империи.

Морис Палеолог записал содержание своего разговора с Сазоновым. Разговор был «душевный», а не как между послом Франции и министром иностранных дел России. Палеолог, как он пишет, говорил как друг России и политолог. Французский дипломат признал, что, только приехав в Петербург, он увидел то, чего обычно на западе не видят: значение нерусских народов для империи. Не только их численное значение, но и значение моральное, их этнический индивидуализм, желание иметь национальную жизнь, отличающуюся от русской. Все подчиненные народы - поляки, литовцы, латыши, эстонцы, грузины, армяне, татары и т.д. - «страдают от вашей административной централизации». Рано или поздно, считал Морис Палеолог, России придется ввести региональную автономию. Если это не будет сделано, появится опасность сепаратизма.

Сазонов признал, что это наиболее щекотливая и сложная проблема внутренней политики. Теоретически русский министр во многом соглашался с французским дипломатом. Переходя к практике, объяснял он, следует считаться с тем, что автономию нельзя совместить с царизмом. Для меня, подчеркнул Сазонов, России без царизма нет.

Морис Палеолог не переставал беседовать на эту тему с деятелями, влиявшими на русскую политику, и всегда получал одинаковый ответ: автономия какой-либо части империи несовместима со священным принципом неограниченного самодержавия.

В России было еще много монархистов, но резко и быстро сокращалось число сторонников монарха, занимавшего трон. Сгущается атмосфера подозрительности. Всюду ищут шпионов. Арестован и осужден по обвинению в шпионских связях военный министр Сухомлинов. Все подозревают в шпионаже в пользу Германии Распутина и императрицу. Она убеждена, что всюду заговоры против нее, и пишет в Ставку: «Покажи им кулак, яви себя Государем, ты самодержец - и они не смеют этого забывать»[179].

Дума требует «ответственного министерства». Прогрессивный блок, союз основных фракций - от правых до умеренно левых, настаивал на праве народных представителей участвовать в управлении государством в тяжелую военную пору. В ноябре 1916 г. в Киеве, на свадьбу сестры царя съехалась семья Романовых. На «совещании» было решено требовать от Николая уступить Думе и дать ей право назначать министров. «Продумские» настроения Романовых объяснялись тем, что Дума казалась им меньшим злом, чем власть, которая практически находилась в руках императрицы и Распутина, назначивших всех министров. Романовы ненавидели их больше «либералов».

Все говорили о заговорах. О «заговоре императрицы». Более серьезным казался «заговор», руководителем которого считали Алексея Гучкова, московского промышленника, одного из организаторов «Союза 17 октября». Талантливый человек, с авантюристской жилкой, Александр Гучков имел широкие связи среди военных, в промышленных и думских кругах. Его очень интересовал переворот, совершенный младо-турками в 1908 г. Для ознакомления с техникой переворота Александр Гучков поехал в Константинополь.

Человеку многих талантов, Гучкову не хватало таланта заговорщика и, может быть, государственного деятеля.

Дух времени коснулся и Святейшего Синода. Заседавший там полтора года Георгий Шавельский пишет: «Члены Синода боялись друг друга. Атмосфера недоверия царила в Синоде. Члены Синода делились на распутинцев, антираспутинцев и нейтральных»[180].

Много говорили о масонах, об их подрывной деятельности, записывая в «масоны» всех противников самодержавия. Теория «масонского заговора», погубившего Николая II и империю имела хождение среди русских историков-эмигрантов. Она давала объяснения легкости, с какой произошло падение дома Романовых. В 1974 г. советский историк Н. Яковлев сумел соединить в одной книге беспощадное осуждение масонства, похвалу самодержавию Николая II и безудержное восхваление революции, возглавленной Лениным. Главным врагом России Николая II советский историк представил «крупную буржуазию», которая хотела установить в стране «тоталитаризм», используя масонство как главный инструмент - только социалистическая революция помешала установлению «тоталитаризма»[181]. В 1990 г. внимательный исследователь Арон Аврех в работе «Масоны и революция», используя закрытые до этого архивные материалы (прежде всего, охранных отделений), пришел к выводу, что «масонский сюжет есть, но масонской проблемы нет»[182]. Иначе говоря, была необходимость в существовании «секретной организации», но в действительности ее не было.

В мае 1914 г. департамент полиции разослал по 98 адресам циркуляр: жандармским управлениям, охранным отделениям, другим полицейским учреждениям. Циркуляр требовал обратить особое внимание на деятельность «тайного ордена масонов, сильно развившегося за последнее десятилетие в Европе и Америке». Предписывалось выяснить состав «тайных обществ» и о результатах сообщить. В течение года шли донесения, шли и ответы - одинакового содержания: «не замечалось», «не обнаружено», «не существует»[183].

Деятельность подпольных революционных организаций была полиции хорошо известна и особого беспокойства не вызывала.

Бесчисленное количество заговоров, которые создавались и готовились к действиям, и слухи о них дали лишь один результат. Князю Феликсу Юсупову и радикально правому члену Думы Пуришкевичу - без особых приготовлений - удалось 16.12.1916 г. убить Григория Распутина. Незадолго до смерти он показал царице письмо-завещание: «Русский царь! Знай, если убийство совершат твои родственники, то ни один из твоей семьи, родных и детей, не проживет дольше двух лет…». На этот раз предсказание «святого черта» исполнилось. Феликс Юсупов - был членом императорской фамилии.

Председатель Думы Михаил Родзянко 10 февраля 1917 г. явился с докладом к Николаю П. Император вернулся из Ставки и принял Родзянко в Царском селе. Смысл доклада председателя Думы был однозначным: «Война показала, что без участия народа править страной нельзя»[184]. Михаил Родзянко настаивал на создании правительства, ответственного перед Думой. Нынешнее правительство, убеждал Родзянко царя, не является народным представительством. Появился новый аргумент: приближение конца войны и мирных переговоров, когда «страна может быть сильна в своих требованиях только при условии, если у нее будет правительство, опирающееся на народное доверие»[185].

Родзянко уехал, не получив ответа. Лишь потом стало известно, что Николай II решил уступить. Он вызвал премьер-министра князя Петра Голицина и объявил о желании дать «ответственное перед русским парламентом» правительство. К вечеру премьер был вызван снова: император сообщил, что переменил свое решение и вечером уезжает в Ставку.

Дизраэли считал, что убийства никогда не изменяли хода мировой истории. Может быть, это верно. Несомненно, что часто политические убийства, не меняя радикально хода истории, ускоряли или тормозили события. Между двумя решениями Николая II был разговор с царицей. В числе убийц «друга» был член Думы. Это могло дополнительно усилить ненависть императрицы к учреждению, пытавшемуся ограничить власть царя.

В решающие дни, когда в Петрограде начались демонстрации, вызванные внезапной нехваткой, как подчеркивает Солженицын, «белого хлеба», Николай II находился вдалеке от событий, в спокойной обстановке Ставки верховного главнокомандующего. Здесь он мог не принимать никаких решений. Демонстрации ширились, вовлекая всех недовольных и всех тех, кто видел безнаказанность выступлений. К манифестациям присоединились солдаты. Началась революция. Местные власти не знали, что делать противоречивые приказы создавали хаос. Когда Николай II отправился, наконец, из Могилева в Петроград, он был остановлен на станции Дно. Символичность станционных названий усиливает иррациональный характер происходившего.

Россия в ходе войны потерпела немало поражений, потеряла территорию, но отнюдь не была побеждена. Страна помнила войны гораздо тяжелее. В 1812 г. Наполеон был в Москве. К тому же в 1917 г. Россия входила в коалицию, победа которой над Германией была лишь делом времени. США уже активно готовились вступить в бой. Беспорядки в Петрограде были стихийными, неорганизованными выступлениями, захватившими врасплох немногочисленные революционные организации, работавшие тогда в городе. Решительное руководство полицейскими действиями позволило бы быстро восстановить порядок. Ничего, подобного восстанию 1916 г. в Дублине (английское правительство сочло необходимым и морально допустимым употребить против восставших ирландцев артиллерию), в Петрограде не было.

Историки убедительно доказали, что в России имелись все условия для революции: нежелание продолжать войну, разложение императорского двора, рост пролетариата и его требований, окостеневшие рамки старого режима, мешавшие молодой буржуазии. Никто, однако, не доказал, что самодержавие должно было рухнуть без сопротивления в феврале 1917 г.

Потеря воли к сопротивлению стала причиной гибели монархии. В царский поезд, отведенный в Псков, прибыла делегация Думы. Она состояла из двух монархистов - Александра Гучкова, которого остро не любила императрица, считая личным врагом, и Василия Шульгина.

Николай уже знал, что все главнокомандующие армиями и командующий Балтийским флотом поддерживают отречение. Только гвардейский кавалерийский корпус, которым командовал Хан Нахичеванский, выразил готовность умереть за государя. После того, как лейб-медик Боткин заявил, что безнадежно больной Алексей не может царствовать, Николай II отрекся от престола за себя и за наследника в пользу Михаила Александровича.

Михаил Александрович в свою очередь отрекся от престола в пользу Временного правительства, созданного Думой.

Дом Романовых пал. Россия стала республикой.

Заключение

ОТ ИМПЕРИИ К ИМПЕРИИ

Как принятие христианства отсрочило гибель Римской империи, но не спасло ее от неизбежного конца, так и марксистская доктрина задержала распад Российской империи - Третьего Рима - но не в силах отвратить его.

Андрей Амальрик

В 1969 г. молодой московский историк Андрей Амальрик написал небольшую книжечку «Просуществует ли Советский Союз до 1984 г.?» Публикация книги в Советском Союзе была, конечно, невозможна - ее выпустил голландский издатель. Андрей Амальрик выбрал дату гибели Советского Союза в честь Джоржа Орвелла. Догадка Орвелла, а за ним Амальрика оказалась пророческой. Советский Союз перестал существовать в 1991 г. Это была гибель советской империи.

Российская империя не распалась сразу же после провозглашения республики. Временное правительство дало свободу Польше, но все другие «окраины» радостно приветствовали исчезновение царя, ожидая от революционной республиканской России полной автономии, равноправия - счастья.

Пробуждение национального сознания, радикализация требований нарастали по мере ослабления центральной власти. После исчезновения Советского Союза в политический словарь вошло выражение «эйфория суверенитетов». Имелось в виду лихорадочное желание всех республик, областей, округов, иногда городов объявить себя суверенными государствами. Распад Российской империи шел медленнее, ибо национально-республиканские идеи были еще новыми и непривычными. Процесс ускорился после начала гражданской войны.

Временное правительство, сделав Россию «самой свободной страной в мире», как заметил главный враг свободы Ленин, оказалось не в состоянии управлять страной. Воспитатель наследника швейцарец Жильяр вспоминает, что, когда он рассказал Алексею об отречении Николая II, а затем отречении Михаила, мальчик спросил: «Если нет больше царя, кто же будет править Россией?»

Желающих править Россией было много. Быстро выяснилось, что одного желания недостаточно. Временное правительство, непрерывно левея, не смогло решить главной проблемы: продолжалась война, хотя «главный приз» - Царьград давно перестал интересовать уставшую армию. Либералы и демократы оказались связанными «буржуазными предрассудками». Закончить войну им мешало слово России, данное союзникам. Окончательно решить крестьянский вопрос мешало убеждение, что сделать это может только Учредительное собрание. Трудные в условиях войны выборы продолжались долго. Когда, наконец, Учредительное собрание открылось - 5 января 1918 г., было уже поздно. 25 октября (7 ноября по новому стилю, введенному с 1 января 1918 г.) власть захватила партия большевиков. В Учредительном собрании она имела 24% депутатов. Но это не имело значения, ибо властвующая партия разогнала Учредительное собрание в первый день[1].

Малочисленная в момент захвата власти, игравшая незначительную роль в революционной жизни России, партия большевиков имела козырь, который позволил ей победить. Партией руководил Владимир Ленин, твердо знавший, чего он хочет, абсолютно убежденный, что он может во главе «последнего класса, вышедшего на историческую арену», пролетариата построить рай на земле. Социализм. Убежденность в собственной правоте, основанная на вере, что он является воплощением Маркса и поэтому имеет ключ к будущему, освободила вождя от «предрассудков».

Лозунги эпохи - «Грабь награбленное» (Ленин), «Прыгнем из царства необходимости в царство свободы» (Энгельс) - вместе с краткой политической программой большевиков: мир народам, земля крестьянам, фабрики рабочим - сокрушили империю. Исполнение принятого Лениным решения об уничтожении царя и всей его семьи должно было усилить хаос, лишить контрреволюцию притягательной точки.

Демагогические лозунги, быстро организованная система террора были одной стороной большевистской власти. Второй стороной были взрывные идеи социалистической революции, реализующей утопические мечты о всеобщей справедливости. Эти идеи приносят советской России поддержку страдающего человечества.

После Февральской революции и ареста императора, естественно, родилась мысль о переезде Николая II со всей семьей в Англию - союзную страну, на троне которой сидел близкий родственник. На первую телеграмму английского посла в Петербурге в Лондон пришел ответ, который можно назвать - человеческим: кто будет платить за пребывание русского царя в Англии? После того, как правительство Великобритании было успокоено (русский царь имел счета в английских банках), пришел ответ - политический. Приезд Николая II нежелателен, ибо «радикалы и социалисты в Англии категорически против приезда императорской семьи». Таков был решительный и окончательный ответ министра иностранных дел лорда Гардинджа послу в Петербурге Бюкенену[2].

Популярность Ленина в мире еще больше возросла после того, как он заявил себя сторонником права народов на самоопределение, вплоть до отделения. Это был приговор Российской империи. Но право народов на самоопределение было включено, как один из 14 пунктов, в мирную программу президента США Вильсона.

Гражданская война, бушевавшая на просторах бывшей империи с лета 1918 г. до конца 1921 г., разрушила империю и создала возможности ее собирания.

Скелетом и одновременно кровеносной и нервной системой нового организма, который с июля 1918 г. назывался РСФСР, - была коммунистическая партия. Проповедуя «право народов на самоопределение, вплоть до отделения», Ленин добавлял: члены коммунистической партии должны быть против националистических тенденций, за сильное централизованное государство.

Ленин не был противником империи, он был врагом царской империи, где власть ему не принадлежала. Для осуществления «социалистических идей», для реализации утопии, необходима власть. Чем сильнее государство, тем сильнее власть государя, правителя. Как бы он ни назывался.

В ходе гражданской войны разрушаются старые учреждения, разоблачаются многие старые убеждения. Их место занимают новые учреждения (иногда черпавшие свои формы в старых, но менявшие названия): прежде всего - коммунистическая партия, затем - политическая полиция, находящаяся в ведении лидера партии, затем - армия, транспорт, денежная система. Эти институты обеспечивали единство организма, встававшего на ноги на территории бывшей Российский империи после гражданской войны. Территория государства, которое с 1924 г. называется СССР, сократилась по сравнению с 1913 г. Были потеряны Польша, Финляндия, Бессарабия.

Сталин наследует основные идеи и методы Ленина. Годы 1924-1941 можно назвать первым периодом строительства советской империи. «Социализм в одной стране», который сооружается под руководством Сталина, - это строительство могучей индустриальной державы, выбранной историей для реализации коммунистической идеи на земле. В 1920 г. Ленин впервые испытал возможность одновременного использования националистических и интернационалистических идеологий. Поход Красной армии на Варшаву (следующей целью был Берлин) шел под лозунгами мировой революции и войны с «извечным русским врагом» польскими панами.

Сталин значительно улучшил рецепт волшебного коктейля: он строил могучую Россию - первую среди равных в СССР - для того, чтобы она обратила в коммунизм всю планету. Национал-коммунистическая идеология Советского Союза, имевшего, как Янус, два лица - внутрь страны и наружу, - главное качество, отличавшее советскую империю от Российской. Российская империя никогда не имела универсальной идеи, которая привлекала бы к ней верных. Россия имела политических, военных союзников, экономических партнеров. Но никогда не имела идеологических сторонников, оказывавших помощь по долгу идеологического родства.

Советский Союз - в отличие от России - был родиной и главным оплотом мирового коммунистического движения, а затем стал - оплотом «всего прогрессивного человечества». Императорская Россия даже мечтать не могла о такой роли.

Победа над гитлеровской Германией позволила Советскому Союзу восстановить границы Российской империи 1913 г. и кое-где их улучшить. Кроме того, Советский Союз создал «лагерь социалистических стран» - второе имперское кольцо. Оно одновременно защищало границы Советского Союза и представляло собой плацдарм дальнейшего расширения коммунистической зоны.

В середине 70-х годов коммунистические режимы, связанные многими нитями с Москвой, активно действовали на всех континентах - кроме Антарктиды.

В 1975 г. в Хельсинки собрались главы 32 европейских стран, США и Канады для подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. В 1648 г., после 30-летней войны. Вестфальский мир утвердил принцип: чья власть - того и религия. 33 государства признали границы советской империи - как первого, так и второго кольца.

В декабре 1979 г. узкий круг советских вождей - Леонид Брежнев, Юрий Андропов, Андрей Громыко, Дмитрий Устинов - пришли к выводу, что советская империя должна сделать новый прыжок вперед. Советские войска вошли в Афганистан, нарушив, в частности, соглашение, подписанное царским правительством в 1907 г.

Есть мнение, что это был первый шаг к гибели советской империи. Трудно с этим согласиться, ибо мир принял акт агрессии. Лишь немногие страны отказались приехать на Олимпийские игры в Москву в 1980 г. Соединенные Штаты начали вооружать афганцев, воевавших с захватчиками, но отношения между двумя государствами оставались нормальными.

Война в Афганистане создала определенное напряжение, которое, конечно, не может идти ни в какое сравнение с напряжением первой мировой войны. Говорят о напряжении, вызванном необходимостью участвовать в гонке вооружений, которую навязал Москве Рональд Рейган своей программой «звездных войн». В этом есть доля истины, но нет объяснения причины падения советской империи. В конце 1995 г. американцы обнаружили, что советский агент, работавший в ЦРУ, давал информацию о советской программе вооружений, которую готовили московские дезинформаторы. В итоге - советские спецслужбы контролировали американскую программу «звездных войн».

В августе 1990 г. я закончил книгу «Седьмой секретарь. Блеск и нищета Михаила Горбачева» утверждением, что советская империя покоится на нездоровом базисе и поэтому не может не рухнуть: «Весь вопрос - это только: когда и как?»[3]. Казалось невероятным, что советской империи оставалось жить немногим более года.

Советская империя развалилась - еще легче российской - ибо ее вождь решил устранить мелкие недостатки коммунистической системы, сохранив ее. Как в 1917 г., так и в 1991 г. личные амбиции, персональные конфликты играли важную зловещую роль. В 1991 г., как и в 1917 г., казалось, что совершенно необходимо избавиться - в одном случае от президента, в другом от царя. Они стали невыносимо непопулярны. Атмосфера падения советской империи позволяет лучше понять настроения, царившие в дни падения дома Романовых.

Для того чтобы избавиться от президента Горбачева, его противники ликвидировали Советский Союз. Это был, видимо, первый случай в истории, когда имперская нация, при согласии двух братских славянских республик, вышла из империи. Первая среди равных ушла вместе со второй и третьей (среди равных), а остальные «равные» остались сами по себе.

Россия, как самая большая и сильная, объявила себя наследницей Советского Союза. Но «Россия» или «Российская федерация», как именует себя новое государство, не хочет называть себя Второй республикой. 8-месячное существование Российской республики в 1917 г., слишком короткий опыт создания демократического государства, рассматривается только как неудача, как намеренное усилие подготовить захват власти Лениным. Исторических оснований для таких утверждений немного, Временное правительство грешило больше всего слабостью и нерешительностью. Новая Россия этого наследства не хочет.

Чего хочет новая Россия? Ее границы, за исключением Сибири, завоеванной позже, напоминают границы Московского государства XVI в. На западе граница вновь проходит неподалеку от Смоленска, потеряно - за исключением крохотного кусочка - Балтийское побережье, потеряно (за исключением небольшого куска) Черное море и Крым, за который Россия воевала более двух веков. Одновременно сохранились, как кровеносные сосуды одного организма, железнодорожные линии, нитки газо- и нефтепроводов, экономические связи, стягивающие далекие регионы. Сохранилось живое наследство империи и после того, как ее политические формы были разбиты.

Будущее должно ответить на главные вопросы: построит ли Россия капитализм и какую роль будет в нем играть государство, следовательно, какая степень демократии будет достигнута в стране. В числе главных вопросов: может ли Россия жить в сегодняшних границах или она неминуемо - движимая геополитическими и психологическими силами - станет раздвигать рубежи. История хорошо знает множество погибших империй. Знакомы ей, однако, и возродившиеся державы. Кто в 1945 г. мог предвидеть превращение Германии и Японии в великие державы? Есть все основания предполагать, что в XXI в. роль Турции, наследницы Оттоманской империи, будет очень значительной.

Россия на пороге XXI в. ищет свою национальную цель. Дважды на протяжении XX в. она теряла империю. Чему научило ее прошлое? Какой ответ даст она на вызов истории?

Март 1992-ноябрь 1995.

Париж

Сноски

Введение

1

Греков Б. Киевская Русь и проблема происхождения русского феодализма у М.Н. Покровского// Против исторической концепции М.Н. Покровского. 1. 1939. С. 90.

2

Он же. Первый труд по истории России// Исторический журнал. 1943. С. 65-67.

3

Даль В. Толковый словарь… 2-е изд. СПб.; М., 1880-1882. Т. 2. С. 42.

4

Костомаров Н. Личность царя Ивана Грозного// Собр. соч. Т. 5. С. 413.

5

Героическое прошлое русского народа. М., 1946. С. 133.

Глава 1

1

Фроловский Георгий. Евразийский соблазн// Современные записки. Париж. 1928. № 34. С. 346.

2

Радек К. Пять лет Коминтерна. В 2 томах. М., 1924. Т. 2. С. 228.

3

Вернадский Г.В. Начертание русской истории// Ч. 1. Прага, 1927. С.

4

Памятники литературы Древней Руси. XI-начало XII в. М., 1978.

5

Pritsak Omeljan. The origin of Rus'. An Inaugural Lecture, Octobre 24, 1975. Harvard Ukrainian Research Institute. Harvard University.

6

Цит. по: Paszkiewicz H. The Origin of Russia. Londres, 1954. P. 6.

7

Ключевский В. Курс русской истории. М., 1912. Т. 1. С. 147.

8

Готье Ю.В. Хазарская культура// Новый восток. М., 1922. № 8/9. С. 290-292.

9

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. М., 1989. С. 24.

10

Там же. С. 41.

11

Гумилев Л. Указ. соч. С. 127-128.

12

История Византии. В 3 т. М., 1967. Т. 2. С. 227.

13

Pritsak Omeljan. Указ. соч. С. 18.

14

История Византии. Т. 2. С. 227.

15

Гудзий Н.К. История древней русской литературы: Учеб. для вузов. М" 1938. С. 125.

16

История Византии. Т. 2. С. 230.

17

Вернадский Г.В. Указ. соч. С. 391.

18

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 203.

19

Ключевский В. Указ. соч. Т. 2. С. 152-158.

20

Grousset Rene. L'Empire des Steppes. Attila, Gengis-Khan, Tamerlan. Paris, 1969. P. 238.

21

Артамонов М. Очерки древнейшей истории хазар. Л., 1936; Мавродин В. Образование древнерусского государства. Л., 1945.

22

Вернадский Г.В. Указ. соч.

23

Гумилев Лев. Князь Святослав Игоревич// Наш современник. 1991. № 7. С. 174.

24

Там же. № 8. С. 164.

25

Там же. № 7. С. 148.

26

Там же. № 8. С, 165.

27

Там же. С. 163.

28

Там же. С. 166.

29

Volkoff V. Vladimir le Soleil Rouge. Paris, 1981. P. 124.

30

Трон в это время занимали братья - Василий II и Константин II, но лишь первый из них интересовался государственными делами.

31

См.: Paszkiewicz H. Op. сit., P. 72.

32

Цит. по: Davis N. Boze Igrzysko. Historia Polski. Krakow, 1990. S. 85.

33

Ключевский В. Указ. соч. Т. 1. С. 195.

34

Цит. по: История Византии. Т. 2. С. 156.

35

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. В 7 томах. Пер. с нем. М., 1938. Т. 3. С, 140.

36

Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 270.

37

Вернадский Г. В. Указ. соч. С.52.

38

Гудзий Н.К. Указ. соч. С. 88.

39

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 282, 284.

40

Грушевський Михаила. Про стари часа на Украiнi: Коротка iсторiя Украiнi (для первого початку). Клев, 1991. С. 13.

41

Paszkiewicz Henryk. Op. cit. P. 172.

42

Чижевский Д. Эвгемеризм в старославянских литературах// Новый журнал. 1968. № 92. С. 251.

43

Ключевский В. Указ. соч. Т. 1. С 218.

44

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь. С. 310.

45

См.: Кузьмин А. Татищев. М., 1981. С. 200.

46

Там же.

47

Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 324.

48

Leroy-Beaulieu A. L'Empire des Tsars et les Russes. Paris, 1990. P. 175.

49

Кавелин К.Д. Мысли и заметки о русской истории// Вестник Европы. 1864.

50

Памятники литературы древней Руси М., 1981. С. 130.

51

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. P. 177.

52

Ключевский В. Указ. соч. С. 249.

53

Leroy-Beaulieu A. Op. cit. P. 177.

54

Marx К., Engels F. La Russie. Paris, 1974. P. 42.

55

Новосельцев А.П. Интервью для «Красной звезды», 26.5.1992.

56

Гудзий Н.К. Указ. соч. С. 146, 159.

57

Орлов А. С. «Слово о полку Игореве» как литературный памятник// Слово о полку Игореве. М., 1945. С. 47-48.

58

См.: Гумилев Л.Н. Поиски вымышленного царства. М., 1970. С. 327.

59

«Слово о полку Игореве»// Библиотека поэта. Малая серия/ Вст. статья, подг. текста и прим. Д. Лихачева. Л., 1953. С. 5-31.

60

Paszkiewicz H. Op. cit. P. 349-351.

61

Ключевский В. Указ. соч. Т. 1. С. 403.

62

Андрей Боголюбский// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1890. Т. 1. С. 762.

63

На усмотрение народного собрания предлагались три кандидатуры.

Глава 2

1

Grousset R. L'Empire de Steppes. Paris, 1969. P. 310.

2

Там же. Р. 311.

3

Веселовский Н. Золотая орда// Энциклопедический словарь. М., 1984. Т. 24. С. 634.

4

KantorowiczE, L'Empereur Frederic II. Paris, 1986. P. 498.

5

Карамзин Н.М. История государства Российского. СПб., 1892. Т. 5. С. 227, 235.

6

Ключевский В. Курс русской истории. М., 1912. Т. 2. С. 52, 53.

7

Кизеветтер Ал. Россия: Историч. очерк// Энциклопедический словарь. СПб., 1S99. Т. 55. С. 452.

8

Нечкина М. Татарское «иго»// Малая советская энциклопедия. М., 1930. Т. 8. С. 696.

9

Гумилев Л.Н. Древняя Русь и Великая степь// Там же. С. 543.

10

Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1957. С. 114.

11

На Халкедонском соборе 451 г. несторианетво было окончательно предано анафеме.

12

Вернадский Г. Два подвига св. Александра Невского// Евразийский временник. Берлин, 1925. Т. 4. С. 325-327.

13

Историк Г.М. Прохоров доказал, что в Лаврентьевской летописи вырезаны и заменены другими три страницы, посвященные походу Батыя. См.: Гумилев Л.Н. Древняя Русь… С. 518-519.

14

Пашуто В. Александр Невский. М., 1974. С. 91.

15

Петр Павленко был соавтором сценария.

16

Эйзенштейн С. Избр. произведения. М., 1971. Т. 6. С. 159.

17

Пашуто В. Александр Невский. С. 113.

18

Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1890. Т. 1. С. 391.

19

Гумилев Л.Н. Древняя Русь… С. 534.

20

См.: Grousset R. Op. cit. P. 321.

21

Насонов А.Н. Монголы и Русь. М., 1940. С. 12, 22, 52.

22

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 52.

23

Вернадский Г. Два подвига Александра Невского. Т. 4. С. 227, 335.

24

«Слова» Серапиона Владимирского// Памятники литературы Древней Руси, XIII век. М., 1981. С. 445, 455.

25

Житие Александра Невского// Там же. С. 439.

26

Гумилев Л.Н. Древняя Русь… С. 540.

27

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. СПб. Т. 3.

28

Житие Александра Невского. С. 437.

29

См.: Лашуто В. Указ. соч. С. 153.

30

Гумилев Л.Н, Древняя Русь… С. 536.

31

Гумилев Л.Н. Поиски вымышленного царства. С. 344-345.

32

Забелин И.Е. Москва (история)// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. Т. 38. С. 928.

33

Вернадский Г.В. Начертание русской истории// Евразийский временник. Берлин, 1925. Т. 4. С. 88.

34

Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1890. Т. 1. С. 393.

35

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 1. С. 458-459.

36

Ключевский В. Там же. Т. 2. С. 12, 13.

37

Leroy-Beaulieu A. L'Empire des Tsars et les Russes. Paris, 1990. C. 184.

38

Цит, по: Paszkiewicz H. The Origin of Russia. Londres, 1954. P. 187.

39

Жмудь - племя, жившее по нижнему течению Немана, родственное литовцам.

40

Цит. по: Paszkiewicz H. Op. cit. P. 225.

41

Грушевський М. Про стари часи на Украiнi: Коротка iсторiя Украiнi (для первого початку). Киев, 1991. С. 22.

42

Цит. по: Paszkiewicz. Op. cit. P, 217-218.

43

Ключевский В.О. Значение преподобного Сергия для русского народа и государства// Богословский вестник. 1892. № 11. См.: Церковь и Россия. Имка-npecc, Париж, 1969.

44

Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1890. Т. 1. С. 417.

45

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2, С. 61.

46

Там же. С. 12, 31.

47

Гумилев Л.Н. Древняя Русь… С. 573.

48

Бестужев-Рюмин К. Дмитрий Иванович Донской// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб. Т. 10. С. 613-614.

49

Повесть о Куликовской битве/ Под ред. Д.С. Лихачева; Пер. О.П. Лихачевой. М., 1980. С. 26.

50

Там же. С. 26.

51

Вернадский Г.В. Начертание русской истории. С. 95.

52

Ключевский В. О. Церковь и Россия. С. 54.

53

Краткое пособие по истории. М., 1992. С. 23.

54

Гумилев Л.Н. Великая Русь… С. 620.

55

Там же. С. 575.

56

Гумилев Л.Н. Указ. соч.

57

Там же. С. 63.

58

Grousset R. Op. cit. P. 517-518.

59

См.: Гумилев Л.Н. Древняя Русь… С. 572.

60

Вернадский Г.В. Начертание русской истории. С. 98.

61

Черепнин Л. Договорные и духовные грамоты Дмитрия Донского как источник изучения политической истории великого княжества Московского// Исторический сборник. 1947. № 24. С. 247-249.

62

Бестужев-Рюмин К. Дмитрий Донской// Энциклопедический словарь. Указ. соч. С. 614.

63

Энциклопедический словарь: В 3 т. М., 1953. Т. I. С. 488.

64

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 58.

65

Исидору удалось бежать в Рим.

66

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 55-56.

Глава 3

1

Федотов Г. Судьба империй// Новый журнал. 1947. № 16. С. 150.

2

Ключевский В. Курс русской истории. М., 1910. Т. 2. С. 514.

3

Мартин Р. Будущность России. М., 1906. С. 37-38.

4

Голубинский Е. История русской церкви. М., 1880-1916. Т. 2, ч. 2. С. 464.

5

Малинин В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901. С. 385.

6

Василенко Е. Монастырские вотчины и доходы// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1896, Т. 19а. С. 703-706

7

Лурье Я.С. Иосиф Волоцкий как публицист и общественный деятель// Послания Иосифа Волоцкого. М.; Л., 1959, С. 44.

8

Мякотин В. Жидовствующие// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1894. Т. Па. С. 943-944.

9

Урсынович С. Жидовствующие// Малая советская энциклопедия. М., 1930. Т. 3. С. 166.

10

Жмакин В. Митрополит Даниил и его сочинения. М., 1881. С. 24.

11

Будовниц И.У. Русская публицистика XVI в. М., Л., 1947, С. 100.

12

Замалеев А.Ф. Философская мысль в средневековой Руси. Л., 1987. С. 184.

13

Еремин И.П. Иосиф Волоцкий как писатель// Послания Иосифа Волоцкого. М.; Л., 1959. С. 8.

14

Гудзий Н.К. История древней русской литературы: Учеб. для вузов, М., 1938. С. 210.

15

Лажечников И.И. Басурман. М., 1961. С. 100.

16

См.: Мякотин В. Жидовствующие// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1894. Т. 11а. С. 943-944.

17

Жмакин В, Указ. соч. С. 115-116.

18

Там же. С. 23.

19

Пыпин А.Н. История русской литературы: В 4 т. СПб., 1911 - 1913 Т. 2. С. 74-75.

20

Цит. по: Послания Иосифа Волоцкого. М.; Л., 1959. С. 21.

21

Гудзий Н.К. Указ. соч. С. 207.

22

Архангельский А. Нил Сорский// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1897. Т 21. С. 151

23

Послания Иосифа Волоцкого. С. 184.

24

Там же. С. 230.

25

Там же. С. 262.

26

Жмакин В. Указ. соч. С. 94.

27

Малинш В. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901. С. 581-582.

28

Лурье Я. С. Иосиф Волоцкий как публицист и общественный деятель// Послания Иосифа Волоцкого. Указ. соч. С. 93.

29

Дьяконов М. Власть московских государей. СПб., 1889. С. 103.

30

В 1923 г. в Москве вышел перевод первого тома, озаглавленного «Закат Европы». Второй том переведен не был, книгу осудили как реакционную.

31

Шпенглер О. Закат Европы. М., 1923.

32

Париж, 1938.

33

Федотов Г. Новый град. Нью-Йорк, 1952.

34

Левицкий С.А. Очерки по истории русской философской и общественной мысли. Франкфурт-на-Майне, 1968. С. 7.

35

Изборник: Сборник произведений литературы Древней Руси/ Вступ. статья Д.С. Лихачева. М., 1969. С. 5.

36

Там же. С. 6, 7.

37

См.: Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 170.

38

См.: Галкин В. Суздальская Русь. М., 1939. С. 30.

39

Гумилев Л.Н. География этноса в исторический период. Л., 1990. С. 245.

40

Ключевский В. Курс русской истории Т. 2. С. 514.

41

Герберштейн С. Записки о Московии. СПб., 1866. С. 28.

42

Толстой А.К. Князь Серебряный. М., 1959. С. 3-4.

43

Под стягом России: Сборник архивных документов. М., 1992. С. 6.

44

Шишов А., Урбан В. Год 1514-й. Битва при Орше// газета «Красная звезда». 1992. 8 сент.

45

Вернадский Г. Начертание русской истории// Евразийский временник. Берлин, 1925. Т. 4. С. 129.

46

Лурье Я.С. Иосиф Волоцкий как публицист… С. 49.

47

Иосиф Волоцкий использовал тексты доминиканца, хорвата по национальности, для обоснования взглядов «стяжателей». Геннадий, не любивший «еретиков», кажется, еще более, чем «латинян», очень высоко оценил «твердость» Фердинанда Испанского и деятельность инквизиции, активно «очищавшей» страну, как он писал московскому митрополиту в 1490 г.

48

Палама Г. Книга против латин. Цит. по: Замалеев А.Ф. Указ. соч. С. 206.

49

См.: Гудзий Н.К. Указ. соч. С. 277-279.

50

Цит. по: Иванов В. Мы. Харбин, 1926. С. 211.

51

Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963. С. 23

52

Замалеев А. Ф. Указ, соч. С. 225.

53

См.: Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 163.

54

Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 280.

55

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 164.

56

Ключевский В.О. История сословий в России. Петроград, 1918. С. 106-109.

57

Davies N. Boze igrzysko: Historia Polski. Cracovie, 1987. S. 179.

58

Ключевский В.О. Сказание иностранцев о Московском государстве. М., 1991.

59

Послания Ивана Грозного/ Пер. Я.С. Лурье. М.; Л., 1951. С. 302- 304.

60

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1975. С. 17, 18.

61

Послания Ивана Грозного. Указ. соч. С. 307.

62

Памятники литературы Древней Руси: Конец XV-первая половина XVI в. М., 1984. С. 512.

63

Сочинения И. Пересветова/ Подг. текст А.А. Зимин. М.; Л., 1956. С. 181, С. 267.

64

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 484.

65

Пыжов И.Т. История кабаков в России. М., 1991. С. 44.

66

1 десятина составляет 1,093 га.

67

Ключевский В. Сказания иностранцев о Московском государстве. С. 63.

68

Правда. 1993. 28 янв.

69

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России. С. 24.

70

Известия 1992. 13 окт.

71

См.: Беннигсен А. Экуменизм Ивана Грозного// Русский альманах. Париж, 1981. С. 269.

72

Смирнов Н.А. Россия и Турция. М., 1946. Т. 1. С. 89.

73

Продолжение Древней Российской Вивлиофики. СПб., 1793. 8.

74

Беннигсен А. Указ. соч. С. 268.

75

Цит. по: Бсннигсен А. Указ. соч. С. 276.

76

Послания Ивана Грозного. С. 317-318.

77

Цит. по: Послания Ивана Грозного, С. 487.

78

Герасимов Ю., Скверчинская Ж. Черкасов. М., 1976. С. 274.

79

Белинков А. Юрий Олеша: Сдача и гибель советского интеллигента. Мадрид, 1976. С. 462.

80

Цит. по: Послания Ивана Грозного. С. 489.

81

Послание Ивана императору Фердинанду I известно только в переводах (латинском и немецком). Говоря о посланиях Ивана Грозного, следует иметь в виду, что в архивах не найдено ни одного документа, написанного рукой царя. В связи с этим появились теории «подделки» Посланий.

82

Послания Ивана Грозного. С. 309.

83

Толстой А.К. Стихотворения. Царь Федор Иоаннович. М., 1952. С. 595.

84

Послания Ивана Грозного. С. 386.

85

Шлихтинг А. Новое известие о России времен Ивана Грозного. Л, 1935. С. 52.

86

Послания Ивана Грозного. С. 310.

87

Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. Указ, соч С. 255.

88

Бестужев-Рюмин К. Иоанн// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1895. Т. 13а.

89

Послания Ивана Грозного. С. 390.

90

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 243.

91

Смирнов И.И. Иван Грозный. Л., 1944. С. 102-108.

92

Все высказывания Ивана Грозного взяты из первого послания Курбскому.

93

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. С. 93.

94

Добролюбов Н.А. Собр. соч. М., 1961. Т. 2. С. 247.

95

Пыпин А.Н. Указ. соч. С. 171-172.

96

Замалеев А. Ф. Указ. соч. С. 230.

97

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. С. 88.

98

Неизданные до сих пор документы о переговорах находятся в Венском архиве. См.: Лурье Я.С. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV // Послания Ивана Грозного/ Пер. Я.С. Лурье. М., Л., 1951. С. 493.

99

См.: Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства// Исторические монографии и исследования. 1881. Т. 13. С. 255-291.

100

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. С. 94.

101

Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 291.

102

Штаден Г. О Москве Ивана Грозного: Записки немца-опричника. М., 1925.

103

Послание Иоганна Таубе и Элерта Крузе// Русский исторический журнал. Петербург, 1922. Кн. 8.

104

Шлихтинг А. Новое известие о России времен Ивана Грозного. Л., 1934.

105

Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 75.

106

Кавелин К.Д. Соб. соч. СПб., 1897 Т. 1. С. 52-53.

107

Толстой А.К. Князь Серебряный. М., 1959. С. 77.

108

Веселовский С.Б. Указ. соч. М., 1963. С. 11.

109

Скрынпиков Р.Г. Иван Грозный. Указ. соч. С. 113.

110

Там же. С. 114.

111

Герасимов Ю., Скверчинская Ж. Указ. соч. С. 275-276.

112

Штаден Г. Указ. соч. С. 95-96.

113

Веселовский С.Б. Указ. соч. С. 198.

114

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. С. 179.

115

Гудзий Н.К. Указ. соч. С. 240-246.

116

Malet et Isaak. L'Histoire. Paris, 1993. P. 366.

117

Циг. по: Лурье Я.С. Вопросы внешней и внутренней политики в посланиях Ивана IV. С. 483.

118

Послание английской королеве Елизавете (1570)// Послания Ивана Грозного. С. 139.

119

Скрынников Р.Г. Иван Грозный. С. 115.

120

Послания Ивана Грозного, С. 501.

121

Там же С. 388.

122

См.: Вернадский Г.В. Указ. соч. С. 135.

123

Валишевский К. Иван Грозный. С. 320-321.

124

Там же. С. 321.

125

Davies N. Op. cit. P. 565.

126

Послания Ивана Грозного. С. 406.

127

Besan?on A. Le Tsar?vitch immol?. Paris, 1991. P. 96-102.

128

Флетчер Д. О государстве Русском. СПб., 1906. С. 152-153.

129

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 514.

130

Герасимов Ю., Скверчинская Ж. Указ. соч. С. 275.

131

Американский историк Джеймс Биллингтон подробно анализирует русско-испанские связи на протяжении веков. См.: Billington J.H. The Icon and the Axe: An Interpetative History of Russian Culture. New York, 1966. P. 71.

132

Там же. Р. 652-653.

133

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 2. С. 516.

134

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. Берлин, 1922. С. 3.

135

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 17.

136

Карамзин Н.М. Избр. произв. М., 1966. С. 163.

137

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 7.

138

Там же. С. 8.

139

Гоголь Н.В. Тарас Бульба// Собр. соч. М., 1952. Т. 1. С. 214.

140

Краткое пособие по истории. М,, 1922, С. 27.

141

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 20.

142

Скрынников Р. Борис Годунов. Указ. соч. С. 6.

143

Ключевский В. Указ. соч. С. 23.

144

«Временник» Ивана Тимофеева. М.; Л., 1951. С. 56.

145

См.: Скрынников Р. Указ. соч. С. 34.

146

Ключевский В. Указ. соч. С. 21.

147

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 23.

148

См.: Скрынников Р. Укач от С. 96.

149

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 26.

150

Скрынников Р. Указ. соч. С. 51.

151

Скрынников Р. Указ. соч. С. 59-60.

152

См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти. Лондон, 1966. С. 152- 158.

153

Jasienica P. Rzeczpospolita obojga narodow: Srebrny wiek. Varsovie, 1967. S. 146-147.

154

Ермак// Малая советская энциклопедия. М., 1930. Т. 3. С. 101.

155

Bennigsen A. Russes et Chinois avant 1917. Paris, 1974. P. 36.

156

Пушкин А. С. Борис Годунов// Сочинения. М., 1954. Т. 2. С. 267.

157

Jasienica P. Op. cit. P. 227-228.

158

Davies N. Op. cit. P. 576-577.

159

Billington J.H. Op. cit. P. 104.

160

Цит. по.: Платонов С.Ф. Борис Годунов. Прага, 1924. С. 214-215.

161

Горсей Д. Записки о России XVI-начала XVII в. М., 1990. С. 133.

162

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 6-7.

163

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России. С. 25.

164

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 25.

165

Горсей Д. Указ. соч. С. 132.

166

Ferrero G. Pouvoirs: Les genies invisibles de la cite. Paris, 1988. P. 24.

167

Merimee P. Les Faux Demetrius. Episode de I'histoire de Russie. Paris, 1923. P. 34.

168

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 45.

169

См.: Платонов С.Ф. Борис Годунов. С. 164; Billington J.H. Op. cit. P. 102.

170

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1895. С. 58.

171

Буганов В.И. Крестьянские войны в России XVII-XVIII вв. М., 1976. С. 19.

172

Платонов С.Ф. Борис Годунов. С. 256.

173

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII в.: Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987. С. 52.

174

Merimee P. Op. cit. P. 189.

175

Там же. Р. 186.

176

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 32.

177

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России… С. 22.

178

Там же. С. 30.

179

Там же. С. 38.

180

Hirschberg A. Dymitr Samozwaniec. Lwow, 1898; Hirschberg A. Marina Mnichowna. Lwow, 1906.

181

Основатель движения и учения Арий, александрийский священник (256-336). После первоначальных успехов, арианство было осуждено церковью, но, несмотря на преследования, имело сторонников еще в XVI в.

182

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 62.

183

Jasienica P. Op. сit. P. 267.

184

Там же. Р. 268.

185

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России… С. 65.

186

Jasienica P. Op. cit. P. 268.

187

Костомаров И.И. Герои Смутного времени. С. 67.

188

Платонов С. Смутное время. С. 102.

189

Там же. С. 103.

190

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России… С. 66.

191

Грушевський М. Про стари часи на Украiнi: Коротка icтоpiя Украiнi (для первого початку). Киев, 1991. С. 36.

192

Пирлинг П. Дмитрий Самозванец. М., 1912. С. 156-157. На французском языке книга вышла в Париже в 1878 г., озаглавленная. «Rome et Demetrius».

193

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С 29.

194

Пирлинг П. Указ. соч. С. 64.

195

Там же. С. 95-96.

196

Там же. С. 198-199.

197

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России… С. 147.

198

Пирлинг П. Указ. соч. С. 296.

199

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России… С. 158.

200

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 34.

201

Буссов К. Московская хроника (1584-1612). М.; Л., 1961. С. 132.

202

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России… С. 186.

203

Сказание Авраамия Палицина. М.; Л., 1955. С. 112.

204

Там же. С. 115.

205

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 73.

206

Там же. С. 68.

207

Платонов С.Ф. Смутное время. С. 112.

208

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 33.

209

Jasienica P. Указ. соч. Р. 280.

210

Мептее Р. Указ. соч. Р. 56.

211

Пушкин А.С. Сочинения. М., 1954. Т. 1. С. 322.

212

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России… С. 181-182.

213

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 82.

214

Пирлинг П. Указ. соч. С. 372.

215

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 36.

216

Там же. С. 38-40.

217

Платонов С.Ф. Смутное время. С. 122-123.

218

Карамзин КМ. Записка о древней и новой России. С. 29.

219

Сказание Авраамия Палицина. М., Л., 1955. С. 116.

220

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 41.

221

Там же. С. 27.

222

Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды. М, 1967. С. 24.

223

Цит по: Чистов К.В. Указ. соч. С. 53.

224

См.. Буганов В.И. Крестьянские войны в России XVII-XVIII вв. М., 1976. С. 32.

225

Сказание Авраамия Палицина. Указ. соч. С. 132.

226

Сказание Авраамия Палицина. С. 204.

227

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 43.

228

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России. С. 28.

229

Jasienica P. Указ. соч. Р. 307.

230

Сказание Авраамия Палицина. С. 211.

231

Там же. С. 159.

232

Костомаров Н.И. Герои Смутного времени. С. 107.

233

История убийства второго самозванца так же не ясна, как и все, что с ним связано. Современники рассказывали, что он приказал убить касимовского царя Ураз-Мухаммеда, пришедшего в Тушино со своим войском, ибо сын царя донес па отца, обвиняя его в намерении убить «Дмитрия». Мстя за смерть Ураза, крещенный татарин Петр Урусов убил самозванца.

234

Jacenica P. Указ. соч. Р. 309.

235

Сказание Авраамия Палицина. С. 211.

236

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 62-63.

237

Платонов С.Ф. Смутное время. Указ. соч. С. 204.

Глава 4

1

Костомаров Н. Герои Смутного времени. Берлин, 1922. С. 3-4.

2

См.: Ключевский В. Курс русской истории. М., 1912. Т. 3. С. 65.

3

Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства// Исторические монографии и исследования. 1880. Т. 2-5. С. 636-638.

4

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России. С. 29.

5

Гумилев Л.Н. От Руси к России: Очерки этнической истории. М., 1992. С. 233.

6

Платонов С. Смутное время. С. 230.

7

Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 30.

8

«Временник Ивана Тимофеева». М.; Л., 1951. С. 263-265.

9

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 3. С. 95.

10

Toynbee A.J. A study of history. L., 1946. Vol. 1. P. 143.

11

Валишевский К. Начатки современной России. Первые Романовы// Былое: Сб. соч., до сих пор печатавшихся за границей. СПб., 1910. Т. 1. С. 6.

12

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях главнейших деятелей. СПб., Б.г. Т. 2. С. 4.

13

Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 234.

14

Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича СПб., 1884. С. 141-142.

15

Цит. по: Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 5.

16

См.: Пыжов И.Т. История кабаков в России. М., 1991.

17

Горсей Д. Записки о России XVI-начала XVII в. М., 1990. С. 139.

18

Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 245.

19

Цит. по. Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 5.

20

Кизеветтер А. История России// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1899. Т. 28. С. 462.

21

Название обращавшейся в стране серебряной монеты происходит от искаженного «иоахимсталер».

22

Цит. по: Ключевский В.О. Сказания иностранцев о Московском государстве. М., 1991. С. 79.

23

Там же. С. 89.

24

Котошихин Г. Указ. соч. С. 178.

25

Изборник: Сб. произв. лит. древней Руси. М., 1969. С. 550-566. 336

26

См.: Bennigsen A. Russes et Chinois avant 1917. Paris, 1974. P. 99-100.

27

Ключевский В. О. Сказания иностранцев… С. 134.

28

Бердяев Н. Русская идея. Париж, 1971. С. 12, 13.

29

Там же. С. 11, 12.

30

Забелин И. Домашний быт русских цариц в XVI и XVII вв. М., 1869. С. 2.

31

Там же. С. 73.

32

Там же. С. 30.

33

Там же. С. 28.

34

Там же. С. 32.

35

Там же. С. 33.

36

Там же. С. 33.

37

Там же. С. 59.

38

Пыжов И.Т. Указ. соч. С. 108.

39

Похлебкин В.В. История водки. М., 1991. С. 148.

40

Цит. по: Пыжов И.Т. Указ. соч. С. 110.

41

Валишевский К. Начатки современной России. Указ. соч. С. 49.

42

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 250.

43

Чичерин Б. Собственность и государство. М., 1882. Ч. 1. С. 24.

44

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 320.

45

Костомаров Н.И. Указ. соч. С. 120.

46

Leroy-Beaulieu A. L'Empire des Tsars et les Russes. Paris, 1990. P. 1123.

47

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 130.

48

Ключевский В.О. Указ. соч. С. 318.

49

Ключевский В. С. 319.

50

Leroy-Beaulieu А. Указ. соч. Р. 1124.

51

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 298.

52

Солженицын А.И. Раскаяние и самоограничение// Из-под глыб: Сб. статей. Париж, 1974. С. 125.

53

Бердяев Н. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955. С. 10.

54

Там же. С. И.

55

Никон: Биографический очерк// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1897. Т. 21. С. 140.

56

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 139.

57

Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 г. Лондон, 1992. С. 53-54.

58

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 166.

59

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. Париж, 1931. Т. 2. С. 175.

60

Сергеев Ю. Наследник// Роман-газета. 1993. № 2. С. 46.

61

Ключевский В.О. Указ. соч. С. 98.

62

Leroy-Beaulieu А. Указ. соч. Р. 90, 91.

63

Гумилев Л.Н. От Руси к России. Указ. соч. С. 254.

64

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 187.

65

Poliakov L. Histoire de l'antisemitisme du christ an juifs de cour. Paris, 1955. P. 279.

66

Грушевський М. Про стари часи на Украiнi: Коротка iсторiя Украiнi (для первого початку). Киев, 1991. С. 53.

67

Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 250.

68

В. Р-в. Ордин-Нащокин Энциклопедический словарь// Брокгауз и Эфрон. СПб., 1897. Т. 22. С. 124.

69

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 369-370.

70

Ключевский В. О. Указ. соч. С. 129.

71

Там же. С. 128.

72

Davies N. Boze igrzysko: Historia Polski. Crakovie, 1987. S. 303.

73

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 73.

74

Милюков П. Указ. соч. Т. 2. С. 690-692.

75

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 292.

76

Davies N. Указ. соч. Р. 603.

77

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1909. Вып. 1, ч. 3. С. 37.

78

См.: Маркевич А.И. Григорий Карпович Котошихин и его сочинение о московском государстве в половине XVII в. Одесса, 1895. С. 40.

79

Державина О.А, Котошихин// КЛЭ. М., 1965. Т. 3. С. 778.

80

Маркевич А.И. Указ. соч. С. 52.

81

Там же. С. 7.

82

Там же. С. 51, 53.

83

Лучинский Г. Сказания иностранцев// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1900. Т. 30. С. 159.

84

Отечественные записки, 1841. № 4. С. 37-60. (Статья не подписана).

85

Маркевич А.И. Указ. соч. С. 65-66.

86

Сахаров В. Вернется ли наследие?// Форум. 1993. С. 147.

87

Грот Я.К. Новые сведения о Котошихине по шведским источникам. СПб., 1882. С. 32.

88

Милюков П. Указ. соч. СПб., 1909. Вып. 1, ч. 3. С. 116.

89

Ключевский В.О. Сказания иностранцев… С. 265.

90

Крижанич Ю. Политика. М., 1965. С. 497.

91

Раев М. Понять дореволюционную Россию: Государство и общество в Российской империи. Лондон, 1990. С. 19, 22.

92

Платонов С.Ф. Москва и Запад. Указ. соч. С. 131-134.

93

Крижанич Ю. Указ. соч. С. 497.

94

Там же. С. 495.

95

Там же. С. 637.

96

Там же. С. 491.

97

Там же. С. 549.

98

Там же. С. 551.

99

Там же. С. 564.

100

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 350-351.

101

Милюков П. Указ. соч. СПб. Вып. 1, ч. 3. С. 132-133.

102

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 352.

103

Милюков П. Указ. соч. СПб. Вып. 1, ч. 3. С. 136.

104

Берх В. Царствование царя Федора Алексеевича и история первого стрелецкого бунта. СПб., 1834. С. 97.

105

Там же. С. 49.

106

Берх В. Указ. соч. С. 57.

107

Там же. С. 64-65, 126.

108

Платонов С.Ф. Петр I. Париж, 1927. С. 51.

109

Брикнер А.Г. История Петра Великого. СПб., 1882. С. 25.

110

Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 31.

111

Забелин И. Указ. соч. С. 162.

112

Ключевский В. Курс русской истории. М., 1910. Т. 4. С. 8.

113

Забелин И. Указ. соч. С. 149.

114

Брикнер А.Г. Указ. соч. С. 48.

115

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях… С. 382-383.

116

Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-римскому. 5-е изд. СПб., 1889. С. 343.

117

Вернадский Г. Начертание русской истории// Евразийский временник. Берлин, 1925. Т. 4. С. 181.

118

Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 281.

119

Милюков П. Указ. соч. СПб. Вып. 1, ч. 3. С. 140.

Глава 5

1

Voltaire. Histoire de l'Empire de Russie sous Pierre le Grand. Paris, 1819.

2

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. С. 37.

3

Там же. С. 36-37.

4

Пушкин А.С. Пол. собр. соч.: В 10 т. М., 1956-1958. Т. 9. С. 287.

5

Ключевский В. Курс русской истории. М., 1910. Т. 4. С. 291.

6

Там же. С. 292.

7

Там же. С. 476.

8

Толстой А. Собр. соч.: В 10 т. М., 1958. Т. 3. С. 82.

9

Там же. С. 84.

10

Пильняк Б. Его величество кнееб Питер командор. Берлин, 1922. С 23-24.

11

Писатель имеет в виду памятник Петру в Петербурге.

12

Пильняк Б. Голый год// Избр. произв. М., 1976. С. 83.

13

Пильняк Б. Его величество… С. 19.

14

Сталин И. Сочинения. М., 1951. Т. 13. С. 104-105.

15

Герасимов Ю., Скверчинская Ж. Черкасов. М., 1976. С. 275.

16

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 292.

17

Брикнер А.Г. История Петра Великого. СПб., 1882. С. 101.

18

Соловьев С.М. Публичные чтения о Петре Великом. М., 1984. С. 54.

19

Брикер А.Г. Указ. соч. С. 109-110.

20

Платонов С.Ф. Петр Великий. Париж, 1927. С. 78.

21

Милюков П. Петр I// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1898. Т. 23а. С. 489.

22

Платонов С.Ф. Указ. соч. С. 84.

23

См.: Wittram R. Peter I - Czar und Kaiser. Zui Geschichte Peters des Grossen in seiner Zeit. Gottingen, 1964. S. 133.

24

См.: Брикнер А. Указ.соч. С. 156.

25

Аросев А. Записки Терентия Забытого. Берлин, 1922. С. 44.

26

См.: Брыкнер А. Указ. соч. С. 155.

27

Macaulay Т.В. The History of England from the Accession of James II. London, 1923. V. 3. P. 84.

28

Тарле Е.В. Северная война. М., 1958. С. 11.

29

Соловьев С.М. Указ. соч. С. 80.

30

Тарле Е.В. Указ. соч. С. 12.

31

Генерал Карлович передал дословно содержание разговора датскому посланнику, который сообщил о нем в донесении королю. См.: Wittram R. Указ.соч. S. 206.

32

Соловьев С.М. Указ. соч. С. 76-77.

33

Там же. С. 80.

34

Цит. по: Jasienica P. Rzeczpospolita obojga narodow. Waiszawa, 1972. V. 3. S. 57.

35

Carlyle T. History of Frederick II of Prussia, Called Frederick the Great. London, 1858-1865. T. 1/6. P. 404-410.

36

См.: Брикнер А.Г. Указ. соч. С. 406.

37

Павленко Н. Петр Первый. М., 1975. С. 86.

38

Wittram R. Op. cit. S. 238.

39

Jasienica P. Op. cit. S. 62.

40

Тарле Е.В. Указ. соч. С. 50.

41

Wittram R. Op. cit. S. 242.

42

Брикнер А.Г. Указ. соч. С. 408-409.

43

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. М., 1938. Т. 4. С. 297-298.

44

Дельбрюк Г., Указ.соч. С. 260-261.

45

См.: Jasienica P. Op. cit. S. 86.

46

См.: Nolde В. La formation de L'Empire Russe: En 2 v. Paris, 1952. V. 1. p. 192-215.

47

Цит. по: Брикнер А.Г. Указ. соч. С. 212-213.

*

Патификация - насильственное усмирение восстания.

48

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. М., 1989. С. 65.

49

Павленко Н. Указ. соч. С. 141.

50

Краткое пособие по истории/ Отв. редактор Корелин А.П. М., 1992. С. 43.

51

Jasienica P. Op. cit. S. 97.

52

См.: Mackiw T. Prince Mazepa: Hetman of Ukraine in Contemporary English Publications. Chicago, 1967. P. 107.

53

Костомаров Н.И. Мазепа. М., 1992. С. 165.

54

Костомаров Н.И. Мазепа. Указ. соч. С. 252.

55

Wittram R. Op. cit. S. 315-320.

56

Цит. по: Тарле Е.В. Указ. соч. С. 446.

57

Jasienica P. Op. cit. S. 117.

58

Вейдле В. Юности честное зерцало, или показания к житейскому обхождению. СПб., 1717. С. 34.

59

См.: Тарле КВ. Указ. соч. С. 454.

60

Voltaire. Histoire de L'Empire de Russie… P. 191.

61

Jasienica P. Op. cit. S. 130.

62

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 292.

63

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1909. Ч. 3. С. 167.

64

Там же. С. 166.

65

Раев М. Понять дореволюционную Россию: Государство и общество в Российской империи. Лондон, 1990. С. 50.

66

Эйдельман Н. Указ. соч. С. 67-68.

67

Карамзин Н. О любви к отечеству и народной гордости// Сочинения. М., 1848. Т. 3. С. 471.

68

Гумилев Л.Н. От Руси к России: Очерки этнической истории. М., 1991. С. 287.

69

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 283.

70

Раев М. Указ. соч. С. 36-37.

71

Там же. С. 40.

72

Там же. С. 45.

73

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России… С. 35-36.

74

Вернадский Г. Начертание русской истории// Евразийский времен-Ник. Берлин, 1925. Т. 4. С. 190.

75

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 116-117.

76

Ключевский В. Там же. С. 283.

77

Сталин И. Сочинения. М., 1951. Т. 13. С. 178.

78

Вейдле Б. Указ. соч. С. 86.

79

Кизеветтер А. Россия// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1899. Т. 23. С. 466.

80

Вейдле В. Указ. соч. С. 34.

81

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. Ч. 3. С. 168.

82

Брикнер А.Г. Указ. соч. С. 334.

83

Besanccon A. Le tsarevich immole. Paris, 1991. P. 112, 114.

84

Цит. по Брикнер А.Г., указ. соч. С. 362.

85

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. Ч. 3. С. 183-184.

86

Tolstoy N. The Tolstoys. Twenty-four Generations of Russian History 1353-1983. London. 1983. P. 80.

87

Павленко Н. Указ. соч. С. 260.

88

Костомаров Н. Русская история в жизнеописаниях главнейших деятелей. СПб., Т. 3. С. 238.

89

Брикнер А.Г. Указ. соч. С. 359.

90

Там же. С. 360.

91

Соловьев С.М. Указ. соч. С. 133, 135.

92

Там же. С. 136.

93

Voltaire. Histoire de L'Empire de Russie… P. 307, 308.

94

Voltaire. Oeuvre historique. Pleiade. Paris, 1957. P. 1695.

95

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 292, 293.

96

Вернадский Г.В. Указ. соч. С. 192.

97

Кизеветтер А. Указ. соч. С. 489.

98

Костомаров Н. Русская история в жизнеописаниях… С. 189.

99

Павленко Н. Указ. соч. С. 294, 297.

100

Mogilenski M. Le Testament de Pierre le Grand// Le Monde Slave. Paris, 1938. Juillet.

101

Rollin H. L'Apocalypse de notre temps. Les dessous de la propagande allemande d'apres des documents inedits. Paris, 1991. P. 350.

Глава 6

1

Tolstoy N. The Tolstoys. Twenty-four Generations of Russian History. London, 1983. P. 84.

2

Костомаров Н.И. Русская история в жизнеописаниях главнейших деятелей. СПб., Т. 3. С. 251.

3

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1909. Ч. 3. С. 183-184.

4

Костомаров Н. Указ. соч. С. 252-253.

5

Donne J.P., Ie. The Eighteenth Century Russian Nobility: Bureacracy or Ruling Class?// Cahiers du Monde Russe et Sovietique P. 1993. V. 34 (1/2). Janvier/Juin. P. 141 - 142.

6

Кузьмин А. Татищев. М., 1981. С. 155.

7

Там же. С. 162.

8

Костомаров Н. Указ. соч. С. 365.

9

Ключевский В. Курс русской истории. Пб., 1912. Т. 4. С. 382.

10

Костомаров Я. Указ. соч. С. 350-351.

11

Ключевский В. Указ. соч. С. 391.

12

Костомаров Н. Указ. соч. С. 412.

13

Кузьмин А. Указ. соч. С. 170.

14

Милюков П. Указ. соч. Ч. 3. С. 206-207.

15

Костомаров Н. Указ. соч. С. 367.

16

Кузьмин А. Указ. соч. С. 175.

17

Цит. по: Милюков П. Указ. соч. Ч. 3. С. 211-212.

18

Jube J. La religion, les moeurs et les usages des Moscovites/ Texte presente et annote par M. Mervaud. Oxford, 1992.

19

Костомаров Н. Указ. соч. С. 97.

20

Там же.

21

Donne J.P., le. Op. cit.

22

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 398.

23

Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 1000 лет в именах, датах, фактах: Справочник. М., 1992. С. 201.

24

Jasienica P. Rzeczpospolita obojga narodow. Warszawa, 1972. V. 3. S. 199.

25

Nolde В. La formation de 1'Empire Russe: En. 2 v. P., 1952. V. 2. P. 335.

26

Ibid. P. 341.

27

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 398.

28

Цит. по: Милюков П. Указ. соч. Ч. 3, вып. 2. С. 185.

29

Кузьмин А. Указ. соч. С. 244.

30

Nolde В. Op. cit. P. 228.

31

Ключевский В. Указ. соч. С. 401.

32

Там же. С. 399-400.

33

«Французом» Н. Карамзин называет лейб-врача Елизаветы - Лестока.

34

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политических и гражданских отношениях. М., 1991. С. 39, 40.

35

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 450.

36

Там же. С. 434.

37

Там же. С. 398.

38

Богуславский М.М. Быт и нравы русского дворянства в первой половине XVIII в. М., 1904. С. 37-38.

39

Вейдле В. Задачи России. С. 76.

40

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 443.

41

Там же. Т. 5. С. 81, 82.

42

Кизеветтер А. Россия// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1899. Т. 23. С. 473.

43

Василенко Н. История Малороссии// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1900. Т. 28. С. 507.

44

Н. Костомаров, там же, с. 207.

45

Вейдле В. Указ. соч. С. 78.

46

Там же. С. 78.

47

Цит. по: Милюков П. Указ. соч. Ч. 3. С. 199.

48

Цит. по: Там же. С. 211.

49

Вейдле В. Указ. соч. С. 80-81.

50

Мирский Д. С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 г. Лондон, 1922. С. 75-76.

51

Ломоносов М.В. Стихотворения. Л., 1954. С. 89, 79.

52

Милюков П. Указ. соч. Ч. 2. С. 299.

53

Костомаров В. Указ. соч. С. 225.

54

Там же. С. 229.

55

Politische correspondenz Friedrichs des Grossen. Berlin, 1880. Bd. 2. S. 271.

56

Ключевский В. Указ. соч. Т. 5. С. 23.

57

Там же.

58

1 аршин =71,12 см; 1 вершок = 4,445 см.

59

Perrauet G. Le secret du Roi. Paris, 1992. P. 305.

60

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. М., 1938. Т. 4. С. 325.

61

Урланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы: Людские потери вооруженных сил европейских стран в войнах XVII-XVIII вв. М., 1960. С. 56.

62

Дашкова Е.Р. Записки// Письма сестер М. и К. Вильмот из России. М., 1987. С. 64, 65.

63

Ключевский В. Указ. соч. Т. 4. С. 471.

64

Сочинения Екатерины II// Сост. и автор вст. статьи О.Н. Михайлов. М.. 1990. С. 7.

65

Валишевский К. Роман императрицы// Екатерина Вторая - императрица всероссийская. СПб., 1908. С. 141.

66

Чичерин Б. Собственность и государство. М., 1882. Ч. 1. С. 23.

Глава 7

1

Валишевский К. Роман Императрицы// Екатерина Вторая - императрица всероссийская. СПб., 1908. С. 221.

2

Дашкова Е.Р. Записки// Письма сестер М. и К. Вильмот из России М., 1987. С. 68.

3

Rulhiere. Histoire ou anecdotes sur la Revolution de Russie en 1762. Paris, 1797. V. 1.

4

Салтыков-Щедрин М.Е. Избр. соч. М., 1946. С. 20.

5

Записка из известных всем происшествием и подлинных дел, заключающая в себе жизнь Гаврилы Романовича Державина. СПб., Б. г. С. 339.

6

Ключевский В. О. Литературные портреты. М., 1991. С. 454.

7

Там же. С. 361.

8

Письма от 28 авгута 1794 г. и 7 апреля 1795 г.// Сборник Императорского Русского Исторического Общества. Т. 23. С. 607, 622.; см.: Валишевский К. Указ. соч. С. 306.

9

Сочинения Екатерины II/ Сост. и автор вст. статьи О.Н. Михайлов. М. 1990. С. 118.

10

Пушкин А.С. Капитанская дочка// Сочинения. В 3 т. М., 1954. Т. 3. С. 525.

11

Соболевский С. Нравственные идеалы императрицы Екатерины II// Русский архив. М., 1863. Т. 1.

12

Цит. по: Российская дипломатия в портретах. С. 82.

13

Цит. по: Милюков П. Очерки по истории русской культуры. СПб., 1909. Ч. 3, вып. 2. С. 53-54.

14

См.: Madariaga I., de. Russia in the Age of Catherine the Great. London, 1981. P. 560.

15

Leroy-Beaulieu A. L'Empire des Tsars et les Russes. Pans, 1990. P. 200.

16

Щербатов М.М., князь. Неизданные сочинения. М., 1935. С. 18.

17

Там же. С. 21.

18

Щербатов М.М., князь. Указ. соч. С. 56.

19

Раев М. Понять дореволюционную Россию: Государство и общество в Российской империи. Лондон, 1990. С. 117.

20

Ключевский В. Курс русской истории. Пб., 1922. Т. 5. С. 44.

21

Ахиезер А. Специфика исторического пути России. Россия [Russia, Venezia]. 1993. № 8. С. 10.

22

Там же. С. 10.

23

Мирский Д.С. История русской литературы с древнейших времен до 1925 г. Лондон, 1992. С. 92.

24

Фонвизин Д.И. Сочинения: В 2 т. М.; Л., 1959. Т. 2. С. 485-486, 466.

25

Болтин И. Примечания на историю древния и нынешняя России г. Леклерка. СПб., 1788. Т. 11. С. 383.

26

Leclerc. Histoire physique, morale et politique de la Russie moderne: En 3 t. Paris, 1783-1785.

27

Радищев А.С. Избранное. М., 1959. С. 61.

28

Там же. С. 219.

29

Billington J.H. The icon and the Axe: An interpretative History of Russian Culture. N.-Y.. 1966. P. 241.

30

Цит. по: Venturi F. Preface// Radichtchev A. Voyage de Petersbourg a Moscou. Paris. 1988. P. 51.

31

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 73.

32

Раев М. Указ. соч. С. 127.

33

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 74.

34

См.: La revolte de Pougatchev/ Dresentee par P. Pascal. Paris, 1971.

35

См.: Милюков П. Указ. соч. С. 114.

36

Кизеветтер А. Россия// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1900. Т. 28. С. 477.

37

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 147.

38

Вейдле В. Задачи России. С. 88, 89.

39

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. М., 1989. С. 73.

40

Сохе W. Travels into Poland, Russia… London, 1784. V. I.

41

Фонвизин Д.И. Сочинения. Т. 1. С. 493.

42

Гумилев Л.Н. Ритмы Евразии. С. 184.

43

Тарле Е. Чесменский бой и первая русская экспедиция в Архипелаг (1769-1774)// Сочинения: В 12 т. М., 1959. Т. 10. С. 11.

44

Ключевский Б. О. Литературные портреты. С. 379.

45

Соловьев С. История России с древнейших времен. СПб., Б. г. Т. 6. С. 338-339.

46

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 26.

47

Ключевский В. Указ. соч. С. 379.

48

Герасимова Г.И. «Северный аккорд» графа Панина. Проект и реальность// Российская дипломатия в портретах. С. 69.

49

Шильдер Н.К. Император Павел Первый: Историко-биографический очерк. СПб., 1901. С. 10.

50

Тарле Е. Чесменский бой. С. 13.

51

Валишевский К. Указ. соч. С. 369.

52

Герасимов Г. И. Указ. соч. С. 69.

53

Ключевский В. Курс истории. Т. 5. С. 27.

54

Jasienica P. Rzec/pospolita obojga narodow. Warszawa, 1972. S. 292.

55

Euvres completes de Voltaire. Paris, 1879. Т. 26. P. 582.

56

Вернадский Г. В. Начертание русской истории. Прага, 1927. С. 205- 206.

57

Письмо графа Воронцова Александру I. Лондон, 27 сент. (8 окт.) 1801 г.// Русский Архив. 1874. 11. С. 997.

58

Maletet Isaak. L'Histoire. Paris, 1993. P. 504.

59

Цит.по: Nolde В. La formation de 1'Empire Russie: En 2 v. P., 1952. P. 54.

60

Цит. по: Klever U. Das Weltreich der Turken. Das Volk, das aus Steppe kam. Bayreuth, 1981.

61

Валишевский К. Указ. соч. С. 409.

62

Там же. С. 349-350.

63

Там же. С. 414.

64

Пыжов И.Т. История кабаков в России. М., 1991. С. 221-223.

65

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 113.

66

Письмо графа Сегюра графу Верженну от 5 мая 1786 г. Архив франц. министерства иностранных дел. Россия. См.: Валишевский К. С. 355-356.

67

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 34.

68

Кизеветтер А. Исторические силуэты// Там же. С. 99.

69

Nolde В. Op. cit. P. 111.

70

Вопросы истории. 1983. № 7. С. 116.

71

Суворов А. С. Документы. М., 1951. Т. 2. С. 535.

72

Записки Державина. С. 387.

73

Памятные записки А.В. Храповицкого. М.. 1862. С. 200.

74

Милюков П. Указ. соч. С. 394.

75

Памятные записки А.В. Храповицкого. С. 226.

76

Милюков П. Указ. соч. С. 333.

77

Записки Державина. С. 381-382.

78

Милюков П. Указ. соч. С. 341.

79

Бакунина Т.А. Знаменитые русские масоны. М., 1991. С. 115.

80

Там же. С. 98.

81

Милюков П. Указ. соч. С. 341.

82

Бакунина Т.А. Там же. С. 101.

83

Billington J.H. Op. cit. P. 255.

84

Madariaga I., de. Op. cit. P. 525.

85

Памятные записки А.В. Храповицкого. С. 275.

86

Указ. соч. С. 387.

87

Энгельгард Л.Н. Записки. Русские мемуары. Избранные страницы. XVIII в./ Сост. И.И. Подольская. М., 1988. С. 294-295.

88

Тарле Е. Сочинения: В 12 т. М., 1962. Т. 12. С. 80.

89

Грибовский A.M. Записки о императрице Екатерине Великой. М., 1864.

Глава 8

1

Сочинения Екатерины II/ Сост., автор вст. Статьи О.Н. Михайлова. М., 1990. С. 137.

2

7 ноября. Анекдоты и факты/ Публ. подготовил A.M. Песков// Дружба народов. 1993. № 11. С. 25.

3

Шильдер Н.К. Император Павел Первый: Историко-биографический очерк. СПб., 1901. С. 158-159.

4

Чулков Г. Императоры. 2-е изд. М., 1993. С. 37.

5

Записки Н.А. Саблукова. Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 35.

6

Сталин И.В. Марксизм и вопросы языкознания// Сочинения. Станфорд, 1967. Т. 3 (XVI). С. 145.

7

7 ноября. Анекдоты и факты// Там же. С. 44.

8

Jasienica P. Rzeczpospolita obojga narodow. Warszawa, 1972. S. 575.

9

Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII-начало XIX вв. М., 1982. С. 61.

10

Ключевский В. Курс русской истории. Пб., 1921. Т. 5. С. 154.

11

7 ноября. Анекдоты и факты. С. 54.

12

Ключевский В. Указ. соч. С. 157.

13

Эйдельман Н. Революция сверху в России. М., 1989. С. 77.

14

Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политических и гражданских отношениях. М., 1991. С. 45.

15

Российская дипломатия в портретах. С. 99.

16

Русский архив. 1878. Кн. 1. С. 103.

17

Вирши: силлабическая поэзия XVII-XVIII вв./ Изд. П. Берков. Л., 1935. С. 151.

18

Валишевский К. Роман императрицы// Екатерина Вторая - императрица всероссийская. СПб., 1908. С. 266.

19

Вернадский Г. Начертание русской истории. Прага, 1927. С. 211.

20

Тарле Е.В. Сочинения: В 12 т. М., 1959. Т. 12. С. 116-117.

21

Вернадский Г. Указ. соч. С. 212.

22

Цит. по: Тарле Е.В. Указ. соч. С. 207.

23

Цит. по: Эйдельман Н. Грань веков… С. 188.

24

Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 45.

25

Эйдельман Н. Из потаенной истории России. С. 275.

26

Там же. С. 274.

27

Там же. С. 279.

28

Брикнер А.Г. Павел I. Париж, 1935. С. 43.

29

Из записок графа Ланжерона. Цареубийство 11 марта 1801 г. СПб., 1907. С. 138-139.

30

Там же. С. 149.

Глава 9

1

Местр Ж., де. О России/ Публ. и пер. В.А. Мильчиной// Родина. 1992. № 6-7. С. 160.

2

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. М., 1989. С. 114.

3

Сахаров А.И. Александр I. (К истории жизни и смерти)// Российские самодержцы, 1801-1917. М., 1994. С. 28.

4

Там же. С. 34.

5

Ключевский В. Курс русской истории. Пб., 1921. Т. 5. С. 167.

6

Ключевский В. Там же. С. 172.

7

Ключевский В. Там же. С. 169.

8

Эйдельман Н.Я. Герцен против самодержавия. М., 1973. С. 131.

9

Федоров В.А. Александр I// Вопросы истории. 1990. № 1. С. 55-56.

10

Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 43.

11

Записки Державина. С. 481.

12

См.: Леонтович Б.В. История либерализма в России, 1762-1914: Пер. с нем. Париж, 1980. С. 54.

13

Записки Державина. С. 455.

14

Там же. С. 463.

15

Там же. С. 470.

16

Мемуары князя Адама Чарторыйского. М., 1912. Т. 1. С. 236.

17

Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 60.

18

Кизеветтер А. Россия// Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. СПб., 1990. Т. 28. С. 132.

19

См.: Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. С. 80.

20

Карамзин Н. Записка о древней и новой России в ее политических и гражданских отношениях. М., 1991. С. 56.

21

Ключевский В. Указ. соч. С. 170-171.

22

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. С. 88.

23

Рaeв M. Понять дореволюционную Россию: Государство и общество в Российской империи. Лондон, 1990. С. 146.

24

Чулков Г. Императоры. 2-е изд. М., 1993. С. 108.

25

Записки Державина. С. 407.

26

Там же. С. 474.

27

См.: Kukiel M. Czartoryski and European Unity, 1770-1861. Princeton University Press, 1995.

28

Письмо Александру от 15 апреля 1806 г. См.: Kukiel M. Op. cit. P. 29.

29

Покровский М.Н. Дипломатия и войны царской России в XIX столетии. Лондон, 1991.

30

Jones R.E. The Nobility and Russian foreign Policy// Cahiers du Monde Russe et Sovietique. 1993. T. 34.

31

Солженицын А. «Русский вопрос» к концу XIX в. Новый мир. 1994. № 7. С. 146.

32

Кузнецова Г.А. Дипломатический дебют Александра I. Тильзитский мир// Российская дипломатия в портретах. С. 105.

33

Тарле Е. Экспедиция адмирала Сенявина в Средиземное море (1805- 1807)// Сочинения: В 12 т. М., 1959. Т. 10. С. 284.

34

Покровский М.Н. Указ. соч. С. 22.

35

Солженицын А. Указ. соч. С. 147.

36

Вернадский Г. Начертание русской истории. Прага, 1927. С. 212.

37

Кузнецова Г.А. Указ. соч. С. 117.

38

Раев М. Указ. соч. С. 142.

39

Ключевский В. Указ. соч. С. 181.

40

Сперанский М.М. Проекты и записки. М.; Л., 1961.

41

Эйдельман И. «Революция сверху» в России. С. 82.

42

Леонтович В. В. Указ. соч. С. 56.

43

Цит. по: Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 64, 65.

44

Карамзин Н. Указ. соч. С. 101.

45

Леонтович В.В. Указ. соч. С. 66.

46

Ключевский В. Указ. соч. С. 180.

47

Кизеветтер А. Указ. соч. С. 133.

48

Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 74, 105.

49

Чичерин Б. Собственность и государство. М., 1882. Ч. 1. С. 23, 24.

50

Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 98.

51

Ключевский В. Указ. соч. С. 186.

52

Мироненко С.В. Самодержавие и реформы: Политическая борьба в России в начале XIX в. М., 1989. С. 66.

53

Там же. С. 117.

54

Там же. С. 163, 155.

55

Покровский М.Н. Указ. соч. С. 25.

56

Kukiel M. Op. cit. P. 87-88.

57

Там же. С. 89.

58

Карамзин Н.М. Указ. соч. С. 54.

59

Maletet, Isaak. L'Hisloire. Paris. 1993. P. 741.

60

Kukiel M. Op. cit. P. 94-97.

61

Покровский М.Н. Указ. соч. С. 39.

62

Сталин И. Ответ т-щу Разину. 23 февр. 1946 г.// Большевик. 1947. № 2. С. 6-8.

63

Fleischhauer I. Die Deutschen im Zaienreich. Stuttgart, 1986. S. 144.

64

Урланис В.Ц. Войны и народонаселение Европы: Людские потери вооруженных сил европейских стран в войнах XVII-XVIII вв. М., 1960. С. 80.

65

Там же. С. 82.

66

Покровский М.Н. Указ. соч. С. 55.

67

Михайловский-Данилевский A.M. Описание Отечественной войны в 1812 году. Петербург, 1839, кн. IV, с. 287.

68

Цит. по: Fleischhauser I. Указ. соч. С. 143-144.

69

Данилевский Н.Я. Россия и Европа: Репринт. Нью-Йорк; Лондон, 1966. С. 320.

70

Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 321.

71

Керсновский А.А. История русской армии. Т. 2. С. 9-10.

72

Там же. С. 27.

73

Ключевский В. Указ. соч. Т. 5. С. 206.

74

Тютчев Ф.И. Полн. собр. соч. Ленинград, 1957. С. 82.

75

Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 52.

76

Сахаров А. Н. Указ. соч. С. 75.

77

Энциклопедический словарь. Т. 55. С. 483.

78

В это время началось строительство Исаакиевского собора на месте прежде разрушенной Исаакиевской церкви.

79

Цит. по: Сахаров А.Н. Указ. соч. С. 79.

Глава 10

1

В первой публикации «Записок о России» де'Кюстина на русском языке в 1910 г. «деспотизм» переведен как «абсолютизм».

2

Цит. по: Мироненко С.В. Страницы тайной истории самодержавия М., 1990. С. 89.

3

Иванов-Разумник. История русской общественной мысли: Индивидуальность и мещанство в русской литературе и жизни в XIX в. СПб., 1991. Т. 1. С. 104.

4

Цит. по: Иванов-Разумник. Указ. соч. С. 100.

5

Бакунин М. Избр. соч. Пб.; М., 1920. Т. 3, С. 90.

6

Цит. по: Эйдельман Н. Из потаенной истории России XVIII-XIX в. С. 345.

7

Лорер И. И. Записки декабриста. Иркутск, 1984. С. 69.

8

Heller L., Niqueux M. Histoire de 1'Utopie eu Russie. P., 1995. P. 111.

9

Герцен А.И. Заговор 1825 г.// За сто лет, 1800-1896: Сборник по истории политических и общественных движений в России/ Сост. Вл. Бурцев. Лондон, 1897. С. 5.

10

См.: Эйдельман Н. Лунин. М., 1970. С. 143-144.

11

Гернет М.Н. История царской тюрьмы: В 5 т. М., 1961. Т. 2. С. 153-154.

12

Madariaga, I.M., de. Russia in the Age of Catherin the Great. London, 1981. P. 168.

13

Солженицын А. Архипелаг ГУЛаг. Париж, 1980. Т. 2. С. 197.

14

Бакунин М. Избр. соч. Т. 3. С. 83.

15

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 215.

16

Там же.

17

Пастернак Б. Стихотворения и поэмы. М.; Л., 1965. С. 377.

18

Печерин B.C. Замогильные записки. М., 1932. С. 115.

19

Custine, de, marquis. La Russie en 1839. Preface d'Helene Carrere d'Encausse. Paris 1990. T. 1. P. 240-241.

20

Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел: В 2 т. М., 1961. Т. 1. С. 19.

21

Цит. по: Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 179.

22

Тютчева А.Ф. При дворе двух императоров. М., 1990. С. 34-35.

23

Раев М. Царствование Николая I в освещении современной историографии// Русский альманах. Париж, 1981. С. 303.

24

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 218.

25

Цит. по: Зайончковский П.А. Правительственный аппарат… Указ. соч. С. 181.

26

Цит. по: Squire P.S. The Third Department. The Establishment and Practices of the Political Police in the Russia of Nicholas I. Cambridge, 1968. P. 59.

27

Там же. С. 95.

28

Цит. по: Эйдельман Н.Я. С. 323.

29

Зайончковский П.А. Правительственный аппарат… С. 67, 68.

30

Канцелярские служащие в первой половине века получали в зависимости от ранга от 1 до 4 рублей в месяц, решение дела часто зависело от них. Начальники губерний получали до 3 тыс. рублей в год, но взятки им полагались соответствующие.

31

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 324-325.

32

Цит. по: Чибиряев С.А. Великий русский реформатор. Жизнь, деятельность, политические взгляды М.М. Сперанского. М., 1993. С. 160.

33

Мироненко С.В. Николай I// Самодержцы. С. 141.

34

Цит. по: Там же. С. 142.

35

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 233.

36

Цит. по: Lincoln W.B. Nikolai I. Warszawa, 1988. S. 186.

37

Печерин B.C. Указ. соч. С. 115.

38

Laqueur W. Deutschland und Russland. Berlin, 1965. S. 49.

39

Зайончковский П.А. Правительственный аппарат… С. 130.

40

Никитенко А.В. Дневник: В 3 т. М., 1955. Т. 1. С. 328-329.

41

Тютчев Ф.И. Политические статьи. Париж, 1976. С. 32.

42

Герцен А.И. Былое и думы// Сочинения. М., 1956. Т. 4. С. 135.

43

Пушкин А.С. Собр. соч. М., 1978. Т. 1. С. 306 (Таврида - древнее название Крыма).

44

Цит. по: Вересаев В. Пушкин в жизни: Систематический свод подлинных свидетельств современников. М., 1928. Вып. 3. С. 64.

45

Пушкин АС. Собр. соч. Т. 9. С. 356.

46

Там же. С. 31.

47

Цит. по: Вересаев В. С. 66.

48

Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин. Л., 1982. С. 195.

49

Гершензон М. П.Я. Чаадаев: Жизнь и мышление. СПб., 1908. С. 137.

50

Гершензон М. Указ. соч. С. 143.

51

Там же.

52

Гершензон М. Указ. соч. С. 211.

53

Там же. С. 209.

54

Там же. С. 148.

55

Цит. по: Жаба С.П. Русские мыслители о России и человечестве: Антология русской общественной мысли. Париж, 1954. С. 18.

56

Аксаков И. С. Биография Ф.И. Тютчева. М., 1886. С. 79.

57

Гершензон М. Указ. соч. С. 173.

58

Одоевский В.Ф. Сочинения: В 2 т. М., 1981. Т. 1. С. 19.

59

Одоевский В.Ф. Указ. соч. С. 202.

60

Там же.

61

Там же. С. 209.

62

См.: Энциклопедический словарь/ Брокгауз и Эфрон. Ст. Гакстгаузен.

63

Маркс К. Энгельс Ф. Сочинения. М., 1955. Т. 18. С. 543.

64

Там же. Т. 19. С. 305.

65

Одоевский В. Соч. Т. 1. С. 246.

66

Цит. по: Российские самодержцы. С. 137.

67

Милюков П. Очерки по истории русской культуры. Т. 2. С. 334.

68

Цит. по: Гершензон М. Указ. соч. С. 170.

69

Герцен А. К.С. Аксаков, 1861.

70

Он же. С того берега.

71

Материалы для биографии М. Бакунина/ Под ред. В. Полонского: В 3 т. М.; Пб., 1923-1933. Т. 1. С. 173.

72

Пирумова Н. Бакунин. М., 1970. С. 139.

73

Записки о России маркиза де Кюстина. С. 50.

74

Аксаков И. Ф.И. Тютчев. С. 276.

75

Никитенко А.В. Дневник. Т. 1. С. 306.

76

Томазо Мазаньелло (1623-1647) - вождь восстания 1647 г. в Неаполе против испанского владычества.

77

Цит. по: Пирумова Н. Указ. соч. С. 138.

78

Цит. по: Kuchanewski J. Указ. соч. С. 23.

79

Гернет М.Н. История царской тюрьмы. М., 1861. Т. 2. С. 226.

80

Цит. по: Мироненко С.В. Николай I./Самодержцы/ Указ. соч. С 135.

81

Первая публикация - в «Вечерней Москве» (1944. 28 ноября).

82

См.: Татищев С.С. Внешняя политика императора Николая I. Петербург, 1887. С. 25.

83

Никитенко А.В. Дневник. Т. 1. С. 76.

84

Там же. С. 77.

85

Кудрявцева Е.П. Любимец императора Николая I А.Ф. Орлов и его миссия на Ближнем Востоке// Российская дипломатия в портретах. С. 170.

86

Тютчев Ф.И. Политические статьи. С. 126-127.

87

Цит. по: Lincoln W.B. Mikolaj I. Warszawa, 1988. P. 215-216.

88

Цит. по: Кудрявцева Е.П. Указ. соч. С. 178.

89

Guizpt F. Memoires pour servir a 1'histoire de mon temps. Paris, 1861. V. 4. P. 49.

90

Kennedy P. The Rise and Fall of the great Powers. N,-Y., 1989. P. 154.

91

Цит. по: Kucharzewski J. Od bialego caratu do czerwonego. Warszawa, 1928. T. 3. S. 66.

92

Авалов 3. Присоединение Грузии к России. СПб., 1900. С. 268.

93

Там же. С. 269.

94

Керсновский А.А. История русской армии. С. 94.

95

Покровский М.Н. Дипломатия и войны царской России в XIX в. С. 195.

96

Керсновский А.А. История русской армии. С. 125.

97

Staque I. L'Activite marilime Russe dans ГОсеап Pacifique de 1799 a 1868. [Неопубликованная диссертация. Университет Экс-Марсель]. 1991.

98

Staque I.Op. cit. P. 165.

99

Kukiel M. Czartoryski… P. 229.

100

Bruce Lincoln W. Op. cit. P. 229.

101

Покровский М.Н. Указ. соч. С. 104.

102

Тарле Е.В. Сочинения: В 12 т. М., 1960. Т. 12. С. 267.

103

Смешанное чувство уважения, страха и восхищения.

104

Щербатов А., князь. Генерал-лейтенант князь Паскевич. Его Жизнь и деятельность: В 7 т. Пб., 1888-1904. Т. 7. С. 25.

105

Цит. по: Покровский М.Н. Указ. соч. С. 139.

106

Русская старина. 1876. Т. 15. С. 399, 400.

107

Керсновский АЛ. История русской армии. Т. 2. С. 129.

108

Тарле Е.В. Крымская война: В 2 т. Т. 2. М.; Л., 1944. С. 23-24.

109

Цит. по.: Там же. С. 25.

110

Никитенко А.В. Дневник. Т. 1. С. 402.

Глава 11

1

Литературное наследство. 1959. Т. 67. С. 607.

2

Leroy-Beaulieu A. L'Empire des Tsars et les Russes. Paris, 1990. P. 208.

3

Цит. по: Зайончковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С. 179, 180.

4

Ключевский В.О. Литературные портреты. С. 435.

5

Записка, найденная в бумагах Н.Х. Бунге. С. 31.

6

Цит. по: Lincoln W.B. Nikolai I. Warszawa, 1988. S. 131.

7

Цит. по: Зайончковский П.А. Правительственный аппарат… С. 114.

8

Записка, найденная в бумагах Н.Х. Бунге. М., 1991. С. 30.

9

Ключевский В.О. Литературные портреты. С. 454.

10

Цит. по: Чулков Г. Императоры. 2-е изд. М., 1993. С. 293.

11

Ключевский В.О. Литературные портреты. С. 439.

12

Эйдельман Н. «Революция сверху» в России. М., 1989. С. 123.

13

Голос минувшего. 1916. № 5-6. С. 393.

14

Захарова Л.Г. Александр II// Российские самодержцы. С. 164.

15

Цит. по: Там же. С. 165.

16

Нольде Б.Э., барон. Юрий Самарин и его время. 2-е изд. Париж, 1978. С. 91.

17

Воспоминания Б.Н. Чичерина. М., 1992. С. 251.

18

Цит. по: Нольде Б.Э. Указ. соч. С. 86.

19

Воспоминания Б.Н. Чичерина. С. 263.

20

Герцен А.Н. Собр. соч. Т. 12. С. 97.

21

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 18. С. 543.

22

Там же. Т. 19. С. 119.

23

Витте С. Воспоминания. Берлин, 1922. Т. 1. С. 469.

24

Леонтович В.В. История либерализма в России. Париж, 1980. С. 201.

25

Там же. С. 215.

26

Там же. С. 201-202.

27

Никитенко А.В. Дневник: В 3 т. М., 1955. Т. 1. С. 465-466.

28

Эйделъман Н. «Революция сверху» в России. С. 138.

29

Русская мысль. Париж. 2-8 марта. 1995.

30

Чуковский К. Дневник, 1930-1969. М., 1994. С. 473.

31

Дневник. Т. 1. С. 59.

32

Тютчев Ф.И. Политические статьи. С. 82.

33

Кеппап G. Tent life in Siberia and adventures among the Kozaks and the Tribes in Kamchatka and Northern Asia. N.- Y., 1870. P. 159.

34

Зайончковский П.А. Кризис самодержавия на рубеже 1870-1880 гг. М.. 1964. С. 10.

35

Ключевский В.О. Литературные портреты. С. 442.

36

Лемке М. Очерки по истории русской цензуры и журналистики XIX столетия. СПб., 1904. С. 323.

37

Бурцев Вл. За сто лет (1800-1896): Сборник по истории политических и общественных движений в России. Лондон, 1897. С. 28, 29.

38

Schlozer К. von. Petersburger Briefe (1857-1863). Stuttgart; Berlin; Leipzig. 1923. S. 56, 57, 96.

39

Бурцев Вл. Указ. соч. С. 46.

40

Szamuely Т. The Russian Tradition. London, 1974. P. 231.

41

Шелгунов Н. Воспоминания. М., 1923. С. 23.

42

Писарев Д.И. Сочинения: В 4 т. М., 1955. Т. 1. С. 135.

43

Цит. по: Лемке М. Указ. соч. С. 305.

44

Иванов-Разумник. История русской общественной мысли: Индивидуальность и мещанство в русской литературе и жизни в XIX в. СПб, 1991. Т. 1. С. 1.

45

Цит. по: Бурцев Вл, Указ. соч. С. 73.

46

Бакунин М. Избр. соч. Пб.; М., 1920. Т. 3. С. 85.

47

Иванов-Разумник. Указ. соч. Т. 1. С. 315.

48

Аненская А. Из прошлых лет// Русское богатство. 1913. Кн. 1. С. 63.

49

Лесков Н.С. Некуда// Собр. соч. М., 1956. Т. 2. С. 301.

50

Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1966. С. 166.

51

Цит. по: Бурцев Вл. Указ. соч. С. 77.

52

Никитенко А.В. Дневник. Т. 2. С. 440, 441.

53

Рейсер С.А. Прокламация Н.Г. Чернышевского «Барским крестьянам»// Прометей. М., 1967. Т. 3. С. 216.

54

Троицкий Н. Подвиг Николая Ключникова// Прометей. Т. 9. С. 59.

55

Venturi F. Les intellectuels, le peuple et la levolution. Histoire du populisme russe au XIX siecle. Paris, 1952. V. 1. P. 610.

56

Никитенко А.В. Дневник. Т. З. С. 25.

57

Venturi F. Les intellectuals… V. 1. P. 837.

58

Там же. Р. 840.

59

Милютин Д.А. Дневник.. М., 1950. Т. 3. С. 85.

60

Кони А. Ф. Избранные произведения. М., 1959. Т. 2. С. 60.

61

Там же. С. 61.

62

Там же. С. 93.

63

Цит. по: Venntri F. Les intellectuels… V. 2. P. 1017.

64

Воспоминания Б.Н. Чичерина. Т. 2. С. 49-50.

65

Дневник А.С. Суворина. Москва; Петербург. 1923. С. 15-16.

66

Hingley R. La police secrete Russe. Paris, 1972. P. 78.

67

Бурцев Вл. Указ. соч. С. 151.

68

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 21. С. 197; Т. 35. С. 148.

69

Солженицын А. В круге первом// Собр. соч. Париж, 1978. Т. 1. С. 158.

70

Воспоминания Б.Н. Чичерина. Т. 1 С. 71.

71

Милютин Д.А. Дневник. Т. 4. С. 62.

72

Раев М. Понять дореволюционную Россию: Государство и общество в дореволюционной России// Россия [Russia. Venezia]. 1993. № 8. С. 207, 208.

73

Бурцев Вл. Указ. соч. С. 180.

74

Цит. по: Татищев С. Император Александр II. СПб., 1903. Т. 1. С. 229-230.

75

Русский архив. 1872. № 2. С. 337-344.

76

Федотов Г. Судьба империй// Россия и свобода. Нью-Йорк, 1981. С. 210, 211.

77

Энциклопедический словарь. СПб., 1899. Т. 37а. С. 86.

78

Leroy-Beaulieu А. Указ. соч. С. 92.

79

Там же. С. 90.

80

Там же. С. 93.

81

Энциклопедический словарь. Т. 22а. С. 862.

82

Чичерин Б.Н. Воспоминания. Т. 1. С. 92.

83

Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 94-95.

84

Тютчев Ф.И. Политические статьи. С. 270.

85

Нольде Б.Э., барон. Юрий Самарин и его время. С. 151-152.

86

Тютчев Ф.И. Политические статьи. С. 235.

87

Крестовский В.В. Панургово стадо. Лейпциг, 1870. Ч. 1. С. 458.

88

Никитенко А.В. Дневник. Т. 3. С. 323.

89

Там же. С. 333.

90

Там же. С. 324.

91

Лесков Н.С. Некуда. С. 301.

92

Воспоминания Б.Н. Чичерина. Т. 1. С. 111.

93

Нольде Б.Э., барон. Указ. соч. С. 168.

94

Там же. С. 168.

95

Чичерин Б.Н. Воспоминания. Т. 1. С. 115.

96

Чичерин Б.Н. Указ. соч. С. 112.

97

Нольде Б.Э., барон. Указ. соч. С. 152.

98

Beauvois D. Polacy na Ukraine, 1831-1863. Paryz, 1987. S. 89.

99

Данилевский Н.Я. Россия и Европа. 5-е изд.: Репринт. СПб., 1889, С. 607.

100

Bismark. Gedanken und Erinnerungen. Stuttgart; Berlin, 1928. S. 123.

101

Там же. С. 213.

102

Там же. С. 279.

103

Bismark Указ.соч. С. 277.

104

Там же. С. 282.

105

Бельт - два пролива между проливом Каттегат и Балтийским морем.

106

Цит. по: Хитрова Н.И. Триумф A.M. Горчакова. Отмена нейтрализации Черного моря// Российская дипломатия в портретах. С. 211.

107

Цит. по: Киняпина Н.С. Дипломаты и военные. Генерал Д.А. Милютин и присоединение Средней Азии// Российская дипломатия в портретах. С. 232.

108

Цит. по: Кошкин А.А. Курилы: биография островов// Вопросы истории. № 1. 1995. С. 151.

109

Вернадский Г.В. Начертание русской истории// Там же. С. 228.

110

Кошкин А.А. Там же. С. 150.

111

Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 38.

112

Bismark. Op. cit. S. 213.

113

Тарле Е. Сочинения: В 12 т. М., 1959. Т. 12. С. 280.

114

Голос минувшего. 1916. № 11. С. 206.

115

Никитенко А.Н. Дневник. Т. 3. С. 193-194.

116

Феоктистов Е.М. За кулисами политики и литературы. Л., 1929. С. 111-113.

117

Бакунин М. Избр. соч. С. 87.

118

Скобелев М.Д., генерал. Мы не хозяева в собственном доме// Источник. № 5-6. 1993. С. 59.

119

Bismark. Указ. соч. С. 516.

120

Там же. С. 528.

121

Тарле Е. Крымская война. С. 280.

122

Данилевской Н. Указ. соч. С. 474.

123

Бакунин М. Избр. соч. Т. 3. С. 89.

124

Игнатьев Н.П. Записки, 1864-1874. Пб., 1916. С. 11-12.

125

Цит. по: Покровский М.Н. Указ. соч. С. 259.

126

Цит. по: Там же. С. 251.

127

Никитенко А. В. Дневник. Т 3. С. 390.

128

Указ. соч. С. 386.

129

Данилевский Н.Я. Указ. соч. С. 269.

130

Правда. 1945. 10 мая.

131

Известия. 1995. 25 апреля.

132

Цит. по: Покровский М.Н. Указ. соч. С. 274.

133

Керсновский АЛ. Указ. соч. Т. 2. С. 266.

134

Уланис Б.Ц. Войны и народонаселение Европы. С. 129.

135

Керсновский А.А. История русской армии. Т. 2. С. 245, 246.

136

Bismark. Указ. соч. С. 419.

Глава 12

1

Записка, найденная в бумагах Н.Х. Бунге// Источник. М., 1993. № 0. С. 29.

2

Волошин МЛ. Лики творчества. М., 1887. С. 343.

3

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 188.

4

К.П. Победоносцев и его корреспонденты. Письма и записки. М.; Пб.. 1925. Т. 1. С. 1003.

5

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 188-189.

6

Там же. С. 408.

7

Ламздорф В.Н. Дневник, 1891-1892 гг. М., 1935. С. 342.

8

Твардовская В.А. Александр III// Российские самодержцы, С. 301-302.

9

Bumme С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 306.

10

Витте С.Ю. Указ. соч. С. 368-369.

11

Письма К.П. Победоносцева к Александру III. M., 1926. С. 120, 126.

12

Цит. по: Твардовская В.А. Александр III. С. 237.

13

Меньшиков Л. Охрана и революция: К истории тайных политических организаций, существовавших во времена самодержавия. М., 1925. Ч. 1. Годы реакции, 1885-1898. С. 16.

14

К.П. Победоносцев и его корреспонденты. Т. 1. С. 241.

15

Московские ведомости. 1882. 3 июня.

16

Seton-Watson H. The Russian Empire, 1801 - 1917. Oxford, 1967. P. 380.

17

Русский архив. 1905. Т. 1. С. 688-689.

18

Валуев П.А. Указ. соч. С. 446.

19

Воспоминания Б.Н. Чичерина. С. 192.

20

Источник: Документы русской истории. 1993. Т. 1. С. 37.

21

Ключевский В.О. Литературные портреты. С. 452.

22

Твардовская В.А. Указ. соч. С. 273.

23

Керсновский А.А. История русской армии. Т. 3. С. 11-12.

24

BulowB.F.,fon. Deukwurdigkeiten. Berlin, 1931. S. 572-574.

25

Меньшиков Л. Указ. соч. С. 61.

26

Милюков П. Очерки по истории русской культуры// Там же. Т. 2. С. 809.

27

Маклаков В.А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1954. С. 57, 59, 55.

28

Милюков П. Указ. соч. С. 811.

29

Там же. С. 810.

30

Милюков П.Н. Там же. С. 814, 815.

31

Милюков П.Н. Указ. соч. С. 833.

32

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 299.

33

Витте СЮ. Указ. соч. С. 414.

34

Leroy-Beaulieu A. L'Empire des Tsars et les Russes. P., 1990. P. 340-341.

35

Цит. по: Виленский Б.В. Судебная реформа и контрреформа в России. Саратов, 1969. С. 348.

36

Бурцев Вл. Борьба за свободную Россию: Мои воспоминания (1882-1924 гг.) Берлин, 1924. Т. 1. С. 20.

37

К.П. Победоносцев и его корреспонденты. М.; Пг., 1923. Т. 1, ч. 1. С. 214.

38

Цит. по: Меньшиков Л. Указ. соч. С. 16-17.

39

Гернет М.Н. История царской тюрьмы. Т. 3. С. 89, 109, 110.

40

Цит. по: Меньщиков Л. Указ. соч. С. 213.

41

Бурцев Вл. За сто лет (1800-1896): Сборник по истории политических и общественных движений в России. Лондон, 1897. С. 35.

42

Кеппап G. Siberia and the Exile System. London, 1891. V. 2. P. 456.

43

Там же. С. 458.

44

Гернет М.Н. История царской тюрьмы. Т. 3. С. 352.

45

Твардовская В.А. Указ. соч. С. 283.

46

Керсновский А.А. Указ. соч. Т. 3. С. 28.

47

Leroy-Beaulieu А. Указ. соч. С. 327.

48

Блок А. Указ. соч. С. 328.

49

См.: Wallace D.M. Russia. L., 1877. Т. 1. P. 167-168. Кеппап G. Op. cit. V. 1. P. 236.

50

Леонтьев К. Моя литературная судьба: Автобиография. Репринт, 1965 г. С. 39.

51

Иванов-Разумник. История русской общественной мысли: Индивидуальность и мещанство в русской литературе и жизни в XIX в. СПб., 1991. Т. 2. С. 325.

52

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 194.

53

Витте С.Ю. Указ. соч. С. 375.

54

Цит. по: Витте С.Ю. Указ. соч. T.1. C.22.

55

Bismark. Gedanken und Erinnerungen. Stuttgart; Beilin, 1928. S. 419.

56

Толстой Л.Н. Хаджи-Мурат// Собр. соч. М., 1959. Т. 12. С. 303.

57

Ключевский В. О. Литературные портреты. С. 442.

58

Цит. по: Григулевич И.Р. Папство. Век XX. М., 1978. С. 100-103.

59

Люксембург Р. Шаг за шагом. М., 1926. С. 49.

60

Новицкий В.В. Из воспоминаний жандарма. М.; Л., 1929. С. 180.

61

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 302.

62

Там же. С. 305.

63

Витте С.Ю. Указ. соч. С. 429.

64

Цит. по: Johnson P. Une Histoire des Juifs. P., 1989. P. 394-395.

65

Там же. С. 396.

66

Милюков П. Указ. соч. Т. 2. С. 211.

*

женироваться (фр) - кривляться.

67

Leroy-Beaulieu А. Указ. соч. С. 1354.

68

Известия. 1995. 25 апр.

69

Твардовская В.А. Александр III. Указ. соч. С. 291.

70

Леонтьев К. Указ. соч. С. 42.

71

Bismark. Указ. соч. С. 545.

72

Там же. С. 546.

73

Bismark. Указ. соч. С. 539.

74

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 238.

75

Цит. по: Рыбаченок И.С. Брак по расчету. Н.К. Гирс и заключение русско-французского союза// Российская дипломатия в портретах. Указ, соч. С. 258.

76

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 226.

Глава 13

1

Barges J.L. Pierre Menard, Author de of the Quixote. «Labyrinths», Penguin Books, 1971. P. 69.

2

Касвинов М.К. Двадцать три ступени вниз. М., 1978. С. 538.

3

Радзинский Э. «Господи… спаси и усмири Россию». Николай II жизнь и смерть. М., 1993. С. 68.

4

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 436.

5

Там же. Т.2. С. 6.

6

Там же. Т. 1. С. 436.

7

Ключевский В. О. Литературные портреты. С. 453.

8

Раев М. Понять революционную Россию… С. 240.

9

Радзинский Э. Указ. соч. С. 70.

10

Радзинский Э. Указ. соч. С. 21.

11

Там же. С. 68.

12

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 74.

13

Витте С.Ю. Указ. соч. С. 93.

14

Там же. С. 96.

15

Иванский А. Молодой Ленин: Повесть в документах и мемуарах. М., 1964. С. 645.

16

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 258.

17

Там же. С. 270.

18

Там же. С. 276.

19

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 209.

20

Там же. С. 209.

21

Витте С.Ю. Указ. соч. С. 213.

22

Там же. С. 210.

23

Там же. С. 274.

24

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. С. 103.

25

Романов Б.А. Россия в Маньчжурии. М.; Л., 1928. С. 4.

26

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 45, 46.

27

Дневник А.Н. Куропаткина// Красный архив. 1922. Т. 2. С. 95.

28

Романов Б.А. Россия в Маньчжурии. Л., 1928. С. 139-148.

29

Рыбаченок И. С. Николай Романов и К. Путь к катастрофе// Российская дипломатия в портретах. Там же. С. 310.

30

Там же. С. 307.

31

Цит. по: Мартин Р. Будущность России: Пер. с нем. М., 1906. С. 44-45.

32

Красный архив. 1923. № 2. С. 86.

33

Кавелин К.Д. Собр. соч. М., 1859. Ч. 2. С. 1159.

34

Цит. по: Рыбаченок И. С. Николай Романов и К. Путь к катастрофе. С. 316.

35

Цит. по: Там же. С. 313.

36

Мартин Р. Указ. соч. С. 45-46.

37

Дневник императора Николая II, 1890-1906 гг. Берлин, 1923. С. 130, 131.

38

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 295.

39

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 274.

40

Правда. 1945. 3 сент.

41

Rollin H. Указ. соч. С. 337, 342.

42

Мартин Р. Указ. соч. С. 13, 14.

43

Чентулов В.Т. Экономическая история СССР. М., 1969. С. 162.

44

Bumme С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 527.

45

Там же.

46

1 десятина составляет 1,092 гектара.

47

Маслов П. Аграрный вопрос в России. 3-е изд. СПб., 1906. С. 204.

48

Nove A. Op. cit. P. 23.

49

Прокопович С.Н. Указ. соч. Т. 1. С. 133.

50

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 524.

51

Мартин Р. Указ. соч. С. 34.

52

Цит. по: Пушкарев С.Г. Россия в XIX в. (1801-1914). Нью-Йорк, 1956. С. 358.

53

Мартин Р. Указ. соч. С. 93.

54

Прокопович С.Н. Указ. соч. С. 117.

55

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 528.

56

Там же. С. 524.

57

Там же. С. 492.

58

Там же. С. 492.

59

Витте С.Ю. Указ. соч. С. 528.

60

Николаевский Б. История одного предателя. Нью-Йорк, 1980. С. 77.

61

Суворин А. С. Указ. соч. С. 327.

62

Гессен И.В. В двух веках. Жизненный отчет. Берлин, 1937. С. 144.

63

Герасимов А.В. На лезвии с террористами. Париж, 1985. С. 16.

64

Там же. С. 20.

65

Заварзин П.П. Работа тайной полиции. Париж, 1924. С. 70.

66

Николаевский Б. Указ. соч. С. 42-43.

67

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 328.

68

Суворин А. С. Указ. соч. С. 329.

69

Заварзин П.П. Работа тайной полиции. Париж, 1924. С. 70.

70

Дневник императора Николая II. С. 194.

71

Радзинский Э. Указ. соч. С. 102.

72

Маклаков В.А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1954. С. 320.

73

Герасимов А.В. Указ. соч. С. 40.

74

Ключевский В. Курс русской истории. Т. 5. С. 301.

75

Ключевский Б. О. Литературные портреты. С. 442.

76

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 2. С. 548-549.

77

Цит. по: Радзинский Э. Указ. соч. С. 105.

78

Маклаков В.А. Указ. соч. С. 328.

79

Гессен И.В. В двух веках. С. 213.

80

Радзинский Э. Указ. соч. С. 106.

81

Ушерович С. Смертные казни в царской России. Харьков, 1933. С. 53.

82

Там же. С. 58.

83

Ушерович С. Указ. соч. С. 59.

84

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 358.

85

Там же. С. 357.

86

Гессен И.В. Указ. соч. С. 188.

87

Суворин А.С. Указ. соч. С. 339.

88

Там же.

89

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 341.

90

Мартин Р. Указ. соч. С. 9, 166. 169.

91

Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 3. С. 230.

92

Там же. С. 249.

93

Правительственный вестник. 1906. 24 авг. (6 сентября).

94

«Максималисты» - группа социалистов-революционеров, отколовшаяся от партии, возглавляемая Михаилом Соколовым («Медведем»). На их счету также знаменитые «эксы» - ограбления банков.

95

Маклаков В.А. Вторая Государственная Дума. Лондон, 1991. С. 15.

96

Маклаков В.А. Указ. соч. С. 22.

97

Ушерович С. Указ. соч. С. 97.

98

Цит. по: Pipes R. The Russian Revolution. N.-Y., 1991. P. 170.

99

Герасимов А.В. Указ. соч. С. 123.

100

Гессен И.В. Указ. соч. С. 227.

101

Там же. С. 228.

102

Маклаков В.А. Вторая государственная Дума. С. 7-8.

103

Маклаков В.А. Воспоминания. С. 361.

104

Суворин А. С. Указ. соч. С. 334.

105

Цит. по: Маклаков В.А. Указ. соч. С. 225.

106

Суворин А. С. Указ. соч. С. 388.

107

Малая М. К пониманию русской революции. С. 96.

108

Мартин Р. Указ. соч. С. 238.

109

Солженицын А. Красное колесо: Повествование в отмеренных сроках. Узел 1. Август Четырнадцатого. Париж, 1983. Т. 2. С. 203.

110

Маклаков В.А. Вторая Государственная Дума. С. 233.

111

Стародубцев В. Земля-наша!: Беседа Александра Проханова, Василия Стародубцева и Валентина Чикина// Завтра. 1995. № 29.

112

Цит. по: Убийство Столыпина. Указ. соч. С. 52.

113

Там же. С. 53.

114

Обзор деятельности Государственной Думы третьего созыва, 1907-1912. СПб., 1912. Сессия 2, ч. 1. С. 2279-2284. [Стенограф. отчет].

115

Тэри Э. Россия в 1914 г.: Экономический обзор. Париж, 1986. С. 33.

116

Герасимов А.В. Указ. соч. С. 146.

117

Там же. С. 147.

118

Милюков П.Н. Воспоминания, 1959-1917: В 2 т. Нью-Йорк, 1955. Т. 2. С. 80-81.

119

Солженицын А. Красное колесо. С. 198.

120

Pipes R. Указ. соч. С. 166.

121

Маклаков В.А. Вторая Государственная Дума. С. 11.

122

Зенковский А.В. Правда о Столыпине. Нью-Йорк, 1956. С. 73-113.

123

Солженицын А. Красное колесо. С. 223.

124

Раев М. Понять дореволюционную Россию. С. 229.

125

Ключевский В. О. Курс русской истории. Т. 5. С. 311.

126

Мартин Р. Указ. соч. С. 275, 277.

127

Тэри Э. Указ. соч. С. 13.

128

Дочь князя Черногорского Николая, которого Александр III назвал «единственным другом России». Была женой князя Лейхтенбергского, позднее - великого князя Николая Николаевича. Ее сестра была женой великого князя Петра Николаевича. При дворе их называли «черногорки» и очень не любили.

129

Суворин А. С. Указ. соч. С. 365-367.

130

Philippe-Nisien-Authelm Vachod (1849-1905).

131

Gerard Eucausse (1865-1916) - использовал псевдоним Papus.

132

Радзинский Э. Указ. соч. С. 124.

133

Там же. С. 126.

134

Дневник императора Николая II. С. 229.

135

Цит. по: Радзинский Э. Указ. соч. С. 126.

136

Герасимов А.В. Указ. соч. С. 162-163.

137

Радзинский Э. Указ. соч. С. 128.

138

Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота: В 2 т. Нью-Йорк, 1955. Т. 1. С. 67.

139

Минувшие дни. 1927. № 1. С. 16.

140

Герасимов А. В. Указ. соч. С. 162.

141

Шавельский Г. Указ. соч. С. 280-281.

142

Цит. по: Витте С.Ю. Указ. соч. Т. 2. С. 621.

143

Дневник Николая II. С. 209.

144

Шавелъский Г. Там же. Т. 1. С. 338.

145

Roollin H. Указ. соч. С. 590-597.

146

Герасимов А.В. Указ. соч. С. 98.

147

Суворин А. С. Указ. соч. С. 376.

148

Маринов В.А. Россия и Япония перед первой мировой войной. М., 1974. С. 45.

149

Суворин А. С. Указ. соч. С. 376.

150

Цит. по: Емец В.А. А.П. Извольский и перестройка внешней политики России (соглашение 1907 г.)// Российская дипломатия в портретах. С. 350-351.

151

Вехи: Сборник статей о русской интеллигенции. М., 1909. С. 62-63.

152

Цит. по: убийство Столыпина. С. 52-53.

153

Заварзин П.П. Указ. соч. С. 55.

154

Маклаков В.А. Вторая Государственная Дума. С. 39-40.

155

Цит. по: Убийство Столыпина. Там же, С. 59.

156

Там же. С. 70.

157

Секретные документы из Архива Президента РФ// Совершено секретно. 1995. № 10. (Первая публикация).

158

Micewski A. Roman Dmowski. Warszawa, 1971. S. 152.

159

Указ. соч. С. 150.

160

Чернов В.М. Перед бурей. Нью-Йорк, 1953. С. 296-297.

161

Чернов В.М. Указ. соч. С. 303.

162

Гессен И.В. Указ. соч. С. 308.

163

Кривошеий К.А. Александр Васильевич Кривошеий: Судьба русского реформатора. М., 1933. С. 156-159.

164

Тэри Э. Указ. соч. С. 157.

165

Micewski А. Указ. соч. С. 152.

166

Sun Tzu. The Art of War. Boston; London, 1991. P. 8.

167

Мартин Р. Указ. соч. С. 367.

168

Der Sigespreis (Westrussland deutsch). Eine Politische Denkschrift fon Adolf Bartels. Weimar, 1914. (Цит. по: Sukiennicki W. Op. cit. V. 1. P. 139).

169

Керсновский А.А. Указ. соч. Т. 3. С. 164.

170

Герасимов А.В. Указ. соч. С. 185-186.

171

Коковцев В.Н. Из моего прошлого. Париж, 1933. Т. 2. С. 355.

172

Былое. 1922. № 19. С. 101-176.

173

Sukiennicki W. Указ. соч. С. 91-92, 107-109.

174

Цит. по: Васюков B.C. «Главный приз»: С.Д. Сазонов и соглашение о Константинополе и проливах// Российская дипломатия в портретах… С. 356.

175

Керсновский А.А. Указ. соч. Т. 3. С. 314.

176

Керсновский А.А. Указ. соч. С. 314-315.

177

Цит. по: Васюков B.C. Указ. соч. С. 307.

178

Шавельский Г. Указ. соч. Т. 1. С. 338.

179

Цит. по: Радзинский Э. Указ. соч. С. 173.

180

Шавельский Г. Указ. соч. Т. 2. С. 151.

181

Яковлев Н. 1 августа 1914 г. М., 1974. С. 238.

182

Аврех А.Я. Масоны и революция. М., 1990. С. 342.

183

Там же. С. 329-335.

184

Последний всеподданнейший доклад М.В. Родзянко (10 февраля 1917 г.)//Архив русской революции/ Изд. И.В. Гессен. Берлин, 1922. Т. 6. С. 335.

185

Там же. С. 336, 337.

Заключение

1

См.: Геллер М., Некрич А. Утопия у власти: История Советского Союза с 1917 г. до наших дней. М., 1995.

2

Clarve W. The Lost Fortunes of the Tsars. L., 1994. P. 34, 35.

3

В Москве книга вышла в 1995 г.

Content

К началу
История Российской империи
М. Я. Геллер

Об авторах

ВВЕДЕНИЕ

Глава 1 ИМПЕРИЯ РЮРИКОВИЧЕЙ

Евразия

Время и место

Соседи: хазары, Византия и другие

Первые шаги

Владимир Красное Солнышко: крещение Руси

Апогей и упадок

«Слово о полку Игореве»

На развалинах

Глава 2 МОНГОЛЬСКОЕ ИГО

Нашествие

Появление Москвы

Возвышение Литвы

Битва на Куликовом поле

Битва на Куликовом поле и после

Глава 3 МОСКОВСКОЕ ГОСУДАРСТВО

Государь всея Руси

Третий Рим

Москва и мир

Грозный царь

Семибоярщина

Годы реформ

Время реформ и успехов

На Восток и на Запад

Апология самодержавия

Опричнина

Конец царствования

Смутные времена

Правитель и царь

Царь Борис

Самозванцы

Глава 4 РОССИЯ МОСКОВСКАЯ

Итоги смутных времен

Трудное выздоровление

Алексей Тишайший

Осень Московии

Раскол

На юг и север

Два наблюдателя: Григорий Котошихин и Юрий Крижанич

В ожидании Петра

Глава 5 РОЖДЕНИЕ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Зачем был нужен Петр?

Годы учения

Северная война

Реформы или революция

Завещание Петра Великого

Глава 6 ВЕК ИМПЕРАТРИЦ

«Птенцы гнезда Петрова»

Дни русской «конституционно-аристократической» монархии

Императрица и фаворит

Поиски наследника

Дочь Петра Великого

Новые земли

Дух времени

Война в центре Европы

Эксцентричный император

Глава 7 ПРОСВЕЩЕННАЯ ГОСУДАРЫНЯ

Техника власти

Регулярное государство

Внешняя политика Екатерины II

Новые планы

Глава 8 ГРОССМЕЙСТЕР МАЛЬТИЙСКОГО ОРДЕНА

Новые рубежи

Цареубийство

Глава 9 РЕАЛЬНОСТЬ И МЕЧТЫ АЛЕКСАНДРА I

Негласный комитет

Новая карта Европы

Второй тур реформ

«Спаситель Европы»

Отечественная и заграничная война

Реакционная декада

Глава 10 НИКОЛАЙ I: АБСОЛЮТНЫЙ МОНАРХ

14 декабря 1825

Строительство системы

Рождение идеологий

Николаевские войны

Глава 11 ЦАРЬ-ОСВОБОДИТЕЛЬ: ЭПОХА ВЕЛИКИХ РЕФОРМ

Наследство

Революция сверху

Всеобщее недовольство

«Новые люди»

Империя идет на восток

Глава 12 ПОСЛЕ РЕФОРМ

Реакция

На дороге в капитализм

«Россия для русских»

К «Сердечному согласию»

Глава 13 ПОСЛЕДНИЙ ИМПЕРАТОР

По стопам отца

Первая война

Первая революция

Думская монархия

На перепутье

Гибель дома Романовых

Заключение ОТ ИМПЕРИИ К ИМПЕРИИ

Сноски