Куусберг Пауль Августович

Происшествие с Андресом Лапетеусом

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Майор Лаури Роогас все еще отказывался верить собственным ушам. Он попросил повторить фамилии людей, пострадавших при автомобильной аварии.

Из телефонной трубки донесся хриплый бас:

— «Волгой» ЭСБ 73–98 управлял Андрес Адович Лапетеус, «Москвичом» ЭСБ 91–02— Виктор Петрович Хаавик. С ним в машине находилась Реэт Иоханнесовна Лапетеус. Мы успели выяснить, что она жена водителя «Волги».

Нет, ошибки не было.

Вдруг Роогасу почудился голос Лапетеуса: «Будь я тогда так умен, как сейчас, я не отпустил бы тебя из Вильянди». Голос был таким явственным, что казалось, Лапетеус стоит рядом…

Майор взволнованно спросил:

— Как состояние пострадавших?

— Андреса Лапетеуса и его жену увезли на «Скорой помощи» в больницу. Оба без сознания. По предварительным сведениям, его состояние почти безнадежно. Водитель «Москвича», гражданин Хаавик, убит на месте.

Майор Роогас был подавлен услышанным. Он позабыл, что является работником Государственной автоинспекции, что ведет деловой разговор с дежурным по городу. У него возникло ощущение, будто он в какой-то мере повинен в происшедшем несчастье.

Из телефонной трубки снова послышалась речь. Видимо, лейтенант Филиппов решил, что майор ожидает подробностей.

— Авария произошла из-за большой скорости «Волги» и неосторожного обгона ею шедшего впереди грузовика. Машины столкнулись в тот момент, когда «Волга» поравнялась с грузовиком. Или почти поравнялась. Водитель «Волги» был в нетрезвом состоянии и своевременно не заметил встречного «Москвича». Катастрофа была уже неизбежна. Виновата целиком «Волга». — Трубка немного помолчала, потом прозвучало менее официально: — От него несло, как из пивной бочки. — И еще: — Странное совпадение — в одной машине муж, в другой — его жена.

Майор Роогас вспомнил, что жена Лапетеуса должна была находиться в деревне, а Хаавик вроде бы в Рак-вере.

Чувство, будто он один из виновников аварии, становилось все сильнее. В то же время ему казалось необъяснимым, что жена Лапетеуса и Хаавик ехали в одной машине. Но больше всего взволновало Роогаса то, что он всего лишь вчера поздно вечером ушел от Лапетеуса. Провожая его, тот и произнес эти слова: «Будь я тогда так умен, как сейчас, я не отпустил бы тебя из Вильянди». Лапетеус словно оправдывался. Почему — Роогас не понял. Он крепко пожал руку радушному хозяину и сказал: «Тебе и Каартна я всегда буду благодарен». И сказал это не из вежливости. Хельви Каартна и Андрес Лапетеус поддержали его тогда, когда ему было труднее всего.

Теперь Роогасу припомнилось, что в свое время Каартна и Лапетеус намеревались пожениться. И что вчера Хельви не пришла.

Потом Роогас спросил себя, почему Лапетеус пригласил их всех в гости — его, Оскара Пыдруса, Антса Паювийдика, Виктора Хаавика и Хельви Каартна. Двое последних, правда, не пришли, но все же они были приглашены. Просто захотелось повидать старых боевых друзей, объяснил Лапетеус. Но у него явно были и другие причины…

Вечер прошел холодно, принужденно. То ли потому, что Лапетеус стал далек им, то ли по какой-то другой причине.

Не помогли водка и коньяк, которых на столе было более чем достаточно.

Но тут в майоре Лаури Роогасе проснулся работник автоинспекции. И он сказал себе, что выпивал за одним столом с человеком, вызвавшим катастрофу. Поэтому несет косвенную ответственность за то, что произошло. Но сразу же ощутил, что не из-за этого чувствует он себя виноватым. Из-за чего-то другого.

Лапетеуса и Хаавика считали друзьями. С другими отношения Лапетеуса прервались, знакомство с Хаавиком продолжалось. Это сказал вчера вечером сам Лапетеус. Роогас подумал, что, когда он ушел, Пыдрус и Паювийдик еще остались. Вспомнились и резкие слова Паювийдика: «На самом-то деле я тебе не нужен. Ты пригласил меня не ради меня, а ради себя». Потом Паювийдик и Лапетеус помирились, но что сказано, то сказано.

Хаавик не пришел. Не пришла и Хельви Каартна. Она попросила Пыдруса извиниться за нее и передать, что очень сожалеет, но занята по работе.

И еще вспомнил майор Роогас, что когда-то, кажется в сорок шестом году, когда Лапетеус и Хельви демобилизовались, он предложил им свою квартиру и чуть не поссорился из-за этого с Лапетеусом.

Следующая мысль была непосредственно связана с несчастьем. По всей вероятности, Лапетеус еще долго выпивал с Пыдрусом и Паювийдиком, они опоздали на последний автобус, пропустили электричку. Тогда Лапетеус повез Пыдруса и Паювийдика на своей машине. На обратном пути и произошло столкновение. Пыдрус и Паювийдик не должны были позволить Лапетеусу выехать из гаража. Но кто, подвыпив, думает, чем может окончиться такое легкомыслие…

Как лейтенанту Филиппову, так и майору Роогасу казалось сверхстранным совпадение, что в машине, на которую налетел Лапетеус, оказались его друг и жена. Жена, которая, по словам Лапетеуса, должна была где-то в деревне ухаживать за больной теткой, и друг, который вечером звонил ему из Раквере.

Каким образом Хаавик и жена Лапетеуса попали в одну машину?

Роогасу не хотелось думать об этом. Он сказал себе, что задача его — старшего государственного инспектора — заниматься не взаимоотношениями пострадавших, а фактическим материалом дорожной аварии.

Роогас почувствовал жалость к Лапетеусу. Ему довелось расследовать десятки дорожных катастроф и видеть гнетущие картины вдребезги разбитых машин. Он представил себе «Волгу» со спрессованным в гармошку передком, с мотором, сбитым на сиденье водителя. Там с вдавленной грудной клеткой лежит человек, накануне радушно угощавший его. Человек, вместе с которым в один день, почти в один час он был ранен под Великими Луками.

О Викторе Хаавике майор Роогас как-то позабыл. Или не хотел о нем думать. Хотя он и знал Хаавика точно столько же лет, сколько и Лапетеуса.

В городской инспекции Роогас почти ничего нового не услышал. По показаниям водителя грузовика, «Волга» шла со скоростью восемьдесят — девяносто километров в час. Шла с дальним светом и мигала левым подфарником. А грузовик якобы не мог дать ответного сигнала, потому что навстречу шел «Москвич», скорость которого была не более шестидесяти километров. «Москвич» своевременно переключил дальний свет на ближний. Все это, как и данные тщательного осмотра на месте аварии, подтверждали одно и то же: пьяный Андрес Лапетеус, обгоняя идущую впереди машину, со всего хода врезался в шедший навстречу «Москвич». Хотя водитель «Москвича» пытался в последний момент свернуть вправо, он все же не смог избежать несчастья. «Волга» на полной скорости ударила «Москвича» со стороны левой фары.

— От него несло, как из пивной бочки, — повторил дежурный лейтенант Филиппов. — Я прибыл на место одновременно со «Скорой помощью».

Из больницы на телефонный звонок ответили, что Лапетеус в сознание еще не пришел.

Ночное происшествие не давало покоя Роогасу. Чем бы он ни занимался, мысли его все время возвращались к Лапетеусу,

Дня три-четыре тому назад тот позвонил ему.

— Прошу майора Роогаса.

— Я слушаю.

— Говорит Лапетеус. Должны бы знать, если не забыли. Привет!

— Привет! Я помню вас очень хорошо. Мы уже много лет не встречались.

— У всех много работы, хлопот. Вот у меня и возникло желание повидать старых боевых друзей, поболтать с ними. Не навестите ли вы меня в воскресенье вечером? Придут Пыдрус, Каартна, Хаавик и Паювийдик.

— Большое спасибо за приглашение.

— Я буду очень рад, если вы не откажетесь. Я живу в Нымме[1] на Моховой улице, номер семнадцать. Вам, как специалисту по транспорту, наверно, не нужно точнее объяснять, где это?

— Приду обязательно.

— Чудесно. Мы отдалились друг от друга, это нехорошо. Итак, жду вас в шесть часов или в восемнадцать ноль-ноль, как мы говорили, поднимаясь в атаку. Моховая, семнадцать, не забудьте. До свидания в воскресенье вечером.

Приглашение Лапетеуса было неожиданным. Роогас попытался вспомнить, когда они последний раз виделись. Лет семь-восемь тому назад, быть может, и больше. Конечно, больше. Тогда Лапетеус еще работал в Министерстве лесной промышленности. Теперь он директор комбината.

Познакомился Лаури Роогас с Андресом Лапетеусом в конце декабря 1942 года в бою за небольшой каменный дом. Вернее, за развалины этого дома. Потому что огонь артиллерии снес его крышу и наполовину разрушил стены.

2

Тогда пятая рота прямой атакой прорвалась в развалины. Первый взвод получил приказ закрепиться здесь. Остальные взводы роты вместе с другими подразделениями батальона продолжали наступление на правом фланге. Немцы неожиданно бросились в контратаку и оттеснили батальон на исходные позиции. Первый взвод оказался отрезанным.

Люди заметили, что их взвод окружен, только тогда, когда в наполовину засыпанном битым кирпичом дверном проеме, в который они пролезали час тому назад, появилась фигура немца. Дверь была на западной стороне дома, и там полагалось быть своим. Первый взвод все время стрелял в восточном направлении, откуда приближались немцы. А теперь вдруг сзади сгорбилась фигура в синевато-зеленой шинели. Паювийдик дал короткую очередь из автомата, и фриц, захрипев, упал на кирпичи. Там он лежал какое-то время, потом тот же Паювийдик столкнул коченеющее тело за кучу битого камня. Кровь на кирпичах еще дымилась. Роогас видел это с какой-то особой ясностью. И то, что кирпичи словно ожили. Они зашевелились, и в воздух взметнулись осколки камня и льда.

Пули рикошетом врезались в перегородку, выбивая в ней новые щербинки.

В развалинах осталось немного бойцов. Двадцать два человека, считая командира взвода младшего лейтенанта Лапетеуса, заместителя командира батальона по политчасти капитана Пыдруса и представителя штаба дивизии капитана Роогаса. Сгоряча младший лейтенант хотел было скомандовать своему взводу отступать. Но тут же сообразил, что отступление означало бы верную смерть. Если немцы отбили свои старые позиции, взвод, пересекая открытое поле, попадет под перекрестный огонь. Другое дело — попытаться уйти из развалин дома через несколько часов, когда стемнеет. Возможно, несмотря ни на что, он все же решил бы пробиваться немедленно. Угнетало сознание, что отрезаны. Оно душило, парализовало разум.

Но рядом с Лапетеусом, пригнувшись, выглядывал в окно комиссар, и это удержало его. На чужого капитана, неизвестно как сюда попавшего, он внимания не обратил бы.

Сами, без всякой команды, люди начали отстреливаться.

Больше Лапетеус не видел ни одного немца.

Капитан Пыдрус сказал ему:

— Нужно беречь патроны.

Рядом с домом разорвались две-три мины. Трудно было понять, откуда они прилетели.

— Ох ты, черт! — сказал кто-то, наполовину ругаясь, наполовину причитая.

Напряженно прозвучал вопрос капитана Роогаса:

— Нет ли где-нибудь бесхозного автомата или винтовки?

Примерно полчаса немцы стреляли по всем дверным и оконным проемам. Командир третьего отделения был убит, и капитану подали автомат.

Потом стало тише.

Не ожидая приказа, солдаты разделились и залегли у всех окон и у пробитых снарядами отверстий в стенах.

Снова загрохотали мины. Одна из них упала прямо на перегородку. Двоих ранило.

— Соображаешь, откуда лупят? По-моему, наши минометы. Вдруг не знают, что мы здесь?

Это говорил младший сержант Хаавик рядовому Паювийдику.

— Я не удивился бы. Воюем, словно няньки из детского сада. Но сейчас по нас кроют фрицы, — ответил Паювийдик.

— Ночью надо бы сматываться, — высказал свое соображение Хаавик.

Паювийдик потер колено и сказал:

— Смерть одна — что тут, что там.

Разрывы мин участились.

Лапетеус распорядился, чтобы на каждой стороне дома осталось по два караульных. Остальным приказал укрыться в подвале.

Офицеры посоветовались между собою. Вскоре все узнали, что развалины решено защищать любой ценой.

Когда стемнело, огонь миномета прекратился. На ночь командир взвода разбил людей на две группы. Одни остались отдыхать в подвале, других он расставил у окон. Но никто не смог сомкнуть глаз. В десять часов и в четыре часа ночи немцы под покровом темноты пытались прорваться в развалины. Их отбили.

К утру осталось двенадцать боеспособных человек. К следующей ночи только пять: Лапетеус, Пыдрус, Роогас, Паювийдик и Хаавик.

Счастье, что фрицы почему-то оставили их в покое.

Никто из пятерых не спал и в эту ночь. Разве что кроме Паювийдика, умевшего вздремнуть в промежутке между собственными выстрелами.

Мучали бессонница, голод и жажда.

Рано утром осколками мины ранило Лапетеуса и Роогаса.

В 10.00 наши орудия и минометы открыли плотный огонь. Снаряды рвались и в развалинах.

— Нас считают уже трупами, — крикнул Хаавик Паювийдику.

Тот спросил:

— Махорка у тебя есть? Нет? У меня есть. Бери, скручивай.

Вскоре началось наступление.

Паювийдик и Пыдрус стреляли по немцам, пробегавшим мимо развалин.

Хаавик лежал за грудой кирпича у западной двери и выглядывал наружу. Но он никого не видел.

После того, как подразделения их полка дошли до развалин и прошли дальше, Пыдрус распорядился отправить раненых на перевязочный пункт. Вечером младший лейтенант Лапетеус вернулся из санитарного батальона. Роогаса, у которого было ранение в легкие, эвакуировали в тыл.

Паювийдик, чертыхаясь, разыскивал хозвзвод. У него сосало под ложечкой, и он ругал поваров, запропавших черт те куда.

Хаавик доложил командиру батальона подробности обороны развалин. Он же написал заметку в дивизионную газету, вскоре ему дали орден Красной Звезды…

3

Вдруг майор Роогас сообразил: Андрес Лапетеус пригласил в гости только тех, с кем он до последнего оборонял развалины. Припомнилось и то, что он и Лапетеус после боя несколько сблизились. Они не стали хорошими друзьями, но время от времени он ощущал потребность пойти в пятую роту второго батальона, где Лапетеус был уже командиром роты. Там он встречал и Паювийдика и Хаавика, которого потом послали в военную школу на ускоренные курсы подготовки офицеров. Встречал он порой и медсестру Хельви Каартна, это она в то утро перевязала и его и Лапетеуса.

Да, Лапетеус пригласил именно тех, кто был с ним в развалинах дома, с теплотой подумал Роогас. Он снова позвонил в больницу. Лапетеус все еще не пришел в сознание.

— Как он… вообще?

— Положение серьезное. Тяжелое сотрясение. Сломана часть ребер. Сильные внутренние кровоизлияния. Ранения головы. Сейчас пока ничего точно сказать нельзя. Так скоро мы к нему никого не пустим.

Роогас понял, что дежурный врач считает его нетерпеливым чиновником, которому не терпится допросить главного виновника катастрофы. А ему было просто жаль Андреса Лапетеуса. Он упрекал себя, что вчера вечером держался холодно, сдержанно, что не понял и не хотел понять Лапетеуса.

Майор Роогас решил разыскать Паювийдика и Пыдруса. Их адреса он знал…

Анте Паювийдик сидел на кухне и хлебал картофельный суп.

— Садись, — он указал на табурет. Потом достал из шкафа чистую тарелку, налил и Роогасу. — Приятного аппетита.

Он действовал так спокойно и обыденно, словно майор Роогас был его ежедневным гостем, который заходит по вечерам похлебать супа из миски на уголке кухонного стола. Конечно, Роогас не чужой ему. Как может быть чужим человек, вместе с которым лежали под огнем врага, кто при встрече на улице охотно поболтает с тобой и разопьет бутылочку пива где-нибудь в буфете или в баре. Раза два они были в гостях друг у друга.

Майор Роогас съел несколько ложек супа.

— Лапетеус в больнице, — сказал он тогда.

— Что с ним? — Паювийдик перестал есть.

— Разбился, почти что насмерть.

— Когда?

— Сегодня ночью.

— Как же это случилось?

— Он вас домой не отвозил?

Паювийдик внимательно посмотрел на майора Роогаса.

— Нет. Я успел на поезд. Пыдрус остался там. Не думаю, что он отвозил его.

Роогас уже хотел спросить, почему Паювийдик так считает, но удержался. Ведь он никого не допрашивает. Тем более, что он пришел сюда не как официальное лицо.

— Грустная история, — сказал Роогас, — Вечером мы сидели вместе.

— Он был какой-то странный. Лапетеус вообще-то молчаливый человек, а вчера в основном говорил он. Работал языком, совсем как я или Хаавик. Тот, правда, не пришел.

Роогас подумал, что и ему бросилась в глаза необычная разговорчивость Лапетеуса. Он заметил:

— Хаавик убит.

И рассказал Паювийдику всю историю. Поведал о своих предположениях. Что Лапетеус отвез их домой. В пьяном виде разные делают глупости. Привычно добавил, что подавляющая часть аварий происходит тогда, когда люди, управляя автомашиной или мотоциклом, находятся под воздействием алкоголя.

— Ничего не понимаю, — заметил Паювийдик. — Это несчастье или черт знает что? Хаавик — кобель, это мы все знали. Но что он с женой своего друга и в теперешнем возрасте… Мы не очень-то ладили с Хаавиком, но такого конца я ему не пожелал бы. Жаль человека. Кататься он здорово любил, но таскать санки в гору не хотел… А Лапетеусу я вчера паршиво сказал. Жизнь дьявольски запутанная штука.

После ухода майора Роогаса Паювийдик задумался. Снова обвинял себя в том, что вчера вечером слишком резко говорил со своим бывшим командиром роты. Сразу же, как только Лапетеус открыл ему дверь, он начал придираться.

Огляделся в комнате и поддел:

— Как в кино.

Лапетеус принял это за комплимент.

— Кое-что еще надо сделать, — сказал он, — Но в основном все готово. Жена у меня молодец — ее работа. Удержать трудно, ты ведь знаешь женщин. Для меня бы вполне подошла и более будничная обстановка. На не столь модном диване мягче лежать, но если уж все так, то к чему ссориться.

— И ты чувствуешь себя здесь хорошо?

«Наверно, Лапетеус не понял, к чему я гнул, — размышлял Паювийдик. — Иначе он не сказал бы, что начинает привыкать».

— А я чувствовал бы себя здесь чудно! — совершенно серьезно ответил Паювийдик на слова Лапетеуса. — Пригласил бы, подобно тебе, друзей в гости. Пусть посмотрят, как будет жить советский человек при коммунизме. Пусть учатся у маяков.

Вспоминая вчерашний вечер, Паювийдик упрекал себя — нужно ему было так поддразнивать. И затем выпалить Лапетеусу в глаза, что он позвал их не ради них, а ради самого себя.

Но Паювийдик и теперь не мог объяснить, почему это они понадобились Лапетеусу после десятилетнего перерыва. А вдруг у него было что-то на душе? Мало ли что могло его мучать. Жизнь — не свадебный пир даже для таких людей, как Хаавик.

В свое время они хорошо ладили с Лапетеусом. Конечно, тот был начальство — сперва командир взвода, потом роты; он — подчиненный, красноармеец, впоследствии — сержант и старшина взвода. Порой Лапетеус крыл его вовсю, но в целом относился к нему, как мужчина должен относиться к мужчине. Как будто бы даже немного берег его. Особенно после глупой атаки, когда остальные роты не выдержали и их взвод попал в окружение.

Позднее… да, позднее. В первые послевоенные годы, встречаясь случайно на улице, немного болтали. Разок даже посидели где-то, заказали кое-чего покрепче и вспоминали прошлое. В гости друг друга не приглашали, хотя Андрес каждый раз обещал это сделать. Лапетеус как-то держался в стороне от других. Да и держался ли? Просто жизнь тащила каждого в свою сторону; работа требовала своего, появились новые знакомые и друзья.

В конце пятьдесят второго или в начале пятьдесят третьего он как-то ходил поговорить с Лапетеусом, но это было, так сказать, официальное дело, и Лапетеус принял его в своем кабинете. И тогда они вспоминали войну и свою роту, но уже скорее только для того, чтобы наладить беседу. Больше Лапетеус о приглашении в гости не говорил, хотя жаловался, что ощущает, как ему не хватает прежних боевых друзей. «У тебя в руках сила и власть, разошли приказ, и те, кто настоящие гвардейцы, явятся в мгновение ока». Так он, Паювийдик, сказал, а Лапетеус в ответ скривил рот и вздохнул: мол, со стороны глядя, власти и силы кажется много больше, чем в действительности. Паювийдику еще показалось, что на недостаток власти и силы Лапетеус жалуется скорее для того, чтобы дать понять: от него в вопросе, приведшем Паювийдика в областной исполком, помощи ожидать не очень-то приходится.

Единственный из их роты, с кем Лапетеус сохранил связь, был Виктор Хаавик. Теперь он лежит в гробу, Лапетеус виновник его смерти. По мнению Паювийдика, Хаавик и жена Лапетеуса не случайно оказались в одном «Москвиче». Паювийдик считал очень важным то, что жена Андреса сидела в машине Хаавика.

Вчера вечером Лапетеус был не в себе, теперь Паювийдик все больше убеждался в этом. Андрес вообще очень изменился. Все время говорил, словно был недоволен чем-то, и тут же пытался понравиться им. Держался совсем иначе, чем в прежние времена.

Хоть бы он остался в живых, думал Паювийдик. Решил, что навестит Лапетеуса в больнице. Ведь Лапетеус, несмотря ни на что, фронтовой товарищ. И к тому же сейчас в еще более паршивом положении, чем много лет назад, когда они попали в окружение…

4

И Оскара Пыдруса майор Роогас застал дома.

— Разрешишь войти?

Строевая манера держаться вошла в Роогаса до мозга костей.

— Прошу, прошу.

Роогасу показалось, что Пыдрус, увидев его, несколько смутился.

— Проходи. У меня уже есть один гость, но хороших овец много вмещается в хлев.

— Прости, если я пришел в неподходящее время, — извинился Роогас. — Может быть, мы поговорим здесь? У меня несколько особый разговор.

— Ты знаешь ее. Мне не простят, если мы будем шептаться тут с глазу на глаз.

Майор Роогас, как человек деликатный, почувствовал себя неловко. Он понял, что Пыдрус смутился из-за своей гостьи.

В комнате сидела Хельви Каартна.

Роогас хорошо скрыл свое удивление и приветствовал Каартна, щелкнув каблуками.

Уютно устроившись на диване, она перелистывала какую-то толстую книгу. Хельви протянула ему руку.

— Я хотела сказать — носить мундир..

Посмеялись.

Хельви Каартна все еще выглядела очень молодой. С годами только возмужала. И осталась таким же простым товарищем, каким была раньше. Ее непринужденность, то, что ее абсолютно не потревожило его неожиданное появление, — все это хорошо подействовало на Роогаса. Тут же он вспомнил, ради чего пришел. И то, что когда-то Хельви Каартна любила Лапетеуса.

Пыдрус подмигнул Роогасу:

— Не пойти ли нам теперь снова в прихожую?

И весело захихикал, будто удачно напроказничал.

Роогас не знал, с чего начать. У Паювийдика было проще. Заметив на диванном столике стопку тетрадей, спросил:

— Ты не собираешься бросать преподавание?

— С какой стати?

— Ты говорил, что приступаешь к научной работе.

— Уже начал, — подтвердил Пыдрус. — Второй год тружусь. Но от преподавания не думаю отказываться.

— Извини, — сказал Роогас, — не пойми превратно.

Хельви Каартна с любопытством следила за ними. Так это казалось Роогасу.

Пыдрус усмехнулся.

— И ты не пойми неправильно. Почему бы мне не быть учителем? У нас появились какие-то глупые предрассудки. Один из них — снисходительный взгляд на людей, делающих конкретную работу. Понятие «конкретная работа» не очень точно, но я сейчас не нахожу более меткого. Ну ладно. Преуспевающим и влиятельным человеком считают того, кто крутится в министерстве, командует в комитете, хлопочет в аппарате или интригует в институте. А к учителю или к врачу в поликлинике относятся как к неудачнику.

Роогас ощутил неловкость.

— Я думал…

Пыдрус не дал ему возможности ответить.

— Все причитают: школа не делает того, школа не делает этого, — продолжал он. — Кто должен работать с молодежью? Теперь такая мода: кто считает себя хотя бы в какой-то степени филологом или литератором, тот старается попасть в институт, а по меньшей мере в издательство или в какую-нибудь редакцию. Для художника должность учителя рисования оскорбительна. Счастье еще, что руководители хоров не стремятся стать людьми свободных профессий и не лезут в профессиональные ансамбли. Математики думают только о кибернетике. В свое время никто не считал зазорной должность школьного учителя. А теперь хотят только обобщать, только давать директивы!

Хельви Каартна весело засмеялась.

— Сохраняйте спокойствие! Оскар атакует не вас, а меня. Мы спорили перед вашим приходом.

— Благодарю, — попытался ответить шуткой и майор Роогас. — А я уже чувствовал себя разгромленным.

Пыдрус успокоился.

После недолгого молчания Роогас произнес:

— Я принес вам печальное известие. Умер Виктор Хаавик.

Хельви Каартна содрогнулась.

— Как?!

— Он же вчера вечером звонил из Раквере!

Это сказал Пыдрус.

— Автомобильная катастрофа, — пояснил Роогас. — Лапетеуса в тяжелом состоянии отвезли в больницу. Он-то и налетел на машину Хаавика.

Хельви словно застыла. Она вопросительно смотрела своими большими серо-голубыми глазами на майора Роогаса.

Роогас рассказал о столкновении. Избежал неприятных подробностей, не сказал и о том, что врачи почти не дают надежды на выздоровление Лапетеуса.

— После моего ухода он остался дома, — подумал вслух Пыдрус. — И не выглядел очень уж пьяным. Я ушел около двух часов ночи.

— Авария произошла чуть-чуть после четырех.

— Вся эта история выглядит совершенно невероятно, — заключил Оскар Пыдрус.

Хельви молчала.

— Он восемь лет водил машину, — заметил Роогас. — Сперва они купили «Победу», потом приобрели «Волгу». До сих пор у него даже талон не меняли.

— Когда вы ушли, мы обсуждали разные вещи, — вставил Пыдрус. — Говорили о времени и о поведении людей. Мне показалось, что он подозревает, будто прежние товарищи держатся от него в стороне. Он так и выпалил: мол, старые дружки обвиняют его. Я еще успокаивал его, хотя и не совсем понял, что он хотел сказать.

Некоторое время они сидели молча.

Потом Хельви сказала:

— Андрес очень любит свою жену. Наверно, ему сейчас ужасно тяжело.

Роогас опять отметил, что никто не говорит о Хаавике. И он сам тоже.

— Лапетеус знает, с кем он столкнулся? — спросил Пыдрус.

— Вероятно, нет. Ему скажут это не раньше, чем разрешат врачи. Иначе это может стать роковым. Сам он не мог узнать людей, сидевших в «Москвиче». Все произошло в одно мгновение. Свет ослепил. Лапетеус сразу же потерял сознание.

Роогас заметил, что Пыдрус следит за Хельви.

Они сидели в маленькой комнате. Все стены были заставлены книжными полками. И та, у которой находился диван. Перед окном стоял маленький письменный стол, заваленный бумагами, раскрытыми журналами и книгами. И на низком столике перед диваном рядом с тетрадями лежали книги, листки с машинописным текстом, чистая бумага.

Хельви поднялась.

— Я вскипячу кофе.

Роогас подумал, что она здесь свой человек. Теперь он больше не удивлялся, что Хельви вчера поручила Пыдрусу извиниться за нее.

Пыдрус убрал все с диванного столика, накрыл его скатертью и поставил чашки. Роогас вспомнал, что когда-то он так накрывал стол для Хельви. Она тогда неожиданно пришла к нему, и он до сих пор. благодарен ей за это посещение.

Появилась Хельви с кофе. Глаза у нее покраснели.

Мужчины вспомнили свою демобилизацию и то, как они тащились в Таллин на скамейках дремавшего на каждой станции поезда. Хельви сразу же поняла, о чем говорили. Ведь и она была тогда среди них.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

В купе они сидели вшестером. Высокий и широкоплечий капитан Андрес Лапетеус, бывший командир пятой роты. Вчерашний батальонный адъютант, вечно хлопочущий, непоседливый Виктор Хаавик, на плечах которого поблескивали новенькие лейтенантские погоны. Очаровательная, с большими серо-голубыми глазами медсестра санбата Хельви Каартна. Коренастый Оскар Пыдрус, бывший заместитель командира батальона по политчасти, солдаты привычно называли его комиссаром. Офицер штаба дивизии майор Лаури Роогас, продолжавший службу в Советской Армии. Шестым был незнакомый им артиллерист, старший лейтенант, находившийся в купе уже раньше их, — вероятно, он сел в Тапа — и не принимавший участия в беседе. Он явно не знал эстонского языка.

Андрес Лапетеус, прислонившись широким, угловатым плечом к стенке купе, искоса поглядывал на Хельви Каартна и уже в который раз думал, что больше он не должен откладывать разговора, который внесет во все полную ясность. Потом у него промелькнула мысль, что поезд скоро прибудет в Кехра. Он был оживлен, мысли разбегались.

— Капитан, — обратился к нему лейтенант Хаавик. Он хотел что-то спросить, но Лапетеус прервал его:

— Брось, Виктор. Попробуй без званий. Не забывай, что мы уже демобилизованы. Де-мо-би-ли-зо-ва-ны, — повторил он по слогам. — Гражданские. Постарайся привыкнуть.

— Так скоро не привыкнешь, — заметил майор Пыдрус. Скрестив руки на груди, он смотрел то на одного, го на другого. — Я ожидал как манны небесной дня, когда смогу повесить мундир на вешалку, а теперь, когда этот день наступил, вдруг как-то растерялся.

Лейтенант Хаавик засмеялся громко и весело. Он выглядел совсем молодым, удлиненное, загорелое лицо дышало здоровьем и энергией.

Когда он смеялся, открывались его здоровые широкие белые зубы.

— Для меня ты останешься капитаном. И теперь, когда ты больше не капитан, ты не можешь запретить мне называть тебя капитаном.

Посмеялись.

Хельви Каартна хотела сказать, что Лапетеус останется капитаном и для нее, но удержалась. Потому что и Андрес сдерживался.

— А для меня этот час, который уже наступил для вас, означал бы целую катастрофу, — произнес майор Роогас. — Что я стал бы делать? Я не учился ничему другому, кроме военного дела, и, если говорить честно, это мое призвание.

Хельви Каартна покачала головой:

— Я вам не верю. Война не может быть чьим-либо призванием. И вашим — меньше всего.

— Не огорчайте меня. После средней школы я поступил на курсы аспирантов[2], оттуда в военную школу, из нее — на войну. Между учебой год служил в пулеметной роте и второй — командиром взвода в военной школе. Армия была моим домом, школой и местом работы. Война действительно не является моим призванием. Это я почувствовал уже под Великими Луками. Мне стало ясно, что война это нечто иное, чем маршировка, разборка и сборка вслепую пулемета и тщательно разрисованная условными знаками и черточками схема наступления на тактических учениях. Точнее говоря, моим призванием является содействие военному обучению.

Слова майора Роогаса относительно содействия военному обучению рассмешили всех. Они вообще часто хохотали и тогда, когда к этому не было причин. Самым серьезным оставался майор Роогас, для которого сегодняшняя поездка была обычной служебной поездкой в Таллин. Остальные, только что демобилизованные, уезжали из части.

Андрес Лапетеус бросил взгляд в окно и отметил:

— Кехра.

— Капитан, — снова начал Хаавик.

И снова Лапетеус прервал его:

— Перестань, Виктор.

Пыдрус опять сказал:

— Так скоро не привыкнуть.

Хельви Каартна смотрела на Андреса и думала, что привыкнуть действительно трудно. Она искала, но не могла уловить его взгляд.

— Капитан, ты уже знаешь, куда тебя направят на работу?

На этот раз Хаавик выпалил всю фразу одним духом, так что Лапетеус не успел ему помешать.

Хельви и Пыдрус захохотали. Усмехнулся и Лапетеус.

Майор Роогас улыбнулся.

Лапетеус заметил, что Хельви следит за ним, и отвел взгляд. Тут же ему показалось, будто Хельви поняла, что он специально смотрит в сторону, и ему стало неловко. Он в свою очередь попытался поймать ее взгляд, но теперь она, видимо, избегала его взгляда. Неужели Хельви догадалась?

— Работы невпроворот, — неопределенно ответил он Хаавику. Точнее он и не мог бы сказать, так как нигде ничего не выяснял. Он знал лишь одно — из-за работы нет нужды нервничать, какое-нибудь место он в любом случае получит. Сказав так, он снова бросил взгляд на Хельви, но и теперь не разобрался, поняла она его или нет.

— Вы, вероятно, станете партийным секретарем? — Хаавик обратился к майору Пыдрусу. — Вы были комиссаром, и место секретаря горкома или укома чудесно подошло бы вам. Если я ошибаюсь, прошу наказания полегче. Сегодня у меня язык не стоит на месте. В конце концов, все плохое и трудное позади, а впереди так много нового и хорошего, что глупости невольно лезут на язык.

Роогас запротестовал:

— Не плюйте в колодец, из которого вы до сих пор утоляли жажду.

Когда Хаавик вопросительно посмотрел на него добавил:

— Я подразумеваю армию.

— Эти четыре года, что мы носили оружие, быть может, самые содержательные годы в нашей жизни, — сказал Лапетеус и опять посмотрел на Хельви. Теперь он поймал ее взгляд, и они испытующе посмотрели друг другу в глаза. «Хельви сегодня странная, — про себя размышлял Лапетеус. — Все же догадалась». Он не собирался оскорбить Хельви, совсем нет. Она замечательная женщина. Лапетеус хотел, чтобы все окончилось хорошо, чтобы он ни в чем не остался ее должником. Но он не мог освободиться от ощущения вины. Он ничего не обещал Хельви, не связывал себя клятвами. Все пришло словно само собой. Если бы это так и окончилось! Но Андрес Лапетеус чувствовал, что так, само собой, это окончиться не может. Что такой конец был бы неестественным. Однако ему было все труднее представить себе свой брак с Хельви.

— Я этого так не думал, — пояснил свои слова Хаавик. — Я не подразумевал Советскую Армию. Я не подразумевал батальоны и полки, где мы служили. Замечательные дела, которые мы делали. Боевое братство и фронтовую дружбу, которые нас объединяли. Я подразумевал войну. Навязанную фашистской Германией кровавую бойню.

— Боевое братство, фронтовая дружба, кровавая бойня. Вы любите громкие слова, — сказал Пыдрус.

— Виноват, признаюсь, — всем своим моложавым лицом улыбнулся Хаавик и сверкнул широкими белыми зубами. — Мы расходимся, но дружба останется. Я говорю не только о нас, едущих в столицу, а о всем нашем батальоне. О всей нашей дивизии и о всем нашем корпусе. Куда бы мы в будущем ни попали, всюду будут друзья и хорошие знакомые. Люди, с которыми ты в свое время хлебал суп из одного котелка, делил хлеб и патроны, теперь секретари комитетов партии, председатели исполкомов, начальники милиции, директора фабрик, заведующие магазинами…

— Ты рисуешь нам весьма розовое будущее, — остановил его Лапетеус.

Оскар Пыдрус с интересом смотрел на Хаавика.

— А на какую должность вы претендуете?

— Пойду на любое место, где я нужен советской власти.

Лапетеус подтрунил:

— Советской власти будут нужны не только начальники.

— Так ведь я самый маленький начальник среди вас, — снова показал свои крепкие зубы Хаавик.

Он говорил беззаботно и легко, но в действительности будущее беспокоило его. Душу лейтенанта, теперь уже лейтенанта запаса, Хаавика не тревожила забота, найдет ли он место или нет. Работа, конечно, есть везде. Именно обилие работы и заставляло нервничать. Хаавик был убежден, что у него есть способности и энергия, и горел желанием показать, на что он способен. При этом он твердо считал, что где-нибудь в провинции он так и не сможет расправить крылья. Родом он был из Пайде, и перспектива плесневеть в таком крохотном городке до конца жизни вызывала у него мурашки на коже. Хаавик стремился в Таллин. Характер работы не так важен, важно, где находится предприятие или учреждение, с которым он свяжет свою судьбу. Он верил, что справится со всем, как справлялся с любым поручением в армии. Из рядовых поднялся до батальонного адъютанта, и если бы не конец войны, то сейчас он уже служил бы в штабе дивизии, как Роогас. Кое-куда он заходил позондировать почву, но, как нарочно, его приглашали то в Выру, то в Раквере или в Хаапсалу. Если это сочтут необходимым, он пойдет и в эти сонные места, но почему именно его должны направить в уезд? Разве в центре так уж много энергичных, дееспособных, быстро осваивающихся людей? Своей бедой Хаавик считал невысокое звание. Почему-то он думал, что лейтенантов «раскидают по местам», — странное выражение, смысла которого он побаивался. С капитанами и майорами дело совсем другое. Таллин, в крайнем случае Тарту. Не говоря уже о полковниках. Перед ними раскрыты все двери. Садись хоть в кресло народного комиссара. Ну, если и не в кресло народного комиссара, то все же за дубовый стол директора какого-нибудь большого предприятия или заведующего центральным учреждением. На такой должности человек уж сможет показать себя.

— Я вернусь на фабрику, — решила Хельви Каартна. — Сейчас, может быть, получу котонную машину. До войны мне ее не дали. Но теперь я не отступлюсь.

— Вы же медсестра, — напомнил ей майор Роогас.

— Сестру из меня сделала война. В мирное время такие плохо подготовленные медработники не нужны. Меня всерьез привлекает текстильное дело.

— Вы хорошая сестра и можете стать хорошим врачом, — заметил Оскар Пыдрус.

Это мог бы сказать и Андрес Лапетеус. Эти-то слова Хельви и ожидала от него. Хорошая она сестра или плохая, — из находившихся здесь лучше всех знали Андрес и майор Роогас. Обоих она перевязывала. Во время боев под Великими Луками, когда взвод Андреса попал в окружение. Осколок мины разорвал мускулы на его плече. Андрес не дал эвакуировать себя в тыл. Хельви хорошо помнила, как вел себя тогда Лапетеус. «А кость цела?» — допытывался он у нее. «Цела», — заверила она. «Значит, калекой не останусь? — продолжал Андрес. — Литр или два крови не в счет». — «До смерти вам еще далеко», — улыбнулась она. Ей показалось, что этот высокий и широкоплечий офицер немного струсил. Но Андрес не трусил. Это Хельви поняла сразу, когда он приказал отвезти себя из санитарного батальона обратно в полк. Тогда-то и началось их знакомство. Но Андрес молчит. Хотя раньше он говорил об учебе на врача почти теми же словами, что и Пыдрус.

Хаавик болтал.

— Я вижу вас уже директором «Красного Кильгаса»[3] или «Пролетарской железной нити»[4]. Я приду к вам добывать по блату чулки.

Он смотрел на нее мягким взглядом своих карих глаз. Присутствие Хельви Каартна всегда действовало на него. Он думал, что если Хельви и Андрес разойдутся, он обязательно разыщет ее. Едва ли тогда Хельви будет так строптива, как сейчас.

— Вы ведь носите носки, — уколол майор Роогас.

2

Он сказал это довольно ядовито. Более ядовито, чем хотел бы и чем это подходило к обстановке добродушной болтовни.

Не с легким сердцем ехал майор Роогас в Таллин. После того, как он узнал, что там его никто больше не ожидает, он не радовался поездкам в город. Он даже избегал служебных командировок в Таллин. На этот раз ему не удалось послать вместо себя кого-нибудь другого. Но он решил вообще не ходить домой. Чего он туда пойдет, если там ожидают немые стены и покрытая слоем пыли мебель. Пообедает в столовой штаба корпуса и вернется с первым же поездом. А то, если остаться подольше, неминуемо окажется на улице Кундера.

О майоре Роогасе говорили, что он человек с сильной волей, владеет собой. По внешности это было не легко сказать. Мягкие черты лица, мечтательные светлые глаза и чуть-чуть хрупковатая для офицера фигура. Возможно, что определение — сила воли и самообладание — не точно отвечало его сущности. Но так писали о нем в служебных характеристиках. Правильнее было бы назвать его человеком, который не любит раскрывать перед миром свои заботы. Один переносил свои горести и муки, редко делил он с другими и свои настоящие, большие радости. При этом Роогас не был каким-то раком-отшельником, который чуждается людей и которого чуждаются люди. Он держался так же, как и другие: ценил приятную беседу, за столом не отказывался от рюмки, охотно танцевал, и если просили, то и пел. Его считали хорошим товарищем, им он и являлся. Майор Лаури Роогас не был двуличным или неискренним, но мир своих чувств он держал на замке. Узнав, что женщина, на которой он женился за полтора года до войны, сбежала в Швецию, он никому не стал жаловаться. Почему ока сбежала, этого Роогас был не в силах понять. Ведь Велли любила его. И поклялась ждать, будь что будет. Но не ждала. Человек гордый, майор Роогас не пытался узнать у родных или знакомых, нашла ли Велли себе кого-нибудь другого или нет. И тетке, от которой у жены не было секретов и которую Велли в свое время посвятила в тайну их только что зародившейся любви, он не задал ни одного вопроса. Он только выслушал многословные заверения, что Велли держала его фотокарточку на ночном столике и все время плакала, горюя о разбитом счастье. Выслушал и коротко сказал: «Благодарю». Поведение майора Роогаса испугало старую женщину, больше она не пыталась увидеть его. Роогас сказал себе, что, раз Велли решила уехать, значит, у нее были причины, перевесившие его, Лаури, и ту страну, где она жила. А если у Велли были такие причины — скатертью дорога.

Майор Роогас старался забыть жену, пытался вырвать ее из своего сердца, но не мог. Стремление быть сильнее своих чувств, скрыть от всех, насколько тяжел удар, постигший его по возвращении в Таллин, требовало от него очень многого. Он стал неуравновешеннее и порой очень легко раздражался. И сейчас безобидная болтовня лейтенанта Хаавика настолько задела его, что он утратил свое природное добродушие.

Хельви Каартна удивленно посмотрела на Роогаса. Она ничего не знала о жене майора, но, инстинктивно почувствовав, что он вовсе не шутит, сказала Хаавику:

— Не приходите. Чулок я вам не дам.

Андрес Лапетеус отметил:

— Станция Раазику.

— Забыть фронтового товарища — страшный грех, — неизменно весело и по-прежнему глядя на Хельви, защищался Виктор Хаавик, — Не знаю, куда Данте поместил бы совершивших такое преступление, — о них он прямо не говорит, — но, на мой взгляд, они заслуживают не меньшего наказания, чем обычные предатели, а именно — девятого круга ада.

— Вам повезло, товарищ Каартна, — заметил Пыдрус. — Я уже опасался, что лейтенант пошлет вас в пасть Люцифера.

— А что ожидает расхитителя социалистической собственности? — обратилась к нему Хельви.

— Ленин приказывал ставить их к стенке, — ответил Пыдрус.

— Вот видите — или в пасть Люцифера, или к стенке. — Хельви повернулась к Хаавику — А вы предлагаете мне место директора!

Посмеялись.

Андрес Лапетеус думал, что он не должен причинять Хельви боль. Не то он будет подлецом. Их отношения или окончатся чисто, и они расстанутся друзьями, людьми, которым не в чем упрекнуть друг друга, или будут продолжаться дальше. Если Хельви обязательно хочет, если Хельви иначе не представляет себе жизни, тогда он женится на ней.

— Простите меня, я не стану отправлять вас ни в пасть Люцифера, ни в девятый круг ада, и за чулками я не приду, — Хаавик улыбнулся Хельви своей лучшей улыбкой. — Не приду даже за носками. Ведь теперь мы получим карточки и все наладится законно. Но фронтовых друзей — я не смею сказать так, как хотел бы, боюсь заслужить новый упрек за употребление звонких слов, — но фронтовых друзей не будем забывать. Куда бы мы ни попали, чем бы ни занимались. Вас я просто не мог бы забыть.

Он повернулся к Лапетеусу и снова спросил:

— Так что, ты ничего не знаешь? Даже того, закрепишься ли в Таллине или скроешься в ширь лесов или тишину полей?

— Ты сказал верные слова, — заговорил Лапетеус. — Те, кто подружились в дни войны, останутся друзьями на всю жизнь.

Андрес перехватил взгляд Хельви и улыбнулся ей. И Хельви улыбнулась.

Оскар Пыдрус, приметив это, подумал: «Лапетеусу достанется хорошая жена».

Роогас, поймавший себя на мысли, что на улице Кундера его ожидает могильно-тихая, брошенная квартира, заставил себя сказать Хаавику:

— Вы могли бы остаться в армии.

— Я не профессиональный военный, как вы. Во время войны дело другое. Тогда место мужчины в армии. Я, между прочим, пошел на фронт добровольно. Еще в тысяча девятьсот сорок первом году… Теперь, когда Германия и Япония капитулировали, Советская Армия не нуждается больше в командирах, подобных мне. Офицеру мирного времени недостаточно шестимесячных курсов. Парадоксально, но правильно.

Чтобы не остаться один на один со своими мыслями, майор Роогас продолжал:

— Вы еще молоды. Военные школы открыты перед вами.

— Теперь уже поздно, товарищ майор. Но об этом со мной говорили и раньше. В армии пусть остаются те, кто действительно интересуются военным делом. У кого, как вы сказали, призвание. У меня в мирные дни этого призвания нет.

— А какое у вас призвание? — вмешался Пыдрус.

С такой точностью Виктор Хаавик не обдумывал своего будущего. Когда-то его увлекла электротехника, и он даже хотел пойти в политехникум, но отец так красиво расписал ему профессию юриста, что он отказался от мысли учиться на электромонтера. Адвокат мог работать в суде, в торговле, на любых предприятиях, в общественных организациях, — одним словом, всюду. Адвокаты были городскими головами, уездными старшинами, членами советов банков, издателями газет, членами Государственной думы, даже президент был адвокат. Так говорил отец — мельник и владелец маленького дома, в юности мечтавший о гораздо большем. Сороковой год перечеркнул юриспруденцию в устремлениях Виктора Хаавика. Во всех газетах крыли адвокатов-политиканов. Он понял, что если не поставить перед собой новых целей, то жизнь столкнет его со своей телеги. И будет он до смерти киснуть в крохотном городке и упражняться в остроумии по поводу безобразий, учиняемых согражданами. Это и будет

его единственным развлечением. После окончания гимназии Виктора Хаавика, как он говорил, пригласили на ответственную работу в горисполком. Война увела его в широкий мир. Обратно в Пайде, даже на должность городского головы, он ни за что не хотел. Ни одна профессия толком не привлекала Хаавика — он стремился на такое поле деятельности, где были бы широта, стремительность, размах. Пыдрусу он ответил:

— Я знаю, что не является моим призванием, но не знаю того, что им является. Это беда моего поколения, которое в годы, когда человек обычно находит себя, было на поле брани.

Неожиданно для самого себя у майора Роогаса возникла мысль предложить свою квартиру Каартна и Лапетеусу. Он не может жить один в комнатах, где каждая мелочь говорит о Велли. Не сможет и с другой женой.

— Я знаю твое призвание, — настаивал Лапетеус. — Ты хочешь быть кадром. Руководящим кадром. Не принимай оскорбленного вида — всех нас считают кадрами. Тебя, меня, Пыдруса и Каартна.

Хаавик не сразу понял, смеется над ним Лапетеус или говорит всерьез.

Пыдрусу показалось странным, что Лапетеус не называет Хельви по имени.

— Да, нас считают кадрами. Но не какими-то руководящими кадрами вообще, а людьми, которые будут заниматься совершенно определенным делом, — сказал он, поглядывая на Андреса и Хельви.

— У меня нет специальности, — быстро ответил Хаавик. — Опять беда моих сверстников. Конечно, тех, которые не стояли в стороне от борьбы.

3

Когда поезд остановился на Таллинском вокзале, Андрес Лапетеус сказал Хельви:

— Разреши твой чемодан.

У него был только вещмешок, который он перебросил через плечо.

— Спасибо. Он легкий.

— Все же. Я провожу тебя.

Хельви ожидала других слов. Хотя и догадывалась что их не будет, но ждала. Ждала, несмотря ни на что! Даже сейчас, здесь, в коридоре вагона, где все теснились, цепляясь друг за друга вещами.

— Чемодан почти пустой. Я уже позавчера все перевезла в город.

— Такой чемодан и пустой-то не легко поднять. У тебя завернулась портупея. Постой, я поправлю.

— Спасибо.

Чемодан Хельви несла сама.

— Чудесная погода. Таллин улыбается нам, — произнес Андрес Лапетеус; сейчас он должен был говорить, по-другому не мог.

Хельви молчала. Она была чуть выше его плеча.

Они вышли на площадь перед вокзалом. Над деревьями поднимался зубчатый гребень крыш и башен Вышгорода.

— Счастье, что Вышгород уцелел.

И это сказал Лапетеус. Он продолжал:

— Когда я сразу же после боев впервые попал в Таллин, я сильно волновался. Сто километров мы ехали часа три. Мосты разрушены, на одном броде увязли. Не скоро выбрались. Но странно — чем ближе был город, тем больше я успокаивался. Потом совсем вошел в норму. У ратуши — тогда мы проехали прямо в центр города — я сошел с машины так, словно и не был в трехлетней отлучке.

На Башенной площади Хельви остановилась.

— До свидания, — протянула она руку.

Андрес крепко пожал ее.

Для обоих это было трудное мгновение.

— Когда мы увидимся?

— Я не знаю. Я действительно не знаю.

— Через несколько дней я, если позволишь, разыщу тебя. И я сейчас ничего не знаю. Куда меня назначат, что со мной будет. — Он не сказал, что будет с нами. — При первой возможности навещу тебя. Ты все же могла бы дать мне свой чемодан.

— Не нужно, Андрес. Ну, до свидания. Я тороплюсь. Обещала маме прибыть к одиннадцати. Не хочу заставлять ее ожидать.

Хельви повернула вправо и пошла мелкими торопливыми шагами. Словно убегала.

Лапетеус долго смотрел ей вслед, потом пошел дальше. Настроение было более чем горькое. Глупо все получилось. Он чувствовал себя виноватым перед Хельви. Почти негодяем.

Он догадывался, что Хельви ожидала от него слов, которые все разъяснят. Но у него не хватило решимости их сказать. Как ты сообщишь, что теперь — конец. После того, как Хельви более двух лет была твоей женой, после того, как ты неоднократно говорил ей, что она для тебя все.

Говоря ей о своей любви, Андрес Лапетеус не лгал. Тогда он любил Хельви, Еще и сейчас — как только что в поезде — бывали мгновения, когда Андрес Лапетеус понимал, что он обманывает себя, убеждая, будто больше не любит Хельви. Он знал, что самое правильное было бы жениться на ней. Но чаще он был убежден в обратном.

Год назад казалось само собой разумеющимся, что рано или поздно они поженятся. О свадьбе они с Хельви никогда не говорили. Андрес не придавал никакого значения тому, будет ли их любовь официально зарегистрирована в каком-нибудь сельсовете или нет. И Хельви никогда не заводила разговора об этом — она любила, и этого ей было достаточно.

То, что казалось год назад само собой разумеющимся, теперь поколебалось. Сомнение, не будет ли женитьба на Хельви ошибочным шагом, возникло после боев в Курляндии. Оно усилилось в конце войны, когда они торжественно, осыпаемые цветами, маршировали сквозь Ригу и Пярну в Таллин. Сперва Андрес Лапетеус подавил свои сомнения. На вечере, устроенном в их честь в Пярну, он все время танцевал с Хельви и вел себя так, будто только что влюбился. Хельви даже спросила, у него, что случилось. «Война окончилась, — нежно прижал ее к себе Андрес. — А наша любовь живет. Наша любовь сильнее войны и фашизма». Так говорил он. Они улыбались друг другу и были счастливы.

Но мысль, что их брак будет ошибкой, оказалась упрямой. Она снова и снова пробуждалась, прорастала и давала побеги. Андрес Лапетеус заверял себя, что с его стороны было бы подлостью бросить Хельви. Что из того, что многие смотрят с предубеждением на женщин, служивших в армии. Хельви была рядом с ним в самые тяжелые времена, поддерживала и обогащала его своею любовью, была ему другом, товарищем и женой. Она любила его по-прежнему и была в своей любви так естественна и нетребовательна, что Андрес стыдился самого себя.

И все же Лапетеус не подавил своих сомнений. Они разрослись и заглушили возражения. А когда началась демобилизация офицеров, он стал избегать продолжительных встреч с Хельви. Теперь он радовался, что фронтовые условия не позволили ему поселиться вместе с нею. Находясь в Аэгвийду[5], это можно было сделать, но они уже привыкли к мимолетным свиданиям. К тому же Андреса терзали думы, которые ставили под сомнение его брак с Хельви.

Порой Лапетеусу казалось, что Хельви видит его насквозь. Как сегодня в поезде. Раньше она часто приходила к нему в гости, но последние два месяца не показывалась. Из-за этого Лапетеус даже ревновал. Но беспричинно — он ни в чем не мог упрекнуть ее. Лапетеус однажды поймал себя на мысли, что хорошо бы, если Хельви пофлиртовала с кем-нибудь, хотя бы совсем невинно. Это могло бы стать хорошим предлогом для окончания их отношений. Лапетеус даже испугался, что он может так подло думать. После этого он старался быть с Хельви особенно нежным и внимательным.

Андресу Лапетеусу было трудно признаться и в том, что чувство Хельви чище и сильнее, чем его. Если бы Хельви вела бы себя навязчиво, если бы она упрекала его, он не испытывал бы таких угрызений совести. Но Хельви словно давала ему время прийти к какому-то решению. Порой Лапетеусу казалось, что теперь он пойдет к ней, расскажет все, что у него на сердце, и попросит прощения. Она умна и великодушна, поймет, и они расстанутся друзьями. Но стоило Лапетеусу встретиться с Хельви, как его намерение исчезало. Он начал бояться взгляда серо-голубых глаз, перед которым чувствовал себя обезоруженным.

Андрес все дальше и дальше откладывал решающий разговор. Сейчас он понял, что вообще не сможет заговорить об этом. И что теперь это даже бессмысленно. Хельви и так все понимает.

Легче от такого вывода не стало…

Андрес Лапетеус так углубился в свои мысли, что не заметил майора Роогаса, который остановил его.

— Извините, — сказал ему тот, — я хотел поговорить с вами.

— Пожалуйста, — Лапетеус пытался угадать, что от него хотят.

— У меня в Таллине пустует квартира. Если вам потребуется более просторная жилплощадь, можете рассчитывать на нее.

Этого Андрес Лапетеус не ожидал. Ни от кого, и меньше всего от майора Роогаса. Одновременно он почувствовал, что шея его краснеет.

— Спасибо, — сказал он. — Большое спасибо. Но мне не понадобится жилплощадь.

Роогас и виду не подал, что слова Лапетеуса поразили его.

— Тогда еще раз извините. Всего хорошего.

— Всего хорошего. Спасибо, что подумали обо мне.

Уже собравшийся уходить Роогас остановился и желчно добавил:

— Я думал не только о вас.

— Тогда уж поговорите с… товарищем Каартна.

Одновременно они взяли под козырек и одновременно повернули — каждый в своем направлении.

Андрес Лапетеус был раздражен. Последние слова Роогаса он воспринял как сознательное оскорбление. Что за дело другим до его взаимоотношений с Хельви? Чем больше он размышлял о том, что сейчас произошло, тем сильнее затронутым он себя чувствовал.

Он сердился все больше и больше.

4

На следующий день Лапетеус проснулся в странном настроении. Прежде всего он разочаровался в утре. Вернее, в своих ощущениях после того, как открыл глаза, посмотрел сквозь окно на крыши и трубы соседних домов и сказал себе, что теперь это, значит, произошло. Опять стал гражданским человеком. Гражданский — какое серое, деревянное слово. И настроение было какое-то серое. В мечтах в свое первое гражданское утро он просыпался спокойным и бодрым. Как надлежит человеку, успешно закончившему долгий, длившийся годы, поход и начинающему новый, еще более длительный. Все вокруг светло, просторно, даже празднично. Он неторопливо одевается, не спеша пьет кофе и спокойно обдумывает, с чего начинать свои дела. У него нет сомнений и колебаний, ничто не мучает и не терзает его, он знает, чего хочет, все ясно, и путь, по которому он пойдет, интересен и увлекателен. Это не легкий и гладкий подъем в гору, а тропа, которая потребует всех сил. Так он представлял себе это. Но теперь, когда оно наступило, Лапетеус не ощущал ни особой бодрости, ни подъема. Слегка пульсировала жилка на виске, и все было невыразимо буднично.

Лапетеус посмеялся над собой: почему он должен ощущать какое-то особое опьянение? Он уже полгода знал, что скоро демобилизуется. И разве не излил он свой восторг уже раньше, не продумал все свои возвышенные мысли, не составил энергичные планы?

Это немного успокоило его, но потом неопределенно-тоскливое настроение вернулось снова.

Похмельем попытался Лапетеус объяснить свое плохое настроение и поднимающееся откуда-то изнутри беспокоящее недовольство. Что ж, вчера вечером они еще раз отпраздновали демобилизацию, и весьма бурно. Он пил больше обычного. Уже поэтому у него были причины упрекать себя. Но почему он глушил рюмку за рюмкой? Чтобы забыть слова Пыдруса.

Тот потряс его. Сперва спросил, где Хельви. Когда Лапетеус пожал плечами, Пыдрус долго смотрел на него и наконец произнес:

— Ты или слепой или обыкновенная скотина.

Сказал он это так спокойно, что Лапетеус невольно застыл. Он считал Пыдруса своим другом, поэтому сказанное подействовало на него еще сильнее.

Андрес пил водку и думал, что кашу, которую он заварил, придется ему же и расхлебывать. Выпил еще несколько рюмок. В голове вертелась единственная мысль: пусть оставят в покое его отношения с Хельви. Когда после закрытия ресторана они собирались домой, он взволнованно доверился Пыдрусу:

— Я не люблю больше Хельви.

Теперь, утром, Андрес Лапетеус вспомнил все. И вчерашний инцидент с майором Роогасом. И то, что Хельви, наверно, заметила, как он избегал ее взгляда. И что он снова отложил решающий разговор.

Лапетеус понял: утро испорчено. Испорчен день. Быть может, много дней, прежде чем все позабудется и перестанет скрести и царапать в его душе.

Об этом он размышлял и по дороге в райком партии. Хорошо, если бы отношения людей всегда оставались ясными и чистыми. Нужно иметь силы быть великим и чистым.

«Нужно, нужно, нужно», — повторял он мысленно.

И снова посмеялся над собой — он вроде Виктора стал употреблять возвышенные слова. Хаавик мог бы попробовать пойти в журналистику: он совсем не плохо писал о боях, печатался в дивизионной газете и в «Рахва Хяэль»[6]. Потом пришла мысль, которая, казалось, лишь выжидала где-то в тайниках мозга подходящего случая: не будет ли все же правильнее жениться на Хельви?

Нет, Хельви уже прошлое. Как прошлое теперь и война.

Так заверял себя Андрес Лапетеус.

В райкоме партии с ним беседовал Мадис Юрвен — секретарь, занимающийся кадрами.

Лапетеус не знал его, хотя фамилию слыхал. С первого взгляда трудно было что-нибудь сказать о Мади-се Юрвене. Среднего, пожалуй даже высокого, роста, худощавый. Карие острые глаза и мягкий, тупой подбородок. Узковатые плечи — и опять-таки несоответствие — необычно большие руки.

— Раньше вы работали в лесной промышленности?

Секретарь предварительно ознакомился с его делом. Это польстило Лапетеусу.

— Полтора года проработал в лесничестве Сааревере, — ответил он. — Сперва лесорубом. Потом в канцелярии. Последние три месяца замещал заболевшего бракера.

— Как вы отнесетесь к тому, что партия направит вас в Министерство лесной промышленности?

Андрес Лапетеус догадался, что о его направлении на работу уже советовались. И это оставляло приятное впечатление.

— Я не очень-то знаю лесное дело. Дерево свалить умею. Немного ориентируюсь в погонных метрах и в кубометрах. Но этого мало.

Мадис Юрвен подумал и спросил:

— Какое дело вы знаете основательно?

После окончания средней школы Андрес Лапетеус работал в разных местах, но обычно или подсобным рабочим, или учеником. Год выполнял в банке обязанности средние между младшим чиновником и рассыльным. Попытал счастье, работая агентом при магазине, торговавшем пишущими и другими канцелярскими машинками. Затем попал в лес. В первый год советской власти работал в Управлении шоссейных дорог учетчиком-плановиком. Никакой специальности у него не было. Признаваясь в этом, Лапетеус понял, что с Юрвеном говорить не просто. Он имеет дело с человеком, быстро вникающим в суть дела.

— Лесная промышленность сейчас нуждается в людях, — продолжал Юрвен. — В энергичных, достойных доверия людях, способных обеспечить безоговорочное выполнение планов лесозаготовок. Как всегда, успех дела решают кадры. А с кадрами там плохо. В лесной промышленности собрался самый различный элемент. Там можно встретить бывших констеблей, даже головорезов из полицейских батальонов, кого угодно. Не стоит забывать и того, что лесничие — мне говорили об этом — обычно были начальниками местного кайтселийта[7]. Трудно ожидать от таких кадров хорошей работы. Мы рекомендуем вам не легкую работу, товарищ Лапетеус.

Лапетеус почувствовал, что ему трудно возражать против предложения Юрвена.

Беседа продолжалась долго.

Заканчивая разговор, Мадис Юрвен спросил:

— Вы служили вместе с товарищем Пыдрусом?

— Товарищ Пыдрус был заместителем командира нашего батальона по политчасти, — ответил Лапетеус.

— Как люди к нему относились?

— Нормально. Он был хорошим комиссаром.

Юрвен подумал о чем-то и закончил разговор:

— Ладно. Желаю успеха на месте новой работы. Мы уверены, что вы не подведете партию.

Лапетеус поднялся и крепко пожал протянутую ему широкую руку, этакую лапу.

Когда он уже был у двери, Юрвен задал ему еще один вопрос:

— Извините, товарищ Лапетеус, вы женаты?

Лапетеус медленно обернулся. Похоже, что вопрос задан не без задней мысли.

— Нет, товарищ Юрвен, — спокойно ответил он.

В острых глазах секретаря что-то блеснуло. Смех? Насмешка?

— До свидания, товарищ Лапетеус.

— Всего хорошего.

По дороге домой Андрес Лапетеус размышлял, что Юрвен не случайно задал свой последний вопрос. Ведь он читал его анкету. Там же ясно сказано: «Холост». Почему же Юрвен так спросил?

Идя в райком партии и теперь, возвращаясь оттуда, Андрес Лапетеус заверил себя, что завтра он разыщет Хельви и поговорит с ней о том, о чем давно уже следовало поговорить.

И еще он сказал себе, что женитьба на Хельви не принесла бы ему счастья.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Вечером в день аварии жена Лапетеуса Реэт пришла в сознание. Она сразу поняла, что находится в больнице. Долго лежала не шевелясь, устремив взгляд на светлую дверь в противоположной стене. Потом повернула голову и оглядела всю палату. Вошел дежурный врач, молодой, худощавый мужчина в очках. Он подходил медленно, с успокаивающей улыбкой на лице.

— Как вы себя чувствуете?

Реэт посмотрела на него, но не сказала ни слова.

Он взял руку больной, нащупал пульс. Выше нормального.

— Мой муж… приходил? — прошептала Реэт.

— Сейчас мы к вам никого не пускаем. Потерпите несколько дней.

Больные, лежавшие на соседних кроватях, прислушались.

— Пожалуйста, будьте добры, позвоните или прикажите позвонить моему мужу… директору Лапетеусу… что я чувствую себя хорошо… Я жена директора комбината «Народный продукт»… Сообщите, что со мной… все в порядке.

Реэт перевела дух и продолжала:

— Номер телефона…

Врач опять успокаивающе улыбнулся ей.

— Не утомляйтесь. Мы знаем номер вашего телефона. Все пройдет. Но вам придется примириться с тем, что ваше пребывание в больнице продлится недели две.

Он ощутил, что в нем просыпается симпатия к этой серьезно пострадавшей женщине. Реэт прошептала:

— Благодарю вас.

Врач, придвинув стул к постели, сел. Он догадывался, что у больной могут быть еще вопросы и на них нужно дать успокаивающие ответы. Сейчас ей ни в коем случае нельзя сообщать всю правду. Пусть она сперва несколько подправится и наберется сил, свыкнется с собственным положением, тогда можно будет шаг за шагом поговорить о ее муже и о том, что стало с ее спутником. С любовником, как говорила старшая сестра, которая всегда была прекрасно информирована. Но врач не хотел так думать.

— Завтра начнем вас детально исследовать, — сказал он. — Честно говоря, могло бы получиться и хуже.

— Что со мной? Я не могу пошевелиться.

Она вдруг разволновалась. Взгляд у нее стал испуганный и несчастный.

— Сильное сотрясение. После рентгенологических осмотров сможем сказать точнее. На голове и на руках небольшие ранения. Не волнуйтесь. Ничего особенно страшного или опасного мы не обнаружили.

К своему удовольствию, врач заметил, что больная несколько успокоилась.

Вдруг Реэт спросила:

— Доктор! Скажите, что… с товарищем Хаавиком? С корреспондентом, с которым я… вместе ехала?

— Его в нашу больницу не привозили.

Реэт закрыла глаза. Лицо у нее было очень бледное. Почти такое же, как повязка на голове.

— Быть может, хотите пить?

Движением головы Реэт дала понять, что не испытывает жажды. Врач поднялся, считая, что теперь может уйти. На самые трудные вопросы отвечено. Надо будет еще раз предупредить сестер, чтобы они усмирили свои языки. Преждевременная болтовня может вызвать осложнения. Заведующий отделением уже предупреждал их, но поди знай.

— Благодарю вас, — снова прошептала Реэт. — Скажите моему мужу, если он придет… или позвонит, что мне лучше… Пустите его ко мне, доктор. Не бойтесь за меня. Я должна увидеть его. Директор Лапетеус умный человек, у нас друг от друга нет никаких секретов. Мой муж и товарищ Хаавик… хорошие друзья. Вы разрешите прийти моему мужу, доктор, не правда ли?.. Ему уже сообщили?.. Его рабочий телефон…

— Не беспокойтесь. Все, что нужно, сделано.

— Он уже приходил?

В глазах врача Реэт прочла, что Андрес еще не приходил.

— Позвоните ему… Скажите, что я прошу… Что я…

Слезы потекли по ее лицу.

Врач растерялся.

— Не волнуйтесь, — произнес он, — вам это вредно. Все будет хорошо.

Подождав, пока пострадавшая успокоилась, врач ушел и прислал сестру. Но с сестрой Реэт говорить не стала. Попросила воды, напилась. Ей сделали укол, она перенесла его спокойно. Потом ее перевязали. После этого она лежала неподвижно, широко открыв глаза.

В палате было тихо. Остальные больные разговаривали вполголоса. Вскоре все уже привыкли к Реэт Лапетеус и к тому, что она порой плачет.

2

Майору Роогасу ответили из больницы, что гражданка Реэт Лапетеус пришла в сознание, но разговаривать с ней еще нельзя.

Теперь Роогас знал о несчастном случае немного больше. Знал, что Виктор Хаавик не обманул их. Он действительно был в Раквере и выехал оттуда часов в девять вечера. Вскрытие подтвердило, что он был трезв.

Сейчас Роогас лучше думал о погибшем однополчанине. И о жене Лапетеуса. Ведь совместная поездка Реэт Лапетеус и Хаавика могла быть точно такой же случайностью, как и столкновение машины Андреса с машиной Виктора.

Роогас знал Реэт Лапетеус еще с тех пор, как работал в Вильяндиском леспромхозе и бывал по делам в министерстве. Тогда Реэт еще не носила фамилии Лапетеуса, ее называли товарищ Силларт. Реэт Силларт работала в отделе снабжения Министерства лесной промышленности. Это была очень молодая, самоуверенная и деловитая женщина. Поговаривали, что с ее помощью кое-какие дела можно наладить лучше, чем идя обычным путем. Роогасу пришло на память: в тот день, когда он приехал из Вильянди в Таллин и сообщил Андресу, что увольняется с работы, Реэт вышла из кабинета Лапетеуса. Тогда он не придал этому значения. По правде говоря, ему было не до чужих дел. Хватало своих забот. Думая об Андресе и его жене, Роогас вспомнил свою жену Велли. Он думал о ней как о бывшей хорошей знакомой. Думал с грустью, но все же как о человеке, ставшем далеким, с которым ничего больше не связывает.

В 1946 году он был еще не в себе. Кутил, кутил безудержно, порой ухаживал за первой попавшейся женщиной. Иногда за столом он действительно забывал Велли, веселился и острил, но обычно бывал мрачным, даже становился еще желчнее и портил настроение себе и товарищам. У него не было недостатка в знакомых женщинах, и, если какая-нибудь из них откровенно предлагала себя, он не отказывался. Дурман одной ночи не удовлетворял его. Он больше не влюблялся, ему опротивели нежности, оставлявшие душу равнодушной.

Будь тогда в частях напряженные учения, служебные обязанности, быть может, отвлекли бы его от навязчивых мыслей, превращавших в кошмар все его свободные часы. Но дивизия жила предстоящей демобилизацией и переформированием, и в оперативном отделе штаба вяло ковырялись в повседневных мелочах.

Во время боев в Курляндии воспоминания о Велли и впрямь отступили куда-то в закоулки сознания. Тяжелые бои, не дававшие штабу передышки ни днем ни ночью, требовали полного внимания. Лишь изредка, в особенно напряженные моменты, в его мыслях появлялась Велли. Но появлялась словно в тумане, эти картины не были так мучительно остры. Роогас уже считал, что все проходит. Даже удивлялся, что время так быстро рассеивает боль утраты, горевал об этом. Но стоило ему после окончания боев вернуться в Эстонию, как все началось снова.

В мае сорок пятого года он как ребенок радовался окончанию войны. Но потом не раз ловил себя на желании, что лучше бы война продолжалась. Он иронизировал над собой: «Хочешь найти утешение, подыхая где-нибудь в воронке от снаряда? Муж, приведенный в отчаяние неверной женой, бросается со связкой гранат под вражеский танк. Так, что ли?»

В голове у него бродили самые странные предположения и вопросы.

Быть может, он сам виноват в своем несчастье? Кто мешал ему в сорок первом году удрать из своей части в лес, дезертировать, остаться в Эстонии? Роогас знал офицеров, которые исчезли утром первого же дня войны. Их особенно-то и не разыскивали, во всяком случае не было слышно, чтобы кого-нибудь поймали. Майор Лаури Роогас сам испугался того, что оказался способен так рассуждать.

Никогда раньше подобные мысли не приходили ему в голову. Даже раненный в легкие, находясь в подвале окруженного немцами разрушенного дома, он думал только о том, как бы утолить жажду, и еще о том, что живым он не дастся врагу.

Но было бы неправильно утверждать, что в сложных поворотах истории он всегда ясно ощущал и знал свое место. Свои сомнения и колебания Лаури Роогас пережил раньше, в 1939 и 1940 годах. Внешне он спокойно сменил звездочки офицера буржуазных войск на командирские кубики Красной Армии. Он не вел оголтелых споров, как некоторые, и не рявкал яростно, сидя за столом, уставленным бутылками, как другие, но в душе его копошилось много искушающих вопросов. К началу войны на большинство из них он уже нашел ответы. Вместе с военной школой он эвакуировался в Тюмень, и, когда создали эстонские дивизии, он стал офицером оперативного отдела — сперва штаба полка, потом штаба дивизии.

Если он в чем-то и был виноват, то лишь в том, что не сумел предвидеть хода войны и убедить Велли эвакуироваться. К этому выводу он пришел сейчас. В сорок первом году у него не было времени для долгих рассуждений и взвешиваний. Приказ о погрузке пришел неожиданно. Они только договорились, что он осмотрится там, в сибирском городе, куда переводят школу, и если война затянется и он останется при школе, то подыщет квартиру и Велли приедет к нему. Кто мог тогда предположить, что Красная Армия отступит до Москвы и Ленинграда, а война продлится так долго и перевернет всю жизнь в Эстонии.

Службу в армии майор Роогас считал своим призванием. Говоря так, он не преувеличивал, хотя в последнем классе средней школы он не думал, что станет офицером. Так же как большинство выпускников гимназий, его послали на курсы аспирантов. Других после отбытия срока воинской повинности демобилизовали в звании липников[8], а ему предложили остаться в армии. Если бы перед Лаури Роогасом открылись какие-нибудь другие перспективы, он едва ли принял бы это предложение. Но хороших перспектив не было. Место практиканта в какой-нибудь конторе или должность кондуктора не привлекали его (бывших аспирантов иногда принимали работать на железную дорогу). Если уж носить форму, то военную. У него был хороший слух и приятный, мягкий баритон, но для карьеры певца его музыкальные способности были все же недостаточны. Профессия военного начала ему нравиться, не то в сороковом году он ушел бы в отставку. Потом он благодарил бога, что не сделал необдуманного шага.

Да, в конце войны и еще много лет спустя майор Роогас тяжело переживал из-за того, что Велли не дождалась его. Роогас знал, что значит потерять человека, которого глубоко любишь. И поэтому он думал, что физические страдания, которые сейчас переносит Андрес Лапетеус, не больше тех, которые ему еще предстоят. Если только не устранятся подозрения, что Реэт обманула его…

3

Жизнь в теле Андреса Лапетеуса поддерживали переливаниями крови, уколами, кислородом.

На четвертый день он открыл глаза, но не понял, где находятся и что происходит вокруг него. На вопросы врачей он отвечал бессвязно или вообще не реагировал.

На шестой день он вдруг ясно спросил:

— Когда меня выпишут?

Санитарка, убиравшая палату, успокоила:

— Сперва поправьтесь, уйти успеете.

Лапетеус был весь в бинтах. На лице виднелись только глаза и рот. Странно блестевшие глаза, казалось, находились в глубоких колодцах.

— Мне нужно уйти. — Голос Лапетеуса звучал бессильно, тускло.

— Вы у нас всего несколько дней. Если уже сейчас на выписку рветесь, что же вы будете делать через месяц. Здоровье возвращается не так быстро, как нам хотелось бы.

Он следил за санитаркой.

— Кости целы?

— Спросите у докторов, они вернее скажут. Не беспокойтесь, здесь склеивают кости и сращивают мускулы. Главное — будьте терпеливы и не нервничайте излишне. Принести вам что-нибудь? Быть может, соку?

— Калекой, значит, не останусь?

— Такие мысли выбросьте из головы, — санитарка ободряюще улыбнулась. — Все хотят страшно быстро на ноги встать. Дайте срок. Сегодня у вас руки свинцовые, ноги не держат, а через месяц сила вернется. Сможете гири поднимать — руки разминать.

— Литр или два крови — это пустяки.

— Если крови не хватит, подкачают. У нас всякие чудеса делают. А теперь лежите спокойненько. Разговор утомляет. Сок здесь, видите? Клюквенный. Пейте!

Она приложила стакан к губам Лапетеуса; тот отпил, глубоко перевел дух и произнес:

— Снег тоже утоляет жажду. Безвкусный… но…

— Отдохните, отдохните. Успеете наговориться. Я положу звонок поближе к руке. Если что понадобится — нажмите на кнопку.

Глаза Лапетеуса лихорадочно поблескивали:

— Нас было двадцать два, к утру следующего дня осталось пять. Тогда вот и я, сами видите… И Роогас… Я должен…

Он устал и не договорил. Собрал силы и с трудом закончил:

— Там Паювийдик и Хаавик… И Пыдрус.

Санитарка в коридоре рассказывала сестре:

— Опять бредит. Сперва толково говорил, спросил, что с ним. Целы ли кости и не останется ли калекой. Потом опять стал заговариваться. Я ему морсу дала.

На десятый день Лапетеус ясно понял, что произошло. Позвал врача и попросил никого к нему не пускать. Кроме работников милиции и должностных лиц с комбината или из совнархоза. О своем здоровье он не задал ни одного вопроса.

Лежал почти неподвижно и ни с кем не разговаривал. Если у него спрашивали что-нибудь в связи с лечебными процедурами, он отвечал одним-двумя словами. В другое время он на вопросы не реагировал. Лежавший на соседней кровати больной, у которого была ампутирована нога, вскоре оставил его в покое.

— Сводит счеты сам с собой, — заметила санитарка старшей сестре.

— Директорская гордость из него выпирает, — высказала свое мнение старшая сестра. — Этот журналист или корреспондент, который за его женой ухаживал, был его друг. Жена сама говорит.

Доля правды в словах санитарки имелась: многое из того, что Андрес Лапетеус забыл, снова ожило в его воображении. Воспоминания зачастую были так живы, что ему казалось, будто все это происходит сейчас. Порой, когда не снижавшаяся температура поднималась особенно высоко, сегодняшнее выключалось из сознания, и он словно жил только вчерашним…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Андресу Лапетеусу сообщили, что его вызывают в райком партии. Он только что вернулся из командировки, устал, был не в настроении. Поблагодарил передавшего вызов и попытался угадать, что от него опять хотят.

Зазвонил телефон.

Едва он переговорил с Метсакюла, как позвонили снова. На этот раз с объединенных лесопилен. Попросили ускорить утверждение нового главного инженера.

«Может, о политучебе или назначили в какую-нибудь проверочную бригаду?» Лапетеус снова подумал о том, что могло ожидать его в райкоме.

Тут же постучали. Вошла секретарша министра и подала какое-то заявление, на углу которого толстым красным карандашом было размашисто написано: «Тов. Лапетеус! Прошу проверить».

Он скользнул взглядом по заявлению и отложил его в сторону.

— Товарищ министр просил напомнить, чтобы вы зашли к нему вечером со сводным отчетом.

Сказав это, секретарша улыбнулась и ушла.

Лапетеус хотел спросить у своего заместителя, как дела со сводным отчетом, но телефон не ответил.

Он написал на одном из настольных блокнотов: «Сводный отчет» и набрал новый номер. На этот раз он связался с Управлением железной дороги и потребовал, чтобы в Туду направили больше вагонов.

Окончив телефонный разговор, превратившийся в яростный спор со взаимными обвинениями, Лапетеус почувствовал, что устал больше обычного. Он не спал толком четверо суток. Вирумааский уезд отставал по заготовкам, и он ездил туда, чтобы подтолкнуть дело. В разгар сезона Лапетеус приезжал из одной командировки и сразу же уезжал в другую. Ездил по леспромхозам и лесопунктам, проверял и налаживал, организовывал и воодушевлял, убеждал и, если нужно, ругал без стеснения, пользуясь и самыми крепкими выражениями.

Он мог бы выполнять свои обязанности и со значительно меньшей тратой энергии. Его предшественник большую часть времени сидел в министерстве и тоже справлялся. Но Лапетеус предпочитал бывать на лесосеках и на магистралях, куда свозили лес. Поэтому он тонул в работе, особенно зимой, в нервные дни кампании лесозаготовок. Составление отчетов и сбор информации, что его предшественник считал самым важным, он возложил на своего заместителя, а сам спешил туда, где задерживалась рубка и вывозка леса.

Все удивлялись, что, так много работая и разъезжая, Андрес Лапетеус находил еще силы для учебы. Он не берег себя. В бытность свою командиром роты он первым поднимался утром и последним ложился вечером, используя ночные часы для подготовки к занятиям и изучению уставов. Так поступал он и теперь. Поздно вечером приходил домой и сразу же начинал копаться в конспектах. Конспекты и тетради можно было увидеть в его руках и в купе вагона и в кабине грузовой машины, в гостиничном номере и в бараке лесопункта. Он не тратил времени впустую. Пять-шесть часов сна ему хватало. Когда же в голове начинали вперемежку кружиться отчеты и сводки, формулы и теоремы, он отдыхал вечер-два, ходил в театр или довольно крепко выпивал с кем-нибудь из знакомых, обычно с Виктором Хаавиком. После такого «расслабления нервов» — термин Виктора Хаавика — он ворочал дальше в старом духе. Все курсовые работы, семинары и экзамены сдавал в предусмотренное время. Только в том случае, если какая-нибудь командировка задерживала его в Ки-линги-Нымме или в Сонда, он на неделю-другую договаривался об отсрочке.

— Вы железный человек, но — простите меня — сумасшедший, — шутя выговаривала ему Реэт Силларт, рослая молодая блондинка. — Учиться нужно, я не представляю себе современную жизнь без работы и учебы, но, — улыбалась она, — никому из нас не дано двух жизней.

Андрес Лапетеус понимал, что за улыбкой Реэт Силларт что-то скрывалось. Он ответил: общество, члены которого не хотят напрягать головы, захиреет. И добавил вычитанную мысль, что социализм не строят, лежа на печи. Только слово «печь» он заменил диваном.

Реэт Силларт снова улыбнулась.

— Я понимаю вас, — неожиданно серьезно сказала она. — Такие люди, как вы, способны сдвинуть горы. Не всем это под силу.

— Слишком много ворочаешь, капитан, — говорил Хаавик. — Сжигаешь себя. Обществу не нужны преждевременные развалины. Посылай на места своего зама.

И с учебой знай меру. Не так уж важно, получишь ты диплом на год позже или раньше. — Он не понимал, для чего старается Андрес.

Лапетеус ответил, что не хочет, чтобы его столкнули с мчащегося поезда в канаву.

Виктор Хаавик с восхищением смотрел на друга. Он всегда высоко ценил основательность и последовательность Лапетеуса. Но то, как теперь тот прямо-таки с упорством вола лез вперед, затмевало впечатление военных лет. Конечно, что касается опасения быть столкнутым, то это Хаавик понимал. Он и сам не хотел бы глядеть, раскрыв рот, вслед неудержимо спешащему времени, да еще находясь в каком-нибудь деревенском захолустье или крохотном городишке. Время действительно требовало бойкости и настороженности, сообразительности и гибкости. Но можно идти в ногу с жизнью и ценой меньшего напряжения. Об опасности перегореть он говорил Лапетеусу потому, что сам боялся этого. Он хотел и старался жить полной грудью, жить так, чтобы каждый день был полон новых, волнующих переживаний и впечатлений. А так горб ломать, как это делает Андрес, значит отупеть, износиться, преждевременно одряхлеть. Да, поведение Лапетеуса порой представлялось ему бездумной торопливостью.

2

Иногда Виктору Хаавику казалось, что Лапетеус топит себя в работе и учебе из-за Хельви. Хаавик не лез к нему в душу, чтобы выяснить, почему расстроились его отношения с Хельви. Всегда ведь и увлекаются и охлаждаются. Горят и остывают. Любят и пресыщаются. Знакомятся, живут и расходятся. Лучше перетерпеть кратковременное царапанье совести, чем до конца дней жить тупо, скучно. Но когда Андрес как-то снова отыскал его, чтобы отдохнуть вечерком от вечных хлопот, Хаавик куда-то позвонил, потом повел товарища военных лет в кафе, где познакомил его со своей знакомой по работе, молодой и очень веселой женщиной, а также с ее подругой такой же молодой и еще более веселой. Из кафе перешли в ресторан, оттуда домой к приятельнице знакомой Хаавика. Ее квартира в Кадриорге оказалась и просторной и уютной. Лапетеус танцевал и веселился. Но впоследствии, когда его партнерша снова напомнила о себе по телефону и пригласила в гости, он резко отказался. Это не осталось секретом для Хаавика, и убеждение, что Лапетеус не дает себе поблажки из-за Хельви, углубилось.

Сам Хаавик работал в редакции городской газеты. Его величайшее желание — поселиться в столице — исполнилось. Он охотно посещал родной Пайде, но остаться там насовсем — об этом больше не могло быть и речи. Отец Хаавика умер во время оккупации. Виктор узнал, что отца из-за него вызывали на допрос в полицию, держали в камере, но потом все же отпустили.

Хаавик выслушал мать, подумал и сказал:

— Отца убили фашисты.

— Нет, нет, Виктор. Он вернулся через два дня, и у него все было в порядке. Жаловался только, что страшно проголодался. Съел четыре тарелки молочного супа и несколько ломтей сепика[9]. В полиции им дали только жиденькую капустную похлебку и кусочек кислого хлеба. А это не для него. Он ведь кислого хлеба есть не мог, от кислого у него была изжога, сам знаешь. Трогать не трогали. Боялся он сильно, но вышел с целой шкурой.

— Если бы его не арестовывали, он жил бы и сейчас.

— У бедняжки опухоль была во весь живот.

— С опухолями иногда живут годы, — не уступал сын. — Запугивали и терзали — вот что подействовало на нервы отца. От нервов зависит все.

— Оно так, ему и верно угрожали. Обещали пулю в затылок, если правды не скажет.

— Вот видишь. Так я и знал. Жаль отца.

Мать хотела переписать дом на Виктора, такое по-желание высказывал и покойный отец, но Виктор отказался.

— Вы с отцом дни и ночи ради этого дома горб гнули и сенты собирали, он твой — пусть твоим и остается. Я живу в Таллине, ты в Пайде, с какой стати будем мы переписывать дом на мое имя? Отец думал, что я вернусь в Пайде. Но меня не отпустили и не отпустят. Если бы отец сейчас слышал наш разговор, он сказал бы: мать, Виктор прав.

Правда, в мечтах Хаавик по-другому представлял себе работу в редакции. Переписывание заметок рабкоров, беготня по предприятиям и учреждениям, кропанье информашек — это все не то. Но лучше уж пол-яйца, чем пустая скорлупа. И он намеревался учиться, однако до сих пор дальше намерений не ушел. Но он внимательно читал центральные газеты и брошюры, принимал участие во всех собраниях и совещаниях, куда его приглашали или куда ему удавалось раздобыть билет, был всегда в курсе политических событий. Он быстро приобрел способность на лету улавливать существенное в текущей политике. И терпеливо ожидал своего часа. Времени, когда он будет писать передовицы и руководящие статьи.

Хаавик не погружался с головой ни в работу, ни в учебу. У тех, кто стараются так, как Лапетеус, должна быть для этого весомая причина. Конечно, человек может из кожи лезть для того, чтобы продвинуться, и Лапетеус тоже не прочь сделать карьеру, однако Хаавик верил, что знает своего друга, и поэтому не мог объяснить все только стремлением выдвинуться.

Бывали мгновения, когда Лапетеус действительно чувствовал, что ему нужна Хельви. Но он умел держать себя в руках. В тот раз, года два тому назад, он выполнил свое обещание и разыскал ее. Их встреча была мучительной для обоих. Лапетеус говорил обо всем, только не о том, о чем должен был говорить. Он понимал, что грустный взгляд Хельви видит его насквозь, и это лишало его смелости. Больше Андрес Лапетеус уже не навещал Хельви. Все равно все кончилось. Не так, как он желал и надеялся, а гораздо паршивее. Именно паршивее, сознался Лапетеус, но все же это кончилось. Они встречались случайно на партийных конференциях или активах, обменивались ничего не значащими фразами, и Лапетеус был благодарен, что Хельви не упрекала его ни словами, ни взглядами. Избежать вообще каких-либо встреч с нею было невозможно, хотя в первый год после разрыва их отношений он хотел этого. Потому-то его и устраивали частые командировки. Постепенно Лапетеус убедился, что Хельви не пытается связать его, не делает ему сцен.

Прошло немало времени, а он все еще чувствовал себя виноватым перед Хельви и боялся встреч. Но одновременно его по-прежнему тянуло к ней, и ему было приятно, когда она находилась поблизости. Порой мысли о Хельви заслоняли все остальное. В таких случаях безжалостный пресс работы и учебы действительно помогал. Лапетеус словно трезвел, и женитьба на Хельви снова казалась ему безрассудством, которого, к счастью, он до сих пор сумел избежать.

3

В пять часов снова пришла секретарша министра и сообщила, что «хозяин» ожидает его со сводным отчетом.

Андрес Лапетеус посмотрел на склонную к полноте стареющую женщину и спокойно сказал:

— Отчета нет. Я позвоню министру.

Секретарша почему-то поблагодарила его и ушла.

Лапетеус поговорил с министром, принял головомойку и в конце сказал:

— Ваши упреки обоснованны. До тех пор пока на нашем отделе лежит обязанность составлять и представлять сводный отчет, мы должны это делать. Я учту это. Но я считаю, что отчеты мало помогают улучшению положения.

Министр выслушал его и спросил:

— А вам известны слова Ленина, что…

— …социализм это учет, учет и еще раз учет, — перебил Лапетеус.

Какой-то момент телефон молчал.

— Не учет, учет и еще раз учет, а… И министр, приведя слова Ленина, добавил: — Если уж пользоваться классиками, то цитировать нужно точно. Сводный отчет завтра в девять ноль-ноль должен быть на моем столе.

Лапетеус в свою очередь пробрал своего заместителя и потребовал представить отчет сегодня же вечером. Пусть даже в полночь. Сказал, что сходит в райком. И чтобы никто из отдела не уходил до тех пор, пока нужный документ не будет составлен.

На улице таяло. Лапетеус был в сапогах с высокими голенищами — в командировки он всегда ездил в них, — и поэтому он не выбирал дороги. Снова ощутил усталость. Недовольно подумал, что в райкоме, так же как и везде, на активных людей, которые выполняют поручения, наваливают все больший груз, пассивных же оставляют в покое. Потом мысли перескочили на Юрвена. Наверное, и за этим вызовом стоит он. Похоже, что секретарь за что-то ценит его. Это особенно стало заметно после того, как Лапетеус выступил на последней конференции и критиковал центральные учреждения, в том числе и свое министерство, за бумажную волокиту. В своем заключительном слове Юрвен поддержал его выступление…

Лапетеус поскользнулся, чуть не упал. Проезжавшая мимо машина обрызгала ему галифе и полупальто.

То ли талая вода, заливавшая улицы, то ли что иное напомнило ему о сержанте Паювийдике. Под Лугой, во время такой же оттепели, тот выкопал посреди землянки своего взвода глубокую яму, куда стекла вода, и пол стал сухим. А другие взводы барахтались в липкой жиже. Надо бы и посередине улиц выкопать ямы. Все равно Паювийдик болтун…

Райком партии находился неподалеку.

Двенадцатую комнату, куда его вызывали, Лапетеус нашел на втором этаже, в конце кривого коридора. Он постучал, не ожидая приглашения открыл дверь и вошел.

В кабинете друг против друга стояли два стола. Один был свободен. За вторым сидела Хельви Каартна. Она смотрела своим серьезным взглядом прямо на Лапетеуса. Какое-то мгновение он не видел ничего, кроме ее глаз.

Лапетеус застыл на месте. В голове промелькнуло несколько мыслей одновременно. Почему Хельви здесь? Кто его вызвал? Хельви или кто-то другой, кого сейчас нет? Что она хочет от него?..

…Хельви Каартна работала инструктором отдела пропаганды всего третий месяц. После демобилизации она действительно пошла на фабрику. Правда, котонную машину ей не дали и теперь. В конце концов Хельви добилась бы своего, если бы ее не направили в партком фабрики. Она хотя и возражала, потому что партийная работа казалась ей чем-то особым и великим, но ее уговорили. Потом решили, что так как у Каартна есть опыт работы агитатором и пропагандистом, — последнее время она заведовала агитпунктом, — то, при поддержке товарищей, справится и с работой в отделе пропаганды. До сих пор Хельви еще не свыклась со своими новыми обязанностями. Она восторгалась более опытными инструкторами, чувствовавшими себя на любом предприятии, в любом учреждении как дома, говорившими с одинаковым знанием дела о любых проблемах. Ей было трудно выступать на собраниях в чужих организациях, и обычно она молчала, потому что ей всегда представлялось, что она недостаточно знает состояние дел на этом предприятии или в этой партийной организации. Самым трудным орешком для нее оказалось составление справок и проектов решений. Они получались короткими и какими-то необычными. В них не хватало, как сказал Мадис Юрвен, свойственных партийной работе обобщающих черт, специфического духа партийной работы…

…Хельви встала, шагнула навстречу Лапетеусу, протянула руку и сказала:

— Здравствуй.

Лапетеус почувствовал, как кровь прилила к голове. Ему было неловко за то, что он так смешался и так бестолково стоял у двери, не зная, что делать.

— Здравствуй.

Рука у Хельви была холодная. Она всегда жаловалась, что у нее мерзнут руки и ноги. Когда-то он согревал их. Все это припомнилось в какую-то долю секунды. Лапетеус ощутил желание взять руки Хельви и согреть их своим дыханием.

— Садись, — она указала на кресло в углу.

Лапетеус сел.

— На улице тепло. Я шел быстро. Все-таки приказ партии, — он попытался пошутить. Расстегнул куртку и не знал, как быть дальше.

— Извини, что я тебя побеспокоила и попросила прийти сюда. Но ни к кому больше я не смогла обратиться. Да и дело касается нашего общего знакомого и соратника — Роогаса. Ему нужна работа.

Услыхав фамилию Роогаса, Лапетеус насторожился.

— Роогас?

— Майор Роогас. Из штаба дивизии. Ты должен бы знать его. Вас еще ранило в один день. Ехали вместе…

Она заставила себя договорить:

— …в Таллин после демобилизации.

Андрес Лапетеус повторил фамилию Роогаса не потому, что позабыл ее. Нет, он ясно помнил все. И совместную поездку в Таллин, и слова Роогаса о войне, как о своем призвании, и о том, что он предложил свою квартиру… Тогда пришлось насмешливо ответить Роогасу, порекомендовав ему обратиться к товарищу Каартна. Помнил Лапетеус и другое. Однажды майор Роогас приходил к нему на наблюдательный пункт на полуострове Сырве и проклинал узкий перешеек, вынуждавший их ползти под огонь врага. В Курляндии они втроем — комбат, Роогас и он — попали под огонь немецких снайперов и вынуждены были полтора часа, пока не стемнело, пролежать в снежной слякоти. Помнил и то, что во время формирования дивизии Роогас, тогда капитан, инспектировал их батальон на тактических учениях. Как озаренные вспышкой молнии, возникали в памяти моменты, связанные с демобилизацией, еще точнее — с совместной поездкой в Таллин. Он вспомнил все это и тут же подумал: почему Хельви ищет работу для майора Роогаса.

— Помню, помню. У него нет никакой специальности, кроме военной.

— Я не понимаю, почему его демобилизовали: все говорили, что он хороший штабной офицер.

Сочувственное отношение Хельви к Роогасу вызвало у Лапетеуса досаду.

— Воспитанник буржуазной военной школы, — сухо сказал он.

— Он был вместе с тобой в развалинах. Вас на одних санях привезли в санбат.

Лапетеус подавил свою антипатию к Роогасу.

— Мне этого напоминать не надо, — торопливо сказал он. — Немного не хватило, и сцапали бы нас там фрицы.

— Дела сложились так, что Роогас сейчас без работы, — объяснила Хельви, — После демобилизации он по предложению Пыдруса пошел в школу преподавателем физкультуры. Вчера ушел с этого места. По-моему, совершенно беспричинно. Правда, товарищ Юрвен категорически требовал, чтобы Роогаса сняли с работы.

— Ты говоришь со мной по поручению Юрвена?

Она немного смешалась.

— Нет, — сказала Хельви, — Юрвен не знает Роогаса. Мы знаем.

Лапетеусу было известно, что Юрвен особое внимание уделяет чистоте анкеты. Но ведь майор Роогас служил в Советской Армии, это должно бы говорить само за себя.

— Почему Юрвен требовал увольнения Роогаса?

— Видимо, по недоразумению. Школа — одна из самых плохих в районе. Успеваемость низкая, поведение учеников и порядок в школе оставляют желать лучшего. Позавчера у нас на бюро слушали отчет директора этой школы о состоянии воспитательной работы. В ходе обсуждения товарищ Юрвен и потребовал освобождения от работы Роогаса. Юрвен нападал также на Пыдруса. За то, что он послал Роогаса на работу в школу и защищал его. Пыдрусу удалось добиться, что в решение не включили пункта об освобождении Роогаса. Но тот узнал от директора, что произошло на бюро, и сам подал заявление об уходе.

Лапетеус внимательно следил за Хельви.

— Почему ты хочешь, чтобы товарищ Юрвен нападал и на меня? — полушутливо-полусерьезно спросил он.

— Роогас честный человек. Он ни в чем не виноват, он работал там всего второй месяц.

— Анкету Роогаса ты читала?

— Мы же знаем его.

Хельви умела быть настойчивой, даже упрямой.

— Знакомство — это знакомство, служба — это служба.

— Ладно. Извини, что я тебя побеспокоила.

Хельви смотрела мимо Лапетеуса. Разум подсказывал ей, что Андреса звать не стоило.

— Не торопись. Пришли ко мне Роогаса. Надо ж ему где-то обосноваться. Нам нужны люди в Вильяндиском уезде. Организационная работа ему не чужда. Помню, что он был прямо-таки придирчиво требователен.

Теперь Хельви посмотрела на Андреса Лапетеуса так, как смотрела в то время, когда между ними все было ясно и чисто. Это продолжалось всего секунду, но ее было достаточно, чтобы у Лапетеуса вдруг отлегло на душе. Возвращаясь в министерство, он даже чувствовал себя менее усталым.

4

Когда за ним закрылась дверь, Хельви снова ощутила, что, позвав к себе Андреса, она поступила неправильно. Несмотря на то, что он согласился помочь Роогасу, несмотря на то, что все вроде окончилось хорошо.

Андрес, которого она увидела сегодня, был для нее новым. И Хельви спросила себя, знала ли она его вообще-то? Знала ли, когда влюбилась и была фактически женой Андреса, и наконец теперь, когда они разговаривали друг с другом как чужие? Не ошиблась ли она уже при их первой встрече? Тогда Хельви подумала, что он напуган ранением, а на самом деле у него оказался твердый характер. Позднее Андрес представлялся ей безгранично честным и искренним человеком, и так она считала до конца войны. Вернее, хотела так считать и теперь. После всего, что произошло между ними.

Хельви не была больше уверена в том, что Андрес вообще любил ее.

Когда-то любовь к Андресу захватила ее полностью, и она отдалась ему без каких-либо сомнений, без притворства, естественно и просто, как это может быть только при большом чувстве. Всем существом она понимала, что и Андрес любит ее. Это удваивало ее счастье. Ошибалась ли она? Сомнения охватили Хельви позднее, когда она заметила, что Андрес ведет себя с ней не так, как раньше.

Незадолго до войны Хельви исполнилось двадцать один год. Уже в начальной школе мальчишки с городской окраины говорили о ней: «Ничего девчонка». У нее были глубокие глаза, длинные ресницы, на удивление тонкая талия и стройные икры. В средней школе она целовалась за воротами с мальчишками, которые провожали ее с танцевальных вечеров. Свой первый серьезный роман она пережила как раз перед войной. В армии у нее появилось много поклонников. Война и отступление из Таллина вывели ее из равновесия, она искала опоры, защиты и понимания. Только после того, как двое сделали ее своей любовницей, Хельви отрезвела и спокойно отстраняла новых мужчин, пытавшихся сблизиться с ней. Пока не появился Андрес Лапетеус. Пока она не ощутила впервые в жизни настоящей любви.

— Я не верила, что есть такое, — не стыдясь, призналась она Андресу.

Но то, что Хельви сегодня открыла в Андресе, было чуждо ей. Если бы секретарь Мадис Юрвен, любивший у всех выспрашивать их мнение о других людях, пригласил к себе инструктора Каартна и попросил ее охарактеризовать Лапетеуса, Хельви не сумела бы сделать этого. Возможно, она сказала бы, что товарищ Лапетеус работник с большим чувством ответственности, что во время войны он сражался мужественно. Вот и все. Хельви не могла даже точно объяснить себе, что именно показалось ей сегодня таким чуждым у Андреса. Скорее, она ощущала это подсознательно, чем определяла рассудком. Не было прежнего Андреса, который когда-то говорил ей о всех своих заботах и сомнениях, ничего не утаивая, раскрывая перед ней свое внутреннее «я».

Обнаружив в Андресе эту новую сторону, Хельви и призналась себе, что она не знает его и, наверно; никогда не знала. И все же что-то в ней протестовало против этого. Это что-то спрашивало, не повредит ли себе Андрес, рекомендуя Роогаса на работу.

Возникло даже сомнение: правильно ли она вообще поступает? Вызвав Лапетеуса к себе, не злоупотребила ли авторитетом райкома? Но не могла же она сама пойти к нему. В конце концов, пытаясь поддержать Роогаса, она не поступает антипартийно. Роогас хороший, правильный человек. Если бы Юрвен сражался на фронте вместе с ним, он не требовал бы снятия его с работы. Офицеры из буржуазной армии, для которых советская власть была чужда, в сорок первом году сдались в плен немцам. А Роогас не предал и себя не берег, не дрожал за свою шкуру.

Вспомнила, что в штатском костюме майор Роогас выглядел каким-то ощипанным. Скромно сидел в приемной у стены, и она, пожалуй, не узнала бы его. Но Роогас сразу же заметил ее, встал, легко поклонился.

— Вы здесь? — удивилась Хельви.

— Директор попросил меня прийти с ним.

— Вы и гражданским человеком остались верны своему призванию, — пошутила Хельви.

— Так точно, — засмеялся Роогас.

В его голосе не слышалось горечи.

— Желаю успеха на новой работе. Не горюйте об армии. Все равно военная профессия рано или поздно вымрет.

— Спасибо. Я буду счастлив, если ваш прогноз подтвердится.

Лаури Роогас ожидал долго, но на бюро его не пригласили. Хельви извинилась перед ним и попросила не обижаться. Потом было неловко. Что подумает Роогас о ней и о всем райкоме, когда услышит, что произошло на заседании бюро!

— Я категорически против того, чтобы люди, подобные Роогасу, воспитывали подрастающее поколение.

Это заявление Мадиса Юрвена поразило Хельви. Она не могла понять, почему он так говорит.

Юрвен все время прерывал выступление Пыдруса, который характеризовал Лаури Роогаса, как раненного на войне офицера запаса, обладающего педагогическими способностями.

— Роогас — офицер буржуазной армии. Его жена в Швеции или в Канаде.

— Товарищ Роогас стал майором Красной Армии. Он сражался за советскую власть и живет в Эстонии.

Утверждения Пыдруса не поколебали Мадиса Юрвена.

— Советскую молодежь должны воспитывать чистые, без каких-либо пятен люди. Если вам угодно, то, хотя бы из профилактических соображений, мы должны закрыть двери учебных заведений перед роогасами, то есть перед людьми, пропитанными старой идеологией. Пусть работает в другом месте.

— Но разве можно ради профилактики не доверять честным людям?

Юрвен отрезал:

— Партия учит нас никогда не забывать о бдительности.

Благодаря настойчивости Пыдруса и тому, что он взял на себя всю ответственность, из проекта решения вычеркнули пункт, предусматривавший освобождение Роогаса от работы.

Заседание бюро пробудило в Хельви двойственные мысли. С одной стороны, она пыталась понять Юрвена, непрерывно призывавшего к бдительности, яростно критиковавшего тех, кто, по его мнению, отступал с принципиальных позиций. С другой стороны, все казалось ей непонятным. Лаури Роогас — человек прямой, он уже в сороковом году сделал свой выбор в пользу советской власти. Оттолкнуть его — значит принести только вред…

5

Приказ о демобилизации был для майора Роогаса совершеннейшей неожиданностью.

Он прочел свою фамилию среди фамилий других отчисленных в запас офицеров и почувствовал, что в голове у него вдруг стало пусто. Потом все вернулось на место, и последние несколько дней он жил странной двойной жизнью. Разговаривал, шутил, распил с друзьями бутылку вина — словно ничего не случилось. И в то же время его терзали вопросы, на которые он не мог ответить.

Если бы его демобилизовали в сорок шестом году, он понял бы это. Ликвидировали десятки дивизий, целые соединения. Советская армия, в дни войны гигантски разросшаяся, снова сжималась и меняла свою структуру соответственно условиям мирного времени. Естественно, что армия старалась сохранить в своих рядах самых лучших офицеров, и, обнаружь он тогда свою фамилию в приказе командующего Ленинградским фронтом, в этом не было бы ничего непонятного. Конечно, и в то время он не кричал бы «ура» от радости. Когда тебе тридцать два года и ты ничего, кроме военного дела, не изучал, то нелегко представить себя в какой-нибудь другой роли. И если ты полюбил армию и при этом чувствуешь, что твое единственное настоящее место в рядах Советской Армии, тогда еще хуже.

Оставшись верным своему характеру, майор Роогас не пошел ничего выяснять к начальнику штаба. Командование решило его демобилизовать, — значит, должны быть причины. «Тебя взвесили и нашли, что ты легок, сними спокойно погоны с плеч и иди куда-нибудь в ученики». Сказать так себе было просто, гораздо труднее оказалось примириться с происшедшим.

Роогас догадывался, что одной из причин его демобилизации, возможно решающей, была Велли. Но он не узнавал мотивов своего освобождения, и никто ни с того ни с сего не стал их ему объяснять. Предполагая, что за всем этим кроется побег жены за границу, он сообразил и то, что тот, кто включил его в список демобилизованных, не подтвердит этого.

«Но при чем тут Велли?» — рассуждал майор Роогас. Он уже вычеркнул ее из своей жизни. Велли избрала один путь, он — другой. Разве его не знают?! Или во время войны не было видно, какой он человек? «За что же мне два ордена на грудь повесили? Тогда был годен, теперь негож».

На этот раз майор Роогас быстрее справился с ударом. Вопросы, на которые он не нашел ответов, вскоре потеряли свою остроту и наконец исчезли куда-то.

К тому времени, когда Хельви Каартна увидела его в приемной райкома, он уже несколько вжился в свою новую работу. Тем, кто помнили его в мундире, в штатском он и впрямь казался каким-то неестественным. Выглядел более худощавым, даже тощим, был похож на скромного учителя или библиотекаря. Учителем он теперь и был.

«Значит, так, — подумал Роогас, услыхав, как относится к нему секретарь партийного комитета Юрвен. — Тебя снова взвесили и снова нашли, что ты легок. Что ты теперь станешь делать?»

Не будь Роогас таким гордым, он мог бы остаться в школе. Это ему и посоветовал директор. Ведь на бюро не приняли решения. К тому же его поддерживает заведующий отделом народного образования. Не первый случай, когда о человеке, которого не знают, думают всякую ерунду.

— Поработайте спокойно год-другой, — говорил директор Роогасу. — В райкоме увидят, что вы за человек, и все будет в порядке. И товарищ Юрвен начнет ценить вас.

— Нет, — ответил Роогас. — Я не могу работать, если хоть один человек не доверяет мне.

Про себя директор проклинал Юрвена, но убедить Роогаса он не сумел. И Пыдрусу, советовавшему не делать необдуманных шагов, Роогас не дал уговорить себя.

— Благодарю вас, — сказал он ему. — Возможно, я действительно делаю глупость, но иначе я не могу.

Он был очень удивлен, когда вечером следующего дня его разыскала Каартна.

— У вас замечательная квартира, — сказала она и прикусила губу. Ей не следовало бы так говорить.

Роогас вспомнил, что когда-то хотел отдать эту квартиру Хельви и Лапетеусу. Но он промолчал, опасаясь причинить боль неожиданной гостье.

— Снимайте пальто и садитесь, — сказал он, улыбаясь, — Рад вас видеть, хотя, честно говоря, ваш визит для меня неожиданность. Приятная неожиданность, — быстро добавил он.

Роогас помог Хельви снять пальто и усадил ее в мягкое кресло с гнутыми подлокотниками.

— Мне неловко, что я преждевременно пожелала вам успеха, — без какого-либо вступления начала она. — Почему вы не послушались совета товарища Пыдруса и директора?

Роогас замкнулся.

— Не будем больше говорить об этом.

Она мягко засмеялась и сказала:

— Не становитесь большим упрямым ребенком.

Роогас попытался сменить тему разговора.

— Можно предложить вам кофе? Я как раз кипятил для себя…

Они выпили кофе.

— Я встретила товарища Лапетеуса. Он работает сейчас в Министерстве лесной промышленности. Им крайне нужны люди. Говорила ему о вас. Он будет рад, если вы примете его предложение.

Роогас слушал Хельви со смешанным чувством. Ему не было неприятно, что она упорно говорит об одном и том же. Присутствие Хельви как бы согревало его. Разве ее отношения с Лапетеусом не прервались? И такая мысль промелькнула у него в голове. И еще: он действительно ведет себя, как надувшийся мальчишка…

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

На четырнадцатый день после несчастья майору Роогасу разрешили поговорить с Лапетеусом. Его привели в палату, где стояли две койки, и указали на правую из них. Приди Роогас один — он не узнал бы Лапетеуса. Незабинтованная часть лица, величиной не больше ладони, принадлежала не человеку средних лет, а старику. Лоб и уголки рта в морщинах, кожа серая. Тусклые глаза, взгляд которых был словно устремлен куда-то вовнутрь, порой странно поблескивали.

Роогас протянул руку:

— Здравствуйте!

Он старался говорить по возможности бодро.

— Вы… пришли… как официальное лицо?

Слабый голос Лапетеуса хрипел. Руки он не подал.

Роогас подумал, что руки у Лапетеуса, видимо, покалечены.

— Как… старый знакомый и как лицо официальное.

Он не был точен. Допрос Лапетеуса не входил в его служебные обязанности. Роогас занимался этой аварией, так сказать, в порядке контроля. Официальный протокол составит аварийный дежурный Филиппов. Но Роогас почувствовал, что ради самого Лапетеуса он должен пойти и на ложь.

Пепельно-серое лицо Лапетеуса исказилось кривой усмешкой.

— Я просил… не пускать… ко мне… знакомых… и друзей… и родственников.

Говорил он с напряжением.

Роогас понял, что разговор будет труднее, чем он предполагал.

— Не делайте своего положения хуже, чем оно есть.

Лапетеус промолчал.

Роогас слышал, как при дыхании что-то хрипело в груди раненого.

— Товарищи передают вам привет и желают скорого выздоровления.

И снова Лапетеус ничего не сказал.

— На войне смерть не раз стояла к вам ближе теперешнего. Хотя бы в развалинах окруженного дома. Во всяком случае, я тогда потерял надежду. Старался держаться, но опасение попасть в плен вызывало желание пустить себе пулю в голову…

Испытующий взгляд Лапетеуса прощупывал Роогаса.

— Вы помните, Как произошло столкновение? — спросил после некоторой паузы Роогас.

То ли потому, что Лапетеус счел это за начало официального разговора, то ли по какой-то другой причине но на этот раз он проговорил:

— Помню… смутно. Хотел обогнать… Не заметил встречной… машины. Когда… увидел… было уже поздно… Моя вина.

— С какой скоростью вы ехали?

— Не следил… за спидометром.

— Водитель шедшего впереди грузовика утверждает, что километров восемьдесят — девяносто в час.

— Возможно.

— Когда вы заметили встречную машину?

— Когда… поравнялся с грузовиком.

— Далеко она была от вас?

Лапетеус ответил не сразу. Похоже, что он размышлял. Наконец произнес:

— Метров десять… Может… двадцать. Показалась… прямо… передо… мной.

— Вы ехали с дальним светом?

— Кажется, да. Не помню… точно. Я был… как вы говорите… — он усмехнулся, кривя губы, — в состоянии сильного опьянения.

Лапетеус подумал.

— Каким светом пользовался встречный водитель?

— Кажется… ближним. Или подфарниками.

— Когда вы выехали из гаража?

— Не… смотрел на часы… Примерно через час… после ухода Пыдруса.

— Вы направлялись со стороны Пирита в Таллин. Откуда вы ехали?

Лапетеус спросил с вызовом:

— Это… имеет… значение?

— Да.

— Из Пирита.

Роогас понял, что Лапетеус не разъяснит ему цель своей поездки. Да он и не имеет права этого требовать у него. Тут не официальный допрос.

— Марку встречной машины заметили?

Лапетеус долго лежал с закрытыми глазами.

— «Москвич»… номера не… Все произошло… в одно мгновение.

— Цвет запомнили?

— Зеленый и… белый.

— Вам известно, что стало с машиной и ехавшими в ней людьми?

После продолжительного молчания Лапетеус взволнованно спросил:

— Что… с ними?..

В дверях палаты появилась сестра и предупредила, что условленные полчаса истекли. Врач не разрешает дольше утомлять больного.

Андрес Лапетеус крикнул:

— Отвечайте!

— Один покалечен и один убит.

Вмешалась сестра:

— Товарищ майор, на сегодня достаточно.

Роогас не смог не добавить:

— Убит водитель.

Тут же возник вопрос: знает или нет Лапетеус, на кого он налетел? Цвет «Москвича» он назвал точно. Но двухцветных машин — зеленых сверху и белых снизу— сотни.

В дверях майор Роогас оглянулся. Лапетеус следил за ним застывшим взглядом. Стало жаль его. Острее, чем раньше, ощутил себя тоже виновным.

Почему Лапетеус так держался с ним? Не хотел говорить как со знакомым, с фронтовым товарищем? В свое время Андрес помог с работой. А вечером за столом он относился к нему если не очень тепло, то во всяком случае дружески. И уж по меньшей мере при расставании они поняли друг друга и объяснялись совершенно откровенно. Только теперь Роогас вспомнил, что в тот вечер Лапетеус говорил с ним на «ты». Андрес явно искал его дружбы. А он поторопился уйти.

Роогас был недоволен собой. Разговаривал с Лапетеусом как с чужим. Он не собирался допрашивать своего бывшего фронтового товарища, он хотел понять его. Понять и придать ему бодрости, уверенности. Подтвердить, что его не осуждают безоговорочно. Что с того, что Лапетеус был сдержанным. Просто он не в себе из-за этого несчастья и гнетущих последствий…

Роогасу показалось многозначительным, что Лапетеус избегал встреч с родными и знакомыми. Или он боится, что не сможет выдержать их обвиняющих взглядов? Ведь из-за него погиб Хаавик, покалечена жена.

Как это сказал Паювийдик? «Жизнь чертовски сложная штука».

Верно.

И еще начало беспокоить Роогаса то, что он не сказал Лапетеусу, кого тот убил и кого покалечил. Ведь завтра-послезавтра ему и так все скажут…

Чем больше он думал об Андресе Лапетеусе, тем более беспокойные вопросы у него возникали.

Почему Лапетеус не поинтересовался, с кем столкнулся? Почему он лишь спросил, что стало с сидевшими в «Москвиче»? Знал ли он, кто в нем ехали? И если да, то когда узнал? Кто ему сообщил? Врачи, сестры? Или навестившие его?

Вдруг он узнал встречную машину? Увидел, кто в ней сидел, или догадался, кто мог сидеть? И все же налетел на них? В таком случае Лапетеус не просто виновник трагедии, а преступник.

Сознание Роогаса протестовало против такого вывода.

«Допустим, что Лапетеус действительно видел, кто ехал в «Москвиче». Что он мог сделать для того, чтобы избежать аварии? Ничего. Катастрофа была неизбежна. Все произошло в одну секунду. Даже профессиональный шофер с самой быстрой реакцией не смог бы избежать столкновения. Свернуть вправо — так инстинктивно поступает большинство водителей в аналогичных положениях, и Хаавик сделал это, — потому что въехать в кювет не так рискованно, как на полном ходу налететь на быстро приближающуюся машину. Но справа шел грузовик. У Андреса не было выбора».

Хотя майор Роогас старался понять Лапетеуса и логически обосновать его поведение, подозрения возникли снова. Свернув вправо и налетев на грузовик сзади, он поставил бы в опасное положение в основном только себя. А теперь…

Роогас анализировал все возможные варианты аварии. Но потом сказал себе, что все это пустое умничание. Лапетеус был пьян. Он это видел сам за несколько часов до случившегося, то же подтверждали Паювийдик и Пыдрус, об этом же свидетельствовал и врачебный осмотр. Пьяный человек реагирует медленно. Столкновение произошло прежде, чем Лапетеус понял все, прежде чем его мозг отозвался на то, что увидели глаза (если он вообще мог кого-нибудь разглядеть в мчавшейся навстречу машине).

Только один Лапетеус знает, что он заметил и что хотел сделать. Закон трактует факты такими, какие они есть. Лапетеус виновен в смерти одного человека и в довольно опасных телесных повреждениях другого и должен понести предусмотренное наказание.

Роогас не пришел к какому-то твердому решению. Самым важным для него был вопрос: что думал, чувствовал и что хотел сделать Лапетеус в последний момент? И, возможно, решающее значение имела причина, по которой Лапетеус поехал в город. Что заставило его уехать из дома?

Роогас никак не мог избавиться от ощущения собственной вины в том, что произошло…

2

Реэт Лапетеус несколько раз заверила Роогаса, что она не обвиняет своего мужа. Утверждала, что если бы Хаавик мог высказать свое мнение, то и он не требовал бы суда над своим другом. Виктор Сам водил машину и отлично знал: где машины, там. и несчастья. Он часто говорил так. Последний раз тогда, когда год тому назад купил себе «Москвича». Жаль, что он уже не может защитить Андреса. Он обязательно сделал бы это.

Реэт говорила и о том, что она случайно встретилась с Виктором Хаавиком.

— Я была в гостях у своей школьной подруги, пили кофе и болтали обо всем. И не заметила, как наступила ночь. Меня не хотели отпускать, но там крохотная квартира, и я условилась с другой подругой, что переночую у нее. У Тийветов — мою подругу зовут Эрна Тийвет — в Пирита дом, и у них гораздо просторнее. Я уже почти подошла к стоянке такси, когда рядом со мной остановилась машина товарища Хаавика. На Центральной площади, знаете, на том месте, где раньше была футбольная площадка «Калева». Вы таллинец? Тогда вы понимаете. Конечно, футбольная площадка была в глубине, а это перед ней. Он заметил меня и предложил отвезти домой. Товарищ Хаавик всегда был очень внимателен, я бы даже сказала — галантен. Он очень удивился, что я собираюсь ехать совсем в другую сторону — в Пирита. И вы удивляетесь, я это очень хорошо понимаю. Должна признаться, что я попросила Андреса солгать его товарищам. Я не могла остаться дома. Для вас, для товарища Пыдруса и для других, я с радостью выполнила бы свои обязанности хозяйки дома. Мой муж рассказывал о вас так много интересного и хорошего, я очень жалела, что не могла принять участия в вашей вечеринке. Я не хотела встречаться с Каартна. Прошу вас, поймите меня. Я знаю, что у нее было с Андресом. Женщины порой странны, товарищ майор.

Глаза Реэт наполнились слезами.

— Извините, товарищ Роогас, но у меня совершенно сдали нервы.

Роогас пробормотал:

— Пожалуйста, пожалуйста!

И Реэт продолжала:

— В свое время Андрес, кажется, очень сильно любил ее. Иногда мне казалось… Боже мой, зачем я об этом говорю? Но раз я уже начала, то нужно и кончать. Женщине нелегко признаться в этом, но у меня иногда появлялось ощущение, что Андрес все еще любит ее.

Роогасу было тяжело смотреть, как плачет сидящая в кровати женщина, но утешить больную он не умел.

— И я чувствую себя виноватым, — сказал он наконец. — За несколько часов до несчастья мы сидели вместе. Выпивали, но, видно, не поняли друг друга.

— Извините, — Реэт утерла глаза носовым платком, — извините. Я не справилась со своим сердцем.

Видеть ее, познакомиться с ней? Нет, нет, нет! Быть может, это было страшной ошибкой… Трагической ошибкой, товарищ майор.

Роогас не стал расспрашивать, что понимает жена Лапетеуса под трагической ошибкой. Он дал ей собраться с духом.

— Мы условились с Андресом, что он извинится перед вами. Скажет, что я поехала к своей тете или что-нибудь другое. Она действительно больна. Я часто навещаю ее, но на этот раз тетя — просто отговорка. Я ничего не скрываю от вас… Андрес знал, что я ночую у подруги в Пирита. Товарищу Хаавику — видите, я говорю о нем как о живом — я ничего этого не сказала. Сама не знаю, что я ему сказала. У меня сейчас так все в голове смешалось… Я понимаю Андреса, понимаю, что он не хочет видеть своих друзей. Сейчас ему страшно тяжело. Ах, осталась бы я дома!.. Но я не хотела притворяться. А мне пришлось бы притворяться перед вашей общей… общей знакомой военных лет. Возможно, что товарищ Каартна хороший человек, и я не сомневаюсь в том, что она очень интересная и темпераментная женщина, но я не хочу… делить с ней своего мужа. И все же теперь я не могу простить себе, что не осталась дома… Почему мы не в силах быть выше, чем мы есть?

Реэт комкала и теребила носовой платок и смотрела на Роогаса мокрыми от слез глазами.

Роогас подумал, что Реэт Лапетеус совсем другая, более чувствительная и нежная, отнюдь не такая уж трезвая и рассудочная, как он считал.

— Что-то я… сказала товарищу Хаавику. Поверил он или нет, я не знаю. Этого я никогда больше не узнаю. Виктор согласился отвезти меня в Пирита. Между прочим, товарищ Хаавик жил также в Нымме. Да что я об этом говорю, вы и сами знаете. Скажу только, что он направлялся в Нымме и по дороге мог завезти меня домой. Но он не отказался поехать и в Пирита. Виктор — мы всегда называли его по-домашнему Виктором — уважал Андреса, как настоящий друг, и меня тоже. Я ему очень обрадовалась, потому что такси не было, а ожидать ночью женщине одной неудобно.

Я с радостью села в машину. Товарищ Хаавик рассказал, что он не смог принять участия в вашей встрече. И приветствовал вас из Раквере. Сделал он это? Конечно, позвонил, в таких вещах он был крайне корректен. Ужасно грустно знать, что его… нет… больше. Мы как раз свернули на дорогу в Пирита… Извините, об этом мы уже говорили. Я совсем не в себе. Повторяю одно и то же, трачу ваше время.

— Вы помогли мне многое лучше понять, — возразил Роогас. — У вас и вашего мужа сейчас трудные дни. Желаю быстрее поправиться, набраться сил, чтобы преодолеть все это.

Реэт задержала его:

— Что Андреса… ожидает?

И когда Роогас не сразу ответил, торопливо добавила:

— Простите, что я так спрашиваю. Я очень беспокоюсь о нем. Вы, наверно, не можете ответить? Извините меня.

— Могу, но не умею, — сказал майор Роогас. — Нарушение правил движения, повлекшее за собой особенно тяжелые последствия, наказывается лишением свободы на срок от двух до семи лет. Но это решаем не мы, а суд.

— Я ни в чем не обвиняю своего мужа, — повторила Реэт, — И Виктор не обвинял бы. К сожалению, он уже не может ни понять, ни защитить Андреса… Я упрекаю только себя. И почему все так получилось?

— Успокойтесь. Суд обязательно учтет все.

Реэт прошептала:

— Спасибо вам, товарищ Роогас. Большое вам спасибо.

3

На следующий день, придя к пострадавшему, Роогас сразу же почувствовал, что Лапетеус или догадывается, или все уже знает и что он не скажет ничего нового. И тут же в голове мелькнул вчерашний вопрос: известно Лапетеусу, кто ехал в «Москвиче» или нет?

— Вы пришли… снова?

— Я не успел обо всем поговорить.

— Я полностью понимаю… последствия своего поступка.

— Вы знаете, на чью машину налетели?

После короткой паузы Лапетеус произнес:

— Да.

— Когда вы об этом узнали?

Больной не ответил.

— Вы узнали встречную машину?

Майор Роогас напрягся. Чем дольше Лапетеус молчал, тем больше возрастало волнение.

— Нет, — наконец сказал он.

У Роогаса отлегло на сердце. Откуда Лапетеус узнал, кто ехал в машине, с которой он столкнулся, не имело значения. Теперь Роогасу было гораздо легче смотреть на Лапетеуса.

— Мы выяснили, что Хаавик был в Раквере и в Таллин вернулся ночью, — Роогасу казалось, что Лапетеус должен знать это. — В городе Хаавик случайно встретил вашу супругу, которая попросила отвезти ее в Пирита к подруге.

Лапетеус молча принял слова Роогаса. Он полулежал на подушках, дышал прерывисто и часто. Роогас знал, что у Андреса тяжело повреждены легкие, что он страдает от недостатка кислорода и врачи не обещают твердо, поправится Лапетеус или нет. Роогас заметил взгляд больного — недоверчивый, отталкивающий.

— Когда… вы… принесете мне… акт… или… протокол допроса… для подписи?

Роогасу не так странным показалось содержание вопроса, как то, что Лапетеус именно сейчас такой вопрос задал.

— Официальные документы оформляет лейтенант Филиппов, он придет к вам завтра.

Он счел нужным добавить:

— Мы слишком хорошие знакомые, за несколько часов до несчастья я был вашим гостем. И не могу вести следствие по вашему делу.

Лежавший промолчал. Затем вдруг спросил:

— Вы были на похоронах?

— Да — Каартна, Пыдрус, Паювийдик и я. Меня просили передать вам привет от всех.

На момент лицо Лапетеуса оживилось.

— Спасибо.

Роогас хотел было уже подняться, но Лапетеус спросил:

— Как… с моей женой?

— Она поправляется. Через неделю выйдет из больницы.

— Вы знали в свое время Реэт Силларт?

— Очень поверхностно.

Ничего другого майор Роогас ответить не смог…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

По рекомендации Андреса Лапетеуса Лаури Роогаса назначили на работу в Вильяндиский леспромхоз. Уладив это дело, Лапетеус почувствовал себя хорошо. После некоторого колебания позвонил Хельви и с удовлетворением услыхал в ответ: «Я не сомневалась в тебе». У Лапетеуса осталось впечатление, что этими словами Хельви хотела дать понять гораздо больше. «Похоже, что она примирилась с положением, — подумал Лапетеус. — В конце концов, я был не первый у нее». Гнусная мысль. Лапетеус ощутил это и заверил себя, что Хельви замечательная женщина и очень хорошо, что они опять могут разговаривать друг с другом и при этом ничто не скребет за сердце.

«Она преодолела это».

Лапетеус хотел, чтобы так оно и было, и убедил себя поверить в это.

Он позвонил Пыдрусу и Хаавику, послал записку Паювийдику, чей адрес поручил выяснить инспектору по кадрам.

Ресторан, куда Лапетеус повел своих товарищей, гудел как улей. Оркестр все время играл одно и то же. Видимо, кто-то платил.

— Пригласил бы вас домой, но у меня тесно, — сказал Лапетеус. — К тому же и хозяйки нет, некому все сделать, приготовить, мать болеет.

— А я думал, что ты с Каартна свадьбу сыграешь, — произнес Паювийдик.

Лапетеус многозначительно улыбнулся.

— Мы с Хельви решили по-другому. Свадьбы не получилось, но дружба осталась. Порой бывает и так. Между прочим, недавно мы с ней устроили на работу майора Роогаса, что было не так уж просто.

Он подробно рассказал Хаавику и Паювийдику о Роогасе и о том, что теперь последний работает в Вильянди.

— Роогас честный человек, — заметил Пыдрус. — Не понимаю я Юрвена.

Настроение у Лапетеуса все поднималось, он подумал, что теперь никто не может указать на него пальцем.

Паювийдик сказал:

— У меня даже дух захватило, когда Роогас в тот раз спросил: «Нет ли где-нибудь бесхозного автомата или винтовки?» Шапку долой перед таким человеком! Что-то не пойму я, какой это штуковиной взвешивают людей призванные и назначенные деятели. Ты, капитан, все же настоящий гвардеец.

— Да уж те, кому доверены весы, свое дело знают, — Хаавик выразительно посмотрел на остальных и перевел взгляд на танцующих.

Ему было скучно. В ресторане, правда, появлялись все новые посетители, но женщин, которые заинтересовали бы его, он не находил. При этом думал: продолжаются ли отношения Андреса с Хельви? Возможно. Но, несмотря ни на что, он не верил Лапетеусу.

Паювийдик с издевкой заметил:

— Шутник, ты думаешь, что если бог дает должность, так он и разумом наделяет?

Хаавик не терпел Паювийдика, в его присутствии несколько терялся. Он сделал вид, что не расслышал.

— Тебя послушать, так создается впечатление, что ты делишь человечество на две части, — ответил за него Пыдрус. — На начальство, или на дураков, и на подчиненных, или умных.

Хаавик захохотал. Засмеялся и Паювийдик.

— Это не совсем так. Тупицы есть и среди руководителей и среди руководимых. Процент болванов там и тут примерно одинаков. Но дурость отдающих приказы видна дальше, чем глупость выполняющих приказы. Вот в чем дело. Я бы хотел, чтобы на высоких постах находились только такие люди, которые могут поделиться умом. А кое-кто из тех, кто со рвением лезут вверх, забывают, что чем выше ты взберешься, тем ясней видна скудность твоего умишка. Я что, опять глупости говорю, Виктор?

— Твои уста, о Соломон, источают мед высочайшей мудрости!

— В нашей системе Роогас пойдет далеко, — произнес Лапетеус.

— Когда я вижу, как у нас порой дела делаются, чертовски не по себе становится, — заговорил серьезно Паювийдик. — Возьмем строительство. Ведь, паршиво строим. Меня один из помощников министра, недолго думая, обозвал подголоском капиталистов. Я посмел сказать ему в глаза, что раньше строили лучше. Почему? И моя башка понимает: дома растут как грибы, а опытных каменщиков, плотников, маляров, водопроводчиков не хватает. Значит, что надо предпринять? Выучить хороших мастеров. Чтобы лет через пять-шесть их было достаточно. И ценить людей, у которых золотые руки, чин чином оплачивать их работу. Окружить вниманием и заботой, как ты, Виктор, в газете пишешь. Начальники поют то же. А в действительности пытаются выполнить план с летунами, собранными со всего света. Из себя это выводит.

Лапетеус огляделся и посоветовал:

— Немного потише, браток.

Водки пили мало. Хаавик время от времени танцевал. Говорили о разном. Лапетеус все время вспоминал военные годы, а Паювийдик снова и снова переводил разговор на настоящее.

— Нам нужно невероятно много сделать, — говорил он, войдя в азарт, — Прямо до умопомрачения. Посмотрите на Таллин! Полно развалин и мусора. А Нарва — вспомнить страшно. Тарту — не хочется и думать. Все нужно отстроить. Кто это должен сделать? Мы, гвардейцы. Я говорю не только о строителях — о всех нас. Мне чертовски больно смотреть на развалины. Но знаете, одно радует. Что так много работы. Когда все будет восстановлено, и тогда мы будем тонуть в работе. Это дьявольски хорошо ощущать. До лета сорокового года я только и знал, что искал работу. С тех пор как перестал быть ребенком. Думал: счастье человека в работе… Так я думаю и сейчас, хотя работы теперь столько, что всякие рвачи только хихикают. Что ты косишься, адъютант? Говори, печать!

Пыдрус слушал с интересом.

Хаавик подмигнул Лапетеусу.

— Что за счастье приносил тебе труд при капиталистической формации? — сказал он свысока. — В обществе, основанном на эксплуатации, труд всегда — рабский труд. В период построения социализма все, конечно, обстоит совсем иначе. Теперь труд стал делом чести, доблести и славы. Вдави эту элементарную истину себе в башку.

Паювийдик захохотал.

— С какой страницы какой брошюры ты это читаешь и списываешь? И вообще, ты, формирователь общественного мнения, знаешь ли, что такое труд? Труд, создающий материальные ценности. Видишь, и я кое-какие словечки знаю. Удивительно, увереннее всех о работе говорят те, кто сами-то и палец о палец не стукнули.

Хаавик развел руками. Взгляд его, обращенный к товарищам, говорил: ну как ты разъяснишь теоретические истины зубоскалу, который еле-еле окончил шесть классов и во время войны каким-то образом получил сержантские нашивки?

— Дорогой оракул правды, — не успокаивался Паювийдик, — не относи к себе того, что я сейчас скажу, о присутствующих ни один разумный человек не говорит. Должен признаться вам, гвардейцы, что я не перевариваю деятелей, которые, услыхав где-то, что труд в классовом обществе — рабский труд, теперь повторяют это до бесконечности — устно и письменно. В другом месте они вычитают, что труд в Советской стране — это дело чести, доблести и славы, и долдонят так, что слушать тошно. Еще пытаются поучать тебя! Поднимают уровень твоей идейно-политической сознательности! Да шут подери, что я, этого сам не знаю! Но я знаю и другое. Что весь мир держится на труде и что если человек — человек, то он всегда ценит хорошую работу и радуется хорошей работе. Прозит, друзья!

Хаавик пошел танцевать.

— На плечи нашего поколения легли гигантские задачи, — вставил Пыдрус. — Главное, чтобы мы правильно понимали цель своей жизни.

— Цель моей жизни… — Паювийдик задумался. — Нет, я не умею этого выразить, — признался он. — На фронте я мечтал о многом. О жирных щах. О пышной бабенке, с которой ты спишь между чистыми простынями. О хорошей выпивке этак в «главу государства»[10].

Он расхохотался и не договорил.

Андрес Лапетеус почувствовал, что и он растерялся бы, доведись ему отвечать о цели своей жизни.

— Кое-кто из тех, что считают умным повторять все, что предписывают авторитеты, вроде… тот выпалил бы с ходу: цель моей жизни — коммунизм.

— А тебе коммунизм не по нутру? — спросил Пыдрус.

— Будь мне коммунизм не по нутру, разве я не сумел бы в начале войны смыться в кусты? Сейчас топтал бы мостовые Стокгольма или Торонто. Коммунизм — это, как бы тебе сказать, конечная цель для всех. То, что нас объединяет. Но в этом у каждого должна быть своя личная часть. Каждый должен знать, что нужно делать именно ему. Сумма этих частей и дала бы общее. Коммунизм. Мы, бывает, много галдим, так что в ушах гудит, а дел маловато. Но коммунизм без дел — пустая болтовня.

Андрес Лапетеус снова подумал, что он и впрямь оказался бы в затруднении, если бы ему пришлось ясно высказать, к чему он стремится, в чем смысл его жизни. Конечно, он смог бы рассуждать о социализме и о счастье народа, но так мог бы говорить любой, кому приемлем советский строй. А слова Паювийдика о личной части каждого — это, похоже, не пустая болтовня.

«Какова цель моей жизни?»

Здесь, за столом в ресторане, Лапетеус обнаружил, что он никогда не продумывал таких вещей до конца. В школьные годы он мечтал о разных профессиях. Представлял себя врачом, машинистом паровоза и, наконец, летчиком. Чем больше приближалось окончание средней школы, тем более прозаичный вид принимали его планы на будущее. Работа с твердым жалованьем — об ином он уже и не думал. Как будто бы скромное желание, но и его оказалось не так-то легко выполнить. После многомесячного обивания порогов получил службу в банке. Конечно, сновать рассыльным по различным конторам, магазинам, учреждениям было горьковато. Но, сидя за столом и регистрируя поступившие письма, он чувствовал себя приятно. Он ничего не имел против карьеры банковского чиновника, однако выше первой ступеньки так и не поднялся. Через год в связи с сокращением его уволили. Как компенсацию дали трехстрочную рекомендацию, где было сказано, что он добросовестный и старательный молодой человек. Потом он стал агентом, но эта должность не пришлась ему по вкусу. Торгаша или лавочника из него не получится — в этом он убедился уже через несколько месяцев, когда не заработал и половины того, что получал в банке. Из магазина, торговавшего канцелярскими машинками, ушел по собственному желанию.

Жизнь лесоруба не претила ему. Как человеку сильному, работа топором и пилой доставляла порой даже удовольствие. В канцелярии лесничества ему понравилось еще больше. Но и сегодня, когда под его началом находились все леса Эстонии, он не был уверен, что его призвание именно лесное дело или, говоря точнее, лесная промышленность. Предложи ему сейчас в другой области примерно такое же место, едва ли он очень-то упирался бы. А при большей зарплате согласился бы сразу.

Понял Андрес Лапетеус и другое. Он должен прийти к внутренней ясности. Иначе он может ворочать в лесах, терзать телефоны, рассылать директивы и требовать отчеты, но останется только исполнителем приказов, делающим то, что требуют. Его могут ценить, отмечать в приказах и хвалить на собраниях, но это ничего не меняет. Он все же останется человеком без твердой жизненной цели.

Такой вывод испугал Андреса Лапетеуса.

Он смотрел на Паювийдика и думал, что бывший сержант роты, наверно, до мозга костей строитель. У Паювийдика душа не на месте из-за того, что дома строят плохо. И ругается он не просто так, а зная, что здания можно возводить несравненно лучше; он не доволен теми, кто мирится с меньшим. Лапетеус не мог точно сказать себе, чем отличается его отношение к жизни от отношения к жизни Паювийдика, различие он ощущал скорее подсознательно, но все же ощущал. Это тревожило его, и он попытался отогнать беспокоящие мысли.

— Выпьем, друзья, — поднял он рюмку.

— Не торопись, капитан, — удержал его Паювийдик.

Неожиданно появившиеся колючки с жестокой настойчивостью царапали сердце Андреса Лапетеуса. Он успокаивал себя тем, что учится, а когда диплом будет в кармане, то сделает окончательный выбор' Если нужно, начнет еще учиться. Чтобы никто не мог упрекнуть его в том, что он профан, как иногда мимоходом дает ему понять заместитель.

Сердясь, он сказал Паювийдику:

— Смысл твоей жизни — строить.

— Ты ясновидец, — ухмыльнулся Паювийдик. — А вот мои глаза в отношении тебя слеповаты — никак не догадаюсь о твоей программе.

Лапетеус произнес прежним, почти злым тоном:

— Моя специальность — администратор.

— Что они производят? — мягко спросил Паювиидик.

— Акты и циркуляры, — засмеялся Пыдрус.

Лапетеус бросил на него недовольный взгляд.

— Ты такой же выуживатель отчетов и составитель циркуляров.

Пыдрус засмеялся еще веселее.

— Какой-то центр, который направляет строительные работы, должен быть, — произнес Паювийдик. — Но не чиновники должны там командовать, руководить обязаны строители.

Беспокойно набычившись, Лапетеус думал: все это слова. Главное, чтобы человек там, куда его поставят, ворочал во всю силу. Чтобы он все, что предусмотрено служебными обязанностями, выполнял. Чтобы у него была требуемая квалификация, чтобы он был честен.

— Я не стыжусь быть чиновником, — горячо выпалил он. — Без хороших чиновников и социализму не обойтись…

2

Собственно, и Пыдрус оказался бы в затруднении, если бы у него потребовали изложения личной программы. Специальность у него была. Когда в последний год войны люди все чаще стали подумывать о будущей работе, а гражданские органы, занимавшиеся распределением кадров, начали брать на учет специалистов, служивших в армии, Пыдрус заявил, что он преподаватель математики и после войны хочет работать в школе. Но ведь личная программа, цель человека и смысл его жизни не кроются только в подборе подходящей профессии. Эта проблема гораздо шире и глубже.

В перерывах между боями Пыдрус не раз представлял себе, что он снова стоит перед классной доской и объясняет ученикам тайны алгебры и геометрии. Уже давно, много лет тому назад, начал он в своем воображении создавать школу нового типа. И хотя он много думал о школе своей мечты, дальше фундамента он пока что не ушел. По правде говоря, и проект-то еще не был ясен.

Школа мечты Оскара Пыдруса совсем не походила на гимназию, где он до тридцать девятого года преподавал математику. Даже школьное здание виделось ему иное. Не такая мрачная каменная казарма, в которой он учился мальчишкой, и не такое, в которой потом учил сам. В конце тридцатых годов были построены несколько новых школьных зданий, в большинстве частных гимназий, лицеев и колледжей — импозантных, светлых, с продуманной планировкой. Проходя мимо, он с завистью смотрел на них, но школа его мечты была еще просторнее, светлее и при этом практичнее. Однако самое большое отличие было не в помещении. В конце концов, и в старом, вечно сумрачном здании, исполняющем функции храма мудрости уже десятки, а то и сотни лет, тоже можно преподавать по-новому.

Преподавать по-новому. Пыдрус был не в состоянии наполнить эти слова точным и четким содержанием. Но в одном он был твердо уверен: в его школе не должно быть места тупой зубрежке, воспитанию в ученике казенного духа. Преподавание должно быть свободно от какой бы то ни было рутины, от механического отбарабанивания предмета и таких же механических вопросов-ответов. Суть своей школы он видел в воспитании самостоятельного, творческого мышления. И что еще существеннее: в его школе не было места искажению объективных истин ради классовых интересов. Пыдрус понимал, что только всеобъемлющая революция может создать такой тип школы. Он надеялся, что будет принимать участие в этом процессе. Возможно, что это было одной из причин сближения Оскара Пыдруса с рабочим движением.

Но в первый советский год ему пришлось работать не в области народного образования, а в милиции. Так уж удивительно все получилось.

Весной 1939 года полиция выслала Пыдруса из Таллина в Вильянди. Он не понял, почему с ним так поступили, ибо не считал себя каким-то левым деятелем. На допросах его титуловали большевиком, но тогда Пыдрус еще не был им. Он, правда, читал марксистскую литературу, знал отдельных революционеров, вышедших из тюрьмы, и с симпатией относился к Советскому Союзу. Однако всего этого было мало для того, чтобы считаться большевиком. Пыдрус принимал участие в работе легального левого культурного общества и выступал на профсоюзных собраниях с популярными докладами по научным вопросам. Полицейские, бдительно слушавшие все выступления на каждом рабочем собрании, раза два делали ему замечания за отклонение от темы, за критику деятельности правительства и за коммунистическую агитацию. Пыдрус возражал, так как, по его мнению, он в границах дозволенного говорил о состоянии образования в Эстонии и при этом охарактеризовал культурную политику Советского Союза. Получив судебное решение о высылке, Оскар Пыдрус подумал, что если уж преследуют таких людей, как он, то Вышгород[11], видимо, чувствует себя совсем неуверенно.

Двадцатого июня 1940 года Пыдрус случайно оказался в Таллине. Уехал без ведома полицейских властей. Самовольный выезд из Вильянди был, правда, строго запрещен, но он делал это и раньше, да к тому же надеялся к вечеру вернуться. Но все получилось по-другому. Вечером он принимал участие в народном собрании в Рабочем спортивном зале, а на следующее утро — в демонстрации на площади Свободы. А еще через несколько часов Пыдрус был в числе тех, кто собирал оружие в полицейских участках и наблюдал за порядком в городе. Как-то само собой он стал одним из организаторов Народной самообороны, а когда вместо полиции создали милицию, он остался в ее рядах. В феврале сорок первого года Пыдруса перевели в Главиздат, и, хотя он рвался обратно в школу, его все время убеждали делать что-то иное. В начале июня он вступил в истребительный батальон и с тех пор до самой демобилизации не выпускал из рук оружия. Если не считать четырех месяцев — с октября 1941 года до января 1942 года, — когда он ездил по районам, где жили эвакуированные эстонцы.

При демобилизации Оскар Пыдрус почувствовал удовлетворение, что наконец-то его ожидает нива просвещения. Нива просвещения — эти слова, звучавшие напыщенно и отдававшие нафталином, заставляли его мысленно усмехаться. Но именно так сказал товарищ из Центрального Комитета и сам при этом добродушно даже проказливо засмеялся. Убеждая себя, что в отделе народного образования он сможет даже больше сделать для школы своей мечты, в душе Пыдрус сомневался и был бы счастливее, если бы его послали в какую-нибудь школу. Он боялся своего скромного, слишком скромного опыта, боялся, что административная деятельность отнимет все время и не позволит вникать в содержание учебной работы. А как же иначе он создаст школу своей мечты? Это думалось в шутку, но он действительно не собирался ограничиваться только пересылкой директив, поступающих из министерства, вопросами ремонта школ, сбором отчетов и анкет учителей.

Оскар Пыдрус работал заведующим отделом народного образования. И было бы неверно утверждать, что должность претила ему. Совсем нет. Но он не раз ловил себя на мысли, что следовало бы начать все сначала. Сперва учитель, потом, если нужно, директор школы и так далее. С его стремлением работать преподавателем математики не посчитались. Теперь он на каждом шагу ощущал, что у него слишком мало педагогического опыта и вообще нет практики руководства школой, не говоря уже о руководстве школами.

После двух лет работы Оскар Пыдрус вынужден был признаться, что его деятельность принесла мало плодов. Он оказался неважным администратором. Его порядком критиковали, и почти всегда упреки были заслуженные. Пыдрус понимал, что тонет в сутолоке текущей работы, распыляется по мелочам, вместо того чтобы заниматься планомерным строительством новой школы. Его взгляды вызвали несколько столкновений с секретарем комитета партии Мадисом Юрвеном. Кто-то донес ему, что Пыдрус не считает желательным в учебной работе опираться на положения классиков марксизма-ленинизма. Ничего такого он не говорил, но и тем, что он на самом деле сказал, Юрвен также остался недоволен.

На одном учительском совещании Пыдрус критиковал преподавателей конституции, которые требовали от учеников зазубривания цитат: «Ваша задача добиться, чтобы молодежь понимала сущность основных истин марксизма. А механическое усвоение цитат и параграфов конституции ничего не дает, наоборот, такой метод может вызвать неприязнь к усвоению великих истин нашей эпохи». Тогда-то он и сказал, что цитата сама по себе не аргумент. Это должны помнить те, кто вместо того, чтобы на основе жизненного материала понятно и интересно раскрыть сущность советской демократии, лишь сыпят цитатами. Эту фразу Юрвен назвал оппортунистической.

— Вы не считаете точку зрения наших вождей аргументами? — угрожающе спросил он.

Пыдрус остался непоколебим.

— Положения классиков марксизма-ленинизма нужно путем основательной аргументации сделать детям ясными и близкими. Молодежь надо учить самостоятельно думать.

Из-за Роогаса между ними снова возник ожесточенный спор. Хотя до этого их столкновения заканчивались более или менее нормально, было ясно, что Юрвен особо внимательно следит за его деятельностью. Пыдруса это не очень-то волновало. Гораздо больше он упрекал себя в том, что пока не сумел с должной основательностью вникнуть в содержание школьной работы. И все еще не уложил ни одного достойного упоминания камня в гигантское здание, которое он называл школой. Признаться себе в этом было больно. Потому-то Оскар Пыдрус и не смог бы ничего сказать о своей личной программе. Какую цену имеют звонкие слова, если они не подтверждены весомыми делами.

— И я бы не стыдился быть хорошим чиновником, — признался Пыдрус, — но, к сожалению, я им не являюсь. Кстати, вам не кажется, что слова «хороший» и «чиновник» не подходят друг к другу? Хороший чиновник или, скажем лучше, работник советского аппарата не довольствуется только прилежным разрешением текущих заданий. У него ясная перспектива, дальние цели, которых он хочет достичь и ради чего многое делает. А я бьюсь как рыба на берегу и постоянно забываю о своей личной программе.

3

К столу вернулся Виктор Хаавик.

— Тут не место для разговоров, которые вы ведете.

— Извини, товарищ Великая держава[12], но я с тобой не согласен, — возразил Паювийдик. — Где же еще говорить о политике, если не среди друзей, когда на столе есть и выпить и закусить? А то получается странно. На собраниях мы говорим о социализме и коммунизме, а как только за спиной захлопнется дверь красного уголка или агитпункта, так другие речи и другие интересы. Если мы о социализме будем говорить, только стоя на трибуне под лозунгами, а в остальное время станем думать лишь о копейке, бутылке водки или девчонке с пышными титьками, тогда мы новой жизни не увидим как своих ушей.

Пыдрус положил руку на плечо Паювийдика.

— Черт возьми, лихо у тебя язык подвешен! Дал бы бог нашим пропагандистам так говорить. И почему ты свою свечу под полой держишь?

«Что особенного увидел Пыдрус в болтовне Паювийдика?» — подумал Хаавик.

Лапетеус крутил рюмку между пальцами.

— На трибуне я и пикнуть не могу, — признался Паювийдик. — Меня подбили на это, и я разок попытался, так потом не смел людям в глаза глядеть. По официальной программе я сразу засыпаюсь. А вот так, во время выпивки, в обеденный перерыв, жуя кусок хлеба, или встретившись с приятелем на улице, в бане, за работой, — пожалуйста. Настоящий гвардеец, мысленно побывавший в Берлине, всегда думает о социализме. Он помнит о нем не только в государственные праздники или когда сочиняет передовую статью, нет, он ощущает его в своем сердце каждый день, каждый час. И мы должны носить социализм в себе, как носит женщина ребенка, и день изо дня шить для него пеленки, вязать чулочки, делать все другое, что нужно…

Паювийдик остановился и повернулся к Хаавику:

Все говорили о цели своей жизни. Теперь твоя очередь.

— У вас большие темы. Дайте мне сосредоточиться. Немного сконцентрироваться.

— Концентрируйся, мобилизуйся, организуйся, — подбадривал Паювийдик.

— Сейчас. Скажу коротко: я вижу смысл своего существования и деятельности в том, чтобы всем телом и душой помогать победному шествию коммунизма в стране моих отцов.

«Вот и шлепнулся», — подумал Пыдрус.

— Я летал пониже, — Паювийдик закурил новую папиросу. — Мое триединое пожелание было: солидная и высокооплачиваемая служба; просторная, комнаты на три-четыре, квартира или еще лучше — отдельный дом. Через каждые два или три года — новая жена, моложе и красивее прежней…

Хаавик не сразу понял, говорит ли Паювийдик правду или подтрунивает.

Пыдрус хохотал до слез.

Смеялся и Лапетеус. Смеялся, несмотря на то, что слова Паювийдика о высокооплачиваемой должности и женах помоложе и покрасивее касались и его.

Паювийдик с абсолютно серьезным видом наполнил рюмки.

— Знаете, товарищи, — лицо Хаавика покраснело. — О больших идеях не треплются. Я в этом не участник.

Пыдрус стал его успокаивать.

Лапетеус попытался перевести разговор на прошлое.

— Кто бы из нас тогда поверил, что мы когда-нибудь все вместе будем тут сидеть.

— Здесь не все сидят. Много хороших парней убито, — заметил Паювийдик.

— До конца развалины дома защищали только мы втроем, — произнес Хаавик. — Потому что и ты, — он бросил взгляд на Лапетеуса, — и Роогас были ранены.

— Да уж знаем, — отмахнулся Паювийдик. — Ты говорил об этом комбату и каждый год снова пишешь в газете…

— Хаавик опять ушел танцевать.

Они просидели в ресторане до закрытия.

Идя домой, Лапетеус размышлял, что будет хорошо если Роогас достойно справится со своими обязанностями. Чтобы никто не мог упрекнуть его, Лапетеуса, будто он ходатайствовал за неспособного и подозрительного человека. Потом он порадовался тому, что его отношения с Хельви стали естественнее, — вероятно, теперь это понимают и другие. И больше не обвиняют. И что созвать фронтовых друзей было умным поступком…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Оскар Пыдрус хотел навестить Андреса, но его не пустили. Сестра объяснила, что состояние директора Лапетеуса по-прежнему тяжелое. Врачи до сих пор не уверены в дальнейшем. Сестра не сказала Пыдрусу, что больной сам никого не хочет видеть. Она говорила только о том, что повреждения, полученные им, очень серьезны и пострадавший не должен утомляться. Работникам милиции и то разрешили пробыть у него всего двадцать минут. Даже если бы Реэт не просила сестру скрыть, что директор Лапетеус не желает принимать посетителей, сестра никому не стала бы об этом сообщать. Она сочувствовала Лапетеусу, который был образцовым больным. Он не сердился и не капризничал, ни на что не жаловался, хотя даже самые простые процедуры были для него мучительны, — он страдал от сильных приступов боли и постоянной нехватки кислорода. Ни на что не жалуясь, он позволял делать с собой все, что врачи считали нужным. Сестры не понимали, почему Лапетеус не принимает гостей. Обычно больные, которые находятся между жизнью и смертью, хотят видеть близких людей. А Лапетеус не принимает даже свою жену.

Реэт объяснила сестрам, что трагическое несчастье потрясло директора Лапетеуса до глубины души. Он расстроен и осуждает себя. А вообще-то он железный человек, с огромной силой воли, всегда помогавший своим друзьям и относившийся ко всем очень доброжелательно. Когда он преодолеет свою душевную травму, он сам позовет к себе товарищей. И тогда он поблагодарит всех, кто скрыл от чужих глаз минуты его слабости. Сестры поняли. Они относились с сочувствием к жене Лапетеуса, глаза которой были полны грусти и слез.

— Он действительно железный человек, — говорили сестры. — Мы причиняем ему боль, беспокоим и мешаем, а он все переносит молча. Грех желать лучшего больного, чем директор Лапетеус. — По примеру Реэт и они привыкли называть Андреса Лапетеуса директором.

— Когда мне прийти? — спросил Пыдрус.

— К сожалению, не могу сказать вам ничего определенного. Позвоните через неделю. Все зависит от состояния здоровья директора Лапетеуса.

Пыдрус задумался.

— Цветы мы примем, — улыбнулась сестра.

— Передайте ему привет от Оскара и Хельви. Если вы позволите, я напишу ему несколько слов.

— Пожалуйста.

Пыдрус написал что-то на листке блокнота и подал сестре записку и букетик альпийских фиалок.

Вечером они с Хельви опять говорили об Андресе Лапетеусе.

— Его состояние все еще тяжелое, — сказал Пыдрус.

— У Андреса очень крепкое здоровье.

— Что-то выбило его из колеи. Иначе он не поехал бы ночью в город. Он очень уравновешенный человек.

— Я считала, что хорошо знаю Лапетеуса, но, выходит, сущности его я так и не уловила.

— Почему он пригласил нас к себе?

— Что его ожидает?

— Будь я судьей, я попал бы в дурацкое положение. Тут и майор Роогас не знает, что сказать.

— Когда-то я его очень уважала.

Пыдрус не ответил.

— Ты ведь знаешь это.

Он спросил себя: уж не любит ли она снова Лапетеуса? Несчастье могло разбудить то, что казалось давно угасшим.

— Тебе следовало бы его проведать, — заметил Пыдрус.

Хельви инстинктивно почувствовала, почему он так сказал.

— Ни один из нас не может заново начать прошедшее. Да я сейчас и не хотела бы этого. Но мне жаль его.

— Сестра посоветовала позвонить через неделю. Быть может, тогда ему станет лучше, — сказал Пыдрус. — В больнице он пробудет еще несколько месяцев.

— Поправится — переведут в тюрьму.

— К виновникам аварий закон суров. А он еще и пьян был. Но Лапетеуса защищает вся его жизнь. И состояние здоровья…

— Одно время я считала Андреса карьеристом.

— Карьеристом? Кто знает. Возможно, он просто…

Пыдрус запнулся. Вдруг обнаружил, что знает Лапетеуса все же поверхностно.

— И я не сумела бы написать ему характеристику, — сказала Хельви.

— Мы чертовски плохо знаем друг друга, — задумчиво заметил Пыдрус. — Тебе не кажется, что мы стали судить о людях по внешним приметам. Тех, кто дерет глотку на собраниях, привыкли называть принципиальными людьми. При этом никто не замечает, как часто такие громогласные товарищи меняют свою точку зрения. О тех, кто нормально выполняет свои рабочие обязанности, пишут, что у них большое чувство ответственности и долга. Прилежно посещающий собрания — это товарищ, активно принимающий участие в общественной жизни. Того, кто всегда вторит представителям вышестоящих органов и никому не возражает, того титулуют верным защитником основной линии. А кто осмелится в чем-то усомниться, тот уже политически незрелый. И так далее. У нас то ли нет времени, то ли желания вникать глубже…

Хельви тепло посмотрела на Пыдруса.

— Увидеть недостатки легко. Избежать их — гораздо труднее.

Пыдрус рассмеялся.

— Я терпеть не могу типов, которые из-за бедности духа или тупости любят пришпиливать людям шаблонные этикетки: «принципиальный», «с чувством долга», «политически зрелый», «политически мало развит», «ревизионист», «догматик» и тому подобное. Но я и сам не свободен от этой болезни. Между прочим, ты все же годишься в партийные работники.

— Я в этом не уверена. Звание партийного работника — это что-то очень большое. Хотя я видела среди них и мелких, поверхностных людей без внутреннего огонька, и просто казенных чиновников. Нет, не хотелось бы стать такой же.

Какое-то время оба молчали. Тишину нарушила Хельви.

— Ты считал Андреса своим другом?

— После обороны развалин, пожалуй, мы были друзьями. В мирное время отошли друг от друга.

— Я любила его.

И снова у Пыдруса возникло ощущение, что Лапетеус еще немало значит для Хельви. Это задело его.

— Я написал ему: «Выше голову, Андрес!» А внизу: — «Хелшви и Оскар».

— Ты ему говорил о нас?

— Да.

— Это хорошо, что он знает. Я схожу его проведать.

Пыдрус подумал, что если бы Лапетеус женился на Хельви, тогда, наверно, многое было бы по-другому.

2

Дни Андреса Лапетеуса походили один на другой. Он почти неподвижно лежал на постели с приподнятым изголовьем. Когда его увозили на перевязку и привозили обратно, он оставался каким-то застывшим. Казался отупевшим, совершенно равнодушным к тому что с ним происходит.

Поправлялся он очень медленно.

Сестры и санитары говорили между собой, что Лапетеус и не хочет выздороветь. Мол, он из ревности убил своего друга и едва не погубил жену. Теперь его грызет совесть. Что он сам судил себя и приговорил к смерти.

И врачи считали, что психическое состояние больного тормозит его выздоровление.

С неизменной последовательностью Лапетеус требовал, чтобы к нему никого не пускали. И всех знакомых выпроваживали из больницы.

Письма он велел нераспечатанными класть в ящичек тумбочки. Лишь сложенный листок из блокнота Пыдруса он держал в своих восковых пальцах, время от времени поднимал его ближе к глазам, читал и потом снова опускал руку. Немного погодя читал опять. И еще раз…

Вечером он спросил у сестры, которая передала ему письмо Пыдруса:

— Их было… двое?

Сестра не сразу поняла.

— Тех… кто это… мне прислал?

Лапетеус с трудом шевельнул рукой.

— Ах, записку. Ее и цветы попросил передать мужчина. Такой, среднего роста, плотный товарищ. Примерно ваших лет, но пониже ростом. Хорошо одет. Короткое пальто, какие сейчас в моде. Серьезный человек. Он был один. Сочувствовал вам от всего сердца. Разве он не подписался под запиской?

Лапетеус не ответил.

Сестра подождала. Увидев, что больной вновь застыл в своем обычном безразличии, ушла из палаты.

В воображении Лапетеуса возникла картина высоко поднятой женской руки…

Ярко освещенный просторный зал. Тесно сидящие люди. Их затылки и спины. И вытянутая над головами рука. Белая, округлая, обнаженная до локтя женская рука.

Картина привиделась настолько ясно, что Лапетеус почувствовал, словно он сидит в том же зале, рядов на шесть-семь позади женщины, так уверенно поднявшей руку…

Его собственные руки на синем больничном одеяле задвигались. Он заметил, что они стали беспокойными.

Видение исчезло.

Взгляд опустился на листок из блокнота, и Лапетеус подумал, что тогда у Пыдруса блокнот был большего формата. Еще несколько раз перед глазами возникала та же рука. Затылки, спины и над ними голая рука. И ощущение, что он находится в зале собрания.

Пытался думать о другом. Вероятно, приказ уже подписан. Более недели тому назад он послал в совнархоз заявление об освобождении его от работы. Послал сразу, как только пальцы смогли держать авторучку.

Дальше мысли перескочили на Пыдруса.

Пыдрус пришел один…

Рука. Затылки, спины, высоко поднятая рука. Рука, заслонившая все остальное…

И его собственные руки, будто зажившие самостоятельной жизнью.

Лапетеус заставил себя поесть. Ложка казалась тяжелой, как кусок свинца. Геркулесовая каша застревала в горле. Молоко казалось пресным. Тошнило.

Было тяжело дышать. Не хватало воздуха.

Припомнились слова Роогаса, что все они ходили на похороны. Но Лапетеусу было трудно думать о смерти Хаавика. Он чувствовал себя убийцей.

Позвал сестру и попросил дать ему снотворного.

И все же не уснул.

Он снова перенесся в переполненный зал. В шестом или седьмом ряду от него высоко поднялась женская рука…

Лапетеус повернулся к больному, лежавшему на соседней постели. Его оперировали несколько дней тому назад.

— Я был заместителем председателя областного исполкома.

Утром новый сосед спросил Лапетеуса, не работал ли он в облисполкоме.

— Я вас сразу узнал, — оживленно заговорил тот. — Я в то время работал в торговле. Теперь пенсионер. Желудок мучает, а так можно бы жить. Вырезали половину, сказали, что рака нет. Рак они и не стали бы оперировать. Не так ли? Сегодня мне впервые дали ложку манной похлебки. Сердце у меня еще крепкое, будь оно послабее, они ко мне с ножом и не подошли бы. Так что я не ошибся. Вы были круты. Боялись мы вас не меньше, чем самого председателя. Что вы теперь делаете?

Лапетеус больше не слышал его. Он закрыл глаза, чтобы не видеть руки, мерцавшей на светлой стене палаты. Закрыл глаза, но ощущение, что он находится на собрании, усилилось…

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Собрание, к которому были прикованы мысли Андреса Лапетеуса, развивалось так.

За столом президиума поднялся Мадис Юрвен и сказал:

— Товарищи! Участники нашего актива обратили внимание президиума на то, что один из сидящих в зале все время пишет.

Речь идет об очень хорошо известном всем нам Пыдрусе. Что он пишет? Президиум считает, что бдительность в отношении такого человека, как Пыдрус, обоснована. Есть предложение, чтобы он принес свой блокнот сюда, на стол президиума. Имеются другие взгляды?

— Правильно! — послышался из зала громкии, возбужденный голос.

Оскар Пыдрус сперва ничего не разобрал. Он услыхал свою фамилию, понял, что говорят о его блокноте и заметках, которые он там время от времени делал, но разум отказывался принять это. Что такое, взволнованно думал он, что это значит? Посмотрел на сцену, но ничего не увидел. Лица людей, сидевших в президиуме, закачались и слились в смутный ряд.

— Других мнений нет?

Пыдрус все еще не мог сообразить, что произошло. Почему требуют его блокнот? Растерянность продолжалась. Глаза и уши регистрировали происходившее вокруг, но мозг отказывался осмыслить сигналы.

— Пыдрус, принесите ваш блокнот.

Он ощутил, будто на его голову навалилось что-то большое и бесформенное. Откуда-то издалека доносились слова, которые приказывали ему куда-то отнести блокнот. Сознание по-прежнему отказывалось сработать. Все казалось ему ужасным недоразумением.

— Пыдрус, вы подчиняетесь мнению актива или нет?

Слова Мадиса Юрвена вывели его из растерянности, в которую он впал и в которой не воспринимал больше конкретных фактов. Еще не осознав, почему он должен отнести свой блокнот в президиум, он понял, что это от него требуют. Поднялся и стал пробираться к проходу. Промежутки между рядами кресел были узкие, и он все время ощущал прикосновение чужих колен. «Кресла поставлены слишком близко», — подумал Пыдрус, словно расстояние между рядами было для него самой важной проблемой. «Извините», — пробормотал он, наступив на ногу незнакомому пожилому мужчине, сидевшему на крайнем стуле. «Пожалуйста, пожалуйста», — буркнули в ответ.

В проходе стало просторнее. Но и здесь из-за дополнительных стульев было теснее обычного. И тут наткнулся на кого-то.

Оскар Пыдрус сознавал, что его провожают взгляды всех сидящих в зале. С испугом почувствовал, что в глазах все опять расплывается. «Только бы не упасть», — подумал он. Заставил себя посмотреть на Юрвена, который стоя говорил что-то сидевшему рядом товарищу. Фигура Мадиса Юрвена, его узкие плечи, высокий лоб и тупой подбородок становились яснее, приобретали отчетливость. Юрвен повернул голову и уставился на него своим острым взглядом.

Пыдрус подошел к сцене. Можно было бы отсюда же, снизу, подать свои блокнот. Но что-то заставило его повернуть влево, где были ступеньки, ведшие на помост. Он поднялся по ним, подошел к длинному столу президиума и положил блокнот на зеленое сукно. Теперь, очутившись перед столом, Пыдрус никому из членов президиума не мог взглянуть в лицо. В том числе и Мадису Юрвену, первым протянувшему за его блокнотом руку с большими толстыми пальцами. Все существо Оскара Пыдруса охватило чувство тяжелого оскорбления.

Потом он вернулся в зал, в предпоследний ряд, где сидел до этого. Опять споткнулся о чьи-то ноги, пробормотал «извините» и услыхал в ответ «пожалуйста, пожалуйста».

Кому-то дали слово. Пыдрус не смог сконцентрироваться и следить за выступавшим. Левая рука механически сунулась в карман пиджака, и лишь тогда, когда пальцы не обнаружили там знакомой книжечки, Пыдрус понял, что он сделал. Уши воспринимали слова, доносившиеся с трибуны, а в голове вертелись другие мысли и думы. И вдруг ему стало безразлично, о чем говорят и что говорят о нем. Страшнее ударить его уже никто не сможет.

Пыдрус видел, как его блокнот в президиуме переходил из рук в руки. В горле встал комок.

Он не думал о содержании записной книжки. О том, было ли там что-нибудь такое, что можно использовать против него, или нет. Его выбил из равновесия сам факт беспричинного унижения.

Оскар Пыдрус пришел на собрание с твердой уверенностью, что и его деятельность будет подвергнута критике. Но он не боялся критики. Конечно, когда его критиковали, он не сиял от радости. Пыдрус считал, что люди, которые на каждом собрании просили: «Товарищи, давайте критикуйте нас, стегайте похлестче», — это люди неискренние или просто хитрецы, которые заранее хотят смягчить воздействие возможного удара. На замечания в свой адрес Пыдрус не скрежетал зубами и на следующий день не спешил в приемные руководящих товарищей спасать свою репутацию. Он ясно видел не достатки своей работы. Текучка частенько захлестывала ею, и он терял перспективу. Только потом понимал, что многое можно было сделать лучше. Но такого нападения, как сегодня, он не ожидал.

У Оскара Пыдруса была привычка на собраниях записывать мысли, которые казались ему существенными. Так делал он и на этот раз. Обычно под наиболее интересными высказываниями он проводил жирную черту, а рядом с явными глупостями ставил толстые вопросительные знаки. Если совещание проходило вяло, малоинтересно, он набрасывал на страницах блокнота запутанные многоугольники и различные орнаменты, карикатуры и головы диких зверей. Но сегодня некогда было рисовать: его привлекла мысль, которая показалась ему существеннее других. И одно слово повторялось им в различных вариантах: кадры директоров. Проверить социальный состав. Или: политическая сознательность учителей. В скобках: честность, притворство, пережитки…

Из-за этих записей у него душа не болела. Угнетало другое. Почему с ним так поступили? Что он сделал, что к нему относятся, как… Он не отважился рассуждать дальше.

2

Объявили перерыв.

Оскар Пыдрус пошел в вестибюль, который во время конференций и совещаний использовался как комната для курения. Достал из кармана пачку сигарет, закурил.

Люди сновали взад-вперед, с ним здоровались, и он здоровался. Подумал, что все так же, как обычно.

По лестнице спускался Андрес Лапетеус. Пыдрус сразу же заметил его. Широкие, угловатые плечи Лапетеуса было трудно не узнать. Лапетеус явно кого-то разыскивал, он оглядывался вокруг, заглянул в мужскую комнату. Выйдя оттуда, поговорил с редактором газеты.

Подошел к Пыдрусу, спросил:

— Моего хозяина не видал?

— Нет. Да я его толком и не знаю.

— Требовал данные для своего выступления а те перь куда-то исчез. ’

— Посмотри в комнате президиума.

— Как я раньше не догадался! Спасибо. Который час?

— Половина девятого.

— Половина девятого, — повторил Андрес Лапетеус и поспешил вверх по лестнице.

Лапетеус оставил после себя какое-то неопределенное впечатление. Но Пыдрус не стал размышлять над поведением друга. По правде говоря, он сразу же забыл о нем, как только последний отошел от него. Снова остался один.

Он стоял и курил. Мимо проходили люди. Пыдрус замечал любопытствующие взгляды. Рядом с ним оживленно беседовала группа из четырех-пяти человек. То один, то другой украдкой посматривал на него.

Нет, все было не так, как обычно. Острее, чем в зале, он ощутил, что стал объектом внимания. Понял и то, что глядел на угловатые плечи Андреса Лапетеуса так, как, наверное, тонущий смотрел бы на соломинку. Подсознательно ожидал, что Лапетеус задержится с ним и скажет несколько дружеских слов. Но Лапетеус разыскивал своего хозяина.

И все же Оскар Пыдрус не остался в одиночестве до конца перерыва. Словно ничего не случилось, к нему подошла Хельви Каартна и попросила огня. Он тоже достал новую сигарету. Оттого, что Каартна пришла и закурила с ним, у Пыдруса немного отлегло на сердце.

Хельви, казалось, излучала нечто такое, что поддерживало его и успокаивало. В ее присутствии он всегда хорошо чувствовал себя. Сейчас он особенно ясно осознал это.

— Я ничего не понимаю, — сказала Хельви.

— И я тоже, — признался Пыдрус. — Нет, о многом я догадываюсь. Остроту классовой борьбы мы действительно недооцениваем. И что об этом говорят откровенно, с пблной прямотой, это хорошо. Но почему…

Пыдрус не нашел подходящих слов. Вернее, он не смог говорить о себе.

— Мне стыдно за то, что сделали с вами. Речь идет не о том, что в президиум потребовали именно вашу записную книжку. Если бы потребовали чью-нибудь другую, я все равно хотела бы от стыда провалиться сквозь землю. Мы не смеем так относиться друг к другу. Ведь мы члены одной партии, товарищи, делаем общую работу. Мы должны друг друга поддерживать, а не бить по лицу.

Хельви Каартна была взволнована и, говоря, разволновалась еще сильнее.

— Сила партии не в том, что все друг друга только похваливают да поглаживают, — тихонько сказал Пыдрус.

Хельви посмотрела ему прямо в глаза.

— Я ничего не понимаю. И вас тоже. Как будто вдруг все сошли с ума. Только и слышишь — распни его, распни его! Как вы можете так говорить! С вами обращаются как… с врагом, а вы одобряете.

При слове «враг» выражение лица Пыдруса изменилось. Хельви заметила это, и ее голос потеплел.

— Простите. Я не хотела… Никто так не думает о вас.

Пыдрус попытался улыбнуться.

— Вещи нужно называть их правильными именами.

Пыдрус не сказал, что полчаса назад он чувствовал то же самое. Только не посмел додумать до конца.

Звонок известил о конце перерыва.

Они вместе вошли в зал и прошли каждый на свое место.

Председательствовал опять Мадис Юрвен. Он оперся обеими руками о стол и подождал, пока в зале утихнет.

— Прежде чем продолжить выступления, президиум предлагает решить вопрос о пребывании здесь Оскара Пыдруса. Во время перерыва многие товарищи высказывали мнение, что Пыдрусу не место на нашем активе. Президиум разделяет эту точку зрения.

Кто-то начал аплодировать.

Юрвен поднял свою большую руку, прося тишины, и продолжал:

— Других мнений нет? Нет. Ставлю предложение президиума на голосование. Кто за то, чтобы лишить Оскара Пыдруса права находиться на активе? Благодарю. Кто против? Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Разрешите мне дальше не считать, так как за предложение президиума абсолютное большинство. Никто не возражает? Не возражает. Воздержавшихся нет? Нет. Итак, предложение президиума одобрено подавляющим большинством, почти единодушно. Пыдрус, — у меня язык не поворачивается назвать его товарищем — прошу покинуть зал!

На этот раз Оскар Пыдрус не потерял самообладания. Хотя ему было неимоверно тяжело видеть, как рядом с ним и впереди поднялся лес рук, требовавших его ухода. Но видел он все это четко. У него даже хватило сил смотреть на Юрвена. Не споткнувшись ни о чьи ноги, Пыдрус дошел до конца ряда. В зале было так тихо, что он слышал собственные шаги. В горле снова появился ком. Теперь возле сцены Пыдрус повернул направо. Тускло поблескивала высокая двухстворчатая дверь. Мелькнула мысль, что он мог бы удалиться и через задний выход. Тут же почувствовал, что это было бы неправильно.

Возле двери стояло несколько опоздавших, которые еще не успели пройти на свое место. Ему открыли дверь.

В коридоре он сразу как-то обмяк…

3

Андрес Лапетеус пребывал в неопределенном состоянии. Со смешанным чувством следил он за тем, что произошло с Оскаром Пыдрусом. И ему казалось недоразумением, что записную книжку Пыдруса потребовали в президиум. Ведь на собраниях все делают пометки. Он и сам исписал сегодня несколько страниц. Коммунист не только вправе, он обязан брать на заметку суть выступлений. Чтобы намотать на ус все толковое и хорошее.

Конечно, Пыдрусу сегодня досталось крепко. Похоже, что в школах дела действительно не в порядке. И если в том, что говорили, хотя бы четверть правда, то Пыдрус, понятно, ошибается. Но тому, что он сознательно покровительствует враждебным элементам и недооценивает в учебной работе значение положений классиков марксизма-ленинизма, даже отрицает их, этому Лапетеус поверить не мог. Он же знает Пыдруса вдоль и поперек.

Когда Оскар Пыдрус, судорожно стиснув в руке блокнот с коричневой обложкой, приближался к сцене, Лапетеусу почему-то припомнилось, как они, попав в окружение, обсуждали, что предпринять. Он считал правильным ночью отступить, но Пыдрус был против. И мнение его, как комиссара, взяло верх. Тогда при споре лицо Пыдруса было такое же бледное, как сейчас.

Припомнилось Андресу Лапетеусу и другое. Вопрос Мадиса Юрвена:

— Почему не расстреляли родителей Пыдруса?

Это было год тому назад. Вопрос Юрвена показался Лапетеусу очень странным. Он даже испугался. Как вообще можно так спрашивать!

— И моих родителей не убили, — ответил Лапетеус.

На это Юрвен засмеялся и сказал, что отношение фашистов к родителям его и Пыдруса — разные вещи. Он был одним из тысяч мобилизованных. Из Эстонии ушел беспартийным. Не известный общественности, так сказать, рядовой активист. С Оскаром Пыдрусом дело обстояло иначе. Его знали. Член партии. В сороковом году находился на высоких постах в Народной самообороне, в милиции и в других местах. У таких деятелей родных преследовали, обычно казнили. А отец и мать Пыдруса спокойно жили себе в своей усадьбе. У них сделали обыск, вот и все. И брата не тронули.

Лапетеус, как бы защищая Пыдруса, сказал, что оккупанты (тут Юрвен уточнил: оккупанты и их подручные) не смогли всех арестовать и убить. Нужно радоваться, что часть осталась в живых. На это Мадис Юрвен заметил: мол, его слова не надо понимать так, будто он желает смерти родным Пыдруса или кого-то другого. Нет конечно. Но при оценке людей нельзя пропускать ни одного, даже самого крохотного фактора, Тем более что бдительность — неотъемлемое качество каждого настоящего большевика.

Лапетеус не стал поправлять и не возразил, что у родителей Пыдруса не было усадьбы, ведь пять бобыльских гектаров, половина из которых к тому же заболочена, усадьбой не назовешь. Не сказал он и того, что мать Пыдруса умерла во время войны.

Все это теперь всплыло в памяти Лапетеуса. Его взгляд задержался на Мадисе Юрвене, который стоя ожидал, когда Пыдрус отдаст свой блокнот. Как всегда, Лапетеусу бросилось в глаза противоречие между ястребиными глазами и детским подбородком Юрвена, и он подумал, что распространенное мнение, будто выдающийся вперед квадратный подбородок — главный признак силы воли, не всегда правильно. Мадис Юрвен казался ему человеком, который с настойчивой последовательностью прорубается в одном направлении. Сталкиваться с людьми типа Юрвена — хорошего мало.

Андрес Лапетеус пришел на собрание, скрывая свое волнение. В ходе совещания оно не угасло, а возросло. Правда, их министерство били не так уж сильно, но, независимо от этого, он не мог успокоиться. Ведь если кадры, за деятельность которых он отвечал, начнут анализировать так же, как это сделали с учителями Пыдруса, то откроется не очень-то радостная картина. Нет, завтра же снова придется просмотреть личные дела своих людей. Вспомнил о Роогасе. Работал он безупречно, однажды ему даже объявили благодарность в приказе министерства, но не является ли Роогас человеком, который непригоден для руководящей работы? Нет, упрекать его за Роогаса никто не имеет права, за майора Роогаса он может отвечать. Но что, если сейчас встанет Юрвен и скажет: смотрите, мол, там, в девятом ряду, сидит Лапетеус, пристроивший на ответственный пост гражданина с очень подозрительным прошлым…

Направляя Роогаса в Вильянди, Андрес Лапетеус ощущал некоторое превосходство над человеком, с которым они в свое время чуть не рассорились. Хотя никто из них не говорил о том инциденте ни слова, у Лапетеуса осталось впечатление, что Роогас не забыл и понимает, как великодушно ведет себя сейчас он, Лапетеус.

В перерыве Андрес Лапетеус переходил от одной группы беседующих к другой, нигде не включаясь в разговор. В вестибюле он заметил одиноко стоящего Пыдруса и в этот момент вспомнил о данных, которых ожидал министр. Наверху в коридоре он встретил Хельви, слегка кивнул ей и поспешил дальше. Министра он не нашел. То, что произошло после перерыва, еще сильнее подействовало на него.

Когда Юрвен попросил проголосовать за то, чтобы лишить Пыдруса права присутствовать на активе, Лапетеус не знал, что ему делать. Оскар Пыдрус — коммунист старше его, фронтовой товарищ, честный человек. Вокруг поднялись руки. Лапетеус не заметил ни одного, кто, подобно ему, держал бы их на коленях. Казалось, что голосование продолжалось очень долго. И Мадис Юрвен, как нарочно, не спешил дать знак опустить руки.

Благодарю. Кто против?

И вновь Лапетеус не шевельнулся. В первом ряду поднялась чья-то рука, затем одновременно еще несколько. Одна из них принадлежала женщине, она притягивала взгляд Лапетеуса. Это была рука Хельви Каартна. До локтя голая и необыкновенно белая.

Не поднял руки Лапетеус и тогда, когда попросили проголосовать воздержавшихся.

Он сказал себе, что до тех пор, пока у него нет полной ясности в отношении Пыдруса, он не имеет права поступать иначе. Перед глазами он все еще видел поднятую руку Хельви, и это действовало на него словно упрек…

Вдруг он вспомнил, что Оскар Пыдрус был одним из тех, кто рекомендовал его в партию. Нет, вспомнил он об этом не сейчас. Это мелькнуло в сознании еще в то время, когда Юрвен заговорил о блокноте Пыдруса, но тогда Лапетеус подавил эту мысль. Как бы защищаясь от всего, что царапало душу. Так он привык вести себя.

4

— Я увидел их сразу, когда они вошли. Меня они не заметили. Им было не до встречных.

Виктор Хаавик ожидал, что скажет Лапетеус. Но тот молча раскуривал новую папиросу.

— Некрасиво, конечно, сплетничать за спиной, — продолжал Хаавик, — но ведь я говорю не базарным торговкам, а тебе. Ты, надеюсь, не пойдешь оповещать об этом весь мир. Хельви и Пыдрус сели рядом со мной, за перегородку. Я слышал все, о чем они говорили. Неловко получилось, но не мог же я заткнуть себе уши. А им, кажется, было абсолютно безразлично, слышат их или нет.

Андрес Лапетеус хотел сказать, что его не интересует, что делали или о чем говорили Хельви и Пыдрус. И вообще ему претило поведение Виктора Хаавика. Но все же он не остановил своего друга.

— Честно говоря, под конец их беседа меня заинтересовала. Должен признаться, что до этого разговора, невольным слушателем которого я стал, такие понятия, как «классово чуждые элементы и их покровители», были для меня абстрактными терминами. Теперь я кое-что соображаю. Сперва подумал, что два фронтовых товарища случайно встретились на улице и пришли поболтать за чашкой горячего кофе. Потом я уже так не думал. Встреча Пыдруса и Хельви была не случайной.

Зачем Виктор так говорит? Лапетеус поглядывал на друга и недоумевал. Тот вошел в азарт. Его молодое, мягкое и овальное лицо раскраснелось больше обычного. Он все время смотрел Лапетеусу в глаза, и тот почему-то чувствовал себя скованно.

Виктор Хаавик не совсем точно передал то, какие мысли вызвало у него появление в кафе Хельви и Пыдруса. Прежде всего он был удивлен. При виде Хельви Каартна Хаавик всегда испытывал скрытое волнение и одновременно ревность к тому, кто ее сопровождал. Хельви была не единственной женщиной, которая вызывала у него такие чувства. Она была одной из тех, с кем Хаавик с удовольствием переспал бы, и в свое время он страшно завидовал Лапетеусу. Теперь Хельви не действовала на него так сильно, но все же волновала. «Ишь ты, кобель», — с удивлением уставился он на Пыдруса. Приготовился поздороваться и был разочарован, что его не заметили.

— Они яростно критиковали товарища Юрвен.

Были недовольны всем. И недавним активом, и заседаниями бюро, всей политикой партии. Подбадривали и подзадоривали друг друга. Мне было все труднее их слушать. Я никогда не поверил бы, что Пыдрус может так противопоставить себя партии. Ты не узнал бы Хельви. Говорю тебе: радуйся, что ты на ней не женился.

Наконец Лапетеус произнес:

— У Пыдруса сейчас тяжелые дни.

— По-моему, товарищ Юрвен прав: Пыдрус один из тех, кого называют «нетвердым товарищем». Не хочу сказать больше. Он влияет и на Каартна. Жаль Хельви. Она была славная девушка. Видимо, Пыдрус у нее сейчас вместо тебя.

Последняя циничная фраза Хаавика вызвала раздражение Лапетеуса.

— При мне… о Хельви так не говори, — с упреком буркнул он. И подумал, что следовало сказать резче.

— Извини, Андрес. Ты всегда был джентльменом. Не стану больше говорить о них. Извини, старик, если я тебя задел. Но их поведение вывело меня из себя. До чего мы докатимся, если позволим классовому врагу поднять голову?! Я беспартийный, но теперь я вступлю в партию. Ты дашь мне рекомендацию? Я поэтому тебя и разыскал.

— Дам, конечно.

— Спасибо. Я не сомневался, что ты не откажешь. Вместе воевали. Помнишь, как мы защищали развалины дома? Я еще Красную Звезду получил. Да тебе напоминать не надо. Мы же все время тесно связаны. До сих пор я не чувствовал себя созревшим для вступления в партию. Теперь я не могу иначе. Мое место, место фронтовика и сына жертвы фашизма, не в рядах зрителей. Да я никогда и не был посторонним зрителем. В первый советский год я участвовал в строительстве новой жизни от всей души. Не люблю хвалиться, но в Средней Эстонии меня знали больше, чем председателя исполкома. Если бы я не считал коммунизм будущим общества, разве пошел бы я добровольцем на фронт?! Тебе нет смысла обо всем этом говорить, ты знаешь меня так же хорошо, как знаю себя я сам.

Андрес Лапетеус не прислушивался к словам Хаавика. Он думал о поднятой руке Хельви. Хельви крайне прямолинейна. Она способна идти напролом. И если бы Хельви на собрании сидела рядом с ним, если бы между ними ничего не произошло, тогда и он полез бы на рожон. И голосовал бы за Пыдруса. И, быть может, они пошли бы в кафе втроем. Нет, Виктор знает, что говорит: женитьба на Хельви оказалась бы ошибкой.

— Тебя я знаю и понимаю твой гнев против классовых врагов, — торопливо сказал он. — Я не отношу к ним Пыдруса и Хельви, особенно ее. Она замечательная девушка. А Пыдрус пусть обвиняет не других, а себя. На собрании он сам признался, что был слеп и не заметил, как классово чуждые элементы захватили в школах ключевые позиции. И что он не учел факта обострения классовой борьбы на теперешнем этапе нашей жизни. Юрвен прав, утверждая, что главная ошибка деятелей вроде Пыдруса в том, что они отдалились от народа, что они в своей работе не опираются на указания Сталина. Даже недооценивают их.

Неожиданная разговорчивость Лапетеуса показалась Хаавику немного странной. Он решил, что причина — его рассказ и что Лапетеус до сих пор неравнодушен к Хельви.

5

Разговор Хельви и Пыдруса, подслушанный Хаавиком, проходил так.

Пыдрус: — Порой я чувствую себя мальчишкои, у которого на губах молоко не обсохло и который ничего не умеет. Хотелось бы сделать все хорошо, но… Что мы закажем?

Хельви: — Я только выпью кофе.

Пыдрус: — Кофе здесь плохой. Поедим.

Хельви: — Я не понимаю Юрвена.

Пыдрус: — Пожалуй, возьму омлет. Советую и вам.

Вы похудели.

Хельви: — Только кофе. И пирожное, если я выгляжу такой уж тощей.

Пыдрус: — По-моему, цели у Юрвена самые хорошие. Выпьем что-нибудь? Быть может, вина?

Хельви: — Нет, а то я сегодня способна напиться допьяна. Но если вам охота, то закажите.

Пыдрус: — Триста граммов. Это не много. Напиться не поможет. Я не люблю плаксивых людей, а вино делает людей жалостливыми.

Хельви: — На фабрике было лучше. Мне нравится физическая работа. Такая работа, результаты которой можно видеть и рукой пощупать.

Пыдрус: — Значит, договорились: один омлет, два пирожных — потому что вы такая худенькая, — одного не хватит; два кофе и триста граммов вина. Если вы не хотите, я выпью один.

Хельви: — Я все же не понимаю Юрвена. Вижусь с ним почти ежедневно, но сущности его не уловила. Закажите и мне омлет. При условии, что вы съедите одно пирожное.

Помолчали.

Пыдрус: — Я вам благодарен.

Хельви: — Я уйду, если вы будете так продолжать.

Пыдрус: — Извините, вы правы.

Снова тишина.

Пыдрус: — Знаете, что меня больше всего заставляет задуматься? У меня появились новые друзья. Люди, которые раньше на меня зубы точили, теперь выражают свое сочувствие. Неужели они действительно считают меня своим единомышленником? Это было бы ужасно.

Хельви: — Они не считают вас своим единомышленником. Они только надеются, что из вас может выйти их единомышленник.

Пыдрус: — И это ужасно.

Хельви: — Будет ужасно, если вы не обманете их надежд.

Пыдрус: — Нет, я все же дал им основание своей деятельностью. Я подходил к людям как к отдельным личностям и не принимал их как выразителей классовых интересов. Слепой попадет в болото.

Хельви: — Я не сомневаюсь, что вы найдете дорогу, которая выводит с болота.

Пыдрус: — Иногда вы очень жестоки. Я надеялся вы скажете, что я и не падал в болото.

Хельви: — Я рада, что вы не утратили чувства юмора,

Пыдрус: — Мне хорошо с вами.

Хельви: — Вы не первый говорите мне это.

Пыдрус: — Извините.

Тишина.

Пыдрус: — А омлет хорош.

Хельви: — Вам остается еще поговорить о погоде.

Пыдрус: — Критику принимаю. И правда, глупо с моей стороны говорить сейчас об омлете.

Хельви: — Знаете, что я сейчас подумала? Что после того, что произошло, вы никому больше не доверяете. Даже самому себе. Вы подавлены, оскорблены, вы растерянны, а прикидываетесь каким-то… снобом.

Пыдрус: — Возможно, что вы правы. Но сноба я не разыгрываю. И веры не потерял. Я доверяю партийным товарищам. Мадис Юрвен еще не партия.

Хельви: — Вы должны все преодолеть.

Пыдрус: — Если быть откровенным, то я действительно растерян. Понимаю, что я не смог сделать того, что нужно было сделать. Я страдал политической куриной слепотой и не видел людей насквозь. Но… почему меня выгнали, как прокаженного?

Хельви: — Этого многие не понимают. И те, кто проголосовали за предложение Юрвена.

Пыдрус: — Я считал, что нет ничего хуже войны.

Хельви: — И нет.

Пыдрус: — Когда тебя считают предателем, это еще хуже.

Хельви: — Никто не считает вас предателем. Даже Юрвен.

Пыдрус: — Хорошо, что вы пошли со мной.

Хельви: — Это неважно, что я пошла. Когда нам тяжело, всегда приходит кто-то из товарищей.

Пыдрус: — Жаль, что первые годы практики построения социализма я сдал на «неудовлетворительно».

Чертовски жаль.

Хельви: — Я не люблю людей, которые говорят о социализме так, как будто они построили уже несколько коммунистических обществ.

Пыдрус: — Теперь вы позволите поговорить о еде и о погоде?

Хельви: — Налейте мне вина.

Пыдрус: — Закажем еще по омлету?

Хельви: — Нет, больше мы ничего не закажем. Говорите, о чем хотите. Я разрешаю вам все…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Реэт Лапетеус быстро поправлялась, и врачи разрешили ей выписаться из больницы.

Дома она немедленно начала действовать. Весь вечер звонила друзьям и знакомым. Разговаривала и с Энделем Муруком.

В телефоне задребезжал недовольный голос:

— Доцент Мурук слушает.

— Ты меня не узнаешь? Или не хочешь больше узнавать? Скажи честно.

Голос в телефонной трубке зазвучал по-иному.

— Ты, Реэт! Извини. Сочувствую тебе от всего сердца. Завтра же утром заеду к тебе. Как с Лапетеусом? То есть… с Андресом?

Реэт вздохнула.

— Врачи не говорят. Боюсь, что… Ты не представляешь себе, Эндель, что я пережила… Какого адвоката ты посоветуешь?

— Дебина. Крепкий юрист. Настойчивый, со связями. Я говорил со своим приятелем из суда. Он посоветовал именно Дебина. И сказал, что от самого страшного Андреса можно спасти.

Реэт снова вздохнула.

— Из больницы в тюрьму. Я этого не переживу.

Голос Мурука звучал энергично, ободряюще:

— В тюрьму? Нет, Реэт. Этого Дебин не допустит. Между прочим, безупречная биография твоего мужа в руках такого защитника, как Дебин, — козырной туз. Дважды ранен, два ордена, четыре медали, две грамоты Верховного Совета, с десяток служебных благодарностей. Член партии, принадлежащий, так сказать, к республиканскому активу, и так далее. Мы уже немного посоветовались с Дебином, он настроен очень оптимистично. Я понимаю, что тебе сейчас невероятно тяжело, но самые трудные дни, видимо, уже позади.

Реэт оживилась.

— Я знала, что ты меня поддержишь, — тихонько сказала она. — Спасибо, Эндель. Но ты не принимаешь во внимание самого ужасного. Грязи, которую сейчас разводят вокруг меня.

— Наплюй на сплетников. Большинство просто завидуют тебе.

Какое-то время она молчала. Потом прошептала:

— Быть может, процесса и не будет… Андреса могут… отнести из больницы на кладбище.

Реэт всхлипнула.

— Успокойся. Зачем ты рисуешь себе такие страшные картины? Я говорил с врачами. Его состояние не так уж безнадежно. Сейчас ты видишь все в излишне черных тонах. Я еду к тебе.

Держа телефонную трубку возле уха, Реэт подумала, что лучше бы Мурук приехал завтра. В комнатах не прибрано, и сама она выглядит плохо. Почувствовала себя очень усталой.

— Спасибо, — сказала она едва слышно. — Жду тебя завтра. Сегодня мне тяжело говорить. И состояние у меня еще неважное. Врачи не хотели выпускать из больницы. Я дала слово, что буду соблюдать предписанный режим. Когда я могла бы повидать Дебина?

— Да хоть завтра.

— Привезешь его с собой?

— Сперва я должен с ним договориться.

— Думаешь, что он наиболее подходящий?

— Я убежден в этом. Дебин ориентируется в тонкостях закона и умеет воздействовать на судей. К тому же у него есть необходимые знакомства. Он вообще не берется за безнадежные дела. Завтра в одиннадцать я буду у тебя. Если удастся связаться с Дебином, то вместе с ним. Кстати, Дебин делает чудеса для тех, кто умеют ценить его работу.

Реэт усмехнулась, хотя и не видела своего собеседника. Но если бы Мурук сидел здесь, тогда она вряд ли усмехнулась бы.

— Скупиться я не буду. Можешь дать понять ему это. Жду вас. До свидания. Ночь будет ужасная… До свидания.

— Все окончится хорошо. Желаю наилучшего. Поправляйся.

После разговора с Муруком Реэт пошла в гараж, куда дядя распорядился поставить разбитую «Волгу».

Передняя часть машины была сплющена, левая дверца качалась на одной петле. Блок мотора, отброшенный к переднему сиденью, наклонился под каким-то странным углом рядом с искривленной рулевой штангой. Между помятым, искореженным радиатором и воздушным фильтром виднелось динамо. Аккумулятор кто-то снял. От ветрового стекла осталась только узенькая полоска, напоминавшая тупые зубы пилы.

Левого переднего колеса не было. Потом Реэт заметила, что оно стояло у стены. Перекосившийся кузов опирался на шкворень.

Кузов и багажник были во вмятинах. Одно из задних колес неестественно накренилось.

На полу машины, между сдвинутым с места мотором и рулевой штангой, чернело пятно.

«Масло или кровь, — подумала Реэт. — Наверно, кровь».

Потом она огляделась вокруг, беспокоясь за ковры.

Их она в гараже не обнаружила.

Услыхала сзади голос дяди.

— Когда я в то утро вернулся, весь дом сверкал огнями. И в гараже горел свет.

Реэт не повернулась к нему.

— Рама погнута, задний мост разбит, — говорил дядя. — Ремонт будет стоить столько же, сколько новая машина.

— Где ковры? — не поворачиваясь, спросила Реэт.

— В подвале. Один я постирал и почистил. Но огромное пятно осталось. Кровь ничем не отмоешь. А он выживет?

Она пожала плечами. Потом сказала:

— Калекой останется.

Маленький человечек, шаркая, обошел вокруг машины.

— Кто знает, пенсию-то он получил? Посадят. Ну, а если совсем калека, то, может быть, и не посадят.

Реэт промолчала.

— Поднес он тебе подарочек. Этого можно было ожидать. Послушалась бы ты меня вовремя.

Теперь Реэт ходила вокруг «Волги».

Дядя продолжал своим тонким, хнычущим голосом:

— Придется тебе его кормить, ухаживать за ним.

— Утром придет Мурук с адвокатом, — проронила Реэт.

Потом она ушла из гаража.

Свернутые в рулоны ковры стояли в углу подвала.

«Здесь сухо», — подумала Реэт. Она напрягла память, но не вспомнила названия средства для выведения кровяных пятен.

За ужином она сказала дяде:

— Я буду опять спать наверху.

— Ты еще молодая женщина.

И Реэт разрыдалась.

2

Через день она пошла в больницу. Вызвала сестру и передала ей крохотный пакет и букетик гвоздик.

— Отдайте это, пожалуйста, директору Лапетеусу.

— Вы могли бы сами отнести.

Ответ сестры поразил Реэт.

— Разве… к нему… можно?

— Врачи не запрещают. И он успокоился.

При входе в палату самоуверенность покинула Реэт. Она приблизилась к постели, где на спине, все еще в бинтах, лежал Андрес. Не знала, с чего начать. Остановилась перед постелью, безмолвная, растерянная. Чувствовала на себе взгляд Андреса и боялась посмотреть на мужа.

Оба молчали.

— Здравствуй, — он заговорил первым.

— Андрес, — прошептала Реэт.

Словно придя к какому-то решению, она села на край постели и склонилась над больным. Волосы коснулись его желтых рук, лежавших на груди.

— Андрес, — снова прошептала Реэт.

Она видела перед своими глазами костлявые пальцы. Слышала свистящее, словно захлебывающееся дыхание. «Умрет, несомненно умрет», — мелькнула мысль.

— Зачем ты пришла?

Голос Андреса Лапетеуса хрипел. Его слова больно задели ее. Перед глазами она все еще видела восковые руки Андреса. Быстро заговорила:

— Во всем виновата я. Надо было остаться дома. И ничего бы не случилось. И… товарищ Каартна не откусила бы от меня кусок. Сожалею, ах как я сожалею! Я вела себя глупо. Прости меня, Андрес. Уже в квартире Айно у меня возникло странное предчувствие. Охватило беспокойство, думала, как ты справишься с приемом гостей. Мысленно я все время упрекала себя.

Реэт посмотрела мужу прямо в глаза.

Они чуждо поблескивали. Его тощее, словно уменьшившееся лицо было также желтым, как и руки. Остро выдавались скулы. Резче выделилась линия подбородка. Но больше всего изменились глаза. Вернее, другим стал взгляд, который он не отводил от нее. Реэт показалось, что в нем был упрек. И холод. Вызывающая холодность.

— Когда я случайно встретилась с Виктором, который возвращался из Раквере… Ты не знаешь об этом, позволь, я объясню. Сперва я пошла в гости к Айно. С Эрной предварительно договорились, что приеду к ней часов в одиннадцать, когда они вернутся из театра. Ночевать у Айно я не могла, у них тесно. Но мы с Айно увлеклись и болтали до часу ночи или даже дольше. Конечно, дольше. На улицах было пусто, автобусы уже не ходили. Я пошла на остановку такси. Мимо проезжал Виктор. Заметил меня и остановился. Было так неловко просить, чтобы он отвез меня в Пирита. К счастью, он не спросил, почему я туда еду. На полдороге закапризничал мотор. Виктор говорил что-то о зажигании и карбюраторе, не помню точно. Он попал в затруднительное положение. Потом какой-то таксист наладил нам мотор… И почему только я не осталась дома.

Реэт умолкла, ожидая, что скажет Андрес. Но он закрыл глаза и лежал неподвижно. Реэт снова повторила, что во всем виновата она.

Тогда Андрес Лапетеус сказал:

— Мы должны разойтись. Ты права.

— Теперь — ни за что, — быстро произнесла Реэт.

Ей показалось, что уголки губ у мужа покривились.

«Он ненавидит меня».

— Тебе лучше, если…

— Нет, нет, нет! — прервала она его. — Я не за этим пришла сюда. Не говори так. Прости меня, Андрес. Прости мне все. Тебе сейчас крайне тяжело. И мне не легко. По сравнению с тобой я почти не пострадала. На свое состояние не жалуюсь. Посмотри на меня: ведь я совсем здорова. Только немного похудела. И все же мне страшно. За тебя, Андрес. Из-за несчастья, в котором я главная виновница.

Движением руки он прервал ее. Реэт заметила, что рука мужа бессильно дрожит.

— Позволь мне договорить, — взволнованно продолжала она. — Я так хочу, чтобы ты меня понял. Тогда мне будет легче. И тебе, дорогой. Тебя я ни в чем не обвиняю. Ведь причина всему — я, и это меня ужасно мучает. И Виктор не обвинял бы тебя. Даже защищал бы, но его больше нет. Удручающее совпадение, Андрес. Не задержись я у Айно… Не проезжай Виктор случайно мимо на Центральной площади… Не уйди я из дому… Но я ушла, заболталась у Айно, Виктор проезжал мимо и… Ты доложен простить. Потому что все началось с меня. С моей ревности к твоей… Ведь эта Каартна была твоей первой женой. Я не хотела встречаться с ней. Я ничего от тебя не скрываю, Андрес. Я чувствовала и сейчас чувствую, что ты все еще любишь ее. Поэтому я и не смогла остаться дома. Я виновата перед тобой. Мне будет в тысячу раз легче, если ты простишь меня.

Реэт умолкла. Она ждала, что скажет муж. Не отво-дила взгляда от его лица.

— Мне нечего тебе… прощать, — произнес Андрес.

Реэт снова подумала, что он ненавидит ее. Опустила глаза, посмотрела в окно. Чувствовала себя скверно.

— Я говорила с врачами, — принужденно продолжала она. — Твое состояние не так уж плохо. Через месяц-другой поднимешься на ноги. Так заверяют они. Я консультировалась у юристов. В этом отношении тоже ничего страшного не ожидает. Мы условились, что тебя будет защищать адвокат Дебин. И по партийной линии, вероятно, поймут.

— Теперь ты… естественна, — вставил Лапетеус.

Реэт не поняла, что он этим хотел сказать. Но в его взгляде прочла явную насмешку. Неужели она действительно ничего больше не значит для Андреса?

— Нам тяжело изменить себя, — прощупывающе сказала она..

По лицу Лапетеуса скользнула гримаса. «Какой он желтый», — подумала Реэт. И потом: «Он убил Виктора».

— Оставь меня одного, — потребовал Лапетеус. — Я не могу больше… слушать.

— Ты мне прощаешь?

Он отвернулся.

Реэт поднялась.

— Я приду завтра.

— Не приходи.

— Позволь, — попросила она.

— Мне… тяжелее, когда ты приходишь.

— А послезавтра? Через неделю?

Лапетеус закрыл глаза.

Из больницы Реэт поехала в совнархоз. Она хотела узнать, как теперь относятся к Андресу в Управлении легкой промышленности.

3

После ухода Реэт Лапетеус долго лежал с закрытыми глазами, ни о чем не думая. Он очень устал. Пальцы словно свинцом налились.

Потом вдруг нахлынули воспоминания, которые он упорно отгонял.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

С Силларт он познакомился ближе после того, как она пригласила его в гости. На новоселье, как она сказала.

Приглашая его, Реэт стояла посредине кабинета. Высокая, белокурая, она заразительно улыбалась.

По другую сторону письменного стола выпрямился Андрес Лапетеус. Большой, с широкими, угловатыми плечами, серьезный.

Приглашение было неожиданным. Удивило его и то, что Силларты строили дом. Он не мог представить себе, что женщина, к тому же молодая и любящая повеселиться, в одиночку возится с таким делом. О Реэт Силларт он знал мало, как, впрочем, и о других коллегах. Она работала бухгалтером отдела снабжения их министерства. Любила танцы. На вечере, посвященном годовщине Октябрьской революции, он несколько раз вальсировал с ней. Тогда-то Реэт и сказала, что готова танцевать хоть каждый вечер. Она считает его железным человеком. Вот и все, что он знал о ней. У него не было ни времени, ни желания вникать в личную жизнь сослуживцев. В том числе и Реэт Силларт. По-прежнему подгоняла работа, еще не был окончен институт. В отношении женщин он стал осторожен. Не хотел связывать себя со случайными встречными. Научился отличать тех, кто любит повеселиться, от тех, кто стремится выйти замуж. Последних он избегал. Реэт, по его мнению, относилась к первой категории.

Лапетеус внимательно смотрел на нее. И впервые заметил, что у Реэт были широкие плечи и узкие бедра, как у мужчины.

— Я уезжаю в Выру, — коротко сообщил он.

— Не уезжайте. Или поезжайте на день позже. Ради меня.

Реэт Силларт подошла к самому столу. Они стояли друг против друга. Рослые, сильные. Между ними толь ко стол, заваленный бумагами и папками.

«У нее зеленовато-желтые кошачьи глаза». Это открытие заставило Лапетеуса усмехнуться про себя: глупость, ни зеленых, ни желтых глаз у людей не бывает.

— Сожалею, весьма сожалею. Но ничего не поделаешь, я должен поехать.

— Пошлите заместителя. А то он у вас совсем уже чернилами пропах.

Она заговорщицки улыбнулась.

Показались острые, сверкающие белизной зубы.

Лапетеус подумал: интересно, чем, по ее мнению, пахнет он сам? Но слова Реэт пришлись ему по душе.

И вдруг неожиданно для самого себя он сказал:

— Я не люблю этого стола.

Улыбка исчезла с лица Реэт. Она произнесла тихо и участливо:

— Понимаю вас.

«Она мне по брови», — отметил Лапетеус.

— Понимаю вас, — повторила Реэт Силларт. — Вам здесь душно.

Он смутно сообразил, что это намек не только на маленькие размеры его кабинета.

— Присядьте, пожалуйста.

— Спасибо. Не смею дольше беспокоить. Ведь вы самый занятый человек из всех наших работников. — Но все же присела.

Зазвонил телефон.

— Лапетеус слушает… Я вашего предложения не поддерживаю… Решение половинчато… Да, половинчато, вы поняли правильно… Это ничего не меняет… Министр согласен?.. Так чего же вы еще ко мне обращаетесь?.. Не будем тратить времени… Повторяю: предлагаемое вами решение половинчато… Нет, я своего мнения не изменю. Останусь на той же точке зрения и на коллегии… Пожалуйста, пожалуйста. Всего хорошего.

Разговаривая по телефону, Лапетеус ощущал на себе взгляд женщины. Он мысленно радовался, что говорил именно так, а не иначе. Льстило, что Реэт Силларт пригласила его в гости, назвала самым занятым человеком. И что она сидит в кресле и следит за ним.

— Извините, но они вот, — Лапетеус указал на телефонные аппараты, — мои злейшие враги.

— Ваш злейший враг — вы сами.

Снова зазвонил телефон.

Лапетеус хотел взять трубку, но Реэт помешала этому, положив на его руку свою.

У нее были длинные, чувствительные пальцы, они чуть-чуть вздрагивали, источая тепло, которое волновало Лапетеуса. Вишнево-красные ногти, необычайно мягкая кожа…

— Один враг побежден.

Реэт все еще придерживала руку, хотя телефон уже молчал.

Лапетеусу захотелось взять и притянуть Реэт Силларт к себе. «Сопротивляться она, наверно, не станет», — подумал он.

Они, все еще держа руки на телефоне, смотрели друг на друга.

Наконец Реэт поднялась. Она слегка раскраснелась.

— Мы все-таки ждем вас. Я и мой дядя — он был на строительстве дома и рабочим и десятником, инженером и снабженцем.

— Я не могу сейчас сказать вам «да», хотя и хотел бы. Заранее извиняюсь. Но поздравить с новосельем как-нибудь зайду обязательно. Большое спасибо за приглашение. Не обижайтесь на меня.

— Мы ждем вас. До свидания.

Она повернулась и вышла.

Лапетеус сделал несколько шагов по своему кабинету — действительно закуток! Усмехнулся. Подумал: «Самоуверенная девица. Новое свободное поколение, без предрассудков». Потом сообразил, что, пожалуй, было бы неправильно относить Реэт Силларт к новому поколению. Снова уселся за письменный стол. Действительно, из работников министерства он самый занятой. И душно здесь тоже.

Вечные разъезды уже начали надоедать Лапетеусу. Все из года в год повторяется. Летом коротенькая передышка, зимой вечная суета и спешка. Планы рубки, графики вывозки. Вечная война с райисполкомами и сельсоветами, которые не обеспечивают людьми. Забота о постоянных рабочих. Где-то местный кооператив оставил лесозаготовителей без хлеба — дождь упреков льется на него. Выходят из строя машины и тракторы, и он думает о них день и ночь. И кадры — это главная причина всех бед: откуда ты возьмешь в лесную чащобу таких людей, чтобы они были ангелы!

Лапетеус все чаще думал о переходе на другую работу. Он сделал все, что было в его силах. Безраздельно посвятил себя работе в учреждении, куда его направили. Тогда не посчитались с его желаниями, он пошел, куда послала партия; теперь он вправе требовать, чтобы поняли и его устремления.

Терпения у Лапетеуса хватало. Он не считал разумным предпринимать что-то до окончания института. Особенно теперь, когда люди обеспокоены, взвинчены, нервничают… Когда наперегонки друг перед другом кого-то критикуют и боятся, как бы не начали дубасить их самих.

Телефонный звонок вывел его из задумчивости. Он протянул руку за трубкой, взялся за нее, но не поднял. Почувствовал на своей руке прикосновение длинных, тонких, вздрагивающих пальцев Реэт. Улыбнулся про себя. Телефон звонил, пока не умолк.

В дверь постучали.

Кто это может быть? Наверно, чужой. Свои люди входят без стука.

— Прошу!

Дверь открылась.

На пороге стоял заведующий плановым отделом Вильяндиского леспромхоза Лаури Роогас.

— Заходите, заходите, — дружески пригласил Андрес Лапетеус, размышляя, чего может хотеть от него Роогас. — Присаживайтесь. Давненько не виделись. Что в ваших краях нового?

Прочесть что-нибудь на лице Роогаса было трудно.

— Спасибо.

Казалось, что гость не знал, с чего начать.

Лапетеус протянул ему коробку с папиросами. Чутье подсказывало, что Роогас не случайно зашел к нему.

«Защищать его я больше не смогу», — почему-то подумал Лапетеус.

2

— Работа у нас идет более или менее планомерно, — начал Роогас. — Горячие деньки прошли, уже второй месяц поспокойнее.

Понять, что Роогас говорит не о том, ради чего пришел, было несложно. Он все еще подыскивал нужные слова. Наконец решился и сказал, внешне совсем спокойно:

— Я ухожу с работы.

— Поссорились с директором? — не сразу понял Лапетеус.

— Нет. Директору я еще не сообщал о своем уходе.

— Трения с местными органами?

— В Вильянди на меня еще не обратили внимания.

Роогас подчеркнул слова «в Вильянди» и «еще». Лапетеус не придал этому значения. Или действительно не заметил.

— Нашли место получше? Честно говоря, и я порой чувствую, что надоело. Видимо, годы дают себя знать.

— Нового места у меня нет.

— Почему же вы уходите? Помните, как-то вы сами сказали, что не нужно раньше времени плевать в старый колодец.

Роогас как-то странно усмехнулся.

— Не хочу, чтобы меня выгнали. Еще меньше хочется мне, чтобы из-за меня упрекали вас. Вы рекомендовали меня в Вильянди. Я этого не забуду. Вот и все, что я хотел вам доложить.

Лапетеус опасался чего-то другого. Теперь он даже немного обрадовался, что к нему пришли не за помощью. Он хорошо разбирался в людях и видел, что Роогас, хотя и держал себя в руках, был не в себе.

— Вы все взвесили? — Лапетеус почувствовал, что его слова звучат холодно, официально, даже неискренне.

— Да. Это самое правильное.

— Времена безусловно… сложные. Вам, вероятно, нет смысла объяснять, как сейчас относятся к руководящим кадрам. Вы, видимо, сами полностью в курсе. Конечно, нужно честно признать — в вопросе о кадрах были грубые отклонения от большевистских принципов. Но… все это не касается вас.

— Я думаю, что касается. Столичная газета среди подозрительного элемента, которому якобы покровительствовал товарищ Пыдрус, назвала и мою фамилию.

Лапетеус такой статьи не читал. Он встревожился, но виду не подал.

— В министерстве вас оценивают положительно. Мы вопроса не поднимали и не собираемся этого делать. Во всяком случае, мой отдел.

— Благодарю. Но это не меняет моего решения.

Слова, голос, выражение лица Роогаса, весь его облик, как ни пытался он скрыть это, подтверждали, что он был крайне расстроен. Лапетеус не ошибся, придя к такому заключению. Догадывался он и о том, что Роогас охотно остался бы на прежнем месте. Ему нравилось в Вильяндиском леспромхозе. Работа планового отдела немного напоминала штаб. В подсчетах рабочей силы и мощности машин, в их расстановке было что-то общее с расчетом огневой мощи подразделений и определением их боевых задач. Графики лесозаготовок во многом походили на графики, которые составляли в штабах полков и дивизий. Свои обязанности он выполнял точно и, освоившись с работой, не раз давал директору толковые советы. В хорошем настроении директор называл его своим начальником штаба.

И город нравился Роогасу. Жить можно было здесь вполне. Если становилось грустно, он бродил по берегам озера, вдоль ручья или брал лодку и утомлял себя греблей. Часто заходил в кафе, где обычно в одиночестве сидел за столиком. Познакомился с врачами, учителями, артистами и другими, кто заходил сюда выпить кофе, съесть булочку и обменяться новостями. У него возникла близкая дружба с одной женщиной-врачом, которая махнула рукой на сплетни и порой навещала Роогаса на его холостяцкой квартире.

Лапетеус не знал всех этих подробностей, но заметил, что Роогас свыкся со своей работой, хорошо отзывался о Вильянди, выписывал литературу о лесоводстве и лесной промышленности.

— Не буду вас агитировать. Подумайте еще. И не забывайте, что я вас поддерживаю. В конце концов, какая бы ни была у вас анкета, мы вместе сражались на фронте.

Роогас поднялся и, с выправкой профессионального военного сдвинув каблуки, подал руку. Лапетеус тоже встал, энергично ответил на крепкое рукопожатие Роогаса.

— До свидания.

— Всего хорошего.

Он проводил его до двери. Потом вернулся к письменному столу, уселся. Подумал, что с Роогасом следовало обойтись потеплее. В разговоре о политике в области кадров Лапетеус незаметно для себя употребил слова Юрвена. Стоило ли вообще об этом говорить? Но сказал или не сказал, теперь это дела не меняет, решил он. И все же хорошо, что Роогас уходит из их системы.

Взгляд опустился на письмо с пярнуской лесопилки, и Лапетеус быстро взглянул на часы. Ведь обещал в три часа позвонить в Пярну.

Он поднял телефонную трубку и снова ощутил прикосновение чужой руки. Не крепкое пожатие Роогаса, а нежную ласку пальцев Реэт Силларт.

3

Лапетеус ничуть не жалел, что уезжает в Выру и не сможет пойти в гости к Реэт. Но в последний момент он отложил командировку…

Гостей у Силлартов было немного. Несколько молодых женщин, которых Реэт представила как своих подруг. Столько же мужчин, в большинстве моложе Лапетеуса. Кроме двух. Эндель Мурук был примерно одних с ним лет. Сидя, он выглядел человеком среднего роста, но, встав, оказался на полголовы выше Лапетеуса. Второму — склонному к ожирению Рейнхольду Саммасельгу — было примерно около сорока пяти.

Первый, знакомясь с Лапетеусом, представился:

— Доцент Мурук.

Второй после обычной церемонии знакомства и рукопожатия заметил:

— Я знаю вашего министра. Дельный мужик. Внешне — рохля, а на самом деле — гром и молния.

Лапетеус с удовлетворением обнаружил, что среди гостей, кроме него, из министерства никого не было. По крайней мере не будет напрасных разговоров.

Прежде всего Реэт показала ему дом. Они вдвоем ходили из комнаты в комнату, остальные гости явно были здесь не впервые.

— Хорошо, что вы пришли, — тараторила Реэт. — Чудесно. Я ждала вас и боялась, что вы не придете.

— Министр попросил меня перенести поездку, — хладнокровно и неожиданно для самого себя соврал Лапетеус.

— И что только делал бы хозяин, если бы вас вдруг куда-нибудь перевели. Нет, нет, это может случиться. С любым, и с вами тоже. Он остался бы без ног и без рук.

— Вы преувеличиваете… — Лапетеус не знал, как обратиться к собеседнице.

— Говорите мне просто Реэт.

— Спасибо.

— Пройдемте сюда, вправо. Я покажу вам комнаты и на втором этаже.

Реэт поднималась впереди него. Перед глазами Лапетеуса мелькали крепкие стройные икры. Из-под края юбки виднелось кружево белья.

Лестница привела в довольно просторное помещение, которому Лапетеус не смог подобрать названия. Стенная полка с книгами, кресло, низкий столик и торшер. Две двери, выкрашенные в сиренево-лиловый цвет. Гармонично и своеобразно.

— Прошу, пойдемте дальше.

Она распахнула одну из сиреневых дверей и просто сказала:

— Я сплю здесь.

Широкая низкая кушетка. Широкий, туалетный столик. Широкий с отделкой из дорогой фанеры четырехстворчатый платяной шкаф. Тумбочки. Еще одна дверь, также отделанная высококачественной фанерой. Над кушеткой и рядом с зеркалом — настенные лампы с сиренево-лиловыми абажурами. На стенах две акварели нежных тонов. Просторное, необычно просторное окно в сад.

— Ваш дом пробуждает пережитки. Я думал, что во мне нет и грамма частного собственника, но такой дом и я хотел бы иметь.

— Не теряйте революционной бдительности, — мягко и дразняще засмеялась Реэт, и Лапетеус увидел у нее в глазах желтые точечки. — Между прочим, мы были вынуждены его построить. Во время войны дом моих родителей сгорел дотла. До сих пор я жила у родных. Без прописки. Их квартира так мала, что меня туда не прописывали.

Осматривая комнаты, по которым его водила Реэт, Лапетеус прикидывал, что такой дом обошелся в копеечку. Все здесь нравилось ему. И то, что дом построен из силикатного кирпича. Последнее особенно. То ли потому, что Силларт работала в их министерстве или по другой причине, но Лапетеус предполагал, что дом деревянный. Он похвалил расположение комнат, обилие стенных шкафов, просторную кухню со стенами, покрытыми кафелем, ванну, наполовину утопленную в пол, камин из керамического кирпича, внутреннюю лестницу из ясеня и сиренево-лиловые двери на втором этаже.

— Мы строили четыре года, — рассказывала Реэт. — В сорок седьмом начали. Ранней весной, как раз калужницы расцвели. С кирпичом было трудно, с цементом — тоже, и с деревом… Тогда я работала еще не в Министерстве лесной промышленности, а в кооперативной системе. Из-за каждой дверной петли, из-за каждого запора для окна приходилось десятки раз обивать пороги магазинов, складов, снабженческих контор. Электрические провода и — простите — унитазы были почти неразрешимыми проблемами. Вы не поверите, как много трудов требует постройка дома. Теперь я вся в долгах. Если бы не помощь дяди, пришлось бы все бросить на половине.

Дядей оказался маленький старичок с мохнатыми бровями и красными веками, которого Лапетеус сперва и не приметил.

— И государство помогло. Ссудой и материалами, — сказал старик и вскоре опять куда-то исчез.

— Ссуда очень помогла. Да и другое, — повторила дядину мысль Реэт. Скользнула взглядом по Лапетеусу и добавила: — Керамический кирпич для камина и метлахские плитки отец припас еще до войны. Мои родители собирались сами строить дом, но война помешала.

Лапетеус пытался угадать возраст Реэт. И то, что стало с ее родителями.

Долговязый Мурук говорил тихим низким голосом:

— Наш эстонский человек с чем только не справится. Эстонец в буквальном смысле слова сделает что-то из ничего. Пригодится любой обрезок доски или кусок железа. Он возится из-за одной только радости делать. Если только ему не мешают.

Лапетеус слушал его и думал, какие длинные ножищи у этого доцента.

— Благодаря советской власти у людей опять есть работа, — произнес Саммасельг. — Во время оккупации всех нас за горло взяли.

Лапетеус любовался полом:

— Замечательный паркет.

Снова появившийся откуда-то дядя объяснил:

— Сухой материал, еще со старых времен. Звенел, когда укладывали. И мастера знающие — старые паркетчики Геродеса [13].

У него был тягучий, дребезжащий, гнусавый голос.

Реэт пригласила гостей за стол. Она как хозяйка села в конце стола. Для Лапетеуса предназначалось место справа от нее.

Настроение общества вскоре поднялось.

Если бы не соседство Реэт, Лапетеус чувствовал бы себя одиноко. Тем более что ему было трудно принимать участие в общем разговоре. В большинстве он вертелся вокруг людей, которых, видимо, знали все, кроме него. Для двусмысленных шуток, которые здесь принимали взрывами смеха, он был еще слишком чужой.

Зато Реэт смеялась и шутила, поддевала всех, кроме Лапетеуса, и все время заставляла гостей выпивать и закусывать.

— Вы служили в армии? — спросил Саммасельг у Лапетеуса.

— Да, — коротко ответил тот.

— Я встретился с солдатами Эстонского корпуса в нескольких километрах от Лихула, — горя охотой поговорить, начал рассказывать Саммасельг. — Мы укрывали в лесу университетское имущество. Немцы хотели увезти в фатерланд сокровища нашей науки. Открыто воспротивиться было невозможно, мы отвиливали и оттягивали, как умели. Тащились еле-еле. Уж они командовали, и кричали, и угрожали, наконец нам все же удалось податься на проселочные дороги. В лесу мы и ожидали подхода Красной Армии.

Лапетеус подумал, что для хранения научных ценностей кустарник под Лихула не очень-то подходящее место.

— Я белобилетник, а то бы носил винтовку, — продолжал Саммасельг.

— Оружие убивает личность, — вставил помалкивавший Мурук.

Лапетеус сказал:

— Ваш год подлежал мобилизации. Мы, наверно, ровесники?

— Я был в Южной Эстонии, в отпуске. Там мобилизации не проводили, — объяснил Мурук.

— Во время оккупации товарищ Мурук, естественно, уклонился от службы в немецкой армии, — добавила Реэт, — Но зачем говорить о таких серьезных вещах!

Беседа приняла новое, веселое направление.

Лапетеус молчал. Ему стало скучновато.

На другом конце стола затянули песню.

Напевая «Пивовара», Лапетеус, как и остальные, взобрался на стул, потом залез под стол. Лицо его оказалось очень близко к лицу Реэт. Она сидела на корточках, юбка ее поднялась значительно выше округлых колен. Под другим концом стола молодой человек с длинными волосами служителя муз целовал фыркающую от смеха женщину.

Вылезая из-под стола, Андрес подумал, что ему не стоило приходить сюда.

Снова и снова наполняли водкой и вином графины.

— Танцевать! — воскликнула Реэт.

Гривастый молодой человек включил электрограммофон.

Кружась с Реэт, Лапетеус ощущал, что у партнерши сильные, крепкие ноги, что все тело у нее сильное и упругое.

Он танцевал и с другими, женщины плотно льнули к нему, и он в свою очередь прижимал их к себе. Но это не улучшило настроения.

Принесли новые кушанья. Нарезали торты. На столе появились кофе и бутылки ликера.

Лапетеус пил много. Он хорошо переносил алкоголь, знал это и поэтому не сдерживался.

— Попробуйте раздобыть оцинкованной жести! А Реэт сумела, разнюхала.

Лапетеус повернул голову и увидел окруженные красными веками глаза дяди Реэт.

Сама она танцевала с длинногривым. Его рука на спине Реэт казалась маленькой и бледной.

И вдруг Лапетеус почувствовал, что ему надоел весь этот вечер.

Рядом Саммасельг говорил кому-то:

— Я не могу есть ни печени, ни крови, ни сала, ничего такого. Они содержат холестерин, который откладывается на стенках кровеносных сосудов и способствует развитию склероза. И алкоголь я не должен бы употреблять, но в конце концов ценность человеческой жизни не зависит только от долгого ряда лет.

Лапетеус поднялся, ему захотелось выйти на двор, вдохнуть свежего воздуха. Немного поташнивало. Понял, что все же опьянел.

На улице оперся о перила лестницы. Припомнились сиреневато-лиловые двери, и он начал подниматься по ступенькам.

В помещении, назначение которого он не мог определить, его догнала Реэт.

— Куда вы идете?

Перед глазами Лапетеуса поднимались и опускались округлые женские груди. Ни о чем не думая, он схватил Реэт за плечи, притянул ее к себе и попытался поцеловать.

Она оттолкнула его.

— Я не для этого приглашала вас!

4

Лапетеус посмотрел вслед исчезающему во мраке поезду и вслух выругался.

Станционная платформа опустела. Он не знал, что предпринять. Следующая электричка будет только утром. Пойти пешком? Вдоль железной дороги. Или по шпалам. Семь километров — ерунда. По дороге на фронт они прошли несколько сот километров. По двадцать, по тридцать пять километров каждую ночь. В снег, в метель, в мороз. На плечах оружие и амуниция… Ей-богу, самое правильное было бы сразу шагать. Или по железной дороге, или выбраться на аллею Свободы. Там и в это время попадаются такси.

Лапетеус сел на скамью и пошарил по карманам в поисках сигарет. Не нашел. Опять выругался вслух.

— Болван! — пробормотал. — Железный человек! Сам себе враг! Чего тебе здесь надо было?

Кто-то приближался. Лапетеус бросил на прохожего недоверчивый взгляд. Тот поравнялся с ним, остановился, внимательно присмотрелся. Потом вытянулся в струнку, поднял руку к виску и отчеканил:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться!

Лапетеус долго разглядывал стоявшего перед ним человека в распахнутом пальто, со сдвинутой на затылок шляпой.

— Разрешите доложить? Старший сержант Паювийдик из первого взвода пятой роты, кавалер ордена Славы и трех медалей. Профессионал каменщик, штукатур, а теперь и маляр. Разведен с одной женой, отец троих детей. Член профсоюза, охотник и скромный читатель газет. Разрешите стать вольно, товарищ командир роты?

Андрес Лапетеус поднялся и также принял положение «смирно».

— Вольно, товарищ сержант. Здорово, каменщик, штукатур, маляр, читатель газеты и что ты там еще.

Они пожали друг другу руки, потоптались.

— Курево есть?

— Нету.

— У меня найдется. Бери.

Паювийдик вытащил из кармана измятую и спрессованную пачку папирос.

Закурили.

— Я уже издалека приметил — знакомая фигура. Едва поверил, что это парень из нашей роты. Извини, но мы не косим больше мундиров, живем при полной демократии, и я на основе свободы слова, обеспеченной конституцией, могу говорить тебе: парень. А это, если растолковать, означает — свой человек, вояка, настоящий мужик, дружок и приятель. По сердцу прошла сладкая дрожь, потому что сегодня я выпивал с таким барахлом, что аж с души воротит. Но я не поверил своим глазам. Ты ведь первый человек после министра, у тебя под задницей машина. Что такой господин может делать на перроне, где снуют простые винтики и прочие мелкие гайки? Или ты уже погорел, сейчас такое время, что отовсюду несет дымом и угаром?

— Опоздал. На полминуты. Теперь обдумываю, что делать дальше. Ругаю себя.

— И я отстал от графика. Но себя я не ругаю. Пусть другие шумят и укоряют. Если я сам себя не уважаю и не обращаюсь с собой вежливо, так кто же будет это делать? Это барахло, что ли? Не надейся. Смешно, что ты этого не понимаешь.

— Ладно, Паювийдик. Ты был лихим болтуном, им и остался. По правде говоря, ты был большой ловкач. Вечно меня вокруг пальца обводил. Но все же лучшего солдата у меня не было во всей роте. С чего ты нализался?

— Я? Я передовой советский человек и знаю, что критика и самокритика — большая движущая сила. Поэтому и не сержусь, когда обращают внимание на мои недостатки. Я все признаю. Потому что признание ни к чему не обязывает. Министр строительства тоже все признает и продолжает в старом духе. Это действительно грустная и мрачная истина, что я набрался… Пьют по трем причинам. Одни лакают с горя, другие с радости, третьи потому, что им нравится водка. Я человек третьей категории. Одни могут пить, а другим — нельзя. Но вот почему ты еле на ногах стоишь? Сам на высоком посту, первый после министра. Если споткнулся — постарайся снова подняться на ноги. Да нет, ты так просто не погоришь.

— Который час?

— Объясни мне одну вещь. — Паювийдик не обратил внимания на вопрос. — Я давно уже хотел выяснить у какого-нибудь человека поумнее: с чего это вы так яростно дубасите друг друга? Так тумаки и сыпятся. Только и слышно — снять с работы, исключить из рядов… Мой умишко скромного газетного читателя ни черта не соображает.

— Сейчас наступают на мозоли классово чуждым элементам и их близоруким покровителям. Вот и все.

— Словно из газеты прочел. Скажи по-человечески.

— Ты пьян. Приходи трезвый. Тогда поговорим.

— Не обижай солдата. Я, как и ты, дважды ранен. Спросил как своего брата. Злость разбирает, когда слышишь злорадное шептание: пусть, мол, грызут друг друга. А ты… Не хочешь говорить, не говори. Я, конечно, пьян, но голова у меня работает даже тогда, когда ноги уже не держат. К дьяволу все! Давай лучше споем… Нет, петь не стоит. Из-за тебя, Андрес Адович Лапетеус, отставной капитан и первый человек после министра, ибо ты лицо известное. Пение может тебя скомпрометировать. К тому же у тебя неважный голос. Моя труба тоже проржавела, но я хоть мотив держу.

— Пошли пешком! Во время войны сотни километров исходили. А то холодно.

— У меня на плече был ручной пулемет, у тебя на ремне «ТТ».

— На фронте ты бы мне так не сказал.

— Знаешь, капитан, когда одни могут говорить другим все, а другие должны молчать, когда одни могут кричать на других, а другие не смеют и рта открыть, такое положение портит людей. Я порой думаю, что когда этого положения не будет, то мир или превратится в орущий шар, где все лают друг на друга, как в хорошей семейке, или в лужок с тихими овечками, откуда доносится только жалобное и милое блеяние. И это не идеал. Но тогда по крайней мере хоть господствовало бы равноправие. А теперь: десятник лается на меня, прораб орет на десятника, директор шумит на прораба, начальник главка рявкает на директора, министр дает жизни начальнику главка и так далее. А если я хочу послать ко всем чертям министра? Не могу! Почему у меня нет такой возможности?

— Иди и посылай. Я ничего против этого не имею. Между нами говоря, наш министр — порядочная тупица.

Лапетеус с удовольствием засмеялся.

— Ого, капитан! И ты — извини маленького винтика — того… Сильнее, чем показалось на первый взгляд. Чтобы деятель твоего полета в разговоре с таким, как я, забыл газетные слова, он должен крепенько набраться. Предупреждаю — знай меру! Не позорь нашу славную роту. Много лучших ребят погибло, жаль их. Сердце щемит. Выпить у тебя есть? Нету? У меня найдется. Глотнем капельку в память тех, кто не вернулись из-под Великих Лук, с мыса Сырве и из Курляндии.

Лапетеус неохотно взял бутылку из рук Паювийдика и заставил себя выпить. Про себя решил, что сразу же уйдет. Если и Паювийдик пойдет — пусть идет. Черт с ним и с его языком. Останется — как хочет.

Вслух он произнес:

— Я пойду… назад.

Эта мысль возникла у него лишь тогда, когда первые два слова уже были сказаны…

— Хотел с тобой еще по душам поговорить, но ничего не поделаешь. Одно я все же спрошу. Ты замолвил слово в защиту нашего комиссара? Пыдрус — черт побери, разве мы его не знаем?! Человека, который не дал нам сбежать из развалин, теперь любая газета обзывает врагом народа. А может, ты воды в рот набрал? Я послал партии письмо, меня вызывали к какому-то секретарю, то ли Юрвену, то ли Ярвану, разругались мы с ним в пух и прах. Пошел он к… Ничего, рано или поздно партия поймет, что такие люди не должны играть первую скрипку.

— Потише, браток, потише, — успокаивал его Лапетеус.

— Кричать нужно, капитан, кричать! — вспылил Паювийдик. — А ты и не пикнешь. Эх, гвардеец, гвардеец! Или считаешь, что Пыдруса и вправду нужно было заклеймить как врага народа? Я понимаю, что в мире еще предостаточно сволочи, которая подсыпает песок в подшипники, и этой дряни следует наступить на пальцы, крепко дать по рукам. Новую жизнь в шелковых перчатках не построишь. Но ведь такие, как Пыдрус, на вес золота!

Лапетеус пожал плечами.

— Ладно, браток, ладно. Молчи, коль охота. Почему ты сейчас не спросишь, который час? Ты ведь всегда, если разговор поворачивается не той стороной, любишь перевести его на другое. Между прочим, скажи, первый человек после министра, сам себя ты понимаешь? Свое сердце, легкие, печень и так далее? Всегда делаешь то, что считаешь правильным? И знаешь чего хочешь? Не отвечай, если не желаешь. Я, кажется, начал чушь пороть… Там, куда ты возвращаешься, женщины есть? А? Не пугайся, я в попутчики не напрашиваюсь. Это не атака на фронте, где сержант кое-что стоил. До свидания, капитан. Равнение на-ле-во!

Лапетеус поспешил уйти.

Он хорошо знал Нымме и был не настолько пьян, чтобы не найти дорогу на аллею Свободы. Там ходят такси.

Он радовался, что удалось избавиться от Паювиидика.

«Может, ты воды в рот набрал?»

Лапетеус оглянулся — никого. Так кто же сказал, что он воды в рот набрал?

И тут же пробормотал вслух:

— Который час?..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Посещение совнархоза не принесло Реэт желаемых результатов. Начальника управления не было. Ее принял заместитель начальника, человек со сверлящим злым взглядом, сразу же не понравившийся ей.

— Меня зовут Реэт Лапетеус, — начала она несколько разочарованная тем, что ей пришлось говорить с заместителем. — Я жена директора Лапетеуса.

Взгляд заместителя начальника смягчился.

— Супруга товарища Лапетеуса? Очень приятно. Как его дела?

— Плохо, очень плохо, — ответила Реэт, размышляя, как продолжать. — Заранее прошу извинить, что трачу ваше дорогое время. Меня привело к вам горе. Состояние моего мужа крайне тяжелое. Врачи скрывают от меня правду. Порой мне кажется, что он не выдержит. Вы, вероятно, информированы о трагическом несчастье Лапетеуса?

Он кивнул головой.

— Нам доложили. Поразительное совпадение. В машине, с которой столкнулся Лапетеус, ехали, если не ошибаюсь, вы? Вместе с товарищем Хаавиком. Так, так. Помню. Товарищ Хаавик был на редкость принципиальным человеком, твердым защитником генеральной линии. И ваш супруг принципиальный работник. До сих пор он показал себя с самой положительной стороны. Вы говорите, что он, ну, как это сказать, умирает?

Реэт подняла глаза и с несчастным видом посмотрела на заместителя начальника управления.

— Вы правы. Это действительно было потрясающее совпадение. Я ехала к своей подруге. В Пирита. Мы одноклассницы, я часто бываю у нее. Она ждала меня и на этот раз. Хотя уже совсем стемнело… Нет, что я говорю, была уже ночь, я решила все же сдержать слово и пойти. Я как раз спешила на стоянку такси, когда мимо проехал товарищ Хаавик. Он возвращался из Раквере, из командировки. Заметил меня и остановился. Мой муж и Хаавик — фронтовые друзья, и Хаавик часто навещал нас. Услыхав, что я ищу такси, он любезно предложил свою помощь. Я села в его машину, и мы поехали. На Пиритаской дороге все и произошло… Виктор… Виктор Хаавик был убит, я только позавчера вышла из больницы. Андресу, наверно, придется еще несколько месяцев лежать под надзором врачей. Если он вообще поправится. Его состояние критическое.

— Минуточку, — сказал заместитель начальника управления. — В какой он больнице? Я поговорю с главным врачом.

Он снял трубку и набрал номер больницы. Реэт подсушила носовым платком уголки глаз.

— Алло! Говорят из совнархоза. Соедините меня с главным врачом… Я обожду. — Потом к Реэт: — От всего сердца сочувствую вам. — Снова в трубку: — Здравствуйте. Это Юрвен… Да-да, я тот самый Юрвен. Как состояние товарища Лапетеуса?.. Так, так… Что вы сказали?.. Понимаю, понимаю… От своего имени и от имени председателя прошу сделать все необходимое… Вот так… Возьмите товарища Лапетеуса под личное наблюдение… Совет народного хозяйства надеется, что вы быстро поставите его на ноги… Всего хорошего.

Реэт, внимательно следившая за разговором, быстро сказала:

— Вечно буду вам благодарна. Мой муж с глубоким уважением отзывался о вас.

Юрвен потер свои большие руки.

— Дело обстоит серьезно, но не безнадежно.

— Еще раз благодарю вас. Теперь и я начинаю верить, что все окончится хорошо.

— Его вылечат.

Теребя и комкая в руках носовой платок, Реэт продолжала:

— Товарищ Юрвен, ваше отношение к Лапетеусу придает мне смелость сказать и о том, что его гнетет. Мой муж не знает, что я пошла к вам, он никогда не позволил бы мне этого. Но поймите и меня. Я не могу видеть его мучений, Он коммунист до мозга костей. Я беспартийная, но я уже давно жена коммуниста и знаю его. И давно поняла, что самое важное для Лапетеуса — это его работа. Работа и партия. Теперь его мучает то, как к нему отнесутся. Он не говорит об этом, но я вижу по его глазам. Сейчас он, как ответственный работник и коммунист, предъявляет себе жесточайшие обвинения. Потому что он виновник несчастья.

Реэт остановилась и ожидала, что скажет на ее слова заместитель начальника управления.

Юрвен посмотрел на нее колючим взглядом:

— Любой человек, а коммунист особенно, отвечает за свои дела. И для Лапетеуса нет других законов.

— Что его ждет? Легче терпеть, когда знаешь об этом.

Глаза Реэт снова наполнились слезами.

— Решение вопроса вашего мужа зависит не только от нас, — продолжал Юрвен. — Его решают, так сказать, по трем линиям. По служебной, партийной и по линии прокуратуры и суда. Точка зрения одного человека не много здесь значит. Прошли те времена, когда нарушали советскую законность и ленинские нормы партийной жизни. Теперь дела решают коллективно. Что касается лично меня, то я считаю, что к делу Лапетеуса нужно отнестись со всей принципиальностью. Я уверен, что его предыдущую деятельность примут во внимание. Он всегда стоял на позициях партии. Поручения, которые ему доверялись, он выполнял с чувством ответственности. С другой стороны, он все же задавил насмерть человека. Ответственного товарища, способного журналиста. Это усложняет дело. Многое зависит и от того, какое решение примет суд. Могу вас заверить в одном: ничего не будет предпринято излишне поспешно. Служебную характеристику мы дадим ему положительную. Одно замечание: меня лично удивляет, что ваш супруг был пьян. Он часто употреблял алкоголь?

— Я не помню, чтобы он когда-нибудь напивался. На этот раз у него в гостях были фронтовые товарищи. Мы решили, что без меня им будет свободнее в своей компании. Иначе я не пошла бы к подруге. Мы обо всем договорились с Андресом. Возможно, что за старыми воспоминаниями он и перебрал немного.

— Кто эти его фронтовые друзья? — спросил Юрвен.

— Всех я не знаю. Но с двумя встречалась и раньше. Товарищ Пыдрус и майор Роогас.

Юрвен резко подчеркнул:

— Я считаю, что Пыдрус и Роогас также виновны в этом деле.

— Я не думала об этом, — произнесла Реэт. Она не поняла Юрвена.

— Вся история заслуживает самого серьезного расследования.

— Мой муж выехал один. Его гости к тому времени ушли.

— Это немного меняет дело. Но моральная ответственность все же ложится на Пыдруса и Роогаса.

— Я рада, что вы понимаете Лапетеуса.

.— Трудно поверить, что Лапетеус мог так поступить. Забыть, кто он и что он может себе позволить.

— Из-за этого он страшно страдает.

Юрвен умолк.

— Не смею вас дольше беспокоить, — поднимаясь, сказала она и протянула ему руку с тонкими девичьими пальцами. — Разрешите еще раз поблагодарить вас.

— Пожалуйста, пожалуйста. Всего хорошего, товарищ Лапетеус. Всего хорошего.

Реэт улыбнулась сквозь слезы, повернулась и мелкими, семенящими шагами направилась к двери.

Юрвен остановил ее:

— Минутку. Чуть не забыл. Передайте своему супругу, что мы не спешим с рассмотрением его заявления об уходе. Сейчас комбинатом управляет главный инженер, он временно исполняет обязанности директора.

Эти слова сильно подействовали на Реэт. Она смогла только пробормотать:

— Я скажу ему.

Домой она шла подавленная. Задело, что Андрес не сказал ей о заявлении, отправленном в совнархоз. Он не должен поступать так необдуманно. Не посоветовавшись с ней, не сказав даже полслова.

«Андрес не считает меня больше своей женой, — подумала Реэт. — Я дам ему развод». Но тут же это решение показалось ей чересчур поспешным. Что о них подумают, если они теперь разойдутся? На нее будут смотреть косо. Но ведь во всем виноват Андрес, только он. Так размышляла она, сама не веря в свои рассуждения. Все казалось бессмысленным.

Вдруг ей до боли стало жалко Виктора Хаавика. Почувствовала, будто вся ее жизнь растоптана.

2

Мурук: — Я восхищаюсь тобой.

Реэт: — А что я должна делать? Плакать? Разве лучше, если бы я плакала?

Мурук: — Ты редкостный человек. Древняя эстонка. Как ни сгибают тебя, ты все же гордо выпрямляешься.

Реэт: — О, господи, неужели нельзя без пышных слов. Я хочу жить, и я живу. Редкостный человек, древняя эстонка и другие подобные слова — все это пустозвонство.

Мурук: — Ты любишь его.

Реэт: — Он мой муж.

Мурук: — Как его состояние?

Реэт: — Плохо. Очень плохо. Я говорила с главным врачом и с хирургом. Попросила вызвать консультанта из Ленинграда. Обещали. Я не привыкла к бездеятельности. Теперь приходится. Завтра пойду в райком партии. В совнархозе к Андресу относятся хорошо. Его даже не освободили от работы. Андрес послал им заявление об уходе, но заместитель начальника управления заверил меня, что они не спешат дать ему ход. Товарищ Лапетеус не преступник, а жертва глупого несчастья. Именно так сказали мне.

Мурук: — Своих людей они оберегают.

Реэт: — Андрес достоин этого. Невероятный работяга.

Мурук: — И я уважаю Андреса.

Реэт: — Судебный процесс, наверно, не состоится.

Мурук: — Не будь пессимисткой.

Реэт: — Руки и лицо у него словно у покойника.

Мурук: — Длительная высокая температура, пребывание в постели — от этого всегда желтеет кожа. Пройдет.

Реэт: — Для Андреса было бы лучше умереть.

Мурук оторопел.

Реэт: — Я знаю, что так говорить нельзя. Но что лучше: год балансировать на грани жизни и смерти или сразу умереть?

Мурук: — Я понимаю тебя. Успокойся. Ты желаешь ему добра.

Реэт: — Видишь, я плачу. Скоро и ты перестанешь восхищаться мной. Я сейчас ненавижу себя. Завтра схожу в райком партии. Как ты думаешь: исключат его из партии или нет?

Мурук: — Я уже сказал, что своих людей они берегут.

Реэт: — Это было бы хорошо.

Мурук: — Андрес отделается легко.

Реэт: — Самое ужасное то, что он не хочет легко отделаться. Я предчувствую, что в суде Андрес не скажет в свою защиту ни слова. Несчастье странно подействовало на него. Он предлагает мне развод.

Мурук: — Предлагает развод? Почему?

Реэт: — Что он мог бы сказать на суде?

Мурук: — Мне кажется, ты чего-то боишься. Доверься мне. Ты знаешь, что я всегда готов помочь тебе.

Реэт: — Нет, нет. Мне нечего бояться. Я просто представила себе, как он будет держаться на процессе. Вероятно, станет обвинять себя.

Мурук: — Он все же убил человека.

Реэт: — Я не хочу думать о смерти Виктора.

Мурук: — Вы хорошо подходили друг к другу. Я тоже сохранил о Хаавике добрые воспоминания.

Реэт: — Да, Я собралась поехать к Тийветам, и Виктор заметил меня на Центральной площади. На том месте, где раньше был футбольный стадион «Калева». Или примерно на том месте. Он возвращался из Раквере. Пусть люди говорят что хотят.

Мурук: — Я же сказал тебе — наплюй на болтовню.

Реэт: — Скажи честно, что ты слыхал?

Мурук: — Ничего, кроме обычных сплетен. Ведь это происшествие само дает основу для фантазии. Случаи-

то необычный.

Реэт: — В райком я схожу обязательно. Ты там никого не знаешь?

Мурук: — Один из профессоров нашего института — член райкома. Член пленума, как они говорят. Но он не имеет веса. А из работников аппарата я не знаю никого. Советую говорить с секретарями.

Реэт: — Все затягивается. Андрес почти не поправляется. А процесс начнется не раньше, чем он будет в состоянии сесть на скамью подсудимых. Как ты думаешь, не поговорить ли мне с прокурором?

Мурук: — Сперва посоветуйся с Дебином. Лишнее слово может принести вред.

Реэт: — Ты прав. Знаешь, дядя советует мне развестись.

Мурук: — Об этом он говорил, когда ты была еще в больнице.

Реэт: — Развод ничего не изменит. В моей жизни, кажется, начинается закат. Ничто больше меня не интересует. За разбитую «Волгу» мне предложили почти что цену новой машины — за один автомобильный номер сейчас дают тысячу рублей, — но я отказалась. Знал бы это дядя!

Мурук: — Продай.

Реэт: — До тех пор… до тех пор, пока все не выяснится, я ничего не буду предпринимать. Меня словно вывернули наизнанку.

Мурук: — Пройдет. У тебя есть друзья, они поддержат. Я также один из них. Даже в том случае, если все примет наихудший оборот, дело не будет так уж безвыходно, как ты думаешь. Андрес сам во всем виноват. Спьяна поехать в город! Следователю автоинспекции он сказал, что был в Пирита. Но где именно, не сказал.

Реэт: — Он был у Тийветов.

Мурук: — Искал тебя?

Реэт: — Наверно.

Мурук: — Поговори с кем-нибудь из тех, кто приходил к нему в гости. Я думаю, что это важно.

Реэт: — Я не могу больше! Скорее бы все кончилось! Мне надо беречься. Не знаю, как я соберусь с силами, чтобы пойти на работу.

Мурук: — Если у тебя будут трудности с продлением бюллетеня — позвони мне. Это уладим. И другое… Ты всегда можешь быть уверена в моей помощи.

Реэт: — Ты хорошии. Спасибо. Мне нужны помощь и поддержка больше, чем ты думаешь. Я не в силах держаться так, как хотелось бы. Раньше я смеялась, когда нужно было смеяться, и плакала, когда считала разумным плакать. Теперь я не в силах больше смеяться, и на глазах у меня все время слезы.

Мурук: — Ты еще будешь смеяться.

Реэт: — Никому больше не верю. Стала какой-то беспомощной… Андрес сейчас держится очень странно.

Мурук: — Он согласен, чтобы Дебин защищал его?

Реэт: — Разговор с ним остался неоконченным. Он устал. Может в любой день угаснуть.

Мурук: — Ты напрасно боишься. У него очень крепкое здоровье. Человек со слабым организмом давно бы уже был в могиле.

Реэт: — А если он не согласится?

Мурук: — Он всегда поступал по твоим советам.

Реэт: — Теперь с Андресом гораздо труднее. Он всегда был упрямым. Последнее время — особенно. А сейчас… Ты не знаешь его. Я никому не жаловалась, но жить с ним нелегко. Своим характером он и друзей отпугнул. Хаавик — один из немногих, с кем он общался. Я не знаю, что еще может случиться.

Мурук: — Сейчас у него кризис. Когда он пройдет, Андрес опять станет таким, как был. Но вообще-то — они все такие. Человек для них — ничто.

Реэт: — Вчера вечером я подумала, что если он хочет, если он будет очень настаивать, тогда я дам ему развод. Быть может, это хорошо подействует на него. Я готова сделать все, что он захочет, что пойдет ему на пользу.

Мурук: — Человек, который находится на грани жизни и смерти, или все путает, или понимает все особенно ясно.

Реэт: — Я должна его защищать.

Мурук: — Ты великодушна. Человек с большой буквы, как теперь принято говорить. Он едва не убил тебя, а…

Реэт: — Почему ты так говоришь? Почему вы так говорите?

Дядя: — Тебе лучше разойтись с ним.

Реэт: — Ты не любишь его.

Дядя: — Вы жили как кошка с собакой.

Реэт: — Что ты от меня хочешь?

Дядя: — Раз он предлагает развод — соглашайся. Какой смысл кормить калеку? Ухаживать за ним? Разве муж для этого нужен?

Реэт: — Я и не собираюсь ухаживать за ним и кормить его.

Дядя: — Тогда разведись. Ты надеешься замять шум, но только больше мараешь себя.

Реэт: — Если я сейчас разведусь, все будут считать меня виноватой.

Дядя: — И без этого считают.

Реэт: — На работе будут косо смотреть на меня.

Дядя: — Забудут быстро. Из вашей дальнейшей жизни все равно толку не будет.

Реэт: — Не уговаривай.

Дядя: — Видеть не могу такого человека в своем доме.

Реэт: — Дом записан на меня.

Дядя: — А на чьи деньги он построен?

Реэт: — Документы оформлены на мое имя. Мне больше не двадцать лет. Теперь ты меня не запугаешь.

Дядя: — Собираешься меня ограбить?

Реэт: — Оставь меня в покое.

Дядя: — Это мой дом! Построен на деньги, что я выручил за свою усадьбу.

Реэт: — Ты хочешь забрать его с собой в могилу?

Дядя: — Ждешь моей смерти?

Реэт: — Дом в посылке не пошлешь в Канаду.

Дядя: — Дом мой! Мой! Понимаешь?

Реэт: — Перед законом он мой.

Дядя: — Ты страшный человек.

Реэт: — Не доводи меня.

Некоторое время оба молчат.

Дядя: — Я о тебе забочусь.

Реэт: — Перестань, надоело!

Дядя: — И Мурук считает, что самое правильное — развестись.

Реэт: — Уже посоветовались? Сводничаешь — хочешь предложить меня Муруку?

Дядя: — Андрес испортил тебе всю жизнь. Нашла ты счастье? Положение, влияние, льготы… Сто рублей премии в квартал? Вот твои положение, влияние, льготы.

Реэт: — Молчи!

Дядя: — Министром он не стал.

Реэт: — Да замолчи же!

Дядя: — Мурук зарабатывает больше.

Реэт: — Мурук хочет не меня, а дом.

Дядя: — А за чем, думаешь, Андрес гнался?

Реэт: — Это ложь!

Дядя: — Все мечтают о добре.

Реэт: — Ты меня с ума сведешь.

Дядя: — Что бы они там ни говорили, но домами обзаводятся и машины покупают.

Реэт: — Уходи. Иди в свою комнату.

Дядя: — Ты должна быть благодарна мне.

Реэт: — За что?

Дядя: — За дом. За все. Я поставил тебя на ноги. Научил тебя жить.

Реэт: — Чего ты надеешься добиться?

Дядя: — Разведись.

Реэт: — Машина на его имя. Мне предлагают за нее почти цену новой.

Дядя недоверчиво посмотрел на Реэт.

Реэт: — Рублями бросаться не приходится.

Дядя: — Прежде чем разводиться, потребуй, чтобы переписал на тебя. Скажи, что машину нужно ремонтировать и что так удобнее. Придумай что-нибудь. Уговори Андреса. Ты умеешь справляться с ним. Поплачь или подольстись. Как всегда.

Реэт: — Ты просто омерзителен.

Дядя: — Спала с этим Хаавиком. Андрес знал. Разве он иначе бы…

Реэт: — Не хочу тебя слушать! Это ложь! Ложь! Ты не человек, а… Уходи! Вон! Понимаешь? Вон!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Шагая по плохо освещенным улицам к городу, Андрес Лапетеус всю дорогу занимался самообвинениями. И нужно было ему, как мальчишке, идти к Силлартам? С букетиком альпийских фиалок, с тортом и бутылкой ликера. Отложил командировку и оказался болваном. Теперь Реэт все это записала в свои актив. Но ему нет никакого дела до нее. Пусть она строит себе хоть десять домов с лилово-сиреневыми дверьми. Как ни проклинал себя Лапетеус, одним он был доволен. Тем, что не позволил играть с собой и ушел. Больше и ноги его не будет в этом доме.

И в следующие дни Лапетеус думал так же. Отоспавшись и протрезвившись, он, правда, ощущал некоторую неловкость за свое поведение — какого черта понадобилось ему обнимать Реэт, а потом, надувшись, уйти, — но решение покончить с ней представлялось самым разумным. Он сразу же уехал в Выру, а после возвращения инцидент с Реэт Силларт в самом деле показался ему уже прошедшим эпизодом.

Но как-то вечером, когда он допоздна задержался на работе и считал, что во всем министерстве нет никого, кроме него и дежурного, вдруг постучали в дверь — на пороге появилась Реэт Силларт.

Лапетеус удивился. Но тут же обрадовался ее приходу.

— Я приготовила себе кофе. Не хотите ли? Я принесу вам сюда. Мы всегда во время дежурства кипятим кофе.

— Вы сегодня дежурите?

— Да. Товарищ Синикас попросил поменяться с ним.

Она держалась так, словно между ними ничего не произошло.

Кофе они выпили не в кабинете Лапетеуса, а в приемной министра. Кофейник был там и стаканы тоже.

— У нас есть одеяло и подушка, у меня даже ночная рубашка с собой, — рассказывала Реэт Силларт.

Они пристроились на диван, где обычно сидели ожидавшие приема у министра.

«Зачем она это говорит?»— подумал Лапетеус. Он с трудом подавлял волнение, все сильнее охватывавшее его. Но держал себя в руках. Хотя Лапетеус видел темные точечки в глазах Реэт, а ее округлые колени почти касались его и хотя Реэт порой закладывала руки на затылок и, смеясь, откидывалась на спинку дивана, он владел собой.

В тот поздний вечер они беседовали долго. Лапетеус подумал, что если он теперь обнимет Реэт и привлечет ее к себе, она не оттолкнет его. Более того, ему казалось, что она именно этого и ожидает.

С тех пор они встречались чаще. Инициатива всегда исходила от Реэт. Он несколько раз целовал ее, но дальше объятий они не шли. Лапетеус догадывался, что она играет им, и снова решал порвать отношения. Но приходила Реэт, куда-нибудь звала его, и он не отказывался.

Лапетеус уже знал, что Реэт Силларт двадцать шесть лет, что ее родители умерли во время войны — естественной смертью, как она сказала. О дяде Реэт не любила говорить. Лапетеус, впрочем, и не расспрашивал. Из рассказов Реэт выяснилось, что Мурук приходится братом дядиной жене. И Саммасельг оказался родственником — сыном материной старшей сестры, двоюродным братом. Постепенно Лапетеус притерпелся к родственникам Реэт, к ее подругам и знакомым, но по душе ему они так и не пришлись. Казались мещанами, и он не скрывал этого от Реэт. Она смеялась и говорила, что не все такие железные люди, как он. Напоминала слова Ленина о том, что социализм придется строить с самыми обычными людьми. С тем человеческим материалом, который имеется, а не с какими-то ангелами.

Реэт Силларт была очень деловая женщина. Для своих лет удивительно разворотливая и настойчивая. Ничего она не делала наобум. Если чего-нибудь хотела, то никогда не ожидала подходящих возможностей, а немедленно начинала действовать. И все умела раздобыть — будь то одежда, мебель, любая безделушка. Использовала связи, заводила знакомства, оказывала услуги. Теперь Лапетеус не сомневался, что главная роль в строительстве дома принадлежала не дяде, а Реэт. Что именно она добывала оцинкованную жесть, сухой паркет и кафельный кирпич. Иногда Лапетеус верил, что, если нужно, Реэт использует и свою молодость.

Своими чувствами она владела превосходно. Лапетеус убедился, что ее невозможно сбить с толку. А вот сам он все больше подпадал под ее влияние. И все сильнее увлекался ею. Как-то он встретил у Реэт того самого волосатого юнца, который под столом преспокойно целовал свою соседку. Реэт была дома одна, и волосатый молодой человек с самодовольным видом спускался по лестнице. С тех пор Лапетеуса терзало подозрение, что он не единственный поклонник Реэт. Что есть и такие, с кем Реэт разделяет свою постель, кому она не отказывает ни в чем.

Отношения с Реэт отнимали у него много времени. Он стал избегать командировок. Реэт заметила это и одобрила.

— Зачем вам все делать одному? Ваша энергия достойна лучшего применения. Здесь вас не ценят.

Лапетеус понял, что она хотела бы видеть его на какой-то другой должности. В этом их желания совпадали. Его тоже не удовлетворяло больше его теперешнее место.

2

И из-за Хельви Каартна Лапетеусу пришлось пережить несколько неприятных и беспокойных минут. Нет, она не пыталась снова сблизиться с ним. Она потревожила Лапетеуса совсем по-другому. Через Мадиса Юрвена.

— Вы служили в одной дивизии с товарищем Каартна?

— Да, — вынужден был признаться Лапетеус.

Неожиданный вопрос Юрвена привел его в замешательство. Сразу же припомнилось, как Юрвен когда-то спросил у него, женат он или холост. Всплыло в памяти и то, чего он тогда боялся. Почему Юрвен вдруг заинтересовался его прошлым? Лапетеус успокаивал себя. Ведь с тех пор прошло немало лет. О его моральном разложении не может быть и речи. Даже мысль об этом показалась ему абсурдной. Больше того — Юрвен хорошо относится к нему. На всякий случай Лапетеус решил говорить совершенно откровенно.

— Да, — повторил он. — Мы были тогда хорошими друзьями.

— Тем лучше. Тогда вы сумеете всесторонне охарактеризовать мне товарища Каартна.

— Мне это… как-то странно делать. Ведь мы, повторяю, были с ней в те годы хорошими друзьями. Очень близкими.

Недоверчивый, суровый взгляд Юрвена несколько смягчился.

— В принципиальных вопросах, товарищ Лапетеус, все личные мотивы нужно всегда оставлять в стороне. Вы прежде всего коммунист и только потом… чей-то хороший друг.

Лапетеус быстро сказал:

— В послевоенные годы мы встречались очень редко и случайно.

— По некоторым причинам нас интересует поведение товарища Каартна во время войны. Ее, так сказать, тогдашняя политическая физиономия.

— В этом отношении я могу охарактеризовать ее только положительно. Она ненавидела фашистов, служебные обязанности медсестры выполняла образцово. О ее теперешней деятельности ничего не могу сказать.

— У нее, как вы сказали, были очень близкие отношения с вами?

— Да.

— Какие отношения были у товарища Каартна с

Пыдрусом?

— Они знали друг друга.

— Вам известно, что Пыдрус был одним из рекомендовавших товарища Каартна в партию? В кандидаты ее приняли до войны, в партию же она вступила в мае тысяча девятьсот сорок второго года, причем одну рекомендацию ей дал Оскар Пыдрус. Кстати, помните, что вы положительно охарактеризовали и этого закоренелого врага народа?

Лапетеус напряженно думал. Трудно было догадаться, чего хочет Юрвен, куда он целится. Не прозвучала ли в последних словах косвенная угроза? Но все размышления и предположения, которые мелькали в голове, в конце концов перевесил один вопрос: знает ли Юрвен, что Пыдрус рекомендовал в партию и его, Андреса Лапетеуса?

— Тогда я не знал всех фактов. Пыдрус во время войны был комиссаром батальона, нашим, так сказать, политическим и партийным воспитателем. Для меня его действия были вне критики.

Сам того не замечая, Лапетеус также перестал называть Пыдруса «товарищ».

— Мы обязаны критически относиться к деятельности любого человека. Партия сильна благодаря принципиальной критике и самокритике, не считающейся ни с чьими заслугами или постами. Вас я ни в чем не упрекаю. Вы тогда были еще молодым коммунистом. Я только посоветовал бы вам теперь все взвесить поосновательнее. Подумайте спокойно, припомните.

Юрвен поднял телефонную трубку и куда-то позвонил. Говорил что-то о показательной агитации и об обмене опытом передовиков. Лапетеус смотрел на стол, где большая рука Юрвена покачивала пресс-папье. Незавидное положение. Что сказать об отношениях Пыдруса и Хельви? Она уважала Пыдруса. Это так. И он уважал Хельви. Лапетеусу припомнились слова Пыдруса: «Ты или слеп, или обычная скотина». Эти слова и теперь еще задевали его. Но все это сейчас неважно. Никаких особых связей между Хельви и Пыдрусом не было. Или все же? Что говорил Хаавик? Лапетеус догадывался, что Юрвен в чем-то подозревает Хельви, но в чем именно — этого он не знал.

Юрвен закончил разговор, и Лапетеус сказал:

— И меня Пыдрус рекомендовал в партию.

Рука Юрвена по-прежнему покачивала пресс-папье.

— Мне нравится ваша откровенность. Пыдрус дал несколько десятков рекомендаций. Среди рекомендованных им есть честные, принципиальные товарищи, своей работой подтвердившие, что они достойны высокого звания члена партии. Но, к сожалению, есть и другие.

Лапетеус молчал.

— Ладно, товарищ Лапетеус. Пусть этот разговор останется между нами. Кстати, вы довольны своей работой?

— По правде говоря, не очень. В первые годы она увлекала меня. Теперь чувствую, что еще шаг, и я стану рутинером.

— Вы действительно до конца откровенны. В этом году, кажется, кончаете политехнический институт? Так, так. После этого зайдите ко мне. Быть может, что-нибудь и придумаем. Я должен исправить свою ошибку. Ведь это я направил вас в Министерство лесной промышленности.

Улыбаясь, Юрвен проводил его до двери.

Лапетеус долго не мог догадаться, что хотел узнать Юрвен. Думая о своем разговоре с ним, он еще раз отметил, что поступил правильно, порвав свои отношения с Хельви.

Получив диплом, он обязательно пойдет к Юрвену.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Майор Роогас возвращался из министерства со странным ощущением. Отправляясь туда, он пытался догадаться, зачем вызывают его к начальнику Управления милиции. На момент возникла мысль, не связан ли вызов с делом Лапетеуса, но это показалось маловероятным. Потом решил; вызывают по каким-то служебным обязанностям, и нервничать глупо. Он начал думать совсем о других

вещах. О том, что погода пасмурная. Что воздух в Таллине тяжелый, отравленный дымом и автомобильной гарью. Очистку воздуха следовало бы объявить проблемой номер один. Отметил, что здание, строящееся у площади, поднялось еще на один этаж. Размышлял, когда просить отпуск…

И все же он не мог отнестись к распоряжению явиться к начальнику Управления милиции, как к обычному служебному вызову.

Первый же вопрос подтвердил, что его опасения были не напрасны. Роогас невольно насторожился. Потом он успокаивал себя, что не было никаких причин для волнения. Но когда начальник резко и официально спросил, знает ли он лично Андреса Лапетеуса, в голове у Роогаса промелькнули самые различные мысли. Обвиняют ли его в чем-нибудь? Почему начальник именно сам спрашивает об этом? Неужели все начинается снова?

— Да, — ответил он коротко.

Подчеркнуто суровым тоном прозвучал второй вопрос:

— В ночь, когда произошла авария, вы были у Лапетеуса?

И на это майор Роогас ответил так же лаконично:

— Да.

— Что там происходило?

Роогас коротко объяснил, что Лапетеус пригласил к себе в гости нескольких фронтовых товарищей. В том числе и его. Беседовали, часа через два начали расходиться.

— Сколько вас было?

— Вместе с хозяином четверо.

— По чьей инициативе вы собрались?

Этот вопрос показался Роогасу особенно странным. Подозрение, что на него пожаловались, усугубилось.

— Я сказал, что товарищ Лапетеус пригласил нас в гости.

— Почему?

— Этого я не понимаю до сих пор.

Начальник подумал и продолжал допрос. Именно допрос, назвать это иначе Роогас не мог.

— Выпили много?

Хотя Роогас чувствовал себя задетым, он не показал вида и объяснил, что никакой пьянки у Лапетеуса не было. На столе были бутылки с водкой и коньяком но их не допили.

— Когда вы ушли оттуда?

— Между десятью и одиннадцатью.

— Столкновение произошло в четыре утра?

— Да, в самом начале пятого.

— Кто ведет следствие?

— Аварийный дежурный Таллинской городской автоинспекции старший лейтенант Филиппов. От республиканской автоинспекции в порядке контроля старший государственный инспектор майор Соокаск.

— Соответствует лй действительности, что вы сами хотели провести следствие? И если соответствует, то по каким соображениям?

— Не соответствует. Мне в порядке контроля поручили это дело. После ознакомления с фактами я попросил освободить меня от поручения. Я считал неправильным заниматься дорожным несчастьем, виновник которого Лапетеус. Во-первых, потому, что мы знакомы. Во-вторых, потому, что я чувствую себя косвенно виновным.

— Почему вы чувствуете себя косвенно виновным?

Роогас объяснил подробнее.

— После мне казалось, что в тот вечер Лапетеус держался как-то необычно. Удивило уже то, что он пригласил нас к себе в гости. Я много лет не встречал его. Он явно отошел и от других присутствовавших там. Зачем мы ему понадобились, это и сейчас трудно понять. (Тут Роогас вспомнил, что на прямой вопрос Паювийдика Лапетеус не ответил.) Потом я догадался, что Лапетеус пригласил к себе людей, которые вместе с ним во время войны принимали участие в одной небольшой, но достаточно трудной оборонной операции. Я чувствую себя косвенно виновным потому, что я не понял его в тот вечер. А не потому, что вместе с другими пошел к нему и выпил там четыре-пять рюмок водки.

Начальник немного помолчал, потом попросил рассказать о товарище Лапетеусе и аварии все, что Роогас считает существенным. Теперь он уже не говорил упрекающим, суровым тоном.

Майор Роогас рассказал об обороне развалин и о том, что в военные годы они хорошо понимали друг друга, да и после войны первое время сохраняли хорошие отношения. Но потом связи Лапетеуса с фронтовыми товарищами прервались. Кроме Виктора Хаавика, который и в дальнейшем оставался другом Лапетеуса. Не скрыл Роогас и того, что его больше всего мучало: в тот вечер Лапетеус был не в себе. Иначе он никогда не сел бы за руль. Но ни Роогас, ни другие не разобрались тогда в нем. Не сказал Роогас только о том, что, вероятно, сильнее всего на Лапетеуса подействовало отсутствие его жены и Хаавика. Ведь Лапетеус явно отправился на поиски Реэт. Высказать эти подозрения Роогас счел неуместным. Есть предположения, оскорбительные уже сами по себе.

Начальник внимательно выслушал его и спросил:

— Семейные дела у товарища Лапетеуса в порядке?

— Об этом я ничего не знаю.

— Как вы думаете: он потерял равновесие из-за неурядиц личной жизни или по каким-нибудь другим причинам?

И снова Роогас вынужден был ответить, что не знает.

— Ваше объяснение меня полностью удовлетворяет, — произнес начальник. — Вы ни в чем не виноваты.

— Разве меня в чем-нибудь обвиняли?

Начальник улыбнулся несколько натянуто:

— Мы обязаны реагировать на все сигналы.

— Уж не намекал ли сигнализировавший и на то, что моя бывшая жена находится за границей?

Потом майор Роогас пожалел об этих словах. Ему не хотелось поддаваться старому чувству горечи, но иногда, как вот и сегодня, оно пересиливало.

— Если я вас чем-нибудь обидел, прошу извинить, — закончил начальник. — Не расстраивайтесь из-за нашего сегодняшнего разговора. Это дело перечеркнуто. И не нужно беспричинно обвинять себя. Вы не виноваты.

И все же майор Лаури Роогас ушел из министерства встревоженным. Он не сомневался, что начальник Управления милиции действительно удовлетворился его объяснением и считал дело законченным. Но, несмотря на это, Роогас не мог успокоиться.

Кто сигнализировал? Чего он добивался?

Хотя Роогас и убеждал себя, что самое правильное махнуть на жалобу рукой, у него все же возникали все новые и новые вопросы.

Он говорил себе, что стал слишком чувствителен.

Тут же возникла мысль: не будет ли правильнее уйти из инспекции. Взять бумагу и сразу же написать заявление об уходе.

Он посмеялся, назвал себя истеричкой, человеком, бередящим собственные раны, и успокоился. Но вечером настроение снова ухудшилось.

Нечто подобное он пережил лет десять тому назад. Когда решил уйти из Вильянди. После увольнения из леспромхоза он чувствовал себя лишним. Дни проходили впустую, казалось, что вся жизнь испорчена, не нужна. Как-то, находясь в таком подавленном настроении, он встретил Оскара Пыдруса.

2

Они случайно увиделись на улице. Никто из них не спросил, что делает другой. И никто не хотел говорить о себе.

Несколько дней тому назад Роогас прочитал в газете, что Пыдрус, покровительствовавший классово чуждым элементам, снят с работы. Спросить сейчас у него, что он делает, было бы просто насмешкой.

Пыдрус слыхал от Хельви, что Роогас опять в Таллине, работает где-то в сберкассе. Почему он ушел из Вильянди, об этом Роогас тоже не говорил, но едва ли он ни с того ни с сего стал бы менять место работы. К тому же и зарплата у него уменьшилась вдвое. Или даже еще больше.

Пыдрус заметил, что Роогас сильно постарел. Но он по-прежнему сохранил военную выправку, тщательно следил за своей внешностью.

— Посидим где-нибудь, — предложил Роогас.

— Я с большим удовольствием погулял бы, — ответил Пыдрус. — От сидения за столом вырастет горб. А ко гда выберешься из четырех стен наружу, то и тогда не гуляешь, а бежишь по улице.

Хотя Роогас охотнее зашел бы в кафе где-нибудь на окраине города, он согласился с Пыдрусом.

— Многие проклинали долгие походы перед Великими Луками, — продолжал Пыдрус. — В том числе и я. Мне было легче, чем солдатам: мой вещмешок находился в санях хозвзвода, о нем заботился связной, а рядовой и сержант тащили на плечах пудовый груз. Но и меня утомляли и мне надоедали непрерывные перемещения с одного направления на другое. Когда ночь напролет протопаешь с холма на холм, то утром не порезвишься. А теперь эти марши кажутся такими чудесными. Если б можно было сейчас послать все к черту и прошагать сотню километров…

Роогасу подумалось, что Пыдрус нарочно говорит о пустяках. Это почему-то раздражало.

— Не люблю бродить без цели, — резко сказал он.

— Разве вы никогда не ощущаете потребности расслабиться? — спросил Пыдрус.

— Какой толк вечер или даже целый день предаваться детским глупостям, если десять следующих дней тебя будут гнуть в дугу!

Роогас почувствовал, что он вспылил. Что защитный слой, которым он прикрывался, опять ломается и все выбивается наружу. Последнее время это случалось все чаще. Каждый раз после того, как при посторонних он обнажал свою боль, ему было не по себе. Но слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— А вы мечтали, что все придет само собой? — спросил Пыдрус. — Без трудов? Счастье просто упадет в руки? И после войны не будет больше никаких трудностей, ни одного камня на пути, о который можно ушибить ногу?

Раздражение Роогаса возрастало.

— Во время войны все было ясно. В двухстах или трехстах метрах к западу, юго-западу или северо-западу находился враг, которого нужно было атаковать, прогнать, разгромить, уничтожить. Фашизм был моим врагом, и я благодарил судьбу, что в вихре бурь не попал на чужую сторону. Рядом со мной шли товарищи, они делали то же, что и я. А спроси теперь, кто мой друг, а кто враг, я не сумею ответить.

Пыдрус не знал, что сказать.

Они хотели перейти улицу, но справа быстро приближались две машины. Пропустив их, они пошли дальше.

— Лагери прежние: по одну сторону социализм, по другую капитализм. Сказав это, Пыдрус понял, что он уклоняется от существа. Что пользуется общими истинами для того, чтобы отвести разговор в сторону от подводных рифов. От подводных камней, которые подкарауливают и его самого.

Роогас остановился.

— Мы вместе воевали. Теперь и на вас и на меня смотрят косо. Какое там косо! Нас считают если и не прямыми врагами, то во всяком случае подозрительным элементом. Но я не верю, что вы вдруг превратились в подручного буржуазии. И я не потерял своих иллюзий, хотя порой вынашиваю такие мысли, что прознай о них — вы не подали бы мне больше руки.

Пыдрус почувствовал, что Роогас зашел в тупик. Он очень хорошо понимал, как терзают человека мучительные вопросы, которые остаются без ответа. И что означает, когда товарищи отталкивают тебя, когда ты вдруг обнаруживаешь, что тебе не позволяют посвятить всю твою жизнь тому, что ты считал наиболее важным. В такие черные часы кажется, что рушатся все истины, мир становится мрачной пропастью, из которой нет никакого выхода. Но истины есть и будут, в них нельзя терять веру.

Он сказал:

— Не стоит смотреть на жизнь с кочки собственного «я». В обостряющейся классовой борьбе нужно быть бдительным и порой даже безжалостным! Партия не могла оставаться равнодушной, когда активистов убивали из-за угла. Вы, конечно, не думаете, что все, кто вместе с немецкими фашистами с оружием в руках сражались против нас, вдруг из Савлов превратились в Павлов.

— Ладно, это я понимаю. И в меня стреляли из леса, когда я два года тому назад в Соосилла был уполномоченным по хлебозаготовкам. Как-то я могу понять, почему не дрверяют мне. Жена за границей, сам воспитанник восьмой школы Лайдонера и Резка[14]. В бою пуля не делала различия между правоверными и попутчиками… Но почему преследуют вас?

Так Роогас не говорил еще ни с кем. Подобные мысли он всегда хранил при себе. Даже тогда, когда он в присутствии чужих иронизировал над собой и тем, что его возмущало, проклинал и ругался. Но сейчас он говорил обо всем, что накипело у него на сердце.

Трудно было Пыдрусу ответить на вопрос Роогаса. Очень трудно. Он и сам многого не понимал.

— Я думаю, чуточку по-другому, — задумчиво сказал он. — Тому, что меня сейчас… бьют, я не очень-то удивляюсь. Значит; не сделал того, чего от меня ожидали. Субъективно хорошие устремления объективно совсем не обязательно дают положительные результаты. Не хватило способностей, и в некотором отношении я, возможно, действительно не был принципиален. Кто знает… Зато вы всегда успешно выполняли свои обязанности.

Роогас взволнованно посмотрел на него.

— Вы говорите это серьезно?

— Серьезно.

— Вы знаете, что моя жена сбежала за границу?

— Это я слышал от вас еще в сорок седьмом году.

— И, несмотря ни на что, вы так считаете?

— Конечно.

— Разве не все коммунисты думают одинаково?

— В Вильянди вас освободили от работы?

— Я не хотел причинять неприятности товарищу Лапетеусу. Он рекомендовал меня. Я ушел из леспромхоза по собственному желанию. Догадался, что меня ожидало. Решил на этот раз быть умнее.

— Лапетеус знал, что вы сами уходите с работы?

— Я говорил ему. Он посоветовал мне подумать еще.

Пыдрус едва не выпалил, что он на месте Лапетеуса просто обругал бы Роогаса за паникерство и принял бы меры, чтобы заявление об уходе осталось без последствий. Но не сказал этого.

И кто знает, как он сам поступил бы? Может быть тоже вздохнул бы облегченно? И так ли уж необдуманно действовал Роогас? Пыдрус не был уверен ни в чем.

И вообще он, казалось, потерял почву под ногами.

— Вы… напрасно поторопились.

Половинчатые, бессильные слова. Он и сам понимал это.

— В сорок седьмом году я не годился ни в армию, ни в школу.

— По-моему, вы годились туда и туда, — сказал Пыдрус и подумал, что Юрвен и ему подобные не имеют права так подозревать людей и отталкивать их.

Роогас долго молчал. Молчал и Пыдрус. Каждый был занят своим.

— Не зайти ли нам все же куда-нибудь?

На этот раз Пыдрус согласился.

В маленьком и грязноватом буфете, где пахло пивом и щами, Роогас неожиданно спросил:

— Вы дали бы мне рекомендацию для вступления в партию?

И когда Пыдрус ответил не сразу, Роогас сказал:

— Я не всерьез. Чувство реального я еще сохранил.

Роогас никому не говорил, не сказал и Пыдрусу, что в сорок седьмом году, за несколько дней до получения приказа о демобилизации, он уже написал заявление и собирался было попросить у Пыдруса рекомендацию. Но после демобилизации похоронил это намерение. Не сомневался, что его заявление отклонят. Теперь он, конечно, не думал о вступлении в партию.

— Я дал бы, — чуть слышно произнес Пыдрус. — Но сейчас моя рекомендация недействительна. Позавчера первичная организация исключила меня из партии.

— Извините, — пробормотал Роогас.

«Почему Роогас извиняется?» — подумал Пыдрус. Одновременно он упрекнул себя за то, что сказал Роогасу об исключении из партии. Теперь он неправильно поймет его. Взволнованно сказал:

— Самое важное, чтобы мы чувствовали себя коммунистами. И оставались бы ими в любой обстановке.

Майор Роогас понял, что прошедшие события сделали его болезненно чувствительным. Многое изменилось, и теперь его добровольный уход из милиции был бы просто паникерством, подтверждением того, что он не хочет снять сужающие кругозор наглазники. Уже сам факт, что четыре года тому назад ему предложили пойти работать в государственную автоинспекцию, подтверждает: к нему относятся без какого бы то ни было предубеждения. Будь он помоложе, он мог бы снова стать военным.

Разумом он понимал все. Но в подсознании что-то насторожилось. И это что-то мешало. Сегодня оно препятствовало ему вступить в партию, порой советовало помолчать, это что-то нашептывало ему — смотри, ты все еще только майор, майор милиции.

Это были дрянные мысли. Роогас ненавидел неожиданно возникавшие порывы пессимизма, но до сих пор не в силах был избавиться от них. Удастся ли ему это когда-нибудь, он не знал. Но избавиться от них хотел.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Так Реэт его еще не целовала.

Лапетеус полулежал на сиренево-лиловом диване за сиренево-лиловой дверью, опираясь на груду подушек различного цвета и размера. Реэт склонилась над ним.

— В облисполкоме ты не должен повторять ошибку, которую делал в нашем министерстве, — прошептала она, по-детски вытягивая губы.

Лапетеус обнимал ее мальчишески узкие бедра.

— Кто из нас без ошибок, — сказал он и ощутил, что сейчас Реэт совсем иная, чем обычно. Теплее, естественнее, душевнее.

Реэт продолжала шептать:

— Не делай всего сам, загружай подчиненных.

Лапетеус улыбнулся.

— Ты замечательная!

Реэт снова поцеловала его. Он крепко прижал ее к себе.

— Какой ты… горячий, — она вырвалась из его рук и скрылась в соседней комнате.

Лапетеус подумал, что и сегодня все окончится, как всегда. В этот момент он презирал Реэт. Ее обманчивые поцелуи, ужасающее самообладание, притворство.

Она вернулась, одетая в утренний халат.

Лапетеус обнял ее.

Когда все осталось позади, Реэт призналась:

— Я ожидала этого так же, как и ты. С тех пор как первый раз увидела тебя. Я не хотела стать твоей любовницей. Я хотела тебя насовсем. Или теперь я больше не нравлюсь тебе?

— Ты нравишься мне все больше.

Эту ночь Лапетеус спал на сиренево-лиловом диване.

— Удивительно, что наши мечты никогда не исполняются, — говорила утром Реэт, утомленная ласками Лапетеуса. — Жаль, что партийным запрещено идти в церковь. Мы были бы красивой парой. Высокие стройные люди всегда составляют красивую пару. Ты во фраке, я в снежно-белом платье до самого полу. Церковь сверкает в огнях. Пастор суров и торжествен. Играет орган. За нами стоят подружки и шафера. Двенадцать пар. Почему-то я хотела бы, чтобы их было двенадцать. Я бы все устроила. Орган, пастора, шаферов во фраках и подружек в белых шелковых платьях. Но ты член партии, в церковь не смеешь и ногой ступить. Особенно теперь, когда тебя выдвинули. Но свадьбу я хочу. Шикарную свадьбу. И ты будешь во фраке, ладно, Андрес?

Лапетеус подумал, что они действительно были бы примечательной парой. Хорошо, что Реэт не требует церковного венчания. Она чертовски реально подходит к жизни.

— Фрак? Фрака я не надену.

— Разве вам нельзя носить фрак?

Наивность Реэт рассмешила Лапетеуса.

— Нельзя. И смокинг нам носить нельзя. Можно черный костюм. Но и его только в государственные праздники.

— Не смейся, дорогой. Все же это ужасно. Сделать таким прозаичным самый красивый момент в жизни женщины! Почему коммунисты не любят красоты, приподнятости, праздничности? Я всегда спорила с теми, кто презрительно говорят, что большевизм означает человека массы. Что отдельный индивид, со своей личностью, со своими радостями, заботами и страданиями, исчезает в массе. Даже персональная зарплата, которую ты теперь начнешь получать, подтверждает, что советская власть не стрижет всех под одну гребенку. Но все же вы остались прозаичными. Женщине нужна праздничность, почему вы этого не понимаете?

Лапетеус смотрел на груди Реэт. Он не ошибся, они действительно были девически упругими и округлыми.

— Ты пригласи на свадьбу председателя. Не бойся, я организую все так, что стыдиться тебе не придется. Ни праздничного стола, ни гостей. Мои знакомые знают, где что делать и говорить. Они полностью советские люди. Свадьбу отпразднуем здесь, у нас. Если разг двинуть стеклянные двери, из двух комнат получится просторный зал. Пятьдесят гостей свободно поместятся у стола. В угловой комнате будем танцевать. Мы все хорошо продумали с архитектором. Обними меня крепче. Не терплю мужчин с вялыми мускулами. Стисни так, чтобы дыхание сперло. Еще крепче! Ты, наверно, мог бы взять меня силой. Почему ты не попытался?.. Не забывай, что я должна идти на работу. Когда у нас будет своя машина, тогда мы сможем подольше оставаться в постели.

В переполненном вагоне электрички была давка, и Лапетеус подумал, что когда он переберется в Нымме, то наладит дело так, чтобы по утрам за ним приходила машина. И своя машина не помешала бы. Реэт замечательная женщина, она бесспорно организует все.

Неожиданно припомнилась Хельви. Совершенно неожиданно, так как в присутствии Реэт он никогда не вспоминал о Хельви. Реэт целиком захватывала его. Ему припомнилась не столько Хельви, сколько ее высоко поднятая рука. Он часто видел эту руку перед глазами, и это видение всегда больно задевало его. И сейчас также.

Реэт вполголоса тараторила:

— Думаю, что на приготовление к свадьбе у меня уйдет не больше месяца. Учти это. А то, поди знай, вечером в день свадьбы уедешь в командировку. Я тебя никуда от себя не пущу. После сегодняшней ночи я не верю, что тебя из одной командировки в другую Гнали только служебные дела. Теперь в твоем распоряжении машина, и область не так велика, чтобы ты не успел к вечеру вернуться. За месяц я управлюсь со всем. Хотя у тебя и есть темный костюм, надо сшить новый. Я достану хороший черный материал. Знаю человека, через которого можно получить настоящий английский товар. Есть у меня и знакомый портной.

Лапетеус слушал. Привидевшаяся рука Хельви исчезла, и ему снова было хорошо.

— Ты получишь плохого мужа, — сказал он, шепелявя и подражая маленькому ребенку. — Очень плохого, такого, который до полуночи сидит в своем кабинете или постоянно в отъезде. Передумай, пока не поздно.

Теперь, когда Реэт больше ничего не запрещала ему, он снова обрел самоуверенность, даже некоторое чувство превосходства. Как в начале их знакомства.

— Ты женишься на плохой женщине, — ответила Реэт. — На женщине, которая и не думает делить тебя с работой или с командировками. По меньшей мере до тех пор, пока ее большой железный мальчик не надоест ей.

Последние слова неприятно подействовали на Лапетеуса. В его самоуверенную успокоенность будто капнули что-то желчно-горькое. И он подумал, как думал много раз, возвращаясь от Реэт, что она женщина с холодной душой. Чувственная, страстная, жадная на ласки, но холодная. «Любит ли она меня?» — спросил он себя и испытующе посмотрел ей в глаза.

— Не смотри на меня так. Мы в вагоне, а не в постели.

— Ты говоришь о свадьбе, Реэт. Но я еще не объяснялся тебе в любви.

В глазах Реэт что-то переливалось.

— На нас уже смотрят, Андрес. Встречай меня вечером. Пойдем вместе к портному.

Лапетеусу снова стало хорошо.

— В котором часу ты освободишься?

— Сегодня я тебя в гости не зову. У меня много хлопот. Не шутка — управиться за один месяц. Председатель придет на свадьбу? Вы достаточно хорошо знакомы? Если сейчас ты еще не знаешь его в должной степени, то двух недель достаточно, чтобы он начал ценить тебя. С ним ты должен вести себя по-другому, чем с нашим министром. Наш министр рохля, а этот, как говорят, любит, чтобы все безусловно признавали его авторитет.

Ее слова не понравились Лапетеусу.

— Ты самолюбив, я знаю, — продолжала она, заметив, как изменилось выражение его лица. — Извини меня, но я так счастлива. Если ты не хочешь, мы и не будем праздновать свадьбу. Зарегистрируемся в загсе, купим бутылку вина и пойдем спать.

На ресницах Реэт блеснула слеза.

— Ты замечательная, — шепнул Лапетеус.

Расставаясь на вокзале, Реэт напомнила, чтобы Лапетеус не забыл ее встретить. Она предварительно договорится с портным по телефону.

2

В облисполкоме Андрес Лапетеус не берег своего времени и энергии. По вечерам он уходил одним из последних и никогда не опаздывал по утрам. Точно за двадцать пять минут до начала работы его ожидала машина, в город они добирались за десять минут. Работал он по твердому распорядку. Записная книжка, куда он с педантичной последовательностью заносил все требующие разрешения вопросы, напоминала о том, что предстояло сделать. Он ничего не забывал, ничего не пропускал. Завел учет решений исполкома и собственных распоряжений и постоянно проверял ход их выполнения. И теперь он не довольствовался докладами и отчетами, а часто выезжал в районы. Обычно он возвращался к вечеру, довольный собой, в хорошем настроении. Реэт ожидала его и не отпускала домработницу, которую называла хозяйкой и своей помощницей. Быстро накрывали стол для ужина, потом вместе с Андресом она поднималась наверх.

К подчиненным Лапетеус относился строже, чем раньше. В отделах, которыми он руководил, быстро поняли, что общие разговоры его не удовлетворяют. В каждом отделе он требовал конкретности, точных данных, знания обстановки. Неоднократно предупреждал своих подчиненных, чтобы они не пытались либеральничанием добиваться дешевой популярности; он и сам недолюбливал панибратское похлопывание по плечу. И в министерстве он не легко сходился с товарищами по работе, теперь он держался от них на еще большей дистанции.

Свадьба прошла хорошо. Правда, Лапетеус немного побаивался ее — круг знакомых Реэт был ему недостаточно известен, поди знай, что может произойти. Донесут о чем-нибудь — а доносчиков пока что хватало, — потом доказывай, что ты не дружишь черт те с какими элементами. Из военных товарищей на свадьбу пригласил только Виктора Хаавика. Подумал о Пыдрусе и Роогасе, но нашел, что либерализм такого сорта может принести только неприятности. О Паювийдике и не вспомнил. Особенно тронула Лапетеуса деликатность Реэт. Она не отступилась от своего желания, чтобы у них были обручальные кольца, но свое кольцо надела только после ухода гостей. Вне дома и узкого круга друзей Реэт никогда не носила его. Лапетеус тоже привык по вечерам носить кольцо. Меняя ботинки на тапочки, он одновременно надевал на палец тоненькое золотое кольцо.

Реэт по-прежнему называла Андреса железным человеком.

— Я не ошиблась в тебе, — часто говорила она. — В нашем министерстве ты просто киснул. Я верю, твердо верю, что ты способен и на большее.

В таких случаях Лапетеус ухмылялся. Ему нравилось, как Реэт ворковала в промежутках между ласками. Он и сам верил, что руководил бы областью не хуже, чем теперешний председатель исполкома, но не признавался в этом даже Реэт.

— Ты должен заводить крепкие связи в самом высшем обществе, — наставляла она, — Приглашай их к себе в гости. У тебя уже позиция, едва ли тебе откажут. Дома у нас красиво, можно ни перед кем не стыдиться. Скоро мне принесут оригинальный графический портрет Сталина, он хорошо подойдет к нашей мебели и обоям. Дядя, когда будет приходить начальство, может уйти. Он это понимает, не такой глупый человек, как ты думаешь.

— Чем твой дядя раньше занимался?

Этот вопрос давно уже вертелся на языке у Лапетеуса. Он хотел выяснить его еще до свадьбы, но различные дела оттеснили вопрос о социальном происхождении дяди на задний план. В конце концов дядя Реэт — шестидесятивосьмилетний старик, пенсионер, и он ему не родственник. Но лучше знать все.

— Держал мельницу.

Лапетеусу показалось, будто его обманули. Он раздраженно буркнул:

— Мельницу и усадьбу в семьдесят гектаров?

Реэт удивилась.

— Откуда ты знаешь?

— Когда он переехал в город?

— В сорок шестом году.

— Срубил лес, продал скот, зерно отвез на рынок в Ленинград и спрятался от колхозов в город. Построил в Нымме дом и из осторожности записал его на твое имя.

Реэт молчала. Впервые в жизни она не знала, как обращаться со своим мужем.

— На каком основании он получает пенсию?

Теперь вспылила Реэт.

— Моя анкета чиста — дядя чужой человек и в счет не идет. Твоей анкеты я не запачкаю. А вот твоя военная жена — прихвостень врагов народа.

Пораженный Лапетеус потерял дар речи.

— Я все знаю, — всхлипывала Реэт. — Вы жили вместе три года, и все ожидали, что вы поженитесь. Ты мне об этом и слова не сказал. Подлый человек! Теперь и я недостаточно хороша для тебя! Карьерист!

К утру они, правда, помирились, но Лапетеус понял, что их сожительство не будет таким, на какое он надеялся. Не поторопился ли он вообще с женитьбой? Нет Реэт умная женщина, она знает, где как вести себя, старался успокоиться Лапетеус. Но кто ей рассказал? Виктор? Едва ли. А если она просто заставила Виктора проболтаться? Реэт умеет расспрашивать с невинным видом, а потом связывает отдельные факты в одно целое. Когда она успела? Лапетеус вспомнил, что Хаавик рассказывал ему о разговоре Хельви и Пыдруса в кафе, и подозрение показалось правдоподобным. Ладно, рассуждал он дальше, Виктор мог черт знает что наболтать обо мне. Но откуда Реэт взяла, что я не женился на Хельви потому, что опасался испортить свою карьеру? Если на это намекнул Хаавик, тогда он подлец. А если Реэт сама думает обо мне так?

Лапетеус заверял себя, что он вообще не бросал Хельви. Их отношения прекратились хорошо и естественно, как это нередко случается в жизни. И тут же ощутил, что это неправда. «Почему я… отошел от Хельви?» Этот неожиданно возникший вопрос удручающе подействовал на Лапетеуса. Он заставил себя думать о других вещах.

Карьерист!

Разве карьерист трудится дни и ночи напролет?! Разве для карьериста самое главное работа?!

Это Хаавик — карьерист. Человек, пользующийся конъюнктурой. Сплетничая и бросаясь громкими словами, он пробивается в редакторское кресло.

На следующий вечер, вернувшись с работы, Лапете ус не надел обручального кольца.

И с дядей Реэт решил больше не общаться. Пусть старик копошится в комнатушке рядом с кухней, но соприкасаться с этим кулацким отродьем, как с членом семьи, — нет! Он все же ответственный работник, и если принципиальность называют карьеризмом, пусть…

3

Как-то Лапетеус встретил в коридоре облисполкома Оскара Пыдруса. В первый момент мелькнуло подозрение, уж не на прием ли к нему пришел Пыдрус. «Для него я ничего не могу сделать», — подумал Лапетеус, холодно приветствуя Пыдруса. Но выяснилось, что Пыдрус ожидал заведующего отделом народного образования. Лапетеус облегченно вздохнул. Для приличия он о чем-то поговорил и, торопливо уходя, сказал, что, если позволит время и будет желание, Пыдрус мог бы как-нибудь зайти к нему.

— Моя комната на следующем этаже, — закончил он разговор. — До свидания. Я сейчас уезжаю.

Через несколько дней к Лапетеусу действительно пришел один из его военных товарищей — Антс Паювийдик. Он остановился на пороге и спросил:

— Разрешите войти?

Лапетеус просматривал проект решения. Он сидел, склонившись над разложенными на столе бумагами. Первая мысль, которая возникла при звуке чужого голоса, оказалась раздраженным вопросом: где технический секретарь, что люди без доклада лезут в кабинет?

Потом он поднял голову и узнал Паювийдика.

— Входите, входите, — официальным тоном заявил он. Тут же вспомнил, что раньше они были на «ты», и торопливо добавил — Чего дурака валяешь, заходи смелее.

Похоже было, что Паювийдик смешался.

От этого или от чего иного, но настроение Лапетеуса приподнялось. Он вышел из-за громоздкого стола, крепко пожал Паювийдику руку и усадил гостя в массивное кожаное кресло — одно из двух, которые стояли друг против друга перед письменным столом. При этом он ощутил удовлетворение тем, что у него просторный, обставленный новой мебелью кабинет и что Паювийдик, мягко говоря, несколько смешался.

— Вот это командный пункт! — оглядываясь, удивился тот.

Лапетеус открыл пачку «Казбека» и предложил гостю:

— Закурим.

Покачав головой, Паювийдик сказал:

— Ради такого кабинета стоило воевать.

Лапетеус сделал вид, что не заметил укола.

— Приятно видеть людей своей роты, — произнес он, опускаясь на широкий стул с полированной спинкой.

— Наверху люстры, внизу ковры, спереди стол что футбольное поле, сзади зеркальный шкаф, — говорил Паювийдик. — У того, кто командует и распоряжается в таком кабинете, должна быть и власть и сила.

— Ты же не льстить пришел, — от слов Лапетеуса повеяло холодом. — Что тебя привело?

Паювийдик изучающе посмотрел на него и в свою очередь спросил:

— Строительные дела тебе подчиняются?

У Лапетеуса возникло сомнение, уж не погорел ли Паювийдик — выражение, когда-то употребленное Паювийдиком, — не пришел ли он теперь со своей последней бедой к нему просить поддержки и заступничества. Сперва Роогас, потом Пыдрус, теперь этот — разве он может всех защитить, всем помочь? А кто за него заступается? Дельный человек сам знает, умеет, сам справляется. И он ответил уже совсем официальным тоном:

— Я действительно занимаюсь вопросами строительства.

— Приходи на нашу стройку.

— Что там случилось? Прижимают?

Паювийдик снова внимательно посмотрел на Лапетеуса. Он словно изучал и оценивал, взвешивал и размышлял.

— Ничего не случилось, — наконец спокойно сказал он. — Я пришел сюда не ради себя. Если ты занимаешься строительными делами, то должен был заметить, какой беспорядок царит на стройках. Вот это-то и выводит из себя. Во-первых, мы не выполняем плана. Все привыкли к этому, а разве можно привыкать к такому положению?

Андрес Лапетеус слушал Паювийдика, и у него отходило от сердца. Припомнилось, что когда-то Паювийдик, кажется, говорил примерно то же самое. Однажды где-то в ресторане. Лапетеус думал о том, что в четыре часа у председателя начинается совещание. Промышленный отдел должен был представить сводный отчет, а он его еще не смотрел.

— Так, так, — заметил он Паювийдику.

Тот продолжал:

— В старое время любой предприниматель обанкротился бы, веди он дела так, как ведут на нашем строительстве. Проекты переделываются по десять раз. Каменщики кладут стены, штукатуры приглаживают их, маляры окрашивают, потом приходят новые люди и прорубают в стенах проемы для дверей, разные дыры и канавки. И опять все начинается сначала. Пропадает материал. Никому нет дела, никто не отвечает. Злость берет. Говоришь с прорабом, с инженерами, выступаешь на собраниях — ничего не помогает. Затыкают тебе рот хитрыми разговорами о показателях, нормах, планах, о пере- и недовыполнениях, о специализации и координации. А порядка — ни малейшего.

— Одну секунду, — прервал его Лапетеус, — Я должен позвонить в промышленный отдел.

Паювийдик умолк.

Лапетеус нажал кнопку, помещенную под краем стола.

— Продолжай, — заметил он Паювийдику. — Я слушаю. Не бойся, что я пропущу твои слова мимо ушей.

— Беспорядками, неряшеством и разгильдяйством пользуются различные комбинаторы и рвачи. Воруют страшным образом. Одну машину кирпича или цемента на стройку, другая катится куда-нибудь на окраину города во двор индивидуального застройщика. Спекулируют всем — цинковыми трубами, электропроводами, краской, унитазами, стеклом, кирпичом, цементом, известью. Неужели мы воевали для того, чтобы всякие махинаторы и спекулянты возводили себе дворцы?

В дверях появилась молодая крашеная блондинка.

— Соедините меня с Коориком, — приказал Лапетеус.

Паювийдик смотрел на них.

— Государство содействует возведению индивидуальных жилищ, — теперь Лапетеус обратился к Паювийдику.

— Я говорю не о честных людях, которых нужда заставляет строить, а о жуликах, — возразил тот.

Зазвонил телефон. Лапетеус привычным движением взял трубку.

— Коорик? Я не обнаружил на своем столе сводок… Пришлите немедленно… Надеюсь, что мне в дальнейшем не придется больше напоминать о подобном.

Паювийдику расхотелось говорить.

— Ты говоришь об очень серьезных вещах, — произнес Лапетеус. — Факты у тебя есть?

— Какие?

— Что расхищают общественное достояние?

— Пришли своих людей и приходи сам стройку. Пусть они изучат положение. И потолкуйте с рабочими. А то приходят, несколько минут побегают по строительным лесам и часами сидят в конторе. А там за милую душу все кривули прямыми представят.

Лапетеус посмотрел на часы.

— У тебя нет времени? — спросил Паювийдик.

— Есть. Пятнадцать минут. Не обижайся — десять профилей, одно собрание и совещание за другим.

— Понимаю. Если совещание — главное звено в руководстве, то к нему нужно основательно подготовиться, — полунасмешливо, полуразочарованно сказал Паювийдик. — Мне больше нечего добавить. На стройплощадках неразбериха. Никто конкретно не отвечает ни за материалы, ни за что. Всевозможных инженеров, техников, планировщиков и нормировщиков хоть пруд пруди, а дело хромает на обе ноги.

Лапетеус вспылил:

— Ты говоришь…

— Как классовый враг, — опередил его Паювийдик. — Ты вроде нашего начальника. Ему как только скажешь что-нибудь, так и заведется, словно граммофон: классовый враг, плачешь о старом строе, отсталый элемент. Но разве честный рабочий человек, у кого душа болит при виде разгильдяйства, безразличия, глупости, спекуляции, неумелости и черт его знает еще чего, разве он должен только орать аллилуйя?!

— Вещи нужно рассматривать в перспективе, — немного утомленным голосом произнес Лапетеус. — Конечно, ты в чем-то и прав. Видимо, необходимо глубже вникнуть в проблемы строительства. Изучим, углубимся и, если нужно, поставим вопрос на заседании исполкома или на бюро обкома.

— Я все меньше понимаю содержание таких слов, как «глубже вникать», «основательнее заниматься», «поставить на бюро». Если в них есть все же смысл, тогда изучай, занимайся и вникай. Но прежде всего приходи к нам на стройку. Походи, посмотри. У тебя власть и сила, как я говорил, авось что-нибудь сможешь сделать. Ну, до свидания.

Лапетеус вышел из-за стола.

— Ты все говоришь о силе и власти. Их у меня не так много, как ты думаешь.

Он проводил Паювийдика до двери и снова крепко стиснул его руку.

— До свидания. Приду к вам посмотреть, приду. Сколько от этого будет помощи, это дело другое. Но что-нибудь мы предпримем… Всего хорошего… скромный читатель газет.

Когда дверь за Паювийдиком закрылась, Лапетеус тихонько засмеялся. Последние слова показались ему удачной шуткой.

На совещание он пошел подготовленным.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

Реэт Лапетеус поступила так, как решила. Но ей и в райкоме партии не повезло — первого секретаря на месте не было.

Что делать? Обождать? Прийти в другой раз? Или поговорить со вторым секретарем? Ей не хотелось ни уходить, ни говорить со вторым. Она была убеждена, что от всевозможных помощников и заместителей, вторых и третьих, толку мало, какими бы звучными ни были наименования их должностей. То, что скажет министр или заведующий, директор или первый секретарь, это уже весомо. А все, кто суетятся и хлопочут вокруг главного хозяина, самостоятельно ничего не решают или распоряжаются только по мелочам. В мало-мальски серьезных вопросах они, не согласовав с начальником, ничего не предпринимают. Другое дело в хозяйственных учреждениях, например на базах и в снабженческих конторах, где зачастую полезнее завести связи с подчиненными, — они больше знают, больше рискуют и умеют вести дела. Лучше всего, конечно, когда удается добиться сотрудничества обоих звеньев: маленькие люди информируют и устраивают, большие начальники накладывают резолюции «согласен» или «выдать».

Реэт все же решила поговорить со вторым секретарем, который, как сказали, был на месте. Но ей пришлось немного подождать.

Она села на старомодный пружинный диван с толстыми подлокотниками. Вдыхала характерный запах учреждения, где в шкафах и ящиках столов скопилось много бумаг, где непрерывно приходят и уходят люди, где курят и натирают полы мастикой. Глаза ее скользили по выцветшим обоям, по волнистому карнизу под потолком, по высоким белым дверям.

Все вокруг показалось ей напрасной тратой энергии. Едва ли Андрес поправится. А если и встанет на ноги, то прежнего работника из него уже не получится. На директорском месте его не оставят. Да он больше и не справился бы с руководством комбината. Не под силу. Но если даже суд учтет заслуги и состояние Андреса и не приговорит его к тюремному заключению, то перед ним все равно будут закрыты все пути. Да и какие перспективы могут быть перед калекой? Выхлопотать себе пенсию и киснуть дома? На мгновение она представила себе, как Андрес ковыляет из верхней комнаты вниз. Перед ее глазами возник сгорбившийся, обросший щетиной человек. На нем засаленный халат, через каждые два шага он, задыхаясь, втягивает воздух и харкающе кашляет. У этого человека придирчивый, всех подозревающий и всех обвиняющий взгляд, у него недовольная колкая речь, во всем — озлобленность.

«Нет, нет, нет!»

Реэт едва не крикнула вслух, настолько омерзительной и неприемлемой показалась ей привидевшаяся картина.

Время тащилось улиткой.

Вряд ли он избежит тюрьмы. Закон суров к людям, виновным в авариях. И для Андреса не станут выдумывать новых статей и законов. Какой смысл обивать пороги, дремать в приемных, нервничать? Чего она этим добьется?

«Чего я добьюсь? Возможно ли сохранить его репутацию? А свою?»

Реэт, так же как в разговоре с Муруком, ощутила: высшая точка ее жизни позади. Что еще может предложить ей жизнь? Невеликое счастье — таскать Андресу в тюрьму передачи или ухаживать дома за больным.

Пусть лучше все идет своим чередом. Андрес основательнейшим образом опозорил их обоих. Они покатились под гору, и этого ничто не может остановить. В глазах всех она запачкана, страшно запачкана. И то, что она сейчас не щадит себя для спасения Андреса, ничего не меняет.

В спине что-то покалывало.

«Я должна лежать», — подумала Реэт. И дальше без всякой связи: «Отнесу цветы на могилу Виктора, пусть люди думают что хотят».

Она все больше жалела Виктора.

Перед мужем чувствовала себя виноватой. Вся жизнь казалась прожитой впустую. «Догадывался ли Андрес? — спрашивала себя Реэт. — Конечно. Иначе с какой стати он поехал в Пирита?»

В спине кольнуло больнее.

Она посмотрела на часы. Прошло двадцать минут. Технический секретарь, молоденькая девушка, видимо наблюдавшая за ней, утешила:

— У товарища Каартна люди с мебельной фабрики. Они скоро должны выйти.

Реэт сразу почувствовала себя неуверенно.

— Товарищ Каартна?

— Да, товарищ Каартна опять работает у нас, — любезно объяснила разговорчивая секретарша. — Она работала здесь и раньше, после войны. Тогда она была инструктором. Она скоро освободится.

Улыбаясь по возможности любезнее, Реэт спросила:

— Это женщина или мужчина? [15]

— Женщина. Но парторги уверяют, что у нее крепкое и верное слово, как у мужчины.

Секретарша начала печатать на машинке.

Больше Реэт не сомневалась, что речь идет о Хельви Каартна. Первым побуждением было подняться и уйти. Но тут же она сказала себе, что это, быть может, даже хорошо. Все, что произошло между Андресом и Каартна, было во время войны. И ничто не препятствует ей держаться у Каартна так, словно она ничего не знает о их прежних отношениях. Нет, лучше все же уйти. Вежливый предлог можно найти — просто сказать, что ей некогда, она спешит.

Реэт не успела ничего решить. Из кабинета секретаря вышли трое мужчин, и ей сказали:

— Пожалуйста, можете заходить.

Реэт быстро открыла сумочку и заглянула в зеркало. Оправила волосы, кончиком языка освежила губы. Все это она сделала привычно.

Затем открыла дверь и вошла в кабинет.

Ошибки не было.

Рядом с письменным столом стояла Хельви Каартна. Как-то в кафе Реэт видела ее.

— Внимательно посмотрите на эту даму, — сказал тогда Хаавик и указал глазами на женщину, сидевшую через два столика от них. — В свое время она очень много значила для Андреса…

«Все еще выглядит молодой», — мелькнуло в голове у Реэт.

Тут же услыхала, как ей сказали:

— Прошу, садитесь.

Села.

— Меня зовут Реэт Лапетеус, — начала она и не смогла закончить. Несмотря на то, что обдумала все заранее. Представившись секретарю, она намеревалась заговорить о большом горе, которое привело ее сюда. Примерно так, как начала у заместителя начальника управления совнархоза. Дальнейшее уже зависело бы от реакции на ее слова. Но сейчас что-то сдавило горло, язык словно окостенел, она склонила голову и зарыдала.

Не заметила, когда к ней подошла Каартна. Лишь услыхав, что ее просят успокоиться и взять себя в руки, Реэт почувствовала, что Каартна стоит рядом.

— Мой муж… Мой муж… — Больше ей и теперь не удалось сказать.

Хельви Каартна по-прежнему молча стояла возле нее. Реэт поняла, что ей дают время собраться с духом.

— Как сейчас… состояние вашего мужа?

Хотя Реэт и была вне себя, она все же уловила волнение в голосе секретаря.

— Он… умирает.

В ответ быстро прозвучало:

— Нет, пет! Врачи считают, что он поправляется.

Реэт подняла взгляд.

— Извииите, — прошептала она, — извините.

Достала носовой платок и утерла глаза. Снова бросила взгляд на стоявшую рядом Каартна и увидела, что та побледнела, во всем ее облике отражалось беспокойство.

Реэт поднялась.

— Извините, — в третий раз сказала она и пошла торопливыми шагами. Реэт ощущала только одно — потребность уйти. Не дала остановить себя ни Каартна, ни техническому секретарю, которые пытались ее успокоить.

В себя пришла только на улице.

Припудривая в коридоре сберегательной кассы покрывшиеся пятнами щеки, Реэт думала, что ниже она уже не может опуститься. Возникла злость на Андреса, который убил Виктора и едва не убил ее, и на Хельви Каартна, в чьем присутствии она не смогла держаться так, как хотела, перед которой у нее сдали нервы, злость на все то положение, в которое она попала.

Реэт собиралась после посещения первого секретаря райкома партии посоветоваться еще с адвокатом, но теперь отказалась от этого намерения.

Садясь в автобус, шедший в Нымме, она ощутила бесконечную жалость к себе.

2

Секретарша, поспешившая вслед за Реэт Лапетеус на лестницу, вернулась и сообщила Хельви Каартна:

— Словно ветром сдуло.

— Она была вне себя. Узнайте домашний адрес Лапетеуса. В телефонной книге его нет.

— Сейчас. Она была страшно взволнована. Не слушала, что я ей говорила, — продолжала тараторить болтливая девушка.

— Они пережили большое несчастье. Это потрясло ее. Муж все еще в критическом состоянии, — объяснила Хельви Каартна, — В половине двенадцатого придут из академии. Немедленно сообщите мне.

Девушка остановилась в дверях, сказала:

— Я прямо испугалась, когда она со слезами на глазах вылетела из вашего кабинета. Телефон я сразу же узнаю.

Хельви Каартна было некогда долго размышлять о случившемся. К ней все время приходили люди. Но странное ощущение, вызванное поведением жены Лапетеуса, не проходило. Почему она убежала? На этот снова и снова возникавший вопрос Каартна не нашла ответа и вечером, дома. Даже после того, как поговорила с женой Лапетеуса по телефону.

На этот раз Реэт уже превосходно владела собой.

— Товарищ Реэт Лапетеус?

— Я слушаю.

— Каартна говорит, из райкома.

— Добрый вечер, товарищ секретарь.

— Мы не закончили днем наш разговор. Вы были очень взволнованы. Что привело вас к нам?

— Еще раз прошу извинения. Я действительно была не в себе. Очень вам благодарна, что вы позвонили. Я и сама не знаю, почему пришла к вам. Просто нервы были не в порядке.

— Я понимаю вас. Вам сейчас очень тяжело. Но поверьте, состояние вашего мужа не безнадежно. Я еще раз говорила с заведующим больницей. Он утверждает, что все еще может быть хорошо.

— Ваши слова придают мне надежду. Благодарю.

— Если вас мучают какие-нибудь заботы, если вы нуждаетесь в совете, прошу, зайдите в райком.

— Благодарю вас.

— Всего хорошего.

— Всего доброго.

После телефонного разговора у Хельви возникло убеждение, что Реэт Лапетеус не придет больше в райком. Так холоден и неприветлив был ее голос.

Почему она приходила утром?

Не Андрес ли послал ее?

Этому Хельви не верила. Хотя она никогда полностью не понимала Андреса, настолько-то она его все же знала.

Последние годы она относилась к нему почти как к чужому человеку. Как будто они никогда и не были близки. Она лишь изредка вспоминала об Андресе. Как обычно вспоминают о человеке, вместе с которым в военные годы служили в армии. Не больше. И если больше, то лишь чуть-чуть. Да и почему она должна была хранить его в своей памяти, если он после демобилизации обо всем забыл.

Однако после несчастья с Лапетеусом Хельви часто думала о нем. Нет, это не разбудило ее чувства. Они угасли. Он сам погасил их, но Хельви понимала, что не может полностью вычеркнуть его из своей жизни. Хотя она хотела этого и смогла заставить себя не думать об Андресе.

Хельви жалела Лапетеуса. Она хорошо знала, что ожидает Андреса. От тюрьмы он избавится только в том случае, если его здоровье и после больницы будет настолько плохо, что он окажется навсегда прикованным к постели. Только в этом случае. Но какую ценность может иметь жизнь, когда ты больше ничего не можешь дать другим, когда все твои дни наполнены только лекарствами и лечебными процедурами, непрерывными терзаниями и мучениями.

Первый секретарь Сказал, что людей, подобных Лапетеусу, нужно исключать из партии еще до суда. Хельви передернуло от этих слов.

— Товарищ Лапетеус был дважды ранен, — заметила она и добавила, что он всегда хорошо работал. Даже образцово. Так она сказала, хотя одно время очень плохо думала об Андресе.

Особенно после их встречи и разговора на текстильной фабрике, куда ее снова направили на работу.

3

Из райкома партии Хельви Каартна ушла после столкновения с Юрвеном. Как-то работников райкома неожиданно созвали на совещание. Хельви на несколько минут опоздала. Войдя в кабинет первого секретаря, где обычно проходили совещания работников аппарата, она увидела, что все уже собрались.

— Теперь можно начинать, — обратился Юрвен к первому секретарю.

Это показалось Хельви странным. Неужели начало совещания действительно задерживалось из-за нее? В чем дело?

— Прошу, — согласился первый секретарь и сказал уже громче и официальней: — Товарищи! Мы сочли нужным срочно собрать вас. Почему — об этом вы сейчас узнаете. Слово имеет товарищ Юрвен.

Он встал и скользнул своим колющим и ощупывающим взглядом по собравшимся. Потом медленно заговорил:

— Мы все должны бы знать и понимать линию партии. Говорю — должны бы, потому что факты подтверждают, что среди нас есть отдельные личности, не желающие с этим считаться. На первое время я воздержусь от более точных формулировок и характеристик.

Юрвен сделал паузу.

Он стоял в своей любимой позе: опираясь на стол косточками стиснутых в большие кулаки пальцев, наклонившись вперед, вздернув тупой подбородок.

Манера выступления Юрвена всегда раздражала Хельви. Его покачивание на трибуне или за письменным столом, многозначительные паузы, привычка бросаться словами и угрожающе-предупреждающий тон… В тот раз Хельви смотрела на него почти враждебно и думала, что по-настоящему-то Юрвен не годится в партийные работники. Он или жестокий человек, или страдает комплексом неполноценности и любой ценой хочет казаться великим и волевым.

Юрвен продолжал:

— Все вы знаете, кто такой Пыдрус. Карьерист, пробравшийся на ключевые позиции в системе народного образования. Он беззаботно, я бы сказал — злорадно, смотрел, как представители нашей молодой, идейно и теоретически мало закаленной интеллигенции барахтались в болоте аполитичности и безыдейности. У этого закоренелого врага народа, открыто призывавшего учителей игнорировать положения классиков марксизма-ленинизма, нет ничего общего с партией, и он исключен из ее рядов. Каждому, даже любому слепцу теперь, когда Пыдрус разоблачен во всем его мелкобуржуазном уродстве и националистической гнусности, должно быть ясно, что речь идет о прямом идеологическом вредителе.

Он сделал новую паузу и многозначительно посмотрел вокруг.

Хельви догадалась, что сейчас Юрвен будет говорить о ней.

— Да, партия научила нас видеть, что Пыдрус подручный классового врага. А как поступает один из наших инструкторов? Он сохраняет связи с врагом народа! Организует встречи с ним! С какой целью это делается? Наше счастье, что у партии тысячи друзей. Верных, принципиальных и бдительных товарищей, которые сигнализируют. Пусть никто не надеется, что действия, враждебные партии, останутся в тайне. И пусть все имеют в виду, что в партийных, советских, хозяйственных и культурных органах нет места элементам, враждебным партии и советскому строю, нет места людям, находящимся под влиянием этих элементов, сочувствующим этим элементам.

Хельви не сомневалась больше, что речь идет о ней. Хотела крикнуть Юрвену, чтобы тот не крутил и не запугивал, но заставила себя сдержаться. Нет, нет, нет, она должна сохранить самообладание. Сейчас это казалось ей самым важным.

Юрвен, который до сих пор словно набирал разбег, теперь выпалил:

— Я говорю о товарище Каартна.

В комнате стало тихо. Совсем тихо.

Хельви сумела сохранить самообладание. Волнение даже уменьшилось. Она заметила, что первый секретарь будто подбадривал ее своим взглядом.

Мадис Юрвен устремил взгляд на Хельви и потребовал:

— У вас есть что сказать?

Хельви поднялась. Губы ее немного дрожали.

— Есть. Почему вы меня запугиваете? Вы всегда угрожаете. Почему вы терроризируете людей?

Хельви почувствовала, что больше она для своей защиты сделать ничего не может.

На какое-то время Юрвену изменила его обычная самоуверенность. Придя в себя, он выпалил:

— Вы встречались с Пыдрусом? С этим подручным классового врага?

Хельви ответила тихим, прерывающимся голосом:

— Я уже на бюро сказала, что не считаю товарища Пыдруса подручным классового врага.

Все внимательно следили за ней. Взгляд первого секретаря был по-прежнему доброжелателен.

Юрвен побагровел.

— Бюро встало на другую точку зрения. — Он почти кричал. — Отвечайте: встречались вы с Пыдрусом или нет? Коротко: да или нет?

— Да, встречалась.

— С какой целью?

На этот вопрос Хельви не ответила. Все в ней протестовало против поведения Юрвена. Она ясно понимала, что каждый ее ответ вызовет новый, еще более подлый вопрос.

Юрвен добавил:

— Я спрашиваю у вас, как секретарь у инструктора.

Говорю с вами в интересах партии. Мы, как люди, отвечающие за работу райкома, должны знать, по каким соображениям инструктор не прекращает отношений с темной личностью, которой партия больше не доверяет.

И теперь Хельви ничего не сказала. Она чувствовала, что Юрвен не имеет права так оскорбительно обращаться ни с ней, ни с кем другим, ни с одним человеком. Но защищаться она могла только молчанием.

— Вы признаете партийную дисциплину? — с непоколебимым упорством настаивал Юрвен, — Демократический централизм признаете?

— Отвечайте, — посоветовал первый секретарь.

Юрвен насмешливо проронил:

— Нас не интересует ваша интимная жизнь, нас интересует ваша, как работника партийного аппарата, политическая линия.

После этих слов что-то оборвалось в душе у Хельви. До этого момента она смотрела на партийных секретарей с восхищением, уважением, почтением. Секретарь в ее глазах означал внутренне очень чистого, прямого и честного человека. В свое время она знала именно таких секретарей и хотела всегда видеть их такими. Коммунисты, с которыми она встречалась в последний период буржуазного строя и в первый советский год, были действительно большими и умными людьми. У них могли быть недостатки, но она или не замечала их, или убежденность коммунистов в своей правоте, их внутреннее горение, честность и вера в человека затмевали все. И во время войны Хельви относилась к политработникам без какой-либо критики. Несмотря на то что она видела и их слабости — начальник политотдела завел себе любовницу, — но как это, так и другое представлялось Хельви только злом военного времени. С таким же доходящим до наивности уважением относилась она сперва и к Мадису Юрвену. Все ее существо до сих пор противилось окончательным выводам. Она пыталась найти обоснование поведению Юрвена. Но после собрания актива, с которого по инициативе Юрвена изгнали Пыдруса, она не могла больше оправдывать Юрвена. Людей, да еще боевых товарищей, нельзя так унижать.

Однако и тогда Хельви до конца не осознала, кто такой в действительности Юрвен. Лишь теперь, когда он пытался втоптать ее в грязь, она вдруг поняла, что Юрвен — это человек, который никому не доверяет, даже самому себе, при этом он ограничен и мстителен. Но подобным не должен быть человек, представляющий партию. Не должен, не должен, не должен!

На этом экстренном совещании Хельви ощутила это особенно ясно. И ей было очень больно, что Юрвен уничтожил ее детскую веру в тех, кого она хотела всегда, в любой обстановке видеть самыми большими среди больших.

Она еще немного постояла молча. Потом произнесла:

— Вам я не отвечу ни на один вопрос. Отвечу любому, каждому из находящихся здесь, но не вам.

Как ни странно, Юрвен не потребовал, чтобы ее сняли с работы (таких слов, как «уволить», «отпустить», «освободить», Юрвен не признавал). И не стал ее преследовать. Так, во всяком случае, показалось Хельви, и у нее возникло даже нечто вроде уважения к Юрвену, не использовавшему до конца своей власти. На совещании он, правда, говорил еще долго, назвал ее слабонервной, легко поддающейся влиянию, наивной женщиной, не понимающей сущности революционной борьбы пролетариата, но этим и ограничился. Его поведение удивило Хельви; порой она сомневалась, было ли правильным ее мнение о Юрвене. Но, несмотря на это, вместе с ним она больше не могла работать. Хельви прямо призналась в этом первому секретарю, который, видимо, понимал и даже защищал ее. Первый секретарь посоветовал пойти учиться в партийную школу, и Хельви без долгих размышлений согласилась.

— Теория нужна любому коммунисту, — сказал Юрвен, подписывая ей направление (первый секретарь заболел). — Основательное изучение основ марксизма-ленинизма поможет вам лучше вникнуть в сущность генеральной линии партии. Ощущение органического единства своего личного поведения с генеральной линией партии — вот что должно быть нераздельным свойством каждого коммуниста. Порой этого трудно достичь, но мы должны доверять партии больше, чем самим себе. Людей нужно ценить не по личным симпатиям или антипатиям, а по тому, как кто действует. Принципиальность, принципиальность и еще раз принципиальность.

Хельви выслушала Юрвена, повернулась и пошла. Она уже подошла к двери, когда Юрвен добавил:

— Да, принципиальность. И в вопросах морали.

Она вернулась к письменному столу.

Юрвен настороженно смотрел на нее.

— Почему вы так говорите? — спросила Хельви.

Он встал, оперся кулаками о стол и наклонился вперед. Потом убрал руки со стола, опустил подбородок и сказал тихо, даже тепло:

— Это мой долг.

Она едва сдержалась, чтобы не высказать слов, вертевшихся на языке.

— Нет, товарищ Юрвен. Нет и нет! Партия не обязывает вас оскорблять людей.

Это все, что сказала Хельви. Юрвен промолчал.

4

Последняя встреча Хельви и Андреса, встреча, оставившая у нее тяжелое впечатление, произошла на собрании рабочих большого, расширяющегося текстильного предприятия, где выступал Лапетеус. Хельви, которую после окончания партийной школы направили на эту фабрику парторгом, увидела Андреса незадолго до собрания. Профсоюзный комитет проводил в красном уголке заседание, в котором участвовала и Хельви, как вдруг распахнулась дверь, и на пороге появился директор вместе с высоким, хорошо одетым мужчиной, в котором Хельви сразу узнала Андреса.

— Один момент, товарищи. Мы не помешаем вам. Здесь наш красный уголок. Может быть, пройдемте дальше, товарищ заместитель председателя?

Хельви поняла, что директор не хотел беспокоить их. Хороший специалист, знавший дело и умело руководивший предприятием, директор был вообще очень деликатным человеком. Рядом со скромностью директора поведение Лапетеуса выглядело еще более чуждым. Андрес держался так, как обычно держатся люди, привыкшие к тому, что с ними обращаются почтительно, что им все показывают, а они считают своим долгом доброжелательно кивать головой и снисходительно интересоваться тем, как подвигается работа.

Андрес явно не заметил Хельви. Вокруг стола сидело человек десять, а он стоял в дверях всего минуту или две.

Директор и Лапетеус ушли, и Хельви сразу же забыла о них, как забыли и другие. Все торопились. Вот-вот должно было начаться собрание, а итоги социалистического соревнования за прошлый квартал еще не были рассмотрены.

На общем собрании Хельви снова увидела Андреса. Он поднялся на трибуну и начал свой доклад. Сперва Хельви не слушала, о чем говорил Лапетеус, но вскоре текст, который он зачитывал, показался ей знакомым — им отделы пропаганды снабжали докладчиков. Лекторы и другие представители по-разному пользовались этими текстами, которые почему-то назывались тезисами: одни как вспомогательным материалом, другие просто отбарабанивали его слово в слово. Хельви испытывала неловкость оттого, что Андрес действовал по примеру вторых. Тревожило и другое. Он держался с какой-то надменной самоуверенностью, которую Хельви часто замечала у людей, работавших в центральных учреждениях. Такие деятели никогда не говорят с работниками подчиненных учреждений как равный с равным, а как-то иначе. Они всегда ощущают потребность поучать — даже в том случае, если они ничего не понимают в вещах, о которых говорят. Ожидают, что к ним будут относиться внимательно, как всегда к авторитетам, и не любят, когда с ними спорят. От конкретных вопросов они увиливают, заменяя их общими рассуждениями. И общими истинами они обрушиваются на каждого, кто не хочет признавать их безошибочность. Всем своим поведением они словно воплощают определенную точку зрения: я представитель вышестоящего органа, — следовательно, я прав.

Лапетеус был высокого роста, а трибуна, на которой он стоял, низкая. Подчеркивая какую-нибудь мысль, он наклонялся вперед, опирался руками о трибуну и задирал подбородок. В эти моменты он напоминал Юрвена.

Хельви отвела от него взгляд. Ей было неприятно видеть Андреса таким. Человек, который подчеркнуто прямо стоял на трибуне и бросал то громким, то тихим голосом в зал написанные ему на бумажке слова, был для нее чужим человеком.

Совсем чужим.

Ощущать это было досадно.

За спиной Хельви бранились женщины-торговки. На рынке они сдирали с людей по три шкуры за молоко и масло. Они стали честить мастера, который с каждой зарплаты клянчил себе на пол-литра.

Хельви подумала, что Лапетеусу пора бы кончать.

И размышляла о том, что, наверно, никогда не научится быстро улавливать сущность людей. Андреса она сперва сочла за труса и шкурника, потом решила, что он смелый, по крайней мере прямолинейный человек, а выходит, Андрес был совсем другой.

Хельви снова взглянула на выступавшего, который все еще бравурно бросал слова в зал. Показалось, что Андрес заметил ее. Хельви это не взволновало. Как странно — люди входят друг другу в жизнь и снова уходят из нее. И ведь она любила его. В ней пробудилось что-то теплое. Теплое и нежное. Следовало бы подойти и что-нибудь сказать Андресу. Ну, хотя бы, чтобы он не принимал казенную позу руководящего деятеля. Или по крайней мере не выдавал бы чужих слов за свои. Но Хельви. очень хорошо знала, что она не пойдет и не будет говорить с Андресом. Потому что ему больше не нужны ее слова. И, вероятно, никогда не были нужны.

Через четверть часа Лапетеус кончил.

Женщины за спиной продолжали перешептываться. Теперь они говорили о том, что из деревни люди перебираются в город, что квартир нет, и это, наверно, останется вечной бедой.

Объявили перерыв, И что после перерыва артисты филармонии дадут концерт.

В коридор вела узкая дверь. Да и сам коридор не был просторным. Поэтому зал пустел медленно. Хельви подумала, что можно бы обойтись и без концерта. Все равно половина людей уйдет.

Ее окликнули.

Хельви узнала голос директора.

— Товарищ Лапетеус просит вас к себе.

Хельви видела удивленное лицо директора, но, человек деликатный, он ничего не спросил у нее. «Что бы он сделал, — подумала Хельви, — если бы я сказала ему, что была любовницей Лапетеуса?» Сейчас она была противна самой себе.

Расставив ноги, Лапетеус стоял перед столом президиума и говорил громким голосом человека, убежденного в уместности своих слов, о том, что штурмовщина в конце квартала говорит о серьезных недостатках в организации работы на предприятии и что нужно сделать все, чтобы обеспечить ритмичную, строго по графику работу цехов и предприятий.

— Здравствуй, — протянул он Хельви свою сильную руку.

— Добрый день.

Лапетеус отвел ее чуть-чуть в сторону от других и сказал:

— Давно не видались. Время прямо летит. У вас хорошая фабрика. По выполнению плана одна из самых передовых в области. Штурмовщина еще бывает, но… Я знал, что ты здесь работаешь.

— Фабрика хорошая.

— Я порой завидую людям, которые непосредственно принимают участие в производстве, делают что-то своими руками. Так сказать, мужчинам и женщинам от станка. Они конкретно видят, могут пощупать рукой плоды своего труда. Нигде я не чувствовал себя так естественно, как в лесу, с пилой в руках.

Хельви еще острее, чем во время его выступления, почувствовала, что Андрес сильно изменился. Раньше он не был таким самоуверенным и разговорчивым. Почему он так говорит? Делает вид, что он свой человек, или действительно хочет им быть?

Они обменивались пустыми словами. Видимо, и Лапетеус понял, что им нечего больше сказать друг другу, и перевел разговор на общих знакомых.

— Майор Роогас ушел из Вильянди. Почему, этого я в толк не возьму. Он мог быть уверен в моей помощи. А Паювийдик недавно приходил ко мне в исполком. Жаловался. В ближайшее время посмотрю, что у него там стряслось. Хаавик делает карьеру — его перевели в редакцию центрального органа. Ну, перо у него бойкое. Не повезло Пыдрусу.

— Пыдрус нуждается в поддержке, — сказала Хельви.

— Он сам во многом виноват, — произнес Лапетеус.

— Ему не позволяют работать даже учителем. Что же ему делать?.Пригласи его к себе, поговори с ним. Вдруг сможешь помочь?

— Из школы ему все же придется уйти, — заметил Лапетеус.

— Он учитель. Учитель математики.

— Школа не единственное место работы для такого человека, как он.

— Конечно, он справился бы и… с пилой. Но у нас не так уж много педагогов.

— Пыдруса выгнали из партии, — холодно сказал Лапетеус. — Защита его была бы приятельской политикой и ничем иным.

Хельви покачала головой.

— Пыдрус остался коммунистом. Он всегда был им.

— Я в этом больше не убежден.

— Ты это серьезно? — Она испуганно посмотрела на Лапетеуса.

— Да, — спокойно подтвердил он.

Хельви беспомощно молчала.

Лапетеус огляделся вокруг.

— Вашей фабрике нужен новый производственный корпус.

Хельви не захотела менять тему разговора.

— Не можешь ты так думать! — взволнованно сказала она. — Не можешь! Я не верю тебе.

— Раньше я о нем не все знал. — Голос Лапетеуса звучал недовольно. — Он сочувствовал всяким буржуазным деятелям. Смотрел сквозь пальцы, когда деятели пятсовских времен [16] заправляли в школах. Игнорировал произведения классиков марксизма-ленинизма. Пионерская и комсомольская работа его не интересовали. В конце концов, почему фашисты не расстреляли его отца?

Перерыв окончился.

Председатель месткома стоял в дверях и приглашал всех на концерт.

К Хельви и Лапетеусу подошли директор и председатель комитета профсоюза.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

В один из обходов Лапетеус удивил хирурга просьбой — пусть скажет, что с ним будет. До сих пор он ничего не спрашивал о своем здоровье ни у хирургов, ни у терапевтов. Если к нему обращались, он отвечал одним-двумя словами. Врачам не нравилось упрямое молчание Лапетеуса.

Они пытались разговорить его, пробудить в нем интерес к своему здоровью, но это не давало результатов. Поэтому врач был поражен, однако виду не подал.

— Недели через три-четыре отправитесь домой, — сказал он как можно убедительнее.

Лапетеус пристально посмотрел на него.

— Ваше состояние было довольно-таки критическим, — продолжал доктор, которому показалось, что больной снова застывает в прежнем безразличии. — Человек послабее не устоял бы. У вас редкостное здоровье. Просто на удивление крепкое сердце. Сердце-то вас и спасло. Теперь самое тяжелое уже позади. Скоро вы начнете поправляться гораздо быстрее.

Лапетеус измученно закашлялся. Кровь ударила ему в голову, дыхание стало хриплым. Перевел дух и потребовал:

— Говорите правду.

Врач спокойно произнес:

— Опасности нет. Конечно, полное выздоровление потребует еще времени, но в том, что вы поправитесь, нет больше ни малейшего сомнения.

— Что у меня с легкими? — В голосе Лапетеуса слышался едва заметный оттенок волнения.

Он все еще дышал с трудом. Несколько часов в день получал кислород.

— Тяжелое сотрясение груди. Сломанные ребра повредили плевру и легкое, это вызвало эмпиэму, пневмоторакс и гемоторакс. Или, говоря на обычном языке, внутренние кровоизлияния, воспаления и очаги нагноения. Ваши легкие и сейчас не совсем чисты. Нужно будет сделать пункцию, возможно — вмешаться хирургически, но все это уже, так сказать, обычный путь. Вероятно, после выхода из больницы вам потребуется еще длительное лечение где-нибудь в специальном санатории.

Лапетеус криво усмехнулся.

— Длительное лечение в специальном санатории… — насмешливо повторил он. — Я не ребенок.

Хирург заставил себя успокаивающе улыбнуться.

— Разрешите уж определение лечебного режима сохранить все же за нами, врачами.

Лапетеус разволновался:

— Я убил человека! Вы ведь… знаете это?

Каким-то странным взглядом, одновременно изучающим и придирчивым, следил он за тем, какое впечатление произведут его слова.

Врачу показалось, что рассудок пострадавшего не совсем в порядке.

— Вы никого не убили, — несколько неуверенно произнес он. — Несчастье не убийство.

Лапетеус дышал прерывисто, словно хватал воздух.

— Перед законом… я… виноват… в смерти… человека, — сказал он, с трудом произнося слова. Теперь он казался врачу просто измученным и несчастным больным человеком.

— Закон делает различие между преднамеренным убийством и аварией, — осторожно возразил врач. — Вас будут рассматривать как виновника аварии, а не как преступника.

Взгляд Лапетеуса метался. Он заговорил взволнованно, причем голос упал до хриплого шепота:

— Я не… убийца… Я был… пьян. Я ничего… не помню… Почему я взял машину… и выехал. Я пригласил… к себе в гости… друзей военных лет… Виктор Хаавик, который… погиб, был… мой друг. И моя жена едва… не погибла. И как… все так получилось? Я этого… не хотел. Я не… убивал. Вы правы — это был несчастный случай… Закон различает… должен различать…

Он умолк. Глаза словно погасли. Дышал быстро, коротко.

Тут же снова оживился и потянулся к врачу:

— Я… буду жить?

— Будете. Проживете еще много лет, — заверил хирург.

Лапетеус закрыл глаза. В этот момент он казался трупом. Так лежал он долгие часы. Лишь натужное, то хрипло-свистящее, то прерывистое, дыхание подтверждало, что он не умер.

— Товарищ доктор, я не… преступник, — волнуясь, снова начал он. — Я не знаю… как это… случилось. Несчастье, страшное несчастье… Я больше не… мальчик… Раньше я… никогда не садился… за руль… в нетрезвом..: состоянии. Я не могу… вспомнить… что заставило меня так поступить. Я… работал на… ответственных постах… Хорошо знаю, что можно… чего нельзя… Я не… убийца. Нет, товарищ доктор! Свое… наказание… я… уже… получил… Жестокое наказание…

Отдохнул и продолжал:

— Вся моя… жизнь… сплошная работа. На войне… был дважды… ранен… Мне… легко не было… Всегда… работал… во всю силу… Теперь такой… конец. То, что я делал… раньше… не в счет… Я всегда… делал то… что… от меня… требовали… Моя жизнь… прошла впустую… Товарищ доктор… Виктор был… мой друг… Я не… убийца… Никто не… смеет… мне… Я никого… не предавал… Я думал не только… о себе… Я делал то… что считалось правильным… что… от меня ожидали. Теперь… я больше… никому не нужен.

Он говорил долго. И то, что он не убийца, что не знает, как произошло несчастье, что был пьян и уже сурово наказан.

Наконец его удалось успокоить.

2

Через два дня сестра сообщила ему, что товарищ из совнархоза настойчиво добивается с ним встречи. Недавно Лапетеус опять попросил не пускать к нему никого, кроме официальных лиц. Стремление говорить, неожиданно прорвавшееся в присутствии хирурга, остыло. Он снова предпочитал молчать, а на задаваемые вопросы отвечал по возможности кратко. Были ли тому причиной подскочившая температура и усилившиеся приступы удушья или что другое, этого никто не мог точно объяснить. Сейчас ему было немного лучше, температура упала на два деления ниже тридцати восьми, и врачи решили, что представителя совнархоза можно, пожалуй, пустить к больному. Хотя врачи считали разговор работника совнархоза с Лапетеусом желательным и пришедший был явно лицом официальным, сестра все же попросила его обождать в коридоре, а сама отправилась подготавливать почву. Не то Лапетеус может натворить такого, что это бросит тень на всю больницу. Даже своей жене, которая так великодушно и заботливо относится к нему, Лапетеус за целый час не сказал ни одного слова. Только стонал с уродливой гримасой на лице. Сосед по палате говорил, что жена плакала и умоляла, но директор Лапетеус лежал с закрытыми глазами и молчал. А потом пожаловался главному врачу, что ему не дают спокойно умереть.

— Могу я пустить к вам посетителя? — спросила сестра.

— Кто он?

— Из совнархоза. Сказал, что по важному делу.

— Пусть войдет.

Хотя градусник подтверждал, что температура спадает, Лапетеус все же чувствовал себя плохо. Все время требовал кислорода, боялся удушья. Особенно по ночам, когда его охватывали приступы страха. Он почти ежечасно звонил и требовал дежурного врача. Днем полуспал, полубодрствовал и не терпел, когда его беспокоили. И сейчас в его голосе прозвучало недовольство.

Сестра ушла. Через несколько минут дверь палаты открылась, вошел человек в белом халате.

Антс Паювийдик.

Лапетеус враждебно и мрачно смотрел на него. С каких пор Паювийдик работает в совнархозе? В качестве кого? В управлении строительства? Не может быть. Паювийдик рабочий, каменщик, а в управлении сидят инженеры, техники, экономисты и тому подобное. Что все это означает?

Паювийдик подошел к его постели, переставил стоявший в ногах стул к кровати, сел на него и протянул руку. Лапетеус почувствовал в своей руке шершавую и мозолистую ладонь гостя.

— Здорово, капитан! У тебя директорские замашки так въелись в кровь, что и в больнице требуешь предварительного доклада. Честно говоря, я боялся, что ты выглядишь паршивее. Н-да, крепкий ты мужик, это точно.

За веселыми словами Паювийдик прятал тяжелое впечатление, которое произвел на него Лапетеус. С тощего, с ввалившимися щеками и остро торчащими скулами лица на него глядели недоверчивые глаза. Паювийдик был подготовлен к тому, что от его бывшего командира роты остались только кости да кожа. Человек, который потерял много крови и держится только на уколах и лекарствах, не пышет полнотой и здоровьем. Паювийдика не удивила бледно-желтая кожа Лапетеуса и то, что он бессильно лежал на подушках. В полевых лазаретах приходилось видеть людей, которые за несколько часов становились похожими на покойника. Он по своему опыту знал, что значит неделями находиться между жизнью и смертью. Не внешность Лапетеуса подействовала на Паювийдика. Поразило поведение. Почему Лапетеус прячется от людей? Почему он сейчас так сердито уставился на него? Именно то, как держался и как смотрел Лапетеус, угнетало больше всего. Паювийдик ощущал во взгляде Лапетеуса недоверие, подозрение, вызов, злобное упрямство и еще что-то, вызывавшее жуть. Лапетеус неотрывно следил за выражением лица Паювийдика. Тот почувствовал это и был настороже, чтобы не выдать себя.

— Почему ты… пришел? — Лапетеус все еще враждебно косился на него.

Паювийдик заставил себя ухмыльнуться.

— Должен признаться, что легче было вклиниться в оборону немцев, чем сейчас попасть к тебе. Чтобы пробиться сквозь заградительные отряды, потребовалась гвардейская сообразительность. Медсестре, которая наседала, как херувим, пришлось наговорить бочку арестантов, прежде чем она поумнела. Чудно, что в глазах некоторых мамзелей человек становится человеком, когда перед его фамилией грохочет гром какого-нибудь высокого учреждения. Совнархоз — это слово для нее имело вес. В конце концов, я не так уж и пересолил: ведь и я работник системы совнархоза.

Лапетеус пристально Смотрел на Паювийдика из-под полуопущенных век.

— Почему ты пришел? — повторил он, делая между словами долгие паузы.

Паювийдик посерьезнел.

— Если бы я лежал вместо тебя на этих простынях, разве бы ты не навестил меня? — спокойно спросил он.

Лапетеус опустил веки. Ему было тяжело смотреть в глаза фронтовому товарищу: ведь он-то не пришел бы проведать Паювийдика. Понял, что не другие к нему, а он стал к другим равнодушен. Но признаться в этом Лапетеус не хотел. Все его существо восставало против такого вывода. Он хотел чувствовать себя жертвой, страдающей жертвой, и до сих пор это удавалось ему. Какое право имел Паювийдик прийти и разрушить то, что он час за часом, день за днем воздвигал? Подсознание говорило ему, что если он перестанет чувствовать себя жертвой — тогда конец. И придется признать, что он жил пустой и вздорной жизнью крохотного жучка, жизнью приспособленца, у которого не было ни одной большой мысли или поступка, который всегда ставил свое «я» на первый план и мудро держался в стороне от всего, что могло потревожить его покой. Банкротство — естественный финиш такой жизни. Нет, нет, нет! Он всегда помогал своим друзьям, никогда не думал о своей шкуре. Никто, и Паювийдик тоже, не имеет права ни в чем упрекнуть его. Лапетеус ощутил панический страх перед навязчивыми мыслями: если ему окажется не под силу отогнать их, тогда у него не будет больше выхода.

Рука его нервно шарила в поисках звонка, висевшего в изголовье возле подушки.

На звонок в дверях появилась сестра.

— Кислорода! — хрипло потребовал Лапетеус.

Сестра ввела ему в нос тонкий шланг, идущий от баллона с кислородом, закрепила лейкопластырем и дала Паювийдику знак, чтобы тот ушел.

Паювийдик не обратил на это внимания.

— Больного нельзя утомлять, — сказала тогда сестра.

Хотя Лапетеус, вызывая сестру, намеревался избавиться от Паювийдика, он сделал рукою движение, чтобы посетитель остался.

— Мне лучше, — прошептал он через несколько минут.

Сестра ушла.

Паювийдик спокойно и понимающе смотрел на больного.

Вдруг Лапетеус попытался сесть.

— Я убил Хаавика, — сказал он, глядя на Паювийдика широко открытыми глазами.

Тот покачал головой.

— Это был несчастный случай.

— Несчастный случай, — торопливо повторил Лапетеус, словно ожидал, что Паювийдик скажет именно это. — Я был пьян, вдребезги… Когда ты ушел… мы выпили еще с Пыдрусом…. Когда и он ушел… я продолжал пить один… Черт его знает… почему я стал пить и… что толкнуло… меня мчаться… на машине… Несчастье, да, несчастье.

Он умолк и настороженно смотрел на Паювийдика.

— Когда человек покорежен, подобно тебе, — заговорил Паювийдик, — тогда у него в голове вертятся самые странные мысли. На своей шкуре пришлось испытать. А так как я топаю по земному шарику лет на пять, на шесть дольше, чем ты, и при этом повидал разных людей, то я понимаю: не только вино погнало тебя за руль. Что-то в тебе было вывернуто наизнанку. Слушай меня хорошенько. Черт возьми, сколько раз я должен был стоять перед тобой вытянувшись в струнку, держа пальцы по швам брюк… Что вывернуло тебя наизнанку, ты сам знаешь лучше всех.

Лапетеус попытался улыбнуться.

— Ты никогда… не отличался… чувством такта.

— Ты еще поднимешься на ноги, капитан. Спрашиваешь, почему я пришел? Затем и пришел, чтобы сказать это. И другое: что мы не думаем о тебе так паршиво, как ты считаешь.

Лапетеус по-прежнему не отводил взгляда от Паювийдика.

— В тот раз… я не успел… прийти к вам, — сказал он. — Раньше ликвидировали области.

Паювийдик махнул рукой.

— Дело прошлое. Да и что ты смог бы! Теперь строим намного лучше, но все еще не настолько хорошо, чтобы оставаться довольным. Дело не поправится до тех пор, пока все не будут материально отвечать. Все — от каменщика до министра, от министра до каменщика. Но хватит об этом. Если не считаешь критику, идущую снизу, подрывом своего авторитета и советского строя, тогда слушай, что я тебе скажу. Сними часовых! Что ты прячешься от товарищей. Поверь мне, самому станет легче. Я видел Пыдруса. Говорит, что его к тебе не пустили.

Лапетеус перебил Паювийдика:

— Когда я вас… собрал… вы все стремились… уйти.

— Мы отдалились друг от друга, капитан.

— Ни один из вас… не пришел… охотно. — Лапетеус откашлялся и продолжал: — Ни Роогас… ни Пыдрус… ни ты. Каартна вообще… не пришла. Я знаю… почему… Может быть… я виноват… перед вами. Перед Хельви… пожалуй, да. Перед остальными — нет… Нет, нет! Я… никого не… предавал… Почему… вы… смотрите на меня… как на… прокаженного?

— Ты должен сам справиться с собой, — сказал Паювийдик.

— Я не карьерист.

— И я не стал бы отказываться от директорского места, — серьезно произнес Паювийдик.

В палату вошел врач и заметил Паювийдику, что больного нельзя дольше утомлять.

— Спасибо, что пришел, — Лапетеус стиснул протянутую ему руку. — Не забрасывайте меня преждевременно… камнями… Наизнанку я… не сам себя… вывернул.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

Лапетеус не солгал Паювийдику, утверждая, что не успел углубиться поосновательнее в вопросы строительства из-за ликвидации областей. Он действительно намеревался побывать там, где Паювийдик работал бригадиром каменщиков. Даже затребовал себе данные о Паювийдике. Какой у него разряд, сколько он зарабатывает и ценят ли его. Среди других документов была и характеристика, снабженная подписями и печатями. В ней говорилось, что Анте Юрьевич Паювийдик, 1910 года рождения, образование начальное, социальное происхождение рабочий, беспартийный, знающий свое дело каменщик и штукатур, неоднократно премирован. Устно инструктор добавил, что начальник стройуправления и парторг ценят Паювийдика, человека очень активного и требовательного, в случае необходимости критикующего любого, невзирая на должность и позиции. Порой он бывает излишне самолюбив, но кто без недостатков. Все это Лапетеус приписал карандашом на характеристику Паювийдика, чтобы ничего не забыть. Но эти данные не пригодились ему. Поджимали текущие дела, а когда наконец появилось время для осуществления намеченного, области ликвидировали.

Ликвидация областей больно ударила по Лапетеусу.

Хотя он и опасался, что это может произойти — после смерти Сталина государственный аппарат был значительно реорганизован, — но надеялся, что все останется по-старому. Когда в туманное и сырое апрельское утро председатель сообщил ему, что решение о ликвидации областей подписано в Москве, Лапетеус почувствовал себя обиженным. Как будто кто-то намеренно причинил ему зло. «Не может быть», — подумал он. А вслух отрубил:

— Своевременный шаг.

Председатель покосился на него, но не сказал ни слова.

Лапетеус продолжал:

— По правде говоря, уже год тому назад мне казалось странным, что в Эстонии создали области. Ведь у нас относительно маленькая республика. Большинство областей Российской Федерации больше Эстонии как по количеству населения, так и по территории. Но все же я не осмеливаюсь утверждать, что области не сыграли у нас положительной роли.

Так он говорил, а на сердце скребло.

Из кабинета председателя Лапетеус вышел внутренне встревоженный.

Утром он пришел на работу с тягой к деятельности. Пробрал исполняющего обязанности заведующего отделом, который ушел домой в половине девятого вечера, за десять минут до того, как председатель попросил у Лапетеуса данные по Локсаскому району, а эти данные находились в столе ушедшего. Потом Лапетеус начал просматривать проект решения, который после обеда должны были обсуждать у председателя.

Вместе с Хаавиком Лапетеус собирался написать статью о перспективах развития промышленности области. Он дал бы фактический материал, Хаавик изложил бы все это на бумаге. Статья вышла бы за его подписью, а гонорар — пополам. Статьи Хаавик писал быстро, печатал их прямо на машинке. В его статьях ни в чем не было недостатка. Он умел критиковать, а если нужно — писал и самокритично. Хаавик почти не думал, фразы следовали одна за другой плавно, читались его статьи гладко. За каждую такую статью Лапетеуса хвалили. Он уже подумывал о сборнике статей. Если не в твердом переплете, то уж брошюрой-то во всяком случае.

Да, утром все было как обычно.

В кабинете стоял запах хорошо проветренного, чистого помещения. Лапетеус привычно проверил, очинена ли его дюжина карандашей и оторван ли вчерашний листок календаря. Все до мелочей было сделано так, как он требовал.

И планы на будущее утром были ясны и понятны. Лапетеус привык к мысли, что ближайшие год-другой он еще поворочает в области, потом… Что будет дальше, этого он детально еще не представлял себе. Но в нем возникла вера в себя. В Министерстве лесного хозяйства и в облисполкоме он неплохо справлялся со своим делом. И уж наверное справился бы и с более крупными заданиями. Он надеялся, что рано или поздно ему представится такая возможность. Пусть узнают его в самых верхах. Карьеристы нетерпеливы, они, пользуясь локтями, проталкиваются вперед, подхалимничают, наушничают, оказывают услуги, пресмыкаются и лицемерят, работяга добивается всего своим трудом.

Лапетеус считал себя работягой. Он был аккуратен, придерживался твердого распорядка, благодаря записной книжке редко забывал о чем-нибудь. Он хорошо выдерживал долгие собрания и все более умело выступал на них. На работу приходил одним из первых и уходил одним из последних. Подчинявшиеся ему управления и отделы проклинали его настойчивость, но Лапетеус, если бы он даже и знал об этом, не стал бы изменять стиль своей работы.

Теперь Лапетеус больше не сомневался, что он настоящий советский административный работник. Основные свойства истинного администратора — это широта кругозора, способность быстро осваиваться, схватывать главное, общее, а также последовательность, умение почуять узловые политические проблемы дня. И Лапетеус верил, что обладает всеми этими свойствами. Задним числом неоднократно удивлялся, как метко в споре с Паювийдиком и Пыдрусом он бил в цель. Облисполком казался ему подходящим местом для всестороннего развития его талантов и способностей.

Но теперь все смешалось.

Сидя за своим столом и перебирая бумаги, представленные ему для принятия решения, согласования, выяснения его точки зрения или для информации, Андрес Лапетеус попытался угадать, что произойдет дальше. Что будет с руководящими кадрами области? В том числе и с ним.

Настроение испортилось.

Звоня в редакцию, чтобы сообщить Хаавику о своем решении отказаться от написания статьи, Лапетеус не знал, как представиться. Он привык начинать телефонные разговоры словами: говорит Лапетеус, из облисполкома. Но на этот раз что-то в нем не позволило сказать так. Он просто попросил Хаавика к телефону и коротко сказал, что в связи с ликвидацией областей статьи не будет.

Дома выяснилось, что Реэт уже знала обо всем.

— Сходи к Юрвену, — посоветовала она.

— Зачем?

— Так ведь знакомства покрупнее у тебя нет, — куснула Реэт. — Меня ты не слушал. Не сумел использовать такого дома, как наш, для налаживания связей.

Она была права. Лапетеус не умел ни завязывать, ни использовать знакомства. Он все труднее сходился с людьми, не доверял тем, кто пытался ближе познакомиться с ним, словно окружил себя какой-то стеной. Но Реэт подразумевала не только это. Лапетеус понял, что она не забыла их первой ссоры. И он помнил ее. И не мог не помнить, потому что Реэт обманула его. С тех пор Лапетеус затаил на жену зло. И вообще они невероятно быстро охладели друг к другу. Вскоре начались ссоры. И сейчас их разговор окончился взаимными упреками.

В постели Реэт заговорила снова, уже теплее и нежнее:

— Что ты собираешься предпринять?

Лапетеус занял выжидательную позицию. Он неопределенно пробурчал, что без работы его не оставят.

— Ты способен на большое, — убеждала Реэт. — Ты сильный. У нас все жалеют, что ты ушел от нас. Ты не должен удовлетворяться малым. Я не сомневаюсь, что в Центральном Комитете или где-то еще помнят о тебе. Но нельзя только надеяться на других.

На тумбочке тикал будильник. От Реэт пахло ландышевым мылом. На дворе лениво лаял волкодав, которого они приобрели. Лапетеус не перебивал жену.

— И вас, партийных, насильно никуда не ставят. Я знаю. Ты порой слишком… дисциплинирован. Конечно, у таких людей, как вы, интересы партии и государства должны быть на первом плане, но надо учитывать и свои склонности и способности. Тебе подошла бы полностью самостоятельная работа. У нас ты ворочал за нескольких человек, на тебе держалось все министерство, но орден дали министру. Я уверена, что и теперешний хозяин сумеет приписать твои заслуги себе.

Реэт говорила мягким, доверчивым тоном.

В голове у Лапетеуса рождались всякие мысли. Слишком рано ликвидируют области. Слишком рано. Министру на грудь нацепили орден Трудового Красного Знамени, а ему сунули почетную грамоту… Порой Реэт может быть невыразимо нежной… За себя следует, конечно, постоять. Если председатель и завтра ничего не скажет о том, как намечено использовать руководящие кадры области, придется пойти в Центральный Комитет. Да и с Юрвеном можно поговорить… Реэт — практичный человек… Нельзя позволить, чтобы назначили куда-нибудь вопреки собственному желанию. Во время демобилизации было другое дело. Тогда его профиль еще не сформировался… Что такое самостоятельная работа? Полностью самостоятельной работы не существует…

Реэт шепнула:

— Мой железный муж.

— Мне кажется, что ликвидация областей не случайна, — заговорил Лапетеус. — Всю власть сосредоточивают в руках старых, закаленных членов политбюро. Централизация может еще усилиться. Поэтому-то, видимо, у нас и ликвидируют области. Сейчас вся власть должна быть собрана в один кулак.

Реэт восхищенно посмотрела на него и повторила:

— Мой железный муж.

Лапетеус гладил плечи жены и в полушутку, в полу-серьез спросил:

— Кем бы ты хотела меня видеть?

— Большим, большим, большим человеком.

И Реэт наполовину шутила, наполовину говорила всерьез. Лапетеус подумал, что она видит или хочет видеть в нем совсем другого человека, не того, кто он есть в действительности.

На следующий день Лапетеус побывал у Юрвена, а через день — в Центральном Комитете.

Его назначили директором промкомбината.

Лапетеус считал, что с ним поступили несправедливо.

2

Работая на посту директора, Лапетеус пытался продолжить публикацию статей. Они рождались так же, как раньше: он добывал фактический материал, а Хаавик писал. По-прежнему они появлялись только за его подписью, и по-прежнему они делили гонорар пополам. Но заказывали ему статьи все реже. Он понимал, что газета не может все время говорить о работе одного и того же комбината, и он начал организовывать обобщающие статьи. Так сказать, чисто экономического характера. Но у Хаавика они не получались так гладко, как раньше, и тот отвиливал от работы над ними. «Я публицист, а не экономист», — оправдывался Виктор. Лапетеус попытался сам, ко безуспешно. Статьи получались тяжеловесные, корявые, их написание отнимало много времени. Он вынужден был смириться с положением.

Самочувствие Лапетеуса несколько поднялось после избрания его депутатом горсовета. Льстило и то, что он, как руководитель передового предприятия, на различных активах и конференциях порой сидел в президиуме.

В активе он числился. Но какой-то сучок остался в сердце. С каждым годом он все сильнее чувствовал, что достиг своего потолка. «Потолок» было словечко Виктора, и Лапетеус удивился, услыхав его от Реэт.

— В министры ты и не годился бы, — упрекнула она его во время очередного столкновения. — У тебя низкий потолок. — Это так поразило Лапетеуса, что он умолк, и верх остался за женой.

Постепенно он свыкся со своим директорским местом. Комбинат выполнял план. На собраниях Лапетеус говорил об опыте своей фабрики и цехов по внедрению новой техники, по распространению опыта передовиков и снижению себестоимости. Он не превратился в кабинетного работника, часто бывал в цехах и отделах, оставался требовательным и последовательным. Если на повестку дня вставала какая-нибудь новая проблема, будь то хозрасчет, повышение качества продукции, расширение ассортимента или переход от устаревшей продукции к новой, современной, Лапетеус всегда старался идти в ногу со временем; когда ему удавалось что-нибудь провести в жизнь, он приглашал к себе Хаавика, и они составляли соответствующую, статью, появлявшуюся под рубрикой «Опыт командиров производства», «Размышления хозяйственника» или «Опыт передовиков — достояние всех».

Реэт была удовлетворена тем, что ее мужа избрали депутатом горсовета. Но радость все же была неполной. Она была бы счастливее, если бы он стал депутатом Верховного Совета республики. Так казалось Лапетеусу. Мнение, что Реэт видела в нем кого-то другого, превратилось в убеждение. Больше жена не называла его железным человеком. И не подбивала использовать их дом для завязывания знакомств. Сама она часто приглашала гостей и почти всегда в числе других доцента Мурука и профессора Саммасельга.

Хотя Лапетеус плохо переносил любое общество, он обычно садился за стол вместе со всеми. Напившись, он становился злым.

По инициативе Реэт они приобрели себе машину, сперва «Победу», потом «Волгу». «Волгу» ему удалось раздобыть из резервного фонда, и, когда он сообщил об этом Реэт, она после долгого перерыва снова была нежна с ним.

Все чаще Лапетеус чувствовал, что он одинок. Неожиданно для себя он обнаружил, что у него нет ни одного настоящего друга, с кем можно, было бы поговорить по душам. С женой он был скрытен, между ним и Виктором возникла какая-то преграда. Знакомых хватало, а вот близких людей не было.

«Капризы», — успокаивал себя в таких случаях Лапетеус. Он всегда умел отгонять неприятные мысли, так же поступил и теперь. Но это требовало от него все больших усилий.

3

На одном из собраний Лапетеус оказался рядом с Пыдрусом. Он немного опоздал и сел на первый же свободный стул. Больше незанятых мест, кажется, и не было. Даже балконы концертного зала были переполнены. Сперва Лапетеус не заметил, что справа от него сидел Пыдрус. Все его внимание было сосредоточено на президиуме. Как всегда, за длинным столом, покрытым зеленым сукном, виднелись известные всем лица. Лапетеуса терзал вопрос— выбрали его в президиум или нет? Он упрекал себя за опоздание. Теперь может получиться неловко: его избрали в президиум, а он торчит в зале, в предпоследнем ряду. Что об этом подумают?

Когда открывались съезды, конференции, активы, Андрес Лапетеус всегда немного волновался: выберут или нет? На районных конференциях он сидел в президиуме постоянно. На городских собраниях свою фамилию среди выдвигаемых в президиум он слышал реже, но все же достаточно часто. Случалось это и на мероприятиях республиканского масштаба. На двух последних даже подряд. Что было сегодня, этого Лапетеус не знал. И беспокоился. Ведь не годилось спрашивать у соседа: будь добр, скажи, выбрали меня в президиум или нет. Такое нельзя спросить даже у самого хорошего знакомого или друга, вроде Виктора, который сейчас поднялся и поспешил куда-то с блокнотом в руке. Хаавик всегда суетился: то и дело мелькает перед сценой, в перерывах снует по коридорам, хлопочет в комнатах отдыха президиума, толчется в буфете.

Хорошо бы, конечно, если какой-нибудь толковый человек подошел и сказал: что за демонстрацию ты здесь устраиваешь, почему не идешь в президиум? Тогда все сразу же стало бы ясно. А теперь… Дурацкое положение.

Что делать?

Лапетеус огляделся и обнаружил, что сидит бок о бок с Пыдрусом, который с сосредоточенным видом слушал выступавшего. Он сильно постарел. В уголках рта появились резкие морщины. Все это Лапетеус приметил с одного взгляда.

Лапетеусу было немного неловко, что он сразу не узнал Пыдруса. Но ведь он не успел и оглядеться-то. А Пыдрус заметил его? Несомненно. Мелькнула мысль, что Пыдрус восстановлен в партии. Где он теперь работает? Видимо, на очень-то высокое место его не назначили, не то было бы известно.

Некоторое время Лапетеус слушал докладчика, потом, словно придя к какому-то решению, шепнул, протягивая руку Пыдрусу:

— Здравствуй.

— Добрый день.

Он крепко пожал руку соседа. Энергичным пожатием ответил и Пыдрус. Они посмотрели друг на друга, улыбнулись и одновременно снова перевели взгляд на выступавшего.

Лапетеус удовлетворенно подумал, что все получилось естественно. Ощущение неловкости прошло. Но по-прежнему тревожила неизвестность — выбрали его в президиум или нет? Он, правда, слушал докладчика, и весьма внимательно, но в то же время старался угадать: обошли его на этот раз или нет?

В перерыве Лапетеус разговаривал с людьми, у которых надеялся выяснить тревоживший душу вопрос. Началось собрание, и он вернулся в зал, так ничего и не узнав. Теперь он мог бы пересесть на другое место, впереди, потому что, как всегда, некоторые после доклада ушли (обычно Лапетеус, если не был в президиуме, сидел именно в первых рядах), но как-то некрасиво было уйти от Пыдруса.

Усевшись снова рядом с ним, Лапетеус сказал:

— Опоздал я. На комбинате проверочная бригада, столько возни.

Он подождал, что на это скажет Пыдрус. Для него, впервые после долгого перерыва принимавшего участие в республиканском активе, это дело еще новое, уж наверняка он выслушал внимательно и фамилии людей, выдвинутых в президиум. Если в их числе было и его, Лапетеуса, имя, то и оно не проскользнуло мимо ушей Пыдруса.

— И я едва не опоздал, — произнес Пыдрус, — затянулся педсовет.

Тогда Лапетеус сделал еще одну попытку:

— В президиуме все знакомые лица.

— Партийный актив сильно изменился, — ответил Пыдрус. — И задние ряды президиума тоже.

Лапетеус понял, что на этот раз его не выбрали. Иначе Пыдрус сказал бы.

Начались выступления.

Лапетеус успокаивал себя: нельзя ведь каждый раз сажать в президиум одних и тех же людей. И работает он не на таком посту, который уже, так сказать, номенклатурно входит в состав президиума. Его и то выдвигают чаще, чем многих других директоров. В конце концов, это не имеет никакого значения. До сих пор он справлялся со своей работой, вот что самое существенное.

Пыдрус что-то сказал ему, и он кивнул головой, хотя и не расслышал слов соседа. Видимо, Пыдрус работает где-нибудь в школе, подумал Лапетеус. В институтах ученые советы, а педсоветы в школах. Наверно, назначен директором какой-нибудь средней школы. Скорее всего, так, обычно рядовых учителей на республиканские активы не приглашают. Из директоров учебных заведений — тоже только наиболее выдающихся.

Что делает Хельви? Все еще парторг на текстильной фабрике?

Слово дали Юрвену.

Лапетеус с удивлением заметил, что Юрвен также не сидел в президиуме. Он поднялся из десятого или одиннадцатого ряда и торопливо прошел на сцену. Лапетеусу вспомнилось, что Юрвен особо яростно нападал на Пыдруса. Припомнил он и собрание актива, с которого выгнали Пыдруса.

Лапетеусу стало немного не по себе.

Юрвен говорил сперва о проявлениях в партийной пропаганде догматизма, идущего от культа личности, назвал решения Двадцатого съезда историческими и сверхважными и начал докладывать, что делает их партийная организация для выполнения решений съезда.

После речи Юрвена Лапетеус заметил Пыдрусу:

— Двадцатый съезд был действительно историческим.

Пыдрус сказал:

— Многие, кто это утверждают, в действительности очень мало понимают смысл и дух Двадцатого съезда.

Лапетеусу показалось, что Пыдрус намекнул не только на Юрвена, но и на него. Все же сказал:

— Что верно, то верно.

И подумал: Пыдрус не имеет ни малейшего права плохо думать о нем. Вдруг ему показалось крайне важным, чтобы Пыдрус полностью понял его.

После собрания он пригласил Пыдруса к себе домой.

4

— Между прочим, я хорошо помню, как Юрвен вызвал меня и хотел получить кое-какие сведения о тебе и Хельви.

Это он сказал уже дома. Реэт накрыла на стол и поднялась наверх. Ей нужно было позаботиться о подруге, которая пришла к ней. Гости бывали у Реэт непрерывно.

— Юрвен спросил, какие отношения у тебя с Хельви. Смешно, не правда ли? Объяснил ему, что о Хельви, с которой я был очень близок во время войны, не скажу ничего. Он должен был понять, но он ни шута не понял — твердолобый ортодокс, не видевший за догмами людей. В этом отношении ты прав. Кстати, теперь он изменился.

— Все мы изменились, — вставил Пыдрус.

Эти слова пришлись по душе Лапетеусу.

— Разреши, я расскажу до конца, что тогда произошло. Когда он спросил, какие отношения были у тебя с Хельви, я спокойно ответил, что вы знали друг друга.

— А что ты еще мог сказать?

— Ты прав. Но главное впереди. Выпьем-ка рюмочку, прежде чем я доскажу.

Лапетеус оживился, настроение улучшалось. Опасение, что Пыдрус замкнулся и ожесточился, оказалось необоснованным. Он держался, как всегда. Слегка резковат на словах, несколько ироничен, чуточку задирист. И водку пьет, не кривляется и не ломается.

— Советую попробовать угря, — Лапетеус пододвинул блюдо с рыбой к Пыдрусу. — Сам ловил и коптил. У меня перемет на двести крючков. Маловато, но поленился возиться. И так полдня насаживаешь наживку. Зато коптильня хорошая. Дрова ольховые, дают приятный цвет. Попробуй, нежно и сочно… На чем же я остановился? Ах, да. Юрвен посверлил меня взглядом — ты заметил несоответствие между колючим ястребиным взглядом Юрвена и его срезанным детским подбородком? — уставился на меня и многозначительно выпалил: знаю ли я, что ты — я говорю его словами — рекомендовал товарищ Каартна в партию.

Лапетеус увидел, что Пыдрус слушал с дружеским любопытством, и это подстегнуло его.

— Я ответил, что ты и меня рекомендовал в партию.

Лапетеус захохотал. Он ожидал, что и Пыдрус засмеется, но тот как будто стал еще серьезнее. И Лапетеус осекся. Он не знал, что говорить дальше.

— Для чего ты мне все это рассказываешь?

Вопрос Пыдруса охладил Лапетеуса. Он ткнул вилкой в мясо, отрезал кусок, сунул в рот.

— Просто так. К слову пришлось. Тогда много глупостей делали.

— Кто делал эти глупости? Мы сами. Если уж ты начал, то скажи, не поделился ли Юрвен с тобой своими подозрениями о том, почему не расстреляли моего отца?

— Поделился, — горячо заверил Лапетеус. — Но об этом он говорил не в пятидесятом году, а гораздо раньше. Нет, я путаю. Это, кажется, все же было или в начале пятидесятого года, или в конце сорок девятого. Да, примерно в то время. Он спросил. Я ответил ему коротко — сказал, что и моих родителей не убили.

На этот раз Пыдрус расхохотался.

— Нужно отдать тебе должное. Меня он сбил с толку, ничего умного мне в голову не пришло.

— Да, так я ответил. Иногда озаряет. Бери еще угря. Коптил дня три назад. Я на них везучий. В прошлом году Реэт замариновала шесть кило. Угорь и минога — лучшая закуска. И лосось, конечно. Лосося я сам не ловлю. Жена привозит с побережья. Особенно люблю лосося холодного копчения. Сочный, нежный, прямо тает во рту. Жаль, что не могу тебе предложить, нет сейчас. Есть только соленый. Как-нибудь в другой раз, когда зайдешь.

Пыдрус положил на тарелку еще кусок угря, и Лапетеус снова почувствовал себя свободно. Наполнил рюмки и потянулся за салатом.

— Я давно хотел спросить у тебя, — обратился Пыдрус к гостеприимному хозяину. — Скажи, на том собрании, с которого меня выгнали, ты действительно искал своего хозяина?

Такого вопроса Лапетеус не ожидал. Он поразил его. Лапетеус хорошо помнил собрание, о котором шла речь. Сегодня еще он вспоминал о нем. Во время выступления Юрвена. Теперь Лапетеус понял, что Пыдрус не поверил тогда ему. Почувствовал, что если бы в тот раз они обменялись ролями, если бы нападали не на Пыдруса, а на него, то Пыдрус не оставил бы его там одного.

Настроение испортилось.

— Да, министр потребовал от меня итоги, — пробормотал он, глядя мимо гостя. — Что ты теперь делаешь?

— Учу детей. Математике. Нет худа без добра. Благодаря Юрвену я в конце концов нашел свое настоящее место.

Лапетеусу показалось, что в последних словах Пыдруса прозвучала нотка ожесточения. Понятно, что такой человек, как Пыдрус, не может быть доволен своим положением. Почему его не выдвигают? Сейчас опять выдвинули многих из тех, кого тогда преследовали. Видимо, что-то для Пыдруса все же намечают. С чего бы иначе его отнесли к активу.

— Порой я думаю, — заговорил Лапетеус, — что в свое время мы были чертовски ограниченны и узколобы. Я говорю не о других, а о самом себе. Я не смел даже обручального кольца носить! Признаюсь тебе: дома носил, а отправляясь на работу, снимал. Идиотизм, верно ведь? Теперь, — Лапетеус поднял палец, — это считают совершенно естественным.

Пыдрус смотрел на Лапетеуса.

— Дело не в кольце.

— Конечно, конечно.

— Я не носил бы кольца и теперь. Кто хочет — пусть носит. Проблема кольца — не проблема. Проблема в том, что мы никак не хотим привыкнуть думать своей головой.

После ухода Пыдруса Лапетеус долго ходил взад и вперед по комнате. Чувствовал, что их встреча была с трещинкой. Чтобы отогнать беспокойные мысли, взялся за книгу. Но книга не увлекала.

Он разозлился.

По какому праву Пыдрус смотрит на него косо? «Для чего ты мне все это рассказываешь?» Но ведь он, Лапетеус, не солгал ни слова. Разве не сказал он в свое время Юрвену, которого тогда все боялись, что Пыдрус и его рекомендовал в партию? Сказал, что и родителей не расстреляли. Если он заговорил об этих вещах, то для того, чтобы Пыдрус правильно его понял. «Понял бы, что я не мог ему помочь. И в облисполкоме был связан по рукам и ногам. Да к тому же не я занимался школьными делами. Мне подчинялась промышленность».

Хотя Лапетеус мысленно оправдывался, настроение от этого не улучшилось.

Сверху доносились голоса Реэт и ее гостьи. Видимо, дверь осталась приоткрытой.

Настроение окончательно испортилось.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

Лапетеус ожидал майора Роогаса. Он велел позвонить Роогасу и попросить его прийти в больницу.

Уже пятый день у Лапетеуса не было жара. Врачи утверждали, что кризис миновал, дело пошло на поправку. Но все же порой его мучали прежняя нехватка кислорода и приступы кашля, после которых он, задыхаясь, откидывался на подушки. Изголовье постели было высоко поднято, он полулежал, полусидел. Так было легче.

Если бы Лапетеус мог ходить, он поговорил бы и с женой по телефону. В нем проснулась жажда деятельности, не хватало терпения ждать. Однако ноги еще не держали его, и врачи настаивали, чтобы он не вставал раньше времени.

Дальнейшая судьба не была безразлична Лапетеусу. Он все меньше вспоминал о прошлом и все чаще думал о будущем. Выделял три момента. Чтобы его не посадили в тюрьму. Не исключили из партии. И не вычеркнули из списка руководящих кадров. Сейчас Лапетеус жалел, что написал заявление об уходе. Этим он словно признавал свою вину. Конечно, он виноват. Но только в том, что в нетрезвом виде сел за руль и вызвал аварию.

Теперь уже Лапетеус обдумывал и взвешивал все деловито и спокойно. Кроме смерти Хаавика. Каждый раз, когда он думал об этом, у него больно сжималось сердце, словно кто-то стискивал его клещами. Он чувствовал себя одновременно обвиняемым и обвинителем, убийцей и жертвой. Сожаление, причинявшее порой почти физическую боль, смешивалось тут же с самооправданием, которое, в свою очередь, разрасталось чуть ли не до злорадства. Нет, он не хотел смерти Виктора, хотя тот подло использовал их дружбу. Иногда ему вдруг виделись широко раскрытые, испуганные глаза Хаавика, судорожно перекосившийся рот, лицо, искаженное ужасом. В такие моменты он не находил себе оправдания…

Под вечер появился майор Роогас. Он был в форме и благодаря накинутому на плечи белому халату напоминал военного врача.

— Спасибо, что ты… пришел, — сказал Лапетеус и протянул ему свою костлявую, все еще восковую руку.

— Сегодня вы выглядите гораздо лучше.

— Врачи уже… подают надежды, — согласился Лапетеус.

— Вы невероятно крепкий человек, — заметил Роогас. — На десять, нет, на сто человек бывает один такой, как вы.

— Нам, как… старым воякам… следовало бы говорить на «ты», — улыбаясь, сказал Лапетеус.

— С удовольствием, — улыбнулся и Роогас. — Значит, отныне «ты».

— Мне теперь легче… попросить у тебя… извинения… Когда ты заходил раньше… я был так… подавлен, что… было все равно… Для себя я уже… был мертв.

— Извиняться тебе не в чем, — быстро перебил Роогас. — Я тебя полностью понимаю.

— Спасибо… Видишь, как все… получилось… Из-за меня Хаавик… Я просто хотел вас видеть… Что будет дальше… не знаю.

— Я не могу себе простить, что торопился в тот вечер уйти домой, — произнес Роогас. — Тогда я не понял тебя.

— Когда-нибудь… быть может… соберемся… снова. Если выйду… из-за решеток… живым… Скажи… что меня ожидает?..

Роогас не ответил. Похоже было, что он раздумывал.

— Если… профессиональная этика… не позволяет… то я не буду расспрашивать.

— Народный суд решит. Я могу сказать только, что предусмотрено по закону. Лишение свободы от двух до семи лет.

— И ничто… не спасет… от тюрьмы? — взволнованно спросил Лапетеус. — Прежняя работа, деятельность… ранения?

— Суд учтет все, — успокоил его Роогас.

— Я уже… наказан. Тяжко… наказан…

— Состояние твоего здоровья, несомненно, примут во внимание. Есть такое понятие, как неспособность нести ответственность. Если здоровье не позволяет, чтобы человека помещать в места заключения, то его не сажают в тюрьму.

Лапетеус натянуто улыбнулся:

— Значит… полезнее было бы… остаться калекой.

— Я убежден, что в любом случае суд с пониманием отнесется к тебе.

— Я… не хотел того… что случилось. Он был… мой… друг… Я напился… Пил от удовольствия… что… пришли боевые друзья… Наконец… напился… вдребезги… Восемь лет… у… меня машина. В талоне ни одной дырки… чист… Что мне делать? Говори, Лаури… Посоветуй… Стань выше, чем… смог быть я…

Роогасу было тяжело смотреть на Лапетеуса. На его волнение, горе, страх. Но какая-то нотка в словах Лапетеуса звучала надтреснуто. Самосожаление? Попытка растрогать его? «Нет, он просто несчастен», — подумал Роогас.

— Прежде всего поправляйся. Это самое важное. Беспокоиться о судебном процессе еще рано. Прокуратура и суд не так уж бессердечны, как думают. Прежде всего они справедливы, почему же вдруг к тебе отнесутся жестоко?

Лапетеус жадно вбирал слова Роогаса. Но ему казалось, что Роогас ничего для него не сделает. Посочувствует и этим ограничится. Что-то кольнуло его. И впрямь — старые товарищи бросили его. Даже Роогас, которому он помогал и которого защищал своим авторитетом.

— Теперь… мне… все… ясно, — сказал Лапетеус, делая долгие паузы между словами.

— Я говорил с твоей женой, — произнес Роогас. — Она о тебе беспокоится.

Лапетеус негромко заметил:

— Я предложил Реэт развестись.

Роогас не понял, почему Лапетеус сообщил ему об этом.

— Еще… до несчастья… мы говорили… о разводе… Наш… брак… не был так… гармоничен… как думают.

Майору Роогасу стало еще труднее смотреть на Лапетеуса. Их разговор продолжался недолго. Был, правда, один вопрос, который Роогас хотел задать, но побоялся, что это плохо подействует на больного. Пусть Лапетеус сперва поправится. Когда наступит подходящее время, он спросит, откуда Лапетеус узнал, с кем он столкнулся. Роогас должен спросить об этом. Обязательно должен. И тут он обнаружил, что больше не чувствует себя виноватым.

2

Лапетеус действительно говорил со своей женой о разводе еще до аварии. Произошло это после празднования дня рождения Реэт.

На вечере все было как обычно.

Жена уговаривала гостей кушать и выпивать, ей спели «Да здравствует»[17].

Лапетеус наполнял рюмки и пил свою до дна. После пятой или шестой он положил руку на колено сидевшей рядом жены профессора. Она не оттолкнула его.

Реэт флиртовала с Хаавиком.

Профессор Саммасельг говорил Муруку:

— Американцы исследовали сотни препаратов и пришли к выводу, что растительное масло самое действенное средство против склероза. Я рекомендую вам, друзья: откажемся от животного масла и мяса и перейдем на оливковое и подсолнечное масло.

Лапетеус убрал свою руку и сразу ощутил на своей ноге легкое прикосновение.

Мурук разглагольствовал:

— И газеты пишут, что в Астрахани и Рязани меньше сердечников, чем в Эстонии, Почему, спрашивают они, и отвечают: в Эстонии много едят животных жиров — шпика, свинины, масла, яиц…

— Это правильно, очень правильно. Могу вас заверить…

Мурук не дал договорить перебившему его профессору Саммасельгу.

— Извините, я еще не кончил, — зло сказал он. — Сало, шпик, свинина, масло, яйца… Из-за излишнего употребления сала, шпика, свинины, масла и яиц инфаркты и инсульты. В три раза больше, чем в Астрахани и Рязани. Но почтенные медики не учитывают, каково состояние нервов у среднего эстонца. Одна власть приходит, другая уходит, один уклон кончается, другой начинается, все смешалось, нет ничего твердого и постоянного. Что это значит для нервов, уважаемый профессор? Играют на нервах, на нервах народа. А обвинить во всем масло и свинину проще всего.

Лапетеус подумал, что Мурук все извращает и нужно бы прищемить ему язык, но не стал утруждать себя.

— Не стоит говорить о таких мрачных вещах, — засмеялся Хаавик. С годами его лицо несколько обмякло, но еще сохранило моложавость. — Будем так же веселы, как всегда радостна и оптимистична наша новорожденная. За здоровье очаровательной хозяйки!

— Мрачные вещи, — пробурчал себе под нос Мурук, который немного побаивался Хаавика. — Ничего больше не понимаю. Если бы к маю и к октябрю на площади Победы не вывешивали портретов, то никто бы не знал, на кого можно и на кого нельзя опираться.

Профессор захихикал.

— До этого я не додумался. Портреты, гм… Действительно, замечательный барометр. В отношении растительного масла вы ошибаетесь. Нервная система, конечно, но… Между прочим, мы и в других делах грешим против своего здоровья. Гулять, есть, ложиться спать нужно точно. По часам. Что говорит учение Павлова? А сам Павлов! Точность до минуты. Сколько он прожил!

Андрес Лапетеус насмешливо заметил:

— Прогулка, еда, сон… Вы забыли самое главное — работу.

— Вы правы. Работа, конечно, работа должна занимать центральное место. Но и в работе огромное значение имеет точность. Никогда нельзя прямо с работы мчаться к котлетам. Голова еще гудит от мыслей, а ты торопливо глотаешь куски. От такой еды пользы нет. Организм нужно в прямом смысле слова подготовить к еде. Перед обедом — отдых. По крайней мере минут двадцать пять — тридцать. Минимум. Успокаиваются мысли. Подождем, пока сердце войдет в нормальный ритм. Тогда, пожалуйста, садитесь за стол.

Жена профессора по-прежнему прижималась к ноге Лапетеуса коленом.

Лапетеусу стало скучно. Он уже давно заметил, что больше его ничто не интересует. Не волнует и то, что жена профессора, видимо, готова на все. Лапетеус не следил за разговором, который до тех пор, пока среди гостей сидел профессор, шел о здоровье. Потом Саммасельг изнемог от вина и жирных закусок. Лапетеус уже заранее знал, кто может что сказать. Раньше он чуждался знакомых Реэт. Они казались ему пустыми мещанами, несмотря на звания доцентов или профессоров. Теперь он свыкся с ними. На вечеринках, которые Реэт охотно устраивала, Лапетеус крепко напивался и пытался оскорбить свою жену, которую в пьяном виде не терпел. Реэт знала это и уходила в таких случаях спать в другую комнату.

Больше они не нуждались друг в друге, это Лапетеус понимал и в трезвом состоянии. Вся их совместная жизнь стала только привычкой. Иногда среди монотонных дней выдавались деньки поярче. Один из таких дней был тогда, когда старания Лапетеуса увенчались успехом, и они, продав «Победу», купили новенькую «Волгу». Тогда оживление длилось несколько дольше. Лапетеус назвал Реэт замечательной женщиной, а Реэт после многолетнего перерыва снова сказала ему «железный человек». Но потом все опять пошло старым путем.

Порой Лапетеус с ужасом думал, что не только отношения с Реэт, но и вся его жизнь превратилась в сплошную привычку. Он был по-прежнему требователен к себе и подчиненным, его считали толковым директором, и он успокаивал себя этим, но все же время от времени ощущал, что все это самообман. И сейчас приближался такой момент. Лапетеус боялся минут, когда он был не в силах оправдывать себя. Когда он неопределенно ощущал, что не стал вершителем больших дел из-за своего «я», чье благополучие, чей покой он всегда считал наиболее существенным. Он работал старательно потому, что на лодырей смотрят косо. Если бы он не боялся, что отступление повредит его репутации, он ушел бы из развалин дома. У него не было своей великой цели, во имя которой он мог рисковать. Значит, он был не лучше Мурука или Саммасельга. Он остался чиновником. Только чиновником. Такие люди не ведут жизнь вперед…

К черту все.

Он налил и выпил подряд несколько рюмок водки. Нога жены профессора была теплая и мягкая.

Лапетеус презрительно смотрел на сидящих за столом. На Реэт, которая, хохоча, совала Хаавику в рот кусок торта. На Мурука, говорившего о человечности и гуманизме. На Саммасельга, который соскабливал крем со своего куска торта, чтобы не испортить здоровья. На жену профессора, которая подбадривала его своим затуманенным, влажным взглядом. И на всех остальных. Смотрел на них и хотел крикнуть им в лицо, чтобы они убирались отсюда из-под их крыши.

Он слыхал, как Хаавик спросил у Реэт:

— Что с Андресом?

— Железный человек!

В голосе Реэт звучала насмешка. Оба они заговорщицки усмехались.

Лапетеус встал. Он должен уйти отсюда. Немедленно. Все равно куда. Главное — подальше от этого дома с сиренево-лиловыми дверями. Туда, где люди. Хотя бы к своим военным товарищам. Он, Андрес Лапетеус, еще совершит что-нибудь необычное.

Вышел в прихожую, оттуда на двор.

Вдоль улицы дул холодный ветер.

Лапетеус долго стоял на ступеньках, потом, зябко поведя плечами, вернулся обратно в дом.

3

Хаавик прекрасно понял, на что намекала Реэт. Что железный человек вовсе не железный человек. Что она, Реэт, разочаровалась в своем муже. И еще на что-то, щекотавшее самолюбие Хаавика.

— Андрес сегодня немного странный, — сказал он ей, будто сочувствуя Лапетеусу.

— Вы хороший друг…

Реэт смотрела мимо Хаавика. Глаза у нее стали грустными.

— Мы старые друзья, это так. Доводилось под одной шинелью спать и с одного котелка пшенную кашу есть. Война повлияла на всех нас. Он просто перетрудился. Андрес никогда не дает себе поблажки. Первые годы после войны и работал и учился, это требовало огромной энергии. Я предупреждал его, что при такой круглосуточной гонке он быстро износится, но он не послушал меня.

Реэт подняла свой грустный взгляд на Хаавика.

— Ни одному человеку я не жаловалась на наш брак. Но от вас, как от друга Андреса, я скрывать не буду. Последнее время Андрес вечно не в духе. Меня он больше не любит. Всем недоволен. Мне трудно, очень трудно. Я замужняя женщина, а чувствую себя крайне одинокой. Андрес, наверно, никогда меня не понимал.

— Я поговорю с ним, — загорелся Хаавик, — Как друг с другом. Мы должны узнать, что его мучает. Он стоящий человек. Хорошо, что вы сказали мне об этом. Мы снова вернем его к жизни и к вам.

Реэт грустно усмехнулась. Она положила свою руку с длинными, чуть-чуть вздрагивающими пальцами на руку Хаавика и сказала:

— Не делайте этого, Виктор. Я доверилась вам, не предавайте меня. Не хочется, чтобы он узнал об этом. Я от всех скрывала, какой он на самом деле. Ваш разговор ничему не поможет. А моя жизнь стала бы… еще мучительнее.

Хаавик ощущал, как словно что-то из ее руки переливается в него, и возбуждение усиливалось.

— Я… не понимаю Андреса. Что ему не хватает? У вас такой красивый дом. Модный, со вкусом отделанный, уютный. Машина. Не каждый может позволить себе автомобильные путешествия на Кавказ и в Карпаты. Чего он еще хочет? Чего он еще требует от жизни?

Хаавик остановился, потом продолжал:

— Я, проуа [18] Реэт, — не удивляйтесь, что я пользуюсь этим словом, но советская власть еще не успела создать новые обычаи в светских взаимоотношениях, — я не осмеливался говорить о вас, проуа Реэт, но теперь я скажу. Не сочтите меня за льстеца, хотя я нахожу, что старые, добрые традиции галантности нуждаются в восстановлении. На месте Андреса, будь у меня такая жена, как вы, я был бы сверхсчастлив. Я действительно не понимаю его.

Общество разбилось на группы. Жена профессора ходила из комнаты в комнату, она явно разыскивала Лапетеуса.

— Извините, — поднялась Реэт, — нельзя забывать о моих обязанностях хозяйки.

Она приказала убрать со стола закуски и заменить рюмки для водки коньячными. Заиграла радиола, и первый танец Реэт танцевала с Хаавиком.

— Я хотел бы оказаться на месте Андреса, — шептал он. — Мне было бы достаточно только вас. Машину и дом мы могли бы оставить ему.

Реэт серьезно посмотрела на Хаавика.

— Вы все принимаете за шутку. А я сейчас заплачу. Сегодня мой день рождения, а посмотрите, как он ведет себя. Бычится на всех и… Вы же сами видите.

Хаавик видел. И он в самом деле не понимал Лапетеуса. Ведь у Андреса было все, что могла дать жизнь. Он директор среднего предприятия — всем ведь не хватает министерских постов. В конце концов, директор на своем предприятии больший хозяин, чем министр в своей системе. Жена у него просто золото. Без Реэт у Андреса не было бы ни дома, ни машины. Думается, что и в постели она едва ли остается холодной и вялой. Какие у нее живые пальцы. Реэт уже далеко за тридцать, а танцует она как восемнадцатилетняя; Упруго и гибко.

Андресу повезло больше всех из них. Заведующий отделом Министерства лесной промышленности, заместитель председателя облисполкома, директор комбината. Почти наивысшая сфера. И опять Хаавик удивлялся, чего еще Лапетеус требует от жизни.

По сравнению с ним ему, Виктору Хаавику, везло гораздо меньше. Будь он редактором, тогда другое дело. Но редактором ему никогда не бывать. Он сделал большую ошибку, недооценил значение диплома. А сейчас учиться уже поздно, проспал хорошие денечки. Андрес оказался дальновиднее, сумел получить диплом вовремя. Хаавик теперь считал окончание политехнического института самым гениальным шагом Лапетеуса.

Он и Реэт танцевали вместе и второй и третий танец. Хаавик был в превосходном настроении. Реэт волновала его. Он видел, как напился Андрес, и проводил друга в спальню.

— Знаешь, Виктор, — говорил ему Лапетеус, с трудом поднимаясь по лестнице, — мне все надоело. И ты тоже. Ты страшный лицемер. Для тебя социализм — это голая бабья задница, и ничего больше. Иди к черту!

Хаавик спустился по лестнице. Он злился на друга. Так не говорят даже в пьяном виде.

— Железный человек! — снова сказала Реэт.

— Вам очень тяжело, — согласился Хаавик. — Я начинаю догадываться, что мучает Андреса. Он ограниченнее, чем я до сих пор считал. Узколобый и мелочный. Но я все же поговорю с ним. Я не могу видеть вас несчастной,

Хаавик ушел вместе с последними гостями. Через двадцать минут он тихонько постучал в дверь.

— Вы с ума сошли? — сделала большие глаза Реэт.

— Уйдемте из этого ужасного дома, — серьезно сказал Хаавик. — Вы не можете жить с Андресом, а я не могу жить без вас.

Реэт не сказала ни слова. Поднялась по лестнице и прислушалась у сиренево-лиловой двери. Было слышно, как муж ворочался в постели и что-то бормотал во сне.

Реэт спустилась вниз и провела Хаавика в маленькую угловую комнату.

— Вам придется скоро уйти, — деловито сказала она. — Андрес просыпается в шесть часов.

4

— Я приглашаю к нам своих военных товарищей, — сообщил на следующий день жене Лапетеус.

— Кто они? — спросила Реэт.

— Майоры Пыдрус и Роогас, сержант Паювийдик, Хаавика ты знаешь, и лейтенант Каартна.

— Кто они теперь?

— Роогас старший государственный автоинспектор, Пыдрус работает в системе народного образования и так далее.

— Почему ты приглашаешь именно их? — усмехнулась Реэт.

Лапетеус несколько смешался.

— Ты можешь позвать свою Хельви одну. Для чего другие? Я не побегу никуда жаловаться.

Лапетеус, как это случалось часто в последнее время, рассердился на свою жену. Ему показалось, что Реэт нарочно дразнит его. Припомнился вчерашний вечер и то, как она запихивала Хаавику в рот кусок торта, каким тоном сказала «железный человек» и как они с Виктором танцевали. Он ощутил, что кровь ударила ему в голову, но усмирил себя.

— Каартна, насколько я знаю, живет с Пыдрусом, — наобум сказал Лапетеус, чтобы успокоить жену. Несколько лет тому назад Хаавик намекнул на это, теперь слова Хаавика пришли на память.

Реэт засмеялась еще ироничнее.

— Милли состоит в законном браке.

Милли была жена профессора Саммасельга.

— Замолчи! — потеряв самообладание, рявкнул Лапетеус.

Реэт не отступилась.

— Все видели, как ты ей колени гладил. Профессор уезжает, иди туда и натешься досыта. Милли моложе, чем твоя Каартна. Товарищ Каартна! Один из военных товарищей! О господи, какой ты пошляк, какой ты мерзкий, Андрес!

Лапетеус считал, что он насквозь видит Реэт. По его мнению, она опять притворялась. На этот раз изображала ревнивую жену. Вероятно, у нее новый поклонник. В таких случаях Реэт пользовалась всякой возможностью сделать ему сцену, обвинить его в неверности, грубости, холодности, развратности и в тысячах других грехов. Этим Реэт, наверно, успокаивала свою совесть. Или просто применяла тактику некоторых боксеров — в любом случае атаковать первыми. Ведь муки совести чужды Реэт. Она обманывала его с первых дней их знакомства и совместной жизни.

Лапетеус постарался сказать как можно спокойнее:

— Они придут в воскресенье.

— Ты действительно можешь пригласить одну Каартна. Я приготовлю вам бутерброды, накрою стол, вскипячу кофе и переночую у какой-нибудь подруги.

На ресницах Реэт блеснули слезы.

Лапетеусу припомнилась их первая совместная поездка из Нымме в город и поведение Реэт. Она сказала тогда: «Если ты не хочешь, мы и не будем праздновать свадьбы. Зарегистрируемся в загсе, купим бутылку вина и пойдем спать». И сегодня все было такое же: звучание голоса, поза, слезы на ресницах. До сих пор этот эпизод сохранялся в памяти Лапетеуса чистым и нежным, теперь был испачкан и он. С искренним сожалением Лапетеус сказал:

— Знаешь ли ты сама, что делаешь?

Реэт не поняла. Она вопросительно посмотрела на мужа.

— Ты уничтожаешь все прекрасное, что нас связывает.

— Если ты считаешь, что нас ничего больше не связывает, то мы можем разойтись, — ледяным тоном произнесла Реэт. — До тех пор, пока найдешь новую квартиру, жить можешь наверху.

Лапетеус понял, что жена старалась поразить как можно больнее. Но он должен сейчас сохранить спокойствие. Иначе их ссора окончится еще омерзительнее. Однако сдержаться все же не смог:

— Значит, ты нашла теперь своего министра?

— Ты гнусен, гнусен, гнусен! — закричала Реэт, так как муж задел ее за живое. — Я ошиблась в тебе! Ошиблась, слышишь! Я действительно приняла тебя за человека, который может горы с места сдвинуть. И как же я проглядела! Хорошо, что тебя, бездарь, и на теперешнем-то месте держат. Кто мечтал о звании председателя облисполкома? Наверно, помнишь, что ты мне нашептывал по ночам? Эгоист, эгоист, эгоист! Хочешь и меня убрать со своего пути, как оттолкнул Каартна? Слава богу, что хоть ребенка от тебя нет!

Руки и лицо Лапетеуса побагровели. Реэт жалила безжалостно. Он вышел из комнаты злой на себя, на всех.

На следующий день Реэт снова завела этот же разговор.

— Ты обдумал? — спросила она.

Лапетеус решительно ответил:

— Я уже звонил друзьям. Они придут в воскресенье в семь часов.

— Не отвиливай.

— Я тебя не понимаю.

— Хочешь ты развода или нет?

Лапетеус не разобрал, притворялась Реэт или говорила серьезно.

— Я ни слова не сказал о том, чтобы нам разойтись, — осторожно ответил он.

— Ты всегда любишь устроиться так, чтобы другим приходилось начинать неприятные разговоры. Ладно, я согласна. Мне приходилось уже столько глотать горьких пилюль, что могу еще и это сделать. Я не хочу больше жить с тобой.

В голове у Лапетеуса пронеслось несколько мыслей. Первая: «Реэт притворяется». Вторая: «Откуда я возьму квартиру?» Третья: «К черту все». Четвертая: «И дом на имя Реэт». Пятая: «Развод бросит на меня тень». Шестая: «Машина останется мне». Седьмая: «Чего она добивается?» Восьмая: «Скандала не нужно». Девятая: «Виктор — свинья». Десятая: «Она не серьезно, хитрит». И так далее.

— Я не дам развода, — сказал он наконец.

— Почему? Боишься, что тебя начнут обвинять в моральном разложении? Успокойся, я не побегу жаловаться в райком, как это сделали бы жены твоих коллег. Всю вину возьму на себя.

Лапетеус почувствовал себя прижатым в угол.

— Я уже вчера сказала, что выгонять тебя не буду. Пока можешь спокойно пожить наверху. Надеюсь, найдешь новую квартиру. Ты все же директор. Да что мы говорим — ведь ваш комбинат строит дом, я совсем забыла.

— Нет, Реэт, нет!

— Да, Андрес, да!

Их размолвка ясности не внесла.

Реэт постелила себе постель в маленькой угловой комнате внизу.

Прошел еще один день, и вечером, придя с работы, Лапетеус обнаружил, что жена унесла все свои платья из спальни. Не было больше и широкого дивана-кровати. Вместо него стояла высокая кушетка со светлыми ножками, которая до сих пор находилась внизу. В шкафах спальни Лапетеус нашел все свои вещи. И те, которые раньше были в разных комнатах…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Реэт пришла в больницу. Только на третий день после того, как Лапетеус позвал ее. В извинение сказала, что по предписанию врачей должна была лежать. Врачи, мол, категорически запретили ей выходить. И из больницы-то выпустили ее только при условии, что она будет тщательно выполнять требования лечебного режима и не станет преждевременно чем-нибудь заниматься. А она, мол, сперва не приняла во внимание предостережений, столько накопилось всяких неотложных дел. (Андрес помнит, что прежде всего она поспешила сюда!) Ходила и хлопотала в разных местах до тех пор, пока вся спина не начала гореть, так что без стона больше и ногой шевельнуть не могла. Теперь хотя и с трудом, но все же ходит, однако если долго не ложится, то сразу же возникают острые, грызущие боли.

Лапетеус заметил, что Реэт вела себя как-то сдержанно. Больше не обвиняла себя, как раньше, и не говорила о том, что следовало бы предпринять. Словно выжидала. Хоть она и не допытывалась, для чего муж позвал ее, но по всему ощущалось, что это ее интересовало больше всего.

— Ты… тяжело пострадала, — сказал Лапетеус. — Я никак не хотел этого…

— Со спиной у меня, кажется, что-то… серьезное, — сказала Реэт. — Когда станет полегче, поеду в Тарту на консультацию. Тебе лучше?

— Немного.

— Я никогда не сомневалась, что ты поправишься.

— А я… до сих пор… не верю в это.

— Врачи подтверждают, что кризис миновал.

Реэт сказала это деловым, несколько даже равнодушным тоном.

— Как… дома? — спросил Лапетеус.

— Тихо. Никто не заходит. Мурук, правда, заглядывает. Саммасельг и его жена даже не позвонили. Брикет кончился. Разбитая машина стоит в гараже.

Он подвинулся, край одеяла соскользнул на пол. Реэт поправила его.

— Я не хотел этого, — повторил он.

Теперь торопливо заговорила Реэт:

— Когда ты сказал, что приглашаешь военных товарищей, у меня сразу появилось какое-то дурное предчувствие. Примерно такое ощущение, что теперь что-то случится. Неопределенный страх. Из-за этого-то я и возражала. Почему тебе нужно было навязываться людям, которые держались от тебя в стороне? Я не знаю, что произошло между вами, но там что-то должно было произойти. Иначе ты не потерял бы головы. Раньше ты никогда в пьяном, виде не садился за руль. Мне следовало возражать до конца, настоять на своем. Тогда ты не метался бы сейчас здесь, не мучалась бы я дома. И Виктор остался бы жив, машина была бы цела. А теперь не знаю, что делать и как жить.

Чем дольше говорила Реэт, тем пристальнее смотрел на нее Лапетеус. Слова жены сбили его с толку. Что хочет сказать Реэт? Что-то в ее словах находило отклик в его душе, но одновременно вызывало и тревожное беспокойство.

— Я пойду под суд, — очень тихо сказал он.

Реэт грустно улыбнулась.

— Я больше советовать не могу. В голове у меня все смешалось. Я хочу тебе только добра, хочу что-то для этого сделать. И когда мы поссорились, я желала тебе только добра.

— Я буду… для тебя обузой.

— Не нужно меня долго подготавливать. Я знаю, о чем ты думаешь. — И сейчас Реэт говорила быстро. — Мы долго жили вместе, и я изучила тебя… немножко. У меня было время подумать. Я пришла к убеждению, что ты прав. Когда я была у тебя прошлый раз, тогда я возражала. Мне это казалось невозможным. Но если тебе так легче, если ты считаешь, что так лучше, почему же я буду отказываться? Твое состояние тяжелее, чем мое, и для тебя это важнее, чем для меня. Я согласна. Я дам тебе свободу. Нашим разводом с моей стороны займется адвокат Дебин. Он может защищать тебя и на процессе об аварии. Как я уже говорила, он согласен.

Лапетеус смотрел на свою жену остолбенелым, ничего не понимающим взглядом.

2

После ухода Реэт его охватило безразличие. О себе, о своих отношениях с женой и о том, в каком он сейчас положении, Лапетеус думал как посторонний человек. Как будто решение Реэт о разводе затрагивало не его, а кого-то совсем другого. Словно это не он все еще прикован к постели и не ему сразу же после больницы предстоит отправиться в прокуратуру и в народный суд. В том случае, конечно, если он вообще будет в состоянии самостоятельно передвигаться.

Обо всем Лапетеус думал равнодушно и отрешенно. О том, что развод — неизбежное продолжение предыдущего. Что Реэт осталась верна себе. Что он, Андрес Лапетеус, теперь совсем один и чертовски хорошо, что на его имени в сберкассе лежит четыреста двадцать рублей. Что в любом случае его привлекут к ответственности и что тюрьма — естественный исход дела. Такой же естественный, как то, что похоронили Хаавика.

Да, обо всем Лапетеус думал равнодушно. Проблемы потеряли свою остроту, все словно отступило куда-то вдаль. Только одно волновало его. То, что Реэт сказала о его военных товарищах и о своем предчувствии. Волновало, несмотря на то, что Реэт говорила это из хитрости. Она старается обелиться от людских подозрений, пытается снять с себя ответственность.

Почему Лапетеус пригласил в гости своих военных товарищей? Он это очень хорошо помнил. Ему опротивели знакомые жены, надоели люди, с которыми он встречался у себя дома. Ему казалось все более важным восстановление хороших отношений со старыми друзьями. Настолько важным, как будто от этого зависело все: самочувствие, дееспособность, будущее. Правда, он побаивался, что после их встречи дело может обернуться еще хуже. Что бывшие товарищи не поймут его. Тот же Пыдрус бросил ему год назад в лицо: «К чему ты все это мне говоришь?» А ведь именно Пыдрусу следовало бы знать, как важно, чтобы человека правильно поняли. Разве он мало пострадал оттого, что его превратно поняли?! Лапетеус обдумывал так и сяк и наконец решил, что не нужно придавать большого значения скептическому замечанию Пыдруса. Если понадобится, то он, Лапетеус, объяснит, почему он пригласил их в гости. В конце концов, разве не он утверждал еще во время демобилизации, что те, кто подружились в дни войны, должны остаться друзьями до конца жизни? Это не только его вина, что они стали чужими друг другу. Просто жизнь раскидала их. Не кто-нибудь, а именно он и раньше собирал их вместе, они должны бы помнить это. Помогал Роогасу! Кто бы другой осмелился в те годы поступать так, как поступал он? Поставить на ответственный пост человека с более чем подозрительной анкетой! В те времена анкета значила больше, чем сам человек. И разве не сказал он Роогасу в пятидесятом году, что, прежде чем подавать заявление об уходе, сперва все хорошенько взвесь. Разве карьерист сделал бы так? Конъюнктурщик поступил бы совсем по-другому.

А в чем может упрекнуть его Пыдрус? Что он мог сделать? Пойти против всего партийного актива? Даже те, кто при голосовании не поддержали предложения Юрвена, не сказали ни слова. А они знали явно больше о деятельности Пыдруса, чем он. Например, Хельви. Как инструктор райкома, она ведь знала все. Ей было легче решить. Лапетеус и теперь уверял себя, что он просто не мог поступать иначе, чем поступал. Пыдрус работал по линии народного образования, он в системе лесной промышленности — откуда ему было знать, что правильно, что неправильно. Он должен был верить мнениям авторитетных, ответственных товарищей. Его воспитывали доверять им, и он привык к этому. Неужели Пыдрус не поймет? Ведь он же не голосовал за то, чтобы выгнать его. В зале поднялся лес рук, но он, Лапетеус, своей руки не поднял. Тогда многие косо поглядывали на него. Требовалось большое мужество, чтобы не поплыть по течению. И перед Юрвеном он защищал фронтового товарища. «И моих родителей не убили!» Сам Пыдрус признал, что ему за эти слова нужно отдать должное… А когда он работал в облисполкоме, было уже поздно что-то улаживать. И области ликвидировали раньше, чем он успел завоевать там крепкие позиции.

Что касается Паювийдика, то он никогда не просил помощи в личных делах. Они одинаково забыли друг друга. То, что как-то ночью произошло на перроне вокзала, ничего не значит. Пьяный человек сам не знает, что делает или говорит. Он, Лапетеус, хотел пойти пешком, воспоминание о фронтовых походах словно подталкивало его. Паювийдик предпочел ожидать утреннюю электричку. Разве он мог насильно тащить его за собой? Да и сам Паювийдик! Вспомнил о фронтовом собрате только тогда, когда прижали хвост за слишком распущенный язык. И он, Лапетеус, пошел бы на объект Паювийдика, ко раньше перестали существовать области и должности заместителей председателя.

Хаавика он поддерживал, помогал ему больше, чем кому бы то ни было. Одалживал деньги, не раз хорошо отзывался о нем, писал вместе с ним статьи. Дружба с Виктором продолжалась. Но в последнее время между ними пробежала какая-то черная кошка. Виктор начал избегать его. Жизнь вообще мчится быстро, ее повороты так неожиданны, что это изнашивает людей, а в плохом настроении человек может ни с того ни с сего наговорить другому гадостей. Сказал же он Виктору, что для него социализм — голая бабья задница, и ничего больше. Нужно было ему так язык распускать! Но почему Виктор перешептывался с Реэт, почему он так часто менял женщин? Пора было бы и остепениться. Но раз дело зашло слишком далеко, он, как настоящий друг, должен был сказать правду в лицо. Ну теперь, за рюмкой, они смогут все друг другу высказать. Потом обоим будет легче.

Но этим рассуждениям мешала одна тревожная мысль. «Ты не честен, — сказал себе Андрес Лапетеус. — Ты позабыл своих товарищей уже на второй день после демобилизации. Единственный, о ком ты беспокоился, был ты сам. И когда твоим прежним друзьям было туго, ты сделал все возможное, чтобы их беды не затронули твоей жизни». Такие мысли у него порой неожиданно возникали и раньше, обычно он легко подавлял их, но последнее время они становились все навязчивее. Однако и на этот раз он сумел успокоить себя.

Только перед Хельви не удавалось оправдаться. С ней он действительно поступил подло. Опасаясь, что совместная жизнь с женщиной, служившей в армии, бросит на него тень (о фронтовичках в то время любили черт знает что болтать), он просто бросил Хельви. При этом мучился, но все же прервал отношения. И теперь не мог придумать ничего такого, что хотя бы затупило коготки его самообвинений. Он уже несколько лет не виделся с Хельви и не знал, какой она стала. Слыхал, что снова работает в райкоме партии, уже не инструктором, а вторым секретарем, но встречать ее не доводилось. В его представлении Хельви оставалась прежней. Молодой женщиной, обычно носившей солдатскую блузу, юбку защитного цвета и легкие сапожки. Сапоги эти по ее просьбе сшил из плащ-палатки Паювийдик, знавший чуть ли не десять ремесел. Хельви была единственным человеком, понимавшим его, Лапетеуса. Он был убежден, что она и теперь поняла бы и раскрыла бы другим, особенно Пыдрусу, глаза в отношении его. Лапетеус знал, что это наивные мысли, но они приходили снова и снова. Он верил, что когда они соберутся вшестером — Пыдрус, Паювийдик, Роогас, Хаавик, он и Хельви — и когда снова оживет их дружба и станут прежними их отношения, тогда… Андрес Лапетеус не мог точно сказать, что тогда произойдет, но надеялся: что-то произойдет. Он хотел верить в это и верил. Думал, что тогда снова найдет себя. Избавится от равнодушия, все сильнее охватывавшего его, от ужасного ощущения пустоты, преследовавшей, как тень, от всего, что портило жизнь.

Так он думал и поэтому решил позвать к себе в гости товарищей военных лет.

3

В воскресенье утром Реэт сказала:

— Я объяснила Агате, что нужно сделать. Она подаст язык, паштет, свинину, сыр. Будет еще холодная телятина. Остались лосось и сиг. Хватит и маринованных грибов и соленых огурцов. Она сделает картофельный салат. О водке, или что вы там будете пить, позаботься сам. Для коньяка есть лимон. Если я достану, сможешь угостить своих гостей апельсинами. Каартна, наверно, любит их. Меня не жди. Извинись, скажи, что я поехала к какому-нибудь больному родственнику или придумай что-нибудь другое. До свидания в понедельник.

Реэт повернулась и ушла.

Лапетеус поспешил вслед за ней.

— Спасибо, Реэт. Я знал, что ты меня не подведешь. Проведи вечер с нами. Они не такие уж неотесанные. Хаавика ты знаешь. Роогас — человек старой светской школы, офицер и кавалер с безукоризненными манерами. Поет и танцует. Пыдрус попроще, но не глуп. Самый медведистый из них Паювийдик, но язык у него лихо подвешен. Скучно тебе не будет.

Реэт смотрела на него с упреком.

Он горячо добавил:

— Каартна я давно забыл. Между нами все травой поросло. Для меня она чужой человек. Останься.

— Нет, — покачала головой Реэт. — Я все наладила: стол, комнаты, принесла и новые пластинки, они лежат сверху. Ты, возможно, не заметил — во всех вазах свежие цветы. Сама я не приду. Не требуй от меня невозможного. С двумя женами тебе было бы слишком сложно. Очень сложно. До свидания. Нет, не целуй меня, я только что подкрасила губы.

— Перенеси свои вещи снова наверх.

Реэт бросила на него один из своих грустных взглядов. Потом ушла. Вечером выяснилось, что она и в самом деле устроила все хорошо.

Стол был богатый. Между блюдами с лососиной, сигом, языком с зеленым горошком, холодной телятиной, паштетом, ветчиной, салатом и маринованными боровиками краснели горы апельсинов. Была еще многослойная колбаса, сыр двух сортов и черная зернистая икра. И откуда только Реэт раздобыла икру?

Комнаты сверкали чистотой.

Цветы, всюду цветы. Гладиолусы, астры, гвоздики.

И еще какие-то, названия которых Лапетеус не знал.

Он прошел из комнаты в комнату и остался доволен. Новая светлая мебель на тонких ножках, которую Реэт заказала год тому назад, сделала комнаты просторнее, в них стало больше воздуха. Пористую резину Реэт приказала положить очень толстым слоем. Все во главе со старым дядей опять хвалили деловитость хозяйки, потому что мебель оставляла очень современное впечатление.

— Стиль выдержан, — подчеркнул Мурук. — Таким должен быть дом человека. Здесь ты можешь быть самим собой.

Старый дядя сказал своим писклявым гнусавым голосом:

— Даже в старое время удивились бы. Реэт все может. Попробуйте-ка достать пористую резину в восемь сантиметров толщиной! Даже на заказ в мебель кладут дрянь толщиной сантиметра в два.

Так хорошо, как сейчас, Лапетеус уже давно себя не чувствовал. Верил, что предстоит хороший вечер, который снова сблизит его со старыми друзьями. Он извинится, что не приглашал их раньше. Скажет, что намеревался сделать это, но каждый раз что-нибудь мешало. Не сомневался Лапетеус и в том, что Реэт снова перенесет свои вещи наверх.

Первым явился Паювийдик. Он оценивающе оглядел комнаты, мебель и накрытый стол.

— Прямо как в кино, — сказал он.

Лапетеус принял это за похвалу.

— Кое-что еще нужно сделать, — заметил он. — Но в основном все готово.

Потом у него мелькнула мысль, что, быть может, Паювийдик живет где-нибудь в деревянном домишке, битком набитом жильцами, поэтому добавил:

— Жена у меня боевая — ее работа. Удержать трудно, ты же знаешь женщин. Мне годится диван и постаромоднее, но если уж все так складывается, то стоит ли из-за этого воевать.

— И чувствуешь себя здесь хорошо?

Лапетеус не понял, на что намекает гость.

— Начинаю привыкать, — неопределенно ответил он.

— Доведись мне на твоем месте, было бы чудно. Позвал бы, как и ты, друзей в гости. Пусть учатся у маяков и видят, как будет жить советский человек при коммунизме.

Паювийдик говорил очень серьезно.

— Я же вас не потому… — счел нужным сказать Лапетеус.

— Не вижу твоей боевой хозяйки.

— Уехала в деревню. Неожиданно заболела тетя, которая долгие годы была ей за родную мать. Человек в годах — сердце и высокое давление.

— Кто же тебе все сделал? — Паювийдик кивнул головой на видневшийся в соседней комнате накрытый стол. — Не сам же ты?

— У нас есть… домработница.

— Супруга работает?

— На оптовой базе. Бухгалтером. Раньше трудилась в Министерстве лесной промышленности.

— Дети уехали вместе с матерью?

— У нас нет. Мы… не можем иметь детей.

Лапетеус не осмелился сказать, что Реэт никогда не хотела их.

— Извини, капитан. Живешь ты красиво. Я живу не плохо — две комнаты и кухня. Мебель постаромоднее, но обходимся. С тобой, конечно, равняться не приходится. Если бы мы вместе не прошли огонь и воду, я решил бы, что здесь живет человек, у которого месячная зарплата шестьдесят рублей, а доходы по меньшей мере шестьсот.

Андрес Лапетеус криво усмехнулся.

— Смахиваю на спекулянта?

— А что в этом оскорбительного? Теперь ведь спекулянты — маяки культуры домашнего быта.

— Только спекулянты? Густо мажешь, друг.

— Извини еще раз.

Кто-то позвонил.

— Минутку, — поспешил в переднюю Лапетеус.

Паювийдик уселся в кресло с наклонной спинкой и вытянул ноги. Приятно так полулежать. Подумал, что, наверное, зря цепляется к Лапетеусу. Идут премии, куда ж ему свои деньги девать. И жена зарабатывает.

Вот если бы Лапетеус женился на Каартна, у него не было бы такого дома. «Завидуешь, браток, завидуешь», — сказал он себе и повернулся к двери, в которую как раз входили Лапетеус и Роогас.

Паювийдик вскочил и вытянулся в струнку.

— Старые штучки, — Роогас протянул руку.

— Садитесь, — пригласил хозяин.

— Благодарю.

— Так точно, сесть.

— Сигарету или папиросу?

— Спасибо.

— Я марку не меняю.

Роогас сильно поседел. В пиджаке с покатыми плечами и в узких брюках он казался совсем маленьким. Роогас сел в мягкое кресло, закурил предложенную Ла-петеусом сигарету. Он чувствовал себя как-то скованно. Почему, этого он и сам не понимал.

— Хорошо, что вы нашли время прийти, — начал Лапетеус.

— Чудесная идея — собрать нас, — произнес Роогас.

— Я не верил, что кто-нибудь из нас сделает это, — заметил Паювийдик. — Мы забываем чертовски быстро. Хлопочем, торопимся, стараемся, думаем только о сегодняшнем дне. Что было вчера, этого больше не помним, что будет завтра, об этом пусть заботятся другие.

Лапетеус, которому понравились слова Роогаса, тихонько произнес:

— На днях я отстаивал перспективный план своего комбината. В нем шла речь о тысяча девятьсот семидесятом годе и о еще более отдаленных временах.

— Паювийдик прав. Мы мало думаем о прошлом и о завтрашнем, — сказал Роогас.

Входной звонок не позволил Лапетеусу возразить.

— Ты сохраняешься лучше всех, — сказал Роогас Паювийдику. — Из нас ты самый моложавый.

— С этим заявлением тебе следовало немного потерпеть.

Лаури Роогас усмехнулся.

— Слова не снашиваются. Оттого, что ими пользовались раньше, их ценность не снижается.

— Как сказать. Некоторые слова мы затаскиваем до того, что ими гоже пользоваться только на собраниях.

Вошел Пыдрус.

— Товарищ Каартна извиняется. Она просила меня передать, что не сможет прийти, — сообщил он.

— Не везет нам, парни. Опять без женщин. — Паювийдик состроил печальное лицо. — Я пришел специально ради Хельви. Ведь я много лет тайно поклонялся ей и хотел сегодня в этом признаться. Что за удовольствие мне выпивать только с вами! После трех рюмок начнем потеть и говорить о пищеварении или кровяном давлении.

— Моя тема — радикулит, — заметил Пыдрус.

— И мне жаль, что товарищ Каартна не смогла прийти, — высказал сожаление Роогас.

Лапетеус подумал, что Хельви, наверно, никогда не придет к нему в гости. И почему она передала свои извинения через Пыдруса?

— Кого мы еще ожидаем? — спросил нетерпеливый Паювийдик. — Ах, да, Хаавик еще не явился. Ты ведь не забыл его?

— Я не забыл никого из вас, друзья. Все приглашены. Я давно уже собирался это сделать, но все время что-нибудь мешало. Теперь наконец мы собрались. И я надеюсь, что не в последний раз. Обождем еще немного, Виктор обещал быть точным, он должен вот-вот появиться.

Хаавик не пришел. Он позвонил из Раквере, куда был неожиданно командирован. Приветствовал товарищей и сказал, что мысленно он с боевыми друзьями.

— Веселья сегодня не получится, — пожаловался Паювийдик. — Если не будет Виктора, на ком же я душу отведу?

4

После того, как уже больше часа просидели за столом, богато уставленным бутылками и закусками, Лапетеус понял, что Паювийдик оказался прав. Веселья не получалось. Ему казалось, что каждый хочет спросить, почему он его пригласил, но не делает этого из вежливости. Лапетеус угощал гостей, подливал им в рюмки. Перевел разговор на прошлое. Он все еще надеялся, что воспоминания о совместных боях согреют их отношения, сблизят их.

— Помните, та ночь была дьявольски холодной, — снова начал он. — Чего бы я только не отдал, чтобы хоть немного погреться у костра. Но как ты разведешь огонь — камни не горят, а дров ни щепки. За холмом, метрах в ста от нас, что-то краснело. Фрицы были осторожны, но мои глаза, глаза человека, изголодавшегося по теплу, обнаружили едва заметный отблеск.

Слушая его, Пыдрус действительно размышлял про себя, с чего это Лапетеус их пригласил. Он заметил, как судорожно пытался хозяин поднять настроение, но оживленнее от этого никто не становился. То ли потому, что Лапетеус был излишне навязчив, то ли по какой другой причине, но никто не чувствовал себя уютно.

— А я никакого отблеска не видел, — возражал Паювийдик. — Это мы дремали где-нибудь в воронках от снарядов или в канаве глубиною по колено, натянув на голову плащ-палатку и держа возле носа головню, которая шипела и трещала. А фрицы забирались глубоко в землю или в подвалы.

Роогас считал, что отблеск все же мог быть виден. Из какого-нибудь укрытия, вход в которое был плохо замаскирован. Сейчас Роогасу казалось, что Лапетеус держался совсем не так, как раньше. Много говорил, пытался всем понравиться. Смотреть на это было неловко.

— Не могу поклясться, был ли у фрицев там костер, или свет падал из окна какого-нибудь подвала, но отблеск я заметил. Возможно, что я все же ошибался, — тот, у кого жажда, на каждом шагу видит в пустыне оазисы. Столько, как в ту ночь, я ни раньше, ни после, никогда не думал. В голове кружился какой-то вихрь.

— А я дремал, — вставил Паювийдик. — Когда другие открывали огонь, я тоже стрелял. Потом опять дремал. В промежутках жевал последний сухарь, горбушка попалась. Кто-то рядом, кажется Этс — утром его уже не было в живых, — дал очередь из автомата. Я с испугу проснулся, корка выпала изо рта. Вот было жалко. Поискал на ощупь, не нашел. Злость забрала. Когда обер-егери стали подползать, я палил так, что некогда было заряжать.

— А я не мог заснуть, — отозвался Пыдрус. — У тебя, Паювийдик, крепкие нервы. Положение было критическое. Знали б немцы, что нас оставалось так мало, мы бы здесь сейчас не пировали.

— Я представлял себе войну совсем иначе, — оживился Роогас. — Историю войн я знал как свои пять пальцев. Мог в любой момент сказать, каково было соотношение сил и расположение войск под Верденом или почему Наполеон проиграл сражение под Ватерлоо, Рылся в немецкой и французской военной литературе. В сороковом году проглотил огромную кипу книг и статей, разбиравших бои Красной Армии, советскую стратегию и тактику. Уставы я помнил, как верующий катехизис. Боевые порядки отделения, взвода, батальона, полка, дивизии — в наступлении и обороне — по уставу и предписаниям были мне ясны, как школьнику дважды два. Я считал, что война — это организационная точность, строгий учет огневой силы, умелое использование местности, тщательно подготовленные и отработанные планы операций и многие другие чисто военно-технические вещи. Но я не мог предвидеть того, что утеря куска хлеба разъярит солдата, которому и в голову не придет отступить. По всем правилам немцы должны были уничтожить нас за час.

Паювийдик засмеялся.

— Люди добрые, не нужно так уж слово в слово верить всему, что я ни скажу.

— А я и не верю, — произнес Роогас. — Но твой случай хороший пример тех факторов, которые я научился учитывать и ценить только в ходе самой войны.

Какое-то время каждый был занят своей тарелкой.

Разговор снова заглох.

Вдруг Паювийдик спросил:

— Послушай, капитан. Нет, младший лейтенант. Тогда у тебя под подбородком поблескивал всего один кубик. Да ладно, звания не важны. Скажи-ка, думал ли ты в ту ночь, о которой мы все время говорим, что ты когда-нибудь будешь жить так, как сейчас?

Лапетеус немного смешался.

Паювийдик дополнил:

— Что у тебя будет свой дом и машина, что станешь директором и так далее.

— Я воевал не за директорское место и не за дом, — сдерживая раздражение, ответил Лапетеус.

— Спасибо, капитан. Не сердись. Я и сам понимаю, что спросил невпопад. Кто из нас сумел бы так точно представить себе жизнь после войны? Может быть, только Хаавик, но его сейчас нет здесь. Кажется, я снова скажу, тем больнее мне чувствовать, что в действитель-стороны это будет нечестно. Не понимаю я, почему ты захотел меня видеть. 'Почему ты раньше не хотел меня видеть, это я немного соображаю. Чем дольше я здесь сижу, тем больнее мне чувствовать, что в действительности я тебе не нужен. Что ты пригласил меня не ради меня, а ради самого себя. Но что толкнуло тебя на это? Вот чего моя башка не соображает.

— Жаль, — губы Лапетеуса дрожали, — жаль, что ты так понимаешь меня.

Лапетеус готов был спросить у остальных, думают ли они так же, но инстинкт, всегда защищавший его от неприятностей, удержал язык.

— Налей себе и мне, капитан, — сказал Паювийдик. — Всем налей. Помиримся. Я, конечно, глупо спросил. Так. Выпьем, парни! Закуска хороша, водка холодная, чего мы киснем. Вперед, гвардейцы!

Они пили еще, но Лапетеус ясно понимал, что все напрасно. Эта встреча ничего не даст ему. Вечер провалился. Они чужие. Никто не хочет его понять. Ни Пыдрус, ни Роогас, не говоря уже о Паювийдике. Хельви не пришла, Хаавик уехал. Отсутствие Хаавика не задевало Лапетеуса. Виктора он видел сотни раз. Сейчас Лапетеус вынужден был признаться себе, что Хаавика он больше не переносит. Неожиданно возникло подозрение: у кого Реэт?

Первым собрался уходить Роогас. Лапетеус его не удерживал.

Провожая Роогаса, он сказал:

— Будь я тогда настолько умен, как сейчас, я не отпустил бы тебя из Вильянди.

Роогас крепко пожал руку Лапетеуса.

— Каартна и вам я благодарен по гроб жизни.

Лапетеус почувствовал, что Роогас говорит это искренне. Настроение его чуть-чуть приподнялось.

— Как им хочется изменить нашу жизнь па свой лад: индивидуальные дома, машины, взаимное ухлестывание за женами, — говорил у стола Паювийдик. — Я этого не перевариваю. Разве за это мы воевали?

Лапетеус слушал и думал: это о ком? О нем? Неприязнь к Паювийдику усилилась.

Вскоре стали собираться и остальные гости.

— Я хотел бы… еще поговорить с тобой, — сказал Лапетеус Пыдрусу.

Паювийдика Лапетеус проводил обычными холодными словами вежливости.

5

Они выпили коньяку.

— Отвыкли мы друг от друга, Оскар, — говорил Лапетеус. — Жаль. Во всяком случае, мне. Порой я чувствую себя совершенно одиноким. И старые друзья тоже… обвиняют.

Пыдрус начал догадываться: Лапетеуса что-то мучает.

— Никто на тебя пальцем не показывает, — задумчиво сказал он.

— Обвиняете, — разволновался Лапетеус, — Паювийдик — он никогда не сдерживался — прямо выложил.

Я помню его слова: «Почему ты раньше не хотел меня видеть!», «Я тебе не нужен!», «Ты пригласил меня не ради меня, а ради самого себя!» Вы все думаете так. Мол, почему я вас в гости пригласил? Почему не сделал этого раньше? Но разве я не мог просто захотеть повидать вас, своих фронтовых товарищей, вспомнить вместе старое? Что в этом плохого?

Пыдрус дал ему выговориться.

— Мне ни от кого ничего не нужно. Никто не собирается снимать меня с работы. Казенные деньги я не растрачивал, доносов ни на кого не писал, ни под кого не подкапывался. Дом есть, есть машина. Из-за машины и дома Паювийдик косо смотрит на меня, считает новым буржуем. Комбинатором, внедряющим культуру домашнего быта. Его я понимаю — он не пробился в жизни, у него в сердце заноза на тех, кто добился большего. Но Роогас! Я сделал для него все, что мог. Что у вас против меня? Говори, не скрывай.

Вошла домработница и спросила, будет ли она еще нужна. Лапетеус отпустил ее домой.

— Мы отошли друг от друга, в этом ты прав, — начал Пыдрус. — Никто не питает к тебе ни зла, ни неприязни. Но и особенно дружеских чувств тоже нет. Поэтому-то, наверно, все спешили уйти.

Слова Пыдруса неприятно подействовали на Лапетеуса, он буркнул:

— Я считал вас друзьями.

— Время свое дело сделало. Показало, что наша дружба была поверхностной.

— Я помогал Роогасу, защищал тебя, поддерживал Хаавика.

Пыдрус сказал:

— Ты сам обвиняешь себя.

Они долго молчали. Лапетеус смотрел куда-то в пространство. Он почувствовал, что в нем возникает неприязнь и к Пыдрусу.

А тот думал, что у Лапетеуса шалят нервы. Что ему следовало бы отдохнуть и подлечиться. Хотел сказать это, но Лапетеус вдруг воскликнул:

— Время! Ты говоришь — время. Но никто не принимает во внимание, какое это в действительности было время.

Пыдрус почуял что-то фальшивое в поведении Лапетеуса. Он холодно заметил:

— Успокойся. Ты сам себя взвинчиваешь.

Лапетеус опять смотрел мимо гостя.

— Время было трудное, — продолжал он тише. — Каждый из нас носит на себе его следы.

— Тебя назначали на неплохие местечки, — насмешливо заметил Пыдрус.

— Это не в счет, — снова вспылил Лапетеус. — Культ личности затронул всех нас. И тебя и меня. Время духовно изменило тех, кто пострадал тогда. И тебя,

Оскар, и тебя. И… быть может, еще сильнее, чем других, оно изменило таких, как я, тех, кого выдвигали на неплохие местечки. Тех, кто формировал себя согласно требованиям культа личности.

— Флюгерам я не сочувствую, — еще холоднее сказал Пыдрус.

Снова в ярко освещенной комнате наступила тишина. Ее прервал Лапетеус:

— Ты считаешь себя единственным безгрешным ангелом, оставшимся невосприимчивым по отношению ко времени? Лицемер ты, старый дружище, лицемер.

— У меня грехов не меньше, чем у каждого второго-третьего. — Голос Пыдруса звучал резко. — Но я не приспосабливался. В то время я так думал.

Лапетеус засмеялся. И этот смех показался Пыдрусу деланным.

— Вот видишь, — сказал Лапетеус. — Между прочим, я сказал: не те, кто приспосабливался, а те, кто формировал себя. Ну ладно. В конце концов, это все равно. Важно, что время повлияло на всех. И на тебя. Именно это ужасно, что на всех. Ужасно то, что мы тогда вели себя так, а теперь должны вести себя по-другому.

— Кто должен вести, пусть не ведет.

Снова почва уходила из-под ног Лапетеуса. Он продолжал нащупывающе:

— Словом должен я пользовался не в том смысле, как ты… понял это. Я хотел только сказать, что наши теперешние взгляды во многом иные, чем были в свое время. Например, теория обострения классовой борьбы, на основе которой обвиняли тебя. Да я первый стал бы тебя защищать, если бы видел ошибочность этой теории. Как Юрвен крутил вокруг нее! Чертовски запутанно и трудно было в то время… всем нам.

Пыдрус взял апельсин и начал его очищать.

— Культ личности выражался не только в том, что одного человека объявили неошибающимся, — бойко говорил Лапетеус. — Сущность культа личности не только в том, что советскую законность попирали самым грубым образом. Культ личности породил особую манеру мышления. Догматизм, буквоедство. Была придавлена инициатива, идущая снизу. Возникло ожидание директив сверху…

— Это слова Юрвена на предпоследней конференции. Когда он еще был секретарем. А Юрвен отбарабанил их по чьим-то чужим речам.

— Считаешь их неверными?

— Не считаю. Но когда говорит Юрвен, ему я не верю. И когда ты повторяешь Юрвена, то я не верю и тебе.

— Софистика.

— Ты просил меня остаться для того, чтобы объяснить мне, что такое культ личности?

Лапетеус поймал на себе взгляд Пыдруса.

— Таким, как я… честным активистам, сейчас тяжело, — попытался он сохранить спокойствие. — На нас, со всей энергией боровшихся за дело партии, сейчас указывают пальцем: вот, мол, где подхалимы! Вот где конъюнктурщики! Все остальные понимали, только они были слепые. И я кое-что понимал, но…

Лапетеус пожал плечами.

Пыдрус заметил:

— Я не понимал. И те, кто утверждают, что они все видели, но все же плыли вместе со всеми по течению, те действительно вели себя как конъюнктурщики.

На это Лапетеусу было нечего сказать.

Теперь Пыдрус заговорил горячо:

— Я не терплю тех, кто сейчас жалеет себя. Стучат себе кулаком в грудь и причитают: «Ох и трудные были времена, как они нас терзали и мучали». Прошедшие времена нужно брать такими, какими они были. Ни один народ в те годы не добился таких результатов в своем труде, как мы. И радости не были нам чужды.

Лапетеус запротестовал:

— Все же, все же. Тысячи мучались в тюрьмах и ссылке. И с тобой обошлись круто.

— Обошлись, в этом ты прав. Со многими обошлись, многих подавляли, уничтожали физически. Но десятки тысяч, миллионы пробудили к настоящей жизни. И когда я говорю о нытиках и жалеющих самих себя, я думаю не о тех честных людях, которые действительно без причины пострадали. Я думаю, извини, о таких, как ты, которые спокойненько жили, а теперь представляют себя крупнейшими жертвами эпохи.

— Хочешь оскорбить меня?

— Охи и вздохи не стоят и копейки, — горячо продолжал Пыдрус. — Это болезненный урок. Каждому из нас. И каждый должен сделать из этого вывод. Один из них: не охай и не пищи, что сделал не так, — сделал сам, теперь отвечай. Отвечать должны мы. Поправлять дело должны мы. Не вымаливать сочувствия — никто нас не пожалеет. Думай своей головой, думай и делай, думай, делай и отвечай.

Лапетеусу казалось, что Пыдрус, хотя он и говорит во множественном числе, подразумевает только его. Что Пыдрус считает его человеком, плывшим по течению, забывшим своих друзей, поставившим свое личное «я» превыше всего. Он сказал:

— Я никому ничего не должен, кроме… Хельви.

Пыдрус встал.

— Ты любишь… свою жену?

Лапетеус не понимал, почему Пыдрус перевел разговор на его брак. Он недовольно пробурчал:

— Ты не очень-то тактичен.

— Я спрашиваю это… не просто так.

Что-то взволновало Пыдруса, это заметил и Лапетеус.

— Что тебе до моих отношений с моей женой?

— Я женюсь на Хельви, — сказал Пыдрус.

Пораженный услышанным, Лапетеус смотрел на Пыдруса. Наконец поднял рюмку.

— За ваше… счастье.

Рука его чуть-чуть дрожала, водка пролилась на стол.

— Спасибо.

Они опорожнили рюмки.

После ухода Пыдруса Лапетеус долго ходил из комнаты в комнату. Вспомнились сказанные когда-то Пыдрусом слова: «Ты или слеп, или обычная скотина». Кто же он был? Хорошо, что Хельви будет счастлива, подумал Лапетеус. Заметил, что растрогался, и проворчал:

— Нервы, нервы, нервы.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Лапетеус давно уже был один, но в комнате по-прежнему во все огни горела люстра с разноцветными пластмассовыми колпаками. Он понуро сидел у стола и мрачно смотрел на неубранные тарелки, полупустые бутылки и блюда, на которых еда осталась почти нетронутой. Один Паювиидик ел как мужчина, остальные только поклевали вилкой, без аппетита и без настроения. В рюмках Пыдруса и Роогаса тускло поблескивал коньяк, Паювийдик свое выпил. Рюмка Лапетеуса была полна, до краев. После ухода Пыдруса он налил себе коньяку, но не притронулся к нему. Сидел, опираясь локтем на стол, и чувствовал себя одиноким, очень одиноким. Нет, скорее, брошенным всеми.

Товарищи повернулись к нему спиной.

Ну и пусть. Он ничьей дружбы не вымаливает. Один пойдет своей дорогой.

Хотя Лапетеус пытался оправдать себя, старался сделать вид, что ему наплевать на поведение бывших фронтовых друзей, настроения это не подняло. Самочувствие становилось все хуже.

Чего от него хотят? Чтобы он пресмыкался перед Пыдрусом и Паювийдиком? Какое они имеют право обзывать его флюгером, относиться к нему как к человеку, выпрашивающему сочувствия? Считать его эгоистом, которого не интересует ничего, кроме собственного «я»?

Нет и еще раз нет!

Так уверял себя Лапетеус. Словно для придачи веса своему решению, он стукнул ладонью о стол, выпил рюмку коньяку и встал. На какой-то момент показалось, что сумел успокоить себя. Что отношение к нему бывших друзей действительно пустяк, который для него ничего не значит. В конце концов, его никто не упрекал, все осталось в рамках вежливости.

Лапетеус заставил себя думать о другом. О том, что утром можно бы поехать на побережье. И сразу выйти в море. Уж какой-нибудь щуренок попадется. И морская форель может клюнуть.

Именно в то мгновение, когда он подумал о форели, хватающей блесну, он вдруг ощутил омерзение к самому себе. За то, что заставляет себя думать о рыбной ловле и пытается уйти от собственных мыслей.

Он беспокойно потоптался вокруг стола, поднялся наверх, в комнату, куда Реэт перенесла все его вещи, вернулся вниз. Что-то подгоняло его, возникали беспокойные, колющие, обвиняющие мысли.

«Нервы действительно никуда не годятся».

Несколько раз повторил это вслух. Испугался собственного голоса, огляделся вокруг.

— Кого я боюсь? — буркнул он себе под нос.

Кроме него, дома не было ни души.

Нет, он не может оставаться один. Это Лапетеус ощутил подсознательно. Он должен предпринять что-то для своего успокоения, для того, чтобы заглушить это ужасное ощущение, что ты жил не так. Жил неправильно, мелко.

Словно придя к какому-то решению, Лапетеус вышел в прихожую, надел пальто. Взял ключ от гаража, запер дверь дома. Люстра осталась гореть. Он не заметил этого, хотя три стосвечовых лампы посылали сквозь широкое окно комнаты лиловый, желтый и зеленый свет.

Мелькнула мысль, что нехорошо сейчас садиться за руль, ведь выпито рюмок десять, если не больше. Но все же он распахнул двери гаража. У Лапетеуса не было твердого намерения куда-то ехать. Он ощущал лишь потребность что-то делать, чтобы отвлечь свои мысли от того, о чем он сейчас панически боялся думать.

Мотор завелся сразу. А иногда приходилось пользоваться ручкой, аккумулятор садился.

Лапетеус выехал из гаража. Остановил машину. Закрыл гараж. И здесь забыл погасить свет.

Он медленно ехал по пустой улице.

Выезжая на аллею Победы, не посмотрел вправо, и на него едва не налетело быстро мчавшееся такси. Теперь он ехал еще осторожнее.

В центре города машин почти не было.

Лапетеус бесцельно ездил с улицы на улицу. Обнаружил, что у него нет ни одного друга, к кому можно прийти в любое время, который понял бы.

Мысли, от которых он пытался убежать, всплыли снова. Лапетеус резко увеличил скорость. К черту осторожность.

Обнаружил, что выехал на Нарвское шоссе. Тут же созрело решение поехать в Пирита. Припомнилось, что там жена собиралась ночевать у подруги.

В дом подруги Реэт он не попал. Новенький индивидуальный дом остался глухим на его звонки и стук.

Где Реэт?

Ах, все равно. Пусть даже в постели у кого-нибудь!

Возвращаясь из Пирита, Лапетеус еще прибавил скорость.

Впереди шла грузовая машина. Лапетеус решил обогнать ее. Взял влево и тут же заметил, что со стороны города приближается «Москвич». Фары шедшего впереди грузовика бросали на него яркий сноп света.

Мелькнула мысль, что он должен притормозить и взять вправо. Тут же он заметил, что поравнялся с грузовой машиной и уже не может больше свернуть. Встречная машина приближалась с невероятной быстротой и словно увеличивалась до гигантских размеров. Внезапно он совершенно ясно увидел человеческие лица, и они заслонили для него все остальное.

За рулем сидел Хаавик.

Глаза у Виктора были вытаращены, рот открыт: он, наверное, закричал.

Рядом с ним виднелось лицо Реэт. Оно было белое как бумага и неподвижное.

Все это Лапетеус увидел в одно мгновение.

И вдруг все стало ему безразлично.

Куусберг Пауль Августович

ПРОИСШЕСТВИЕ С АНДРЕСОМ ЛАПЕТЕУСОМ

М., «Советский писатель», 1965, 244 стр.

Тем. план вып. 1965 г. № 591

Редактор А. О. Тамм

Художник X. К. Аррак

Худож. редактор В. И. Морозов

Техн. редактор Н. Д. Бессонова

Корректор Л. Н. Морозова

Примечания

1

Нымме — пригород Таллина, лесопарк, зона индивидуального строительства. (Здесь и дальше примечания переводчика.)

2

Курсы аспирантов — курсы, где готовились младшие офицеры в буржуазной Эстонии.

3

Кильгас — фамилия владельца текстильной фабрики в буржуазное время.

4

«Железная нить» — название фабрики ниток.

5

Аэгвийду — местечко неподалеку от Таллина, где первое время после войны стояли части Эстонского гвардейского корпуса.

6

«Голос народа», эстонская республиканская газета.

7

Кайтселийт — Союз обороны, военизированная фашистская организация в буржуазной Эстонии.

8

Липник — младшее офицерское звание в армии буржуазной Эстонии.

9

Сепик — сорт хлеба.

10

Так в буржуазное время называли литровую бутылку водки.

11

На Вышгороде была резиденция буржуазного правительства.

12

Великой державой в шутку называют печать.

13

Геродес — строительная фирма.

14

Лайдонер, Реэк — генералы эстонской буржуазной армии, реакционные политические деятели.

15

В эстонском языке нет родов, нет, естественно, и различий в мужских и женских фамилиях.

16

Пятс — последний президент буржуазной Эстонии.

17

Традиционная эстонская песня с пожеланием долгих лет жизни.

18

Проуа — обращение к замужней женщине, соответствует слову «мадам».

Content

Куусберг Пауль Августович Происшествие с Андресом Лапетеусом

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Куусберг Пауль Августович

Примечания